Сондон Ким

Мандала

Copyright © Saeum Books

All rights reserved.

Russian translation rights

© 2023 AST Publishers Ltd.

© Азарина Л. Е., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2023

1

С тайной нерешённого хваду[1] в котомке, я брёл, как почтовая лошадь, от одного ночлега к другому, пока не пришёл в храм Пёгунса в уезде С. Едва приоткрылась дверь гостевой, в нос ударил резкий запах сочжу[2]. Помешкав на пороге, я неохотно бросил: «Доброго здравия. Примите странника» – и вошёл.

В комнате, привалившись к стене, сидел сухой, как щепка, монах лет тридцати и наливал себе сочжу. Я снял с плеча котомку, положил её в угол и сел, но и тогда он не оторвал глаз от стопки в своей руке и не взглянул в мою сторону. В его позе читалось полное пренебрежение ко всему, ему и дела не было до какого-то странствующего монаха. Меня кольнула досада.

– Бардак, – язвительно буркнул я, преисполненный глубокого презрения, и резко поднялся.

– Весь мир – бардак, – пробормотал он себе под нос, наконец удостоив меня взглядом. Его вытянутое тощее лицо было землисто-бледным, как старая бумага, глаза глубоко запали в тёмные глазницы. Судя по виду, он пил не просыхая и, похоже, был из «пропащих» – так называют опустившихся монахов.

– Мир – бардак, говорите? – холодно отозвался я, взявшись за лямку котомки. – Не потому ли мы следуем Пути? Чтобы навести порядок в мире, надо сначала очиститься самому, очистить общество…

Он досадливо отмахнулся – мол, хватит! – и посмотрел на меня. Его взгляд оказался неожиданно глубоким и свежим, в нём сквозила какая-то неизъяснимая печаль и вместе с тем угадывалось обилие пережитого. Я стоял в нерешительности, сжимая в руке лямку своей котомки.

– Очиститься самому, очистить общество… Сделать этот мир землёй Будды. Не это ли высочайшая цель монахов вроде нас с тобой?

Прервавшись, он опрокинул в себя стопку сочжу, которую держал в руке. Потом снова взял бутылку. Стопка наполнилась лишь наполовину – в бутылке больше не осталось ни капли. Сморщив лоб, он со стуком опустил её на стол.

– Всё верно. Ты говоришь исключительно правильные вещи. Вижу, тебе противно смотреть, как монах напивается? Брось! Пьющему – да будет позволено пить!

Он полностью перешёл на «ты». Забавно, но его фамильярность меня не задела – даже наоборот, во мне пробудилось какое-то необъяснимое любопытство. В том, как невозмутимо – если не сказать вызывающе, – этот человек напивался среди бела дня, было нечто, не позволявшее презирать его единственно за то, что он «пропащий».

– Горе-монах Чисан, то есть «знающий горы», – представился он. – Тридцать один год.

Я бесшумно сел и ответил:

– Моё имя Побун, мне двадцать четыре.

Он встряхнул стопку, осушил её и поёжился.

– Знаю ли я горы? Разве это возможно? Знаешь горы – знаешь и жизнь, ведь так? Горы – это тайна. Вечная тайна… Может, потому я и живу в горах. Неведение сродни счастью.

Он оказался неожиданно словоохотлив.

– В этом смысле моё имя слишком ко многому обязывает. Я даже об этом напитке в моём стакане ничего толком не знаю. Что уж говорить о жизни… А ты, значит, Побун – «облако Дхармы[3]»… Хорошее имя. У каждого должно быть имя, которое ему к лицу… Взгляни на меня. Разве это человеческое лицо? Скорее уж рожа голодного демона, алчущего вина… О-о, Владыка Всевидящий![4]

Он потряс головой, будто жалея, что напрасно заговорил о своём имени.

В это время послушник принёс ужин. Еды было на одного. Я собирался было попросить его принести ещё одну тарелку, но Чисан махнул рукой:

– Не надо. Это твоя доля, Побун.

– А вы не трапезничаете?

– Вино – вот моя трапеза. Как прихватит – долго не отпускает. Вот такие дела. Эй, малой! – обратился он послушнику – пареньку лет четырнадцати.

– Чего вам? – сердито огрызнулся тот. В его голосе звучало нескрываемое презрение: мол, какой ты монах – напиваешься среди бела дня. На такое надменное обращение Чисан и глазом не моргнул, его лицо оставалось спокойным.

– Позови-ка настоятеля.

– Ладно. Фу, ну и запах…

Злобно покосившись на Чисана, послушник вышел. Чисан привалился к стене и закрыл глаза.

Когда я закончил трапезу, вернулся послушник с настоятелем.

– Ах, так у нас гость!

Я поднялся, сложил ладони и согнулся в поклоне.

– Да, вот проходил мимо… Позвольте поприветствовать вас.

Я собирался сделать земной поклон, но настоятель жестом меня остановил.

– Э, не стоит. Давайте-ка просто сядем и поглядим друг на друга – для приветствия довольно. Вы откуда?

– Из монастыря Хеинса – я провёл там сезон дождей.

– Ученик?

– Я был в затворе.

– Ах, так вы монах! Ну а куда путь держите?

– Просто странствую.

– Странствуете, значит… Это хорошо. Идти налегке, с одной котомкой за плечом, вслед за облаками, за ручьями… Завидую я вам, странникам.

– Коли так завидуешь, отец-настоятель, котомку за плечи – и вперёд. Подай прошение об отставке, – вставил Чисан.

Настоятель на секунду сдвинул брови, но тут же как-то чрезмерно великодушно рассмеялся.

– Хо-хо-хо! Так ведь мы монастырские клерки, на нас хозяйство держится. Разве можно всё бросить и уйти куда заблагорассудится? Мы же охраняем храмовое имущество, оберегаем покой учёных монахов. Так и созидается благо… Хо-хо.

– Отец-настоятель, не дашь ли ещё подкрепиться? – спросил его Чисан.

Улыбка с лица настоятеля сразу исчезла.

– Прекращай ты это дело, а, Чисан. Из-за тебя меня вот-вот выгонят. Люди ропщут.

– Выгонят, говоришь? Ну так и славно. Сам же сказал, что хочешь странствовать – вслед за ветром, за облаками. Чего ждать? Идём сейчас. Я покажу тебе путь. Это самое малое, что может сделать для тебя брат в Дхарме, которого ты кормил и поил.

– Опять ты за своё… Чего ты хочешь?

– Как будто сам не знаешь.

– Посмотри на себя… Тебе надо о здоровье подумать. Который уже день это продолжается?

Чисан скривил губы и как-то чуднó улыбнулся.

– Если тебя так заботит моё здоровье, купил бы мне мяса. Напоил бы целебным отваром.

По лицу настоятеля скользнула тень замешательства.

– Нет, вы только послушайте этого горе-монаха!

– А что? Тебе денег жалко? Ну тогда принеси ещё выпивки. А отвары свои пей сам. Вон потому и превратился в стокилограммового борова.

– Ну ладно, ладно. Сейчас принесу. Только ты уж поосторожней. Тем более при госте…

Укоризненно поцокав языком, настоятель вышел.

Немного погодя послушник принёс две бутылки сочжу.

Чисан придвинул блюдце с маринованным острым перцем и налил себе рисовую водку.

– Выпей и ты, Побун.

Я отказался, боясь нарушить обет. Он больше не предлагал.

– Так вы с настоятелем братья в Дхарме?

– Ну да. Выходит, что так. Ещё мальчишками вместе проходили послушание.

– Где?

– В монастыре Судокса.

– А, в Судокса. Это ведь там жила монахиня Ирёп?[5]

– Она жила в скиту за монастырём.

– Я читал одну её книгу, ещё до монастыря. «Сжигая юность».

– Это ты после той книги решил податься в монахи?

– Не совсем…

– Всё это ерунда. У меня вообще не было такой юности, которую можно было бы сжечь.

– Зачем себя этим истязать?

– Это не самоистязание, а жалость к себе.

Возле зала Дхармы загудел колокол. Первое «боммм» вибрировало долго и гулко, затем удары зазвучали чаще, тише, пока наконец не остался только шум ветра. С ветром долетали слова молитвы:

Мун-чон-сон-бон-нэ-дан

Чи-хе-чан-по-ри-сен

И-чи-ок-чуль-сам-ге

Вон-сон-бул-до-чун-сен

Слушая колокол, да избавишься ты от страданий

Да отверзнутся тебе двери светлой мудрости.

Вырвись из тройственного мира сансары,

Стань буддой и спаси страдающих существ.

Я достал из котомки касу[6] и перебросил через плечо.

– Вы не идёте на церемонию?

Чисан не ответил. Он величественно восседал в позе лотоса, приковав взгляд к стопке с сочжу. Было непонятно, услышал он мой вопрос или нет. Я шагнул к двери.

– Побун, ты куда? – вдруг окликнул меня Чисан.

– В храм.

– Для чего?

– На службу.

– Зачем тебе на службу?

Держась за дверную ручку, я обернулся. Он сидел в той же позе. У меня вырвался смешок.

– Ну вы даёте… Я ведь тоже хочу стать буддой.

– И что, сейчас в храме, куда ты направляешься, тебя ждёт сам Будда?

Я промолчал.

– На что это, по-твоему, похоже? – спросил Чисан, поднеся стопку ко лбу.

Я не ответил. Я думал, что он просто пьян.

– Ты, должно быть, видишь стакан. А вот я вижу Будду… То-то и оно. Вот в чём отличие Просветлённого от простых смертных. Твой Будда находится в храме, а мой – в этой комнате, в этом стакане. Почтение просветлённому бодхисаттве-сочжу.

Он поднёс стопку к губам и вылил содержимое в рот.

У меня исподволь задрожала рука – дверная ручка задребезжала. «Почтение просветлённому бодхисаттве-сочжу…» Прибавить к священному слову название этого гнусного напитка да ещё и выказывать ему почтение… Какое непростительное святотатство! Подумав так, я тотчас же забормотал про себя мантру покаяния: «Ом сальба мотча мочжи садая сабаха – обретаю прибежище во всех буддах и бодхисаттвах[7]. Ом сальба мотча мочжи садая сабаха. Ом сальба мотча мочжи садая сабаха».

На трясущихся ногах я вошёл в храм и трижды пал ниц, простираясь у Его ног. Потом поднял голову и устремил взгляд на Его лицо. Он лучезарно улыбался. О, эта улыбка! Эта изумительная, непостижимая тысячелетняя улыбка… Должно быть, она объясняет все восемьдесят четыре тысячи законов Дхармы, только я не могу понять ни слова. Коря себя за невежество и маловерие, я уронил голову.

Когда я вернулся из храма в гостевую, Чисан по-прежнему прикладывался к бутылке. Он сидел теперь по пояс голый – снял с себя даже майку.

Он был тощий. Пожалуй, даже искуснейшему мяснику, при всех стараниях, не хватило бы мастерства, чтобы отделить от его костей хоть толику плоти. Но это иссохшее тело, вопреки всему, обладало чарующей силой. В нём не осталось ни грамма лишней плоти – лишь горсть костей и самый минимум мышц для поддержания жизни. И тем не менее оно казалось безмерно прекрасным. Отчего? Не оттого ли, что прекрасен был обитавший в нём дух?

Невероятно… Ещё недавно меня трясло от кощунственных слов Чисана, а сейчас я любовался его донельзя иссохшей оболочкой…

– Гитара при себе, – улыбнулся я, указывая на торчавшие под кожей рёбра.

Он засмеялся в ответ – как видно, над самим собой.

– Это верно. Гитара есть, сейчас и спою… У меня неплохо получается. И на гитаре бренчать умею. Дворовые псы так и носятся за мной по пятам. Всё ждут, что брошу им кость… Хе-хе-хе. А ты, я гляжу, в хорошем теле.

Я промолчал.

– С какой стати мне быть упитанным? Монаху не пристало разъедаться. Решил сделаться настоящим аскетом – не станешь отращивать пузо.

Так значит, если положить все силы на то, чтобы испытать жизнь и превратить её в нечто прекрасное, если ради этого страдать – остаётся волей-неволей высохнуть как тростник? Я почувствовал себя пристыжённым: хотя я вовсе не был в хорошем теле, но рядом с Чисаном выглядел сытым. Однако его смех, прозвучавший как насмешка, меня задел.

– Песню давайте в другой раз. А сейчас я хочу узнать причину – почему вы пьёте. Почему монах пьёт…

Он странно скривил губы и усмехнулся.

– Не думал, что ты так плоско мыслишь. Нет никакой причины. В этом бренном мире ничто не имеет причины – всё просто существует. Существование… Существование, брошенное нам, как кость… Чужой рукой… Хотя, по правде говоря, причина есть. Только вот поймёшь ли ты, если я тебе расскажу?

Его слова меня уязвили.

– У вас большое самомнение. Мне тоже пришлось побороться. Шесть лет, целых шесть лет…

– Порой куда лучше страдать самомнением, чем скромностью. По крайней мере самомнение не так опасно: за ним не скроешь порока. Это слова какого-то художника. Довольно ловко подмечено. Хе-хе-хе. Ну и чего ты добился? Шесть лет – немалый срок. Сиддхартха после шестилетних мытарств стал буддой. А чего в итоге добился ты в своей борьбе?

На меня остриями кинжалов были устремлены его глаза. Я онемел. Что я мог ответить? В чём заключалась суть моих отчаянных шестилетних поисков? Я пожертвовал юностью, корчившейся от мучительной жажды, – что такого я ожидал обрести взамен?

…Я подошёл к колодцу, где начиналась дорожка к флигелю, плеснул в разгорячённое лицо холодной воды и немного пришёл в чувства. Потом снова бросил ведро в колодец. Тогда-то это и случилось. Вдруг словно что-то ударило меня в затылок.

Как бы это описать? Это было нечто вроде яркой вспышки озарения, острым резцом вонзившегося в мозг; что-то вроде электрического разряда: точно я схватился мокрой рукой за голый провод и меня ударило током так, что всё моё тело сковало и затрясло. От этого мощного удара в затылок я, не выпуская из рук верёвки с ведром, невольно оглянулся и посмотрел по сторонам.

Однако вокруг не оказалось ничего необычного. В саду, в окружении пологих холмов, поросших густым ультрамариновым лесом, буйно цвели цветы; тут и там, будто изнывая от скуки, лежали камни самых причудливых форм; под льющимся с неба солнечным светом ухоженная лужайка сверкала, точно блестящая чешуя, – в этот весенний день в усадьбе царил покой.

И всё же что-то было не так. Я помотал головой и услышал, как внутри затрясся мозг; в висках ломило. Я вытащил ведро. Сидя на корточках, плеснул в лицо воды. Сознание сразу прояснилось. Я поднялся и пошёл к дому, собираясь вернуться в свою комнату. Но стоило сделать несколько шагов, как меня снова поразил тот необъяснимый удар в затылок.

Когда я оглянулся, в глаза неожиданно бросился диковинный камень. Это был один из десятков камней, свезённых сюда с самых известных гор страны. Их собирал мой двоюродный дед, отдавая за своё увлечение огромные деньги. Провалившийся на выборах, выброшенный из властных структур, дед, в довершение ко всему, на старости лет заболел раком; ухаживая за садом и камнями, он врачевал тоску от тщеты бытия. Особую любовь, буквально страсть, дед питал к камням. По утрам и вечерам он выносил своё немощное тело в сад и, поливая камни, радовался, как ребёнок, убеждая всех, что они растут. После его смерти обязанность поливать камни перешла ко мне. Но в том возрасте уход за садом с камнями и прочие буржуазные развлечения не приводили меня в восторг; я относился к этой работе с формальностью, исключавшей всякую любовь.

Тот причудливый камень походил на человеческую фигуру. Именно он был очагом энергии. Влекомый какой-то неведомой силой, я подошёл к нему.

И вдруг я чуть не вскрикнул. То, что я принял за камень, оказалось живым человеком! Это был старый буддийский монах с бритой головой, в пепельно-сером одеянии.

Он сидел в сени раскидистой глицинии, под водопадом её обильных цветущих стеблей, в безу-пречной позе: с выпрямленной спиной и сложенными у живота руками; взгляд его был опущен – судя по всему, монах пребывал в глубокой медитации. Старик застыл, словно вековая скала, незыблемо стоящая на месте и в дождь, и в ветер, и оттого он в самом деле казался одним из камней.

Объятый мистическим трепетом, я не мог оторвать от него завороженного взгляда. Первый раз в этом мире я встретил такое прекрасное лицо. Я впервые открыл для себя, что мужские черты могут быть даже пленительнее женских.

Его тонкое лицо было светло и прозрачно, точно крылья стрекозы, опустившейся поздней осенью на перечный куст, – но это только подчёркивало его печаль. Брови, вдвое гуще моих, белели, словно покрытые инеем; ровный нос, аккуратный рот, нисходящая линия от мочек ушей до подбородка – всё в нём было изящно. Он напоминал белого журавля, замершего, будто статуэтка, в зелёной кроне сосны.

Ах, так он не простой монах! Может даже, он мудрец, достигший просветления, как Шакьямуни.

Меня сковало немыслимое напряжение, я был словно провод под током. Я вспомнил свою гадкую физиономию, свою пьяную красную рожу, паскудную рожу, искажённую страстями и вожделениями, – и содрогнулся от стыда.

Моя двоюродная бабушка была убеждённой буддисткой; в своё время она приняла священные заповеди от монаха Ханама[8], жившего в монастыре Санвонса в горах Одесан. Дед, также будучи глубоко верующим мирянином, возглавлял общегосударственную буддийскую общину. В их дом, где я гостил, часто приходили монахи. Бабушка хотела, чтобы я постигал буддийские истины, но религия меня не привлекала. Каждый раз при виде монахов я ощущал лишь мимолётную тоску; самый их облик – бритые головы и мрачная серая одежда – почему-то навевал уныние. Прочее меня уже не интересовало. Я видел, что подвижники, оставившие след в истории, к примеру, Вонхё, Сосан или Самён, отличались от меня и внешностью, и всем остальным, поэтому, естественно, не испытывал благоговения перед монахами, похожими на меня самого. Однако этот старик и я – разве мы не были точно небо и земля: абсолютно разными во всём, начиная с наших лиц? Я осторожно, на цыпочках отошёл в сторону и решил выведать у бабушки, кто он такой.

– Юноша! – вдруг донеслось сзади.

Я остановился, оглянулся – и едва не ахнул. В устремлённых на меня глазах старого монаха мерцал огонь. Однако это длилось лишь мгновение. На его лице заиграла едва заметная спокойная улыбка.

Монах поманил меня. Я тряхнул головой. Боль в висках прошла, я вдруг словно опьянел. Нетвёрдым шагом я подошёл к нему и сел напротив, почти рухнув на землю.

– Студент? – спросил он. Голос у него был мягкий.

– Был… Теперь уже нет, – пролепетал я, запинаясь.

Монах посмотрел на меня с немым вопросом. Он незаметно сменил позу лотоса на более непринуждённую, расслабил напряжённый позвоночник, и всё его лицо теперь озаряла ласковая улыбка. Я вздохнул свободнее и взглянул ему прямо в глаза.

– Просто больше не нахожу причин ходить в университет.

Монах с удивлённым видом слегка наклонился ко мне: «О, неужели?» Я заговорил напрямоту:

– Знания вполне можно получить и самому. Меня гораздо больше волнует другой серьёзный вопрос. Преподаватели в университете всего лишь проводники общеизвестных фактов, прописных истин – они не могли дать мне вразумительного ответа. Я пытался найти его своими силами, читал, помимо учебников, всё, что попадалось под руку, много размышлял. Но мои мысли зашли в тупик, книги тоже оказались бесполезны. Я наткнулся на стену и впал в уныние. Преподаватели и взрослые вокруг не понимали моих терзаний; меня просто считали проблемным парнем, сбившимся с пути. Каждый раз, когда я сталкивался с непониманием или однобокими суждениями, то чувствовал себя глубоко одиноким. Наконец я пришёл к выводу, что эту проблему мне придётся решать самому, собственными силами, – и подал заявление об отчислении. Я мучился один, страдал один. Но вокруг густой туман. Непроглядный мрак. Пути нигде не видно. Оттого мне так тяжело. Потому я и выпиваю, хотя это не приносит мне никакого удовольствия.

Я выкладывал ему всё подряд.

– Мой отец был марксистом. Говорят, в той смуте, которая творилась в стране после Освобождения[9], для интеллигента не заразиться идеями марксизма значило прослыть круглым идиотом. Но и не очнуться вовремя от иллюзий также было уделом дураков. Отец, бывший управленцем в левой партии, серьёзно задумался. Естественно, между идеалами марксизма, о которых он читал в книгах, и их реальным воплощением существовала пропасть. Народ в массе полагал, что ради достижения цели все средства хороши; нечеловеческие методы шли вразрез с убеждениями отца, новоиспечённого марксиста. Он был совсем не глуп. После долгих метаний между идеалами и реальностью отец решил покончить с политикой. Он сделался домоседом, посвятил себя жене и детям, много читал и довольствовался жизнью обыкновенного книжного червя – пока однажды его не забрала полиция. Дед лёг костьми, пытаясь спасти сына, но в итоге дело было передано в суд, и отцу грозили годы тюрьмы. Он надеялся на оправдательный приговор, однако началась война, и ему, вместе с другими левыми, объявили высшую меру. Отцу было немногим за тридцать, когда он лёг в землю. Обидно умереть в такие годы. Позже могилу раскопали – расстрелянных бросили, как собак, в одну яму, – но дед не нашёл тела сына и умер от горя, а семья оказалась на дне. Ещё недавно я думал, что отец погиб на войне, в яростной борьбе с коммунистами. Все вокруг так говорили. А потом узнал, что всё было иначе, и это меня потрясло. Однако не в том суть. Вопрос, который меня волнует, касается смерти, именно самой смерти. Почему человек должен умереть? Причём так, что его собственная воля совершенно ничего не значит. Даже хуже – за тебя решает кто-то другой, безжалостный, кому и дела нет до твоего произволения. Все в итоге умирают. Но я не могу примириться с этим очевидным фактом. Если человек вынужден подчиниться неизбежной судьбе и бессильно принять смерть, разве это не делает его всего лишь никчемным и жалким существом? Раз эта проблема неразрешима, то я считаю, что все науки, богатство и власть, честь и слава – всё в этом мире бессмысленно. Вот главный демон, который терзает меня.

Когда, обливаясь потом, я закончил, старик-монах слегка покачал головой.

– Мирские науки не помогут разрешить этот вопрос.

– Тогда чему надо учиться? – нетерпеливо спросил я.

– Надо постигать духовное учение.

Слушая меня, старик сидел с опущенными веками, будто дремал. Внезапно он открыл глаза. В тот же миг меня бросило в дрожь, по коже пробежал мороз.

– Загадать тебе загадку? – сказал он.

– Загадку?

Монах снова прикрыл глаза и медленно заговорил:

– Есть бутылка с узким горлышком, но глубокая и просторная внутри. В неё посадили маленькую птичку и держали там, пока она не выросла. Теперь птицу нужно выпустить на волю. Но она уже большая и через горлышко не пролезет… Бутылку надо разбить – другого способа нет. Однако этого делать нельзя. Конечно, и птице нельзя навредить. Ну, так как же её выпустить?

«О, Влады-ы-ыка», – затянула бабушка и, коротко закончив: «Всевидящий», молитвенно сложила ладони и поклонилась в сторону храма.

– Там жил монах Чиам – великий человек. Он совершил харакири во имя очищения буддизма от скверны тайножёнства. В те времена многие выражали готовность ради чистоты пожертвовать собственной жизнью: сжечь себя или сделать харакири – однако в основном всё заканчивалось символическим жестом. Но досточтимый Чиам был не такой. О, Владыка Всевидящий! Это случилось в монастыре Чогеса. До сих пор стоит перед глазами. У монахов есть нож, которым они бреют головы, вот тем-то ножом он и вспорол себе живот. Да как – изрезал вдоль и поперёк… Даже внутренности вывалились. Ох, что об этом говорить. О, Владыка Всевидящий! Я уж думала, конец, отправится в нирвану. Прихожане отвезли его в больницу. Никакого обезболивания – так зашивали. Владыка Всевидящий! Он даже бровью не повёл. Настоящий подвижник, мастер медитации, – не чета нам, грешным мирянам. Ах, он совсем из другого теста.

Бабушка ненадолго замолкла и, глядя на храм, снова молитвенно сложила ладони.

– Медсестра, что ухаживала за ним в больнице, потом сама ушла в монастырь – настолько восхитила её вера досточтимого Чиама. Она приходил к нам – ты, верно, её видел. Она всё истово молилась. Ну а после подвига мастера Чиама женатый настоятель всё же перестал упорствовать, оставил свой пост, и монастырь очистился от греха.

– А-а, – промычал я, сглотнув. – А сейчас он в каком монастыре?

– Нынче-то? Нынче он в затворе.

– Что это значит?

– Сидит в келье без окон. Раз туда зайдёшь – шесть лет выходить нельзя.

– Что же делать целых шесть лет?

– Что делать? Учиться, как стать буддой. Ведь и великий Будда Шакьямуни шесть лет подвизался в снежных горах, а уж после на него снизошло просветление. Вот по Его примеру монахи и уходят в шестилетний затвор.

– Но тогда… как же он вышел из затвора?

– Так у него загноился шрам на животе, вот он и вышел подлечиться. Скоро поправится. О, Владыка Всевидящий! Вот уж правда, всем монахам монах! Ах, такого монаха ещё поискать…

Монах Чиам прожил во флигеле бабушкиного дома около месяца, поправляя своё здоровье. Я многое от него узнал.

Он говорил, что все люди по своей природе равны и каждый заключает в себе сущность будды; что человеческое существование не заканчивается единственной жизнью: обитая в мире живых существ, так называемом океане страданий, человек заключён в бесконечный круговорот перерождений – колесо сансары. Став буддой, можно вырваться из сансары и обрести вечную жизнь с безграничной свободой. Будда не бог – он человек, но человек, постигший истину, то есть просветлённый. Существуют разнообразные способы, помогающие прийти к просветлению: медитация, чтение сутр, молитва Будде, повторение мантр и другие. Медитация, всей мощью бьющая в стену самых неразрешимых вопросов и пробивающая её насквозь, есть кратчайший путь.

Одним словом, монах Чиам говорил, что любой человек может достичь просветления и стать буддой. Поэтому «будда» не имя собственное, а имя нарицательное. Таким образом, сам Будда не бог, он совершенная личность, совершенный человек – та вершина, которую способен достичь каждый.

– Ну что? Ты не считаешь, что это великое дело, достойное настоящего мужчины? Трудно родиться человеком, ещё труднее родиться великим, но гораздо сложнее встретить учение Будды. Можно ли впустую прожигать свою мимолётную жизнь, даже не зная, что такое моё «я». Не хочешь ли себя испытать? Представь, будто ты ещё не родился. За три года что-нибудь да получится.

Улучив свободную минуту, монах Чиам сажал меня рядом, рассказывал о буддийских истинах и советовал уйти в монастырь.

– Буддийские истины, что сахар: можно веками расписывать, какой он сладкий, но, пока сам не попробуешь, не узнаешь. Там, где кончается власть языка и слов, где кончается избирательность ума, – начинается учение Будды. Мирская наука сводится к накоплению знаний, духовная же должна начинаться с отказа от них. Если в этом мире и существует достойное дело для великих, так это монашество…

Когда Чисан ошеломил меня вопросом, чего я достиг за шесть лет духовной практики, его взгляд был пронзительным, точно острие ножа, но уже через мгновение он снова погрузился глубоко в себя. Из храма доносился сонный речитатив – новоначальный монах читал «Сутру тысячи рук и глаз».

Чисан сидел молча, прикрыв глаза и прислонившись к стене, я же не находил себе места. Незаметно бутылка оказалась пуста, закуска из перца была съедена.

– Выпьете ещё? – спросил я.

Чисан сразу же выпрямился и взял неоткрытую бутылку.

– Принеси-ка воды. Да, и поищи чего-нибудь в кухне – хотя бы кимчи[10].

Чисан наклонился, из его груди вырывались сдавленные звуки, будто его вот-вот стошнит. После нескольких рвотных позывов он достал из поясного мешочка какой-то белый порошок и высыпал в рот.

– С желудком проблемы?

– Всё в порядке. Это для пищеварения, так что теперь и спиртное усвоится, – проговорил он, давясь от нового приступа.

Когда я вернулся с водой из источника и раздобытой на кухне тарелкой кимчи, Чисана уже не тошнило. Он открыл бутылку зубами и наполнил стопку.

– Все меня осуждают. Только и слышишь: опустившийся, распутник, алкоголик, безнадёжный тип, слуга дьявола, явившийся в монастырь, чтобы своим якобы правдоискательством разрушить учение Будды… Что ещё? Эти тупицы-монахи поносят меня на чём свет стоит. Говорят, я возглавляю ряды падших. Но что такое падение? Нет, в самом деле, они хоть имеют представление о том, что есть падение, а что – блуждания?.. Впрочем, ладно. Я не оправдываюсь. Обитель гения выше людских насмешек. Но я не считаю себя кем-то исключительным. Да и не люблю я всяких гениев. Просто такие вот дела. Да, такие дела…

Он несколько раз встряхнул головой – должно быть, хмель брал своё.

– Я тоже когда-то был таким, как ты. В накрахмаленной выглаженной рясе, с набитой котомкой, похожей на барабан, ходил от одного наставника к другому, твердя про себя сутры. В своё время и я соблюдал строгость во всём. Считал, будто живу по заповедям, а получалось, врал себе самому, обманывал Будду и лицемерил перед людьми, строя из себя святошу… Страшная история. А ведь заповеди добродетели, не говоря уже о Великой Колеснице – Махаяне, подразумевают не действия напоказ, а расположение духа, разве нет? Если подумать, с религией всё обстоит так же. Утверждение, что человек – существо несовершенное, это продукт пораженческого сознания… Необходимо постоянно бороться со своими желаниями, побеждать страсти – только так можно следовать Пути и в конце концов стать буддой… Но вот не получается ли, что на деле впадаешь в самообман, становишься ханжой и лицемером и в итоге превращаешься в безнадёжное существо, которому вовеки нет спасения?.. Что-то меня развезло. Я пьян. Вообще-то я пью вовсе не затем, чтобы нести такую чушь.

Он снова потряс головой.

– Все кругом пьют, едят, жаждут плоти, трутся телом о тело, проникают друг в друга. Все – за исключением ничтожного числа подвижников. И всё это делается тайно. В укромном месте, вдали от солнечного света, под прикрытием монашеской рясы и касы. Все втихомолку пьют вино, едят мясо и совокупляются с женщинами. А когда выходят из своих тайников на белый свет, то они – сама серьёзность, само милосердие, истинные подвижники. Джекил и Хайд[11]. Двуликий Янус. Две стороны монеты. Эти гелиотропные болотные растения, однако, пользуются у несведущих уважением и почётом, перед ними преклоняются. Они становятся настоятелями и кичатся своим саном, который выеденного яйца не стоит.

Чисан сыпал колкостями, при этом с его лица по-прежнему не сходила ироничная усмешка, адресованная, как казалось, самому себе.

– Они присваивают храмовое имущество, обзаводятся домашним хозяйством, сношаются с пышнотелыми бабами, рожают отпрысков, обеспечивают их… Ладно, допустим, по-человечески понять их можно. Но на этом дело не кончается. Они стремятся накопить состояние и обогатиться – худоризым странникам-аскетам, разумеется, горько на это смотреть. Тайножёнцы – так их называют… Для таких монастырь всего лишь место работы с весьма недурным доходом. Скажи им, что у падшего ничтожества вроде меня, презреннейшего из всех бродячих пропойц в ордене Ч**, болит душа о буддийской общине, они только рассмеются. Должно быть, решат, что я тронулся умом. Но я говорю искренне. Я болен от чистой любви и от неё сошёл с ума. Что за грех, если вдова и спутается с кем? Женатые монахи – те вообще выставляют всё напоказ. Да что об этом говорить… Хватит. Давай-ка лучше выпьем.

Он осушил стопку, будто мучимый сильной жаждой. Я не мог согласиться с его язвительной критикой. Монашеская община – это огромная организация, состоящая из множества самых разнообразных людей. Естественно, иногда встречаются монахи, отступившие от своего долга. Но ведь такое происходит не только в монастырях. Разве не то же самое случается и в других объединениях? Чисан же говорил об этом так, будто весь буддизм утопал в глубоком болоте продажности и морального разложения.

– Вы не думаете, что перегибаете палку?

– Хе-хе-хе. Ты так считаешь?

– Нельзя же судить обо всём лесе по нескольким сломанным веткам.

– О, Владыка Всевидящий! Какой ты наивный! Что, между прочим, удивительно: шесть лет кряду чистить жертвенный стол – немудрено и самому замараться…

– Да вы хоть знаете, сколько монахов сейчас пытаются достичь просветления! Прямо сейчас, в эту самую минуту, пока вы тут напиваетесь.

– Ну всё, всё.

Чисан отмахнулся, заставив меня замолчать, а потом, будто вдруг обессилев, привалился к стене.

Повисло тяжёлое молчание. Мрачно завывал ветер, натыкаясь на закрывавшую дверные щели бумагу. Под скатом крыши позвякивал колокольчик. Судорожно вздрагивало пламя свечи. Чисан первым нарушил тишину.

– На самом деле я не это хотел сказать. Кому кого судить?.. В конце концов все вопросы возвращаются ко мне самому… Я – их отправная точка и конечный пункт… Но из таких «я» складывается общество, мир, вселенная… Если я сам в таком положении, придёт ли когда-нибудь царство Будды?.. Это идеал, мечта. Всё это лишь фантазия религиозного гения Шакьямуни.

Чисан закончил говорить, подобрал колени и, обняв их обеими руками, уронил голову. Из самых глубин его души исходила какая-то необъяснимая печаль.

Что ж, так и есть. Этому не быть. Всё это – лишь мечта. Мечта и иллюзия. Всего-навсего напрасное чаяние, которое испокон веков таит в душе человек.

Я кивнул, но тут же затряс головой. Нет, это не так. Это не может быть мечтой, не может быть иллюзией. Нужно принять вызов, броситься на эту стену. Броситься всем существом – и преодолеть. Я не разочаровался. Времени ещё достаточно. Сдаться добровольно – это трусость.

…На упавших к ногам остриженных волосах весело играли лучи июньского солнца. Я сидел перед павильоном бодхисаттвы Авалокитешвары под старым масличным деревом – осенью с него мешками собирали плоды – и пытался унять сердце, выпрыгивавшее из груди от небывалого возбуждения.

Любой, кто достигнет просветления, может стать буддой. Поэтому «будда» не имя собственное, а имя нарицательное. Будда не бог, он – идеальный человек. Совершенная личность. Тот предел, которого может достичь каждый.

Чик-чик-чик-чик… Острое лезвие ножа касалось волос, покрывавших мою голову восемнадцать лет, и они, точно лепестки цветов, сыпались на землю. Все грязные мирские вожделения покидали моё тело. Один человек умирал, а взамен рождался другой, обновлённый. Рассказывали, что, когда впервые бреют голову, многие не в силах сдержать слёзы; я же испытывал лишь томительное волнение при мысли, что смогу стать буддой. Буддой! Ах, я тоже смогу стать буддой…

На сердце было мрачно. Дверь распахнулась. Снаружи стояла непроглядная тьма. Молитва уже отзвучала. Тусклый свет фонарей подрагивал тонким узором на покосившейся каменной пагоде у храма Будды Шакьямуни. Шелестя, падали с деревьев листья.

– Закрой дверь и иди сюда. Расскажу тебе одну интересную историю.

Чисан успел убрать бутылки и теперь лежал.

– Какую историю?

– Про девчонку – про что же ещё? Как я девчонку испортил. История вполне в духе такого падшего ничтожества, как я.

Он зажёг сигарету и начал рассказ.

– В твои годы я проходил практику созерцания при монастыре Ынчукса. Зал для медитации находился в горах, примерно в десяти ли от монастыря. Это прославленное место, с давних времён оттуда вышел целый сонм великих подвижников.

Монастырь Ынчукса, так сказать, известная туристическая достопримечательность; единственное время, когда монахи могут уединиться, это зима. Вокруг белым-бело, слышен только свист пролетающего за окном ветра, да ещё порой где-нибудь в долине треснет ветка под тяжестью снега. В такие безмолвные зимние дни можно полностью отдаться медитации. Естественно, монахи не жалуют посторонних. Однако и практикующие дзен – прежде всего обычные люди. К тому же многие ещё молоды, кровь кипит, а потому они тоскуют по обществу и прекрасно знают, что такое страх одиночества. А зная это, закрывают глаза, уши, рот и устремляют все силы на хваду – так и коротают дни и ночи.

В ту зиму я практиковал до седьмого пота. Казалось, у меня всё получится. Как будто если ещё себя понудить, что-то и вправду выйдет. Поэтому даже когда время отшельничества закончилось и монахи один за другим ушли, я остался. В зале для медитации остались только я и старый глухой монах. Тот старик, с тех пор как дал обеты, всю жизнь провёл в скиту при монастыре Ынчукса, ни разу не покинув его. Я решил пребывать в уединении независимо от принятого времени затворничества, чтобы докопаться до сути и вырвать проблему с корнем.

Хваду, над решением которого я бился, было знаменитое «Нет»[12]. Как ты знаешь сам, когда один монах спросил мудреца Чжаочжоу[13], обладает ли собака природой будды, тот ответил: «Нет». Так и появился этот коан[14].

Что же сказал монах?

Ведь ещё в «Лотосовой сутре» говорится, что все живые существа, всё чувствующее и нечувствующее обладает подлинной природой будды. Так почему же Чжаочжоу отрицает это?

Если согласиться с учителем, это будет предательством по отношению к словам Будды; если возразить – получается, Чжаочжоу лжёт. Ни туда, ни сюда, ни принять, ни опровергнуть – такая вот дилемма… С дилеммы и начинается коан – все тысяча семьсот коанов. Этот холодный, как лёд, мир, не приемлющий ни здравого смысла, ни логики, ни воображения, и есть мир дзен. Дзен – неприступная крепостная стена, гора, океан. Отвергающее все умозрительные догадки, чинно восседающее безмолвное «нет»…

Я томился и томился – так, что казалось, сердце разорвётся. Потом открыл дверь кельи. С неба медленно падали чудные снежные хлопья. Шёл снег, и, как ни странно, ярко сияло солнце.

Я вышел из кельи и направился к источнику. Выпил ковш родниковой воды – немного полегчало. Родник, бивший из глубины скалы, не замерзал и зимой. Вода бежала нескончаемым потоком, а потому не успевала заледенеть. Она была прозрачной, как кристалл. Ни единой соринки – в буквальном смысле абсолютно чистая вода. Мне подумалось, что такова, должно быть, природа будды, изначально присущая каждому… В воде отражалось моё измождённое лицо: ввалившиеся глаза, впалые щёки – словно это был кто-то другой, а вовсе не я. Вот что делает с человеком проклятое «нет». Я глубоко вздохнул – взиравшее на меня из воды лицо безобразно исказилось.

Вдруг будто что-то защекотало мой затылок. Я поднял голову. Возле павильона патриархов стояла какая-то девушка и не спускала с меня взгляда. Сама маленькая, а глазищи – в пол-лица.

Наши взгляды встретились, она вздрогнула – с её волос и с подола пальто посыпался налипший снег. В то же мгновение вздрогнул и я, сам не зная почему, и почувствовал, как гулко заколотилось сердце. Наши глаза встретились лишь на короткий миг, но он показался мне вечностью. Я вернулся в келью, ощущая спиной, что она на меня смотрит. Когда я вышел готовить вечернюю трапезу, её там уже не было.

Чисан зажёг новую сигарету.

– Удивительная штука судьба, особенно та, что связывает мужчину и женщину. Мы смотрели друг на друга лишь мгновение, а её облик запечатлелся в моём сердце так, что уже не стереть… Разве мог я знать, что тот единственный взгляд низвергнет меня в бездну пустоты и отчаяния… О-о, Владыка Всевидящий…

Его возглас прозвучал словно эхо: будто кто-то крикнул глубоко в долине, одиноко и безнадёжно. Он казался стоном, донёсшимся с морского дна, – стоном моллюска, который отчаялся обрести свою жемчужину…

Так и есть, это и был самый настоящий стон. «О-о, Владыка Всевидящий…» – так взывают прóклятые узники, отказавшиеся от всего, но не сумевшие ни с чем расстаться… Осуждённые на вечные века бескрылые птицы, что кружат в кромешной тьме над чёрной морской пучиной… Птицы, клюющие собственную плоть в бесконечном круговороте перерождений…

Я перевернулся на живот, подложив под грудь деревянную подушку, и ждал продолжения.

– Через несколько дней я спустился в монастырь за провизией. Взял рис и свечи, повесил котомку за спину и пошёл было обратно в скит. Тут слышу – кто-то меня окликнул. Обернулся, вижу – она. Бежит за мной. И видно, давно бежит: лицо горит, волосы растрепались. У меня снова запрыгало сердце, я покраснел до самых ушей и уставился себе под ноги. А она мне: вот, мол, почитайте. Только тогда я смог поднять на неё взгляд. Она протягивала какую-то книжицу. У самой лицо серьёзное, ни тени улыбки. Это было старое карманное издание в потёртой обложке. Вручив мне книгу, она тут же побежала вприпрыжку, будто горный зверёк, и скоро скрылась за Вратами небесных владык.

Я вернулся в скит, дождался темноты и при свете свечи открыл книжку. Это был японский роман. Я пролистал несколько страниц – чтение меня не увлекло, однако в глаза бросились подчёркнутые красным строки: «…С тех пор как я осознал, что моё тело не познало женской любви, оно вдруг стало занимать меня больше, чем разум. Но я не мог претвориться в чистое желание, а только мечтал об этом. Я становился ветром, всевидящим невидимкой, легко подлетал к своей цели, обласкивал её с головы до ног и наконец проникал в неё… Когда люди говорят об ощущении своего тела, они скорее представляют некую плотную материю, имеющую определённую массу. Я же думаю иначе. Завершиться в едином теле, в едином желании – значит сделаться прозрачным, незримым, значит стать ветром…»

Меня объяло странное чувство. Я заподозрил, что девчонка меня проверяет. Насмехается над монахом, подсовывая какой-то графоманский бред… Я отбросил книгу, сел на подушку и устремил все мысли на хваду. Только странное дело – «нет» куда-то исчезло, а вместо него в уме стоял образ маленькой девушки с огромными глазами…

Чисан с шумом выдохнул длинную струю табачного дыма.

– …В конце концов я её разыскал. А что мне оставалось? Простой смертный, которому не стать буддой, почуял запах женщины…

Она жила с подругой в монастыре. Обе были студентками и на каникулах решили заняться духовной практикой. Я встретился с ней, якобы чтобы вернуть книгу. Пришёл, помялся, как дурак, и ушёл. А что сказать? Хе-хе-хе. Монаху подобает смотреть на женщину, как змею… А она пошла за мной – мол, проводить.

Мы проходили через Врата небесных владык, как вдруг одна створка с грохотом захлопнулась. Девчонка вздрогнула и схватила меня за руку. В смятении я тоже сжал её ладонь. Как ни крути, а я, похоже, изнывал от желания. Хе-хе-хе… Вот так я впервые поцеловал женщину – прямо под носом у Небесного владыки, стоявшего наперевес с мечом Голубого дракона и таращившего на нас свои круглые глаза… После этого ворота так же с грохотом распахнулись. Я не оглядываясь бегом ринулся в гору. Сзади доносились удары колокола – начиналась вечерняя служба.

Наверно, виноват был ветер. Ветер… Но я должен его благодарить. Благодарить бодхисаттву-ветер за то, что открыл передо мной дверь и положил конец моим долгим-предолгим блужданиям. Хе-хе-хе…

Какое-то время Чисан сидел и посмеивался, точно был не в своём уме, а потом продолжил:

– Я вернулся в скит и всю ночь не мог уснуть. Я коснулся женских губ, а значит, уже нарушил обет… Благочестивый монах в одно прекрасное утро пал в самый ад из-за какой-то девчонки. Впрочем, этот благочестивый, возможно, раньше просто не встречал соблазна для падения. Да, соблазна… Видно, в глубине моей души изначально гнездился порок и только ждал своего часа, чтобы вырваться наружу…

А на другое утро она пришла ко мне. Это было неожиданно… Я взял её за руку, отвёл в боковую комнату и без лишних прелюдий повалил на пол. Однако она ничуть не испугалась. Закрыла глаза и лежала спокойно… Я дал волю рукам, дрожавшим от возбуждения и страха, и нащупал её сокровенное…

…Мир, который я знал до сих пор и в который верил, рухнул.

…Когда мужчина и женщина ложатся в два слоя, живот к животу, это полностью отвечает буддийскому принципу недвойственности, согласно которому существование и мир не разделены, а изначально едины. В мире всё друг с другом примиряется, существование обретает пространство универсального сознания, а потому любые конфликты и борьба отныне бессмысленны… Я испытал тогда истинное наслаждение. Оно вырастало из краха моих заблуждений – ведь я считал тело лишь слугой души. И в то же время его порождала обретённая и подтверждённая универсальность моей сущности как самца.

Но есть ли на свете что-нибудь столь же безнадёжное, как такой двухслойный союз? Наслаждение длилось только миг, после чего существование и мир вновь образовали две параллельные прямые… О, Владыка Всевидящий… Когда, скрежеща зубами от безнадёжности, я коснулся лбом ледяного пола, за стеной вдруг раздался стон глухого старика-монаха: «Нет!» Смешно, но мне открылось значение хваду.

А через несколько дней случилось несчастье. Её подруга напилась снотворного, и какой-то тип надругался над ней. Меня забрали в полицию, обвинили на пустом месте. Кому-то настолько претили наши отношения, что на меня донесли. Настоящий преступник не объявился, так что виновным невольно оказался я. Хе-хе-хе. Это нужно было видеть. И в газетах писали, и по телевизору показывали… В еженедельнике вышла огромная статья, где меня называли насильником… Заголовок был соответствующий: «Девушки, держитесь подальше от монастырей!»… У всех молодых мужчин в округе проверяли сперму. В конце концов светопреставление закончилось и меня отпустили, но… Да что говорить. Это такой позор, такое унижение… В жизни не забуду… Моё имя вычеркнули из монастырского списка. Впрочем, всё к лучшему. Как отступник, это я ещё легко отделался.

Чисан беспокойно заворочался.

– Чокнутая девка. Что за блажь – травиться в монастырской келье? Да что эта пигалица знает о тщете жизни?.. Когда меня отпустили, я поехал за своей зазнобой в Сеул. Я следовал за ней всюду, как одержимый. Хе-хе-хе. Монах слоняется по улицам столицы за руку со студенткой. Где я только не побывал в монашеской рясе! В кофейнях, в трактирах, в мотелях… Раз добрался до её университета. Там шёл какой-то фестиваль – студенты танцевали в парах. Мне-то откуда такое уметь? Просто повторял за ней – она вела. Хе-хе-хе. Наверно, я первый и последний монах, танцевавший на студенческой вечеринке. О, Владыка Всевидящий!

Но, как я уже сказал, нет на свете ничего безнадёжнее двухслойного союза. Смешно то, что, хоть я и скрежетал зубами, уткнувшись лбом в пол, опустошённость скоро отпускала и опять одолевало желание слиться с ней. Потом снова опустошённость и снова желание… А-а, так может, потому мир сансары и длится бесконечные кальпы[15]… Неделю мы околачивались по мотелям, вращая порочное колесо сансары, а потом нагрянули её родители. Тогда я наконец осознал свой статус: ведь я монах.

Скрепя сердце я развернулся и пошёл прочь, как будто ничего не было. Но не успел сделать и несколько шагов, слышу – зовёт. Я было подумал, она хочет подарить мне что-нибудь на память, обернулся. Всё эта постыдная привязанность. О, Владыка Всевидящий! А она кричит: юбку верни! Она клала свою одежду в мою котомку. Я покопался, смотрю – и правда, юбка. Хе-хе. Только представь себе картину: среди бела дня на столичной улице, где народа пруд пруди, монах достаёт из котомки женскую юбку…

Он уткнулся лбом в пол и простонал:

– Так нельзя… О-о, правда, так нельзя…

2

Я изменил свои планы и, вместо того чтобы отправиться в провинцию Канвон, остался в монастыре Пёгунса. По просьбе настоятеля я взял на себя руководство буддийской школой, но на самом деле меня удерживало горячее любопытство к Чисану, этому странному монаху-отступнику.

Всё то время, пока я жил в монастыре, Чисан пил не просыхая. Изредка случались трезвые дни – тогда он сидел словно в забытьи, потерянно глядя в пустое пространство, опустошённый и угрюмый, и взывал к самому себе, беззастенчиво величая себя бодхисаттвой: «Бодхисаттва Чисан! Бодхисаттва Чисан!» – тоном, нагонявшим на слышавших странную тоску. Ни настоятель, ни прихожане не обращали на него ровно никакого внимания, будто вообще не признавали его монахом, а то и хуже – за человека не считали. Даже ученики буддийской школы кривили губы и бросали на него взгляды, полные нескрываемого презрения; Чисан же оставался невозмутим. Никто не желал сближаться с ним, да он и сам никого к себе не подпускал. Я прожил в монастыре уже месяц, но, кроме того первого дня, мы с ним больше не обменялись ни единым словом. Он взглядом держал меня на расстоянии, а может, даже презирал и думал про себя что-нибудь в таком роде: «Пускай меня считают опустившимся ничтожеством, но ты хуже, ты – ханжа, мошенник, окруживший себя ничего не сведущими детьми и торгующий именем Будды». Мне казалось, я что-то знаю об этом падшем монахе, но на самом деле я не знал ничего. Меня снедала тревога. Я сам не понимал, что меня гнетёт.

Я распахнул дверь. В комнату с шумом ворвался ветер. Свеча отчаянно затрепетала. Я посмотрел в сторону гостевой – там горел свет. Меня захлестнуло неодолимое любопытство: что в этот поздний час делает Чисан?

Я без нужды направился к уборной и заставил себя облегчиться. Потом на цыпочках подкрался к гостевой. Изнутри доносились странные звуки – то ли пение, то ли сдавленный плач. Я прижался ухом к дверной щели и услышал слова молитвы. Чисан взывал к самому себе: «Бодхисаттва Чисан, бодхисаттва Чисан». Сдерживая улыбку, я отстранился от двери.

– Входи, Побун, – вдруг раздался его спокойный голос. От неожиданности я опешил. Немного помешкав, я всё же вошёл в комнату.

Чисан сидел сгорбившись и походил на призрак. В правой руке он сжимал монашеский нож для бритья, между колен удерживал небольшую деревянную чурку.

– Садись.

Даже не взглянув на меня, он продолжал, как одержимый, тесать деревяшку.

– Что вы делаете?

– Будду.

– Что?

– Чему ты так удивлён? Я делаю Будду. Хочешь взглянуть? Уже почти готово.

Я приблизился, посмотрел на кусок дерева, который яростно обтёсывал Чисан, и вскрикнул. Он был страшен, Будда с лицом, искажённым бесчисленными страданиями и омрачениями, какие только есть в этом мире…

– И это, вот это – лицо Будды?..

Мой голос дрожал. Чисан улыбался, в уголках его губ собрались морщины.

– А что? Тебя удивляет его неприглядный лик?

Чисан отложил нож и деревянную фигуру в сторону и зажёг сигарету.

– Просто ты не так всё понимаешь. Ты до сих пор видел тысячу раз одно и то же – благообразного Будду. Все эти будды в храмах как на подбор круглолицые и благодушные. Все лучезарно улыбаются. Однако они хранят молчание. Молчат целую вечность. Обычно говорят, что у Будды загадочная, непостижимая улыбка, что при одном взгляде на неё все страдания уходят… Так ли это на самом деле? Думаешь, рядом с этой улыбкой все страдания живых существ и правда исчезают? Если Будда не бог, а человек, разве может он лишь непреклонно молчать с невозмутимым видом? Даже сейчас, в эту минуту, сколько несчастных в мире стонут от голода, болезней, томятся в неволе, изнывают от притеснений власть имущих и толстосумов… Может ли он только мило улыбаться в ответ? Это не человеческое лицо. Не лицо человека, который плачет, смеётся и страдает из-за ничтожнейших, как пыль, прихотей судьбы. Если Шакьямуни был человеком и пришёл в этот мир ради людей, не должна ли хотя бы одна его статуя иметь лицо мученика, познавшего тоску, печаль, гнев – все восемьдесят четыре тысячи ядов? Разве он не должен плакать и смеяться вместе со всеми? Ты думаешь, можно любить Будду с нечеловеческим лицом?

Чисан смотрел на меня пронзающим взглядом. Я затаил дыхание.

– Все эти ваятели статуй благодушных будд, которые стоят в наших монастырях, – двуличные типы, псевдо-художники. Бездушные призраки. Я хочу показать настоящее лицо Будды, поэтому без конца терзаю эту деревяшку. Так я словно стачиваю собственную гнилую кровь, тлеющие кости, смердящую плоть. А ещё выполняю священный долг: замещать страдания – бодхи[16]. Даже, пожалуй, не замещать, а объединять одно с другим.

Он бросил докуренный до фильтра окурок в пустую бутылку от сочжу, а потом сунул мне прямо под нос деревяшку с искажённым лицом Будды.

– Взгляни-ка получше. Ты не находишь между нами сходства? Так и есть, мы все похожи. Ведь я – это другое лицо Будды, а он – моё другое лицо. Наше второе лицо – это лицо Будды, его второе лицо – мы. Выходит, человеку присуща такая двойственность: с одной стороны, он имеет лицо обычного живого существа, с другой – лик просветлённого.

Чисан снова взял нож и принялся одержимо обтёсывать деревяшку; при каждом движении его глаза ярко вспыхивали. По бледному лицу скользила жуткая тень. Это был облик озлобленного привидения.

Пошатываясь, точно пьяный, я покинул гостевую. В лоб ударила ночная прохлада.

…Птица по-прежнему не шелохнётся. Упёрлась ногами в землю, словно вовеки не полетит. Отвернувшись от пространства и времени, в упрямом окоченении, отказывается махать крыльями, забыв свой долг – летать. Лишь временами мрачно и отчаянно вскрикивает, будто желая убедиться, что ещё жива…

О-о, ещё один день канул в небытие. Поёживаясь, я поднял взгляд. Серое небо тяжело нависало над кроной масличного дерева, уже потерявшего половину своей листвы. В этом океане скорби светила одна-единственная звезда, точно душа Будды…

Я будто наяву услышал «Плач» Рильке:

Хочу из сердца вырваться скорей

и под огромным небом очутиться.

И молиться.

И среди всех звёзд

должна быть ещё одна.

Я знаю, верю:

она

вживую свет свой струит

и как белый город стоит

на небе – в конце луча…[17]

Я тряхнул головой… Рильке не мог видеть ту звезду. И Будда не мог. Та звезда – сама тайна.

Так и есть. В самом деле, что же такое та неведомая звезда, которую не знаю ни я, ни кто-то другой, ни даже сам Будда? А может, это всеобщее неведение, наоборот, значит, что мы все прекрасно её знаем? Может, её явственность и сбивает нас с толку? Как же тогда быть? В самом деле, как мне быть?

Поёживаясь, смахивая с лица липкий, как слюна, туман, пробираясь сквозь глубокий мрак, я пересёк двор, на который, точно вор, ползком крался рассвет, и направился в зал Дхармы.

Я открыл дверь – изнутри пахнуло дымом благовоний. Нащупал в темноте спички, зажёг одну. И вот Он, Будда: точно солнце, восходящее среди густого мрака; точно внезапное пробуждение. Его непостижимая улыбка. Вечная улыбка. Кажется, Он хочет что-то сказать. Однако Он безмолвен. Нет, Будда не молчит. Он и сейчас, в эту самую минуту, безустанно растолковывает живым существам восемьдесят четыре тысячи законов Дхармы – каждому по его способностям. Просто мы не слышим. Неведение сделало нас глухими, поэтому мы не слышим Его… Но отчего Твоё лицо так печально? Не оттого ли, что грустно мне, живому существу?.. Я воскурил благовоние и поднёс к Его ногам. Тонкая дрожащая струйка дыма потекла, точно плач, и рассеялась у его колен. Я накинул касу, взял моктак[18] и вышел из храма. Снизу, из-под горы, доносился собачий лай. Где-то кричали петухи. Дома в темноте походили на стоящие плечом к плечу согбенные фигуры. Казалось, мой слух улавливал щебет детворы, приглушённый шёпот супругов, добродушный смех. Внезапно меня захлестнуло одиночество. Я резко тряхнул головой и, чтобы пробудиться, принялся стучать в моктак.

…Обретаю прибежище в вечном и бесконечном Будде, Дхарме и Сангхе[19]. Молю, ниспошлите на меня своё благословение. Мы отвернулись от своей подлинной сути и погрязли в неведении. В волнах рождений и смертей мы запятнались красками и звуками, сделались порочными, алчными рабами страданий…

Я сел напротив колокола. Его чёрная свинцовая масса давила на грудь, точно непреодолимая стена. Я взялся за бревно, тихо закрыл глаза и напряг руку. Удар, за ним другой полетели далеко-далеко, рассекая ночной мрак…

Даже если я познаю всю свою ничтожную душу,

выпью всю воду из огромного моря,

постигну конец вселенной и оседлаю ветер –

даже тогда мне не описать твой образ.

О, Будда Амитабха, Будда Амитабха, Будда

Амитабха…

О, Наполняющий собою пространство.

О, Великое Учение.

О, преданные его последователи.

Чистой душой,

мудрой душой,

безвинной душой,

неколебимой душой

вверяю вам свою жизнь.

Вверяю свою жизнь,

к вам прибегаю, на вас полагаюсь…

О, бодхисаттва Манджушри, бодхисаттва Самантабхадра, бодхисаттва Махастхамапрапта, бодхисаттва Майтрея, бодхисаттва Кшитигарбха. О, Владыка Всевидящий, Авалокитешвара…

Но никто не явился: ни Будда Шакьямуни, ни Будда Амитабха, ни Всевидящий Владыка Авалокитешвара, ни кто-либо из бодхисаттв. Даже их тени не промелькнуло. Я лишь наполнял пустой сосуд воздухом. Наполнял его ветром. Лунным светом. О-о-о… Я отбросил моктак. На заплетающихся ногах доковылял до своей кельи, повалился на стол и зарыдал.

В самом деле, в чём заключалась суть моих отчаянных шестилетних поисков? Я пожертвовал юностью, корчившейся от мучительной жажды – что такого я ожидал обрести взамен? Уж не свою ли истинную натуру: подлую, бездарную, грубую, гадкую, алчную, исполненную лицемерия – самую отвратительную на свете мерзкую душонку? Так может, этот шестилетний путь был необходим, чтобы убедиться, кто я есть на самом деле? Имею ли я право судить отступников вроде Чисана? Разве я сам не заслужил ещё большего осуждения и порицания? Колеблющийся, слабовольный, нетерпеливый, пылкий – однако быстро остывающий, вялый, нерадивый, трусливый, нерешительный; знающий, где истина, но не находящий в себе смелости действовать; о-о-о, а хуже всего – бесхарактерный… Разве такой человек заслуживает жизни?

А ведь я считал, что должен наставить на праведный путь блуждавшего Чисана, безразличного ко всему на свете, опустошённого и впавшего в глубокое уныние. Какой вздор!

Чисан говорил, что ему всё равно: пускай даже весь белый свет его осуждает и считает падшим. В основе его блужданий была своя философия, и он считал её истиной. По его убеждению, даже падение, если оно случилось искренне, может быть одним из способов достичь просветления. Он говорил, что религия необходима тем, кто живёт в лицемерии и фальши, руководствуясь принципом взаимного обмана, – честным натурам религия не нужна. Поэтому, когда его поиски потеряют смысл, он собирался без всяких сожалений покинуть этот мир. В доказательство Чисан вытащил из поясного мешочка пузырёк с каким-то снадобьем и показал мне. Он называл себя псевдо-скитальцем, псевдо-отступником и признавался, что это его терзает.

Мне нечего было ему сказать. Я чувствовал, что всё больше склоняюсь в его сторону, и поражался этому. Так кто кого вёл за собой? Я не знал, чья дорога верна: его или моя. Мне даже думалось, что, возможно, он в самом деле выбрал правильный путь. Если Чисан не стал истинным буддистом, то и я не мог считать себя таковым. Я лишь изображал из себя благочестивого монаха, добросовестно совершая утренние и вечерние молитвы. Когда глубокой ночью в окно светила яркая луна и сухой ветер бился в дверь, мучимый одиночеством, я судорожно цеплялся за хваду, разрываясь между двумя полюсами: страданием и просветлением. Хотя считается, что страдание и просветление изначально не противопоставлены – принцип, открытый Буддой, – всё же это явно две разные вещи, а Будда и живые существа – два полюса, параллельные прямые, которым никогда не слиться. Осознавая это, продолжать вещать юным ученикам о Будде и его учении действительно нелепо. Надо, чтобы люди стали немного честнее с самими собой. Ведь только хладнокровно вывернув душу наизнанку, можно уловить хотя бы свою тень. Быть может, именно Чисан, который полностью обнажает себя и всеми силами борется с одиночеством и опустошённостью, происходящими от этой наготы, – может, именно он и есть истинный правдоискатель. После того как судьба случайно свела нас, мне всё чаще не давали спать сомнения в выборе монашеского пути и разочарование в жизни.

Однажды на исходе осени мы с Чисаном покинули монастырь Пёгунса.

По улице двигался поток людей: одни торопились, другие шли не спеша; лица были радостны или печальны, сердиты или веселы. На автобусной станции из-за скопления прибывших и отъезжавших пассажиров царила суета, как на рыбном рынке. Мы сидели в зале ожидания и бездумно смотрели на входивших и выходивших.

– На вокзалах я чувствую себя не в своей тарелке. Как-то маятно, – пробормотал Чисан. – Всем есть куда ехать – только не мне. Мне ехать некуда. Я не знаю, куда податься…

– Надо идти в горы. Идти и постигать учение. Для монаха нет другого пути, кроме гор.

– Это верно. Надо идти в горы. Идти в горы и учиться.

– Поедёмте в монастырь Хеинса! Попросимся на постой, будем всю зиму подвизаться. Испытаем себя до конца. Как вам такое?

– В Хеинса… Да разве меня пустят? Думаешь, позволят остаться без монашеского удостове-рения?

– Что вы… Это всего лишь бумажка – какая разница, есть она или нет? Да, вас исключили из монашеского ордена, но, если проявить горячее рвение, кто посмеет отказать?

– Да нет, я не о том. Дело не в монастыре.

– Тогда в чём?

– Вопрос в том, имею ли я чёткое понимание проблемы, чтобы биться над её решением.

– Разве существует что-то невозможное? Попробуем, испытаем себя до конца. Представим, будто мы ещё не родились в этом мире…

– Я продолжу свои скитания. Буду бродяжничать под видом падшего монаха.

– Ну что вы…

– Буду скитаться, как и раньше. Блуждать и блуждать – ведь для меня это тоже один из путей решения проблемы. Ещё немного усилий – и блужданиям придёт конец. Тогда останется уйти. Уйти туда, откуда не возвращаются.

Чисан скривил губы в горькой усмешке. Я вспомнил про пузырёк с ядом и покосился на его поясной мешочек, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. В пузырьке был цианистый калий – этим порошком убивали фазанов. Я мысленно потряс головой.

– Вы можете и сейчас вести монашескую жизнь. Какая нужда в удостоверении? Во времена Будды один монах семь раз нарушал заповеди, и всё равно его снова и снова принимали в монастырь…

– Побун, ты не понимаешь моих слов! Я не об этом. Эта не какая-нибудь метафизика, вроде того, что, не зная, откуда пришёл, не узнаешь, и куда идти. Меня терзает проблема вполне физическая, реальная. Я просто огорчён: как ни прискорбно, нет ни малейшей надежды допустить, что где-то меня ждёт край, в котором найдётся подходящее для меня место и где мне будет гарантирована свобода одиночества; что можно купить билет с конкретным пунктом назначения, сесть в автобус и поехать туда. Ведь я лишён этой свободы одиночества, потому и не задерживаюсь нигде дольше месяца. Как бы я был счастлив, если бы никто и ничто в этом мире, даже сам Будда, не вмешивались бы в мою жизнь и я мог бы остаться всецело наедине с собой…

– Кажется, я знаю один такой храм. Это очень тихое место. Настоятель там – мой старший брат в Дхарме, он вас примет.

Чисан медленно покачал головой.

– На самом деле никакой срочности нет – дело не в том, что мне некуда податься. Если считать проблемой это, то волноваться не о чем. В конце концов я найду себе приют, где-нибудь прибьюсь. Мне ещё не случалось остаться без крыши над головой… Наверное, проблема в духе… Этот проход, в который протиснешься одной-единственной чистой, как соджу, костью, после того как сгорит плоть и выкипит кровь. Единое, имеющее власть продавать и покупать души. Площадь душ, где все они, умерев, могут родиться вновь… О-о, это жгучее пламя, способное меня убить и возродить к жизни! Оно остыло, словно сухой пепел, и вот я в недоумении сижу на станции, где все куда-то уезжают…

Отправившись вслед за мастером Чиамом в горы, я вскоре обрил голову и начал послушническую жизнь. Я трудился изо дня в день не покладая рук: готовил трапезу на тридцать с лишним человек; варил рис для подношений, совершавшихся три-четыре раза в сутки; убирал в помещениях и выполнял всевозможные поручения старших, однако всё это было мне ничуть не в тягость. Когда я сидел на корточках возле печи и, постукивая по ней кочергой, твердил «Сутру тысячи рук и глаз»; когда бежал в храм с медной чашей жертвенного риса; когда простирался в земном поклоне у ног Будды Шакьямуни; когда приносил своё измочаленное тело в келью послушников и засыпал мёртвым сном – я всё время думал о той птице в бутылке.

Так прошло полгода, и я дал десять обетов. На моей левой руке горел фитиль[20]. Монах-наставник вопрошал:

– Во-первых, обязуйся не убивать. Убийство живых существ сократит число твоих дней в последующих жизнях, а погибшие от твоей руки станут толпами преследовать и истязать тебя. Обязуешься ли не убивать?

– Обязуюсь, – твёрдо обещал я.

– Во-вторых, обязуйся не воровать. Присваивая чужое, человек лишается зерна счастья и удачи, а в последующих жизнях родится нищим и безродным. Обязуешься ли не воровать?

– Обязуюсь.

– В-третьих, обязуйся воздерживаться от блуда. Предающийся разврату в последующих жизнях родится глупцом с помрачённым разумом и будет терпеть поношения от людей. Обязуешься ли не совершать блуда?

– Обязуюсь.

– В-четвёртых, обязуйся не лгать. Лживый лишается зерна истины, ему перестают верить, и все его дела обречены. Обязуешься ли не лгать?

– Обязуюсь.

– В-пятых, обязуйся воздерживаться от спиртного. Упивающийся вином лишается зерна мудрости; он не слушает добрых, благих наставлений мудрецов, а следует порочным, безрассудным наветам демонов-совратителей. Его отравляют яды алчности, злобы и неведения; одолевает лукавая, жестокая зависть. Порабощённый десятью великими грехами и восемью страшными помрачениями, он низвергается в ужасные низшие миры[21], откуда вовеки нет спасения. Обязуешься ли не пить вина?

– Обязуюсь.

– Обязуешься ли не носить дорогих украшений и не умащать тело благовониями?

– Обязуюсь.

– Обязуешься ли не петь песен, не танцевать и избегать подобных зрелищ?

– Обязуюсь.

– Обязуешься ли не спать на высоких и роскошных кроватях?

– Обязуюсь.

– Обязуешься ли не иметь золота, серебра и прочих драгоценностей?

– Обязуюсь.

– Обязуешься ли не вкушать пищи в неположенное время?

– Обязуюсь.

Обязуюсь, обязуюсь, обязуюсь…

Каса, роба, чаша для еды, котомка – всё необходимое для монашеской жизни, как и моё буддийское имя Побун, досталось мне от монаха-затворника Чиама. Я стал его учеником.

Однажды, когда уже пробил полночный колокол, мне передали, что наставник зовёт меня к себе. Келья старого монаха-затворника была истинной обителью мастера дзен: от голых стен веяло суровостью и торжественным покоем. Я трижды простёрся в земном поклоне и опустился на колени. Наставник, похоже, пребывал в самадхи[22]: он сидел опустив веки, а его лицо было всё так же прекрасно и все так же строго.

Наконец он открыл глаза и коротко спросил:

– Достал птицу?

Я перестал дышать. По спине покатился холодный пот.

– Даже не знаю… – тихо ответил я.

Наставник жестом велел мне уйти. Я снова трижды поклонился и на цыпочках шагнул к двери. И тут за спиной раздался его стальной голос – мне словно влепили подзатыльник:

– Узнать то, чего не знал, – это прозрение. А прозревший и есть будда.

Мой день начинался птичьими криками. Они раздавались то и дело с утра до ночи и снова – с утра до ночи: унылые, отчаянные крики. Они превратились в звон в ушах и ввергали меня в омут бессонницы. Я бился, чтобы вытащить из заточения надрывавшуюся птицу, но чем больше старался что-либо сделать, тем сильнее сжималось горлышко бутылки, и я утопал в темноте.

Издалека донеслись паровозные гудки. Долгие и протяжные, они понемногу ускорились и наконец растворились в шуме ветра. Чисан сидел с опущенной головой, спрятав руки в рукава, и смотрел себе под ноги. Я поднял взгляд на небо. Оно было хмурым – казалось, вот-вот польёт дождь.

– Пожалуй, я поеду с вами.

– Сентиментальность. Сентиментальность – мать блужданий.

– Я хочу знать, где та причина, что гонит вас в путь.

– Думаю, в конце концов мои блуждания начались из-за того, что я не был честен с самим собой. Не имел стержня честности, и не на что было опереться. Однако считать это причиной нельзя – это тоже не будет точным ответом.

Он резко тряхнул головой.

– О-о, я и сам не знаю, почему скитаюсь, точно бешеный пёс… Я не знаю – это единственное, что я могу сказать с уверенностью.

– Так вас привела в монастырь сентиментальность?

– Пожалуй. В итоге так оно и было. Наверно, я осознал, насколько тщетны порождаемые ею чувства, – это меня и подтолкнуло. Впрочем, будь то не сантименты, а доводы разума, острого, как лезвие ножа, – какая разница? Как ни прискорбно, я увидел, что мои возможности ограничены, что я блуждаю в аду отчаяния… Даже не это – я узнал душу Будды и понял, что тот буддизм, на который я возлагаю надежды, – не сказка о заоблачных небесах, а быль городских улиц, где люди, выживая ребро к ребру и промокая до костей, обливаются потом, смеются и плачут, любят и ненавидят. Мне открылась эта правда реального мира. Я узнал её, но не познал. Меня пугает, что опыт принесёт с собой страдания, потому я избегаю его. Вырядился в монашескую рясу и трижды в сутки забираю у людей пищу, которую они добывают в поте лица. Для меня и в аду оказаться – слишком большая честь. Какое я имею право обличать продажность, поразившую наши монастыри? Раз я не могу посвятить всю свою жизнь борьбе с этим злом, чтобы полностью его искоренить, не разумнее ли вернуть монашеские одежды и уйти?.. Ведь так я всего лишь гнусный пособ-ник.

На заострённом, как нож, лице Чисана лежала тяжёлая тень обречённости. Я с горечью схватил его руку и потряс.

– Почему вы постоянно об этом говорите?

Торопливо сновавшие мимо люди косились на нас.

– Побун, ступай в монастырь и медитируй. Попробуй устоять на острие. Одной ногой. А когда достигнешь пробуждения, покажешь путь таким, как я.

Смешно, но от этих слов во мне проснулось что-то вроде жалости к Чисану. Жалость – самая мелкая монета любви…

– Идёмте вместе, – упрашивал я. – Пробудем в монастыре хотя бы до начала затвора.

– Пусть будет по-твоему, – светло улыбнулся Чисан. – Только рядом с пропащим тебя самого сочтут таким и тоже погонят прочь.

Автобус вдруг остановился. В салон вошёл крепкий малый в камуфляжной униформе, с карабином в руке. Проверка случилась на региональном шоссе – до посёлка С. было рукой подать. Мы с Чисаном сидели в самом конце салона. Как ни странно, вошедший сразу направился к нам.

– Документы, – грубо и жёстко потребо-вал он.

Я порылся в кармане и вытащил удостоверение. Камуфляжный, почти вырвав карточку у меня из рук, пробежал по ней глазами и вернул.

– Монашеское удостоверение.

– Монашеское удостоверение? – переспросил я. Камуфляжный кивнул своим мощным подбородком. Карабин в его руке грозно качнулся. Я молча достал удостоверение.

– Ну, – он указал подбородком на Чисана.

– К чему всё это?

Чисан со своего места взирал на камуфляжного и не шевелился. Тот внимательно, с ног до головы, оглядел сидящего перед ним костлявого монаха в изношенной робе и коротко приказал:

– Монашеское удостоверение.

– У меня его нет.

Камуфляжный подозрительно прищурился.

– Как это нет? Разве монаху не положено иметь удостоверение?

Чисан усмехнулся.

– Какие доказательства нужны монаху? Какие ещё есть доказательства убедительнее бритой головы?

Камуфляжный приподнял карабин. Раздался неприятный металлический лязг.

– Чудило. В такое время разъезжать без документов. На выход.

– Подождите… он же…

Я попытался вступиться за Чисана.

– Без возражений – на выход, – грубо отрезал камуфляжный и отвернулся.

Помолчав мгновение, Чисан снял с полки обвисшую, как бычье яйцо, котомку и закинул за спину. Потом, криво улыбнувшись, посмотрел на меня.

– Ты поезжай. Обо мне не беспокойся. Будет судьба – ещё свидимся.

Продираясь сквозь любопытные взгляды, Чисан двинулся по проходу. Я поспешил за ним, на ходу надевая котомку.

Раскрашенный маскировочными пятнами контрольный пункт стоял за небольшим бугром, на который взбиралась дорога. Внутри было необжито и уныло. У стола, задрав на столешницу ноги, сидел человек в такой же форме, что и камуфляжный, и стриг ногти. Увидев нас, он зевнул.

– Ну так что, документы у вас есть?

Камуфляжный, опираясь на карабин, смерил Чисана взглядом.

– Сроду ничего такого не имею.

– Что? Ты кому, чудило, голову морочишь?!

– Монахом я так и не стал, так что монашеского удостоверения нет. Гражданином тоже не стал – документов не имею. Я нигде не зарегистрирован. Что ещё сказать?

– Языком чесать ты горазд.

Камуфляжный приблизился к Чисану, будто собираясь ударить его.

– Забавный ты, приятель, – фыркнул стригший ногти.

Я схватил камуфляжного за рукав.

– Подождите… Я могу подтвердить…

– Не лезь!

Камуфляжный прикладом ткнул меня в живот. Я еле удержался на ногах. Меня сковал страх, и я больше не смел открыть рта.

– Что там у тебя? – камуфляжный потыкал дулом карабина котомку Чисана. Тот по-прежнему криво улыбался.

– Ворох страданий. Что, желаете взглянуть?

Чисан снял котомку и вывалил вещи на стол. Каса, полотенце, зубная щётка, паста, общая тетрадь, несколько смен нижнего белья и фотоальбом – вот и все его пожитки.

– Простите. Надо бы избавиться от этого хлама, – пробормотал Чисан, будто говоря с самим собой. – Да и от этого бренного тела тоже… Только так можно освободиться… Хотя бы прикоснуться к свободе…

Камуфляжный взял в руки альбом. На каждой странице были аккуратно вставлены фотографии Чисана. Пожелтевшие, выцветшие снимки, точно шрамы жизни, – история десятилетнего монашеского пути. О да, это было лицо монаха.

– Похоже, ты и правда монах… А ну, давай-ка помолись.

Камуфляжный теперь решил от души позабавиться. Мне хотелось зарыдать. Из-за страха перед карабином ничего не оставалось, как молча сидеть в углу.

– И вы меня отпустите?

Камуфляжный приставил карабин к стене, сел на стул и зевнул.

– Ну давай, выдай класс. Я по молитве сразу пойму, настоящий ты монах или прикидываешься… Ох, как же я устал!

Чисан прижал ко рту кулак, несколько раз прочистил горло, потом прикрыл глаза и затянул нараспев «Дхарани Великого Сострадания»:

Намо ратна-траяя

Намах арья авалокитешварая

Бодхисаттвая махасатвая махакаруникая

Ом сарва бхайешу транакарая тасмаи

Нама скритва имам арья авалокитешвара ставам

Поклоняюсь и принимаю прибежище в Трёх Драгоценностях.

Поклоняюсь и принимаю прибежище во всемилостивом

бодхисаттве-махасатве Авалокитешваре.

Ом. Поклоняюсь избавляющему от всякого страха

милосердному бодхисаттве Авалокитешваре,

чья безмерная благость пребывает со мною.

Чисан самозабвенно молился, отбивая ладонью такт по столу; его голос был торжественно-спокойным, как во время храмовой церемонии.

– Как душевно! Прямо до слёз…

Стригший ногти поднялся, вид у него был растроганный. Камуфляжный сложил разбросанные на столе вещи в котомку и поскрёб затылок.

– Зря мы вас потревожили. Но что поделаешь – служебный долг. Вы свободны.

Сияя улыбкой, Чисан повесил котомку на плечо.

– Святая простота! Едва заслышали молитву – тут же поверили.

– Да нет, вы, похоже, настоящий монах, – камуфляжный похлопал по котомке Чисана. – Моя покойная бабушка тоже была буддисткой.

Когда мы вышли из контрольного пункта, на улице уже стояли сумерки. Мы зашагали вдоль дороги.

– Давно не молился – охрип. Зайти бы куда-нибудь выпить. О, Владыка Всевидящий!

Голос Чисана звучал бодро, как будто он уже забыл недавнее унижение. В этом человеке и вправду было что-то непостижимое.

Когда мы добрались до посёлка, в лавках зажигали огни.

– Время трапезы прошло – сейчас у монахов воздержание… Так что в Дхарма-центр на ужин не пойдёшь. Давай где-нибудь перекусим.

Даже не спросив моего согласия, Чисан вошёл в китайскую закусочную. Немного помешкав, я последовал за ним.

– Что будешь? – спросил он, когда мы оказались в маленьком промозглом помещении и сели друг напротив друга за стол.

– Всё равно… Выбирайте вы.

– Я бы выпил, но сегодня решил потерпеть.

Он заказал две порции чачжанмёна[23].

– Любите чачжанмён?

– Просто дёшево.

Чисан прыснул сквозь зубы.

– По правде говоря, даже не знаю, какая еда хороша. Всё позабыл. Что я люблю? Суть не в качестве продуктов – главное, сколько вложено души. Так сказал один известный повар… В монастырской пище нет ни грамма души. Однако мирянам нравится. Я размышлял об этом. Всё элементарно. Не считая городских Дхарма-центров, буддийские храмы в основном находятся в горах. После тяжёлого подъёма немудрено проголодаться. К тому же люди устают от жизни под беззвездным небом, от городской копоти и шума, от спиртного и жирной пищи, так что простой рис с овощами и дикими травами не может им не нравиться. Но все, кто в один голос нахваливает монастырскую еду, – мол, на таких харчах за месяц раздобреешь – бегут без оглядки уже через десять дней: больше им невмоготу. Впрочем, теперь эти веруны до самых монастырских стен доезжают на автомобилях. Конечно, время сейчас такое – время запустения: простая растительная пища исчезает даже из монастырей…

Принесли чачжанмён. Я стал выбирать из лапши кусочки мяса и лука[24]. Глядя на меня, Чисан поцокал языком.

– Я не говорю, что вегетарианство – это плохо. Но в нём нет души. Пища для нас – не более чем формальность: еда необходима, чтобы заполнить голодное брюхо. Мы не смеем услаждаться. Мне сейчас положено быть в самом расцвете сил, а моё лицо покрывают старческие пятна и экземы. Каждый раз, когда я встаю на ноги, у меня всё плывёт перед глазами.

Он положил в рот кусочек лука и прожевал.

– Никто не поверит, если я скажу, что за год, не закусывая, прикончил несколько сотен бутылок сочжу. Думаю, я сделал это из чистого упрямства и упёртости. Вся моя жизнь как дешёвая рисовая брага, я крепко привязан только к алкоголю. Да, я привязан к нему. Но ты не ругайся. Я жив благодаря спиртному. Конечно, это позорное прозябание, но всё же… Если бы все на свете жили идеально, на кой чёрт сдалась бы нам религия?

Чисан взглянул на меня и снова поцокал языком.

– Что, нам нельзя есть запретные травы? Якобы для монаха-аскета они должны быть табу, потому что в них – источник мужской силы? Не смеши! Если уж лук с чесноком возбуждают влечение, что же тогда говорить о говяжьих рёбрах, о мясе и рыбе, которые продаются на каждом углу? Не надо совершать глупости: висеть на одной ветке и видеть перед собой единственное дерево, не замечая леса. Если задуматься об основной цели и смысле заветов Будды, станет ясно, что это просто нормы поведения. Эти заповеди – склонность сердца, возникающая ещё до какого-либо действия. Чего я только сегодня не наговорил! Пропащая моя душа – вот и разглагольствую о еде… О, Владыка Всевидящий!

Настоятель в Дхарма-центре был крупный упитанный монах лет сорока. Он выложил перед нами тетрадь с надписью: «Книга регистрации постояльцев». Мы заполнили нужные графы.

– Будьте добры, ваши монашеские удостоверения, – сказал он с улыбкой бывалого хозяина мотеля.

Вспомнив дневной инцидент, я не выдержал:

– С каких это пор в буддийской общине такие порядки?

– Распоряжение свыше – ничего не поделаешь… Мне и самому это до смерти надоело.

Я готов был разрыдаться. С каких пор – в самом деле, с каких? – буддийский мир сделался таким чёрствым и жестоким? Неужели сердечное, тёплое сострадание вовсе исчезло из монашеской общины, и теперь это мир, где один буддист требует у другого документы, как полицейский на допросе? Наша монашеская семья, в которой между братией было больше любви, чем между кровными родственниками, просто потому, что у всех бритые головы и одинаковые робы, – с каких пор она стала такой?

Но спорить было бесполезно: как сказал настоятель, это распоряжение свыше. Я достал удостоверение.

– И ваше тоже, прошу, – настоятель взглянул на Чисана.

Тот вдруг задрал до плеча рукав и сунул ему под нос руку с чётким, как клеймо, следом ожога от фитиля, оставшегося с церемонии посвящения.

– Вот моё удостоверение. Моё вечное монашеское удостоверение. Нет нужны беспокоиться об утере или подделке.

Настоятель, неловко засмеявшись, махнул рукой.

– Да что вы, дело не в том, что я вам не доверяю. Просто последнее время появилось много самозванцев. На днях останавливался один: не получил от нас денег на дорогу – так магнитофон унёс. Я вот что хочу сказать…

Некоторое время настоятель продолжал смаковать эту тему, ругая странствующих монахов: мол, монашеское дело – сидеть на месте и практиковать, чего они мотаются? При этом его лицо выражало нескрываемое сожаление о пропавшем магнитофоне.

В комнате для гостей было неуютно и зябко. На полу в беспорядке валялись старые грязные одеяла и деревянные подушки; бумажные вставки в дверях были разодраны, сквозь щели задувал холодный ветер.

– Самое идеальное общество – то, где не требуется никаких документов и удостоверений, а всё можно подтвердить собственным телом, разве не так?

Чисан то и дело ворочался – похоже, никак не мог заснуть. Мне тоже не спалось.

– Нестяжание… Будда считал его залогом счастья. Он говорил, что там, где есть обладание, стремление обладать, прорастают семена горестей. Страх, как бы не обокрали; жажда заполучить лучшее, а отсюда зависть, ревность, клевета – в итоге доходит даже до убийства… Монаху и в самом деле подобает довольствоваться малым. Иметь только робу и чашу для подаяний… Однако я не имею ничего – и почему-то всё равно тяжко…

– Может, это такой парадокс: когда ничего не имеешь, лишь сильнее одолевает желание чем-то обладать?

– Наверное, так и есть… Всё гонишься и гонишься за большим… Думаешь: вот, нашёл – а оно всё ускользает. Что же мне не спится?..

– Всему виной иллюзии. Пустые иллюзии…

Чисан вдруг засмеялся.

– Стремление стать буддой – тоже иллюзия. Ещё бóльшая – да пожалуй, и самая большая на свете иллюзия. В старину какой-то «пропащий» говорил, мол, напрасно Будда пришёл в этот мир – только перевернул весь дом вверх дном. Золотые слова.

– Вы жалеете, что ушли в монастырь?

– Вовсе нет. Просто мне очень грустно. Каждый имеет облик под стать своему лицу и способностям. Когда человек отвергает этот облик и желает обрести другой, он умаляет свою ценность. Истина, которой учил Шакьямуни, проста и ясна. Таково же и учение Иисуса. Но вот стать этой истиной – задача не из лёгких. Попытаешься откусить больше, чем сможешь проглотить, – дело кончится трагедией. Растеряешь и то немногое, что имеешь… Окажешься не тут и не там, будешь скитаться где-то посередине. И умереть не умрёшь, и жить нормально не сможешь… Серый всегда был цветом тоски… Это ведь и цвет монашеской робы… Не белый, не чёрный… Есть ли на свете другой столь же безнадёжный цвет?..

Спустя три года я навестил старого наставника. Он сидел в зале для медитации скрестив ноги, с прямой спиной и прикрытыми глазами; его прекрасное лицо скорее походило на холодный слепок.

Сделав три земных поклона, я, однако, не опустился перед наставником на колени, а сел, как и он, в позу лотоса. На мою дерзость он и бровью не повёл.

Я крепко сжал зубы, направил внимание в область даньтяня[25] и молча потянулся рукой к его подбородку. И вдруг наставник открыл глаза. Меня обдало волной ледяного холода, я весь задрожал. Мне показалось, что он прочитал мои мысли. Боевой запал почти сошёл на нет, однако руки я не убрал.

Пронзив меня острым, как кинжал, ледяным взглядом, наставник вложил мне в ладонь какой-то листок. Это оказался кусок ханчжи[26] размером с открытку. На нём была нарисована та самая птица в бутылке.

С глубоким вздохом я что было сил смял рисунок и бросил его за окно. Наставник по-прежнему хранил молчание. Я больше не стал задерживаться и направился к выходу. И тут он меня окликнул. Я снова подошёл к нему. Он молча протянул руку к моему подбородку.

В тот же миг я словно очнулся. Застилавшая глаза пелена тумана спала, и я отчётливо увидел птицу в бутылке. Узкое горлышко, в которое никак не просунуть руку, стало понемногу расширяться – и наконец широко раскрылось.

Я опустил в бутылку руку и схватил птицу. Но потом случилось что-то странное. Я думал, что схватил её, однако моя ладонь оказалась пуста…

Вытаращив глаза, я уставился в бутылку. Внутри ничего не было. Абсолютная пустота. Я чувствовал себя жестоко обманутым и еле сдерживал слёзы. О-о, неужели все мои старания пропали даром? Неужели в бутылке с самого начала не было никакой птицы?

На меня вдруг навалилась страшная усталость, я едва держался на ногах. Я собирался было вытащить руку из бутылки – и не смог. Невероятно! Горлышко незаметно снова сузилось, и, сколько я ни пытался, руку высвободить не получалось…

– Так что привело вас в монастырь?

Не знаю почему, но у монахов считается табу спрашивать друг друга о причине ухода в монастырь. Однако Чисан ответил без колебаний. Похоже, колебаться было вообще не в его духе.

– Мелодрама. Отец отправился в нирвану, когда мне было три года; я вырос на руках у матери. Я и университетской жизни хлебнул с горем пополам. Мечтал стать судьёй – осуждать виновных и спасать бедных и слабых. Это было целью моей жизни. Но позже закрались сомнения. Я вдруг понял, как это нелепо, когда один человек судит другого. А потом случайно встретил Шакьямуни, его слова о том, что любой, достигнув просветления, может стать буддой… Ужасно заманчивые слова. Тогда я самонадеянно решил, что тоже должен попытаться стать просветлённым. Я вырвался из рук плачущей матери и обрил голову. Хе-хе-хе. Поначалу всё шло гладко. Но так долго продолжаться не могло. О-о, Владыка Всевидящий!..

За окном завывала полночная сирена. Чисан отвернулся к стене.

– Чепуха. Давай-ка лучше спать.

По змеившейся с перевала на перевал извилистой тропе мы забрались на самый верх гряды – внизу показался монастырь. Пылающий закат обагрял подножие горы; в его вечернем свете сгорбленные крестьяне убирали осенний урожай; весело щебетала детвора. В каждом доме над печной трубой клубился дым; повизгивая, резвились на улице дворовые псы. Я присел на корточки.

– Мирная картина, правда?

Чисан оглядывал окрестности с видом мастера фэн-шуй, выбирающего счастливое место.

– Издалека она сколь угодно может казаться красивой и мирной, – он бросил на меня взгляд.

Я сорвал травинку и зажал в зубах.

– Посмотрите: этот клубящийся дым, детский смех…

Чисан с треском сломал палку, на которую опирался.

– Мир? Нет никакого мира. На земле, где живёт и дышит человек, не может быть мира.

– Вы пессимист.

Я мелко разжевал травинку. Чисан отшвырнул сломанную ветку далеко в сторону.

– Эти понятия, «мир» и «любовь», сияют только на расстоянии. Стоит сократить дистанцию – они погибают. Такова их судьба.

Я выплюнул прожёванную травинку.

– Вы говорите о сложности их воплощения?

Чисан подошёл ко мне.

– Я говорю об эгоизме. Какие безответственные, легкомысленные слова! Мир… любовь…

Я сел на траву.

– Несколько лет назад я тут жил.

Чисан присел на корточки рядом, достал из поясной сумки сигарету и взял в рот.

– Значит, тебе есть что вспомнить?

Закат был цвета монашеской касы. Земледелец, расправив спину, постукивал себя кулаком по плечам. Дети, точно кузнечики, вприпрыжку бежали к храму.

Я встал и отряхнулся.

– Что вспоминать монаху?

В деревне возле монастыря Сореса было два десятка малоимущих дворов, хозяева которых трудились на монастырской земле, как и бывает в подобных селениях. Настоятель сетовал на безверие селян, но их, бедняков, волновали в первую очередь насущные проблемы, а вовсе не истины Будды, потому неудивительно, что верующих среди них не было. С пустым карманом даже свечи не поставишь.

Мне хотелось чем-нибудь им помочь. Когда я смотрел на грубые, перепачканные землёй руки и ноги селян, то стыдился своих по-девичьи белых рук.

Деревенские дети, окончив начальную школу, ехали в город и нанимались в прислуги. Те, кто оставался заниматься хозяйством, тоже только и искали возможности сбежать из этой глухомани.

Я решил учить детей программе средней школы. Они с готовностью откликнулись на мою задумку, правда, взрослые энтузиазма не проявили. Надо мной просто смеялись: мол, что за разговоры, дело монаха – молиться. Однако мне удалось переубедить селян и собрать детвору. Настоятель меня упрекал, требуя оставить пустые фантазии и заняться практикой; на это я отвечал ему, что смогу рассказать детям об учении Будды и сделать их буддистами, – не в том ли и состоит долг монаха, решившего следовать Пути Просветлённого? Его я тоже убедил и получил разрешение проводить занятия в монастырской читальне. Однако материальной поддержки мне не обещали.

После долгих размышлений я много дней подряд просил милостыню, потом купил на собранные деньги доску, старые книги, тетради, карандаши и прочие канцелярские принадлежности, раздал всё это ребятам и стал по вечерам учить их. А время от времени между занятиями доступными словами пытался донести до них буддийские доктрины. Дети занимались с охотой, добровольно участвовали в церемониях, и понемногу их представление о буддизме менялось. Даже взрослые, не любившие жадного, самодовольного настоятеля, стали проявлять интерес к храму.

В классе училась одна девушка по имени Оксун, настоящая красавица. Пятнадцатилетняя Оксун была дочерью известного буддийского живописца, давшего монашеские обеты. Рассказывали, что несколько лет тому назад, расписывая стены в павильоне Будды Шакьямуни в монастыре Сореса, он оступился, упал со стремянки и разбился насмерть. Семья жила в страшной бедности. Восемь детей-погодков во главе со старшим братом-пьяницей, оставшимся за главного, – немудрено, что они прозябали в вечной нищете. Когда в храме совершались похоронные обряды или подношения, мать приходила пособить, за что получала еду для детей и немного риса. Настоятель предложил Оксун остаться жить при монастыре и выполнять мелкие поручения. За это он даже обещал в будущем выдать её замуж. Бедствовавшая семья, разумеется, полностью это одобрила.

Мне казалось, Оксун испытывала ко мне какие-то чувства. Мне она тоже нравилась: красивая, скромная. Но вёл я себя с ней холодно. Мы общались только формально, личных разговоров я не допускал. Все силы я отдавал воспитанию учеников. И вот с некоторых пор я начал замечать, что Оксун ходит как в воду опущенная, совсем исхудала. Учиться стала кое-как. Избегала встречаться со мной глазами. Меня снедала тревога: я боялся, что своей чрезмерной холодностью ранил юную девушку.

Тем вечером я, как обычно, допоздна проводил занятия, а потом пошёл в свою комнату. Постоянно вспоминалось её лицо. Я закрыл глаза.

Вдруг слышу: кто-то зовёт меня по имени. Оксун! Она сидела на лужайке возле храма. Странно, она была нагая. Светлая кожа слепила своей красотой. И вдруг позади неё из куста калины выползла длинная, как верёвка, чёрная змея. Она замерла у неё за спиной, подняв туловище и высовывая огненный язык. Я обмер от ужаса и крикнул: «Оксун, змея!» Но к моему изумлению, девушка лишь рассмеялась. Змея обвила кольцами её белое нагое тело. Только тогда Оксун закричала. Я бросился к ней, но сколько ни бежал, оставался на том же месте.

Мне приснился кошмар. Пот тёк ручьями, словно вода. Я открыл дверь. Безумно яркий лунный свет заливал серебром окрестные горы; временами из деревни доносился собачий лай.

Дрожа от странного предчувствия, я пошёл к комнате Оксун. У двери я встал как вкопанный. Изнутри слышалось бешеное звериное дыхание, смешанное с девичьим плачем. Впервые в жизни я почувствовал желание убить. Мысль об убийстве, однако, так и осталась бесплотной; я сидел на корточках под навесом крыши и дрожал всем телом. Так продолжалось некоторое время, потом дверь открылась и из комнаты выскользнул чёрный силуэт. Он помочился на грядки, отхаркнулся и вернулся обратно.

На другой день я повёл Оксун подальше от посторонних глаз. Она покорно следовала за мной, кажется, напуганная моим грозными видом. Мы удалились от монастыря и вошли в сосновую рощу на горе.

– А теперь рассказывай! – потребовал я.

Глупо, но мой голос дрожал. Оксун только смотрела на меня полными ужаса глазами и ничего не отвечала. Я, сам того не ожидая, с размаху влепил ей пощёчину – она упала как подкошенная и зарыдала. Я ошеломлённо смотрел на её худенькие плечи, вздымавшиеся, как морские волны. Через некоторое время она подняла голову и коротко вскрикнула: «Мне страшно!»

Это случилось ночью через несколько дней после того, как она поселилась в монастыре. Она допоздна занималась, потом уснула крепким сном, но скоро проснулась, оттого что ей было трудно дышать. Кто-то прижимал её, навалившись грузным телом. Минуту-другую её мутное сознание металось между сном и явью, пока она не догадалась, что попала в беду. Поняв, кто этот тип, сопящий над ней, точно дикий вепрь, она попыталась его оттолкнуть и закричать, однако крик не смог вырваться из-под его толстой ладони, и мощная туша не двинулась с места. Оксун сопротивлялась изо всех сил. Тогда её шею обжёг ледяной холод. В лунном свете, проникавшем сквозь дверную щель, сверкнуло острое лезвие ножа.

«Не дёргайся. Если жить хочешь», – зловеще прошипел он ей в ухо. Чувствуя, что силы покидают её, она закрыла глаза.

На следующий день Оксун прибежала домой и рассказала о случившемся матери. Однако та почему-то даже не удивилась. Вытаращив глаза, она велела дочери помалкивать и поспешила в монастырь. Вернувшись, мать вытолкала дочь за дверь, прикрикивая: «Ну, ступай! Ступай!»

Оксун противилась, но мать толкала её и щипала: «Тебе повезло, дурёха. Делай, как тебе велят! Я знаю, что говорю…»

Девушка в слезах вернулась в монастырь, а семью освободили от арендной платы за землю и в придачу дали хороший участок под огород.

Оксун смотрела на меня полными слёз глазами и повторяла: «Мне страшно».

Перебрав в голове тысячи мыслей, я наконец решил, что лучше всего ей будет уехать из деревни. Я продал несколько мешков риса, добавил выручку к имевшимся у меня скудным сбережениям и отдал деньги Оксун. «Уезжай куда-нибудь подальше, – сказал я ей искренне, по-братски. – Лучше в Сеул или в какой-нибудь другой большой город. Поработаешь кухаркой, освоишься – а там что-нибудь да подвернётся. Главное – твёрдо решиться…»

3

– Покинувший горы монах, всё равно что рыба, выпрыгнувшая из воды, – сказал Чисан. – Для монаха зло расхаживать по столичным улицам среди бела дня. Вот и приходится красться под покровом ночного мрака, словно вор или нелегал.

Под мигающими неоновыми вывесками сновали люди – их было что песка морского. С резкими гудками мчались автомобили, извергая клубы чёрного дыма.

– Все рвутся в Сеул, и только в Сеул. Словно повесили себе на шею слоган, как вешают чётки: «Долой горы – да здравствует город! Долой изоляцию – да здравствует общение!» Наверное, больше половины монахов всей страны живёт в Сеуле: в больших и малых монастырях, в буддийских храмах и в шаманских обителях, в роскошных особняках, которые они называют своими пещерами…

– Должно быть, это акт милосердия: они там, чтобы спасать людей.

– Спасать людей? Кого ты спасёшь, если сам себя спасти не можешь? Монаху нельзя покидать горы. Сперва надо завершить работу над собой – в уединении, в горах, под пение птиц и шум ветра.

– А потом?

– А вот потом можно и уйти. Покинуть горы и спасать людей. Мы ушли с городских улиц в горы ради любви к людям, ради того, чтобы обрести силу любить. Это временное уединение, а ни в коем случае не побег. Уход в монастырь – средство, а не цель. Мы условились всего лишь ненадолго удалиться от мира, чтобы яснее понять его. В некоторых случаях уход имеет значение, только если подразумевается возвращение. Но беда в том, что сейчас большинство монахов делают его целью, а не средством. Они просто вверяют свои треволнения и заботы ветру в сосновой роще, звонкому журчанию воды, звукам мирной природы – всему, чем богаты горы. Так и прозябают в праздности, не имея нужды беспокоиться о пище, одежде и крове. Приняли себя за какую-то особую надмирную касту, помешались на мысли о собственном избранничестве и привилегированности, а все прочие для них – презренные миряне. Поэтому думающие люди ругают буддизм, считают его бегством от действительности, квазиисторической, квазинародной религией.

Столичные улицы пропитала липкая, как похоть, жара. Этот пахнущий спермой зной был до того горяч, что хотелось схватить первую попавшуюся девчонку – хоть свою, хоть чужую – и кувыркаться с ней. На небе не было звёзд.

– Так ничего не выйдет. Будь ты кем-то вроде Вонхё, Кёнхо или Манхэ[27], тогда ни горы, ни мир не помеха… Но если обычный человек станет строить из себя праведника, он и сам погибнет, и других погубит. Есть ли среди нынешних столичных монахов такие, как Кёнхо, Вонхё или Манхэ? Если бы нашлись, история корейского буддизма была бы совсем иной. Но есть только псевдо-Вонхё, псевдо-Кёнхо и псевдо-Манхэ. Эти сияющие огни, умопомрачительный шум, обворожительный женский смех… Как простому непросветлённому человеку устоять перед всем этим?

Я испытывал ужасный диссонанс. Ведь я и сам покинул горы, я и был той самой рыбой, выпрыгнувшей из воды, как сказал Чисан. Пока не исчезнет малейший отголосок этого диссонанса, Сеул для монаха не место.

– Зря мы сюда приехали. Лучше бы отправились в провинцию Чунчон.

– Ничего. Ненадолго окунуться в эту круговерть тоже неплохо.

Мимо нас, задевая плечи, проходили молодые девушки, поражая взгляд выпиравшими из-под облегающих нарядов прелестями.

– Красотки. Все как на подбор, – заметил Чисан, бросая взгляд на ягодицы шедших впереди женщин, обтянутые настолько, что ткань, казалось, вот-вот лопнет. Я с какой-то стати думал о птице в бутылке. Куда я сейчас иду? Куда направляются эти люди? У всех ли есть куда идти? Этого я не знал. Единственное, что я мог знать наверняка, так это то, что я упорно иду, время непрестанно течёт, и ещё – что я неумолимо приближаюсь к смерти…

– У всех на свете женщин есть груди… Отчего так? Загадка, – произнёс Чисан, будто говорил монолог. – Ягодицами они взращивают смерть, грудью – любовь… Не будь у женщин грудей, мне было бы не так одиноко…

– Вы думаете о женщинах?

– Для нас, монахов, самое невыносимое время – когда порой проснёшься среди ночи от шума ветра за окном. Разве не так? Всё, что можно ухватить рукой, это ветер… Каждый раз с ужасом осознаёшь, что ты – неделимое число… Если в этом мире и есть живое счастье, то не в том ли оно, чтобы, внезапно проснувшись, почувствовать под рукой мягкую, как пшеничное тесто, плоть?.. Неужели это похоть?

Ворота монастыря С. были наглухо закрыты. Мы постучали – сбоку отворилось маленькое окошко, суровый бородач потребовал у нас документы. Досконально изучив моё удостоверение, он с недовольным видом открыл боковую дверь. В монастыре С. мы были впервые и не знали, где находится гостевая. Оглядевшись по сторонам, мы пошли на свет. Из комнаты доносился дружный смех.

– Доброго здравия. Примите странников.

Ответа не последовало, вместо этого снова раздался взрыв хохота и возгласы: «Бей, бей!» Я повторил приветствие громче. Дверь распахнулась, и нам навстречу вышел монах. В комнате вокруг телевизора сидело человек десять. Шёл рестлинг. Крупные парни в одних шортах, все перемазанные кровью, мерились силой. Я поклонился, сложив ладони.

– Вы откуда? – равнодушно бросил монах. На его носу блестели очки в золотой оправе.

Я отчего-то почувствовал себя неловко.

– Мы странники. Не подскажете, где гостевая?..

Монах приподнял очки.

– Чего расхаживать? Практиковать надо в одном месте. Гостевой у нас нет. Давно закрыли – так сложились обстоятельства.

Не успел я что-либо ответить, как он захлопнул дверь. Снова послышался раскатистый смех. Мне вдруг захотелось в туалет.

– Разумные слова, – заметил Чисан, когда мы вышли за ворота. – Стабильность – благо, а блуждания – зло. Бедность – порок, а богатство – благодетель.

– Даже не знаю. Какая же это стабильность? Носить рясу из дорогих тканей, очки в золотой оправе при хорошем зрении, блестящие туфли, золотое кольцо на пальце, аплодировать, сидя у телевизора, – неужели это стабильность? Неужели это – монахи? Если стабильность такова, я предпочитаю блуждать. Если монахи таковы, я подам прошение об отставке. Уж лучше быть пропащим.

Я почти кричал. Чисан лишь посмеивался.

– Всё это, конечно, правильно. Только проблема в том, где мы сегодня будем ночевать.

Мы не могли решить, куда идти. Мимо проходили разукрашенные девицы под руку с длинноволосыми крепкими парнями. Мне остро чего-то не хватало. А ещё внезапно я поймал себя на мысли, что люди мне противны. Это было поистине странное чувство. Глубоко в горах, в полной изоляции от мира, я безумно тосковал по людям, и несмотря на это, оказавшись на улице среди бурлящей толпы, стал испытывать отторжение.

Неподалёку от нас остановилось такси – из машины вышли два монаха. На них были рясы из дорогой материи, на носах – очки в золотой оправе, на ногах – блестящие туфли, в руках – коробка с тортом. Мельком взглянув на нас, они нырнули в переулок, уходящий к частным домам.

– Стоит в монастыре появиться человеку при деньгах, монахи тут как тут: заискивают, точно кокотки или евнухи, спешат услужить. Коли это дама, так вообще провожают до ворот, сумочку несут… Гостеприимство – это хорошо. Только оно должно быть нелицеприятным. А то с бедными так не церемонятся. Монахи ещё и совершают паломничества в дома зажиточных прихожан, тащат им угощения. Их блокноты исписаны датами рождений богатеньких мирян. Сядут в позу лотоса, расправят плечи и давай проповедовать. О милосердии, справедливости, жертвенности, следовании заповедям, терпении поношений, очищении… Призывают проявлять ещё больше благочестия, посещать храм и верить в Будду. Так, мол, будет вам счастье. Миряне и знать не знают, что под толстыми монашескими робами скрываются лицемерие и невежество. Люди проницательные – те сообразят, что к чему; а простые женщины, которые только и умеют, что выкладывать деньги и просить о благополучии, и не догадаются о коварном двуличии этих подлецов.

Приближался комендантский час – люди ускоряли шаг. Пора было куда-нибудь пристать.

– Может, пойти в монастырь А*? Или в Б*…

Чисан покачал головой.

– В итоге получится такая же история. Иди лучше за мной.

Он зашагал впереди. Мы свернули в переулок – там тянулся целый ряд акриловых вывесок с надписью «мотель».

О, эти раскрашенные девицы, слоняющиеся у дороги… Их соблазнительные фигуры, заманчивый смех… Я бросился в мотель вслед за Чисаном, как будто за мной гнались.

Пока Чисан договаривался с хозяйкой о цене, в мотель набились молодые парочки. Впервые оказавшись в такой непривычной, чуждой для меня обстановке, я неловко мялся на месте.

– Как насчёт девочки? – взглянула на нас хозяйка, дама, уже пережившая менопаузу, улыбнувшись заговорщицкой улыбкой, которая совсем не шла к её к тучной фигуре. Я покраснел и уставился на обои с вульгарным узором.

– Где вы видели, чтобы монахи развратничали? – ответил Чисан.

Хозяйка снова загадочно улыбнулась.

– Ой, ну вы скажете. Сами прекрасно знаете. У нас всё шито-крыто, ничего за эти стены не просочится. У нас и постоянных клиентов немало.

Чисан мягко улыбнулся.

– Не то чтоб мы не умели развлекаться – просто денег нет. Так что спасибо, но не стоит.

– Ну коли надумаете, зовите. Познакомлю с милыми и обходительными барышнями… – хозяйка с кислой физиономией покинула комнату.

Из-за стены доносилось странное шуршание, похожее на шорох накрахмаленной рясы. Без конца слышались какие-то звуки, напоминающие громыхание телеги на просёлочной дороге и частое дыхание собак в летний зной. Хотя я приказывал себе не слушать, мои уши словно специально распахнулись, чтобы улавливать все эти звуки, а лицо раскраснелось и горело. Чисан же сохранял невозмутимое спокойствие.

– Вы даже не вспомнили о выпивке?

– Надо терпеть. Монахи обзывают меня алкашом, однако никакому пойлу меня не одолеть. Если бы я правда мог спиться, это было бы счастье. Такие трезвые ночи тоже нужны. Хотя бы для того, чтоб помолиться о своей жалкой душонке.

Он забормотал молитву.

Пусть карма, накопленная за миллионы кальп,

исчезнет от единственной мысли,

сгорит, как трава в огне,

не оставив следа.

Чисан вдруг прервал молитву и тихо засмеялся.

– Ты девственник? – спросил он меня.

Я снова покраснел.

– Вы поверите, что мужчина в двадцать пять лет может быть девственником? Я уже давно расстался с этой обузой.

Однако я был девственником. Я тащил на себе это бремя, изнывая под его тяжестью.

…Мучуса, маленькое подворье крупного монастыря, было прославленным молитвенным местом и потому процветало. Под боком журчал чистый ручей; особенно благодатным был смешанный горный лес позади храма. Потерпев совершенное поражение в борьбе со старым наставником, я чувствовал себя неважно. Каждый день поднималась температура, мучила мигрень. Я решил ненадолго удалиться от монастырской суеты и отправился в Мучуса, где настоятелем служил мой старший брат в Дхарме.

В июле в монастырь приехала студентка. Это была дочь одного из сеульских прихожан, пожертвовавшего изрядную сумму на восстановление храма. Её звали Ёнчжу. Большие ясные глаза, высокий нос, яркие, точно выведенные кистью, губы, белое упругое тело… Она была красива. Красавица из богатой семьи, как это водится, задавалась и задирала нос. В монастыре все старались ей услужить. Особенно рьяно опекал её настоятель, его забота даже резала глаз. Однако девчонка упрямо оставалась одна и ни с кем особо не общалась.

Здоровье моё поправилось. В мой распорядок дня кроме утренних и вечерних молитв входила прогулка. Особенно я любил на рассвете, после утренних молитвословий, пройтись по нехоженым тропам, добрести до минерального источника у подножия горы и попить там воды.

Я зашёл в тёмную чащу. Росистая трава касалась штанин, одаривая прохладой. Комары кусали ноги. Разбуженный моими шагами, рванул прочь лесной кролик, раскачивая ветви кустарника. Звоном колокольчика щекотал слух грустный, хрустальный птичий свист.

Когда я дошёл до места, откуда открывался вид на источник, в глаза бросилось что-то светлое, похожее на утреннюю зарю. Это была Ёнчжу. Она сидела напротив родника на плоском камне, обняв руками колени, и смотрела на лес, куда пробирался рассвет.

Я передумал подходить к роднику и повернулся, чтобы идти обратно. Сзади послышались шаги. Выдерживая свой обычный неспешный шаг, я спустился с горы, ни разу не обернувшись.

Ночью, одолеваемый тоскливыми мечтами, я не мог уснуть. На рассвете увидел, что у меня случилась поллюция. Я помылся и в раскаянии припал к ногам Будды. Ближе к вечеру у меня началась лихорадка. Голову ломило, губы потрескались.

Перед глазами мелькали яркие узоры, похожие на храмовую роспись. Я лежал в цветнике, напротив павильона Будды Шакьямуни, среди множества чудесных цветов. Лепестки широко раскрылись. Я превратился в бабочку и замахал крыльями, собираясь впорхнуть в лоно цветка… Я улетал всё дальше и дальше на запад. Мир Саха[28] отдалялся, пока не сделался чёрной точкой. Скоро и все миллионы миллиардов земель остались далеко позади, и я достиг Обители блаженства… Я спускался всё ниже и ниже Джамбудвипы[29]. Мир Саха отдалялся, пока не сделался чёрной точкой. Спустившись на двадцать тысяч йоджан[30], я миновал восемь горячих и восемь холодных адов и достиг ада одиночества… Восемьдесят четыре тысячи раз я метался от Обители блаженства до ада одиночества и обратно… Я замахал крыльями, собираясь впорхнуть в раскрывшийся цветок. В его лепестках лежал сосуд с узким горлышком, внутри сидела птица. Птица в бутылке. И Ёнчжу. Её губы, точно выведенные тонкой кистью, двигались.

– Как вы себя чувствуете?

На моём горячем лбу лежала её маленькая чудная ладонь. Возникло круглое, как моктак, лицо настоятеля.

– О, Владыка Всевидящий!

Настоятель, перебирая чётки, пощёлкал языком.

– Если монах оставляет хваду, его одолевают недуги. О, Владыка Всевидящий!

Женщина для меня была поистине непостижимым существом. Когда я преследовал её, она убегала, когда же бежал прочь я, она меня настигала.

– Вы же сами говорили, что конечная и величайшая цель буддизма – спасать живых существ. Но ведь это возможно, только если самому познать боль и узнать причину этой боли – разве не так? Может, это сравнение прозвучит грубо, но если человек страдает от неразделённой любви, то как может монах его спасти, когда он сам в отношении противоположного пола – чистый лист? – произнесла Ёнчжу как раз в тот момент, когда я обрёл было душевное равновесие. Она колола меня в самое больное место. Вопрос был дерзкий, вполне в духе этой высокомерной гордячки.

Монах прежде всего человек, особенно если он молодой и кровь в нём кипит. Разве он может не испытывать влечение к женщине? – спросила она. Если такое случится, как с этим быть?

Конечно, монах – человек, ответил я. Естественно, у него возникают желания, ведь он ещё не будда, а только стремится к этому. И пожалуй, для молодых монахов влечение к женщине – самое огромное испытание. Однако если человека привело в монастырь искреннее желание достигнуть просветления, верой он сможет преодолеть соблазн.

Когда я так говорил, Ёнчжу мне всё время возражала. Она осуждала такой подход, называя его притворством и трусливым уходом от проблемы.

Разве для того, чтобы спасать живых существ, монаху не следует в полной мере познать их боль, спрашивала она. Подобно тому, как врач, чтобы излечить пациента, должен знать, что у него болит. Ёнчжу, не задумываясь, обличала монахов, сгребая всё в одну кучу: мол, эти сбежавшие от реальности трусливые дезертиры в голос кричат, что спасают людей, а сами ничего не знают о боли, о страданиях, которые причиняет боль, и даже не пытаются ничего узнать; травоядные животные, живущие подачками и бубнящие только о своём.

Я горячо спорил с ней. Это ваши предубеждения. Разве способен мирянин спасти мирянина? Разве не для этого монахи практикуют? Что может знать о жизни тепличное растение вроде вас? А если вам что-то и известно, то достаточно ли, чтобы бичевать сразу всё монашество? Вы хоть представляете, сколько монахов сейчас, в эту минуту, в кровавом поту подвизаются, жаждая собственного спасения и спасения всех живых существ! Монастырь – вовсе не собрание праздных неудачников, как вы считаете.

Однако это была лишь голословная общая теория, а значит, не стопроцентная истина. Для меня истину являла женщина. Белое упругое женское тело. Я ведь был молодым монахом, изнывавшим от юношеской жажды, молодым монахом, которому постоянно досаждали горькие мысли и чьё сердце колотилось от бесплотных, невыразимых словами фантазий. В этом не было ничего странного: как бы много ни значил для меня уход в монастырь, я оставался лишь юношей, в чьих жилах кипела кровь, совершенным юнцом, вынужденным целыми днями стыдиться себя перед Буддой, будто совершил какой-то грех, а всё из-за того, что каждый раз, вставая на рассвете читать сутры, чувствовал напряжение в крайней плоти. Важнее то, что, обладая точно таким же телом, что и все живущие в миру, страдая от желаний, порождаемых этим телом, я мог преодолеть их и достичь пробуждения. А разве пробудившийся монах не достоин уважения? Если можешь отрешиться от плотских желаний, то ты бесчувственный истукан, а не человек; и если даже допустить, что истукан достигнет пробуждения, в этом не будет ничего великого и заслуживающего уважения. Будучи же человеком, имея равные условия со всеми, но сумев побороть и преодолеть эти условия, освободишься от их пут, и тогда можешь сделаться поистине великим… Мне было двадцать два года.

Однажды в монастырь приехал человек, назвавшийся родственником Ёнчжу. Это был высокий и стройный парень с нежной, как у девушки, кожей.

Я шёл по лесной тропе, вспоминая слова Ёнчжу… Молоть языком о спасении человечества, не зная его боли, его больных мест, и даже не желая этого знать, – что это, как не позорная самозащита сбежавших от реальности трусливых дезертиров?

Возможно, она права. Наверное, в каком-то смысле монахи – это неудачники, не способные к нормальной социальной жизни. Во времена Силлы[31] монахами становились только представители высших классов – те, кого называли «святая кость» и «истинная кость». Может, потому тогда и было так много подвижников. Сейчас же полно примеров, когда в монастырь уходят не сумевшие устроиться в жизни выходцы из самых низших слоёв: для них это средство к существованию. Нищеброды, которые в миру и монеты в пятьсот вон в глаза не видели, приходят в монастырь, бреют головы, надевают робы – и вот уже верующие кланяются им в ноги: «сыним», «сыним»[32]… Пожертвования текут рекой… А они как нечего делать несут лживый вздор о спасении человечества…

В эту минуту откуда-то послышались странные звуки. Они походили на шум воды в водовороте и на курлыканье ночной птицы; так шипит уж, заползший дождливой ночью под конёк крыши павильона бодхисаттвы Кшитигарбхи. Звуки доносились из густых зарослей леспедецы. Я подошёл ближе. Ветви кустарника мелко дрожали, точно зыбь на воде. Сглотнув, я устремил взгляд в самый очаг, откуда исходила эта дрожь. О-о… Я зажмурился.

Белые упругие женские ноги и тёмные волосатые мужские тряслись, переплетясь, точно змеи. Девушка, словно очарованная, закрыла глаза; у её головы лежали хорошо знакомые мне красные шлёпанцы.

Внезапно мой слух поразил стрёкот цикад. Странно, но он походил на возглас «ом-нам»: так монахи восклицают хором во время поминальной службы. Ом-нам, ом-нам, ом-нам…

Я одним духом сбежал с горы. Из глаз текли жалкие слёзы. Было такое чувство, будто я вдруг узрел истину жизни.

Той ночью я никак не мог заснуть. Перед глазами то и дело всплывало увиденное в лесу… Четыре задранные к небу пляшущие ноги. Крупные белые ягодицы, круглые, точно полная луна. Повисшие на щиколотке алые женские трусики… О-о… Обливаясь слезами, я предался рукоблудию – впервые с тех пор, как поступил в монастырь.

С того дня я стал заложником инстинкта. Я мучился, жестоко сражаясь с его внезапными атаками, идущими вразрез с моей волей. Однажды я даже подумал избавиться от досаждавшего мне органа. Среди монахов в самом деле многие оскопляли себя, дабы ничто не мешало практике Пути. Но я за это время понял, что такая крайность бессмысленна. Не знаю, является ли мужское начало истоком всех на свете зол, но оскопи себя хоть тысячу раз, если не вырвать корень влечения, произрастающий из глубины души, то всё бесполезно.

Инстинкт неотступно истязал меня. Каждый раз я думал, не получится ли избавиться от страданий, поддавшись желанию, однако, опасаясь ещё больших мук, не отваживался на решительный шаг.

Чисан спал, слегка посапывая. Я бесконечно завидовал тому, что он мог так крепко спать, и ведь не в горном монастыре, а в городском мотеле.

Буйство за стеной постепенно нарастало. Мне вспомнилось тело Ёнчжу. Белое и упругое, оно оплетало меня, точно змея. Я сунул руку в штаны. Помышляя о смерти, я стал двигать ладонью.

Меня разбудил гудок машины. Ярко светило солнце. Похоже, я проспал допоздна. Протирая глаза, я посмотрел на соседнюю постель. Одеяло лежало аккуратно сложенное. Я в изумлении поднялся.

У стены, повернувшись к ней лицом, в позе лотоса неподвижно сидел Чисан. От его тонкой хрупкой фигуры веяло неподдельной суровостью. Я сел ошеломлённый, будто меня огрели обухом. В это мгновение Чисан повалился назад, не расплетая ног, и застонал:

– Почему снова взошло солнце? О-о, жестокое солнце… Уж лучше бы ночь круглые сутки!

Я чувствовал себя наголову разбитым и одновременно пребывал в крайнем замешательстве. Чисан и вправду тот ещё чудак; невозможно понять, где его истинное лицо. С одной стороны, он кажется настоящим монахом, с другой – самым последним на свете безнадёжно падшим существом… Всю ночь он безмятежно спал под стоны из соседней комнаты, из-за которых я мучился и не мог сомкнуть глаз. А когда, измотанный, я наконец заснул, он поднялся и стал медитировать на свой хваду. И ещё эти мрачные скорбные возгласы… Я ничего не мог понять.

– Вы даже здесь можете держать в уме хваду?

– Здесь – это где?

– В номере мотеля, где мужчины и женщины предаются плотским утехам…

– У тебя, Побун, ещё слишком много сдерживающих рамок. С таким их количеством как ты можешь считать себя монахом?

– А у вас, значит, их нет?

– Почему нет? Я тоже человек – и у меня их полно. Натыкаюсь на каждом шагу.

– Значит, в этом мы одинаковы?

– Нет. Когда ты наталкиваешься на свои рамки, то пугаешься и отступаешь, я же силюсь преодолеть их. Разве это одно и то же?

Я не знал, что ответить.

– И зал для медитации, и городские улицы – это места, где тебя окружают люди. Если можешь медитировать на хваду в монастыре, отчего это не получится в миру или, как ты выразился, в номере мотеля, где мужчины и женщины предаются плотским утехам? Хваду же не железная глыба… Хе-хе.

– Вы всё ещё медитируете на коан «нет»?

– Конечно. Однако не только на него… Рамки, все эти рамки и есть коаны. Все те рамки, на которые наталкиваешься и которые должен преодолевать, становятся хваду. Увидишь спиртное – оно превращается в хваду. Встретишь женщину – и она делается хваду.

– Где видана такая софистика?

– Ты считаешь мои слова софистикой?

– Если нет, тогда что? Софистика, основанная на субъективной логике.

Чисан вдруг захлебнулся смехом и откинулся к стене.

– Может, стоит заменить «софистику» на «вопрос»? Попытайся думать так: Чисан, наткнувшись на рамки, каждый раз борется до кровавого пота, чтобы их преодолеть, – почему же я пугаюсь и убегаю? Я не знаю твоего хваду, но для начала попробуй поразмыслить над этим вопросом. Даже не так – пусть он и станет для тебя хваду. Эх, есть охота! В монастыре в пять уже утренняя трапеза, а мирские и в одиннадцатом часу о завтраке не помышляют.

Чисан резко вскочил и стал громко звать хозяйку. Та скоро явилась и посмотрела на нас с подозрительным прищуром – похоже, сердилась, что вчера мы не заказали девушек.

– У вас не едят? – спросил Чисан.

– Где это видано, чтобы люди не ели? Все уж поели давно.

– Хо, вот так гостеприимство! А мы ещё не завтракали…

– Ступайте куда-нибудь и поешьте. У нас не кормят, – холодно ответила женщина и развернулась, чтобы уйти. Чисан её остановил:

– Постойте, просветлённая, не горячитесь. Я хотел попросить заказать нам еды.

– Чего желаете? Корейская кухня, японская, китайская – всё есть.

– Мы чосонские аборигены[33], так что давайте корейскую. Побун, что будешь?

– Я?.. Я риса поем.

– Давайте суп и тарелку риса с овощами.

Когда хозяйка уходила, Чисан крикнул ей вслед:

– В суп побольше мяса, а в рис – только овощи!

Когда мы вышли на улицу, Чисан шатался, точно только что вылупившийся цыплёнок, наглотавшийся мятных горошин. Он совершенно не мог идти.

– Что случилось?

– Больно.

– Больно? Что это вдруг…

Он стал озираться по сторонам.

– Есть мелочь? Дай сто вон.

– Зачем?

Почти вырвав у меня монету, Чисан бросился в переулок. Через некоторое время он появился снова раскрасневшийся и бодро зашагал впереди.

– Ну всё, теперь можно жить. Идём!

Видно, он добежал до палатки и пропустил несколько стопок сочжу. «О, Владыка Всевидящий!» – мысленно воззвал я.

За нами увязалась мелкая шпана, мальчишки все как один выглядели голодранцами.

– Монах – лысый ёж! – крикнул какой-то смельчак.

– Монах – лысый ёж! – хором подхватила детвора, точно стая цикад.

– Монах – лысый ёж, куда ты идёшь? – продолжил запевала.

– Монах – лысый ёж, куда ты идёшь? – вторил хор.

Я остановился, обернулся и свирепо зыркнул на детвору.

– Засранцы! Щас я вам яйца поотрываю!

Ребятня рассыпалась, точно горсть зерна.

Мы зашли в узкий грязный переулок. Дорога плавно шла в горку, по обеим её сторонам теснились неопрятные дощатые лачуги, похожие на раковины устриц.

– Монах – лысый ёж!

Детвора налетела снова, точно стая мух. Меня бросило в жар от стыда и унижения. Чисан меня удержал.

– Оставь. Мальчишки изголодались по зрелищам. Дать им пищу – благое дело.

– Разве это не унизительно?

– Унизительно? Монаха назвали монахом – что в этом унизительного?

– Но ведь они насмехаются!

– Слово «чун», «монах», также значит «толпа». Или «гармония», то есть существование в мире и любви друг с другом. Это что-то вроде понятия «человеческая связь» в том смысле, что люди должны жить, всеми силами помогая друг другу. Где же тут насмешка?

– Кто этого не знает? Но только когда тебе вслед кричат «монах», это звучит как обзывательство.

– Такова реальность корейского буддизма. Веруны тоже в глаза всё «сыним», «сыним», а за спиной тычут пальцем: «монах-дармоед». Но переживать не стоит. Такие люди в основном отпетые эгоисты, только и умеют, что выпрашивать благополучие себе и своей семье. Проблема в нашем комплексе подобострастия. Если его не побороть, так и будешь вечно топтаться на месте.

– В комплексе подобострастия?

– Можно назвать это и идеей избранничества. Паскудное избранничество, омерзительное себялюбие, гнусная жажда признания… Что, Побун, нравится, когда к тебе обращаются «сыним», и раздражает, если называют просто монахом?

– Да, это неприятно. Очень неприятно – кажется, будто меня презирают.

– Каков привет – таков ответ. Монахам подобает жить среди людей, а они удаляются от мира – вот тебе и неминуемая расплата.

– Для практикующего монаха отшельничество – дело естественное и вынужденное, разве не так?

– Я не об этом. Я говорю о значении практики Пути, о её цели, об изначальном смысле – почему надо удаляться от людей и монашествовать в уединении.

Детвора, не дождавшись ответа, отстала от нас.

– Повторю, монашество – лишь средство. Оно ни в коем случае не должно становиться целью. Конечно, монашество прекрасно, поистине прекрасно. Достойное дело для великих людей. Однако хотя это и так, мы не имеем права презирать мирских. У них свой способ прожить эту жизнь.

– Но разве мы не обязаны направлять заблудших на истинный путь? Разве не в этом наш монашеский долг?

– Хе-хе-хе… Кто кого направляет? Будда? Иисус? Какое там. Будда – всего-навсего человек, выходец из рода Шакья, живший на индийской земле две с половиной тысячи лет тому назад. Вслушайся в эти слова: он был человеком – никак не богом. Всего лишь человеком, который восемьдесят лет точно так же, как все мы, дышал, ел, справлял нужду, тосковал, грустил, злился. Говорят, после шестилетней аскезы он достиг великого просветления. Великого пробуждения. Ему открылась истина вселенной. Однако это что-то уж слишком запредельное. Такое падшее ничтожество, как я, не в состоянии объяснить… Так вот, самое простое будет сказать, что человек открыл путь человеческой жизни. Открыл, как человеку жить по-человечески… О-о, эти слова пронзают до мозга костей. Стать человечным человеком – это и значит пробудиться, то есть стать буддой.

Чисан сидел закрыв глаза, словно упиваясь собственными словами. У меня вырвался смех.

– Ну, сыним, к чему всё это… Зачем повторять азбучные истины? За три года в монастыре и косноязычный научится вещать. А я там шесть лет провёл.

– Ты прав, это самые что ни на есть азбучные истины. Однако несведущих неожиданно много. О невежественных прихожанках и говорить нечего, но даже, так сказать, образованные – да что там, даже те, кто бреет голову, намереваясь стать буддой, – не знают этого.

Переулок с дощатыми домами тянулся, как длинный змеиный хвост. В одном из домов слышалась резкие женские крики. Следом раздался пьяный мужской рёв и звон бьющейся посуды. Залился плачем ребёнок, словно его жгли огнём.

– Ты только послушай, – пробормотал Чисан. – Жить – значит вот так кричать. Не плакать потихоньку про себя, а реветь во всё горло.

Сразу за переулком был небольшой холм. Мы поднялись наверх – перед нами вдруг предстал целый район роскошных особняков. Это были двух- и трёхэтажные дома, украшенные на все лады, каждый кичился своим богатством, каждый вздымался на высокой насыпи, точно крепость. Окружавшие их высокие каменные ограды были густо увенчаны острыми шипами, внушавшими благоговейный страх. Вот так – сразу за грязными дощатыми лачугами шли роскошные особняки. Я вздохнул.

– Непонятно, почему всё так устроено. Рядом под одним небом сосуществуют две крайности.

– Естественно. Как человек – двуликий янус, в котором живут и будда, и простой смертный, так и Сеул – даже нет, вся земля людей – медаль о двух сторонах. Это параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Вот такие дела. Идём!

– Куда?

– Следуй за мной. Покажу тебе райские кущи.

Дорога в этом квартале, ровно вымощенная красной плиткой, была до того чистой, что жалко было пачкать её пыльной обувью. К моему удивлению, она оказалась тихой и пустынной и напоминала тропу к горному монастырю. Откуда-то чуть слышно доносились звуки фортепиано.

– Интересно, здешние жители… что это за люди?

– Простые смертные, горящие желанием попасть в ад, кто же ещё.

На высоких окнах висели розовые занавески. За ними, казалось, слышался прелестный женский смех. Хозяева этих домов, должно быть, успешные люди. Их дома набиты блестящей импортной утварью; их образованные кокетливые супруги элегантны и прекрасны; их дети-крепыши, похожие на маленьких актёров, пышут здоровьем. Наверное, они счастливы. И потому они так отчаянно защищают своё счастье, пряча его в тайной комнате за толстыми шторами, окружив себя высокими оградами с шипами, держа во дворах свирепых псов.

Неожиданно Чисан рассмеялся.

– Здесь живёт один мой приятель. Он родился в страшной нищете, в детстве потерял отца и мать и рано стал монахом. Однако он отвернулся от благодатного учения Будды и пошёл по кривой дорожке: стал гадать. Щупал руки вдов и в этом деле поднаторел. Едва пошли слухи о его выдающейся прозорливости, поражённые поклонницы выстроились в очередь. Естественно, не буддистки… Но так или иначе у него появились последователи – а там и деньги завелись. И тогда этот малый кое-что придумал. Решил создать своё учение и дебютировал как зачинатель новой религии. Взял кое-что из буддийских доктрин, переиначил на особый лад и стал строить из себя воплощённого будду. Что ни говори, а в этой сфере, да и в целом в нашей стране, пожалуй, нет быстрее способа преуспеть, чем прослыть религиозным лидером. Можно начать без монеты в кармане – была бы рожа приглядна да язык подвешен. Испокон веков повелось, что чем беднее народ, тем больше он падок на религию. Наш народ до сих пор вполне себе бедствует, так что возможностей хоть отбавляй. Ну как, есть желание стать религиозным лидером? Но самое смешное – вокруг этого несчастного пройдохи всё время кишит народ. Обманутые, конечно, ещё жальче обманщика. А ещё забавнее то, что и среди книгочеев многие почитают его за бога. Излишне говорить – если ты читаешь книги, это ещё не значит, что у тебя открылись глаза и ты видишь, что движет этим миром. Он завоевал такой авторитет, что его никто и пальцем тронуть не смеет.

– О ком вы?

– О приятеле, к которому мы сейчас идём.

– Надо же…

– Однако ж хорош, мерзавец. Хе-хе. Да и работа сама по себе недурна. Религиозный лидер. Хе-хе. У него теперь целый конгломерат, куча компаний. Одних только официальных жён три, а уж тайных подружек, верно, и не счесть. О, Владыка Всевидящий!

– Вы с ним… хорошо знакомы?

– Немного. Он в своё время тоже чистил жертвенники, так что наш брат вызывает у него какое-то странное чувство неполноценности, а может, ностальгию.

– Он что-нибудь из себя представляет?

– Да чего он представляет? Обычный жулик.

– Но ведь… Пускай люди полные невежды, разве они не раскусят обман?

– Полностью – нет. У него ведь теперь огромная организация. А организация обладает магической силой: она может парализовать душу и совратить человека.

– Но если это и правда жульническая структура, власти не оставят это дело просто так.

– Власти? А зачем им вмешиваться? Ты когда-нибудь видел, чтобы хозяин гнал от себя преданного пса? Такие люди – те, кто торгует религией, – знаешь, что они отстаивают в первую очередь? Антикоммунизм. Реформы юсин[34]. Сплочённость. Стоит объявить новые меры – они первыми выступают в их поддержку; стоит людям выйти на площадь – первыми рисуют огромные плакаты и бегут на демонстрацию.

– А как называется его церковь?

– Церковь пустоты.

– Церковь пустоты… Чего только не придумают.

– Как ни назови. Интереснее то, что потребовал этот приятель после своего дебюта. Хе-хе.

– И что же?

– Хе-хе… Мол, приведите мне семь ангелиц.

– Что это значит?

– Неужто не знаешь? Велел найти ему в прислужницы семь цветущих красоток лет двадцати. Не успел обмолвиться, верные прихожане вмиг всё исполнили. Покои настоятеля – место священное, никто туда без приглашения не входит. В соседней комнате поселили семь ангелиц – якобы чтоб прислуживали настоятелю. Ясно ведь, о чём речь… Надоедят – спроваживал их своим приближённым, а себе набирал новых… В жар бросает от таких историй. И эти ангелицы непременно должны быть девственницами, ещё не знавшими мужчин. О, Владыка Всевидящий!

Чисан вдруг остановился. Перед нами были железные ворота, за которыми возвышался величественный трёхэтажный особняк. Таблички на воротах не было.

– Это и есть Церковь пустоты?

– Это дом его второй жены. Днём он обычно здесь.

Громко кашлянув, Чисан крикнул:

– Доброго здравия!

Внутри было тихо. Чисан крикнул ещё дважды, но никто не отозвался. Он заколотил в ворота. Неожиданно воздух сотряс яростный собачий лай. Он доносился со двора – казалось, собак не меньше трёх. У меня забилось сердце, я отступил на шаг. Чисан не переставая стучал кулаком в ворота. Лай вдруг прекратился.

– Кто там? – раздался резкий женский голос.

Я посмотрел по сторонам. Вокруг никого не было.

– Вам кого? – снова пронзил слух металлический голос. Его обладательницы по-прежнему не было видно.

– Мы странствующие монахи, – сказал Чисан. – Подайте ради милости Будды.

– Ступайте куда-нибудь ещё. Здесь вам не подадут, – ответили немного мягче. Только тогда я понял, что где-то к воротам прикреплен интерфон и в доме нас видят на экране.

– Ну что ж, на нет и дела нет, – Чисан сменил тон. – Позвольте повидаться с Его святейшеством.

– А вы кто такие? – насторожилась женщина.

– Передайте, что пришёл пропащий. Он поймёт. Пропащий монах Чисан.

Некоторое время было тихо. Чисан подмигнул мне.

– Его святейшества сейчас нету, – сказала женщина. – Он уехал за город проводить ретрит.

Чисан скривил губы.

– Невезучий я человек. Пришёл спасти старого друга, с которым когда-то вместе надел монашескую рясу. О, Владыка Всевидящий! Вернётся – скажите, что заходил ботхисатва Кшитигарбха[35]. Передайте, что увидимся в аду.

– Голос другой, – заметил Чисан, когда мы спускались с холма. – Похоже, опять вторую поменял.

Он потряс головой.

– Я конченая тварь. Явился к жулику просить денег на проезд. Конченая тварь.

Мы с Чисаном превратились в ночлежников; мы плутали от храма к храму в горах на севере реки Ханган, бродили по провинции Кёнги, обошли монастыри в провинции Чунчон и наконец, выпив по бутылке молока на станции в Тэчжоне, простились.

Везде было одно и то же. Странствующих монахов всюду презирали, встречали враждебно; и везде без исключения шла реновация. Строились храмы, медитационные центры, колокольни, молельни в честь горных духов, духа семи звёзд и пратьекабудд[36]; отливались колокола, расписывались стены и крыши, проводилось электричество, деревянные и железные изваяния Будды покрывались золотом. О-о, боги процветали, а сотворившие их люди падали всё ниже и ниже.

Храмов было много. Монахов тоже. Но истинных монахов днём с огнём не сыщешь. Сбывалось пророчество Почитаемого в мирах: в конце времён, по истечении великого трёхтысячного мира, в котором явится Майтрея, в монастырях останутся одни лицемеры, а истинные монахи затеряются на городских улицах. Воспитание учеников превратилось в голословный лозунг; монастыри сделались колыбелями самоуправства настоятелей; те, кто не имел ни власти, ни денег, ни физической силы, оставались не у дел. Они страдали от чахотки в холодных кельях на задворках монастырей, куда не проникал солнечный свет; превращались в бродяг и скитались в горах и селениях; многие просто снимали монашескую робу.

Реновация. Какое прекрасное слово. Однако меня одолевали сомнения. Хотелось спросить какого-нибудь настоятеля, ловко проводящего реновацию, сколько денег у него на банковской книжке, спрятанной в глубоких складках монашеской рясы.

Однако, в принципе, это неплохо. Монастырь ведь тоже общество – общество, в котором собрались чужие друг другу люди, – поэтому здесь не обойтись без абсурда и противоречий.

Я не буду говорить о продажности и абсурде, существующих внутри общины. Не буду говорить и о безнравственном лицемерии и жестокости некоторых монахов. Монахи – это не какая-то отдельная порода; все побрившие головы и надевшие робы – выходцы из одной толпы. Мир велик. Космос неизмерим, он настолько огромен, что изощрённому человеческому уму его не постигнуть. Вряд ли во всём неизмеримом космосе жизнь есть только на этой планете, которая сама меньше песчинки. Пока люди борются за место под солнцем, возможно, где-то на далёкой звезде другие существа решают совместными усилиями такие высокие задачи, что нам и не снились. В свете этого просто ужасно разглагольствовать о продажности какой-то горстки людей. Вы скажете, что у всех проблем общая отправная точка. Не можешь решить одну – не решишь другие пять и десять. Если в каком-то коллективе существуют продажность, мошенничество или разногласия, разве не следует выявить их и искоренить? Разве не стоит ради такого малого дела приложить все силы? Не это ли делает человека человеком? Так и есть. Верно. Однако поэтому проблема в итоге возвращается к тебе самому. Пускай это избитая фраза, но я и есть мир и космос, а следовательно, моё сознание – это сознание вселенной. О-о, моя загадка – когда она будет разгадана, будет разгадана и тайна бесконечного космоса. Логика человеческой жизни кажется незамысловатой. Днём трудишься в поте лица ради того, чтобы удовлетворить насущные нужды; по ночам снимаешь усталость, трёшься о женское тело; утром с восходом солнца снова отправляешься зарабатывать на пропитание… Все так живут. Плодятся и размножаются… И всё ради того, чтобы выжить в условиях жестокого закона, изобретённого для отбора приспособленных; чтобы выжить красиво. Все так живут – и умирают…

Чисан вечно скучал. Со своей неизменной жаждой мощного стимула, он не терпел даже лёгкой хандры и с помощью подкрепляющей силы алкоголя откармливал свою внутреннюю пустоту. Он питал отвращение к монашеской одежде, презирал монахов за лицемерие, блеф и невежество и плевал им вслед. Я каждый раз накидывался на него:

– Можете просто снять монашескую робу. Или спасайте этих пропащих. Все мы в одной лодке. Зачем вы так?

– Ты не понимаешь, – отвечал Чисан. – Только тот, кто умеет безумно любить, умеет и ненавидеть.

4

У павильона Чимгеру пять раз протяжно прогудел колокол. Монахи разом поднялись. Храмовый староста у алтаря не спеша достал моктак. Собравшиеся все как один склонилась в поклоне. Тррык, тррык – староста дважды ударил в моктак, после чего затянул молитву. Община хором подхватила:

Все монахи чают постичь

Глубочайший смысл священных книг.

Растолкуй же их, учитель,

Ради блага всех живых существ.

Поддерживаемый помощником, старый мастер поднялся на помост. Монахи и монахини, ученики и ученицы, послушники и послушницы, правоверные миряне – вся Четырёхчастная Сангха[37], заполнившая большой зал в Павильоне белого снега, устремила на него взгляд.

Старый мастер пребывал в благородном молчании. Одной рукой опираясь на посох, он сидел с закрытыми глазами, неподвижный, как скала. Удерживая внимание в области даньтяня, я неотрывно смотрел на помост со своего места в последнем ряду.

…Если кто-то не открывает рта и ничего не говорит, это не значит, что ему нечего сказать. В молчании заключены настоящие слова. Язык – враг: открыв рот, тут же всё губишь. Потому именно молчание, свидетельствующее о бесполезности вопросов и ответов, является главнейшим принципом дзена. Разговор сердца с сердцем, при котором не нужны речь и письмена… В своё время Шакьямуни, уходя в нирвану, сказал, что за всю жизнь не произнёс ни единого слова поучения. Тем самым он провозгласил пустоту языка и текстов. Пробуждение передаётся только через пробуждение. Как досадно! Я не могу понять смысл этого молчания.

Старый мастер по-прежнему безмолвствовал. Царила гробовая тишина, не было слышно ни единого вздоха.

…Однажды Почитаемый в мирах взошёл на Львиный трон. Огромное множество народа, включая тысячу двести его учеников, ждали проповеди. Однако Почитаемый в мирах не проронил ни слова… Молча выпив горячего чая, Он взял в руки цветок лотоса и показал собравшимся. Люди не понимали, что это значит. В это время сидевший среди последователей Будды его старший ученик Кашьяпа радостно улыбнулся. Кашьяпа и Будда встретились взглядами… В конце этой немой сцены Почитаемый в мирах изрёк: «Я имею сокровище, у которого нет ни имени, ни формы, ни запаха, ни цвета. Его называют видением совершенной Дхармы, волшебным духом нирваны, истинной формой бесформенности, непривязанностью к словам и текстам, высочайшим учением, передаваемым от сердца к сердцу. И сегодня я вверяю это сокровище Великому Кашьяпе».

Наконец мастер открыл глаза.

– Уразумели? – крикнул он, подняв посох.

Раскатистый, отнюдь не старческий голос разбил тишину. Повисла пауза. Ни у кого не было ответа. Мастер продолжал:

– Назвать это посохом будет цеплянием. Сказать же, что это не посох, будет противоречием. Ну же! Как назовём эту штуку?

Люди замерли, будто их водой окатили.

Поистине чудной вопрос! Совершенно очевидно, что руке мастера деревянная палка – посох. Однако он говорит, что если назвать посох посохом, то это цепляние, то есть привязанность к форме и имени, из-за которой не видишь истинной природы вещи, её сути. При этом если сказать, что посох – не посох, это будет обман, противоречие… О-о… Я потряс головой.

Посох в руке мастера – видимый феномен. Если привязываться к образу и называть посох посохом, попадёшься в сети логики различающего ума. Если же отрицать видимую данность, говорить, что посох – это не посох, провалишься в бездну пустоты. Так может, когда я сам стану посохом, а посох станет мною, я смогу узреть его суть, как и вообще суть чего бы то ни было? Не есть ли дзен та точка, в которой субъект и объект сливаются в единое целое, выходя за рамки категорий «свой – чужой», «бытие – небытие»? Я снова потряс головой. Думать так – значит поддаться различающему уму, который в дзене считается величайшим злом; выясняя и доказывая что-либо, попадаешь в западню логики, жаждущей докопаться до здравого смысла. Всё это от дзена за сотни тысяч ли.

На дне прозрачного озера видна галька. Но если вода замутится, ничего не видно. Первое – состояние будды, второе – живого существа. Как озеро одно, так и будда, и живое существо не есть разные сущности. Очищенный – ты будда, омрачённый – человек. Однако это тоже умозрительное представление. Оно иллюзорно. А значит, пусто. Стоит вторгнуться представлению, домыслам и прочим подобным вещам – дзен обречён. Останутся одни сомнения…

День в затворе начинается в два часа ночи, задолго до утренней церемонии пробуждения.

Разбив в лохани с водой корку льда, мы умываемся и садимся в позу лотоса на подушки, которыми ночью накрываем живот; ответственный за дисциплину трижды ударяет чукби. Это один из ритуальных буддийских предметов – расщеплённая надвое полуметровая бамбуковая палка с рукояткой сантиметров в десять; при ударе раздвоенной частью о ладонь раздаются щелчки. Они возвещают начало и конец медитации, сопровождают храмовую службу и трапезу. В зале для медитации слова не нужны. За исключением крайней необходимости всё совершается в молчании.

В глубокой тишине, когда и дыхания не слышно, распрямляешь спину, направляешь внимание в область даньтяня, фиксируешь перед собой взгляд. Каждый берётся за полученный от мастера хваду. Вот тогда-то и начинают одолевать омрачения и блуждания ума: они вклиниваются в медитацию и неумолимо разрушают сосредоточенность. При этом нельзя пытаться сознательно их устранить. Так только присовокупишь ещё одну мысль – о необходимости избавиться от мыслей. Невзирая на то, проснулось воображение или нет, я, со своей стороны, должен лишь удерживать в сознании хваду. Когда же и воображение, ослабев, отступает и в уме не остаётся ничего, кроме ясно сияющего хваду, приходит ещё более страшная напасть – сонное оцепенение. Но стоит заклевать носом, ответственный за дисциплину обрушит на плечи громоподобный удар чукби. Вздрогнув, снова преследуешь убежавший хваду; и вот уже тройной удар возвещает окончание практики и в окна просачивается белёсый рассвет.

Китайский мастер дзена Дахуэй Цонгао говорил, что любой, кто продержится хотя бы неделю без фантазий, постоянно исследуя хваду, непременно узрит истинную природу ума. Если же хоть кому-то одному это не удастся, тогда он, Даухэй Цонгао, в наказание за обман отправится в ад лжецов… Я не понимал, почему у меня не получалось узреть свой истинный ум, почему я не мог продержаться и недели.

Длинный удар моктака. Пять ударов гонга. Эти звуки возвещают начало утренней трапезы. Монахи выходят из зала для медитации и, выстроившись по рангу и старшинству пребывания в Дхарме, направляются в Павильон белого снега. Монастырский устав запрещает ходить шеренгами; группа больше двух человек выстраивается в ряд согласно времени, проведённому в учении. Монахи держатся друг за другом, как дикие гуси. Отсюда и пошло название монашеской процессии – «луч гусиного клина». На зимний затвор в скиту монастыря Тэхынса собрались исключительно умудрённые старожилы, так что мне всегда приходилось становиться в самый конец. Вид их согбенных спин, медленно плывущих сквозь густой предрассветный туман, навевал торжественную тоску. Никто ни с кем не разговаривал. Со всеми личными беседами было покончено, монахи полностью ушли в себя, погрузившись в хваду. Они отдавались практике с таким страшным рвением, будто решить хваду этой зимой было вопросом жизни или смерти. Почему же каждый раз на рассвете их согбенные спины впереди выглядели так уныло?.. Глядя на эти тяжёлые, будто налитые свинцом плечи, я вспоминал костлявую спину и остро торчащие плечи Чисана. В конце концов, возможно, наши пути равнозначны: монахи, включая меня самого, в удалении от мирской суеты, в затворе, исследуют хваду; Чисан же, блуждая по городским задворкам, в самом сердце земной юдоли, ведёт кровавую борьбу не на жизнь, а на смерть с чудовищем, имя которому пустота.

Зимой в пять утра ещё темно. Сложив ладони у груди, делаешь полупоклон в сторону алтаря с зажжёнными свечами, достаёшь с полки миски. Мастер садится у стены напротив алтаря, справа от него – места монахов. Они рассаживаются полукругом по старшинству пребывания в Дхарме, начиная от ближайшего места к мастеру и до подножия алтаря. В монастыре мирской возраст неважен. Если монах достиг пробуждения, его почитают как старшего, пускай ему всего лишь двадцать и это его первый затвор; тот же, кто ещё не преуспел, преклоняет колени у ног пробуждённого двадцатилетнего брата, даже если самому уже за семьдесят. Также те, кто раньше принял учение и обрил голову, на трапезе садятся в глубине зала; кто же принял учение и вошёл в монастырские ворота позже, садится ближе ко входу. Таково одно из неписаных правил, и этот тысячелетний кодекс дзена строго блюдётся. Слева от мастера, тоже полукругом, рассаживаются настоятель монастыря, учитель, администратор, наставник, эконом и ученики буддийской школы. Когда ответственный за дисциплину трижды ударяет чукби, монахи складывают ладони, возносят благодарения и расставляют миски; после очередного удара новоначальные разносят воду, рис, суп и закуски. Каждый наполняет свои четыре чаши: кладёт рис – ровно столько, сколько может съесть, наливает суп, берёт что-нибудь из закусок. Снова звучит чукби. Монахи опять складывают ладони, взывают к Будде и ботхисатвам, произносят мантру освобождения, после чего вслед за тройным ударом начинается трапеза.

На завтрак обычно бывает каша, как правило, рисовая или из мелко перемолотых норунчжи – рисовых поджарок. В особых случаях подают кашу с кедровыми орехами или кунжутом: такое случается либо в день рождения мастера, либо когда прихожане сами устраивают для монахов трапезу. Кашу едят в монастыре из соображений экономии. Но это ещё и старинный обычай: такая пища необременительна для желудка и помогает сохранить ум ясным. Говорят, когда Почитаемый в мирах жил на земле, он вкушал пищу раз в день. От второй трапезы Будда отказывался ради голодающих живых существ. Поэтому некоторые монахи едят только утром или хранят воздержание после полудня. Однако для обычных людей подобные ограничения слишком суровы. Так появились в буддизме правила питания – утренняя каша и ужин для подкрепления сил.

Трапеза проходит в полной тишине, даже ложка не звякнет; в конце в миски наливают рисовый отвар. Берёшь палочками кусочек кимчи, начисто вытираешь им посуду, собирая все крошки, и всё выпиваешь. Эту запивку называют «остужающей водой». Рассказывают, что в старину одна девушка воспылала страстью к красавцу-монаху. Сгорая от неразделённой любви, она подсмотрела за ним однажды в дверную щель во время трапезы. Монах вкушал пищу собранно и с достоинством; он выглядел так, будто сошёл с картины, и это ещё сильнее распалило чувства несчастной. Покончив с трапезой, монах ополоснул миску водой, после чего залпом её выпил. Говорят, увидев это, девица вмиг к нему охладела, с тех пор её и след простыл. Однако «остужающая вода» не есть что-то грязное. Как могут быть грязными остатки пищи, которую ты только что ел? Очистив таким образом посуду, монахи наливают в миски для риса простую воду, моют палочки и ложки, а потом с ударом чукби по рядам пускают большую чашу. Собранную воду выливают, а оставшиеся на дне крупицы высыпают в кормушку – диким птицам. Ни крошки не пропадает даром.

Затем всю посуду, начиная с чаши для риса, начисто ополаскивают и вытирают белым полотенцем. После этого миски складывают одну в другую в обратном порядке и завязывают в узел.

За утренней трапезой следует уборка монастырской территории и лёгкая разминка. Потом три часа сидячей медитации, обед, за чаем – беседы о дзене и снова трёхчасовая медитация. Далее прогулка, стирка и прочие дела, ужин и ещё три часа медитации. И вот уже колокол возвещает отход ко сну. Тогда каждый ложится на том же месте, где медитировал, и накрывает подушкой для сидения живот. Такова обычная практика. Существует ещё продвинутая – когда за исключением трёхчасового сна и трапезы всё остальное время посвящается медитации; а также углублённая – когда вовсе не спят.

Той зимой я занимался продвинутой практикой и продержался все три месяца – из чистого упрямства. Из упрямства, граничившего с дерзостью: я решил, что тоже могу стать буддой, что должен им стать… О-о, как же всё тщетно!

– Уразумели? – поторапливал мастер, однако в большом храмовом зале, где собрались две с лишним сотни монахов, стояла мёртвая тишина.

– Уразумели? – снова крикнул он.

В это время сидевший передо мной монах Сугван вдруг поднялся и сквозь толпу направился к помосту. На его шее висела маленькая табличка с надписью «Безмолвие». Мы с ним были ровесниками. Он так яро блюл заповеди, что спешил отвернуться даже от мелькнувшей где-нибудь вдалеке женской тени. Его вера была твёрдой, как алмаз. Старшие монахи любили его и возлагали на него надежды. В пятнадцатый день десятого месяца по лунному календарю, когда община собралась в храме, чтобы обсудить зимний затвор, он вышел и сказал:

– Досточтимые братья! Видно, карма, которую я нажил за прежние жизни, настолько тяжела, что не даёт мне продвинуться в учении. Этот сезон я думаю провести в безмолвии.

После этих слов он больше ни разу не открыл рта, за что его и прозвали безмолвником. Он также получил прозвище «самосожженец»: на его левой руке не осталось ни одного пальца. В день принятия монашеских обетов он расстался с большим пальцем и продолжал взращивать веру, принося таким же образом ежегодную жертву Будде. Каждый раз, глядя на его искалеченную кисть, будто обрубленную каким-то тяжёлым инструментом, я вспоминал, как он обвязывал палец промасленным лоскутом шёлка, поджигал его и, превозмогая боль от горения живой плоти, молился лишь об одном – чтобы достичь буддовости, буддовости. Его исступлённое, сверхмерное благочестие повергало меня в дрожь.

Подойдя к помосту, Сугван сделал три поклона – и вырвал из рук мастера посох. Все взгляды были прикованы к нему. Он снова трижды поклонился, положил посох на помост и вернулся на место. Мастер, который до сих пор сидел не шелохнувшись, покачал головой.

– Монах узрел посох, однако посох не узрел монаха, – произнёс он и стукнул посохом о помост. – В давние времена жила одна старая женщина великой веры, она питала большой интерес к медитации. Однажды к ней в дом пришёл практиковавший медитацию монах. Хозяйка приняла его с глубоким почтением, построила для него маленькую обитель и помогала всем, чем могла. Время течёт, как вода, – незаметно пролетели десять лет. Монах безукоризненно соблюдал заповеди, усердно подвизался и достиг самадхи. И вот как-то раз хозяйка решила разузнать, насколько он преуспел в своём учении. Была среди её дочерей семнадцатилетняя красавица, прекрасная, как цветок. Мать велела ей напудриться, нарядила в шёлковое платье, что-то прошептала на ухо и отправила в обитель. Придя в скит, девушка постучалась, но ей не ответили. Она отворила дверь и увидела монаха, сидящего лицом к стене и погружённого в самадхи. Он даже не заметил, как она вошла. Тогда девушка села ему на колени и, приблизившись к уху, вкрадчиво спросила: «Сыним, как вам такое?» Однако монах и бровью не повёл, он продолжал сидеть молча, неколебимый, как скала. Девушка звонко поцеловала его в губы и снова спросила: «Сыним, а как вам такое?» Тогда монах невозмутимо ответил: «Старое сухое дерево прислонилось к холодной скале. В зимнюю пору нет тепла». Вернувшись домой, девушка поведала обо всём матери. Та не на шутку разозлилась и закричала: «Ах, что за напасть! Этот пропащий меня обманул. Зря его десять лет кормила!» Она прибежала в скит, обругала монаха и выгнала его прочь, а обитель сожгла.

Мастер ненадолго замолчал и обвёл взглядом общину. В зале царила полная тишина, не было слышно ни единого вздоха.

– Это один из тысячи семисот коанов – знаменитый коан о женщине, которая сожгла обитель. Даже самые зоркие монахи дзена попадались на нём.

Мастер снова замолчал и посмотрел на собравшихся.

– Ну что, уразумели? Монах достиг свободы от всех мыслей и помыслов – почему же тогда женщина назвала его пропащим, прогнала и сожгла обитель? Что он должен был сказать, когда девушка поцеловала его? Будь вы на его месте, что бы вы ответили? Ну же! Смелее!

Поднялся опытный, продвинутый в практике монах Ёнмон.

– Влезть в дыру, из которой вышел, и заткнуть её! – крикнул он.

– Сожжёшь обитель – сам сгоришь! – крикнул мастер в ответ и снова стукнул посохом. – Прискорбно. Посмотришь в наши дни на практикующих – кто-то, вцепившись в труп мёртвой Дхармы, заявляет, что якобы познал Путь. Наживает карму, которая в одночасье низвергнет его в ад. А всего-то и надо – по совести медитировать и искать твёрдого, как алмаз, совершенного пробуждения. Что же такое это совершенное пробуждение? В «Гирлянде сутр» сказано, что желающий знать всех будд трёх времён пускай тщательно изу-чает сущность истинной реальности. Всё созидается душой. В «Лотосовой сутре» сказано, что Бодхисаттва непревзойдённой мудрости и всепонимания десять эонов провёл в медитации, однако Будда ему не открылся, и он не смог достигнуть просветления. В «Сутре совершенного пробуждения» говорится, что все иллюзорные дхармы живых существ происходят из чудесного и совершенно пробуждённого ума Татхагаты. В «Алмазной сутре» сказано, что, если, глядя на образы, ты сможешь увидеть, что они не есть то, чем кажутся, – ты узрел Так Приходящего. Все сутры говорят об этом состоянии. Значит, оно есть праматерь мудрецов и святых, источник законов. Здесь и кроется причина того, почему все будды, до Шакьямуни и после него, передавали учение от сердца к сердцу, а не в письменах. Будда трижды передал учение Кашьяпе: когда позволил ему сесть рядом с собой у Пагоды множества детей, когда на Горе стервятников отдал ему цветок и когда под двумя саловыми деревьями показал из гроба свои ноги. А Кашьяпа, в свою очередь, передал учение Ананде. И так, передаваемое от праотцов к отцам, оно достигло и меня – старика с горы Турюнсан из страны, находящейся к востоку от моря[38]. Это и есть печать сердца Будды и патриархов, изначальная природа всех живых существ. Люди называют это буддой, душой или законом. Но назовёшь его буддой – оно умрёт, назовёшь душой – умрёт, назовёшь законом – умрёт. Так что оно такое? Этот Путь виден только там, где бессильны слова и исчезают движения души. Путь, которому невозможно научиться, иначе как под руководством прозорливого наставника. Когда появляется единственная мысль, возникает и всё остальное, когда исчезает единственная мысль, всё остальное тоже исчезает. Появление и исчезновение мысли – это возникновение и гибель вселенной, рождение и смерть человека. Какая из наук величайшая в мире? Дзен-медитация. Поспешим же! Время идёт, смерть приближается. Нужно чему-нибудь научиться в этой жизни. Когда ещё выпадет шанс родиться человеком?

Мастер снова стукнул посохом.

– Вот вам напоследок от старика присказка: осенью падают листья, зимой падает снег.

«Кац!» – громогласный, подобный удару колокола возглас сотряс зал. Мастер трижды стукнул посохом и спустился с помоста.

Мы с Сугваном поднимались по заснеженной тропе. С окончанием затвора он снял с себя обет безмолвия и предложил помолиться у статуи Будды на вершине горы Турюнсан.

Засыпанные снегом ветви камелий были увешаны красными, как кровь, цветами. Белоснежное покрывало, укрывшее гору, а на нём, словно кровавые плевки, эти красные цветы… Загадочная гармония природы, как о ней говорится в одном стихотворении: «Утомившись от вечной тишины, камелии расцвели»… Камелии цветут даже в холодном снегу. Лотос растёт даже из ила и грязи. Почему же я не могу быть самим собой? Откуда такое противоречие? Я не понимал.

– Это было глупо, – пробормотал Сугван, потирая здоровой правой рукой обрубок левой кисти.

– Что?

– Ждать, как дурак, покровительства от Будды и бодхисаттв.

– Ты жалеешь, что сжёг руку?

– Нет, не жалею, но корю себя за собственную глупость.

– Значит, ты так и не получил желаемого покровительства свыше?

– Дело не в том, получил или нет. Это было полное ребячество – ожидать воздаяния за сожжённый палец.

– А я тебе завидую. Ты так яро веришь – даже страшно…

Сугван горько усмехнулся и заговорил неожиданно скептически:

– Забавно всё это. Каждый должен пробиваться в одиночку, отвергнув даже Будду, – вот что такое дзен. Дзен – это вера в собственные силы. Хотя нет, слово «вера» тут не подходит. Ведь кроме себя самого верить не во что. А я-то решил просить покровительства у Будды и бодхисаттв. Хотел таким образом сократить путь к просветлению. Жёг пальцы; сжав зубы, превозмогал боль, когда горела живая плоть, и молил: «О великий Будда и благие бодхисаттвы! Помогите глупому существу, обременённому грузом кармы. Этот путь слишком тяжёл, чтобы проделать его в одиночку. Помогите мне своим безграничным милосердием, непостижимой таинственной силой! Возведите меня на холм нирваны». Вот о чём я просил. Как смешно.

– Ну тут ты, пожалуй, перегибаешь. Пускай дзен – это вера в собственные силы, мы лишь слабые живые существа. А раз так, не естественно ли ожидать покровительства от Будды и бодхисаттв?

– Я пожертвовал своей пятернёй. Если бы так можно было достичь буддовости, я бы сжёг не только пальцы – принёс бы в жертву всё своё тело. Однако никакого покровительства нет. Ни единого слова в ответ на молитвы.

Сугван тяжело опустил голову.

– Как достигнешь буддовости, если сожжёшь себя?

Сугван не ответил. Он шёл молча, понурившись.

– Твоя вера поистине достойна восхищения. Ты обязательно добьёшься своего, – я искренне пытался заверить его.

– Это ты у нас страшный энтузиаст. Я видел, как ты стараешься.

Сугван с улыбкой посмотрел на меня. Я покраснел.

– О чём ты говоришь? Я всего лишь трус, я бы не решился сжечь ни одного своего пальца. Мне до тебя далеко.

– Что мы всё о моих пальцах? Даже стыдно. Звучит как издёвка. Я в самом деле стыжусь, что сделал это.

– Зря ты так. Далеко не каждый отважится. С таким рвением тебе всё под силу.

Послышался хруст – под тяжестью снега ломались ветви камелий.

– Ты собираешься остаться? – спросил Сугван.

– Особых планов у меня нет… Пожалуй, останусь. А ты?

– А я думаю уйти. Поселиться где-нибудь в пещере. Надоела эта монастырская жизнь. Сплошная рутина, оторванная от реальности. День и ночь одно и то же… Только как следует погрузишься в хваду, уже вставать по сигналу… Достало, сил больше нет.

Лицо Сугвана горело.

– Надо попробовать практиковать свободно, чтобы ничего не мешало. Взять хотя бы эти поучения на закрытии сезона затворничества. Вечно одно и то же. Впрочем, наверное, иначе и быть не может. Хотелось разбить эту мёртвую тишину, атмосферу удушливой покорности. На самом деле я так поступил, не потому что знал тот коан. А ответ мастера я предвидел. Это было ясно как белый день. Всюду всё одинаково. Одни и те же поучения. И всё же здешний мастер более искусен. «Осенью падают листья, зимой падает снег…» Прямо гатха[39]. Не понимаю, почему они все так любят цитировать иероглифические тексты. Даже монахам трудно такое понять, что уж говорить о мирских. Современности нужен современный язык. Буддизму давно пора идти в ногу со временем. Да и зал для медитации надо переоборудовать.

…В мире много постигших Путь буддийских монахов; каждый воцарился где-нибудь в горах, прослыл духовным учителем и наставляет ищущих Пути. Это прозвучит нахально, но чем больше появлялось на свете именитых монахов, тем сильнее меня одолевало разочарование. Я искал какого-нибудь тайного подвижника, чьё имя не предваряла бы вереница хвалебных эпитетов. Хотя многого я никогда не ждал, великие наставники не могли разрешить моего смятения. Никто со мной не говорил по-человечески. Все они лишь цитировали дошедшие до нас изустно поучения древних китайских мудрецов на мёртвом языке. Ударяли посохом о помост, гаркали «Катц!», хранили благородное молчание, хвастались своими знаниями иероглифических текстов. Однако это не был их собственный голос. Это были чужие голоса. Невозможно с помощью речей или книг открыть другому правду, истину или чему-то научить. Я успокаивал себя такими словами, но всё равно оставался какой-то осадок. Возможно, что-то есть. Нет, наверняка должно быть. Разве нам не просверлили уши, повторяя, что стоит пробудиться – и ты будда? Говорят, только пробуждённый может узнать пробуждённого… Но значит ли это, что непробуждённый так всю жизнь ничего и не поймёт? И что такое пробуждение? Неужели всё бесполезно? Жизнь конечна, человек в итоге умирает, мы прямо сейчас приближаемся к смерти. Каждый из нас абсолютно и всецело одинок, и даже тень умершего должна совершать свой путь в одиночку… Временами у меня возникали порывы уйти из монастыря, но этого делать было нельзя. Для меня это стало бы страшным поражением. Трусливым побегом. Когда борьба ради пробуждения оказывается напрасной, уж лучше принести своё тело в жертву Будде – сжечь себя вон в том храме вместе со статуей Просветлённого…

– Я согласен. Нужно учение, отвечающее духу времени. И ещё важен личный голос. Не выплюнутые кем-то объедки, а настоящий собственный голос, идущий из глубин открывшейся мудрости. И я против модернизации монастырей.

– Почему?

– Может, это моя любовь к старине – не знаю. Но разве правильно, если в монастырях появится яркий электрический свет, паровые котлы, а монахи будут шуршать своими робами в оборудованных на новый лад трапезных?

– А ты, оказывается, консерватор, Побун.

– Может, и так. Но взгляни вокруг. Как все живут? Воздух настолько отравлен выхлопными газами и дымом, что невозможно нормально дышать. Под предлогом модернизации и экономического развития разрушается старое. Люди сами себе роют могилу. Ладно светский мир – но посмотри, что происходит у нас. Идти пешком в гору, к монастырю, тяжело, но в этом есть определённый смысл. А тут якобы ради развития туризма прокладывают дороги, строят отели и развлекательные заведения и несут сюда всю мирскую грязь. Разве не так? А монастыри? Называют это реставрацией, ремонтом, а сами без разбора всё сносят и замазывают цементом, превращая чудесные храмы неизвестно во что. Лучше оставить всё как есть. Позволить горам и монастырям хранить их изначальный облик. Это лучшая модернизация. Что действительно нуждается в обновлении, так это люди. Порочная человеческая душа.

– Я понимаю тебя, Побун. Однако неужели монастырям обязательно существовать, как в эпоху династий, только потому, что это монастыри? Буддизм в одиночку застрял в девятнадцатом веке, если не дальше, и призывает весь мир брать с него пример. Религия должна идти в ногу со временем.

– Нельзя, чтобы религия следовала за потоком времени. Ведь её миссия – направить поток в нужное русло, если он собьётся с верного пути. Разве нет?

– Как сказать… Конечно, истина неизменна во все времена. Но вот способы её постижения – не должны ли они меняться? Взгляни на католицизм. Насколько он активен, полон жизни. Это бодрый малый, тогда как буддизм – старик на девятом десятке.

– Ну что ж, пускай, как ты говоришь, буддизм – древний старик. Допустим, он распрямит свою сгорбленную спину, и можно будет сносить горные храмы и возводить на их месте новые постройки. Однако модернизация и цивилизация не обязательно несут только добро. Конечно, они существуют на благо человеку, но они же делают его несчастным.

Каменный Будда одиноко стоял, превратившись в снежное изваяние. Мы обмели статую и расчистили снег вокруг. Потом сложили ладони и стали молиться. Где-то с треском ломались заснеженные ветви.

На другой день Сугван отправился в горы Чирисан, чтобы поселиться там в пещере.

Через несколько дней и я собрал котомку. Я пробовал настроиться, чтобы дойти до победного конца, однако безуспешно. Когда практикует группа, всё получается: если одолевают иллюзии и лень, все друг друга подстёгивают, подбадривают. Но выдержать одному в пустом зале для медитации, откуда все ушли, оставив лишь тени тяжёлых котомок, я не мог. Наверно, я родился перекати-полем.

5

Я бесцельно скитался, словно перелётная птица, не сумевшая нигде свить себе гнезда, а когда наконец вернулся в монастырь Пёгунса, то, к своему удивлению, застал там Чисана. Как и в нашу первую встречу, он сидел в углу гостевой с рюмкой в руке и с циничной ухмылкой на губах, будто потешался над самим собой.

Я обрадовался. Он был жив. Он жил и дышал. Пускай Чисан разрушал себя и шёл ко дну, осыпаемый людскими насмешками и порицаниями, но то, что он жил, а значит, всем существом выдерживал живую боль и скорби, вселяло радость и гордость за него.

– Где вы были?

– Я-то? Я вечный гость под сенью деревьев. Порочный круг беспощадной сансары. А ты?

– Я всю зиму провёл в затворе.

– Вот как. Ну и что, удалось ухватить Будду за палец?

– Какое там! Даже тени не поймал.

– Тень и не поймаешь. Её вообще не существует. Ну да ладно, на-ка выпей. В затворе – медитировать, а с пропащим – пропадать.

Чисан протянул мне рюмку. Белая, как снег, жидкость едва не лилась через края.

– И долго вы ещё собираетесь так жить? Так и будете пьянствовать?

Я разозлился. Даже почувствовал к нему отвращение. Он постоянно крутил свою шарманку, твердя о смерти, а сам продолжал жить. К чему всё это? Что тогда, что теперь – всё тот же вид, та же физиономия. Таскает при себе яд, словно какое-то сокровище; жалеет, что появился на свет. Жить ему в тягость, смотрит на свою драгоценную жизнь, как на чужую, – отстранённо, издалека… Пожалуй, в действительности я злился на самого себя. У меня ничего не вышло, и я испытывал злость, больше похожую на досаду.

– Да ладно тебе. Так плестись по жизни – тоже вариант.

Чисан по-прежнему сидел с надменным видом скрестив ноги и смотрел в рюмку.

– И что, когда вы пьёте, это что-нибудь меняет?

Он скривил губы.

– Неужели я бы вынес всё это на трезвую голову? Буддийский канон или Библия нужны снобам – тем, кто вознамерился прожить жизнь с ясным умом. А кто с ясным умом простился, уже не нуждается в таких вещах. Ты живи как знаешь. Если выбрал путь созерцания, полностью посвяти себя ему, иди до победного конца. Дай сюда рюмку, раз пить не будешь.

Чисан взял стоявшую передо мной рюмку и залпом осушил её.

Было в нём что-то по-своему притягательное – трудно объяснить. Не знаю, может, виной тому был густой запах пресловутой пустоты, который он источал всем своим существом; а может, его сумасбродная софистика, презиравшая на корню всякую логику и здравый смысл. Почему, хотя он и глазом не моргнув совершал неподобающие монаху поступки, это не выглядело странно или нелепо, а, наоборот, воспринималось как что-то естественное? Может, потому, что он, как сам говорил, и в своих блужданиях, и в падении оставался искренним? Потому что блуждал, отказавшись от всего: презрев простые бытовые удобства, жизненные блага и даже, в конечном счёте, саму жизнь и смерть? Или дело в том, что, если искренне посвятить себя какому-то делу, каким бы неправильным оно ни было, зарождается нечто прекрасное? Странно, но рядом Чисаном я чувствовал себя жалким лицемером, и это было невыносимо.

– Сказать по правде, я вам завидую. Из меня и монах никудышный, и падшим, как вы, мне не стать… Ни рыба ни мясо… Мне кажется, я вообще ни на что не гожусь…

– Выпей. Когда тяжко, вино – самый раз выпить.

– И что – страдания исчезнут?

– Забудутся на мгновение. Но потом станет только хуже. Боль захлестнёт невыносимая. Ради неё я и пью, она – моя отрада…

– Получается, всё бесполезно, так?

– Ну да. Бесполезно. Такова человеческая участь – до самого последнего вздоха превозмогать боль и тащить на своём горбу восемьдесят четыре тысячи омрачений.

Он нахмурился и опрокинул стопку. За окном слышались мягкие шорохи. Похоже, шёл снег.

– Это ужасно, когда вдова после десятилетнего траура стаскивает с себя юбку из-за житейских тягот.

– Вы о чём?

– Вот думаю, не стать ли настоятелем в каком-нибудь монастыре…

– Настоятелем?

– Да… Монастырским управленцем, который по-настоящему блюдёт закон. Хочу показать другим пример, как должно вести себя начальство.

Я усмехнулся.

– Ну вы придумали тоже… Как вы собираетесь управлять монастырём? У вас и монашеского удостоверения нет.

– Разумеется, это шутка. Просто пришло в голову. Но не обманывайся на мой счёт. Это вовсе не из благих намерений. Я не собираюсь после десятка лет блужданий записываться в добросовестные монахи. Просто я выдохся. Да и тяжело стало куда-то ездить: везде требуют документы… Но главное, я физически измотан – только и всего.

– А где вы были всё это время?

– Да шатался тут и там… Точно бешеный пёс. Пока ты медитировал, я блуждал и блуждания были моим хваду. Что, хочешь послушать? Рассказать тебе, как скитался бешеный пёс?

Какое-то время Чисан не мог решить, куда отправиться. Говорят, у каждого человека должно быть пристанище, а для него больше такого места не было. Шёл дождь. Струи воды беспощадно буравили однослойную монашескую рясу. Гудели автобусы, люди куда-то спешили. Куда идти?..

Чисан подумал, не поехать ли ему в монастырь Судокса, где он принял монашеские обеты. Начать там всё сначала. Он купил билет до Сапгё и встал в конец очереди.

…В первом классе я ездил в Судокса на экскурсию. Величественные павильоны, крытые черепицей. Блестящие позолоченные будды, безмолвно восседающие на высоченных помостах. Сверкающие осколки солнечного света на бритых головах. Разноцветные картины. На одной из них – замахнувшийся огромным мечом великан с большими выпученными глазами. Рычащий тигр, вот-вот готовый броситься на тебя. А рядом – старик с белой бородой до самого пупа. Шестнадцать хмурых учеников Будды. Но что удивительно, я совсем не был напуган – наоборот, было такое чувство, будто я вернулся в дом, где когда-то жил. Долговязый человек с ясными глазами, одетый в серое турумаги[40], погладил меня по голове и пробормотал: «Лицо монашека. Лицо монашека». На меня напал страх, я оттолкнул его руку и бросился к друзьям. Это было очень странно – питать тёплую приязнь к грозным великанам на буддийских картинах и испугаться приласкавшего меня человека. А ведь он оказался провидцем. Я-таки стал монахом. Хотя нет. Он ошибся. Никакой я не монах.

Стоявший впереди человек уже подходил к контролёру. Внезапно Чисан развернулся и зашагал обратно к вокзалу – перекусить. В кошёлке не нашлось ни одной монеты. На него снизошло умиротворение. О-о, так вот как легко на душе, когда ветер в карманах! Ещё бы избавиться от этого бренного тела. Когда он вышел из закусочной, кто-то, примостившись рядом, подставил ему зонт. Это была женщина в годах, с хитрецой во взгляде. Она смотрела с характерным прищуром видавшей виды старой проститутки, в которой, однако, осталась ещё искра былой красоты.

– Откуда пожаловали?

– Простите.

– Чего извиняетесь? Я всего лишь спрашиваю, из какого вы монастыря.

– Не из какого. Потому и извиняюсь.

– Хо-хо, видали зануду! Ну а куда путь держите?

– Не знаю. Простите, виноват.

– Ай-ай… Жаль, голубчик.

Смерив его сочувственным взглядом, женщина развернулась и ушла. Автобус уже отъезжал, пробиваясь сквозь завесу дождя. Женщина вернулась. Тихо посмеиваясь, она вдруг по-дружески шепнула:

– Познакомить тебя с красоткой?

– Ну если бесплатно, давайте, – трагично, как солдат в ночь перед боем, ответил Чисан. Женщина снова прищурилась.

– Хо-хо. Вон оно как. Так и знала, что прикидываешься. Давай хотя бы за столько, – она подняла к его подбородку три пальца.

– Извините. Я же сказал – у меня правда ни гроша.

Ему в самом деле было неловко. Будь у него всего три тысячи вон, а лучше пять, он бы заплатил этой женщине комиссионные и перекинулся разок-другой в карты с какой-нибудь девчонкой, и та, снимая невезучую колоду, пережёвывала бы напрасную досаду на неприбыльный дождливый день; распил бы с ней пару бутылок сочжу и имел бы шанс послушать её историю… О-о, оказывается, это несподручно, когда ветер в карманах! Внезапно струи дождя ударили по щекам. Чисан закашлялся. Поливал дождь, однако на улице было оживлённо. Он смотрел на людей. Смотрел только на женщин. Только на их груди. Потом незаметно сунул руку в штаны и сжал съёжившийся мягкий комок плоти. Он мял его, с глубокой обидой глядя на качающиеся груди проходящих мимо женщин, на их налитые, будто готовые лопнуть, ягодицы. От его отчаянных манипуляций плоть понемногу набухала и твердела. О-о, так я живой! Трогая свой пробудившийся орган, он убедился, что жив, и тогда наконец вздохнул с облегчением.

– Никак досточтимый Чисан? – воскликнул кто-то, схватив его за рукав. Кто этот человек? Ученик из какого-нибудь монастыря? Чисан стоял и растерянно смотрел на мужчину, протянувшего ему руку.

– Не помните меня? Я Ильчжи. Мы вместе были в затворе в монастыре Ынчукса.

А, вспомнил. Досточтимый Ильчжи. Во время продвинутой практики в скиту при Ынчукса он заведовал там всеми делами. Та зима выдалась на редкость снежной. Тогда я был, так сказать, верующим благочестивым монахом. А потом встретил женщину – и пал. Меня лишили сана, и я живу как бродяга. Трусливая, гадкая жизнь. Я скучаю по ней. По девчонке, которая кричала посреди улицы, чтобы я вернул ей юбку… Как она сейчас?

– Волосы отрастил, в костюм нарядился – где ж тебя узнать? Ну, как оно так вышло?

– Так и вышло. Идём ко мне, вспомним былое.

Он поймал такси и подтолкнул Чисана.

– Семейная жизнь веселее монашеской? – спросил Чисан, подняв стакан с пивом.

Ильчжи вместо ответа рассмеялся. Это был безотрадный смех человека, сполна вкусившего житейских тягот. Хотя он и вернулся в мир, в его смехе сквозило ощущение тщеты мирской жизни и тоска по монастырю. Как кто-то сказал, человек, раз вошедший в монастырские ворота, даже возвратившись, не сможет забыть горы. Потому, возможно, он навсегла останется монахом.

– Знаешь, у каждого своя судьба. Быть ли монахом, вернуться ли в мир… Дал обеты Будде – и вон что в итоге. Просто плыву по течению… Я и денег заработал. Только мысль о горах сводит с ума. Увижу на улице серую робу – весь день всё валится из рук.

В комнату вошла молодая женщина.

– Познакомься, дорогая. Это мой старый друг по Дхарме.

Женщина склонила голову. Обыкновенная на вид, она между тем казалась очень ласковой и добросердечной. Из соседней комнаты донёсся детский плач. Женщина слегка кивнула нам и вышла.

– Сколько у вас детей?

– Одна девчонка. Второй год пошёл. Такая милашка! Иногда вдруг захочется бросить всё и снова вернуться в горы, а взглянешь на дочь – как рукой снимает. Вот она, жизнь. Вот она, радость.

На Чисана вдруг накатила какая-то непонятная тоска. О-о, неужели это и есть человеческая жизнь? Жениться, родить детей, смеяться и плакать из-за всякой ерунды… Он резко поднялся.

– Ты чего?

– Пойду.

– Куда ты собрался на ночь глядя?

– Э, приятель, монах устроен иначе. Монах должен идти в горы.

– Ну ты даёшь. Всё такой же упёртый. Хоть переночуй.

– Сил тебе. А забредёт мысль о горах – берись за хваду. Станешь как Пусоль[41].

Чисан вышел из комнаты, Ильчжи на прощание сунул что-то ему в руку. Это оказался конверт, набитый купюрами. Поразмыслив немного, Чисан вытащил одну.

– Приму как милостыню.

По-прежнему лил дождь. Чисан заглянул в китайскую закусочную и купил бутылку гаоляновой водки. Потом пошёл в ближайшую гостиницу. Он растянулся на полу, пролил немного водки и чиркнул спичкой. Сорокапятиградусный спирт ярко вспыхнул синим пламенем – оно затрепетало, точно змеиный язык. Пламя полыхало, как живое. Пусть она засияет. Пускай моя жизнь тоже засияет, как пламя! О, Владыка Всевидящий! Чисан поднёс бутыль ко рту и сделал большой глоток. …Неужели это и есть реальность? Неужели реальность – только тот факт, что алкоголь сейчас стекает по пищеводу в желудок, а потом в кишки? Он поёжился. Пламя затухало. Ярко вспыхнув напоследок, оно окончательно угасло, будто его обрубили ножом. Всё исчезает. Без следа. Даже праха не остаётся. О, Владыка Всевидящий! Чисан снова вылил на пол водки и зажёг спичку. Потом поднёс бутыль ко рту. Скоро он уснул. Ему приснилось, будто он мертвец. Он сидел у ворот женской школы. Сидел на котомке, подперев руками подбородок. Перед ним мелькали светлые, как сочжу, лица. Навстречу летел смех, свежий, как зелень. Он расправил ладони и потрогал голову. Под ними на твёрдых сухих костях зашуршала грубая кожа. Казалось, надави чуть сильнее – кожа спадёт и останется только голый череп. Он подумал, как, должно быть, ужасна его физиономия, отражающаяся в чистых девичьих глазах, и закрыл лицо руками.

Он вёл жизнь жалкого дармоеда – кормился за счёт падких на алкоголь, мясо и женщин тучных постояльцев мотелей и, наполняя голодные кишки, снова и снова вздыхал: так нельзя, так нельзя… Но когда садилось солнце, терпеть было невмоготу. Душу снедала тоска, тело трясло от одиночества – укрыться от него было негде. Поэтому он снова коротал время за стаканом омерзительного пойла, за которое платил не из своего кармана, зато приходилось расплачивался каторжным трудом: сидеть в компании брызжущего слюной жулья и, обливаясь холодным потом, слушать трындёж о прикарманенных деньгах и удовольствиях, на которые их спустят.

Он зачерпнул ковшом воду в источнике. Потом направился было в гостевую, но тут его окликнули. На пороге жилого корпуса сидели два монаха. Чисан подошёл – лицо одного из них было ему знакомо.

– Поздоровайся с настоятелем, – сказал тот.

Чисан сложил ладони и поклонился. Это был низкорослый, коренастый человек с тёмным лицом и острым пронизывающим взглядом.

– Неважно выглядишь, – заметил его зна-комый.

– Питаюсь рисовой водкой.

– Для монаха-вегетарианца алкоголь – отрава, – изрёк настоятель.

– Это не так. Взять хотя бы досточтимого Сонбона. Он, бывало, по полмесяца, а то и целый месяц ничего не ел, только водку хлестал, а светел был, как белый журавль.

Настоятель затрясся от смеха.

– Досточтимый Сонбон – просветлённый. Если обыкновенный человек будет подражать просветлённому, то неминуемо падёт.

– Так, может, пав, просветлишься? – сказал Чисан.

Настоятель сразу посерьёзнел.

– Пав, превратишься в скотину. В скотину!

Ему захотелось увидеть море. Он поднялся на холм. Осеннее море тоже было цвета монашеской рясы. Дул ветер. Налетал, трепал волосы, рвал полы одежды. …О-о, этот шум! Шум ветра, заставивший прервать «Сутру тысячи рук и глаз», отбросить моктак и бежать. Однако ушедший всегда возвращается. Вдали нас ничего не ждёт, но всё равно уходишь, чтобы убедиться в этом. Такова человеческая жизнь, так человек пробуждается, становится ближе к Будде. Ветер свёл меня с ума, погубил, сокрушил. Однако я люблю сокрушивший меня ветер. Ведь он показал мне, что крах – это победа, научил смелости начинать всё сначала, научил мудрости снова и снова начинать всё с самого сначала. Так что я люблю крах. Это же восхитительно: в то время как все в мёртвой тишине привычно следуют к Будде по проторенной дорожке, ни разу не усомнившись в ней, есть хоть кто-то, кто пытается прийти к нему новым путём. Пускай даже усилия окажутся тщетны и дело закончится полным крахом, всё равно это в сто раз ценнее, чем добиться цели, не хлебнув лиха. Остров точно штрих на горизонте. Над ним – чайка. Она улетает всё дальше и дальше. …О-о, я хочу сесть ей на спину и долететь до края моря! Но странно – неизвестность меня пугает. Почему? Раньше было не так. Раньше, пускай в карманах свистел ветер, я стиснув зубы мчался навстречу неизвестности, ведомый одним лишь желанием, сродни ночной страсти; бросался в неё с разбега, проверяя её сущность. Даже если это была иллюзия, радуга, я устремлялся к ней, запечатлевал её природу на всём своём теле и побеждал порождаемое ею чувство пустоты вожделением уже другого мира. О-о, неужели я настолько сдал, что уже боюсь приключений и ищу мира, где результат гарантирован? Нет. Я ещё достаточно молод. Мне тридцать один год и восемь месяцев. Так дерзай!

Раздался стук деревянной рыбы[42]. Далеко впереди не спеша брела старая скрюченная монахиня с девушкой, видимо ученицей. Закат цвета спелой хурмы понемногу тускнел; свет огибал подножие горы, густо поросшей сосновым молодняком, и, задержавшись ненадолго на бритых головах женщин, тяжёлым вздохом падал в землю. Оставив позади монастырь, Чисан дошёл до горной тропы и опустился на траву. Из храма выходили монахини в чёрных накидках. Втроём-вчетвером они неторопливо брели через двор и вполголоса о чём-то переговаривались. Чисан вдруг с сожалением подумал о скрытых под пепельными рубахами грудях, не знавших ни ветра, ни солнца. Ведь это были ещё совсем молоденькие девушки, им самое время ворковать с парнями о любви, их сердца, по великой задумке жизни, должны рваться от переполняющих чувств.

…Однажды к нашей пещере забрели пять молодых послушниц – мол, пришли по грибы. Они были совсем юные, года два-три как поступили в монастырь. Даже в присутствии нас, молодых монахов, смеялись и верещали как ни в чём не бывало. Дело было не в том, что они ещё не успели пропитаться аскетическим духом – просто девчонки от души радовались свободе, вырвавшись ненадолго из-под вечного контроля, царящего в монастырской школе с её строжайшей дисциплиной. Также и мы, хотя и были связаны суровыми обетами, под слоем монашеской одежды оставались молодыми парнями, в чьих жилах бурлила кровь. Взбудораженные, мы радостно несли всякий вздор. Я смешил девиц, откалывая шутки, и каждый раз они, по-женски прикрывая рот ладонью, весело хихикали. В те минуты они были не монахинями, а просто самками, как и мы были не монахами, а стаей молодых самцов. Девушки сказали, что пришли собирать грибы, но это, очевидно, была чистая отговорка. Если бы это было правдой, они взяли бы с собой какие-нибудь корзины, однако они пришли с пустыми руками. Когда шутки иссякли, девчонки стали упрашивать нас показать им грибные места. Мы собирали только то, что росло на виду, у тропы, – просто чтобы было что бросить в суп. Хотя мы и жили в горах, но грибных мест знать не знали. Однако девчонки не отступали, и мы как бы нехотя сдались и пошли за ними. Я сказал, что это они настояли, но это неправда. Если бы не они, мы бы сами стали их упрашивать, чтобы ещё побыть вместе. Ведь мы были молодыми монахами, изнывавшими от юношеской жажды, молодыми монахами, которым постоянно досаждали горькие мысли и чьи сердца колотилось от бесплотных, невыразимых словами фантазий.

Мы поднимались на горный хребет, болтая ни о чём и то и дело разражаясь беспричинным смехом. Хвойный ветерок щекотал нам щёки; к нему примешивался какой-то сладкий цветочный аромат, столь непохожий на привычный запах храмовых благовоний, от которого теперь не осталось и следа. Мы шли сквозь лесную чащу, как будто искали не грибы, а забытую юность. Вдруг кто-то тихо ахнул. Одна из послушниц, нагнувшись, рассматривала что-то под огромным клёном. Вокруг никого больше не было – все куда-то исчезли. Я сделал глубокий вдох и спросил:

– Что там?

– Посмотрите, какой красивый гриб! – воскликнула она, повернув ко мне голову и не разгибая спины.

Это была самая молоденькая и робкая из них. Я подошёл к ней, мои ноги тряслись.

– Правда красивый? – спросила она и, прикрыв ладошкой рот, тихо засмеялась.

Из сухой листвы торчал красный ядовитый гриб.

– Красивый. Только надо осторожней, – сказал я.

Она вопросительно взглянула на меня и снова нагнулась. Я немедленно оторвал взгляд от её белой шеи, узких плеч и налитых оттопыренных ягодиц, тоже нагнулся и стал рассматривать гриб. Однако мой нос щекотал тонкий, так не похожий на мужской, аромат, и я украдкой косился на её белую грудь, мелькавшую в вырезе чогори[43]. Я отчётливо слышал, как колотится моё сердце. В глазах потемнело – я пару раз тряхнул головой. Всё слилось: покрытые лёгким пушком розоватые щёки несчастной молоденькой послушницы, мелькавшая под одеждой белая грудь, серебристое трепетание прозрачных, как слеза, крыльев красной стрекозы на ветке – всё слилось и ветром врывалось в самую глубинную долину моей души. Я отчаянно вцепился в хваду… Остановив свою руку, которой чуть было не обнял её за плечи, я потянулся и выдернул кровавый сладострастный гриб.

– От опасности лучше держаться подальше.

Я отшвырнул ядовитый гриб и посмотрел девушке прямо в лицо. На нём не было и тени улыбки – наоборот, овеянное прохладой, оно было прекрасно своей строгостью. Она снова приняла вид монахини, при взгляде на которую внутри невольно пробегает холодок. Хотя у меня и в мыслях не было шутить, я обронил какую-то остроту, чтобы смыть с её лица печаль, однако она даже не улыбнулась, и мне стало тоскливо.

– Ах, какая я разиня! И куда все подевались? – вполголоса пробормотала девушка и, застенчиво поклонившись мне, поскакала вниз по склону, точно горный зверёк.

Монахинь теперь видно не было; на монастырском дворе, где они украдкой впускали под свои грубые робы вечерний ветер, разливался тихий, как шёпот, речитатив – читали сутры… Эти женщины, постоянно связывая плотной тканью рвущуюся наружу юность и свои груди, будут восходить всё выше и выше к бесконечной нирване, пока однажды не обнаружат, что бросили юность на ветер, и тогда с глубокой складкой скорби на челе воззовут: о, Владыка Всевидящий!.. Ударил вечерний колокол.

В надежде отыскать пустую пещеру Чисан прочесал вдоль и поперёк горную долину, до дыр стоптав башмаки. Ни один угол не пустовал. Всюду под землёй, в расщелинах скал, в землянках и палатках прочно засели богоискатели, сипло взывая к своим богам, – втиснуться было некуда. Один уверял Чисана, что якобы три дня назад закончил месячное воздержание и только-только начал есть кашу. Выглядел он, однако, бодро. Его лицо было светло, как утренняя роса, глаза сияли. Чисана снедала зависть. О-о, так вот как надо! Если собраться с духом и оставаться на месте, с одной лишь чистой верой, не обращая внимания на насмешки мира, неуклонно стремясь к тому, во что веришь, избегая мяса, рыбы, вина и запретных трав, – станешь здоров и глаза засияют. Я должен почитать этих богоискателей, заселивших каждую гору и долину, уже за один только ясный взгляд, хотя нет – за то, что они могут неуклонно двигаться к предмету своей веры и исканий. Из долины то и дело доносились хриплые мужские голоса, взывавшие к духам-хранителям гор. Слышались и звонкие женские, распевавшие славословия. Чисану хотелось почитать и их. Не богов, к которым взывали хриплые голоса, а отчаянно горячую веру этих людей.

– Всё – порождение ума. Обретёшь ли покой в скитаниях? О, Владыка Всевидящий!

Морщинистое, как древесный корень, лицо старой монахини на секунду опечалилось. Она тут же снова принялась крутить чётки.

– Оставайтесь на зиму здесь. Какая монаху разница, куда идти… Будда говорил, надо разорвать привязанности, но где уж нам, живым существам, справиться с этим? Все мы живём привязанностями. О, Владыка Всевидящий!

Чисан ненадолго задержался у Ворот небесных владык и оглянулся. Старая сутулая монахиня вошла в храм. Этот мир не так уж холоден и неприютен – подумал он. Накрапывал дождь. Когда, подтягивая обвисшие мокрые штанины, Чисан поднялся на перевал, вдали еле слышно загудел колокол.

Слушая колокол, да избавишься ты от страданий.

Да отверзнутся тебе двери светлой мудрости.

Вырвись из тройственного мира сансары,

Стань буддой и спаси страдающих существ.

Он медленно спускался с горы, снова терзаемый адскими муками.

…В самом деле, если бы жизнь писалась карандашом в тетради, я бы всё стёр и начал заново – настолько провальным оказалось произведение, которое я создавал тридцать один год и восемь месяцев. Я был словно несостоявшийся писатель, который, нацелившись на сенсацию, в итоге не смог породить даже самого банального текста. Стремясь к совершенной жизни, я, похоже, не сумел прожить и самой обычной и уже приближался к смерти. Если подумать, погоня за совершенством тоже всего лишь самодеятельность, в ней нет ничего универсального. Просто детская поделка, ребяческая выходка – не больше. Это мысль вгоняла меня в краску. Впрочем, всё равно я полный аутсайдер, без документов в этом мире и, кажется, уже стоящий на пороге мира иного. Я ни разу не выступал на поприще жизни, лишь околачивался где-то на задворках, презирая тех, кто был в гуще событий, и сам презираемый ими. Стыдно. Только и делал, что пустословил, рассуждая о Будде и живых существах. Разве так достигнешь пробуждения? Говорил, что надо любить всех страдающих существ, как своё собственное тело, а сам нисколько его не люблю. О-о, какой я монах? Одно название. О, Владыка Всевидящий!

– Хе-хе-хе… А знаешь, что сказала мне мать в тот день, когда я ушёл в монастырь? – Чисан внезапно захлебнулся смехом. – Мол, что поделать, если ты уже твёрдо решил… Стань буддой и спаси страдающих существ. Коль мужчина поставил перед собой большую задачу, он непременно должен добиться своего… Даже не думай появляться мне на глаза, пока не станешь буддой. Говорят, когда кто-то уходит в монахи, вся его семья возродится на небе. Я буду неустанно молиться о твоём просветлении… После этого она вытолкнула меня за порог. Хе-хе-хе. А твоя мать как тебя поздравила?

Не дожидаясь моего ответа, Чисан что-то замычал – не то песню, не то молитву:

Всё, что осталось, – выцветшая каса.

Босяк, ловящий рыбу без сетей,

я десять лет, весь исходя кровавым потом,

брёл по дороге, о которой говорили,

будто она ведёт во все концы.

То был неблизкий путь, пока однажды

я, оглянувшись, не увидел, что пришёл

на тот же поворот, откуда начал.

А этим вечером ко мне явился Будда,

и в пустоту, немую, как скелет,

меня поверг. И вот я напиваюсь,

я напиваюсь по Его вине.

…Глубокой ночью она внезапно просыпалась. Говорила, что слышит звуки бамбуковой флейты. Я ничего не слышал. Только шум ветра. И как во дворе в траве шипели змеи, ища себе брачные пары. Однако она настаивала, что это играет на флейте отец. Послушай! Как будто в бескрайнем небе кричит одинокий журавль, потерявший любимую! – восклицала она, рассеянно глядя куда-то в пространство. Нет! Это ветер. Это шипят змеи. Не выходи! Мне страшно! Я тянул её за подол юбки, но она с неистовой силой вырывалась и выскакивала за дверь. Её глаза горели, как у одержимой, по бледному лицу скользили таинственные тени. О-о, неужели она в конце концов сошла с ума? Мы с сестрой залезали с головой под одеяло и, лёжа в обнимку, дрожали – страх был настолько велик, что казалось, наши тела иссохнут, а губы растрескаются. Наконец, изнурённые, мы засыпали. А проснувшись, обнаруживали, что она когда-то успела вернуться и сидит, бессмысленно глядя в пространство. Мы бросались к ней, снимали с неё мокрую от росы одежду, вытирали полотенцем обильный пот со лба и груди и за руки вели в комнату. Она тут же засыпала, будто провалившись в обморок. Тогда я лез к ней под рубашку и трогал белые, как лунный свет, груди. Мне почему-то становилось грустно, и, подавляя подступающий к горлу плач, я припадал к её соску. Вместе с зябким ночным воздухом в нос ударял кислый запах чужой спермы – словно то бы какой-то призрак. Дрожа, я сжимал зубы и коротко вскрикивал, и тогда она, едва не душа, обнимала меня за шею.

Ночами, когда с неба лился лунный свет, откуда-то со стороны флигеля слышалась флейта. Сидя у неё на коленях и прижимаясь к её груди, я слушал, как длинные протяжные звуки сменяются стаккато, рвутся, дробятся и наконец исчезают в лунном свете, – и засыпал. Мелодия была не столько прекрасной, сколько грустной: это был какой-то ком горькой печали, и даже во сне я глотал набегавшие слёзы.

– Если не прекратишь этим заниматься, ты мне больше не сын. И не зови меня отцом… Кхх…

Дед вовсю дымил бамбуковой трубкой, его белая борода мелко дрожала. Стоявший перед ним на коленях отец молчал.

– Ни капли уважения. Кхх…

Звякнула латунная пепельница. Отец медленно, но уверенно поднял голову.

– Мне уже тридцать. В этом возрасте немного понимаешь, как устроен мир, что хорошо, а что плохо. Меня учили тому, что человек должен жить по убеждениям. Что нельзя сдаваться, даже если ждёт смерть. Я усвоил урок. Прости.

Дед со скорбным видом молча затягивался. Дым иссяк – он достал из мешочка табак, набил трубку и чиркнул спичкой. Высокая худощавая фигура отца исчезла за воротами, прощально мелькнул край его турумаги. Дед горько вздохнул:

– Лучше бы землю пахал… От большого ума одни беды, всю семью погубишь. Как тут быть…

Потом она стала жаловаться на боль в животе. Она металась по комнате, разрывая себе грудь. Ясными лунными ночами, в дождливые вечера или дни, когда ветер норовил сорвать крышу и навес, боль бушевала ещё свирепей. Тогда мы с сестрой, взявшись за руки, с плачем бежали в посёлок. Высокий доктор в очках давал нам по круглому леденцу размером с грецкий орех. Возле дороги, по которой мы мчались вслед за доктором, было озеро, большое и глубокое, как море; размахнувшись, я бросал туда свой леденец. Доктор закатывал ей рукав, делал укол, всыпал в рот порошок, щёлкал пальцами по белому животу, припадал к нему ухом и долго что-то слушал, а затем мял его своими отвратительными волосатыми руками. Странно, но после этого боль у неё как рукой снимало.

– Сыним…

– Что?

– Как жить, чтобы идти правильным путём?

– Правдиво. Главное не обманывать себя, жить правдиво – другого не дано.

– А что-нибудь менее абстрактное?

– В итоге только так и получается. И Иисус, и Будда учили одному – любви. Любить. А чтобы любить других, надо сначала научиться любить себя.

– А если не можешь любить?

– Тогда надо умирать. Уходить без сожалений. Бессмысленное копошение ужасно. Даже если будешь жить, это уже не твоя жизнь.

– Значит, у вас ещё есть шанс?

– Разве что самый крошечный. Мне кажется, я почти дошёл до конечной точки.

Повисло тяжёлое скорбное молчание. Я устал – мне захотелось прилечь.

– Ладно… давайте спать.

Вместо ответа Чисан пошарил в котомке и достал маленькое зеркало.

– Замахнулся, – пробормотал он, глядя на своё отражение. – Какой из тебя будда с такой-то рожей? Хе-хе. Где уж тебе стать буддой с этой кривой, насквозь проспиртованной рожей, с этими красными глазищами, налитыми тоской по женщине, с этой мерзкой грязной мордой паршивого пса… Хе-хе. Гнать тебя в шею.

Чисан снова начал самоуничижительную тираду. Он постоянно так делал. Это был заведённый порядок. Он сидел скрючившись, точно призрак, напивался в одиночку, проклинал обстоятельства, сыпля колкостями, и в конце концов с сокрушительным вздохом обращал дуло на себя. Я лёг лицом к стене.

Раздался стук ладони по полу. Чисан отбивал ритм. Он затянул вполголоса, точно сутру: «О, ты прекрасен, прекрасен, имеющий тридцать два великих признака тела будды: плоские подошвы ног; знак колеса на ладонях; длинные тонкие пальцы; мягкие, точно мука, руки и ноги; перепонки между пальцами; пятки, круглые, как мяч; высокие ступни; крепкие, как у оленя, голени; руки, достающие до колен; половой орган, скрытый, как у лошади, в глубине тела; рост в два размаха вытянутых рук; торчащий вверх блестящий чёрный волос из каждой волосяной луковицы; тело, светящееся золотистым светом; кожу, нежную и гладкую, как паровой рисовый хлеб; округлые и крепкие ступни, ладони, плечи, темя; плоские подмышки; туловище, как у льва; тело прямое и чистое; круглые, ровные, широкие плечи; плотно прилегающие зубы, белые, как снег, – все сорок зубов; особенно белые и большие коренные зубы; львиные щёки; гортань, из которой течёт сладкий нектар; длинный широкий язык; чистый голос, слышный за десять ли; ресницы, как у быка; белые волоски между бровями; хохолок на макушке. Это называют обликом великих».

Стук прекратился, за ним последовал сдавленный смех. Потом снова послышались удары ладони.

«Паршивый пятидесятипятикилограммовый пёс ростом метр семьдесят восемь, теряющий голову при виде красивых женщин, истекающий слюной при мысли о вкусной пище, засыпающий над хваду, предпочитающий выпивку еде. Разве эта тварь – человек? Прискорбно».

Стук и речитатив смолкли. Внезапно разлилась тишина. Я незаметно перевернулся спиной к стене.

Чисан сидел на корточках. Опустив голову, он внимательно рассматривал что-то у себя между ног. Я приподнялся и подавил вздох. Чисан разглядывал свой орган. Скрюченный, как личинка шелкопряда, он был не больше фаланги пальца. Чисан тряс его… и всхлипывал: «О-о-о… Мама… Кого считают человеком?.. О-о-о… Кого считают буддой, кого – простым живым существом?.. Что называют миром, что значит жить?.. О-о-о… Владыка Всевидящий… Владыка Всевидящий…»

На следующий день Чисан серьёзно разругался с настоятелем. В монастыре Пёгунса некоторое время назад сменилось руководство. Друг Чисана подал в отставку, на его место пришёл опытный монах на шестом десятке.

– День и ночь только и делаешь что валяешься да водку хлещешь! Какой ты монах – ни разу не помолился! – кричал он во всё горло. – Из-за таких ничтожеств, как ты, люди к нам не идут, подношений нет! Проклятый демон! Явился, чтобы разрушить закон и установить свои порядки?! Сейчас же убирайся! Вон отсюда!

– А что, тот, кто молится формально, старательно тарабанит сутры, не понимая смысла, – это, по-вашему, монах? Может, стоит разобраться, что такое монах и каковы его обязанности? Ну а если из-за меня закон может пострадать, туда ему и дорога. Я пью и схожу с ума, только бы любить Будду, а вы, скрывая под рясами лицемерие и гордость, лишь гневите его. Меня, что, кто-то пригласил сюда погостить? С места не сдвинусь, пока сам не захочу уйти, – упрямо противился Чисан.

Однако немного погодя он собрал котомку.

– Хочу во всём дойти до конца. До конца одиночества, страданий, пустоты…

Он сказал, что, дойдя до конца, встретит начало всех вещей. Что победит и проглотит всё: одиночество, страдания, вожделение, отчаяние, пустоту, а также себя, меня и сам тройственный мир, и наконец в образовавшемся ничто станет птицей, свободно парящей в небе. Сказал, что станет последним человеком на земле. Но есть нечто, что его изводит, и это пустота. Он должен познать её сущность. Сказал, что пустота для него то же, что и жизнь. Мы все живём и дышим, однако никто из нас не знает, что есть жизнь. Даже для Будды оставалось кое-что непознаваемое, и это – жизнь, пустота.

– Надо уехать куда-нибудь на остров, где нет и следа монахов. Шакьямуни ушёл из царского дворца в снежные горы, Иисус оставил Иерусалим и удалился в пустыню. Так и я покину монастырь и уеду на остров.

– На какой остров?

– Говорят, снежные горы есть в Индии. Но вот есть ли на этом свете остров для меня – не уверен.

– Надеюсь, вы ничего такого не надумали?

– Всё надоело, однако умирать ещё скучнее. Что бы там ни было, надо жить.

Я всей душой желал, чтобы Чисан познал сущность пустоты, которая так его мучила; чтобы он преодолел её и стал последним человеком на земле; чтобы он стал светом, озаряющим всё тяжёлое и мрачное, что есть в этом мире.

6

Глубокая ночь.

С дерева бодхи падают листья, нарушая покой. Они пробираются сквозь густо разлившийся мрак и прячут лица на груди у матери-земли, родительницы всех реинкарнаций, возникновений и исчезновений. Рильке выразился неправильно, назвав падение листвы жестом неприятия. Это не отвержение. Это смирение. Не смерть, а начало – дверь в новый мир с безграничными возможностями. Насколько же листья на дереве мудрее человека, который страшится и избегает смерти, торгуется с ней, сопротивляется, бьётся из последних сил и в конце концов всё равно умирает. Насколько листья благороднее людей, зависящих от сиюминутных, как искра, выгоды и ущерба, борющихся друг с другом, точно голодные демоны, и обессиленно уходящих в небытие. Преклоняюсь перед мудростью и милостью Будды, признававшего вечное начало даже в бессознательных растениях.

Ещё один лист слетел с дерева бодхи. Упал, смирившись. Можно сказать, таков порядок. Закон природы, восходящий к некой незримой абсолютной силе. Но сей чёткий порядок, совершенный закон бытия встречает сопротивление со стороны людей. Неужели этот бунт и есть то, что делает человека человеком?

Ночь – тоже своего рода отчаяние.

Однако я отвергаю ночь, которая должна умереть, чтобы родиться снова. Отвергаю и хочу, как ночной страж, осветить её. Можно назвать это иллюзией, помрачением ума. Я хочу послать письма всем, кто меня знает. Написать от руки всем, кто узнает меня в будущей жизни, получить от них ответ. Хочу вести дневник. Обнажиться, как эта ночь, и вести дневник.

Все уснули. Всё сущее жалеет ночь, остановившую колесо сансары; даже ветер пробегает на цыпочках. Давайте же споём ради этой умирающей ночи! Будем петь и наполним её безмолвие жизнью. Пускай наши страдания станут не погребальной песнью, а хвалебным гимном!

Ночь глубока.

Время настолько позднее, что дальше некуда. У-у-у – завывает ветер. Свеча почти догорела и дрожит. Ветер необычайно свеж. Умерший и возродившийся, он вздымает покров моих страданий. Я хочу снять его с себя. О-о, как же я хочу сбросить с себя этот покров! В конце концов, быть может, религия и появилась для того, чтобы научить людей смерти. Задуваю свечу и ложусь грудью на стол.

С некоторых пор меня мучила бессонница, я всю ночь не смыкал глаз. Когда же на рассвете, словно пробуждение, в уши бил стук моктака, я точно проваливался в обморок, засыпал мёртвым сном и просыпался поздним утром с ударами колокола, возвещавшими церемонию подношения. Возможно, я заболел.

Бессонными ночами меня терзали разные мысли. Всё это явно были иллюзии и омрачения, они хватали меня за ворот и никак не отпускали. И оттого что я знал, что это иллюзии и омрачения, становилось ещё невыносимее.

Всё смешалось: в голове то и дело всплывал неуловимый облик матери, белое упругое тело Ёнчжу, испуганное лицо Оксун, с глазами полными слёз, когда она кричала, что ей страшно. Возникало бледное, как выцветшая бумага, лицо Чисана, когда он словно прорыдал: «Хочу во всём дойти до конца. До конца одиночества, страданий, жажды, отчаяния, пустоты…» Эти слова пустоты, упавшие каплями горячей крови, эти слова отчаяния оплетали меня, точно змеи. Быть может, его пустота и отчаяние уже пропитывают меня. Быть может, они уже разрастаются раковыми клетками в глубине моего тела.

Я стоял, прислонившись в Вратам Освобождения, и смотрел на пылающий закат, обагривший подножие горы.

Есть ли на этом свете что-нибудь прекраснее и печальнее вечерней зари? Она заставляет полностью осознать её существование, но, прежде чем это ясное осознание успевает проникнуть вглубь и отпечататься в уме, заря в отчаянии уступает место темноте. Чистая решимость. Может, и я должен проявить столь же чёткую позицию: размахнуться – и отсечь? Исчезающая без всякого раскаяния и сожаления вечерняя заря – чем она печальнее, тем прекраснее, и чем больше желает смерти, тем явственнее показывает пустоту жизни.

С некоторых пор у меня появилась привычка стоять на закате у Врат Освобождения, прислонившись к ним спиной, и, бросая рассеянный взгляд на горную тропу, кого-то ждать. Этот кто-то не имеет конкретной сущности. Это может быть кто угодно. Но никто не приходил. Только ночь.

…Я написал Пори. С этой девушкой я познакомился, когда вёл занятия в школе при монастыре Пёгунса. Написал, что скучаю. Однако не было никаких причин именно ей быть предметом моей тоски. К тому времени, когда должен был прийти ответ, я начал нервничать. У меня закралось предчувствие, что, если она и правда решит приехать, может что-нибудь случиться. В ожидании почтальона я нетерпеливо выбегал за ворота и, глядя на появившуюся из-за горы его красную сумку, с колотящимся сердцем ждал письма. Странно, но в глубине моей души сталкивались противоречивые чувства: с одной стороны, лихорадочное ожидание, с другой – понимание, что Пори нельзя приезжать. Однако внутренний конфликт оказался напрасным. Миновала неделя, полторы – она так и не появилась, и ответного письма тоже не было. С окончанием лета пришла только осень: она прокралась незаметно, точно вор.

…Принесли письмо. Я запер дверь и разорвал конверт. «Ты должен дойти до отчаяния, снова и снова. За отчаянием что-то есть. Но вот что? Ты должен сполна натерпеться, сполна настрадаться, чтобы окупить это отчаяние, окупить все двадцать шесть лет твоей жизни. Побун». Это письмо я послал самому себе. Три дня назад попросил отправить его одного благочестивого человека, приходившего в монастырь совершить подношение Будде.

Я всё чаще пропускал трапезу, мои запястья истончались.

В горах быстро темнеет. Стоило раз прочитать «Сутру сердца» – и закат уже снимал свои кровавые одежды. Я бросался в комнату, разрывая саднящую грудь, в которую словно насыпали песка, и падал как подкошенный. От летевших в окно осколков лунного света, от шума сухого ветра, раскачивавшего лунные блики, я постоянно вздрагивал и не мог уснуть.

Мне казалось, будто кто-то меня зовёт, я открывал дверь, но там никого не было. Только ветер. Шорох листьев, падающих с дерева бодхи. Оно стояло уже наполовину голое, и между ветвями проглядывал лунный лик. О-о, говорят, дерево бодхи дарует ищущим просветление. Почему же мне достаётся лишь неуловимый лунный свет?

У-у-у – завывает ветер.

С дерева бодхи падают листья. Они медленно слетают с ветвей и, скользнув по надгробному камню, будто погладив его, замирают на голове подпирающей его черепахи. Этот памятник объявлен национальным сокровищем и охраняется государством. Его хозяин – верховный монах. На плите выгравировано его жизнеописание. Он появился на свет из чрева женщины, увидевшей пророческий сон, будто она проглотила солнце; рос необычным ребёнком: уже в детстве многое предвещало его великое будущее; пройдя монашеский путь и достигнув просветления, стал известным на всю страну духовным учителем и, оставив блестящее наследие, ушёл в нирвану. Однако это автобиография, написанная чужой рукой. Автобиография, которую он писал не сам; марафон великих деяний, бегущих ровным рядом к одной великой цели. Можно сказать, что получился объективный рассказ, исключающий всё субъективное, но о покойном и не напишешь что-либо порочащее. Конечно, если чей-то путь запечатлён на камне, ради грядущих поколений, должно быть, жизнь такого человека заслуживает того, чтобы служить примером для множества людей. И всё же означает ли это, что он непременно превосходил своих современников? Возможно, он был сановитым монахом, лестью и подхалимством добившимся от короля политического влияния и господствовавшим над невинными людьми. Может, он был ханжой, который трепал своим длинным языком о путях к пробуждению, силе буддизма или спасении живых существ, пользовался расположением и доверием власть имущих и жил, не столько заботясь о душе, сколько услаждая плоть. Не был ли он лжемонахом, который именем иллюзорного Будды призывал спасать страну, в то время как сам ни разу не ударил в моктак ради несправедливо голодающего, больного и притесняемого народа? История пишется победителями, которые добились своего не столько правдой, сколько силой. Я не могу полностью доверять тем, кто оказался на её солнечной стороне. Или мои соображения неверны?

У-у-у – снова завывает ветер. Листья с дерева бодхи потоком сыплются на землю.

Я глубоко в себе разочарован. Я отчаянно тянулся вверх, простирал руки, пытаясь ухватить Путь, безымянный, безóбразный, неосязаемый, и казалось, вот-вот получится, но он ускользал. Колесо сансары вертелось с пугающей быстротой – незаметно пролетело шесть лет, с тех пор как я стал монахом. Шесть лет. Шакьямуни в конце шестилетней практики достиг Великого просветления, а я не достиг даже малого…

Говорят, любой, пробудившись, может стать буддой, поэтому будда – не имя собственное, а имя нарицательное. Однако это касается великих – для обычных людей такое недостижимо. Возможно, кому-то изначально предначертано стать буддой. А обыкновенные люди должны жить обыкновенной приземлённой жизнью. Таким же, как я, кто тщетно лелеет дерзкую мечту о просветлении, погребая свою единственную юность в глуши гор, – таким, наверное, трудно спастись.

Летний затвор я провёл в горах Одесан, где с головой ушёл в медитацию, однако «птица в бутылке» никак не поддавалась. Я глубоко разочаровался в монастырской жизни и в абстрактном понятии «буддовости».

Я по-прежнему стоял у Врат Освобождения и, глядя на гаснущий закат, кого-то ждал.

…Ко мне шёл Будда Шакьямуни, в переброшенной через плечо золотой сияющей касе, с цветком удумбара в руке, с вечной улыбкой на устах. Меня манил бодхисаттва Авалокитешвара – под складками его одежды мелькала белоснежная кожа, и каждый его шаг отзывался звоном бубенцов.

Однако там не было ни Шакьямуни, ни Авалокитешвары. Они молчали в темноте храма. На дне глубокого озера моей души.

Мне снова послышалось, будто кто-то меня зовёт. Я прислушался, но это оказался ветер, звон в ушах – плач моего сердца.

Горы вечно безмолвствуют. Неизменно демонстрируя порядок бытия, они безмолвно пребывают на месте. Стойкие, как умудрённый подвижник, который никогда не колеблется, никуда не спешит и, какие бы испытания ни выпадали на его долю, не пытается уклониться или искать компромисс, горы обретают жизнь, как опавшие листья, которые возрождаются, похоронив себя. Глядя на них, я всегда ощущаю себя невыносимо жалким.

Я снова думал о том, чтобы уйти из монастыря.

…Найти добрую благоразумную девушку, нарожать малышей, любить, ненавидеть, радоваться, грустить, трудиться в поте лица; избавиться наконец от этого ужасного чувства вины и стыда, от которого хочется умереть всякий раз, когда кладёшь в рот кусок; есть с улыбкой свой собственный хлеб; довольствоваться простой жизнью; ждать, что дети осуществят мои несбывшиеся мечты…

Мне вспоминаются лица тех, кто снял с себя монашескую робу со словами, звучавшими, как завет древних патриархов: «Считается, что истина в простоте. Я хочу жить просто, поэтому ухожу».

Заря быстро гасла, уступая место тьме. Я стоял в точке заката, где день и ночь передавали друг другу стражу, и оцепенело смотрел за ворота.

В это время из-за горы кто-то вышел. Долговязый и худой, путник шёл, размахивая руками, широкие рукава его турумаги походили на крылья птицы. Это был Чисан.

Едва войдя в комнату, он пошарил в котомке и извлёк оттуда бутылку гаоляновой водки.

– Всё по-старому, – усмехнулся я.

– Какое там. Кажется, моё тело дало трещину.

Чисан не улыбался.

И всё-таки пил он по-прежнему – мне пришлось в итоге идти в деревенский кабак за второй бутылкой.

Он рассказал, что объездил большие и малые острова в Южном море, а потом поселился на островке Чонбульдо в пяти часах пути от Ёсу. По легенде, в эпоху Чосон там на старости лет жил рыбаком великий монах Чинмук. На берегу Чисан соорудил себе хижину.

Он рассказал, что вёл кровавую битву с одиночеством, бросая себе жестокий, безжалостный вопрос: есть ли в нём что-то ценное, что поможет выжить в этом душераздирающем одиночестве. Сказал, что одиночество для него – подобие хваду: кратчайший путь к просветлению. Сказал, что просветление – это свобода. И что ничем не скованное, абсолютно свободное существо в этом мире и есть Будда.

Море, чувственно извиваясь, манило в своё лоно, но каждый раз Чисан побеждал соблазн, глядя на чаек. Люди борются друг с другом из-за мимолётных, как искра, выгоды и ущерба; парящие же в небе чайки ищут лишь свободы, и у них есть шанс её найти, сказал он. Так что для него, как для обыкновенного человека, самоубийство невозможно. По меньшей мере сначала надо стать просветлённым. Посмеиваясь, он добавил что-то маловразумительное: мол, самоубийство – временный мост к спасению.

– Даже с железной решимостью я ничего не добился. Собирался на острове дойти до победного конца – и вот снова в горах. Ничего в итоге не вышло. Очевидно, я рождён, чтобы разочароваться во всём от начала и до конца. О, Владыка Всевидящий!

Он по-прежнему сыпал мрачными, отчаянными словами. Я сам с гнетущим чувством вторил его отчаянию.

– А как же надежда? Неужели её не осталось?

– Надежда безгранична. Только я безнадёжен.

– Но разве не малодушно ставить на себе крест?

– Я и не ставлю. Остался ещё один способ.

Я вопросительно взглянул на него.

– Добить отчаяние отчаянием.

С сигареты, зажатой между его тонкими длинными пальцами, на пол сыпался пепел. Он глубоко затянулся.

– Одна-единственная сигарета. Чувство полного растворения… Чем воздать ей за это благо? Никакой кистью, никакими на свете красками не изобразить табачный дым. Как есть монахи, которые сделали себя огненной жертвой и тем достигли просветления, так и сигарета, сжигая себя целиком: плоть, кости, кровь, – рассеивая в воздухе неуловимый призрачный дым, дарует страдальцу сиюминутное счастье растворения, а после отдаёт пространству и самую свою тень… Так сигарета обретает просветление. О-о, бодхисаттва-сигарета!

Он казался безумным. Должно быть, оттого и его взгляд был такой рассеянный и тусклый.

– Вы всё-таки сошли с ума.

– Сошёл с ума?

Сжимавшие окурок тонкие пальцы Чисана мелко дрожали.

– Как раз понимание собственного безумия и сведёт меня с ума. Но во мне слишком сильно здравомыслие. Чтобы окончательно лишиться рассудка, придётся пережить ещё немало трагедий. Очевидно, я пришёл в этот мир, чтобы от начала и до конца стать несчастным…

Он зажёг новую сигарету.

– Мать недавно ушла в нирвану. Она звала меня, своего непутёвого сына, отчаянно звала. Говорила, что и на том свете будет молиться о моём просветлении… О-хо-хо… Просветление… Что это вообще такое?.. О-о, неужели я уже на пути к конечной станции, так и не успев блеснуть ни единым лучом света?.. Вечный конец пути… И вечное его начало… Путь…

В лесу за храмом стучал дятел – птица-моктак. Говорят, монах, не достигший просветления, превращается в дятла. Стук был тоскливым, как заупокойная молитва. Чисан что-то невнятно бормотал, потом повалился набок. Свернувшись, как креветка, он засунул руки между колен и захрапел. Я смотрел на него без единой мысли в голове.

…Но разве мы не должны терпеть? Терпеть, оставаясь трезвыми. Разве не должны на трезвую голову побеждать беспредельное одиночество и пустоту? Нет. Надо быть пьяным. Надо научиться пьянеть без вина. Ведь такой хмель поистине прекрасен, так? Разве мы не должны уметь разом поглотить одиночество и пустоту – и громко рассмеяться? Ты насмехаешься над миром и язвишь, как будто вышел из игры, однако я знаю, что никто не жаждет жизни так, как ты, и потому твои насмешки – это стрелы пробуждения, непрестанно пронзающие тебя самого. Кажется, будто тебе на себя наплевать, но мне известно, что ты больше, чем кто-либо, поглощён собой, из-за чего острее других испытываешь скорбь, одиночество, пустоту и отчаяние. А главное, я знаю, как серьёзно ты воспринимаешь жизнь. Это прозвучит дерзко, но пусть даже весь мир тебя осудит и забросает камнями непонимания, мне кажется, я в глубине души всегда смогу тебя понять. Даже твои блуждания, вызывающие целый вал обвинений во всевозможных пороках и падении, объяснимы: они – бесценные страдания в борьбе за правду и истину. Я верю, что это блуждания благородного ума на пути к другому берегу, избранный блуждающим духом мучительный способ жить. Верю, что, стоит тебе только решиться, ты способен вынести всё на свете, и потому твои отчаяние и блуждания вызывают жалость. Ты прячешь тёплую человечность под покровом невоздержанности и неподобающих монаху поступков, как скрывают тело под одеждой, но я верю, что если ты сменишь свою холодную циничную усмешку искренней улыбкой, а горячую страсть к отчаянию – надеждой, то жизнь, в которой ты, как считаешь, потерпел поражение, вновь повернётся к тебе лицом.

Меня разбудил шорох. Чисан одевался.

– Вы куда?

– Пойду поприветствую жёлтого старикана. Попрошу, чтоб разрешил мне пожить в Мучуса.

– Я тут тоже подумал… Давайте держаться вместе. Я спрошу о вас настоятеля.

Я немало удивился, когда Чисан, облачившись в чансам[44] и касу, вдруг собрался на утреннюю церемонию, но ещё больше обрадовался, узнав, что он остаётся в монастыре.

Лежа под одеялом, я слушал сквозь дрёму, как он ходит по кругу, напевая молитвенное прошение мастера Исана. Его молитва звучала неожиданно ясно и бодро. Это не был заунывный скорбный голос пропойцы, изливающего боль своей шалой жизни.

«Пусть все на свете живые существа разорвут цепи привязанностей, вырвутся из Вселенной трёх миров и десяти направлений и обретут Просветление. Пускай пространство конечно – моим прошениям не будет конца. Пусть все чувственное и нечувственное обретёт всеведущую мудрость Будды».

На время пение стихло, слышались только ритмичные удары моктака, потом снова зазвучал голос Чисана. Однако это была уже не молитва. Он напевал речитативом какие-то стихи:

Сказав напоследок, милая,

Люблю тебя…

Люблю тебя…

Хочу вернуться в родные края…

Однако я здесь[45],

Подле Будды…

Я улыбнулся и снова погрузился в глубокий сон, надеясь, что душа Чисана, блуждающая, как краб по вечернему взморью, сможет обрести покой в монастыре Мучуса.

Все мои надежды, однако, разбились вдребезги, когда на другой день в монастырь вернулся настоятель. Хотя Чисана он видел впервые, едва услышав его имя, он тут же переменился в лице, всем своим видом выражая откровенное недовольство.

– Простите, но я не могу разрешить вам остаться. Сами видите, монастырь бедный, мест не хватает…

Настоятель смущённо перебирал чётки. Чисан скривил губы.

– Все вы так говорите. С финансами плохо, мест нет… Однако по вашему цветущему виду так и не скажешь…

Я сконфузился и попытался остановить Чисана, но он продолжил язвительную тираду:

– Мирянам за деньги вы готовы хоть целый храм предоставить. А нищего монаха приютить отказываетесь. Ну, этого следовало ожидать.

Настоятель нахмурившись вышел. Мне было ужасно неловко. Мучуса – известное молитвенное место; имущество у монастыря солидное, свободных комнат тоже предостаточно. Я умолял настоятеля разрешить Чисану остаться у меня, но он оказался непреклонен. Даже отчитал меня за общение с «пропащим» и, порывшись в старых документах, вытащил какую-то бумагу. Это было постановление об исключении Чисана из монашеского ордена.

– Будда тоже говорил: кому не суждено – того не вразумить. Я не могу принять отступника, лишённого сана. Пойми и сам тоже держись от него подальше. А то, как говорится, с кем поведёшься…

Я подробно рассказал настоятелю всю правду о случившемся в монастыре Ынчукса, сказал, что нет ничего опаснее, чем выносить приговор человеку, которого толком не знаешь. Пускай кто-то и сто раз оступился, разве не в том величие Будды, чтобы сто раз простить? Разве не это прямой долг монахов, ратующих за сострадание и исправление? Если уж община, эта милосердная семья, прогонит его прочь, куда ему идти? А вдруг он и правда падёт на самое дно, откуда уже нет возврата? Тогда и на вас ляжет вина… Я повторял это снова и снова, но настоятель, тихо покачиваясь, только перебирал чётки.

Когда я вернулся в комнату, Чисан завязывал котомку. Я тоже быстро собрался.

– И ты уходишь?

– Ухожу. Найду вам место, где вы будете настоятелем.

– Хе-хе-хе. Я – настоятелем?

– Ну да. Вы же говорили, что хотите попробовать. Я найду вам подходящую обитель, получше этой.

Я имел в виду один пустовавший храм, который приметил летом. Это было заброшенное место у подножия гор Одесан, на которое никто не зарился; оно как нельзя лучше подходило для того, чтобы забыть обо всём и отдаться созерцанию. Там никто не будет вмешиваться и придираться. Я предложил отправиться туда и практиковать до кровавого пота. Чисан согласился.

7

Едва мы вышли из деревни на просёлочную дорогу, в воздухе закружили снежные хлопья.

Обогнув справа пологий холм с редкими низкорослыми сосенками на бурых глинистых склонах, дорога пошла прямо. Слева тянулись пустынные рисовые поля, тут и там лежали кучи привезённой земли.

Заунывный свист ветра разрывал белёсый воздух. Котомка на долговязой, и оттого казавшейся ещё более сутулой спине Чисана выглядела неподъёмной. Я шагал быстро, встряхивая на ходу головой, чтобы избавиться от липнувшего к лицу снега.

– Как по кладбищу идём.

Чисан громко закашлялся, потом, сплюнув, достал руку из рукава и высморкался.

– Хотя для живых существ весь Тройственный мир – могила. О, Владыка Всевидящий!

Он подтянул котомку.

– Не рождайся, ибо смерть – мучение. Не умирай, ибо рождение – мука… Вонхё был нигилистом.

У меня затекла рука, в которой я нёс свой узел.

– Почему нигилистом? Вероятно, это призыв вырваться из колеса сансары.

– Всё будет точно так же. Даже если пробудиться и сбросить иго рождений и смертей. Говорят, это освобождение. Однако означает ли оно конец всему?.. Всего лишь начало новой сансары.

– Звучит так, будто вы уже постигли истинную природу ума.

– Как раз постичь её легко. Реализовать – трудно. О, Владыка Всевидящий!

Снег повалил сильнее. Небо было густо-пепельного цвета. Снежные хлопья, с гулом и рёвом, без конца появлялись и исчезали. Тысячи, десятки тысяч снежинок, как неиссякаемые омрачения живых существ, зашлись в безумном хороводе, превратившись в мандалу.

Я машинально переставлял ноги, дрожа от холода. Чисан шагал впереди. На его котомке лежал толстый слой снега, сверху насыпало всё больше и больше.

Наши следы чётко отпечатывались на дороге, как неуничтожимый след от фитиля на руке посвящённого, – но только чтобы скоро полностью скрыться под снегом. Возможно, и сама жизнь, её проживание похожи на эти следы. При взгляде из вечности она, пожалуй, и в самом деле лишь краткий миг. Как-то даже смешно страдать из-за этого неопознанного чудовища по имени жизнь. Что мы зовём Буддой, что называем живыми существами? Может быть, в итоге мы всего-навсего пополняем свою копилку омрачений? Не исключено, что все мои усилия напрасны. Чтобы освободить несуществующую птицу, я похоронил в глуши гор свою юность, которая даётся один-единственный раз; я прошёл сквозь огонь и воду, и когда наконец мне удалось просунуть в бутылку руку, в ней оказался только ветер. Теперь я в западне: моя рука безнадёжно застряла…

– Пойдём погреемся? – обернулся ко мне Чисан, указывая на дом с шиферной крышей справа от дороги. «Все виды алкоголя и закуски» – обещала надпись на стеклянной двери.

– Это же трактир.

Чисан прикрыл рот рукой и закашлялся.

– Неважно. Перекусим чего-нибудь. И хоть отогреемся немного.

Я помедлил, но потом согласился:

– Хорошо, – и пошёл следом за ним.

Внутри было пусто. Снимая котомку, Чисан позвал хозяев, однако никто не откликнулся. Я оставил свой узел у входа и опустился на узкую длинную скамью у стола, роль которого играла перевёрнутая железная бочка. Помещение выглядело уныло: всё его убранство составляли пара кастрюль на стене у внутренней двери и пластиковый шкаф с выбитым стеклом, которое заменял полиэтилен. Повысив голос, Чисан снова кликнул хозяев. Спустя какое-то время дверь в комнату открылась и оттуда вышла растрёпанная сонная девица. Она зевнула, похлопывая ладонью по рту. Чисан снял рабочие перчатки, положил их на стол и потёр ладони.

– Ну и холодина! Не найдётся чего-нибудь перекусить?

Девчонка снова зевнула.

– Вообще-то в трактир выпить приходят. Здесь не столовая.

– Вы видели, чтоб монахи пили?

Девчонка прищурившись посмотрела на Чисана.

– А что, монахи не люди?

Чисан усмехнулся.

– Какие уж там люди! Живые духи. Духи гор. Хе-хе-хе.

Она ещё больше прищурилась, в уголках глаз собрались морщинки.

– Скажете тоже! Мне когда-то довелось погулять с одним монахом. Только судьба подкачала, стала вот прислугой в кабаке. Но и сейчас, как вспомню те времена – сердце разрывается.

На мгновение её лицо помрачнело. Чисан сложил ладони и поклонился.

– Хе-хе, так мы лицезрим бодхисаттву! О, Владыка Всевидящий!

– Хотите, расскажу?

Официантка засмеялась, прикрывая рот ладонью, совсем как застенчивая девочка.

– Про любовные дела давай позже, в постели.

– Не смешите! Это у вас на уме – не у меня.

– Ума как такового вообще не существует. Так что у меня ли, у тебя – разбираться не стоит.

– Посетителей нет, скучно, хоть в гроб ложись. Хозяйка уехала к родителям, я уже третий день одна.

– Значит, если хорошенько попросить, ты и услужить готова?

– Отказать не смогу. Свадебное платье и замужество мне, как другим, не светит…

– Почему нет?

– Да без толку всё это. Место ложки – на столе.

Она произнесла это с выражением бывалой хостесс[46], многое повидавшей на своём веку. Чисан тихонько посмеивался.

– Славно, славно. Для красавицы стол с выпивкой – сам Будда, а для монаха Будда – бутылка вина. О, Владыка Всевидящий!

– А вы откуда?

– Ежели б я знал, разве сидел бы здесь? Но шутки шутками, а вот перекусить бы чего.

– Кроме рамёна,[47] ничего нет.

– Ну давай хоть рамён, порции три-четыре. Но сперва макколли[48] принеси.

Девчонка, погрозив Чисану кулаком, откровенно расхохоталась.

– Хо-хо-хо! Так я и знала. Как только увидала вас, сразу поняла, что никакой вы не монах. Хо-хо-хо!

Звонко шлёпнув её по круглым ягодицам, Чисан с великодушным смехом откинулся назад.

– Ха-ха! Ясновидящая! Угадала! Я пропащий. Гадкий падший монах. Полюби меня, пропащего! Ха-ха-ха.

Глупо, но у меня заколотилось сердце, я покраснел и уставился под ноги. Чисан сам себе наливал, перебрасываясь недвусмысленными взглядами с официанткой, сидевшей на корточках у печки и варившей рамён; он вёл себя непринуждённо, как бывалый гуляка. Чувствуя себя наголову разбитым, я щёлкал костяшками пальцев.

Выпивающий и флиртующий с женщиной монах – несомненно, он был отступником. При этом, как ни странно, мне казалось, что, тогда как я сам, живя в узком мирке Малой колесницы и стоя перед рекой заповедей со связанными ногами, всё больше делался лицемером, – Чисан был вольной птицей, способной беспрепятственно перемахнуть через эту реку, обитателем бесконечно свободного мира Великой колесницы. Мне думалось, что Чисан гораздо человечнее меня, раба закона, который то и дело попадается на крючок внезапно вспыхивающих желаний, – что он и есть настоящий монах.

Как-то раз он сказал: «Если не познал вина и женщин, то не можешь утверждать, будто знаешь мир Будды. Именно вино и женщины и есть обнажённый мир живых существ, а также причина мира Будды. Закон лишь средство, а не цель. Когда голоден, ты ешь. То же и с желанием: когда оно возникает, обнимаешь женщину. Это естественно. Просветление просветлением, но это ещё не значит, что, пробудившись, ты покинул землю и почиваешь на небесах. Не будешь есть – не выживешь. Мы ведь просто люди. Всего лишь стараемся быть людьми».

Я принялся его корить: «Не надо отшучиваться малодушными софизмами, оправдывая свои порочные дела. То, как вы себя ведёте, – явное отступничество и падение. Ведь что говорил Будда: лучше вложить уд в змеиную пасть, чем приблизиться к женщине. Когда монах забывает заповеди, его жизнь как монаха кончена». На мои слова Чисан ответил лишь своей обычной кривой ухмылкой.

Неважно. Если вино и женщины для него способ постижения Пути, у меня нет причин его упрекать. Я должен идти своей дорогой. Так и продолжалась наша с ним жизнь в пещере: мы не вмешивались в дела друг друга.

Впрочем, это не значит, что Чисан изо дня в день лишь предавался пьянству и грезил о женщинах. Если временами он и пил запоем по десять-пятнадцать суток и при этом не ел ни крошки, то в какой-то момент, не успевал я и глазом моргнуть, как он уже сидел скрестив ноги, погружённый в медитацию. После на него вдруг снова находило, он лил в чашу для подаяния дешёвую рисовую водку, пил, закусывая кусковой солью, которой мы чистили зубы, и ручьями лил слёзы. Я спрашивал, что с ним, – он отвечал: это из-за пустоты.

– Но разве вы не затем ушли в монастырь, чтобы преодолеть пустоту?

– Верно. Впервые в жизни столкнувшись с пустотой, мы выбрали монашество как путь её преодоления. Занимались духовной практикой. И преодолевали. Однако всё не так просто. Стоит победить её раз, тебя ждёт ещё большая пустота. Снова преодолеваешь. Хо-хо. И снова пустота. Гряда за грядой… О, Владыка Всевидящий!

– И итоге вы сломлены? Отсюда ваша печаль? Поэтому вы плачете?

– Победивший пустоту и почивающий на лаврах победы и есть Будда. Но существует одно «но». Это страх перед огромной неодолимой пустотой, которая настигнет, после того как станешь буддой. О-хох. Должно быть, за такие слова мне прямая дорога в ад… О, Владыка Всевидящий!

Чисан сделал несколько больших глотков. Его кадык резко подпрыгивал. «Кхх…» – выдохнув почти со стоном, он опустил пустую плошку. Потом снова налил. Плошка наполнилась лишь наполовину – макколли больше не осталось. Чисан потряс алюминиевый чайник и вылил последние капли. Он сидел, как нарисованный, приковав взгляд к макколли, словно медитировал на хваду. В такие минуты он напоминал мне моего старого учителя. Через некоторое время по его заострённому осунувшемуся лицу скользнула тень беспро-светной пустоты.

Его лицо, словно густой туман, окутывало нечто неуловимое, навевавшее тоску, чему трудно подобрать название. Не печаль, не меланхолия – что же это было? В общем, пожалуй, верно будет назвать это пустотой…

Официантка поставила перед нами две алюминиевые миски с рамёном. Стоило горячей пище попасть в желудок, холод сразу отступил. Чисан выпил немного бульона и, облизав губы, опустил ложку.

– Почему вы не едите?

– Не хочется. Ты, наверно, голоден. На, ешь. Эй, красотка!..

Чисан заказал ещё выпить. Я беспокоился, как мы будем возвращаться в храм, однако раскрасневшийся Чисан выглядел беззаботным.

– Ты поешь и ступай. Я скоро догоню, – сказал он.

Официантка, сидевшая с ним рядом и подливавшая ему макколли, взглянула на меня:

– Вы бы тоже выпили.

Она достала из кармана свитера сигарету. Чисан чиркнул спичкой и поднёс ей огонь.

– Брось, он настоящий монах. Пьют пропащие вроде меня.

Мне послышалась в его словах насмешка. Я склонился над миской и стал хлебать бульон.

– Хватит пить в одиночку. И мне, что ли, налейте, попрошайка сыним.

Выпустив в лицо Чисану струйку дыма, девица подмигнула. Чисан обнял её за плечи.

– Налью, отчего ж не налить. Если подумать, мне принадлежит весь Тройственный мир, не то что чарка вина. О, Владыка Всевидящий!

Я быстро доел свою порцию и покинул трактир. Снег повалил ещё сильнее.

Сунув руку в карман, чтобы достать перчатки, я вдруг понял, что оставил вещи в трактире. Когда я вернулся, там уже никого не было. Я взял узел и вышел за дверь. В это время послышался игривый женский смех, сменившийся молитвенным речитативом Чисана:

– Как ни взгляни, всё это сон, подумалось вдруг. Герои давних времён в могилах лежат. Богатства и ордена – бессмысленный блеф. Все – неизбежные гости мира того. О-о, моё тело – капля росы на листке, свеча на ветру. Будда, Учитель трёх сфер, увещевал: если теперь не пробудить свой ум, не разорвать круг рождений и смертей, не обрести постоянства и четырёх заслуг, не утвердиться в пути недеяния – шанса иного может уже не быть.

«О, Будда Амитабха!» – тихо воскликнул я. Молитва Чисана – как бы точнее сказать? – звучала, будто взывание к духам. Будто сдавленные рыдания человека, затаившего в глубине души безысходную печаль. Услышав эти звуки, и мёртвый тотчас вскочил бы из могилы – настолько щемящими были его возгласы, бьющие в самое сердце. Молитва монаха в трактире… Эта совершенно несообразная сцена, однако, не казалась нелепой – наоборот, я внимал его словам с каким-то тёплым родственным чувством. Чисан продолжал:

– О-о, день уходит за днём – какая печаль. На смертном одре я буду рыдать, как корова, идущая на убой. Монахи былых времён знали цену часам. Так отчего же я бездарно транжирю их? Омрачённый умом, пью горькую до заката дня. Глупая бабочка, летящая на огонь, – ей невдомёк, что там найдёт свою смерть…

Послышался кокетливый женский голос и ритмичный стук палочек, вслед за тем зазвучала песня. Я покинул трактир.

Чего он добивается? Неужели решил всю жизнь упиваться вином, путаться с женщинами и распевать свои молитвы-причитания? Значит, так он пытается убежать от пустоты? Может, у него и получится на какое-то время. Однако не будет ли это трусливым бегством? Жить, уклоняясь от прямой борьбы, слоняясь где-то на задворках, – разве такая жизнь не позор? Но имею ли я право винить Чисана?

Старый учитель говорил, что, стоит достать птицу из бутылки, все проблемы решатся. Выходит, задача проста? Приложить все силы, вытащить птицу – и дело с концом. Но беда в том, что только этим ничего не добьёшься. Для того чтобы по-настоящему стать человеком, надо на время перестать жить по-человечески, и как раз это время нестерпимо мучительно. Я тоже хочу пить вино, тоже хочу проникать своей твёрдой плотью в мягкое женское лоно. Я жажду этого не меньше Чисана, в этом желании у меня нет недостатка. Но ведь я монах, давший двести пятьдесят обетов. Впрочем, что такое обеты? И без слов Чисана ясно, что они лишь средство, способ, а вовсе не цель. И всё же, и всё же… отчего это так мучительно?..

Оглушительно просигналив, рядом остановился массивный пикап. Из окна высунулась ярко накрашенная девица.

– Далеко до города? – крикнула она.

На водительском месте сидел толстый темнокожий солдат. Одной рукой он обнимал девушку за талию и улыбался, скаля белые зубы.

– Километров десять, – ответил я.

Девушка сказала что-то солдату по-английски и снова высунулась из окна.

– Вас подвезти?

– Спасибо, мне в другую сторону.

Я указал на пологую горную гряду справа.

– Оу, манк! Сэйнт манк[49], – сказал темнокожий шофёр, пожав плечами.

Пикап тут же сорвался с места, подняв снежный вихрь. «Манк, манк, сэйнт манк», – повторил я слова солдата и невольно прыснул.

Утром пришла женщина средних лет, я видел её впервые. Она сказала, что построила храм и сегодня собирается освятить статую Будды, и попросила провести обряд открытия глаз[50]. Я уклончиво отказался, отговорившись тем, что эту церемонию могут проводить только старшие монахи с высокими духовными заслугами, иначе постигнет кара. Однако женщина не ушла и продолжала настойчиво упрашивать:

– Ай, ну что за разговоры! Я, как вас увидала, сразу смекнула: вы-то мне и нужны! По глазам видно, какой благочестивый. Такой-то молодчик сыним и сделает нашего Будду чудотворным. А уж я отблагодарю, не поскуплюсь!

Тут из комнаты, где медитировал, вышел Чисан. Гостья, сложив ладони, низко поклонилась.

– Откуда Будда? – спросил он.

– Из столицы. Покамест поставила статуйку Просветлённого да Духа-хранителя гор. После поглядим – может, прикуплю чего покрупнее.

Чисан склонил голову, будто о чём-то раздумывал. Меня разбирал смех.

Всё было ясно. В Сеуле на улице Чонно в районе Тондемун есть целый ряд магазинов, в витринах которых выставлены штампованные статуи. Позолоченные будды дни напролёт бессмысленно сидят за стеклом, прицеливаясь к карманам спешащих мимо прохожих. Будды, похожие на дешёвые манекены; за смешные деньги за штуку можно купить несколько грузовиков по заводской цене. Такую статую и приобрела наша гостья, предлагавшая нам сделку.

– Идём! – твёрдо сказал Чисан, подняв голову. – Мы проведём церемонию.

Угловатое лицо женщины с выпиравшими скулами вмиг разгладилось, она сложила ладони.

– Ах, благодарствую, досточтимые!

– Ну чем не подарок от жёлтого старикана? – шепнул мне Чисан. – У нас как раз припасы на исходе… Идём.

Храм стоял в центре деревни дворов в пятьдесят, внутри оказалось людно, как в чайной. Вслед за хозяйкой мы прошли в битком набитую комнату, служившую главным храмовым залом. Почти все собравшиеся были старухи, они сидели и невнятно бормотали мантры.

Какой-то бородач предложил нам сигареты.

– Не желаете? Не весть какие, но всё же…

Женщина грозно покосилась на него.

– Совсем спятил? Какое монахам курево?

Мужчина неловко засмеялся и сунул сигарету в рот.

– Обождите здесь. Я мигом – только принесу риса для подношения, – сказала хозяйка и вышла.

В зале стоял накрытый красной тканью фанерный алтарь, украшенный горящими свечами и пёстрыми гирляндами бумажных цветов. Над ним на стене висели листки чанходжи[51] с неумело нацарапанными надписями: «Хранители четырёх сторон света», «Великий дух семи звёзд», «Дух-хранитель гор». Ноздри щекотал горьковатый запах благовоний. Чисан повёл носом, видно вспомнив о сигаретах, и обратился к бородачу:

– Можем лицезреть Будду?

– Простите?

– Статуи покажете?

– А, конечно. Сюда, пожалуйста.

Бородач потушил сигарету и сунул окурок за ухо. На заднем крыльце стояли две большие коробки из-под рамёна. Юноша в солдатских штанах – судя по всему, сын бородача – распаковал их. Мужчина вытащил газетные листы – под ними оказались статуи Будды и Горного духа размером с сидящего мальчишку-подростка. Гипсовая статуя Будды была ужасного качества.

Мы подняли статуи. В это время какая-то старуха, бормоча заклинания, рассыпала перед нами цветные бумажки. Мы водрузили статуи на алтарь.

– Нужны чернильница и кисть. Тонкая каллиграфическая кисть, – сказал Чисан.

Через некоторое время юноша вернулся с чернильницей размером с ладонь. Вместо кисти для письма он принёс обычную кисточку, какими рисуют дети.

– Другой нет.

Тон был надменный – похоже, сына не приводило в восторг занятие его матери.

– Сойдёт. Приготовь чернила.

Юноша стал размешивать чернила; делал он это небрежно – капли летели на пол. Бородач замахнулся было, чтобы отвесить ему подзатыльник, но, взглянув на нас, улыбнулся, забрал у сына чернильницу и взялся за дело сам.

Тем временем женщины принесли миску риса, горшок с рисовыми лепёшками, фрукты трёх цветов, всевозможные травы и наконец пару сушёных минтаев и варёную свиную голову и расставили яства на алтаре.

Вошла хозяйка с барабаном в руках. Она принарядилась: на ней был жёлтый чогори, тёмно-синяя юбка, красная безрукавка и чёрная шляпа.

– Приступим, досточтимые?

Мы вытащили из котомок церемониальные одеяния и, облачившись, встали рядом возле алтаря. Чисан взял колокольчик, я – моктак. Я начал читать «Сутру тысячи рук и глаз»: «Мантра, очищающая плохую карму, созданную речью: сурисури махасури ссури сабаха. Мантра, радующая богов пяти направлений: наму саманда мотданам ом тороторо чимисабаха».

В это время хозяйка высоко взмахнула палочками. Её руки замелькали над барабаном. Собравшиеся клали бесчисленные земные поклоны Будде и Духу-хранителю гор. На алтаре росла гора купюр. Хозяйка стучала всё быстрее и быстрее. Чисан зазвонил в колокольчик.

Казалось, звон вот-вот смолкнет, но он всё лился и лился, точно восемьдесят четыре тысячи омрачений живых существ, длящиеся бесчисленные миллионы и биллионы кальп.

…Мне довелось воочию зреть мощи одного великого подвижника, собранные после кремации. Эта святыня известна больше мирянам, чем монахам. Останки бережно хранились в стеклянном ящике. Все единодушно обмирали от восторга: ах, просветлённый пожалел нас, несчастных, живущих в мире Саха, и из сострадания оставил свои чудотворные мощи!

Люди не могли надивиться, утверждая, что от мощей исходит яркое сияние; поклонам не было конца. Я же, сколько ни всматривался, не видел ничего, кроме серых комков размером с горошины и рисовые зёрна. Меня всё это ни капли не трогало. Стоявший рядом со святыней внушительный ящик был битком набит шуршащими купюрами.

Говорили, что на гигантские пожертвования будет возведена ступа – исторический памятник и культурное наследие на века. Я же считал, что для великого подвижника это станет только оскорблением. Всё делалось не из любви к живому человеку, а из любви к иллюзии под названием «святые мощи». Я никак не мог понять, какой смысл в этих несгораемых, несокрушимых – хоть молотом бей, – якобы источающих лучистое сияние останках, будь их даже несколько мешков. Они не стоили и секунды жизни человека, каким бы презренным он ни был. Может быть, предавая избыточное значение мёртвым, наделяя их совершенно ненужной ценностью, люди пытаются заручиться какими-то гарантиями, о чём-то договориться с неизбежной смертью? Однако вряд ли сам покойный желал такой судьбы. Что бы сказал этот великий монах, узнав, что его сожжённые кости почитают как святые мощи, что в их честь соорудили ступу, потратив огромную сумму, которая могли бы спасти сотни, даже тысячи голодных, больных, несправедливо страдающих существ? Что бы сказал Будда, если бы узнал, что ему ставят статуи, покрывают их позолотой, что люди возлагают к ним деньги и падают ниц, вымаливая себе благословение и процветание?

Чисан отложил колокольчик, взял кисть и подошёл к статуе Будды. Собравшиеся принялись ещё усерднее бить поклоны. Воодушевлённая хозяйка неистово взмахивала барабанными палочками. Я, горько усмехаясь, стучал в моктак.

Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни, Будда Шакьямуни…

Нарисовав Будде зрачки, Чисан повернулся к людям, сел в позу лотоса и громко кашлянул. Все взоры устремились на него.

– Обряд открытия глаз означает, что Будде рисуют зрачки. Когда они нарисованы, в статую вселяется дух. Так в каменное или деревянное изваяние входит жизнь, и тогда его наконец можно почитать как Будду. Потому проводить такой ритуал имеет право лишь великий подвижник благочестия. Сегодня же это сделал обычный голодранец, нерадивый и беспутный. Лжемонах нарисовал зрачки истукану, купленному за деньги. Станет ли этот кусок камня Буд-дой?

В зале нарастало беспокойство. Хозяйка сверлила Чисана взглядом прищуренных глаз. Он продолжал как ни в чём не бывало:

– А что, если бы это был не камень, а навоз? Важно не то, чему вы поклоняетесь, а ваше сердце. И каменная глыба, и деревянный чурбан, и даже куча навоза превратятся в Будду, когда их коснётся живая искренняя душа. Только так можно обрести заслугу. В этом и заключается основа веры и цель религии.

В зале снова стало тихо.

– Важно не нарисовать глаза мёртвому изваянию, а открыть глаза собственной тёмной души, зажечь в ней яркий светильник. Молиться о благополучии – это не буддизм. Пробудиться и стать буддой – вот что такое буддизм. О Владыка Всевидящий!

Чисан снял робу. Люди перешёптывались и кивали. Я положил робу, касу, колокольчик и моктак в котомку. Хозяйка, не переставая сердито коситься на нас, дала нам две мерные чаши риса и три тысячи вон. Мы поспешили убраться оттуда.

– Лжемонах открыл глаза лжебудде, – сказал Чисан. – О-о, кто бы и мне открыл глаза! – крикнул он в хмурое пепельно-серое небо.

Когда сквозь снегопад я добрался до храма, горы застилала густая мгла. Меня бил озноб, голова раскалывалась. Я соскрёб со дна горшка остатки рисовой крупы и сварил кашу. Но положив рот несколько ложек с ломтиками кимчи, до того кислого, что бросало в дрожь, отставил тарелку в угол. Я лёг пораньше, однако никак не мог заснуть. Чисан не возвращался. Похоже, решил пропить все деньги. Если утром он и правда приковыляет с пустыми руками, нам придётся расстаться. На душе было скверно. Я ворочался с боку на бок, потом поднялся с постели и, немного поколебавшись, развязал котомку Чисана. В самом низу лежала старая общая тетрадь. Чисан время от времени что-то черкал в ней, и каждый раз меня снедало любопытство. Придвинув свечу, я открыл тетрадь.

«Я искренне хотел бы радоваться тому, что родился человеком, но увы. Если взглянуть на людей беспристрастно, становится страшно.

Разве человек не самое прóклятое животное? Все горланят о любви, однако, по сути, человек есть плод животной страсти. Виновник моего появления на свет – пригоршня жидкости, не больше стопки сочжу, которая пролилась в результате трения двух кусков мяса… Как тут не рассмеяться?

Разве можно считать, что люди превосходят других живых существ, только потому что имеют религию, искусство, идеологию и крохи милосердия? Утверждение, будто человек есть царь всего сущего, не более чем проявление ничтожного эго. Людям следует быть скромнее.

Религия. Скорее уж какое-то тёмное бесстыдство.

Будда не бог, а совершенный человек; любой, пробудившись, может стать буддой. Сколько молодых людей на земле загубили свои жизни из-за этой, подобной опиуму, дхарани?[52] Уж лучше бы буддизм признавал существование Бога и потому хотя бы отчасти возлагал дело спасения на благоволение Всевышнего и Его промысел – было бы не так мучительно.

Я вонжу острый нож досады, который скрипя зубами точу по ночам, в самое брюхо жизни, маячащее в сизом мареве, и буду пристально наблюдать, какая кровь хлещет из тела этого чудовища: красная, белая или же сводящая меня с ума пепельно-серая кровь.

Ночь глубока, и эта глубокая ночь торопит с решением. Я не стану спрашивать, где та дорога, по которой должен идти тот, кого постигло разочарование и в жизни, и в религии. У меня нет в запасе лишних лет, чтобы повторять одну и ту же глупость, сомневаясь в очевидном. О-о, жизнь похожа на грибковую инфекцию. На вредоносный грибок: чешешь, чешешь, расчёсываешь до крови – и всё равно зудит.

Как мне быть? Ночь напролёт я отфильтровываю омрачения. Но что делать с пустотой, которая остаётся в осадке? Если там, где начинается пустота, возникает религия, что тогда там, где религия кончается? Будь эта ночь поездом на тот свет – большего я бы и не желал.

Будда – это Будда, а живые существа – лишь живые существа. Не надо обманываться словами, что якобы собака обладает природой будды.

В конце концов Шакьямуни не создавал буддизма. Это дело рук человеческих, бесполезное и только порочащее Будду.

В монастыре живёт кошка, она ужасно одинока. Похоже, кошки тоже знают, что такое одиночество. Впрочем, она счастлива. Поймает мышь – и довольна. Последнее время она ловит и птиц. Забирается в заросли, где резвятся птахи, и стоит одной присесть на ветку, молниеносно хватает её передними лапами. Когда я иду в деревню подкрепиться «зельем будды», она бежит за мной по пятам, как собака. Однако у старого гинкго возле Врат Освобождения останавливается. И дальше, хоть тащи, ни шагу. Однажды я привязал ей на шею верёвку и потянул за собой. Она тут же упала как подкошенная, уставилась остекленным взглядом в небо. Вот глупая! Разве ей надо беспокоиться о пище и крове или о деньгах на дорогу? Бегай где вздумается, проголодаешься – поймай мышь, устанешь – вздремни где-нибудь под деревом и беги себе дальше. Кошка может бежать куда угодно: пересечь 38-ю параллель, преодолеть Сибирскую равнину и Европу, может добежать хоть до самой Африки – для этого ей не нужны документы. Почему я не родился кошкой? А ещё лучше птицей, парящей в небе.

Удивительно: когда скитаешься, всё сносишь, а стоит осесть – одолевают недуги. Хроническая мигрень для меня дело привычное, я уже не обращаю на неё внимания; но откуда этот жар, от которого губы трескаются, как поле в засуху, и этот холодный пот, насквозь пропитывающий только что надетое бельё?.. Всё же переживать не стоит. Со временем пройдёт само. Болезни большей частью длятся месяц или около того. А ведь сегодня месяц, как я пришёл сюда. Поразительно – все вышеописанные симптомы приутихли… Хотя чему удивляться – так и должно быть. Однако проблема началась именно теперь. Это и не отчаяние, и не одиночество, а – как бы сказать? Может, пустота… Хотя нет… О Владыка Всевидящий! Что-то сдавливает голову… И без того хилое тело превратилось в выжженную пустыню. Впрочем, плоть пускай себе усыхает. Страшно лишь истощение ума. Когда в голове ни единой мысли, не хочется думать, и самое ужасное – даже выпить не тянет… Просто бесполезная тоска. Неужели опять эта мерзкая апатия? И вот я снова ухожу. Стоит ли стиснуть зубы и дать себе ещё один шанс? Однако я знаю, что из лопнувших губ только прольётся кровь. Что клятва подобна запрету курить. Что я – обычное земное существо. Презренный, никчемный человечишка. О Владыка Всевидящий! Унынье меня одолело. От унынья душа заболела. Словом, этой ясной весенней ночью я снова завёл свою тошнотворную шарманку. Омерзительно. Так и живу. Хотя бы пишу девчонкам письма. Для меня надежда коснуться даже руки кого-то из них не больше одного процента. Этой долгой весенней ночью, растянувшись на полу, я пишу им письма с убогой мечтой растрогать их, чтобы этот один процент надежды воплотился в жизнь. Я сам себе нестерпимо противен. О-о, может, наплевать на всё и самому себя утешить?.. «Который день метёт горячий суховей. И вот – огромная рука легла на пояс. Как только в чудные ущелья кожи пальцев проникнет запах пота – пли! огонь! На животе тяжёлый корпус пистолета, у сжатых губ его тупое дуло. И я, закрыв глаза, готов стрелять. Но что летит наружу вместо пули?» Гений одиночества бодхисаттва Ли Сан[53] оставил этот шедевр, «Дуло», как завещание, чтобы подстёгивать своих страдающих от одиночества потомков. Однако довольно! Я же травоядное животное. Это самоубийство. А ведь что говорят? Мол, кто постоянно твердит о самоубийстве, точно бубнит молитву, не горит желанием умирать. Но это не так. Просто он не желает умирать таким образом. В любом случае, я не стану себя ублажать. Не возьмусь за этот скорбный труд. Уж лучше отрубить член. Ну да ладно. А за окном поливает. Струи сочные, будто мочится аппетитная толстушка. В такие дождливые ночи мне неспокойно. Из-за кукушек. Где они спят? Есть ли и у них омрачения? Наверное, есть. Закон рождения и смерти неизбежен и для птиц. В целом, всё живое образует своего рода сообщества, а значит, в них есть порядок, мораль, а также случаются революции. Одни, довольствуясь существующим порядком вещей, проживают спокойную жизнь; другие стремятся его преодолеть, ведут борьбу – и терпят поражение; а есть горстка гениев, которые преодолевают и обретают спасение. Что-то я заговорился. Вечно со мной такое. Несу бессвязную чушь, горожу околесицу… Я враг логики. Ненавижу что-то выяснять, доказывать, делать выводы. Струи дождя стали тоньше. Снова закуковала кукушка. Всё достало. Неужели нет ничего, что пробрало бы до мозга костей? В зеркало смотреть приелось. День и ночь видеть эту поганую рожу, которой наделила меня судьба. Тварь, рождённая, чтобы предаваться унынию и отчаянию. Написать, что ли, ещё писем? Написать, что люблю, девчонкам, чьих рук я ни разу не касался, не говоря уже о губах? Им, наверно, это тоже осточертело. Вечно одни разговоры о смерти с мрачной и унылой миной или тошнотворный гундёж о религии. Они присылают мне ответные письма, в которых признаются, что и их, вслед за мной, накрыла тоска, что мир опостылел и они хотят умереть. Тогда я умываю руки. Я намерен лишь помочь этим тупоголовым дурёхам, верящим, что жизнь прекрасна, ясно осознать пустоту и мерзость этого мира и таким образом прикоснуться к высшему искусству отчаяния. Всё остальное меня не касается. Это вне зоны моей ответственности. Один мой знакомый недоумок как-то обмолвился, что всё время пишет бабам признания в любви. Он настаивал, что это разумно: мол, о чём ещё можно говорить с этими самками, которые мочатся сидя, – не рассуждать же с ними о религии, философии или искусстве. Но я так не могу. Хоть убей, не стану нести эту сучью хрень. Я не знаю, что такое любовь. Хотя нет, знаю. Знаю, что называют любовью. Что такое это мошенничество под названием любовь. О чём я говорю? Жалкое ничтожество. О-о… А кто в этом мире не жалок? Я жалок, ты жалок, все мы, эврибоди – жалкие твари. Почему я стал так часто ходить в туалет? Только облегчился – и снова. О-о, поймать, что ли, змею – подкрепить змеиным мясом мужскую силу. Такая ночь!

Я не оставлю после себя сына. Не хочу передавать ему в наследство свои страдания. Раз нет уверенности, что смогу побудить его искать просветление…

Восемнадцать лет. Предельный возраст моей любви – восемнадцать лет. Если девчонке больше, какой бы писаной красавицей она ни была, мне она неинтересна. Моя любовь к молоденьким не оттого, что я какой-то педофил, – просто у них есть мечты, не замутнённые треволнениями мира Саха. В них есть чистота осеннего неба, крыльев стрекозы, прозрачного сочжу. Разу-меется, нельзя исключать и подлых расчётов моего убогого члена: девчонки ещё не знают мира, не знают мужчин, поэтому мой орган чувствует себя в безопасности и мечтает о вторжении. Ведь если я первый, девчонке не с чем сравнить мои чресла. Однако всё это вещи крайне второстепенные – подлинна лишь горечь. Злосчастная жажда просветления: я хочу ополоснуть в их прозрачных душах свою гадкую душонку и так обрести истинный незамутнённый ум. Не люблю женщин. Мне нравятся девчонки. Восемнадцатилетние… Но и это стало проблемой. Всё чаще у тех, в кого я проникаю, крепко веря в своё преимущество первопроходца, а потому успокоенный и без тени сомнений, я оказываюсь не первым и даже не вторым. Разумеется, они отчаянно настаивают на обратном, но уж в этом я не совсем беспросветный невежда – меня не проведёшь. Просто делаю вид, что верю. Лежу на белом животе девчонки, которая наигранно жалуется на боль, и горестно взываю к Авалокитешваре. Поэтому последнее время я всерьёз задумываюсь о том, не снизить ли планку возраста любви лет до четырнадцати. О Владыка Всевидящий! Или пусть им вообще будет меньше десяти?

Шакьямуни стал монахом в двадцать девять. За двадцать девять лет он сполна вкусил в равной степени и радости пяти желаний, и горечь мира – и в итоге стал монахом. Может, потому он, свободный от соблазнов, сумел полностью посвятить себя практике. Значит ли это, что я, ставший монахом в восемнадцать, ничего толком не зная о мире, из-за множества соблазнов не смогу посвятить себя Пути?

Будда!

Сегодня – день нашей встречи. Судьбоносный и в каком-то смысле самый несчастный день. Тогда звучала труба. Вперёд, вперёд! Под эти звуки, напевая и насвистывая, я вошёл в монастырские ворота. Я тоже лелеял дерзкую мечту стать таким, как Ты. Но это была абсурднейшая иллюзия. Что ещё, как не надежда, приводит человека к падению? Если коротко, я изначально оказался родом из племени, непригодного для того, чтобы жить так называемой нормальной жизнью. Прости, что, сознавая своё ничтожество, ставлю перед собой Твоё имя. Но что поделать. Я увядающий тростник на осеннем лугу, палимый солнцем и побиваемый ветром и дождём. Да. Во мне нет упорства, добросовестности, рьяности; я только притворяюсь порочным, хотя на самом деле и порочности во мне нет. День и ночь твержу себе: ты должен быть жёстче, жёстче, в противном случае из тебя ничего не выйдет; умоляю, будь жёстче… Но я всего лишь мягкая трава. Вот моё лицо: я – отчаявшийся. Напился с самого утра. Пил, сидя на прибрежных камнях. Сыпал проклятиями и клялся грязному, усеянному консервными банками, обрывками полиэтилена и масляными пятнами морю, – хотя нет, я клялся самому себе, клялся, что буду жить, ведь никто не заставляет умирать. Самоубийство оправдано, только когда поистине глубоко любил жизнь, а я, если подумать, фальшивил. Принял фальшивую жизнь за настоящую. Это колоссальная ошибка. Признаться, все эти разговоры с девчонками о смерти – что-то вроде спички. Ребяческие попытки разжечь в них огонь материнского инстинкта, чтобы отогреть свою замёрзшую душу. Теперь-то я знаю, что лишь терплю поражение; что из-за всякой чепухи, похожей на детские игры, мне не удалось даже подержать жизнь за руку, не то что прикоснуться к её губам. Я хочу хоть раз стать победителем. Хотя бы на секунду. Ты говорил, что, отказавшись от всего, всё обретёшь. Я не имею ничего – почему же тогда я так многое желаю удержать, почему мне так многого не хватает? Стыдно. Надо отбросить то, чем я жил до сих пор, эту напускную правдивость и тщеславие, и хотя бы теперь стать по-настоящему искренним и заслужить искупление. Надо постараться. Крепко укорениться в истине, взрастить побеги чистоты и принести плоды спасения. И первое, что нужно сделать, – вырваться из плена инерции и апатии. Для этого я должен сродниться со страданиями. Довести своё тело до предела страданий. Избавиться от порочной плоти, костей и крови, оставить лишь чистый скелет. И тогда облечь его в новую плоть и кровь. Надо начать всё с самого начала. Вернуться к тому состоянию ума, которое было, когда впервые встретил Тебя. Ради этого прежде всего следует избегать вина и телесных соблазнов. Хотя нет, необходимо знать их подлинную сущность. Как прожить в этом мире, лишившись их? Вино и женщины. Иначе говоря, омрачения и есть природа живого существа. Их нельзя избегать из страха. Надо броситься им навстречу – и преодолеть. Ты ведь всеобъемлющее море. Твоё величие в том, что Ты принимаешь в себя не только чистую воду, но и затхлую, смердящую, грязную. Я хочу встретить Тебя. Прости. Прости за это гнусное нытьё. Ну, довольно, давай о весёлом. Поднимаю стакан! Сегодня исторический день нашей встречи. Отпразднуем! Будем считать, что это не дешёвая рисовая водка, а шампанское.

Сеул.

Этот громадный чудовищный город вечно чужой. Надменная девчонка, с которой никогда не слюбишься. Монахи с азартом картёжников подглядывают в молитвенных карточках суммы пожертвований. Стоит им одобрительно кивнуть – стук моктака оживляется.

Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха. А встретишь монаха – убей монаха. Катц!

У всех дел по горло – мастерят фонари. Фонари-гармошки, фонари-шары, фонари-восьмиугольники, фонари-цилиндры, фонари-лотосы… Парад фонарей с трепещущими красочными лоскутками-тычинками. Красота! Но как вспомнишь День рождения Будды, когда всё это сортируется и продаётся, тоска берёт. С некоторых пор фонарь, зажигаемый в честь рождения нашего великого предшественника Будды Шакьямуни и в напоминание о том, что и нам надлежит осветить свои души и скорее достигнуть просветления, превратился в символ дня, когда в монастыри рекой текут деньги, будоража сердца монахов; а миряне вместо того, чтобы украсить дома самодельными светильниками, в которые вложили душу, и зажечь их свечой пробуждения, не обинуясь вешают покупные, причём стремясь приобрести товар дороже, чем у соседа, дабы удовлетворить своё позорное тщеславие. Монахи опустились до уровня торговцев. Превратились в обирающих народ гнусных торгашей, заламывающих тысячекратную цену под лозунгом пожертвования или благочестивого даяния. Сотни миллионов вон общегосударственных доходов от продажи фонарей. Неужели мне одному любопытно, куда идут эти деньги? Поклон поэту, который высмеял монахов, сказав, что те за монету готовы хоть ноги тебе мыть.

На церемонии освобождения животных яблоку негде упасть. Алчные лица освободительниц, ждущих свой черёд в растянувшейся очереди. Руки проворно ныряют в складки юбок. Купюры, разлетающиеся, как осенние листья. Купюры. И подбирающие их монахи. Добытое делится с хозяином храма: тридцать на семьдесят. Трудяги моктака, так сказать. Однако не надо ругаться. На эти деньги мы сытно едим, лакаем гаоляновую водку и ходим к девчонкам в квартал возле станции Ёндынпо.

Храмов в Сеуле тьма-тьмущая. От весьма приличных, крытых черепицей, до самых простых, с шиферными и оцинкованными крышами. Они стоят через каждые десять метров, заполняя всю долину, – изумительная сноровка, я впечатлён! Дельцов много, и со временем станет только больше, сокращения не предвидится, а вот число посетителей ограничено. В этой торговле под вывеской буддизма тоже не обходится без жестокой конкуренции; здесь также безоговорочно действует закон естественного отбора, поэтому нельзя не восхищаться умельцами, которым удаётся этим занятием себя прокормить. Однако я не в том положении, чтобы беспокоиться об их выживании. Я для них – ищущий работу наёмник, весь капитал которого – единственный моктак. Только я просчитался, недооценив все эти буддийские храмы и шаманские обители. Даже в фанерных лачугах, всё убранство которых составляла неказистая гипсовая статуя Будды, непременно заседало по монаху; все они считали служение именно в этом храме своим призванием и были неколебимы, как будто намеревались закончить там свои дни. Одним словом, штат был полностью укомплектован, свободных мест не осталось. Ни молодые красавицы, ни стоящие одной ногой в могиле скрюченные старухи не подавали мне ни крошки, не говоря уже о том, чтобы взять меня в зятья, так что было не до разборчивости и не до шуток. Обливаясь потом и скрежеща зубами от злобы, которая в итоге возвращалась на мою же голову, я несколько часов подряд слонялся по долине храмов, но податься было некуда. Слова монаха, которого я встретил напоследок, проняли меня до мозга костей. Будь у меня деньги, я бы непременно купил ему выпить.

– И не говорите, – посочувствовал он мне. – Я битый месяц тут шатался. Весь Сеул прочесал вдоль и поперёк, пытаясь куда-нибудь пристроиться. Вижу, вы впервые ищете работу. Крепитесь. Теперь не то что раньше. Даже в шаманской обители требуется взнос. Думаете, есть места? Я сам еле втесался сюда – прежний служитель ушёл в армию.

При этих словах его лицо выражало особенную самоуверенность человека, сумевшего в вихре жестокой конкуренции урвать себе место.

Мама, этим дождливым вечером в незаконном дешёвом мотеле я стенаю вместе с дождём, который, кажется, отчаялся ещё больше меня. О-о, всё, что осталось, – выцветшая каса. Сиддхартха после шестилетних блужданий стал просветлённым, а тут – десять лет мучительной борьбы, чтобы поймать рыбу, не закидывая сети…

Мама.

Хорошо бы забить бродячего пса, такого же отщепенца, как я сам: было бы чем и закусить, и подкрепиться. В этом мире всё пропитано скукой, однако умирать ещё скучнее, так что надо жить. Вот о чём я думаю, пока топлю в стакане с сочжу неотступное одиночество дождливой ночи.

Точно бешеный пёс, скитаюсь по пустынной земле под палящим солнцем; скитаюсь, томясь невыносимой тоской по невозвратной молодости, по алчущему духу; скитаюсь, живя, как трус, дыша своей тощей грудью. Раздираемый неутихающим кашлем, но не обретший ни пяди Чистой земли, где мог бы сплюнуть гнилую мокроту, я – узник, осуждённый на кару небесную; и в этих обстоятельствах, превращающих меня в ипохондрика и подлеца, в этой всемогущей пустоте, впадая в отчаяние снова и снова, восемьдесят четыре тысячи раз в сутки, – я продолжаю дышать.

Катц!

Ковбой-голодранец без лошади и пистолета.

Неужели этим проклятым летом меня любят только комары?

Голова кружится. Небо, земля, бутылка, я сам – всё плывёт. Сочжу. Дайте мне сочжу. Это мой самый любимый цвет. Безупречная чистота. Я пью чистоту. Почему же я плачу, когда пью этот нектар одинокой чистоты? В рисовом поле надрывается лягушка; льёт дождь, липкий, как вожделение… О-о, я тоскую по людям. Мама. Мама. Тебе было больно той ночью? Ужасно. Жизнь ужасна. Жить – ужасно. Даже когда пью, даже когда проникаю твёрдой плотью в мягкое женское лоно – ни капли радости. Голова кружится. Прилечь бы. Комната. Есть ли на этом свете место, где мне будет гарантирована полная свобода, где я смогу в одиночку с предельной ясностью осознать, что голоден, смогу уединиться и наедине с собой предаться отчаянию? Стучит моктак. Гудит колокол. Они бередят мне душу. Жёлтая каса. Мне надо в туалет. Мама.

Хочу попробовать писать стихи. Только не пишется, ни единой строчки. Настоящие стихи должны быть потрясением, вызывать порыв к самоубийству. Настоящий поэт должен коснуться хотя бы пальца ноги Будды.

Если бы причиной коррупции была ветхость храмов или нехватка медитационных центров – реставрируйте, стройте новые сколько угодно. Но разве не парадокс – коррупция процветает как раз оттого, что храмов слишком много? Чтобы буддизм действительно стал таким, каким ему надлежит быть, нужно прежде всего разобраться с монастырями. Упразднить фиктивные и оставить только те, которые имеют исторические корни и традиции и выполняют изначальную миссию. Тогда само собой выяснится, кто из монахов чего стоит. Если человека привело в монастырь не намерение искренне следовать Пути, он сам снимет монашеские одежды. А выстоявших надо разделить на духовных практиков и клерков. Нужно чётко разграничить роли – пускай каждый сосредоточится на той реализации Пути, которая отвечает его склонностям. И ещё, для принятия в монастырь нет необходимости в каких-то особых требованиях. Брать надо всех желающих, за исключением разве что совсем невменяемых и уродов, которые могут оттолкнуть людей. По прошествии времени те, кто не выдержит трудностей монашеской жизни, отсеются сами и останутся достойные. Поступление должно быть лёгким, а выпуск сложным. Новичкам следует проходить установленную практику в специально отведённых для этого монастырях, разорвав всякие связи с миром. Шести лет достаточно. После этого они официально будут приняты в монахи: одни продолжат духовную стезю, другие займутся хозяйственными делами и учительством. Нужно создать какой-нибудь орган вроде комитета монастырского управления, куда войдут члены четырёхчастной Сангхи, которые возьмут на себя финансовые, административные и другие материальные задачи; а из верхушки авторитетных духовных практиков выбрать настоятеля. Тогда прекратится теперешний позор, когда за это звание дерутся, как за право собственности на элитную квартиру. Если бы это случилось, не пришлось бы больше переживать из-за проблемы самозванцев и монахов низкого пошиба, отпала бы необходимость устраивать собачью грызню за лучший кусок, и тогда монашеская община завоевала бы уважение мирских, стала бы прибежищем для страждущих, вожатым истории и народа. Однако это лишь мечта. Пока у монастырей остаётся хоть какое-то имущество – нет, пока сам монастырь представляет собой материальную ценность – борьба за лакомый кусок не кончится. Пока существует животное под названием человек, мир на земле не воцарится. То же и в монастыре: где монахи, там и коррупция. Так что этот хаос, мешанина добра и зла, будет продолжаться вечно.

– Чисан, тебе надо восстановить удостоверение. Скоро создадут монашеский армейский корпус. Те, чьих имён не будет в списке, окажутся за бортом. Такого понятия как «странствующий монах» больше нет. В монастырях теперь тоже не так, как раньше. Установили порядки, бродяг велели не принимать.

Надо же! Я горько усмехнулся и сказал:

– Выходит, таким, как я, в монастыри теперь путь заказан. Это должно было случиться. Так монашеская община действительно завоюет уважение. Только всё это больше похоже на мечту. Не беда, если меня выгонят и я стану попрошайкой. Я искренне желаю, чтобы из монастырей выставили всех лжемонахов, начиная с меня самого, чтобы остались лишь настоящие, чтобы община воплощала истинное учение Будды и стала прибежищем для мирских. Но это мечта. Всего лишь бесплодная фантазия, какими постоянно тешат себя люди.

– Нет, на этот раз всё иначе. В правительстве ведутся разговоры о чистке монастырей. И в качестве первой меры борьбы с коррупцией учреждают монашеский армейский корпус. В военных билетах будут подробно записаны личные сведения, и на основании их исключат всех самозванцев. И ещё говорят, впредь каждого закрепят за одним монастырём, самовольный переход и паломничество будут строго контролироваться.

– Да я был бы только рад. Хоть какой-то порядок, пускай и из-под палки.

Однако в глубине души я смеялся над этим. Какие бы бардак и коррупция ни процветали в монастырях, за что мирские и осуждают их, проводить чистку с помощью политической машины – ни в какие ворота не лезет. Продажны монастырские бюрократы, а не практикующие аскеты. В одного всадили нож, другой отправился за решётку – вот он, сегодняшний буддизм. Но это всё управленцы, а не духовные подвижники. Конечно, многих развратило пристрастие к деньгам, женщинам и власти. Но есть и те, у кого глаза горят, кто в глухих горах трудится до кровавого пота. Это они оплот корейского буддизма и продолжатели его традиций, а вовсе не монастырские начальники. Подвижники просто по природе не выносят заточения. Издревле великие мастера появлялись из среды свободных от привязанностей странников, уподоблявшихся воде и облакам. Таковы были Вонхё, Кёнхо, таков был великий монах Чинмук. Подвижники блуждают. Но это блуждания ради просветления. Удалось ли кому-нибудь пробудиться без них? Кто ищет пробуждения, для того блуждания и есть практика Пути. Для монастырских начальников, по пять-десять лет сидящих на одном месте и развлекающих себя подсчётом накопленных сумм, странствующие монахи постылей сборщиков податей. Им было бы сподручней, чтобы те угомонились и засели где-нибудь до самой смерти. Что такое буддизм? Религия, ведущая к пробуждению. Но как им надлежит распорядиться? Чем считать себя буддистом, не имея полного осознания, что, пробудившись, пойдёшь служить людям, лучше с самого начала ничего об этом не знать и просто в поте лица зарабатывать свой кусок – это будет гораздо более по-буддийски. Если, обретя просветление, не станешь действовать, чем ты лучше непросветлённого? Буддизм, который сводится к пережёвыванию умозрительных теорий без конкретных дел, хуже шаманизма. Буддизм – это история о человеке. О том, как человеку жить по-человечески. Разговоры об аде и рае – пустая болтовня, не имеющая отношения к проблеме. А проблема в том, чтобы суметь прожить жизнь и умереть и, пока дышишь, жить максимально по-человечески. Пробуждение без служения доступно и обезьяне в пещере. Говорят, сегодня буддизм погряз в коррупции, но только ли сегодня? Разве земля, на которой живут люди, испокон веков не одна и та же? Даже в эпоху Силла[54], когда буддизм достиг наивысшего расцвета, община состояла не из одних только достойных. И тогда встречались проходимцы и вдумчивые люди сетовали на продажность. Последние времена… Пока в мире существует человек, последние времена будут длиться вечно. Чтобы появился один-единственный истинный монах, нужны тысячи, десятки тысяч пройдох. Не ругайте странствующих монахов. Позвольте им наблуждаться вволю. Блуждания для них – болезненные муки моллюска, растящего жемчужину: кто-то достигает просветления, кто-то, не вынеся боли, ломается. Вы считаете, что монашеская община очистится, если воздействовать на неё физически, – что ж, взорвите атомную бомбу. Считаете, что, истребив странствующих монахов, очистите буддизм, – так издайте срочный закон: пускай любой имеет право забить их до смерти. Однако если власти и правда неравнодушны к буддизму, они конфискуют банковские книжки лженастоятелей и монахов-бюрократов и направят эти деньги хотя бы на строительство больниц.

Что я сделал за десять лет, проведённых в горах? В чём причина моих блужданий на пути, который я сам же и выбрал? Неужели меня привели в монастырь ребяческая сентиментальность и самонадеянность? Сколько ни думаю об этом, всё-таки мне кажется, в основе моих блужданий лежит недостаток веры. Ведь буддизм ставит целью достичь просветления, чтобы потом учить людей жить по-человечески, и здесь необходим надёжный фундамент – корни веры, непоколебимой, способной выстоять в любых испытаниях и бедах. Так или иначе у меня эти корни, видимо, оказались изначально слабы. Возможно, я никогда и не верил. Не слишком ли легко я ворвался в этот мир, уверовав лишь в универсальную истину? В каком-то смысле религия отдаёт приоритет слепой вере в ущерб универсальной истине. Я ворвался сюда, не имея должной веры, и натолкнулся на рамки своих возможностей. Так может, мои блуждания – неизбежный итог?

Что такого в чужой аморальности или царящем вокруг абсурде? Разве в основе аллергической реакции на чью-то продажность не скрывается коварная уловка – попытка завуалировать собственную беспомощность? Пускай стена порока настолько могучая и прочная, что её не сокрушить, всё равно следование правому пути, даже в одиночку, может стать краеугольным камнем в деле её уничтожения. Эту аксиому я прекрасно знаю. Так кого же я ругаю, на что злюсь? Это лишь трусливый самообман. Всего-навсего комплекс неудачника.

Не получается ли, что правдивее всех на этом свете живут проститутки? Без всяких позорных экивоков, имея дело просто с телом, которое честно откликается на ласки, честно возбуждается и эрегирует, они превращают постороннего в «мы». Все лицемеры в этом мире должны почитать их.

В подвале, в морге, залитом ярким белым светом флуоресцентных ламп, тихо, как на дне морском. Тишину прорезает отдалённый собачий лай, и от этого становится ещё тоскливей. В нос бьёт специфический трупный запах. Почему мёртвые пахнут?

Пепельно-серая стена, за которой лежат трупы, кажется какой-то нереальной. На квадратных железных дверцах, выкрашенных чёрной краской, висят замки и бумажные бирки с именами. Над тремя слогами имени, точно старинная шляпа из конского волоса, короткое «го» – «покойный». Воздух в морге неподвижен, он словно замер. И свеча, и благовония тоже застыли. Может, это смерть всё останавливает?

А жив ли я сам? Стучу в моктак, взываю к будде Амитабхе, но ощущение, что я живой, не приходит. Слушают ли мою молитву бездушные тела, лежащие за той тёмной стеной?

Родственники покойного плачут, упав на колени перед поминальным столом. Почему их плач кажется таким нереальным? Действительно ли они скорбят по умершему? Значат ли что-нибудь слёзы перед лицом совершенной разлуки – смерти?

Молодая женщина сидит на коленях, уткнувшись лбом в пол. Её узкие плечи вздрагивают – видно, она пытается подавить рыдания. Но она это переживёт. У людей есть удобная способность – забывать.

Входит ещё одна семья. Ставят благовония, кланяются в пол, на некоторое время замирают, потом садятся вокруг стола. Временами до меня долетают обрывки их фраз: судебный иск, соглашение, компенсация. На память приходят слова заведующего моргом. Он говорил, что похороны погибших в дорожном происшествии зачастую откладываются на несколько дней из-за проблем с получением компенсации. Пока члены семьи стараются побольше урвать, а ответчик – максимально сэкономить, бессловесное тело разлагается. Бывает, что, не поделив компенсацию, родственники начинают размахивать кулаками прямо возле трупа. Слышны их голоса. Сколько, говорят, дадут? Не больше двухсот пятидесяти. Что за ерунда! Сказали же: меньше, чем на триста, не согласны! Но надо хоронить. Уже три дня прошло. Нет, сперва пускай заплатят. Но ведь жара стоит, тело… Покойный простит. Он желает детям добра.

Где конец человеческой алчности?

Открывается железная дверь – входят с носилками санитары в масках. Приподнимают простыню – под ней лицо покойного, блеклое, как старая фотография в альбоме. О Владыка Всевидящий! Неужели этот человек так же, как и я, дышал, ел, тосковал, грустил, злился? Врач в очках с бесстрастным выражением бегло осматривает тело и делает санитарам знак. Те снова опускают простыню. Открывается замок. Санитары с привычной сноровкой отправляют тело в разверзшуюся, точно пещера, чёрную пасть в стене. Замок защёлкивается, на дверцу вешают бирку с именем покойного.

Явился трудяга моктака. Передаю ему смену, а сам выхожу из морга. Делаю длинный выдох, как водолаз после долгого погружения. Набираю полные лёгкие воздуха. Издалека доносится шум автомобилей, в тёмном небе сверкают ясные звёзды.

Захожу в комнату ожидания для родственников покойных. Тут и там вповалку лежат спящие, они сами похожи на бездыханные тела. Выхожу и поднимаюсь по лестнице на крышу. На ступеньках сидят мужчины с опухшими глазами – видимо, члены семьи умершего; они тасуют карты. Выпьете, досточтимый? Я делаю вид, что не услышал, прохожу мимо и поднимаюсь, считая про себя: один, два… Семьдесят девять, восемьдесят… Когда дохожу до восьмидесяти одного, внезапно открывается широкое пространство. Устал. Пока поднимался, передумал любоваться с крыши спящим городом. Подхожу к краю балкона. Опираюсь обеими руками на парапет и смотрю вниз. В глазах плывёт, и всё тело обмякает, как будто в лицо ударили кулаком; стопы зудят. Странная у меня причуда. Когда я смотрю с крыши высокого здания на землю, когда прохожу по мосту, под которым плещется речная вода, или когда иду над ревущем морем, где волны обнажают белоснежные зубы, меня тянет прыгнуть вниз. Это удивительное чувство, в котором пополам головокружительной дрожи и будоражащей сладости, обволакивает невыразимым дурманом и доводит до оргазма. Если бы я решил покончить с собой, я бы сбросился.

В одной из комнат свет не погашен. Похоже, в этом здании напротив живут медработники. Видно всё как на ладони. У окна стоит туалетный столик, сбоку – односпальная кровать. Открывается дверь, входит девушка с полотенцем на голове. Садится у зеркала, ставит локти на столик и подпирает руками подбородок. О чём она думает? Через некоторое время она начинает краситься. С чёткой отлаженностью повторяет серию действий: мажет, втирает, похлопывает, снова мажет, втирает, похлопывает. Эта девушка, сидящая у зеркала глубокой ночью, когда все крепко спят, выглядит необычайно сосредоточенной, даже строгой, как монах, проводящий церемонию. Глядя на её округлые плечи, я почему-то думаю, что она собирается покончить с собой. Возможно, мужчина, которого она любила всем существом, ушёл в мир иной или же почему-то отверг её. Она встала одна посреди ночи, чтобы напоследок навести красоту. Девушка поднимается. Последний макияж закончен. Я сглатываю слюну, не отрывая от неё взгляда. Однако мои ожидания безжалостно разбиваются, когда она задирает ногу на туалетный столик и закатывает штанину пижамы. В глаза бросается белоснежная кожа ног и пухлые ягодицы. Двумя ладонями она начинает массировать икры. Меняет ноги, массирует старательно и серьёзно. При этом её тонкая талия и полные ягодицы ритмично покачиваются. Я отчего-то чувствую себя преданным и непонятно на что злюсь. Наконец, закончив массаж, девушка раздевается. Лёгкая малиновая пижама летит на кровать, она остаётся в одном нижнем белье; её упругое, как круп дикой лошади, тело сверкает под светом лампы. Молча опускаю руку в штаны. Сжимаю корень горестей. Однако этот сморщенный комок даже не шелохнётся. Так нельзя, нельзя… Отчаянно двигаю рукой, едва не плача. Но как ни стараюсь, плоть остаётся безответной, и я бессильно сдаюсь. Девушка кладёт руки на пояс и делает полный оборот. Потом, пританцовывая, вертится туда-сюда. Её движения необычайно сексуальны и соблазнительны. Однако, как ни странно, эта сцена кажется мне какой-то нереальной и нисколько не возбуждает – только ещё сильнее накатывают одиночество и тоска. Может, оттого что я насмотрелся на мертвецов?

Иду в мотель, где мы, трудяги моктака, по очереди отдыхаем. Разбудив спящего товарища, посылаю его в морг, а сам падаю как подкошенный. Едва закрываю глаза, в голове начинают мелькать внахлёст обнажённое женское тело и бледное, как на старой фотокарточке, лицо мертвеца. Голова раскалывается.

Над крематорием клубится сизый дым, внутри полно покойников, ждущих своей очереди. Жили – ждали, умерли – снова ждут. О-о, неужели всё, что дано человеку, это ожидание, и только?

В круглом коридоре с десятком печей слоняются живые. От усталости и раздражения по их лицам катится липкий пот. Всем хочется поскорее покончить с этим тёмным мрачным делом и вернуться «в номер».

Наконец жерло печи открывается и сгоревшие останки ссыпают в жестяной контейнер, похожий на мусорный совок. Напившиеся жертвенного вина краснолицые кочегары перемещают останки в железную ступу и толкут молотом. Превратив кости в прах, высыпают в урну. Эту урну, перевязанную белой лентой, родственник покойного вешает на шею, после чего садится в катафалк – последняя дань живых мёртвому отдана.

Теперь осталось только развеять прах в воздухе и любить этот воздух. Мы ведь тоже станем воздухом.

Я познал вино раньше, чем Будду, оттого мир кажется жутко ничтожным.

Даже если я буду вечно надрывать жилы, мне не устоять перед вагиной восемнадцатилетней девчонки, перед глубиной этой дыры…

Кто поймёт душу древнего монаха, который, даже познав свою истинную природу, исступлённо скитался по горам и долам?

О-о, если мне снова выпадет несчастье родиться человеком, я не буду плакать – я выйду из материнской утробы со смехом.

Проснулся я поздно, выглянул за окно – весь двор замело. Чисан до сих пор не вернулся. Похоже, он и вправду решил всё пропить. Пришла пора нам с ним распрощаться – с этой мыслью я вышел чистить снег. Обливаясь потом, спустился до холма, откуда была видна деревня. Под белым покровом, она казалась воплощением покоя. Я медленно воткнул лопату в снег и с силой облокотился о рукоять. Лезвие во что-то упёрлось. Вытащив лопату, я принялся разгребать снег руками.

Там на коленях со сложенными у груди ладонями лежал человек в монашеской одежде – он будто пытался заползти на холм. Это был Чисан. На его спине висела пустая котомка.

Я обеими руками поднял его голову и смахнул с глаз снег. Веки были плотно закрыты. Провёл ли он себе обряд открытия глаз или нет – этого мне было не понять.

8

Я взвалил тело Чисана на спину. Оно оказалось неожиданно лёгким. Говорят, тело человека, который жил только духом, ничего не весит. Я не знал, так ли это было. Чисан ведь был отступником и не столько жил духом, сколько боролся с нападками плотских страстей.

Склон холма был скользким. Несколько раз я вместе с телом Чисана скатывался вниз. В храм я вернулся весь взмокший.

Первым делом я стряхнул с тела снег и занёс его внутрь. Меня всё это ничуть не пугало. Впрочем, и горе не накрыло. Как будто я делал привычную повседневную работу. Для меня, с моей мнительностью, это было неожиданно.

В итоге я решил сам своими силами кремировать Чисана. Обратиться за помощью было не кому, да и вряд ли бы нашёлся кто-то готовый бежать по заметённой дороге, чтобы предать огню тело лишённого сана монаха-бродяги. Некоторое время я припоминал своих знакомых и товарищей Чисана, но потом покачал головой. Стояла зима – быстрая порча телу не грозила, но я не смог бы бросить Чисана одного и даже ненадолго покинуть монастырь. Главное, что вертелось в голове, – нельзя в этом мире оставлять без присмотра тело, которое покинул дух.

Я спешно снял со спины Чисана котомку. Не следует на тот свет нести с собой ношу. Я сложил в неё свои вещи и вынес за дверь. Потом достал касу Чисана, расстелил её на полу, положил сверху тело. Чисан лежал с прижатыми к животу ногами и руками, молитвенно сложенными у груди, – он напоминал плачущего младенца, зовущего мать. Я надавил на его согнутые колени. Внезапно корпус распрямился и лоб Чисана стукнул меня прямо в лицо. Я в ужасе отпрянул. Чисан снова принял прежнюю позу. Тело окаменело, как рисовое тесто. Некоторое время я смотрел на него, потом упёрся коленом в поясницу и обеими руками стал толкать ноги. Раздался громкий щелчок – кости сместились. Я резко отдёрнул руки. Немного поколебавшись, закрыл глаза и стал медленно давить на колени. Щелчки сделались тише, ноги наконец распрямились. Я вытер рукавом потный лоб. Теперь настал черёд заняться руками. Сцепленные ладони упрямо противились. Я боролся с ними, обливаясь потом, но в конце концов сдался. Они бы поддались на мои усилия, но какая нужда размыкать молитвенно сложенные ладони? Я обернул Чисана касой в три слоя – её хватило с запасом. Разрезал пояс на три части и крепко перевязал тело в плечах, пояснице и ногах. Теперь всё оно, кроме головы, скрылось под касой. Глаза Чисана были крепко закрыты, губы слегка кривились. Неужели он до последнего насмехался над этим гиблым миром и над собственной погибелью? Я осторожно поправил его перекошенные губы. Лицо Чисана было таким же бледным, как обычно, и не походило на лицо покойника.

Сыпал снег. Небо хмурилось. Я спешно перетащил дрова в храм. На кухне нашлось полбанки масла для ночного фонаря. Я вылил его на дрова и положил сверху тело Чисана. Обвёл взглядом зал – ничего не забыл. Всё необходимое было сделано.

Я в последний раз посмотрел на лицо Чисана. На нём уже обозначились следы разложения. Тут и там проступали синюшные трупные пятна размером с монету. Красные и синие, они походили на цветы. У меня вырвался смех. Вот наконец ты и умер. Умер – и в первый и последний раз твоё лицо обрело здоровый цвет. Бормоча, я бросил зажжённую спичку. Мигом занялось пламя. Облитые маслом сухие дрова ярко разгорелись и затрепетали змеиными языками.

Я вышел во двор и сел на свой узел. Потом порылся в котомке Чисана, извлёк тетрадь. Со вчерашней ночи остался недочитанный отрывок.

Внезапно меня тряхнуло от явственного прикосновения чужой плоти. Горло горело, точно от невыносимой жажды. Я тряхнул головой и услышал, как внутри затрясся мозг. Виски ломило. О-о, где это я?

Я сел. На мне была одежда, даже тесьмы чогори не развязаны. В чайнике не осталось ни капли. Под потолком с подтёками пищали мыши. В стене на самом верху была проделана сквозная дыра с кулак, в проёме висела лампочка, освещая смежные комнаты. Засаленное шерстяное одеяло воняло кислятиной. У изголовья валялись две бутылки сочжу, рядом – ошмётки креветочных чипсов и одноразовые салфетки.

О Владыка Всевидящий! – воззвал я по привычке. Неужели этот возглас, похожий на жалобный вздох, всё, что осталось от десяти лет моего монашества? Сигарет не было. Я смял пустую пачку, пошарил в пепельнице и сунул в рот окурок. Стоило затянуться, к горлу подступил рвотный позыв. Утробу пронзила резь, будто в живот всадили нож. Я со стоном уткнулся лбом в подушку.

Утром в День рождения Будды искрилось солнце. Все суетились. На опрятно прибранном монастырском дворе висели фонари всевозможных размеров и форм. В безветренном небе ни облачка. Настоятель с довольным видом отдавал распоряжения. Странно, обычно в День рождения Будды дует ветер и зажечь фонари бывает непросто, но сегодня погода стояла чудесная. Впрочем, здесь фонари электрические, им и ураган нипочём. В этот день в мир пришёл Будда. В сияющей золотой касе, восседая на белоснежном лотосе – явился, чтобы вывести живых существ из юдоли страданий. После утренней трапезы я втихомолку покинул монастырь. В расщелине скалы лежала груда молитвенных карточек. Я вытащил спрятанную под ними бутылку сочжу, поднялся на скалу и сел скрестив ноги. Монастырь внизу был как на ладони. Суетящиеся робы походили на стаю муравьёв. Увешанный фонарями двор казался цветочной лужайкой. Сейчас, наверно, повалят люди. Столичные богачи, жёны богачей. На частных автомобилях, с упаковками «Клинекса» на заднем сиденье – понаедут, чтобы вымаливать себе ещё больше власти, богатства и славы. Дамочки будут коситься на соседок в очереди, ревниво подглядывая, кто какой фонарь купил, чтобы самим приобрести подороже. Однако дефицита в фонарях не случится. Торгаши прекрасно знают вкусы и психологию гостей. Монахи будут драть глотки, распевая молитвы. На платформе вырастет гора купюр, вокруг закипит нескончаемая свара… Монастырский двор заполняли автомобили. Мелькало расплывшееся в улыбке лицо настоятеля. Голосили осиротевшие женщины. О-о, что я делаю? Это ужасно. Пошатываясь, я стал спускаться.

Женщина что-то бессвязно пробормотала во сне и обняла меня за шею. Изо рта у неё сильно пахло. Я освободился от объятий. Она открыла глаза. Я вложил окурок ей в губы – помада с них стёрлась, и были видны трещины. Женщина глубоко затянулась, медленно извергла дым и наконец, широко раскрыв рот, зевнула. Повисшая в уголке глаза слеза скатилась по щеке, оставив влажную полосу. Настроения смеяться не было, но мне с трудом удалось подавил усмешку. Туша в пепельнице докуренную до фильтра сигарету, женщина скосила глаза – похоже, она со мной заигрывала.

– Вы порядком набрались. Не помните, как всё требовали выпивки?

Снова зевнув во весь рот, она с головой укрылась одеялом и тотчас захрапела. Издалека доносился шорох проезжающих машин, как будто где-то под землёй журчала вода. На улице занимался рассвет. Скоро встанет солнце, начнётся ещё один день. Зачем люди встречают рассвет? Просигналил автобус.

…Да, на такие гудки я пришёл к вокзалу. Посмотрел расписание утренних рейсов и купил билет. Портовый город на самом юге. Ну что ж. Снова на остров. На далёкий пустынный остров, куда не ступала нога человека. Я стану буддой. Прародителем рода человеческого. О-о, у меня скрутило рёбра, как в тот день, когда впервые обрил голову. Я вышел из зала ожидания и сел на скамейку на площади. Город мчался навстречу смерти. На небе не было звёзд. Я поднялся и, засунув руки в рукава, стал кружить по площади. Звал мать. Пел. Молился. Хотелось плакать. Ко мне подошла какая-то пожилая толстушка и ласково залепетала: отдохнули бы перед дорогой, есть хорошая тёплая комнатка. Потом по-матерински обняла меня за спину: ну же, идём, идём. Я был бесконечно счастлив. Я будто вернулся из долгого путешествия, сошёл с поезда и, держа за руку встречавшую меня мать, насвистывая, бодро шагал к нашему уютному дому, где меня ждали тёплая встреча и лучезарные улыбки родных. Жаль, мне нечего им подарить, но зато у меня полно занимательных историй о том, что довелось увидеть и услышать в путешествии, так что я твёрдо шагал вперёд. Однако никто меня не накормил, в комнате было сыро и холодно, а хозяйка, показавшаяся матерью, вырвала у меня деньги и, даже не пожелав спокойной ночи, захлопнула за собой дверь. Немного погодя появилась некрасивая женщина в годах, с бутылкой сочжу и пакетом креветочных чипсов в одной руке и бумажными салфетками в другой; она улыбалась, морща щёки. Я пил, горько усмехаясь, а она, сидя напротив меня на корточках, ржала как лошадь и молниеносно метала в рот чипсы. Бутылка мигом была выпита, я упал как подкошенный. Женщина стянула с себя юбку. Потом велела и мне раздеться. Когда она стала снимать трусы, я схватил её за руку и закричал: мне нужно выпить, просто выпить – и всё!

Раздался автобусный гудок. Желудок болел, как будто его ковыряли стамеской. Надо будет на станции купить бутылку молока. Я второпях поднялся, разбудив при этом женщину. Она потёрла ладонями глаза.

– Что, уходите?

Я кивнул и спешно закинул котомку на спину. Одеяло зашевелилось, из-под него послышались шорохи. Женщина пристально посмотрела на меня.

– Залезайте.

Я опешил и чуть не прыснул.

– Вы о чём?

Она странно ухмыльнулась.

– Оплачено – извольте получить товар… Ненавижу даровые деньги, – отрезала она.

Я выскочил из комнаты как ужаленный. Вдогонку нёсся её насмешливый голос:

– Эй, не глупи. К чему это? Я по крайней мере живу честно. Никогда не жульничала и не крала. Зарабатываю кусок своими силами. К чему это?

Мне стыдно, мама. Я обманываю мир, обманываю самого себя, якобы живу духовной жизнью; скрестив ноги, лицемерно восседаю перед позолоченной статуей, охотно кормлюсь подношениями, ради которых люди трудятся в поте лица, и стараюсь нарисовать себе Будду в полной пустоте…

Десять лет прошло. Кажется, только позавчера я обрил голову, пытаясь унять сердце, разрывавшееся от надежд и ожиданий, что я тоже смогу стать буддой, – а прошло уже десять лет. Поначалу всё ладилось. Казалось, вот-вот – и Будда в моих руках. Но года через три терпение иссякло, а через шесть пришлось содрогнуться от безбрежного отчаяния. Тогда я встретил женщину. Мы с ней легли в два слоя. Я испытал наслаждение от союза мира и существования, которые считал разобщёнными. Однако в миг разъединения удовольствие исчезало, а мир и существование превращались в две параллельные прямые. Удовольствие длилось мгновение, но плата за него оказалась высока. Меня исключили из монастыря. Я стал скитальцем, монахом-бродягой.

С тех пор начались мои блуждания. Я пил вино. Курил. Ел мясо, спал с женщинами. Чувствовал пустоту. Чтобы забыть её, снова пил и спал с женщинами. Потом на меня вдруг что-то находило: я садился в позу лотоса и боролся с хваду. Отчаяние. Отчаяние. Я снова вливал в себя горькую водку из монашеской чаши и дрожал. Хотел во всём дойти до конца. До конца всех концов. Моя смазливая физиономия сморщилась, ясный взгляд потух. Я пристрастился к мысли о самоубийстве. Настырная, ничтожная мыслишка. Но ты не знаешь, какие страдания пульсировали в моих жилах, не наход себе выхода, скрытые под серой рясой. Ты не знаешь страданий молодого монаха – они сродни утренней эрекции. О-о, ты не знаешь, какая странная тоска терзала моё тело бессонными ночами. Самоубийство. С другой стороны, возможно, именно мысль о нём и была опорным столбом, удерживавшим во мне слабую жизнь. Прости. Похоже, я снова тешу себя тщеславием. Долой эту пакостную чушь, скажу всё как есть. Мысль о самоубийстве держала меня за глотку, а это значит, что я боролся за жизнь. Я хочу жить. Я жажду жизни всем своим существом, до ломоты в костях. Но я не знаю как. Не знаю, как лучше жить, как жить по-настоящему.

И вот в то время когда меня сотрясали страдания, вдруг пришла мысль о литературе. Да. Попробую-ка и я писать. Напишу роман, который разбудит души спящих, как колокол на рассвете. Однако это и вправду смешно. Только подумай! Разве может написанное непробуждённым пробудить человеческие души? В общих словах, роман – это история о людях, увиденная просветлёнными глазами просветлённого автора; чистая и безжалостная, как лезвие ножа, проза. Хладнокровная битва, не приемлющая ни грамма сентиментальности или шарлатанства. Конечно, на свете найдутся мошенники, производящие всякий мусор и называющие себя писателями и поэтами. Только какая в этом слава, чем тут гордиться? Тем более в такие суровые времена на этой суровой земле. Это мука и наказание.

В то время я познакомился с одним университетским профессором – он приезжал в монастырь, где я тогда жил. Это был известный человек, автор множества книг, его имя часто мелькало на страницах газет и журналов. Он говорил, что пишет ради того, чтобы вернуть несправедливо голодающему, несправедливо притесняемому народу человеческую жизнь. У него был проницательный ум, чёткая логика и сильный слог. Я достал его тексты и читал запоем ночи напролёт, они произвели на меня глубокое впечатление, и в конце концов я проникся к автору уважением.

Однажды профессор пригласил меня к себе. Он жил в просторной роскошной квартире. Когда он приезжал в монастырь, я угощал его дешёвым сочжу, и теперь он сам решил меня угостить и велел своей красавице-жене принести нам выпить.

– Знаете, что это? – спросил он, протягивая мне стопку.

Что могли сказать человеку с гор, который только и умел что стучать в моктак, похожие на дождевых червей буквы на этикетке? Профессор рассмеялся.

– Итальянское «Карменере». «Карменере». Лучшее из западных вин. Хе-хе-хе.

Коснувшись кончиком языка кроваво-красной жидкости в миниатюрной стопке размером со шляпку жёлудя, профессор остался необыкновенно доволен. Я взял свою стопку – она уместилась в ладони – и враз проглотил. Сладковатый привкус на нёбе и вправду оказался бесподобен, не даром вино было высшего сорта. Никакой отрыжки. Сколько ночей я исполнял этот похожий на стон крякающий припев в мрачном чулане на задворках монастыря…

– Отличное вино, однако! Так и щекочет язык, – я подмазывался.

– Не спешите. И закусывайте.

– Сколько же оно стоит? – этот вопрос интересовал меня больше всего.

– Одна янки достала по знакомству. Бутылка – сто долларов. Я у них постоянный клиент, а так такое ни за какие деньги не достанешь.

– Немало, однако! По-нашему где-то пятьдесят тысяч выходит?

Положив в рот ломтик американского сыра, профессор замахал руками.

– Какое там… За одну рюмку выложишь сотню. Корейские воны – разве деньги?

Я от изумления раскрыл рот. Сто тысяч! Двухлитровая бутыль сочжу без товарного знака стоит триста вон, за такие деньги можно купить три с лишним сотни… Во рту защипало. Я разом проглотил ещё одну стопку.

– Оно крепче, чем кажется. Не спешите.

Профессор беспокоился, что я напьюсь. Я засмеялся.

– Ну в этом плане у моей утробы хорошая закалка. Это всего лишь сладкая водица.

– Ха-ха-ха! Знаю-знаю, на что вы способны! Однако мы сейчас в бренном мире. Здесь и воздух отравлен, и вода грязная – хмель быстро ударит.

– Не волнуйтесь. Дайте-ка лучше стакан побольше. А то просто язык щекочем.

– Ха-ха-ха! Нравится мне ваша широкая натура! Дорогая, принеси бокал!

Я выпил подряд три бокала размером с кофейную чашку, и меня повело. По идее, настроение должно было подняться, но, к удивлению, в душе росло какое-то непонятное уныние. Казалось, кто-то обязательно меня предаст. Я нарочно притворился пьяным.

– Разве можно… так жить?

Профессор, кажется, меня не понял.

– Это вино… Вы не думаете, что это несправедливо? – подчеркнул я.

Профессор приподнял очки. Судя по морщинам на переносице, я испортил ему настроение. Однако ответил он вежливо, как подобает образованному человеку:

– Я добился всего честным трудом.

– Некоторые тоже честно трудятся, а не могут позволить себе даже сочжу.

– Вот это как раз и есть структурное противоречие капиталистического общества.

– Разве его не следует исправить?

– Это дело политиков.

– Но ведь мы… такие же люди.

– Разумеется, мы все одинаковы, но мы не равны. Да и не можем быть равными. Люди живут по-разному, вот и уровень жизни разный, иначе и быть не может.

Я перевёл разговор.

– Я где-то у вас прочитал, что особенность корейской экономики – усиление социального неравенства и высокий рост ВНП… Я не понял, что это значит.

Морщины на лбу профессора разгладились, он прикурил импортную сигарету и довольно засмеялся. Его смех прозвучал притворно. Похоже, ему хотелось покончить с возлиянием и прогнать бесцеремонного монаха. Однако я подался вперёд, собираясь внимательно слушать. Профессор снова засмеялся.

– Чем только не интересуются духовные люди!

Я не улыбнулся.

– Я решил интересоваться всем. Особенно экономикой.

Профессор изумлённо взглянул на меня.

– Экономикой… Ну что ж.

– Разве при росте ВНП уровень жизни рабочих не должен повышаться?

Профессор покачал головой.

– Обычно так и думают, но на практике всё немного иначе. Данные статистики – это фокус, своего рода массовая подтасовка. Прямой тому пример – с 1972-го по 1976-й годы зарплаты рабочих росли на восемь с половиной процентов в год, в то время как ВНП увеличивался на одиннадцать. Это доказывает, что со временем рабочий труд ценится всё ниже. Другими словами, даже если люди станут трудиться дольше и производить ещё больше продукции, их зарплата будет падать.

– Тогда как насчёт разницы между восемью с половиной и одиннадцатью процентами – куда девается эта прибыль?

– Что тут говорить – идёт в карман к некоторым монополистам. Они не выплачивают рабочим должной заплаты, не обеспечивают минимальные человеческие условия труда, а на сэкономленные деньги скупают мелкие фирмы, возводят здания, строят дворцы с эскалаторами и бассейнами, ради ночи с какими-нибудь артистками покупают им квартиры.

О, с каким воодушевлением люди порицают тех, кто живёт лучше их! В интонация профессора ощущался запал.

– Знаете, как нынешние воротилы стали финансовыми магнатами? Экономия и упорный труд – всё это допотопная история. Небольшое состояние, может, и зарабатывается своими силами, но крупное богатство, как говорится, даруют небеса, так что можно сказать, олигархи назначаются свыше.

Профессор пощёлкал языком.

– Однако в корейской экономике небеса – это банки. У нас есть проблема, связанная с иностранным займом. Кредит или займ в итоге выплачивается за счёт налогов, из карманов граждан. Можно сказать, наши небеса – правительство. Власти обещают народу лучшую жизнь, а сами выжимают из людей всевозможные налоги и откармливают финансовых магнатов. Такая вот ирония.

Потягивая вино, профессор с жаром распекал противоречия корейской экономики. Я выпил свой бокал залпом, будто изнемогал от жажды. Профессор больше не пытался меня сдерживать. В бутылке осталось меньше половины.

– Проблема серьёзная, – сказал он. – Большинство рабочих получают зарплату ниже прожиточного минимума, их жестоко эксплуатируют, заставляя трудиться в нечеловеческих условиях, а горстка капиталистов продаёт товар, произведённый потом и кровью, и обогащается… Откуда крах социальной справедливости, падение морали? Всё из-за неравномерного распределения, из-за растущего разрыва между богатыми и бедными. Каждый желает жить лучше других. И когда люди осознают, что разумными усилиями это желание не удовлетворить, то отчаиваются и сбиваются на ложный путь. Раз не получается прокормить себя честным трудом, становятся ворами и проститутками.

Профессор говорил об очень серьёзных вещах, однако сам ничуть не выглядел серьёзным. Да что там – ему изначально не было нужды воспринимать это всерьёз. Это ведь не его насущная проблема. Какими же безответственными могут быть слова! Ум у меня оставался ясным, но голова отяжелела. Профессор зевал. Я поднялся.

– Что, уходите?

– Я больше не буду читать ваших книг, – сказал я ему у двери.

На площади в элитном квартале было пусто и неприютно. Промозглый ветер хлестал по щекам. Я посмотрел на лес многоэтажек – казалось, они вот-вот рухнут. Из каждого освещённого окна доносился счастливый смех. А сзади, за этим смехом, за ярким светом стояла тьма цвета монашеской робы. Я ускорил шаг, направляясь в эту тьму.

Мама, мне стыдно. Похоже, я до сих пор жил, ничего не зная о жизни. А даже если и знал, это было лишь умозрительное представление, ведь я не зарабатывал сам свой кусок. Ясно, что представление, как кто-то сказал, – мать действия, но если оно не сопровождается действием, всё это лишь сантименты… С таким сентиментальным настроем я не смогу поймать даже тени жизни. Мама, взгляни на городские огни. Сколько греха творится в тёмных тайных комнатах, в спальнях богатых домов, воровски жмущихся за высокими крепостными стенами… Эти нарядные пляшущие огни города – кровь и пот бедняков.

Люди безбоязненно говорят о любви. Профессор тоже писал о ней в своих книгах. Любовь… Хорошее слово. Но живя в роскошной элитной квартире, нежась на мягком диване, попивая вино за сто тысяч вон, можно ли любить людей, чья зарплата не дотягивает и до половины стоимости бутылки такого вина, – людей, живущих, как собаки? Это удобный самообман. Подумать только, оказывается, сидя за бутылкой «Карменере», можно рассуждать о сострадании к рабочим, которые живут хуже псов. Это же полный бред умалишённого! Куда совестливее те, кто поминает буддийские истины, что зло возвращается к сотворившему его и человек пожинает плоды своих дел. Такие слова, как «карма» и «благо» вошли в арсенал власть имущих: ими пользуются вопреки их изначальному смыслу, чтобы прикрыть неблаговидные деяния и оправдать своё господство.

Мама, я недавно прочитал одну небольшую заметку и о многом задумался. Вот она.

Ситуация аховая. Ещё только семь лет назад наш хозяин был владельцем рыночной трикотажной лавки, а потом приобрёл несколько швейных машин и начал производство. За два-три года он неплохо заработал, построил фабрику, купил двухэтажный особняк в квартале Синдандон и где-то ещё – второй дом; говорят, у него и земли немерено, причём в самом дорогостоящем районе. Конечно, все богачи будут настаивать, что заработали всё сами, но, если рассудить, откуда взялись бы деньги, не будь нас, рабочих? Если бы наш труд оплачивался по достоинству, разве смогли бы они так разжиться? Нас заставляют вкалывать до самой ночи, платят такую мизерную зарплату, что на неё не прокормиться, а сами живут припеваючи, обзаводятся домами, землёй. И пока мы, неграмотные, теряем последние капли здоровья, их сыновья и дочери учатся в университетах, чтобы потом стать новыми хозяевами и опять загружать нас работой, притеснять и эксплуатировать. Это несправедливо!

Мама, ведь ситуация и вправду аховая. Эта заметка показывает социальные противоречия гораздо острее, чем романы, рассказывающие о классовом антагонизме, или экономические научные статьи, посвящённые проблемам производства и распределения. Мама, я ведь до сих пор этого не знал. Не знал, что, в то время как одна счастливица, с шеей цвета сочжу, в розовом свете гостиной стучит изящными пальцами по клавишам фортепиано и радуется жизни, сотни несчастных с рассвета до поздней ночи сидят в тёмных каморках за швейными машинами, совершенно отчаявшись в жизни. Не знал, что их лица, почти не видящие солнца, становятся желтушно-бледными, спины сгорблены, как у старух, а то и дело опухающие и сохнущие ноги делаются похожими на птичьи. Не знал, что, пока маменькины сынки упиваются пивом на награбленные родителями деньги, кто-то по ночам таращит красные опухшие глаза и глотает стимуляторы, чтобы отогнать сон. Пока в гостиницах и мотелях, в шикарных ресторанах и загородных бунгало, на горных курортах и в бесчисленных тайных комнатах в городах пухлые зады танцуют танец наслаждения, эти бедняжки, а вместе с ними и толпы бедняков, стонут и стенают: о-о, отчего жизнь – такая мука! Я беден. Мой отец был беден. Отец моего отца был беден. Вот о чём они вопиют. Мама, я думал о сансаре. Вспоминал, как Шакьямуни достиг просветления. Говорят, любой, пробудившись, может стать буддой. В конце концов это и есть равенство. Все бессчётные, что речной песок, речи Дхармы, которые произнёс за сорок пять лет Будда, палимый жаждой истины, можно сжать до единственного слова – «равенство». Иначе говоря, понимаешь, что вся история человечества – это история неравенства и принудительного захвата. Не знаю, какой сумасшедший вопил о том, что люди от рождения равны. Подумай сама: один родился в роскошной больничной палате, другой – в дешёвой съёмной комнате в самовольной деревянной постройке. Разве это одно и то же? Пока человек жив, нет никакого равенства, только смерть первый и последний раз уравнивает всех.

Мама, я не работал. Я ел пищу, ради которой палец о палец не ударил, прикрываясь красивым предлогом поисков Будды. Ворчал, что нет закусок. Смешно… Кто меня кормил? Это были пожертвования верующих. Почему люди дают милостыню? Из любви к монахам? Увы. Конечно, истинный смысл даяния в том, чтобы поддерживать аскетов, которые порвали с миром и рьяно подвизаются в горах, взращивая силу, чтобы обрести просветление и научить этому людей. Однако монахов, могущих взять подаяние без осуждения совести, единицы, как немного и тех, кто даёт милостыню от чистого сердца. Разве я преувеличу, если скажу, что больше девяноста процентов приходящих в храм жертвуют только ради того, чтобы испросить себе благополучия? Благополучие. Подумать только, сколько в этом слове ужасного эгоизма! Каждый желает благополучия лишь себе и своей семье, а другие пускай живут как знают. Конечно, согбенная старуха, которая десятки ли тащит в гору мешок риса на голове, чтобы упасть перед статуей Будды и молиться о здоровье и долголетии своих внуков, достойна восхищения. Но раскрашенные толстухи, доезжающие на автомобилях до самых ворот монастыря, где они обменивают шуршащие купюры на стодневную молитву, вызывают лишь отвращение. Ох уж эти безмерные женские аппетиты… Разве статуя Будды даёт благополучие? Или оно даётся, когда зажигают свечи и воскуряют благовония? Не успеет одна зажечь свечу и отойти, другая уже спешит её задуть, чтобы поставить свою. А ведь в итоге несчётные суммы, текущие в монастыри рекой под видом подаяния, – это пот и кровь бедняжек, жмущих своими птичьими ногами на педали швейных машин. И я был соучастником. Как же далеки друг от друга горный монастырь и городские улицы, зал для медитации и рабочие каморки на рынке! Чем заполнить эту пропасть между моими полными ляжками и тонкими птичьими лапками, вращающими швейные машины?..

Мама, мне стыдно. Я был глупцом, думал, что, если написать о чём-нибудь прекрасном и возвышенном, получится литература. Но я никак не мог понять, о чём надо писать, чтобы вышло нечто прекрасное и возвышенное. Моё понимание литературы было так убого… Однако на самом деле проблема не в методологии, а в вопросе уместности. Монах взялся за перо. Решил писать – снимай монашескую робу. Иначе разве это честно? Оставь литературу писателям и поэтам, а сам займись духовной практикой. У каждого своя стезя. Если, забросив своё дело, заглядываться на чужое, то и сам погибнешь, и других погубишь. Ни то ни сё – так и будешь метаться в темноте. Какая, к чёрту, литература, если я и как монах не состоялся? Литература. Даже если повезёт что-то написать – как говорится, если корова ухитрится раздавить мышь, – будет ли это настоящей литературой? Совместимы ли религия и литература? Исходя из тезиса, что обе заняты поиском правды и истины, можно ли считать их тождественными? Чушь собачья… Замкнутый круг сомнений и страданий вызывал мысли о самоубийстве. Я заперся в комнате. Лёг на пол и стал писать. Прочитал – и впал в отчаяние. Разве это может стать литературой? Как такое – то, что сейчас пишу, – может стать романом, способным пробудить спящие человеческие души? Ночами я писал в агонии, а по утрам сжигал написанное в печи и рыдал. Потом напивался, скрипя зубами от отчаяния, а с наступлением ночи снова брался за перо, чтобы на другой день всё сжечь. Каждую такую ночь в долине выли горные волки. Мне хотелось стать волком. Превратиться в свирепого зверя и разорвать в клочья этот гиблый мир. Разве может человек, не знающий логики мира, написать роман? Стыдно признаться, но я не знал очевидных вещей. Да и что значит понимать логику мира? Это просветление. Просветление, состояние будды. Похоже, писателем мне тоже не стать. Нет. Я должен. Должен. Но я верю, что, если пойму логику мира, мне будет чем заняться помимо литературы. Верю, что появятся неотложные, срочные дела.

Однажды ночью я сделал из пояса петлю и повесил на балку. Потолок в комнате невысокий: если встать на деревянный валик, служивший мне подушкой, и приподняться на цыпочки, можно просунуть в неё голову. Я так и сделал, после чего затянул узел. Оставалось оттолкнуть подушку… О-о, мне хотелось стать большим и сильным.

Стояла глубокая ночь. Чем быстрее решишься, тем лучше. Дай мне мужество. Мужество начать всё сначала.

Ненавижу монахов. Однако я сам монах. Мама.

«Идиот!» – крикнул я, отшвырнув тетрадь. Страницы захлопали, как птичьи крылья, и тетрадь тут же засосало в самое пламя. Под клубящимся и тающим дымом трепетали прозрачные огненные языки. Красные, как кровь. Синие. Белые-белые, чистые, как сочжу. На этом великолепном жертвеннике возлежал Чисан.

«Трус!»

Я бросил в огонь его зубную щётку.

Бросил полотенце.

Бросил несколько смен старого нижнего белья.

Бросил альбом.

Под руку попалась деревянная статуэтка Будды. Я думал бросить в огонь и её, но потом засунул в свой узел.

Напоследок бросил в огонь котомку Чисана.

Больше ничего не осталось. Надлежало бросить хотя бы несколько слов молитвы.

Ом магимаги йайамаги сабаха

Ом магимаги йайамаги сабаха

Ом магимаги йайамаги сабаха

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Пусть ты возродишься в райской обители.

Пусть улицезришь будду Амитабху.

Пусть коснётся его рука твоего темени в знак просветления.

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Поклоняйся будде Амитабхе.

Всегда подноси ему цветы и благовония.

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Молю о возрождении в Чистой Земле.

Пусть ты возродишься в Обители блаженства,

Где ты сам и все другие разом просветлятся.

Наконец огонь перекинулся на стены и потолок. Раскалённая волна ударила в уши. Взлетали щепки. Искры сыпали в лицо. Едкий дым резал глаза. Хлынули слёзы. Я взял котомку, поднялся и сложил ладони.

Куда ты уходишь, досточтимый Чисан? Куда ты уходишь, отвергнув палящий, истязающий адский огонь тройственного мира? Отправляешься ли в Небеса Тушита или в ад одиночества? Четыре первичных элемента: земля, вода, огонь и воздух – соединяются и распадаются по прихоти судьбы, ничто не существует само по себе. Откуда ты пришёл и куда теперь уходишь? Жизнь – это сцена из сна, смерть – тоже сон. Горы, реки и поля, солнце, луна и звёзды – всё вокруг есть Будда; каждая гора, каждый ручей – Его тело, каждая травинка и цветок – Его душа. Так каков же он, твой исконный облик? Ты ведь знаешь суть – знаешь, почему Будда закрыл за собой ворота Магадхи, почему Он показал ученикам цветок на Горе стервятников; почему Бодхидхарма[55], девять лет просидев в лесной пещере, глядя в стену, отправился на Памир с одной сандалией в руке? Знаешь, досточтимый Чисан? Кто опирался на буддийское учение и пестовал Путь, возродится в Земле Будды; кто созидал благо, блюдя десять заповедей, родится на небе; веривший в закон причины и следствия родится человеком; отягощённый кармой гнева падёт в ад; отягощённый кармой алчности падёт в мир голодных духов; отягощённый кармой глупости родится животным… Где же твоё пристанище, Чисан? В какой из земель проявится твоё тело? Ответь же, досточтимый! Скажи хоть слово!

По щекам хлынули горячие слёзы. Пламя вздымалось с неистовой силой. Маленький храм расцвёл пышным огненным цветком. Ослепительно прекрасной мандалой Чистой Земли. Всё горело. Краски, звуки, запахи, вкусы, чувства, душа… Горело вожделение. Горела печаль. Горел гнев. Горела тоска. О-о, горели все восемьдесят четыре тысячи омрачений.

Ливнем валили крупные снежные хлопья. Они вздрагивали над пламенем и бесследно исчезали. Бегущие слёзы высыхали от жара. По сухим солёным руслам катились новые слёзы.

…Ты уходишь в Западный Рай? Оставляешь грязную землю пяти омрачений и уходишь в Чистую Землю нирваны?.. Прошу, возродись снова! Родись сыном человека мира Саха. Родись великим героем. Стань отцом человека!

Вдруг что-то вырвалось из самой сердцевины огненного шквала. Это была маленькая птаха, с птичьим тельцем и, что странно, человеческой головой. Диковинная человекоголовая птица опустилась на пламя. Её крылья были натянуты, как лук. Напряжённые ноги твёрды. Перья трепетали. Наконец она яро взмыла в небо, царапая огонь острыми орлиными когтями. Чистый прозрачный крик пронзил воздух. Взмахивая сияющими золотыми крыльями, рассекая время и преодолевая пространство, птица летела всё выше и выше, к вечности. О-о! Меня тряхнуло с такой силой, что, казалось, потрескались губы, и скрутило так, будто я схватился мокрой рукой за оголённый провод. Всё! – крикнул я. – Теперь всё! Однако слова не сорвались с моих губ, так и оставшись на языке. Я сглотнул. Руки и ноги крутило, сердце выскакивало из груди. Нестерпимо распирало низ живота. Я крепко зажмурился. Посыпались звёзды. Тело взмыло в воздух. Бёдра стали липкими. О-о! Это же она – не умевшая летать, неизменно сидевшая на месте, мрачно и отчаянно кричавшая птица в бутылке!

Внезапно раздался грохот. Я очнулся от грёз и вернулся к реальности. Огненный столб пал.

О-о, неужели это было видение? Я опрометью бросился бежать, что-то горячее струилось по щекам.

И вдруг в лицо ударили холодные капли. Полил дождь. Вместе с раскатом грома небо рассекла молния. Дождь хлынул сплошным потоком.

Я остановился и посмотрел назад. Огненный столб сотрясался в последних конвульсиях. Языки пламени убывали и таяли, пока наконец совсем не исчезли. В воздухе зазмеилась тонкая струйка дыма.

9

Птица по-прежнему не шелохнётся. Упёрлась ногами в землю, словно ей вовек не оторваться от неё. Отвернувшись от пространства и времени, в упрямом окоченении, отказывается махать крыльями, забыв свой долг – летать. Лишь временами мрачно и отчаянно вскрикивает, будто желая убедиться, что ещё жива.

Промокший до нитки, я пришёл в монастырь Мучуса. Настоятель, пощёлкав языком, выделил мне комнату. Голова казалась огненным шаром – должно быть, виноват был зимний дождь. Я лежал в горячке и бредил.

Человек, павший в кровопролитной схватке с пустотой… Печально вспоминать его лицо. Девяносто девять процентов этой печали составляет зависть вперемешку с ревностью, и лишь один процент – грусть. Когда я думаю о нём, как он стойко боролся и с честью пал в этой грозной борьбе, то стыжусь себя, ибо живу как трус, избегая прямых столкновений и опасливо кружа по окольным тропам. Моя жизнь – не предмет для гордости, а позор. Изнемогая от боли, не в силах превозмочь страданий, он блуждал и твердил о смерти, словно это была его молитва. Вот он и умер. Почему же я сблизился с Чисаном, тогда как все с презрением воротили от него нос, как от пропащего, которого не спасут даже тысячи воплотившихся будд? Неужели это была просто ребяческая уловка ума – я внушил себе, что якобы единственный понимал и защищал человека, осыпаемого насмешками и упрёками? Или, может, я поддался наивному тщеславию: будучи свидетелем его отчаяния и блужданий, желал убедиться в том, что сам не настолько отчаялся и запутался, и тем успокоить себя? Возможно, и так. Но это далеко не всё. Если всмотреться в глубину моего сознания, то можно обнаружить там своего рода азарт. За невоздержанной жизнью и неподобающими монаху поступками Чисана была скрыта, как тело под одеждой, простая человечность, и я смутно, но искренне ждал, что он сможет сменить холодную усмешку тёплой улыбкой, отдать свою страсть не отчаянию, а надежде и воссоединиться с жизнью, в которой, как он считал, потерпел поражение. Меня одурманила вера, что если мои ожидания оправдаются, то и я преодолею стену своей позорной ничтожности, смрадного самолюбия и эгоизма и смогу стать бодхисаттвой; в противном же случае придётся навсегда остаться страдающим существом.

Тёплый яркий солнечный луч проник в дверную щель и ударил в лоб. Я открыл дверь. Под скатом храмовой крыши сияли золотые росписи. Цвела калина, её белые соцветия походили на большие круглые головы Будды. На одном из жадно распахнувшихся цветков сидела бабочка. Зима была позади, настала весна.

– Это пришло вскоре после того, как ты ушёл, – сказал настоятель, протягивая мне письмо. Оно было от Пори. Странно, но я ничего не почувствовал. Я закрыл дверь, мелко порвал конверт, выбросил в ведро и спешно собрал вещи.

…Я скитался, точно бешеный пёс. Всё никак не мог угомониться. Вспоминал слова Чисана: когда тяжко – пей. Я пил. Однако тяжесть не отпускала – она только росла. Весна прошла, настало лето.

Смерть Чисана стала для меня страшным потрясением. Мне нужна была какая-то сила. Огромная сила, которая бы поддержала мой мятущийся дух. Я впервые осознал, насколько я беспомощное, слабое существо. Мне было жутко одиноко.

…Наконец я принял решение. Решил встретиться со старым учителем. Встретиться и выяснить, где кроется корень моего смятения. В прессе писали, что мастер Чиам в Сеуле – пытается уладить дела буддийской общины, на которую непрестанно сыпались напасти. Я узнал его адрес у настоятеля монастыря, где впервые обрил голову. Это была какая-то гостиница в центре города. Я вдруг подумал: может, мастеру, как и Чисану, требовалось подходящее место?

Он сидел в гостиничном номере в окружении пяти верховных монахов общины. Атмосфера была тяжёлой – похоже, обсуждали что-то крайне наболевшее. Я трижды поклонился мастеру и сел чуть поодаль. Кивнув мне в знак приветствия, он отвёл взгляд и продолжил разговор с монахами. Они долго беседовали о чём-то с серьёзными лицами, но я не мог расслышать ни слова.

…Свары, вспыхивающие, как сезонный грипп. Страшная одержимость монахов-бюрократов, размахивающих дубинками в своих воздушных рясах. Ради кого, ради чего они ведут эту кровавую борьбу? Неужели, как говорил Чисан, этим сварам не будет конца, пока у монастырей остаётся хоть небольшое состояние, пока сам монастырь представляет собой материальную ценность? Неужели, как на земле не бывать миру, пока существует животное под названием человек, так и в монастырях будет продолжаться грязная собачья грызня из-за фальшивой репутации, богатства и должностей? Я покачал головой. Мастер, несмотря на весь свой моральный авторитет, не сможет разрешить распри в мятущейся общине. Даже если бы Будда снова пришёл в этот мир, всё осталось бы как есть. Ведь пробудиться и достигнуть буддовости – задача каждого в отдельности. И самая насущная – моя собственная задача.

Старый мастер забыл о моём существовании.

«Учитель! Поддержите! Я в смятении. Поддержите!»

Но я не произнёс ни слова. Мастер наверняка уже всё знал. Он должен был знать о моём смятении ещё прежде, чем я открыл бы рот. Значит, он меня поддержит. В груди будто сквозил ветер.

Я внимательно разглядывал лицо мастера. Белоснежные брови, вдвое гуще моих, были прежними, однако глаза потухли и отчего-то казались измождёнными. Может, виновато моё предубеждение, что здесь не горный монастырь, а столичная гостиница? Его позвоночник, некогда вытянутый в звенящую струну, теперь тоже бессильно согнулся.

Монахи вышли. Мастер бросил на меня взгляд.

– Где ты был всё это время?

Я встретился с ним глазами.

– Бродил. Тут и там…

Мастер дважды кивнул.

– Хорошо. С хваду всё просто и ясно?

Я с сожалением посмотрел ему в лицо. Меня придавила мучительная тяжесть.

– Тяжело… учитель.

– Что тяжело?

– На душе… На душе тяжело.

– А где душа?

Я тряхнул головой.

– Не знаю.

Мастер с щелчком свернул веер.

– Никакой мысли изначально не существует. Говоришь, у тебя тяжело на душе из-за чего-то, возникшего неизвестно откуда?

Я поднял голову.

– Если мысли изначально нет, откуда берётся тяжесть?

Мастер снова стал медленно покачивать веером.

– Ты должен проникнуться этим и чётко осознать. Только когда уяснишь, что мысли изначально нет, перестанешь терзаться… Это всё иллюзия – желание понять душу посредством самой души. Если ученик даёт волю иллюзиям, его одолевают злые духи трёх времён… Надо выходить из этого, концентрируясь на моменте. Когда ученик не занимается, чем положено, а отлынивает от дела, его одолевают муки. Потому-то лень – корень кармы…

– Время бежит… И смерть всё ближе.

– Некуда спешить. Если уж мирским наукам, существующим ради этой короткой жизни, приходится отдавать половину отпущенных лет, то тем более того стоит учение Будды. Станет ли подвижник, желающий постигнуть бесконечный мир нирваны, сражаться со временем? Надо только концентрироваться на моменте.

– Тяжело… И одиноко.

– Нужно держаться Великой Сангхи. Ты скитался один, не практиковал вместе с общиной – отсюда твоё одиночество. Для монаха нет ничего постыднее, чем поддаваться чувству одиночества или подпускать к себе печаль и тоску. Не нужны тебе никакие пещеры и жизнь отшельника – будь с общиной. Служение Великой Сангхе есть служение самому Будде…

Я молчал. Мастер продолжил:

– Неужели ты думал, что быть монахом так просто? Мы не должны забывать ни крупицы тех благ, которые получили от родителей, давших нам жизнь и взрастивших нас; от страны, защищающей всех и вся; от подаяний, благодаря которым мы имеем пищу и кров; от наставников, учащих нас Дхарме; от Великой Сангхи, где все мы шлифуемся друг от друга; и при этом обязаны сохранять настрой, с каким впервые пришли в монастырь: быть, точно голодный младенец, ищущий грудь, точно наседка на яйцах, точно кошка, охотящаяся на мышь; оставить в стороне пустые споры и, сидя, стоя, во сне и наяву крепко держаться за хваду, не позволяя себе погрязнуть в темноте неведения; а наступит судьбоносный момент – разбить непроглядный внутренний мрак, пробудиться душой и стать буддой… И когда в любом положении, что бы ты ни делал, на фоне истощённых иллюзий почувствуешь, что полностью слился с хваду, текущим в тебе бесконечным потоком, безо всякого понуждения, – внезапно призрачные облака рассеются, взойдёт луна души и все три тысячи великих тысячных миров воссияют, и даже если они исчезнут, сияние не прекратится вовек…

Мастер читал мне наставления – я их ненавидел. Ненавидел пустые шаблонные слова. Это были мёртвые речи, они не могли стать мне опорой. Внутри меня всё кричало. Неужели нет живых слов – слов, клокочущих кровью, подобно вожделению на рассвете; слов, способных крепко поставить падающего на ноги?.. Чего я желал? Разве в «Акашагарбха-сутре» язык и письмена не названы дьявольской кармой? Более того, так говорится даже о восьмидесяти четырёх тысячах поучений Будды. Разве я этого не знал? Не знал, что с помощью речей, текстов или образов не достигнуть истины? Что человек должен выстоять в одиночку?

– Я решил отправиться в монастырь Сонвонса, – сказал мастер. – Это одна из «девяти гор» сон-буддизма[56], самая настоящая бодхи-мандала[57].

Снаружи всё было залито солнечным светом, но в комнате кондиционер обдувал приятной прохладой и жары не чувствовалось. Однако мастер не переставал обмахиваться веером.

– Когда едете?

– Надеюсь, в ближайшее время проблема в общине решится… Тогда и поеду.

Мастер устало закрыл глаза. Внезапно он показался мне ужасно одиноким.

– Нынешние буддисты совсем опустились – даже миряне смотрят косо. А всё оттого, что перестали медитировать. Задаёмся, порываясь спасать других, тогда как сами себя спасти не можем. Раньше и мирские женщины знали Учение, так что зачастую могли рассудить, кто из монахов чего стоит; а теперь сами монахи, чей долг просвещать народ и наставлять на истинный путь, ничего толком не знают, зато лезут всюду со своими никчемными суждениями – как тут не сетовать? Если монахи таковы, если времена такие тёмные, мудрено ли, что народ в беде?

Голос мастера звучал неожиданно скорбно. Он снова утомлённо закрыл глаза.

– Ты тоже иди в Сонвонса, Побун. Мысли изначально не существует. Не цепляйся за мысль, учись.

В эту минуту в комнату вошла группа монахов. Мастер отвёл от меня взгляд и заговорил с ними.

Я пребывал в смятении. Раньше мастер был не таким. Даже в свои годы он ничуть не уступал тем, кто моложе: обладая несгибаемой волей, сидел целыми днями в позе лотоса, исполненный потрясавшей молодых монахов силы; а главное, он был немногословен. Один лишь взгляд его сверкающих глаз, похожий на выстрел, заменял слова, а уж если он заговаривал, речи Дхармы вырывались из его уст, точно львиный рёв, сдувая с сидящего напротив касу. Нет никаких сомнений, мастер изменился. Непрерывно обмахивающийся веером в прохладной комнате с кондиционером, он напоминал старого льва. Немощного льва, который больше не может охотиться, потому что у него выпали зубы и когти. Что сделало его таким?

Мастер с серьёзным лицом беседовал с монахами. Временами он повышал голос.

Не могу подобрать нужное выражение, но в нём, несомненно, убывало нечто, что в прошлом так отличало его. Даже если принять в расчёт шесть новых годичных колец, невозможно было всё списать на возраст: та красота, которая поражала меня и приводила в трепет мои чувства, пропала, как пропала и утончённость белого журавля, замершего в кроне сосны. Остались лишь печальные следы былой прелести, как у постаревшей кокотки, – в них ещё угадывался прежний мастер. О, неужели и его одолевают неисполнимые желания? Неужели его тоже мучит тщета неосуществимых фантазий? Неужели и он страдает? Нет. Такого не может быть. Это, должно быть, близорукий взгляд блуждающего существа. Мелкая зависть. Но, как ни странно, отделаться от непочтительных мыслей о том, что мастер, подобно мне, терзается обычными человеческими думами, – не получалось. И ещё – в отличие от тех времён, когда он, сидя в сверхъестественной позе, поведал мне про «птицу в бутылке», теперь, когда его некогда прямой, как натянутая тетива, позвоночник согнулся; когда он часто моргал глазами, из которых исчез острый блеск, ввергавший меня в стыд и отчаяние; когда он сидел так лицом к лицу с продажными монахами, – этот теперешний мастер гораздо больше внушал мне тёплых родственных чувств. Раньше я был им пленён, упивался красотой его лица, но между нами не было человеческой любви. Теперь же я испытывал к нему такое щемящее чувство, что рёбра сжимались. Неужели это лишь голос подлого эгоизма: я не хотел один быть несчастным, не хотел один быть страдающим существом? Изнурённый, как старый лев, потерявший храбрость охотиться, мастер вызывал у меня глубокую любовь, которую вернее назвать состраданием. Но теперь меня одолевали тоска и бессилие человека, утратившего цель, к которой надо стремиться и которую надлежит преодолеть. Меня вдруг захлестнуло одиночество, как будто в гонке я догнал соперника и обнаружил, что тот сдался и лежит на земле.

Я незаметно покинул гостиничный номер. Корень моего смятения так и не открылся мне. Одиночество раздувалось, как воздушный шар.

…Наконец я принял второе решение. Я решил встретиться с ней. Встретиться и выяснить источник моего одиночества.

Монеты, клацнув, провалились в автомат, в трубке засвистело. Я глубоко вдохнул и стал крутить диск… Набрав последнюю цифру, вытащил палец. Последовал длинный сигнал, похожий на жужжание пчелы… После третьего гудка ответили.

– Алло. Слушаю, – произнёс немолодой женский голос.

Это была она. Рука, державшая трубку, мелко задрожала; сердце заколотилось. Я весь напрягся.

– Слушаю, – повторил голос.

Официальным тоном, без тени эмоций, я коротко ответил:

– Это Пёнчин.

– Простите, кто?

Видимо, она не поняла. Я проговорил снова, по слогам:

– Пён-чин. Ким Пён-чин.

На том конце провода ахнули. В трубке долго шипело. Я ждал… Наконец шипение оборвалось.

– Что случилось?

Голос был сдержанным – похоже, эмоции немного улеглись.

– Я хочу встретиться.

– Где… где ты сейчас?

– В чайной «Дерево бодхи» напротив монастыря Чогеса.

Некоторое время было тихо, потом снова раздался её голос:

– Я скоро буду.

Немного постояв у автомата, я вернулся на место. Меня опять одолевали сомнения. Возможно, зря я это затеял. Я вовсе не был уверен, что встреча с ней вскроет корень моего одиночества. Но кости уже брошены. Я сцепил ладони.

– Что желаете? – спросила официантка, поставив на столик чайный стакан.

Я сжал кулаки и щёлкнул суставами.

– А спиртное… не продаёте?

Официантка изумлённо посмотрела мне прямо в лицо.

– Есть виски…

Я снова щёлкнул пальцами.

– Давайте.

Прикрыв ладонью рот, официантка прыснула.

– Налейте в чайный стакан, – добавил я.

Она кивнула, всё ещё прикрывая рот. Я воспринял это как жест презрения: мол, ты тоже такой, пропащий. Я поднял котомку на колени и обеими руками крепко обнял её.

Чайный стакан до половины наполняла кроваво-красная жидкость. Я выпил её залпом и заказал ещё две порции.

– У нас регламент: больше трёх не продаём, – сказала официантка, забирая пустой стакан. Я кивнул. Вечером в чайной было людно. Напротив за моим столом сидел ещё один посетитель. Никто не обращал на меня внимания. Одним словом, это Сеул: здесь ты ни к кому не проявляешь интереса, коль скоро тебя не бьют по щекам. Выпитые подряд три стакана виски проникли в кровь и бежали по жилам. На душе стало спокойнее, настроение поднялось. Казалось, всё наладится. Я расслаблено откинулся на спинку стула.

…Бессонными ночами я рисовал в уме её лицо. Лицо, похожее на табачный дым, на туман, на дух, на ветер – о-о-о, на беспредельную пустоту; я рисовал его с чувством глубоко укоренившейся обиды. Но сколько ни пытался, одолеваемый неиссякаемым отчаянием и муками, оно никак не поддавалось. Его невозможно было уловить: оно расцветало и рассыпалось тысячами, десятками тысяч мандал в длящейся кальпами кромешной тьме.

…Она всё ворочалась в постели и наконец поднималась, добавляла огня в керосиновой лампе, шумно вздыхала и садилась напротив маленького зеркала. Свет мелко дрожал на её узких плечах, словно лизал их змеиным языком. Узкая полоска тени вдруг вырастала в круглое пятно, оно качалось под потолком, играя бледными узорами. Она пойдёт на звук флейты. Там, откуда он льётся, её ждёт отец. Закончив роскошный ночной макияж, она достанет из шкафа нарядный салатовый чогори и алую юбку. Она покинет комнату писаной красавицей, способной сразить даже призраков. Пойдёт на звуки флейты, пробираясь сквозь заросли травы, выше её роста, под шипение возбуждённых змей. Она будет бродить ночь напролёт, но не найдёт, откуда звучит флейта. Наконец луна поблекнет, прокричат петухи, и она вернётся, вся промокшая от ночной росы; упадёт как подкошенная и, едва не душа, обнимет меня за шею – сегодня она снова не встретила отца. Поэтому я мог спокойно спать, только если привязывал тесьму её чогори к краю своей одежды. Но однажды утром я проснулся, а её рядом не было. На моей рубашке болтался обрезанный ножницами кусок тесьмы. С тех пор меня стал мучить голод. Как только я чувствовал голод, сразу вспоминал её, и когда вспоминал её, испытывал голод.

…Той ночью отец вышел за ворота, взмахнув полами турумаги, как птичьими крыльями, – и не вернулся. Он больше вообще не вернулся. Я пробовал нарисовать и его лицо. Он всегда стоял один посреди поля, на ветру. Заливалась лаем собачья стая. Его одежда была разодрана в клочья, отовсюду текла кровь. Мне никак не удавалось представить его лицо, обращённое в пустоту. О-о, в конце концов я бросил кисть, так и не сумев воссоздать ни одного лица. Я уважаю мужество и веру человека, который подписал отречение от марксизма в пользу демократии, тем самым отвергнув последний шанс избежать смерти и выбрав жестокий приговор. Однако я не могу не сомневаться в безусловной ценности этих «измов»: стоят ли они того, чтобы отдать за них жизнь? Конечно, похвально отстаивать собственные убеждения и веру и принять за них смерть, но, если эти «измы» и убеждения на всю жизнь принесут несчастье людям, которых ты обязан беречь и делать счастливыми, не лучше ли полностью отказаться от них, не будет ли гораздо человечнее и мужественнее прожить безвестную жизнь обывателя? Так или иначе, таков был трагический конец человека, решившегося на геройство. Однако сама трагедия началась после. Если бы всё ограничилось одним поколением, это было бы фиаско – мы сполна насмотрелись такого в безжалостном потоке истории. Так что буддийский закон причинно-следственных связей, принцип сансары, пожалуй, сработал.

Подошла официантка.

– Вам звонят.

– Мне?

Я подался вперёд. Официантка кивнула.

– Это точно меня?

– Точно, – раздражённо ответила она. – Кроме вас, других монахов здесь нет.

– Простите.

Я направился к кассе.

– Алло.

– Это я.

Это была она. Только тут я вспомнил, что мы договорились встретиться, и снова заколебался.

– Может… я просто пойду?

– Там, должно быть, шумно. Я нашла другое место. Придёшь?

– Я лучше пойду, – отрезал я.

Она вскрикнула:

– Пёнчин!

Я не ответил.

– Мне надо… кое-что тебе сказать.

– Говорите.

– Умоляю, давай встретимся!

Я бросил взгляд под ноги. Из-под штанин торчали чёрные носки резиновых башмаков.

– Ты слушаешь? Пёнчин!

Я поднял голову.

– Слушаю.

– Когда выйдешь оттуда, поверни в первый переулок справа. Иди прямо, слева будет ресторан «Пагода». Зайдёшь – тебя проводят… Жду тебя. Встретимся – поговорим.

Людей на улице было много, все куда-то спешили. Никто на меня даже не взглянул, каждый шёл своей дорогой. Мне вдруг подумалось, что я совсем один. Откуда же произрастает одиночество? Взгляд упёрся в фанерную вывеску с надписью «Пагода». Я подтянул котомку и толкнул дверь.

– Сюда, пожалуйста. Вас ждут.

Длинноволосый юноша в белой рубашке и бабочке пошёл впереди, показывая мне дорогу. Мы прошли мимо столиков в дальний угол, юноша указал на дверь.

– Прошу.

У меня внезапно заколотилось сердце, в глазах помутилось. Крепко сжав в ладони лямку котомки, я открыл дверь.

– Пёнчин!

Женщина средних лет, одетая в ханбок, вскочила мне навстречу. Я замер. Несколько мгновений она стояла в спринтерской позе, согнувшись в пояснице и протянув ко мне руки, будто желая меня обнять. Потом, подавив эмоции, сдержанно произнесла: «Садись» и сама села первой. Я сел за столик напротив неё.

– Сестра сказала, что ты ушёл в монастырь. Ну… как ты?

Я сидел молча. Мне казалось, что слова прорвутся потоком, но, к собственному удивлению, я вообще не мог заговорить.

– Наверно, тяжёлая… Сними.

Я сидел с котомкой на спине.

– Ерунда, совсем не тяжело. Тяжела карма.

Я снял котомку и поставил рядом с собой.

– Мне нечего сказать. Я грешница…

– Безгрешных людей не бывает.

– Ты меня ненавидишь – не стану тебя переубеждать. Только…

Она ненадолго замолчала. Я посмотрел ей прямо в лицо. В её глазах стояли слёзы. Увядающую кожу покрывала сеть мелких морщин. Это уже не была молодая цветущая женщина, которая вскакивала посреди ночи и бежала на звуки флейты.

– Пойми меня… Ты можешь меня понять?

– Понять? Понимание возможно, когда есть любовь.

– Ты до сих пор меня ненавидишь… Конечно, ты считаешь, я пошла на поводу у страсти.

– Это был плохой способ. Неужели обязательно было уходить именно так?

– Я много наворотила. Оправдываться не буду.

– Почему вы уклоняетесь от ответа?

– Это всё кровь… Всему виной горячая кровь… Что тебе ответить?

Грудь будто придавил каменный жёрнов. Я знал, что не имею права загонять её в угол. И несмотря на это, с моего языка сорвались ядовитые слова:

– Неужели так трудно перетерпеть похоть?

– Зачем ты так…

Её руки мелко тряслись.

– Зачем? Выразиться поделикатнее?

– Хватит, прекрати!

Её лицо вдруг перекосилось, она обеими руками облокотилась на стол. Узкие дряблые плечи дрожали, как зыбь на воде. Я поднял взгляд к потолку. Нельзя было давать слабину. Но вопреки всей моей решимости, у меня сосало под ложечкой и приходилось то и дело сглатывать сухую слюну. Она подняла голову. Её глаза покраснели.

– Можешь оскорблять меня ещё сильнее. Если тебе полегчает… Говори, что хочешь.

– Всё. Я пойду.

Я взял котомку. Она наклонилась и схватила мою руку. Её ладонь была тёплой. Я сидел молча. Она заговорила срывающимся голосом:

– Маудгальяяна[58] ради своей матери, попавшей в ад, семь раз туда спускался… Спаси грешную женщину.

Я впервые улыбнулся.

– Маудгальяяна – бодхисаттва. А я жалкий пропащий монах.

Она тоже слабо улыбнулась.

– Кто сказал, что бодхисаттвами рождаются? Раз уж ты ушёл в монастырь… Ты должен стать хорошим монахом. Должен спасать заблудших.

Я повесил котомку на спину.

– Я пойду.

– Ладно… спасибо тебе, – её голос снова срывался. – Спасибо, что пришёл… Я знаю, ты не останешься, даже если попрошу… Ну что ж, всем правит судьба. Так что я просто живу и молюсь.

Она промокнула глаза платком.

– Когда я узнала, что ты стал монахом, то решила уверовать в Будду… Конечно, вся моя вера – это просто молитва…

– В итоге всё устроено одинаково. Любое дело получится, если проникнуться им до глубины души.

Она снова взяла мою руку.

– Береги себя, где бы ты ни был… Появляйся хотя бы изредка… И позвони сестре…

Я незаметно высвободил ладонь.

– Прощайте.

Некоторое время она смотрела на свои повисшие в воздухе дрожащие руки, потом поднесла их к груди, сложила и поклонилась.

– Желаю тебе… просветления.

Я торопливо толкнул дверь и вышел на улицу. Незнакомая западная музыка оглушила, как вопль, и неожиданно стихла.

Наверное, в какой-то момент я её простил. Когда увидел её увядающее лицо… нет, когда решил встретиться с ней. А может, уже тогда, когда бессонными ночами пытался нарисовать её образ, расцветавший и рассыпавшийся тысячами, десятками тысяч мандал… Разве старение, болезни и смерть не спасительны для человека? Если бы люди не старели, не болели и не умирали, если бы молодость длилась вечно, что бы мы делали со всем этим: с любовью, ненавистью, обидой, желанием, огромными, как горы, как море, как небо… Я простил её, потому что мы связаны кровной связью, ведь эта женщина дала мне жизнь; а может, потому что передо мной стояла более фундаментальная человеческая задача – преодолеть свою личную злость на неё за то, что она бросила меня и сбежала. Так что любовь, которую я отдаю ей, в равной мере возвратится ко мне. Если бы её лицо было белым от пудры, тело оставалось упругим, если бы она до сих пор бросала лукавые взгляды на мужчин, я не смог бы избавиться от ненависти, пустившей в моей душе глубокие корни.

Я вышел из телефонной будки и направился в зал ожидания. Там было людно, как на рынке. Куда ехать?.. Посмотрев расписание, я пошёл на улицу и встал у стеклянной стены. Вдруг передо мной возник какой-то незнакомец в серой монашеской робе, с бритой головой, весьма потрёпанный на вид. О, кто это?.. Хе-хе, я ещё спрашиваю. Это же я сам. Ты – это и есть я. Внезапно всё показалось бессмысленным. Что сейчас для меня важно? А главное, что я должен делать?.. Я был одинок. Одиночество – постыдно. Рядом должно быть какое-нибудь живое существо. Вокруг полно людей. Но все они мне чужие. Хотелось впиться зубами в землю. Я стал припоминать знакомые лица и наконец вспомнил Пори. Вспомнил, как порвал её письмо. Но к моему одиночеству это не имело отношения. В итоге я позвонил ей. Я сам не представлял, что и как будет, когда встречусь с ней. Пожалуй, единственное, что было явью, это младенческий инстинкт, заставлявший меня искать у кого-нибудь утешения. И неважно у кого, не обязательно у Пори. Было бы мягкое, как пшеничная мука, тело и два тёплых соска, а имя и всё прочее не имело значения. Однако это было безнадёжно, как безнадёжно, самому не отдавая любви, ожидать её от другого. Я сплюнул: стало тошно от собственной хамской самости. Я встретился с мастером. Встретился с ней. Казалось, наконец завершил какое-то огромное дело, которое давно собирался осуществить. Но на душе по-прежнему лежала тяжесть. Было так одиноко, что хотелось грызть камни. Корень моего смятения найти не удалось, стало только хуже. Птица по-прежнему сидела неподвижно, и на самом деле вовсе ничего не решилось. Встретившись с ними, я только чётко убедился в двух вещах. Что я должен выстоять в одиночку. И что должен любить. Что преодолеть смятение никто, кроме меня самого, мне не поможет; что не надо ожидать от людей любви к себе, а нужно первым дарить любовь. Я убедился в этом. Можно ли убедиться, что живёшь? Бесспорно, я сейчас живу и дышу, но я убедился, что это не самая лучшая жизнь. Убедился, что невозможно знать, как на самом деле следует жить. Нет, конечно, я знаю как, но я убедился, что у меня нет мужества это осуществить. Что я боюсь. Страх рождает сомнения, сомнения рождают блуждания, блуждания рождают отчаяние, отчаяние рождает пустоту… Не потому ли мужчина и женщина ложатся в два слоя? Каждую ночь трутся плотью о плоть, проникают друг в друга, чтобы убедиться, что живут.

Кто-то громко окликнул меня: «Сыним!» Я обернулся.

Девушка, казалось вот-вот готовая заплакать, схватила меня за руку. Это была Пори. Она уже не была той девочкой со стрижеными волосами и тонкой, как стебель космеи, шеей, выглядывающей из белого воротничка, какой я встретил её в монастыре Пёгунса. И уже не был тем ясноглазым учителем. Я уронил взгляд себе под ноги.

– Куда вы едете? – спросила Пори, отпуская мою руку.

– Не знаю, – тихо ответил я.

Ненадолго повисла тишина. Казалось, Пори о чём-то размышляет. Наконец, будто что-то решив, она схватила меня за рукав:

– Может, пойдём в кафе?

Я неловко улыбнулся.

– Не стоит. Мне уже пора.

– Вы же сказали, что не знаете, куда ехать.

Пори едва заметно улыбалась. Я снова опустил взгляд.

– Да нет, теперь, похоже, знаю.

– Странный вы, Побун-сыним. Будет вам, идёмте!

Она потянула меня за рукав. Я пошёл за ней, как щенок.

Мы пересекли площадь, вошли в чайную на цокольном этаже и сели в углу друг напротив друга.

– Вы что-то совсем спали с лица, – сказала Пори.

Она вдруг показалась мне старшей сестрой. Страшно захотелось курить. Я достал из поясного мешочка сигареты. Пори изумлённо посмотрела на меня.

– Вы так изменились!

Я вытянул спички. Первая сломалась. Разозлившись, я достал другую и яростно чиркнул. Вспыхнуло пламя. Я жадно затянулся.

– Хочешь сказать, повзрослел? «Изменился» звучит как-то…

Пори покачала головой.

– Нет. У вас лицо мрачное… Глаза потухли.

Я молча курил. Пори тоже молчала. Мы сидели, не говоря друг другу ни слова, как разругавшаяся пара. К нашему столику, за которым царило это странное противостояние, подошла официантка.

– Что желаете?

Она рассматривала меня и Пори, сгорая от любопытства.

– Кофе, пожалуйста, – сказала Пори.

Я хотел было заказать виски, но передумал и сказал: «Мне тоже».

Когда, отхлебнув кофе, я зажёг вторую сигарету, Пори пробормотала, будто говоря сама с собой:

– Даже не знаю… Вы были таким благочестивым… А теперь вон курите…

У меня вырвался смех.

– Я ещё и выпиваю.

Пори не притрагивалась к кофе. Она не отрывала взгляд от кружки, обхватив её ладонями, будто какое-то сокровище.

– Ты знаешь Чисана? – спросил я.

– Да.

– И что ты о нём думаешь?

– То есть как – что?

– Думаешь, он отступник?.. Какой-то пропащий монах, которому нет спасения?

– Не знаю. Кажется, в нём что-то есть… Но я считаю такое отношение к жизни неправильным.

Я раздумал рассказывать ей о смерти Чисана.

– У него случилось кое-что важное.

– Что?

– Пробуждение.

Пори отпустила чашку и изумлённо посмотрела на меня.

– Что думаешь?

Она не ответила.

– Разве не здорово? Все его презирали, считали безнадёжным и пропащим, а он пробудился… На самом деле никакой он не пропащий, а значит, те, кто его порицал, просто не видят дальше собственного носа.

Пори снова обеими руками обхватила чашку.

– Если Чисан-сыним достиг пробуждения… то и вы сможете.

Я затушил сигарету.

– Как?

– У вас есть шанс. Вы курите, пьёте… Но ведь не встречаетесь с женщинами?

Я вдруг увидел, как она прекрасна. Её нельзя было назвать красавицей – отчего же её лицо стало так прекрасно? Я не раздумывая ответил:

– Решено. Начну прямо с этой минуты. Но за это сперва надо выпить. Угостишь?

Она согласилась, чем немало меня удивила.

Мы пошли в ближайший китайский трактир. К моей досаде, отдельной комнаты не оказалось. Разделённый перегородками зал был заполнен посетителями, они подозрительно поглядывали на нас. Мы заняли столик в углу, сев друг напротив друга. Я заказал две порции чачжанмёна[59] и бутылку гаоляновой водки. Ожидая заказа, мы сидели молча.

Принесли еду. Первым делом я налил себе до краёв и залпом выпил.

– Ешь, – сказал я Пори, жуя кусок маринованной редьки. Она покачала головой. Пори сидела, поставив локти на стол и подперев подбородок руками, и пристально наблюдала, как я пью. Проклятье. Злясь на самого себя, я налил вторую стопку. Из-за соседних столов на нас бросали острые взгляды. У меня горел лоб, но Пори была спокойна, как будто сидела за письменным столом у себя дома.

– Сыним…

Я посмотрел на неё, держа в руке стопку.

– Начните всё с нуля.

Я одним духом проглотил водку. Потом взял бутылку и налил ещё.

– Люди всегда так говорят, когда проблема не касается их самих… – Я осушил рюмку. – Только это несерьёзно.

– Пускай это не моя проблема, но что же – и говорить нельзя? – возразила Пори. – Если это касается тебя самого, то и нечего рассуждать. Надо действовать.

Посетители за соседним столиком ушли, их место заняли другие. Каждый раз, когда открывалась и закрывалась дверь, к голове приливал жар и я спешил влить в себя огненную гаоляновую водку. Пори по-прежнему сидела не шевелясь, подперев подбородок руками, и пронзительно смотрела на меня.

– Когда я закончу учёбу, пойду в монастырь, – сказал она.

– Хочешь стать монахиней?

– Нет. Хочу получше узнать ваш мир.

– Лично мой? Или вообще мир, в котором живут монахи?..

– И тот, и другой.

Никто из нас не притрагивался к еде, лапша засохла. Пори изредка подносила стакан к губам и медленно, словно изучающе, пила воду; я время от времени закусывал сладко-солёной редькой. Водка кончилась. Лицо горело, голова кружилась.

– Тебе пора домой. А то будут беспокоиться.

– Я предупредила, что могу задержаться.

– Это твоя мать взяла трубку?

– Да.

– Она ничего такого не сказала?

– Мама всё знает. Я показывала ей ваше письмо.

Я вспыхнул и схватил бутылку. В ней не осталось ни капли. Я поспешно налил себе чай.

– Мама тоже верующая буддистка.

– Вот как. Значит, ей тем более всё известно.

– Что именно?

– Она должна знать этот порочный и омерзительный мир лицемеров.

– Это ужасно… Вы всё время так говорите.

– Ничего не поделаешь. Это факт.

– А я верю. И знаю.

– Знаешь что?

– Что все ваши поступки и слова – это борьба, чтобы обрести истину, найти правду… И эта ваша показная порочность…

Я притянул котомку.

– Не стыди меня.

– Она хуже лицемерия.

– Неужели?

Я повесил котомку на плечо и встал. Пори тоже поднялась.

– Почему вы совсем себя не любите?

Я поправил котомку поудобнее.

– Ну научи меня. Что мне делать? Как мне себя полюбить?

На улице было темно. Мелькали неоновые вывески со всевозможными надписями и картинками. Меня немного успокоило, что уже ночь.

– Куда вы пойдёте?

Несколько секунд я смотрел в сторону остановки.

– Надо идти в горы.

– Куда в горы?

– Гор много.

– Это вы правильно решили. Идите в горы. А в город не приходите. Монахов надо встречать в горах. Там они настоящие.

– У тебя большие запросы.

– Нет. Но когда на городской улице встречаешь монахов… Что-то в этом не то.

– Брось. Это чёртов эгоизм.

– Если Чисан-сыним достиг просветления, то и для вас нет ничего невозможного… Хочется припасть к ногам пробуждённого монаха и слушать учение Будды… Я всегда об этом думала.

– Будучи путём к истине, ложь достойна любви… Не помню, кто сказал.

– Что это значит?

– Что значит? Ничего не значит. Слова вообще не имеют значения. Они как ветер.

Пори стояла неподвижно. Пронёсся ветерок. Её волосы слегка всколыхнулись. От них повеяло тонким ароматом, похожим на запах мыла. Я направил внимание в область даньтяня.

– Ступай домой.

Пори вдруг схватила меня за рукав.

– Может, мы… немного прогуляемся?

Мимо нас, держась за руки и под руки, со смехом и верещанием проходили молодые парочки. Они косились в нашу сторону и о чём-то шептались.

– Это не будет неловко?

– Не мучьте себя.

– А ты себя любишь?

– Стараюсь.

– Мы… Что значит это «мы»?

– Ничего не значит. Как ветер.

– Может, и так.

Я невольно усмехнулся. От света витрины щека Пори была красной.

– Человек – нечётное число. Поэтому ему одиноко, больно, тяжело. Невозможно говорить о суммарном «мы». Тот, кто может использовать это страшное слово, обрёл пробуждение.

Я неожиданно разговорился.

– А ведь что такое пробуждение? Что, как не превращение «я» в «мы»? Разве любовь с милосердием, о которых возвещали Иисус и Будда, в итоге не то же самое – преодоление своего «я» и обретение «мы»? Однако это не пробуждение. Пробуждение – то, что в буддизме называют видением истинной природы и обретением буддовости, – не слова и не теория. Это действие. Даже если век взывать к бодхисаттве Авалокитешваре, век класть поклоны у статуи Просветлённого, стерев все колени, – всё это ничто в сравнении с секундой действия.

– Я не знаю. Я вообще не знаю, что есть что.

– На самом деле и я не знаю. Я тоже не знаю, что есть что. Оттого и тяжело. Потому я и пью и скитаюсь по ночным улицам.

Я остановился.

– Ступай домой.

Пори дважды кивнула, однако по-прежнему не отходила от меня. Она была словно женщина, встретившая на дороге потерявшегося плачущего ребёнка: ей было жаль бросать меня одного посреди улицы, и в то же время она не могла решиться идти со мной до конца. Скорее всего это было сочувствие. Однако не получается ли, что сочувствие в итоге хуже равнодушия? Не похоже ли оно на крошки печенья, которые бросаешь тому, кто несчастнее тебя, чтобы убедиться в собственном благополучии и порадоваться ему?

Неоновая вывеска мотеля «Счастье» бешено мельтешила туда-сюда.

– Я переночую здесь.

Пори сверлила меня взглядом. Было жутко холодно. Я быстро простился с ней и нырнул в мотель.

Вслед за мальчишкой-коридорным я поднялся по лестнице, ноги подкашивались. На третьем этаже в пролёте я оступился и чуть не упал. Расплатившись за гостиницу из неприкосновенного запаса, заказал бутылку сочжу.

Потом вытащил из котомки статуэтку Будды и поставил на ладонь. У Будды было человеческое лицо, искажённое всевозможными мирскими страданиями и омрачениями. Оно непрестанно менялось, не зная ни мгновения покоя. Мечты и реальность, желание и уныние, восторг и скорбь, добродетель и порочность, мрак и свет, рай и ад, тревога, беспокойство, сомнения, блуждания, отчаяние, пустота… Всё это кружилось в бесконечном хороводе. «Будда!» – тихо позвал я. Человек-будда скривил губы и недовольно усмехнулся. Тебе ещё рано. Почему теперь каждый салага мнит себя мастером? В блужданиях тоже есть категории. У меня высший разряд, у тебя – восемнадцатый. Я сильно потряс головой. Я – это я. Я – не твоя копия. И у меня свой путь к Будде. Но я не знаю какой. Поэтому мне тяжело. Рот человека-будды снова скривился: сомневающийся заслуживает лишь поражения. Значит, надо решиться? Но как? Каким образом? Смени тело, – сказал человек-будда, – в этой жизни ничего не получится. Я схватился за голову. Зачем ты лжёшь? Ты ведь сам говорил: продолжающий жить и терпеть достойнее самоубийцы. Ты ведь говорил, что только пробудившийся может самовольно уйти из жизни. Значит, ты пробудился? Значит, я не имею права умереть?

Принесли спиртное. Я выключил лампу и стал пить. В комнате стояла полутьма, но бутылка безошибочно попадала в рот. Когда она была почти пуста, в дверь постучали. «Да», – отозвался я несколько громче, чем необходимо. Дверь открылась – похоже, кто-то вошёл. Не было слышно ни звука.

– Кто это? – крикнул я, нажимая выключатель.

Вместе со щелчком комнату залил свет.

– Я.

От внезапно вспыхнувшего света я не сразу узнал обладателя голоса. У двери по стойке смирно, как на школьной линейке, стояла девушка. Это была Пори.

– Что случилось?

Это было неожиданно. Пори стояла молча. Всё равно приятно. До чего же хорошо, когда рядом такой же живой человек. Было невыносимо каждый раз убеждаться, что я один.

– Хочешь что-то мне сказать?

Несмотря на радость, мои слова прозвучали холодно. Пори всё ещё молчала. Проклятье. Сидя на полу, я поднёс бутылку ко рту. Тогда она подошла и присела на корточки рядом.

– Вы несчастны.

Я опустил бутылку. В ней осталось не больше глотка.

– Кто несчастен?

– Мне почему-то так подумалось. Когда вы отвернулись и пошли в мотель… вы показались мне самым несчастным человеком на свете.

Я бездумно смотрел на Пори. Она сидела, обняв руками колени и упираясь в них подбородком, – в её позе было что-то особенное, невыразимое. Полная грудь на астеническом теле делала её похожей на зрелую женщину; глаза, казавшиеся огромными на маленьком лице, в глубоких, как пещеры, глазницах, излучали скорбь, будто глаза вдовы, познавшей все жизненные треволнения, все прихоти судьбы. Не верилось, что от молодой девушки, которой от силы девятнадцать-двадцать лет, может исходить такая печаль. Я поднёс бутылку ко рту и с силой втянул последний глоток.

– И что… предлагаешь нам с тобой в два слоя?

Пори не ответила.

– А, да ведь ты не знаешь, что это значит.

Я ломал голову, придумывая подходящее выражение.

– Хочешь… сделать мне подношение?

Пори по-прежнему молчала. Проклятье.

– Хочешь переспать со мной? – быстро проговорил я, повысив голос.

Она покачала головой.

– Тогда зачем пришла?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Говорят, если искусить монаха, попадёшь в ад.

Я засмеялся.

– Ты так боишься ада?

Она не улыбалась.

– А вы не боитесь?

Я кивнул.

– Там тоже живут люди.

Где-то пробили часы. Я посчитал про себя удары – их было одиннадцать.

Я поднялся. Пори не двигалась. Я наклонился и взял её за плечи. Она закрыла глаза, её трясло.

Я поднял её и сунул в руку статуэтку Будды.

– Возьми. Будешь смотреть на него, когда тяжело, когда что-то смущает.

Я подтолкнул её в спину. Она некоторое время смотрела на меня из-за порога.

– Его сделал Чисан. Кстати, он покончил с собой. И я не знаю, пробудился ли он.

Прислонившись к двери, я прислушивался к удалявшимся шагам Пори. Острый сухой стук каблуков по цементному полу наконец растворился в темноте.

Я закрыл дверь и собрал котомку. Без статуэтки человека-будды она была совсем пустой. Я подумал, что так освободился от Чисана. Мне казалось, я смогу выстоять один. Я спешно покинул гостиницу, как будто вспомнил о какой-то важной встрече.

Вдалеке показались огни вокзала. Автобусы с пронзительными гудками отъезжали один за другим; люди сновали в поисках ночлега. За пересекавшей пространство эстакадой высились скелеты строящихся многоэтажек. Я пошёл на свет. Внезапно раздался металлический скрежет и чей-то яростный крик: «Ублюдок! Хочешь сдохнуть?» Прямо передо мной стоял грузовик. Водитель, высунувшись из окна, сыпал бранью. Сзади сигналили всё громче. Профиль водителя в окне промелькнул мимо.

В зале ожидания стояла длинная очередь. Я пристроился в конце и спросил стоящего впереди:

– Это куда?

– На Рай, – ответил он уставшим голосом.

Я подбежал к кассе и протянул деньги.

– Один до Рая.

Кассир в синей униформе, зевнув во весь рот, помахал рукой.

– Стоячих тоже нет? – нетерпеливо крикнул я.

Кассир снова зевнул.

– Закончились. Езжайте следующим рейсом.

– А когда он?

– В четыре сорок.

Я взглянул на настенные часы. Было одиннадцать сорок. Немного поколебавшись, я решился:

– Давайте.

Как только в руке оказался билет, мне стало спокойнее. Я прислонился к стене. Очередь понемногу уменьшалась… В итоге это одно и то же: остаться, чтобы уйти, или уйти, чтобы остаться… Колесо сансары. Формирование, пребывание, упадок, пустота. Наконец последнего в очереди засосало в проход.

Неожиданно в зале стало тихо. Откуда-то доносились удары, будто били молотом по железу. Перед глазами вдруг всплыло её лицо. Вернулось чувство голода. Я купил в магазине бисквит и газировку.

На площади было неприютно. Я сел на скамейку и откусил бисквит. От него гадко пахнуло плесенью, к горлу подступила тошнота. Я выплюнул откушенный кусок и остальное бросил под ноги… Скоро свет погаснет. Снова взойдёт солнце, потом наступит ночь и опять зажжётся свет. В каждой комнате с потушенным электричеством будет совершаться скорбный труд ради передачи страданий по наследству. Я глотнул газировки и посмотрел на небо. Там золотым песком сверкали мириады звёзд. Я посмотрел на землю. Вокруг стояла кромешная тьма. Я снова отхлебнул газировки и поднял взгляд вверх. Конец, где конец? Когда-то я спросил своего наставника, где начало и конец вселенной. Он сказал, что вселенная бесконечна. Я расстроился. Где видана такая безответственность? Или он просто уклонился от ответа? Наставник безмолвно покачал головой. Я задал ему другие вопросы. Где начало человека? Есть ли у этого мира конец? Рождение, смерть, рождение, смерть… Неужели так будет продолжаться вечно? На это наставник ответил так. Допустим, кто-то ранен отравленной стрелой и находится на пороге смерти. Нужно как можно скорее вытащить стрелу и удалить яд. Если разбираться, кто стрелял, почему стрелял, выяснять состав яда – что будет с раненым? Мне такое сравнение показалось неуместным. Это я и сам знаю. Знаю, что, когда человек умирает, его волосы, ногти, зубы, кожа, плоть, суставы, кости, череп – всё, чего касалась грязь, возвращается в землю; слизь, гной, кровь, соки, слюна, слёзы, сперма, кал, моча возвращаются в воду; горячая энергия превращается в огонь; подвижный дух становится ветром; четыре основных элемента: земля, вода, огонь и ветер – распадаются. В зависимости от кармы предыдущей жизни эти элементы собираются снова, происходит новое рождение, а затем опять смерть… И так продолжается без конца. Но неужели этот фундаментальный вопрос никак не разрешить? Наставник сдвинул брови. Достань птицу – увидишь. Когда ты это сделаешь, все проблемы решатся. Я допил остатки газировки и катнул бутылку по земле. Она загудела, как пчела, и исчезла в темноте. Нутро болело, как будто в живот всадили нож; затылок раскалывался. Я сунул руку в карман и сжал билет.

За спиной послышался хриплый голос:

– До комендантского часа пять минут.

Я оглянулся – сзади стояла какая-то противная старуха и смеялась.

– Ждёте утренний автобус?

Я кивнул. Она подошла на шаг ближе. Из её рта пахло гнилью.

– Куда едете?

– В Рай.

– В Рай… Далековато будет.

Я решил вернуться в зал ожидания. Старуха схватила меня за руку.

– Будете ждать до утра?

Я кивнул.

– Здесь холодно…

Старуха пощёлкала языком и тихо, будто процеживая сквозь зубы, произнесла:

– Не желаете комнатку?

Я знал, что это значит. Когда по ночам мрачные фантазии не давали мне спать, я частенько думал об этом. Я не решался на это не из-за слабоволия или монашеской гордости, а потому что мне не хватало смелости.

– Хорошо, – чётко произнёс я, вырвав руку.

– Возьму недорого, – пообещала старуха и семенила впереди.

За площадью тянулись высоченные роскошные здания. Это были офисы крупных компаний, жёны их владельцев – самые почётные спонсоры монастырей. Старуха нырнула в узкий тёмный проход. Пройдя по извилистому переулку, мы оказались позади офисного комплекса; за ним жались к земле ветхие грязные домишки в старинном стиле. Старуха открыла ворота.

Справа за ними из земли торчал кран, сбоку на бельевой верёвке пестрела гирлянда цветных трусов и лифчиков. По периметру крошечного двора в форме креста были напичканы комнаты. Из каждого окна лился красный липкий свет.

– Рассчитайтесь за услуги, – сказала старуха, когда мы вошли в комнату.

Я пошарил в карманах и в поясном мешочке и вытряхнул всё вплоть до мелочи. Старуха старательно пересчитала купюры и монеты.

– Обождите. Пришлю вам красотку.

В тесной комнате на грязном полу был расстелен засаленный матрас; пахло тухлыми кальмарами. У окна стоял маленький туалетный столик, сбоку от него – большой старомодный чемодан. Над столиком висела в рамке репродукция «Вечернего благовеста» Милле. Внизу картины корявыми буквами шло четверостишье:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Рядом с немногочисленными туалетными принадлежностями на столике стояла свинья-копилка и старый радиоприёмник, обвязанный резинкой, которая удерживала батарейку. Я включил радио. Заорала какая-то иностранная песня. Я повернул ручку выключателя и приподнял копилку – она оказалась довольно тяжёлой.

Женщина в соседней комнате смеялась, как будто её щекотали. Что-то бубнил мужской голос. Женщина захлебнулась смехом, зашуршала одежда. Сглатывая сухую слюну, я припал ухом к стене. Шуршание за стеной походило на шорох накрахмаленной рясы. Без конца слышался какой-то шум, напоминавший громыхание телеги на просёлочной дороге и частое дыхание собак в летний зной. Я вспомнил нагое тело Ёнчжу. Мой слух отчётливо улавливал, как сухой ком проваливается в глотку. Внезапно воздух пронзил резкий женский крик:

– Хватит, уже три раза позабавился! Сказа-ла же – спать хочу до смерти. Чего опять лезешь?

Мужчина что-то пробубнил в ответ. Кажется, он пытался успокоить её. Женщина по-прежнему кричала, отвергая его домогательства. Вдруг раздался громкий стук. Похоже, он ударил её.

– Ублюдок, ты чего руки распускаешь! – пронзительно завопила женщина. – Ты мне даже чаевых не дал – с чего я должна тебе сосать? Ты это своей жене скажи!

Некоторое время перебранка продолжалась, потом резко открылась дверь.

– Сучка! Потаскуха – она и трахается как потаскуха. Надо же было так нарваться, всё настроение испоганила.

Стук мужских шагов удалился.

Ко мне никто не шёл. Видно, старуха меня обманула.

Я сходил в туалет, а когда вернулся, дверь соседней комнаты была открыта. Я украдкой заглянул внутрь. Девчонка лет двадцати сидела на корточках в одних трусах и курила. Её бёдра были не толще мужских голеней.

Я опрометью нырнул в свою комнату, как будто увидел что-то запретное. Сердце неистово колотилось, я вдруг словно опьянел. На миг мне вспомнилось лицо Оксун, когда она крикнула: «Мне страшно!» Та девчонка могла быть Оксун. Меня обжёг нестерпимый стыд, я закрыл лицо ладонями.

Каким же излишеством были все мои страдания и блуждания! Для этих бедняжек, вынужденных продавать свои худосочные тела, чтобы купить хоть кусок мяса, такие напыщенные слова, как «отчаяние», «блуждания» или «пустота», должно быть, худшее из зол. Наверное, столь же непростительное зло и прекраснодушные воззвания к просветлению. Чем могут помочь им буддизм, наставники, роскошные золочёные речи и письмена? Восседающие в позе лотоса в тёплом углу величественного храма, питающиеся белым рисом монахи – что они могут знать о страданиях тех, кому приходится продавать себя, чтобы выжить? Милосердие, подношение и даже пробуждение – всё это мёртвые слова древних писаний. Моё вожделение, занимавшее столь важное место среди всех восьмидесяти четырёх тысяч омрачений, также было ничем иным, как полным бесстыдством. Раздался стук. Я вскочил и открыл дверь. Вошла женщина. Она со смехом извинилась. В нос ударил тошнотворный запах сочжу. Женщина была пьяна настолько, что еле держалась на ногах.

– Сидел… что ли? Чего волос нет? – пробормотала она, гладя меня по голове.

Она даже не поняла, что я монах. Её шатало. Я придержал её за талию. Моя рука коснулась её рёбер.

– Я… хык… люблю арестантиков… хык… Мой-то… хык… тоже в тюрьме…

Я поднял её. Она была лёгкой, как пук соломы. Я уложил её на матрас. Даже пьяная, она по привычке стянула юбку и пробормотала:

– Давайте… Обслужу как полагается…

Она тут же заснула. Её губы приоткрылись, с них стекала липкая слюна. Во рту виднелся почерневший металлический зуб. От храпа отклеившаяся полоска искусственных ресниц слегка подрагивала. Накрашенное лицо казалось дряблым, вокруг глаз разбегались мелкие морщины, напоминавшие древесные корни. Стареющая проститутка, лет под сорок. Я поглядел на её обнажённые ноги. Между грубыми сухими куриными бёдрами, точно старая щётка, темнел похожий на потоптанную траву треугольник редких волос.

Какое-то время я оцепенело смотрел на эту удручающую картину, и вдруг – это был словно удар о стену – всё понял. Я отчётливо увидел, что всё в этой женщине, выставленной как скот на продажу, было мною самим.

Я упал как подкошенный на её живот, вторым слоем.

Город застилала утренняя мгла. Ещё не рассвело, но по улицам уже спешно сновали люди. Я посмотрел в сторону остановки, потом порвал билет и бросился в толпу.

Сноски

1

Хваду – короткое повествование, содержащее некий парадокс. Через решение хваду, полученного от наставника, ученик постигает суть учения и может прийти к просветлению.

2

Сочжу – традиционный корейский алкогольный напиток, рисовая водка.

3

Дхарма – учение Будды, порядок мироздания.

4

Обращение к бодхисаттве Авалокитешваре, который считается воплощением бесконечного сострадания.

5

Ким Ирёп (1896–1971) – корейская писательница, журналист, борец за женские права, ставшая буддийской монахиней.

6

Каса – часть одежды буддийских монахов, тога красного или коричневого цвета.

7

Бодхисатва – просветлённое существо, будущий будда.

8

Ханам (1876–1951) – известный корейский монах, двадцать семь лет проведший в монастыре Санвонса. Во время Корейской войны, опасаясь, что монастырь в горах станет базой северокорейских партизан, военные приказали монахам сжечь его, а самим уйти. Ханам отказался покидать монастырь, заявив, что готов погибнуть вместе с ним. Была устроена имитация пожара, и монастырь удалось спасти.

9

Освобождение Кореи от японского колониального господства, длившегося с 1910 по 1945 год.

10

Кимчи – традиционная корейская закуска, квашеные овощи с острым перцем.

11

Герои новеллы Роберта Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), в которой развивается тема двойничества.

12

Хваду «Нет» также известен под названием «Му», что буквально значит «отсутствие», «без».

13

Чжаочжоу Цуньшень (778–897) – знаменитый китайский учитель дзен-буддизма.

14

Коан (яп.) – понятие, аналогичное «хваду».

15

Кальпа – самая крупная единица измерения времени в буддизме, время от рождения до гибели мира.

16

Бодхи – пробуждение, осознание.

17

Рильке Р. М. «Плач». Перевод В. Летучего / Райнер Мария Рильке. Собрание сочинений в 3-х томах. Том 1. М.: Престиж Бук, 2012. С. 220.

18

Моктак – деревянный ударный инструмент, используемый буддийскими монахами во время молитвы.

19

Сангха – буддийская община или сонм существ, достигших просветления.

20

Во время церемонии посвящения на левое предплечье будущего монаха прикрепляется маленький фитиль.

21

Три низших мира в буддизме: мир животных, мир голодных духов и мир адских существ.

22

Самадхи – состояние особого погружения, достигаемое во время медитации.

23

Чачжанмён – лапша с бобовым соусом и овощами.

24

Буддийским монахам запрещено принимать в пищу лук, чеснок и некоторые другие травы, которые, как считается, возбуждают плотские желания.

25

Даньтянь – энергетический центр, расположенный в брюшной полости немного ниже пупка; важный фокус в медитации в восточных боевых искусствах.

26

Ханчжи – традиционная корейская бумага, изготавливаемая из коры шелковичного дерева.

27

Вонхё (617–686) – наставник, писатель и комментатор буддийских текстов. Кёнхо (1849–1912) – патриарх корейского дзен-буддизма. Манхэ (1879–1944) – писательский псевдоним Хан Ёнуна, корейского буддийского общественного деятеля, поэта, монаха.

28

Мир Саха – мир претерпевания, мир страдания, в противоположность Чистой Земле на западе.

29

Джамбудвипа – согласно буддийской космологии, это мир людей, один из четырёх материков в мировом океане, которые располагаются по четырём сторонам центральной горы мироздания Меру.

30

Йоджана – мера длины в Древней Индии, равная 8–13 км. Расстояние, которое проходит за сутки запряжённая лошадь.

31

Силла – одно из трёх раннефодальных государств, просуществовавшее на Корейском полуострове с 57 г. до н. э. по 935 г. н. э.

32

Уважительное обращение к монаху.

33

Чосон – одно из названий Кореи.

34

Система «юсин» («омоложение», «обновление») – новая диктаторская форма правления, принятая в Южной Корее в результате переворота, осуществлённого президентом Пак Чонхи в 1972 году.

35

Кшитигарбха – ботхисатва, полем деятельности которого являются адские миры, так как именно там живые существа нуждаются в помощи.

36

Пратьекабудда – тот, кто достиг просветления самостоятельно, вне общины.

37

Сангха – буддийская община. Четырёхчастная сангха – община из монахов, монахинь, мирян и миря-нок.

38

Одно из древних китайских наименований Кореи.

39

Гатха – метрические песни или гимны, состоящие из этических афоризмов.

40

Традиционная корейская верхняя одежда, пальто с длинными широкими рукавами.

41

Пусоль – буддийский святой времён Силлы. Пусоль был монахом, но затем вернулся в мир и женился. Продолжив практику в миру, он достиг Просветления.

42

Ритуальный музыкальный инструмент в буддизме.

43

Традиционный корейский жакет.

44

Церемониальная одежда дальневосточных монахов дзен. Длинный верхний халат с широкими рукавами.

45

Слова популярной песни.

46

Официантка, оказывающая дополнительные услуги.

47

Лапша быстрого приготовления.

48

Традиционный корейский алкогольный напиток, рисовая брага.

49

Monk, saint monk (англ.) – монах, святой монах.

50

Церемония, во время которой при чтении молитв рисуют глаза на новой статуе или изображении Будды.

51

Традиционная корейская бумага.

52

Мантра.

53

Ли Сан (1910–1937) – корейский поэт и писатель.

54

Силла (57 г. до н. э. – 935) – одно из трёх ранних корейских государств.

55

Основатель учения чань (дзен).

56

«Девять гор» – общее название близких по духу сект сон-буддизма, возникших в Корее в IX–X веках.

57

Место просветления.

58

Один из учеников Будды.

59

Лапша с овощами и мясом, приправленная соусом из бобовой пасты.

Content

Сондон Ким
Мандала

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Сноски