Дженни Ли

Анна К

Jenny Lee

ANNA K: A LOVE STORY

Печатается с разрешения Union Literary and The Van Lear Agency LLC

© 2020 by Jenny Lee

© Скорикова М., иллюстрация на обложке

© Болдырева Н., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Это художественное произведение. Все персонажи, организации и события, описанные в романе, либо плод воображения автора, либо использованы условно.

* * *

Моему мужу – моей любви, любимому и моему «долго и счастливо».

Без тебя не было бы этой книги.

* * *

Кто есть кто в «Анна К.» (в порядке появления)

ЛОЛЛИ С.

Семнадцать, ученица третьего года обучения старшей школы Спенса, девушка Стивена К., старшая сестра Кимми.

СТИВЕН К.

Восемнадцать, выпускной год Академической школы. Старший брат Анны, парень Лолли.

ДАСТИН Л.

Восемнадцать, выпускной год старшей школы Стайвесанта. Репетитор Стивена, младший брат Николаса.

КИММИ С.

Пятнадцать, ученица второго года обучения старшей школы Спенса. Младшая сестра Лолли.

АЛЕКСЕЙ ВРОНСКИЙ

(ИЗВЕСТНЫЙ ТАКЖЕ КАК ВРОНСКИЙ ИЛИ ГРАФ ВРОНСКИЙ)

Шестнадцать, ученик второго года обучения Академической школы. Кузен Беатрис.

АННА К.

Семнадцать, ученица третьего года обучения Академии Гринвича. Младшая сестра Стивена, девушка Александра.

АЛЕКСАНДР В.

(ИЗВЕСТНЫЙ ТАКЖЕ КАК ГРИНВИЧСКИЙ СТАРИК)

Девятнадцать, первокурсник Гарварда. Парень Анны К., старший сводный брат Элеоноры.

БЕАТРИС Д.

(ИЗВЕСТНАЯ ТАКЖЕ КАК БЕА)

Семнадцать, ученица третьего года обучения Академии Гринвича, кузина Алексея.

НИКОЛАС Л.

Двадцать один. Старший брат Дастина, парень Натальи.

МЕРФ Г.

Шестнадцать, ученик второго года обучения старшей школы Гринвича. Друг детства Вронского, конюх на фермах Стаугаса.

ЭЛЕОНОРА В.

Пятнадцать, ученица второго года обучения Академии Гринвича. Младшая сводная сестра Александра.

НАТАЛЬЯ Т.

Восемнадцать, живет в Аризоне. Девушка Николаса.

Часть первая

Все счастливые девочки-тинейджеры похожи друг на друга,

каждая несчастливая несчастлива по-своему.

I

Все это было гребаной катастрофой. Лолли узнала, что ее парень Стивен изменял ей, пока она покупала бойфренду новый браслет для часов «Эпл» в магазине «Эрмес» на Мэдисон-авеню. Стивен даже не знал, что часы у нее. Двадцать минут назад он решил пойти на сдвоенные занятия в «СоулСайкл», тогда как Лолли умоляла разрешить ей присоединиться к нему на втором занятии: в новой безглютеновой диете не хватало необходимых углеводов, чтобы, не потеряв сознания, справиться со спаренными занятиями.

Тут она не врала, хотя ей также требовалось время, чтобы добраться до часов бойфренда, отнести их в магазин и подобрать новый браслет – подарок Стивену на восемнадцатую «траховщину», которая была как раз завтра. Лолли не нравилось, что юбилей их первого свидания получил это грубое прозвище, но Стивен называл его именно так. Лолли смирилась, потому что любила его. И пока Стивен взбирался на воображаемый холм под размеренный ритм раскрученного «наплевательского» трека Дуа Липы[1] в спортивной студии на восточной оконечности Восемьдесят третьей, Лолли находилась в пятнадцати кварталах южнее, у прилавка «Эрмес». Она выбирала между традиционным двойным браслетом из культовой оранжевой кожи и более привычным матово-черным вариантом. Она восхищалась оранжевой полоской на собственном тонком запястье, когда часы Стивена завибрировали, и на экране вспыхнула крошечная картинка с сиськой, а за ней последовал серый текстовый пузырь с буквами:

Хочешь трахнуться? *смайлик-баклажан*

Лолли тронула тачскрин, чтобы снова увидеть фото. Убедившись в худшем, она замерла, пока не сработал инстинкт «дерись или беги». Лолли выбрала последнее, забыв снять новый браслет, и вот, заблокировав дверь, ее тотчас остановил дородный охранник. Лолли, никогда не умевшая сдерживать слезы, начала всхлипывать, уставившись на любимые кроссовки «Гуччи», которые Стивен подарил ей на прошлое Рождество. Не зная, что делать, охранник приобнял плачущую девушку.

Она уткнулась лицом в его куртку и прошептала:

– Это ошибка. Тут, должно быть, какая-то ошибка. Пожалуйста, пусть это будет чертова ошибка.

В конце концов красивая продавщица-японка, с головы до ног наряженная в товары «Эрмес» и помогавшая ей раньше, взяла ситуацию под контроль и отвела Лолли в подсобку. Она усадила ее на маленький диванчик и дала в руки бутылку воды «Перье», от которой Лолли икнула и заплакала еще сильнее. Сцена была довольно неловкой для всех. Кимико, десять лет проработавшая в «Эрмес», оказалась не понаслышке знакома с безудержными изменами богатых горожан (многие из них являлись ее клиентами), но было нечто особенное в том, что она стала свидетелем первой измены, которая обрушилась на семнадцатилетнюю девушку, и это неожиданно тронуло ее.

Как только Лолли удалось прекратить икоту, она спросила, стоит ли ей просмотреть остальные чаты парня – или нет.

Кимико ответила тихо:

– Лучше уж выяснить все сейчас, пока ты не одна.

Вскоре они не могли оторваться от ужасающе наглядной истории отношений парня Лолли с таинственным «Брэдом». Стивен использовал для контакта фальшивое имя, но, судя по множеству фотографий частей тела, отправленных за последние несколько недель, «Брэд» никак не мог быть парнем. Имелось даже одно смазанное видео ниже пояса, которое заставило обеих девушек вздрогнуть и застонать в унисон.

Чтобы отблагодарить Кимико за доброту, Лолли купила в «Эрмес» радужную пряжку и двойной сапфировый ремень, а также сумку «Блю Брайтон», и ушла из магазина пятнадцатью минутами позже, доехав на «Убере» до жилища родителей Стивена – четырехспального пентхауса в доме номер пятнадцать по Сентрал-Парк-Уэст (его предки как раз катались на лыжах в Аспене), чтобы дождаться там этого лживого урода. Она заплатила Бенджамину Густаво, швейцару, чтоб он не говорил Стивену о ее прибытии, объяснив это тем, что хочет сделать сюрприз, и в доказательство качнула фирменным оранжевым пакетом «Эрмес». Швейцар взял деньги, но, очевидно, все равно предупредил Стива, поскольку десять минут спустя парень показался с красными чайными розами в потных руках.

Стивен сумел сказать лишь: «Лолли, детка, что не так?» – прежде чем любимая ваза его матери, «Лалик Турбийон» с узорами янтарного оттенка, просвистела мимо него и грохнулась на мраморный пол холла.

Стивен в шоке уставился на свою обычно робкую подругу, а она спросила:

– Скажи мне одно, Стивен! – ярость в ее голосе росла. – Когда у вас траховщина с Брэдом? – Теперь, словно цифровое доказательство, она держала часы «Эпл»: Стивен взглянул на нее и понял, что окончательно проиграл.

Секундное замешательство сменилось стыдом, и он включил режим полного унижения. Стивен попытался подойти к Лолли, но она попятилась.

– Не подходи ко мне, ты, ты… отвратительная свинья! Да, я видела все мерзкие фото, которые слал тебе Брэд! – кричала она.

При упоминании фото в мозгу Стива всплыла последняя обнаженка, которую он просматривал на телефоне после занятий, и на его лице мелькнула слабая похотливая улыбка. Ведь ему было всего восемнадцать.

К сожалению, Лолли заметила усмешку Стивена.

Звук, который она издала, походил скорее на стон животного, нежели человека, и она пробежала мимо парня, толкнув его по пути. Но ей некуда было бежать, кроме как до конца коридора, поэтому Лолли распахнула дверь в спальню и захлопнула ее за собой. Она заперлась и ринулась прямо в гардеробную матери Стивена. Бросилась ничком на кроваво-красный мятый бархатный шезлонг и зарыдала так сильно, как никогда не рыдала раньше. Стивен попытался поговорить с Лолли через дверь, но ему отвечал лишь нерегулярный звук швыряемых вещей.

Час спустя он уже сидел в гостиной, смотрел спортивные новости и ел третью порцию горячих пеперони, когда получил сообщение от приятеля по имени Кэлдон:

«Чувак, ты что, купил подружке шубу?»

Стивен поставил телек на паузу и обнаружил, что он уже отфренжен и заблокирован во всех аккаунтах Лолли. И это – после четырехсот пятидесяти трех дней переписки!

Он ответил Кэлдону:

«Скрин?»

Через секунду получил селфи, вероятно, голой Лолли, закутавшейся в одну из материных шуб. Лолли, которая была намного стройнее его матери, нелепо смотрелась в украшенных галунами русских соболях, вокруг глаз девушки расплылись черные пятна туши. Она была похожа на бешеного енота… того, который только что узнал, что ему изменяют, и был чертовски зол. Стивен покачал головой, понимая, что не может исправить ситуацию. Он отправил несколько сообщений сестре в Гринвич, штат Коннектикут, написав, что остро нуждается в немедленной помощи. Сестра была младше, но гораздо мудрее, особенно когда дело касалось отношений и сложных эмоций, связанных с ними.

Через десять минут он получил послание, в котором Анна сообщала, что ее поезд прибудет на Центральный вокзал без пяти девять. Прежде чем он успел ответить и посоветовать взять такси, прилетели еще два сообщения. Сестра писала, что последний снегопад перекрыл движение, и приложила снимок «Гугл карт» с пояснением, как быстрее всего добраться до Манхэттена на метро. В последнем сообщении Анна пожелала, чтобы брат встретил ее на вокзале лично, дабы она успела выслушать его версию событий, потребовавших вызова «скорой помощи». Стивен ответил: «О’кей», – поскольку не нашлось смайлика, который смог бы выразить, как он на самом деле облажался.

II

Поиграв в «Тени войны», чтобы прочистить мозги, и глотнув отцовского шотландского виски «Гленморанджи Прайд» семьдесят четвертого года для успокоения нервов, Стивен снова попытался поговорить с Лолли через дверь. Мгновение спустя он получил некоторые доказательства того, что подружка была не в себе. Девушка пропихнула под дверь черно-белую полоску мгновенных фото, которые они однажды сделали вдвоем в кабинке (надо сказать, что к тому моменту Кимми – младшая сестра Лолли – давным-давно отпраздновала бат-мицву[2]).

Эти снимки – еще несколько часов назад! – были самой дорогой для Лолли вещью, и она таскала их повсюду в кошельке «Луи Виттон».

Стивен часто замечал, что Лолли пристально смотрит на фото, но тогда они выглядели иначе. Теперь же его глаза были выколоты на всех четырех снимках, а на лбу нарисованы крошечные члены.

– Лолли, детка, я ничего такого не хотел. Я люблю тебя, клянусь. – Он знал, что это правда.

Когда Стивену исполнилось четырнадцать, отец застукал его с Дженной Х., которая отсасывала парню, пока родители ужинали. Отец выставил униженную девочку из комнаты, посадил Стивена напротив себя и сказал сыну две вещи. Первое: нужно лучше прятаться, если не хочешь, чтобы тебя поймали. И второе, гораздо более важное: Стивену надо понять разницу между любовью к сексу и любовью к девушке, с которой у него намечается секс.

Не зная, что еще сказать, но одновременно зная, что Лолли обожает Анну, как и все девушки, знакомые с его младшей сестрой, Стивен объявил, что Анна едет сюда, надеясь, что Лолли поймет это как знак того, что он не собирается сдаваться так просто. Но ответом ему вновь была тишина. Тем временем от швейцара пришло сообщение, предупреждающее, что наверх поднимается Дастин Л. Стивен вздохнул, злясь на себя за то, что забыл отменить совместные уроки, которые они выполняли трижды в неделю. Он встал в холле лицом к двери.

Он раздумывал, не поговорить ли с гостем о текущей проблеме, ведь Дастин был одним из самых умных парней, которых он знал, но решил, что тот ни за что не примет его сторону. Фактически, Дастин был одним из самых старых друзей Стивена, поскольку их матери попали в одну группу в студии «Мамочки и малыши»: то есть еще детьми они играли вдвоем по вторникам и четвергам, являясь «лучшими друзьями» лет до пяти. Но затем родители Дастина развелись, и он пошел в общеобразовательную школу, зато Стивен учился в частной, а это значило, что они не пересекались годами и столкнулись лишь случайно, когда Дастин стал репетитором.

В настоящее время Дастин был отличником, выпускавшимся в июне из Стайвесанта, тогда как Стивен оказался вернувшимся в альма-матер выпускником Академической школы. Он учился в начальных классах, но его выгнали за подглядывание на уроках физкультуры. Затем в седьмом классе Стивена исключили из Ксавьера за травку, а в девятом – из Ривердейла за драку, после чего он на очень жестких условиях вернулся в Академическую школу.

За свое восстановление Стивен должен был благодарить мать. Ей пришлось оказать учебному заведению некоторые услуги. И поскольку одним из условий его дальнейшего обучения в Академической школе были высокие баллы, мать наняла целый ряд дорогих репетиторов, которые сбегали через пару недель, ссылаясь на неуважение Стивена к учителям, его привычку сквернословить и самое худшее – легкомысленное отношение к учебе. В конце концов родительнице взбрела в голову блестящая идея позвонить матери Дастина, чтоб узнать, согласится ли Дастин, чьи блестящие успехи широко рекламировались на «Фейсбуке», поработать со Стивеном в качестве репетитора. Матушка понимала, что, хотя ее отпрыска мало заботило уважение взрослых, он жаждал одобрения со стороны сверстников.

Дастин был категорически против того, чтобы учить Стивена, когда его мать заикнулась об этом в октябре прошлого года. Он подчеркнул, что они со Стивеном были «друзьями» лишь потому, что их матери случайно встретились и, судя по всему, детство они провели в разных условиях.

– У нас нет ничего общего! – стонал Дастин. – О чем мы будем говорить?

– О том, за что тебе заплатят, – спокойно ответила мать, – о домашней работе.

Дастин глубоко вздохнул и закатил глаза. Стивен был симпатичным богатым тусовщиком из высшего общества Манхэттена, а Дастин не являлся ни тем, ни другим. Дастин был усыновлен и ничего не знал о биологических родителях. Ну, он знал, что его мать-подросток оставила записку, в которой сообщала, что младенца нужно отдать Тамар Л., «милой даме, социальному работнику, умной и доброй, тогда как она сама – просто ребенок из хреновой семьи, живущий с испорченной мамашей». Она хотела лучшей жизни для сына, вот почему она знала, что должна бросить малыша.

Таким образом, однажды пятничным вечером по дороге в синагогу на первый за долгое время Шаббат[3], Тамар получила звонок от социального работника при госпитале, и ей дали один час на то, чтоб решить, хочет ли она стать матерью двухдневному младенцу. Приняв это как проверку своему утраченному благочестию, она склонилась вперед и назвала таксисту адрес больницы святого Луки на Сто двенадцатой улице.

Когда она рассказала мужу о своих намерениях и объяснила ему прозрение, постигшее ее в такси, будущий приемный отец Дастина – хоть у них уже и был трехлетний ребенок – не сомневался ни секунды, прежде чем сказать:

– Я – за!

И Тамар охватило чувство уверенности, что она вышла за правильного мужчину. Восемнадцать лет спустя мать Дастина все еще рассказывала эту историю, но с оговоркой, что хоть она и была права в вопросе усыновления, она слишком рано поверила в своего теперь уже бывшего мужа.

Дастин вырос спокойным, серьезным парнем, чьи приемные родители постоянно шутили с друзьями, что их собственные гены никогда бы не породили такого умного ребенка, и Дастин обычно отвечал, что совершенно уверен: его биологические родители никогда бы не воспитали его таким хорошим еврейским мальчиком. Лишь недавно, на волне популярности рэпера Дрейка, его черный цвет кожи в сочетании с воспитанием стал считаться среди сверстников крутым, а не странным. Чего окружающие не знали, так это того, что Дастин склонен к паническим атакам и с десяти лет лечится от них, поэтому одна мысль о том, чтобы учить «чокнутого богатея», скрутила нутро подростка в узел.

– Ни за что. Я не могу, мама, – сказал Дастин. – Стивен – воплощение золотого миллиарда, если я стану помогать ему, то перейду на темную сторону. Я не Кайло Рен из «Звездных войн».

Мать Дастина, будучи очень практичной женщиной, спокойно объяснила сыну, что он делает из мухи слона.

– Ты слишком эмоционален, Дасти, – сказала она. – Это не «Звездные войны», а реальная жизнь: несправедливо отмахиваться от Стивена потому лишь, что он родился богатым. Никто не требует, чтобы вы с ним были лучшими друзьями. Это работа, где ты предоставляешь необходимые услуги – и тебе хорошо платят. В следующие восемь месяцев ты заработаешь больше, чем я получаю за год.

Обычная ставка репетитора на Манхэттене составляла двести долларов в час, а мать Стивена, конечно, платила более щедро, а это значило, что Дастин получит чистыми свыше двух тысяч долларов в неделю плюс десятитысячный бонус, если Стивен окончит год со средним оценочным баллом выше трех целых двух десятых.

– Разве ты не видишь, как все безумно, – ответил Дастин. – Ты дипломированный специалист, который дни напролет помогает неимущим, людям, которым действительно нужна помощь. Ты же всегда говорила, что социальные работники и учителя общеобразовательных школ – самые благородные профессии, ужасно недооцененные в современном мире. Как ты можешь так спокойно предлагать мне это?

– Не будь занудой! В следующем году ты поступаешь в институт, а репетиторство избавит тебя от паршивой подработки, обеспечив деньгами на дальнейшее житье. Вот как я смотрю на это, и ты должен смотреть так же.

Дастин нашел точку зрения матери упрощенной и недальновидной, но, когда он попытался сказать ей об этом, она отказалась обсуждать вопрос и настояла, чтобы сын посоветовался с кем-нибудь еще, прежде чем отклонять.

Дастин решил поскорее покончить с этим делом, отправившись сначала к высшему авторитету, раввину их синагоги. К его большому удивлению, раввин Кеннисон согласилась с его матерью, приведя в пример тот факт, что она работала в «Макдоналдсе», учась в средней школе.

– Я спрашивала каждого клиента, хочет ли он что-нибудь добавить к заказу. Но означает ли это, что я несу ответственность за проблему ожирения в Америке? – спросила она. Прежде чем Дастин успел ответить, она добавила, что он будет исполнять мицву[4], используя интеллект, данный Богом, чтобы помогать другому. – Что, если Стивен вырастет и станет сенатором, потому что ты помог ему в учебе?

Дастин посмеялся бы над самой мыслью о том, что ребенок, который в четыре года съел на спор майского жука, станет сенатором, но тот факт, что нынешний президент некогда был звездой реалити-шоу и изменял беременной жене с порно-звездой, остановил его. Дастин поблагодарил раввина за совет и немедленно позвонил доктору Н., попросив срочно назначить ему сеанс психотерапии. Но и после пятидесяти минут терапии он не приблизился к решению. В конце концов он предположил, что все подростки, богатые или бедные, имеют одинаковую склонность к добру и злу, и лучший способ сражаться со злом – образование… ну, это когда у тебя нет светового меча. Доктор Н. в конце сеанса мельком обронил, что если Дастин откажется от работы, то он, возможно, сможет рекомендовать своего племянника, бедного студента юридического факультета Университета Фордема. Дастин счел это этически сомнительным.

После недели напряженного заламывания рук Дастин согласился стать репетитором Стивену, предупредив мать, что если он почувствует хотя бы малейшее сомнение, то просто бросит все.

После первого месяца работы, обучая Стивена девять часов в неделю, Дастин обнаружил, что это вовсе не аристотелевская (и не библейская, не шекспировская, не философская и даже не джордж-лукасовская) битва добра со злом, как он опасался поначалу, зато это было весело. Друг детства не был таким высокомерным и несносным, как представлялось Дастину. Повзрослевший Стивен был таким же, как и в детстве: харизматичным мальчиком с хорошим чувством юмора, любящим дорогие игрушки и с удовольствием делившимся ими с приятелями. И он, вероятно, точно так же съел бы жука, если б ему бросили вызов.

На втором месяце Дастин начал находить, что общение со Стивеном забавно, хотя никогда не признался бы в этом матери. Во время уикендов Дастин ловил себя на том, что с нетерпением ждет понедельника и занятий, когда Стивен, без сомнения, угостит его диковинной историей о своих «чертовски горячих» выходных. У обоих мальчиков была полярно-противоположная школьная жизнь. У Стивена – вредные вещества, ночные клубы и страстные девушки, тогда как у Дастина в основном – кофейни, учебные группы и умные девочки, которые всегда оставляли его во френдзоне.

К концу осеннего семестра Дастин привел Стивена в боевую академическую форму и стал свидетелем того, как тот честно сдал экзамены. Он обнаружил, что гордится средним баллом своего подопечного (три целых три десятых), причем гораздо больше, чем собственной четверкой, хотя, учитывая углубленный курс по информатике, средний балл Дастина был на самом деле еще выше. Оба мальчика праздновали общую победу за обедом с огромным стейком в старейшем ресторане «Питер Люгер» в Бруклине.

Когда Стивен поднял тост за репетитора, добившегося невозможного (отец впервые в жизни сказал сыну, что гордится им), Дастин вдруг понял, что на зимних каникулах будет скучать. Тот факт, что он ошибся в своем старом друге, не раздражал Дастина, наоборот, наполнял какой-то радостью. Чувство превосходства над сверстниками часто оставляло его в одиночестве, и в тот вечер, за пиршеством, достойным короля, он ощутил глубокую связь со Стивеном, и это ему очень понравилось.

Именно тогда Стивен пригласил парня на свою обычную новогоднюю вечеринку, что, хоть он и не знал этого в ту минуту, навсегда изменило ход жизни Дастина. В воссоединении со Стивеном на карту была поставлена не его душа, но сердце. А причиной явилось то, что у девушки Стивена, Лолли, имелась младшая сестра Кимми, которой суждено было стать новым увлечением Дастина и, возможно, его самой большой любовью.

III

Дастин, в отличие от Стивена, всегда был глубокомысленным книжным ребенком, а это значило, что у него мало друзей, но последнее мальчика никогда не беспокоило, поскольку у него не хватало времени на общение. И время, и усилия он вкладывал в учебу, в Клуб дебатов и в беспокойство о глобальном потеплении и росте уровня Мирового океана. Тем не менее, у него имелся один источник истинной радости – кино. Сидя в темном кинотеатре, он мог на мгновение забыть о тревоге по поводу повышенной нагрузки на курсе программирования и просто дышать. Из-за своеобразного эскапизма он просмотрел впечатляющее количество фильмов, причем его слабостью стали школьные комедии восьмидесятых и девяностых. Именно такие фильмы разожгли пламя его единственной, сверхсекретной постыдной фантазии, в которой он не признавался никому в жизни, даже психотерапевту.

А фантазия состояла в том, чтобы окончить школу выходом на выпускной бал не в компании парней и даже не с умной девочкой из Лиги плюща[5], чьим средним баллом он мог бы восхищаться, но с шикарной, совершенно не его круга, крутой девушкой, и Дастина даже не волновало, будет ли она умной. И ему нужна была не просто миленькая старшеклассница, а девчонка, которая числилась бы в секретном (но известном каждому) списке «Горячие штучки частных школ Манхэттена»: он обновлялся каждый год в рождественские праздники и включал самых хорошеньких девиц десяти лучших частных учебных заведений. Дастин, конечно же, знал, что само существование списка было пренебрежительным, шовинистским и унизительным для девушек фактом, но ведь Дастин не участвовал активно в его составлении… а просто просматривал его. А потом закономерно ненавидел себя за это.

Дастин был достаточно мудр, чтобы понимать: мечты подпитываются его любимыми фантастическими подростковыми фильмами, где хороший парень всегда оказывался рядом с горячей девочкой, но ему было все равно. Дастин хотел того, чего хотел, и, хотя чувствовал вину за столь легкомысленное желание, особенно когда политический ландшафт представлял собой дерьмовое зрелище, он честно пытался абстрагироваться, рассматривая все с научной точки зрения. То, что он чувствовал, являлось неким биологическим императивом или, грубо говоря, у парня было столько же тестостерона, как и у любого другого подростка Америки.

Шесть недель назад, в ночь новогодней вечеринки Стивена, банальная фантазия Дастина превратилась в нечто совершенно иное.

Эта скандальная тусовка зародилась четыре года назад, когда у Стивена (которого сразу же выгнали из загородной школы Ривердейл) не осталось другого выбора, кроме как посещать Барух, городскую муниципальную школу Нью-Йорка, в течение первого семестра. Стивен, обеспокоенный тем, что мать еще не устроила его в следующее частное заведение, и он может потерять многое (и свое социальное положение в придачу), попросил отца разрешить ему закатить новогоднюю вечеринку: ведь родители всегда проводили это время в пляжном домике на гавайском острове Мауи.

Отец-кореец, который постоянно беспокоился о том, чтобы сынок-метис вписался в нью-йоркское общество, согласился и дал мальчику мудрый совет: чтобы вечеринка запомнилась надолго, она должна быть не только роскошной, но и эксклюзивной. Именно поэтому Стивен ограничил число приглашенных старшеклассниками, отдав предпочтение ученикам третьего года обучения и разбавив их выпускниками частных школ, хотя сам учился в старшей школе лишь первый год. Чтобы привлечь крутых ребят, его отец немало заплатил за выступление нью-йоркского рэпера Эйсапа Роки. Мать придумала «оформить» тусовку двадцатью юными моделями агентства «Вильгельмина», которым платили за то, чтоб они притворялись гостями: она слышала о таком от своего приятеля, который сколотил состояние на ночных клубах. Оригинальное мероприятие имело огромный успех, и репутация Стивена как лучшего короля вечеринок, у которого есть и красотки, и выпивка, вскоре стала легендарной.

На очередную тусовку теперь пригласили и Дастина, хотя он уже много лет лишь слышал истории о прославленных сборищах и не мог на них присутствовать. Когда Дастин потащился к Стивену, он убедил себя, что мероприятие, как и большая часть всего, что творилось в городе, процентов на пятьдесят – шумиха, но понял свою ошибку, как только вошел.

Вечеринка не походила ни на что из того, что он видел раньше.

Как будто Санта-Клаус оставил бизнес по производству игрушек и открыл стрип-клуб. Сексуальные модели, одетые, как нарядные эльфы, циркулировали по профессионально украшенным помещениям, раздавая трюфельные шарики с сыром и вареный фиолетовый картофель, начиненный икрой. Имелось два бара, забитых алкоголем и обслуживаемых полуодетыми юношами. Второй год выступая в качестве подруги хозяина, Лолли позаботилась о том, чтобы здесь присутствовали и горячие парни-бармены. Был и нескончаемый поток профессиональных диджеев, отвечавших за музыку. Входя в холл, вы видели семифутовый[6] фонтан с ледяными скульптурами персонажей анимационного сериала «Рик и Морти». Шампанское лилось в руку Морти, сидящего на плечах Рика, а затем проходило сквозь него, чтобы вылиться из полностью опавшего члена Рика.

Фото фонтана чаще всего появлялось среди инстаграм-постов[7]. Единственным новым правилом, которое потребовали родители Стивена, стал запрет на курение в комнатах: следствие прожженной на прошлой вечеринке пятнадцатимиллионной картины Матисса. Решить проблему оказалось легко. Отец просто открыл ход на крышу: лестница была в коридоре, сразу за комнатой сына. Кроме того, К. на все праздники вручили С. (соседям на нижнем этаже) ключи от своей парижской квартиры, чтобы тем не пришлось страдать от воплей трех с лишним сотен подростков, зависающих наверху.

Побродив из комнаты в комнату, Дастин решил проверить, что творится на крыше, предварительно забрав свое пальто из спальни сестры Стивена. Наверху он нашел толпу гостей, курящую сигареты под обогревателями, стол для пинг-понга и хоккейный стол (был разгар игры), а также – внезапно – поп-ап магазинчик сети «Серендипити 3»[8] с продавцом в костюме пингвина. Ошеломленный столь явным безумием, Дастин взял горячий шоколад и поплелся полюбоваться видом. Центральный парк был потрясающе красив, все еще покрытый белым покрывалом первого раннего зимнего снегопада. Изучая окрестности, Дастин не мог отделаться от мысли, что отец Стивена, должно быть, заплатил и за снежинки.

Повернувшись, чтобы оглядеть толпу, Дастин не увидел никого из знакомых и понял, что со времени его прихода сюда с ним разговаривали лишь оплаченные официанты. Он решил, допив шоколад, уйти раньше, чем Стивен его заметит. Эта вечеринка, конечно, не для него, а люди – не его круга, и теперь он сможет, наконец-то, расслабиться.

Когда Дастин проверил время на айфоне, он увидел напоминание о том, что «ОЗИРИС»[9] выходит на орбиту астероида Бенну, и, хотя это происходило в семидесяти миллионах световых лет отсюда, парень все равно поднял взгляд и понял, что ночное небо выглядит довольно успокаивающе. Он глазел вверх, пока не услышал милый голос, спросивший, на что это он смотрит с таким яростным вниманием.

Дастин опустил взгляд и сначала решил, что надышался травки, когда нечаянно забрел в кладовку, оккупированную тремя придурочными выпускниками Колледжа Далтона: ведь девушка, стоявшая перед ним, была похожа на белокурого ангела, потустороннего и неземного, сверкающего в серебряном платье с бледно-розовой пашминой, обернутой вокруг плеч, чтобы скрыть крылья.

Как здравомыслящий человек Дастин не верил в феномен так называемой «любви с первого взгляда», но в тот момент именно это с ним и случилось. Он говорил с роскошной девушкой о том, что у него на телефоне установлены оповещения от приложения «Астрономия и космос», созданного при участии «Нью-Йорк таймс», и он только что получил уведомление, а она ответила, что никогда толком не понимала «ерунду с разглядыванием звезд», пока не провела год на Западе. Там не было высоток, а небо оказалось больше, чем можно вообразить, и оно просто битком набито мириадами звезд. Дастин восхитился ее «битком набито», как и простодушным признанием, что она никогда не думала, будто яркие городские огни могли быть причиной того, что на Манхэттене не видно звезд.

Дастин мягко поправил ее, объяснив, что в ясные ночи можно увидеть некоторые созвездия, если знаешь, куда смотреть. Затем он объяснил, почему первая орбита межпланетной станции вокруг астероида Бенну имеет такое значение, и как же здорово, что в космосе происходит нечто подобное, пока они стоят здесь, на крыше.

– Только представь, столько лет подготовки, и все ведет к одному событию? Какое огромное достижение для всех причастных.

– Похоже на то, – ответил ангел, имени которого он даже не знал, а потом задрожал на ветру.

Натянув накидку плотнее на плечи, девушка сказала, что должна найти сестру, но надеется, что они еще поговорят позже. А потом она ушла. Если б она не коснулась его руки, говоря, как мило было поболтать с ним о звездах, он бы мучился вопросом, а была ли она на самом деле.

Кончилось все тем, что Дастин остался на тусовке до начала первого ночи, и то благодаря тому, что столкнулся с двумя девчонками, знакомыми по подготовительным классам. Это тоже позволило ему задержаться на вечеринке.

Стефани и Таша были подружками девушки Стивена, они познакомились в лагере Лорел в штате Мэн и признались, что впервые очутились на подобном мероприятии. Дастин был рад услышать, что и они ошеломлены зрелищем, но решили выстоять до конца, не уверенные, что еще когда-нибудь получат подобное приглашение.

К счастью, обе девушки оказались болтушками. Дастин, как обычно, оставался спокоен и просто слушал, тайком оглядывая толпу в поисках ангела с крыши. И всего через несколько минут после наступления Нового года, в криках и пушечных выстрелах конфетти, он увидел то создание снова. Дастин был в библиотеке, сидел на диване с Ташей и Стефани, когда в комнату поспешно вошла его единственная блондинка. Он указал на нее Стефани, и та деловито сообщила, что ангельская красавица – это Кимми, младшая сестра их подруги Лолли.

– Я не знал, что у Лолли есть сестра, – вот и все, что он успел сказать, прежде чем Стефани и Таша вывалили перед ним всю историю жизни Кимми.

Кимми только что стала ученицей второго года в младшей школе Спенса, поскольку жила в Неваде и готовилась стать олимпийской чемпионкой в фигурном катании. Шесть месяцев назад она вернулась домой после ужасного падения во время соревнований, когда Гейб, ее партнер и лучший друг-гей, не рассчитал угол поддержки, потерял равновесие и опрокинулся, уронив партнершу. Она разбила коленную чашечку. Летом она восстанавливалась после операции, и врачи сказали, что ее карьера фигуристки закончилась.

Затем Таша добавила:

– Ну… если б мне пришлось выбирать между Олимпиадой и списком «Горячие штучки», я б точно выбрала список.

При одном упоминании списка Дастин поперхнулся теплым шампанским, что обернулось неловким приступом кашля.

После того как обе девушки постучали его по спине, ему удалось хрипло спросить:

– Она в списке? – Дастин постарался, чтоб его голос звучал как можно более обыкновенно, поскольку, по правде говоря, он еще даже не знал, что список обновился.

Стефани кивнула.

– Под номером три, что невероятно, учитывая факт, что она не собирала группы поддержки.

– И она не одевается, словно шлюха, как другие девчонки, – выпалила Таша.

– По крайней мере, не в школе, – сказала Стефани. – Но на «Ютьюбе» полно видео в открытых костюмах для фигурного катания.

– Думаешь, стремно, что у Лолли такая роскошная младшая сестра?

– Не, я б лучше стала подружкой такого парня как Стивен, чем попала б в список.

– Я тоже.

Оглушенный таким объемом информации, а еще не желая давать девушкам повода для подозрений, Дастин искусно сменил тему и через двадцать минут убрался восвояси. Он решил идти домой через заснеженный парк, чтобы прокрутить в памяти волшебную ночь, удивляясь тому, как все сделанные им жизненные выборы привели его к счастливой встрече на крыше. Как бы он ни пытался удержаться от навязчивых мыслей, к концу прогулки он не мог не представить себе, каково это – прийти на выпускной бал с Кимми С., третьей в списке самых горячих девушек-учениц Манхэттена.

IV

Занятия в школе возобновились почти две недели назад, и Дастин приходил к Стивену уже шесть раз, но так и не нашел в себе мужества напрямую поговорить о Кимми. Когда он думал, почему не может сделать этого, то понимал, что не знает, хочет ли услышать правду. Ведь если он узнает, что у него нет шансов, что ему останется? Но теперь, ближе к вечеру, Дастин направлялся на занятия через парк и обдумывал то, что обсудил на недавнем сеансе психотерапии. Сегодня было счастливое седьмое число, и он собирался, наконец, набраться мужества и признаться Стивену в своей любви к Кимми.

Дастин сообразил – здесь что-то не так, – когда вошел в квартиру и Стивен заключил его в неловкие продолжительные братские объятия.

– Чувак, ты не поверишь, – сказал друг. – Ладно. Хорошо, что ты тут.

Сначала Дастин подумал, что парень под кайфом. Переместившись на кухню и наливая в стакан воду, он пристально посмотрел ему в глаза. Зрачки Стивена выглядели нормально, учитывая освещенность комнаты. Старший брат Дастина как раз находился в реабилитационном центре, поэтому он знал, как выглядят люди под кайфом, и, хотя был уверен, что Стивен употребляет вещества, также был уверен, что в данный момент приятель чист.

К удивлению Дастина, Стивен потащился в официальную столовую и развалился за столом, за которым с удобством могло разместиться двадцать четыре человека. Он устроил целое представление, открыв учебник физики и заявив, что они могут начать работать сразу после того, как выпьют по стаканчику. В обычной ситуации Дастин бы отказался, но ему нужно было успокоить нервы.

Алкоголь был на удивление мягким, и когда Дастин сказал это, Стивен ответил:

– Да уж, он должен быть мягким – за девяносто пять сотен баксов бутылка!

Дастин покачал головой, взял бутылку и сделал в уме некоторые быстрые расчеты.

– Мы только что выпили на семьсот шестьдесят долларов!

– И сделаем это снова! – воскликнул Стивен, наливая еще по бокалу.

Дастин, не в силах справиться с растущим беспокойством, пробормотал:

– Совершенно невозможно, чтоб младшая сестра Лолли пошла со мной на свидание! – И опрокинул второй бокал.

Стивен откинулся на стуле и протяжно, по-волчьи присвистнул.

– Дастин, грязный лютоволк.

Любовь к «Игре престолов» была одним из их немногих общих интересов.

Дастин проигнорировал фразу и продолжил.

– С тех пор как я познакомился с Кимми на новогодней вечеринке, я могу думать только о ней. Отец застукал, как я смотрю ее выступления на айпаде, и теперь, вероятно, сомневается, не гей ли я. Слава богу, я познакомился с ней после того, как подал документы в Массачусетский технологический институт: девушка не дала бы мне думать об учебе.

– Это любовная горячка ботаника? Мне нравится. – Стивен рассмеялся над тирадой друга, вновь сел прямо и ответил довольно серьезно: – На самом деле, я думаю, что Кимми понравится такой умный парень, как ты. К тому же уверенные в себе девушки безумно любят встречаться со старшеклассниками. – Стивен помедлил, и Дастин сразу понял, что где-то тут и кроется проблема.

– Но?.. – подтолкнул его Дастин.

Стивен кивнул и продолжил.

– Но… сейчас она попала в зону внимания Графа Вронского и, может быть, немного очарована им. Не сдавайся, ни одна девчонка не оставалась с ним достаточно долго. – Стивену было жаль сообщать другу плохие новости, но он чувствовал, что обязан быть с Дастином правдивым.

Дастин нахмурился, переваривая услышанное.

– Прошу, скажи, что Граф – прозвище, а не официальный титул.

Стивен уверил приятеля, что это – действительно прозвище, но родилось оно из слухов о том, что род Вронских восходит к русской царской династии или чему-то подобному. Вторая версия того, почему его прозвали Графом, заключалась в том, что парню требовалось минут пять, чтоб сосчитать девиц, которые сняли для него свои трусики.

Однако о последнем Стивен умолчал, добавив:

– Серьезно, Лол считает, что Граф – мимолетное увлечение, а ты можешь стать той упрямой и неторопливой черепахой, которая в итоге выиграет приз.

– Гонку, – поправил Дастин. – Упрямая и медленная черепаха выигрывает гонку, не приз.

– Все равно! – со всей серьезностью возразил Стивен. – Надо полагать, что, если ты выиграешь гонку, ты получишь приз, так ведь? Дастин, приятель, для тебя у меня есть другая поговорка… Мать твою, расслабься, чувак! Мы здесь реальную жизнь обсуждаем, а не английскую литературу!

Настала очередь Дастина смеяться над ответом Стивена и над самим собой. Дастину была свойственна необычайная точность в деталях при разговоре: талант, помогавший в школе, но заставлявший парня выглядеть неловко в общении.

– Слушай, а откуда Лолли вообще знает, что я – черепаха в гонке?

Стивен признал, что он уже некоторое время был в курсе интереса Дастина к Кимми. Лолли догадалась обо всем, однажды присоединившись к парням во время занятий на прошлой неделе. Она сказала бойфренду, что репетитор трижды неловко упомянул Кимми, пока они работали над домашним заданием по математике, а это могло значить лишь одно.

Дастин уронил голову на стол и несколько раз ударил лбом столешницу. Стивен опустил руку на плечо друга и пообещал, что поможет в завоевании Кимми, чем только сможет. Дастин горячо поблагодарил его и ответил, что в долгу не останется.

Стивен, ободренный развитием событий, решил, что теперь – его очередь признаваться в проблемах с девушками. Дастин, не перебивая, выслушал все и лишь вскинул бровь, когда Стивен заявил, что Лолли сейчас находится в этой же самой квартире.

Дастин тщательно подбирал слова, прежде чем высказать мнение о горестной истории Стивена, но, как ни старался встать на сторону друга, у него ничего не получалось. Он решительно не одобрял измены Стивена. Для Дастина было немыслимо представить, как мужчина может считать нормальной измену. Он не мог понять, зачем брать на себя обязательства перед кем-то, если ты не собираешься их выполнять? Конечно, он знал, что многие парни вероломны с подружками, оправдываясь тем, что девчонки и сами не святые, но Лолли не была такой. Стивен попытался объяснить, что хранить верность труднее, чем кажется, но, сказав это вслух, понял свое поражение. Он также знал, что для Дастина будет несложно хранить верность, поскольку друг более устойчив морально, чем он. И Дастин, который, очевидно, был новичком в этом деле, подвергался гораздо меньшему числу искушений.

– Чувак, нельзя утверждать, что меня не грызет совесть, потому что она грызет, – признал Стивен.

– А почему? Потому что ты изменил или потому, что попался? – спросил Дастин.

– Я бы сказал, фифти-фифти.

– А я бы сказал, спасибо за откровенность, – ответил Дастин, и он был совершенно серьезен.

Через час Стивен заявил, что им придется закончить пораньше, чтоб он смог встретить сестру на Центральном вокзале. Анна приезжала сюда, дабы оценить потери. Дастин, понимая смягчающие обстоятельства, предложил отредактировать и подкрепить доказательствами статью Стивена о недостатках американской тюремной системы. По правде говоря, он обрадовался возможности немного поработать, потому что вечером ему нечем было заняться, кроме как мечтами о Кимми, а это было последним, о чем он хотел бы думать. Мысль о том, чтоб вновь занырнуть в ее «Инстаграм» и смотреть на сильно обработанные «художественные» фото природы едва не доводила его до крика: до сих пор самой раздражающей чертой Кимми было то, что она, в отличие от большинства девочек-подростков, редко постила селфи.

Дастин уже собрался попрощаться, но Стивену вдруг взбрело в голову, как можно помочь приятелю. Идея была неплохой.

– Тебе б стоило отправиться на каток Уоллмен: Кимми катается там прямо сейчас. Хирург недавно разрешил ей, и Лолли говорит, что Кимми счастлива, когда выходит на лед, может, часть ее счастья передастся тебе, а?

Услышав это предложение, Дастин яростно замотал головой.

– Ни за что, я не могу. Я что, похож на парня, способного изобразить случайную встречу? Нет, нет, нет!

Прежде чем продолжить, Стивен дождался, пока Дастин успокоится.

– Да ладно, ты окажешь мне большую услугу, если поговоришь с ней. – И Стивен добавил: Кимми нужна ему не просто так. Она должна объяснить своему отцу и мачехе отсутствие старшей сестры. – Ну… Лолли будет немного не в форме, чтоб возвращаться сегодня домой, а Анне понадобится какое-то время, чтобы убедить ее спуститься с карниза!

Последнее, чего хотел Дастин, так это встревать в беспорядочную любовную жизнь Стивена, и он напомнил другу, что посланца с дурными вестями всегда убивают.

– Напиши ей.

Уже раздраженный Стивен слегка повысил голос:

– Чувак, просто подумай. А что я должен написать? Эй, Кимми, я откровенно изменил твоей сестре, и теперь она превратилась в Сильвию Плат[10] и заперлась в гардеробной моей матери? Дастин, сделай это для меня. Я оплачу тебе «Убер», дьявол, воспользуйся моментом, своди ее в «Серендипити», угости горячим шоколадом, за него я тоже заплачу. Купи ей мороженое с золотым листочком за тысячу долларов – мне все равно. Поверь мне, вот беспроигрышный вариант! – Стивен вытащил телефон. – Какой у тебя номер счета? Серьезно, позволь мне облегчить нечистую совесть, помогая тебе с Кимми. Словечко из словаря. Я выиграл!

Дастин рассмеялся, потом на мгновение прикрыл глаза и попытался представить себе, как он сидит напротив Кимми на уютном кожаном диване, глядя, как ее идеальные губы дуют на горячий шоколад. Он вытряхнул картинку из головы и отмахнулся от разговора о деньгах, направившись к двери, не ответив ни да, ни нет. Стивен звал его, бубнил, что парень должен верить ему, потому что единственное, в чем Стивен умнее Дастина – это девушки.

Дастин едва не напомнил Стивену, что его текущая проблема с девушкой подрывает последнее утверждение, но не стал. Он был уверен, что друг сейчас не в том состоянии, чтобы взглянуть правде в лицо.

V

Стивен смотрел на расписание Центрального вокзала, когда обнаружил, что стоит плечом к плечу с Алексеем В. – известным в городе как Граф или просто Вронский, – который также просматривал табло.

– Эй, чувак, ты че здесь делаешь?

Вронский широко ухмыльнулся в ответ.

– Поверишь ли, но я тут, чтоб встретить мать! Она еще не оправилась после перелома лодыжки и ходит с тросточкой. Ездила на званый ужин к моему дяде в Гринвич, отпустила водителя, и теперь возвращается на поезде. Она не просила меня встретить ее, однако послала мне весточку со временем прибытия.

Стивен улыбнулся в ответ и решил, что при ближайшем рассмотрении Граф Вронский действительно так красив, как о нем рассказывают. Поскольку оба они были новичками в Академической школе, а Стивен учился в выпускном классе, то Вронского он знал лишь понаслышке.

– Если б я любил спорить, то поспорил бы, что есть и другая причина. Например, заработать себе на будущее репутацию хорошего мальчика? Я это делаю при каждом удобном случае. А какой остается выбор, когда мать у тебя – грозная женщина?

Вронский расхохотался и хлопнул Стивена по спине, а потом продолжил, не возразив и не согласившись.

Он просто ответил вопросом на вопрос:

– А ты? Что ты делаешь на вокзале в такой снежный вечер и без приличного пальто? Что за причина? Кто виноват?

Стивен опустил взгляд и понял, что Вронский говорит правду. Он был так рассеян, пытаясь выставить Дастина и не опоздать, что вышел из дома в кашемировом кардигане «Лоро Пиана» и кашемировой же черной шапке «Бёрберри».

– Красивая девушка, – выпалил Стивен, но быстро сообразил, что сейчас не время быть беспечным и добавил: – Моя сестра Анна… Она тоже приедет из Гринвича.

Вронский нахмурился.

– У тебя есть сестра?

– Анна учится в Академии Гринвича. Она у нас наездница и не может жить далеко от своих драгоценных лошадей, поэтому живет в основном в «Гринвич-Хаусе». Кроме того, у нее есть две гигантские собаки, она одержима ими. Говорит, это ее материнский долг – предоставить пушистым детишкам огромный задний двор, где они смогут резвиться.

– Нужно любить девушек, которые обожают ездить верхом… – с лукавой усмешкой сказал Вронский и выпалил: – …на лошадях.

В другой ситуации Стивен бы всесторонне поддержал Вронского, нагромоздив вокруг реплики Графа собственные вульгарные шутки, но, поскольку речь шла о сестре, он держал себя в руках.

– Может, знаешь ее парня, Александра В.?

Теперь настала очередь Вронского выпрямиться, он даже затянул воображаемый галстук.

– Ни хрена. Твоя сестра – подруга Гринвичского Старика? Интересно.

– Не совсем.

Если честно, Стивен бы предпочел никогда больше не слышать об этом «умчине». «Умчина» было одним из немногих корейских слов, которые он знал от корейской бабки. Для него не существовало перевода, но значило оно идеального сына подруги твоей матери, того, с которым тебя постоянно сравнивают. Для Стивена Гринвичский Старик был «умчиной», поскольку родительница не могла удержаться и не начинать перечислять в присутствии сына все достижения Александра. Однажды она даже дошла до того, что сказала: «Как повезло Гринвичу, что его представляет такой мальчик, как Александр».

Уже несколько лет Александр В. был парнем Анны, а свое прозвище – Гринвичский Старик – он заслужил тем, что стал единственным привилегированным белым мужчиной в стране, поступившим в свой выпускной год во все восемь заведений Лиги плюща. Он родился в Коннектикуте, в хорошей семье, в шестнадцать опубликовал первую статью в «Нью-Йорк таймс», выступал с прощальной речью в Брансуике и каждое лето две недели обучал малоимущих подростков парусному спорту (что Стивен считал идиотизмом: как будто нищие дети смогут когда-нибудь кататься на яхте). Лет через двадцать, если текущий президент не уничтожит навсегда американскую демократию, он наверняка станет президентом от тех же демократов. В настоящий момент Александр учился на первом курсе Гарварда, но как верный бойфренд Анны часто приезжал в Гринвич. Лишь грозный Старик мог позволить себе, будучи студентом, все еще встречаться со школьницей.

Анне исполнилось семнадцать, и она была на два года младше Александра, но всегда оставалась достаточно уравновешенной для своего возраста. «Милое знакомство» идеальной пары состоялось в Белом доме, во время охоты за пасхальными яйцами, когда ей стукнуло тринадцать. Александр был там, поскольку его отец являлся большим сторонником Обамы, а вот Анна оказалась там потому, что играла на скрипке в отмеченном наградами струнном квартете, в основном состоявшем из старшеклассниц. Рассказывали, будто, когда Александр смотрел на игру Анны, он испытал непреодолимое чувство дежавю, хотя был уверен, что никогда раньше не встречался с ней. Но он точно знал, что больше не хочет помогать малышам искать пасхальные яйца.

Его единственной целью стала встреча с красивой девушкой, которая играла на скрипке так, словно была ниспослана с небес.

Александр представился Анне у стойки с десертами и был так очарован нежной красотой юной леди, что уронил кусок вишневого пирога на ее белое платье. В ужасе от случившегося он быстро договорился о том, чтобы Анна одолжила какой-нибудь наряд у Саши, младшей дочери президента Обамы (Анна дружила с Сашей и по сей день).

Позже выяснилось, что Александр видел, как Анна играла на скрипке на второй свадьбе его тетушки в премиум-яхт-клубе «Саугатак-Харбор» в Уэстпорте. Совершенно сраженный Александр умолял отца и мачеху пригласить девушку лететь с ними домой на частном самолете, не позволив ей сесть на поезд. Никогда раньше мачеха не видела, чтоб пасынок вел себя так, и в попытке завоевать расположение единственного сына своего мужа она позвонила матери Анны – и действительно все устроила.

К тому моменту, как Анна вернулась домой, у нее была «клятва» ее первого парня – поскольку ей нельзя было «официально» иметь бойфрендов до четырнадцати лет. Александр не видел проблемы в том, чтоб подождать, и с тех пор эти двое были идеальной парой. В далекой перспективе, конечно же, намечалась свадьба, но в планах после окончания школы Анна должна была поступить, к примеру, в Йель, а Александр – в какую-либо юридическую школу по выбору.

Однажды Стивен спросил Анну, не страшно ли ей в столь юном возрасте досконально распланировать свою жизнь.

– Мы теперь живем в Америке, вовсе не обязательно устраивать всю эту корейскую свадьбу ради блага и репутации семьи, понимаешь?

Она лишь улыбнулась сарказму брата и сказала:

– Александр – хороший человек. Я нужна ему, и я счастлива быть рядом.

Стивен быстро напомнил ей, что Александр – не собака, и спросил, чего хочет она сама, на что она просто ответила, что парень ее обожает, и ей нравится, как легко складываются их отношения. Она рада, что ей не придется иметь дело с мелодраматическими свиданиями, на которые у нее нет ни времени, ни терпения. Александр был всем, о чем только могла мечтать девушка, к тому же ей помогало то, что родители одобряли ее выбор. Мало кому из парней отец мог бы доверить свою драгоценную дочь. Фактически, Александр, возможно, был единственным представителем мужского пола, достойным ее. В Корее социальный статус имел первостепенное значение, а отец Александра принадлежал к сливкам гринвичского общества.

Именно то, что родители придавали значение социальному статусу, больше всего раздражало Стивена.

– Двадцать седьмой путь, – сказал Вронский, вырвав Стивена из раздумий.

– Что? – переспросил Стивен.

– Их поезд прибывает сейчас.

Стивен кивнул и поспешил вслед за Вронским. Толпа, казалось, расступалась перед ним, пока Граф шагал к эскалатору в своем верблюжьем пальто «Бриони». Длинный кашемировый шарф «Том Форд» волочился по полу следом.

VI

Анна К. сказала миссис Женевьеве Р., что она вернется, чтоб попрощаться как следует, но сейчас ей нужно выскочить и поискать своего брата Стивена.

– Прошу, запомните, если вашего сына тут нет, я буду счастлива отвезти вас домой. И если за нами вообще никто не придет, я справлюсь со всем сама.

Женевьеву редко когда удавалось впечатлить, но восхитительное юное создание сияло, как фейерверк.

– Совершенно верно, моя дорогая. Я и вправду верю, что мы, женщины, нужны мужчинам, дабы демонстрировать им их цели в жизни. Например, вовремя встретить женщину на вокзале.

Стоя в дверях вагона, Анна улыбнулась словам светской львицы. Она огляделась и наконец заметила брата. Она окликнула Стивена, но он не услышал, и потому она спустилась на платформу и помахала рукой, чтобы привлечь его внимание.

Граф Вронский первый заметил прелестную девушку: ее глаза, темные глубокие озера, сверкающие под невероятно длинными ресницами. Она была похожа на идеальную фарфоровую куклу, прямую и стройную в светло-сером кашемировом пальто «Макс Мара». Он также восхитился и тем, что она, в отличие от большинства девочек-подростков, не пользовалась косметикой. Пока он стоял и смотрел, Стивен сграбастал ее в медвежьи объятья. А, так это его младшая сестра?

Резкий стук заставил Графа отвлечься от пристального разглядывания девушки: мать махала ему рукой, для пущей убедительности стуча по окну тростью. Не имея иного выбора, он поспешил в вагон.

– Мама, дорогая, – приветствовал он родительницу, потому что именно это обращение Женевьева предпочитала слышать из уст любимого сына.

– Алексей, твой шарф. Он болтается по полу, словно хвост какого-то животного.

У матери-парижанки, гранд-дамы нью-йоркского общества, никогда не выбивался из прически хотя бы волосок, не говоря уже о непослушных шарфах. Граф быстро перекинул волочащийся конец через плечо и протянул руки, чтобы помочь ей встать: лодыжка женщины все еще была туго забинтована для надежности.

– Мама, тебе не стоило надевать каблуки.

– Дорогой, двухдюймовые[11] каблуки для меня – все равно что балетки, – пробормотала она, целуя красавца-сына в обе щеки.

– Хорошо, что вы нашли его, – раздался голос Анны, вошедшей в вагон, и волосы у Вронского на затылке встали дыбом: Граф заставил себя медленно обернуться, чтоб посмотреть на нее.

– Неужели моя мама сомневалась, что я приду? – спросил он, сверкая глазами.

Анна поняла, что краснеет, но не от смущения, а потому, что была поражена тем, как красив Вронский: со своими светло-пепельными (или даже белокурыми) локонами, ниспадающими на лицо, он походил на звезду экрана. Но дело было не только в привлекательности – он источал уверенность, которую можно сравнить лишь с магнетизмом короля джунглей. Анна не сомневалась, что на лице ее отразилось удивление от того, как восприимчива она оказалась к обаянию Графа.

– Ни секунды. Скорее я переживала, что брат может меня не встретить.

– Анна, прошу, познакомься с моим сыном Алексеем или Алексом, как он предпочитает себя называть. Алексей, эта замечательная юная леди была столь добра, что всю дорогу развлекала меня – старую даму. Она особенная, – сказала миссис Р.

Анна протянула руку, чтобы пожать уже протянутую и раскрытую ладонь Вронского.

– Приятно познакомиться, Алексей, твоя матушка столько рассказывала о тебе, что мне кажется, мы уже знакомы.

Вронский застонал.

– Верь лишь всему плохому обо мне. Мама часто примеряет на меня нимб, которого я не достоин.

Прежде чем Анна успела ответить, вмешалась Женевьева.

– Чушь. Ты – самый завидный холостяк в городе. Так жаль, что Анна встречается с Г. С., иначе я б настояла, чтоб ты немедленно просил ее руки.

Услышав, как Женевьева назвала Александра, Анна и Алексей украдкой обменялись улыбками, уверенные в одном: она и понятия не имеет о том, что Г. С. расшифровывается не только как Гринвичский Старик, но и как Старый Гангстер. Мать Вронского, как всегда, неслась вперед.

– Мы рассказывали друг другу о наших любимцах: о моих детках и об ее четвероногих питомцах. Анна – опытная наездница, а на следующей неделе две ее породистые собаки отправятся на выставку Вестминстерского клуба.

Смущенная похвалой Анна быстро поправила ее:

– Я не повезу их сама, эта честь достанется моим помощникам, Ли Энн и Али.

– Но это правда, кстати, и я предпочитаю компанию животных людям.

Пока они говорили, Вронский, едва слушая, изучал лицо Анны. Она действительно оказалась самой потрясающей девушкой, которую он когда-либо видел, изумительной смесью евразийской красоты: миндалевидные глаза и гладкие блестящие черные волосы в сочетании с высокими скулами и идеальным острым, чуть вздернутым англо-саксонским носом.

Беседа внезапно оборвалась: на перроне вдруг поднялась суматоха. Послышались крики, люди побежали мимо окон.

– Ждите здесь, я посмотрю, что стряслось, – сказал Вронский.

Анна кивнула, подошла к матери Вронского и помогла ей сесть.

Он вернулся через несколько минут в сопровождении Стивена, сообщив, что теперь они могут спокойно идти. Анна спросила, что случилось, но парни переглянулись и промолчали.

– Скажите мне. Я хочу знать, – потребовала Анна.

Вронский скорбно пояснил, что поводом к суматохе стал бездомный. У мужчины было две собаки, и он утверждал, что одна из них вырвалась у него из рук и попала под поезд. Анна ахнула, услышав трагическую новость.

– Наш поезд? О боже, неужели это правда? – Глаза ее наполнились слезами, когда Вронский, вынужденный, несмотря на реакцию Анны, оставаться честным, подтвердил страшную правду.

– Боюсь, что так.

– Как ужасно! – вскричала Анна, не заботясь о том, чтоб смахнуть слезы. Она почувствовала, как внутри у нее все переворачивается. «Это дурное предзнаменование», – подумала она.

Все четверо спустились на платформу, направившись к эскалатору. Анна обернулась и увидела на месте происшествия двух полицейских, один из которых надевал наручники на воющего бездомного. Анна остановилась.

– Почему его арестовывают?

Стивен объяснил, что во время переполоха бедолага толкнул кондуктора. Затем он обнял сестру, пытаясь завлечь ее на эскалатор, но она застыла на месте.

– Но как же другая собака? Разве ты не сказал, что их две? Что с ней стало? – Анна отстранилась от Стивена и хотела вернуться к поезду, но Вронский протянул руку и мягко остановил девушку.

– Нет, не надо. Я прослежу, чтоб о собаке позаботились. Отвезете мою матушку домой?

Анна встретилась взглядом с Вронским, и ее охватило огромное облегчение.

– Спасибо. Как мило с твоей стороны. Конечно, мы отвезем твою маму домой.

Во время разговора Женевьева хранила молчание, гордясь, что сын сделал правильный шаг, но понимая, что благородный поступок он совершает скорее ради девушки, а не ради собаки. В поезде мать много похвалялась тем, как ее Алексей проводит время – романтически и не очень, – и Анна уже была впечатлена, но это деяние было выше всяких похвал. Какой шестнадцатилетний мальчишка мог похвастаться столь героической доброжелательностью, свидетелем которой она только что стала? Как будто боль Анны передалась и ему.

В этот момент Женевьеве показалось, что кристально-голубые глаза Алексея разглядели тайное «я» Анны, что было смешно: ведь разве такое возможно, если молодые люди познакомились всего несколько минут назад?

VII

На катке Уоллмен Дастин без труда вычислил Кимми среди кружащихся фигуристов. Она была одета в темно-фиолетовую куртку из искусственного меха и в такие же наушники, и, хотя ее колено еще не было вполне разработано, она все равно оставалась лучшей на льду. Она двигалась с такой грацией и непринужденностью, что Дастин не мог отвести от девушки глаз, и он смутился, когда понял, что затаил дыхание, пока наблюдал за ней. Он подошел к бортику, не зная, как привлечь ее внимание, и в итоге решил, что окликнет Кимми, когда она в следующий раз будет проезжать мимо. Но она трижды проносилась рядом, и трижды он не мог вымолвить ни слова, глядя на ее прекрасное лицо.

В конце концов два школьника на хоккейных коньках, игравшие друг с другом, столкнулись с несколькими новичками, и какой-то маленький мальчик упал животом на лед, да так сильно, что его (одетого в синий комбинезончик «Патагония») развернуло прямо перед Кимми на семьсот двадцать градусов.

– Осторожно, Кимми! – голос Дастина прозвучал так встревоженно, что на него оглянулось несколько человек, включая и младшую сестру Лолли.

Одним прыжком Кимми остановилась в дюйме от упавшего мальчика. Она наклонилась, помогла малышу подняться и отвела ребенка к родителям. Пока Дастин наблюдал за искренним проявлением доброты, он почувствовал, как грудь его сжалась… и невольно задался вопросом, известны ли случаи смерти подростков от сердечных приступов.

Кимми катилась к нему с таким загадочным выражением на лице, что Дастин оробел еще больше и быстро стянул шапку, решив, что она его не узнала. Дружески махнул ей рукой. Кимми улыбнулась и помахала в ответ. Остановилась, с драматическим размахом затормозив боковой стороной лезвия конька и врезавшись в низкий бортик.

– Привет, Дастин. Пришел покататься? – спросила она.

– Я ужасно катаюсь. Слабые лодыжки, – выпалил он. – Я хотел повидаться с тобой. – Слова вырвались быстрее, чем он планировал, и Дастин поморщился. – Не в том смысле, что я тебя преследую или что-нибудь жуткое в этом роде.

– Я ничего такого и не подумала. Ты кажешься слишком серьезным, чтобы таскаться за девушками, и слишком мил, чтобы быть жутким.

– По-моему, те, кто преследует девушек, как раз очень серьезны, – ответил Дастин, не в силах контролировать свою речь, находясь так близко от Кимми. – Но я не такой… пока.

Она рассмеялась в ответ, склонив голову набок и удивляясь неожиданному остроумию юноши.

– А теперь, когда ты завладел моим вниманием, что ты собираешься делать дальше? – спросила она, краснея от смущения, поскольку то, что она хотела обернуть шуткой, прозвучало гораздо кокетливее, чем было задумано.

– Извини, я не хотел загадывать загадки. Меня прислал Стивен. Он… твоя сестра…

Она нахмурилась, перебив Дастина.

– Я знаю, о каком Стивене речь.

– Да, конечно. – Все становилось хуже и хуже.

– И какие же вести ты принес от негодяя по имени Стивен из дома К.? – спросила она с каменным выражением лица.

– Э-э-э… – Дастин помедлил.

Кимми рассмеялась его замешательству.

– Только не говори мне, что ты – единственный, кто не смотрел «Игру престолов».

Дастин улыбнулся с облегчением.

– О нет, я фанат. И читал все книги.

– Я тоже, – призналась она, хотя мать однажды предупредила ее, что парням не нравятся девушки, которые любят читать. – Серьезно, что хотел сказать этот урод?

Похоже, она уже узнала новости от сестры и понимала, что Стивен послал Дастина на каток с единственной целью: устроить другу дипломатическую встречу с Кимми. До чего нелепо!

– То есть ты в курсе? – спросил он, желая удостовериться в подозрениях.

– Да. Лолли написала мне о «Брэде». Она ведь в порядке? Я ответила, что приеду, заберу ее, но она сразу отказалась.

– Я ее не видел. Но уверен, что она в порядке или, по крайней мере, насколько это возможно в подобных обстоятельствах. Честно, я не хотел вмешиваться, но Стивен попросил меня об услуге. Каток мне по пути. – И, хотя он понимал, что уже сказал достаточно, Дастин не мог остановиться. – Я репетитор Стивена. Мы были приятелями с детства, потому что наши матери дружили, – добавил он, помогая Кимми понять, как такой парень, как он, может якшаться со Стивеном.

– Я в курсе, – ответила она, и Дастин невольно задался вопросом, то ли она расспрашивала о нем после знакомства, то ли узнавала новости в своих ежедневных беседах с Лолли. Если Таша и Стефани, две болтливые девицы с вечеринки, и научили его чему-то, так это тому, что девчонки говорят друг с другом обо всем и ни о чем. Трепаться для них – то же самое, что дышать.

– Ты дрожишь, – сказал он.

– Это лишь потому, что я остановилась поговорить с тобой. Не беспокойся. Я привычна к холоду. Мне нравится.

– Можно я угощу тебя горячим шоколадом в «Серендипити»? – Он понятия не имел, откуда взялась смелость.

Кимми казалась смущенной.

– Стивен послал тебя угостить меня горячим шоколадом?

– Нет. Он послал меня спросить, сможешь ли ты прикрыть сестру перед родителями. Она сегодня вернется поздно… если вернется. – Теперь, когда его миссия была закончена, у Дастина гора с плеч свалилась. – И я решил спросить, не хочешь ли ты выпить горячего шоколада? Или холодного шоколада, раз уж ты любишь холод.

Несколько секунд Кимми внимательно изучала лицо Дастина, затем взглянула на телефон, притворяясь, будто проверяет время. Когда она обнаружила, что новых сообщений нет, то подняла голову и улыбнулась.

– Почему бы и нет? Но ты должен знать, что я феминистка и заплачу за себя.

– Круто. А я феминист и позволю тебе заплатить и за меня тоже.

Кимми изумилась тому, что она вновь громко рассмеялась. Однако никто не удивился остроумию и обаянию Дастина больше, чем он сам.

VIII

Когда они довезли мать Вронского до дома восемьсот тридцать четыре на Пятой авеню, Стивен сел рядом с сестрой на заднем сидении «Убера». Всю дорогу Анна оставалась очень тихой, и он знал, что она еще думает о бедной собаке, которую сбил поезд. И хотя это было действительно так, девушка вспоминала и симпатичного парня, который спасал в этот момент другого беспомощного пса.

«Он любит собак так же, как и я?»

Стивен взял руку сестры, сжал ее и, словно прочитав мысли Анны, сказал:

– Спасибо, что решила помочь и этой псине.

Они ехали вдоль Центрального парка, и снег падал быстрее и гуще, чем прежде.

– Может, у нас будет снежный день? – спросила она, притворяясь, будто размышляет о погоде.

– Чувиха, я б, мать его, убил за один только снежный день, – пробормотал Стивен, проверяя, нет ли новостей на телефоне. – Извини, я знаю, ты не любишь, когда я называю тебя чувихой.

Что-то в голосе брата заставило Анну вспомнить, что пришла пора разобраться со всеми его ужасными ошибками. Она выбросила из головы мысли о мертвых собаках и голубоглазых героях и повернулась к Стивену, сидевшему рядом с ней в полумраке. Это был не первый раз, когда она приходила к нему на помощь, и она знала, что далеко не последний. Анна прикрывала его с тех пор, как они были маленькими детьми.

– Хорошо, я готова, – ответила Анна. – Расскажи мне все.

Что Стивен и сделал. Он сообщил, как познакомился с «Брэдом», чье настоящее имя было Марселла. Эта семнадцатилетняя ученица общеобразовательной школы Южного Бронкса за несколько дней до Рождества на спор с подругами подошла к нему в «Старбаксе» на Юнион-сквер.

– Она подрулила прямо ко мне, ударила в грудь тыльной стороной ладони и заявила: «Дай двадцать баксов». Когда я спросил, почему я, она ответила, что я выгляжу богатым и скучающим. Затем она… – Стивен умолк.

– Я должна быть в курсе, просто признайся мне. Я не ребенок.

Стивен продолжил.

– Она говорила, что я похож на трахаля. – Он помедлил и закончил: – Ну… знаешь, того, кто трахает все, что движется.

– Я знаю, – солгала Анна и коротко хохотнула. – Ладно, я соврала. Но она что, действительно подошла к тебе и сказала это, даже не представляя, кто ты такой? – Анна попыталась вообразить, как сама делает нечто подобное, но это оказалось невозможным.

– Марселлу ничего не колышет. Она кому угодно может ляпнуть что угодно.

Анна распахнула глаза, услышав восхищение в голосе брата, но промолчала. Стивен продолжил, рассказав, как дал Марселле двадцатку, чтоб она купила кофе подругам, а потом обнаружил, что приглашает ее на ужин. Она приняла приглашение, бросив приятельниц, и они вдвоем завалились в «Пиццу Джо», где он с восхищением наблюдал, как она съела полпорции чесночных клёцок и два куска пиццы, прикончила остатки его кальцоне[12] и завершила трапезу большим стаканом розового лимонада.

– Она не заикнулась об углеводах, калориях, сахаре и не извинилась за свой аппетит. Это было круто! – Стивен объяснил, что безумно очарован Марселлой, поскольку она вела себя более раскованно, чем кто бы то ни было.

И она не была ни вежлива, ни безупречно одета. Она смеялась над его приколами и повторяла, что для такого богатея он очень забавен.

– Лолли тоже считает тебя забавным, – напомнила Анна.

Стивен согласился, но не мог не отметить, что Лолли часто воздерживалась от смеха над его грязными и грубыми шутками, всякий раз пеняя, когда он говорил что-нибудь в дурном вкусе.

– Я все повторяю ей, что я – наполовину представитель меньшинств: мне позволено говорить такие вещи.

Анна отмахнулась от брата, хотя уже не раз слышала от него подобное.

– Видишь, ты тоже так себя ведешь. Ты не можешь не поправлять меня, но я ведь просто несу пургу. Я не расист, в чем проблема? Комики постоянно делают это. Да, Марселла показалась мне раскованной, но, может, все дело во мне. Наверное, мне нравится именно то, что рядом с ней я могу быть отвязным. Разве тебе не хочется иногда побыть собой, Анна? Со своими недостатками – и все такое?

Хотя Анна и понимала чувства брата, в тот момент она не хотела поощрять его образ мыслей. Она знала, что разговоры о свободе – следствие того, как сурово относится к нему отец. Ее он тоже держал на коротком поводке, но с ней это выглядело как почти милая гиперопека. Со Стивеном все было иначе. Стивен никогда не говорил с ней об этом, хотя ей хотелось бы многое обсудить. Поэтому она и теперь промолчала, лишь кивнула, чтоб он продолжал, поскольку было ясно: история пока не закончена.

– Я, мать его, устал от политкорректности, – добавил Стивен. – Почему сейчас все обижаются по малейшему поводу? Мне восемнадцать, разве я не могу слегка развлечься, когда хочется? Я не просил, чтоб меня рожали в высшем обществе.

Пришла очередь Анны напомнить брату, что у него никогда не было проблем с развлечениями, хотя она признавала, что с высокими запросами родителей справиться не так-то просто. Стивен оказался единственным сыном, что в корейской культуре означало ответственность за семью: вот какой груз однажды ляжет ему на плечи. Анна не сомневалась, что в жизни ему будет сложнее, чем ей.

– Конечно, ты расстроен – и ужасно, что отец остается таким жестким с тобой… Но мы отвлеклись, Стивен. Что ты еще можешь рассказать мне о той девушке?

Стивен поведал, что после пиццы они завалились в «Эйс Бар» в богемном районе Алфабет-Сити, поиграли в аркады. Двоюродный брат Марселлы был там барменом и позволил молодым людям выпить.

В конце вечера Марселла затащила Стивена в женский туалет, в одну из кабинок, и…

Анна кивнула.

– Практически уверена, я могу догадаться, что случилось дальше.

Потом Стивен был уже на крючке, и они встречались тайно последние два месяца или около того.

– Но у тебя есть чувства к Марселле? – наседала она. – Я не о сексуальных, а о реальных. Ну, о сердечных чувствах.

– Анна, я едва знаю эту девушку. Она сексуальная и безотказная. Я люблю Лолли. Но иногда… так скучно бывает с девчонками, после того как ты уже тусуешься с ними некоторое время.

– На самом деле, нет, – ответила она, глядя в окно. – Не ищи у меня сочувствия. Я встречаюсь с Александром подольше, чем ты – с Лолли.

– О чем я и говорю! Вы двое должны понимать, что я имею в виду, по крайней мере, он.

Анна была раздражена высказыванием брата и не сразу сообразила, с чего начать.

– Ты намекаешь, будто Александр мне изменяет? – спросила Анна, переходя к сути.

– Нет! Конечно, он верен тебе. Твой парень – слишком хороший человек, тогда как я – жуткий придурок.

Анна знала, что их мать часто пытала сына, сравнивая Стивена с вроде бы идеальным бойфрендом дочери.

– Да, это отстой. Но прекрати уже уклоняться. Если ты говоришь, что любишь Лолли, то зачем изменять ей? – спросила она, догадываясь, что у брата нет ответа. Она готова была поспорить, что он вообще редко понимал, почему делает то или иное.

– Не знаю, – выпалил Стивен, как по команде.

Анна не сомневалась, что ничего лучше этого признания она сейчас от него не добьется, и потому продолжила. Она спросила, не в первый ли раз он изменил Лолли, и после долгого молчания брат ответил, что раньше кое-что было. Она метнула на него взгляд, полный сестринского неодобрения.

– Ты уверен, что хочешь быть с Лолли? Куча парней в городе остаются холостяками и каждые выходные спят с новыми девушками. Может, это подойдет тебе больше. Если честно, мне кажется, ты совсем не готов быть чьим-то бойфрендом. Ключевое слово «совсем».

– Да, все выглядит именно так. Но я люблю Лолли именно потому, что хочу быть ее парнем. Она такая же добрая, как и ты. И нет никого милей. Она держит меня в узде, а ведь мне это необходимо. Она заставляет меня еще сильнее стараться и самому быть лучше. Марселла для меня ничего не значит. Хотя у нее в языке продето дурацкое колечко…

– Фу. Хватит о ней. Стивен, ты должен положить этому конец. – Анна любила брата, но сейчас он ей совершенно не нравился. Разумеется, парни сильно отличаются от девушек, но, слушая Стивена, она чувствовала, что разрыв между представителями мужского и женском пола шире, чем она могла себе вообразить.

– Ты права. Я так и сделаю. А кольцо в языке… я не намекал на какие-то непристойности, я просто видел его, потому что она много смеялась. И еще она думала…

– Стивен, ты смешон! Все так считают. Почему ты всегда сосредоточен на подобных вещах? – раздраженно бросила Анна.

– Потому что это – моя тема, Анна! Я не идеален, как ты, и я уж точно не лучше твоего гребаного парня, ясно? – Стивен редко повышал голос на сестру и сразу почувствовал стыд.

Но Анна все поняла. У отца были невероятно высокие запросы, когда дело касалось сына, что казалось ей несправедливым. Стивен никогда не обсуждал это с сестрой, но не раз отец приказывал ему явиться в кабинет, чтобы читать нотации о том, как много он работал на благо семьи.

Эдвард говорил, что как иммигранту ему приходилось трудиться вчетверо больше, дабы считаться равным американцу. И это было действительно так: хотя Эдвард, как и Стивен, родился в состоятельном семействе, отец-кореец послал своего отпрыска учиться в США. Мальчика отправили в интернат на Восточном побережье, когда ему было всего десять лет. Дети любой расы и любого социального слоя могут быть жестокими, но привилегированные белые ребятишки порой проявляют особую жестокость. Одноклассники Эдварда не выказали ни капли дружелюбия. Ему пришлось упорно бороться, чтоб заслужить их уважение: заниматься с репетитором, избавиться от акцента, пока он не заговорил на идеальном английском, преуспеть в спорте, убедиться, что его академические успехи – первые в классе. Привлечь внимание девочек он мог лишь тщательным расчетом.

Женитьба на матери Стивена была продиктована не только любовью, но и желанием, чтобы будущим детям Эдварда было проще, чем ему самому. У него имелись деньги и мозги, но именно старинная фамилия Грир открыла юноше нужные двери в обществе. И теперь он предупреждал Стивена, что тот, наполовину кореец, наполовину белый, столкнется с расизмом, но не с таким открытым, как раньше, а с более изощренным. И он должен понять, что так будет всегда. Отец повторял сыну, что Стивен никогда не будет по-настоящему ладить ни с корейцами, ни с белыми, однако, если правильно разыграет сданные карты, его будущим детям будет проще жить. Он не мог позволить себе облажаться, но, как ни старался Эдвард, с той минуты, как Стивена выгнали из пятого класса школы, он оставался сплошным разочарованием.

Стивен ненавидел давление, постоянно разрываясь между тем, чтобы оправдывать ожидания отца и тем, чтобы понять, кем же он хочет быть. Стивену очень хотелось сказать Анне правду, но он никак не мог заставить себя сделать это.

– Боже, прости, я не хотел орать. Я… понимаю… ты просто пытаешься помочь, а я – неуверенный в себе урод.

Анна проигнорировала вспышку брата.

– Да, я буду счастлива помочь, но ты больше не должен видеться с Марселлой. И ты порвешь с ней по телефону или эсэмэской. Ты слишком слаб, чтобы сделать это лично.

Анна знала, что говорит слишком резко, но пришла пора суровой любви.

– А Лолли примет меня обратно? – спросил он.

– Ты на сто процентов уверен, что хочешь остаться с ней? – спросила Анна. – То есть… подумай, Стивен, ты не сможешь снова поступить с ней таким образом. Я серьезно. И если измена опять повторится, даже не звони мне.

– Я хочу вернуть ее! И не буду изменять. – Стивен вздохнул. – А Лолли примет меня обратно? – повторил он.

Анна посмотрела на заснеженный городской пейзаж.

– Ну… Вероятно, примет, но ведь ты в курсе, что она слишком хороша для тебя?

– Да, – ответил Стивен, чувствуя разочарование сестры и желая стать лучше не только для Лолли и Анны, но и для собственного отца. Просто-напросто казалось несправедливым то, как сложно было оставаться хорошим.

IX

Шофер припарковался у здания, и швейцар кинулся открывать заднюю дверь. Анна повернулась к брату.

– Дай мне час наедине с ней. Пойди и купи любимый десерт Лолли. – Она оглядела Стивена с головы до пят. – Ты ведь знаешь любимый десерт своей девушки?

– Кремовый банановый пирог из ресторана «Джо Аллен». Но, Анна, ради бога, – вечерний час пик. На Таймс-сквер сейчас творится такое… – Стивен сразу же замолчал, поскольку ее взгляд прожигал дыру у него во лбу. – Я вернусь через час.

Анна улыбнулась швейцару, державшему зонт в ожидании, когда она выйдет из машины. Она приняла предложенную руку и решительно шагнула на тротуар.

Очутившись в квартире, она сделала две чашки «Неспрессо Дулсао до Бразил» и захватила пару бутылочек кокосовой воды, а потом подошла к комнате родителей. Анна жила в пентхаусе постоянно только пока училась в начальной школе, однако здесь у нее до сих пор была своя спальня. Она очень любила Нью-Йорк, но в последнее время предпочитала его в меньших дозах. Она чувствовала себя в своей тарелке, лишь сидя в седле на одной из голландских теплокровных. Стоит упомянуть Марка Антония, названного в честь мультяшного бульдога (творение студии «Уорнер Бразерс»), а не римского политика, и лошадь Клео, получившей кличку в честь крошечной кошечки, любившей свернуться на Марке Антонии. Ну а еще Анна ощущала себя по-настоящему хорошо, когда возилась на заднем дворе с ньюфаундлендами, Джеммой и Джоном Сноу.

Она постучалась и сказала Лолли, что хочет поговорить с ней наедине, добавив, что они могут сделать это, примеряя наряды матери. Она ничуть не сомневалась, что Лолли не откажет ей, и была права: девушка открыла дверь. Анна вошла, предложив ей на выбор «Неспрессо» или кокосовую воду. Лолли потянулась за водой, открутила крышку и выпила все залпом. Конечно же, если девчонка часами плачет о вероломном парне, она почувствует жажду.

После того как Лолли успокоилась, девочки надели абсолютно новые шелковые японские халаты, которые они извлекли из глубин гардеробной. Анна предложила Лолли оставить себе кимоно – бледно-розовое, с цветами сакуры в повторяющемся узоре. Она была уверена: мать даже не помнит, что у нее есть этот наряд.

Анна объяснила, что, хотя родители ее матери были не против, чтоб их дочка встречалась с бойфрендом в Йеле, они были потрясены, когда та объявила о помолвке. Они были слишком вежливы, чтобы сказать это прямо, но девушка знала: они не в восторге, что она выходит замуж за корейца. В итоге предки устроили ей шикарную вечеринку в азиатском стиле. Как будто объявили миру: «Смотрите! Наша дочь – Грир, но любит все азиатское. Даже мужчин! Мы не виноваты». Невеста, разумеется, была в ужасе от мероприятия, но тактично промолчала. Жених, который, несомненно, имел полное право расстроиться по этому поводу, воспринял все спокойно. Он привык к расизму в любых проявлениях в отличие от своей шокированной суженой.

Первые несколько лет супружеской жизни мать Анны и Стивена постоянно получала подарки азиатской тематики: тарелки для суши, модные палочки для еды и очень дорогие японские кимоно. Она рассказывала, что поначалу презенты сильно злили ее: ведь окружающие воспринимали это как что-то несущественное, но, в конце концов, она прошла тяжелый период и осознала, что большинство людей глупы и понятия не имеют, что Азия разделена на множество разных стран, каждая из которых имеет отдельную историю и культуру. Теперь, спустя двадцать один год, родители все еще были вместе, тогда как многие из их знакомых развелись по два-три раза.

Грир говорила, что теперь даже поверить не может, как это расстраивало ее в юности, однако брак уже долгие годы выдерживал критику и скептицизм нью-йоркского сообщества и становился день ото дня лишь прочнее. Но это не означало, что она хоть раз надевала кимоно.

– Мне нравится халат, я буду носить его вечно, и вообще какая-то дичь, что твоим покойным бабушке с дедушкой не нравился твой отец. Ведь благодаря ему Стивен такой безумно крутой красавчик. Немного азиатской крови – и у тебя будут красивые дети. Посмотри на себя! Я бы убила за то, чтобы выглядеть так. Признайся, когда в последний раз ты брила ноги? – Лолли провела ладонью по гладкой, без единого волоска, голени Анны.

Именно в этот момент Анна поняла, что Лолли упустила в ее рассказе главное: время лечит любые раны. Лолли была милой, но не самой умной девушкой на свете.

Анна легла на спину и уставилась в потолок. Над кроватью родителей висела новая хрустальная люстра «Баккара», ослеплявшая при включенном свете, но казавшаяся зловещей при выключенном. Сейчас она была выключена.

– О боже, я объелась пирогом и готова лопнуть, – простонала Анна, закрыв глаза.

От кремового бананового пирога, который Стивен оставил под дверью час назад, осталась лишь половина.

Лолли перекатилась на спину и глубоко вздохнула.

– Я не представляю, могу ли теперь быть вместе с ним, Анна. Я чувствую себя униженной.

Анне не требовалось поворачиваться к подруге брата, чтобы понять: та снова плачет. Так они провели целую ночь – смеялись и рассказывали друг другу разные истории, а в перерывах Лолли всхлипывала и причитала, что вся ее жизнь рухнула. Анна никогда не видела проблем в девичьих слезах – она рыдала этим вечером о собаке, которую никогда не видела.

Поэтому она никак не стыдила Лолли за плаксивость, однако удивлялась количеству пролитой соленой влаги. Анна невольно задавалась вопросом, как у девушки еще оставались какие-то слезы. Этот поток укрепил Анну в решимости как-то уладить дело. Хотя она по-прежнему понятия не имела, какое решение будет лучшим.

Лолли перекатилась на живот.

– Он испортил для меня «Эрмес». Причем навсегда. Как мне теперь вообще смотреть на их логотип и не вспоминать, что случилось там?

Анне всегда твердили, что у нее есть дар находить подход к животным: в конце концов, она успокаивала многих упрямых лошадей. Она предполагала, что разгадка кроется в том, что она – безмятежный по натуре человек, ну а грандиозный план по усмирению Лолли заключался в том, чтобы держаться столько, сколько потребуется. Спустя пару часов Лолли устанет и примет решение.

Придерживаясь задуманного, Анна опробовала несколько приемов, которые работали с лошадьми. Она следила за тем, чтобы говорить тихо и ровно. Она расчесывала длинные золотистые волосы Лолли, вспоминая, как инструктор по верховой езде учил ее расчесывать гривы плавными движениями, чтоб угомонить животных. Затем девушки принялись сооружать забавные прически, повторяя видео какой-то королевы кос с «Ютьюба», и Анна сделала Лолли двойные косы, свернутые в бублики а-ля принцесса Лея. Все время, пока Анна играла с волосами Лолли, она уверяла ее, что, хотя сейчас та и расстроена, но с ней уже случилось худшее, что только могло случиться, а дальше жизнь обязательно наладится.

Анна не знала, было ли это действительно так, но была уверена: она должна верить себе, если они обе хотят вместе пережить долгую ночь.

Очевидно, большая часть страданий Лолли оказалась вызвана страхом. Страхом принять неправильное или окончательное решение о своей романтической жизни. Страхом потери, если она решит порвать со Стивеном. Страхом возненавидеть себя, если она не порвет с ним. Страхом остаться без парня и снова быть одинокой в дебрях Манхэттена. Страхом перед тем, что если она решит искать нового бойфренда, то не найдет никого лучше. И самым большим страхом – умереть нелюбимой и совсем одинокой.

– А как насчет страха полюбить не того парня? – спросила Анна.

– Не тот парень… в смысле, твой брат – отстой? – серьезно переспросила Лолли.

– Нет, – ответила Анна. – Что, если всю жизнь проведешь, любя не того парня?

– Поясни, пожалуйста, – сказала Лолли, потянувшись к коробке с пирогом.

– Ну… я знаю, что люблю Александра, но если он – не тот парень? Может, где-то есть другой парень, которого я могла бы полюбить, который был бы… лучше? Для меня. – Как только Анна озвучила свою мысль, она сразу же пожалела об этом. Ей нужно перестать думать о том мгновении, когда Алексей Вронский обернулся к ней в поезде. Быть не могло, что он так красив, как ей запомнилось.

– Невозможно! – воскликнула Лолли, эхом отвечая на размышления Анны. – Александр – лучший парень на планете. Он и за миллион лет не сделает с тобой того, что сделал со мной Стивен. О боже, у вас с Александром тоже проблемы? А если так, то мне стоит бросить все. – Лолли мелодраматично вздохнула. – Ведь если у лучшей пары в мире ничего не получается, на что надеяться остальным?

Анна вдруг села.

– Нет, нет. Мы с Александром в порядке. Он идеален. Мы счастливы. Извини, я не хотела пугать тебя. Не пойму, почему я спросила об этом. Полагаю, я просто устала. А поскольку мы перечисляем страхи, то я подумала, что мне надо поделиться одним из своих.

Анна редко откровенничала с подругами о своих отношениях с Александром: когда она поднимала щекотливую тему, у девчонок была такая же реакция, как у Лолли. Ее парень идеален, как ей повезло, что он у нее есть. Когда другие девушки жаловались на бойфрендов, Анна понимала, что у нее едва ли есть подобные проблемы. Единственное, на что она могла бы посетовать: их отношения стали немного скучными, но она полагала, что это происходило исключительно потому, что они уже долго были вместе.

Анна встала и прошлась по комнате, чтобы собраться с мыслями. Ей нужно придумать новый подход. Сейчас определенно не время задавать вопросы собственному сердцу.

X

Кимми проводила время в «Серендипити» с Дастином гораздо лучше, чем она ожидала. Их первая встреча на новогодней вечеринке Стивена оставила у нее совершенно иное впечатление о парне. Они всего несколько минут общались на крыше, и она едва помнила, о чем они болтали. Обычно она плохо запоминала разговоры, но ее плохую память можно было списать на «Вдову Клико», благодаря которой она чувствовала себя несколько навеселе.

В лифте, по пути на вечеринку, Лолли предупреждала Кимми:

– Убедись, что съешь что-нибудь, прежде чем начнешь закидываться шампанским.

Кимми не экспериментировала с алкоголем, в отличие от большинства подростков ее возраста, в основном потому, что она вечно тренировалась и совсем не умела пить. Она твердо намеревалась прислушаться к совету сестры («Чтоб под конец ночи тебя не вырвало – и ты не вырубилась на куче пальто», – как предупредила ее Лолли), но вечер прошел так, как она и вообразить не могла.

Было несправедливо винить в этом сестру, но Кимми казалось, что Лолли могла бы сопровождать ее, даже представить кому-то, а не сразу же бросить и умчаться на поиски Стивена, едва лишь они вошли в квартиру. Тусовка была в самом разгаре, поскольку они приехали намного позже, чем планировали (Кимми наблюдала, как сестра делает селфи в разных платьях, пытаясь понять, какое из них выглядит лучше при разном освещении, и, похоже, на это были потрачены часы).

Кимми попыталась протолкнуться в гостиную, однако оказалась зажата в углу, рядом с отвратительной ледяной скульптурой фонтана. К счастью, симпатичный парень с щеголеватой прической – волосами, собранными на макушке в узел, – предложил ей бокал шампанского. Она моментально приняла напиток из его рук, горя желанием с кем-нибудь подружиться.

Почему, ну почему она спросила его, кто эта пара, изваянная изо льда? Хотя парень с узлом не мог быть таким уродом, чтоб рассмеяться ей в лицо, верно?

Закрывая глаза, она все еще видела перед собой его усмешку и слышала дурацкий голос:

– Как, мать твою, ты не знаешь Рика и Морти?

Она поверить не могла, что незнакомец может быть настолько груб. Ей следовало плеснуть шампанским ему в физиономию, но она осушила бокал до дна и сбежала на крышу.

Надеясь, что зефир с горячим шоколадом нейтрализует действие шампанского, Кимми набила лакомством щеки, словно сладкоежка-бурундук. И тут она заметила Дастина, который стоял в одиночестве и смотрел на ночное небо. Ей сразу понравилось его лицо, как и то, что волосы мальчишки не были собраны в узел на макушке. Он казался таким серьезным и неуместным во всепоглощающей толпе гостей, что ей тоже стало легче… ведь он выглядел именно так, как Кимми себя чувствовала: ошеломленным и жаждущим очутиться в каком-нибудь другом месте.

Внезапно Кимми вспомнила, о чем они говорили на крыше: про космические исследования метеорита… или астероида? Дастин обладал обширными познаниями в астрономии, о которой болтал некоторое время, но ей нравилось, что он слишком много треплется, когда нервничает. Кимми предположила, что он не может остановиться именно поэтому, зато она являлась причиной его нервозности и наслаждалась этим.

Она была полной противоположностью Дастина. Когда Кимми нервничала, то замолкала. Она ненавидела свою черту главным образом потому, что люди считали подобное поведение проявлением высокомерия. Она слышала, как некоторые фигуристы говорили о ней именно так. «Кимми – сноб. Она считает, что лучше всех остальных потому лишь, что она – богатая сучка из Нью-Йорка». В принципе она уже должна была стать более толстокожей, но так и не стала.

Когда Кимми спустилась вниз, чтобы найти сестру, она была полна решимости вновь встретиться с Дастином позже и продолжить разговор. Но по пути она столкнулась со Стивеном, направлявшимся на крышу, и тот развернулся и пошел за ней в переполненный коридор. И он ужасно громко спросил: «Ты хочешь Молли?» – а Кимми показалось, он спрашивает ее, не хочет ли она познакомиться с Молли. Решив, что он имеет в виду человека, а не наркотик, она ответила: «Конечно же. Очень». Стивен выудил из кармана пакетик с кристаллами и велел Кимми открыть рот пошире. Девушка никогда раньше не пробовала никаких веществ, поскольку все соревнующиеся спортсмены постоянно проходят тест на допинг. Но эта страница ее жизни была перевернута – и теперь ничто не удерживало ее от экспериментов.

Вдобавок она не хотела выглядеть перед Стивеном ребенком, особенно после того, что за приглашение должна благодарить именно его.

А Лолли как раз не хотела, чтоб сестра была здесь, потому что не собиралась отвечать за нее, но Стивен начал спорить: «У Кимми был дерьмовый год. Она заслужила немного веселья». Лолли сдалась: больше потому, что она всегда уступала бойфренду, а вовсе не потому, что решила побыть крутой старшей сестричкой.

Откровенно говоря, Кимми была в ужасе и не хотела пробовать наркотики, но она оказалась слишком слаба, чтобы признаться Стивену в том, что поняла его неправильно. Потому она сделала, как ей велели: откинула голову и широко открыла рот.

В основном ее первый опыт употребления вредных веществ начался, когда она сидела одна в огромной ванной матери Стивена и Анны. Хозяйская спальня оказалась единственной комнатой на вечеринке, куда проход был закрыт, но Кимми проигнорировала это и все равно вломилась туда, предполагая, что как сестра официальной подруги хозяина вечеринки, она имеет особое разрешение. Следующие два часа она тупо играла с самыми изысканными и чудесно пахнущими бомбочками для ванн, которые когда-либо видела. Миссис К. хранила их в высокой стеклянной банке. Они так блестели, что Кимми уверилась: семья Стивена настолько богата, что покупает уходовые средства с настоящим золотом. Отец Кимми и Лолли являлся партнером в крупной юридической фирме, и они тоже были богатыми, но сестра сказала ей, что они не так обеспечены, как предки бойфренда. У семейства была «чертова прорва денег»: состояние, как у звездной певицы Бейонсе или рэпера (и по совместительству ее мужа) Джей-Зи, а это уже совсем другая лига.

Когда Лолли нашла ее два часа спустя, Кимми сидела в пустой ванной, напоминая унылую гусеницу, ее платье было покрыто мерцающей цветной пылью бомбочек. Девушка заглянула в расширенные зрачки младшей сестры и сразу поняла, что случилось. Вскоре и Стивен, и Лолли, которые и сами кое-что приняли, уставились на бедняжку сверху вниз, словно на крошечную гуппи в огромном аквариуме. Закрыв глаза, Кимми слушала, как Стивен бубнил, что он дал малышке детскую порцию, а вечеринка должна помочь девочке развеяться. Лолли дулась на бойфренда за то, что он перемежал свою речь матом, но не разозлилась, потому что никогда не умела сердиться на него. Как будто Стивен наложил на нее какое-то магическое заклятие: один щелчок пальцев – и она ходит по струнке. Внезапно стало очень тихо, и Кимми подумала, не оставили ли ее одну, поэтому открыла глаза и обнаружила, что Лолли и Стивен целуются, прижавшись к стене. Руки парня гуляли по всему телу сестры, а та издавала грубые постанывания. В конце концов Стивен перекинул свою подругу через плечо и, хихикая, вынес из ванной комнаты. Мимоходом он бросил Кимми, что скоро она «оклемается».

Тридцать минут спустя Кимми почувствовала, что может покинуть лежбище, чтобы встретить Новый год и присоединиться к остальным. Пока она пробиралась сквозь толпу, пытаясь попасть на кухню и взять немного минеральной воды «Фиджи» – у нее сильно пересохло во рту, – кто-то протянул ей бокал шампанского. На долю секунды ей показалось, что это Дастин, и она обрадовалась, но, обернувшись, поняла, что смотрит не на Дастина, но на самого красивого парня, какого когда-либо видела. Ей никогда не нравились светлые волосы и голубые глаза, но мальчишка был слишком хорош, чтобы вспомнить об этом. Она успела только подумать, что он похож на осколок морского стекла в груде старых тусклых раковин.

– У тебя есть с кем целоваться в полночь? – спросил он, пытаясь перекричать пульсирующий трек «Плохая и буржуйская» трио «Мигос»[13].

– Нет! – крикнула она в ответ, удивленная собственной отвагой.

– Тогда, может, поцелуемся? К несчастью – встретить Новый год, не поцеловав красивую девушку.

Она тотчас поняла, что все вокруг принялись вести обратный отсчет от десяти. И Кимми вскоре уже кричала вместе с остальными многочисленными завсегдатаями вечеринок: когда они досчитали до одного, она закрыла глаза и подняла голову к прекрасному, безымянному, сияющему, как морское стекло, парню. Он поцеловал ее, подарив девушке самый волшебный поцелуй в ее жизни. До этого их было всего три, но тем не менее! В голове Кимми, словно в каком-нибудь фильме, взрывались фейерверки, хотя позже она сообразила, что это была просто телевизионная трансляция салюта. Впервые после несчастного случая, от которого она так стремилась спрятаться и о котором хотела забыть, Кимми почувствовала себя по-настоящему счастливой. Именно этот совет дал ей отец после операции: «Ты молода, малышка. Иногда мечты не сбываются. Найди новую и двигайся дальше. У такой симпатичной девочки, как ты, всегда есть масса вариантов». Именно это она и пыталась сделать в последнее время: стать более похожей на сестру и найти счастье в друзьях, одежде, «Инстаграме» или даже в каком-нибудь мальчике. Хотя иногда было тошно слушать, как Лолли восторгается Стивеном. Порой Кимми ловила себя на том, что завидует отношениям Лолли. Может, парень способен дать ей то же чувство, которое появлялось у нее на льду, некое ощущение: «Именно тут я и должна быть в этом огромном мире?» И теперь рядом с ней действительно оказался парень, который считал ее красивой и выбрал, чтобы поцеловать, хотя мог выбрать любую девчонку на вечеринке, поэтому она решила уступить и наслаждаться.

После полуночи он поблагодарил ее за поцелуй, попросил номер айфона Кимми, сказал, что оставит ей свой, велел написать ему, чтобы он мог пригласить ее на чай.

Вернув Кимми телефон, он подмигнул и пожелал счастливого Нового года. Затем повернулся и исчез в пьяной корчащейся толпе, которая отплясывала под «Медленно», замиксованный при участии Бибера[14].

Кимми не хотела проверять его имя до тех пор, пока не останется одна, так что она вновь протолкнулась сквозь пьяную гурьбу гостей, направляясь в тайную ванную комнату. Проходя через библиотеку, она заметила Дастина, сидевшего на диване между двух девушек. Она не была уверена, что он ее увидел, и знала, что это грубо – не пожелать счастливого Нового года единственному другу, с которым она познакомилась на вечеринке, но ей было все равно. У нее появилась новая цель: узнать имя красивого блондина, в полночь скользнувшего языком ей в рот.

«“В” значит Вронский» было набрано в строке с именем в «Контактах», а ниже он вбил «Граф». Десять минут спустя Лолли нашла Кимми кружащейся в просторной ванной с раскинутыми в стороны руками и поющей: «“В” значит Вронский, “В” значит Вронский, “В” значит Вронский!» Она кружилась и кружилась, не обращая внимания на Стивена и сестру, наблюдавших за ней с порога.

Последнее, что она помнила о той ночи, как Лолли орала на бойфренда: «Мать твою, Стивен! Кимми в полном дерьме! Сделай что-нибудь!»

– Кимми? – позвал Дастин, и голос юноши вернул ее к реальности.

– Да? – откликнулась она, чувствуя вину за то, что думала о другом, когда здесь находился идеально милый кавалер.

– Я отойду на минутку, – сказал он.

Кимми улыбнулась и кивнула, но едва Дастин встал из-за стола, вытащила телефон проверить сообщения. Появилась одно новое, наполнившее ее надеждой, но она нахмурилась, когда увидела, что это от подруги Виктории. Кимми проигнорировала послание, написав вместо этого свое собственное, нажав «“В” значит Вронский», сохраненное в «Избранном». Она набрала:

«Скучала сегодня на катке. Надеюсь, у тебя все хорошо». *смайлик с парой коньков* *снеговик*

Кимми помедлила секунду, размышляя, не покажутся ли коньки лишними или просто милыми, как и задумывалось. Она удалила коньки, не тронула снеговика и нажала «Отправить».

Тут же появилось облачко набираемого текста, и ее пульс участился в предвкушении, но вскоре все исчезло, оставив Кимми в раздражении и заставив почувствовать себя глупо. Она пожалела, что вообще послала какие-то смайлики. Положив телефон в мини-рюкзак «Прада», она подняла взгляд и увидела, что Дастин еще не вернулся к столику. Он трепался с четырьмя парнями, которых она не знала, и все они взорвались смехом, когда Дастин сказал им что-то.

«Как странно, – подумала Кимми. – Кто бы мог подумать, что ботаники могут быть такими забавными?»

XI

Дастину не нужно было в туалет, но ему требовалось передохнуть от ослепительной красоты Кимми. Он должен был признать, что вечер проходил намного лучше, чем он мог себе представить, и надеялся закончить его ударно, вот почему теперь стоял в мужском туалете, выполняя дыхательные упражнения, которые рекомендовал ему психотерапевт в ситуациях, когда он чувствует себя достаточно тревожно, чтобы спровоцировать одну из панических атак.

Кроме того, ему было необходимо удалиться, чтобы ответить на сообщения мамы прежде, чем паническая атака начнется у нее, и она активирует функцию «Найти телефон», позвонит отцу и велит отвезти сына домой. Не позвонить матери и не предупредить ее, что он не придет на ужин, было абсолютно не в характере Дастина. Хотя и отправиться в ресторан вечером в четверг с роскошной девушкой было не слишком привычно для него. Он скорее был увлечен гораздо менее захватывающей жизнью других планет, чем попытками здесь и сейчас насладиться собственным существованием. Находясь рядом с Кимми, он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы мыслить ясно, и это напомнило Дастину, что в кармане у него есть ингалятор. Он не пользовался им несколько месяцев, но носил с собой для душевного спокойствия. Он вынул приборчик и собрался поднести к носу, но вдруг взглянул в зеркало. «Не будь размазней. Ты сможешь», – мысленно сказал он, понимая, что лишь киношные неудачники подбадривают себя, разговаривая с собственным отражением. За исключением, наверное, Джона Траволты из «Криминального чтива» Тарантино, который подкатывал к Уме Турман, а потом был вынужден сделать укол адреналина ей в сердце, когда у героини случился передоз. Это напомнило Дастину о том, что он, вероятно, должен вернуться к Кимми. Он быстро набрал извинения матери, объяснив, где он и с кем, решив, что пусть уж лучше она гадает, кто эта девушка, чем думает, что ее сын бродит где-то под кайфом.

Он удивился, что Кимми разрешают гулять допоздна в будний день. Когда он спросил ее об этом, она ответила, что они с сестрой неделю жили в доме отца, а тот изучал какое-то серьезное дело и возвращался из офиса около полуночи. Кимми добавила, что, хоть он и работает, ее мачеха (настоящий «приемный монстр») пользуется этим обстоятельством как предлогом, чтобы самой выбраться в город с друзьями и напиться. Ее родная мать была гораздо строже в том, что касалось учебы, но сейчас она улетела на остров Сент-Люсия с новым ухажером, модным шеф-поваром, недавно открывшим ресторан, где все они иногда проводят время.

Когда Дастин услышал это, он предложил Кимми, если она хочет, сначала пойти поужинать, но она ответила: «Замороженный горячий шоколад – идеально питательный ужин для меня». Он был счастлив, что она сладкоежка, потому что и сам был таким.

Пока они ждали заказ, он спросил Кимми, не разбито ли ее сердце: ведь карьера девушки окончилась травмой. Он надеялся, что еще не слишком рано для столь интимного вопроса. Но она спокойно отнеслась к его словам, быстро ответив, что отец сказал ей не тревожиться. Бессмысленно переживать о том, что могло бы быть, если б она не повредила колено, потому что это случилось. А вот мать сильно злилась и искала, кого бы обвинить, хотя винить-то и некого.

Кимми заметила, что со стороны Дастина спросить об этом было очень мило, но добавила, что, с тех пор как она вернулась домой, ни один из ее так называемых друзей не потрудился поговорить с ней откровенно. Она призналась, что разочарована этим фактом, однако не стала упоминать, что убита горем из-за произошедшего с ней на льду.

Затем Кимми внимательно посмотрела на Дастина и в свою очередь спросила, а было ли у него когда-либо разбито сердце.

– На самом деле, нет, – ответил он.

Самые долгие его отношения длились ровно один семестр в летней Гарвардской школе в прошлом году. Он сказал Кимми правду, заявив, что у него был своего рода «летний роман» с девушкой по имени Сьюзи С. из Филадельфии, но в отношениях никогда не было ничего серьезного.

– Мы оба фанатели от классического кино, но, если честно, чтобы сердце у меня запело, мне нужно нечто большее, чем понимание фильма «В прошлом году в Мариенбаде»[15].

Кимми надолго замолчала, и он начал беспокоиться.

– Грубо говорить о другой девушке, – пролепетал он, надеясь, что это подтолкнет ее сказать что-нибудь. – А в контексте претенциозного французского фильма, наверное, и вовсе несносно. Извини.

– Не извиняйся. Я все понимаю. Кроме того, именно я задала вопрос, – ответила она так нерешительно, что он усомнился в ее искренности.

Конечно, Дастин не знал: Кимми молчала лишь потому, что мысленно молилась об одном – только бы он не спросил о том, был ли у нее кто-то, кто заставлял ее сердце петь. Она не была дурой. Она понимала, что нравится Дастину – и он ей тоже нравился. Она пока еще недостаточно его любила, или, может, ей просто было приятно, что он любит ее.

А ее сердце пело лишь раз в жизни – в ту же ночь, когда она встретила Дастина, но пело вовсе не из-за него. Граф Вронский заставил играть ее сердечные струны.

Неловкий обмен репликами заставил Дастина извиниться и отправиться в уборную. По пути он остановился поговорить с несколькими парнями, которых знал по школе. Ребята за столиком заметили, с кем пришел Дастин, и потребовали подробностей. Такие ботаники не лакомятся шоколадом с шикарными девушками из списка «Горячие штучки», если только это не их родственница или они не обещали дать ей списать домашку. Дастин сообразил, что может скормить им любую историю, но это был не его метод. Он сказал им правду: мол, он и понятия не имеет, как так получилось. Его грубая откровенность была встречена всеобщим смехом.

Возвращаясь из уборной в зал, Дастин увидел, что Кимми сидит, улыбаясь своим мыслям. «Боже, она такая красивая, – пронеслось у него в голове. – Интересно, она размышляет обо мне?»

– О чем ты думаешь? – спросил он, садясь напротив.

– Ни о чем особенном, – солгала Кимми, опустив взгляд на руки. – Полагаю, гадала, что там происходит в пентхаусе с Лолли и Стивеном. – Слушая собственные слова, она поняла, что в этом есть доля правды. Лолли была ее сестрой, поэтому Кимми, конечно же, беспокоилась, в порядке ли она.

– По-твоему, они разберутся с проблемой? – спросил Дастин.

Ситуация повергала его в замешательство. Нравилось ему это или нет, но он уже был вовлечен лично, особенно теперь, когда все обернулось в его пользу. Хотя он считал, что Лолли должна порвать со Стивеном после того, что тот с ней сделал, было очевидно, как сильно девушка очарована своим бойфрендом. И в глубине души Дастин надеялся, что они смогут как-то уладить сердечные дела. Он солгал бы, если б сказал, что не воображал себе, как они могли бы проводить время все вместе, вчетвером. Возможно, Анна сумеет помочь и сгладит ситуацию.

– Не знаю, – ответила Кимми, – но на ее месте я б отшила козла.

– Те же мысли, пусть даже я друг Стивена. Я считаю, он не прав на все сто, – сказал Дастин. – И, если можешь, прошу, передай Лолли: мне жаль, что ей пришлось столкнуться с этим отстоем.

Кимми пристально посмотрела в серьезные глаза Дастина и поняла, что он совершенно искренен. Честность парня буквально сияла, не прячась, именно поэтому она чувствовала себя рядом с ним в полной безопасности.

После того как принесли счет, Дастин убедил Кимми позволить ему заплатить, напомнив, что один из краеугольных принципов феминизма – право выбора для женщин, и если она позволит ему расплатиться за ее десерт, то будет настоящей феминисткой. Она рассмеялась, согласившись с его логикой, что было ему по душе, поскольку превращало будущую прогулку если и не в настоящее свидание, то, по крайней мере, в нечто похожее на рандеву. Все это придало ему уверенности спросить, может ли он проводить ее до дома, и Кимми сразу согласилась.

– А ты говоришь, что думаешь, Дастин. И мне это нравится, – заметила она, пока они шагали по Парк-авеню.

– «Я говорю, что думаю, и делаю, что говорю».

– Это откуда? – спросила Кимми.

– Цитата из одного из моих любимых фильмов. «Схватка» с Аль Пачино[16].

– Там снимался не Аль Пачино, а Сандра Буллок и Мелисса Маккарти[17].

– Это другое кино. Я имею в виду фильм из девяностых, с Пачино и Де Ниро. Сценарист и режиссер – Майкл Манн. Бывшая подружка отца, которая жила с ним, когда я был младше, любила фильм и постоянно рассказывала о нем. В конце концов, папа отпустил меня посмотреть «Схватку» в кинотеатре вместе с ней. Это было мое второе взрослое кино. Сюжет про ограбление банка, где идет игра в кошки-мышки. Там есть одна из самых известных сцен перестрелки всех времен и народов.

Они уже были всего в полутора кварталах от дома, где жил ее отец (на Мэдисон-авеню): стояли на углу, ждали светофора. Их время вдвоем почти подошло к концу.

– Странный фильм для женщины, – пробормотала Кимми, не понимая, насколько сексистски звучит ее высказывание.

– Я тоже так считал, но она была гораздо круче моего отца. И хотя «Схватка» – стопроцентный боевик, это еще и любовная история. У каждого мужчины там есть любимая женщина, что казалось ей романтичным.

Кстати, о романтике: они стояли на тротуаре посреди метели. Если б Дастин мог остановить время, он бы ринулся в ближайший магазин электроники, купил дрон с мощной камерой и ночным видением и записал бы этот момент. Если б на гаджете имелся объектив «рыбий глаз», он точно смог бы создать эффект снежного шара с кружением и блеском снежинок в ночном воздухе, запечатлев безумно красивую девушку, с которой он общался – кинематографическое свидетельство того, что эта ночь действительно была.

– И фильм показался тебе романтичным, когда ты посмотрел его? – спросила Кимми, когда они перешли дорогу.

– Только не в двенадцать лет. Но я пересмотрел его в прошлом году и многое понял. По-моему, «Схватка» – скорее фильм о чести. Об уважении к друзьям, к работе, даже если ты вор, о преданности правосудию, если ты коп. Больше всего он о том, чтобы чтить образ жизни, который ты выбрал, каков бы он ни был. И хотя мужчины там любили своих женщин, они не могли поступить с ними, как должно. Иногда людям ничего не остается, кроме как совершать ошибки и причинять боль тем, кого они любят… я полагаю. – Дастин вдруг почувствовал себя глупо из-за того, что рассуждает о фильме, которого она даже не видела. – Извини. Я безнадежный кино-задрот.

Кимми схватила его за руку и заглянула прямо в глаза.

– Прекрати. Ты совсем не похож на задрота. Ты говоришь страстно, что просто замечательно. Во всяком случае, мне уже хочется посмотреть «Схватку» прямо сейчас, хотя бы из-за романтики. Можешь назвать меня циником, но из-за всего дерьма, что творится между Лолли и Стивеном, я не очень высокого мнения о мужской чести… – Кимми помедлила, осознав, что, возможно, Дастин – первый честный мужчина, которого она встретила в Нью-Йорке. В прошлом году она бы сочла таковым Гейба, партнера по льду, но он разочаровал ее, когда практически перестал звонить, найдя новую партнершу, шведскую фигуристку по имени Майя.

– Нет… То есть ты, конечно, можешь сходить в кино. Я не пытаюсь диктовать тебе, что ты должна или не должна делать, – выпалил Дастин. – Но мы могли бы как-нибудь посмотреть его… вместе? Вдвоем или в компании. – «Боже, рядом с ней я просто болтливый идиот».

– Наверное. Но не сегодня. Уже поздно – и мне пора. – Кимми улыбнулась и поднялась по ступеням к входной двери. Взбежав на крыльцо, она повернулась к парню. – Спасибо за замороженный горячий шоколад и за то, что проводил домой, – сказала она с легким реверансом.

Дастин отвесил глубокий поклон.

– Это честь для меня, прекрасная Кимми.

Когда Кимми очутилась в квартире, она поспешила к окну гостиной, чтобы увидеть, как Дастин уходит в темную снежную ночь. Ей почудилось, будто он шагал вприпрыжку. Да, так оно, судя по всему, и было.

XII

Анна и Лолли устали разговаривать и взяли паузу, чтобы посмотреть «Лимонад» Бейонсе[18]. Это была идея Лолли, она аргументировала все тем, что Королеву Бей обманул ее мужчина, и в альбоме она переработала полученный опыт. Анна не была уверена, что идея хороша, но она уже отчаялась найти какое-то решение и была готова на что угодно. Девушки смотрели видео в полной тишине, а после Анна выключила телек и повернулась к подруге.

– Ладно, теперь твоя очередь взглянуть в лицо музыке. Лолли, ты готова? Ты. Любишь. Стивена?

В первый раз этот же самый вопрос Анна задала Лолли несколько часов назад, и та ответила, что не любит его, а на самом деле хочет его убить. Затем она сказала: «Может, я люблю его, но я знаю, что не должна, потому что он лживый монстр-изменщик». Затем: «Полагаю, я люблю его, но он явно не любит меня». Анна не оставила утверждение без ответа, сотню раз заверив Лолли, что Стивен безусловно любит ее, а то, что он ей изменял, не значит, что он ее не любит, это просто подразумевает, что он – жалкий, тупой тинейджер.

Наконец, они дошли до: «Я люблю его, но как могу остаться с ним после того, как он так унизил меня?» – что казалось Анне прогрессом. Хотя в ответ Анна заметила, что сама она никогда не переживала о том, что подумают другие, поскольку это, кстати, не их дело. Лолли согласилась, понимая, что Стивен считает иначе. И она доказала это Анне, признавшись в том, что «траховщина» – обман.

– Я до сих пор девственница, – прошептала она. – Я просто позволила Стивену рассказывать всем, что мы спим вместе.

Любопытство Анна было задето.

– Черт возьми, о чем ты?

Лолли шмыгнула носом и сказала, что, как бы странно это ни звучало, но свой юбилей они назвали так лишь в угоду тупой мужской гордости Стивена. Год назад, когда пришла пора отметить полгода с той поры, как они решили стать парнем и девушкой и поменяли статус в социальных сетях, Лолли обнаружила, что Стивен не хочет праздновать достопримечательное событие. Вот что стало причиной их первой крупной ссоры. Стивен заявил, что годовщины – для женатиков, и он отказывается участвовать в чем-то настолько девчачьем.

Обычно она игриво соглашалась на все, что хотел Стивен, но тогда отказалась. Она твердила ему, что ей важно отметить дату, и он должен сделать это, чтобы она была счастлива. Но Стивен по-прежнему говорил «нет» и, в конце концов, пройдя круг за кругом и ничего не добившись, она задалась вопросом, нет ли тут чего-то еще. Может, он расстроился по какому-то другому поводу, совершенно постороннему, поэтому у него в голове все перемешалось. Анна, впечатленная проницательностью Лолли, жестом попросила ее продолжать.

– Выяснилось, что я права. Было кое-что еще, что и явилось причиной. Стивен признал, что вполне понимает мое желание подождать с сексом, пока я не буду готова, но ему было стыдно признаться друзьям, что у нас ничего еще не было.

– Как его друзья что-то узнают? – спросила Анна.

– Именно это я и сказала! – воскликнула Лолли. – И тогда он объявил, что, если его друзья прознают, что на нашу годовщину он купил мне дорогие украшения, когда мы еще даже не спали, его засмеют.

– Самое тупое высказывание, что я когда-либо слышала, – ответила Анна, и она была совершенно серьезна.

– Ага! Но он бубнил и бубнил, мол, если мы будем отмечать «траховщину», это уже будет что-то. Конечно, он шутил, ну… как он всегда прикалывается по любому поводу. И я, не подумав, спросила Стивена, если я соглашусь позволить ему выложить его друзьям, что мы занимались сексом в ту ночь, когда он попросил меня стать его девушкой, то будем ли мы праздновать дату? И он сказал «да», остальное уже стало историей.

Анну несколько шокировало нелепость услышанной истории.

– И сработало? Значит, потом все было в порядке?

– Ага. Друзья Стивена считают его жеребцом. А я отметила нашу «траховщину» в ресторан «Пер Се» и получила брильянтовые серьги «Тиффани», которые мне выбрала ты.

Анна улыбнулась, поскольку забыла тогда пойти со Стивеном выбирать серьги, на которые указывала Лолли.

– Вау! И тебя действительно не волнует то, что все считают, будто ты уже не девственница?

– Я тебя умоляю, в наши дни надо мной будут смеяться за то, что мне хочется подождать. Я знаю правду – и для кого мне хранить свою невинность, как не для себя? Этот момент должен быть одним из самых зрелых моментов отношений в моей жизни. Я нашла компромисс, который устраивает и меня, и Стивена.

И Лолли сообщила, как ее мать постоянно говорила о том, что главной причиной развода с отцом стало то, что он никогда не шел на компромиссы. Лолли твердо усвоила: надо держаться подальше от любого мужчины, который не может пойти на компромисс, ведь в таком случае на уступки всегда должна будет соглашаться женщина.

– И вот что меня по-настоящему сводит с ума, когда я думаю об этом лживом козле… если не считать, что он изменил мне в именно в тот день, когда я покупала ему дурацкий браслет для часов! Ведь я собиралась уступить ему. Серьезно.

На сей раз, когда Лолли вновь начала плакать, Анна вполне ее понимала.

– О боже, Анна. Я – ходячая катастрофа.

Анна покачала головой и обняла Лолли за плечи.

– Ты не катастрофа. Ты просто влюбилась.

Лолли печально кивнула.

– Правда. Я люблю его. Так сильно люблю.

Анна кивнула.

– Именно поэтому мне настолько больно за тебя, дорогая.

Теперь единственным вопросом, на который осталось получить ответ, было: достаточно ли Лолли любит Стивена, чтобы простить его? Потому что, если она любила его достаточно, пора побеседовать с ним и посмотреть, смогут ли они преодолеть трудности.

– Виновата ли я? В том, что воздерживалась от секса? Он поэтому изменил мне?

– Нет! – Анна ответила очень резко – и то был единственный раз за весь вечер, когда она повысила голос. – Никогда не вини себя, Лол. Ты любишь его, ты хотела подождать, и таков был твой выбор. Если честно, я восхищаюсь тобой. Иногда мне кажется, что я могла бы подождать подольше. Александр не давил на меня, но, когда я узнала, что он уедет в Гарвард, я почувствовала, что должна сделать это побыстрее, понимаешь?

– Разумеется! Я, наверное, и сама поступила бы таким образом. Но у вас же все хорошо! Вы уже давно вместе и любите друг друга, поэтому спустя какое-то время просто логично сделать это, верно? И тогда… бывает действительно так потрясающе, как рассказывают? Моя подруга Мили говорит, что получше распродажи в «Бергдорф Гудман»[19].

Анна коротко рассмеялась и начала выключать лампы в спальне. Она была не прочь посекретничать с Лолли, но никогда не откровенничала с подругами о своей сексуальной жизни. Александр считал, что секс именно то, что нужно оставлять при себе, и она старалась уважать позицию бойфренда, даже если не была полностью согласна.

– Прямо сейчас тебе нужно подумать лишь о том, можешь ли ты простить Стивена. Потому что, если можешь, то вы вдвоем справитесь и, кто знает, может, ваши отношения станут в итоге крепче. Поспи. Прямо здесь и сейчас. Я только что получила предупреждение, завтра начнется сильная метель, у вас со Стивеном будет целый день, чтобы поговорить… если ты решишь, что хочешь увидеть его.

Лолли кивнула и признала, что хочет спать. Они была истощена переживаниями и не могла мыслить ясно.

– Плюс, Стивен заслуживает того, чтобы еще немного помучиться, – с улыбкой прибавила Анна.

– Черт возьми, да, – согласилась Лолли, проскальзывая меж тончайших простыней «Фретте Люкс», постеленных на калифорнийской королевской кровати родителей Анны.

XIII

Оставив Лолли, Анна босиком прошла темным коридором на кухню, где поставила остатки пирога в холодильник. Она услышала голоса в гостиной и предположила, что это телевизор, но, прислушавшись, поняла, что Стивен разговаривает с каким-то парнем. Анна закатила глаза, раздраженная тем, что, пока она несколько часов подряд разгребала устроенный братом бардак, он зависал в телефоне и, вероятно, как обычно, прекрасно проводил время.

Ее мобильный завибрировал, и она опустила взгляд, чтобы увидеть очередное сообщение от Александра, который безуспешно пытался к ней пробиться. «Не один, так другой». Она поморщилась. Прошла обратно в свою спальню, зная, что нужно перезвонить бойфренду, пока у нее у самой не начались проблемы в отношениях.

Александр ответил сразу же, и по его тону было очевидно: он расстроен тем, как долго она не перезванивала. Юноша получил прозвище Гринвичского Старика не за то, что был терпеливым человеком. Но он быстро смягчился, когда Анна пересказала ему, как провела вечер, и пробормотал, что она слишком хороша для такого беспечного и безрассудного старшего брата.

– Он не заслуживает такой сестры, – заявил он, и это был не первый раз, когда он осуждал ее брата.

Александр не был фанатом Стивена, однако понимал, что лучше не порицать парня слишком резко, поскольку Анна тут же бросалась на его защиту, невзирая на все недостатки брата.

– Александр, ты перепутал. Это не меня не заслуживает Стивен. Он не заслуживает Лолли. Ты можешь поверить, что у них еще даже не было секса? Я не сомневалась в обратном, но теперь, когда я знаю, что ничего не было, мне кажется, что, хотя поступок Стивена и остается непростительным, но брата, по крайней мере, можно понять. Боже, я себя ненавижу за то, что говорю это вслух, но, наверное, это действительно так? Разве ты не упоминал однажды, что… если мужчина не… ну, ты понимаешь… регулярно, то…

– Да, но это не дает ему позволения изменять. Они дали друг другу слово, и частью соглашения была верность. Стивен мог передернуть в душе, как и мои приятели.

Александр редко говорил с ней о сексе столь откровенно, и Анна не могла не почувствовать себя заинтригованной.

– И ты так делаешь? Когда меня нет поблизости?

– Анна, прекрати. Я не буду ничего с тобой обсуждать. А девушка будет последней дурой, если не бросит его. Как она сможет доверять ему снова?

– По-моему, она не бросит его, – ответила Анна, – ведь Лолли любит его. Не так, как это бывает обычно, но, похоже, она его любит… любит. Если б она не любила его, то вовсе бы не расстроилась. Она совершенно расклеилась. Я почти уверена, утром она простит его.

Александр, уже утомленный щекотливой темой, спросил Анну, в курсе ли она, что в Академии отменили завтрашние уроки. Анна почему-то притворилась, будто ничего и не ведает.

– Правда? Вот хорошо, я с ужасом думала, что придется завтра уезжать в Гринвич, а поезд отходит в семь часов две минуты, чтобы к девяти успеть на латынь. У вас тоже отменили занятия из-за метели?

Александр хохотнул.

– Нет, моя сладкая, в университете не отменяют занятий из-за погоды.

На мгновение Анна почувствовала себя глупо, но чувство это быстро исчезло, потому что откуда ей знать, как работает университет в метель? Не дожидаясь ее ответа, Александр переключился на очень скучную историю о своих занятиях по глобализации и частном управлении, и она позволила себе вернуться мыслями к раннему вечеру, к своей первой встрече с Графом Вронским.

Она слышала о нем раньше, но они точно не встречались до сего дня. И она много слышала о его матери, известной своей красотой, безупречным стилем и многочисленными браками. Миссис Женевьева Р., которая теперь носила фамилию нового мужа, поскольку недавно вышла замуж в четвертый раз, за генерального директора третьей из крупнейших фармацевтических компаний мира. Обычно общество свысока смотрело на многодетных женщин, но Женевьева была тем редким исключением, когда ее по-прежнему высоко ценили. Вероятно, это было связано с тем, что всякий раз она выходила замуж за еще более богатого и влиятельного человека, чем предыдущий муж. Ее фото часто мелькало на страницах «Вог» или в рубрике «Стиль» «Нью-Йорк таймс», и Анна узнала ее, едва сев в поезд.

У миссис Р. – лишь два сына, оба – от ее первого брака с мистером Вронским. Как и Анна, миссис Р. также имела выставочных собак, русских волкодавов. Она влюбилась в эту породу после знакомства с русским отцом Вронского.

Две женщины в поезде быстро нашли общий язык благодаря любви к крупным собакам с прискорбно малым сроком жизни. Первый ньюфаундленд Анны дожил лишь до девяти лет.

Она включила громкую связь, пока Александр стенал о том, как из-за локтя проиграл утреннюю партию в теннис, и посоветовала ему пойти провериться к ортопеду, пока набирала сообщение Магде, их экономке в Гринвиче, дабы сообщить о планах остаться в городе и попросить кого-нибудь завтра отправить сюда, в Нью-Йорк, ее собак.

Анна относилась к гигантским любимцам, словно к болонкам, и редко когда уезжала куда-либо без них. Эта роскошь была доступна ей потому лишь, что в семье имелись личные водители и частный самолет. Ну и потому, что ее отец души не чаял в единственной дочери.

Именно отец подарил ей первого щенка ньюфаундленда, когда ей было всего пять лет. Она увидела одного такого на картине в Музее Лондона и поверить не могла, когда папа ответил, что огромное создание, на которое она указала, это собака.

«Он похож на самую большую мягкую игрушку в магазине!» – радостно закричала она, что стало их личной шуткой. Всякий раз, как они заходили в магазин, чтобы купить самую большую и дорогую игрушку, какую могли найти, Анна повторяла: «Я хочу её». И поскольку отец потакал любым желаниям дочери, ее спальня в Гринвиче могла похвастать дюжиной мягких игрушек, выстроенных у стены, чтоб охранять ее сон.

Щенок оказался особенным подарком, врученным в качестве извинения за то, что отец пропустил празднование ее пятилетия, отправившись по делам в Азию. По дороге домой он задержался в Вермонте у лучших заводчиков ньюфаундлендов и выбрал десятинедельного щенка по кличке Дузи с чемпионской родословной.

Дузи быстро выросла. Гигантская черная собака стала постоянным спутником Анны, она сопровождала хозяйку даже в конюшне и сладко спала на сене, пока девочка после школы брала уроки верховой езды.

Дузи умерла несколько лет назад, и это разбило Анне сердце. Даже несмотря на то, что теперь у нее было два ньюфа, она еще не преодолела боль от потери собаки, вот, вероятно, почему столь остро отреагировала на гибель пса на Центральном вокзале.

– Анна? Анна, ты там? – нетерпеливый голос бойфренда вернул ее в реальность.

– Да, я здесь, – покорно ответила она. – Ты на «Аддералле»?[20] Знаешь, ты становишься раздражительным, когда принимаешь его слишком много.

Александр проигнорировал вопрос, а это значило, что она угадала. Но она слишком устала, чтобы спорить о том, как сильно во время учебы он полагается на стимуляторы. Он всегда повторял в свою защиту, что у него есть рецепт, и, в отличие от других студентов, никогда не покупал препарат нелегально.

– Уже поздно, ты, должно быть, устал. Тебе нужно поспать.

Он спросил:

– Ты планируешь остаться в городе из-за снега?

– Поскольку завтра занятий нет, я могу просто остаться на выходные, – ответила она, уже готовая отключиться.

Они нежно попрощались и пожелали друг другу спокойной ночи. Анна стояла одна в тишине спальни. Это была ее комната, однако она не ощущалась таковой, так редко Анна бывала тут. Родители были удивлены, когда в возрасте четырнадцати лет дочь заявила, что хочет поступить в Академию Гринвича, а не посещать выбранную ими частную школу на Манхэттене. Мать была против в основном потому, что у нее, кажется, началась мигрень, когда она выслушала Анну. Но отец поступил по-другому: Эдварда тронула эмоциональная мольба быть ближе к лошадям и собакам, и он сказал девочке, что они найдут способ это устроить.

Тогда, покинув комнату, Анна немного задержалась у двери, прислушиваясь, но первые слова ее матери оказались такими: «А ведь здесь твоя вина, Эдвард. Если б ты не потакал ее желаниям, она понимала бы, что она – ребенок, а мы – родители, которые решают, что для нее лучше». Но папа возразил, что дочь в состоянии принимать решения, и они должны уважать их. Они не хотят вырастить дочь, которая не умеет быть самостоятельной, верно?

Анна надела пижаму «Прада» с принтом в виде отпечатка приоткрытых напомаженных губ, сунула ноги в тапочки в форме зайчиков, которые в прошлом году подарил ей на день рождения Стивен, и решила проверить, что за компания не дает уснуть ее брату так поздно ночью.

Она прошлепала по темному коридору и обнаружила, что Стивен сидит в холле. Внезапно не кто иной, как Вронский вышел из кухни с бутылкой «Фиджи». Анна отпрянула на два шага, врезавшись в стену и сбив набок картину. Мало того, она издала смущенный короткий вскрик, который заставил парней повернуть головы и уставиться на девушку. В этих ее тапочках-зайчиках.

– О боже, Анна, ты в порядке? – спросил Вронский, направившись к ней.

– Я? Да! Отлично. То есть… в порядке. Привет. – Она развернулась и начала поправлять картину.

– Стивен, спасибо за гостеприимство, но я задержался гораздо дольше, чем собирался, – сказал Вронский, не сводя глаз с Анны, когда она повернулась и шагнула к нему. Он откашлялся и продолжил: – Я просто хотел поблагодарить вас, ребята, за то, что моя мать благополучно добралась домой сегодня вечером.

У него был такой чудесный мягкий голос (вдобавок к его прекрасным глазам) – и это было примерно то же самое, что он подумал о ней. Анна хотела ответить, но онемела под его пристальным взглядом.

Он добавил:

– Кроме того, я хотел сообщить, что нашел вторую собаку бродяги. – Граф вытянул руку, на которой, словно в доказательство, был налеплен пластырь.

– Ты ранен? Она тебя покусала? – воскликнула, ринувшись к нему, Анна.

– Нет, нет, я о’кей. Это просто царапина. Псарь моей матери настояла на пластыре. – Вронский отодрал его, смял и спрятал в карман пальто. – Собака теперь у нее. Она присматривает за бездомными животными, а это – гораздо лучший вариант, чем приют.

Анна была поражена предусмотрительностью Вронского, и ей понадобились все ее силы, чтоб удержаться и на броситься ему на шею с объятиями.

– Боже, ты – мой герой. Как мило. Конечно, глупо было с моей стороны беспокоиться, но…

– Вовсе нет, – прервал он ее. – Это лишь свидетельствует о том, какая ты милая девочка… я хотел сказать, хороший человек.

Они снова пересеклись взглядами, и теперь Анна почувствовала головокружение. Она заставила себя отвести взгляд и оперлась о стену, чтобы тверже стоять на ногах.

– Прошу прощения. Я почти не ела сегодня, если не считать пирога.

– Эй, а от него осталось что-нибудь? – спросил Стивен, отрываясь от айфона и не обращая внимания на разворачивающуюся перед ним сцену.

– Это – пирог Лолли, и ей решать, можно ли тебе съесть кусочек, – чуть резче, чем следовало бы, ответила Анна. В конце концов, нервирующая драма разыгралась из-за него.

Еще одно неловкое мгновение все трое хранили молчание. Анна хотела, чтобы Вронский немедленно ушел, но другая ее часть отчаянно молила попросить его остаться на пирог, хотя она уже не могла ничего сделать (ведь она только что сказала брату, что пирога он не получит). Как же быть?

– Большое спасибо за то, что заглянул… Алексей. Или мне звать тебя Вронский? Или просто Граф? – игриво спросила она.

– Можешь звать меня Алексей. Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – ответил он гораздо серьезнее, чем намеревался. Казалось, рядом с ней он больше не контролирует себя. И, по правде говоря, ему действительно нравилось, как она произносит его имя. – Мне пора… – Вронский, наконец, двинулся к входной двери.

– Ладно, увидимся, чувак! Может, на вечеринке у Джейлин в субботу? – Стивен открыл дверь, и Вронский медленно попятился: пока дверь не захлопнулась, он махал рукой и не мог отвести глаз от Анны.

XIV

Выйдя из дома Стивена и Анны в снежную ночь, Вронский чувствовал беспокойство. Он отмахнулся от предложения швейцара поймать такси, застегнул пальто, несколько раз обмотал шею длинным шарфом и побрел по тротуару. Из-за метели улицы были необычайно пусты, но он едва замечал это обстоятельство. Разум Графа был сосредоточен лишь на одном-единственном предмете.

Анна К.

Никогда в жизни Вронский не был так увлечен представительницей противоположного пола. И хотя ему было всего шестнадцать, он мог похвастаться богатым опытом с девушками.

Отец Алексея умер три года назад. Он никогда не был близок с сыном. Опека над Алексеем и его старшим братом Кириллом после развода досталась матери. Годы могли проходить без встречи с отцом, переехавшим в Таиланд, когда мальчику было лишь семь. По слухам, он вынужден был оставить США из-за проблем с законом, но Алеша никогда не жаждал выяснять реальную причину. Кирилл постоянно требовал разрешения видеть папу, и, в конце концов, мать сдалась. Она согласилась на три летние недели отпустить сыновей в Таиланд в сопровождении дорого оплачиваемой компаньонки, которая отчитывалась перед склонной к гиперопеке Женевьевой.

Вронский мало что запомнил из того визита. Он открыл для себя игровые залы Бангкока и проводил там почти все свое время, спуская деньги. Но вскоре брат показал ему кое-что, что заставило парнишку забыть о видеоиграх. В первый раз узрев сексуальные подвиги Кирилла, Вронский в ужасе выбежал из дома. Второй раз он стоял и смотрел, пока брат не заметил его и не крикнул, чтоб он убирался. В третий раз он наблюдал за происходящим, пока брат не встал с постели и не вывел его силой. Да и в последний раз он тоже долго глядел на Кирилла, который ни о чем не подозревал. Алексей забрался в шкаф и рылся в карманах одежды брата в поисках денег на билеты на последний «Форсаж». Его собственные деньги, выданные на неделю, были потрачены, а отец куда-то пропал. Алексей сорвал джекпот, найдя десять американских долларов, и уже собирался уходить, когда услышал шаги.

Запаниковав, он забрался глубже в шкаф и закрыл полуоткрытую дверь. Кирилл вошел, ведя за собой девушку. Алексей наблюдал, как брат подхватил свою спутницу, как будто она ничего не весила, опустил на кровать и тут же принялся раздевать девчонку.

Затем брат начал раздеваться сам, но партнерша положила руку ему на грудь, остановив его. Она задала новый темп, начав медленно, пуговица за пуговицей расстегивать оксфордскую хлопковую рубашку.

В конце концов девушка заметила, что Алексей наблюдает за ними из шкафа, но вместо того, чтобы сказать об этом брату, просто улыбнулась и приложила палец к губам, дав знать, что сохранит тайну. Алексей тоже приложил палец к губам в знак того, что все понял. Именно тогда он осознал, что обнаженная девушка перед ним – не молодая горничная, работавшая в доме, – а одна из подружек отца. Кровосмесительная неверность до глубины души потрясла юношу. Алексей, конечно же, был загипнотизирован всем, что он видел, и следующий час провел, наблюдая за братом и женщиной старше его, занимавшимися всеми мыслимыми видами секса.

Именно этот опыт заставил Алексея потерять интерес к видеоиграм, поскольку он понял, что девушки – намного привлекательнее. Он тоже хотел почувствовать то, что увидел в тот день на лице брата: тотальный экстаз и восторг.

Он потерял девственность в тринадцать, но не в Таиланде. Все произошло в Нью-Йорке, когда он вернулся домой и обнаружил, что мать уехала на ранчо «Каньон», а брат устраивает вечеринку. Всякий раз после развода Женевьева проводила два месяца в спа-салоне. Кирилл говорил, что она – словно змея, ей нужно сбросить старую кожу, чтобы привлечь нового мужа. Кирилл с матерью часто ссорились, пытаясь доказать друг другу, кто круче. Алексей никогда не был так агрессивен, в основном потому, что мать всегда нянчилась с ним, и он предпочитал, чтоб она кричала на него, а он молчал в ответ.

Брат не позволил ему общаться со своими друзьями, и Алексей отправился спать. Войдя в спальню, он обнаружил на постели груду пальто. В ярости он начал швырять вещи на пол, но вскоре понял, что под кучей одежды кто-то спит. Это была красивая рыжая девушка с россыпью веснушек на носу и щеках, которая, вероятно, была слишком пьяна, чтобы найти шубу, и сдалась. Алексей схватил одеяло и подушку и устроился на полу. Незадолго до рассвета он проснулся, а девица уже лежала на нем, целовала в шею и повторяла, что он самый красивый из всех, кого она видела. Затем она стянула стринги и игриво уронила их на ковер.

После той ночи его судьба была решена. Он понял, что никогда не будет знать покоя. Ему нравились те ощущения, которые вызывали в нем красивые девушки, и нравилось вызывать в них ответные чувства. Он обожал флирт, танцы, поцелуи, объятия, был счастлив даже поспать после секса, что, как он знал, ненавидело множество парней. Женщины оказались гораздо лучше мужской компании. От них приятно пахло, они лучше одевались и были такими мягкими на ощупь.

Вот почему он был так отчаянно несчастен, когда его отправили в школу-интернат для мальчиков старших классов в Мэриленде (и отец, и старший брат, они оба закончили эту уважаемую школу). Он скучал по обществу женщин. По модным богатым девушкам, которые сплетничали и ходили за покупками. Девушкам, которые любили чай и шоу на Бродвее. Девушкам с крохотными собачками, наряженными в сияющие хрусталем ошейники. Девушкам, что тратили часы и сотни долларов в салонах, обсуждая свои волосы и цвет ногтей.

Первый год, проведенный в подготовительном классе школы Джорджтауна, был трудным, и он едва дотянул до рождественских каникул. Когда он вернулся домой и увидел мать, то рыдал в ее объятиях и умолял не отправлять его обратно в это ужасное, мерзкое место, и она согласилась. Женевьева позволила сыну отправиться за границу и вдоволь покататься там на лыжах. Именно благодаря этому (а также своему запоздалому дню рождения) он стал учеником второго года обучения в Академической школе. Он знал, что некоторые называют его маменькиным сынком, но ему было все равно. Вернуться на Манхэттен и жить с круглосуточной компаньонкой – оно того стоило.

Вот почему Вронскому становилось так не по себе, когда дело касалось Анны.

Да, она оказалась великолепна и прекрасно одета, но таких в городе сотни – он каждый день мог сменять по три таких девушки. А в Анне было что-то особенное. Иначе почему он так увлечен ею, хотя видел всего раз?

После того как он отвез собаку бездомного до квартиры заводчицы, он направился к дому Стивена, надеясь, что хоть еще на мгновение сможет увидеться с Анной. Именно Стивен открыл ему дверь и сообщил, что сестра занята, спасая его задницу от ярости разгневанной подруги. Не имея иного выбора, Вронский коротко переговорил со Стивеном и стал ждать. Она появилась как раз в тот момент, когда он уже собирался уходить, и встреча превзошла все ожидания. Откровенно говоря, он бы провел в ожидании десять тысяч часов, лишь бы побыть с ней десять секунд.

Внезапно он вспомнил, что Беатрис, его любимая кузина, была одноклассницей Анны в Гринвиче. Граф остановился как вкопанный, не обращая внимания на то, что поднялся ветер, а ледяной снег хлещет его по лицу, и отправил сообщение Беа, любительнице вечеринок, тусовавшейся в городе и любившей нагрянуть посреди ночи к своему старшему сводному брату. Появились облачка набираемого сообщения, а затем и оно само, приглашающее Алексея зайти в ее любимое местечко в Гринвич-Виллидж. Беа веселилась там с двумя крутыми моделями как раз в его вкусе. Голова кружилась от предвкушения, и он, не теряя времени, поймал такси. Кузина наверняка сможет дать ему то, что он хочет: конфиденциальную информацию о привлекательном существе, известном как Анна К.

XV

Войдя в заведение «Беатриче», Вронский увидел кузину, сидящую на барной стойке. Отрешенно запрокинув голову, она болтала ногами в ботинках «Джимми Чу». Чрезвычайно высокий бармен-хипстер за ее спиной наливал ей в рот самую дорогую текилу прямо из бутылки. Двоюродная сестра всегда была одной из самых популярных девушек в Гринвиче, а к выпускному году стала королевой школы и быстро нацелилась на Манхэттен.

Вронский знал, что ключом к ее успеху было не то, что она происходила из старейших семей Гринвича, не ее удивительно естественная внешность, не куча денег семьи: половина детей в Гринвиче могла похвастаться тем же. Беатрис умело использовала любую информацию. Ни один подросток не умеет хранить тайны, а Би была счастлива быть исповедницей. Она никогда никого не осуждала, да и как бы она могла?

Потому Беа видела все, слышала еще больше и, вероятно, сама совершала не меньше. Ее подпись в выпускном ежегоднике, пожалуй, будет выглядеть так: «Если вы не можете сказать ни о ком ничего хорошего… то найдите меня за обедом».

Как и было обещано, она зависала с двумя юными моделями, Далер и Роуни. Они оказались недостаточно взрослыми, чтобы водить машину, но обе были по шесть футов ростом и весили вдвоем двести два фунта[21]. Девушки участвовали в показах по всему миру и прибыли в город на Неделю моды. Если бы Вронский имел удовольствие познакомиться с ними пару дней назад, то все пошло бы иначе. Но сегодня он едва взглянул на них.

– Беа, мне нужно поговорить с тобой. – Вронский послушно выпил рюмку ржаного виски, которую поставил перед ним бармен. – Снаружи, – тихо добавил он, – один на один.

Беатрис взглянула на кузена сквозь норковые ресницы и кивнула. Хотя Би была явно пьяна, но при намеке на чертовски хорошую историю она оживилась, как акула.

Несколько минут спустя они стояли снаружи, прислонившись к стене и выпуская сигаретный дым в крутящийся снег. Беа слушала рассказ Алексея о том, как он повстречался с Анной на Центральном вокзале, о неверности Стивена, которая привела ее в Нью-Йорк, а потом внимала и другим (более откровенным) признаниям Вронского.

Беатрис бросила окурок на тротуар, вытащила вейп и сделала длинную затяжку. Она повернулась к красивому молодому кузену и почти по-матерински потянулась стряхнуть снег с его светлых волос.

– Странно, совсем не то, что я ожидала, – проговорила она со злой усмешкой. – Не могу поверить, что до сегодняшнего вечера ты никогда не встречался с Анной К.

– И это все, что ты можешь сказать? – с нетерпением переспросил он. – Что мне нужно знать?

– Все зависит от твоих намерений. Ты хочешь просто трахнуть ее? Или болезнь более серьезна? – Беатрис была очень прямолинейна.

В другое время он рассмеялся бы над грубостью кузины, но в этот раз не смог даже улыбнуться.

– Боюсь, болезнь серьезна.

Она подтянула рукава меховой куртки и вздрогнула.

– Давай вернемся, выпьем и разберемся с проблемой.

Вронский вздохнул и проследил, как его дыхание уносится в снежную ночь. Вернувшись в зал, Беатрис отпустила подруг. Они смотрели угрюмо, уперев руки в бока и надув губы, пока Би не вручила им пакетики с подарками для вечеринки. Пока официанты убирали за ними, Беа и Вронский уселись на кожаном диване и разговорились.

Беа рассказала кузену, что они с Анной уже много лет дружат, учатся в Академии Гринвича и вдвоем посещают всякие общественные мероприятия, но они никогда не были особенно близки.

– Какая жалость, – пробормотал кузен.

– Она, вероятно, самая красивая девушка в Гринвиче, но она никогда не пользовалась этим. – Беатрис замолчала и пристально посмотрела на Вронского.

– За исключением присутствующих, – добавил он, заплатив лестью за то, чтобы Би продолжала.

В ответ на комплимент Беатрис весело рассмеялась. Вронский был таким лакомым кусочком, что не раз в пьяном, похотливом оцепенении она подумывала, а не протянуть ли руки пощупать его, но держала себя в узде, поскольку знала: пусть живет ради скандальной славы, но, если ее уличат в кровосмесительной связи, от этого она так просто не оправится. Хотя Беа много от кого слышала, что Алексей очень искусен в постельных делах, именно потому она с гордостью пустила слух, будто прозвище Граф он получил как раз из-за числа девушек, с которыми переспал.

– Проблема в его скучнейшем и до нелепости идеальном парне. – Она объяснила, что, перед тем как уехать в Гарвард, он сделал так, чтоб Анна продолжала общаться с его друзьями, которые не принадлежали к тусовке Би. В ее устах Анна казалась очаровательным талисманом нескольких крутых старшеклассников Академии Гринвича. – Эти высокомерные епископалы – не такие злобные, как повернутые на церкви психи со Среднего Запада, но они тоже держатся группой. Элеонора, сводная сестра ее брата, бегает с крысиной сворой так называемых хороших девочек с железными поясами верности и кастрюлями вместо головы. Я думаю, Элеонора тайно влюблена в Гринвичского Старика и хочет набраться мужества стать его Серсеей Ланнистер.

При упоминании персонажа из «Игры престолов» Вронский нахмурился, но промолчал. Никто не понимал запутанной политики гринвичского (да и манхэттенского) подросткового сообщества лучше, чем кузина, но, как и любой тинейджер, временами она была склонна к преувеличениям. Беатрис жила тем, чтобы шокировать окружающих.

– Знаешь, Анна занимается лошадьми, а девушки-наездницы – всегда такие серьезные. Я считаю, это сапоги во всем виноваты… хотя я еще могу смириться со стеком.

Вронский выслушал витиеватую теорию Беатрис о том, что девушки должны любить высокие каблуки, чтобы чувствовать себя комфортно на своем сексуальном месте в мире, а девчонки, которые каждый день носят сапоги – сексуально неразвитые недоросли. Теория звучала совершенно бессмысленно, но после пары рюмок он начал постепенно понимать, к чему она ведет.

Лишь три социальные группы обладали влиянием в Гринвиче: веселое сообщество поклонниц тусовок, возглавляемое Беа, шло под первым номером. Затем следовала группа, которую кузина за их одержимость религией, благотворительностью и учебой называла не иначе как святошами, и это была когорта, к которой принадлежал парень Анны.

– И последнее… – Беа нахмурилась, икнув. – Не помню третью, но их три.

– Третьи – богатые воспитанники интернатов, которые возвращаются домой на лето, – услужливо подсказал Вронский. Он уже знал об этих кругах, поскольку слышал все от Беатрис и раньше. Социальная политика являлась ее коньком, когда она была не слишком трезва, а Вронский часто общался с кузиной на вечеринках.

– Да, конечно, – сказала Беа, находившая нетерпение Вронского все более и более забавным. – Анна – интересный случай, поскольку она всегда свободно плавала меж тремя этими кругами. Я считаю ее загадочной пташкой. Ее любят, но она одинока и досуг проводит с лошадьми и огромными собаками. Во время обеда она постоянно читает. Книги. Даже в телефон не смотрит. – Беа снова икнула.

Вронский подтолкнул к Беатрис стакан воды – весьма непрозрачный намек.

– Вонючая звезда! – огрызнулась она. – Если бы я не обожала тебя, я б послала тебя куда подальше. Почему обязательно было влюбляться в Анну? Ее бойфренд – серьезное препятствие, пусть даже он в отъезде, он до сих пор имеет сильное влияние, а в городе парня считают святым. Мой отец однажды назвал его гордостью Гринвича. Это ведь не потому, что ты фанатеешь по азиатщине, дорогой кузен?

В другое время Вронский посмеялся бы над нелепой шуткой кузины. Но сегодня он был не в настроении терпеть грубости. Беа увидела, как он сжал губы, и положила руку ему на плечо.

– Я сказала лишь потому, что у тебя уже было нечто подобное. Твой первый сексуальный опыт – подглядывание за Кириллом и той тайской девицей. И у тебя было достаточно азиатских красоток.

– Проклятие, Беа, я здесь не для того, чтоб обсуждать психологию и мою сексуальную жизнь! Я тут потому, что я, я… – Он запнулся, сообразив, что почти ничего не ел, а теперь сильно пьян. Граф осушил стакан воды и вытер губы. – Послушай, мне кажется, что я люблю ее, и я не знаю, что делать, – сказал он, опустив голову, но не от стыда, а от облегчения. Признаться было сложно, но тяжело оказалось и сформулировать то, что крутилось в голове, пока он ехал сюда на такси. Вронский без сомнения понимал, что не любил никого, пока несколькими часами ранее не увидел выходящую из поезда Анну К.

Беатрис потянулась через стол и взяла руки брата в свои.

– Все будет в порядке, Ви. Я тебя поддержку. Я помогу тебе, обещаю. – Она опрокинула остатки скотча и посмотрела Вронскому прямо в глаза. – А теперь, не найдется ли у тебя немного чего-нибудь позабористее, мне нужно взбодриться, если мы хотим пить дальше.

XVI

Проснувшись на следующее утро, Анна на мгновение растерялась. Она села на постели, взяла телефон с тумбочки и посмотрела на экран. Будучи собаковладелицей, она никогда не просыпалась позже десяти. Она не могла вспомнить, когда в последний раз вставала так поздно.

Она вошла в кухню и увидела, что Марта, экономка, печет булочки с корицей. Они обменялись любезностями, Анна сделала себе двойную порцию «Неспрессо» и решила посмотреть, не проснулся ли брат.

Дверь Стивена была закрыта, и ей стоило бы постучать, но эта мысль даже не посетила ее. Она вошла в комнату и тут же остановилась, когда поняла, что брат в постели не один. Полуобнаженная Лолли оседлала Стивена, ее светлые волосы были рассыпаны по спине, и они целовались так, будто настали последние дни мира.

Анна отвела взгляд и в шоке попятилась, выскочив из комнаты и быстро закрыв за собой дверь. Ошеломленная, она застыла на месте, пытаясь понять, что происходит. Сморгнула, чтобы выкинуть из головы образ оседлавшей брата Лолли. Она не была уверена, что чувствует по поводу увиденного, но у нее не было времени на размышления: Марта махала ей рукой, стоя в начале коридора. Только что позвонил швейцар. Младшая сестра Лолли, Кимми, уже была в лифте. Анна, затаив дыхание, направилась к двери, радуясь, что ее отвлекли.

Кимми вышла из лифта, глядя в телефон, и столкнулась с Анной, которая поджидала ее на лестничной площадке.

– О боже! Мне так жаль! – воскликнула Кимми, мгновенно разозлившись, что стала похожа на тех, кого презирала (тех, кто бродил по улицам, уставившись, словно зомби, в телефоны). – Ты ждала меня или лифт? – с искренним удивлением спросила Кимми.

Анна тепло улыбнулась очаровательной юной блондинке.

– Ты, должно быть, Кимми. Я – Анна, сестра Стивена. – Анна быстро обняла Кимми и поскорее провела ее в квартиру.

Конечно же, Кимми знала, кто такая Анна, хотя они встречались мельком лишь один или два раза.

– Я ужасно рада наконец-то познакомиться с тобой, – сказала Кимми, пытаясь снять зимние ботинки «Монклер» и чувствуя невыносимую неловкость: ведь она не потрудилась надеть ничего приличнее спортивного костюма «СоулСайкл». Кимми пожалела, что не подошла к выбору наряда более мудро, понимая, что может столкнуться с сестрой Стивена: по словам Дастина, Анна как раз приехала в город накануне. Девушка знала, что она тоже красива, но в присутствии Анны чувствовала себя совершенно обыкновенной.

Вскоре они расположились в столовой. Анна пила второй «Неспрессо», тогда как Кимми, ожидая, когда экономка принесет ей горячий шоколад, взяла круассан, разумеется, с шоколадом. Как только Кимми села, Анна склонилась вперед и шепотом рассказала ей, что она видела всего за несколько секунд до прихода Кимми. Не зная, насколько близки сестры, она подбирала слова весьма осторожно.

– Они были так заняты, целуясь, – говорила она. – Слава богу! – добавила она с тихим смешком.

– Они помирились? – спросила Кимми.

– Похоже на то, – ответила Анна.

– Благодаря тебе. – Кимми хотела сделать комплимент, но подумала, что ее реплика звучит скорее обвинением.

– Не совсем, – возразила Анна. – Она любит его, действительно любит. Она призналась мне сегодня ночью. И я сказала Лолли, что она – единственная, кто вправе решать судьбу Стивена.

– Как же так? – спросила Кимми, удивленная, что Анна, которая несколько старше ее, так легко посвящает ее в столь интимные подробности. – Значит, ты считаешь, что она должна остаться с ним? Да, он твой брат, но… – она смолкла, вспомнив, что написала ей сестра в эсэмэске, и содрогнулась от воспоминаний.

– Думаю, поведение Стивена отвратительно и достойно порицания. Я не буду настолько бесцеремонной, чтобы твердить всякую чушь, дескать, «парни остаются парнями», но я сказала твоей сестре следующее… они могут быть вместе лишь в том случае, если она действительно простит его. Иначе ничего хорошего не получится.

– А я не уверена, что смогла бы так поступить, – ответила Кимми. – Честно, я бы не смогла. Кажется невозможным простить парня, если он вот так обманул. Не то чтобы у меня был парень…

– У тебя нет бойфренда? – осторожно спросила Анна.

– Какая разница? – Кимми повысила голос в свою защиту.

– Извини. Мне просто интересно, потому что у меня парень есть так давно, что я уже и не помню, каково это, когда у тебя никого нет. Хотя я практически уверена, что сказала бы то же самое, что и ты.

– А разве то, что у тебя есть бойфренд, как-то изменило твое отношение ко всему? – спросила заинтригованная Кимми.

– Не совсем. Понимаю, звучит, будто я извиняю их необдуманную глупость, но это не так. Я имею в виду, что парни и девушки сильно отличаются в желаниях и поведении. И когда к отношениям добавляются бушующие гормоны, смешанные с эмоциями, то и вовсе удивительно, что мы еще не сходим с ума. – Услышав собственные слова, произнесенные вслух, Анна невольно задумалась, для кого она вообще говорит, для Кимми или для себя.

Едва открыв глаза, она стала думать о Вронском. Это не беспокоило бы ее, если б не факт, что Граф был последним, о ком она размышляла, прежде чем заснуть.

– Значит, вывод заключается в том, что мальчишки глупы? – спросила Кимми, шутя лишь отчасти.

– Да, – ответила Анна и рассмеялась. – Моя работа тут закончена!

Кимми подняла взгляд и увидела Марту с серебряным подносом. Та поставила перед Кимми блюдце и чашку с дымящимся горячим шоколадом, а также хрустальную конфетницу в форме сердца с несколькими большими зефиринами. Перед Анной она положила половину розового грейпфрута и ложечку для него, такую, которую Кимми впервые увидела в отеле «Мандарин Ориентал», когда летала с матерью в Лондон. Она вспомнила, что была так очарована красивой крошечной ложечкой с зазубренными краями, что в конце ужина сунула ее в сумочку.

– Если бы ты была на месте Лолли, ты б простила его? – спросила Кимми. – Ну… если б он не был твоим братом и все такое.

– В смысле, если б мой парень изменил мне, могла бы я простить его? – уточнила Анна. Она задавалась тем же вопросом еще ночью, когда пыталась успокоить Лолли.

– Извини, если это было грубо. Я не хотела тебя оскорблять.

– Это прозвучало вовсе не грубо, – задумчиво заверила ее Анна. – Я должна быть честной и скажу, что не знаю. К счастью, я никогда не была в такой ситуации. Полагаю, все зависит от обстоятельств.

– Но разве есть ситуации, в которых измена это нормально? – спросила Кимми.

– Вероятно, нет. Но я едва ли разбираюсь в вопросе. У меня самой был лишь один парень. Но отношения – сложная штука. Стивен – мой брат, но я поддержу любое решение Лолли.

– Я тоже, – согласилась Кимми. Она отчаянно хотела понравиться Анне и без проблем сменила тон. – Я в курсе, что моя сестра любит Стивена. Она постоянно повторяет это. Может… – Она помедлила. – Может, их отношения станут лучше? Сильнее?

Разговоры о любви заставили Кимми вспомнить о Дастине, но она постаралась забыть о нем, решив, что парень пришел на ум потому, что она снова пила горячий шоколад. Мысли ее переместились к Вронскому. После знакомства на Новый год она видела его, по крайней мере, раз в неделю: к примеру, в «Плазе», где подавали вечерний чай. Кстати, затем они гуляли в Центральном парке… и еще дважды встречались вечером выпить кофе.

Анна заметила улыбку Кимми и спросила, о ком она думает.

– Как ты догадалась, что я думаю именно о ком-то? – воскликнула Кимми, вспыхнув от смущения, но обрадовавшись возможности обсудить именно то, что ей хотелось. Она полагала, что Анна знает Вронского, и ей не терпелось узнать ее мнение о нем. Анна была подругой Гринвичского Старика, что автоматически приравнивало ее едва ли не к членам королевской семьи, этакая американская версия принца Уильяма и Кейт. «Пожалуй, мы с Вронским можем стать Гарри и Меган».

– Просто показалось, – ответила Анна, обрадовавшись возможности посплетничать с Кимми. В отличие от Кимми, у нее был бойфренд, и она прекрасно понимала, что ей лучше не мечтать о других парнях.

Кимми пригубила горячий шоколад.

– Я встретила его на новогодней вечеринке твоего брата, а после видела его несколько раз.

– Значит, это Дастин? Друг Стивена? – невинно осведомилась Анна. – Твоя сестра упоминала о нем еще ночью. Я слышала, Массачусетский технологический счастлив заполучить его.

Кимми нахмурилась, услышав имя Дастина и покачала головой.

– Только не он. То есть Дастин милый и, возможно, влюблен в меня. Но мне нравится кое-кто другой, а я не уверена, что это взаимно.

Внезапная застенчивость Кимми очень ее красила.

– Конечно, ты ему нравишься! Ты понравишься любому. Признайся, кто этот таинственный незнакомец?

– Его зовут Алекс. Алексей Вронский, хотя ты знаешь его по глупому прозвищу Граф Вронский.

Глаза Анны распахнулись, но она быстро взяла себя в руки.

– Как странно, я познакомилась с ним вчера. Я приехала на том же поезде, в котором ехала его мать, и он пришел на Центральный вокзал встретить ее.

Кимми была в восторге. Накануне Вронский не появился на катке, потому что был с матерью, значит, он не потерял к ней интерес, как она боялась. Она так обрадовалась, что не заметила, как слегка изменилось настроение Анны.

– А какая у него мама? Алекс мало что мне рассказывал, но я вижу, что они близки. – Девушка была счастлива, что наконец-то появилась подруга, с которой можно поболтать о Вронском. Лолли всегда осуждающе относилась к парням и постоянно предупреждала сестру о том, что Вронский был известной кокеткой и настоящим плейбоем.

– Она невероятная, красивая и элегантная. В основном говорила о двух своих сыновьях. Алексей явно ее любимчик. – Анна понадеялась, что Кимми не заметит, как с ее языка сорвалось ласковое словечко, которым Алексея называла Женевьева, и продолжила: – Кажется, она много участвует в его жизни.

Конечно, Кимми была интересна мать Вронского, но больше всего она хотела узнать мнение Анны об Алексе.

– Разве он не безумно хорош? Он похож на кинозвезду.

– Он симпатичный, – подтвердила Анна и кивнула, понимая, что будет странно отрицать столь очевидный факт. – Вы двое будете красивой парой. – Она знала, что Кимми с удовольствием послушает о том, как самоотверженно повел себя Вронский в ситуации с собакой бездомного, но она намеренно умолчала о происшествии. То, что Вронский кинулся искать второго пса, было связано именно с ней, хотя у Анны еще не было времени об этом подумать.

У Кимми зазвонил телефон, и она невольно взглянула на него. Это было напоминание о том, что нужно забрать новое, сшитое на заказ платье из ателье универмага «Бергдорф».

– Анна, ты ведь не уедешь завтра? Мы собираемся отмечать шестнадцатилетие Джейлин. Ее отец снял на вечер «OAK»[22]. Ты должна прийти! Я буду счастлива видеть тебя среди моих подруг!

Анна слегка нахмурилась.

– Я не фанат клубов, но… может быть. Похоже, Стивен упоминал об этом вчера.

– Я вижу тебя в лавандовом. У тебя есть лавандовые платья? – спросила Кимми.

Анна рассмеялась в ответ.

– У кого их нет? Но у меня нет с собой наряда. Уверена, я сумею раздобыть что-нибудь. Если сейчас этим озабочусь.

Кимми быстро встала.

– Очевидно, Лолли уже не нужна жилетка, в которую можно бы выплакаться, поэтому я тоже побегу. Кстати, я должна зайти забрать платье из ателье. Не хочешь пойти со мной в «Бергдорф»?

Обычно Анна с удовольствием воспользовалась бы шансом посетить любимый магазин, но она знала, что в результате начнутся новые разговоры о парнях, а она была не в настроении.

– О-о-о, я бы хотела, но не могу.

Именно в этот момент порог столовой переступила сестра Кимми. Лолли что-то напевала, на ней был слишком большой мужской махровый халат, а ее волосы оказались влажными после душа.

– Кимми, что ты здесь делаешь? – спросила Лолли.

– Я заехала проведать тебя, но услышала, что ты – более чем в порядке, – ответила Кимми и быстро добавила: – Я имею в виду, после твоей вчерашней беседы с Анной.

– Именно так, – буднично пробормотала Анна.

Лолли явно думала о чем-то своем и едва прореагировала. Она знала лишь то, что умирает от голода, и собиралась устроить набег на холодильник, чтобы съесть что-нибудь в постели вместе со Стивеном.

– Анна, от моего пирога что-нибудь осталось? – мечтательно спросила Лолли. – Стивен хочет попробовать.

Анна с улыбкой кивнула. Это подтвердило ее подозрения. Лолли наверняка решила простить бойфренда за проступки и в процессе решила расстаться со своей козырной «д-картой». Анна подумала, что, возможно, это и к лучшему, поскольку теперь дата «траховщины» стала официальной.

– Лолли, ты что, под кайфом? – обратилась Кимми к сестре. – Ты выглядишь прибалдевшей.

Лолли улыбнулась.

– В некотором роде… В некотором роде…

XVII

Джейлин С. была младшей дочерью ушедшей на пенсию легенды Макьо С., который теперь выступал в роли популярного спортивного комментатора для кабельного канала И-эс-пи-эн. Ходили слухи, что шестнадцатилетие девушки станет одной из крупнейших вечеринок года, хотя на дворе был только февраль. Отец арендовал для дочери клуб «OAK», расположенный в районе Митпэкинг в западной части Манхэттена. Взрослым предназначалась зона для ВИП-персон, в то время как подросткам отдали остальную территорию: предполагалось, что они будут танцевать ночь напролет. Крестный Джейлин С. являлся одним из товарищей ее отца по команде, а теперь стал совладельцем баскетбольного клуба «Майами Хит». Он, по-видимому, прилетит на частном самолете с детьми и закадычными друзьями с Южного побережья.

Что там говорят про новых и старых богачей? С новыми гораздо веселей. Старые волокли за собой устаревшие жесткие социальные правила поведения и не одобряли показуху, свойственную наследникам состояний.

Новые богачи не знали ограничений. Во всяком случае, ожидали, что они бросят вызов и развернутся во всю мощь.

Темой вечеринки Джейлин стал хип-хоп девяностых. И это было самое крутое приглашение, которое когда-либо получала Кимми… когда ей объяснили его значение. Ей принесли маленькую коробочку с черной пластиковой штучкой с крохотным же экраном (на двух мизинчиковых батарейках). Когда она вставила батарейки, экран загорелся зеленым, но остался пустым. Решив, что он сломан, девушка показала его Девон М., студентке юридического факультета, которая проводила время с ней и Лолли, когда мать задерживалась на работе или уезжала.

– Где ты это взяла? – спросила Девон, вертя вещицу в руках.

– Полагаю, меня так пригласили на вечеринку, – ответила Кимми и пожала плечами.

Девон объяснила, что это пейджер, популярное устройство для обмена сообщениями из девяностых, бывшее в ходу еще до того, как у всех появились мобильные.

– Ты о них не слышала?

Кимми покачала головой.

– И что он делает?

– Их использовали, чтоб отсылать телефонные номера. Человек мог перезвонить куда ему надо, когда добирался до автомата. В основном ими пользовались врачи, чтоб их быстро находили за пределами больницы. И наркоторговцы тоже: в конце концов, пейджер стал символом крутых парней. Некоторые принимали даже текстовые сообщения.

И, будто по сигналу, пейджер завибрировал и издал серию пронзительных звуков, напугав их обеих. Как и говорила Девон, появилось сообщение.

«Скоро – вечеринка Джейлин, хип-хоп 90-х!»

Следующие десять минут Девон говорила только о приглашении. Она даже сделала снимок пейджера, чтоб показать его своему парню. Она подсчитала цену такого сложного приглашения и пришла к выводу, что оно должно стоить не меньше пяти сотен баксов, если не больше. Кимми удивилась сильному интересу Девон. Та редко бывала с ней откровенна, в основном потому, что мать девочек особо подчеркивала: Девон не должна дружить с ее дочерями.

«Кимми нужен репетитор по французскому и положительный пример тогда, когда меня нет дома, а не лучшая подруга, понятно?»

Кимми не могла не похвастаться, рассказав Девон о знаменитом отце Джейлин и его многочисленных крутых друзьях. Хотя, если честно, она понятия не имела, на что похожа школьная вечеринка в стиле хип-хопа девяностых. Она никогда особо не слушала рэп. Музыкальные вкусы Кимми лежали ближе к новозеландской певице Лорд, восходящей подростковой звезде Билли Айлиш и томной красотке Лане Дель Рей. Позже вечером Лолли попыталась объяснить ей значение хип-хопа девяностых, что заставило Кимми закатить глаза. Она была в курсе, что сестра бьет поклоны у алтаря голосистой Тейлор Свифт, а об олдскульном рэпе знала только со слов обожавшего его Стивена.

Кимми однажды застукала Лолли за составлением словаря хип-хопа и заметила, что оценки сестры были бы выше, если б она прилагала столько же усилий к выполнению домашних заданий. Лолли невозмутимо ответила: «Я тебя умоляю, быть правильной девушкой своего бойфренда – гораздо важнее школы».

Позже Лолли сказала, что многие девочки планируют нарядиться как чиксы – еще одно словечко из девяностых, которое пришлось объяснять. Сама Лолли была в ужасе при мысли о том, чтоб появиться на вечеринке в джинсах и коротком топике, и сообщила Кимми, что будет в платье, и та должна сделать так же.

– Только обязательно короткое. Может, это единственный шанс до Хэллоуина нарядиться шлюхой.

В «Бегдорфе», глядя на себя в зеркало, Кимми думала как раз об этом и гадала, одобрит ли Вронский ее новый наряд «Циммерман». Она уставилась на свое отражение, досадуя, что три дня назад не укоротила платье еще на дюйм, пока была такая возможность. Продавщица заметила сомнение во взгляде Кимми и быстро предположила, что, вероятно, к прикиду нужны новые сексуальные туфли на высоких каблуках. Кимми почувствовала волну облегчения. Вот чего ей хотелось. В обувном салоне на втором этаже она примерила восемнадцать разных пар и наконец остановилась на полуботинках «Аззедин Алайя», кожаных, с четырехдюймовыми каблуками[23]. Они стоили больше тысячи двухсот долларов, и она выписала их на кредитную карту матери, зная, что пройдет несколько недель, прежде чем родительница хоть что-то заметит. Ее резоны были просты: мама наверняка будет довольна, когда узнает, что она выбрала своим парнем Вронского, и останется лишь объяснить ей, что Кимми помогла именно новая обувь. Ей все равно влетит, но Лолли уже подготовила для этого почву, поскольку, одержимая модой, еще со средней школы закатывала истерики, если ей не покупали вещи от лучших модельеров. Кимми никогда не придавала особого значения повседневной одежде, хотя на соревнования всегда заказывала платья «Вера Вонг».

Как только Кимми начала учиться в старшей школе Спенса, она стала уделять все больше и больше внимания своему внешнему облику. Главным образом потому, что на нее давила сестра. За последние шесть недель Кимми по-настоящему втянулась в увлекательную модную игру.

Хотя ей и не хотелось признаваться даже себе, она знала, что это – результат нового интереса к мальчикам, или, скорее, внимания, которое она получала от парней с тех пор, как попала в список «Горячие штучки». Кимми не отрицала, что ей безразличен дурацкий список, отчасти потому, что Лолли никогда не попадала в него, и ей было неприятно являться живым напоминанием перед лицом менее знаменитой сестры, а отчасти и потому, что ее волновало внимание лишь одного особенного юноши.

Кимми хотелось верить, что она наряжалась на вечеринку Джейлин исключительно для себя, но она понимала, что это ложь. Возможно, если все пойдет идеально, Вронский будет очарован ею, они долгие часы проведут вместе, танцуя друг с другом, и он попросит ее стать его подругой. Очевидно, что отношения между ними становились серьезнее, и в ту ночь, когда Кимми призналась Графу, что он ей нравится, он взглянул ей в глаза и ответил, что она тоже очень ему нравится.

Теперь, когда она готова получить от матери нагоняй за новую пару обуви, Кимми решила, что может пуститься во все тяжкие, и ей нужно кое-что еще, дабы продемонстрировать свой веселый нрав. Она вышла из отдела «Шанель» с только что купленной вечерней сумочкой через плечо, выпущенной ограниченной партией и сделанной из неоново-розовой лакированной кожи. Если завтрашняя ночь должна стать ее ночью, она хотела выглядеть как можно лучше.

XVIII

Анна провела этой снежный день, болтая со Стивеном и Лолли.

После того, как Кимми ушла в «Бергдорф», Лолли спросила Анну, может ли она воспользоваться ванной, чтобы подсушить волосы, и девушка, конечно же, дала ей свое согласие. Пока Лолли была занята, Анна использовала это время, чтобы наведаться к брату. Он был в спальне, с айпадом на груди, играл в «Фортнайт». Анна плюхнулась на постель, сперва предусмотрительно накинув на простыню покрывало, и поинтересовалась, стоит ли ей привозить сюда собак.

– Ты останешься на выходные? – спросил он, не отводя глаз от экрана.

– Вероятно. Расскажи мне побольше о завтрашней вечеринке. Можешь включить меня в список гостей? – спросила она, дразня Стивена, прекрасно осознавая, что брат благодаря своей репутации имеет большое влияние среди завсегдатаев тусовок.

Стивен поставил игру на паузу и повернулся к сестре.

– Анна, ты сейчас можешь попросить меня о чем угодно, и я все для тебя сделаю. Серьезно, ты меня спасла. Я не представляю, какую чертовщину ты сказала Лолли, но она действительно переменилась. То есть совсем переменилась. – Он не подмигнул сестре, но глаза его смотрели лукаво.

– Не злорадствуй, Стивен. Это неприлично, – ответила Анна с притворной строгостью.

Она радовалась своему доброму поступку и гордилась ролью, которую сыграла в счастье брата. А теперь, когда он и Лолли наконец-то по-настоящему сблизились, возможно, им удастся избежать подобных проблем в будущем. Во всех журналах, которые она читала, говорилось, что мужчины обычно склонны к изменам, когда не получают сексуальное удовлетворение, а женщины изменяют ради эмоциональной связи. Она помнила об этом, когда дело касалось ее собственных отношений, что, конечно, объясняло, почему Александр настаивал на том, чтоб они не расставались дольше, чем на три недели.

Анна потеряла девственность, когда полетели вместе с Александром и его семьей на Бора-Бора. Это было летом – перед тем как он уехал в Гарвард. Отец и мачеха бойфренда сняли им бунгало с двумя спальнями и небольшим бассейном, которое они делили с Элеонорой, сводной сестрой Александра. Элеонора тоже училась в Академии Гринвича, и они дружили скорее из удобства, чем по каким-то иным причинам.

Конечно, Анна никогда бы не стала язвить по поводу Элеоноры в присутствии Александра, но… на самом деле девушка оказалась занудой.

На второй день их десятидневных каникул Анна вернулась после массажа в бунгало и обнаружила, что Александр украсил гостиную свечами и цветами. Стол был уже сервирован для ужина, приготовленного личным шеф-поваром. Александр был невероятно заботливым парнем, но столь романтический жест был вовсе не в его стиле. Анна почувствовала себя ошеломленной.

– А как же Элеонора? – спросила она. Наверное, не лучший вопрос, но это было первое, что пришло ей в голову.

– Ей нездоровится, поэтому сестра решила переехать в бунгало отца и Уитни. Чтобы быть поближе к матери, – ответил он.

До сего дня она понятия не имела, что Александр сказал Элеоноре, чтобы та подыграла ему в плане соблазнения Анны (когда Анна увидела девушку на следующий день, та выглядела совершенно здоровой).

– А если она сюда все же зайдет? – спросила Анна.

Элеонора никогда не смотрела фильмы, предназначенные для взрослой аудитории, поскольку находила отвратительным немотивированное насилие и секс.

– Меня не зря называют Гринвичским Стариком, – заявил он, качая головой и смеясь. Александр показал Анне ключ-карту Элеоноры, дав понять, что уже обо всем позаботился. – Может, прекратим болтать о моей сестре?

Анна улыбнулась. Парень редко демонстрировал самоиронию. Она знала, что это прозвище кажется ему смешным, и он никогда не называет себя так. Но теперь все изменилось, и даже для Анны оно стало звучать неожиданно сексуально.

Она никогда не спрашивала Александра, девственник ли он: в основном потому, что не знала, можно ли осведомляться о подобных вещах, а еще не была уверена, что хочет услышать о девушках, которые у него были прежде. Когда Анна поняла, что многие ее подруги допрашивают бойфрендов об их прошлых подвигах, было уже поздно возвращаться к столь интимной теме.

Той ночью, на Бора-Бора, за ужином при свечах, он сказал ей, что это будет и его первый раз. Анна решила, что должна быть тронута и счастлива: ведь у них будет общий опыт, как у пары. Но на самом деле она ощутила разочарование. Пока они ели десерт (шоколадное суфле), она думала лишь о том, что они оба – девственники. Как же им теперь быть? Что вообще надо делать?

Конечно, они сообразили, что делать, после долгой возни и неловкости. В конце концов, это не ракетостроение. Секс оказался более болезненным, чем она ожидала, но на второй день она немного расслабилась и смогла насладиться процессом. Однако Анна всегда задавалась вопросом, есть ли в сексе нечто большее чем то, что она обычно испытывала. Даже в ту долю секунды, когда она увидела Лолли, оседлавшую Стивена, она почувствовала, что между молодыми людьми гораздо больше химии, чем между ней и Александром, когда они занимаются любовью.

И она невольно задумалась: не потому ли, что у ее брата более богатый опыт, он умел завести Лолли.

– Сделано! – голос Стивена вернул ее к реальности.

– Что сделано? – спросила она, забыв, о чем они только что говорили.

– Ты – в списке приглашенных на вечеринку. Я жутко рад, что ты пойдешь. Список – закачаешься. Слушай, может, мне заказать длинный белый лимузин, чтоб подъехать на нем к клубу?

Вот за что Анна любила брата: он знал, как нужно тусоваться, и всегда этим пользовался.

– Бери без базара! – ответила она, и Стивен ухмыльнулся. – Что, разве не так говорят старые хиппари? Я что-то неправильно сказала?

– Ты – не глупенькая белая девочка, но сейчас ты выглядишь именно так.

– Эй, а ну возьми свои слова обратно! Тебе пока не позволено грубить сестре. Ты мне должен, помнишь? – Анна держала декоративную подушку и уже готова была стукнуть брата по голове.

Он вскинул руки, сдаваясь.

– Беру свои слова обратно! Ты права. Честью клянусь, буду мил с тобой… – он выдержал драматическую паузу: – …по крайней мере, еще несколько дней. Может, три.

– Ой, умоляю, как будто у тебя есть честь. – Анна ударила Стивена подушкой и встала, смеясь. – Бери лимузин. Почему бы и нет?

Она всегда повторяла себе, что ей надо походить на брата, быть не такой осторожной и более готовой ко всяческим приключениям. И в ту же секунду она решила написать Магде, чтоб экономка все же не присылала собак из Гринвича сюда. Скоро она отправится на вечеринку и задержится там допоздна, а значит, ее любимцы останутся в квартире одни.

Довольная своей решительностью, она переключилась на следующий важный вопрос. Что ей надеть? В ее шкафу было полно платьев, но она знала: необходимо что-то сверхординарное, поскольку обычно она не ходила в клубы.

Возможно, она заслужила новый забавный прикид в награду за то, что была хорошей сестрой. И у нее есть целый день, чтоб заняться шопингом. Она радостно улыбнулась и вызвала «Убер», предварительно набрав в строке «Куда» два слова – «Бергдорф Гудман».

XIX

Дастин провел снежный день, наверстывая упущенное в просмотре фильмов. Он буквально разрывался между родителями: отец (доктор в Медицинском центре Лангон при Университете Нью-Йорка) обитал в Вест-Виллидж со своей второй женой, а мать скромно жила в Верхнем Ист-Сайде в квартире с двумя спальнями. Родители развелись, когда мальчику исполнилось четыре, и ему всегда было тяжело ездить туда-сюда. Но когда он пошел в среднюю школу, то сделал расписание недельным – и сразу стало проще.

В будние дни, из-за домашних заданий, у него никогда не было времени, чтобы выспаться, а по выходным мать всегда настаивала на том, чтобы «качественно проводить время вместе». Дастин знал: она просто переживает из-за его скорого отъезда в Массачусетский технологический, и пытался быть чутким, просто позволяя ей делать то, что хочется. К счастью, отец был не таким сентиментальным и отличался лояльностью.

Дастин никогда не говорил матери, но он предпочитал жить у отца. Эту неделю он оставался в Виллидж и только что просмотрел два зарубежных фильма: «Безумный Пьеро» и «Альфавиль» француза Жана-Люка Годара[24]. Затем он прогулялся до «Корнер Бистро» и съел гамбургер. А теперь пытался решить, какой коммерческий блокбастер будет ему по душе. Дастину казалось, что настоящие любители кино должны смотреть как артхаусные, так и попсовые фильмы.

Несколько минут спустя он получил от Стивена сообщение о клубной вечеринке в районе Митпэкинг в субботу вечером. Дастин предположил, что ему написали по ошибке, поскольку их со Стивеном нельзя было назвать друзьями по вечеринкам. Но затем он получил новое послание, где говорилось: «Нанимаю лимузин ТЧК Кимми будет там ТЧК Присутствие обязательно! ТЧК». Дастин улыбнулся, зная, что это «ТЧК» – его заслуга. Однажды, когда они со Стивеном готовили домашние задания по истории Америки и изучали телеграф начала двадцатого века, он посетовал, что родился в век смартфонов, а не в ту эпоху. Телеграммы казались ему гораздо более интересным видом связи «Ты, мать твою, странный чувак, – ответил Стивен, – но мне это нравится. Глядя на тебя, можно подумать, что задроты круты. Почти». Дастину понравился комплимент, и он вспоминал его время от времени.

На экране появилось фото крайне вульгарного белого лимузина, прям как из фильмов Джона Хьюза[25]. Супербогачи жили какой-то другой жизнью. Например, могли арендовать на ночь старинную тачку. Просто из прихоти. Дастин погуглил аренду автомобилей и увидел, что лимузин с водителем на сутки обойдется Стивену в две тысячи долларов. Он покачал головой и вздохнул. Люди голодают, в мире не прекращаются войны, столько людей страдают, а какой-то восемнадцатилетний мальчишка бессмысленно выбрасывает две штуки баксов на подобное дерьмо. Казалось неправильным, что у одних есть столько всего, а у других почти ничего нет. Он знал, что не должен идти в клуб из принципа, но при мысли о Кимми его убеждения превращались в избиваемого медведем кролика. Дастин вздохнул и написал в ответ два слова: «Я буду».

«Подхвачу в восемь, покатаемся до девяти. Оттянемся по полной. Дресс-код – хип-хоп девяностых».

Читая всплывающие сообщения Стивена, Дастин понимал, что парень помирился с Лолли. Он полагал, что сестра Стивена вмешалась и спасла ситуацию. Дастин был рад за друга, но не мог отделаться от мысли о том, что Лолли стоило бы бросить Стивена, который не гнушался измен.

Дастин невольно задался вопросом, что бы ему надеть на такую тусовку. А потом невольно задался другим вопросом: с кем бы ему посоветоваться. Он подумал, не написать ли тем девчонкам, с которыми он пересекся на новогодней вечеринке, но испугался. Может, он обратится к ним, а они сразу же спросят, куда это он собирается: ведь если их не пригласили, они наверняка попросят разрешения присоединиться к нему. Да и что могли знать о хип-хопе девяностых белые девчонки в две тысячи девятнадцатом году? Хотя, пожалуй, больше, чем он. И он не был горд этим фактом. Ладони Дастина вспотели.

Именно поэтому он и ненавидел такие мероприятия. Столько интриг и приготовлений!

Он написал тому, кого точно мог спросить и не почувствовать себя глупо. Его старший брат Николас являлся большим поклонником рэпа, и лишь поэтому Дастин вообще знал о существовании этого стиля. Брат также был последним на планете, на кого стоило рассчитывать, поэтому, возможно, Дастину вообще не следовало надеяться на ответ.

Он ошибся. Николас сразу же написал ему и спросил, почему брата интересует одежда в духе хип-хопа девяностых. Дастин помедлил, прежде чем признаться в настоящей причине, подумал, не соврать ли, что он делает проект или эссе по теме.

Дастин месяцами не видел Николаса и не писал ему с тех пор, как они обменялись парой строк на праздники. Он пожелал брату счастливой Хануки[26], но получил краткий ответ, где парень заявлял, что отринул всякую религию и теперь ничего не празднует.

Тогда Дастин поздравил его с Новым годом, но брат вообще ничего не ответил.

И теперь Дастин решил сказать правду.

Дастин: «Мне нужно знать, потому что я иду на вечеринку в стиле хип-хопа девяностых с девушкой!»

Николас: «Пришли фотку девушки».

Дастин: «Нет».

Николас: «Приведи хоть одну причину, почему я должен помочь».

Дастин поморщился, когда прочитал послание, почувствовал ненависть к брату за то, что Николас – такой придурок, но тут же почувствовал вину за это. Брат лечился от наркотической зависимости, был черной овцой в семье, и Дастин всегда пытался не давить на него.

Дастин: «Я – твой брат».

Николас: «Попробуй снова».

Дастин: «Забудь, что я спрашивал».

Николас: «Гребаная неженка. Я скажу тебе за $$$».

Дастин: «Сколько?»

Николас: «$100».

Дастин знал, что это – плохая идея, потому что родители велели ему никогда не давать Николасу денег. Он опять почувствовал вину, но понимал, что из-за Кимми и всего остального у него не остается выбора.

Дастин: «Хорошо».

Николас: «Перешли их мне».

Дастин переслал брату пятьдесят долларов и принялся ждать очередного послания.

Николас: «Получил всего 50».

Дастин: «Получишь остальное, когда расскажешь мне все».

Николас: «Урод. Мешковатые джинсы, худи “ФУБУ”, “Эйр Джордан” или насосы».

Дастин: «Что такое насосы?»

Николас: «Кроссовки “Шак”, сходи в винтажный магазин».

Дастин: «Какая рубашка?»

Николас: «Новенькую белую футболку, может, с цепью».

Дастин перевел брату уже сотню долларов.

Дастин: «Добавил еще. Закажи себе модный ужин. Ты в Миннесоте? У вас там стейки подают?»

Николас: «Да пошел ты».

Дастин: «Спасибо. И постарайся не поскользнуться на льду».

Николас: «Я не в Миннесоте, а в Бронксе».

Для Дастина это была новость. Последний раз он слышал от родителей, что Николас третий месяц пребывает в реабилитационном центре Хазельдена. В четвертый раз за несколько лет.

Дастин: «Мама с папой в курсе?»

Николас: «Папа, не мама. Я чист. #доманаполдороги… Работаю в забегаловке тако».

Дастин был в шоке и, откровенно говоря, не знал, что написать в ответ.

К счастью, ему не пришлось этого делать, поскольку брат написал снова.

«Пора бежать, братишка. Увидимся».

Дастин погуглил винтажные магазины, продающие одежду «ФУБУ», нашел один поблизости и направился туда. Он поверить не мог, что Николас вернулся в Нью-Йорк и ничего ему не сказал. Хотя, если подумать, это было совершенно правдоподобно.

XX

Когда они прибыли на вечеринку, Кимми понимала, что выглядит потрясающе и обрадовалась при виде красной ковровой дорожки у входа. Фотографы выстроились вдоль нее, ожидая прибытия гостей. Девушка привыкла к фотографам еще тогда, когда выступала на льду, и точно знала, как нужно стоять: чуть склонить голову, податься вперед, по возможности скрестив лодыжки и расслабив мышцы лица. Поднимаясь по ступенькам с застывшей полуулыбкой, снова и снова позируя, она думала лишь о том, как скоро увидит его.

Целый день она не получала ни строчки от Вронского. Она изо всех сил пыталась остаться равнодушной, хотя казалось, что внезапные каникулы из-за метели – отличный повод, чтоб провести время вдвоем. Она не выдержала молчания и сдалась, отправив весточку Графу утром: ей нужно было убедиться, что он будет на вечеринке. Кимми нарушила главное правило, по которому девочка должна ждать, когда мальчик сделает первый шаг, но ведь она сходила с ума от нетерпения. Алексей ответил немедленно, и они обменялись семью сообщениями. Перечитав его последнее послание, она сообщила, что Стивен взял напрокат лимузин и сказал, что сначала приедет к ней (вместе с Лолли и Анной). Она намекнула, что у них достаточно места на случай, если Граф захочет присоединиться к ним. Но Вронский не клюнул на приманку. Он признался, что у него дела и он будет в клубе около полуночи, а она должна приберечь для него танец.

Лишь после обмена сообщениями она узнала от сестры, что Стивен пригласил Дастина составить им компанию в лимузине, и ей стало легче от того, что Вронский не согласился ехать с ними. Это было бы ужасно неловко. Некоторые мальчишки начинали ее ревновать, когда замечали, что на нее обращают внимание старшеклассники, но Вронский был не из таких. С чего бы ему так себя вести, когда он уверен, что он – самый крутой парень на вечеринке?

Поездка на лимузине оказалась интереснее, чем она ожидала. Сперва она была сильно разочарована, когда, забравшись в огромную, похожую на пещеру машину, Кимми обнаружила, что Анны нет в салоне. Она начала по-настоящему влюбляться в Анну, и пока было не вполне ясно, что ее волнует больше: увидеть наряд сестры Стивена или услышать, как Анне понравится ее прикид.

Когда она спросила, почему Анны нет с ними, ее брат ответил, что сестра велела ехать без нее: она зависла, общаясь по телефону со своим бойфрендом, Александром.

Очевидно, возникли какие-то проблемы с решением Анны остаться в городе на выходные: ведь она пропустит ежемесячное чаепитие, устраиваемое младшей сестрой Александра. Анна послала Элеоноре свои вежливые извинения, и, хотя та ответила: «О’кей», – наверное, все было далеко не о’кей. Ведь девушка сразу же позвонила Александру в Гарвард и устроила истерику по поводу того, что его подружка в последнюю минуту отказалась приехать. Ему не оставалось ничего иного, кроме как позвонить Анне и спросить, не передумала ли она.

– Почему бы после вечеринки просто не вернуться в Гринвич, а не оставаться в Нью-Йорке? – сказал он.

Анна выпалила, что, возможно, и передумала бы, спроси ее Элеонора напрямую, но закулисная болтовня взбесила ее.

Когда Стивен пересказывал эту сцену, сидя на заднем сидении лимузина, то разыграл все в лицах, и вскоре четверо смеялись до упаду. Они хватались за животы и умоляли, чтобы Стивен прекратил. После того как у Лолли началась икота, она простонала, что, если он не прекратит, ее стошнит, и тогда ей снова придется переодеваться. Продолжая играть роль хорошего мальчика и зная, как серьезно она относится к смене нарядов, он подчинился.

Фотографы начали снимать, едва лишь лимузин подрулил к клубу, и это был именно тот эффект, которого добивался Стивен. После быстрого обсуждения было решено, что Стивен выйдет первым, дабы помочь Лолли. Дастин – следующим, а за ним – Кимми. Конечно, она не могла возразить, поскольку не было альтернативы, ведь их четверо, а не пятеро, как предполагалось. Однако девушка не могла не задаться вопросом, не будет ли все выглядеть так, будто она и Дастин – пара. Она решила, что, как только они выберутся из машины, она обязательно немного отойдет от Дастина, чтобы папарацци не приняли ложь за действительность. А если они попросят сфотографировать их, она настоит на том, чтоб к ним присоединились сестра и Стивен. Она чувствовала себя виноватой за такие мысли, но знала: Дастин влюблен в нее, а ей казалось неправильным давать мальчишке ложные надежды. И, что раздражало еще больше, сестра выступала в команде поддержки Дастина, и пока они бок о бок стояли в ванной комнате, накладывая макияж, Лолли трещала о том, какой он гений и что его ждет безусловно блестящее будущее. Ее доводы не произвели впечатления на Кимми. Она лишь пока что спокойно училась в старшей школе и не беспокоилась о подобных вещах.

Раздраженная, она наконец огрызнулась, что ей плевать на идеальные оценки Дастина, он ей нравится только как друг – и все.

Лолли, зная настоящую причину, по которой Лолли не интересовалась Дастином, возразила:

– К твоему сведению, Вронский бросил половину девчонок Спенса.

Не желая оставлять последнее слово за сестрой, Кимми ответила:

– Разве они не станут все завидовать тому, что я – его новая девушка?

Кимми сразу пожалела о том, что поделилась своим тайным желанием с сестрой, но, по крайней мере, та вернулась к укладке волос и не сказала больше ни слова.

Водитель открыл заднюю дверь, и Кимми услышала возгласы фотографов. Она была готова начать лучшую ночь в своей жизни.

XXI

Пока они шли по ковровой дорожке в сопровождении охранников, а потом ждали, когда их впустят, Дастин вновь сказал Кимми, как потрясающе она выглядит. Это заставило ее почувствовать себя счастливой, и она ответила на комплимент, заметив, что ей тоже нравится его прикид. Она уже загуглила «стиль хип-хоп», и Дастин был одет прямо как некоторые парни на фото.

– Выглядишь очень аутентично. Как будто только что прибыла из девяностых… прямо как Терминатор.

Ей захотелось быть с Дастином еще милее: ведь ему наверняка будет тяжело смотреть, как она целую ночь напролет танцует с Вронским.

– На самом деле в оригинальном фильме Шварценеггер прибывает из будущего обнаженным. – Дастин тотчас пожалел о своих словах. Зачем он заговорил о наготе? Он попытался исправиться, добавив: – А ход с наготой был элементом комедии, чтобы внести некоторую живость в серьезную тональность фильма. – А вот теперь он жалел о том, что треплется, как кино-задрот. – Эй, ты потанцуешь со мной? Когда – или если – мы попадем внутрь?

– Удивлена, что ты любишь танцевать, – пробормотала Кимми. – Извини, прозвучало странно. Мне казалось, что, когда речь заходит о гениях, как-то не думаешь о танцах.

– Очевидно, я не гений, потому что я и правда хочу потанцевать с тобой.

Теперь Дастин понимал, почему у него развязался язык: он мог нести любой бред и околесицу, не задумываясь о последствиях. Раньше ему не хотелось пробовать наркотики, но Стивен убедил друга, что одна-две полоски – как раз то, что нужно, чтобы выбросить любые здравые мысли из головы. Он чувствовал себя глупо, пойдя на поводу у сверстника, но весь день был на взводе из-за встречи с Кимми и, посмотрев на Стивена, понял, что отчаянно хочет расслабиться. Теперь он даже не думал ни о своих личных перспективах, ни о будущем, хотя подозревал, что причина тому – наркотики.

Кимми согласилась потанцевать с ним, и она действительно намеревалась сделать это. Она любила танцы и не хотела быть одной из тех девиц, которые отплясывают лишь с другими девушками. Ей всегда было жаль их. Ей также казалось, что будет неплохо показать Вронскому, что она не станет стоять в стороне и ждать его.

Танцпол был уже переполнен: когда они вошли, из динамиков ревел какой-то ремикс на трек Крейга Мака «Крутотень тебе прямо в ухо»[27]. Подростковый бар предоставлял выбор безалкогольных коктейлей, проспонсированных «Ред Булл», но казалось, что каждый посасывал фляжку или вейп. Очереди в туалет тоже были длинными, с головой выдавая поклонников более жестких веществ. Стивен спросил Дастина, не хочет ли он туда заглянуть, но парень отрицательно покачал головой. Он уже нацелился исполнить свою миссию потанцевать с Кимми и чувствовал, что ему больше не нужна помощь химии. Он увидел, как Стивен схватил Лолли за руку и повел ее прочь, а, обернувшись, обнаружил, что Кимми протягивает ему два желе-шота.

– Красный или зеленый? – крикнула Кимми, перекрывая музыку.

Он уже собирался ответить, что возьмет любой, какой не нравится ей, но напомнил себе, что девушки предпочитаю напористых мужчин.

– Зеленый, определенно зеленый. – Дастин взял крошечный пластиковый стаканчик, который протягивала Кимми и осушил его.

– С чем это?

Кимми рассмеялась и пожала плечами.

– Понятия не имею! Какой-то парень просто вручил мне их, – сказала она и быстро расправилась с красным желе-шотом.

Она немного нервничала, потому что один бог знает, что там могло бы быть, но с того момента, как они прибыли на вечеринку, беспокойство лишь росло, а ей нужно было расслабиться. В клубе оказалось столько народа, что она не представляла, как Вронский сможет ее найти.

Кимми схватила руку Дастина и повела на танцпол. Вскоре они уже находились в центре, дергаясь под «Живую вещицу», которую начитывал Кью-Тип[28]. На середине песни Дастин заметил Вронского, стоявшего возле танцпола и пившего из серебряной фляжки. Дастин узнал его, поскольку рыскал в «Гугле» сразу после того, как Стивен упомянул про Графа. Дастин был в курсе, что Алексей хорош собой, но не был готов к подобному. Единственное, что заставляло его чувствовать себя несколько лучше: число фотографий Вронского с самыми разными привлекательными девушками. Логично было, что он заинтересован в Кимми, поскольку та была красивее всех девиц, которых он видел под руку с Вронским, но он надеялся, что Граф, возможно, тот парень, который не остановится на одной пассии.

Когда он увидел Вронского вживую, то сразу подумал, что лучше убраться подальше с танцпола вместе с Кимми, но было уже слишком поздно. Вронский заметил их и, поймав взгляд Дастина, отсалютовал фляжкой. Дастин затаил дыхание, надеясь, что соперник не приблизится к ним, и с облегчением обнаружил, что Граф, похоже, не собирается этого делать. Алексей, казалось, был слишком занят, оглядывая толпу в поисках кого-то еще.

Протанцевав под «Кто вы шибко умные» Джей-Зи и «Самый крутой» «Лордс оф Андеграунд»[29], Кимми захотела посмотреть, не приехала ли Анна, и махнула Дастину, чтобы он шел за ней. Он потянулся к ее руке, счастливый тем, что она позволила ему прикоснуться к себе, пока они пробирались через толпу гостей к главному бару.

– Ты прекрасно танцуешь, Кимми, – пробормотал он ей в волосы, когда их продвижение было остановлено группой людей, наблюдавших, как парень без рубашки отплясывает на танцполе.

Она улыбнулась и кивнула, но не ответила, наблюдая, как мальчишка танцует брейк.

Не желая упускать возможность остаться в толпе, но наедине с Кимми, Дастин продолжил:

– Теперь, когда ты знаешь о моей тайной любви к танцам, ты поймешь, как много я думал о выпускном бале. До него еще несколько месяцев, но я хотел спросить, не пойдешь ли ты туда со мной… пусть даже как подруга, или… – Откровенно говоря, он был влюблен в Кимми и очень хотел начать серьезные отношения, но более всего мечтал о том, чтоб она была с ним на выпускном.

Если сейчас она согласится, это будет уже неплохо. Тогда он проведет следующие несколько месяцев, сближаясь с ней, чтобы на бал она пошла уже влюбленная в него.

Она повернулась к Дастину, ее щеки немного раскраснелись от танцев.

– Дастин, ты мне нравишься. Правда, нравишься. Но ты должен знать кое-что. Я… я люблю кое-кого другого. И клянусь, что пошла бы с тобой на бал… и так мило с твоей стороны – попросить меня об этом, но я просто не могу. Похоже, парень, который мне нравится, не одобрит, если я составлю компанию другому, понимаешь?

Дастина потрясла ее честность, благодаря которой его даже сильнее потянуло к Кимми несмотря на то, что она отказала ему. Что еще он мог сделать, кроме как кивнуть и попытаться сохранять спокойствие?

Несмотря на то, что он был опустошен, ему удалось сказать:

– Вполне понимаю. Все в порядке, просто подумал, ну… что я должен был спросить.

К счастью, они снова двинулись вперед и, держась за руки, продолжили путь сквозь толпу танцующих хип-хоп.

К тому моменту, как Кимми добралась до бара и повернулась, она обнаружила, что Дастина позади уже нет. Его отсутствие огорчило ее на мгновение, но девушка знала, что поступила правильно, когда просто прямо сказала ему, что происходит между ней и Вронским. Кимми взобралась на свободный барный стул, чтобы оглядеть толпу, и наконец заметила Анну, говорившую со Стивеном и Лолли в дальней части клуба. Анна была одета в маленькое черное платье, настолько сексуальное и бьющее наповал, что Кимми невольно задалась вопросом, как она могла думать, что сестре Стивена пойдет лавандовый.

Кимми подозвала бармена: ведь теперь, чтобы пройти через танцпол, ей требовался «Ред Булл».

XXII

Анна почувствовала себя лучше после того, как сделала добрый глоток из фляги брата.

Водка обожгла, но ей хотелось немного расслабиться, чтобы наслаждаться ночью. Она могла подсчитать число ссор между ней и Александром на пальцах одной руки. Это закончилось сегодняшним вечером. Или даже чуть раньше. Она уж точно не собиралась ругаться с бойфрендом, а разговор взбесил именно его. Спокойное общение переросло в склоку, когда она требовательно спросила, почему он – такой эгоист.

– Ты ненавидишь город. Почему ты настаиваешь на том, чтобы остаться?

– Во-первых, я не ненавижу Нью-Йорк. Во-вторых, это дурацкая чайная вечеринка. Почему бы тебе не приезжать и не пить чай с Элеонорой и ее богобоязненными трещотками по три часа кряду в воскресенье? Интересно, тебе это понравится? – Она была ошеломлена своей вспышкой не меньше, чем он, и боролась с желанием немедленно извиниться. Ей не хотелось кричать на Александра, но она не жалела о содеянном. Она чувствовала раздражение уже некоторое время, но не имела мужества признаться в этом. Элеонора была очень мила, но если не добивалась своего, то становилась неимоверно плаксивой и высокомерной.

Александр не кричал в ответ – то был не его метод. Он просто заявил, что они обсудят все позже, когда она вернется из клуба в пентхаус.

– Александр, вечеринка начнется только после полуночи, – ответила она, возможно, неосмотрительно. – Я задержусь допоздна, не жди моего звонка. Я свяжусь с тобой утром.

Он начал возражать, но она перебила его, сказав, что ей пора, и дала отбой. Разговор вызвал у нее легкую тошноту и перевозбуждение. Она разозлилась, поскольку пропустила поездку на лимузине, но обнаружила, что одиночество в «Убере» – именно то, что нужно, чтобы немного успокоиться.

Приехав в клуб, Анна столкнулась с несколькими приятелями, которых знала еще с лета, когда шесть недель провела в Джульярде[30]. Один из них был виолончелистом в струнном квартете, в котором она играла. Анна взяла в руки скрипку, когда ей исполнилось пять, и спустя десять лет занятий и ежедневной практики стала опытным музыкантом. Она привлекала пристальное внимание педагогов, которые хвалили мастерство девушки, но беспокоились из-за отсутствия эмоций, когда дело касалось ее выступлений. Замечания всегда раздражали ее, потому что она никогда не была полностью уверена, что именно преподаватели имели в виду, когда учили «чувствовать музыку». Анна любила играть, пока была младше: ей нравились похвалы, и отец был просто счастлив, но, когда она повзрослела, ей стало сложно понимать, нравится ли ей это потому, что у нее хорошо получается, или потому, что ей действительно нравится музицирование.

Такие мысли пришли ей в голову летом, после второго года обучения, когда ее попросили вместе с квартетом принять участие в небольшом европейском турне. Все полагали, что она будет в восторге от поездки, но получилось наоборот. Именно Александр подтолкнул ее поговорить с отцом о своих чувствах, и, хотя Анна настаивала, что «чувства» никогда не обсуждают ни в корейских, ни в истинно-американских семьях, в конце концов она не выдержала.

Ответ отца был, как всегда, прагматичен и заключался в том, что дочери нужно практиковаться вдвое больше, дабы принять обоснованное решение. В начале лета Анна провела шесть недель интенсивных частных уроков со всемирно известным педагогом из Киева и вскоре играла с неподдельными эмоциями. К сожалению, эти чувства переплетались с эмпатией ко всем корейским девушкам, которые обязаны играть на скрипке, тогда как отец разрешил Анне бросить занятия, если ей захочется. А главная проблема была в том, что Анна боялась отправляться в турне и оставлять собак и лошадей в одиночестве.

На красной дорожке виолончелист рассказал ей, что на Рождество у них был концерт в Швеции, и Анна с облегчением поняла, что ничуть не завидует. Они прошли к площадке для групповой фотографии, но Анне было приятно, когда папарацци выделили ее, попросив попозировать соло и наперебой спрашивая ее имя. Как только они поняли, кто ее мать, поднялся небольшой переполох, и, хотя Анна знала, что подобное внимание – это глупо, она все равно находила его волнующим.

Пока она ждала, когда же ее пропустят в клуб, остальные девчонки делали селфи. Анна огляделась, нет ли поблизости знакомых. Впереди сгрудилось еще десять гостей – и он был среди них. Граф стоял в компании парней вместе с Беатрис, самой популярной девушкой Академии. Беатрис и Анна были более близкими подругами в средней школе, а потом Анна начала каждый день ездить верхом, у нее не осталось времени на общение, особенно с Беа, которая оказалась заядлой тусовщицей.

Беатрис всегда была мила с ней и старалась приглашать ее на все вечеринки, но за последнюю пару лет Анна побывала лишь на нескольких мероприятиях.

Анна не могла не почувствовать укол ревности, глядя, как Вронский приобнял Беатрис за шею, делая вид, будто хочет взять ее в захват: братский жест, который сто раз проворачивал с ней Стивен. Внезапно она вспомнила, что у Беатрис есть два кузена, с одним из которых она была очень близка. И этот кузен наверняка Алексей! Конечно же, все сразу стало на места! Отец Беатрис являлся старшим братом Женевьевы Р. Анна с некоторой тоской наблюдала, как Вронский заходит в клуб вместе со своей компанией. Они выглядели так, будто уже были сильно навеселе.

Анне не потребовалось много времени, чтобы найти брата. Она знала, как развлекается Стивен, поэтому направилась к туалетам и скоро обнаружила парня. Она пару раз экспериментировала с таблетками, но Александр был решительно против наркотиков (за исключением его драгоценного «Аддералла»), и казалось слишком хлопотным скрывать от него подобные вещи. Кроме того, ей нравилось сохранять ясную голову: люди, которые под утро напивались до беспамятства, огорчали его.

Глотнув спиртного, Анна решила, что хочет еще.

– Дорогой мой братец, – сказала Анна, сжав челюсти (она делала так, когда хотела спародировать мать), – будь добр, найди мне настоящую выпивку. Что-нибудь вкусное и достойное нашей фамилии.

Стивен, всегда готовый напоить кого угодно, с радостью принял игривую манеру сестры, которую она редко демонстрировала на публике. Он отвесил ей преувеличенно манерный поклон дворецкого, приняв вызов и ответив, что вернется позже. Анна стояла рядом с Лолли, и девушки разбирали, что из нарядов вокруг им нравится, а что выглядит ужасно. Кимми появилась через несколько минут и выглядела потрясающе. Анна по-дружески обняла ее. Они посмотрели друг на друга, попытались перекричать музыку.

– Ты просто сногсшибательна!

– Нет, ты!

– Нет, ты!

– Ты!

Это продолжалось, пока Стивен не вернулся с тремя бокалами. Анна взяла один и выпила сразу половину.

Затем она скривилась и проворчала:

– Фу, что это?

– «Ред Булл» без сахара и водка! – проорал Стивен, перекрывая музыку.

Он протянул второй бокал Лолли и отдал свой Кимми, сказав, что рыцарство еще живо. Анна допила напиток, хотя и находила его отвратительным, а Беатрис, одетая в «Сен-Лоран», появилась рядом секунду спустя. Обе девушки обнялись и прошли тот же самый ритуал «ты просто сногсшибательна», который Анна исполнила с Кимми всего несколько минут назад.

Когда Беатрис пригласила Анну потанцевать с ней и ее друзьями, Анна отказалась.

– Я не большая любительница танцев. Я лучше постою в сторонке. – Но, как только она сказала это, она заметила Вронского, направляющегося в их сторону. Отчаянно не желая стать свидетелем того, как он пригласит Кимми танцевать, Анна схватила Беатрис за руку. – Какого черта! Мы на танцевальной вечеринке, давай попляшем! – Она оттащила Беа как раз в ту секунду, как к ним подошел Вронский, и сделала вид, что не узнала его, когда порхнула мимо.

Кимми заметила слегка странное поведение Анны, но быстро забыла об этом. Вронский склонялся поцеловать ее в обе щеки и шепнуть, как чудесно она выглядит. Затем он поприветствовал Стивена и Лолли, которые решили, что и им тоже пора выбираться на танцпол. Последовала неловкая заминка, и Кимми затаила дыхание, поскольку казалось, что Вронский не собирается приглашать ее танцевать.

Ночь буквально промчалась перед ее глазами, когда она подумала о подобном исходе, но тут Граф улыбнулся и сказал:

– Ну… мы вдвоем?

Кимми счастливо кивнула и взяла его руку.

Дастин наблюдал за разворачивающейся сценой. Десять минут назад, услышав, как Кимми признается в любви к другому, он почувствовал себя дурно и отстал от нее, направившись в мужской туалет, где плеснул в лицо воды. Он решил, что это, вероятно, из-за наркотиков, но знал, что здесь замешано кое-что еще. Дастин уставился на собственное отражение в зеркале и внимательно посмотрел себе в глаза. Он знал, что должен выглядеть браво, вернуться обратно и присоединиться к тусовке, но ему казалось, что он не сможет сделать ни шага. Если бы не Кимми, он вообще не пришел бы сюда. Теперь, когда с мечтой о ней покончено, какой смысл оставаться?

Он шел попрощаться, когда заметил Вронского. Словно жаждущий наказания, Дастин замер как вкопанный. Нельзя сказать, что он считал, будто Кимми недостойна Алексея. Но такие парни как Граф привлекают внимание всех девушек в мире, так почему же именно она? Со своего наблюдательного пункта Дастин отчетливо видел лицо Вронского, пока тот направлялся к Кимми и остальным. Дастин узнал выражение на лице соперника – то же самое он видел в собственных глазах в последние шесть недель. Вронский был влюблен, а это значило, что для Дастина игра окончена. Поражение подтвердилось меньше, чем через минуту, когда он увидел, как Кимми взяла Вронского за руку и ее лицо озарилось восторгом.

В это мгновение Дастин, скрепя сердце, решил, что ему пора убраться отсюда.

XXIII

Теперь Кимми прыгала вместе с Вронским под знаменитый «трехбуквенный» трек «Найти бай Нэйчарс»[31]. Она бы предпочла другую песню, особенно после того, как Вронский объяснил, что эти рэперы признавались в особой любви к кискам. Но она постаралась увидеть в ситуации лишь хорошее и сфокусироваться на позитиве. Она обрадовалась, что он не стал одеваться в стиле вечеринки и облачился в черные узкие брюки, рубашку «Гуччи» и пиджак, выглядевший очень дорого. Единственный намек на тему девяностых заключался в крупных золотых часах, висевших у парня на шее на толстой золотой цепи.

И это уже второй раз, когда они танцевали вместе, первый был неделю назад, когда они пошли купить десерт на их третьем свидании, а потом Граф сказал, что ему надо заглянуть в «Ле Бейн», чтобы увидеться со своим приятелем. Они остались в клубе всего на полчаса, но, покинув ВИП-зону после встречи с тем самым другом, молодые люди задержались и станцевали под пару песен. Кимми подозревала: Вронский влюбился в нее именно потому, что в те минуты его руки были повсюду.

А сейчас они двигались в толпе, отплясывая неподалеку от Лолли и Стивена, но Кимми неуклонно сдвигалась вправо, чтобы остаться с Вронским наедине. Она все ждала, что он притянет ее к себе, как делал раньше, но он почему-то не захотел. У него был отсутствующий взгляд, и она уже сомневалась, что между ними что-то было.

– Ты в порядке? – наконец спросила она, ненавидя себя за то, что в ночных клубах постоянно приходится перекрикивать шум.

Он покачал головой и извинился, сказав, что два дня назад всю ночь гулял с кузиной Беа. А накануне устроил повторное шоу с братом Кириллом, вернувшимся с учебы. Он проснулся несколько часов назад и обнаружил, что проспал целый день.

Кимми заставила себя улыбнуться и кивнуть, но не могла не задаться вопросом, как именно они с братом провели ночь – и с кем. Кроме того, она представить не могла, как можно проспать весь день. Когда песня закончилась, она понадеялась, что следующая будет лучше, и так оно и было: Фокси Браун и «Блэкстрит» – «Отвези меня домой»[32].

– Обожаю эту песню! – солгала Кимми, стараясь казаться крутой.

Вронский кивнул, взял ее за руку и повел к Стивену и Лолли, которые прекратили танцевать и теперь просто целовались.

– Спасибо за танец, Кимми. Найди меня перед тем, как уедешь, – сказал он и с этими словами повернулся и начал проталкиваться сквозь толпу.

Кимми чувствовала себя ошарашенной. Все случилось так быстро, а у нее не нашлось ни секунды скрывать чувства. Горячие слезы навернулись ей на глаза, и она сердито вытерла их тыльной стороной ладони. Она оглянулась на сестру, которая пропустила эту сцену, и почувствовала некоторое облегчение: рядом не было свидетелей ее унижения. Один дурацкий танец, и он едва смотрел на нее? Вот чего она так ждала? Какого черта?

Не желая портить макияж, Кимми вздохнула. Она должна успокоиться или (что еще лучше) как-то забыться. Она прошла к Стивену и дернула его за рукав нелепого спортивного костюма.

– Я хочу повеселиться, – заявила она. – Что у тебя есть?

Стивен взглянул на Лолли, решив узнать, что она думает.

– Не смотри на нее, она мне не начальник.

Лолли пожала плечами, не желая разбираться с новой проблемой прямо сейчас.

– Конечно, все что угодно. Но если уронишь это в туалет, не приходи выпрашивать еще. – Стивен втиснул что-то в руку Кимми и кивнул в сторону уборных.

Кимми тоже кивнула в ответ и принялась пробираться сквозь толпу, миновав Анну, которая танцевала в кругу девушек, где была и кузина Вронского, Беа.

Пока Кимми стояла в очереди в туалет, она оглянулась в поисках Дастина. Она подумала о том, чтоб написать ему, но знала, что не может так поступить. Не теперь, когда она втолкнула парня в френдзону и сказала, что любит другого. Тот факт, что она открыто призналась в своих чувствах, был весьма наивен, а само произнесенное вслух слово на букву Л едва не заставило ее разрыдаться. Но она не стала плакать. Кимми держала себя в руках и терпеливо ждала своей очереди в туалет, чтоб посмотреть, чем благословил ее Стивен.

Если б она написала Дастину, он все равно бы не получил ничего. Он ехал на метро в Бронкс, решив повидаться с братом. Выйдя из клуба и бесцельно пройдя несколько кварталов, Дастин написал Николасу и попросил его адрес. Когда тот спросил, зачем, Дастин просто ответил: «Потому что прямо сейчас я иду в метро – и мы неплохо оттянемся». Дастин был вынужден ждать всего секунду, прежде чем получить точку на карте.

Если не считать похода в зоопарк в детстве, Дастин никогда раньше не был в Бронксе. Он понятия не имел, что это за район, в котором поселился брат – и безопасно ли там поздно ночью. Дастин подумал, должен ли он написать Кимми о том, что сбежал с вечеринки, но отверг эту идею. Она умная девушка и наверняка знала, что делает, и она обрушила все его надежды. Теперь он должен расстаться со своей мечтой: ведь он тоже умен и понимает, когда не стоит цепляться за иллюзии. Единственная проблема заключалась в том, что он не мог просто взять и выключить свои чувства. Он невольно задался вопросом, сколько потребуется времени, чтобы пережить нечто, что и не начиналось толком.

Он надеялся, Николас даст ему ответ.

XXIV

Анна не часто посещала ночные клубы, поскольку их не жаловал ее парень. Конечно, она бывала на нескольких бат-мицвах и шестнадцатилетиях вроде этого, но на таких вечеринках она обычно оставалась в ВИП-зоне, сидела и смотрела.

Ее поразило то, как весело танцевать с Беатрис и друзьями. Ей нравилось быть частью чего-то большего, словно грохот музыки являлся биением сердца некоего огромного организма, а она представляла собой всего лишь одну из клеток. Она вспотела и не сомневалась, что ее волосы ужасно растрепаны, но было так приятно не обращать на такие мелочи внимания.

Когда Анна почувствовала, как сзади кто-то подошел и начал танцевать в радиусе опасной близости, она позволила этому продлиться несколько секунд, прежде чем повернуться и убедиться в том, что она уже знала.

Рядом с ней был Алексей. Улыбка заиграла на ее губах (она не успела сдержать ее), а Вронский без лишних слов положил руки ей на талию и притянул еще ближе. Она позволила ему это. От него исходил потрясающий запах, ей вспомнилось, как она с отцом и матерью гуляла по Мьюирскому лесу[33] возле Сан-Франциско и заявила, что никогда еще не чувствовала такой чистой сосновой свежести. «Вот так должен пахнуть воздух?» – спросила она тогда. Родители рассмеялись в ответ. Теперь в голове ее звучало эхом: «Вот так должны пахнуть парни?» Она закрыла глаза и продолжила двигаться под музыку: казалось, что у нее нет другого выбора.

Она потеряла счет песням, во время которых они танцевали вдвоем, поскольку каждая плавно перетекала в другую. Она не заметила, что Беатрис и ее подруги исчезли, но в конце концов обнаружила, что они остались вдвоем. Они пока не сказали друг другу ни слова, но на самом деле не существовало слов, которые могли бы выразить то, что происходило между ними. Они оба вспотели, но игнорировали этот факт. Порой руки Вронского лежали у нее на спине, и временами она проводила пальцами по его шелковистым волосам. Иногда он кружил ее, обнимая, уткнувшись лицом ей в шею и обхватив ладонями талию Анны. Они двигались вместе в такт музыке. Каждый из них был в силах выносить это лишь до тех пор, пока они не отодвигались друг от друга немного (что длилось недолго). Любое расстояние между ними казалось слишком большим, и вскоре они прижимались друг к другу, глядя глаза в глаза.

Анна отчаянно хотела поцеловать его, и чтобы он поцеловал ее, но знала, что это – черта, которую она не может переступить. И потому она прижималась лицом к его шее и вдыхала его запах.

Если бы кто-нибудь увидел их танцующих вместе, он увидел бы просто двух красивых тинейджеров, веселящихся на танцполе. Вокруг них плясала сотня других таких же (разной степени трезвости), и всем было плевать. Главное здесь – наслаждаться, веселиться с друзьями и ждать следующей песни.

Лолли указала на них Стивену, хотя сама была уже так пьяна, что едва ворочала языком, и для нее ничего не имело значения. Если бы Лолли спросили об этом на следующий день, она не смогла бы рассказать, что видела: да, казалось, что они танцуют слишком долго и слишком близко, но Лолли чувствовала исключительно счастье. Стивен был в восторге, но не потому, что Анна была с Вронским, но потому, что она выглядела такой счастливой, какой он ее давно не видел. Вот единственное, что имело значение, это было все, чего Стивен хотел от сегодняшней нью-йоркской ночи: чтобы люди, которых он любит, наслаждались жизнью и хоть на время отринули заботы, как и он сам.

Ну а Кимми развлекалась, как могла: в очереди в туалет она встретила несколько стервозных девушек и, использовав навыки, которые имела со времен соревнований, подавила эмоции, приняла лукавый вид и решила включиться в игру. Это представление было следствием обязательств, а она как раз была обязана сегодня действовать в соответствии с собственным статусом (третья в списке среди второкурсниц нынешнего года). И, очевидно, все сработало, поскольку ее заметили, и другие крутые девицы спросили, есть ли у нее что-нибудь. Она кивнула и добавила, что будет счастлива поделиться. И уже через несколько минут четыре пары дизайнерских туфель на высоких каблуках стояли внутри грязной туалетной кабинки, а их владелицы передавали по кругу пузырек с порошком. Троица первый год училась в старшей школе Найтингейла, и благодаря девчонкам Кимми полностью оправилась от болезненного отказа Вронского на танцполе.

Когда они узнали, что она – младшая сестра Лолли, подруги Стивена К., они были более чем впечатлены. Лишь одна из них получила приглашение на новогоднюю вечеринку Стивена, и они с Кимми по очереди и взахлеб рассказывали о той тусовке всем остальным. Перевозбужденная и нервозная Кимми сразу сообщила им, как впервые приняла наркотики, оказавшись в итоге в ванной матери Стивена. Девицы нескладно выли и вопили, слушая ее признание, и в конце концов все четверо выползли из туалета на танцпол.

Кимми поняла, что ошибалась насчет времяпрепровождения в чисто женской компании. Это было гораздо веселее, чем танцевать с парнями, потому что можно было просто отдаться музыке и не думать о том, что ты никогда раньше не слышала этой песни, а твои волосы налипли на губную помаду. Вскоре они начали дергаться под несколько треков подряд, а потом плелись в дамскую комнату, чтобы сделать перерыв.

Когда Кимми в очередной раз взглянула на телефон, было уже начало четвертого утра, и она не могла поверить в это. Она решила, что надо увидеться с сестрой, кроме того, пузырек опустел, а новые подруги начали бормотать, что пора бы уже расходиться. Удар лучше держать вместе, но падать – по одному. Кимми нашла Лолли в главном баре, сидящей и выкладывающей в «Инстаграм» фото с вечеринки. Девушки обнялись, увидев друг друга, и даже сделали редкое сестринское селфи, а затем рассмеялись, зная, что внезапно обретенная сердечная родственная привязанность скоро развеется как дым.

Лолли сообщила, что Стивен проголодался, поэтому план был таков – найти заведение, где подают поздний ужин или ранний завтрак. Кимми ответила, что сыта, но готова составить им компанию. Она начала рассказывать сестре о новообретенных подругах, и Лолли заметила: она рада тому, что Кимми смогла повеселиться.

– В смысле? – спросила Кимми. – Что это значит? Почему смогла?

Отвлекшись, Лолли прищурилась в телефон.

– Я подумала, что ты ушла из-за него.

– Него? Кого его? – спросила Кимми, несколько растерявшись. – Лолли, сконцентрируйся.

Лолли подняла взгляд, теперь раздраженная.

– Кимми, если ты становишься настолько тупой даже на тусовке, мне это совсем не нравится.

– Извини, я просто не понимаю, о ком ты. Что-то случилось с Дастином?

– Дастином? – растерянно переспросила Лолли. – Боже, мы не видели его с тех пор, как пришли сюда. Я думаю, он давным-давно свалил. Я о Вронском. – Лолли указала на танцпол, и Кимми повернулась взглянуть, постаравшись сосредоточиться.

Анна и Вронский танцевали в самом центре танцпола, и между ними не осталось ни дюйма свободного пространства. Похоже, что у них обоих закрыты глаза.

Кимми почувствовала себя дурно, но не могла отвести взгляда. Они танцевали так, будто находились в клубе одни, забыв обо всем на свете. Но дело было не только в этом: их явно притягивало друг к другу, словно магнитом, да так, что разделить казалось невозможно. Она отвернулась лишь когда почувствовала, как по щекам бегут горячие слезы. Кимми схватила со столешницы салфетку, пролепетала Лолли, что ей нужно справить нужду и побежала в туалет. Очутившись в той же кабинке, что и раньше, Кимми выпустила на волю все свои чувства и рыдала, рыдала без остановки.

Именно в туалете ее позже нашла Лолли и через дверь сказала, что пора идти. Кимми замотала головой и пробормотала, что сама найдет дорогу домой. Лолли стукнула в дверь и отказалась принимать такой ответ, дескать, сейчас уже слишком поздно. Кимми должна «собрать все свое дерьмо и сложить его в рюкзак, чтоб оно не мешалось под ногами», а потом ждать сестру и Стивена у выхода – через десять минут. Затем Лолли легкомысленно добавила, что это – цитата из «Рика и Морти».

Ее слова лишь добавили соли на открытую рану Кимми, и она закричала в ответ:

– Ненавижу тебя!

Но вопль потерялся в шуме нажатого кем-то слива.

Через пятнадцать минут Лолли гневно стукнула в дверь кабинки, и Кимми обнаружила, что сестра не одна.

Заглянув под дверь, она узнала туфли «Гоу-Гоу» и, понимая, что она, Кимми, представляет собой ужасающее зрелище, распахнула дверь. Лолли и Анна были потрясены, но хранили молчание, когда она протолкнулась мимо них. Правда, потом Кимми услышала, как они шепчутся за спиной.

– Если мы, мать вашу, едем, так, вашу мать, поехали! – прошипела она и покинула дамскую комнату, больше не размышляя о том, что подумают о ней они – или кто бы то ни было еще.

XXV

Анна, конечно же, увидев заплаканное лицо Кимми, моментально поняла, что случилось, и чувство вины за ее роль во всем этом накатило прямо-таки с бешеной силой. Она была поражена, обнаружив, что сейчас почти четыре утра, а это означало одно: она танцевала с Вронским несколько часов подряд. Если бы кто-нибудь сказал, что прошло десять минут, она поверила бы: ведь время, проведенное вместе, пролетело так быстро.

Лолли, желая сгладить истеричное поведение сестры, свалила все на то, что Кимми была под наркотиками и, вероятно, страдала от жесткого отходняка. Анна не стала спорить, она просто ответила, что решила не ехать с ними домой, а закончить вечеринку вдвоем с Беатрис, а потом без пятнадцати шесть сесть на поезд до Гринвича. Анна попросила Лолли попрощаться за нее со Стивеном и Кимми.

Лолли кивнула и ушла, втайне взволнованная, что теперь они останутся со Стивеном в квартире совсем одни, поскольку родители парня уехали на выходные в Гринвич, собравшись посетить благотворительный вечер в загородном клубе. Стивен шепнул ей что-то насчет «крещения» каждой комнаты, и Лолли была более чем готова сделать это.

Анна провела несколько минут перед зеркалом. После потных танцев на ней совершенно не осталось макияжа, волосы, гофрированные в стиле девяностых, были совершенно растрепаны, однако, посмотрев на свое отражение, она не могла сказать, что выглядит ужасно. Если уж на то пошло, Анна казалась более живой и восторженной, чем когда бы то ни было. Она напомнила себе, что последние несколько часов в основном занималась кардиотренировкой, поэтому дело, вероятно, состояло именно в этом. Но даже думая об этом, она знала, что обманывает себя.

Ее взгляд был каким-то особенным. Она немного задержалась в дамской комнате, ожидая, пока все уйдут. Ей совсем не хотелось снова встретиться с Кимми, увидеть ее боль и почувствовать себя предательницей. Когда она вышла, Стивен, Лолли и Кимми уже исчезли, а вечеринка подходила к концу. Она нашла Вронского, беседующего с Джейлин, именинницей, сидевшей с отцом и с его друзьями-знаменитостями. Какое-то время Анна наблюдала за ними, удивляясь, как легко и уверенно Граф держится с людьми. Он заметил ее и махнул рукой, чтоб она подошла поближе. Она приняла приглашение и скользнула рядом с ним на диван.

Диджей объявил, что прокрутит последние несколько песен. Вронский посмотрел на Анну, и она кивнула. Никогда еще она не оставалась в заведении до закрытия бара, не говоря уже о целом ночном клубе, так что была вполне готова. Кроме того, она совсем не чувствовала усталости.

Танцпол снова ожил, когда там собрались припозднившиеся гуляки. Все выпендривались друг перед другом, отплясывая группами. Вронский шепнул Анне, что запомнит навсегда, как танцуют под «Рамп Шейкер»[34] заявившиеся сюда легенды баскетбола. Когда зазвучала последняя песня, гости закричали и вскинули руки вверх. Это была «Теперь, когда мы нашли любовь» «Хэви Ди энд Зэ Бойз»[35], и Вронский притянул Анну к себе, крепко прижав. Он знал каждое слово песни, чем заставил ее смеяться, а когда зазвучал припев, до нее начал доходить смысл трека: «Теперь, когда мы нашли любовь, что мы будем делать с ней?»

Для них не было песни лучше, чем эта.

После того, как композиция закончилась, они рука об руку прошли в гардеробную. Анна до сих пор не могла забыть лицо Кимми, и Вронский спросил ее, что не так.

– Мне грустно, что ночь уже в прошлом, – ответила она.

Он кивнул и сказал:

– Не обязательно, чтобы так случилось. Можно продолжить и пойти поесть блинчиков.

Анна покачала головой и шепнула:

– Не стоит. Я не думаю, что нам следует уходить вместе.

Вронский нахмурился и заметил, что ни за что не отпустит ее домой одну в такой поздний (или ранний) час. Именно тогда она призналась, что не собирается возвращаться в нью-йоркскую квартиру, а первым же поездом отправится в Гринвич. Граф смутился, но расспрашивать ее не стал. Вместо этого он заявил, что ему нужно отлучиться в туалет, и попросил подождать его. Анна согласилась и проводила юношу взглядом, понимая, что, когда он вернется, ее уже здесь не будет. Сексуальная тусовщица испарилась, остался лишь блеск в глазах.

Выйдя из клуба, она хотела вызвать такси, однако пошла пешком. Отец взбесился бы, если б узнал, что она бродит одна в темноте, но в пять часов утра улицы были совершенно безлюдны. Она никогда раньше не видела город таким, и в своей тишине он показался ей очень красивым.

Закутавшись в кашемировое пальто «Лоро Пиана», Анна ехала первым поездом, и он был практически пуст. Она выбрала место у окна, положила ноги на сидение напротив и зевнула. Когда поезд выехал из туннеля в ранний утренний свет, она почувствовала, что ей немного грустно. Она достала телефон, который не проверяла в клубе, и увидела несколько пропущенных звонков от Александра и два голосовых сообщения, которые быстро вернули ее к реальности. Она написала бойфренду, что возвращается в Гринвич, чтобы проведать собак и выспаться. Анна добавила, что позвонит ему, как только проснется. Обычно она добавляла сердечко к сообщениям, которые отправляла своему парню, но на сей раз не сделала ничего подобного. Она была уверена: он даже не заметит такую маленькую деталь.

Выглянув в окно, Анна обнаружила, что снова идет снег. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, наблюдая за снежинками, пока не задремала с улыбкой на лице.

Анна очнулась, вздрогнув, когда поезд затормозил. На мгновение потеряв ориентацию, она выглянула в окно: снег превратился в ледяной дождь. Они не остановились на станции, а задержались на путях. Вагон был пуст, если не считать мужчины, который спал, похрапывая. Она встала, не понимая, что происходит, и решила выяснить все сама. В соседнем вагоне она увидела служащего в форме, который сообщил, что из-за сильного мокрого снега на рельсы упало дерево, и они немного задержатся, пока кто-нибудь не уберет его.

Анна, зевающая и вялая, в оцепенении возвращалась в свой вагон. Она внезапно почувствовала голод и решила купить шоколад и пончик в кофейном корнере.

Когда она собиралась платить, кто-то положил на прилавок пятьдесят долларов и сказал:

– Завтрак для леди – за мой счет.

Она крутанулась и увидела стоящего позади Вронского. Ее глаза распахнулись от удивления, нахлынули противоречивые эмоции. Конечно же, она была рада видеть его, более чем рада, на самом деле – счастлива… но что он творит? Он тоже заказал горячий шоколад, и вскоре они вдвоем сидели друг напротив друга в первом же попавшемся пустом вагоне.

– Что ты делаешь в поезде? – спросила она.

– Я должен быть там, где ты, поэтому вот он я. Плюс, ты даже не попрощалась.

Анна вспыхнула.

– Я не знала, что сказать.

– «До свидания» было бы достаточно, – поддразнил ее Граф.

– Алексей, это безумие. Ты должен вернуться в город.

– Не могу, – ответил он, качая головой. – Я должен быть здесь, с тобой.

– У меня есть парень. Все в Гринвиче знают его.

– А у меня есть тетушка с дядюшкой, которые всегда рады приютить любимого племянника столько, сколько он захочет.

– А как же Кимми? – уточнила Анна, начиная слегка паниковать из-за кружащихся в голове эмоций. – Она такая милая. Ты мог бы быть с ней.

– Теперь ты сходишь с ума, – заметил он. – Кимми милая, но она мне не интересна. Мне интересен кое-кто другой. – Он был предельно откровенен, и это выглядело сексуально.

Звякнул телефон Анны, что показалось ей странным в столь ранний час. Она обнаружила сообщение от Александра, тот спрашивал, почему поезд задерживается. Глядя на пузыри на экране, она вдруг испугалась того, что он пишет ей. И появившийся текст стал худшей из возможных новостей. Бойфренд жаловался, что не мог заснуть, и внезапно решил повидаться с ней в городе. Он остановился в Гринвиче, чтобы позавтракать и заправить машину, когда внезапно пришло сообщение Анны о том, что она уже в поезде. Теперь он на станции, ждет, чтобы забрать ее.

– О боже, Александр на станции! Он приехал, потому что мы… – Она, задохнувшись, подняла взгляд и встретилась глазами с Вронским. – Забудь, не важно. А важно другое: как раз то, ты не можешь поступить таким образом. Мы оба не можем.

Вронский потянулся через стол и взял ее руки в свои.

– Анна, ты знаешь, слишком поздно. Все уже случилось.

– Что случилось? Ничего не случилось! Мы вместе танцевали в клубе, что с того? Мы не делали ничего плохого. – Она выдернула руки из его ладоней и быстро встала, нечаянно расплескав горячий шоколад. – Алексей, если я тебе не безразлична, ты забудешь об этой ночи. – Анна бросилась было прочь, но прежде, чем она успела добраться до конца вагона, остановилась и повернулась, посмотрев на него. – Мне жаль, что я не попрощалась раньше. Я не могла набраться смелости, поскольку это значило бы, что наше время вдвоем истекло, а я не была готова к такому раскладу. – Она стояла, пристально глядя на Алексея, пока он столь же пристально смотрел в ответ, и заставляла себя продолжить: – Но теперь все кончено.

С этими словами она развернулась и ушла в соседний вагон. Граф Вронский сидел очень тихо: слышался лишь стук капель пролитого шоколада, единственное доказательство того, что она была тут.

XXVI

Дастин проснулся в Бронксе на зеленом кожаном диванчике в крошечной комнатке брата Николаса в «Мейерсон-Халфвей-Хаус» (жилище находилось над забегаловкой тако) около шести утра в воскресенье. Диван пропах сигаретным дымом вперемешку с кислой горчицей и смешанной вонью всех, кто спал здесь до него. Три полосы утреннего света пробивались сквозь сломанные пластиковые жалюзи, освещая полутемное помещение. Дастин медленно сел, услышав хриплое дыхание Николаса.

Приехав накануне ночью, Дастин обнаружил, что его брат – единственный работник крошечного заведения «Тако! Тако!» Когда он вошел внутрь, открыв парадную дверь ресторанчика (если можно было назвать рестораном грязный зал на десять человек), там оказалось пусто. Дастин увидел оранжевый прилавок, три комплекта столов и стульев разной степени потрепанности. Он снова проверил, на месте ли телефон, хотя и знал, что его не ограбят.

Дастин сел, и мгновение спустя, благоухая сигаретным дымом, появился его брат.

– Как житуха? – Николас разговаривал с Дастином так, как будто тот не был его младшим братом. – Есть хочешь?

Желудок Дастина утвердительно заурчал, прежде чем парень открыл рот и решительно кивнул.

– Ты ведь еще жрешь мясо? Пока что не стал хипстерским веганом, а? – Николас мрачно усмехнулся.

Дастин наконец обрел дар речи.

– Только не я. Я всегда буду плотоядным. – Для пущего эффекта он пару раз вяло фыркнул по-кабаньи, но быстро выдохся.

Слегка улыбнувшись, Николас повернулся спиной к брату и принялся за готовку. Он готовил тако, поскольку предполагалось, что это ресторан тако. Молчание продолжалось почти все время завтрака. Николас наблюдал, как Дастин проглотил пять мягких тако, едва прожевав их.

Лишь когда он принялся запивать поздний ужин мексиканской колой, Николас, наконец, заговорил.

– Чувак, ты ешь так, будто внутри у тебя черная дыра. Уж я-то знаю. Хотя мне не заполнить ее тако. Черт, я практически уверен, что после работы здесь я больше никогда не буду есть тако.

– Давно ты тут работаешь? – спросил Дастин.

– Двух недель еще нет, но такое чувство, что два года. Я выбрал длинную смену. С десяти вечера до пяти утра. До трех все более-менее терпимо, но последние два часа просто убийственны.

Дастин кивнул, хотя ему было сложно сочувствовать брату. Единственной работой Дастина на сегодняшний день было обучение богатых подростков в пентхаусах стоимостью двадцать миллионов долларов.

– Я думал, у тебя еще месяц в программе.

Николас объяснил, что у него осталось три недели трехмесячной реабилитации, но его досрочно освободили за хорошее поведение. Для других это значило, что они весьма преуспели и могут быть свободны, но Николас редко вел себя, как должно.

– Так тебя выгнали? – спросил Дастин, постаравшись не использовать слово «опять», чтобы вопрос не прозвучал осуждающе.

– Ага, я взял на себя вину за проступок одного человека, – буркнул Николас – и сразу же стало понятно: это все, что Дастину нужно знать на данный момент. Он подхватил тарелку и направился обратно на открытую кухню. – Добавки?

– Нет, спасибо, – ответил тот, поморщившись от собственной вежливости. Рот горел после соуса сальса, и теперь ему хотелось чего-нибудь другого. – У тебя найдется что-нибудь сладкое?

– Ничего слаще меня, – выпалил Николас, рассмеявшись собственному сарказму.

Дастин поднял взгляд и увидел, что брат уже возвращается с бумажной тарелкой, где лежали чуррос, и с пластиковым медвежонком, наполненным медом. Удовлетворенно хмыкнув, Николас поставил тарелку перед Дастином.

– Некоторые вещи никогда не меняются, – пробормотал он.

Дастин взял теплый чуррос и впился зубами в приторную сладость. Было приятно, что брат помнит о его пристрастии к сладкому.

– Ты печешь их? – спросил он с набитым ртом.

– Если под выпечкой ты подразумеваешь, что я достаю их из морозилки и жарю в масле, то да. Хотя они свежие. Кто-то заказал еду навынос, но пока не появился. Гребаные наркоманы, я должен был догадаться.

Дастин выдавил меда на второй чуррос. Он уплетал их до тех пор, пока не съел все. Пальцы у него стали липкими, но он удержался от того, чтоб облизать их, вспомнив, как долго ехал сюда на метро.

– Где можно вымыть руки?

Брат указал в сторону прилавка, и Дастин направился в маленький туалет для сотрудников, совмещенный с кладовкой для чистящих средств. Он избегал смотреть на себя в зеркало, пока мыл руки, быстро высушил их и прошел обратно.

Николас тем временем пялился в телефон.

– А чью вину ты принял на себя? – спросил Дастин, желая обсуждать жизнь Николаса, а не свою собственную.

Брат был скуп на слова и больше походил на задумчивого молчуна. Дастин наблюдал, как Николас достает пачку табака и сворачивает на столе сигаретку. Дастин невольно дернул губами, хотя он курил не слишком часто. Он подумал, что смолил только с Николасом и на полуночных учебных сходках, где школьники были готовы на что угодно, лишь бы не заснуть.

– Курнем? – спросил Николас, держа две идеально свернутых сигареты.

Они выкурили их перед подъездной дорожкой. Дастин прислонился к металлическим воротам, опущенным у входа в магазин, тогда как брат расхаживал по дорожке взад и вперед. Дастин смотрел на грязную улицу, на мусор, застрявший в тающей слякоти. Вскоре Николас рассказал, что в реабилитационном центре встретил девчонку из Аризоны, Наталью, и именно она попалась на наркоте. Они были вдвоем, когда ее поймали, а он взял вину на себя. Николас добавил, что чист уже два с половиной месяца и готов к тому, что его все равно отпустят. Отец был обо всем извещен, и он появился в центре на следующий день, а потом они вдвоем, отец и сын, улетели на Восток в абсолютном молчании.

Николас попытался сказать родителю, что наркотики были не его, но его объяснение не было услышано.

– Никогда не верь наркоманам, полагаю, так, – пробормотал Николас, показывая, что история окончена, и, бросив окурок на тротуар, затоптал его ботинком.

Дастин поверил рассказу брата, хотя Николас был известен тем, что приукрашивал правду в своих целях. Теперь Дастин понимал, на что способен парень ради подходящей девушки.

– Ты собираешься повидаться с ней снова? – спросил Дастин, надеясь, что, может, хотя бы у одного из них будет счастливая развязка романа.

– Она должна написать, когда выйдет. Посмотрим. Наталья – не самая надежная девушка из тех, кого я встречал, – ответил Николас, возвращаясь в ресторан.

– Никогда не верь наркоманам, полагаю, так, – добавил Дастин, пытаясь быть остроумным. Он последовал за братом и зевнул, внезапно почувствовав усталость от того, что живот его теперь полон.

Николас вытащил из кармана связку ключей и протянул их Дастину, указав наверх.

– Там моя комната. Терпеть не могу ездить на работу. Ванная – в коридоре, только тихо, парень в соседней комнате просто с ума сходит, если его случайно разбудишь. У него утренняя смена: он должен встать в четыре тридцать.

Дастин схватил свою бумажную тарелку и бросил в мусорное ведро у боковой стены, пытаясь решить, что ему делать. Он написал отцу, что будет дома утром, хотя не похоже было, чтобы его кто-нибудь ждал. Взяв у брата ключи, он вытащил бумажник.

Николас покачал головой.

– За мой счет, братишка. Иди, поспи, а утром, когда я встану, купишь мне завтрак. Где-нибудь в другом месте, где не подают тако.

Дастин заснул через несколько минут после того, как свернулся калачиком на диване, и горе накрыло его, словно одеяло. Он даже не помнил, как через несколько часов пришел брат.

На следующее утро Дастин встал и поплелся к окну, чтоб посмотреть на покрытую сажей кирпичную стену напротив вентиляционной шахты. Наступил новый день, и никто так сильно, как он, не радовался, что вчерашний день окончен. Он подумал, не рассказать ли за завтраком брату о Кимми. Дастин сомневался, что Николас отнесется с сочувствием к его ситуации, но ему было все равно. Это не было поиском утешения. Он просто хотел избавиться от всех оставшихся чувств к ней – и уже больше никогда не думать о Кимми.

XXVII

Дерево убрали с железнодорожных путей через двадцать минут, колеса медленно ожили и начали двигаться вперед. Анна была рада, что поезд снова тронулся в путь, но в то же время чувствовала острые уколы тревоги, не уверенная в своих чувствах по поводу того, куда они ее действительно приведут.

Тысячу раз она ездила в Гринвич на поезде, но это была единственная поездка, которую она могла вспомнить, когда ее переполнял страх. «Забавно, как одна ночь может все изменить, – подумала она, и тотчас последовала другая мысль. – Нет, ничего подобного. Скоро я буду на привычной станции, где бываю всегда. Мой парень будет ждать меня с горячим кофе и шоколадным круассаном, чтобы извиниться за телефонную перепалку. Он отвезет меня домой, а собаки будут прыгать на окна холла, пачкая носами стекло. Мне придется прислониться к двери, чтобы они не сбили меня с ног от счастья».

Но, даже когда она думала о предстоящем, тайная ее часть гадала, в каком он вагоне. Убрал ли Вронский пролитый ею горячий шоколад, или просто ушел оттуда.

Он все убрал, она знала, что он сделал это. Граф, как и все они, избалован деньгами и слугами, но, когда появлялся на людях, хорошие манеры требовали избавиться от любого беспорядка – или даже намека на него. Технически, это был ее беспорядок, но произошло все именно из-за Алексея. Он был тем самым, кто заставил ее говорить откровенно, выплескивать свои чувства, не думая о последствиях. Анна напомнила себе, что никогда ни на что не соглашалась, никогда не отвечала ему взаимностью. Она ничего не сделала, чтобы поощрить Вронского к подобным признаниям. На самом деле она старалась сделать так, чтобы они вообще не прозвучали, сбежав из города, не попрощавшись.

Если бы она осталась в клубе, чтобы поговорить, что бы случилось? Понял бы он, что ей нужно вернуться в Гринвич? Что ей нужен покой в собственной постели после целой ночи танцев с ним. Анна не могла вспомнить, когда в последний раз бодрствовала всю ночь. Даже на пижамных вечеринках в детстве она была девочкой, которая засыпала первой. Она не боялась ничего упустить и никогда не стеснялась оставлять подруг посплетничать о милых учительницах, новых нарядах и тусовках, на которые их пускали.

А ведь она даже не была на новогодней вечеринке собственного брата. Анна решила остаться на Мауи с родителями и Александром. Они лишь созвонились тридцать первого числа, когда она купалась в теплом соленом бассейне на роскошном курорте рядом с виллой ее родителей, расположенной у пляжа. Теперь она вспомнила, что Александр даже не поцеловал ее в полночь. За минуту до этого тропический бриз бросил в бассейн пляжный мяч, и бойфренд погнался за ним. Он всегда поступал правильно, ее парень. Собирал мусор и выбрасывал его. Поддерживал переработку отходов для спасения планеты. Он лично позаботился о том, чтобы в кафетерии начали перерабатывать пищевые отходы: одно из его многочисленных решений в качестве президента школы. Когда она увидела, что пляжный мяч приземлился в бассейне, то сразу же подумала, какой звук он издаст, если она ударит по нему.

Итак, когда наступил Новый год, она была на одной стороне бассейна, а бойфренд – на другой. Анна вспомнила сентенцию о том, что не поцеловать кого-то в полночь – плохая примета. Она рассказала Александру об этом позже, когда они брели по темному пляжу к вилле ее родителей.

Он ответил, что такой вещи как невезение не существует, но затем повернулся и спросил, поддразнивая: «А кому-то нужен поцелуй?» Анна вспомнила, как ей хотелось, чтобы Александр схватил ее и поцеловал прямо на пляже, вместо того чтобы постоянно все обсуждать.

Анна удивилась, что Александр решил приехать из Бостона (точнее из Кембриджа, входящего в агломерацию Бостона, где располагался университет), чтобы повидаться с ней сегодня. Ему были не свойственны спонтанные поступки, обычно он планировал любые мелочи вплоть до минут. И нынешняя его поездка наверняка испортит все выходные. Анна подумала, уловил ли он что-то в ее голосе, когда звонил перед тем, как она отправилась на вечеринку.

Когда поезд с визгом затормозил в Гринвиче, платформа была пуста, и Анна надеялась, что Александр решил остаться в своем вагоне и ждать ее. Она поспешила сойти на платформу, натянув на голову капюшон пальто, чтобы не оглядываться по сторонам: словно лошадь, которой нужны шоры, чтобы двигаться вперед.

Она наполовину бежала, наполовину шла в направлении парковки, когда услышала, как Александр зовет ее по имени:

– Анна!

Она прикусила губу и повернулась, сохраняя спокойное выражение лица.

Вот он, ее парень, в темно-синей парке «Ральф Лорен», в отглаженных брюках цвета хаки, машет ей рукой. На Александре не было шапки, волосы намокли от снега и облепили голову. «Его уши, – подумала она, – неужели они всегда были такими большими?»

Александр подошел и обнял, поцеловав ее все еще теплую щеку своими холодными, тонкими губами.

– Ты сделала это, – сказал он, констатируя очевидное.

Анна отчаянно старалась сохранить самообладание. «Будь умницей, – решила она, – это не имеет никакого отношения к нему». Она схватила парня за руку и попыталась увести, боясь задержаться хоть на мгновение.

– Я принес тебе кофе и круассан. Конечно же, шоколадный, – добавил Александр, не сдвинувшись с места.

«Ну конечно же, – подумала Анна. – Никогда не жду от тебя сюрпризов».

– Может быть, теперь ты будешь более счастлива видеть меня?

Он дразнил ее, но она не могла избавиться от ощущения, будто он упрекает ее за то, что она не выглядит достаточно счастливой.

Она заставила себя улыбнуться.

– Спасибо. Я отчаянно хочу спать, поэтому можешь выпить мой кофе.

– Какой сюрприз! – голос Вронского прозвучал за их спинами.

Анна закрыла глаза, одновременно и разъяренная тем, что Вронский осмелился сделать это, и счастливая, что снова увидит Алексея. Она медленно повернулась и посмотрела на Графа, стоящего перед ней. Его непослушный шарф снова касался земли. Протяни руку – и можно коснуться его лица. Он находился так близко, однако между ними была огромная пропасть.

Александр растерянно посмотрел на молодого человека и обнял подругу за плечи. Анна отступила в сторону, стряхнув руку бойфренда.

– Мы ехали в одном поезде? – тихо спросила она, превратив слова в вопрос, адресованный собственному парню. – Александр, познакомься с Алексеем Вронским. Кузен Беатрис. Он из города. Алекс, это мой парень, Александр. – Она говорила торопливо и старалась не смотреть на Вронского слишком долго, зная, что не сможет удержаться от улыбки.

– О, приятно познакомиться, – сказал Александр, сняв угольно-черные рукавицы и пожав Вронскому руку. – Что привело тебя в Гринвич столь рано? – Он был серьезен: ни дать ни взять хозяин владений, внимательно наблюдающий за всеми, кто переступает границу его территории.

Анна, обычно не отличавшаяся ехидством, закатила глаза, глядя на разворачивающуюся перед ней сцену. «Какой мужчина носит варежки? Тот факт, что сводная сестра связала их для тебя, не значит, что ты обязан их напяливать. Почему ты всегда успокаиваешь Элеонору так, будто она все еще ребенок?»

– Несколько дней назад я пропустил ужин в честь дня рождения дядюшки и вот решил порадовать его, – сказал Вронский так небрежно, что и Анна невольно поверила объяснению. – Он встает рано, мой дядя. – Вронский сделал вид, что играет в гольф, и если б он держал клюшку, то легко мог бы размозжить Александру голову.

– Ты уезжала с матерью, а вернулась с сыном, – ответил Александр с натянутой улыбкой, довольный собственным остроумием. Он взглянул на Анну, как гордый пес, только что положивший к ее ногам палку.

Анна кивнула и крепко сжала руку Александра, давая понять, что им нельзя оставаться на станции. Она желала, чтоб пытка поскорее прекратилась. Если она не уйдет немедленно, то будет бояться того, что может сделать. Она чувствовала себя так странно, так необычно. «Ты просто устала. Еще и не выспалась. Все хорошо. Просто попрощайся, а потом можешь забыть сегодняшнюю нелепую ночь».

– Было приятно снова увидеть тебя, Алекс, – она запнулась. – Прошу, поздравь дядю от моего имени. – Прежде чем отвернуться, она заставила себя еще раз взглянуть ему прямо в лицо, хотя не могла бы устоять, даже если бы попыталась. Вронский встретился с ней взглядом, и Анна была поражена голубизной его глаз на фоне пасмурной серости дня. Боже, что бы она только ни отдала, чтобы нырнуть в них и уплыть.

Часть вторая

День святого Валентина чреват переживаниями для всех,

но для девочек подростков – это просто катастрофа.

I

Праздник, чья единственная цель состояла в том, чтобы осветить романтическую любовь, мучил одиноких людей точно так же, как мучил и тех, кто уже являлся парой. В некотором смысле его легче пережить тет-а-тет: тогда можно осудить День святого Валентина, отметив колоссальную трату времени и указав на факт, что это искусственный праздник, придуманный компанией «Холлмарк», чтобы в тысяча девятьсот тринадцатом году продать побольше специальных поздравительных открыток.

Конечно, в действительности все обстоит несколько по-другому. День святого Валентина имеет гораздо более темные истоки: он берет начало в третьем веке нашей эры в Риме как своеобразный день сватовства, который подразумевал кровавые жертвоприношения животных, избиение женщин ради повышения их плодовитости, пьянство и уличные гулянья.

– А напиться – это как раз про вас со Стивеном, – сказала Кимми после того, как Лолли за завтраком прочла ей с матерью выдержку из «Википедии».

– Сильно горчит? – быстро спросила Лолли, зная, что лучше не начинать спорить с Кимми, пока родительница не выпьет первую за день чашку «Лавацца Эспрессо».

Но Даниэлла, их мать, не была жаворонком и, вероятно, даже не услышала подколку Кимми.

Кимми не ответила, в основном потому, что сестра сказала правду. Она чувствовала ужасную подавленность и едва смогла заставить себя притащиться к завтраку этим утром, не говоря уже о том, чтобы переодеться. Кимми не ходила в школу последние три дня и надеялась, что сегодняшний режим не изменится.

Кимми никогда не притворялась больной: на самом деле она всегда была образцом здоровья, поэтому у матери не имелось причин сомневаться в жалобах дочери на головную боль и общую слабость. Также помогло и то, что мать (она прилетела из Сен-Люсии вместе со своим новым ухажером Дэвидом) пребывала в прекрасном рассеянном настроении. Двенадцать дней парных массажей, романтических прогулок по пляжу и ужинов при свечах – этого оказалось почти достаточно, чтобы изгнать горькое послевкусие развода. По крайней мере, так думала Даниэлла, пока в воскресенье вечером ее бывший муж Курт не открыл дверь, когда она пришла забрать девочек.

Один взгляд на забронзированную спреем физиономию бывшего (а он еще и ухмылялся в ее собственное тронутое загаром лицо) заставил Даниэллу стиснуть зубы. Именно тогда Курт сообщил ей о болезни младшей дочери: Кимми целую неделю жаловалась на плохое самочувствие и, в конце концов, рано утром ее спешно отправили из школы домой.

– Ты водил ее к доктору? – спросила мать, зная ответ.

– Нет. У нее не было жара, а я подумал, что это просто вирус. Я позволил ей спать все выходные, – ответил он.

Не желая портить полученное на острове расслабленное настроение, Даниэлла не стала давить на него дальше. Она забрала девочек и отвезла дочерей в свою квартиру на улице Бикман-плейс. Кимми, как только ей померяли температуру, сразу же легла спать, даже не послушав ни одной истории о поездке матери и не посмотрев, с какими лакомствами та вернулась. Лолли осталась с родительницей, охая и ахая над фотографиями, все время задаваясь вопросом, не пригласят ли ее в этом году путешествовать со Стивеном. На рождественские каникулы его семья всегда отправлялась в собственную виллу на Мауи. После того, как Лолли распаковала подарки: новое бикини, парео и двухсотдолларовые кристаллы «Сваровски» (гавайский русалочье-синий тон, чтобы после педикюра украшать ногти стразами, а не той грубой фигней, которую раздают в салонах), мать принялась расспрашивать о праздновании дня рождения Джейлин на прошлых выходных. Даниэлла хотела выяснить, нет ли здесь связи с недомоганием Кимми.

Лолли не была дурой и знала, что ответит за любое сомнительное поведение сестры, поэтому она мудро намекнула, что причиной состояния здоровья Кимми являются проблемы с парнем.

– Она переживет это, но сейчас не самый удачный момент. В четверг – День святого Валентина.

И вот четверг уже настал, и, каким бы неудачным ни был момент, Даниэлла понимала, что не может больше оставлять дочь дома без медицинской справки.

– Кимми, одевайся, – сказала Даниэлла, не отрываясь от айфона. – Доктор Беккер втиснул нас в расписание: мы не можем опоздать.

– А это обязательно? – заскулила в ответ Кимми. – Я могу пойти к нему завтра?

– Нет. Ты в курсе, что я играю в паре по пятницам, и уже поздно искать мне замену. А теперь – бегом. – Даниэлла указала на дверь.

Глубоко вздохнув, Кимми покинула кухню.

– Ты уверена, что хочешь отвезти ее к врачу именно сегодня? – прошептала Лолли. – В городе шагу некуда ступить без того, чтоб не наткнуться на курьера с цветами или воздушными шариками.

Даниэлла поморщилась и покачала головой.

– Не может быть, чтобы все это – из-за глупого мальчишки. Я хочу, чтоб ее проверили на болезнь Лайма. Не следовало отпускать ее после операции на колено в поездку с твоим отцом и Как-там-зовут-эти-сиськи восстанавливаться в домик в Вермонте. – Не желая игнорировать старшую дочь, она спросила: – Куда Стивен поведет тебя сегодня вечером?

Лицо Лолли просветлело, на лице появилась улыбка.

– Это сюрприз. Но я надеялась, что смогу сегодня вернуться поздно… пожалуйста, мам?

Даниэлла кивнула, зная, что тоже поздно вернется с запланированного свидания на День святого Валентина.

– Ладно, но тебе лучше быть дома к полуночи. Девон приедет погостить к Кимми, а я позвоню, если не успею к тому моменту. На сотовый Девон, не на твой.

Лолли кивнула, довольная полуночным сроком, она рассчитывала на одиннадцать тридцать. Девушка солгала матери в лицо, поскольку знала, где они будут ужинать со Стивеном: в «Сент-Реджис», где у бойфренда был доступ к огромному номеру на всю ночь. Они планировали сбежать из школы после четвертого урока и встретиться в отеле в два часа, что даст им добрых десять часов праздника. У Лолли был красный кружевной бюстгальтер и трусики, подходящие к платью «Элис и Оливия», как часть ее подарка Стивену. Она собиралась исполнить сложный стриптиз под «Любовь» Кендрика Ламара[36], который она отрепетировала с хлыстом для верховой езды «Агент Провокатор» (последний она купила по прихоти, когда выбирала новое белье).

Она также приобрела Стивену новые часы «Эпл»: прежние Лолли успела разбить о мраморное основание полотенцесушителя в ванной комнате пентхауса. Она купила себе такие же, но подобрала подходящий браслет из натуральной кожи, отринув тот, который продавал «Эрмес». Она все еще немного беспокоилась о подарке, но напомнила себе, что простила парня, и, возможно, презент станет удачным напоминанием, которое он будет носить каждый день.

Перед уходом в школу Лолли крепко обняла мать, пожелав ей счастливого Дня святого Валентина.

– Напиши мне после визита к врачу, расскажи, что с Кимми, ладно? – попросила она, искренне переживая за младшую сестренку, по крайней мере, в тот момент. Лолли подозревала, что на выздоровление Кимми нет никакой надежды, пока не закончится праздник влюбленных. В конце концов, какая девушка хотела бы, чтоб ей твердили о том, что у нее нет парня, который относился бы к ней так, как относился к Лолли Стивен?

II

Анна отмечалась в приемной Академии Гринвича до начала уроков, поскольку получила отгул для посещения выставки собак Вестминстерского клуба на Манхэттене. Накануне она пропустила половину занятий, чтобы посмотреть выступление обоих питомцев в группах, в которые входили собаки породы ньюфаундленд. Джемма, не сумевшая взять первые призы как «Лучшая сука», получила приз за стать, что, хотя и было почетно, означало: участвовать в конкурсе она не будет. Но ее брат, Джон Сноу, короткая кличка от Дозорный Джон Сноу, стал лучшим кобелем. Разумеется, он примет дальнейшее участие в соревновании и будет показан в рабочей группе четвероногих, которую будут оценивать в полдень. Если он займет первое место и там, то его допустят к главному событию вечера, где пес станет бороться уже за первый приз в шоу, которое покажут на национальном телевидении. Анна знала, что конкуренция будет жесткой, но сказала себе, что все будет хорошо, даже если Джон Сноу не выиграет. Она должна быть счастлива, что ньюф так продвинулся. Она планировала остаться и наблюдать за празднованием, пока последняя собака, объявленная «Лучшей в показе», не выиграет и не заберет сверкающий кубок.

Домашнее задание она отдала Мэй, секретарше в приемной, одетой во все красное, от туфель до бархатной повязки на голове.

– Не забудь отметиться в театре…

На первом году обучения Анны в Академии там ввели новую политику для Дня святого Валентина, которая запрещала девочкам получать почту во время занятий. В школе, заполненной преимущественно богатыми девицами, на парней оказывалось большое давление, и они дарили возмутительно дорогие подарки. Много лет мальчики из Брансуика шутили о том, что в День В жертв больше, чем в День Д (день высадки в Нормандии). Некоторые девчонки в Академии разрывали отношения, если бойфренды не вручали им что-то действительно потрясающее, или, что еще хуже, преподносили подарок ниже среднего, не способный впечатлить кого бы то ни было.

Все это случилось три года назад, когда в моду вошло дарить подругам розы, доставленные самолетом из Эквадора, что ускользнуло от некоторых невнимательных парней Брансуика, и Мэвис С. тогда крикнула Бриджит Б.: «Эй, Бриджит, я слышала, твои розы даже не с Эквадора!» И две девушки прямо в коридоре бросились друг на друга с клюшками для хоккея на траве. Драка закончилась разбитой губой и сломанной ключицей, а также пятнадцатью швами. После состоялась распродажа футболок и бейсболок «Эй, Бриджит!», что принесло две тысячи долларов для дня прогулов выпускников. Новые школьные правила по поводу Дня святого Валентина теперь диктовали, что посылки могут приходить лишь в восемь утра и в два часа дня, ну а учащиеся отправлялись в Центр сценического искусства школы. Девочкам разрешали смотреть все, что им прислали, но не делиться фото, и до конца занятий ничего нельзя было выносить из помещения.

Когда Анна вошла в школьный театр на пятьсот зрителей, у нее закружилась голова от запаха роз. Поскольку близилось начало первого урока, народу в зале было не так уж много. Анна направилась к тренеру Сайксу, который был на утреннем цветочном дежурстве и носил лавандовую футболку «Эй, Бриджит!» Тренер Сайкс проверил планшет и заявил, что у нее две доставки. Девушка объяснила, что уезжает на целый день, поэтому заберет их сейчас. Они поставила подпись, и тренер добавил, что ее подарки – на сцене, в секции номер одиннадцать.

Последние два года Александр посылал Анне коробку с парой дюжин красных роз на длинном стебле, но, когда они обедали в воскресенье вечером, она специально попросила его не беспокоиться об этом. Она поехала на поезде в Уэстпорт, чтобы встретиться с ним в их любимом французском бистро на ужине накануне четырнадцатого февраля. Молодые люди решили по-настоящему отпраздновать День святого Валентина через две недели: когда Анна поедет в Гарвард, чтоб навестить своего Старика.

Как обычно, они были самой юной парой в ресторане, и Александр распорядился, чтобы к десерту его спутнице принесли розы. Парень всегда был предусмотрителен, но почему-то (и Анна никак не могла объяснить себе это) жесты бойфренда никогда не казались ей романтичными.

Хотя Анна никогда особо и не понимала суеты вокруг Дня святого Валентина. Конечно, она знала, как привлекательны цветы и подарки, и в семнадцать лет получила больше невероятных букетов, чем многие женщины получают за всю свою жизнь. Но из-за некоторого формализма праздника она всегда чувствовала себя странно и немного опустошенно. Кроме того, независимо от настроения, срезанные цветы вызывали у девушки меланхолию. Ей было грустно наблюдать, как из одной лишь прихоти умирает нечто настолько прекрасное.

Отец тоже всегда присылал ей цветы, и сегодня утром, когда она спустилась на первый этаж, они ждали ее на кухонном столе. На карточке было написано: «Для моей прекрасной дочери, от единственного мужчины, который никогда тебя не разочарует. С Днем святого Валентина, Анна! С любовью, папочка». Мать презентовала подарочный сертификат на день красоты в спа-салоне «Четыре сезона».

Анна поднялась по ступеням на сцену, уставленную десятками ваз с розами, по меньшей мере сорока плюшевыми мишками и более чем сотней коробок шоколадных конфет. Просматривая посылки, она задумалась, что, возможно, в этом году обнаружит и цветы от Стивена.

Они не обменивались подарками, но, учитывая помощь Анны в прошлые выходные, он не мог оставить ее без внимания. Брат был невероятно щедрым парнем, тратившим деньги, как сумасшедший. Анна никогда не спрашивала о количестве денег, которые ему выдавали родители, но была в курсе, что получал он больше, чем она. Одновременно она знала: сумма, выделяемая на ее гардероб, вдвое крупнее, чем у Стивена, и это уравнивало их положение.

Стивен объяснял свой чрезмерный потребительский инстинкт наследственностью: корейцы славились любовью к дизайнерским товарам и высококачественной электронике. Анна, наслышанная о таком стереотипе, никогда не использовала его как оправдание, когда на ее карту приходили слишком высокие счета. Что было редкостью для нее – и нормой для брата.

Мать, воспитанная в традициях типичной преуспевающей семьи, никогда ни в чем не нуждалась, но никогда и не кичилась. Она признавалась, что, познакомившись с будущим мужем в Йельском университете, была очарована юношей. Он сразу вскружил ей голову. Каждый год в первый день занятий парень приезжал на лекции на новой шикарной машине, а позже смог похвастаться новенькой оранжевой «Ламборгини». Тогда она поймала себя на мысли, что слоняется у входа, зная, что он, конечно, предложит подвезти ее. Однако девушка сопротивлялась его коварному обаянию и два года подряд отказывалась от подобных предложений. Он интересовал ее, но она была достаточно умна, чтоб понимать, как ведут себя богатые мальчики, и сообразила, что ему нужно еще несколько лет, чтобы стать серьезным женихом.

Мать Анны воспитывали таким образом, что она очень бережно относилась к своей фамилии и репутации. Она не могла стать очередным вычеркнутым именем в списке «Трахнуть» какого-нибудь молодого богатея. Когда в тот осенний день их выпускного года в Йеле он подъехал и спросил ее, не хочет ли она прокатиться и посмотреть на желтеющие деревья, она удивила себя (и его), ответив: «Только если ты пустишь меня за руль». Мать Анны стала первой и единственной девушкой, которой позволено было рулить «Ламборгини», которая и по сей день оставалась любимой машиной ее отца.

Когда Стивену исполнилось семнадцать и он получил права, отец купил сыну «Порше 911 S» с прозрачным верхом. Парень ездил на нем целый месяц, получил три штрафа за превышение скорости, а однажды утром проснулся и обнаружил, что машина исчезла, а ее место занял «БМВ M 5». У Анны был десятилетний универсал «Мерседес» (подержанная «тачка для сиделок») – она настояла на том, что не хочет на шестнадцатилетие ничего шикарного. Анна понимала, что нет смысла в роскошном автомобиле, если он сверху донизу будет покрыт собачьей шерстью и перепачкан слюнями.

Девушка могла водить машину только в Коннектикуте, отец был слишком заботлив, чтобы позволить своей драгоценной дочери садиться за руль в плохую погоду или кататься в большом городе.

– Помни, ты наполовину кореянка, а это значит, что все будут считать тебя как минимум неумелым водителем.

Анна терпеть не могла, когда отец шутил о расовых стереотипах, но как примерная корейская дочь, она знала, что одернуть его невозможно.

Наконец она нашла адресованную ей коробочку в форме сердца, к которой была прикреплена маленькая карточка с посланием от Стивена (почерк брата мог свести с ума кого угодно): «Счастливого Дня В, сестренка. Я стольким тебе обязан! Люблю. Стивен».

Анна открыла коробку и обнаружила, что он прислал в подарок дюжину ее любимых шоколадных мышек «Бердик». Она сунула презент в сумочку и продолжила поиски. Она едва не сдалась, но вдруг заметила квадратную коробку с ее именем, написанным сверху маркером. У нее было время лишь на то, чтобы забрать ее: девушка как раз получила сообщение от Томаса, водителя, который ждал ее у входа, чтобы отвезти на выставку собак Вестминстерского клуба.

Торопливо шагая по пустому коридору, Анна гадала, что же находится в коробочке. У нее было такое чувство, что она знает, от кого посылка, и потайная мысль заставляла сердце биться чаще. Она почти надеялась, что увидит какой-нибудь совершенно обычный подарок от бойфренда, но понимала, что обманывает себя. Укол вины из-за того, как она взволновалась при мысли, что это может быть не от Александра, потряс Анну, но не настолько, чтобы стереть с лица широкую улыбку.

III

Кимми стояла у подъезда дома, где жила мать, и ждала, пока подъедет «Убер», а Даниэлла побежала наверх за своей почти пустой баночкой крема для век. Маршрут родительницы состоял из поездки к врачу и шопинга в магазине дизайнерских товаров «Сакс», находящемся через дорогу от офиса мистера Беккера. Девушка планировала съездить к доктору, отказаться сопровождать мать в «Сакс», вернуться домой, лечь в постель и продолжить смотреть «Мою так называемую жизнь» – старый школьный американский сериал девяностых годов, который она нашла, когда поглубже занырнула в «Нетфликс».

Кимми хотела пойти к Беккеру в спортивном костюме, но мать не разрешила. По ее словам, штаны с завязками были началом конца для любой девочки-подростка. С тех пор как она вернулась домой, родительница постоянно напоминала дочери, что она не может больше есть так, будто занимается в спортзале каждый день по часу. Не говоря ни слова, Кимми прошествовала в свою комнату и напялила черные леггинсы и безразмерный кашемировый свитер с черным же черепом, что соответствовало ее текущему настроению. Реакция матери на ее новый наряд была не из приятных.

– Это не Лос-Анджелес, а Нью-Йорк. Леггинсы «СоулСайкл» не считаются подходящим нарядом. Иди и переоденься во что-нибудь менее мрачное.

Кимми опять поплелась обратно, ненавидя свою жизнь чуть сильнее, чем пять минут назад. Она сменила легинсы на черные джинсы, но не сняла свитер с черепом.

– Серьезно? – пробормотала Кимми себе под нос, увидев уже четвертое напоминание о Дне святого Валентина с тех пор, как она вышла на улицу.

Здесь уже стоял фургон для доставки цветов, а еще топтался посыльный велосипедист с коробкой длинных роз под мышкой. Швейцар расписывался за корзину розовых тюльпанов, а мимо проехала машина с огромным красным плюшевым медвежонком на пассажирском сидении. Глядя на дурацкого зверя, Кимми не знала, чего ей хочется: плюнуть в окно автомобиля или сесть на обочину и расплакаться. Так сильно она плакала только дважды, и это неплохо помогало.

Как все может измениться за две недели! Как бы Кимми ни презирала смехотворный праздник, она провела предыдущую часть месяца, лелея фантазии о Дне святого Валентина. Больше всего ей нравилось представлять, как Вронский появится в школе в конце дня, что, конечно же, было бы восхитительно: ведь ее одноклассники увидели бы это. Она воображала сцену, похожую на финал «Шестнадцати свечей»[37] – любимого кино мамы из ее собственного подросткового прошлого. Кимми обычно фыркала при упоминании названия фильма, поскольку «шестнадцать свечей» сняли за сто лет до ее рождения. Она любила повторять это, что бесило родительницу. Но она посмотрела кино, когда несколько лет назад вернулась в Нью-Йорк из тренировочного лагеря на каникулы, примерно через год после того, как отец женился на мачехе. После нечестивой свадьбы у матери Кимми были трудные шесть месяцев.

Кимми приехала домой и обнаружила, что мать лежит в постели, снова и снова прокручивая последние минуты «Шестнадцати свечей». Но то был не обычный просмотр, а нечто совершенно иное.

Она понаблюдала, как мама пересматривает сцену семь раз подряд, а потом позвонила Лолли. Но та не отвечала на звонки, поэтому Кимми связалась со школьным офисом и попросила найти сестру (которая, возможно, была на репетиции спектакля), потому что в семье – чрезвычайная ситуация.

К тому моменту, как Лолли добралась до телефона в офисе, она истерически рыдала, предположив, будто кто-то умер. Кимми велела девушке перестать выть и просто выслушать ее. Лолли накричала на младшую сестру за то, что та напугала ее, а потом объяснила, как распознать «амбиеновый»[38] ступор. Теория Лолли заключалась в том, что мать не может заснуть даже после приема препаратов, к примеру, она принимает очередную таблетку, но потом забывает о повторном приеме лекарства. Зато она выпивает привычный «Неспрессо», чтобы снять кофеином головную боль, и тащится в постель. Это провоцирует странное, химически созданное бессознательное состояние, когда мать фактически спит с открытыми глазами.

– Дай я угадаю, – сказала Лолли. – Она смотрит кино?

– Да! – ответила Кимми.

– А что конкретно?

– Старый фильм, вроде бы он называется «Шестнадцать свечей», – предположила Кимми. – Но она просто смотрит в экран последние пять минут, когда фильм заканчивается, она поднимает руку, словно невеста Франкенштейна и перематывает туда, где рыжая выходит из церкви в уродливом платье. Она сделала это уже раз семь подряд. Вот что пугает меня.

– Плавали, знаем. Слушай, я тоже съехала с катушек, когда впервые увидела маму такой. Это микс «Очень странных дел» и «Паранормального явления»[39], да еще в халате за четыреста долларов! – прошептала Лолли, потому что готова была ручаться, любопытная секретарша пытается подслушивать. – Не переживай, рано или поздно она остановится. Но однажды, много лет назад, я сидела с ней, когда она смотрела отрывок с трансформацией Андреа[40] из «Дьявол носит “Прада”», и в конце концов она согласилась купить мне синий мини-рюкзак «Прада». Тут есть и ништяки.

– Что за ништяки? – спросила Кимми. Ничто не заставляло ее чувствовать себя младшей сестрой сильнее, чем Лолли, изъясняющаяся непонятным сленгом крутой девчонки.

– Преимущества, тупица. Ладно, мне пора. И в следующий раз веди себя как нормальный человек, напиши, вместо того чтобы звонить и пугать до полусмерти.

Кимми, теперь понимая, в чем дело и чувствуя жалость к маме, сидела и смотрела вместе с ней, как гаснут шестнадцать свечей, по крайней мере, еще десять раз, а после вытащила диск и просмотрела кино на своем ноуте. После этого финал фильма навсегда врезался в ее память.

В отредактированной воображаемой версии Дня святого Валентина Кимми, конечно же, была бы одета иначе, вероятно, в розовое платье (весьма банально), но что поделать, если Кимми всегда шел именно этот избитый оттенок. Даже при том, что венок казался ей унылым, он был у нее: точно такой же, как у рыжей, только не в таких отвратительных цветочках и, разумеется, без гипсофилы. Как только толпа схлынет, он будет там. Граф был ее Джейком Райаном, но вместо красного «Порше» он стоял, прислонившись к черному автомобилю «Мазерати». Но Вронский точно так же застенчиво улыбался и махал рукой, как и герой фильма. В версии Кимми она не удивится: «Кто, я?» – и не станет оглядываться через плечо. Уж она-то будет знать: он приехал ради нее. И он будет держать коробку шоколадного зефира в форме сердца, потому что сегодня – День святого Валентина в конце концов.

Кимми искренне верила: это будет первый день в ее жизни, когда она почувствует, что влюблена и у нее есть парень. Но все закончилось в отстойную субботу (так она называла ту мучительную ночь в клубе).

– Кимми, прекращай мечтать. Поехали! Мы опаздываем. – Мать усадила дочь на заднее сидение «Убера», который ждал их у обочины.

Кимми с ужасом обнаружила, что это – тот самый «Убер» с гигантским красным медведем на переднем пассажирском сидении, что проезжал мимо некоторое время назад. Будет истинным чудом, если она переживет этот до нелепого глупый день.

IV

Прежде чем открыть картонную коробку, Анна несколько минут держала ее на коленях. Сначала она обменялась любезностями с Томасом, одним из постоянных водителей отца. Она давно не видела шофера, и он показал ей фотографии своих новорожденных внуков-близнецов, появившихся на свет в Нью-Йорке на Новый год. В ответ Анна сообщила ему, как будет проходить выставка Вестминстерского клуба, что напомнило ей: она забыла взять плюшевые писклявые игрушки в форме сердечек – для собак.

Ли Энн и Али, кинологи, забрали Джемму и Джона Сноу в воскресенье вечером, перед тем как она отправилась на ужин с Александром. Нужно, чтоб питомцы привыкли жить без хозяйки, а в понедельник утром им в первую очередь сделают груминг в Нью-Йорке. Анна могла бы накануне забрать Джемму обратно в Гринвич, но решила, что Джону будет спокойнее, если его сестра останется рядом. Это напомнило девушке о собственном брате, который реже попадал в неприятности, если она находилась поблизости.

Начав сдирать скотч с коробки ногтями, она заметила, как ее руки дрожат. Анна знала, что это глупо, но никак не могла успокоиться. Ее никогда бы не взяли в саперы, это точно.

С тех пор как они расстались на платформе одиннадцать дней назад, Анна ни разу его не видела. Хотя это было не вполне так. Однажды на прошлой неделе она решила за обедом подсесть к Беатрис, и они обсуждали, как здорово повеселились на вечеринке и Джейлин. И, словно играя в кошки-мышки, ни одна девушка не упомянула Вронского. Когда Анна спросила, оставалась ли Беатрис в Нью-Йорке на выходные, та ответила, что по воскресеньям возвращается в Гринвич, чтобы побыть с семьей. Она показала Анне фото нового «Рендж-Ровера» своей матери, который та получила в подарок от отца Беатрис на День святого Валентина. На снимке Анна заметила Вронского на водительском сидении, но он не смотрел в камеру. Ей потребовались все силы, чтобы не схватить телефон Би, не увеличить картинку и не рассмотреть профиль Графа. Вместо этого она сказала, как ей нравятся гигантские красные банты на новеньких машинах, и ей всегда было интересно, где их делают.

– Несомненно, их собирают крохотные китайские ручонки, – ответила Беатрис, и Анна не отреагировала, хотя заметила, что Беатрис осознала свою ошибку, но не извинилась (вероятно, подумав, что, раз ее собеседница не китаянка, она не обидится). Это было язвительное замечание вполне в духе Стивена, Анна привыкла к подобному, пусть и относилась с неодобрением.

– Твоя мама довольна подарком? – спросила Анна.

– И да, и нет. Она оттащила меня в сторону и спросила, знаю ли я причину, по которой отец почувствовал себя настолько виноватым, что купил ей новую тачку. Она как раз получила машину два года назад, но сама редко садится за руль. – Беатрис рассмеялась, но Анна вновь никак не отреагировала: она не могла избавиться от ощущения, будто девушка дразнит ее, поэтому пыталась реагировать на все осторожно.

– А у твоего отца были причины чувствовать себя виноватым? – Анна заглотила наживку.

– Зависит от того, насколько ты пуританин, – беззаботно фыркнула Беа. – Мне кажется, нет. Но, вероятно, действительно есть какая-то девица двадцати с лишним лет, прыгающая на его члене. Более чем вероятно! Мой отец не святой.

– Я этого и не ожидала, яблоко от яблони недалеко падает, – бросила Анна.

– Черт возьми, девочка! Всегда знала, что в тебе прячется маленькая ведьма! – взвизгнула Беа.

Первым порывом Анны было тотчас извиниться, но, прежде чем она успела это сделать, Беатрис приложила свой идеально наманикюренный палец к губам приятельницы, чтобы остановить ее.

– Не смей просить прощения. Монашки слишком скучны, а я знаю, ты не такая.

Довольная похвалой, Анна провела остаток обеда с Би и ее подругами – стайкой популярных девушек, чьи темы для разговора ограничивались модой, мальчиками, сплетнями, короткими шутками и взрывами смеха. Это была довольно забавная смена окружения для Анны, которая решила иногда подсаживаться к ним. Теперь, когда Александр уехал в университет, они уже не могли быть вместе в кафе «Уик», и она тратила обеденное время на выполнение домашних заданий.

В машине Анна сняла крышку с коробки и уставилась на содержимое. Внутри был конверт и два подарка, завернутых в красную бумагу и перевязанных белыми лентами. Когда девушка распаковала первый сверток, она обнаружила два роскошных кожаных ошейника. На каждом был брелок в форме сердечка, свисающий на серебряном кольце, с именем собаки, выгравированным с одной стороны и ее телефонным номером – с другой. На дне коробки нашлась маленькая белая карточка с надписью: «Удачи в борьбе за первый приз!».

Анна даже не осознавала, что улыбается, пока Томас не заметил с водительского сидения:

– Кажется, кто-то доволен. Подарки от Александра В.?

При упоминании имени бойфренда Анна немедленно почувствовала прилив стыда.

– Нет. От моего брата. Я недавно оказала ему услугу, а он, вероятно, захотел выразить свою благодарность, – выдохнула Анна. Вот оно. Первая ложь. Она отбросила эти мысли и распаковала второй подарок: коробочку, в которой лежал красный бархатный мешочек на шнурке. Она вытащила нечто, похожее на шармики с ошейников, но этот оказался потяжелее. Вещица была в форме выпуклого блестящего сердечка и чуть больше четвертака. Она достаточно разбиралась в драгоценностях, чтобы понять, что шарм, судя по весу, скорее всего, сделан из белого золота или платины. Анна присмотрелась к подарку: с одной стороны украшения оказалось выгравировано «Я», а с другой – «Ты». Прочитав это, она ахнула.

– Все в порядке, мисс К.? – спросил Томас.

Она быстро кивнула, не в силах ответить: во рту у нее внезапно пересохло. Анна быстро опустила шармик в карман, схватила конверт и закрыла коробку, подумав, что когда приедет в Мэдисон-сквер-гарден, то спрячет ее в своей сумке в багажнике. Ночь она собиралась провести в городе. Когда она написала Стивену о своих планах, он поведал о своем праздновании, упомянув, что, поскольку Лолли не могла остаться в отеле до утра, он решил вернуться домой после того, как отвезет подругу к матери.

Хотя Стивен, вероятно, и не помнил, но однажды по пьяни он сболтнул сестре о номере отца в отеле «Сент-Реджис». Это были апартаменты, арендованные для любого руководителя уровня «С», работавшего в фирме и не успевавшего вернуться домой: офис располагался в двух кварталах от гостиницы. Но она знала лишь то, что единственным, у кого имелся ключ от номера, являлся отец. Чтобы воспользоваться им на День святого Валентина, Стивен должен был попросить разрешения, и Анна невольно спросила себя, расскажет ли брат своей Лолли, что номер с тем же успехом может быть (а может и не быть) местом, куда отец приводит женщин.

А теперь Анна не представляла, что думать. В ее глазах папа был идеален, и ей не нравилось, что у него есть секреты от матери. Она успокаивала себя мыслями о том, что родители счастливы в браке вот уже больше двадцати лет, и, возможно, мама была осведомлена о свободном доступе к этому номеру. Анна не отличалась наивностью и прочла достаточно книг, чтобы понимать: супружество – сложная штука, и у некоторых пар есть определенные договоренности.

Но ей сложно было вообразить, что мать станет закрывать глаза на подобное.

К тому моменту, как Анна набралась смелости открыть конверт, они уже достигли Манхэттена. Сам конверт оказался меньше обыкновенной поздравительной открытки и тоньше. Внутри прятался рисунок, где чернилами были очерчены силуэты: четверо мужчин в костюмах (один был в затемненных очках) позировали на ступенях. Рисунок был очень детальным, но там отсутствовали какие-либо надписи, и Анна понятия не имела, кто эти люди и что они символизируют.

Она любила хорошие загадки, но картинка ее раздражала. Тот факт, что она ничего не понимает, заставлял Анну чувствовать себя глупо, и она ломала голову, вспоминая все, что они сказали друг другу, а сказано было мало. До сих пор большую часть времени они провели на танцполе, но ведь эти несколько часов они практически не разговаривали. Их главным общением в тот вечер были танцы.

И вдруг, как удар молнии, она поняла. Она быстро набрала в телефоне: «Теперь, когда мы нашли любовь». Поисковик заработал. Группа, которая исполняла песню, называлась «Хэви Ди энд Зэ Бойз». Анна нажала на «Изображения» – и появилось несколько фотографий. На одной музыканты стояли точно в тех же позах, что и на открытке.

Анна прочла слова песни несколько раз, что вернуло ее к тому вечеру и танцу.

«Теперь, когда мы нашли любовь… что мы будем с ней делать?»

Анна улыбнулась, ее глаза сверкнули счастьем в ответ на тайное послание. Она уставилась на миниатюрное произведение искусства, представляя, как Вронский рисовал все это для нее, слушая песню и думая о ней. Какой чудесный подарок на День святого Валентина, каждый – удивительнее и оригинальнее другого. Презенты были очень романтичными! Их нельзя подарить ни одной другой девушке: только ей – и ей одной.

Именно в ту секунду момент Анна призналась себе, что думала о нем последние полторы недели. Ей было интересно, помнил ли Вронский, что ее собаки принимали участие в выставке, и теперь она в этом не сомневалась. Сердце затрепетало при мысли, что, возможно, он будет там. «Осмелится ли он? Может ли он быть столь дерзким?»

Анна выхватила из сумочки косметичку и решила, что не помешает подправить макияж. Как всегда повторяла мать, никогда не знаешь, в какой момент симпатичный парень позовет тебя прокатиться в «Ламборгини», чтоб посмотреть на осенние листья.

V

Кимми уже несколько лет не бывала у доктора Беккера. Спортсмены общаются со спортивными врачами, а весь прошлый год она имела дело с хирургами-ортопедами, лечившими ее колено. Но Беккер был ее педиатром с самого детства. После нескольких минут разговора с матерью в смотровой док попросил Даниэллу подождать снаружи, пока он осмотрит Кимми. Когда родительница вышла, его поведение изменилось. Беккер был лучшим врачом для многих богатых детей на Манхэттене и являлся тем человеком, который уже всякого навидался и наслышался. Он был невероятно успешен, поскольку знал, как обращаться с весьма обеспеченными родителями, а также с их отпрысками.

Кимми рассказала, что полторы недели назад у нее начались странные головокружения и усталость, а потом замолчала. Док бросил на нее взгляд, который явно говорил: «Прекрати притворяться и просто выкладывай правду».

Было в его взгляде нечто, что заставило Кимми поступить именно так, и она начала плакать… и бормотать. Он немного послушал и набрал что-то на своем айпаде. Видя, как он записывает ее горестную историю, она невероятно смутилась и опять умолкла.

– Значит, ты плохо себя почувствовала на следующий день после вечеринки, но по-настоящему нездоровиться тебе стало лишь в последние пять дней. Верно? – спросил доктор Беккер.

Кимми кивнула.

– На вечеринке ты пила или принимала наркотики? – спросил док, побуждая ее продолжать.

Кимми, всхлипывая, отрицательно покачала головой. Она б никогда не осмелилась признаться в подобном человеку, который после каждого визита дарил ей леденец на палочке.

– Кимми, то, о чем мы говорим, конфиденциально, и я ничего не расскажу твоей маме. Однако я буду обязан сообщить ей что бы то ни было, если решу, что ты представляешь опасность для себя или для окружающих. Итак, ты пила или принимала наркотики на вечеринке?

И тут Кимми поняла: ей плевать, что он о ней думает, и заговорила, осознав, что, начав, уже не может остановиться. Как хорошо наконец-то исповедаться кому-то! Кимми пожаловалась, что теперь ей приходится непросто, ведь она – рядовой обыватель, не олимпийская надежда, а обыкновенная девушка-подросток. Кто знал, что посещать школу Спенса окажется гораздо сложнее, чем вставать в половину пятого утра и выходить на лед для тренировок? Она никогда не возражала против ранних подъемов, в основном потому, что в такие минуты была на льду практически одна – и у нее было время для размышлений.

Кимми добавила, что первый месяц учебы в школе страдала бессонницей, поскольку ненавидела, как другие девицы шепчутся о ней. И она думала, что слишком поздно заводить друзей. Конечно, благодаря Лолли все было чуть проще, но все же не так просто, как хотелось бы. Сестра постоянно общалась со своими приятельницами из старших классов. Кимми любила ее, но их жизни были слишком разными. Уже в средней школе младшая сестра постоянно ездила на соревнования и редко проводила время дома, поэтому они были не так близки, как могли бы.

Кимми чувствовала, что сильно отстает в социальном развитии, и изо всех сил пыталась догнать Лолли.

– Я не привыкла быть недостаточно успешной в чем бы то ни было, – жалобно провыла Кимми. – Девушки – еще худшие судьи, чем судьи на соревнованиях!

– Никогда не слышал столь истинного утверждения, – сочувственно ответил доктор Беккер.

В конце концов Кимми призналась, что попробовала наркотики на Новый год и в клубе, сдав в результате бойфренда сестры как того, кто дал ей вещества. Затем она выслушала, на что похож – и как протекает – отходняк от наркотиков, и узнала, что в процессе опустошила все запасы гормона допамин в мозгу. И именно это стало причиной, по которой она чувствовала себя такой усталой: ей нужно было несколько дней, чтобы восстановиться.

– Тем не менее, мне кажется, что ты до сих пор кое-что скрываешь. Почему ты так сильно плачешь одиннадцать дней спустя? Мне невольно приходит на ум, нет ли здесь чего-то еще? Ручаюсь, я уже слышал подобное ранее. Не хочу сказать, что твое несчастье – нечто банальное, поскольку оно действительно особенное. Я имею в виду, что ты должна доверять мне, Кимми. Нет ли чего-то, о чем ты умалчиваешь? А если мне будет позволено высказать догадку, я бы сказал, что тут, возможно, замешан парень.

Кимми мрачно кивнула и поведала о том, как позорно ее унизил Вронский.

– Я думала, он влюблен в меня! – она снова всхлипнула, уставившись в пол. – И я… я любила его. Или, по крайней мере думала, что люблю. Он использовал меня, и я чувствую себя ужасно глупо!

Когда доктор Беккер спросил Кимми, был ли у нее секс с Вронским (или любым другим парнем, раз уж на то пошло), она вспыхнула и выразительно замотала головой.

– Нет! Ни за что, я никогда бы… Мы просто… занимались другим. – Она смотрела, как ее педиатр делает записи в айпаде. Несколько часов спустя, возвращаясь в такси домой, она гадала, что он написал, и не звучало ли это как-то примерно так: «слишком много возражает».

После того как медосмотр закончился и медсестра выкачала из ее вены четыре пробирки крови для анализов, доктор Беккер вручил Кимми красный леденец в форме сердца с выдавленным на нем белым словом «Любовь».

– Извини, малыш, но сегодня у меня только эти, – проговорил врач. – Я знаю, что из-за Вронского ты чувствуешь себя дерьмово, но уверен, ты без проблем найдешь кого-то более достойного твоего внимания.

Ожидая вместе с матерью лифта, Кимми думала о последних словах дока, которыми он пытался ее подбодрить, хотя сказанное лишь усугубило ее состояние. Ведь все это было неправдой. Сейчас она до глубины души ненавидела Вронского, но искренне чувствовала, что во всем городе нет никого достойнее. Она уставилась на слово «Любовь» на конфете в форме сердечка в ее руках, и нижняя губа Кимми задрожала. Она бросила леденец в мусорное ведро рядом с лифтом, но было слишком поздно, первые капли бурных слез уже потекли по ее щекам.

Мать все равно заставила ее дойти до магазина «Сакс», и Кимми, следуя в трех шагах позади Даниэллы по Пятой авеню, винила Лолли за невнимательность родительницы. Лолли умела рыдать и за все эти годы устроила так много истерик, полных слез, что сделала маму невосприимчивой к страданиям младшей дочери. Кимми стоически воздержалась от того, чтоб подчеркнуть, что за свои пятнадцать лет жизни она, наверное, лишь пару раз плакала перед ней, и по большей части это был гнев из-за проигрыша на соревнованиях.

Но что действительно бесило Кимми, так это собственная неспособность сдержать слезы. Ночью, накануне визита к врачу, она пыталась снова и снова перестать плакать. Она лежала на кровати в своей комнате и не могла уснуть. Она заставляла себя прекратить скулить («ты словно маленькая сучка»), но ничего не помогало. Она знала, что имеет полное право рыдать из-за того, что случилось с ней на вечеринке Джейлин: ведь сердце было разбито из-за всего, что она пережила с Вронским. Оказалось трудно понять, что задело ее сильнее: то, что Граф не разделил ее чувств или то, что предпочел ей кого-то другого.

У нее было много часов, чтобы подумать о произошедшем, но лишь одно заставляло ее чувствовать себя немного лучше: когда она пыталась отстраниться и взглянуть на все со стороны. Кимми не была слепа. У Анны нашлось то, с чем просто невозможно было конкурировать. Красота ее была экзотической, гораздо более интригующей, чем ее собственная крашеная блондинистость. Анна была и старше, и опытней и, самое важное, была недоступна. Сестра Стивена вскружила Вронскому голову, а все парни любят гнаться за чем-нибудь недоступным. Кроме того, возможно, соперничество с парнем Анны, уважаемым студентом Гарварда, делало ситуацию слишком заманчивой для Алексея: он уже не мог отказаться от попытки добиться взаимности.

У бедной Кимми не было ни единого шанса.

Иногда Кимми хотела, чтобы с Анной случилось то же, что и с ней: чтобы от нее отмахнулись, как только взгляд Вронского зацепится за очередной блестящий объект. Но порой она надеялась, что Анна была той девушкой, которая обладала властью уничтожить его раз и навсегда. Если кто-то и мог сделать это, то, конечно же, идеально-недостижимая Анна К.

Кимми знала, что подобные сценарии – чистые домыслы. Она лишь несколько минут видела, как Анна и Вронский танцевали в клубе, и не заметила, чтоб они целовались. Она даже спросила сестру, целовалась ли Анна с Графом на вечеринке, но Лолли заверила ее, что нет. У Анны был бойфренд, и она никогда бы не повела себя как последняя сучка по отношению к Гринвичскому Старику. Однако это не укрепило надежды Кимми на собственные ее шансы с Вронским. Она-то видела, как он смотрел на Анну, когда они танцевали. Он никогда не смотрел на Кимми таким взглядом.

Сейчас Кимми находилась в том состоянии, когда в глубине души понимала, что больше всего ненавидит себя. Как она могла столь легко поддаться чарам Вронского? Как могла поверить, будто он любит ее так же, как она любит его?

Остановившись у прилавка с японской уходовой косметикой «Эс-кей-II», Кимми еще раз попыталась убедить маму отпустить ее домой, чтоб она могла дуться весь день напролет. Но родительница осталась тверда и отказалась.

– Тебе нужно пообедать. Может, у тебя недостаток железа. Я хочу, чтобы ты поела красного мяса. У тебя эти дни? Насколько сильно? – уточнила мать буднично, как будто спрашивала о погоде.

– Мама! – Нижняя губа Кимми задрожала, когда она попыталась не разреветься. – Есть ли предел твоей бестактности? Словно моя жизнь еще недостаточно трудна, чтобы говорить о моем цикле, когда мы пришли в «Сакс»!

Пока Кимми ковырялась в салате с мясом, который заказала для нее мать, она узнала, что доктор Беккер сказал Даниэлле, оставшись с ней наедине после осмотра Кимми. Врач написал официальную записку, которая гласила, что девушке нельзя посещать школьные занятия до конца недели. Кимми вздохнула с огромным облегчением. Док подумал, что, наверное, она еще не полностью оправилась от травмы, прервавшей ее карьеру, и, вероятно, ее нынешняя депрессия была способом справиться с проблемой.

Но еще Беккер прописал отдых и порекомендовал несколько лучших психиатров, специализирующихся на подростках.

– Он считает, я должна показаться психиатру? – спросила Кимми, распахнув глаза от ужаса.

– Не будь мелодраматичной. Кимберли, половина девочек в Спенсе посещают психиатра. – Со стороны матери это было преуменьшение, но к делу не относилось.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мы можем не говорить об этом здесь? Давай подождем и посмотрим, что покажут анализы крови. Ну а вдруг у меня лейкемия, и я умираю? Разве ты не почувствуешь себя виноватой за то, что заставила меня идти к мозгоправу? Я больна, мама, это не проблемы с головой! – Кимми ощущала некоторый стыд за то, что говорит подобные вещи, но ей было все равно. Она так сильно устала. Кто бы мог подумать, что можно чувствовать такую усталость в пятнадцать лет?

– Мама, ты вообще меня слушаешь? – заскулила она, заметив, что Даниэлла набирает под столом эсэмэску.

Мать часто повторяла ей или сестре, что разговаривать по телефону во время приема пищи – явный признак невоспитанности, а теперь делала то же самое? Кимми знала, что родительница отвлечена собственной личной жизнью, и на мгновение поддалась подлому желанию, чтоб мама все еще страдала по поводу развода. Возможно, тогда она с большим сочувствием отнеслась бы к бедственному положению дочери.

Все это время Кимми держала стакан с водой, сжимая его… крепко. И запомнила лишь хлопок, который раздался будто бы позади нее, а затем вода вдруг оказалась у нее на коленях, а мать вскочила настолько быстро, что чуть не опрокинула стол.

Кимми не чувствовала боли, но Даниэлла схватила ее правую руку, обернула кисть салфеткой, и белая ткань тотчас окрасилась красным. Внезапно Кимми окружили два официанта и менеджер ресторана, и все сходили с ума от количества крови.

И Кимми опять оказалась в смотровой доктора Беккера. Глядя на свою (уже обмотанную бинтом) руку, Кимми заметила, что чувствует себя немного лучше, хотя «лучше», возможно, было не совсем подходящим словом. Она как-то успокоилась. Нет, неверно. Это было совсем иным: мгновенным отсутствием страдания, и отсутствие ощущалось как нечто очень желанное.

Доктор считал, что швы не нужны. Он использовал хирургический суперклей, чтобы заклеить самый глубокий из трех порезов на ее руке, и наложил пластырь на оставшиеся царапины. Он отослал Даниэллу в комнату для ожидания. Беккер хотел поговорить с Кимми наедине. Второй раз за два часа педиатр Беккер пристально смотрел на пациентку поверх своих модных очков без оправы.

– Неужели это действительно несчастный случай? – тихо спросил он. – Посмотри мне в глаза и скажи правду.

– Да. Несчастный случай. Стекло было с дефектом, – ответила Кимми. Я не Женщина-Халк и все такое. Просто… так случилось, клянусь.

Доктор Беккер молчал, и Кимми запаниковала.

– О боже, вы что, считаете, я сумасшедшая? Я читала, как некоторые становятся чокнутыми, попробовав наркотики. Это что, происходит со мной?

– Кимми, ты будешь в порядке, – заверил ее доктор Беккер спокойным тоном. – Ты сильная девочка, и я хочу, чтоб ты знала: учитывая все, что ты сообщила мне раньше, то, что с тобой происходит, нормально. В наши дни девушки-подростки испытывают сильное социальное давление. Совершенно нормально давать выход эмоциям и пугаться. Но когда здоровая реакция заходит слишком далеко… проливается кровь. То, что ты причинила вред себе, ненормально.

Кимми встретила взгляд дока собственным убийственно серьезным взглядом.

– Это был несчастный случай.

– О’кей, хорошо. Такое случается. Мне следовало догадаться. Хочешь еще один леденец? Обычно я даю только один, но сегодня – День святого Валентина, поэтому… – Беккер улыбнулся.

На сей раз Кимми не выбросила леденец в форме сердца. Очутившись в лифте, она зубами сорвала с лакомства обертку, сплюнув целлофан на пол. Она вдруг почувствовала голод, зверский голод. Она едва успела позавтракать, да и вообще уже несколько дней почти ничего не ела. Но теперь она почувствовала себя иначе. Как только она сунула леденец в рот, то впилась в него зубами, наслаждаясь хрустом, с которым тот рассыпался на мелкие кусочки. Она так увлеченно грызла вишнево-красную конфету, что даже не заметила, как двое мужчина возраста ее отца уставились на нее.

– Какого хрена вы пялитесь? – огрызнулась Кимми. – Что, не слышали? Сегодня, мать его, День святого Валентина.

VI

Николас не разговаривал с родительницей уже полгода. Дастин винил в этом брата. Полгода назад мать вернулась домой из кинотеатра и обнаружила в квартире людей. Решив, что столкнулась с грабителями, она выбежала на улицу и позвонила в службу спасения. Но чего она не знала, так это того, что взломом руководил старший сын Николас, который с помощью мощной дрели демонтировал со стены спальни широкоэкранный телевизор «Самсунг», который именно он и подарил ей пару месяцев назад на День матери. Женщина была так тронута, что нарушила собственное правило и после дала парню денег, на которые Николас купил наркотики, нарушив четырехмесячное воздержание. По сути, для Дастина то событие стало греческой трагедией эпических масштабов.

Но Дастин пропустил действо, поскольку тогда оставался у отца в Вест-Виллидж. Позже ему рассказали, что брат и двое его дружков услышали вой сирены и выбежали вон, наткнувшись на мать Николаса, которая стояла в коридоре за дверями квартиры. Когда она увидела, кто оказался налетчиком, то схватила сына за руку, однако парень резко вывернулся, заставив ее удариться головой о стену, а затем упасть.

Нужно отдать должное Николасу, он не оставил мать на полу и не бежал, как его приятели. Тех поймали уже на улице. Когда полицейские вошли в квартиру десять минут спустя, они обнаружили, что брат Дастина сидит рядом с матерью на диване, придерживая у ее затылка пакет замороженного гороха. Николас умолял родительницу солгать ради него и сказать копам, что он спал у себя в комнате, когда сюда вломились двое, но она отказалась.

– Я брошусь ради тебя под автобус, но не стану лгать.

Дастин знал, что это правда, поскольку тут показания Николаса и матери совпадали.

К тому времени, как приехали Дастин с отцом, мать успела принять двойную дозу «Валиума», который уже начал действовать. Она попросила их остаться на ночь, и никто бы не поступил по-другому, увидев оглушенную и опустошенную женщину.

Та ночь дала Дастину возможность впервые поговорить с отцом по душам. Правда, когда мальчику было тринадцать, у них был один разговор о сексе, но он заключался в том, что отец вошел в спальню сына, когда тот делал уроки, и заявил: «Мама просила меня поговорить с тобой о сексе. Тебе это нужно?» Дастин сказал «нет», и мужчина явно почувствовал облегчение. Затем он сообщил подростку, что следующие полчаса проведет здесь, чтобы доложить бывшей жене, будто он сделал все, как было велено. Дастин вместе с отцом смотрел «Игру престолов», и оба в благоговейном молчании наблюдали за лесбийской сценой в борделе лорда Бейлиша.

Это был один из самых неловких моментов в жизни Дастина.

На сей раз разговор был не проще и гораздо более необходим. Они сидели на разных концах цветастого материнского дивана: отец и сын в темноте гостиной, лишенной света, поскольку в хаосе грабежа разбилась лампа. И они обсудили серьезный вопрос, который игнорировали последние три года. Они признались, что чувствуют себя беспомощными и виноватыми, поскольку их бездействие взвалило на мать тяжелую ношу, связанную с наркотической зависимостью Николаса. Проблемы начались в августе, еще до того, как Дастин пошел в среднюю школу (тогда он вернулся из летнего лагеря робототехники и узнал, что брата поймали с дозой в еврейском лагере, где тот работал вожатым). Родители посадили Дастина напротив себя и объяснили, что отправили старшего сына в реабилитационный центр, хотя в тот момент они оба проходили стадию отрицания, не веря, что парень – настоящий наркоман. «Просто нужно вернуться в верное русло», – твердили они. Но меньше, чем через год все круто изменилось, и Дастин понял, что ситуация накаляется с пугающей скоростью.

Теперь это тянулось уже четвертый год без всяких признаков улучшения и стало общеизвестно. За их спинами шептали: «Ах, эти!.. Разведенные родители евреи, у которых есть приемный черный сын, невероятно успешный в учебе, тогда как старший, родной ребенок – наркоман».

Очевидно, последний инцидент означал, что Николасу пора снова отправляться в реабилитационный центр, уже в четвертый раз. Дастин сказал отцу, что, судя по тому, что он читал в Интернете, программы, рассчитанные на двадцать восемь дней, не особо эффективны для достижения долговременного результата: чтобы улучшить их качество, нужен трехмесячный курс. Отец согласился, но упомянул об огромных финансовых затратах на реабилитацию. Страховка покрывала некоторую часть, но хорошие места, куда люди их круга посылали детей, чтобы избавить отпрысков от зависимости, обычно не принимали страховку дольше, чем на месяц. Отец добавил, что у него теперь новая жена, о которой нужно думать – и он с радостью потратил бы свои пенсионные сбережения, если б хоть одну секунду верил, что старший сын выйдет из центра и навсегда останется чист.

Именно тогда Дастин впервые слышал, как папа плачет. Слава богу, он этого не видел. Слышать всхлипывания, но не видеть лицо отца было гораздо легче для него, но огорчало его ничуть не меньше. Дастин задумался, не темнота ли помогает им говорить так откровенно и честно. Он глубоко вздохнул и сказал, что хочет использовать собственные, отложенные на обучение, деньги, чтобы оплатить три месяца реабилитации брата в каком-нибудь авторитетном учреждении. Он уже получил частичную стипендию в Массачусетском технологическом и мог бы взять кредит на остальное. Значит, сбережения лучше потратить на Николаса: дать ему то, в чем он нуждается.

– Он пытался украсть телевизор мамы, – начал Дастин, испытывая облегчение от того, что делится переполнявшими его эмоциями. У него не оставалось выбора: либо высказать все, что накопилось, либо взорваться. – Тот самый, который он подарил ей на День матери, и за который, я знаю, ты тоже заплатил, пап. Ты понимаешь, насколько это ненормально? Она плакала в ту ночь в моей комнате, после того как Николас ушел, но это были не слезы грусти, а счастливые слезы. Видел бы ты ее за ужином, она была такая улыбчивая и радостная. Она действительно поверила, что он будет чист. То есть действительно поверила. Она постоянно повторяла: «Он умеет пользоваться дрелью. Он даже не сколол краску. Он использовал дрель прямо как профессионал». Она думала, он может получить работу в гипермаркете электроники «Бест Бай» и стать одним из тех парней, что устанавливают людям телевизоры. Она плакала от счастья. Подумай, пап: вот если я вернусь домой и скажу, что получил место в «Бест Бай», она мне мозг выест чайной ложечкой. Она вела себя так, будто гордится воображаемой работой Николаса в отделе гиков больше, чем моим приглашением в Массачусетский технологический. – В голосе Дастина звучала боль, но он не мог остановиться. – А ведь тупой осел притащился в квартиру сегодня вечером, чтобы украсть тот самый телевизор! Кто так поступает? Он должен был сообразить, что ведет себя глупо. Мама никогда не задерживается допоздна, поэтому Николас, вероятно, пришел сюда, зная, что его поймают. Если это не крик о помощи, то я и не представляю, что вообще такое.

Именно в ту минуту, в темноте, сидя неподалеку от отца, Дастин заплакал. Позже они вдвоем обшарили кухню в поисках выпивки. В конце концов нашли бутылку просекко, которую мать прятала под раковиной, и оба, не большие любители выпить, отважно опустошили ее. Сначала они пили вино теплым, но позже добавили лед, шутя, что теперь по-настоящему похожи на домохозяек, сидящих у бассейна в жаркий летний день, а затем бросили бутылку в мусоропровод в коридоре, дабы скрыть улики.

Отец решил позвонить своему бухгалтеру и уточнить финансовый план, необходимый для реабилитации парня. А Дастин заставил отца поклясться, что тот никогда не расскажет ни Николасу, ни бывшей жене, что они использовали его студенческий фонд. Дело в том, что он уже озвучивал эту идею раньше (после того как узнал, что фонд Николаса опустошен). Мать оборвала его речь, прежде чем он успел что-либо добавить, и заявила: деньги младшего сына предназначены ему и только ему. И если сбережения не нужны Дастину для дальнейшего образования, то он мог бы использовать их для покупки своего первого дома.

– Папа, не чувствуй себя виноватым. Мы оба знаем, что это неправильно. Пожалуйста, позволь мне помочь.

Слова Дастина снова вызвали слезы на глазах отца, но они оба сделали вид, будто ничего не было.

На следующее утро Дастин проснулся от запаха печенья, кофе и сюрреалистического смеха родителей. Мать приготовила обильный завтрак, чтобы поблагодарить младшего сына и бывшего мужа за то, что они остались на ночь. Они ели втроем, что редко случалось после состоявшегося десять лет назад развода. Они болтали обо всем, кроме той причины, по которой собрались вместе. В конце трапезы мать объявила, что хочет отдохнуть от старшего сына. Она не хотела знать, когда Николас выйдет из тюрьмы и куда он пойдет, когда будет на свободе. Ее сердце было разбито, и ей требовалось время, чтобы восстановиться.

Дастин с отцом сразу согласились взять на себя ответственность и позаботиться обо всем. Это было им на руку: именно так они с самого начала и решили. Дастин лишь пожалел, что они не могли рассказать маме о продуманном плане, который, наверное, избавил бы ее от чувства вины, связанного с тем, что она вынуждена взять передышку в родительских обязанностях.

Месяцы спустя, за другим завтраком (оладьи в закусочной Бронкса) Дастин, наконец, собрался с духом и спросил у брата, чист ли он: ведь парня выгнали из реабилитационного центра несколько раньше. Когда Николас ответил, что он держится, Дастин испытал огромное облегчение.

А сказал брат буквально следующее:

– Чувак, ты считаешь, меня бы взяли работать в ресторанчик тако, если б я сидел на наркоте?

Второй вопрос Дастина был о том, готов ли Николас встретиться с мамой, и парень согласился. Он готов, если и она не против, но нужно, чтобы младший брат тоже там присутствовал.

Дастин согласился предварительно поговорить с матерью, когда будет приглашать ее на ужин в честь Дня святого Валентина: ему не хотелось, чтоб она оставалась дома одна во время праздника (и самому оставаться в одиночестве, если уж быть совсем честным).

Дастин проходил стадию отрицания своего горя по Кимми. В то утро, в День святого Валентина, покупая цветы для мамы, он подумал, как нелепо было увлечься девушкой, которую он едва знал. Он чувствовал стыд из-за того, что убедил себя, будто влюблен.

Дастин занялся самоуспокоением. Вероятно, Кимми появилась в его жизни вовсе не для того, чтоб он в первый раз испытал романтическую любовь. Возможно, дело состояло в другом: он должен был просто отвлечься от бесконечного беспокойства о брате и о том, не выбросил ли на ветер деньги, отложенные для учебы.

«Это ложь», – мысленно повторял Дастин, стоя перед алыми розами, которыми был полон магазин. Но иногда он понимал, что лучше всего верить в истории, которые себе рассказываешь, чтоб каждый следующий день не казался хуже предыдущего.

В конце концов, разве на краеугольном камне заповедей трезвенников не начертано, что нужно жить настоящим?

VII

Лолли знала, что на свете есть завистницы, которые удивляются, как она умудрилась заполучить такого красавчика как Стивен. Но это не было удачей, поскольку она очень старалась заполучить одного из самых завидных мальчиков в городе. Девушка понимала, что она не красавица, но то, чего ей не хватало от природы, она с лихвой восполняла усилиями.

Лолли умела быть ухоженной и гордилась этим. Ее волосы мелировались за четыреста долларов и подстригались каждые восемь недель. Ногти всегда оставались безупречными и были накрашены по последней моде. В средней школе ей сделали ринопластику. Она просила носик, как у Риз Уизерспун, однако получила немного другой, смахивающий на нос актрисы Мишель Уильямс, но быстро решила, что он тоже изящен. С тринадцати лет Лолли сидела на диете, три раза в неделю ходила заниматься в «СоулСайкл», делала сотню приседаний по вечерам и даже тайно купила какой-то пояс для талии, рекламу которого видела в «Инстаграме»: он якобы подтягивал талию своей владелицы, пока та спала.

Каждый комплимент, который она получала по поводу своей внешности от подруг матери, грушевидной бабушки или даже от подозрительных мужчин, шептавшихся с ней на улице, Лолли принимала с благодарностью. Она пила комплименты, как верблюд, откладывая их про запас, потому что знала, как тяжело работала, чтобы получить их. Поэтому, когда некоторое время назад в «СоулСайкл» она привлекла внимание Стивена (его байк оказался позади), Лолли никогда в жизни не чувствовала себя более великолепной.

– Чертова девчонка, как же ты сегодня качалась на холмах! – таковы были первые слова Стивена, сказанные ей.

Хотя нет, неправда, ведь за две недели до этого он заявил: «Эй, слезь с моего байка, ты, конский хвост». Тогда Лолли так смутилась, что, пытаясь поднять ноги от педалей и уступить парню место, едва не упала.

Но те слова Стивена не считались, потому что он мог брякнуть их кому угодно, она считала лишь то, что он сказал лично для нее.

Конечно, она уже знала, кто он такой, увидев его несколько месяцев назад в студии и тщательно замечая, какое время и каких тренеров он предпочитает. Она была достаточно мотивирована для упражнений, но дополнительный приз никогда не лишний, верно? Стивен был одним из самых красивых парней: шесть футов роста, кубики после занятий хоккеем на траве и теннисом. Выглядел он, словно студийный мэшап двух звездных актеров: американца корейского происхождения Джона Чо и канадца Райана Гослинга. Если и этого недостаточно, то можно было вспомнить крутую новогоднюю вечеринку, сделавшую его знаменитым почти в каждой средней школе трех окрестных штатов.

Лолли, не понимая, откуда у нее взялась смелость, ответила на его комплимент вопросом, не хочет ли он остаться и прокатиться с ней вдвоем.

– Ни фига, ты можешь сделать два подхода подряд? Хештег «горячая штучка», – заявил он.

Стивен ходил в «СоулСайкл» лишь три месяца и до сих не мог поверить, что сайклинг оказался для него слишком сложным.

– Я не делаю по два подхода постоянно, но несколько раз пробовала. Это проще, чем кажется. Думаю, дело в эндорфинах. – Лолли была уверена, что голос ее дрожит, но, к счастью, музыка играла достаточно громко, чтоб заглушить любую предательскую вибрацию. – Хочешь попробовать? – добавила она, моля о том, чтоб невероятно милый парень сказал «да».

– Ладно, давай, – согласился он. Стивен гордился тем, что способен на все, и пользовался любой возможностью попробовать что-то новое, если это давало ему новый повод для хвастовства. Кроме того, последние сорок пять минут он провел, пялясь на задницу Лолли, и был уже порядком возбужден.

Во время спонтанного второго подхода Лолли вообще не чувствовала напряжения. На самом деле, то был, наверное, самый легкий подход в ее жизни, поскольку в результате приятного знакомства она оказалась на седьмом небе от счастья. И так сложилось, что несколько дней назад Стивен вышел из особо эпичного запоя, решив немного завязать и уделять больше времени своему физическому состоянию. Ситуация идеальная в любом ракурсе.

Стивен хорошо показал себя, но у него не осталось свободного времени, и потому он предложил Лолли сходить в кино в ближайшие выходные. Девушка сообразила, что это – лучший шанс заполучить Стивена, и с удовольствием приняла приглашение. Каждый раз, когда в течение следующего месяца Стивен назначал ей свидание, она тратила на подготовку по меньшей мере девяносто минут, а иногда и два часа. Она всегда читала модные журналы, но в тот период повысила свой и без того высокий стандарт красоты. Она просмотрела все уроки по скульптурированию лица на «Ютьюбе» и мучилась над каждым нарядом, в котором появлялась перед парнем. Но ее усилия прекрасно окупались, поскольку Стивен, наблюдая за превращениями Лолли, находил, что с каждым новым рандеву она выглядит все лучше и лучше, что заставляло парня верить, что это – результат его растущего чувства к девчонке.

Стивен рассказал, что кореянки из Сеула тратят часы на подготовку к походу в супермаркет, и внешность имеет для них первостепенное значение. Он упорно трудился, чтоб поддерживать тело в отличной форме и одеваться безупречно, а Лолли чувствовала, что с его стороны было бы справедливо ожидать от подруги того же. Когда он заметил, что в усердии по отношению к собственной внешности Лолли – практически кореянка, это был лучший комплимент, который он когда-либо делал ей, и он действительно так думал. Лолли было по душе, что Стивен часто восхищался ее привлекательностью, но влюбилась она как раз потому, что он был достаточно честен и указывал своей пассии на ошибки в нарядах или прическе. Ее лучшие подруги, Майли и Ханна, считали, что Стивен ведет себя как урод, но Лолли защищала юношу и полностью признавала его правоту всякий раз, как он говорил что-то подобное.

Лолли гордилась пристрастием Стивена к моде и его вниманием к деталям. Он мог даже заметить, когда у Лолли были обычные накладные ресницы, а когда она разорялась на норковые. От девушки потребовалось три месяца изнурительной работы, однако, когда Стивен К. наконец попросил Лолли стать его подругой, это был самый счастливый момент в ее жизни.

Она не признавалась Анне ни в чем вышеперечисленном, когда разговаривала с ней на прошлой неделе, но лишь потому, что сестра Стивена отличалась естественной красотой и достигала своего места на пьедестале без особых усилий. Кстати, больнее всего в измене Стивена было не то, что он привязался к другой девушке, а то, что у бойфренда не хватило порядочности заняться сексом с кем-то, кто был бы красивее Лолли. Последнее она, по крайней мере, могла бы понять. Лолли обладала хорошей зрительной памятью и видела достаточно обнаженных фотографий «Брэда» в часах «Эпл» Стивена, чтобы заметить: у соперницы явно не нулевой размер. Но снимки дали ей надежду, поскольку она знала: Стивен ценит внешность женщины. Однако юная шлюха могла постоянно трахаться, и это было единственным, чего Лолли не давала Стивену.

Итак, на следующее утро после инцидента с «Брэдом» Лолли провела пять минут, глядя на своего почти бывшего бойфренда, и неожиданно сделала поворот на сто восемьдесят градусов, решив, что будет заниматься с ним сексом. Лолли действительно хотела, чтобы ее первый раз случился с кем-то, кого она действительно любит (в идеале с тем, кто не спал с кем-нибудь еще!) – но теперь у нее появился новый план. Она поменяется ролями с распутным подонком, даст ему именно то, чего он хочет больше всего, а затем заберет это навсегда. «Трахни его и брось!» – как любила говорить Майли.

Последние пять лет Лолли была звездой всех школьных спектаклей и знала, что она – прекрасная актриса. В то утро, лежа в постели со Стивеном, она разыграла спектакль всей своей жизни. Она разделась и скользнула в постель к спящему парню, разбудив его нежным поцелуем в шею. Конечно, Лолли нравилось дурачиться со Стивеном, но она всегда немного стеснялась себя в такие моменты, поскольку не могла полностью расслабиться и отдаться наслаждению. А сейчас она ожила, как будто что-то проснулось в ней, и обнаружила, что впервые за долгое время получает удовольствие. Она не обращала ни малейшего внимания на то, как выглядит, и даже на то, как выглядит в глазах Стивена. Ей стало все равно, наслаждается ли он. Она просто чувствовала свободу и начала возбуждаться все сильнее и сильнее. Позже парень был поражен переменой в Лолли и начал рыдать, умоляя простить его и обещая никогда больше не изменять.

Глядя в глаза юноши, Лолли вспоминала последний совет Анны, данный накануне вечером. Единственный шанс на будущее у них был, если Лолли любит Стивена достаточно сильно, чтобы найти в себе силы простить бойфренда за содеянное.

Доверяя мудрости Анны, Лолли почувствовала, что любит его, и простила парня. Лолли и Стивен никогда не были более счастливы, чем в то утро.

Полторы недели спустя после ее решения остаться со Стивеном Лолли обедала с двумя лучшими подругами. Они приставали к ней по поводу ее планов на День святого Валентина, а у нее возникла идея о праздничном минете.

– Моя мама была в таком плохом настроении утром, ей запломбировали корневой канал. Совершенно не вовремя: отчим ожидает, что она особо порадует его четырнадцатого февраля. Минет на день рождения, наверное, самый важный в году, но следом идет День святого Валентина, ведь предполагается, что когда дело доходит до подарков и прочего, то основной груз подготовки ложится на мужчину. И это справедливо, что за свои старания они получают награду. И поскольку я знаю, что ты хочешь подарить Стивену свою вишенку в наказание за его скверный поступок, ты можешь сделать ему минет. Ну, раз ты до сих пор его девушка. И без сомнения, толстосум приготовит тебе убийственный презент.

– И почему мы всякий раз обсуждаем это? – спросила Ханна, которая хранила девственность, у Майли, которая уже давно рассталась с ней. – Я имею в виду, если мы с Лолли все еще девственницы, это еще не значит, что мы – жалкие подавленные создания, которых нужно постоянно бомбардировать экспертным мнением единственной опытной сучки в нашем трио.

Ханна подмигнула Лолли, которая призналась ей, но не Майли, что потеряла девственность со Стивеном в метельный день после поражения «Брэда». Лолли и Майли с детского сада были лучшими подругами и придерживались строгого соглашения, что они сначала будут всем делиться друг с другом, а потом уже – с Ханной.

Это был первый раз, когда Лолли нарушила договор, понимая, что Ханна будет более благосклонна к ее решению не рвать со Стивеном. Ханна была так же помешана на театре, как и она, и знала слова каждого бродвейского мюзикла, поэтому оказалась лучше подготовлена к тому, чтобы понять, насколько сложны любовь и отношения, а счастливые финалы, в должной мере подкрепленные балладами отчаяния, должны становиться лишь лучше.

Майли закатила глаза в ответ.

– Ладно, я пытаюсь помочь моим сучкам, но если помощь не нужна, то удачи, дамы… – Она запнулась на мгновение, но не смогла удержаться и не завершить убийственную отповедь. – Просто не представляю, как ты могла принять его после того, что он сделал! Конечно, ты его любишь, но мы в курсе, что он сделает это снова. Моя мама говорит: обманувший раз будет обманывать вечно.

Виновница разговора восприняла тираду с безмятежным видом, хотя еще утром сказала подруге, что не желает слышать о том, как Стивен издевается над ней, Лолли. Майли, одержимая альфа-статусом, хотела, чтобы последнее слово осталось за ней, но сейчас Лолли не намеревалась вдаваться в подробности. Ей было важно, чтобы хоть одна сторона ее жизни протекала гладко, и поскольку жизнь дома оказалась напряженной, она действительно нуждалась в том, чтоб в школе царило спокойствие.

Однако она не собиралась признаваться Майли, что перешла Рубикон со Стивеном и превратилась из вегетарианки в хищницу. Она нацелилась на другое: ей следовало убедиться, что она столь же хороша в постели, как и любая шлюха Южного Бронкса, – если не лучше. Поэтому в подготовке ко Дню святого Валентина Лолли, вместо того чтобы выполнять домашнюю работу, закрылась в гардеробе (хотя разве нельзя назвать домашней работой именно это?), нацепила новые золотые наушники «Битс» и напечатала в поисковой строке: «лучший в мире минет».

VIII

Отец Стивена позвонил из Сингапура и попросил доставить матери подарок на День святого Валентина. Правда, «попросил» будет неверным словом: отец ничего не просил у своего единственного сына, он требовал. Парень, который не мог сказать родителю нет, пообещал, что все выполнит. Однако он знал: единственный способ сделать это и не опоздать на свидание с Лолли, назначенное в «Сент-Реджис», – если он материализует в жизнь поручение отца во время обеда.

Итак, он велел посыльному из «Ван Клиф энд Эрпелз» доставить подарок в школу, а потом забрал его после занятий.

Стивену никогда не приходило в голову сообщать матери, что он возвращается домой, с чего бы? Он переступил порог пентхауса и заметил у двери пару кроссовок большого размера ограниченной серии «Биг Боллер Бренд». Думая об этом позже, Стивен невольно задавался вопросом, почему он смог остановиться: тогда он по какой-то причине предположил, что обувь принадлежит одному из многочисленных рабочих, которые возились с новыми книжными полками вишневого дерева в библиотеке. Но в этом не было никакого смысла, поскольку Стивен знал, что дизайнерские кроссовки продаются в сетевом магазине «Барниз» за шестьсот долларов.

– Мама! Эй, мам! – крикнул он, направляясь на кухню, чтобы посмотреть, что можно съесть на обед, поскольку ничего не ел в школе.

Никто не ответил. Стивен сунул два перекуса «Хот Покетс» в микроволновку и пошел искать родительницу. Еще в гостиной он услышал музыку, доносящуюся из комнаты матери, и направился туда.

Когда Стивен распахнул дверь, его мать лежала на спине, а ее обхаживал голый парень с огромной татуировкой в виде крылатого дракона на спине. Первой мыслью Стивена было, что у него наверняка кислотный глюк, потому что увиденное не могло быть реальностью. К счастью, мать и мистер Татуировка-на-спине были охвачены страстью и не заметили его присутствия. Через несколько секунд Стивен уже стоял в коридоре, прижавшись лбом к стене и по-прежнему разинув рот. Он просто стоял и слушал, как за дверью громко играет «Между простынями» «Зэ Айли Бравэрс»[41]. Стивен сразу узнал мелодию, которую печально известный (застреленный в конце девяностых) рэпер Ноториус в свое время засемплировал для трека «Большой папаша»[42]. Стивен обожал этот трек, что делало все в десятки раз хуже. Оцепенение – вот единственное слово, которое могло правильно описать душевное состояние Стивена. На самом деле, ошарашенный и ошеломленный тоже подошло бы. Замешательство быстро сменилось тошнотой, и он едва успел добежать до ванной, где его вырвало протеиновым молоком, которое он выпил несколько минут назад.

Стивен, дрожа и обливаясь потом, расхаживал по холлу, пытаясь решить, что делать дальше. В конце концов он выработал план действий, который состоял в том, что невольный свидетель должен побыстрее бежать с места преступления. Он оставил матери поздравительную записку: положил ее на столик вместе с подарком отца на День святого Валентина и ушел.

Стивен попросил швейцара вызвать такси, поскольку чувствовал, что не может заказать «Убер» по телефону. Вскоре он сидел на заднем сидении, а машина ехала к отелю. Больше всего Стивена поразила его неспособность осознать, что он чувствует, кроме того, что он остро нуждается в ополаскивателе для рта. Стивен напомнил себе, что отец регулярно изменял матери, поэтому он не должен удивляться тому, что и родительница делала то же самое, но увиденное просто поразило его. Это казалось ему таким неправильным и отвратительным главным образом потому, что в процессе участвовала его мать. Он не мог думать о ней как о женщине, и уж тем более, как о сексуальной женщине.

Мать была элегантной и царственной, что, конечно, не соответствовало зрелищу, которое разворачивалось в пентхаусе. Она училась в лучших школах, была первой в гринвичском и нью-йоркском обществе и являлась влиятельной особой, которая вращалась в высших кругах. Но какого черта она совокуплялась с каким-то парнем с пошлой татуировкой дракона на спине? К тому же чувак, должно быть, молод, лет двадцать с небольшим: ведь ни один парень старше тридцати не купил бы кроссовки, которые Стивен видел в холле. Это значило, что мать трахалась практически с ровесником собственного сына.

Она получала подписанные вручную рождественские открытки и корзины фруктов от самой Анны Винтур из «Вог». Она прекратила носить юбки выше колена лет в сорок, никогда не жаловала декольте, если только на этом не настаивал дизайнер, которому она заказывала платье. Когда она предупредила сына, чтоб он был осторожен и использовал с Лолли противозачаточные, Стивен признался, что подруга заставляет его ждать, и мать косвенно похвалила девушку за хорошее воспитание и женственность.

Увиденное полчаса назад не было подобающим для леди поведением. Стивен подумал о том, чтобы позвонить Анне и все ей рассказать. Чуть раньше сестра прислала ему эсэмэску, в которой поблагодарила за шоколад на День святого Валентина и напомнила, что едет в город на выставку собак. Стивен, разумеется, забыл о мероприятии. На мгновение он почувствовал себя лучше, зная, что Анна, вероятно, сейчас в Нью-Йорке. Он может просветить ее потом, если вообще захочет.

Стивен приехал в отель «Сент-Реджис» немного раньше, а это значило, что Лолли, скорее всего, еще не прибыла. Он отчаянно хотел заглянуть в бар «Кинг Коул» и выпить, но знал, что его вряд ли станут обслуживать. С другой стороны, можно и попытаться: возможно, бармен решит, что у подростка не хватит наглости заказать выпивку посреди дня. Стивену хотелось рассказать Лолли о том, что он видел, но он понимал: это невозможно. Он не мог говорить об изменах близких: ведь его только что поймали на измене. Еще и недели не прошло.

Сидя в вестибюле с нервно трясущимся правым коленом, Стивен отправил Дастину сообщение.

«Чувак, сегодня не встречаемся, День В. Завтра?»

Ответ от Дастина пришел мгновенно.

«Я так и думал. О’кей».

Стивен настрочил новое послание.

«Ты не спишь допоздна? Звякну после полуночи? Надо поговорить».

«Да, позвони мне позже. Счастливого Дня В».

«И тебе, братан».

«Сомневаюсь. Любовь – отстой».

Последнее сообщение заставило Стивена поморщиться, поскольку он забыл о проблемах Дастина с девушкой. Когда в понедельник после вечеринки друг пришел заниматься со Стивеном, тот не знал, хочет ли парень делиться переживаниями, связанными с Кимми.

Когда Стивен открыл дверь, то первыми словами Дастина стали:

– Давай никогда больше не будем говорить о ней, хорошо?

– Я даже не в курсе, о ком ты, братан, – ответил Стивен, придерживаясь братского кодекса.

Если Дастин не хочет откровенничать, то кто Стивен такой, чтобы спорить?

Стивен гадал, заинтересует ли Дастина новость, что Граф уже не значился потенциальным бойфрендом Кимми, но одновременно он слышал от Лолли, что Кимми сильно переживает по этому поводу, поэтому, возможно, стоило дать всем время остыть.

Хотя родители предупреждали сына не болтать о семейных делах с посторонними, он понимал, что может довериться Дастину. Стивен также знал, что у Дастина – своя семейная драма. Ни для кого не являлось секретом, что его старший брат Николас несколько лет лечился в реабилитационных центрах, да и сейчас, похоже, пытался избавиться от зависимости. Стивен никогда не пробовал героин, потому что боялся, что сразу же подсядет и никогда не слезет. Он также не пробовал мет, но скорее из ложного предубеждения, будто мет – наркотик для бедных.

Стивен поразмыслил над тем, может ли отец знать, что его жена спит с другим, но быстро отмел эту мысль. Эдвард был горд, как многие корейцы. Казалось, мужчина тотчас потеряет лицо, если у его супруги будут любовники. А предки точно не стали б жить открытым браком. Ни за что. Неприкосновенность частной жизни, защита семейной фамилии и Анна – это были главные приоритеты в жизни отца, и Стивен не понаслышке знал, как сердился родитель, если кто-то ставил под угрозу его приоритеты.

Стивен покачал головой, злясь на мать, которая поставила его в неловкое положение. Это было именно то дерьмо, о котором Стивен не любил думать. «Мне за такое не платят», – подумал он.

А потом Стивен решил, что хочет все выкинуть из головы. Пусть она будет пустой. Это означало: ему нужен кокаин.

Но у него не имелось ни грамма, и у него не было даже травки. Лолли настаивала на свободном от наркотиков Дне святого Валентина, сказав, что у нее запланировано нечто особенное, от чего Стивен забалдеет и так. Он улыбнулся впервые с тех пор, как все пошло вразнос. Подруга, потерявшая девственность, удивила его, оказавшись довольно дикой в постели. Он возлагал большие надежды на праздник и потратился на подарок, купив ей браслет розового золота «Картье Лав». Чтоб оплатить его, парень получил разрешение отца, причем сначала тот сказал «нет», но Стивен намекнул на некоторые проблемы в «раю», а также на то, что ему действительно нужно загладить некоторые проступки. Эдварду нравилось, когда сын признавал ошибки, и он согласился, хотя Стивен знал, что родитель, вероятно, позже предъявит ему эту растрату в сумме девять тысяч долларов.

В животе у Стивена заурчало, и тогда он решил подождать Лолли наверху, заказав еду в номер. Ему требовалось что-то быстро перехватить, и он вспомнил о двух перекусах «Хот Покетс», которые оставил в микроволновке. Парень с сожалением стукнул себя кулаком по бедру. Теперь мать узнает, что он был дома дольше, чем подразумевалось в записке. На мгновение Стивен подумал о том, чтобы вернуться в пентхаус и избавиться от улик, но это казалось слишком рискованным. Меньше всего ему хотелось столкнуться с матерью или, еще хуже, мистером Татуировка-на-спине.

Если родительница заговорит о «Хот Покетс», он прикинется дурачком и будет надеяться на лучшее. А что еще остается?

«Проклятье, – подумал он, – этот гребаный День святого Валентина».

IX

Выставка Вестминстерского клуба была одной из немногих оставшихся в стране выставок с так называемым бенчингом, когда собаки ждут оценки в выделенных вольерах в специально отведенной зоне, куда судьи могут пройти и близко осмотреть животных, пока их владельцы, заводчики и грумы наводят последний лоск на участников. Анна обожала собак и не раз посещала мероприятие, будучи ребенком. Она любила прогуливаться по залу и наблюдать за конкурсантами до того, как они выйдут на круг.

Отец всегда брал ее с собой, и именно здесь она призналась, что однажды, когда вырастет, у нее будет собака, которая получит ленту Вестминстерского клуба. Отец заметил, что он уверен: если она захочет, то так и будет. Теперь, десять лет спустя, Анна была на полпути к цели, и, хотя она не знала об этом, она оказалась самой юной собаковладелицей на арене.

Отец уехал по делам в Сингапур и не мог присутствовать на выставке, но он встал посреди ночи и связался с дочерью по видеосвязи, чтобы пожелать ей и Дозорному Джону Сноу удачи. Рабочую группу должны были начать судить в течение часа.

Анна любила отца и знала, как ему больно не разделить этот момент с ней, но он заверил дочь, что она вполне заслужила место в числе двенадцати сотен владельцев собак всемирно известного соревнования. Она была очень тронута.

Отец учил ее быть благодарной за важные моменты в жизни, и девушка решила насладиться сегодняшним днем.

Как бы ей ни нравились близкие отношения с отцом, она понимала: за все приходится платить, и цена была высока, поскольку все это сказывалось на семье в целом. Тон, которым отец говорил со Стивеном, строгий и сдержанный, шокировал ее. Правда, брат начал влипать в неприятности еще в пятом классе, но Анна всегда замечала, что отец относится к ним по-разному.

Корейская бабушка Анны однажды тоже высказалась по этому поводу, заметив за обедом, что внучке крупно повезло, потому что папа обращается с ней, словно с золотой монетой. На ломаном английском она объяснила, что в корейской культуре дочери не считались чем-то важным и никогда к ним не относились с таким трепетом, как к сыновьям. Мальчики наследовали фамилию, их долгом и честью было заботиться о родителях, в то время как девочки вырастали и вливались в семью мужа, а это значило, что все хорошее и дурное в их жизни поставят в заслугу не отцу, но супругу.

– Папа так не считает. Возможно, потому, что он больше американец, чем кореец, – ответила Анна, не подумав, что разговаривает с бабушкой.

– Твой отец прежде всего кореец, и так будет всегда, – процедила бабка, свирепо нахмурившись. – Тебе не мешало бы последовать его примеру! – А потом она протянула пыльцы с длинными красными ногтями и ущипнула Анну за руку.

Внучка, которой тогда было десять лет, вскрикнула – скорее от удивления, чем от боли. Она не стала лить слезы, не желая доставлять бабушке удовольствие. Она ушла, извинившись, и выплакалась в одиночестве в туалете.

Анна не хотела рассказывать отцу о том, что случилось, но, когда она постучала в дверь кабинета Эдварда, чтобы пожелать спокойной ночи, он притянул девочку к себе и усадил на колени. Начал расспрашивать дочь о визите бабушки, и Анна, не желая лгать ему, зарылась лицом в его рубашку и пробормотала, что все было нормально и ей очень понравилась жареная картошка с трюфелями (здесь она не соврала). Хорошо зная дочь, Эдвард начал настаивать на подробностях, и Анна неохотно выложила ему правду. Смелея по ходу дела, она показала бледно-розовый след, который остался на коже после щипка бабки.

Когда отец выслушал ее рассказ, его лицо окаменело. Затем он сказал дочери мягким тоном, что все это случилось не из-за Анны. Дело в том, что он очень недоволен своей матерью. Ее взгляды принадлежат другому времени и месту. Однако он умолчал, что старомодное мышление женщины стало причиной ужасных отношений с ее собственной дочерью.

Мать и его младшая сестра Джулс не разговаривали годами, и в результате Эдвард застрял посреди непримиримого противостояния.

– Ты, моя прелестная дочка, не расходный материал. Ты – самое дорогое, что есть у меня в мире, и я никогда не отдам тебя другой семье. Все твои достижения, когда ты вырастешь, будут принадлежать только тебе. – Затем он поцеловал Анну в макушку и завершил свою речь словами: – Но пока ты моя – и только моя!

Анна радостно хихикнула: папа говорит то же самое, что думает и она.

– То есть ты никогда не позволишь мне выйти замуж? – спросила девочка, наполовину дразня, а наполовину – серьезно, потому что подобные разговоры были выше ее понимания.

Эдвард рассмеялся, но это был не тот смех, который она часто слышала. Он ответил, что, конечно же, позволит, но никогда не даст ей выйти замуж за недостойного человека. И до сих пор, за все годы жизни, он пока не встретил того, кто был бы ее достоин. Анна обвила шею отца руками и заявила, что любит его больше всех на свете. Никто не заставлял ее чувствовать себя такой защищенной и любимой, как он. Она знала, как ей повезло, что у нее есть такой папа, поэтому добавила, что всегда останется хорошей девочкой, которой он сможет гордиться.

– Ты скоро обнаружишь, что поступать правильно – это не слишком просто. Но я обещаю, ты будешь крепко спать по ночам, если останешься хорошей девочкой. – Эдвард поцеловал свою любимую дочку и пожелала ей доброй ночи.

На протяжении многих лет Анна часто думала о том вечере, поскольку инцидент оставил в ней много противоречивых эмоций. На следующий день мама вошла к ней в комнату и усадила поговорить. Анна ожидала, что та поддержит ее так же, как отец, но ничего подобного не случилось. Мама сказала, что папа позвонил бабушке и накричал на нее за то, что она ущипнула внучку, причем таким тоном, какого она никогда раньше от него не слышала. Очевидно, женщине не понравилось то, что ее Эдвард столь грубо общается с ней, и она повесила трубку. Мать Анны и Стивена всегда страдала от натянутых отношений с корейской свекровью, которая никогда не смотрела ей прямо в глаза, потому что не считала достойной своего сына.

Мать упомянула о том, что отец – важный и очень занятой человек, а в будущем лучше не посвящать его в такие пустяки: ведь теперь всем понадобится время, чтоб успокоиться после случившегося. Анна была так удивлена выговором, что лишь молча кивнула. После того как родительница ушла из комнаты, девочка расплакалась и записала в дневнике, что любит папу больше, чем маму. Он – милее и лучше и, очевидно, тоже больше любит ее. Пристыженная тем, что ее чувства вылились на бумагу, и боясь, что позже они будут раскрыты, она выдрала страницу, порвала ее и спустила обрывки в унитаз.

Анна долго не вспоминала об этом. Она не была близка с матерью, и если б ее спросили, почему, то она бы ответила, что, вероятно, именно из-за того случая. Тогда женщина буквально заявила о своей верности семье и обозначила, на чьей стороне она выступает, но истинно преданна она была не дочери, а мужу. Иногда девушка даже задумывалась, а не ревнует ли ее мать именно потому, что отец особенно сильно любит ее, Анну.

У них с отцом было гораздо больше общего, они оказались во многом похожи. Оба – тихие и спокойные, хорошо разбирались в обществе, судили рассудочно, но не холодно. И конечно же, они разделяли любовь к собакам, восхищаясь простой натурой животных и их безусловной любовью.

Анна проверила, который час: ей следовало поспешить, чтобы найти Ли Энн, свою помощницу и кинолога, пожелав ей удачи перед началом соревнований… а еще она хотела крепко поцеловать Джона Сноу в морду, что тоже было не лишним.

X

Пока Анна проходила через большой зал, находящийся за рингом, ее окликнул знакомый голос:

– Милая девочка, ты ли это?

Анна остановилась как вкопанная и, обернувшись, увидела Женевьеву Р., мать Вронского, стоящую у вольера с величественным русским волкодавом по кличке Толстой, который выиграл приз «Лучший кобель» и ждал судейства в группе охотничьих собак, которое должно было начаться сразу после выхода рабочей группы. Улыбнувшись, Анна тепло поприветствовала прелестную женщину, разглядывая ее невероятный сланцево-голубой брючный костюм «Том Форд».

– Здравствуйте, миссис Р. Чудесно снова видеть вас, – приветливо сказала Анна. Она была рада видеть мать Вронского, но сердце ее начало биться быстрее потому, что надежда увидеть Графа резко возросла.

Женевьева познакомила ее с хозяйкой Толстого, объяснив, что он станет производителем для первой буквы племенной клички следующего года, и ей обещали одного из щенков. Анна поздравила доброжелательную хозяйку с победой: та знала, кто она такая, а также знала и не такого уж и маленького питомца девушки.

– Кстати, мне нужно вернуться к нему. Было очень приятно увидеть вас. – Но Анна не могла заставить себя уйти отсюда.

– А ведь я только что спрашивала о тебе Алексея, – сказала Женевьева, как будто прочтя мысли Анны. Она махнула рукой и продолжила с понимающей улыбкой: – Он где-то поблизости.

Анна попросила Женевьеву передавать привет сыну и развернулась. Мать Вронского пожелала девушке удачи.

– Я буду следить за Джоном Сноу.

«Он тут. Он тут. Он тут», – думала Анна, быстро продвигаясь к вольеру. Она чувствовала себя глупо из-за того, что была так счастлива, но уже ничего не могла поделать.

Она ощущала его присутствие и сияла: оказывается, она может доверять своим чувствам в подобных вещах.

Через час Джон Сноу занял второе место среди конкурсантов, а это значило, что он не продвинется к главной церемонии, на которой будет коронован лучший. Конечно, Анна была разочарована, но быстро напомнила себе, что Джону Сноу всего два с половиной года, а это – гораздо меньше, чем большинству собак, с которыми он соревновался. Пес, получивший первый приз выставки в прошлом году, был на четыре года старше, значит, у Джона Сноу будет достаточно времени, чтобы стать настоящим единственным королем Вестминстерского клуба.

Второе место принесло ей ленту призера, поэтому она все же достигла своей цели: показать собаку и выиграть ленту.

Во время соревнований она внимательно оглядывала толпу, надеясь увидеть на трибунах Вронского и его мать, но так и не нашла их. Анна знала, что Женевьева расскажет сыну, как они столкнулись, так что заставила себя быть терпеливой и позволить событиям развиваться своим чередом. Если б она выискивала Графа, это могло создать о ней ложное впечатление, кроме того, она уже беспокоилась обо всем том, что вытворяла в ночном клубе.

Когда Анна встала и, бросив взгляд на центральную арену, начала пробираться обратно к вольерам, ей позвонили. Это был Александр. Она собиралась ответить, но, уставившись на фото бойфренда на экране, не могла заставить себя принять звонок. Она проигнорировала его, быстро набрав сообщение о втором месте и добавив, что позвонит ему позже. Он тут же написал в ответ: «ПОЗДРАВЛЯЮ!!!!!!!!» (вместе с воздушными шариками), но она спрятала телефон раньше, чем увидела ответ.

Когда Анна подходила к пустому вольеру Джона Сноу, она заметила Алексея Вронского, который, вероятно, ждал ее. Он восхищался собакой в соседнем вольере, трехцветным корги по кличке Скриблс. Граф был одет в идеально сидящие джинсы, тонкую футболку и темно-синюю спортивную куртку «Том Браун», искусно скроенную по фигуре. Его светлые волосы были короче, чем когда она видела юношу в последний раз, однако несколько прядей нависали над глазами. Она смотрела, как он убирает их с лица. Его по-детски голубые глаза были такими же мечтательными, какими она их запомнила.

Анна стояла, незаметно любуясь Вронским на расстоянии. Наконец она собралась выйти из толпы и поздороваться, но вдруг почувствовала, как что-то толкнуло ее в спину. И собак, и людей Джон Сноу больше всего любил приветствовать, тыкаясь в них своей мордой. Он только что прибыл с почетного круга победителей и был возбужден происходящим. Две длинные струйки слюны свисали из пасти. Анна повернулась и присела на корточки, обхватив руками большую мохнатую шею питомца, и он ответил с энтузиазмом, сбив хозяйку с ног. Это было вполне обычным явлением, поскольку Джон Сноу оказался тяжелее Анны на шестьдесят фунтов[43]. Девушка, привычная к подобным выходкам, рассмеялась и осмотрела свой наряд в поисках неизбежных пятен слюны. После того как Анна смахнула шерсть Джона Сноу, она подняла глаза и обнаружила, что Вронский смотрит на нее сверху вниз и, сверкая улыбкой, протягивает ей руку, чтобы помочь подняться.

– Уверен, что не боишься слюней?

– Я не боюсь никаких слюней, если они связаны с тобой, – ответил Граф самым очаровательным голосом.

Анна рассмеялась и взяла его руку. У него была теплая ладонь и твердое пожатие. Он помог ей подняться, и вскоре молодые люди уже стояли лицом к лицу, с трудом удерживаясь, чтоб не начать обниматься, как-то умудряясь вообще не касаться друг друга, хотя им хотелось совсем иного.

– Граф Вронский, позвольте представить вам Дозорного Джона Сноу, второго в рабочей группе, хотя я с такой оценкой и не согласна, – сказала Анна. – Джон Сноу, познакомьтесь с Графом Вронским, лучшим в породе. Лапу.

Ньюф сделал, как было велено, и вытянул лапу, которую Вронский встряхнул с улыбкой. Затем он опустился на колено и поприветствовал собаку Анны, как должно.

Анна наблюдала за этой сценой с широкой улыбкой, пока не вспомнила, где она, и не кинулась к Ли Энн поздравлять ее с прекрасно выполненной работой. Ли Энн вручила ей широкую ленту цвета морской волны, которую Анна с радостью приняла. Девушка планировала оформить ее в рамочку и продемонстрировать отцу, когда тот прибудет из Азии.

Джон Сноу казался измотан столь важным днем, но это было нормально. Он издал тревожный всхлип, который, очевидно, означал, что пес хочет увидеть свою сестру Джемму и свернуться рядом с ней калачиком, чтоб наконец-то поспать. После того как Вронский сделал несколько снимков счастливого конкурсанта и его хозяйки, Ли Энн увела ньюфа в вольер. Попрощавшись, она поспешила на показ собак следующей группы.

Анна и Вронский смотрели друг на друга. Даже среди толпы им казалось, что они здесь совершенно одни.

– Можно пригласить тебя на обед? – спросил Вронский, не обращая внимания на шум и гул разговоров.

– Да, конечно. Почему бы и нет? – Она знала, что должна чувствовать некоторую вину, но ощущала лишь голод, жажду и счастье. Что тут такого? Просто обычный обед.

XI

Анна никогда раньше не посещала «Стейкхаус Кинс», но знала, что там часто бывали отец и брат. Они приезжали сюда после спортивных матчей: на стадионе у отца была ложа на четыре места.

В свое время «Кинс», которому было больше ста тридцати лет, придерживался строгой политики, запрещавшей женщинам появляться в этих стенах. Когда Анна оказалась в просторной барной зоне, то сразу почувствовала мужской декор – обилие дерева и кожи – и заметила, что в заведении по-прежнему практически нет женщин.

– Уверена, что тебе тут нравится? – спросил Алексей. – Можем пойти куда-нибудь еще.

– Нет, все отлично. Мне всегда было любопытно побывать в «Кинс», – призналась Анна, внезапно почувствовав нервозность. Она ожидала, что они пойдут в какое-то более обычное место, но, когда Вронский предложил «Кинс», она сразу же согласилась. – Твоя мама не захотела присоединиться к нам?

– Моя матушка только завтракает и ужинает. Она находит обед прозаическим, – с улыбкой ответил он. – Погоди минутку, я закажу столик.

Прежде чем Анна успела возразить Вронскому, что можно посидеть и у бара, а, вероятно, она бы даже предпочла бар, он уже исчез, появившись снова минуту спустя с метрдотелем, невысоким мужчиной в коричневом костюме и с комично пышными усами. Анна храбро последовала за ними через весь зал, мимо стойки метрдотеля и вверх по деревянной лестнице.

Оказавшись на втором этаже, они пересекли очередной зал и вновь поднялись по короткой лесенке, которая привела их в коридорчик рядом с туалетами. В конце концов метрдотель приоткрыл какую-то дверь и жестом пригласил Анну войти в приватный кабинет с четырьмя столиками, причем ни один из них пока не был занят.

Анна растерянно обернулась к Вронскому, но, прежде чем успела спросить, что происходит, метрдотель, на лацкане которого красовался значок с именем «Реми», произнес низко и гулко:

– Добро пожаловать в кабинет «Лилли Лэнгтри», названный так в честь нашей самой первой клиентки, пришедшей сюда в тысяча девятьсот пятом году. Мисс Лэнгтри подала в суд, дабы получить доступ в ресторан, поскольку была наслышана о знаменитых бараньих отбивных и решила их попробовать.

Анна удивленно рассмеялась и села в кресло у стола, сервированного на четверых, которое придержал для нее Реми. Вронский занял кресло напротив, а усатый метрдотель убрал столовые приборы с других столиков. Он вручил каждому гостю меню и сообщил, что официант скоро придет.

Прежде чем покинуть кабинет, он замер на пороге и обернулся, словно хотел добавить что-то, о чем забыл, и объявил:

– Если б у меня была такая красивая девушка, я бы тоже хотел уединиться с ней. Счастливого Дня святого Валентина.

Он вышел, махнув рукой на прощание.

Анна уставилась на Вронского, открыв от удивления рот, но Граф лишь пожал плечами в ответ.

– Я просто доплатил за приватный кабинет, но не за комплимент. Это полностью его инициатива. Хотя прозвучало неплохо.

Анна молча оглядела причудливое помещение. Она действительно не знала, что сказать. Ей льстила вся эта суматоха, но одновременно ее одолевало мучительное беспокойство. То, что они спрятались, создавало впечатление, будто они делают что-то неправильное.

– Тебе неловко. Извини. Но в главном зале бывает шумно, а я хотел, чтоб у нас была возможность спокойно побеседовать. В ресторане есть несколько отдельных кабинетов. Я думал, нас отведут в тот, что побольше, я много раз обедал там с братом и его друзьями. Я даже не знал об этом помещении, – сказал Вронский, вставая. – Я попрошу другой столик.

– Нет, не надо. Все в порядке. Мне здесь нравится. И Лилли Лэнгтри молодец, что добилась того, чего хотела. Но я просто… – Анна умолкла.

Вронский потянулся через стол и взял Анну за руку.

– Скажи, чего ты хочешь. Я сделаю все, что сделает тебя счастливой.

От его прикосновения Анна вспыхнула. Обед в приватном кабинете был допустим, но держаться за руки – явный перебор. Она высвободила свою ладонь.

– Я счастлива, – проговорила она. – Счастлива, что Джон Сноу получил второе место. И очень приятно, что есть, с кем это отпраздновать.

Она уже хотела добавить, что отец посетил бы вместе с ней «Кинс», если бы мог, но внезапно в кабинет вошел официант, мужчина настолько же высокий, насколько метрдотель был низеньким, и настолько же угрюмый, насколько тот был приветлив. Анна решила подождать, чтоб отблагодарить Вронского за его валентинки позже, а закончилось это тем, что молодые люди вспомнили всех домашних животных, каких только знали. Граф оказался искусным рассказчиком и точно, хоть и не особо почтительно, подражал голосу матери.

Его лучшая история была о том, как старшая сестра поручила брату Кириллу присматривать за одной из комнатных собачек Женевьевы, которую парень умудрился выпустить погулять в итальянском аэропорту. Они вдвоем обыскали все вокруг, отчаянно пытаясь найти, и обнаружили ее лишь за несколько минут до посадки в самолет. По крайней мере, они так думали. После взлета они поняли, что забрали не ту собаку.

– А как же вы догадались? – спросила Анна. Ее лицо раскраснелось от смеха.

– Собачка подняла заднюю лапу и помочилась на ботинок мужчины, который сидел в соседнем проходе. Видишь ли, любимицу моей матери звали Петунья. Она же была сукой!

В свою очередь Анна поделилась историей о том, как полюбила ньюфаундлендов, а затем поведала, как в детстве пообещала себе завести собаку, которая будет участвовать в выставке Вестминстерского клуба.

– В таком случае выпьем за то, что ты уже совсем взрослая, – сказал Вронский, поднимая бокал сверкающего сидра.

Они весело чокнулись и перешли к следующему общему интересу – лошадям. В детстве Вронский много ездил верхом и, вполне возможно, их пути пересекались на фермах Стаугаса, когда они оба были детьми. Но в одиннадцать лет Граф впервые прокатился в Италии на мотобайке, и ни одна лошадиная сила уже не производила на него такое впечатление. С тех пор он больше не ездил верхом, хотя страсть к острым ощущениям превратила Алексея в поклонника лесных гонок в Охотничьем клубе Мэриленда. Анна ответила, что ее мало привлекает связанный с лошадьми риск, ей больше нравится общение с животными. У нее две лошади, и они наверняка гадали, не умерла ли их хозяйка, поскольку девушка не могла вспомнить, когда в последний раз уезжала от них на целую неделю.

– Я просто не понимаю, почему так быстро летит время, – призналась она и прибавила: – Теперь, когда с выставкой покончено, полагаю, я могу вернуться домой и погрузиться в привычную скучную рутину.

– Скучную? Ты? Очень сомневаюсь!

Анна улыбнулась и посмотрела ему в глаза.

– Возможно, ты судишь обо мне по себе, Алексей. Ведь ты – единственный из присутствующих здесь, кто живет захватывающей жизнью. Я уверена, что я гораздо менее интересна, чем многие девушки, с которыми ты обычно встречаешься.

Алексей усмехнулся и неловко заерзал в кресле, но, прежде чем он успел ответить, она склонилась и продолжила:

– Могу я спросить кое-что?

– Что угодно.

– Почему тебя называют Граф?

– Ты действительно хочешь знать? – уточнил он.

– Не знаю, хочу ли…

– Когда мы с Беа были совсем маленькими, у нее имелось пурпурное одеяльце, которое я завязывал на шею. Ее любимым цветом оказался желтый, и она постоянно носила желтое платье. Поэтому родители прозвали нас Большая Птица Беа и Граф.

– Значит, как в «Улице Сезам»?[44]

– Давай, смейся.

– Это очень мило. Но знаешь… – Анна умолкла, не желая повторять слухи.

– Все считают, что меня называют так потому, что я переспал с несчетным числом девушек. Я знаю и совершенно не беспокоюсь. Такая версия намного лучше правды.

– Только не для меня.

– Вот и хорошо, потому что ты – единственная, кому я про это рассказывал.

Анна была взволнована тем, что Вронский доверил ей нечто настолько личное, но в то же время встревожилась. Молодые люди словно очутились на перекрестке, и они оба тотчас это поняли. Они могли бы продолжать притворяться, будто непринужденно болтают за дружеской трапезой, рассказывая друг другу семейные истории, хотя основное блюдо в меню было иное: разговор о несомненной химии между ними.

Вронский охотно затронул бы эту тему, но у него не возникло ни малейшего желания обсуждать с Анной свою репутацию, а он не мог упоминать об одном, не затронув другого.

И вовсе не из страха, что Анна узнает обо всех девчонках, с которыми он встречался, обедал и пил вино до нее. Факт был общеизвестен, и Граф не сомневался, что она об этом слышала. Нет, он твердо чувствовал, что его прошлое больше не имеет значения. С тех пор как он встретил ее, он считал, что Анна – его единственное будущее, и никакая другая девушка не имеет для него значения. Каждый миг, проведенный с ней, походил на сон и сопровождался прекрасной, но смущающей потребностью чувствовать себя могущественным в ее глазах. Все в ней казалось ему захватывающим: как она скручивала салфетку, когда говорила, как прикрывала рот ладонью, когда слишком громко смеялась, как слегка склонялась к нему, когда он рассказывал занимательную историю.

Он был бессилен против всего этого.

– Я думал, что ты попросишь о том, чтобы ему вернули собаку, – тихо, но твердо проговорил Граф, а Анна заметно смутилась, и по ее лицу пробежала тень. – Тот бездомный с вокзала, – продолжил Вронский. – Он вывесил несколько объявлений о пропаже животного. Я увидел одно пару дней назад и хотел позвонить тебе. – Алексей полез во внутренний карман пиджака, вынул сложенный листок бумаги и передал его Анне через стол.

Девушка развернула его, обнаружив грубую самодельную листовку «Пропала собака» с нарисованным от руки угольной картинкой пса с большой квадратной мордой (он выглядел как помесь питбуля и ротвейлера). Собаку звали Бальбоа. Там не было никакого телефонного номера, лишь имя владельца, Джонсон, и Центральный вокзал в качестве адреса.

– Это собака, которую ты спас… в тот день, когда мы познакомились? – спросила Анна, с грустью вспоминая о том псе, который погиб под колесами поезда. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Алексеем, он кивнул.

– Она до сих пор у заводчика моей матери, – ответил Вронский. – Я водил ее к ветеринару, ее полностью обследовали. Я попросил сделать сканирование, чтоб убедиться, что у нее нет старых владельцев и идентификационного чипа. – Граф говорил таким тоном, что было сложно понять, как он относится к произошедшему, хотя голос юноши постепенно смягчался. – Забавно, что его зовут Бальбоа, потому что я называл его Роки.

Анна кивнула, но ее улыбка быстро увяла, она стала такой же серьезной, как Вронский.

– Итак, ты спрашиваешь, должны ли мы воссоединить собаку с владельцем? – Анна помолчала, задумавшись. – Мне нужно встретиться с ним. С тем человеком. Я не могу решить, пока не увижу его. Может, я попробую найти хозяина. – Анна сложила объявление, которое передал ей Алексей, и спрятала в сумочку, а затем вытащила бумажник.

– Эй! Эй! Ты что, хочешь сделать это прямо сейчас? – спросил Вронский, более чем удивленный решительностью Анны.

– Объявление о пропаже собаки – самое печальное, что я когда-либо видела. Владелец, должно быть, с ума сходит. Я бы чокнулась, если б один из моих питомцев пропал хотя бы на минуту. Я не знаю, как бы себя чувствовала через две недели. Представляешь, как он будет счастлив, когда получит свою собаку обратно? И если мы можем сделать так, чтоб у истории был счастливый конец, почему бы не начать осуществлять это в день любви?

Вронский нашел страстный порыв Анны пленительным, хотя ему хотелось, чтобы она была чуть более практична.

– Анна, все, что ты сейчас сказала, правда, но это не отменяет факта, что парень – бездомный. Не должны ли мы сперва подумать о благополучии пса? – спросил Вронский будто невзначай: он не хотел бросить вызов Анне, но стремился лучше понять ее.

– Алексей, большая часть людей не выбирает быть бездомными. Например, мои ньюфы скорее предпочтут быть со мной на улице, чем дома с кем-то другим. Но я также признаю, что я – сумасшедшая собачница, поэтому, возможно, я слишком тороплюсь. Слушай, я пойму, что делать, когда найду Джонсона.

– Это, конечно, прекрасно, но ты точно не будешь искать какого-то бездомного парня в большом городе одна.

– Тогда, я полагаю, нам нужно расплатиться по счету, поскольку остается несколько часов до присуждения главного приза выставки.

Вронский с удивлением покачал головой. Пожалуй, то, что ее ньюф получил ленту, а она исполнила детскую мечту, все-таки отбросило Анну в детство. Он встал из-за стола.

– Позволь мне расплатиться по счету, но ты должна мне десерт.

Анна подняла взгляд на красивого парня, стоящего перед ней, и кивнула.

XII

Двое, один светловолосый и голубоглазый, другая – с гривой цвета воронова крыла и угольными глазами, казались потрясающей парой, когда вместе шли в ногу к терминалу Центрального вокзала. Сначала молодые люди осмотрели улицу у входа, показав объявление всем бездомным, которых увидели, словно два киношных детектива, ищущих след в деле о пропавшем человеке.

– Извините, сэр, вы не знаете Джонсона? Это человек, который потерял собаку, – спрашивала Анна.

Ответом на вопрос почти всегда был пустой взгляд, но Вронский протягивал деньги в качестве подкрепления, и тогда начинался диалог. Им удалось выяснить, что Джонсон постоянно обитал здесь, обычно спал на какой-нибудь скамейке в здании вокзала. Никто не видел его в течение последних нескольких дней.

Анна, настроенная очень решительно, восприняла новость спокойно и направилась внутрь с намерением обследовать все платформы и найти бродягу. Вместе они пересекли огромный зал. Анна предположила, что они должны начать поиски с того места, где погибла вторая собака Джонсона. Если б она была в отчаянии, то находилась бы именно там.

– Двадцать седьмой путь, – напомнил Вронский, не волнуясь, что выказывает собственную сентиментальность, с точностью запомнив место знакомства.

Перед тем, как они спустились по эскалатору к рельсам, Анна шагнула вправо и повернулась к Вронскому.

– Спасибо, что пошел со мной, – сказала она.

– Ты издеваешься? Нет никого, с кем я предпочел бы провести свой день.

– Погоди. Ты не дал мне закончить.

– Прости. Продолжай, – быстро добавил он, вновь оробев перед ослепительной красотой, представшей перед ним.

– Я также хочу поблагодарить тебя за… – Она смолкла, подыскивая верные слова. – …очень продуманные подарки, которые ты послал мне сегодня. Я ценю их, но не могу принять. Моя сумка пока еще в машине, но я отдам тебе все позже, когда мы завершим поиски.

Вронский нахмурился, не готовый к подобному. Он постарался ответить буднично и спокойно.

– Но я не хочу забирать их. Это для тебя, Анна. Каждый подарок предназначен только тебе.

– Алексей, я понимаю, но, думаю, нам обоим надо помнить: у меня есть бойфренд. Неправильно принимать презенты от другого парня. – Она набрала воздуха в легкие и заставила себя продолжить: – Особенно сегодня. Мне жаль.

– Нет, не извиняйся, Анна. – Вронский потянулся к ее руке, но тут же одернул себя. – Это я должен просить прощения. Я не хотел расстраивать тебя. Я просто хотел сказать тебе о своих чувствах. С тех пор как мы встретились, я думал лишь о тебе. Я никогда не чувствовал…

– Алексей, прекрати, – перебила Анна. – Если говорить об этом, все станет только хуже, о’кей? – События развивались совсем не так, как она хотела. – Разве мы не можем быть просто друзьями? Друзьями, которые вместе ищут бездомного. – Анны пыталась говорить легко и беспечно.

– Да, конечно, – ответил Вронский, не глядя на нее. Он согласился именно потому, что должен был, а не потому, что верил в это. Граф Вронский не видел, не мог видеть и никогда не увидел бы в Анне друга, и, если честно, не желал, чтобы и она видела в нем обычного шапочного приятеля.

Анна кивнула, почувствовал облегчение от того, что сделала все правильно. Она шагнула вперед и спустилась по эскалатору. Она сомневалась, что Вронский пошел за ней, но надеялась на это.

Но Вронский последовал за девушкой, продолжая их одиссею вдвоем.

Догадки Анны быстро подтвердились. Они обнаружили Джонсона лежащим на скамейке в дальнем конце платформы. Он выглядел лет на сорок, но жесткие седые волосы и борода очень старили бродягу, прибавляя ему возраст.

– Джонсон? – позвала Анна. – Мы хотим поговорить с вами о Бальбоа.

Мужчина сел так быстро, что Анна вздрогнула и отступила, а Вронский вытянул руку, чтобы оградить свою спутницу.

– Где он? – спросил Джонсон, глядя безумными глазами на молодых людей. – Вы нашли его? Я облазил весь проклятый город…

Его страдания были очевидны. Анна, ничуть не испугавшись, села рядом с Джонсоном и посмотрела на него в упор, объяснив, что они оказались поблизости в тот вечер, когда его арестовали. Как Вронский спас Бальбоа и отвез пса в безопасное место. Бездомный явно испытал облегчение, услышав это, и взволнованно сообщил, как он впервые увидел Бальбоа три года назад, когда тот был щенком, брошенным истекать кровью в мусорный контейнер. Он ухаживал за собакой, пока та не выздоровела полностью, и Бальбоа отплатил ему за доброту и защитил хозяина, когда однажды на Джонсона напала группа пьяных студентов колледжа.

Очевидно, воспоминание расстроило бродягу, и он принялся возбужденно выкрикивать:

– Вы вернете его обратно! Это мой пес. Мой! Он все, что у меня осталось теперь, когда Скотти нет!

Вронский ощетинился, но Анна хранила хладнокровие.

– Верно. Мы отдадим его. Но сначала нам нужно было встретиться с вами.

– Вы уверены, что сможете о нем позаботиться? – добавил Вронский.

– Да! Сперва я кормлю Бальбоа, а уж потом начинаю есть сам. Я хорошо к нему отношусь, – защищаясь, сказал Джонсон. С каждой секундой он становился все более озабоченным. Мужчина продолжал обеими руками тереть свои грязные джинсы, а затем прошептал: – Он мой, и он мне нужен. И я ему тоже нужен!

Анна, теперь уже удовлетворенная, мягко ответила Джонсону, что они вернут Бальбоа.

– Немедленно! Сделайте это немедленно! – Мужчина вскочил и схватил Анну за локоть.

Вронский быстро шагнул вперед, одним быстрым движением вырвав Анну из рук бродяги.

– Сэр, вы должны успокоиться! Если б не она, вы никогда больше не увидели бы собаку. Мне лично интересно, не будет ли Бальбоа лучше там, где он сейчас.

Джонсон извинился, принявшись снова и снова заверять, что он сумеет позаботиться о Бальбоа.

– Я ужасно по нему скучаю. Прошу вас! Бальбоа – это все, что у меня есть. Я люблю его, а он любит меня. Мы должны быть вместе.

Анна пообещала Джонсону, что они скоро вернутся, и вместе с Алексеем покинула здание вокзала. Они доехали на метро до нужной станции, добрались до квартиры заводчика, а затем уже втроем (Бальбоа сидел между ними в такси) вернулись на Центральный вокзал на «Убере». Потом они наблюдали за воссоединением Джонсона и его пса, которое, как признал даже Вронский, выглядело трогательно. После они провели время, обсуждая безопасные темы: уроки, общих друзей и телешоу, которые они оба смотрели. Никто не вспоминал больше о празднике, хотя символы Дня святого Валентина виднелись повсюду. По мере того, как небо темнело, они замечали все больше нарядных парочек, направляющихся в рестораны, держась за руки. Женщины гордо несли цветы, которые получили от возлюбленных. Они даже видели мужчину, переходящего улицу с гигантским букетом из воздушных шаров в форме сердца, трепетавших в ветреных сумерках.

Анна и Вронский провели вместе полдня, часами прогуливаясь бок о бок: их руки разделяли лишь несколько дюймов, и молодым людям не терпелось потянуться друг к другу. Возвращаясь на такси к Мэдисон-сквер-гарден, они сначала молчали, погрузившись в размышления, думая о своем странном, чудесном дне.

Когда машина находилась в нескольких кварталах от Мэдисон-сквер-гарден, Анна повернулась к Вронскому.

– Если ты думал, что я не заметила, как ты дал Джонсону деньги для Бальбоа, ты сильно ошибся.

Не в силах отрицать это, Алексей посмотрел ей в глаза.

– А если ты думаешь, что я дал ему денег лишь ради Бальбоа, то ты ошибаешься, Анна. Я хотел, чтобы ты все увидела, но это не было уловкой. Я не хочу играть с тобой в игры. – Он знал, что теперь должен поцеловать Анну, но он не хотел ошеломлять девушку своей настойчивостью, хотя с трудом мог устоять перед наплывом чувств. – Поужинай со мной сегодня вечером, прямо сейчас.

Она покачала головой.

– Ты знаешь, я не могу. – Анна встретилась с ним взглядом. – Алексей, я говорю нет не потому, что не хочу, а потому, что так правильно.

Они вновь замолчали. Когда автомобиль подъехал к Мэдисон-сквер-гарден, Вронский вышел и придержал дверцу для Анны, которая сперва спросила таксиста, сможет ли тот подождать.

– Я пойду с тобой, – сказал Вронский.

– Нет. Шоу показывают по телевидению. Что если нас увидят вместе? – Анна не назвала имя бойфренда, но намек был прозрачен.

– Я должен забрать коробки, – напомнил он девушке. – Ты же хочешь вернуть мои подарки.

Анна поняла, что ее поймали.

– Хорошо. Я сохраню их. Но ты должен уйти. Немедленно. – Анна не была уверена, что сможет и дальше сдерживаться рядом с ним.

Граф не стал давить на нее.

– С Днем святого Валентина, Анна, – сказал Вронский, обняв ее раньше, чем она успела запротестовать.

Она вдохнула его божественный запах, пусть даже и знала, что не должна этого делать.

– С Днем святого Валентина, Алексей, – пробормотала она, прежде чем оттолкнуть Вронского и убежать.

Когда Вронский забрался салон такси, водитель бросил на него взгляд в зеркало заднего обзора.

– Чувак, как ты отпустил такую хорошенькую девушку?

– Я не отпускал, – правдиво ответил Граф, который и не мог сказать по-другому, затем он вынул телефон и послал кузине Беатрис сообщение.

«Надеюсь, это будет шах и мат. Нужна помощь. Как можно скорее. Как насчет домашней вечеринки? Может, где-то в загородном доме?»

Она написала сразу же.

«Без сомнения, бойскаут. Костюмная?»

«Ты – босс, Беа».

«Как прошел День В?»

Вронский вздохнул, потому что события последних часов больше походили на стон, и послал кузине последнее сообщение.

«Гав!»

XIII

Хотя Кимми провела в кровати уже целую неделю, ей по-прежнему не стало лучше, когда в воскресенье вечером она вместе с Лолли приехала в папин особняк. Отец бросил один взгляд на бледную, тощую младшую дочь и тотчас достал телефон. Он решил позвонить бывшей жене и выяснить, что происходит. Девушка сидела на ступеньках, подперев подбородок руками, а тем временем между родителями разгорался горячий спор, который велся на повышенных тонах. Кимми даже услышала, как мать упрекает отца за то, что он не отвел ее к врачу еще раньше. Она встала и поплелась наверх в свою комнату, не волнуясь, что предки ссорятся, не заботясь вообще ни о чем.

Через час в дверь постучала сестра и спросила, можно ли ей войти. Кимми промолчала, поэтому Лолли распахнула дверь.

Увидев, что Кимми уже легла, Лолли направилась к кровати и забралась под одеяло.

– Мама дважды вешала трубку, но оба раза он перезванивал ей, – отрапортовала Лолли. – Она ответила, а это значит, она действительно беспокоится о тебе. Ты знаешь, как мама любит притворяться отмороженной, когда звонит отец.

Кимми просто кивнула, слишком усталая, чтобы тревожиться из-за таких дрязг, пусть даже это были склоки родителей из-за нее.

Лолли заволновалась. Сначала ей казалось, что это – способ привлечь внимание, жест «бедная я, бедная» со стороны Кимми. Кроме того, она была слишком занята собственной жизнью, чтобы вникать в проблемы младшей сестры. Но Кимми и впрямь выглядела неважно, и теперь, когда пошла уже третья неделя, а улучшения все не было, Лолли пересмотрела свое мнение.

– Кимми, хочешь поговорить?

Кимми отвернулась, не желая показывать слезы, которые текли по ее лицу.

– Пожалуйста, – взмолилась Лолли. – Вдруг тебе станет легче?

Снова молчание.

– Послушай, я… я знаю, что в последнее время была не такой хорошей сестрой, и мне очень жаль. Но я очень беспокоюсь за тебя.

Лолли протянула руку и коснулась волос младшей сестры, которым она всегда завидовала, потому что они были намного гуще ее собственных. Теперь пряди Кимми стали тусклыми и их следовало хорошенько вымыть.

– Эй, если ты примешь душ, я высушу тебе голову своим новым феном «Дайсон Эйрврэп». И сделаю тебе влажную укладку, а потом мы снимем завораживающие замедленные видео с твоими локонами. Или хочешь, я сделаю тебе маникюр? Стивен достал мне несколько огненных корейских наклеек, и ты первая сможешь выбрать любую из них.

– Нет, спасибо, – ответила Кимми, шмыгая носом. – Я просто хочу спать.

Теперь Лолли была по-настоящему встревожена. Она извинилась, что делала крайне редко, и даже предложила Кимми воспользоваться своим маникюрно-педикюрным набором, о котором всегда безуспешно просила сестра.

– Только скажи, Кимми, я сделаю все, что ты захочешь. А еще лучше спроси меня о чем угодно, и я обещаю, что отвечу честно. Серьезно, самый неловкий вопрос. – Лолли едва не расплакалась от облегчения, когда это, наконец, заставило сестру перевернуться на спину и посмотреть ей в лицо. Лолли широко и ободряюще улыбнулась Кимми. – Я очень рада, что это сработало, потому что в противном случае мне пришлось бы вытащить макетный нож из твоего набора для рисования.

– Вронский сейчас с Анной? – спросила Кимми, ненавидя себя за то, что хочет знать.

– Что? Нет! Конечно, нет! – резко ответила Лолли. Она поняла, что тон у нее слишком резкий, и продолжила более мягко: – Насколько мне известно, они не виделись с той ночи в клубе. Я спрашивала вчера Стивена про Анну, и он сказал, что в выходные она будет в Бостоне, чтобы встретиться со своим парнем. Она ездит туда раз в месяц.

Кимми переварила новость, но ничего не ответила, раздраженная тем, что вообще спросила. Похоже, ей уже было все равно, чем вообще занимается Вронский. Последние несколько дней она даже особо не думала о нем. Она стащила у матери несколько таблеток «Амбиена», когда Даниэлла была на курсах барменов-любителей. Кимми принимала лишь по полтаблетки за раз, но ей нравилось, что теперь она спит без сновидений.

– Мне жаль, что он ранил твои чувства, но парень не стоит подобных страданий. – Лолли протянула сестре салфетку, чтобы та вытерла нос. – Неужели ты плачешь только из-за него?

– Что это значит? – спросила Кимми. – Просто ответь, Лолли.

Лолли глубоко вздохнула, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и без осуждения, и высказала предположение, что, возможно, частично в страданиях сестры виноват другой парень, а не Вронский. Она знала от Стивена, что Дастин был с Кимми на вечеринке Джейлин, но конечная его цель состояла в том, чтобы пригласить свою спутницу на выпускной бал, а это, несмотря на некоторую банальность, казалось очень милым. В тот вечер Дастин ушел из клуба очень рано, и Лолли со Стивеном решили, что между ним и Кимми что-то произошло.

Но лишь недавно Лолли осенило, что, вероятно, мучения Кимми связаны с тем, что она отвергла ухаживания Дастина ради Вронского. Ведь что младшая сестра получила в результате? Отказ со стороны Графа. Пары ударов в самый неподходящий момент с лихвой хватит, чтобы свалить с ног любого. Возможно, Кимми горевала из-за упущенной возможности встречаться с Дастином, который не был таким распутником, как Алексей, но значительно превосходил его интеллектом и характером.

Кимми с интересом выслушала эту теорию, удивляясь, что старшая сестра действительно так долго беспокоилась о ней. Обычно все свободное время Лолли думала о том, как бы ей получше выглядеть и какие духи больше понравятся ее туповатому бойфренду. Кимми невольно задалась вопросом: есть ли такой аромат, который удержит парня от измен.

– Эй, а можно задать другой вопрос? – спросила Кимми.

– Конечно, – ответила Лолли. – Давай.

– Что случилось на День святого Валентина? Ты вчера рано вернулась.

Теперь настала очередь Лолли чувствовать себя неуютно, и она была вовсе не рада подобному раскладу. Она хотела сказать Кимми, что это – не ее дело, но не могла. Она согласилась дать ответ на любой вопрос, и должна оставаться верной своему слову.

– Пусть в протоколе зафиксируют, что ты меняешь тему, поскольку ты не хочешь признавать, что я права насчет Дастина. – Лолли села и принялась взбивать подушку, пытаясь решить, стоит ли выложить сестре всю подноготную. Правду она не рассказывала даже Майли и Ханне, но, пожалуй, ей самой нужен совет, чтобы разобраться с проблемами.

– О’кей, На День святого Валентина Стивен снял нам номер в отеле «Сент-Реджис», чтоб у нас был суперромантичный ужин. Но когда я добралась туда, бойфренд чувствовал себя не очень. Я была разочарована, но что я могла поделать? Мы взяли фильм напрокат, съели сервированный ужин и просто обнимались – и все такое. – Лолли замолчала, на самом деле не желая рассказывать остальную часть истории.

– А потом? – спросила Кимми, демонстрируя слабую искорку прежнего своего «я».

– Мы начали валять дурака… одно за другим, и посреди своего особого подарка на День святого Валентина он сник, – выпалила Лолли, щеки ее горели от смущения.

– В смысле сник? – невинно уточнила сестра.

– Сама подумай, Кимми, – нетерпеливо ответила Лолли. – Он сник… Ну… это как… – Лолли подняла указательный палец прямо вверх, а затем медленно позволила ему опуститься.

– О-о-о, – протянула Кимми. – Фу-у-у-у.

– Не говори так. Тут нет его вины. Я читала про такое в сети, и, очевидно иногда это случается со всеми. Возможно, Стивен сильно переживал по поводу праздника.

– Значит, ты тоже не виновата.

– Разве я говорила, что виновата! Конечно, нет. С чего ты взяла?

– Я не знаю, потому что ты… неважно. Прости.

– Я – что? Делала ему минет? Ты думаешь, я делала плохо?

– Конечно, нет, Лолли, но я просто хотела убедиться, что Стивен не обвинил тебя в том, что с ним произошло: ведь если б он так поступил, я бы взбесилась и выставила его, зайди он к нам в гости. – Кимми пожалела, что демонстрирует перед сестрой новообретенную ненависть к мужчинам. Вот уже несколько дней она металась между жалким унынием и ненавистью к противоположному полу.

Последнее, чего хотела Лолли, так это начать склоку, поэтому она собрала все силы и взяла себя в руки.

– Стивен не винил меня. Но он действительно вел себя очень странно: заперся в ванной, жалуясь на желудок, но, думаю, он прятался.

– Ты хочешь сказать, он плакал в ванной, как девчонка? – Кимми фыркнула. В этот момент она впервые с тех пор, как ее жизнь покатилась по нисходящей спирали, почувствовала что-то, похожее на радость.

– Кимми, прекрати вести себя как психопатка! Я не знаю, что он делал, но ночь была испорчена. Я пыталась поговорить с ним, но он отказался. Вот почему я рано вернулась домой. Теперь я расстроена, но, полагаю, этого ты и добивалась. Ты счастлива? – Лолли не собиралась кричать на сестру, но она хотела бы забыть свое дерьмовое стриптиз-выступление на День святого Валентина. Она мысленно повторяла, что это не ее вина, но разве она могла быть уверена? И хотя девушка пыталась не думать о «Брэде», она не могла не задаваться вопросом, были ли такие проблемы у Стивена со шлюхой из Бронкса.

Лолли увидела, как нижняя губа ее младшей сестры начала дрожать, и новый поток слез побежал по щекам Кимми. «Боже правый, – подумала она, – а я всегда считала себя главной плаксой в семье!»

– Прости. Прости! – выла Кимми. – Клянусь, я не пыталась заставить тебя страдать. Мне ужасно жаль, я просто сучка. Но я чувствую себя такой… такой… несчастной. – Кимми перевернулась на живот и придушенно закричала в подушку.

Лолли погладила сестру по спине и заверила, что все будет хорошо. Она знала, что Кимми не собиралась смеяться над Стивеном, и это – обычное дело для тех, кому больно: набрасываться на своих близких и в свою очередь причинять им боль.

– Тебе повезло, у тебя еще есть время до того, как ты столкнешься с дурацкими проблемами с членом, – продолжила Лолли, надеясь перейти на какую-нибудь способную поднять настроение тему. – Я серьезно. Не стоит спешить с сексом. Все сложно и запутанно. Смотри, у нас, девчонок, и без того куча проблем, чтоб добавлять сюда еще и секс.

Лолли почувствовала, как спина Кимми напряглась под ее ладонями. Лолли не была уверена, как она догадалась, но она действительно узнала. Ошеломленная, она не могла скрыть ужаса.

– О боже, Кимми, ты сделала это!

Сестра перевернулась на спину, закрывая лицо подушкой, и кивнула. Это была правда, Лолли открыла темный постыдный секрет, разрушивший жизнь Кимми. Проблема заключалась не только в том, что она жалела о своем отказе Дастину всего за несколько минут до того, как ее саму бросили.

Она сожалела также о том, что потеряла девственность с Вронским за неделю до вечеринки, на которой он променял Кимми на Анну К.

Если б можно было, Кимми что угодно сделала бы и вернула свою невинность. Все что угодно.

XIV

Лолли пожалела, что вообще вошла в комнату Кимми. Она была потрясена и совершенно не представляла, что теперь делать и говорить. В такие моменты отстойно быть старшей сестрой. Конечно, она на несколько лет старше, но у нее не имелось никакого опыта в сексе. Если честно, Лолли подозревала, что Кимми потеряла девственность раньше, чем она. Это заставляло ее чувствовать себя одновременно и хуже, и лучше в чередующихся волнах эмоциональных качелей, от которых она хотела избавиться как можно скорее.

«Какой отстой, когда младшая сестра теряет девственность раньше, чем ты! Как печально, что она отдала девственность именно Графу Вронскому!» Хотя Лолли знала, по крайней мере, еще четырех девушек из той же лодки.

Тем временем, прячась под подушкой, боясь взглянуть сестре в глаза, Кимми ощущала, как ее мысли крутятся в паническом колесе.

«Она считает меня шлюхой. Она, наверное, будет всегда использовать это против меня. Какая же я глупая. Она расскажет Стивену. И Анне. Надеюсь, та найдет это столь отвратительным, что никогда больше не заговорит с Вронским. А Стивен выложит все Дастину, желая доказать ему, что я никогда не была его достойна. Я – падшая женщина. Падшая женщина, а значит, и настоящая шлюха, верно? Но я даже не знаю, что такое падшая женщина! Я такая тупая!»

Лолли собралась с духом и нарушила молчание.

– Кимми, нам надо это обсудить, – сказала она. Теперь она смотрела, как подушка качается из стороны в сторону. Лолли схватила подушку и одним быстрым движением вырвала из рук сестры.

Кимми была удивлена и вскрикнула, издав такой дурацкий звук, что обе сестры посмотрели друг на друга и расхохотались. Едва начался приступ смеха, они уже не могли остановиться, а лишь катались по постели и хохотали, хватаясь за живот. У Лолли началась икота вперемешку с кашлем, а Кимми пришлось вскочить и побежать в туалет, чтоб не обмочиться в кровати.

Кимми вернулась в комнату, держа в руке одноразовый стаканчик с водой. Обычно Лолли не пила воду из-под крана, но горло першило от кашля. А может, из-за того, чем она занималась последнюю неделю… то, что она насмотрелась в сети на секс-гуру и практиковала минет на морковке, послужило ей хорошим уроком. Теперь важно разобраться с насущной проблемой, что после обоюдного приступа смеха можно сделать искренне и открыто. Никогда в жизни сестры не были так близки, как сейчас.

– Ты сказала ему, что ты – девственница? – спросила Лолли.

– Нет. Я думала, он спросит. Или поймет, но он не понял, пока не стало слишком поздно, и он, кажется, испугался, поэтому я солгала и заявила, будто уже делала это раз. В прошлом году, еще в Неваде. С тренером.

– Кимми! Не может быть! Ты с ума сошла? Господи, это правда? Это ведь неправда? Если ты скажешь, что тренер приставал к тебе, я не выдержу.

– Нет, фу. Конечно, нет. Тренер Пол – гей. Я соврала. Даже не знаю, почему. Просто вырвалось.

– Ладно, хоть это хорошо. В смысле, не то, что ты лгала. Проехали… Что сделано, то сделано. Боже, Кимми. Технически ты рассталась с девственностью раньше, чем я, – заметила Лолли, глядя на свои ногти. Вчера в салоне она подобрала «Девственно-розовый». Это заставило ее печально улыбнуться.

– Заткнись! Теперь ты врешь.

– С чего бы я стала обманывать о таком?

Кимми была в шоке, поскольку верила, что Лолли и Стивен регулярно занимаются сексом вот уже год. Не в силах сдержать подлую мысль, Кимми подумала: «С какой стати такой ловкач как Стивен оставался бы с ней, если б она не давала ему?»

Как будто прочитав мысли сестры, Лолли продолжала:

– Я знаю, прозвучит странно, но было проще позволить всем думать, что мы трахаемся. Я бы сказала тебе правду, но ты никогда не спрашивала.

– А спрашивать уже слишком поздно? – тихо осведомилась Кимми.

Лолли ответила, что ждала момента, когда знала бы, что эмоционально готова. Она хотела быть уверена, что без ума от парня, прежде чем пуститься во все тяжкие. В принципе, она мечтала, чтобы это было нечто особенное, поскольку это уникальный случай в жизни. Она наблюдала за лицом сестры, пока исповедовалась ей, и втайне была довольна видеть, как глаза Кимми распахиваются от удивления, становясь шире и шире.

Однако вскоре Кимми оправилась от потрясения и поняла, что ее собственный опыт невероятно далек от опыта Лолли. И если в первый раз старшая сестра занималась сексом только ради любви, то ради чего же был ее собственный первый раз?

XV

Библиотека Академии Гринвича была последнем местом, где Вронский ожидал увидеть кузину Беатрис в понедельник, но когда он обогнул стенды с журналами, то обнаружил ее, сидящую за столом напротив стены и набирающую что-то на своем золотом макбуке.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, Беатрис подняла голову и оторвалась от эссе, которое она плагиатила из теологической статьи сводного брата.

– Из всех библиотек города и мира он должен был прийти именно сюда, – сказала она кузену. – Что случилось? Классный шлем.

Вронский пробежался пальцами по волосам и отмахнулся от Беатрис, затем сел рядом, положив мотоциклетный шлем на стол между ними.

– Непослушная девочка, не отвечающая на сообщения любимого кузена после поста для самых близких друзей о том, как она сбегает из дома в два ночи. Мне пришлось мчаться сюда: я хотел убедиться, что ты не плаваешь лицом вниз в джакузи какого-нибудь наркодилера.

– Я тебя умоляю. Я могу нюхать кокс, когда вся школа уже попадала под стол, – съязвила Беатрис. – А ты написал мне лишь пару часов назад. Я занятой человек, Ви, ты же в курсе.

Вронский потянулся через стол, одним быстрым движением перевернул ноутбук Беатрис и уставился в экран.

– Впечатляюще. Я был уверен, что ты висишь на каком-нибудь желтом сайте, проверяешь, что пишут о последнем блеске для губ «Кендалл».

– «Кайли» – название косметического бренда, тупица. А Кендалл Дженнер – это модель[45]. – Но тут Беатрис сообразила, что кузен специально дразнит ее.

– «Итак, тогда как Бог называет себя в качестве причины, отделенной от следствия, метафизическое разделение между Каином и Авелем, осуществленное до потопа, иллюстрирует для читателя действие, предшествующее причине», – процитировал Вронский. – Ну и ну! В конце концов, под всеми этими наращенными волосами может скрываться мозг. – Вронский закрыл ноутбук и посмотрел на кузину. Теперь следовало остановиться и не дразнить Беа, чтоб она не врезала ему в яремную вену. Она нужна ему, и он знал, что она тоже это знает.

– Планы на тусовку еще в силе? Она состоится? – спросил он. – Я думал, ты устроишь пижамную вечеринку, пригласишь ее на ночь?

– Ага, вполне возможно, если б нам было двенадцать. – Беатрис закатила глаза, глядя на младшего двоюродного брата. Никогда раньше она не видела, чтобы Вронский впадал в такое отчаяние из-за девушки. Она бы с удовольствием поджарила кузена заживо за то, что он такой подкаблучник, но в его страстном увлечении Анной таилось нечто такое, что казалось ей довольно милым. Впервые она видела, чтоб он по-настоящему старался. Беа редко удивлялась людям, но ей стало интересно, действительно ли Алексей так влюблен в Анну, как он утверждал. В последние два года она видела, как он вскружил голову стольким девушкам, и в вельде не было льва, который мог бы быстрее догнать газель. Любопытно узнать, постигнет ли Анну та же участь.

– Ви, я сама разберусь, о’кей? – предупредила она. – Я слышала, она уехала в Бостон в прошлые выходные, а в ближайшую субботу вечером должна быть свободна. Мои гарвардские шпионы следят за Гринвичским Стариком, чтобы сообщить, как только он приедет в город. Скоро день рождения его сводной сестры, и кто знает, когда состоится ее маленький грустный вечер. В прошлом году к ней пришел искусствовед и прочитал лекцию о византийской мозаике… на ее день рождения! Даже самый упоротый придурок не планирует такое на собственный юбилей!

Вронский слушал кузину молча, слегка расслабившись: он понимал, что у Беа все под контролем. Не то чтоб он сомневался в ее мастерстве манипулятора, но ожидание сводило Графа с ума. Он не видел Анну уже почти две недели и был в курсе, что она уезжала на выходные в Бостон. Сначала у него возникло искушение последовать за ней, но он решил, что, появившись в поезде, будет выглядеть как преследователь. Кроме того, он не очень хорошо знаком с Бостоном, и он не хотел мучиться, разыскивая девушку. Если б он был предельно откровенен с собой, то усомнился бы в том, что смог бы спокойно наблюдать за Анной, видя ее в компании бойфренда.

– Красавица Беа, я ведь говорил тебе, как я боготворю и тебя, и все, что ты делаешь для меня в последнее время?

– Я должна закончить работу, поэтому проваливай отсюда. – Она отмахнулась от Графа, как от назойливой мухи. – Если хочешь, заходи в гости. Мама пригласила на ужин двадцать человек, еды будет предостаточно. – Затем она добавила: – Хотя, если ты ищешь иного… Думаю, ты найдешь ее на фермах Стаугаса, через полчаса у нее заканчивается урок верховой езды.

– Можно мне одолжить одну из лошадей?

– Ты собираешься ездить верхом? – Беа фыркнула. – Настолько в отчаянии?

Глаза Вронского затуманились от ее замечания, он нахмурился. Кузина редко бывала в подобном расположении духа, и он не был уверен, стоит ли ему говорить с ней серьезно. Он надеялся получить ее честное мнение, поскольку в последнее время он действительно стал совсем не похож на себя. Нахлынувшие эмоции заставляли Алексея вести себя осторожнее. Беатрис была единственной, кому он мог рассказывать о своих истинных чувствах, но даже сейчас он не хотел полностью раскрываться. Хотя она являлась мастером манипуляций и легко поднималась по социальной лестнице, Беа крайне редко (чтоб не сказать «никогда») делилась сокровенными надеждами и мечтами, если предположить, что они вообще у нее были.

Единственный раз она обнажила перед кузеном свою душу три года назад, когда их семьи отдыхали на Бали. Они вместе попробовали галлюциноген аяуаска, поэтому непонятно было, считалось ли это в принципе. Ей поплохело первой, и он придерживал ее волосы, пока ее рвало на пляже. Потом Беатрис начала плакать и смеяться одновременно, а затем встала и, спотыкаясь, рухнула в теплые волны. Вронский, хотя уже начал чувствовать воздействие психотропа, опасаясь за ее безопасность, смог оттащить девушку назад прежде, чем она успела зайти слишком далеко (и прежде, чем галлюцинации полностью уничтожили его представления о реальности).

Тогда она разрыдалась в его объятиях и призналась, что не должна была быть единственным ребенком в семье. Мать не могла забеременеть, и родители обратились к экстракорпоральному оплодотворению. После нескольких попыток женщина понесла тройню, но впала в панику от мысли родить троих разом. Подвергнувшись рискованной процедуре, в ходе которой один из эмбрионов подвергался уничтожению, она получила осложнения и потеряла двоих: Беатрис осталась единственным выжившим.

– Моя мать – эгоистичная убийца! – рыдала она. – Это все равно, что нет части меня. У меня должно было быть две сестры, но нет, она не могла испортить свою гребаную фигуру, поэтому убила их в утробе! – Беа повернулась к Вронскому и на полном серьезе добавила: – Пока я смотрела!..

Вронский не был уверен, помнит ли Беатрис свою исповедь на пляже, поскольку они никогда больше не говорили об этом. Если честно, у него самого все улетучилось из головы, когда юноша проснулся через двадцать четыре часа в чужом гамаке в двух милях[46] от бунгало, которое они снимали.

Но когда воспоминания о той ночи вернулись во время полета домой, именно ее безутешная печаль обрушилась на Вронского, подобно внезапному потоку.

Она долго плакала, пока они лежали на пляже, глядя на звезды. В конце концов Беатрис объявила жалким голосом, что она тоже убийца: ведь у нее уже было два аборта.

– Я ненавижу презервативы. Терпеть не могу их запах, – сказала она. – О боже, я такой же эгоистичный избалованный ребенок, как и моя мать! Как ты думаешь, я была бы другой, если бы росла вместе с сестрами, Вронский? По-твоему, я была бы… счастлива?

– Им не повезло, что они не стали частью твоей семьи, – ответил он. – Я бы пропал без тебя.

Беатрис была как сестра для него.

Алексей подумал о своей симпатии к кузине, подхватывая со стола шлем. Он обошел вокруг стула Беатрис и тепло и нежно обнял ее сзади.

– Я обожаю тебя, Би, надеюсь, ты это знаешь.

Беатрис напряглась от его прикосновения, но тут же расслабилась в объятиях кузена.

– Ну же, красавчик, ты мой самый любимый человек на свете, – пробормотала она, не отрывая глаз от экрана компьютера. – Я напишу тебе завтра, когда поговорю с твоей возлюбленной. Если увидишь ее сегодня, не говори о вечеринке, о’кей?

Уходя, Вронский подмигнул ей, но Беатрис не увидела. Она уже зашла на «Антиплагиат», пытаясь вычислить минимум слов, который придется заменить, чтобы выдать украденную работу за свою.

XVI

Вронский остановился неподалеку от конюшни, где Анна брала уроки верховой езды. Напротив него на знаке «Стоп» затормозил синий «Мерседес» две тысячи десятого года выпуска, и он махнул ему рукой, пропуская. Мотоциклисты заставляли других водителей нервничать, а родительница предупредила, что первая же авария сына станет последней, потому что в таком случае он никогда не сядет на мотоцикл. Большинство матерей имеет право распоряжаться своими детьми, пока им не стукнет восемнадцать или около того, но богатые отпрыски, у семей которых есть собственные юристы, управляющие трастовыми фондами, если не проявляют осторожность, могут быть ограничены в своей свободе самыми разными договорами и обязательствами. Поэтому Вронский держал в узде свою рискованную натуру и аккуратно гонял по городу на мотоцикле.

Когда универсал перед ним выполнил правый поворот, погруженный в свои мысли Вронский завел двигатель красного байка «Дукати Монстр». Теперь настала его очередь свернуть налево, на дорогу, ведущую к фермам Стаугаса, где он остановился. Анна заводила лошадей в стойло. Других машин поблизости теперь не было, и он помедлил, не зная, что делать.

«Если появиться здесь на мотоцикле за десять тысяч долларов, будешь выглядеть, как настоящий маньяк. Тут ее все знают, нельзя ожидать, что твой визит никто не заметит. Что ты скажешь, когда найдешь ее? “Привет. Я просто очень соскучился по тебе?” Не глупи. Не будь таким парнем. Ты ведь ненавидишь их и им подобных. Ты цепляешь чужих девушек. Ты спишь с девчонками других парней, а потом – с их сестрами. И ты – парень… которому нужно быть там же, где и она».

Вронский завел мотор и повернул налево. Как будто руки судьбы надавили на газ, желая, чтоб он двигался к цели. Через пару минут он въехал на ферму Стаугаса и припарковал байк между двумя «Рендж-Роверами». Сняв шлем, он несколько раз провел руками по волосам, глубоко вздохнул и направился к конюшне.

Прошло уже пять лет с тех пор, как он ездил верхом, и, снова оказавшись тут, Вронский понял, что ни капли не скучает по этому времяпрепровождению. В верховой езде его всегда привлекали лишь две вещи: благородство и великолепие лошадей и влечение, которое он испытывал к катающимся на них девушкам. Остальное казалось ему отвратительным. Он ненавидел конюшню, терпеть не мог запах и грязь, и, как оказалось, ему не понравился взгляд чрезвычайно высокого конюха, когда Граф спросил, вернулась ли Анна К. с занятий.

– Мне не позволено просто так трепаться о наших клиентах со всякими смазливыми типами с улицы, – ответил тот и усмехнулся. Он говорил преувеличенно развязно, что показалось Вронскому наигранным.

Взглянув внимательнее, Вронский практически уверился, что парень перед ним – чуть постарше его самого, хотя и был намного выше, а растительность на лице заставляла конюха казаться взрослее.

– Я ее друг, – заявил Граф. Теперь он жалел, что не поехал сразу к парковке, когда у него имелась такая возможность. – Из города.

– И это должно меня впечатлить? Что ты прикатил в деревню из большого плохого города?

Теперь Вронский знал, что конюх просто издевается над ним, и не удивился.

– Слушай, чувак, мой дядя – Ричард Д. с Пир-лейн. Он играет в гольф с мистером Стаугасом. Каждую неделю.

– О-о-о, значит, твой дядюшка – тот самый педик с Пир-лейн, о котором я много слышал.

Вронский двигался быстро, его кулак взмыл и готов был ударить гомофоба, который посмел очернить доброе имя родственника Алексея, но тот легко поднырнул под руку. Согнулся пополам и зашелся смехом. Сбитый с толку, Вронский развернулся и увидел, что парень улыбается, широко распахнув руки.

– Черт возьми, братан! Круто я тебя подколол. Видел бы ты свое лицо. У тебя дым едва из ноздрей не повалил, как у твоего любимого мультяшного дракона. Как же его звали, погоди? Зубастик?

– Беззубик, – поправил конюха Вронский и удивленно покачал головой. Он был так сосредоточен на том, чтобы увидеть Анну, и не узнал Мерфа, одного из своих старых приятелей по команде гринвичской малой лиги.

– Какого хрена, Мерф! В последний раз, когда я тебя видел, ты был ростом с Кевина Харта[47], а теперь вымахал: ты прямо как Дрэймонд Грин![48]

– Да, я вырос, но во мне всего шесть футов и три дюйма, а в Грине, пожалуй, все шесть и семь[49].

Два парня обменялись дружескими братскими объятиями.

– Прости, что не узнал тебя, – извинился Вронский, чувствуя некоторое смущение от того, что швырялся именем дяди, словно какой-то урод. – Давно не виделись.

– Верно, чувак из города, – согласился Мерф. – Давай наверстаем упущенное, выпив чего-нибудь освежающего, о’кей? И прежде, чем ты скажешь, что не можешь, потому что у тебя хештег «пойди найди девушку», Анна ушла за пять минут до того, как ты, златовласка, возник в дверях моей конюшни.

Десять минут спустя они оба сидели на тюках сена и пили холодное пиво, словно ковбои с Запада. Мерф и другие работники ферм Стаугаса держали набитый банками холодильник, чтобы «отдыхать от богатых придурков, на которых мы работаем», как красноречиво объяснил Мерф. Мерф тронул пальцами воображаемую ковбойскую шляпу.

– Когда я говорю «богатые придурки», я не имею в виду твою приятельницу Анну. Она не такая, как другие. Она всеобщая любимица. Черт, у меня родня в Буффало, где зимой адски холодно, и я почти уверен, что посреди января она своей улыбкой может растопить весь этот чертов город.

Вронский отсалютовал банкой, соглашаясь. Как бы ему ни хотелось поговорить о ней, он знал, что должен соблюдать осторожность в словах и не слишком болтать даже со старыми друзьями.

– Слышь, чувак, у тебя к ней чувства? Ты наверняка в курсе, что она занята. Давай, сознавайся.

– Не в чем сознаваться, – ответил Вронский. – Я просто встал в очередь ее обожателей. – Он взял себе еще пива и кинул вторую жестянку другу, который поймал ее одной рукой. Мерфа отобрали в команду, когда они играли вместе, а Графа – нет… пока приятель не протащил его туда, сказав тренеру, что не будет играть без друга. Юноша улыбнулся этому воспоминанию. – И кстати, Анна случайно ездит не на старом синем «Мерсе»?

– Да, это она. Все остальные приезжают в наше запыленное местечко в совершенно новых, идеально вымытых «Рендж-Роверах» ограниченной серии, но она катается на этом старье. Обычно на заднем сидении у нее сидят огромные собаки, похожие на медведей, но сегодня я их не видел. А что?

Вронский допил пиво и покачал головой.

– Ничего.

Значит, именно она была на перекрестке, перед тем как он свернул сюда. Она, Анна, а он даже не догадался. «Интересно, узнала ли она меня в мотоциклисте?» Он надеялся, что нет: ведь если узнала и не вернулась, то, вероятно, он был прав, когда счел себя придурком.

– О’кей, понял. Но должен сказать, что выглядит это довольно странно: ты появляешься ниоткуда, я ни разу не видел здесь твою уродливую рожу, а я работаю тут уже много лет. А если подумать, мы с Анной начали приезжать сюда одновременно. Конечно, она катается на чистокровных скакунах по пять тысяч долларов каждый, а вот мне платят по минимуму, чтоб я убирал их дерьмо.

– Я и не знал, что ты любишь лошадей, – заметил Вронский, надеясь переменить тему разговора.

– Я и сам не подозревал… и до сих пор не могу ответить на этот вопрос… Хотя некоторые из них крутые, – признался Мерф. – Я получил работу, потому что меня приговорил к ней суд, после того как меня поймали на магазинной краже. Второй привод. Выбор был такой: либо это, либо колония для малолетних, а судья оказался другом мистера Стаугаса и спросил, нет ли у него какой-нибудь работенки для трудного подростка. Он сказал «да» и сразу пристроил меня к делу. Он даже приглядывал за мной, когда мама уехала в реабилитационный центр. Теперь вонючая грязная дыра для меня как дом. Забавно, как случаются такие вещи, верно?

Когда Мерф произнес эти слова, в голове Вронского что-то щелкнуло. Как будто маленькое колесико внутри крутилось, крутилось, крутилось и крутилось, сводя его с ума. Но Мерф уловил суть того, что он чувствовал. Дом. Он хотел находиться рядом с Анной, поскольку что-то в ней заставляло его чувствовать себя как дома.

– Мерф, она меня убивает, – Вронский говорил это так тихо, что ему показалось, будто он вообще не сказал ничего. – Никогда раньше я не испытывал ничего подобного ни к одной девушке. Ради всего святого, я приехал сюда на мотоцикле. Прямо к конюшне. Что со мной творится?

– Чувак, я – трепло, но я неплохой слушатель, если поймать меня в подходящем настроении. – Мерф передвинул несколько тюков, чтоб закинуть на них ноги.

Вронский начал говорить, и Мерф не перебивал. И разве важно, что парни, принадлежавшие к противоположным мирам, не видели друг друга долгое время? Вронский – из золотого миллиарда, а Мерф – из бедной западной части Гринвича, о существовании которой никто даже не подозревал. Целый сезон «Гринвич Блю Джейз» они были неразлучны: делили одну скамейку в команде, заказывали пиццу с двойным сыром и пеперони после каждой игры, а еще шутили, делились секретами и выстроили дружбу, которая оказалась способна преодолеть любой разрыв в состоянии и статусе. И это что-то значило для них обоих, поэтому не было ничего удивительного в том, что они снова сблизились.

XVII

Когда Анна въехала на величественную круговую подъездную дорогу перед родным домом, ее желудок сжался в узел при виде элегантного нежно-голубого «Мини Купера» Элеоноры, закрывающего вид на сад. Лоб и виски заныли от попыток вспомнить: не забыла ли она о запланированной встрече? В последнее время она несколько рассеяна, возможно, что-то могло вылететь из головы. Девушка проверила календарь на айфоне и с облегчением обнаружила, что там ничего нет. С тех пор как она пропустила чаепитие Элеоноры после бессонной ночи в клубе, Анна почти не видела младшую сводную сестру бойфренда.

Она знала, что Элеонора говорила всем, будто Анна – ее лучшая подруга, но сама Анна никогда не называла ее так (по той простой причине, что подругами они не были). А правда заключалась в том, что Анна проводила с Элеонорой больше времени, чем ей хотелось бы: сводная сестра Александра присутствовала на каждом семейном празднике.

Когда Александр еще учился в Брансуике – школе того же уровня, что и Академия Гринвича, Элеонора почему-то всегда старалась держаться рядом, даже не думая спросить, не мешает ли она брату. Александр приезжал сюда раз в месяц на выходные, чтобы повидаться с Анной, но молодым людям редко удавалось побыть наедине. Возвращаясь домой, парень оставался у родителей, а Элеонора всегда была тут как тут.

Если же отцу Анны и Стивена приходилось брать часть работы на уикенд, он мог быть в городе или вне его, мать же часто предпочитала оставаться именно в Нью-Йорке. Ну а сама Анна иногда гостила в особняке родителей бойфренда.

Отец хмурился, когда дочь открыто проводила ночи со своим парнем: это была одна из тех немногих вещей, по поводу которых он отличался строгостью. Мать смотрела на все иначе, поскольку высоко ценила Александра. Когда Гринвичского Старика приглашали на совместные каникулы, молодые люди должны были спать в разных спальнях, а это значило, что если Стивен к такие моменты присоединялся к семье, то парни занимали одну комнату. Анна не позволяла бойфренду оставаться в родительском доме из опасений, что их застукают.

На уикенд она ездила в Бостон. Отец решил, что она будет в корпоративных апартаментах его компании в «Копли Плаза», но дочь там даже не появилась. К счастью, он не особо переживал. Эдвард, казалось, не контролировал Анну, как, она знала, контролировал Стивена.

– Наконец-то! Я ждала целую вечность, – выкрикнула Элеонора, едва Анна открыла парадную дверь: она сидела в главной гостиной и не двигалась, поскольку не была поклонницей Джеммы и Джона Сноу.

Всякий раз, когда сводная сестра бойфренда заявлялась в дом Анны, девушке приходилось выгонять ньюфов из комнаты, и это сводило ее с ума, потому что питомцы просто не понимали причины. Элеонора жаловалась, что у нее небольшая аллергия на собак, однако все было не так. Она находила, что их слюни – это мерзко и негигиенично, сама же явно находилась на грани обсессивно-компульсивного расстройства, и Анне было проще держать собак на расстоянии от сестры Александра, когда та «заскакивала» (так Элеонора называла свои непрошенные вторжения). Почему бы ей не сообщать о своих планах по телефону, как это делают остальные?

– Привет, Элеонора, – поздоровалась Анна, стараясь, чтоб голос не выдавал ее истинных чувств. – Чем обязана твоему появлению?

– Я тебя целую вечность не видела, и я чувствую себя «хнык-хнык», поэтому я подумала: «Элли, переверни этот грустный смайлик и подними свою милую задницу, чтобы сказать Энни, как ты скучаешь!» – Голос Элеоноры звучал приторно. – А собакам еще не пора попрощаться? Я чувствую себя такой покинутой, сидя тут одна-одинешенька. К тому же нос у меня начинает дергаться, как у кролика.

Анна вздохнула. С некоторых пор ньюфы уже старались держаться подальше от Элеоноры и убегали через большую собачью дверь, но на сей раз они, должно быть, остались, поскольку ждали возвращения хозяйки.

– Джемма! Джон Сноу! Задний двор! – скомандовала она, и ньюфы повернули к ней свои гигантские морды, а потом поднялись и направились на кухню. Анна последовала за ними на случай, если Магда, главная экономка, уже начала готовить ужин. Джон Сноу был печально известным кухонным вором, который однажды жестоко уничтожил рождественскую индейку, чему – Анна клялась – он научился, смотря по телевизору «Рождественскую историю»[50]. Она выпустила собак через французские двери, и они галопом выскочили на лужайку позади дома, с грустью обернувшись, когда она закрыла дверь: собаки сообразили, что хозяйка не выйдет с ними поиграть. «Извините, ребята. Виновата Элеонора».

Она хотела почитать до ужина, но теперь у нее было такое чувство, что Элеонора «пригласила» себя остаться, поэтому Анна попросила Магду ни в коем случае не стряпать множество сложных блюд. Позже девушки съели в столовой овощную лазанью, а сводная сестра Александра наконец заговорила об истинной причине своего прихода.

– Энни, можем мы теперь побеседовать по-настоящему? – спросила она, используя свой лучший «взрослый» тон, и звучало это так, будто она – ведущая ток-шоу на лошадиной дозе «Аддералла». – Позязя?

Анна ненавидела, когда Элеонора называла ее «Энни», и несколько раз просила ее не делать этого, однажды даже потребовав у Александра, чтоб бойфренд заставил ее прекратить, но, к сожалению, ничего не сработало.

Вдобавок по меньшей мере половину разговоров Элеонора вела в детской манере, что для ушей Анны звучало, как скрип гвоздя по стеклу.

– Конечно, в чем дело?

– Я пока еще не решила, чего хочу на день рождения. То есть, конечно, кроме того, чтоб провести его с моей лучшей подругой, а ведь это очевидно! Мамочка хочет устроить семейный ужин в клубе, а я должна узнать, как будет удобнее вам с Александром. Он приедет на выходные?

Анна покачала головой.

– Нет. Я совсем недавно была у него: Александр занят, ему надо написать статью.

Лицо Элеонора вытянулось при этой новости, и на нем появилось самое раздражающее надутое выражение.

– Сперва я подумала, что мы могли бы устроить семейный праздничный ужин на выходных, но потом мне стало немного грустно. Знаешь, мой день рождения технически на день ближе к этому уикенду, чем к следующему. – То была специализация Элеоноры: она пассивно-агрессивно надувала губы, пока не изматывала всех и не получала желаемое. – Александр сумеет написать свою статью здесь? Я просто думаю, что семейный ужин был бы намного лучше, если б его провели воскресным вечером в клубе.

– Мне казалось, твоя мама в нынешнем году планировала устроить поздний завтрак, – парировала Анна, зная, что это не так, но порой ей нравилось дразнить Элеонору, которая всегда мучила ее и Александра. Хотя она не могла ручаться за бойфренда, поскольку тот никогда не жаловался на Элеонору.

«Она – моя сестра, Анна, – повторял он в тех редких случаях, когда она позволяла себе выказать раздражение. – Семья есть семья».

– Нет уж. Воскресный ланч в честь дня рождения звучит по-стариковски. К тому же на поздних завтраках всегда подают слишком много сиропа, это не даст мне расслабиться.

– Все такое липкое, да, я понимаю. А ты обсудила с Александром время празднования?

– Я оставила ему несколько сообщений, сегодня – даже три. Но он мне не перезвонил. Вот вы двое разговариваете каждый вечер, а я вроде как надеялась, что ты замолвишь за меня словечко. Он согласится, если ты попросишь: он тебя обожает. Прошу, Энни-пирожок, Элли так вежливо просит.

Анна согласилась, уступив, чтоб не мучиться головной болью, которая, как она чувствовала, поднималась вверх по шее, и напомнила Элеоноре, что Александр часто говорил ей нет. Она знала: бойфренд рассердится, что она вмешивается, когда он, очевидно, специально избегает звонка сестры, но сейчас у нее просто не было терпения выслушивать чужое нытье. От мигрени сводило челюсти и начинали болеть уши. Менее двух часов назад она была так спокойна и сосредоточена, галопируя на Марке Антонии, который особенно хорошо скакал во время урока верховой езды сегодня днем!

Ее память вернулась к тому моменту, когда она покинула фермы Стаугаса и затормозила на перекрестке перед парнем на мотоцикле, одетым во все черное с красной гоночной полосой на тонированном шлеме. Она всегда нервничала, когда видела мотоциклистов, поэтому обратила особое внимание на красный блестящий байк впереди. Мама называла их «донорскими мотоциклами» и запрещала Стивену купить такой, хотя сын умолял ее об этом целый год. Он сдался после того, как получил водительские права, хотя Анна знала, что брат водил мотоцикл своего друга Кейдена, когда гостил у него в загородном доме в горах Катскилл.

Она удивилась, услышав в День святого Валентина, что мать Вронского позволяет ему водить такой, причем без соответствующей лицензии, которую, хоть парню и исполнилось шестнадцать, он не удосужился получить. Во Франции, где выросла Женевьева, у каждого четырнадцатилетнего подростка был мопед. «А вот и оно!» – Казалось, в эти дни любая ее мысль ведет к Вронскому. Гладкий байк «Дукати» заставлял ее нервничать, напоминая об авариях с мотоциклистами, что в свою очередь привело Анну в ужас: ведь Вронский мог случайно разбиться.

– Энни, детка, ты вообще слушаешь? Я задала важный вопрос. Как думаешь, нам испечь торт фанфетти[51] на семейный ужин или в тот день, когда я и в самом деле родилась? Кстати, тогда ты тоже должна быть у нас. Подадут роллы с омарами из штата Мэн. По крайней мере, я сказала папе, что хочу именно их…

– Торт фанфетти – на настоящий день твоего рождения, – ответила Анна на автопилоте.

– С ванильным мороженым.

Она едва слушала: теперь Анна представляла себе, что мотоцикл принадлежал Вронскому, а юноша проделал долгий путь, приехав из Нью-Йорка, чтобы увидеть ее. Он повернул к фермам Стаугаса, и она была в этом уверена, поскольку что-то кольнуло ее в сердце, когда она смотрела в зеркало заднего вида. Как мило! Неужели он хотел повидаться с ней?

– Энни! Энни! – Элеонора пощелкала пальцами. – Ты меня слушаешь?

«Да, Элеонора, к сожалению».

XVIII

Дастин был удивлен, когда Стивен написал ему, чтоб тот привел на занятия брата. Он пытался перенести урок на следующий день, поскольку планировал провести некоторое время с Николасом, но Стивен решил, что обязательно должен увидеть Дастина сегодня, поэтому пусть парни приходят вдвоем.

Когда Николас переступил порог пентхауса, он присвистнул, увидев причудливое жилище, что смутило Дастина, хотя Стивен, казалось, ничего не заметил. Он предложил Николасу протестировать приставку «ПлэйСтэйшн 4», пока они будут заниматься, кивнув на стопку бета-версий новых игр, которые должны были выбросить на рынок лишь в следующем году. Отец Стивена был тесно связан с одной из крупных шишек в «Сони», поэтому каждые несколько месяцев получал коробки с новейшими видеоиграми.

«Вот она – суперсила супербогачей», – подумал Дастин, тогда как его брат прокомментировал это вслух:

– Без обид, но у вашего золотого миллиарда какие-то дурацкие привилегии.

Стивен согласился.

– Черт возьми, так и есть. – Подобные комментарии должны были бы выставить Стивена придурком, но почему-то лишь добавляли ему обаяния, что тревожило и очаровывало Дастина.

Как только Николас устроился в гостиной играть в «Фортнайт», Стивен махнул Дастину, чтоб он шел за ним, а не в столовую, обычное их место занятий. Дастин побрел за другом по коридору, а Стивен провел его в спальню и закрыл дверь.

Дастин никогда раньше не был в комнате Стивена и сразу понял, почему друг не упрекнул его в развязности брата… потому что Николас сказал правду. Все в этой роскошной, профессионально оформленной спальне было на высоте. Дастин почувствовал себя героем голливудского фильма. Стивен включил огромный телевизор с плоским экраном, который висел на стене, и скомандовал Сири поставить «Лост Бойз» – трек «Образ жизни богатых и бесстыжих»[52].

– Прости за таинственность, братан, – начал Стивен, – но мне нужно поговорить с тобой и только с тобой.

– Конечно, – ответил Дастин, вдруг забеспокоившись, не сделал ли он что-то не так.

– Я хотел поболтать с тобой на днях, но не мог из-за Лолли.

Двумя днями ранее Лолли присутствовала на занятии бойфренда.

Репетитор теперь занервничал еще сильнее, взмолившись, чтоб друг не упомянул то самое имя, которого Дастин избегал как чумы.

– Хватит корчить рожи, чувак, это не о Кимми, – сказал Стивен.

Вот оно: диджей в груди Дастина пропустил один удар его сердца.

– Если честно, я старался про все забыть. Но не могу. Это невозможно. Я должен рассказать кому-нибудь, и ты – единственный, кому я могу доверить тайну… – Стивен расхаживал взад-вперед по шикарному пушистому ковру перед телевизором, пока вступительные аккорды композиции, посвященной девушке по имени Рене[53], гремели из динамиков объемного звука «Боуз».

– Стивен, выкладывай. Тебе станет легче.

– Ты не должен никому рассказывать. Ни одной живой душе. Обет молчания, но сначала поклянись. Этому долбаному отвратительному дерьму нельзя покидать стены моей комнаты.

– Ты что, под кайфом? – осведомился Дастин. – Ты ведешь себя именно так! Я должен знать, потому что прямо сейчас в гостиной сидит наркоман в завязке. – Дастин не мог не задаться вопросом, заперт ли бар отца Стивена.

– Нет, я не под кайфом. Я принял одну дозу, но только чтобы успокоиться.

Дастин хотел сказать, что от кокаина Стивен будет еще более взвинченным и дерганным, но решил не отвлекаться от темы, рискуя потерять доверие друга.

– Стивен, – заметил Дастин своим самым спокойным и доверительным тоном. – Клянусь, ни одна живая душа не узнает.

Стивен прекратил расхаживать и остановился напротив Дастина, который сидел за письменным столом в сетчатом серебристом кресле «Герман Миллер».

– Моя мать… На днях я… твою мать! Нет. Я не могу заставить себя сказать это.

– Стивен! – воскликнул Дастин.

– В День святого Валентина я пришел домой и наткнулся на какого-то парня с татуировкой на спине, трахающего мою маму.

Дастин услышал все слова, но не сразу понял их смысл.

– Еще раз?

– Чувак, здесь нет ничего смешного, – проворчал Стивен, хотя Дастин вовсе не пытался пошутить. – Это был дракон.

– Кто был дракон? – спросил Дастин.

– Татуировка на спине чувака, который трахал мою мать! – Стивен слегка запнулся. – С крыльями. Похож на веретено, то есть сложно сказать наверняка. И там были такие переливающиеся серебристые глаза, как…

– Да плевать на тату! – Сейчас и Дастин принялся расхаживать взад-вперед. – Они тебя видели?

– Не, чувак, он оказался слишком поглощен процессом, а мать пялилась в потолок. Я вернулся домой, чтобы принести ей подарок отца на День святого Валентина, громко играла музыка, и я открыл дверь в комнату… Боже, зачем я открыл гребаную дверь? Вся моя жизнь пошла бы иначе, не открой я ее! Твою мать! Я даже не могу теперь использовать свое любимое ругательство!

Внезапно дверь в спальню Стивена распахнулась настежь. Дастин и Стивен уставились на Николаса, стоящего в проеме.

– Чувак! – рявкнул Стивен. – Ты вообще никогда не стучишься?

Дастин уловил в этом иронию, но промолчал.

– Я только что получил последний скин – и это супер круто! – провозгласил Николас. – Я видел в твоем модном холодильнике «Хот Покетс», можно взять две штуки?

– Николас, – сказал Дастин, – после того как закончим тут, поедем ужинать к маме.

– Бери, сколько хочешь, – быстро ответил Стивен. – Извини, мы здесь беседуем о моем эссе по истории.

– Без проблем, продолжайте, – безо всякого осуждения заявил Николас и ушел, закрыв за собой дверь.

Как только Николас оказался вне пределов слышимости, Стивен пересказал Дастину злосчастный эпизод во всех его ужасных подробностях. Было очевидно, что парня уже давно распирало желанием поделиться увиденным, и чем больше он говорил, тем спокойнее становился. Дастин, с другой стороны, все более и более оживлялся. Как будто друг сбрасывал на него психологический багаж, словно флешку, подсунутую невинному прохожему в шпионском фильме.

– Чувак, я даже представить не могу… – пробормотал Дастин, хотя он все же обменял бы драму родительницы Стивена на свою собственную, если б это примирило его маму и Николаса. На самом деле, ему стоило подумать над такой теорией.

– Не можешь, – согласился Стивен. – Я избегал ее несколько дней, но она начинает что-то подозревать. Думаешь, меня выдали порции «Хот Покетс»? Я как раз оставил пару в микроволновке в День святого Валентина. Что, если мать знает, что я знаю о парне с татуировкой дракона и его больших мажорских кроссах?

Дастин с трудом следил за смыслом слов, вылетающих изо рта друга.

– Дастин! Скажи мне, что делать.

Дастин подумал о ситуации с «Хот Покетс». Его собственная мать заметила бы это, но лишь потому, что была одержима идеальным порядком на кухне и немедленно нашла бы забытые перекусы «Хот Покетс». Кроме того, она оказалась не из тех, кто теряет голову от мужчин с татуировкой на спине.

Вот где таилось ключевое различие.

– Твоя мать никак не могла видеть их. Разве у вас, ребята, нет повара? Или шефа… или как там вы, богачи, называете прислугу?

Стивен уставился на Дастина с восхищением.

– Чу-у-у-у-вак. Почему я сразу о таком не подумал? Я мог бы спросить Марту на прошлой неделе, тогда бы уже не мучился. Вот почему я дружу с тобой, ты умный… сын очень милой дамы.

– Я понял, чувак, – ответил Дастин. – А если твоя мама не выяснила, что ты знаешь, она никогда не заговорит об этом. – Облегчение на лице Стивена теперь стало явным, и Дастин был рад, что смог помочь другу хоть в чем-то.

– Одна проблема решена, осталась вторая, – продолжал Стивен. – Как мне развидеть это дерьмо? Оно словно выжжено у меня в мозгу.

– «Вечное сияние чистого разума», – пробормотал Дастин.

– Что? Чего?

– Фильм две тысячи четвертого года, снятый по сценарию Чарли Кауфмана, с Джимом Керри и Кейт Уинслет, там есть корпорация, которая может стирать воспоминания, если ты очень хочешь что-то забыть.

– Господи! – воскликнул Стивен. – Это ведь не документалка? А такое можно сделать?

– Если б нечто подобное было возможно, я б уже был там, – ответил Дастин. – Ты просто должен забыть по старинке. Выпивка или «Игра престолов» по третьему кругу – в моем случае.

Стивен рассмеялся.

– Ты хороший друг, Дастин, – сказал он, похлопывая парня по плечу и глядя ему прямо в глаза. – Спасибо. Я чувствую себя лучше.

– Достаточно лучше, чтоб сделать домашнюю работу? – спросил Дастин.

– Не, но достаточно лучше, чтоб поиграть на троих в «ФИФА» с твоим братом?

– Давай, – согласился Дастин. Было очевидно: Стивен не в том состоянии, чтобы учиться, а Дастин нервничал о совместном примирительном ужине матери и брата, поэтому тоже был рассеян, плюс он знал, что подопечный оплатит ему это время.

Когда друзья вышли в коридор, из кухни донесся запах «Хот Покетс», но никто из них не прокомментировал это.

XIX

Каждые выходные подростки по всей стране устраивают домашние вечеринки. Но то, что характерно для девяноста девяти тинейджеров, было совсем не похоже на тусовки Беатрис Д. Ее мероприятия начинались буйно и всегда продолжались до самого утра. Соседи никогда не вызывали копов, потому что ее любимым местом для подобных развлечений являлся загородный дом, который находился сразу за границей Нью-Йорка, имел площадь пятнадцать тысяч квадратных футов и был построен на участке в шестьдесят акров[54]. Вероятно, было бы неправильно называть это домашней вечеринкой, но… «вечеринка в поместье» звучало как-то не так.

Обычно Беатрис рассылала приглашения на надушенных визитках, но, поскольку тусовка была организована в последнюю минуту, ей пришлось рассылать их через сайт «Эвит», специально созданный для этой цели. Она решила отправить самое главное приглашение, пока была в Академии, желая проследить за тем, как его воспримет почетная гостья. Хотя девушка, о которой шла речь, понятия не имела, что она оказалась единственной причиной встречи ВИП-гостей, но это было именно так.

Беатрис обнаружила Анну сидящей на ступенях под зимним солнцем, закутанной в белое пальто с меховой отделкой, читающей «Костяные часы»[55], и нажала «Отправить». Потом Беа опять полюбовалась темой имейла: «ЭТО МОЯ ВЕЧЕРИНКА, И Я БУДУ ПЬЯНСТВОВАТЬ, ЕСЛИ ЗАХОЧУ». Она улыбнулась: не лучший ее креатив, но фраза звучала забавно.

Беа вновь посмотрела на Анну, которая прекратила читать и теперь проверяла телефон. Беатрис должна действовать быстро.

– Эй, Анна, детка, могу я рассчитывать на тебя? – спросила Беа, садясь рядом на ступенях, чего она в принципе терпеть не могла. – Я хочу, чтобы ты осталась на ночь. То есть официально, в отличие от остальных пьяных животных, которые наверняка завалятся на боковую там, где придется. У нас восемь спален, и ты сможешь выбирать первая, потому что ты самая хорошенькая.

– Я ужасно хочу прийти, – ответила Анна, – но на следующей неделе – день рождения Элеоноры, а это кошмар по расписанию. Я еще жду уточненной даты семейного ужина.

– Семейного ужина? Боже правый, только не говори, что сбежала и тайно обвенчалась с Гринвичским Стариком. Подумай обо всех дорогих подарках, которые ты упускаешь!

Анна рассмеялась. Беа, вероятно, была самым остроумным человеком, которого она знала, хотя она никогда бы не призналась в этом ее брату.

– Конечно нет! – воскликнула Анна, хоть и понимала, что Беа просто лишь дразнит ее. – Ты думаешь, я по доброй воле соглашусь стать невесткой Элеоноры? – Анна замолчала, тотчас пожалев о сказанном. Что такого таилось в Беатрис, что заставляло Анну проявлять свою ехидную сторону? – Нехорошо с моей стороны. Беру свои слова обратно.

– В жизни ничего нельзя взять обратно, детка. У каждого есть кошачьи коготки. Поверь мне, грубостью здесь и не пахнет. А вот что будет грубо: Элеонора – это вежливая шлюха с сентиментальным мелодраматическим набором номеров и, вероятно, настоящая заноза в твоей изящной лапке с французским маникюром.

– Би, перестань! – Анна сдержала смешок. – Она – младшая сестра Александра.

– Только по матери, – поправила Беатрис. – Смотри, я – сводная сестра, что даже ниже в родовой иерархии, чем единоутробная, но, если девушка моего сводного брата Ройса не придет на мой день рождения, я это переживу, а мы – подруги навек… Элеонора – проблема твоего парня, а не твоя. И помни, что все можно решить, если потратить достаточно денег. Преподнеси ей извиняшки. – Анна недоуменно посмотрела в ответ. – Предупреждающий повинный подарок… Мой отец – король таких вещей. Я всегда точно знала, когда он пропустит в очередной раз мой день рождения, потому что получала какой-нибудь суперкрутой подарок заранее. Он купил мне альпака, когда собирался пропустить мое десятилетие. Черт, я надеялась, что на мои шестнадцать ему придется лететь в Лондон, а я получу в подарок «Бентли».

Отец Анны не делал упреждающих подарков, но преподносил их после, чтобы загладить вину. Когда он вернулся домой из Сингапура два дня назад, он вручил дочери сумку «Биркин» из оранжевой страусиной кожи, поскольку чувствовал вину за то, что не был с ней на выставке Вестминстерского клуба.

– Поэтому я не принимаю такой ответ. Ты тоже заслуживаешь право распоряжаться собственной жизнью. Анна К. может быть чем-то большим, чем идеальной девушкой Александра В. Черт, да я совсем недавно танцевала с ней. Копай глубже и спасай свою внутреннюю тусовщицу, потому что моя тусовка будет адски веселой. Я бы сказала, что планирует надеть Вронский, но он сразу же превратит меня в Марию-Антуанетту. – Беатрис уронила на шею воображаемую гильотину и скорчила карикатурное лицо мертвой королевы Франции.

При упоминании имени Вронского подозрения Анны подтвердились. Когда она открыла «Эвит», первое, что пришло ей в голову: странный выбор времени. Беатрис была знаменита своими тусовками, но обычно планировала их заранее. «Алексей попросил двоюродную сестру устроить вечеринку, чтоб он мог увидеть меня!» Она не могла быть уверена, но знала, что это правда.

– Ладно, я приду. Мне просто нужно придумать, как вести себя с Элеонорой, – сказала Анна. Би права. Она ведь не замужем за Александром. Ей всего семнадцать лет!

– Господи, прости меня за то, что я говорю, но, если нужно, ты можешь даже привести туда мелкую ханжу.

– В этом нет необходимости, – Анна подняла ладонь, отказываясь. – Нет никого хуже на вечеринках, чем она. Мой брат называет ее убийцей веселья. Кстати, ты…

– Пригласила своего кузена-красавчика? Конечно же, – промурлыкала Беа, довольная, что все продвигалось именно так, как она и предполагала. – Знаешь… если вы в конечном итоге будете вместе, я буду в восторге: ведь в таком случае ты вольешься в нашу семью.

Анна побледнела от прямоты Беатрис, но не подала виду и принялась искать то место в книге, на котором остановилась.

– Ладно, детка, возвращайся к своей зауми, а я хочу пообедать, – сказала Беатрис и удалилась с важным и удовлетворенным видом. Хотя она все еще не была уверена, готова ли Анна бросить все на зеро и выиграть.

– Эй, Беа, погоди! – окликнула ее Анна. – Могу я присоединиться к тебе? Я тоже очень голодная.

«О да, о да», – подумала Беа, махнув Анне рукой. Вронский все-таки поймал в свои сети хорошую маленькую мушку.

XX

В день вечеринки Беа вероятность снегопада составляла семьдесят процентов. Эдвард настоял, чтобы его дочь и сын поехали на машине «Кадиллак-Эскалэйд», самом безопасном из всех его автомобилей, поскольку Анна отказалась садиться за руль «Хаммера».

Молодые люди планировали покинуть Гринвич во второй половине дня и прибыть в поместье Би задолго до захода солнца. Беа устраивала предварительный ужин для друзей из списка «А» (Анна, Стивен и Лолли плюс еще двенадцать, все из числа приглашенных на целую ночь).

– Кимми не будет? – спросила Анна, когда увидела, что Стивен и Лолли приехали одни. – Я велела Беа послать ей приглашение.

Лолли покачала головой.

– Сестра в последнее время немного не в духе.

Анна нахмурилась. Она надеялась, что Кимми посетит вечеринку, и тогда с ней можно будет объясниться. Ей не нравилось, когда девушки позволяют парням вставать между ними.

А Кимми призналась Анне в своих чувствах к Вронскому, а потом увидела, как та танцует с ним, и, вероятно, подумала о ней очень плохо. И Анна ее не винила.

– Это потому, что она ненавидит меня?

– Не дури. Кимми никогда не ненавидела тебя. Тема с Вронским была просто глупой влюбленностью. Я никогда не хотела, чтоб чувства сестры развились во что-то серьезное, и не ждала этого. До вечеринки Джейлин они встречались лишь несколько раз: у нее не было оснований расстраиваться.

Анна не знала, что Кимми и Вронский встречались хоть какое-то время, но не подала виду, что обеспокоена.

– А если я позвоню ей, это поможет? Она еще успеет, нам вовсе не обязательно начинать ужин рано.

– О нет, Анна! Ты такая милая, – ответила Лолли. – Кимми на самом деле уже несколько недель болеет. По правде говоря, мама собирается показать ее специалисту и провести выходные в спа. Они уезжают завтра утром, поэтому, даже если б сестра хотела прийти, она не сможет.

Удовлетворенная причиной, Анна оставила эту тему.

Лолли, конечно, беспокоилась о Кимми, но искренне верила, что с младшей сестрой все будет в порядке. Кроме того, она была сильно взволнована тем, что ее включили в список «А» Беатрис, что, разумеется, произошло благодаря Анне. Она видела фото загородного особняка Беа в одном из последних выпусков «Архитектурного дайджеста», который читала мама, и это был невероятный дом. Каждая из восьми спален оформлена в стиле различных исторических эпох, начиная с «ревущих двадцатых» и включая другие веселые десятилетия прошлого века. «Степфордские жены» пятидесятых, заводные шестидесятые, диско семидесятых, безумные восьмидесятые – были пропущены лишь унылые эпохи, связанные с Великой депрессией и мировыми войнами. В каждой комнате стоял изготовленный на заказ музыкальный автомат, а в нем звучала музыка соответствующей эпохи. Как правило, Беатрис присваивала каждому определенный номер, и именно в порядке очередности гости выбирали себе спальни.

Лолли намеревалась получить спальню шестидесятых «Занимайтесь любовью, а не войной», которая лучше всего подходила к ее наряду, но не представляла, какой номер получит. Она выбрала для вечеринки образ юной дивы Шер и нашла комбинезон в стиле модельера Боба Маки с застежкой-молнией, спускавшейся до промежности. Естественно, она хотела, чтобы Стивен предстал в образе Сонни (тогдашнего мужа Шер), но парень решил, что роскошные порно-усы сделают его смешным. Он предпочел образ Джона Уика из одноименной медиафраншизы и щеголял в узком черном костюме «Лука Моска» (точно такой же, какой был в фильме у Киану Ривза) с пулевыми отверстиями, брызгами крови и плюшевым щенком породы бигль.

В салоне машины Лолли наконец набралась смелости спросить Анну, что она наденет на вечеринку. Она не понимала, почему ей так неловко интересоваться этим: возможно, потому что Анна выглядела непринужденно шикарно. Ей не нужно было особо стараться, чтобы выглядеть красивой и крутой. Сестра Стивена призналась, что до сих пор не решила, но у нее есть несколько вариантов, и она примет решение позже. Именно эта небрежная уверенность и поразила Лолли. Она надеялась, что Анна поделится с ней своими идеями, но совсем оробела и умолкла.

Анна казалась необычайно тихой, но, с другой стороны, Лолли редко составляла ей компанию (короткие поездки на такси были не в счет): вероятно, то было ее обычное состояние.

Теперь мысли Лолли скользнули к Стивену, который тоже был необычайно сдержан, но бойфренд вел себя странно, начиная со Дня святого Валентина, и она уже привыкла к этому. Сначала она приставала к нему, чтоб он поговорил с ней и объяснил, что случилось. Парень продолжал настаивать, что все в порядке. Он просто рассеян из-за тяжелой учебной нагрузки, а отец щелкает кнутом, чтоб сын серьезнее относился к будущему поступлению. Эдвард решил, что Стивену нужен дополнительный год, чтоб подтянуть средний балл и попасть в Лигу плюща, особенно теперь, после скандала со взятками в администрации высших учебных заведений[56]. Лолли не знала, верить ему или нет, но он заметил, что увеличит число занятий с Дастином с трех до пяти в неделю, что, кажется, подкрепляло его заявления. Это выбило девушку из колеи: пару дней в неделю они обычно проводили вместе, отправляясь в «СоулСайкл» или в кино.

Она беспокоилась о возможном возвращении «Брэда», но, когда Лолли спросила Стивена прямо, он поклялся, что никогда больше не писал той девчонке и не видел ее. Он даже предложил ей свой телефон, и, хотя она понимала, что должна отказаться, сообщив о стопроцентном доверии к бойфренду, она взяла мобильный, прочитала сообщения и электронные письма, обнаружив только, что мальчишки пишут невероятно скучно. Она заметила, что переписка с Дастином резко обрывалась, но Стивен объяснил, что случайно удалил ее. Это звучало правдоподобно: из всех многочисленных друзей Стивена тот был самым маловероятным нарушителем спокойствия.

Лолли была счастлива: ведь Стивен и Дастин становились все ближе и ближе в последнее время. Приятель оказывал на ее парня хорошее влияние, и она знала, что Дастин хорошо относится и к ней, что радовало.

– Стивен? – опять спросила Лолли. – Ты пригласил Дастина?

– Да, – ответил он, не отрывая глаз от дороги. Он как раз подъезжал к дому Би (Анна отвечала за обратный путь). Логика заключалась в том, что утром, как всегда после большой вечеринки, Стивен будет страдать от похмелья.

– И что? Он будет? – добавила Лолли, раздраженная односторонним разговором, хотя она никогда не осмелилась бы огрызнуться Стивену в присутствии его сестры.

– Он должен приехать вечером вместе с братом, но написал сегодня утром: вроде бы что-то случилось и не успевает.

– Интересно, не случилось ли чего с Николасом? – задумчиво проговорила Лолли. – Надеюсь, что нет, на днях Дастин сказал мне, что тот чист уже почти три месяца.

– Пусть Дастин приедет на поезде, – пропела Анна с заднего сидения. – Мне нравится Дастин, он хороший парень.

– Точно! – воодушевленно воскликнула Лолли.

– Это потому, что мы – тоже такие. Рыбак рыбака видит издалека. – Анна села прямо и обхватила пассажирское сидение впереди, дружески обняв Лолли. – Слушай, Стивен сказал мне, что ты страстно мечтаешь о комнате шестидесятых: поскольку Беа дала мне первый шанс, я обязательно воспользуюсь им. Я выберу комнату, которую вы, ребята, и получите.

Лолли, потрясенная великодушием Анны, расплакалась. И ей было так приятно сознавать, что Стивен внимательно слушал ее, когда она объявила, что хочет именно эту комнату. Бойфренд приложил дополнительные усилия, чтоб она точно получила то, чего хочет: вот что привело ее в восторг. Все параноидальные мысли Лолли улетучились, и она с облегчением вздохнула.

На радиостанции, раньше, чем Стивен успел переключиться, заиграла «Милая, но ненормальная» Эйвы Макс[57].

Лолли и Анна одновременно завизжали:

– О боже! Обожаю эту песню!

Они обе рассмеялись, а Стивен невольно выругался, выкрутил звук погромче и улыбнулся, счастливый тем, что его девушка и сестра так отлично ладят.

Стивен мчался прочь от своих проблем, с нетерпением ожидая одну из знаменитых вечеринок Беа, но соблюдая скоростной режим из-за трех с половиной граммов кокса у себя в кармане.

Эта ночь была именно тем, что доктор прописал для всех троих.

XXI

Шестнадцать подростков сидели за длинным столом, в центре которого стояли три серебряных канделябра «Кристофль». Беатрис восседала во главе. Справа от нее находились Анна, Вронский, ее самая лучшая и преданная подруга Адака (настоящая нигерийская принцесса), Мерф, Далер и Роуни, Эддисон и ее брат-близнец Бенджамин – юные звезды самого крупного шоу канала «Дисней» со времен подросткового сериала «Ханна Монтана», которые приехали из Лос-Анджелеса. Слева от Беатрис сидели Стивен, Лолли, звездный защитник Рустер из «Уик», Брейтон (балерина из Стокгольма и дочь лучшей подруги матери Беатрис), «Ливи Х2», популярный вокальный дуэт, чьи настоящие имена были Оливия и Ливингстон (троюродные сестры, которые недавно подписали первый контракт на запись и через несколько месяцев должны были выступать на фестивале «Коачелла») и последний по списку, но не по важности, Данди Зандер, известный как Данди Зэд, фанат кроссфита, гей и лучший друг Беатрис.

Список «А» работал потому лишь, что никто в нем не был вынужден конкурировать с кем-то еще. Каждый из приглашенных оказался уникален, за исключением Мерфа, но именно это нравилось Беа: ведь в компании был старый приятель кузена по бейсбольной команде. Она присматривала за ним, дабы убедиться, что он не стесняется, но, похоже, здесь парень чувствовал себя совершенно свободно.

Когда Мерф вошел в столовую и обнаружил, что его место – между нигерийской принцессой и парой подиумных моделей, он повернулся к Вронскому и сказал:

– Убей меня завтра, тогда я умру счастливым человеком.

– Это я счастлив, – ответил Вронский. – Прямо невероятно рад, что мы снова встретились.

– Хотел бы поверить тебе, но у меня такое чувство, что причина, по которой ты взволнован, только что переступила порог этой комнаты. – Мерф заговорил тише, когда Анна К. скользнула к ним.

Глаза Анны широко распахнулись при виде Мерфа, и она поспешила обнять юношу. Вронский не мог не почувствовать легкий укол ревности, увидев ее в объятиях другого парня, хотя он понимал, что это обычный дружеский жест.

– Полагаю, ты знаешь Вронского, – сказал Мерф, отстраняясь.

Анна улыбнулась своему голубоглазому обожателю.

– По-моему, мы встречались раз или два.

– Как дела? – формально спросил Вронский и устроил настоящее представление, поклонившись и прикоснувшись губами к руке Анны.

Мерф хохотнул.

– Вы меня извините. Мне нужно разъяснить своим соседкам мириады нелогичных преимуществ полиамории: ведь мистер С. подарил мне один из календариков-словариков, одно слово в день.

Анна и Вронский рассмеялись, когда Мерф с важным видом удалился.

– Значит, ты знаком с Мерфом? – спросила она.

– Я играл на первой базе за «Гринвич Блю Джейз», а он был нападающим, – объяснил Граф. – Нам было семь лет. Мы давно не общались, но недавно случайно встретились.

– Он работает на фермах Стаугаса.

– Да, кажется, я слышал об этом.

Анна подавила возбуждение: теперь она не сомневалась, что парнем на мотоцикле был именно Вронский.

Прежде чем она успела ответить, прозвучал колокольчик, и Беатрис позвала:

– Ужинать, мои дорогие!

Анна и Вронский направились к столу, и девушке было приятно (хотя и совсем не удивительно) обнаружить что они сидят рядом. Анна оглядела просторную комнату, невольно задаваясь вопросом, наблюдает ли за ними еще кто-нибудь, но, похоже, никому не было до них дела. Единственной, с кем Анне стоило проявлять осторожность, оказалась Лолли. К счастью, подруга Стивена пыталась очаровать «Ливи X2», рассказывая Оливии и Ливингстон, как ей нравится новый сингл «Живешь только дважды» – и что она умирает от желания поехать на фестиваль «Коачелла» и послушать их выступление и, конечно, воспользоваться шансом увидеть свою нынешнюю любимицу, Ариану Гранде, которая в этом году должна быть хедлайнером. Сестры благосклонно предложили подцепить ее на крючок, поскольку у них имелись гостевые ВИП-пропуска (на порядок круче обычных, доступных каждому), если Лолли согласиться сопровождать их всю дорогу до пункта назначения. Она спросила, не шутят ли они, на что девушки ответили: «Разумеется, нет», а Стивен сказал, что все можно запросто устроить, ведь «Коачелла» будет на весенних каникулах. Лолли тотчас обняла бойфренда за шею и закричала на всю комнату, что она от него без ума.

Анна велела себе не нервничать: «Никому и впрямь нет дела до твоей тайной влюбленности».

После того как все расселились, Беатрис постучала вилкой по бокалу.

– Прежде чем приступим к ужину, я собираюсь представить всех друг другу, однако не буду называть имен. Ваша задача – угадать, о ком я говорю. – Это были игры из тех, что создали Беатрис репутацию королевы вечеринок. Друзья Беа, пожалуй, и беспокоились о том, что она скажет лишнее, но сама она вела себя наилучшим образом, поскольку знала: ключ к хорошей тусовке – дать каждому возможность расслабиться и почувствовать себя как дома.

– Номер один. Мы встретились голыми в ванной, – начала она, ожидая первых догадок.

Данди Зэд выпрямился на стуле и выкрикнул:

– Твой очаровательный кузен Граф Вронский! – Данди Зэд изобразил когтистую лапу и тихонько зарычал, подражая Вронскому.

– Ты прав, дорогуша, – сказала Беа. – Нет, не завидуйте, девушки, но детьми нас с Вронским множество раз купали вместе. – Она помедлила мгновение. – Номер два: мы познакомились и сдружились на почве любви к сериалу «Принц из Беверли-Хиллз».

Анна знала ответ на вопрос, но была в курсе, что и Лолли знает его, поэтому позволила ей выкрикнуть в ответ:

– Это, должно быть, принцесса из Беверли-Хиллз! – Лолли поклонилась Адаке, которая по-королевски махнула рукой всем присутствующим.

– Очень хорошо, милая Лолли, очень хорошо, – заметила Беатрис. – А теперь третий номер. Мы встретились, когда я «случайно» забрела в раздевалку парней-спортсменов по ошибке. Меня не отругали, я сказала, что плохо видела после визита к окулисту. – Она на секунду прикрыла рот ладонью, как будто собиралась поделиться секретом. – Я врала! Мне просто хотелось посмотреть, как там зависают парни…

Мерф вскинул руку.

– Мы не в школе, Мерф, не нужно поднимать руку, – сказала Беатрис.

– О боже, как я виноват, – ответил он. – Держу пари, это Рустер.

– Верно! – подтвердила Беа. – И он красавчик. С ног до головы.

Вронский бросил взгляд на Мерфа.

– Как ты узнал?

Тот пожал плечами.

– Если честно, он единственный из вас выглядит так по-настоящему спортивно.

– Номер четыре! – Беатрис вновь привлекла внимание к себе. – Мы познакомились на показе «Валентино» в Милане, но подружились десять минут спустя в туалете, когда мы… хм… вместе пудрили носики.

Далер раскинула тонкие модельные ручки над головой и над Роуни, указывая сразу на себя и свою подругу.

– Это были мы! Но мы не поправляли макияж, а отсас… – начала Далер.

Роуни ткнула острым локтем в обнаженные ребра Далер.

– Ты не должна отгадывать, если это про тебя, и, кстати, когда говорят «пудрить нос», это не про макияж, а про наркоту.

– Боже, люблю вас, красотки. – Беатрис послала им воздушный поцелуй и продолжила: – Номер пять. Мы встретились на игре младшей лиги, когда он подошел ко мне и заявил: «Твой кузен стесняется сказать, что у тебя птичье дерьмо в волосах».

Теперь выкрикнула Анна:

– Это, должно быть, Мерф!

– Верно! Вы, ребята, так хорошо играете! – рассмеялась Беа.

– Нечестно, – проворчал Мерф. – Загадка оказалась слишком простая!

– Мои извинения, Мерф, – ответила Беа. – Может, я и идеальна, но тоже допускаю ошибки. Номер шесть! Мы встретились на обувной распродаже в универмаге «Бергдорф», когда схватили одну и ту же пару обуви – и у нас оказался один размер. К счастью, в бутике осталось две пары, и каждая из нас сразу купила обновку, иначе бы у нас появились боевые шрамы.

– Лолли! – выкрикнул Стивен.

– Стивен! – Лолли толкнула бойфренда парня. – Ты не должен…

– Что? – спросил он. – Ты – не я!

– Все честно в любви и в игре в угадайку, – съязвила Беатрис. – А теперь. Номер. Семь. Мы познакомились за детским столом на свадьбе Челси Клинтон. После того как мы съели все куриные крылышки, мы украли из бара бутылку шампанского и напились у бассейна. Подсказка: в лягушатник вырвало не меня.

Близнецы, Эддисон и Бенджамин, разразились дружным смехом, выдав ответ.

– У Эддисон на следующий день было такое похмелье, что голова заболела и у меня! – воскликнул Бенджамин.

– О’кей, номер восемь! – продолжала Беа. – Мы познакомились как раз потому, что наши беспечные матери потащили нас на спа-курорт «Каньон Ранч» вместо Диснейленда.

– Брейтон! – выкрикнула Адака. – Все знают, что ваши матери – сиамские близнецы…

– Номер девять! – провозгласила Беатрис. – Мы встретились за кулисами на концентре Джастина Бибера. Вломились туда и стащили его боксеры из гримерной, которые теперь шлем друг дружке туда-сюда через службу доставки «Федэкс», словно Сестры-путешествующего-белья.

– Метод исключения, – оживился Вронский. – Это наверняка Оливия и Ливингстон.

– Кстати, – сказала Оливия, – жди посылки в ближайшие несколько дней.

Ливингстон ухмыльнулась:

– Каждый раз, как я надеваю их на ночь, мне снится сон о сексе с Бибером.

– Лучше б мы этого не слышали, Ливи, – заметила Оливия.

– Не будь такой ханжой, Оливия, – фыркнула Ливингстон.

– Номер десять! Мы встретились, когда я по пьяни схватилась за его член, а он вежливо сообщил, что мы играем в разных командах и добавил, что, если бы я еще чуть-чуть вскинула брови, у меня глаза действительно полезли бы на лоб.

Данди Зэд сделал глоток шампанского, поднялся и откланялся.

– Виновен.

– Номер одиннадцать! – продолжала Беа. – Мы познакомились в песочнице в Хэмптонсе, когда нам исполнилось пять. Она появилась с ведерком, а я – с лопаткой.

– Моя сестра, Анна! – отгадал Стивен. – Я тоже там был. Разрушил песочный замок девчонок и заставил их убежать в слезах!

– Да, ты так и поступил, мерзавец, – пошутила Анна.

Беа скорчила гримасу.

– Это был номер двенадцать: Стивен, который разрушил наш замок из песка. Но ты помнишь, как тебе влетело, а мы получили банановый сплит[58] из закусочной. Конец игры!

Гости заулюлюкали и подняли тост за Беатрис, в ответ она отсалютовала бокалом и заявила, что теперь пришла пора второго раунда, когда каждый должен сказать что-нибудь хорошее и о ней.

– Да ладно, Беатрис, не заставляй нас лгать! – При этих словах приглашенные дружно расхохотались, и после этого трапеза перемежалась восторженными шутками и звоном бокалов, наполненных «Вдовой Клико».

Все были настроены провести дьявольскую ночь.

XXII

После того как Анна осмотрела шикарную спальню в стиле шестидесятых Лолли и Стивена, она прошла по коридору к своей комнате, держа за ручку чемодан «Луи Виттон», который послушно катился следом за ней. Девушка была погружена в свои мысли, пытаясь решить, какой костюм наденет. Она сократила количество вариантов, оставив лишь три идеи. Первая – черные кожаные брюки, черное блестящее латексное бюстье, солнцезащитные очки и зачесанные назад волосы в духе Тринити из «Матрицы». Вторая – платиновый парик, черное шелковое облегающее платье и белый мини-тренч с сапогами на шпильках а-ля «Взрывная блондинка»[59]. Третья – миссис Смит из фильма с Анджелиной Джоли и Брэдом Питтом: тут ей понадобится одна из белых, застегивающихся на пуговицы, рубашек отца и пара красных высоких веллингтонских сапог. Каждый из образов оказался вызывающим, но она была готова косплеить крутую, надирающую задницы героиню фильма, которая не потерпит унижений от окружающих.

Дойдя до последней двери в конце коридора, Анна увидела, что Вронский стоит, прислонившись к стене, и ждет ее.

– Привет, – сказал Граф. – Хотел убедиться, что ты не заблудилась.

Анна помахала схемой, которую Беатрис нарисовала на коктейльной салфетке.

– У меня есть карта, – ответила она, мгновенно насторожившись. – Хотя раньше мне никогда не нужна была карта дома, но этот особняк – просто нечто безумное.

– Да, – согласился Вронский. – Кирилл, Беа и я, бывало, играли здесь в прятки, но нам никогда не удавалось найти друг друга, поэтому это было не слишком весело. Могу я показать тебе спальню? Я попросил кузину, чтоб она разместила тебя тут, в моей любимой комнате.

Анна кивнула, и Вронский открыл дверь и придержал ее, чтобы девушка смогла пройти вперед. Она переступила порог и огляделась, разглядывая чересчур шикарное, однако со вкусом оформленное помещение в стиле восьмидесятых. Там было много яркого неона, и комната ей сразу же понравилась.

Вронский вошел вслед за ней, стараясь не закрывать дверь и продолжая вести себя как джентльмен.

– Никогда бы не подумала, что тебе нравится музыка восьмидесятых, – сказала Анна. Она начала поднимать чемодан, чтобы положить его на королевскую кровать, покрытую блестящим сатиновым ярко-розовым покрывалом, но Вронский кинулся помочь ей. – Он не тяжелый, я уже справилась.

Поняв намек, он сделал два шага назад.

– Извини. Я просто счастлив, что ты здесь – вот и все.

Анна промолчала: ведь единственное, что она могла ответить, не солгав, что она тоже счастлива видеть Вронского рядом. Это был один из самых веселых ужинов в жизни. Она все удивлялась, как впустую потратила годы с Александром, поскольку с ним ужины были совершенно другими. Бойфренд и его друзья беседовали только об учебе, политике и окружающей среде. Ее парень проявлял высокую активность, когда речь заходила об экологических и социальных проблемах. А сегодня гости больше сплетничали и болтали об искусстве, творчестве, моде и знаменитостях. Такие разговоры, которые – она знала – ее парень счел бы легкомысленными и неинтеллектуальными. «Мне семнадцать лет… разве это не пора всяческих глупостей?»

– Анна? – окликнул девушку Вронский, прервав ее мысли. – Земля – Анне, прием, прием.

Она рассмеялась, смущенная тем, что отключилась в присутствии Вронского.

– Извини. Я не привыкла к таким вечеринкам. Как будто мы косплееры в каком-то безумном замке. Ужин был таким… – Она помедлила, не желая показаться наивной простачкой с широко распахнутыми глазами. – Было так весело. Мне очень понравилось. Беатрис просто невероятна.

– Верно, – ответил Вронский, сев на постель. – Она как Вегас: сплошное веселье без конца. Но стоит знать, когда остановиться, иначе кончишь в реабилитационном центре или станешь героем подкаста о преступниках.

Анна очень хотела с разбегу плюхнуться на постель рядом с Графом, но понимала, что не может так поступить. Нечто подобное она проделывала со своим бойфрендом, который находился совсем в другом месте. Она почувствовала неуверенность и замешкалась.

– Мне уйти? – Вронский встал и разгладил складки на покрывале.

– Нет! – выкрикнула она. – Но я… не знаю, что мне надеть сегодня. – Хочешь стать судьей в модном показе? – Она устала беспокоиться о том, что правильно, а что нет. Она не делала ничего плохого. Она сказала Вронскому, что просто хочет быть ему другом. А хороший приятель может дать тебе совет насчет прикида для костюмированной вечеринки, правда?

– Ничто не сделает меня счастливее, – ответил он, просияв. Алексей махнул Анне на дверь, ведущую в ванную, и скомандовал: – Давай, пусть начнется шоу!

– Нам нужна музыка. Я слышала от Лолли, что в каждой комнате есть музыкальный автомат…

Вронский перекатился через постель на другую сторону и встал.

– Как пожелаешь, – объявил он. – Один из танцевальных треков восьмидесятых на подходе! – Он направился к штуковине, которую Анна сперва приняла за дурацкую скульптуру робота в дальнем углу комнаты. – Узнаешь этого парня?

– Нет, – призналась Анна. – А должна?

– Анна К., позволь представить тебе Джонни Пять из кинохита «Короткое замыкание»[60]. Беатрис была одержима этим фильмом с семи лет и всегда говорила, что хочет иметь Джонни в качестве лучшего друга. Когда ее отец попробовал отсудить дочь у матери, он сделал то, что делают богачи…

– Я знаю! – Анна подняла руку, словно прилежная ученица. – Он принес извиняшки. – Она прикрыла рот ладонями. – Ой, это прозвучало как-то не так. Он подарил ей Джонни Пять в качестве извинений!

– Очень хорошо, юная леди. Кто-то подучил словарик Беа. Оценка отлично. – Вронский нажал на кнопку на затылке робота – и тот ожил. – Беа была очень расстроена, когда подарок прибыл: он не двигался и не разговаривал, поэтому отец попросил кого-то переделать стереосистему Джонни и добавить какие-нибудь огоньки. Джонни Пять крутит мелодии восьмидесятых через хорошо спрятанный айпад.

– Поразительно! – Анна благоговейно захлопала в ладоши, когда классический трек, а именно «Праздник»[61] Мадонны тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, буквально заполнил комнату, и она спонтанно начала танцевать. Вронский улыбнулся, а она, схватив чемодан, побежала в ванную переодеваться.

После того как Граф заставил ее по разу показать каждый наряд, он, наконец, проголосовал за то, чтобы Анна стала звездной «Взрывной блондинкой».

– С твоим лицом и в таком парике ты могла бы разрушить Берлинскую стену!

Анна согласилась, что белокурый парик заставляет ее сильнее почувствовать, что это – костюмная вечеринка. Она посмотрела на свое отражение в напольное зеркало, почти не узнавая себя в этом образе сексуального секретного агента, глядящего на нее в ответ.

– Я хочу убедиться наверняка, – добавил Вронский, который сидел на постели. – Мы должны его протестировать.

Алексей вскочил на ноги и принялся танцевать с Анной, и вскоре они демонстрировали лучшие па восьмидесятых в центре комнаты под песню Уитни Хьюстон «Я хочу потанцевать с кем-то»[62]. Следующим треком стал медленный хит группы «Форейнер» тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года «Я хочу знать, что такое любовь»[63], и двое подростков моментально застыли, как пара нервных шестиклассников на первом школьном балу. Вронский быстро опомнился и притянул ее к себе прежде, чем она успела возразить. Анна закрыла глаза и подумала о сопротивлении, однако еще теснее прижалась к юноше. Когда он положил руку ей на талию, она содрогнулась от напряжения, возникшего между ними.

Они протанцевали всего десять секунд, но момент был прерван тихим стуком. Анна повернула голову и увидела Лолли, одетую, как двадцатилетняя Шер: девушка стояла в дверях и держала в руке чемоданчик для макияжа. Анна и Вронский быстро отпрянули друг от друга.

– Прошу прощения! – пропищала Лолли. – Я просто зашла, потому что ты просила меня помочь с мейкапом. Не хотела мешать…

– Ты не помешала! – возразила Анна. – Мы дурачились. Заиграла эта мелодия, и…

– И я показывал Анне, как танцевал на первом школьном балу в пятом классе. А пригласил самую красивую девочку, не осознавая, что она на целую голову меня выше, – сказал Вронский, приходя на выручку Анне. – Ее звали Салли В.

Анна смотрела на Лолли, невольно задаваясь вопросом, верит ли она истории Вронского, и немного беспокоясь о том, как легко он солгал и быстро нашел объяснение.

– О боже, – сочувственно отозвалась Лолли. – Я тоже была ужасно высокой в пятом классе! Конечно, тогда я и понятия не имела, что перестану расти в следующем году. – Она улыбнулась и вошла в комнату. – У тебя классная спальня, Анна. И ты выглядишь потрясающе. Шарлиз будет ревновать, если увидит тебя. Думаю, смоки айс и бледные губы станут идеальным дополнением.

Анна, наконец, нашлась, что ответить.

– Нет, это ты выглядишь потрясающе, Лолли. Ради такого брючного костюма можно умереть. Кстати, у моей мамы в гардеробной спрятан настоящий наряд, сшитый Бобом Маки. Нужно будет показать тебе прикид.

– А теперь, дамы, я вас покину, – встрял Вронский. – Моя очередь наряжаться. Анна, оставляю тебя в добрых руках. – Он помахал девушкам и вышел как раз в тот момент, когда заиграл хит «Порочная любовь» в исполнении «Софт Сэл»[64].

«Я должен убежать от боли, которую ты причиняешь мне. Наша с тобой любовь ведет в никуда».

XXIII

Дастин просматривал «Инстаграм» Лолли и искал последние посты. Теперь он мог воочию убедиться, какую отвязную вечеринку он пропускает. Он, вероятно, мог бы присоединиться к компании, если бы захотел, но маршрут оказался связан со сложной транспортной логистикой, а он не был к этому готов. Сегодняшний день истощил парня, пожалуй, тусовка и могла помочь кому-то отдохнуть, но Дастин понимал: она лишь вымотает его еще сильнее. Кроме того, он чувствовал раздражение, а это не лучшее настроение для такого мероприятия. Единственное, что действительно поразило его на фотографиях Лолли, – мотоцикл из «Беспечного ездока»[65], припаркованный в углу их спальни в стиле шестидесятых годов. Дастин впервые увидел фильм на кинофоруме вместе с Николасом. А второй раз он смотрел его в одиночестве, когда брат был в реабилитационном центре.

Стивен пригласил Дастина на вечеринку пару дней назад. Тот сразу сказал «нет», едва узнал, что тусовка будет не в Нью-Йорке, но друг все же уговорил его, заявив, что Дастин может прихватить с собой Николаса (в таком случае он даже одолжит им «Бумер»), ну а сам Стивен собирался отправиться туда пораньше, на одной из машин отца, вместе с Анной и Лолли.

В конце концов Дастина убедили три аргумента. Во-первых, на вечеринке не будет Кимми. Во-вторых, когда Стивен загуглил дом, Дастин увидел, что тот похож на Музей кино, заполненный тоннами реквизита известных кинокартин, включая Джонни Пять из «Короткого замыкания», – одного из самых любимых фильмов Николаса. А еще Дастину нравилось, что они со Стивеном становятся настоящими друзьями, и не друзьями детства или приятелями по расчету: они хотели проводить время вместе, потому что действительно в этом нуждались. Парни в принципе являлись противоположностями, но различные точки зрения, которыми они обменивались, несомненно, шли на пользу обоим. Брат Анны оказался одним из тех немногих, кто мог заставить Дастина выкинуть все из головы и перестать зацикливаться, а Дастин чувствовал, что полезен, заставляя Стивена чаще думать, прежде чем начинать что-либо делать.

Утром в день вечеринки Дастин проснулся от телефонного звонка: отец попросил сына встретиться с ним за завтраком. Он не стал объяснять, что ему понадобилось, поскольку парень проводил выходные у матери, но сказал, что дело очень важное. Дастин поехал на метро и встретился с папой в закусочной «Серебряные шпоры». Как только он проскользнул на свое место в кабинке, отец заявил, что утром ему позвонили из ресторанчика в Бронксе и сообщили, что Николас не пришел на работу. Полная занятость была обязательным условием для Николаса.

– Я сказал им, что Николас болен, но он может пропустить максимум два дня. – Отец подозвал официантку и указал на гору пончиков в витрине на стойке, выбрав те, что были в шоколадной глазури.

Дастин и его отец относили себя к сладкоежкам. Некоторые из любимых воспоминаний раннего детства Дастина оказались связаны с их совместными походами с папой и Николасом за рогаликами в субботу утром. Отец часто покупал сыновьям печенье с шоколадом и белым суфле, и, как бы по-детски это ни звучало, Дастин всегда чувствовал, что знаменитое нью-йоркское печенье олицетворяет всю его жизнь: ему требовался шоколад, чтобы уравновесить ваниль. Он печально улыбнулся невинным воспоминаниям.

– Когда ты разговаривал с братом в последний раз? – спросил отец.

Дастин проверил телефон.

– Несколько дней назад. Просто пара мыслей о том, почему современный рэп – такая глупость, ведь парни только и делают, что повторяют одно и то же, рифмуя одинаковые слова, а это вообще не рифма. И он даже пробовать не будет бормотать рэп.

– Он не говорил тебе, что уезжает из города?

– Нет, – признался Дастин. – Пап, ты бежишь впереди паровоза. Может, он заболел.

– Я съездил в Бронкс утром, и его комната заперта, и совсем не похоже, чтоб там кто-нибудь ночевал.

Прежде чем он успел ответить, отцу позвонила Марси, мачеха Дастина и Николаса. Джейсон извинился и вышел из-за стола. Пока парень ждал, когда папа закончит разговор, официантка направилась к их кабинке и поставила перед Дастином тарелку с пончиками. Он нервно взял один и откусил кусочек.

Отец вернулся, но не сел, а положил на стол двадцать долларов.

– Марси собиралась свозить сестру в Джерси, пока не обнаружила пропажу машины из гаража. Давай, пора возвращаться домой.

Пока они шли по улице к метро, отец продолжил свой рассказ. Марси предположила, что они снова припарковали машину не там, где положено, что уже случалось раньше, но парень, который там работал, проверил журнал регистрации и ответил, что автомобиль забрали позавчера.

– По-твоему, машину украли? – спросил Дастин.

– Ее не украли, – возразил отец. – У человека, который взял ее, был запасной ключ и записка. Только нам с Марси позволено брать ее без записки.

Дастин обернулся к отцу, и фрагменты пазла медленно сложились воедино. Марси была расстроена, потому что ей пришлось признать: все случилось по ее вине. Николас появился без предупреждения, когда отец был на работе, и сказал, что Дастин разрешил ему одолжить кое-какую одежду. Николас провел несколько минут в комнате брата, а мачеха сделала ему бутерброд и разогрела суп на обед. Пока он ел, Марси позвонила сестра, и на пять минут женщина оставила Николаса на кухне одного. Когда она вернулась, парень сидел на том же месте и как раз заканчивал есть. Он поблагодарил ее и ушел. Джейсон спросил Марси, почему она не сказала ему об этом, и жена ответила, что собиралась, но в тот вечер, когда он вернулся домой, она спала, а когда встала на следующий день, он уже уехал на работу. А потом все вылетело у нее из головы.

«Он казался совершенно нормальным, – сетовала она. – Если честно, я никогда не видела Николаса в таком хорошем состоянии. Он никогда прежде не был таким общительным. По крайней мере, со мной». У Марси были хорошие отношения с Дастином, поскольку иногда он жил у мачехи и отца, но женщина едва знала Николаса.

Наконец Дастин вместе с отцом вошел в квартиру. Запасной ключ от машины висел на крючке у двери, и, похоже, Николас использовал один из бесплатных фармацевтических блокнотов, валявшихся на кухне, чтобы подделать записку под настоящую. Дастин решил проверить свою комнату. Трудно сказать, что именно пропало: одежда была разбросана по квартирам обоих родителей – минус жизни ребенка при разводе. Однако Николас взял прикид, в котором его брат ходил на хип-хоп вечеринку и, возможно, рюкзак.

Когда Дастин открыл коробку с пластырем в ящике для носков, его сердце упало. Там у него лежало больше трех тысяч наличными, но сейчас в тайнике оказалось пусто, если не считать сложенного листка бумаги. Заметку нацарапали на рекламе нового метода лечения сердечных заболеваний: здесь даже была выцветшая иллюстрация анатомического сердца, расположенная в самом центре. Николас написал: «Д., мне нужно уехать к своей девушке Н.».

Дастин улыбнулся, но улыбка получилась горькой. Записка, которую оставил брат, являлась отсылкой к «Умнице Уиллу Хантингу»[66]. Именно Николас рассказал брату про это кино, а потом они посмотрели фильм три года назад в первую ночь Хануки в доме бабушки и дедушки в Бостоне. То была последняя Ханука, которую парни провели вместе. Прекрасное время…

Николас никогда не был особенно красноречив, когда речь заходила об их отношениях, но в тот вечер заявил, что Дастин – это персонаж Мэтта Деймона, а он сам – Бена Аффлека. Он не стал вдаваться в подробности, но Дастин знал, что Николас восхищается его интеллектом и уверен, что он станет известен и будет создавать просто удивительные вещи. Не желая нагнетать мелодраматизм, Дастин ответил лишь: «Ага». Но именно поэтому он и полюбил фильм и к этому моменту видел его, наверное, раз пятьдесят. Когда он не мог уснуть накануне школьных занятий, он всегда включал «Умницу Уилла Хантинга», чтоб успокоиться.

Дастин уставился на записку, и все стало ясно. В последнюю неделю, во время примирительного ужина с матерью Николасу позвонили. Брат сразу выскочил из-за стола и умчался на улицу, пробормотав, что это срочно. Дастин был раздражен главным образом потому, что мама волновалась. Когда брат не вернулся через пять минут, она велела Дастину привести его.

Николас стоял на улице, курил сигарету и продолжал разговаривать по телефону. Дав отбой, он сообщил Дастину, что это Наталья, девушка, с которой он познакомился в реабилитационном центре. Она только что покинула центр и получила свой мобильный. В ту секунду Дастин был счастлив за брата: на лице парня читались все его эмоции, он оказался очень взволнован звонком от Натальи.

«По крайней мере, у одного из нас есть еще шанс полюбить», – подумал Дастин.

Николас вернулся в квартиру и извинился перед матерью, когда же она спросила о звонке, сын солгал, объяснив, что это связано с работой. Дастин, разумеется, промолчал, но предположил, что брат слукавил именно потому, что знал: мама – сторонница трезвого образа жизни, а один из главных реабилитологов центра рекомендовал не вступать пациентам в романтические отношения на первом году лечения, особенно с другими зависимыми.

Ужин окончился хорошо, хотя иногда чувствовалась напряженность, а после Дастин проводил Николаса до подземки, и вот тогда брат начал рассказывать про Наталью из Аризоны. Она направлялась в какой-то благотворительный центр, связанный с программой зависимых. Это была амбулаторная программа, призванная помочь девушке встать на ноги. Она сама попросила Николаса приехать и навестить ее, но он ответил, что это невозможно, пока он не накопит достаточно денег, чтобы добраться туда. «Тако-тако!» не предполагал оплачиваемый отпуск. Дастин признался Николасу, что будет счастлив сопровождать его на Запад, когда через несколько месяцев закончит школу. Он даже предложил оплатить билеты на самолет и гостиницу своими деньгами за репетиторство. Брат не согласился: он предпочел бы путешествовать на авто, как Мэтт Деймон в «Умнице Уилле Хантинге».

Дастин был тронут, кроме того, они редко обсуждали этот фильм. Но теперь он уже не был так доволен, потому что понял: тогда-то Николас решил ограбить его и бросить.

XXIV

За тем же кухонным столом Дастин и восполнял сейчас пробелы в истории, просвещая Марси и своего отца: девушка из реабилитационного центра, украденные деньги, отсылка к «Умнице Уиллу Хантингу». Папа слушал сына, не перебивая, просто позволяя парню говорить до тех пор, пока он не закончил (чего никогда не делала мать Дастина). Джейсон почувствовал облегчение: теперь них появилась ниточка, за которую можно было ухватиться. Украсть машину и деньги, чтобы проехать через всю страну повидаться с девушкой, это все же намного лучше, чем украсть машину и деньги, чтобы купить наркотики. Марси, которая работала медсестрой, заметила, что Николас совершенно точно не был под кайфом, когда она видела юношу в последний раз.

Марси снова и снова извинялась за то, что забыла рассказать о визите Николаса, но муж успокоил ее, объяснив, что это ничего бы не изменило. Он был уверен, что, выйдя из квартиры, Николас ринулся прямиком в гараж и сразу отправился в свое далекое путешествие.

Следующим шагом было рассказать матери Дастина о происшествии. Парень проголосовал против этого, напомнив отцу, что они договорились быть теми, кто некоторое время будет тайно заботиться о Николасе. Конечно, ужин по случаю семейного воссоединения прошел хорошо, и было бы печально разрушить восстановившиеся отношения мамы и ее старшего сына из-за этого последнего происшествия.

– Мне очень жаль, Дастин, но я не согласна, – начала Марси. – Я знаю, что, возможно, не имею права вмешиваться, но как женщина, которая собирается стать матерью, я бы в такой ситуации предпочла быть в курсе.

Дастину понадобилось некоторое время, чтобы понять: Марси подразумевала свою беременность. А он-то и понятия не имел, что отец планировал заводить еще детей, но ведь это имело смысл. Марси было около тридцати, почему бы ей не захотеть родить ребенка?

Дастин сердечно поздравил обоих, хотя радостная новость была, конечно, испорчена поступком Николаса.

Голос отца стал решающим, он сказал, что понимает и обоих сыновей, принимая во внимание доводы Дастина, и Марси. Мать мальчиков имеет право знать, но он решил, что лучше подождать, пока у них не будет больше информации.

– Позвони ему, – добавил Джейсон, – посмотрим, ответит ли он. Если Николас скажет тебе правду, будем исходить из этого.

Дастин предпочел бы звонить в одиночестве, но понимал, что отец никуда не уйдет.

Абонент был недоступен, поэтому Дастин просто оставил голосовое сообщение и попросил брата срочно позвонить. Он старался говорить нейтральным тоном, чтоб Николас не подумал, что он зол из-за трех штук баксов. Откровенно говоря, его вообще не волновали деньги, но он был напуган тем, что парень забрал машину. Николас совершил несколько действительно безумных поступков, находясь под воздействием наркотиков, но, насколько знал Дастин, Николас не был под кайфом, когда делал это, и Дастин невольно задался вопросом, не является ли любовь самым сильным наркотиком из всех.

После фиаско с Кимми Дастин взял себе за правило не интересоваться романтическими увлечениями. Во всем этом таилось столько драмы и боли, что он не был уверен, в чем здесь смысл, хотя если б между ними с Кимми все пошло иначе, он, наверное, танцевал бы на улицах и кричал прямо противоположное с каждой крыши.

Дастин подумал о брате, который проедет на угнанной машине несколько тысяч миль ради наркоманки по имени Наталья, и невольно задался вопросом, окончится ли его путешествие разочарованием и крахом иллюзий, как его собственная история с Кимми. В конце концов он пришел к выводу, что каждый должен найти свою правду о любви. Дастин любил брата и хотел верить, что, возможно, эту девушку он и искал всю жизнь, и лишь она сможет заполнить пустоту, которую он заполнял наркотиками.

Дастин уставился в телефон и увидел последнее селфи, которое запостила Лолли. Она и Стивен нарядились на вечеринку как Шер и Джон Уик. Оба были такими счастливыми и красивыми. Более того, они выглядели так, словно их жизни – гораздо лучше, чем у всех остальных. Дастин читал, что у подростков, выросших в эпоху смартфонов, наблюдается тенденция к тревожности и депрессии. Тинейджеры пристрастились глазеть на бесконечный поток фотографий людей, живущих сказочной жизнью. Казалось, единственная причина, по которой надо хоть что-либо делать, заключается в том, что нужно просто выкладывать фотки всех развлечений, которые ты получаешь точно так, как делали Стивен и Лолли.

Но Дастин знал, какая темная изнанка у яркой картинки. Он был в курсе, что Стивен раздавлен недавней изменой матери, и, возможно, у него самого серьезные проблемы с наркотиками. А если последние события что-то значили, он шел по стопам отца, предавая женщину, которой должен был верить. И хотя Лолли удалила пост, где она была в шубе матери Стивена в тот день, когда узнала о «Брэде», Дастин хранил скриншот фото. На самом деле, он вообще не был уверен, почему так поступил. Вероятно, в качестве напоминалки самому себе о многих поразительных чертах человечества. На снимке она была похожа на демона из японского фильма ужасов: глаза обведены черным, макияж размазан, лицо – маска боли.

Фото чем-то смахивало на картину «Крик» норвежского художника Эдварда Мунка, часто упоминаемую в книгах и фильмах. Когда Дастин был младше, он всегда удивлялся, почему это полотно так популярно. Теперь, став свидетелем страданий матери из-за ее старшего сына, измучившись своими собственными страданиями из-за Кимми, страданиями Стивена из-за его мамы, а еще сочувствуя страданиям Лолли из-за Стивена, Дастин понял, почему людям нравится «Крик». Приятно осознавать, что есть и другие, которые страдают так же, как и ты.

Он пролистал фотографии, нашел снимок Лолли и поразился контрасту между Лолли, которую он знал, Лолли, одетой Шер, и Лолли в мехах. Невозможно представить, что это одна и та же девушка.

XXV

В поместье Беа вдоль лужайки от патио, выложенного камнями, привезенными из Шотландии, до японского сада Дзен, спроектированного лучшим в мире архитектором подобных садов (как ни странно, аргентинцем по имени Маноло), раскинулась большая палатка. Причем вовсе не такая, какую обычно используют для свадеб на открытом воздухе или встреч выпускников средней школы. Би арендовала настоящий цирковой шатер в красно-белую полоску, в котором мог легко разместиться танцующий на задних ногах слон.

Войдя туда, Анна почти ожидала увидеть цирковое шоу в самом разгаре.

Шатер разделили на зоны. Справа в центре располагался танцпол в черно-белую клетку, в одном углу возвышалась кабинка диджея, а в другом – бар с полным спектром услуг. В противоположном конце имелся второй бар и гостиная зона с высокими столами и красными кожаными вращающимися стульями. Несколько диванов стояли квадратом вокруг персидского ковра габбе, на котором были разбросаны разноцветные пуфы и марокканские подушки. На низком столике рядом с диванами красовались три кальяна и чаша с травкой, которую «Ливи X2» купили по случаю. По сути, вечеринка предлагала что-нибудь каждому приглашенному.

К полуночи число гостей возросло до сотни. Из-за размера шатра и всего поместья в целом не создавалось ощущение переполненности, и на тусовке царила интимная, расслабленная атмосфера. Стайки ярко одетых людей рассыпались повсюду, но бьющимся сердцем вечеринки оказалась Беатрис, теперь щеголявшая в белом бикини и красных ангельских крыльях. Скудно одетый купидон вел прием, устроившись прямо на ковре – Беатрис была не из тех хозяек, которые любят расхаживать туда-сюда (в основном потому, что она была либо босиком, либо на высоченных каблуках). Она предпочитала ждать, когда гости сами подойдут к ней. Теперь рядом с ней сидела Адака, одетая, как Серена Уильямс, хотя было сомнительно, что теннисная легенда когда-либо носила ярко-розовые стринги под теннисной юбкой. Ливингстон, чей костюм состоял из эклектичной смеси случайных аксессуаров: цилиндр, кожаный пояс для инструментов, рваная майка с принтом «Секс Пистолс»[67] и балетная пачка – косплеила свою собственную версию Чудо-женщины: дескать, что это за чудо я здесь из себя изображаю? Рустер, которому катастрофически не хватало воображения, был в спортивной футболке. Рядом тусовалась парочка гостей, одетых, как эмодзи огня и фекалий, что, очевидно, символизировало новое эмодзи – «горячее дерьмо».

«Джон Уик» и «Шер» месили танцпол с дюжиной других гостей, демонстрируя замысловатую работу ногами под «Слезу в моем сердце» в исполнении «Твенти Ван Пайлотс»[68]. Лолли, уже опьяневшая от того, что находилось в чаше для пунша Беатрис, и пребывавшая под кайфом (она бездумно вдохнула кальянного дыма), первая заметила высокого парня. Она сразу же подумала: «Ого, а у него прикид, как у моего отца», – и начала хихикать. А девушка, с которой он был, вырядилась в длинное платье в горошек «Алессандра Рич», что сделало ее единственной гостьей на вечеринке, пытающейся скрыть свои прелести, а не выставить их напоказ. Это напомнило Лолли о том, что она хотела прокрасться обратно в дом и проверить все спальни, пока они не переполнились пьяными целующимися парочками.

– Стивен, правда этот парень похож на моего отца? – спросила Лолли, продолжая хихикать. – Прости, прости, я хочу сказать, Джон Уик, правда этот парень похож на моего отца? – Она развернула бойфренда, чтоб он увидел того, на кого она невежливо показывала пальцем.

Стивен прекратил танцевать, лицо его стало серьезным.

– Твою мать, – тихо сказал он. – Это Александр и Элеонора.

Лолли танцевала по кругу, вскинув руки, и переваривала услышанное. Стивен опустил ладони ей на плечи и склонился ближе, поэтому она решила, будто он хочет поцеловать ее, и нетерпеливо приникла к нему.

– Детка, – прошептал он. – Ты должна сосредоточиться. Надо найти Анну раньше, чем они. Я поговорю с ними, а ты отыщи Анну. Сделаешь это для меня?

Внезапно из колонок загремела танцевальная диджейская версия «Любимый моей мечты»[69], и Лолли подпрыгнула, присоединившись к группе геев с Данди во главе (все они одобрительно закричали, приветствуя трек).

Стивен выругался, злясь на себя за то, что потратил впустую драгоценное время. Лолли не в состоянии справиться с подобным заданием, но вдруг он заметил Мерфа, одетого, как рэпер Канье Уэст, и зажатого между Далер и Роуни, единственными девушками на вечеринке, достаточно высокими для него. Модели выбрали зеленые облегающие платья «Версаче» и «Дольче и Габбана». Стивен, пританцовывая, подошел к Мерфу и, схватив его за руку, потащил прочь от Далер и Роуни.

– Чувак, – проговорил Стивен. – Мне нужен помощник. – Он указал на Александра и Элеонору, которые теперь стояли у бара.

– Мать твою, это нехорошо, – пробормотал Мерф и вытащил телефон. – Я напишу Вронскому, но я не знаю, есть ли карманы в его килте.

Парни быстро решили, что Стивен будет отвлекать их, а Мерф отправится на поиски Анны и Вронского. Прежде чем они успели разойтись, рядом с ними появилась босоногая Беатрис.

– Я все вижу… проблемы с большой буквы П.

– Мы уже работаем над этим, – ответил Стивен, а Мерф кивнул и начал пробираться через танцпол.

– Мистер Уик, не так ли? – спросила Би, положив руку на плечо Стивена, после чего они покинули танцпол и направились прямо в пасть льва, к Александру и Элеоноре, которые держали бокалы с газировкой.

– Чувак, что стряслось? – сохраняя беспечный тон спросил Стивен у Александра. – Я и не знал, что в эти выходные ты будешь здесь. – Привет, Элеонора.

– Привет, Беатрис, – Александр проигнорировал Стивена, чтобы поздороваться с Беатрис, как того требовал этикет. Сначала необходимо поприветствовать дам. – Ты ведь знаешь мою сестру Элеонору?

– Конечно, – резко ответила Беатрис. Она ненавидела людей, которые озвучивали очевидные факты, словно лишь так можно было поддержать беседу. Беатрис склонилась, чтобы поцеловать Элеонору, но та отступила на шаг.

– О, прости, – сказала Элеонора, но в ее голосе не было ни капли сожаления. – Я не люблю касаться голой кожи незнакомцев. У тебя нет простуды? Почему ты вся блестишь? Это что, хайлайтер?

– Блеск для тела, – объяснила Беатрис. – Такой используют стриптизерши.

– А где Анна? – спросил Александр, чувствуя себя так же неловко, глядя на наряд Беатрис, как и его сводная сестра, хотя он скрывал это лучше. – Она ведь тут, верно?

– Конечно, – заявила Беатрис. – Наверное, порхает где-то поблизости. В конце концов, это же вечеринка. – Она не стала утруждаться и скрывать язвительный тон. Возможно, виной тому стали три дорожки, которые она уже вынюхала.

Вся четверка была так занята поглаживаниями против шерсти, что не заметила, как Анна и Вронский вошли в шатер вместе с Бенджамином и Эддисон, чей доступ к костюмерной канала «Дисней» заставил их переодеться Чипом и Дейлом. Они сразу выскочили на танцпол, не обращая внимания на то, что многие другие гости уже прислушивались к тому, что творилось возле бара. На вечеринке было много тех, кто никогда раньше не встречался с Анной, но все присутствующие знали Гринвичского Старика в лицо.

Анна и Вронский танцевали под «Правда ранит» Лиззо[70]. Они смотрели лишь друг на друга, что заметили все гости, веселившиеся в шатре, но на вечеринке собрались друзья Беатрис и Алексея, поэтому никому из них не было до парочки особого дела. Многие уже изменяли своим парням или девушкам или, по крайней мере, всерьез задумывались над этим.

Анна потеряла белый тренч час назад, и черное шелковое платье липло к ней самым привлекательным образом. Одна из тоненьких лямок упала с плеча, и Граф не мог удержаться, поскольку был пьян в стельку. Он склонился, сжал лямку зубами и потянул ее вверх. Теплое дыхание Вронского на ее обнаженной коже заставило Анну вздрогнуть, хотя в шатре вовсе не было холодно.

– Эй, Анна! – завопила Лолли. Она стояла рядом с колонками, но благодаря урокам актерского мастерства знала, как заставить голос звучать громче.

Половина гостей тотчас вытянула шеи в сторону Анны и Вронского. Очарованная своим партнером, сестра Стивена отреагировала на слова Лолли на несколько секунд позже, чем следовало.

Лолли указала пальцем и продолжила:

– Александр здесь. Я сперва решила, что это мой отец. У него есть такой же прикид цвета хаки.

Анна и Вронский перестали танцевать. Девушка скрестила руки на груди и уставилась себе под ноги. Александр, Элеонора, Стивен и Беатрис наблюдали за происходящим. Лолли заметила выражение лица Стивена и поняла, что бойфренд недоволен ею.

«Упс», – подумала она, глядя, как Анна в одиночестве покидает танцпол. Лолли огляделась и заметила, что многие гости выжидающе смотрят на официальную подругу Гринвичского Старика. И лишь когда Александр схватил Анну за руку и вывел ее из шатра, Лолли осенило. Она едва не опустила голову от стыда, но ее отвлек диджейский ремикс «Тарана» Майли Сайрус[71].

– О-о-о-о-о! – воскликнула она, снова принявшись отплясывать. – О-о-о-о-о-божаю эту песню! – Она запрокинула голову и стала подпевать: – «Я вошла в твою жизнь, словно таран… Я не собиралась начинать войну», – Лолли не обращала внимание на то, насколько слова трека подходят текущей драме.

XXVI

Не зная, где она оставила белый тренч, Анна накинула поверх платья куртку «Александр Бертон». Ноги замерзли, но она шла через темную лужайку к бассейну, и Александр шагал рядом с ней.

– Куда ты? Почему не в дом? – сердито спросил он.

Анна не ответила. Она не могла не солгать. Она не хотела возвращаться в особняк вместе с Александром, потому что там теперь хранились ее новые, лучшие в жизни воспоминания, и она не собиралась портить их уродливыми моментами, которые, несомненно, должны были скоро последовать.

– Там есть обогреватели. И мы будем наедине. – Ускорив шаг, она добралась до высокой живой изгороди, окружавшей овальный бассейн с черным дном. – Что ты здесь делаешь?

– Я приехал отвезти тебя домой, – сказал Александр. – Сегодня обещали снег.

– У нас отцовский «Кадиллак-Эскалэйд» с полным приводом. Но я не об этом. Я вообще не знала, что ты приедешь на выходные.

– Праздничный ужин по поводу дня рождения Элеоноры перенесен на завтрашний вечер, – объяснил он. – Она звонила и звонила, умоляя меня приехать. Ты в курсе, как она достает. Как еще я мог поступить?

– Сказать ей, что мир не остановится ради ее проклятого дня рождения. – Анна хотела оставаться спокойной, но не могла. Она была вне себя.

– Анна, – начал он.

– Вот только не надо, Александр. Ты мне не отец. Я могу говорить все, что хочу. Я получила десять тысяч имейлов, связанных с дурацким ужином Элеоноры. Ты ведь понимаешь, что я ей не родственница?

– Ты пила?

– Да, пила. Ты знаешь, почему? Я на вечеринке! Люди на тусовках выпивают и веселятся. Но, наверное, ты об этом не подозреваешь, потому что никогда не посещаешь подобные мероприятия.

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? Я не понимаю, что с тобой творится. Что я сделал, Анна? Почему ты так себя ведешь? – Голос Александра был уже несколько громче.

– Как?

– Ты едва одета, а здесь холодно. Стивен дал тебе наркотики?

Анна проигнорировала вопрос и продолжила:

– Ты знал, что Беа устроила костюмную вечеринку? Почему ты не в костюме?

– Я тут не ради вечеринки, а ради тебя.

– Но зачем? Я объяснила тебе, что останусь на ночь и вернусь завтра утром.

– Элеонора беспокоилась, что вас заметет, а Стивен – не самый ответственный…

– Я – не твоя зона ответственности. Я – твоя девушка! – крикнула Анна.

– Анна. – Теперь он был спокоен. – Ты – моя девушка, и я люблю тебя. Вот почему я рядом.

– Отлично. Тогда давай присоединимся к остальным гостям и повеселимся.

– Анна. – Александр взглянул на свои золотые часы «Ролекс». – Я не могу. Уже поздно, а статья сама себя не напишет.

– О боже! Если хочешь тусоваться, отлично. Если намерен писать дурацкую статью, ступай. – Анна поежилась. – Ну а я возвращаюсь на вечеринку. – Ей действительно хотелось уйти: она даже не представляла, что еще скажет или сделает, если останется. У нее было такое чувство, будто распахнулись ворота конюшни, и все лошади вырвались на свободу, спасаясь от разбушевавшегося пожара.

– Тот мальчишка, с которым ты танцевала?.. – спросил Александр, и Анна замерла. – Это парень, которого я видел на станции?

Анна не могла повернуться лицом к бойфренду, поэтому заговорила с живой изгородью.

– Вронский. Он – двоюродный брат Беа.

– Я полностью доверяю тебе, – начал Александр. – Но я не мог не заметить, что о вас говорят то, что меня… удручает.

– Ты меня в чем-то обвиняешь? – спросила Анна, резко развернувшись, чтобы увидеть лицо бойфренда. – Люди сплетничают, Александр. Это друзья Беа, для них болтовня такого рода – нечто вроде спорта. Я не делала ничего плохого. Мы танцуем – и что? Я уже успела потанцевать с кучей народа. – Впервые с того момента как появился Александр, она посмотрела на него в упор.

– Ты красивая, – тихо сказал Александр. – Такая красивая, что, когда входишь в комнату, все парни пялятся на тебя. Очевидно, Вронский увлечен тобой, и я его не виню. Я не говорю, что ты специально его соблазняешь, но… даже если и случайно, это нехорошо. Для него, и для меня – тоже. Ты должна быть осторожна, чтобы не позволить ему неверно истолковать ваши дружеские нюансы как нечто большее. Я не люблю быть предметом сплетен.

Анна преодолела расстояние в четыре шага и теперь стояла в нескольких дюймах от Александра.

– В таком случае тебе стоило надеть костюм, – заявила она. – Я возвращаюсь в шатер, если только ты не хочешь искупаться со мной голышом. Давай. Я разденусь первой. – Она знала, что ее вызов будет встречен молчанием, что и случилось. – Я так и думала.

Анна быстро направилась в сторону шатра. Раздраженный вздох Александра облаком повис в холодном воздухе, и бойфренд последовал за ней.

Когда они прошли уже половину травянистой лужайки, из темноты к ним приблизилась какая-то фигура.

– Александр? Энни? – голос Элеоноры пронзительно звучал в темноте. – Где вы пропадали? Тебе не холодно, Анна? Я ужасно замерзла. Мне следовало надеть длинное пальто, как велела мама. Какой-то чудак, одетый Коржиком[72], пролил вино на мое платье, и теперь у меня три бордовых горошинки!

– Я возвращаюсь в шатер, – бросила Анна, проходя мимо Элеоноры.

– Но, но… – проскулила та, бросив на Александра растерянный взгляд. – Ты ведь знаешь, у меня появляются темные круги под глазами, если я мало сплю.

– Анна остается, – сказал Александр, обнимая сестру за плечи. – А мне нужна чашка кофе: хочу согреться, прежде чем мы поедем.

Элеонора не тронулась с места.

– Что значит остается? Мы ехали сюда, чтобы забрать ее. Это нечестно по отношению ко мне.

– Это была ошибка. Моя ошибка, – ответил Александр. Он подождал еще мгновение, а затем побрел к шатру.

– Александр! – выкрикнула Элеонора, топнув ногой по влажной траве. – Подожди меня!

Когда Александр и Элеонора очутились в щатре, Анна уже устроилась на полу рядом с Беатрис, сидевшей на коленях у Рустера. Вокруг них, словно фургоны во времена первых переселенцев, расположились Оливия, балерина Брейтон, одетая, как Белль из диснеевского мультфильма «Красавица и Чудовище», и Адака. Александр прошествовал к кофейному столику, уставленному десертами, и сделал двойной эспрессо, который требовался ему, чтоб ехать обратно домой с несчастной Элеонорой на пассажирском сидении. Пройдя к диванам, он встал за спиной у Анны.

Анна не повернулась поприветствовать его.

– Беатрис, спасибо за милую вечеринку, но Элеонора и я сейчас уедем, – сказал он негромко. Александр собирался развернуться и покинуть шатер, поскольку выполнил свой долг благодарного гостя, но задумался. – Я приношу свои извинения. Было грубо появиться в обычной одежде, а не в костюме.

– Не нужно извиняться, – протянула Беатрис, только что вдохнувшая фиолетовой кальянной смеси. Она выдохнула огромный столб дыма, который заклубился, на мгновение окутав Александра туманом. Беатрис улыбнулась косоглазой обкурившейся улыбкой. – Если кто-нибудь спросит, я просто скажу, что ты нарядился огромным членом.

XXVII

Вронский и Мерф сидели на двух крепких ветвях столетнего дуба в центре кольцевого поворота. Было не просто взобраться на дерево, но им удалось, подтащив декоративную урну от центральных ступеней дома. Урна весила, по крайней мере, двести фунтов[73], но они подтащили ее к основанию дерева вдвоем.

Мерф крутил на коленях косяк, тогда как Вронский смотрел вдаль с отсутствующим видом.

– Собираешься стать настоящим шотландцем, Летучий коммандо? – спросил Мерф, кивая на килт Вронского.

– Сегодня я не проветриваю яйца, – ответил тот. – Нужно оставаться в рамках приличий. Анна тут. То есть… была здесь.

– Вот и хорошо, один член на вечеринке уже посверкал. – Мерф хохотнул. – Только не твой, а бойфренда девушки. – Он раскурил косяк, затем передал его Вронскому, который принял самокрутку и надолго задержал дым в легких. Расслабить озабоченный разум никак не получалось. Сегодня была такая отличная возможность наладить отношения с Анной, и все прошло не очень хорошо.

– Александр… – пренебрежительно пробормотал он, выпуская дым.

Мерф забрал косяк у Вронского и покачал головой.

– Этот парень – все, что я ненавижу в Гринвиче. Не знаю, как ты не вмазал болвану, который ведет себя так, будто задница Анны принадлежит ему.

– Точно такая же мысль приходила и мне в голову, – сказал Вронский.

– На твоем месте я б поучил кое-кого манерам, но если моя черная башка хотя бы посмотрит косо на такого чувака, как Александр, черт возьми, я почти слышу полицейские сирены…

– То есть ты называешь меня слабаком.

– Да, по сути.

Вронский рассмеялся и покачал головой.

– Черт возьми, девчонка не идет у меня из головы.

Мерф глубоко затянулся и выпустил огромный клуб дыма в ветви.

– Может, стоит забыть навязчивую одержимость Анной К. Никогда не видел столько красоток, как сегодня, в одном месте, и я уверен, что малышки с радостью выстроятся в очередь, лишь бы ты, симпатяга, забыл о проблемах. Анна, конечно, крута, но она ведь девчонка.

– Хотел бы я, чтоб все было так просто.

– Скажи мне, почему это не просто.

– Как я могу объяснить, если ты даже не понимаешь? Такое чувство, будто каждый раз, как я вижу Анну, больше ничто не имеет значения, кроме нее, и я хочу быть рядом с ней, мать твою, постоянно, и я одержим всем, что она говорит и делает. Когда она далеко от меня, я чувствую себя полностью, до дна опустошенным, словно я призрак или вроде того.

– Знаешь, на кого ты похож?

– На кого?

– На любую девушку, которая хоть раз была влюблена в тебя. – Мерф рассмеялся. – Шучу! Но, по правде говоря, ты, мой друг, по уши увяз в аду, – добавил Мерф. – А значит, у тебя остался лишь один выход.

– Какой?

– Ты должен выложить ей все, что накопилось. Больше никаких хождений вокруг да около, когда твоя кузина устраивает вечеринку лишь для того, чтоб вы могли оказаться вдвоем.

– Знаю, но я просто не хочу, чтоб она уходила с этим придурком…

Мерф прервал Вронского, прижав палец к губам с тихим: «Тсс!» Он затушил косяк о ствол дерева, поскольку парадные двери дома распахнулись и на крыльцо стремительно вышли Александр и Элеонора. Молодые люди поспешили вниз по ступеням. Сидя на дереве, Вронский и Мерф слышали их как нельзя лучше.

– До чего же нелепо! – плаксивый голос Элеоноры прорезал холодную зимнюю ночь. – Просто вернись и заставь ее ехать домой с нами.

– И как ты предлагаешь сделать это? Ударить Анну дубиной по голове, словно пещерный человек, и перекинуть через плечо?

– Она твоя девушка! – простонала Элеонора. – Ты не должен оставлять ее здесь с пьяными идиотами, резвящимися вокруг, будто это какая-то греческая вакханалия!

– Садись в машину. Я хочу домой. – Александр открыл перед сводной сестрой дверцу темно-оливкового «Рендж-Ровера», но она не села.

– Я возвращаюсь за ней, – заявила она, но Александр схватил девушку за руку.

– Нет, ты не вернешься, – рявкнул Александр грозным тоном.

Вронский и Мерф, сидя на ветвях дуба, затаили дыхание и посмотрели друг на друга, вскинув брови.

– Отпусти меня, – сказала Элеонора, раздувая ноздри.

Александр подчинился, и Элеонора села на переднее сидение, захлопнув за собой дверцу. Он обошел машину сзади: прежде чем взять себя в руки и сесть за руль, парень схватился обеими руками за голову.

– Черт, – наконец выдохнул Мерф, когда внедорожник покатил прочь по длинной подъездной дорожке. – По крайней мере, девчонка показала характер, а это больше, чем я могу сказать о нем. Жалкий тип! Знаешь, чувак… ему дадут отставку, Анна заслуживает лучшего.

Вронский промолчал, голова кружилась от нового поворота событий.

– Она все еще здесь.

– Похоже, сегодня твоя счастливая ночь… Надеюсь, у нас обоих будет счастливая ночь. А две модельные цыпочки, с которыми дружит твоя кузина, с самого ужина не сводят с меня глаз. – Мерф спрыгнул с дерева и посмотрел на Вронского. – Хочешь пойти на танцпол, чтоб посмотреть, как старина Мерф разорвет его?

– Я должен найти Анну, – ответил Вронский.

– Черт возьми, да! – воскликнул Мерф. – Пора выйти на ринг и сразиться с гринвичским бандитом. – Мерф пританцовывал в замерзшей траве как боксер, разогревающийся перед рингом.

Вронский мягко, по-кошачьи спрыгнул на землю. В холодном ночном воздухе начали кружиться первые снежинки.

– Эй, Мерф.

– Чего, братан?

– Что, если она не чувствует ко мне того же?

Друг перестал прыгать и на мгновение задумался. Он подошел к Вронскому, положил руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза.

– Тогда, по крайней мере, ты будешь знать…

Вронский глубоко вздохнул, все мысли о том, что его чувства к Анне останутся безответными, улетучились. Он считал, что это невозможно.

– Да, – согласился он. – Полагаю, так.

– Да ладно тебе, Ромео. Последний, кто добежит до шатра – тупица без задницы, – сказал Мерф и помчался прочь.

Вронский бросился за ним со всех ног.

XXVIII

Уложив Лолли спать, Стивен обнаружил свою сестру на кухне класса «шеф-повар» сидящей на полу кладовки и колупающей суповой ложкой клубничное мороженое из увесистой ванночки. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти ее здесь, потому что он точно знал, где ее искать. Много раз он заставал Анну сидящей в кладовке семейного особняка и поедающей что-нибудь. Она делала это вынужденно, не в силах наслаждаться едой, пока на нее пялились две пускающие слюни собаки. Потому она находила небольшую комнатку, где можно закрыться и поесть, не отвлекаясь. Двустворчатую дверь в их доме в Гринвиче красили дважды, чтоб удалить царапины.

Анна, на которой уже не было платинового парика, выжидающе посмотрела на брата, как будто ждала его все это время. Кладовая тут была побольше, чем стандартная однокомнатная квартира на Манхэттене, и в ней легко поместился бы спальный гарнитур.

Стивен вошел и закрыл за собой дверь, сев рядом с Анной на пол. Она протянула брату вторую ложку, что подтвердило: сестра действительно его ждала.

Стивен, взвинченный и нервный, схватил ложку и принялся за мороженое.

– Лолли вырубилась. Она просто взбесится, когда узнает, что натворила. Случайно, конечно.

– Не говори ничего, – попросила Анна. – Это не ее вина. Я могу винить только себя. Ну и Элеонору – тоже.

Стивен согласился. Он не являлся поклонником Александра, но еще сильнее презирал самодовольную наглость Элеоноры. Именно такие плаксивые избалованные девчонки заработали дурную славу богатым детям. Однажды он видел, как Элеонора устроила истерику на воскресном позднем завтраке, когда они наняли нового повара, который добавил изюма к морковному пирогу.

– И кто, мать их, приходит вот так? Обычно тусовщики хотят повеселиться, а они испортили вечеринку.

– Она боялась, что нас занесет снегом и я пропущу завтрашний дурацкий ужин в честь дня ее рождения. – Бессмысленно говорить брату, что бойфренд также считает, что успеть вовремя ей может помешать и сам Стивен, поскольку он всегда опаздывал.

– Пошел снег, – сообщил Стивен. – Но ожидается всего два дюйма.

Анна рассеянно кивнула.

– Я слышал от Би, что Александр уехал сразу после вашего разговора? – уточнил он, выуживая дополнительную информацию, но не желая давить на сестру.

– Ты имеешь в виду, после нашей ссоры? – поправила Анна. – Как он посмел явиться сюда, чтобы забрать меня? Я не ребенок! Хотя нужно отдать должное, он не явился бы, если б Элеонора его не заставила.

– Может, он приехал сюда, чтобы заставить ее заткнуться. Я бы полетел даже в Бразилию, лишь бы заставить ее заткнуться, – сказал Стивен. Он не сомневался, что Александр возложил на него часть вины: ведь он не был достаточно надежен, чтобы доставить сестру домой после снегопада. Но он знал, что Анна никогда не подтвердит его подозрения. – Как вы расстались?

Анна пожала плечами.

– Никак. Он попрощался с Би, но я не стала смотреть на него. Я проигнорировала его и Элеонору.

Анна оттолкнула ванночку с мороженым, внезапно почувствовав тошноту от приторной сладости.

– У него хватило наглости заявить, что я завлекаю Вронского. Дескать, он не любит быть предметом сплетен, а было очевидно, что нас обсуждают. – Анна наблюдала за братом, изучая его реакцию.

Стивен сдул с глаз падающие волосы и покачал головой.

– Этот парень, – сказал он, – такой урод. Просто праотец уродов.

Анна не смогла удержаться от смеха. Она знала, что брат ненавидит ее бойфренда, но в ее присутствии Стивен никогда не говорил о нем плохо.

– Не знаю, можно ли назвать его праотцом уродов, но с ним действительно бывает сложно. Значит, гости обсуждали нас? Я имею в виду, до того, как появился Александр – и все действительно начали сплетничать.

Брат кивнул.

– Всякое дерьмо говорят о каждом, Анна, – ответил он. – Но то, что вы с Вронским делаете, не касается никого, кроме вас.

– Мило с твоей стороны. – Анна печально покачала головой. – Но мы оба в курсе, что это не так. Конечно, моя жизнь принадлежит только мне, но я еще и девушка Александра. Поэтому то, с кем я общаюсь, немного касается и его. Например, Лолли имела полное право расстраиваться из-за Марселлы.

– Это совсем другое дело, – выпалил Стивен, предпочитая защищать сестру, а не себя. – Я виноват в том, что оказался подонком. Вы с Вронским просто танцевали.

Анна схватила брата за руку.

– Я обожаю тебя: ты всегда защищаешь меня! Но это было больше, чем танец. То есть, нет… больше как… ну, ты понимаешь.

Стивен отвернулся, не желая, чтобы Анна видела его лицо. Разумеется, он заметил, как Вронский и Анна смотрели друг на друга за ужином, как будто в комнате находились только они одни. Лолли уже рассказывала ему, как ворвалась в спальню Анны и застала там Графа. Она сделала акцент на том, что дверь была не заперта, и они не прятались.

Лолли говорила буквально следующее: «Было такое чувство, что я попала на съемки ромкома! Сцена зарождения любви… Он такой влюбленный котенок!» Лолли все показалось невинным, и наивность подруги особенно нравилась Стивену. Конечно же, Вронский был красавчиком, но у Анны имелся парень, и она рисковала потерять голову не больше, чем сама Лолли.

– Анна, тебе же всего лишь семнадцать, – сказал Стивен, наконец решив, что сестре нужен совет из тех, что она всегда давала ему. – Если тебе нравится Вронский, и, да, это очевидно, вы, ребята, запали друг на друга, то вперед. Брось Гринвичского Старика и будь нормальным подростком, встречайся с парнями, ходи на вечеринки, расслабляйся. У нас впереди еще целая жизнь, чтобы пожениться и стать идеальными светскими парами, так зачем начинать сейчас? Ради бога, ты познакомилась с Александром, когда тебе исполнилось тринадцать, и лично я всегда находил это весьма подозрительным с его стороны. Разве нормальный чувак постарше будет прикалываться к тринадцатилетней девчонке?

– Две девушки из моего квартета были его возраста, а он просто предположил, что я тоже…

– Он так говорит, ну да ладно… Меня он не колышет, – ответил Стивен. – Я всего лишь хочу сказать, почему бы тебе не вести себя, как положено в твоем возрасте, и самой не проверить, понравится ли тебе это? Слушай, я не знаю, что думать о Вронском, ведь он, если честно, кобель, но ты умеешь держать себя с плохими парнями. Наверное, то, что ты постоянно имеешь дело со мной, не прошло даром. Я вижу, как Вронский на тебя смотрит, и это не типичный «сунул-вынул-и-бежать» взгляд. Я в таких делах разбираюсь.

– Стивен! – взвизгнула Анна. – Прошу, прекрати.

– Ты понимаешь, что я пытаюсь донести до тебя. – Стивен пожал плечами.

Анна кивнула, потому что Стивен был прав. У нее промелькнули те же самые мысли. Поначалу она действительно думала, что Вронский интересуется ею только потому, что хочет с ней переспать. Но теперь, когда они провели вместе больше времени, Анна верила, что чувства Графа – гораздо глубже, чем мимолетная фантазия, подпитываемая неизменным желанием.

– Мороженое тает, – заметил Стивен и встал.

Анна взяла брата за руку и поднялась на ноги. Вместе они покинули кладовую и оказались в полутемной кухне.

– Вечеринка еще продолжается? – спросила она. Взглянув на светящиеся кухонные часы, Анна обнаружила, что уже больше двух часов ночи.

– Да, – ответил брат. – Должен сказать, что Беа, эта цыпочка с самой крутой репутацией, бросает вызов моим деньгам. Возможно, придется приложить больше усилий ради следующей новогодней вечеринки. Я собираюсь вернуться в шатер, хочешь составить мне компанию?

– Да. – Анне совершенно не хотелось спать, зачем же позволять Александру портить ей удовольствие? – Спасибо тебе, Стивен. Ты отличный старший брат. – Она шагнула вперед и обняла его. – Я буду обнимать тебя, пока ты не обнимешь меня в ответ! – предупредила она, широко улыбаясь.

Стивен так и поступил и поцеловал ее в макушку: он миллион раз видел, что так делал отец. Откровенно говоря, когда он был младше, подобные проявления родительской любви вызывали у него легкую ревность, поскольку папа обожал Анну, но парень научился не обращать на отцовские жесты внимания и не позволять этому слишком сильно действовать ему на нервы. Анна действительно старалась быть настолько хорошей, насколько возможно.

Если бы его спросили, кто самый хороший человек в Гринвиче, то Стивен бы сразу ответил, что это его сестра, а не ее хвастливый дружок.

Глаза Стивена затуманились, когда его захлестнула братская привязанность. Он знал, что ему повезло с такой сестрой как Анна: он хотел лишь, чтоб она была счастлива. За ужином Анна просто сияла от радости, чего прежде он никогда не видел. И если Вронский делал ее счастливой, то так тому и быть. Кроме того, Стивен был уверен, что сможет хорошенько вмазать Графу, если тот посмеет обидеть его младшую сестренку.

XXIX

Когда Вронский и Мерф вернулись на вечеринку, проследив, как уехали Александр и Элеонора, Анна куда-то пропала. Граф начал искать девушку в доме и даже постучался в ее спальню, но, когда он открыл дверь, комната была пуста. Однако выкуренный косяк мешал ему сосредоточиться, и ненаходимость Анны (слово, которое показалось ему верным, хотя на самом деле было неверным) стала первоочередной проблемой. Да, он сплоховал, серьезно обкурившись. Все, что оставалось делать – сесть на диван в шатре, дать отдых глазам и ждать ее. С тех пор как он встретил Анну, всякий раз, закрывая глаза, Алексей видел ее лицо. Она не давала ему покоя, но Мерф тоже прав: ему пора или идти дальше, или отступать, поскольку не знать ему покоя, пока они не будут вместе.

Когда Вронский услышал голос Анны, зовущий его по имени, плывущий над ним, он решил, что это – сон. Он улыбнулся божественному звуку, восхищенный тем, что слышит свое имя из уст возлюбленной.

– Он не спит, раз ухмыляется, как идиот, – раздался голос Беатрис. – Красивый белокурый идиот. Проснись, Ви!

Граф открыл глаза и обнаружил, что Анна стоит над ним и смотрит на него сверху вниз. Она действительно была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел.

– Алексей, мы должны закончить наш танец, – тихо сказала она. – Наш последний разговор прервали.

Граф тотчас сел прямо и потряс головой, желая убедиться, что он действительно проснулся. Анна протянула ему руку, и Вронский быстро сжал ее.

Молодые люди вернулись на танцпол, держась за руки, не обращая внимания на то, что все смотрят на них. Когда они начали танцевать, вокруг оказалось лишь несколько человек. Сгрудившись рядом с Анной и Вронским и образовав группу поддержки, пока еще способные стоять участники вечеринки присоединились к ним. Словно спящий вулкан, извергающийся без предупреждения, группа в считанные секунды ожила. Могучее второе дыхание пронеслось по шатру, независимо от того, готовы были к этому гости или нет.

Один трек сменял другой, но в три часа ночи диджей собрал вещи и отправился домой с пятью штуками баксов и пакетиком порошка, который Беатрис сунула в карман его джинсов в качестве чаевых. А на танцполе осталась только одна пара, крепко обнимающая друг друга. В объятиях Вронского Анне казалось, что она может не спать вечно. Она была столь сосредоточена на нем – его дыхании, руках, запахе, и когда, наконец, оглянулась, то с удивлением обнаружила, что они одни танцуют под песни из плейлиста, который Граф тайно составил в ее честь. Честно говоря, она даже не помнила, как ушел диджей и когда Вронский опустил айфон в большой бокал, послуживший усилителем, чтоб они смогли продолжать двигаться под музыку.

В четыре часа утра налетел сильный порыв ветра. Анна слегка вздрогнула, а Вронский перестал танцевать, хотя со стороны могло показаться, что эти два человека отчаянно цепляются друг за друга, раскачиваясь взад и вперед.

Когда они откинули полог шатра, то увидели, что земля покрыта несколькими дюймами снега. Анна давно сбросила каблуки и была босиком, поэтому Вронский поднял ее и пересек двор: пара следов на снегу свидетельствовала о новообретенном союзе. Алексей пронес ее через весь полутемный дом, не наткнувшись ни на кого, хотя огромный особняк был переполнен бодрствующими гостями, расположившимися повсюду.

Лолли проснулась, ее вырвало, и она почистила зубы, а когда открыла дверь, чтобы идти искать Стивена, то обнаружила, что бойфренд плетется к ней с бутылкой витражного шампанского «Кристалл», которую он стащил из винного шкафа. Теперь у них явно намечалась та самая романтическая ночь, о которой она мечтала со Дня святого Валентина.

Беатрис уже наскучили дурацкие древние шуточки Рустера, и теперь с ней в постели лежала одна из барменш, Далия, циркачка и бывшая студентка французской школы клоунов «Эколь Филипп Голье». Тем временем диджей, который, как все считали, ушел домой, на самом деле вместе с Адакой вдыхал дорожки со старинного зеркала, стоившего больше автомобиля. Одна из «Ливи Х2» красила ногти на ногах Рустера в свой фирменный темно-синий цвет, одновременно сочиняя в голове новую попсовую песню. Мерф сорвал банк, разделив королевское ложе с Далер и Роуни. Данди Зэд и его приятель Клемент устроили танцевальную вечеринку в спальне, оформленной в дискотечном стиле семидесятых. Они пригласили туда Бена, Эддисон и вторую «Ливи», поделившись с ними кое-чем из своих запасов, и теперь все пятеро дергались под хит «Ты секси-штучка» от «Хот Чоколэйт»[74].

Брейтон обнаружила бальный зал в дальнем конце дома, включила люстры и исполняла приватный танец для нескольких гостей, которые не могли вернуться домой, потому что окончательно отупели и еще не вернулись из безумного путешествия в «страну приходов».

В этот исключительный момент времени каждый подросток в доме невольно создавал воспоминания, которые должны были стать незабываемыми, однако никто из гостей не был счастлив так, как Вронский.

Когда Граф открыл дверь в комнату Анны, он на мгновение задержался в коридоре, давая ей возможность прогнать его. Однако девушка уткнулась лицом ему в шею, Алексей переступил порог спальни и пинком захлопнул за собой дверь.

Он не хотел отпускать ее, но осторожно положил на кровать. Теперь Анна чувствовала себя так, словно она пробуждалась от прекрасного сна. На ее лице промелькнуло беспокойство.

– Что не так? – нежно спросил он.

– Я не хочу, чтоб ночь закончилась. И не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу засыпать, потому что не хочу просыпаться завтра. – Когда-то она могла контролировать свои слова в присутствии Вронского, но теперь все было по-другому. Анна чувствовала, что обязана рассказать ему правду: то, как он заставлял ее чувствовать, как возбуждал ее и одновременно пугал.

– Анна, – сказал он, взяв ее лицо в ладони. – Моя Анна, ночь еще не закончилась, и я никуда не уйду.

Она посмотрела на него, ее темные глаза светились надеждой, как будто он оказался единственным парнем в мире, который мог спасти ее от голодной смерти. Он больше не мог сдерживаться, не мог быть терпеливым, медлительным или осторожным ни мгновением дольше. Именно он умирал от голода, и лишь она могла спасти его.

Вронский поцеловал ее мягкие губы, нежно и медленно поначалу. Но она тотчас ответила ему, и вскоре они оба жадно целовались, а истина, наконец, стала очевидна: только то, что происходило сейчас между ними, действительно имело значение.

Анна отстранилась, сердце колотилось в груди, глаза широко распахнулись от желания. Она даже не понимала, что они лежат на постели в объятиях друг друга.

– Мы должны остановиться, – сказала она, задыхаясь и садясь прямо. – Так быть не должно. Это неправильно. Я хочу тебя, но ты не мой.

– Неправда, – быстро ответил Вронский, садясь и снова ее целуя. – Я весь твой.

– Нет, – возразила Анна, оттолкнув его, встав и оправив платье. – У меня мысли путаются, я хотела сказать, я не твоя. Мы не можем сделать это сейчас. Это нечестно по отношению к нему. Завтра я буду чувствовать себя ужасно. – Она выглянула в окно. Солнце должно уже скоро встать, и утро стояло на пороге.

– Не прогоняй меня, – хрипло прошептал Вронский. – Я не могу. И не уйду. Я буду спать на полу.

Анна знала: она не сможет смотреть, как он уходит, и не кинуться за ним.

– Все сейчас зависит только от меня, – сказала она. – Я должна поступить правильно. Дай мне немного времени уладить все, как должно, о’кей?

Вронский молчал, поэтому она шагнула к нему и поцеловала. Она хотела доказать, что говорит правду, и напомнить себе, почему она так страстно хочет его. Он кивнул, заставляя себя подчиняться каждому ее слову. Теперь, когда она убаюкивала его на декоративной подушке, укрыв покрывалом с постели (они уже переместились к окну), у него появилась надежда – надежда, что скоро они будут вместе. Она не была уверена, что сумеет заснуть, когда Алексей находится так близко от нее, но в конце концов прилегла на кровать и задремала.

Она проснулась с рассветом, полностью дезориентированная. Кто-то стучал в дверь. Спустя секунду дверь открылась, и вошла Беатрис, завернутая в простыню и выглядевшая слегка сонной. Беа мгновенно оценила ситуацию, заметив и Анну, до сих пор одетую в платье, и Вронского в килте, сидящего на подоконнике и приглаживающего волосы пальцами.

– Жаль будить вас, – сказала Беатрис со скорбным выражением на лице. – Твоя мама только что позвонила на домашний, поскольку ты не отвечала на мобильный. Александр… В общем, случилась авария.

Часть третья

«Жизнь – не сучка. Это кошмарный монстр.

Так что придется двинуть его по яйцам».

I

Так думала Кимми, проснувшись утром. Это было переосмысление более длинного высказывания Майи Энджелоу[75]: «Люблю смотреть, как юная девушка идет и хватает мир за грудки. Жизнь – это сучка. Нужно пойти и надрать ей задницу», – распечатанное и повешенное в рамке над кроватью Кимми в ее личной комнате в оздоровительном центре Аризоны «Дезерт Виста». Она укоротила его и сделала погрубее, чтобы придать фразам большую выразительность, а потом написала на розовом стикере и прилепила на зеркало в ванной. Она смотрела на стикер каждое утро, когда чистила зубы. Это должно было вдохновлять – и действительно вдохновляло. Вдохновляло на то, чтобы поддерживать яркий огонь мужененавистнического гнева.

Когда три недели назад Кимми приехала с мамой в «Дезерт Виста», она думала, что это – спа-салон, где они будут посещать косметические процедуры и нежиться на солнце у бассейна. Вскоре она узнала, что, хотя в оздоровительном центре имелся бассейн, никакими косметическими процедурами здесь и не пахло. Это был скорее курорт для ума, а не для тела.

Кимми не возражала и даже не плакала, когда узнала, что мать привезла ее сюда под ложным предлогом, наоборот, нашла все вполне оправданным. Наверное, с ней было что-то не так, раз родительница решилась на крайний поступок. Но вот чего девушка не знала и о чем ей не говорила Даниэлла, так это то, что через несколько недель после вечеринки, когда Кимми была подавлена и напрочь отказывалась идти в школу, ей прислали предупреждение из Спенса. Единственный способ вернуться к учебе в нынешнем семестре состоял в том, чтобы отправить ее на вынужденные каникулы, сделав участницей программы реабилитации. Даниэлла беспокоилась, что младшая дочь употребляет наркотики или алкоголь, но доктор Беккер и новый психотерапевт, которого Кимми посетила по предложению дока, предупредили школьную администрацию: проблемы их пациентки носят эмоциональный, а не поведенческий характер. У Кимми имелись все классические признаки депрессии: плач, потеря аппетита, сонливость.

Программа оздоровительного центра была не более насыщенной, чем реабилитация от наркозависимости. Ее не запирали в палате на ночь, потому что она приехала сюда добровольно. Но она оставалась в стационаре, что означало несколько более высокую цену, чем та, которую платили родители подростков, приходивших сюда лишь несколько раз в неделю, дабы принять участие в местной амбулаторной программе «Дезерт Виста». Дни Кимми оказались заполнены частными консультациями, групповой терапией, арт-терапией и физическими упражнениями. Поначалу девушка чувствовала оцепенение, просто механически повторяя свое ежедневное расписание занятий, напечатанное на карточке, которую ей сунули под дверь. Но в анонимности этого места ей виделось нечто привлекательное. Никто не знал ее, она тоже никого не знала. Кроме того, она была счастлива, что находится так далеко от Нью-Йорка.

Сотрудники центра забрали ее телефон, к чему Кимми отнеслась совершенно нормально, не желая напоминаний о том, что происходит с девочками из школы или даже с сестрой. Последние фото она видела в «Инстаграме» Лолли, в аэропорту, ранним утром перед тем, как они с матерью улетели. Через Анну она получила приглашение на вечеринку Беатрис, но никак не могла бы пойти, уверенная, что Вронский, конечно, будет там. Лолли не стала постить фото с ним, но выложила множество селфи, а еще снимки Стивена и Анны, все они были одеты в костюмы и, кажется, прекрасно проводили время с другими красивыми тинейджерами, некоторых из которых Кимми видела лишь в телевизионных шоу или на обложках журналов.

В аэропорту она листала и листала «Инстаграм» Лолли, но потом картинки начали выводить ее из себя, поэтому Кимми выключила телефон и положила его в сумочку. Она решила, что уничтожит все личные аккаунты в социальных сетях. Она не была особо активна онлайн, в основном потому, что у нее никогда не было свободной минуты во время тренировок, и, когда она вернулась домой после травмы колена, у нее не появлялось желания размещать фото своей скучной затворнической жизни, разбавленной сеансами физиотерапии.

Однако в школе Спенса она стала одержима сетями, как и все остальные, и вскоре подписалась на сотню человек: одноклассниц, знаменитостей, даже своих старых друзей из мира фигурного катания, но, в конце концов, глядя на фото других людей, почувствовала себя странно. Кимми постоянно спрашивала себя, действительно ли всем так весело, как кажется: #живемодинраз #жизньпрекрасна #отдыхаем.

То, что в оздоровительном центре ей пришлось отдать телефон, было первым намеком на то, что мать обманула ее. Второй подсказкой стала одна односпальная кровать в комнате. Именно тогда родительница призналась во всем, поскольку побоялась откровенничать раньше, хотя и планировала сделать это в самолете. Она испытала огромное облегчение, когда Кимми поплелась к цитате в рамке над кроватью, прочитала ее и сказала: «Мне нравится эта комната». Мать заплакала и обняла дочь, заявив, что скоро жизнь наладится. Даниэлла объяснила, что она забронировала номер в соседнем отеле и будет приходить сюда каждый день и даже посидит на нескольких сеансах терапии, дабы убедиться, что Кимми понравились ее новые терапевты, прежде чем отправиться на спа-курорт «Каньон Ранч», чтобы встретиться со своими друзьями.

– Ты должна знать, что ты здесь не пленница, Кимми, – добавила мать. – Если захочешь пойти в кино или поесть в ресторане, можешь просто взять «Убер». Только нужно вернуться до комендантского часа. – Она достала брошюрку об оздоровительном центре «Дезерт Виста» и оставила Кимми изучить на досуге. – Доктор Беккер сказал, что это замечательная программа, и пациенты, которых он сюда посылал, всегда приезжали домой отдохнувшими и готовыми снова наслаждаться жизнью.

Кимми кивнула и снова заверила маму, что хочет почувствовать себя лучше и готова работать над достижением цели. Последнюю неделю, сидя дома, она ощущала такую сильную подавленность, что даже погуглила термин «селфхарм», означающий нанесение себе увечий. Ролики, которые она увидела в сети, были очень депрессивными, а еще больше ее встревожили посты в блогах девушек, которые резали себя: многие из них говорили, что поступают так, чтобы перестать чувствовать боль, а не причинять ее. Но Кимми подумала, что это скорее не боль, а некое оцепенение, как будто ее погрузили под воду или поместили за толстое стекло.

– А Лолли знает, что я буду здесь целый месяц? – спросила она.

Мать ответила, что пока ничего не сказала старшей дочери, но все объяснит ей, как только вернется домой. Кимми попросила лишь передать Лолли, чтобы та не делилась с ней никакими сплетнями. Даниэлла согласилась, что Кимми нужен «информационный» перерыв.

Во время первой недели терапии Кимми узнала, что она, вероятно, страдала от банальной депрессии, которая началась после травмы, положившей конец ее карьере, и почувствовала хоть какую-то радость, когда Вронский поцеловал ее на вечеринке Стивена, и она вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Отчаянно желая сохранить хорошие ощущения, она ошибочно убедила себя в том, что Граф – единственная причина ее счастья.

Если это правда, то все, что она считала любовью, на самом деле любовью не являлось. Мозг просто пытался найти способ заставить Кимми почувствовать себя лучше.

Это открытие принесло ей огромное облегчение. Может, она и не виновата в своей ошибке. Если уж на то пошло, именно Вронский нечестно воспользовался ее хрупким душевным состоянием. Она оказалась жертвой, точно такой же, как те девушки, которых он соблазнял до нее. Они были Красными Шапочками для большого злого волка.

На второй неделе терапии Кимми ухватилась за возможность изменить ситуацию. Если она не хотела быть жертвой, то должна что-нибудь сделать. Раньше жизнь была для нее сплошным дерьмом. Но пришла пора действовать и пнуть ее прямо по яйцам.

II

Кимми посещала групповую терапию раз в день, как правило, утром, но иногда ходила и на второй сеанс вечером. Было что-то в том, чтобы слушать о проблемах других подростков: это заставило ее прекратить прокручивать в голове собственные проблемы. Ведь последние несколько недель она только и делала, что препарировала психику, и, честно говоря, ей самой уже было тошно от навязчивых мыслей. Кроме того, на вечерних групповых сеансах присутствовала девушка, в которую Кимми оказалась влюблена.

Когда Наталья привлекла ее внимание на прошлой неделе, Кимми искренне восхитилась незнакомкой. Нечто подобное она почувствовала, когда впервые встретила Анну. Охватившее ее страстное томление было не романтическим, но чем-то совершенно иным. Она не хотела ее. Кимми хотела быть ею.

Наталья, вероятно, являлась ровесницей Лолли, но вполне могла сойти за кого-то гораздо старше. Кимми знала, что Наталье не может быть больше восемнадцати, потому что иначе ей пришлось бы посещать другую группу. Несмотря на то, что она была высокой, худой, узкобедрой и с двумя припухлостями вроде пчелиных укусов на месте грудей, она излучала необузданную сексуальность, которая вспыхивала, словно фейерверк. Кимми ненавидела короткие стрижки у девушек, но у Натальи была искусно взъерошенная копна ярко-зеленых и голубых прядей волос, идеально подчеркивавших широко расставленные изумрудные глаза. Сидя на металлическом складном стуле, она смахивала на инопланетное кошачье существо, посланное на Землю, чтоб человечество точно знало, что к чему.

После пяти бесед в группе Кимми выяснила, что Наталья выросла в Вегасе с матерью-одиночкой, которая разносила коктейли в дешевом казино за пределами города и подрабатывала проституткой, когда с деньгами становилось совсем туго. Наталье исполнилось двенадцать, когда она впервые попробовала метамфетамин – подаренный ей маминым бойфрендом, наркоторговцем. Единственное, что она знала о своем отце, – то, что он был игроком-дегенератом, который интересовался дочерью ровно настолько, чтоб посылать ей наличные каждый раз после крупного выигрыша (последнее случалось не так уж часто). Наталья сказала, что перепробовала много других наркотиков, но крепко подсела на метамфетамин. Однажды, находясь под кайфом, она в джинсах, лифчике от бикини и высоких кедах «Конверс» бегала по Вегасу как угорелая, выскакивая на проезжую полосу.

Она только что покинула модный реабилитационный центр, куда ее в качестве участника благотворительной акции поместил один из давних богатых клиентов матери, а потом девушку выбрали для амбулаторного исследования метамфетаминовых наркоманов, поэтому она и оказалась в «Дезерт Виста». А теперь она была чиста уже два месяца: рекорд для нее с тех пор, как она попробовала мет. Кимми больше всего нравилось в Наталье, что она, похоже, не волновалась о том, что о ней говорят люди, и легко откровенничала на сеансах. Она считала, что может сорваться, и единственное, что удерживало Наталью от дозы – ее парень, с которым она познакомилась в реабилитационном центре.

– Я просыпаюсь и думаю о метамфетамине, но вместо этого иду на работу. После работы я думаю о метамфетамине, но вместо этого прихожу сюда. После встреч группы я думаю о метамфетамине, но бойфренд забирает меня, и мы ужинаем. После ужина я думаю о метамфетамине, но мы возвращаемся домой и трахаемся, пока оба не заснем. Если жажда становится особенно сильной, я добавляю себе еще одну татуировку. В общем, это отвратительно.

Обычно Кимми предпочитала сидеть напротив Натальи и смотреть на нее, но, когда девушка посетила очередное занятие, единственный свободный стул оказался рядом с объектом ее обожания.

– Эй, – прошептала Наталья. – Вонючка пыталась сесть сюда, но я сказала, что место занято. Слава богу, ты пришла!

Кимми покраснела от волнения еще до того, как доктор Родригес начала сеанс. Наталья выбрала ее в подруги, и поэтому она едва могла сосредоточиться, когда несчастный Дуги по прозвищу Анаша жаловался на свой мучительный школьный опыт. А ведь мать говорила, что она должна работать над собой, а не заводить друзей.

– Отчаяние любит компанию, и я не хочу, чтобы тебя втягивали в чужие проблемы, ясно?

Тогда слова Даниэллы имели смысл, но теперь, когда Кимми узнала о психологии больше, она решила, что мама не права. Если уж на то пошло, прислушиваясь к проблемам других людей, она стала лучше понимать себя. Когда Кимми занималась танцами на льду, у нее не оставалось времени на самоанализ, лишь на тренировки и подготовку к следующим соревнованиям.

Но вот все закончилось, а она осталась с огромной пустотой нераспланированного времени и нерастраченной энергии. Личный психотерапевт Кимми, доктор Парк, сказал своей пациентке, что ей нужно выяснить, каков круг ее интересов.

– Но как я узнаю? – спросила Кимми. – А если меня ничто не интересует?

Доктор Парк заверил девушку, что главная цель подросткового возраста как раз заключается в том, чтобы выяснить для себя это, а не просто идти вместе со стаей.

– Поверь, только ты способна понять, что тебе нравится, – добавил доктор Парк. – Совершенно нормально пробовать что-то и экспериментировать, и, конечно же, нормально, если, попробовав что-то, через некоторое время ты поймешь: тебе это не по душе. Ты сама выбираешь, кем хочешь быть, Кимми.

Вот о чем подумала Кимми, когда после окончания групповой терапии повернулась к Наталье и сказала:

– Эй, ты не против, если я поужинаю с тобой и твоим парнем? Я заплачу, и мы можем поехать в какое-нибудь действительно дорогое место. У меня есть платиновая карта мамы.

– Ладно, – ответила Наталья. – Поступим стервозно, пусть в пафосном французском ресторане, где работает мой бойфренд, у всех глаза на лоб полезут.

Наталья написала своему парню, что свободна, а потом проводила Кимми в ее комнату, чтоб та могла взять сумочку. У Кимми не было нарядов, но Наталья заявила, что у нее есть несколько вещей, которые она могла бы одолжить ей.

– Не думала покраситься? – спросила Наталья, когда девушка вышла из комнаты: Кимми уже месяц не занималась волосами и теперь могла похвастаться ужасными отросшими корнями, но если на Манхэттене ее бы из-за этого избегали, то здесь такие мелочи никого не волновали.

– Корни ужасные, да? – начала было Кимми, но Наталья ее остановила.

– Нет, нет, извини. Я тебя не попрекаю. Я о том, чтоб перекрасить волосы в другой цвет. Ты и так горячая штучка, но немного вызывающего оттенка, и ты станешь невероятно крута.

Кимми никогда в жизни не думала краситься в какой-то другой цвет, кроме медового. Но это была прежняя Кимми, та, которую она отчаянно хотела забыть.

– Я полностью за, если ты знаешь кого-нибудь, кто меня покрасит.

– Ты смотришь на этого человека, – похвалилась Наталья. – Я перекрашиваюсь каждые два месяца в течение последних нескольких лет, и я профи. Клянусь, тебе понравится.

Кимми счастливо кивнула.

– Да. Но я хочу чего-нибудь свирепого. Майя настроила меня на то, чтобы пинать яйца.

Для Кимми не имело значения, что Наталья никогда не слышала о Майе Энджелоу: на самом деле она находила это освежающим. Ей до смерти надоели надменные девчонки из частной школы, которые делали вид, будто читают «Нью-Йоркер» ради статей, а не проглядывают еженедельник исключительно ради карикатур. Ей нравилось в Наталье, что она была такой настоящей.

Когда девушки покинули здание центра, бойфренд Натальи был на месте: он стоял, прислонившись к бордовому внедорожнику «Вольво», и курил сигарету. Было что-то знакомое в его черной толстовке, но Кимми решила, что это – популярный бренд.

Наталья подарила парню глубокий поцелуй взасос, и Кимми увидела, как в ответ он схватил ее за задницу.

– Я Кимми, – представилась она, когда голубки оторвались друг от друга, чтобы отдышаться.

– Круто, – сказал парень с улыбкой. – Зови меня Ник.

– Привет, Ник, – поздоровалась Кимми, возвращая улыбку. – У тебя такие же автомобильные вкусы, как у моего отца.

Ник и Наталья расхохотались над ее комментарием. А когда Кимми спросила, что тут такого смешного, Наталья ответила, что всегда смеялась над «папиной машиной» Ника. Она достала из кармана джинсовой куртки пачку сигарет и протянула ее Кимми. Не колеблясь, девушка схватила одну, зная, что может выставить себя полной дурой.

Решив сказать обо всем прямо, как всегда делала в группе ее новая подруга, Кимми объявила:

– Я никогда раньше не курила и…

– Не беспокойся. Я прикрою твою спину. – Наталья взяла Кимми под руку, как часто делала Лолли, когда сестры были младше. – Давай я покажу тебе, как надо.

Кимми не помнила, чтобы ей хотелось чего-нибудь больше.

III

Когда после школы Анна приехала в дом родителей Александра, экономка сказала ей, что личная сиделка юноши пришла слишком поздно, поэтому он будет «нездоров» еще полчаса. Анна не могла сдержать раздражения: ведь бойфренд ничего не написал ей, поскольку знал, что сегодня у нее урок верховой езды. Но девушке сразу стало стыдно за свою злость, и она напомнила себе, что ей еще повезло наслаждаться такими вещами, тогда как парень находился на постельном режиме, восстанавливаясь после перелома таза и левой ноги.

Она велела экономке сообщить Александру, что вернется после ужина. Выйдя через парадную дверь, она вздохнула. Вечерние визиты не имели четких границ по времени, а это означало, что ей придется остаться дольше. Всю последнюю неделю она навещала бойфренда после школы, зная, что у нее есть идеальный предлог избегать визитов (оправданием служили уроки верховой езды или расплывчатые планы, связанные с ужином).

– Энни! – крикнула Элеонора с порога. – Куда ты собралась?

Рука Анны уже лежала на ручке дверцы машины, но она отдернула ее и обернулась.

– Привет, Элеонора, – сказала она, но не шелохнулась: она не хотела возвращаться в дом. – Я буду после ужина.

– Может, Александр и занят, но тебе все равно не стоит уезжать, – ответила Элеонора. – Может, мне тоже не помешает немного поддержки.

Для Элеоноры авария кончилась вывихнутым запястьем и несколькими порезами на лице (одна ссадина по требованию пластического хирурга до сих пор была заклеена). Но, поскольку это была Элеонора, она все еще стремилась получить бонусы от дорожного происшествия. Когда они находились в нескольких милях от дома, дорогу пересек олень, и Александр нажал на тормоза. Поскольку шоссе было скользким от снега, машину занесло, она перевернулась набок и врезалась в дерево.

Элеонора спала, поэтому пропустила инцидент, что, вероятно, и стало причиной того, что она пострадала не так сильно, поскольку девушка не сопротивлялась удару.

– Я пытаюсь успеть на урок верховой езды. Уже поздно отменять, – выпалила Анна. – Прежде чем я вернусь сегодня вечером, может, я куплю тебе мороженого, о’кей?

– Как мило с твоей стороны, – отрезала Элеонора. – Ты продолжаешь жить своей жизнью, в то время как мой бедный брат прикован к постели и очень страдает.

Анна уже достаточно долго терпела пассивно-агрессивные комментарии Элеоноры.

– Если ты хочешь мне что-то сказать, я с удовольствием тебя выслушаю.

Сводная сестра Александра и глазом не моргнула, встретив пристальный взгляд Анны.

– Если бы не ты, мы бы даже не оказались на той дороге так поздно. Если б ты сразу пошла с нами, мы б вернулись до снегопада.

– Неужели? – холодно парировала Анна. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но Александр говорил мне, что это была твоя идея – заскочить к Беатрис и забрать меня, потому что ты волновалась о своем дне рождения.

Элеонора ахнула от прямоты Анны, открыла рот, чтобы возразить, но тотчас снова закрыла его и замялась.

– Передай Александру, что я вернусь навестить его попозже, – добавила Анна. – Или не вернусь. – Она села в машину и уехала, оставив Элеонору стоять, уставившись ей вслед.

Восторг Анны по поводу одержанной победы был недолгим, и к тому времени, как она прибыла на фермы Стаугаса, она уже сожалела о содеянном. Конечно же, Элеонора пожалуется Александру, а это последнее, что ему нужно во время выздоровления, когда он не только пропустил шесть недель учебы, но еще и вынужден быть судьей в спорах между сводной сестрой и своей девушкой. Она действительно сочувствовала парню и любым возможным способом хотела помочь ему выздороветь, как и любому из близких друзей, окажись он на месте Александра. Но Гринвичский Старик был не просто другом, он был бойфрендом. А она – его девушкой.

«Девушка», – подумала Анна. – «Я до сих пор его девушка, даже если мне больше не хочется быть ею». Утро, когда Беатрис разбудила ее известием об автомобильной катастрофе Александра, прошло как в тумане.

Вронский хотел проводить ее до больницы, но она отказалась. Вместо этого она ворвалась к Стивену и Лолли. Сама Лолли, у которой было слишком сильное похмелье, осталась в доме Беа, а Вронский согласился подбросить ее до дома, когда она придет в себя.

Анна и Стивен ехали в Гринвич в полном молчании, хотя, когда брат увидел результаты аварии на дороге: сломанное дерево и следы шин в грязи, он сказал то, о чем они оба думали.

– Вот так и происходят несчастные случаи… когда люди оказываются там, где их не должно быть.

Анна не ответила, но полностью разделяла чувства брата. Она уставилась на свои руки, лежащие на коленях, на пальцы, которые лишь несколько часов назад пробегали по золотистыми локонам Вронского, и задумалась.

Может, сказать брату, что решила принять его совет и резко порвать с Александром? В конце концов Анна отринула эту идею: она поняла, что в ней нет смысла. Мать заверила ее, что с молодыми людьми все будет хорошо, но предупредила, что лучший специалист Йельского университета по работе с ВИП-клиентами сразу заявил, что Александру необходима операция. Значит, планы расставания с бойфрендом придется отложить на некоторое время. Пока у нее не будет больше информации, у нее не будет и альтернативы. Она действительно чувствовала себя странно из-за своей роли в аварии, поскольку, согласись она вернуться вместе с ними, возможно, никакой автокатастрофы не было бы вообще. Однако Анну утешало то, что именно сводная сестра подтолкнула Александра приехать к Беа на вечеринку в холодную снежную ночь. Тем не менее, хотя Анна и освободилась частично от груза вины, она не могла простить себя за то, что произошло между ней и Вронским. Назвать это безобидным поцелуем было все равно, что назвать «Титаник» перевернувшейся лодкой.

Вронский, все еще одетый в килт, отнес сумку Анны к «Кадиллаку-Эскалэйд». Стивен не стал спрашивать, почему Вронский встал так рано. Он просто сел в машину и установил навигатор, чтобы составить маршрут до больницы Гринвича.

– Пожалуйста, напиши мне потом, ладно? – тихо взмолился Алексей.

В тот момент она смогла только кивнуть, боясь, что может разрыдаться. А ей не хотелось плакать, поскольку она и сама не знала, что это будут за слезы. То ли слезы из-за того, что случилось с Александром, то ли – о ней самой: ведь теперь все стало бесконечно сложнее. Однако она обняла Графа на прощание, даже украдкой поцеловала в шею, прежде чем отстраниться. Анна не хотела выяснять с ним отношения, как накануне с Александром, а это значило: она должна позволить ему уйти – хотя на самом деле уходила она, не уверенная, что он чувствует, думая о ней. Может, она и не говорила этого вслух, но она уже влюбилась во Вронского, и пути назад не было.

Когда они добрались до больницы, Александр был в хирургии. Анна, Стивен и родители Александра разместились в комнате ожидания. Элеонору выпустили из палаты скорой помощи, и она вместе со своей матерью поехала в нью-йоркскую больницу Ленокс-Хилл, где пластический хирург, который занимался увеличением подбородка родительницы Элли, проверял, что пять порезов, которые получила пострадавшая, аккуратно зашиты и едва ли оставят шрамы.

После того как Анна и Стивен изложили свою версию событий трагической ночи, все расселись и уставились в телефоны.

Неожиданно Анна получила уведомление, что появился новый игрок, Тяжеловес В., который хочет сразиться с ней в «Слова». Она едва не отказалась от приглашения, но было нечто во времени запроса, что заставило ее задуматься, и она согласилась. Открыв приложение, она улыбнулась впервые с тех пор, как покинула дом Беатрис.

Девушка уставилась на двухбуквенное местоимение «мы», с которого Тяжеловес В. начал игру, и увидела сообщение: «Я + ТЫ = МЫ». Анна написала в ответ: «Я – ТЫ =:(».

И вот теперь, спустя несколько недель после аварии и ожидания в больнице, Анна подъехала к конюшне и очистила голову от мыслей о стычке с Элеонорой. Она нажала на приложение «Слова», выбрав единственную начатую игру. Даже не взглянув на доску, выстроенную крест-накрест из малозначащих словечек («мы», «ты», «любовь», «я», «секси»), она сразу же перешла к сообщениям. Но она не успела их прочитать, в стекло кто-то постучал. Вздрогнув, она подняла голову и увидела Вронского, который улыбался ей в окно.

IV

Вронский и Мерф болтались в конюшне, пока Анна ездила верхом на Марке Антонии, но каждые несколько минут Граф проверял телефон, чтобы посмотреть, который час.

– Может, тебе стоит немного попрактиковаться, – сказал Мерф. – Или ты достаточно самоуверен и считаешь, что ездить верхом все равно, что кататься на мотоцикле? Байкеры не могут почувствовать нервную энергию, с ними нет настоящего диалога: здесь каждая лошадь прислушивается к тебе.

– Ладно, ладно, – ответил Вронский, пытаясь говорить спокойно, но не преуспев. – Беатрис обещала мне коня по кличке Банни Хоп: он самый смирный среди лошадей ее матери. Все будет в порядке.

– Хорошо бы, потому что последнее, что нужно девчонке – бегать вокруг и заботиться еще и о твоей тощей заднице. – Мерф вышел из конюшни на послеполуденное солнце, ожидая, что друг последует за ним.

Пока парни шагали к следующей конюшне, где мать Беатрис держала лошадей, Мерф насвистывал мелодию, которую Вронский не мог разобрать.

– Что за песня? – спросил Алексей. – Звучит слишком оптимистично для тебя.

Мерф смущенно покачал головой, а потом признался, что это – новый сингл «Ливи Х2». Далер и Роуни подарили парню этот трек, купив его на «Айтьюнс», и он был удивлен, что ему так сильно нравится песня.

– Когда я спросил мистера Стаугаса, могу ли я взять весенний отпуск и поехать на фестиваль «Коачелла», он изобразил сердечный приступ, а потом рассмеялся мне в лицо, когда я уже собирался вызывать службу спасения. За все те годы, что я работал здесь, я никогда не просил даже отгула.

– Так он согласился? – спросил Вронский, порадовавшись, что чья-то личная жизнь не так сложна, как его собственная.

– Ага. И еще добавил, что оплатит мне билет на самолет. Сложно заметить, когда черный краснеет, но я-то заметил, чувак! И я заявил, что в этом нет необходимости, потому что я лечу частным рейсом. Ты ведь тоже летишь, да?

– Пока не знаю, – ответил Вронский. Он хотел присоединиться, но только в том случае, если произойдет чудо и рядом с ним будет Анна.

– Послушай, я знаю, что пинать пса, который лежит со сломанным тазом, безжалостно, – продолжал Мерф, – но ожидание, пока ему не станет лучше… чушь. В любом случае, он не воспримет это спокойно. По крайней мере, у него будет «Перкосет», чтоб справиться с болью, если девчонка пнет его по заду сейчас.

Вронский промолчал, потому что не хотел ни в чем упрекать Анну, хотя и был полностью согласен с Мерфом. Каждый раз, когда он пытался заговорить с девушкой об Александре, она ощетинивалась и отказывалась что-либо обсуждать. В последние время он почти не видел ее, однако молодые люди переписывались почти каждый день. С другой стороны, Алексей не собирался тратить драгоценные минуты, которые появлялись у него, когда он встречался с ней, на разговоры о покалеченном Гринвичском Старике. Тот факт, что Граф садился на лошадь, чтобы провести с ней полчаса наедине, показывал, как далеко он готов зайти.

Ездить верхом оказалось гораздо страшнее, чем на мотоцикле, потому что ты находился очень высоко. Банни Хоп был мерином шести лет, но пробыл здесь достаточно долго, чтобы узнать неопытного всадника. Вронский заговорил своим самым успокаивающим и ласковым голосом, который он обычно использовал, общаясь с девушками, но Банни Хопу все это было совершенно не интересно.

Граф не мог заставить мерина идти быстрее ленивого прогулочного шага: когда он добрался до яблони, где они договорились встретиться, Анна уже накормила Марка Антония двумя яблоками и съела одно сама. Как только он подъехал, то соскользнул с Банни Хопа прежде, чем мерин полностью остановился, взял лицо Анны в свои ладони и поцеловал ее.

– Ты на вкус, как яблоко, – пробормотал Вронский.

Она рассмеялась и оттолкнула парня, протянув ему яблоко, которое он с благодарностью взял и с хрустом откусил.

– Это не для тебя, – сказала Анна, указывая на мерина, – а для него. – Она отобрала яблоко у Алексея и отдала Банни Хопу, который радостно сжевал лакомство, а потом уткнулся гигантской мордой в щеку девушки.

Молодые люди провели вместе под яблоневым деревом ровно двадцать три минуты, а когда они вновь сели верхом, оба задыхались и были возбуждены, как стадо антилоп. Анну никогда не целовали так, как целовал Вронский, и ей самой никогда не хотелось целовать кого-то так сильно. Она знала, что обещала навестить Александра позже, но, отряхивая грязь с одежды, передумала. Возможно, пришла пора перестать ставить нужды всех и каждого выше своих собственных желаний.

– Я хочу увидеть тебя сегодня вечером, но нельзя, чтоб мотоцикл ревел на всю округу. Мерф может подкинуть тебя? – спросила она. – Может, ты арендуешь нам пикап?

– Что ты задумала? – спросил Вронский, не смея надеяться раньше времени.

– Мама вернулась в город, и весь дом сегодня – только мой, поэтому может, зайдешь позже, когда будет уже темно?

Вронский тотчас согласился и обещал быть осторожным. Он позволил Анне первой вернуться в конюшню, не сводя с нее глаз, пока они с Марком Антонием не превратились в крошечное пятнышко, уносящееся галопом вдаль.

V

Сочетание обезболивающего «Перкосет» с релаксантом «Сома» известно в уличной тусовке как Коктейль из Лас-Вегаса. Александр знал это, поскольку не был поклонником рецептурных лекарств (конечно, не считая «Аддерала»), и хотел сделать некоторые онлайн-исследования о многочисленных таблетках, которые ему прописали после операции. Он обнаружил, что фармацевтический коктейль, рекомендованный хирургом, пользуется большой популярностью. Ему было неприятно это признавать, но он, кажется, подсел. Возможно, даже слишком. Голова Александра опустела, он, похоже, совсем отупел. Он забыл о том, что отстает в учебе, что у него сломана нога и на всю жизнь может остаться легкая хромота, что его подруга стала угрюмой и отстраненной, но, самое главное, семнадцатая партия в скрабл с Элеонорой превратилась в мираж.

– Да-де – утраивающее очки слово на букву Д… так… ну… – Элеонора помедлила, подсчитывая на пальцах собственные очки.

– Не слово, Элеонора.

– Конечно же, это слово. «Господь даде, Господь отят». Библия, Книга Иова, глава первая, стих двадцать первый – и двадцать одно очко для Элли! О-о-о, теперь я выигрываю.

Если бы мысли Александра так сильно не расплывались, он определенно бросил бы ей вызов, но вместо этого просто сказал:

– Если ты так говоришь.

Он переставлял буквы, изучая их. Он заметил, что при желании может сложить слово «Анна», хотя имена собственные были запрещены, но если Элеонора могла жульничать, то почему бы не жульничать ему? Он добавил «Анна» перед последним словом, которое разыгрывал: «лжет».

– Фу. Не смешно. – Элеонора тотчас начала собирать буквы, чтобы вручить их сводному брату.

– Стой! Если ты можешь нарушать правила, значит, могу и я, – заныл он плаксивым тоном, которые звучал для него непривычно.

– Что бы на тебя ни нашло, мне это не нравится, – ответила Элеонора голосом, который копировал интонации ее матери, однако положила его буквы обратно на доску.

– Она вернется? – спросил Александр.

– Кто?

– Анна.

Элеонора вздохнула.

– Ты не находишь ее странной в последнее время? Как будто она – совершенно другой человек.

– Пожалуйста, не начинай опять.

– Я всего лишь хочу сказать, что, будь я твоей девушкой, никогда, никогда бы не оставила тебя, когда ты так беспомощен, – проворковала Элеонора.

– Но я не беспомощен.

– Ты понимаешь, что я имею в виду! Это она! Она виновата. Твоя бедная нога, мое лицо!

– Твой врач говорит, что у тебя не останется никаких шрамов.

– Но я их вижу. Я всегда буду знать, где они. Она могла убить нас обоих.

– Ты преувеличиваешь. Кроме того, не Анна была за рулем. Мы задавили оленя в снежную ночь. Произошел несчастный случай.

– Да неужто? Почему она не уехала с нами? Этот блондин, с которым она танцевала. Не притворяйся, будто ты их не видел. Я предположила, что он гей, ведь он такой красивый, но один из моих друзей сказал, что он вовсе не гей, а известный нью-йоркский трахаль.

– Элеонора! – Александр не помнил, слышал ли он когда-нибудь раньше, чтобы она так ругалась. Вдобавок было что-то настолько комичное в том, как набожная младшая сестра произнесла «трахаль», что он начал смеяться. Это выглядело абсурдно. Все выглядело абсурдно. Ярость Элеоноры. Тот факт, что он почти потерял селезенку. Когда он закрывал глаза, то все еще видел навязчивую картинку: оленя, выскочившего из леса на дорогу. Зрачки ярко горели в свете фар, и глаза бедняги так широко распахнулись от страха, что на мгновение Александру показалось: это – портал в другое измерение, как туннель, по которому можно проехать. Он до сих пор помнил жуткий хруст, хотя доктор сказал, что это скорее был звук сломавшейся ноги, а не явное доказательство смерти невинного животного.

Анна всегда напоминала ему прелестного олененка с большими глазами и милым личиком. Но не в последнее время. То, что говорила Элеонора, не было неправдой, хотя он и отказывался признаваться в этом самому себе. Анна держалась отчужденно и отстраненно, ее визиты были поверхностны, и она всегда предпочитала читать ему вместо того, чтоб разговаривать. Хотя, надо отдать должное, ничуть не похоже было, что он в состоянии общаться, находясь под воздействием лекарств: самым волнующим событием прошедшего дня стало то, что Джимела принесла юноше миску лаймового желе.

– Мне нужно поспать, Элеонора. Можешь разбудить меня, когда она придет? Джимела упоминала, что она вернется.

– Я сказала это тебе, – возразила Элеонора. – Я передала тебе слова Анны. Она обещала купить мне мороженого. Думаешь, она не забудет?

– Думаю, не забудет, – мягко ответил Александр. – Ты должна прекратить злиться на нее, Элеонора. Подумай о тех чудесных вещах, которые Анна делала для тебя раньше. Ведь все твои любимые ободки подарены ею, да?

– Никто не оспаривает ее чувство стиля. Слушай, я многое понимаю. Она и красива, и идеальна, и бла-бла-бла, но Анна должна отдать тебе должное. Она должна понимать, как ей повезло быть с тобой, Александр. И я ненавижу, когда ты злишься на меня. Поэтому обещаю, когда она приедет сегодня, я прощу ее, и мы оставим прошлое в прошлом, о’кей?

– Очень благородно с твоей стороны. – Александр говорил полушутя, но знал, что Элеонора воспримет все серьезно: сарказм всегда был ей недоступен.

– Кажется, у нас кончились мои любимые взбитые сливки. Написать Анне, чтоб она взяла немного? Или Джимела купит, как считаешь?

– Думаю, у Джимелы и так много работы. Пожалуй, тебе стоит прогуляться и купить взбитых сливок, Элеонора.

– Видишь? – вскричала сводная сестра. – Именно о чем я твержу! Ты такой добрый, Александр. Конечно, я должна пойти сама.

Элеонора поправила кашемировое покрывало, которым он был укрыт, склонилась к сводному брату, чмокнула его в щеку. Он терпеть не мог, когда она так делала. Она поступала так даже на людях, маленькие приветственные и прощальные поцелуи. Сестра не стеснялась и его друзей, а они в ответ дразнили своего товарища и называли его Джейме Ланнистер.

Когда Элеонора ушла, ванильный запах ее духов вызвал легкую тошноту, а может, Коктейль из Лас-Вегаса заставлял его чувствовать пустую дыру на месте желудка?

VI

Пикап Мерфа с логотипом ферм Стаугаса Вронский припарковал рядом с домом, а не на круговой подъездной дорожке. Автомобиль, конечно, было видно, но выглядел он, как машина рабочего, поэтому соседи, заметившие пикап, не сочли бы это странным. Не то чтобы соседям была видна длинная подъездная дорожка, ведущая к особняку. Вронский не сразу вылез из салона: он дал себе передышку. Мерф не был в восторге от предложения отдать свой новый (пусть и подержанный) грузовик кому-то без водительских прав, но Граф продолжал повышать цену, пока друг не смягчился, хотя не раньше, чем обозвал Алексея избалованным богачом, оторванным от реального мира, и согласился одолжить тачку за прямоугольный портрет Бенджамина Франклина.

Вронский подумал о косяке, спрятанном на всякий случай в коробке с альбомом «Хроник» Доктора Дре[76] и хранившемся в бардачке, но решил сохранять ясную голову и отказался от этой идеи. Он был готов получить любое сообщение от Анны. Она могла написать, что передумала, а ему не нужно приезжать, но пока он не получил от нее никаких сообщений. Алексей открыл приложение «Слова» и уставился на буквы. Он мог сложить «ГЕРОЙ» на строке, удваивающей очки.

«Ну и герой из меня, – подумал он. – Слишком трусливый, чтобы выползти из грузовика».

За всю свою сексуальную историю (а список был впечатляющим для человека его возраста) он никогда так не нервничал. Конечно, он и раньше был чересчур возбужден, но подросток, переживающий период полового созревания, мог возбудиться по малейшему поводу.

Вронский и Анна никогда не обсуждали свою сексуальную историю, хотя она не раз поддразнивала Графа по поводу его прошлых побед.

Она делала это из чувства неуверенности, возможно, потому что была раньше лишь с одним человеком. Вронский же, несмотря на многочисленные сексуальные похождения, никогда не был влюблен. Теперь, когда он узнал, что такое любовь, все его прошлые связи бледнели по сравнению с этим.

Анна из окна своей спальни видела, как пикап въехал на подъездную дорожку и затормозил, но Граф пока что не вышел из машины. Как и обещала, она оставила входную дверь не запертой. Она была одна, что случалось редко: Магда со своей свитой жила в домике на территории поместья, а когда муж отсутствовал, экономка спала в комнате рядом с кухней. Она делала это ради Анны, по крайней мере, она так говорила, но девушка знала: Магда боится оставаться ночью одна.

Зато Анна никогда не боялась, поскольку с ней были Джемма и Джон Сноу. Не имелось ни малейшего шанса, что какой-то незнакомец сможет пройти мимо трехсотфунтовых[77] ньюфаундлендов, атакующих с обеих сторон.

Анна отбросила мысль о том, что Вронский нервничает и сидит в пикапе Мерфа, слишком напуганный, чтобы войти. Если кто и должен волноваться, так это она. «Что же я делаю? Зачем я пригласила его сюда?»

Она задавала себе эти вопросы, чтобы спасти свою гордость, потому что ее сердце было разбито. Тайное «я» точно знало, почему она попросила его приехать. Дом пуст, и она никогда ничего не хотела так, как хотела сейчас Вронского. Последние несколько недель она страдала от постоянного раздражения, как будто кожа натянулась слишком туго. Она ощущала себя чересчур возбужденной, стала чувствительна к малейшим прикосновениям и заметила, что каждая поверхность, до которой она дотрагивалась, дарила ей новые ощущения, которых она никогда не испытывала прежде. То, как одежда обволакивала тело или то, как тонкие простыни казались особенно прохладными для кожи. В эти дни она долго принимала душ, надеясь, что горячая вода хоть как-то снизит чувствительность. Но ничего не получалось. Закрывая глаза, она видела лишь его лицо и, даже не напрягаясь, могла вызвать в памяти запах Вронского. Когда Алексей поцеловал ее, она желала только одного – быть вместе с ним.

Тем утром, в поле, когда они целовались, ее рубашка была расстегнута, и, когда он скользнул рукой под ткань, Анна почувствовала его пальцы на своей коже и закусила губу, чтобы не застонать.

Именно тогда она и решилась. Если она не будет проводить с ним больше времени, то сойдет с ума. В школе она никак не могла сосредоточиться. Дома она была рассеянна. Сегодня утром она налила в кашу грейпфрутовый сок, думая, что это молоко.

Анна понимала, что поступает неправильно. Александр все еще оставался ее парнем, но почему-то это ее больше не волновало. Если бы не авария, она бы с ним уже рассталась, а значит, она вольна любить Вронского и быть любимой.

Собаки залаяли, подвывая от возбуждения, и помчались по гладкому мраморному полу холла. Она подумала, не пора ли спасти Графа от их слюнявых поцелуев. Хотя это для Вронского станет хорошей практикой – детской забавой по сравнению с тем, что она собиралась с ним сделать. Она хотела съесть его, словно креманку мороженого. Ей хотелось заставить его посасывать кончики ее пальцев. Она хотела затащить парня в свою кровать и распугать всех прячущихся под ней монстров. «Землетрясение, – подумают они. – Конец света». Вот чего она жаждала больше всего – стать громкой, необузданной, когда в доме никого нет. Анна устала быть тихой, вежливой и скромной.

Анна не слышала, как он поднимался по ступенькам, но знала, что это он. Он приближался, потому что собаки тоже бросились вверх по лестнице. Она подняла взгляд и увидела, что Вронский стоит на пороге. Нервничал ли он? Если нервозность и была, она уже исчезла.

Вронский закрыл дверь, оставив ньюфов снаружи, пересек спальню и присоединился к ней на кровати. Его поцелуй был для нее как дыхание, словно она и не дышала, пока они оставались далеко друг от друга, а теперь, когда он находился рядом, она не могла им надышаться.

Через несколько минут ее халат уже лежал на полу, лифчик был расстегнут, а трусики оставались на ней как простая формальность. Она засмеялась, пытаясь справиться с крошечными пуговицами на его рубашке и продолжая жадно его целовать. От него так хорошо пахло: смесь дикой сирени, свежеспиленного дерева. Она могла ручаться, что у него уже встал, и чувствовала, как он упирается в нее. Она хотела увидеть его целиком, попробовать на вкус каждый дюйм его тела.

Боясь, что может кончить от одного вида ее обнаженного тела, прижимающегося к нему, он понимал, что должен замедлить темп.

– Анна… Анна, – промурлыкал Вронский, когда девушка расстегнула его ремень. Он схватил ее за руки, чтобы остановить, и она посмотрела на него снизу вверх дикими, хищными глазами, и он все понял. Он стал ее добычей. Той самой рыбкой, заметившей мерцающий в воде блестящий крючок, и она зацепила его сердце столь ловко, что, когда он вынырнул на поверхность, то почувствовал себя так, будто его подняли длани Бога… «Посмотри на меня, я умею летать!»

Она ласкала его ртом, а он вцепился в одеяло, сжав ткань так, словно оно могло спасти его. Но было слишком поздно, он сорвался с обрыва, как мультяшный кот, цепляющийся за маргаритку и отрывающийся один лепесток за другим. «Она любит меня, она меня не любит, она любит меня, я люблю ее, я буду любить ее вечно…»

Теперь она была сверху, ее лицо парило над ним. Медленно опускаясь, она смотрела ему прямо в глаза, и он видел, что она тоже охвачена экстазом. Теперь, когда он полностью вошел в нее, она на мгновение остановилась: это прекрасное, таинственное существо, которое поймало его, и он понял, что, как только она двинется, он кончит.

Одним быстрым движением он перекатил ее на спину, двинул бедрами вперед, и она простонала его имя:

– Алексей!

И это слово, сорвавшееся с ее губ, стало его погибелью. Он толкнулся снова и снова, и она громко вскрикнула, когда он подвел их обоих к краю пропасти, выдыхая ее имя:

– Анна!

Если это и значило быть добычей, то он хотел умирать от ее зубов и когтей снова и снова. Вронский скатился с нее и уставился в потолок, маленькие блестящие точки сверкали в его глазах, как будто только что он смотрел прямо на солнце.

– Алексей… – прошептала она, перекатываясь на бок, чтобы видеть Вронского, и руки Анны заскользили по мягким светлым волосам, спускающимся к самому низу его живота.

Он тоже перекатился на бок, и они оказались лицом друг к другу. Слова больше не имели значения: ничто не имело значения, кроме того, что они сейчас купались в лучах заката их первого раза. Он коснулся ее лица и поцеловал, потому что это был единственный оставшийся у него инстинкт.

Ей нравилось, как он целовал ее, словно не мог насытиться, и она чувствовала тот же голод, когда целовала его в ответ, как будто не знала, кто из них пожирает другого, настолько равной была их обоюдная страсть. Она и раньше занималась сексом, но не так, как сейчас. Она даже не представляла, откуда взялась ее смелость: когда она взобралась на него, пульсирующая боль ее желания была так велика. Это была самая чистая форма желания, какую она когда-либо испытывала, и волна, которая последовала, когда он перевернул ее, вонзился, высвобождая все, что она когда-либо сдерживала, оказалась подобна приливной волне, разделяющей жизнь Анны на две части: д. В. – до Вронского и п. В. – после Вронского.

И затем он вновь потянулся к ней.

VII

Дастин хотел поехать с отцом в Аризону и помочь вернуть Николаса, но папа отказался. Он объяснил, что сын никак не может пропустить занятия в школе, да и мать в таком случае узнает об исчезновении Николаса, а ведь они хотели оставить это в тайне.

– Если мы будем вести машину по очереди, сможем ехать всю ночь и вернуться через два дня, – возразил Дастин. – У меня выпускной год. Я легко наверстаю упущенное.

– Я не поеду в Нью-Йорк на машине. Я полечу с ним домой, – сказал Джейсон, хотя понятия не имел, сумеет ли он вообще убедить старшего сына вернуться домой. – Я могу отправить автомобиль обратно.

Дастин больше не спорил, поскольку было очевидно, что отец уже принял решение. Он звонил и писал Николасу несчетное количество раз, но так и не получил ответа. Это беспокоило Дастина, но он надеялся, что молчание брата означало одно: он догнал свою девушку Наталью и не поддался зависимости.

Дастин также испытал облегчение от того, что не оставил Стивена мучиться с домашними заданиями. Теперь он занимался с другом каждый день, потому что приближались промежуточные экзамены. Лолли часто присоединялась к парням, но никогда не упоминала имя Кимми, вероятно, потому что Стивен запретил ей это делать.

Дастин до сих пор думал о ней, хотя и предпочел бы, чтобы мысли о Кимми не посещали его столь часто. Боль от ее отказа с течением времени становилась все менее острой, но, вспоминая о девушке, он ощущал пустоту, как будто кролики его безумной страсти пронзили грудную клетку Дастина насквозь и умчались, оставив лишь пустой вольер, в котором раньше билось его сердце. Некоторое время он пытался вести дневник и писать стихи, чтобы выбросить ее из головы, но пока это не помогало.

Он громко вздохнул, перекрывая звук царапающих карандашей и переворачивающихся страниц, но ни Стивен, ни Лолли, казалось, ничего не заметили. Дастин делал домашнюю работу и только что дважды прочитал один и тот же абзац «Грозового перевала»[78]. Почему всякий раз, когда он беспокоился о старшем брате, в голове появлялась Кимми?

– Лолли, можно спросить тебя кое о чем? – собственный голос, гулко прозвучавший в столовой, показался Дастину странным. – Хотя нет… забудь.

Лолли отложила карандаш, распустила волосы, стянутые эластичной лентой, и снова завязала конский хвост. Она приехала двадцать минут назад из «СоулСайкл», и ее щеки только сейчас начали терять розовый оттенок.

– Просто спроси меня, Дастин.

Он покачал головой, жалея о «банке с червями», которую хотел держать закрытой.

– А что делает твоя сестра? – пробормотал он, не в силах произнести ее имя. – В последний раз я слышал, что она больна. Ей лучше?

Стивен резко встал.

– Проголодался… кто хочет перекусить? – Он увидел, как Лолли и Дастин, полностью сосредоточенные друг на друге, не глядя подняли руки. Стивен знал, что Дастину вряд ли понравится то, что он услышит, и он не хотел быть рядом, когда Лолли все расскажет. Стивен наконец-то обрел некоторый покой после драмы Дня святого Валентина и шумихи, связанной с автомобильной аварией, в которую попал бойфренд Анны, поэтому быстро ретировался на кухню, отправившись на поиски какой-нибудь еды.

– Кимми уехала, Дастин, – сказала Лолли. – Моя мама забрала ее в оздоровительный центр в Аризоне. Я подумала, это что-то вроде спа-поездки, потому что сестра выглядела такой… нездоровой. Но потом мама вернулась одна и объяснила, что Кимми – участница программы реабилитации.

Дастин кивнул, хотя на самом деле не понял, о чем говорит Лолли. Он был смущен, озабочен и проклинал себя за любопытство.

– А что за программа? – спросил он. – Конечно, это явно не мое дело, поэтому если ты не скажешь мне, то я не обижусь.

– Мама сказала, что у Кимми депрессия. Отец был против лекарств, ну а мне кажется, что в оздоровительном центре довольно интенсивная программа. Если честно, сама не знаю. По словам мамы, Кимми не хочет сообщать подробности, поэтому, когда я звоню ей, мы обсуждаем только ее самочувствие. Вчера она упомянула, что ей уже лучше. Намного. – Лолли не врала: голос сестры звучал более уверенно, хотя все еще был странным. Кимми призналась, что покрасила волосы в фиолетовый, но не смогла прислать фото, поскольку ей не разрешили сделать снимок на телефон.

Лолли была потрясена, услышав это, но мать велела ей быть уверенной, когда она общается с младшей сестрой, поэтому она сказала:

– Потрясающе, Кимми. Уверена, ты выглядишь сногсшибательно.

Кимми добавила, что на групповой терапии познакомилась с одной девушкой, и они стали лучшими подругами. Она также попросила ничего не рассказывать матери, потому что Даниэлла не очень хорошо воспримет новость, что младшая дочь тусуется с бывшей наркоманкой. Еще Лолли заметила стальную резкость в голосе Кимми: ее речь звучала, словно приправленная терапией. Расширение возможностей. Жертвенность. Эмоциональные магистрали. Откровенно говоря, для Лолли все это звучало полной бессмыслицей, поэтому она постоянно соглашалась с сестрой и с нетерпением ждала окончания беседы. Но больше всего ее беспокоило другое: Кимми заявила – она намерена дать отпор Вронскому за то, что он с ней сделал.

– Он должен взять на себя ответственность за содеянное. Я не могу отпустить свою боль, пока он не принесет извинения, которых я заслуживаю.

В том, что говорила Кимми, не было никакого смысла. Да, Вронский виноват в том, что трахнул ее и бросил, но он не принуждал девушку к сексу. Именно она солгала Графу, притворившись, будто она – не девственница. Разве она могла обвинять его в бесчувственности, когда сама была столь неосторожна и опрометчива? Услышанное заставило Лолли почувствовать себя неловко, но она была не в силах выразить это. Возможно, гнев являлся частью психотерапевтического процесса, одной из стадий, которые Кимми предстояло пройти.

Та девушка, что говорила с Лолли по телефону, вовсе не походила на ее младшую сестру, и от этого становилось грустно.

– Я беспокоюсь о ней, Дастин, – продолжала Лолли дрожащим голосом. – Надеюсь, врачи знают, что делают.

– Мне жаль, Лолли, – сдавленно ответил Дастин. – Я понятия не имел, что на тебя навалилось столько. И еще мне жаль, что у Кимми тяжелые времена.

– Сказать ей об этом? – спросила Лолли. – Когда мы будем созваниваться в следующий раз? Я имею в виду, что ты о ней спрашивал.

Дастин ненавидел себя за холодность, но ему нужно было заботиться о собственной безопасности в том, что касалось Кимми. Теперь он знал гораздо больше, чем следовало: какой уж тут комфорт? Парень покачал головой.

– Нет, пожалуйста, не надо. Я пытаюсь оставить все позади и должен жить дальше.

Лолли понимала, что он лжет, обманывая себя, и, не в силах сдержаться, решила, что пора выложить Дастину правду.

– Я в курсе, между вами в ночь вечеринки у Джейлин что-то случилось, но Кимми никогда не рассказывала мне, что именно.

– Ничего. Я пригласил ее на свидание, и она отказалась, – ответил Дастин резче, чем хотел. – Она выбрала Вронского. Конец истории.

– Дастин, да ладно! Не будь таким. Тогда она действительно сказала «да» Графу, но она ему совсем не интересна. В ту ночь между ними ничего не было. – Лолли не лгала, поскольку в те часы между Кимми и Вронским ничего не произошло. Их несчастная ночь случилась за неделю до вечеринки, а Дастина это не касалось.

– Она заявила, что любит его, – возразил Дастин. – Для меня это больше, чем «ничего». Пожалуйста, Лолли. Я уже не хочу говорить. Я просто не могу вернуться в прошлое.

– Выслушай меня, а потом я обещаю, что мы закончим разговор, о’кей? Пожалуйста?

Он вздохнул и кивнул, зная, что заслуживает этого, поскольку сам начал спрашивать о Кимми.

– Сестра очень юная, а из-за соревнований осталась наивной девочкой, не такой, как ее ровесницы. Она не представляла, о чем говорит, когда призналась тебе, что любит его. Она потеряла голову. Любовь – не выключатель, которым можно щелкать туда-сюда. С твоей стороны нечестно обвинять Кимми в неопытности. Конечно, она очень высокого мнения о тебе, и, возможно, если б вы увиделись снова…

Дастин встал так резко, что его стул отлетел назад и с грохотом упал на пол, а Стивен вновь вбежал в комнату.

Дастин с трудом поднял стул и тотчас принялся швырять книги в рюкзак. Ему нужно уйти. Похоже, в комнате не хватает кислорода. Ему нужен воздух.

– Стивен, мне пора. Напиши мне, если нужно, чтоб я что-нибудь для тебя вычитал. Лолли, я понимаю, ты хочешь мне добра, и мне жаль, что я веду себя как ребенок, но я уже никогда не смогу общаться с твоей сестрой. Я надеюсь, что она чувствует хорошо, и, разумеется, я желаю ей лишь всего наилучшего.

Дастин выбежал из пентхауса и испытал легкий приступ паники в лифте. Он воспользовался ингалятором, который всегда носил с собой (впервые за пару месяцев). Сделал два глубоких вдоха, и это помогло отдышаться, но не помогло сердцу, болевшему за девушку, которую он любил, но которая не ответила ему взаимностью.

VIII

Прошло пятнадцать дней с тех пор, как Кимми плакала, и она чувствовала, что заслужила нечто, чтобы отметить это событие. Ведь Наталья на свой тринадцатый «чистый» день получила оранжевый бейдж, а у Ника на брелоке для ключей болтался красный медальон, символизирующий девяносто дней, свободных от зависимости.

С момента первой вылазки чуть больше недели назад они общались почти каждый день. Кимми и Наталья сблизились в тот вечер за изысканными итальянскими блюдами, после того как Ник поставил крест на идее поужинать в ресторанчике «У Рауля», где он работал. Парень сказал, что предпочитает разделять разные стороны своей жизни, а появиться в заведении в качестве посетителя значило дать неверный сигнал коллегам.

После ужина, верная своему слову, Наталья провела два часа, окрашивая длинные светлые волосы Кимми в ярко-пурпурное омбре, переходящие на кончиках в лавандовый. Девушке очень понравилась ее новая прическа, и она призналась, что хочет и татуировку. Наталья ответила, что знакома с парнем, который сделает Кимми такую же, пусть даже еще ей нет восемнадцати. Но Ник, игравший на стоявшем в их крошечной двухкомнатной квартирке подержанном компьютере в «Фортнайт», был против.

– Какое тебе дело, будет ли у Кимми татуировка? – спросила Наталья.

– Она еще маленькая, – объяснил он. – Татушки – они навсегда, это не то же самое, что поменять цвет волос.

– Я сделала первую татушку, когда была младше нее, – заявила Наталья.

– А все потому, что у тебя отстойная мамаша, которая толком не присматривала за тобой, – сказал Ник, не сводя глаз с экрана. – Хочешь, чтоб ее мать подняла шумиху вокруг программы? Эти люди были добры к тебе.

– Ой, умоляю! – выкрикнула Наталья. – Ты не можешь знать! У тебя что, есть гребаный хрустальный шар, в котором можно видеть будущее?

– Поверь мне, я знаком с такими, как она. Я, можно сказать, вырос среди богатых девушек.

С этого момента спор быстро перерос в ссору. Кимми задумалась, решив вмешаться, но не осмелилась, поскольку слова Ника били в точку. Если она вернется домой с татуировкой, мама с ума сойдет. Дело не только в том, что она – еврейка, и татуировка не позволила бы ей быть похороненной на еврейском кладбище, но и в мнении родительницы, которая всегда говорила: тату – просто-напросто дешевка и разврат.

Если б кто-то пару месяцев назад спросил Кимми, сделает ли она когда-нибудь татуировку, она бы лишь посмеялась. Но сейчас она была одержима идеей вернуться домой совершенно иной девушкой. Совсем как в слегка переиначенном хите Тейлор Свифт: «Прошу прощения, старая Кимми не может подойти к телефону. Почему? Конечно же, потому что она мертва!»[79]

Самым увлекательным в ссоре Натальи и Ника оказались эскалация и внезапное затухание. На пике склоки они стояли лицом друг к другу, бросаясь ругательствами, словно ядерные державы бомбами во время апокалипсиса. Они ругались так громко, что Кимми испугалась, как бы кто-нибудь не вызвал полицию. В какой-то момент Наталья толкнула парня в грудь обеими руками, и он выглядел достаточно взбешенным, чтобы ударить ее, но ничего не сделал. На самом деле именно она пихнула Николаса, причем очень сильно.

Ник посмотрел Наталье в глаза, а с его губ сорвалось:

– Детка, мне очень жаль. Я такой урод. Я так люблю тебя. – А потом он поцеловал ее.

Наталья последовала его примеру, и они вдвоем начали целоваться, как сумасшедшие, что переросло в нечто более серьезное, когда он поднял ее и усадил на кухонный стол, а на пол посыпался дождь из пустых банок «Ред Булл». Кимми, загипнотизированная этим зрелищем, почувствовала грусть, когда они перенесли свой праздник любви в спальню и вернулись лишь десять минут спустя, как будто ничего не случилось. Единственное, что подруга сказала обо всем этом позже: вероятно, Ник прав и Кимми должна подождать с татуировкой, потому что у самой Натальи есть такие татушки, о которых она жалеет.

Кимми кивнула и поблагодарила ее за новую прическу, а затем промямлила, что вызовет «Убер», поскольку ей надо быть в центре до наступления комендантского часа. Наталья крепко обняла ее на прощание и сунула ей в карман полпачки ментоловых сигарет и зажигалку.

Кимми решила попрощаться с Ником, но тот уже вернулся к своей видеоигре и лишь бегло кивнул девушке.

Дожидаясь «Убера» у входа в многоквартирный дом, Кимми прислонилась к «Вольво» Ника и закурила. Она не могла не думать о словах Ника, мол, он рос с такими девушками, как она. Он сказал это так презрительно, что в обычной ситуации она бы обиделась, но сегодня даже не рассердилась. В данный момент она чувствовала, что и сама настроена против того типа девчонок, к которым принадлежала раньше. Наталья и Николас были спокойными и реальными: они говорили все, что хотели, когда хотели и столько, сколько хотели. Она особенно восхищалась тем, что Наталья не позволяла бойфренду указывать, что ей делать и думать, а еще тем, что она была готова наброситься на него и дать парню понять: он ей не хозяин.

Наталья была абсолютной задирой, и Кимми никак не могла насытиться ею.

Вскоре они стали неразлучны. Однажды, когда Ник взял двойную смену в ресторане, он дал Наталье ключи от машины. Девушки поехали в местный торговый центр, купили пиццу и закончили тем, что прокололи друг другу уши с помощью льда и иглы, которую они прокалили на зажигалке «Бик». Они использовали технику, которой в Вегасе Наталью научила ее лучшая подруга, Сара.

Теперь у Кимми было три дырки в правой мочке уха, а у Натальи – семь.

Именно в тот вечер Кимми призналась Наталье в том, что произошло в Нью-Йорке и как она очутилась в Аризоне. Наталья была хорошим слушателем и ни разу ее не перебила, а потом согласилась, что Кимми должна довести до конца свой план: встретиться с Вронским и дать ему почувствовать все на собственной шкуре.

Наталья заявила, что ей нравится быть девочкой, но она часто чувствовала, что у парней все проще. Они могли постоянно валять дурака, а приятели хвалили их, как истинных героев. Но если бы девица трахалась с кем угодно и, не дай бог, наслаждалась сексом, то ее бы назвали конченой шлюхой. Это нечестно. Единственный способ восстановить гендерное равенство – не придавать значения всяким глупостям и не извиняться.

– Если Ник накричит на меня, я буду орать еще громче. Если он ударит меня, я врежу ему еще сильнее.

– Черт возьми, неужели Ник тебя ударил? – спросила Кимми. – Ведь это действительно нехорошо, Наталья.

Наталья поклялась, что Николас никогда ее и пальцем не тронул и стал первым парнем, который не занимался рукоприкладством.

– Ник чист уже некоторое время, но наркоманы всегда непредсказуемы. Кто знает, каков он, когда срывается? Ни в коем случае не стоит терять бдительность. Но что-то мне подсказывает: он не такой.

– Похоже, он по-настоящему любит тебя, – сказала Кимми, не обращая внимания на то, что ее голос звучал мечтательно и задумчиво. Она всегда подмечала, как бойфренд смотрит на Наталью, и, даже невзирая на то, что изо всех сил старалась в эти дни двигаться только вперед, чувствовала в Николасе нечто особенное, напоминающее ей взгляд Дастина, когда они сидели в «Серендипити» за горячим шоколадом. Казалось, это было так давно, но память о нем была ясна, как церковный колокол тихим воскресным утром.

Ее терапевт объяснил, что нехорошо навешивать на воспоминания ярлыки «хорошее» и «плохое», нужно смотреть на них объективно, когда что-то может быть позитивным и негативным одновременно. Поэтому, хотя из-за Вронского она и считала то свидание с горячим шоколадом и Дастином плохим воспоминанием, сейчас Кимми решила, что могла быть неправа: само воспоминание оказалось приятным.

Внезапно она рассказала Наталье о Дастине, удивляясь, как могла быть настолько наивной с парнями, но понимая, как бессмысленно хотеть «начать все заново».

– Не надо себя корить. Ты и вообразить не можешь, сколько у меня было придурков. И куча парней, которые клялись, что любят меня. А Ник – единственный, которому я действительно верю. Я просыпаюсь в темноте посреди ночи и вижу, как он пристально смотрит на меня. Мило, хоть и немного странно, да? Мне это кажется невероятно крутым. Нельзя обвинять девушку в том, что она считает ужасно романтичным. Некоторые любят цветы и шоколад, а другие наслаждаются тем, что бойфренд набирает высокие очки, играя в аркаду «Мисс Пак-Ман» в дерьмовой пиццерии, а в строке победитель пишет: НЛН – «Ник любит Наталью», а не собственные инициалы.

Кимми рассмеялась вместе с Натальей и неожиданно спохватилась: как давно она не смеялась с подругами, и как ей этого не хватало!

IX

Отец Кимми и Лолли должен был прилететь, забрать младшую дочь и отвезти домой, но накануне его жена сломала каблук, выходя из ресторана, и врезалась лицом в тротуар, поранив коллагеновые губы и сломав несколько зубов.

– Мне бы очень хотелось быть в Аризоне, дорогая, но я не могу послать Дэвида одного на концерт «Ганз Н’ Роузез»[80], кроме того, я купила тебе билет, – сказала мать Кимми по телефону. – Ты ведь понимаешь, да? Я заказала билет на ночной рейс, вылет сегодня в одиннадцать. Папа заберет тебя в аэропорту. Ты должна была провести с ним первую неделю после возвращения, но, поскольку твоя мачеха разбила лицо, ты останешься со мной.

Кимми стояла в приемной «Дезерт Виста», разговаривая с Даниэллой. Официально девушку еще не выписали: личный мобильный телефон ей пока не отдали.

– Мам, ты не могла бы снять мне номер в отеле? Я просто там побуду, пока папа не прилетит в Аризону. Ненавижу ночные рейсы.

– Все ненавидят ночные рейсы, Кимми, – без колебаний ответила мать. – Но я заказала бизнес-класс, думаю, ты переживешь. Напиши мне потом из аэропорта. Люблю тебя.

Кимми вручила телефон секретарше и пошла собираться. Закончила она в спешке, бросив единственный чемодан в приемной и сказав, что вернется за ним вечером, когда будет вызывать такси до аэропорта. Она уже попрощалась с Натальей и Ником, но теперь, когда у нее имелось целых шесть часов свободного времени, хотела кое-что сделать. Как-то вечером, когда девушки прогуливались по дешевому торговому центру, Наталья увидела в витрине магазина понравившуюся ей черную кожаную мотоциклетную куртку. Она так увлеклась ею, что прижалась к стеклу всем телом и едва не целовалась с ним, оставляя влажные отпечатки языка на стекле.

– Если она тебе так нравится, просто купи, – заметила Кимми.

– Ну да, как будто я когда-нибудь смогу позволить себе такую куртку, – ответила Наталья. – Я тебя умоляю, детка, она должно быть, стоит по меньшей мере две сотен, если не больше. Это дороже, чем вся моя одежда вместе взятая.

И вот Кимми решила купить куртку для подруги. Две сотни оказались не слишком крупной суммой в мире Кимми, Лолли каждый месяц тратила больше на наращивание ресниц.

Однако Кимми не была уверена, что ее подруга не обидится. Настроения и мнения Натальи менялись ежеминутно. Куртка стоила триста двадцать долларов, и девушка воспользовалась кредиткой отца, чтобы купить две. Одну – для Натальи, другую – для себя.

Подобная одежда была не вполне во вкусе Кимми, но она знала, что Наталья будет носить ее постоянно, и хотела иметь что-то на память о подруге.

Наталья только что получила новую работу в магазине дешевых шин, поэтому Кимми решила не беспокоить ее в торговом зале. Она была в курсе, что молодые люди почти никогда не оставляли раздвижную дверь черного входа запертой, поскольку Наталья всегда теряла ключи от квартиры. Кимми собиралась положить подарок в спальне, присовокупив к нему записку и номер своего телефона. Она не хотела быть самонадеянной и думать, будто Натали и Ник откажутся от собственных планов, чтоб потусоваться с нею в аэропорту, особенно после того, как они вдвоем устроили ей неожиданный прощальный домашний ужин накануне. Парень приготовил удивительные тако (хотя сам он, как ни странно, их не ел), а Наталья сделала прикольные коктейли из гавайского пунша и энергетика «Ред Булл», использовав охладители для вина. Кимми удивилась охладителям, потому они не были предназначены для коктейлей, но никак это не прокомментировала, да и ее друзья – тоже.

Кимми как раз оставила подарок на кровати и сунула записку в карман куртки, когда услышала крик Ника в гостиной. Запаниковав, девушка бросилась к шкафу, чтобы спрятаться. Еще через несколько секунд Кимми поняла, что это не Ник и Наталья, а Николас и кто-то еще – мужчина постарше.

Стены были тонкими и дешевыми, и Кимми слышала практически все. Вскоре она поняла, что второй голос принадлежал отцу Ника. Теперь она догадалась, почему Ник ездил на такой дорогой машине – он угнал папин автомобиль и проехал на нем через всю страну.

Ник все кричал отцу, чтобы тот забрал свою чертову машину: ведь она ему все равно не нужна. Тогда отец спросил, есть ли у него вообще работа. Да. Может, он употребляет наркотики? Нет. А кто эта девушка, Наташа? Наталья, и я ни за что не оставлю любовь всей моей жизни, чтобы вернуться в Нью-Йорк, где для меня ничего нет.

«Нью-Йорк? – подумала Кимми. – Ник никогда не упоминал, что жил там». Отец Ника заметил, что единственное, на чем он должен сейчас сосредоточиться, это трезвость. Николас снова и снова клялся, что не употребляет наркотики, но его папа, похоже, нашел бутылки из-под вина на кухне, поскольку теперь они ругались еще сильнее. Все было просто ужасно, и Кимми отчаянно хотела сбежать, но знала, что у нее нет выбора, кроме как переждать. Она пыталась не слушать их и думать о чем-то другом, что оказалось очень трудно.

Папа Ника постоянно повторял: «Если ты не вернешься немедленно со мной, то с тобой все кончено, я умываю руки! Можешь забыть о том, чтобы брать деньги или когда-нибудь просить о помощи». Николас рявкнул: «Отвали», – и тогда отец парня действительно сорвался и закричал, что последний курс лечения в реабилитационном центре стоил сто тысяч долларов, которые пришлось взять из сбережений его младшего брата Дастина.

– И знаешь, почему? – спросил мужчина срывающимся голосом. – Потому что твой брат любит тебя, Николас. Дастин любит тебя так сильно, что скорее потратит все деньги, отложенные на университет, пытаясь спасти тебя!

Эта новость не только заставила Ника замолчать, но и заставила Кимми ахнуть так громко, что ей пришлось зажать рот рукой, дабы приглушить звук. «Ник – старший брат Дастина!»

Открытие потрясло Кимми так сильно, что она знала: она не может ждать, чем все кончится. Она должна уйти немедленно. Девушка вылезла из шкафа, открыла окно в спальне, пнула ногой ширму и выбралась наружу. Ее ноги коснулись асфальта подъездной дорожки, и она бросилась бежать. И даже не оглянулась.

X

Когда Анна прибыла на ежегодные благотворительные скачки в Гринвиче и услышала от Мерфа, что Вронский записался участником от ферм Стаугаса, она решила, что это шутка. Граф несколько раз встречался с ней у той самой яблони (трижды – после уроков), но спокойные прогулки верхом по ровному травянистому полю едва ли подготовили юношу к соревнованию со всадниками, которые тренировались месяцами.

– Просто какое-то безумие. Он не может этого сделать. – Анна взглянула на Мерфа: тот изо всех сил пытался поправить скособоченный бант сбоку металлической трибуны. Она толкнула парня локтем и аккуратно завязала голубую атласную ленту.

– Именно этак я ему и сказал! – ответил Мерф. – Разве нормальный чувак станет участвовать в пробеге? Нет, только этот сумасшедший белый парень. Что ж, ему придется продемонстрировать свою смелость в тимбер рейсинг.

Анна потрясенно вздохнула. Тимбер рейсинг являлся американской версией стипль-чеза, опасного вида конного спорта со строгими правилами. Стипль-чез (или скачки с препятствиями) получил популярность в Америке еще сто лет назад, хотя зародился гораздо раньше в Ирландии и Британии.

Кубок Мэриленда был своего рода суперкубком, игроки преодолевали дистанцию в четыре мили[81] с двадцатью двумя барьерами – заборами, обычно сделанными из дерева, причем различной высоты. Самый высокий барьер достигал пяти футов[82].

Однако сегодняшний заезд представлял собой не такое крупное спортивное событие, хотя и проводился ежегодно в Гринвиче, чтобы собрать деньги для детской больницы. Дорожки достигали четверти длины от классической дистанции, и на ней имелось лишь семь барьеров, самый высокий не превышал двух с половиной футов[83].

Все проектировалось с расчетом на подростков, однако каждый год кто-нибудь получал травму во время скачек.

Чрезмерно заботливый отец запретил Анне участвовать в соревновании, высказавшись о нелепости того факта, что участвовать может любой идиот, а большинство несчастных случаев происходит не из-за тренированных наездников вроде его дочери, но только потому, что глупые мальчишки стремятся произвести впечатление на хлопающих ресницами девчонок.

Анна и Граф по-прежнему общались лишь через текстовые сообщения в игре «Слова», хотя Вронский часто шутил, что им нужно купить одноразовые телефоны.

Сейчас он не ответил на ее звонок, что раздражало Анну. Сначала она думала послать Алексею сообщение, призывающее юношу отказаться от участия в скачках, и даже написала, что лошади придется перепрыгивать через ее труп, если он так уж этого хочет, но воздержалась. Она просто удалила набранный текст. Потом она решила сменить имя Вронского в списке контактов на что-нибудь другое, но сразу же вспомнила о родном брате и печально известном «Брэде», поэтому не смогла заставить себя сделать это.

Не зная, что еще можно предпринять, она открыла приложение с игрой «Слова» и написала, что он должен немедленно позвонить ей. Затем Анна спросила Мерфа, не найдет ли он для нее Графа, чтобы тот встретился с ней, но резко оборвала себя на полуслове. Все присутствующие знали, кто она такая, а значит, были в курсе: она – девушка Александра. Если ее увидят с Вронским, это вызовет подозрения.

«И что теперь делать? – подумала она. – Вот что получаешь за ложь».

Анна понимала, что крутит настоящий роман за спиной бойфренда, но продолжала оправдывать себя: она порвет с Александром, как только он встанет с постели, а это случится не позже, чем через месяц.

Она часто ругала себя. Почему она не сказала Вронскому, что они должны подождать? Но каждый раз, когда она думала о том, чтобы покончить с этим романом, Анна обнаруживала, что абсолютно бессильна. Пламя обоюдного желания было не так легко погасить: оно уподобилось хитрой свече, которую невозможно задуть.

Анна всем сердцем верила, что причина невероятного секса кроется в том, что они безумно влюблены. Как будто химию между ними нужно смешивать и взбалтывать, чтоб она не осела и не стала ядовитой. Никогда она еще не чувствовала себя такой живой и счастливой, как в объятиях Вронского. Если и был какой-то недостаток в их отношениях, то заключался он в том, что чем больше они общались, тем больше им этого хотелось: они уже стали зависимы друг от друга.

Каждое утро, когда Анна брала телефон и проверяла сообщения в игре, она видела: «Доброе утро, красавица! Я хочу тебя, я хочу тебя, я хочу тебя». Вронский старался не говорить о своих бывших, но недвусмысленно намекнул, что происходящее между ними совершенно не похоже на то, что он испытывал раньше. Это были не просто слова, которые он скармливал ей, а чистая правда – его любовь к Анне была беспрецедентной.

С тех пор как они впервые стали близки в ее доме, молодые люди умудрялись видеться практически каждый день, даже если это был всего лишь один час ранним утром перед школой. Вронский стал ночевать в особняке Беатрис и после встреч с ней возвращался на Манхэттен на мотоцикле, тогда как Анна говорила маме, что пойдет в школу пораньше, чтобы успеть доделать домашнее задание.

Подъезжая к дому Беатрис, она видела любовника в конце длинной подъездной дорожки. Поскольку им нельзя было показываться на людях, в поисках укромного места они объезжали весь Гринвич. В первый раз они припарковались на заднем дворе церкви, что Анну не очень обрадовало, но, когда рука Вронского скользнула вниз по ее джинсам, она забыла, где находится.

Вчера Анна заехала за ним, а потом молодые люди катались по городу и в конце концов решили уединиться на подземной парковке, спустившись на самый нижний уровень. Она перелезла через рычаг переключения передач, задела его и случайно вырубила фары. Накануне она решила, что лучше надеть юбку. Позже Анна призналась, что никогда в жизни не выходила из дома без белья и добавила, что в рюкзаке у нее – чистая пара.

Тот факт, что Анна так сильно хотела его, наполнил Вронского желанием, которое он не мог сдерживать. Обычно Алексей оскорбился бы тем, что стал, как сказали бы друзья, «скорострелом», но Анну опьяняла его неспособность контролировать себя. Она просто оставалась на нем, и через несколько минут он вновь становился твердым внутри нее, причем второй раунд длился намного дольше первого. Наслаждаясь изысканной пыткой, она медленно оседлала его, стараясь сдерживаться как можно дольше, но она часто ловила себя на том, что выкрикивает его имя. Они прошли три круга, и Анна в конце концов опоздала на латынь. Coitus, coituum, coitibus[84].

– Анна, перестань проверять телефон, – сказала Беатрис с лукавой улыбкой. – Если б я знала, что уси-пуси сделают меня такой же мечтательной, как тебя, я б давно это попробовала.

Они сидели на трибунах, предназначенных для зрителей тимбер рейсинга, который должен был начаться с минуты на минуту. Анна покраснела от смущения, услышав слова Беа.

– Прости, – извинилась она. – Я просто не знаю, почему он не ответил. А тебе не кажется, что он с ума сошел, раз решил участвовать в скачках?

– Не волнуйся, милая, – успокоила ее Беатрис. – В свое время кузен был отличным наездником. Мать Графа всегда повторяла, что его наставник говорил, будто у Алексея уверенность и талант будущего олимпийца. Вот если б здесь устроили гонки на мотоциклах, я бы нервничала. Конечно, он сумасшедший, раз стал участником, но парень всегда был адреналиновым наркоманом. Если и нужно о чем-то беспокоиться, то лишь о кобыле моей мамы. Вронский настроен на победу, а значит, Фру-Фру придется работать усерднее, чем она привыкла. Но я уверена, что ты и так в курсе… когда речь идет о В.

Анна постаралась не реагировать на замечание Би, которое показалось ей слишком резким. Возможно, Беа даже не осознавала, что ведет себя колко. Наверное, она немного завидовала счастливому сиянию Анны. Вронский сказал ей по телефону, что тайная любовная связь кузины с Далией, циркачкой с костюмированной вечеринки, внезапно оборвалась после ночи, проведенной в городском клубе, когда Беатрис обнаружила, как Далия демонстрирует свое акробатическое мастерство Ройсу, сводному брату Би, в чью квартиру они ворвались накануне вечером.

Беа восприняла это не очень хорошо, и Далию вышвырнули на улицы Сохо в рубашке и одной туфле.

Не выдавая того, что ей известно, Анна схватила Беа за руку и сказала:

– Я так счастлива, что мы целый день проведем вместе. Мне очень жаль, что в последнее время я была немного не в себе, но хочу, чтобы ты знала, я очень благодарна тебе за помощь… ну, ты понимаешь.

Беатрис обрадованно улыбнулась: ведь она получила заслуженную благодарность.

– Какая ты куколка. Если он счастлив, то и я – тоже. – Беа обняла Анну, но, когда отстранилась, ее улыбка исчезла, а на смену пришел хмурый взгляд. – Вот и весь наш веселый день, – пробормотала она. – Не смотри сразу, но у нас намечается проблема.

Анна немного подождала, а затем медленно повернула голову. Ее сердце застучало, словно часы, отбивающие полночь, возвещавшие конец волшебного вечера Золушки. Элеонора, в нелепой розовой шляпке, толкала инвалидное кресло Александра. Поскольку коляски не предназначались для передвижения по траве, зрелище было жалким. Все в городе знали об аварии, и вскоре на помощь парочке бросилась огромная толпа. Через минуту несколько крупных мужчин в форме сотрудников ипподрома несли Александра через поле, словно он был королем.

Прозвучал предупреждающий гудок, и на долю секунды Анна подумала, не показалось ли ей это, но быстро поняла, что слышала горниста. Он возвещал о том, что соревнования начнутся через десять минут.

Телефон Анны завибрировал: она получила сообщение от Мерфа.

«Анна, я сказал ему, что ты не хочешь, чтоб он участвовать, но он ответил, чтоб ты не беспокоилась. Цитирую: «У меня это в крови». Он хотел, чтоб я передал тебе еще кое-что».

Она смотрела на облачко сообщения, ожидая окончания, но ничего больше не появлялось. Анна отправила свое послание.

«Что? Что он хотел сказать?????»

Мерф снова начал набирать текст, и Анне захотелось встряхнуть телефон, как будто так ответ пришел бы раньше. Она нетерпеливо взглянула в бинокль, чтоб изучить линию старта, и заметила Вронского верхом на Фру-Фру, лошади матери Беатрис. Юноша ерзал в седле. «Детка, – подумала она, – зачем, зачем ты это делаешь?»

Телефон Анны завибрировал, и она прочитала ответ Мерфа.

«Извини, уронил мобильный! Он сказал, что выиграет для тебя этот приз!»

Анна посмотрела на эмодзи: палец, поднятый вверх, бицепс и кубок.

XI

Не желая покидать свое место рядом с Беатрис, Анна притворялась, сколько могла, будто не замечает появления Александра. Она смотрела на поле в бинокль, надеясь, что соревнования скоро начнутся, и она сможет разобраться с официальным бойфрендом позже. Это была какая-то пытка: почему она должна ухаживать за своим уже лишь формальным парнем, тогда как ее истинная любовь попытается преодолеть семь барьеров на чужой, незнакомой лошади.

Она схватила Беа за руку и нервно сжала ее.

– Просто дыши, – прошептала Беа подруге. – Сегодня в соревнованиях участвует младший брат Адаки, а ему только одиннадцать. С Вронским все будет в порядке.

Беа сидела неподвижно, наслаждаясь напряженным моментом, всегда собранная в стрессовых ситуациях.

Анна опустила бинокль и увидела брата, стоящего перед трибунами. Она хотела дать ему понять, что опасность совсем рядом, но не успела, так как Лолли подбежала к парню и что-то прошептала на ухо. По лицу Стивена Анна поняла: Лолли только что сообщила ему об Александре и Элеоноре.

Внезапно брат взглянул на Анну, и она быстро кивнула, дав понять, что в курсе. Стивен схватил Лолли за руку, и они вдвоем направились к трибунам. Они поднялись всего на две ступеньки, когда Элеонора появилась позади них, похлопав девушку по спине. Бедняжке ничего не оставалось, кроме как повернуться и быть любезной. Анна опустила бинокль и надела темные очки, радуясь, что сегодня – солнечный день, и никто не может взглянуть в ее глаза, защищенные авиаторами «Оливер Пиплс Бенедикт».

Лолли указала наверх, на Анну и Беатрис, и Элеонора радостно помахала им.

– Анна! – закричала она, и ее пронзительный голос стрелой пронзил нервы Анны. – Спускайся вниз! Александр тут.

– Как думаешь, я могу притвориться, будто не слышу ее? – спросила Анна сквозь стиснутые зубы, пытаясь махнуть Элеоноре, чтобы она поднялась к ним.

– Извини, детка, – ответила Беа. – Похоже, ты должна спуститься, поскольку я не собираюсь сидеть с этой тупой шлюшкой в шляпе.

Анна знала, что Беа права. Толпа ждала от нее именно этого. Она встала и начала спускаться. Миновав Стивена и Лолли, она предложила им свое место, и брат быстро и сочувственно пожал ее руку. Бойфренд снова сидел в инвалидном кресле, и кто-то принес ему тюк сена, чтобы он мог положить сверху ногу, обутую в стеклопластиковый ботинок. На голове Александра была нахлобучена бейсболка с логотипом Гарварда, а на лице играла безмятежная улыбка, в которой Анна сразу узнала его опиоидную ухмылку.

К тому моменту, как она добралась до кресла, она уже кипела от злости, но, понимая, что все смотрят на нее, поприветствовала юношу улыбкой.

– Привет, – сказала она. – Я думала, ты решил, это будет слишком сложно для твоего первого появления на публике.

– Это была моя идея, – перебила ее Элеонора, чей голос скрипел, словно ногти по доске. – Все звонили домой и просили повидаться с Александром. Я подумала, почему бы не привести гору к Магомету? Кроме того, мы редко тебя видим, а мой брат скучает по своей девушке. Вот так. Теперь. Мы. Тут.

– Элеонора, я заезжала сегодня утром, – возразила Анна. – Когда ты была на занятиях зумбой.

– Да, но Александр жаловался: ты осталась на пять минут, а потом упорхнула, как делала всю последнюю неделю.

Прежде чем Анна успела сказать хоть слово, прозвучал стартовый выстрел и гонка началась. Анна приникла к биноклю. В состязании участвовало двадцать пять наездников, которые стартовали с интервалом в пять секунд группами по пять человек. Она знала, что пять секунд – ничто для быстрой лошади, и вскоре участники уже сбились в кучу. Ее сердце билось так же быстро, как стучали по траве копыта.

– Анна, Анна? – захныкала Элеонора. – Я забыла бинокль, можно посмотреть в твой?

– Нет, – ответила она. – Тебе следовало взять свой собственный.

Она услышала, как Элеонора потопала прочь в поисках кого-нибудь, кого можно было довести до белого каления.

– Анна? – тихо сказал Александр. – Можно мне воспользоваться твоим биноклем? Я отдал свой Элеоноре, но, полагаю, сестра оставила его в машине.

Анна молча отдала бинокль Александру, но не свела взгляд с лошадей, которые сейчас огибали флагшток и вскоре должны были снова оказаться перед трибуной. Насколько она могла судить, Фру-Фру шла хорошо. Может, Беатрис права, и Алексей – прирожденный наездник. Лошадь была опытной и знала, что делать.

Через несколько секунд первые три лошади уже достигли трибуны, и каждая ловко преодолела заборчик. Толпа зааплодировала, как и Анна, обрадованная тем, что Алексей уже вырвался на четвертое место и догоняет соперников. Она хотела бы выкрикнуть имя Вронского достаточно громко, чтобы он услышал его, но это было невозможно.

Александр схватил ее за руку и потянул к себе, чтоб она стояла прямо у кресла.

– Можно мне взять бинокль? – спросила она, понимая, что не должна делать этого. – Пожалуйста.

– Конечно. Извини. У тебя наверняка столько друзей соревнуется, – ответил он. Анна наблюдала за скачками, но уловила неудовольствие в тоне Александра.

Толпа ахнула, когда одна из лошадей сбила деревянную балку. К счастью, это была одна из последних лошадей, столкновения не произошло, и всадник к большому облегчению окружающих смог выправиться и продолжать гонку. Анна заметила, что Мерф выбежал поправить препятствие. Она на мгновение отвела взгляд от финишной черты и вдруг услышала крики.

Линзы бинокля приблизили хаотичную сцену. Анна увидела, что во время прыжка через последний, самый высокий барьер, по меньшей мере три лошади упали. Зрелище представляло собой неуклюжую кучу скрюченных ног. Анна ахнула, отчаянно просматривая все вокруг, надеясь, что Фру-Фру не попала в свалку. Не в силах удержаться, девушка перепрыгнула через тюк сена и выскочила на поле.

– Мерф! – закричала она. – Это был он? Он в порядке?

Мерф, уже бежавший к месту свалки, остановился, повернулся лицом к Анне, которая пока что стояла в одиночестве. В ее лице не было ни кровинки.

– Возвращайся, Анна! – завопил Мерф. – Я дам тебе знать, как только все закончу.

Стивен, который, конечно же, увидел, как сестра выбежала в поле, быстро перепрыгнул через ограду и в считанные секунды оказался рядом с Анной. Обняв девушку за плечи, он увлек ее обратно к трибунам. Анна закрыла лицо ладонями, но было поздно: все поняли, что она сделала.

– Веди ее сюда! – крикнул Александр, его голос был громче, чем когда бы то ни было после несчастного случая.

Не зная, что делать, Стивен сперва подумал о том, что лучше увести сестру прочь, но сообразил, что она никуда не уйдет, пока не узнает судьбу Вронского, и проводил ее к креслу Гринвичского Старику. Анна села на край тюка сена, на котором лежала нога Александра, и быстро вытащила телефон, ожидая новостей.

Через несколько секунд она увидела сообщение Мерфа.

«Он в порядке. Но Фру-Фру спала. Упала – автозамена!»

Анна заплакала от счастья. С ним все хорошо!

– Что там? – строго спросил Александр.

– Одна из лошадей сильно поранилась. Это ужасно. Я пойду туда.

– Нет, Анна, – ответил он. – Я хочу уехать прямо сейчас, и ты идешь со мной.

Анна взглянула на него в шоке и удивлении.

– Как будто я – какой-то домашний питомец, которым можно командовать по прихоти хозяина?

– Анна, – тихо объяснил Александр, – я плохо себя чувствую. – Ты же, очевидно, очень расстроена, и все смотрят. Мы едем домой немедленно. Стивен, не поможешь с креслом?

Стивен посмотрел на сестру, и она покорно кивнула. Девушка знала, что должна подчиниться. Ее единственным утешением стало то, что во всей этой суматохе и спешке вернуть Александра домой они забыли об Элеоноре. Анна улыбнулась, подумав, как сводная сестра ее бойфренда будет искать их повсюду в своей уродливой розовой шляпке.

XII

Больничная койка была установлена в оранжерее, потому что Александр еще не мог подняться по лестнице в спальню. Анна сидела в кресле-качалке у окна и смотрела на просторный задний двор. Обратно они ехали в молчании, а после того, как прислуга помогла юноше лечь на кровать, Стивен ушел, чтобы забрать Лолли. Он крепко обнял сестру и сказал, что подождет ее дома, пока она не вернется. Анна просто кивнула, понимая, что если она заговорит, то начнет плакать.

Александр знал, что должен задать ей вопрос, но медлил. Он хотел подождать: пусть сперва нога перестанет пульсировать и начнет действовать «Перкосет». Однако ему не надо было объяснять, что таблетка не справится с душевной болью. Так что пока молодые люди хранили молчание.

Элеонора уже несколько недель что-то подозревала, но Александр прерывал ее всякий раз, когда сводная сестра заговаривала об изменившемся поведении Анны. Да, его накачали лекарствами, но он не идиот. Он заметил все, на что жаловалась Элеонора, но не мог и не хотел верить, что это правда. Девушка, которую он знал и любил, девушка, на которой он собирался жениться, становилась раздражительной и отчужденной во время своих визитов, а он не мог заставить себя спросить ее, почему. Причина заключалась в том, что он боялся честного ответа.

Но теперь ситуация изменилась. Она раскрыла карты перед всем городом, а у него осталось лишь сожаление. Ему было жаль, что он не решал проблему раньше. Ему было жаль, что он согласился присутствовать на скачках. Ему было жаль, что он поехал на вечеринку, решив забрать ее той снежной ночью. И ему было жаль, что он ушел без нее, хотя знал, что не должен так поступать.

Он просто не мог поверить, что Анна могла влюбиться в такого парня как Вронский. Казалось невозможным, что симпатичный мальчишка с оленьими глазами и светлыми волосами причиняет ему столько страданий. Даже смешным. Но теперь уже никто не смеялся, особенно Александр.

– Анна? – сказал он хриплым, надтреснутым голосом. – Ты сама начнешь или мне сделать первый ход?

– Это правда, – тихо ответила она.

– Что – правда? – спросил он.

– Твои подозрения обо мне и Вронском. Мы… – Она помедлила. – Я неверна тебе. Мне следовало признаться тебе раньше. У меня были все основания рассказать тебе о своих чувствах к нему, но… – От стыда у Анны пересохло во рту. Она не могла продолжать. Она отчаянно хотела, чтобы пол под ее ногами разверзся и поглотил ее целиком вместе со стулом и всем прочим. «Ну почему, почему я не порвала с ним заранее? Теперь разразилась катастрофа. И мне некого винить, кроме себя самой».

– Но?.. – спросил он, отказываясь упрощать для нее разговор.

– Но ты попал в аварию, и я решила подождать. Но потом не смогла уже ждать с ним, и я… мы… прошу, не заставляй меня продолжать.

– Ты должна, – ответил он, голос его стал стальным и холодным как лед. – Я слушаю.

– Я спала с ним! – выкрикнула она, рассердившись на Александра за то, что он заставил ее сказать это, пусть даже знала, что не имеет права злиться. – Я изменяла тебе за твоей спиной, пока ты лежал на больничной койке, доволен? Это неправильно, но мне было все равно. Я понимала, что так нельзя, но я не могла справиться. У меня не было выбора.

– Не было выбора? – заорал Александр. – Он вынудил тебя? Он тебе угрожал? Конечно же, у тебя был выбор! У всех есть выбор. А у тебя – гротескная ошибка в суждении… моральная черная дыра, которая высасывает из тебя все хорошее и достойное.

Ей понадобилось приложить максимум усилий, чтоб не вскочить и не убежать, не оглядываясь. Анна чувствовала, что вот-вот расплачется, но не проронила ни слезинки. Она до боли прикусила нижнюю губу.

– Я была неправа. Ты заслуживаешь лучшего. Но теперь слишком поздно. Все случилось. Я изменила тебе и теперь могу лишь принести свои извинения.

– У тебя к нему чувства? – спросил Александр. Он собирался выяснить как можно больше, прежде чем решать, что делать дальше.

– Конечно, – ответила она. – Или ты надеялся, что я это лишь ради секса? Ты считаешь, я бы переспала с ним, если б он был мне безразличен? Ты так плохо обо мне думаешь?

– Это несправедливо, Анна. Я даже не представлял, что ты несчастна. Все из-за того, что ты не была на моем выпускном?

– Что? – Анна попыталась скрыть раздражение, но не сумела. – По-твоему, это из-за выпускного? Что за абсурд!

– Да? – настаивал Александр, и теперь его голос звучал печально. – Потому что, возможно, если б ты тогда танцевала со мной, как… – Он сглотнул и уже не смог продолжить. Он до сих пор помнил, как Вронский и Анна смотрели друг на друга на танцполе на вечеринке у Беа, и пытался забыть ту сцену. Повторять себе, что это ничего не значит, было бессмысленно: он знал, что это значит все. – Я устал. Мне нужно отдохнуть, – добавил он. – Нога меня убивает. Мы можем поговорить завтра?

– Александр, нам больше не о чем разговаривать. Мне жаль, что все кончилось так, но все действительно кончено. – Анна встала, чувствуя облегчение от того, что исповедалась и теперь может уйти. Она хотела поехать домой, свернуться калачиком и поспать.

– Нет, Анна, – заявил Александр. – Ты не выбросишь годы, которые мы провели вместе, как будто они не имеют значения. У нас были планы, общее будущее. Разве ты не окажешь мне любезность, не проявишь приличие, чтоб обсудить и это? Помоги мне понять, что случилось! Ты ведь не можешь думать, что у тебя есть будущее с ним! Он же, мать его, ребенок.

Анна снова села. Печаль на лице Александра причиняла ей боль. Он выглядел таким беспомощным на больничной койке, со сломанной ногой, в комнате, заставленной уродливыми вазами и дешевыми корзинами с увядающими цветами для выздоравливающего. Последние слова Александра действительно сильно задели ее, а тон парня напомнил об отце и о том, как Эдвард разговаривал со Стивеном, когда был разочарован сыном.

Она закрыла глаза, и на нее обрушилась чудовищность ситуации, словно внезапный проливной дождь. Предки узнают, что она натворила. Отцу и матери Александра тоже все расскажут. У Анны сложились прекрасные отношения с родителями бойфренда, и папа Александра всегда говорил, что любит ее как дочь. Их жизни всецело переплетены, это было настолько похоже на брак, насколько вообще возможно для двух подростков. Какая же она дура! Почему она думала, что может просто сказать ему «все кончено» и выйти за дверь, как в каком-нибудь дурацком фильме, где парень не получает девушку и просто принимает свою судьбу.

– Ладно, ты прав, – уступила она. – Почему бы тебе не поспать, а я вернусь завтра?

– Не встречайся с ним, – сказал Александр, глядя ей прямо в глаза. – Можешь мне пообещать? Не встречайся с ним и вообще не общайся, пока мы не побеседуем завтра. Ты должна мне, по крайней мере, это.

Анна не была лгуньей, и на самом деле в последние несколько недель она очень старалась не врать, даже если уклонялась от ответов и говорила полуправду о своих планах и местонахождении. Поэтому Анна заверила бойфренда, что не увидится с Вронским и не будет с ним общаться до тех пор, пока не встретится с Александром, и она была честна. Они провели вместе несколько лет как парень и девушка, и она действительно любила его… или думала, что любит.

Но только теперь, влюбившись во Вронского, она поняла разницу между влюбленностью и любовью.

Анна сдержала слово, данное Александру, и не отвечала на послания Графа и на его звонки. Она проигнорировала звонки и сообщения Беатрис, не желая использовать эту лазейку для обмана и делать кузину Вронского посредником. Так что она просто легла и спала дольше и крепче, чем в последние недели.

На следующее утро она поехала к Александру, и молодые люди продолжили выяснять отношения, то крича, то плача. Бойфренд заявил, что любит ее и хочет все уладить. Он верил, что, хотя Анна и сказала, будто любит Вронского, это неправда, и она очарована внешностью и веселым нравом Алексея. Гринвичский Старик не сомневался, что Граф ей не ровня, тем не менее, Александр все же взял на себя часть вины. Он сетовал, что оказался поглощен собственной жизнью, а она, конечно, имеет право на развлечения и танцы, и ему следовало дать ей это. Юноша умолял Анну уделить ему немного времени, хотя бы пару недель, чтобы хорошенько все обдумать. Если она согласится, но потом решит, что по-прежнему хочет порвать с ним, тогда он сделает все возможное, чтоб ее репутация не пострадала, и никогда не скажет о ней ничего плохого. Он даже будет отрицать очевидное и станет твердить всем и каждому, что бывшая девушка не предавала его, изменив с Вронским.

Анна нерешительно согласилась на компромисс, но добавила, что повидается с Вронским, поскольку хочет сообщить ему о своих планах, хотя между ними ничего не будет. Она поставила условие, чтобы в течение следующих двух недель Александр не считал ее своей подругой. Она свободна от всех обязательств. Парень принял услышанное к сведению, но уговаривал ее не проводить время с Вронским наедине, потому что это замутит ее рассудок.

К тому моменту, как они закончили эмоциональную торговлю, стемнело и лил проливной дождь. Анна слишком устала, чтоб обратить на это внимание.

XIII

Кимми провела утро с матерью в общественной школе номер сто тридцать семь, куда она записывалась новой ученицей. Даниэлла не была в восторге от решения дочери оставить Спенс, но слишком боялась с ней спорить. Возвращение Кимми с ее новыми пурпурными волосами, в черной кожаной куртке, ботинках «Доктор Мартинс» и с темным лаком на ногтях заставило мать нервничать. Кимми слышала, как родители ссорились в то утро, когда отец забрал ее из аэропорта. Она сразу пошла в комнату, а предки начали разговаривать на кухне. Она сказала папе о своем решении уйти из Спенса еще в машине и попросила его сообщить об этом маме. Он не хотел, но Кимми вынудила его, непринужденно напомнив, что он ни разу не навестил ее в Аризоне и даже не потрудился прилететь за ней.

– Мне пятнадцать, пап, ты серьезно хочешь, чтоб я винила тебя во всем, когда стану взрослой?

Родители согласились перевести ее в обычную школу, хотя предупредили, что она может остаться на второй год, но она прошла все необходимые тесты, чтоб посмотреть, сможет ли перевестись в Стайвесант или Бронкс Сайенс, две лучшие государственные школы Нью-Йорка, на следующий год. Она вспомнила, что Дастину нравится учиться в Стайвесанте, и, хотя и сомневалась, что столь же умна, ей захотелось попробовать.

Во время ночного полета на Восток она безостановочно думала о Дастине. Кимми никак не могла выбросить из головы, как отец заявил Николасу, что Дастин ради реабилитации брата отдал сбережения, предназначенные для учебы в университете. Она не была уверена, что Лолли сделала бы для нее то же самое, и знала, что прежняя Кимми тоже бы так не поступила.

Ей очень хотелось вернуться в прошлое и побольше расспросить Дастина об его отношениях со старшим братом, а заодно и о том, каково это – быть усыновленным. Внешне казалось, что у мальчишки хорошая жизнь: ведь он умен и уже готов успешно поступить в университет, хотя, с другой стороны, его родители давно в разводе (такая ситуация, впрочем, наблюдалась и у всех остальных). А еще, наверное, для него не слишком просто быть единственным темнокожим в семье. Но Кимми знала, почему не засыпала его вопросами: она оказалась эгоистична, ее заботили глупые вечеринки и сообщения от другого парня.

Кимми поверить не могла, что все так изменилось за месяц ее отсутствия: автокатастрофа, травма Александра, погибшие лошади и разбитые сердца. Но вместо того, чтобы чувствовать себя оторванной от жизни, она была счастлива, что отсутствовала, и это еще больше укрепило ее решимость отказаться от ерунды вроде частной школы для богатых детей. Если государственное учреждение достаточно хорошо для Натальи и Дастина, то и для нее – тоже.

В конце их встречи, когда новый директор мистер Криски сказал: «Увидимся завтра», – Кимми была потрясена. Она считала, что ей надо идти на уроки в этот же день. Он объяснил, что учиться в государственной школе несколько проще, и решил, что лучше ей начать посещать занятия со свежей головой. Затем он добавил: «Погуляй, купи себе мороженого, весна на пороге!» Кимми улыбнулась: она поняла, что сделала правильный выбор.

Потом мать собралась на фитнес и спросила, не хочет ли дочка присоединиться к ней. Она отказалась, поскольку хотела пойти в Центральный парк и насладиться последним днем свободы, прежде чем начать учебу в новой школе. Даниэлла вздохнула с облегчением, услышав ответ, а Кимми сообразила, что родительница еще не привыкла к новой Кимми. Она едва не обвинила маму, но решила оставить все, как есть. Конечно, с некоторых пор она стала сильнее и подпитывалась собственным гневом, но это не значило, что она хотела превратиться в полную стерву. Какой бы жесткой и крутой ни была Наталья, она также оказалась и крайне предусмотрительной. Перед отъездом Кимми Наталья украла в супермаркете «Уолмарт» несколько дешевых золотых колец и серьги, прихватив пару и для подруги.

Кимми коснулась ворованной серьги и подумала о Наталье.

Наталье очень понравилась кожаная куртка, которую Кимми ей подарила, и она послала подруге фотографии в обновке. Она выглядела круто, и Кимми всегда знала, что так и будет. Они переписывались по нескольку раз в день после возвращения девушки в Нью-Йорк, но внезапно количество сообщений сократилось, а еще через три дня и вовсе воцарилась тишина. Кимми на мгновение задумалась, не плохой ли это знак, но решила думать о хорошем. Может, Наталья и Николас были заняты построением своей новой парной карьеры инфлюенсеров «Инстаграма». Во время прощального ужина Ник раскрыл Кимми секрет: Наталья должна была сниматься в классных видеороликах, посвященных окрашиванию волос, и рассказывать о том, как создать альтернативный образ рокерши. Парень планировал ставить и снимать видео прямо в квартире, кроме того, он много читал о кинорежиссерах и здорово разбирался в кинематографе. Очевидно, эта идея пришла ему в голову после того, как он увидел, как Наталья красит волосы Кимми в тот вечер, когда они вместе тусовались.

Позже, уже в постели, Николас сказал Наталье, что она не только невероятно харизматична (это было правдой), но и, помимо прочего, – прирожденный инструктор: ведь он заметил, как кратко, четко пошагово девушка объясняла Кимми свою технику окрашивания.

Он все продумал. Он собирался взять несколько дополнительных смен, чтобы заработать больше денег, или, черт возьми, стать водителем «Убера». Тогда он сможет купить подержанное осветительное оборудование и цифровую камеру в придачу, чтоб он мог должным образом запечатлеть крутизну своей подруги.

«И никаких дерьмовых айфонов», – повторял он во время прощального ужина.

Кимми подумала, что идея блестящая, и вызвалась стать одной из Натальиных моделей «до и после». Она сказала, что, когда они начнут набираться опыта, она прилетит в Аризону, чтобы помочь. Может, на летние каникулы. Наталья и Кимми подняли тост за Ника и его талант, а он по-мужски велел девчонкам отвалить, хотя было очевидно, что он доволен.

Это был единственный раз, когда Кимми видела Ника возбужденным чем-то другим, кроме игры «Фортнайт» и задницы Натальи. Но она не льстила парню, она действительно считала это отличной идеей.

Когда Кимми лежала в постели в свою последнюю ночь в «Дезерт Виста», она подумала, что здорово иметь такого бойфренда, который верил бы в нее так же, как Ник верил в Наталью. Это стало целью, которую Кимми записала в разделе «Долгосрочные проекты» своего дневника.

Именно обо всем этом Кимми и думала, когда шла через парк на занятия, потому что у нее остался лишь один пункт, который она не успела вычеркнуть из списка «Разобраться со старым дерьмом». Она почти отказалась от идеи бросить вызов Вронскому, думая, что, может, лучше оставить прошлое в прошлом. Она хотела думать только о будущем, но потом Лолли рассказала ей о драме, которая разворачивалась между Анной и Александром, и гнев Кимми вернулся. Мало того, что Граф чуть не погубил ее, так теперь еще и потащил вниз Анну.

С такими мыслями она дошла до дома, где жил Вронский.

Когда швейцар позвонил в квартиру, чтобы предупредить экономку о визите Кимми, девушка объяснила, что принесла домашнее задание для Алексея, и решила, что он сейчас дома, восстанавливается после несчастного случая на скачках. Ее сразу же пустили, и она невольно задумалась, не сообщила ли экономка, кто именно пришел. Но когда она переступила порог квартиры и обнаружила, как женщина разговаривает по телефону, то поняла, что той вообще нет дела до Кимми.

Она нашла его спальню и постучала, назвавшись через закрытую дверь. Она крикнула, что ей нужна минутка, и несколько секунд спустя он открыл дверь, натягивая толстовку поверх заклеенного медицинским скотчем торса. Вронский явно удивился, увидев ее, и она уже хотела извиниться за свое появление, но тотчас прикусила язык, вспомнив, что Наталья говорила об извинениях как о последнем прибежище бесхребетников. Кимми не была слабачкой, по крайней мере, не сегодня.

Она вошла в тускло освещенную спальню и развернула стул так, чтобы видеть Графа, тогда как он сел на незастеленную постель. Вронский предложил налить ей чего-нибудь выпить и поговорить на кухне, но она отказалась.

То, что она собиралась сделать, не требовало много времени. Он знаком предложил ей начинать, и она начала.

Она рассказала ему о том, как была в Аризоне, и о многочисленных изнурительных сеансах психотерапии. Она добавила, как много узнала о себе, и объяснила, что, вернувшись в Нью-Йорк после того, как вдребезги разбились ее мечты о танцах на льду, она не смогла по-настоящему погоревать о потере. Судя по теории психотерапевта, она страдала от банальной депрессии. Потом она заявила, что, когда он поцеловал ее в канун Нового года, она впервые за долгое время почувствовала себя счастливой.

Она продолжила, поведав о том, что не имела особого опыта общения с парнями, и раньше она стыдилась признаваться в этом, но теперь уже все равно. Ей пятнадцать лет, она совсем еще ребенок и понимает, что глупо притворяться более опытной, чем есть на самом деле. Затем она рассказала Графу, как сильно он обидел ее, когда не позвонил на следующий день после того, как они занялись сексом друг с другом, и созналась, что солгала о том, что спала с тренером: ведь в действительности она была девственницей, но умолчала об этом факте.

– Ты знал, что я вру? – спросила она.

Надо отдать ему должное, Вронский подтвердил, что подозревал нечто подобное, но не придал этому значения. Он поинтересовался, чувствовала ли Кимми, что ее принуждают к сексу, и она ответила, что, хотя он и не принуждал ее ни физически, ни вербально каким-нибудь жутким образом, она ощущала некоторое давление, поскольку ей отчаянно хотелось понравиться ему. Образно говоря, она чувствовала себя так, будто у нее нет выбора. В тот вечер он попросил ее прийти к нему в гости – и они уселись в гостиной, а он упомянул, что в доме никого нет. Очевидно, он хотел подурачиться, в тот момент она – тоже.

Но он действовал так быстро, и она была потрясена, когда он раздел ее и снял свою одежду. Вронский казался таким спокойным и уверенным в том, что она раздвинет для него ноги, ну а Кимми в свою очередь послушалась его и поняла, что именно так все и происходит.

Он не спрашивал ее, согласна ли она, но, когда Кимми закричала от боли, ей захотелось узнать, почему он не спросил ее, все ли с ней в порядке, однако он не спросил… был ли это ее первый раз. Вронский просто изобразил ужас на лице, заставив ее почувствовать себя полной дурой. Вероятно, если б он был мягче, она нашла бы в себе силы сказать ему правду, и тогда, возможно, они решили бы, что это была не очень хорошая идея. Но ничего такого не случилось.

Суть в том, что ночь, проведенная вместе с ним на диване, навсегда останется для нее первой. Иными словами, вам никогда не забыть свой первый раз, даже если захотите.

Она снова потребовала объяснить, почему он не позвонил ей на следующий день, и он робко возразил, что вроде бы звонил. Но Кимми показала Вронскому скриншоты с телефона, доказав, что он даже не удосужился написать ей. Она спросила его, как бы он чувствовал себя, если бы… кто-то, кто ему действительно нравится, трахнул его, а потом начал игнорировать. Она сообщила Граафу, как ждала его на катке, а он так и не появился. Она напомнила ему, как они переписывались по поводу вечеринки у Джейлин, и как он сообщил, что будет очень рад ее видеть, хотя то была явная ложь. Она добавила, что покупала новый наряд, поскольку вообразила, будто в ту ночь он предложит ей стать его девушкой. Но он едва взглянул на нее на танцполе, занятый попытками найти свою драгоценную Анну.

Вронский, уставившись в пол, начал было говорить, как ему жаль, но Кимми ответила, что ей не нужны извинения. Она брала на себя полную ответственность за роль, которую сыграла во всем этом. Она не должна была приходить к нему домой. Ей следовало сказать вслух, что она чувствует себя неуютно. Но теперь она решила выложить ему правду о том, как сильно он ее обидел, и заключила, что поведение Графа доказывает, что он – вовсе не такой хороший парень, каким хочет казаться. Но каким-то причудливым, невероятным образом она практически смирилась с тем событием, поскольку молодая женщина, которая сейчас находится перед ним, сильнее и гораздо менее наивна, чем неуверенная девчонка, которую он лишил девственности на дорогом кожаном итальянском диване своей матери.

Кимми добавила, что он может не волноваться: ведь она никому не расскажет о своем сегодняшнем визите. Она сделала это исключительно для себя, а он больше не имеет для нее никакого значения. Ей все равно, увидит ли она его когда-либо вновь, но, учитывая вероятность того, что это случится, она будет вежлива и надеется, что он достаточно уважает ее, дабы ответить тем же.

Она пришла сюда за тем, чтоб он знал: это все – ее способ двигаться дальше, попрощаться с прошлым, снять с волка овечью личину и показать его таким, каков он есть.

Она надеялась, что благодаря ей он отныне будет относиться к девушкам чуть более уважительно, потому что красотки, даже если он рассматривает их как личные игрушки, тоже имеют чувства. Она спросила, не хочет ли он что-либо сказать в ответ, и Вронский пробормотал: он очень сожалеет о том, что обидел ее. Он виноват, он был эгоистом, но с некоторых пор все изменилось, и он стал другим, хотя и не объяснил, почему.

– Настоящий мужчина не относится к сексу как к спорту, и настоящий мужчина не крадет чужих подружек.

Ноздри Графа затрепетали, когда он встал, чтоб проводить ее, но Кимми остановила его. Она сама способна найти дорогу. Спускаясь в лифте, она не была уверена, что чувствует себя лучше, но точно знала, что гордится собой: теперь она живет в соответствии с новым личным кодексом – не терпеть больше дерьма ни от кого, а особенно – от парней.

XIV

Вронский молча сидел на постели, контуженный бомбой Кимми, разорвавшейся ему в лицо. Он не знал, что делать, потому просто лег, уставившись в потолок, пытаясь переварить все, что было сказано не только Кимми, но и Анной, которая появилась за двадцать минут до прихода младшей сестры Лолли, чтобы рассказать ему о том, что случилось с Александром.

Затем Анна выбралась из шкафа Вронского, и он вспомнил, как когда-то прятался в шкафу брата, считая это своеобразным сексуальным пробуждением. Но теперь ему пришло в голову, что начало его сексуальной одиссеи, когда он наблюдал за Кириллом, занимающимся любовью, вовсе не так круто, как ему казалось. Может, именно тогда он научился так обращаться с женщинами.

По лицу Анны трудно было что-либо прочитать, но смятение и шок были очевидны. Она понятия не имела, что у Вронского был секс с Кимми, и ее боль разбила Анне сердце, заставив почувствовать тошноту. Сидя в шкафу и слушая монолог Кимми, она размышляла о том, что, возможно, Александр прав, и она не знает Вронского столь хорошо, как ей кажется. Как он мог так бесцеремонно обращаться с такой милой девушкой? Какой парень может лишить девчонку девственности и даже не позвонить ей на следующий день? Конечно, Анна понимала: она не в том положении, чтобы судить (ведь она изменила Александру), но знала, что виновата, и раскаивалась.

Что касалось Вронского, то он, похоже, не слишком мучился угрызениями совести по поводу Кимми.

Анна сказала Графу, что сделает то, о чем просил ее Александр. Ей нужно время, чтобы все обдумать, а близость затуманила то, что осталось от ее здравого смысла. Анне было особенно больно потому, что до появления Кимми, несмотря на все обещания себе и Александру воздержаться от секса с Вронским, она была на грани того, чтобы снова с ним переспать.

– Я дала обещание Александру и хочу его сдержать, – прошептала она, и он был вынужден склониться вперед, чтобы расслышать ее слова. – Нам надо подождать две недели, а ты все равно попытался заняться со мной сексом. Неужели я не стою того, чтобы ждать?

Вронский соскользнул с постели и опустился на колени. Он умолял Анну не оставлять его. Сказал, ему жаль, что ей приходится прощать его. Он едва мог устоять перед ней точно так же, как она – перед ним. Он любит ее, всегда будет любить ее, только ее, всегда. Он признал, что относился к каждой девушке до нее, как к грязи, и теперь видел, как был не прав. Она – самое ценное для него в мире. Он надеется на второй шанс.

– Ты же знаешь меня, Анна, – продолжал Граф жалобно, даже не потрудившись вытереть слезы, катившиеся по его прекрасному лицу. – Ты ведь действительно меня знаешь. Так же, как и я тебя.

– Я уже больше ничего не знаю, Алексей, – ответила Анна, невольно потянувшись, чтобы прикоснуться к его щеке, но вовремя остановив себя. – Послушай, все не так. Единственное, что я могу сказать: у Кимми есть право разочароваться в тебе, и теперь я понимаю то, что она чувствует. А сейчас мне пора, прошу, не пытайся связаться со мной.

Анна шла домой в каком-то оцепенении. Она была вне себя и не представляла, что делать. Когда жизнь стала такой сложной? И неужели это могло случиться так быстро? Последние несколько дней были, как кошмарный сон, но общее безумие длилось уже несколько месяцев.

Анна услышала знакомый звон и, подняв голову, увидела припаркованный фургончик с мороженым. Улыбнувшись, наверное, впервые за неделю, она ускорила шаг. Она купит вишневый рожок. В детстве она и Стивен были одержимы мороженым и даже разработали для отца бизнес-план «Зачем нам нужен грузовик мороженого и как его получить!»

Анна села на скамейку, сделала фото наполовину съеденного конуса и отправила снимок Стивену со словами: «Хотела бы я, чтобы мы снова были детьми! Жизнь была настолько проще».

Она увидела, как по экрану пробежали точки, и вскоре получила сообщение от брата.

«Ты где?»

Она ответила, что бесцельно бродит по Центральному парку.

«Приезжай домой».

Когда Анна переступила порог пентхауса, Стивен ждал ее в холле. Даже не поздоровавшись, она бросилась к нему, обняла брата и заплакала. Стивен обнял сестру в ответ и сказал, что все будет хорошо.

– Все так перепуталось, – пролепетала она, вытирая слезы. – Я больше не знаю, кто я такая.

– Добро пожаловать в мой мир, – ответил брат. – Может, нам нужно посмотреть марвеловский фильм.

– Какой? – спросила она.

– Ну… в сети найдется какой-нибудь.

Затем пришла мать и сказала сыну, что ей нужно поговорить с дочерью наедине. Анна покачала головой: все, что угодно можно говорить и в присутствии Стивена.

Мать неохотно согласилась, затем сообщила, что ей звонили из Академии Гринвича. Анна пропустила занятия, и ее успеваемость резко понизилась в последние несколько недель. Не давая дочери возможности ответить, родительница продолжила, что до нее дошли слухи об Анне, Вронском и Александре, и спросила, что происходит.

Анна рассказала матери о том, что случилось, не упомянув о сексе, и призналась, что она очень озабочена свалившимися на нее проблемами и совершенно не знает, что делать.

– Зато я знаю, – коротко ответила мать. – Ты прекратишь тратить время на этого мальчишку Вронского и будешь умолять Александра простить тебя. Кстати, Анна, я не в курсе, что именно случилось, и мне это не особо интересно, но я очень разочарована твоими поступками. Александр был так добр к тебе, и он заслуживает лучшего. Я просто надеюсь, что отец не услышит об этом. Его убьет, когда он поймет, что его драгоценная дочь – не такая, как он думает.

Анна быстро заморгала, чтобы сдержать шок и слезы. Мать редко говорила с ней язвительным тоном. Сказать дочери, как будет расстроен отец, оказалось беспроигрышным убийственным ударом. Анна опустила голову и увидела, как две слезинки упали и одновременно впитались в ее черные дизайнерские джинсы. Она хотела что-то добавить, но не сумела найти нужных слов.

Но Анне не нужно было беспокоиться об этом, потому что ответил ее старший брат.

– Ты, мать твою, издеваешься? – воскликнул Стивен, и его голос дрожал от ярости. – Анна стоит десять миллионов таких, как Александр! Умолять о прощении у Гринвичского Старика? Он придурок! Только через мой труп. Что там Анна сделала, это, черт возьми, ее дело, и больше никого не касается.

Родительница никогда не поощряла дерзости, но это было нечто иное.

– Я ваша мать и могу говорить с вами обоими, как мне заблагорассудится. Каково это – прийти в салон и обнаружить, что окружающие шепчутся о твоей дочери? Дескать, она изменила бойфренду, когда тот лежал в постели со сломанной ногой! Она не какая-то обычная школьница, которая может вести себя, как шлюха, но это не имеет значения. Она растет в уважаемой семье и должна понимать, что ее действия влияют на всех так же, как и твои, когда тебя выгнали из всех школ Нью-Йорка!

– Ты считаешь меня шлюхой? – спросила Анна, не в силах скрыть боль в голосе. – Мама, я собиралась порвать с Александром, но не смогла, потому что кто рвет с парнем, которому нужно судно? Я… я… я с Вронским не просто, чтобы развлечься. Мы любим друг друга!

– Анна, повзрослей уже, наконец. Я все знаю об этом типе. Он перелюбил половину девиц на Манхэттене, ну а его мать «любит» каждого богача, до которого дотягиваются ее наманикюренные пальчики. Конечно же, он говорит тебе, что ты особенная, но так твердит каждый парень, который хочет запустить руку тебе в трусы.

Анна подтянула колени к груди и спрятала лицо в ладонях. «Что же происходит? Как она может так разговаривать со мной? Разве мама не должна защищать меня?»

– Мама, – начал Стивен, и его голос уже не дрожал, но был тщательно выверенным и спокойным, – именно это говорит тебе чувак с татуировкой дракона, когда хочет запустить руку тебе в трусы?

Анна вскинула голову и пристально посмотрела на брата. Она понятия не имела, что он имеет в виду.

– Вот именно, мама, – продолжил Стивен, – я знаю, как ты провела День святого Валентина. Папа покупает тебе бриллиантовое колье за сорок тысяч долларов, но, я полагаю, ты хотела жемчужное… Вот так ты выказываешь уважение к отцу?

Мать встала, ее лицо побелело от шока. Она разгладила складки на черной юбке-карандаш, молча схватила со столика сумку «Биркин» из крокодиловой кожи и вышла, захлопнув за собой входную дверь.

Анна смотрела на брата широко распахнутыми от изумления глазами.

– Что это, черт возьми, только что было?

Стивен сел на диван рядом с сестрой и лишь покачал головой. Он открыл рот, но, прежде чем успел что-то сказать, телефон парня загудел.

Стивен вытащил из кармана мобильный и приложил к уху.

– О боже, – пробормотал он. – И когда же?

– Что случилось? – Анна схватила Стивена за руку. – Скажи. – Сейчас она злилась на Вронского, но мысль о том, что с ним может случиться что-то плохое, наполняла ее ужасом.

– Я перезвоню. – Стивен дал отбой и посмотрел на сестру.

– Ты меня пугаешь, Стивен! – закричала Анна. – Что случилось?

– Брат Дастина, Николас… – ошарашенно начал Стивен. – Передоз героином. Он мертв.

XV

У Дастина не было черного костюма, чтобы надеть его на похороны брата, поэтому Стивен и Анна отвезли парня в магазин «Губман» и купили ему подходящий для таких случаев.

Дастин смотрел на себя в зеркало трельяжа, изучив и черный костюм «Теори», и серую рубашку, которую ему подобрал друг. За своим плечом он видел Анну и Стивена, стоящих в дверном проходе, каждый держал темный галстук.

Брата и сестра, стоящие рядом, подвели основание под новую реальность, и Дастин начал всхлипывать.

Через два дня состоялась прощальная церемония в той самой синагоге, где Дастин и Николас проходили обряд бар-мицвы. Утром в день похорон он признался родителям, что хотел бы сказать пару слов. Отец указал, что он не обязан, но Дастин настаивал.

Глядя на море одетых в черное скорбящих, он на мгновение задумался, прежде чем начать речь. Дело было не только в горе, переполнявшем Дастина: он заметил Кимми, сидящую рядом с Лолли, которая в свою очередь сидела возле Стивена (Анна тоже присутствовала на церемонии). И хотя Кимми была бледной и грустной, а на ее голове топорщились сумасшедшие, дикие, фиолетовые волосы, и даже несмотря на то, что Ник умер от передоза, а они прощались с ним навсегда, сердце Дастина все еще екало из-за этой девушки.

– Николас был старше меня на три года. Все, кто знал нас, говорили, какие мы разные, и не только потому, что я – черный и усыновленный, но и из-за наших характеров. Но сегодня я здесь затем, чтобы сказать вам, как мы похожи. Именно брат привил мне любовь к кино, и за это я ему бесконечно благодарен. Я посмотрел с ним свой первый взрослый фильм, когда мне было девять. «Старая закалка»[85], его показывали по телевизору, а родители уехали на какую-то свадьбу, поэтому мы остались на целый день вдвоем. Я мало что понял из фильма, но мы здорово посмеялись над той сценой, где Люк Уилсон напивается на свадьбе друга после того, как ловит жену на измене, и начинает выкрикивать уморительную речь о том, что любовь – отстой, но его приятель Винс Вон останавливает парня. Все это не слишком важно, важно то, что мы с братом провели остаток дня, сочиняя забавные речи, которые будем произносить на свадьбах друг у друга, когда вырастем. Николас сказал мне: он объявит, что я сплю с вилкой под подушкой, поскольку больше боюсь порезаться, чем взять с собой в постель эффективное холодное оружие против монстров, которые, как я думал, живут под кроватью. А я заявил, что расскажу всем, что он носил зеленую пижаму с тигровыми лапками, пока его грязные ногти не прорвали швы, словно он был Халком. Когда мы стали старше, то всегда угрожали этим друг другу. Мы повторяли: «Следи за собой, а то я кое-что выложу, когда буду говорить тост на твоей свадьбе». Конечно, абсурдно говорить о наших будущих свадьбах, когда мы оба так молоды, но мы делали это, и мне важно, чтобы вы все знали: мой брат был больше, чем просто наркоман, умерший от передоза в Аризоне. У меня заготовлена длинная речь, которую я написал в ту ночь, когда узнал, что Николаса не стало… довольно эпичная речь, если я могу так выразиться о том, что написал сам, но я решил не произносить ее сегодня. Она оказалась чересчур злой, а я действительно невероятно зол на брата за то, что он позволил зависимости взять над собой верх. И моя речь была слишком саморазрушительной, поскольку мне невероятно грустно, что Николаса больше нет. И речь звучала, словно проповедь. Если вам нужна какая-нибудь дополнительная информация об опиатной зависимости, почитайте «Нью-Йорк таймс». Но вы не идете на похороны, чтобы говорить о трагичности жизни. Вы приходите на похороны, чтобы говорить о ее красоте. Другая причина, по которой я не стал произносить заготовленную речь, заключается в том, что утром я получил письмо от Николаса, которое он написал перед смертью. Я прочту его сейчас…

Дастин вынул свернутый лист бумаги из внутреннего кармана пиджака, развернул его и начал читать:

– «Дорогой братишка, известный также как придурок, я пишу это письмо (которое доставит улиточная почта), пользуясь набором лучших канцелярских принадлежностей, принадлежащих отелю “Холидей Инн”. Упомяну и дешевую шариковую ручку, которую я украл со стойки регистрации. Конечно, в наши дни из-за электронной почты и чатов никто уже не пишет обычных писем, но ведь я ненавижу технологическое дерьмо, поэтому я закончу свое ретро-послание и отправлю его тебе так, хотя даже не знаю, где взять марку и сколько она стоит.

“Почему ты пишешь ручкой из отеля?” – спросишь ты. Хороший вопрос, умник, ты всегда был гением в семье. Да просто потому, что я трачу последние гроши из тех денег, которые украл у тебя… прости меня, ты же в курсе, верну их тебе, братан, – чтобы отпраздновать месячный юбилей с моей подругой Натальей. Ага, с той девушкой, с которой я познакомился в реабилитационном центре. Она сейчас в душе, и, я думаю, еще побудет там некоторое время, потому что давление воды в нашем доме – отстой.

Мне нужно сказать тебе нечто очень важное. Помнишь, я накормил тебя поздним ужином с чуррос, когда ты приезжал в Бронкс повидаться со мной? Я рассказал тебе о Наталье, хотя тогда еще не знал, позвонит ли она мне, поэтому прикинулся крутым. А позже, за завтраком, ты признался мне, как одна девушка разбила твое сердце. Ты был зол и обижен, твердил, что любовь переоценивают, мол, это – пустая трата времени, и я согласился, а потом попытался утешить тебя, дескать, любая девчонка, которая не видит в тебе замечательного парня, дура, и она тебе не нужна.

Ну, я пишу тебе, чтобы сказать: я сильно ошибался. Любовь не переоценена и это не пустая трата времени. Я думаю, все говорят так, потому что не влюблены, никогда не были влюблены… или были влюблены не взаимно. Почему? Потому что жизнь без любви, по моему скромному мнению, вообще не жизнь. Я был дерьмовым ребенком, и мама с папой заслуживали лучшего, чем я, но слава Богу (я не шучу), что Он подарил тебя родителям. Ведь ты – тот самый сын, с которым будут счастливы любые предки. Ты как тот мальчишка из какого-нибудь фильма, который мудрее отца и матери и умнее своих глупых друзей. Мы должны вместе написать сценарий, братан! У меня столько идей…

Так или иначе, я понимаю, что вел себя, как идиот, и хочу, чтобы ты знал: твои деньги на учебу не были потрачены впустую, да. Папа рассказал мне, что ты сделал для меня, отдав сбережения, чтобы снова отправить тупого старшего брата на реабилитацию. Для меня очень важно, чтобы ты верил в меня, и я люблю тебя за твой оптимизм. Что подводит меня к следующему пункту. Сегодня я точно ширнусь, я уже купил дурь. Извини, чувак, но мне кое-что нужно, прежде чем отправиться по прямой и узкой дорожке. Видишь ли, я не могу вспомнить свой последний раз… в последний раз, когда я ширялся, все было как-то странно, и я захотел повторить. Звучит как рационализация, и, наверное, так оно и есть. Помнишь, как говорят: “Никогда не верь нарку”, – но такова моя гребаная история.

Вот тебе мой план. Я собираюсь оттянуться со своей девушкой в отеле, как настоящий сутенер, но я заранее скажу ей, как говорю тебе, что это – мой последний раз, поскольку я хочу жениться на ней, провести с Натальей остаток своих дурацких дней и вечно мыть посуду. Она тебе точно понравится, чувак. Она горячая, сексуальная, чертовски забавная, и, что лучше всего, она в лицо говорит мне, когда я лажаю, а ты знаешь, как мне это нужно. Я люблю ее. Она заставила меня поверить, что для меня в мире есть что-то еще, кроме наркотиков. Дождаться не могу, когда ты с ней познакомишься. У нас большие планы, которые включают в себя покупку драндулета, чтобы повидаться с одним парнем… и этот парень ты. Мой младший брат. Я же люблю тебя… и если я хоть что-то узнал о жизни из фильмов, так именно то, что, когда ты чувствуешь нечто большее и понимаешь, что это – нечто большее, ты делишься им с миром.

Николас, твой брат навсегда.

Постскриптум номер один. И начинай писать свадебный тост, потому что я практически уверен, я буду первым из нас, кому он понадобится. Сделай лучшую свадебную речь в гребаном мире!

Постскриптум номер два. Помнишь, как я сказал, что не чувствую себя Кендриком Ламаром? Наталье он нравится, поэтому я даю ему еще один шанс. Если это не докажет мою любовь, ее уже ничто не докажет».

Дастин сложил письмо и сунул во внутренний карман, а когда оглядел присутствующих, то увидел, что люди плачут, но и улыбаются тоже.

– Вот и все, что хотел сказать Николас – и таков итог. Николас, для меня – честь быть твоим братом, я буду скучать по тебе каждый день. Ладно, рабби Кеннисон, уступаю вам место…

XVI

Верная своему слову, Анна не писала Вронскому уже больше недели. Это оказалось не так сложно, как могло бы быть, поскольку после похорон Николаса семья Дастина установила шиву[86] в семь дней, чередуя квартиру матери и отца.

Анна и Стивен пошли туда в первый же день, а кончилось все тем, что они продолжали навещать Дастина в оставшиеся шесть дней. Друг явно нуждался в поддержке, и, по правде говоря, им обоим тоже нужно было время, чтобы обдумать свою неудачную жизнь. К счастью, там не было зеркал, в которых отражалась бы их печаль.

Кроме того, зеркало являлось средством продемонстрировать через отражение социальную значимость, а во время траура на такие суетные вещи смотрели неодобрительно, поэтому все зеркала оставались занавешенными, дабы отвратить от недостойных мыслей в тот момент, который следует использовать для размышлений об умершем любимом человеке.

Дастин по большей части молчал, но время от времени говорил о своих чувствах вслух, то впадая в глубокую печаль по поводу того, что не увидел брата в последний раз, то снова злясь на Николаса.

– Это не имеет смысла, – однажды сказал Дастин. – Ты находишь девушку, которую любишь, и хочешь провести с ней остаток жизни, и твоя любовь взаимна. Так зачем, мать его, снова ширяться мерзкими наркотиками? Почему он решил все повторить? Чтобы уже никогда не вернуться и откинуться? Гребаный идиот.

– Он не понимал, – мягко ответил Стивен. – Он ошибся с дозой, потому что некоторое время был чист. Он совершил ошибку. Люди делают ошибки.

– А теперь он мертв, – отрезал Дастин. – Из-за какой-то ошибки.

– Ты что-нибудь слышал о ней? – спросила Анна. – Подружке Николаса?

– Нет. – Дастин отрицательно покачал головой. – В телефоне брата был ее номер, но он уже не обслуживается.

– Если она любила его, почему не приехала на похороны? – спросил Стивен. – Из чувства вины?

– Это не ее вина, – заметила Анна. – Произошел несчастный случай. Может, она просто боится, что ее станут осуждать.

– Моя мать осуждает, – встрепенулся Дастин. – Как и отца за то, что не сумел уговорить Ника вернуться. И она злится, что мы не сказали ей о том, что потратили мой студенческий фонд на реабилитацию Николаса… и об украденной машине, и об остальном. Сейчас она почти всех ненавидит. Она, должно быть, застряла на стадии «Гнев» в модели Кюблер-Росс[87].

– Дастин, твоя мама скоро придет в себя, – объяснила Анна. – Да, ты потерял брата, но для родителя потерять ребенка – ничего не может быть хуже этого. Хотя откуда мне знать? Я ничего ни в чем не понимаю. – Анна уставилась себе под ноги.

Стивен обнял сестру за плечи одной рукой.

– Все в полном дерьме, – пробормотал он.

Стивен с матерью не разговаривали уже несколько дней, и он не представлял, что теперь делать. К счастью, отец улетел в длительную командировку и был не в курсе, что его жена больше не общается с детьми. Для Стивена единственным положительным моментом в гибели Николаса было то, что это давало ему возможность беспокоиться о чужих проблемах, которые оказались намного серьезнее его собственных.

Через два дня после похорон Николаса он появился в дверях спальни Анны. Стивен сказал, что собирается вместе с Лолли навестить Дастина (ведь сейчас шива), и она может составить им компанию.

Когда они подъехали к дому, где жила Даниэлла, Анна подумала, что Кимми присоединится к ним, но Лолли спустилась одна. Она была одета в простое черное платье «Прада» и держала в руках два свертка.

– Привет, ребята, – поздоровалась она, садясь сзади. – Я испекла для семьи Дастина банановый хлеб. Один без глютена и второй – обычный.

– Очень мило с твоей стороны, Лол, – заметила Анна. – А Кимми?..

– Она сказала, что пойдет, когда будет готова, – ответила Лолли. Она пыталась объяснить младшей сестре, что сейчас быть Дастину хорошим другом – важнее, чем злиться из-за того, что произошло между Анной и Вронским. Но Кимми заявила, что это здесь совершенно ни при чем.

Лолли радовало, что Кимми перестала постоянно плакать и вернулась гораздо более здоровой, хотя одновременно она беспокоилась, что сестра, похоже, зашла слишком далеко. Даниэлла решила, что надо относиться к этому без предубеждений и предлагать дочери свою безоговорочную поддержку, пока Кимми не успокоится. По словам психотерапевта, девушка прорабатывала некоторые сложные эмоциональные проблемы, и ее новая внешность и поведение тоже были частью процесса.

Анна кивнула, но промолчала. Она уже два дня безостановочно думала о речи Дастина. Письмо Николаса о том, что любовь и есть смысл жизни, как и то, что он, наконец, узнал об этом, встретив девушку в реабилитационном центре, было просто умопомрачительно. Но ужасно трагично, что Николас нашел то единственное, чего ему не хватало в жизни, и умер сразу же после этого.

Анна не могла отделаться от мысли, что если бы у Вронского во время скачек все прошло иначе, то именно она сейчас была бы в трауре. «Я нашла любовь всей своей жизни, но почему-то решила не быть с ним. Почему? Что я пытаюсь доказать? Я до сих пор люблю его, интересно, любит ли он меня по-прежнему?»

– Ты уже говорил с мамой? – спросила Лолли.

Стивен честно рассказал подруге о том, что случилось в День святого Валентина, а также о том, почему он скрыл все от нее. Лолли было грустно, что он сперва утаил правду, но она понимала, почему. Она испытала облегчение, узнав, что именно роман его матери стал причиной странностей бойфренда в последние полтора месяца. Как ни странно, она чувствовала, что все, случившееся с родительницей Стивена, сыграло ей на руку, хотя и не сказала этого вслух.

У них состоялась очень долгая беседа об отношении Стивена к измене. Молодые люди пытались понять, почему Стивену казалось, что измены матери хуже, чем адюльтеры отца. Лолли указала на то, что это – двойные стандарты, и парень согласился, а теперь упорно работал, чтобы понять первопричину своего сексистского мышления.

Стивен также признался, что его убило бы, узнай он про вероломство Лолли и страстно просил (нет, – умолял) подругу сказать, что она несчастна с ним, прежде чем она начнет искать искушения с кем-либо еще. Лолли не стала говорить, что с тех пор, как они начали встречаться, она не смотрела на других парней, но это была правда.

Еще сильнее, чем интрижка матери, Стивена поражало то, что Анна изменила Александру с Вронским. Это откровение перевернуло и мир Лолли. Когда она смотрела, как Анна, вне себя от горя, как сумасшедшая выбежала на поле после падения лошади, она видела такой страх за Вронского на ее лице, который граничил с одержимостью. Это походило на те городские легенды, когда почувствовавшая всплеск адреналина мать смогла поднять машину в несколько тысяч фунтов, чтобы спасти своего ребенка. Никогда раньше Лолли не видела, чтобы сестра Стивена теряла выдержку, и это показалось ей романтичным.

Обманывать Александра за его спиной было неправильно, но Лолли понимала решение Анны подождать, пока бойфренд поправится и вернется в университет, прежде чем рвать с ним. Лолли знала, что, будь она в схожем положении, сделала бы то же самое. А может, и нет? Лолли обнаружила, что одного дня присутствия на шиве ей вполне достаточно. Даже четыре часа видеть, как мама Дастина едва держится на ногах, было слишком тяжело, не говоря уже о нескольких днях подряд. Зато Стивен и Анна все выдержали. Она могла ручаться, что брат и сестра отрицали собственные проблемы, и ей было печально осознавать, что им потребовалась чья-то смерть, чтобы вообще задуматься о себе.

XVII

Когда Вронский вышел из здания школы, он с удивлением обнаружил, что Леонард, старый шофер матери, сидит на его «Дукати», припаркованном на заднем дворе.

– Какой чудесный мотоцикл, – сказал Леонард, когда Вронский подошел поприветствовать его. – Насколько быстрый?

Леонард был водителем Женевьевы еще до того, как родился Вронский, и казался членом семьи. Однако Граф был осторожен в его присутствии. Он знал: мать оплачивает преданность Леонардо подписью на чеках с жалованьем – она также оплатила обучение детей шофера в колледже.

– «Дукати» запросто набирает триста километров в час, но лично я никогда не нарушаю ограничения скорости.

Леонард от души рассмеялся, перекинул ногу через седло и сел верхом. Затем сказал Вронскому, что его хочет видеть мать: Алексей должен пойти в гостиницу «Пьер», где сервируют послеобеденный чай. Вронский вежливо ответил, что у него другие планы, и спросил, не извинится ли Леонард за него перед Женевьевой.

– Никаких других планов, мистер, – заявил он. – На этот раз она не просит.

– Хорошо, – обыденно ответил Вронский, стараясь не выдать раздражения. – Поеду туда прямо сейчас.

Он шагнул к мотоциклу, но Леонард даже не шелохнулся, чтобы слезть.

– Ты должен ехать со мной или, если у тебя есть еще один шлем, я сяду позади, – сказал Леонард. – Не спорь. Ты же знаешь, какой она бывает.

Леонард осторожно слез с «Дукати».

Граф был взбешен, и его так и подмывало вскочить на байк и рвануть со стоянки, послав к черту и Леонарда, и мать. Но он видел, как Женевьева усложняла жизнь старшего брата, когда тот не следовал ее приказам. После семестра учебы Кирилл объявил, что бросает колледж, поскольку считает все это пустой тратой времени. Проснувшись на следующий день, он обнаружил, что его кредитные карты заблокированы, а банковский счет пуст. Парень продержался два дня, прежде чем позвонить родительнице и спросить, как она думает, стоит ли ему сдавать макроэкономику в следующем семестре или лучше написать работу по микроэкономике, Она ответила: «Макро», – и в качестве извинения Кирилл заработал отличную оценку.

Устроившись на заднем сидении серебристого «Майбаха» Женевьевы, Вронский молчал. В обычной ситуации он не стал бы винить Леонарда в издевательствах, поскольку знал, что тот лишь выполняет свою работу, но сейчас он был не в настроении вести беседы. Граф уже несколько недель ждал, когда мать нанесет удар, удивляясь, что ей понадобилось так много времени, чтобы вызвать его «на ковер». Он стал одержим Анной и игнорировал все остальные сферы своей жизни. Только за последний месяц он полдюжины раз отменял встречу с родительницей, после чего ждал от нее звонка, однако она никогда не звонила. Вронский полагал, что мать погрузилась в какую-то личную драму, и считал, что ему повезло, если она занята чем-то другим.

Прошло уже больше недели с тех пор, как он в последний раз он получал вести от Анны, и Вронский едва держал себя в руках. Ежедневно после школы он сорок минут тратил на дорогу до ферм Стаугаса в надежде увидеть ее, но Анна не показывалась всю неделю. В итоге он просто тусовался с Мерфом. Сначала парни пили пиво, и Граф дулся, но после двух дней нытья и стенаний Мерф взял друга на работу.

Накануне они построили склад, и Вронский помог Мерфу навести там порядок. После падения на скачках спина Вронского все еще была покрыта синяками, но теперь они были желтыми и зелеными, а не пурпурными и красными. Мерф научил Алексея обращаться с электродрелью, терпеливо объяснив, как собрать первую из восьми промышленных стальных полок размером десять на десять дюймов[88], которые должны были занять две стены блока. Вронский нашел монотонную деятельность расслабляющей, хотя она и не избавила парня от постоянных беспокойных мыслей об Анне. Работа давала ему какое-то занятие, и это был хороший способ вернуть благосклонность мистера Стаугаса после неудачи на скачках.

Случившееся, вероятно, не было его виной. Это была вторая лошадь, чье переднее копыто задело доску, сбив ее. Из-за слетевшей доски она ошиблась в прыжке и рухнула на барьер, обрушив ограждение. Падение Фру-Фру заставило столкнуться двух лошадей позади. К счастью, Вронского сбросило с животного прежде, чем лошадь упала на него, раздробив все кости в теле. Если б ему не повезло, он мог бы кончить так же, как и Фру-Фру, которая билась на земле со сломанной спиной, визжала и ржала, раздувала ноздри и дико смотрела черными глазами. Вид корчившегося от боли великолепного животного потряс Графа до глубины души. Он никак не мог избавиться от воспоминаний о последних минутах жизни скаковой лошади и подумал, что эта картина будет влиять на него вечно. Он чувствовал себя таким беспомощным в ту минуту, и ушел, чтоб его проверили врачи скорой, раньше, чем узнал судьбу Фру-Фру.

Когда доктор Хурана, местный ветеринар, прибежал на место происшествия (уже спустя полминуты после падения лошади), он бросил единственный взгляд на корчившееся на земле животное и покачал головой. Не нужно было быть опытным врачом, чтобы понять: Фру-Фру больше никогда не встанет.

Вронскому хотелось утешить бедняжку, но он не мог приблизиться к ней, пока доктор не выстрелил в лошадь дротиком с транквилизатором. Визг Фру-Фру сразу же прекратился, но ее дыхание снова стало громким и затрудненным, а глаза потускнели от сильного успокоительного. Через несколько секунд Вронский подошел к животному: он гладил Фру-Фру по морде, пока ветеринар делал укол, который должен был положить конец страданиям живого существа. Граф даже не понял, что плачет, пока Беатрис и Мерф не оттащили его от мертвой лошади и не заставили показаться парамедикам.

Они хотели сделать Вронскому обезболивающий укол в его, вероятно, сломанные ребра, но он не позволил. Переполненный горечью сожаления, Граф приветствовал боль как наказание. Откровенно говоря, он надеялся выиграть проклятое соревнование, и его план состоял в том, чтобы подарить Анне серебряный кубок, который вручали победителю. Мерф отыскал друга прямо перед скачками и сказал, что Анна считает затею слишком опасной, но услышанное подстегнуло его. Он жаждал, чтобы Анна смотрела на него с тем неподдельными уважением, которое появилось в ее глазах в последнее время. Алексей был влюблен не только в нее, но и в то, какие чувства дарили ему ее уважение и восхищение. Она заставила его поверить, что он может сделать все что угодно, он всегда вполне доверял ей, и лишь тогда чувствовал себя непобедимым.

Услышав резкий треск копыт другой лошади, налетевшей на барьер, он немедленно отреагировал, резко потянув поводья Фру-Фру влево.

Вронский постоянно спрашивал себя, почему он просто не позволил опытной Фру-Фру сделать правильный инстинктивный выбор и поддался страху. Если б он этого не сделал, была бы лошадь еще жива?

Первые мысли Графа, когда он упал, были об Анне. Наблюдает ли она за ним (а он знал, что наблюдает) и будет ли еще любить после того, как увидела всю глупость его упрямства. Только позже, когда рентген показал отсутствие внутреннего кровотечения, и парамедик перевязал пострадавшему ребра, Мерф и Беатрис рассказали Вронскому, что произошло с Анной. Она в слепой панике, не обращая ни на кого внимания, выбежала на поле, отчаянно желая узнать, в порядке ли юноша. Услышав это, он впервые с момента начала скачек улыбнулся, но кузина продолжила, сообщив, что Александр и Элеонора тоже были на трибуне, появившись там за несколько минут до старта, и остроумно описала их впечатляющее фиаско.

– Прямо кот, – говорила Беатрис, – выкарабкавшийся из сумки Анны. Никогда не видела невозмутимого Гринвичского Старика таким… нервным.

Вронский снова и снова писал ей сообщения через приложение с игрой «Слова», но она так и не ответила ему.

XVIII

Вронский любил послеобеденный чай, хотя никогда не признался бы в этом другому мужчине. Ему нравилась красота деталей, трехъярусные серебряные подносы, прекрасно вылепленные птифуры на верхнем уровне, сэндвичи без корочки с деликатесами – на среднем и рассыпчатые булочки внизу. Он обожал крошечные рогалики со взбитыми сливками и ароматным джемом, но больше всего любил острый кисло-сладкий лимонный курд, попросту говоря, заварной крем.

Граф несчетное количество раз по всему миру дегустировал с матерью послеобеденный чай, но самым любимым для них обоих оставался тот, который сервировали в выходные дни после бродвейского шоу.

А этот чай с Женевьевой стал самым ужасным из всех. Как только сын сел напротив матери, она нахмурилась.

– Ты плохо выглядишь, Алексей, – сказала она. – Тебе нужно подстричься и немного подзагореть, у тебя ужасный цвет кожи.

– Я тоже рад тебя видеть, мама, – ответил он, оглядывая зал в поисках кого-либо, кто мог бы послужить буфером. Его внимание моментально вернулось к матери, когда она хлопнула ладонью так сильно, что лиможский фарфор подпрыгнул и задребезжал.

– Я вышибу из тебя сарказм, если ты не будешь осторожен, – прошипела она. – Сегодня неподходящий день, чтобы испытывать мое терпение, мне совсем не весело.

– Что ж, значит, нас двое, – парировал он. – Продолжай в том же духе.

Хотя лодыжка Женевьевы зажила, женщина купила старинную трость с золотым набалдашником, некогда принадлежавшую русскому императору, и до сих пор развлекалась ее изысканностью. Теперь она покачивала ею, постукивая по ножкам стула своего сына. Шум заставил посетителей обернуться и разинуть рты. Вронский выпрямился на стуле, втянув воздух, что никак не помогло его больным ребрам.

– Мама, прошу, ты устраиваешь сцену, – прошептал он.

– Алексей, – громко и отчетливо проговорила мать. – Это тебе должно быть стыдно за то, что ты устраиваешь сцены, а не мне.

Она продолжила, сообщив, что достаточно долго и терпеливо относилась к девчачьим выходкам Алексея, но сейчас слишком зла и хочет вмешаться. Зная, что племянница Беатрис никогда не предаст доверие кузена и не расскажет ей о том, что происходит, Женевьева поручила Кириллу выяснить, что творится с его младшим братом в последнее время.

– Я твердо верю, что мужчины должны наслаждаться жизнью, пока они молоды, – добавила она. – Но выставлять себя дураком из-за девушки… женщины высшего круга, которая тебе не принадлежит, столь же необычно, как и отвратительно. Все в Гринвиче судачат о том, как ты гоняешься за Анной К., словно щенок за пищалкой. А теперь слухи переметнулись на Манхэттен.

– Я люблю ее, – дерзко ответил Вронский, прямо встретив неодобрительный взгляд матери. – И я в этом не виноват.

– Кто же еще, если не ты? – требовательно вопросила она. – Неужели любимец Гринвича виноват? Бедный юноша восстанавливается после ужасной автомобильной аварии, а его некогда верная подруга бегает с тобой по всему городу! Во время скачек мог погибнуть ты, а не лошадь!

При упоминании Фру-Фру Алексей виновато опустил глаза. Он знал, что мать слышала о трагедии на скачках: ведь в те дни она путешествовала с матерью Беатрис, ее золовкой. Когда Женевьева не позвонила сыну, он понадеялся, что она просто очень рада тому, что он остался невредим, и ему удастся избежать наказания.

– Я покупаю Пенелопе новую лошадь, – проинформировала его мать. – Конечно же, из твоих денег.

– Произошел несчастный случай, и я множество раз извинился перед тетей, – пробормотал он, не в силах смотреть в глаза матери, когда речь шла не о его любимой Анне. – Я ужасно себя чувствую из-за Фру-Фру.

– И это правильно, – отрезала она. – Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать скачки. Ты должен сказать мне, что прекратишь преследовать Анну К. и забудешь о ней. Почему бы не поехать навестить Кирилла? Я уверена, девушки из колледжа смогут вернуть румянец на твои щеки.

Вронский медленно покачал головой, потрясенный предложением матери. Мысль о любой другой девушке, кроме Анны, казалась нелепой с того самого момента, как он увидел ее на вокзале. Граф выбрал сэндвич с огурцом и сливочным сыром и, сложив его, целиком сунул в рот.

– Забудь, мама. У меня нет никакого интереса ни к кому другому.

Женевьева вздохнула и откинулась на спинку стула, пристально глядя на юного сына. Он выглядел ужасно грустным и гораздо более жалким, чем она предполагала, и это причиняло ей боль. Она слишком хорошо знала, что такое душевная боль от неудачных романов. Она сама обманывала и была обманута столько раз, что и не сосчитать.

– Зная Анну К., я понимаю ее привлекательность, – мягко сказала она. Женевьева могла злиться на старшего сына без зазрения совести, но в младшем было нечто так похожее на нее и привлекательной внешностью, и озорным характером, что она не могла подарить Алексею ту жесткую любовь, в которой он нуждался. Ей прислали видео того, как обезумевшая Анна выбежала на поле после падения Вронского с лошади, и, хотя она не могла видеть лица девушки, в ее испуганной позе и жестах сквозила сердечная мука.

Она понимала, что Алексей вырастет сердцеедом, но не ожидала, что к нежным шестнадцати годам он станет опытным волокитой. Анна К. оказалась настоящим трофеем в его коллекции, и, хотя Женевьева уважала те усилия, которые сын прилагал, чтобы заполучить девушку, это была ее материнская ответственность: убедиться, что подобные зарубки лучше вырезать на ножках кровати, а не на собственном сердце.

Ей не нравилось слышать, как сын говорит «люблю» о другой женщине. Она хотела на всю жизнь остаться самой глубокой привязанностью Алексея и не собиралась легко его отпускать.

Женевьева знала, что должна отослать его в колледж, и дистанция действительно нужна в данном случае, но, глядя на юношу, понимала: он никуда не поедет. Старший сын Кирилл прожил без денег всего два дня и сдался, но Алексей – более сильная натура, чем его брат, и сумеет продержаться дольше. Ей надо действовать деликатно, используя и мудрость, и смекалку, которые она накопила за долгие годы. Одно неверное движение с ее стороны может вбить клин между ней и любимым сыном, что вовсе не входило в намерения Женевьевы.

– Алексей, дорогой, эта мерзкая история стала слишком раздутой. Перестань с ней видеться. Если через год твои чувства к Анне К. не изменятся, я благословлю вас обоих.

– Я не видел ее девять дней, мама, – сказал он так, словно девять дней были девятью годами.

– Отличное начало! Осталось еще триста пятьдесят шесть…

– Вот что меня убивает! – продолжил Вронский, игнорируя мать. – И это не мой выбор. Она обещала Александру, что подумает некоторое время, прежде чем решать.

– Ты определенно лучше него, мой дорогой, – уступила мать. – Но она – девушка, и Александр В. мог бы обеспечить ее будущее. Он будет прекрасным первым мужем. – Женевьева устала от драматизма ситуации, к тому же пока они говорили, чай остывал. Она почувствовала, что пора внести немного легкомыслия в разговор.

– А я ничего не могу ей дать? – спросил он. Мысль о том, что мать встает на сторону Александра, вызвала у Вронского желание протянуть руку и столкнуть на пол серебряные подносы и фарфор, дав посетителям сочный повод для новых сплетен, которые можно и посмаковать позже с друзьями.

– Ты ребенок, Алексей, – сказала мать. – Зачем тебе сейчас подружка, которая принесет лишь головную боль? В твоем распоряжении целый мир, и есть еще много девушек, которые заставят тебя забыть об Анне.

– Мама, нет! – прервал он. – Она та, кто мне нужен. Для меня не существует других девушек.

– Хорошо, но, если она не выберет тебя, дорогой, не прибегай ко мне плакаться. Прямо сейчас я предлагаю тебе возможность поступить в любой колледж в любой точке мира. После того как мы закончим нашу беседу, предложение будет уже недействительно.

– Спасибо, нет, – отказался он, допивая улун с шиповником.

– Очень хорошо, – ответила она.

Вронский подождал, когда мать допьет чай, и почувствовал облегчение: разговор о его личной жизни исчерпал себя. Теперь Женевьева перечисляла все новые модные вещи, которые она только что купила в Европе, а Алексей прилежно слушал ее. Лишь позже, когда мать и сын стояли на улице и ждали, пока Леонард подгонит машину, она упомянула некую Клодин, дочь ее парижской подруги, которую он должен сопровождать на фестиваль «Коачелла».

– Я уже сообщила о ней Беатрис и знаю, что в самолете найдется свободное место.

– Я еще не решил, полечу ли я, а даже если и полечу, то я не нянька, – огрызнулся Вронский: мать снова начала вмешиваться, и он опять разозлился.

– Ты полетишь и позаботишься о том, чтобы Клодин хорошо провела время, – отрезала мать. – Тебе нужно немного солнца, и отдых пойдет тебе на пользу. Поверь мне, я прекрасно знаю муки разлуки с любовником. Это отдельный круг ада.

XIX

Кимми стояла в темном переулке и смотрела на дом, в котором жила мать Дастина. Девушка курила сигарету, ожидая, когда Стивен и Анна покажутся на крыльце. Она слышала от Лолли, что брат и сестра навещали Дастина во время шивы каждый день после школы.

Кимми тоже хотела быть там, но еще больше ей хотелось увидеть Дастина наедине. Итак, она ждала. Она поставила маленький кактус в терракотовом горшочке на землю у своих ног и посмотрела на круглое колючее растение, которое выбрала. Она собиралась купить букет, но, пока топталась в магазине, ни один из ярких ароматных цветов не показался ей подходящим подарком для такого случая. Кактус, вероятно, также входил в эту категорию, но что-то в сердце Кимми откликнулось на него, а теперь она управляла своей жизнью, руководствуясь инстинктами.

Наконец Кимми увидела Стивена и Анну и отступила в тень, не желая быть замеченной. Она была одета в такую же, как у Натальи, куртку, черные джинсы и ботинки, а поверх новой короткой стрижки нахлобучила черную шапочку. После школы она провела пять часов у парикмахера матери, и ее волосы вновь обрели свой обычный светлый оттенок. Она настояла на том, чтоб сохранить немного цвета, и потому слева и справа у нее были две розовые прядки. Закончив окрашивание, она сказала Анжеле, что хочет подстричься. Что-нибудь короткое, бунтарское и легкое в уходе. Она показала стилисту фото Молли Рингуолд из фильма «Девушка в розовом»[89], но Анжела настояла на том, чтобы написать маме, прежде чем предпринимать нечто настолько радикальное. Даниэлла сказала твердое «нет» и прислала несколько одобренных ею фото на выбор. Кимми указала на симпатичную блондинку с лохматой копной выше плеч.

– А это еще кто? – спросила Кимми. – Она мне знакома, но я не знаю ее имени.

– Любимица всей Америки, – ответила Анжела. – Голливудская актриса Мег Райан. «Когда Гарри встретил Салли»[90]. Боже, я чувствую себя такой старухой!

Кимми не понравилось, как прозвучало слово «любимица», но ей понравилось, какой счастливой выглядела эта самая Салли. «Быть счастливой» – вот что стало новой целью Кимми, поскольку она начала осознавать: если Наталья демонстрировала свое отношение к миру, руководствуясь фразой «да пошел он» с вызовом и апломбом, то Кимми на каждом шагу падала лицом в грязь.

Когда Кимми получила от Лолли сообщение о смерти Николаса, она первым делом позвонила Наталье, но телефон той внезапно и подозрительно отключился. Затем она проверила аккаунты подруги в «Инстаграме» и «Снэпчате», но они тоже исчезли. Очевидно, коктейли на прощальном ужине стали зловещим знаком грядущих проблем. Кимми невольно задалась вопросом, не попробовала ли девушка героин вместе с Ником, опасаясь, что у нее тоже случился передоз, но ведь в таком случае уже должны были появиться какие-нибудь новости… Кроме того, Наталья хотела быть чистой и действительно жутко боялась этого наркотика. Мать однажды сказала ей, что если когда-нибудь застукает дочь с иглой в руке, то в наказание обреет ее наголо.

Кимми затушила сигарету о тротуар, открыла пачку жвачки и засунула в рот несколько пластинок. Она подождала на углу сигнала светофора, а потом не спеша перешла улицу. «Что я скажу матери Дастина? А его отцу, если его увижу? “Здравствуйте, сэр, представляете, мы находились в одной квартире, когда вы в последний раз видели вашего старшего сына живым. Я слышала, как вы кричали на него. Я слышала, как вы раскрыли кое-что, о чем младший сын просил вас не говорить. А еще вы заявили, что с Николасом все кончено, даже если вы на самом деле не это имели в виду, у вас никогда не будет шанса забрать свои слова обратно”. А ведь там будет и Дастин!»

Она знала, что должна сказать Дастину. Она была в Аризоне и, черт возьми, тусовалась с Натальей и Николасом. Но Кимми не хотела думать об этом сейчас.

«Ничего никогда бы не случилось, если б Вронский не обманул меня. Боже, почему ты вообще вспоминаешь об этом мелком панке?»

Кимми действительно очень упорно трудилась, чтобы признаться себе в сделанных ею же ошибках, но было так легко вернуться к детской привычке обвинять в проблемах всех остальных. Почему столь трудно быть тем, кем хочется быть?

Она почувствовала себя намного лучше после того, как отчитала Вронского. Лолли гордилась тем, что младшая сестра без излишнего драматизма выложила парню все, что было необходимо сказать. С тех пор Кимми, если честно, совсем не думала о Вронском, что стало огромным облегчением: ведь это доказывало, что она никогда не была влюблена в Графа по-настоящему, как ей казалось раньше. Настоящая любовь длится гораздо дольше, чем просто два месяца, верно?

Она глубоко вздохнула.

Когда раздался звонок в дверь, Дастин сидел в гостиной один. Он взглянул на часы и увидел, что уже больше восьми, а значит, шива официально закончилась. Но когда он подошел к домофону, то почувствовал беспокойство. Он знал, кто стоял перед дверью.

Когда Кимми представилась, Дастин улыбнулся и нажал на кнопку. Он был доволен, что она сдержала обещание и решила его навестить. После похорон он сказал ей всего три слова: «Спасибо, что пришла». Но в тот день он говорил всем одно и то же. Он был так истощен испытанием, что после речи, посвященной Николасу, не мог больше ничего выдавить себя, даже когда Кимми находилась рядом с ним.

Дастин помнил, что на похоронах у Кимми были пурпурные волосы, но, когда он открыл дверь, а она сняла шапку, он увидел ее обычный светлый оттенок, только пряди стали намного короче. Он, должно быть, уставился на нее, потому что она тотчас объявила, что только сегодня перекрасилась, а потом захотела сделать импровизированную короткую стрижку.

– Ты похожа на Мег Райан из моего любимого фильма с ее участием, – сказал Дастин. – Она была…

– Любимицей Америки? – спросила Кимми. Она улыбнулась, но вовсе не той улыбкой, которую репетировала в лифте, а самой настоящей. Девушка обрадовалась при виде Дастина и была благодарна, что ситуация оказалась не такой неловкой, как она думала. – Я не знаю эту актрису. Моя мама послала ее фото парикмахеру…

– Ты никогда не видела «Когда Гарри встретил Салли»? – удивился Дастин. – Однажды мама потащила нас с Николасом на этот фильм… – Он замолчал, поморщившись от смеси удивления и печали при случайном упоминании имени старшего брата. Впервые с тех пор, как умер Николас, Дастин заговорил о нем, не помня, что его больше нет. Он вздохнул и продолжил: – Так вот, в День матери она заставила нас смотреть «Когда Гарри встретил Салли». После мы с Николасом каждый раз смотрели фильм по телеку, когда его показывали, но никогда не признавались, что нам он нравится, дескать, мы делаем это исключительно из уважения к женщине, которая нас вырастила.

– Давай сейчас посмотрим, – предложила Кимми. – То есть если ты не занят или типа того.

– «Когда Гарри встретил Салли»? – спросил Дастин. – А уроки? Разве завтра ты не идешь в школу?

– Иду, но я уже разделалась с домашней работой, – сказала Кимми. – В государственной школе намного проще. Мама на свидании со своим ухажером, а Лолли дома – у сестры онлайн-шоппинг для «Коачеллы», поэтому она меня прикроет. Но если не хочешь, не надо.

– Нет, давай, – ответил Дастин. – Уверен, фильм есть у мамы на «Эпл ТВ». Это один из ее любимых фильмов. Она его, наверное, сотню раз смотрела.

Кимми сообщила Дастину, как ее мать смотрела «Шестнадцать свечей» во время приема «Амбиена», и то, как она передразнила Даниэллу, заставило Дастина рассмеяться впервые после того, как он узнал, что у него нет старшего брата. На какую-то долю секунды он почувствовал себя виноватым (он-то радуется, а Николас мертв и никогда больше не сможет смеяться), но потом вспомнил совет брата, данный в письме. Жизнь – это любовь, и если такой крутой любитель рэпа, как Ник, мог страстно влюбиться, то и он определенно должен дать себе еще один шанс.

И единственная девушка, которая делала это возможным, стояла прямо перед ним. Когда она посмотрела на него, в ее взгляде было нечто, что он не вполне понял. Она помедлила секунду и глубоко вздохнула.

– Я должна сказать тебе кое-что.

– Что? – пробормотал он, пялясь на Кимми. На ее лице угадывалась смесь вины и стыда или чего-то такого. – Все нормально, говори все что угодно.

Он видел, как она собирается с духом и медлит.

– Когда я была в Аризоне…

Она успела сказать лишь это, прежде чем Дастин понял, о чем пойдет речь. Он уже хотел было перебить Кимми, потом передумал, но не сдержался.

– Я знаю, что ты собираешься сказать…

– Знаешь? – спросила она с надеждой и испугом.

Дастин сунул руку в задний карман, вытащил письмо, которое ему написал Николас, и развернул его.

– В письме был третий постскриптум, который я не прочел на похоронах, – проговорил он и прочел вслух последние строки письма: – «Я встретил тут твою девушку, Кимми. Как чертовски тесен мир, а? Она не знала, что я – твой брат, а я помалкивал. Не представляю, почему, но я не прокололся. Она действительно милая, немного потерянная, но, черт возьми, разве не все мы такие? Кимми рассказывала Наталье о парне, который ее бросил… конечно, я думал, что это тот красавчик, который увел ее у тебя, но ошибался. Это ты, Дастин. По ее словам, ты – самый умный парень из всех, кого она когда-либо встречала. Когда Наталья спросила ее, почему бы ей не вернуться к тебе, она ответила, что еще не готова. Чувак! Ты должен сделать первый шаг. Послушай меня внимательно, ведь я – твой старший брат, хоть и не кровный, но я уверен, что какая-то часть твоих мозгов передалась и мне». – Дастин сделал паузу и пристально посмотрел на Кимми, глаза у них обоих блестели от слез. – Но ты же не была в курсе, что это он?

Кимми кивнула.

– Я догадалась, но только в конце. Ты меня ненавидишь? Прошу, не нужно меня ненавидеть…

– Почему я должен тебя ненавидеть?

– Потому что я могла бы сделать что-то, сказать кому-то, помочь ему. Я бы осталась. Но я уехала… И я никогда не видела, чтоб он принимал наркотики, Дастин, клянусь, он пытался оставаться чистым. Он любил Наталью. Они были моими друзьями. Я чувствую себя такой глупой. Прошу, не надо меня ненавидеть.

Даже не подумав, Дастин взял ее руки в свои и заглянул Кимми в глаза.

– Однажды я пытался тебя ненавидеть, но ничего не сработало.

Кимми высвободила свои руки и заключила его лицо в свои ладони, впиваясь губами в его рот, проскальзывая языком между зубами. Ее глаза были закрыты, а его – широко открыты. Он хотел запомнить этот момент навсегда, но, пока они целовались, позволил своим векам опуститься, понимая, что воспоминание не связано с ее образом. Все дело было в ощущениях от ее прикосновений, ее вкуса, запаха. В тот момент он ослеп.

Позже, сидя на диване в гостиной, Кимми и Дастин смотрели «Когда Гарри встретил Салли».

Он подумал о том, как несколько месяцев назад они с отцом сидели здесь и переживали о Николасе, но тогда они расположились на противоположных концах семифутового дивана. Теперь Дастин и Кимми сидели в центре (она положила голову ему на плечо). Девушка была очарована фильмом. Когда по экрану побежали титры, Кимми повернулась к Дастину.

– Замечательная история.

– Да? – переспросил он. – А что тебе больше всего понравилось?

– То, что сначала они были друзьями. А потом перестали быть друзьями. Он полюбил ее. И она полюбила его. Он потерял ее, понял свою ошибку и побежал по улице, чтобы сказать ей о своей глупости. И мне нравится, что все закончилось в канун Нового года, потому что тогда мы встретились в первый раз. Кстати, я – все-таки Гарри.

– В смысле?

– Я – тот из нас, кто не понял, что у меня есть, когда оно было прямо перед носом. Именно я допустила ошибку и позволила чему-то хорошему ускользнуть сквозь пальцы.

Дастин уставился на Кимми в тускло освещенной гостиной. Мать спустя столько месяцев так и не заменила лампу.

– Я не знала, – тихо сказала Кимми. – Правда. Я не знала, чего хочу. Я тогда вообще ничего не знала.

Дастин медленно кивнул.

– О’кей, значит, я – Мег Райан, а ты – Билли Кристал. О чем именно мы говорим?

Кимми улыбнулась.

– Я хочу, чтобы ты снова пригласил меня на выпускной бал. Теперь, когда я стала настоящей феминисткой, я бы сама тебя пригласила. Но это не мой выпускной.

– Кимми, – проговорил Дастин, надеясь, что рай есть, а Николас там, наверху, наблюдает личную романтическую комедию своего младшего брата, «Когда Кимми встретила Дастина». – Ты пойдешь со мной на бал?

– Твою мать, да, – ответила она и снова прижалась к нему, переплетя свои пальцы с его и крепко сжав ладонь Дастина.

Через некоторое время Кимми сказал, что ей пора, но они решили сходить в кино на следующий день. Девушка отказалась позволить Дастину проводить ее, заявив: она уже не тот человек, что раньше.

– Я не утверждаю, что уже знаю, кто я, – заметила Кимми, – но я пытаюсь это выяснить.

Попрощавшись, Дастин смотрел в окно, как она садится в такси.

Затем он прислонился головой к стене и, глядя в потолок, громко заговорил с братом:

– Я твой должник, чувак. Сейчас – мой звездный час.

XX

Это случилось за день до того, как они должны были встретиться в аэропорту Гринвича, чтобы сесть на недавно купленный отцом Беатрис «Гольфстрим G 500» и лететь на «Коачеллу». Весеннее путешествие было задумано как мини-воссоединение гостей из списка «А», приглашенных на костюмированную вечеринку Беа. Они собирались посмотреть выступление «Ливи X2», и у них были ВИП-пропуска, а это означало, что на каждом выступлении они могли ходить по тайным тропкам за кулисами. Летели все, кроме Рустера, который был на отборочном матче вместе со своей командой.

Анна уже написала Беатрис о своем решении: она не присоединится к списку «А». Однако она не особенно сопротивлялась, когда Стивен возразил, что «Коачелла» – ровно то, что нужно.

– Нам надо поскорее убраться отсюда, – сказал брат. – Кто знает, что за дерьмо случится между предками в ближайшие выходные?

Однажды, после долгого периода холодного отчуждения, Стивен проснулся, чтобы идти в школу, и обнаружил свою мать сидящей на постели. Она сказала сыну, что ее роман с парнем с татуировкой дракона окончен, и она признается в своем поступке отцу, когда тот вернется через два дня из Германии. Когда Стивен спросил, почему родительница так сделает, он был удивлен, услышав мотивы ее решения.

Она объяснила, что уже давно знает о неверности мужа, но предпочитает ничего не замечать. Она постоянно твердила себе, что так ведут себя все могущественные мужчины, и примет это, если очередная измена не повредит репутации семьи. Но двойные стандарты вероломных супругов, которые требовали верности от жен, постепенно начали грызть ее изнутри. Снова и снова она думала о том, чтобы поговорить с Эдвардом откровенно, но не нашла в себе ни сил, ни мужества.

Она клялась, что изменила отцу лишь с одним этим человеком, и рассказывала, как бесконечно унизительно быть обвиненной собственным сыном. Она признается мужу, и это будет способ начать серьезный разговор. Если он хотел свободу иметь любовниц вне брака, то должен предоставить ей те же права, иначе им нужно расстаться.

Стивен сочувствовал матери, и, хотя обычно ему не хотелось обсуждать сексуальную жизнь с женщиной, которая его родила, он решил, что его недавний опыт с Лолли может оказаться полезным.

– Если бы Анна не убедила Лолли простить меня, а Лолли не нашла в себе сил, я мог бы стать таким же, как папа. Отношения между нами – лучшее, что случалось со мной когда-либо. Теперь мы действительно счастливы.

– Я рада за тебя, Стивен, – ответила она. – Вот видишь! Даже такая юная девушка, как Лолли, достаточно уважает себя, чтобы не мириться с изменами. Я должна занять твердую позицию по отношению к Эдварду, который утверждает, что любит меня.

Стивен заверил мать, что отец, очевидно, любит ее, и он уверен, что все будет хорошо. Легко сказать, но поверить в это было сложнее! Парню очень хотелось, чтобы мать просто поговорила с мужем о его изменах, не упоминая свои собственные. Отец отличался неистовой гордостью. В корейской культуре мужчины пользовались гораздо большим уважением, чем женщины, и стандарты поведения там были совершенно иными. Стивен предложил бы родителям поехать куда-нибудь вдвоем, особенно если он вместе с Анной будет в Калифорнии.

Второй и более важной причиной, по которой Анна согласилась полететь на «Коачеллу», стало следующее: она наконец решила, что ей делать с Александром и Вронским. Гринвичский Старик постепенно восстанавливался после аварии и на выходных собирался ехать в Гарвард, надеясь сдать хотя бы часть зачетов за семестр. Он записался на летние курсы и нанял частного физиотерапевта, чтобы тот помог ему с дальнейшей реабилитацией. Анна видела бойфренда всего три раза за последние недели с тех пор, как он попросил ее немного подумать об их отношениях, и ее визиты были для него пыткой. Не помогало и то, что Элеонора подстерегала девушку каждый раз, когда она уходила от Александра, и требовала досконального отчета.

Элеонора получила от сводного брата строгий приказ быть с Анной милой, поэтому изо всех сил пыталась притворяться, но ее презрение сочилось с каждым произнесенным слогом. Однажды она не смогла сдержаться после того, как они попрощались.

– Он слишком хорош для тебя, – прошептала Элеонора.

Анна знала, что должна идти к машине, однако стиснула кулаки и развернулась лицом к заклятому врагу.

– Что это было, Элеонора?

– Слишком. Хорош. Для. Тебя, – повторила она. – Я всегда знала. Тот факт, что он решил дать тебе второй шанс, делает его святым.

Анна не потрудилась ответить, понимая, что таким образом заставит Элеонору занервничать от страха, что Анна расскажет об этом Александру. Но, когда она села в машину, руки предали ее, сжав руль до побелевших костяшек. Она затормозила на обочине, как только отъехала достаточно далеко, и заплакала. В последние две недели Анна прокручивала в голове события тех лет, которые она провела с Александром. И хотя бойфренд никогда не был самым очаровательным парнем, он ставил ее на пьедестал и обращался с девушкой, как с королевой, поэтому список ее жалоб был не таким длинным, как ей хотелось бы.

Странно, но именно слова Элеоноры помогли Анне на следующее утро, когда она проснулась, принять окончательное решение. Она не была согласна с тем, что Александр слишком хорош для нее, так как у него имелись недостатки, как и у всех остальных. Однако она согласна, что бойфренда можно назвать святым, поскольку он готов принять ее обратно. Мысль о том, чтобы быть девушкой святого, заставила ее задуматься. Не набить ли карманы камнями и войти в реку, как Вирджиния Вулф?[91]

Она прилагала достаточно усилий, чтобы быть подругой любимца Гринвича, так с чего бы ей хотеть быть подругой святого из Гринвича?

После промежуточного экзамена Анна приехала к Александру, чтобы сообщить о своем решении. Он спокойно воспринял новость и признался, что не питал особых надежд на примирение. Она сказала, что однажды он простит ее за такое поведение. Анна добавила, что хотела бы его поблагодарить: ведь именно он заставил ее потратить некоторое время, чтобы серьезно поразмышлять о том, чего она хочет в жизни.

– Мне надо просто побыть Анной К. без каких-то дополнительных ярлыков, – сказала она. – Не хочу, чтобы мое имя ассоциировалось с парнем. Пока что я собираюсь побыть одна.

Когда Анна говорила эти слова, она действительно так думала. Но она чувствовала, что жаждет увидеться с Вронским. Она ужасно по нему скучала. Если они решат начать встречаться, это будет прекрасно, но она не собиралась становиться подружкой Графа. Она кое-что поняла, спрятавшись в шкафу и слушая, как Кимми отчитывает Алексея за то, как он с ней обращался.

Вронский еще не готов быть ее или чьим-то еще парнем.

Разлука пошла ей на пользу, очистило разум и тело от ошеломляющих чувств, которые она испытывала во время их тайного романа. Это время Анна потратила на то, чтобы наверстать упущенное в учебе, отоспаться и потусоваться с Дастином, который всегда заставлял ее чувствовать себя тем, кем она хочет быть. Конечно, она миллион раз хотела написать Вронскому, или позвонить, или даже помчаться к нему посреди ночи, чтобы посмотреть на спящего юношу (будь такое возможно), но она сдержалась.

С каждым прошедшим днем ей становилось немного легче, физические симптомы болезненной страсти утихли, хотя она уже не могла перестать думать о нем. Поскольку ее чувства оставались искренними, она понимала, что впервые в жизни по-настоящему влюблена, и ей хотелось увидеть, что будет, когда они смогут провести некоторое время вместе, не скрываясь.

Она решила не связываться с Вронским и не говорить, что порвала с Александром, а дать себе еще день или два без драм с парнями. Она поделится новостями в самолете.

Музыкальный фестиваль на другом конце страны казался идеальным местом для начала ее новой жизни в роли одинокой девушки, которая может танцевать или целоваться с любым мальчишкой по собственному выбору, хотя был только один парень, с которым ей хотелось быть вместе.

Анна спросила Стивена, убедил ли он Дастина присоединиться к ним, но брат сказал, что другу еще рано оставлять маму.

– Не волнуйся, Дастин будет не один. Кимми появилась на седьмой день шивы, после того как мы уехали, и они теперь снова общаются.

Услышав это, сестра Стивена почувствовала невероятный прилив сил. Возможно, что-то хорошее все-таки восстанет из пепла смерти Николаса. То, что Кимми познакомилась с Николасом и его девушкой за несколько недель до безвременной кончины парня, а также письмо, которое старший брат написал Дастину, вдохновило Анну и сыграло важную роль в принятом ею решении. Она верила, что любовь – сила более великая, чем все остальное, и у каждого, кто попадал под ее чары, не оставалось иного выбора, кроме как подчиняться прихотливым и волшебным капризам.

У Анны тоже был свой эгоистичный интерес, когда она переживала за Кимми и Дастина. Если она когда-нибудь начнет официального встречаться с Вронским, это будет не столь неловко, потому что внимание остальных сосредоточится на другой юной парочке. Когда Анна закрыла чемодан, она почувствовала в груди искру надежды. Возможно, в конце концов все сложится хорошо для каждого.

XXI

Вронский попросил Беатрис передать Анне, что он полетит на «Коачеллу», но тут же примчится к ней обратно по первому зову. Девушка закатила глаза и сказала кузену, что связывается с ними в последний раз. За всю свою жизнь она никогда не уставала от драм, но это становилось немного глупым. Грязный роман парня и Анны К. и последовавшая разлука выводили из себя не только его, но и Беатрис, что, откровенно говоря, было просто неприемлемо.

Беа приехала в аэропорт пораньше, желая убедиться, что самолет полностью укомплектован едой и напитками, которые она заказала специально для друзей. Она любила Калифорнию и хотела, чтобы у всех было хорошее настроение во время их четырехдневного путешествия в дебри голливудской элиты. Беатрис уже наскучили будни Восточного побережья, и ей не терпелось вырвать у жителей Западного побережья непристойные сплетни Ла-Ла Ленда.

Когда прибыли Вронский и Клодин, Беатрис находилась в прекрасном настроении и была счастлива тем, что угрюмый кузен выглядит лучше, чем в прошлый раз. Но она была гораздо более взволнована знакомством с его спутницей. Когда Вронский представил Клодин свою кузину, Беа поняла, что они познакомились еще в детстве, вспомнив их совместную поездку из Вены в Париж на Восточном экспрессе вместе с родителями.

Клодин оказалась на два года младше ее и в тот момент переживала не очень веселую фазу пробуждения, которая лишь подчеркивала цветущую красоту Беатрис (чем сразу вызвала симпатию у Беа).

Теперь, много лет спустя, Клодин вошла в салон самолета совершенно другим человеком. Исчезли все признаки подростковой неуклюжести, появились округлости, которые заставляли ее выглядеть старше Беатрис. Клодин демонстрировала свои обширные достоинства так, как умеют лишь парижанки, с чувственностью столь же элегантной, сколь и соблазнительной.

Вронского не интересовала приманка, которую мать милостиво положила к его ногам. Но даже он не мог полностью игнорировать многочисленные достоинства Клодин. Француженка оказалась более чем счастлива быть отправленной в Америку на самолете мужа Женевьевы, чтоб отвлекать пораженного любовью юношу от девушки, которая оставила его в пустоши собственной неопределенности. Клодин была уверена, что одержит победу, поскольку никто никогда еще не мог воспротивиться ее очарованию. Но она имела и другие планы на эту поездку. Ее внимание было приковано к еще более восхитительному трофею, чем парень, известный как Граф Вронский.

Адака, Данди Зэд и Клемент прибыли следующими, а это значило, что для комплекта ждали только Мерфа, Стивена и Лолли. Беатрис получила сообщение от Стивена, что они – в пяти минутах езды, а Анна решила все-таки составить им компанию. Беа восприняла перемену настроения Анны совсем иначе, чем восприняла бы пятнадцать минут назад. Теперь она была довольна.

Кроме того, Беатрис почувствовала интерес Клодин к свой персоне, когда француженка обняла ее и прошептала на ухо, что она считала дни до их новой встречи.

– Никогда не забуду, как ты позволила мне потренироваться в поцелуях на твоем запястье, – сказала Клодин, не заботясь о том, что Беатрис ничего не помнит.

Теперь Стивен и Лолли поднимались по трапу частного самолета, а Анна шла следом. Беатрис загородила Вронскому обзор, пока Клодин учила его, как парижане делают коктейль на основе мартини. Едва Анна вошла, предвкушая момент встречи с Графом, Беатрис шагнула в сторону (как раз вовремя), чтобы увидеть, как тот ловит губами вишню, которую Клодин держала над его ртом. Беа с удовольствием наблюдала молниеносную вспышку ревности, мелькнувшую в глазах Анны. На секунду она поверила, что сестра Стивена развернется и убежит.

Вместо этого Анна крикнула Клодин:

– Ты как, можешь сделать мне такой же бокал мартини?

При звуке ее голоса Алексей подавился вишенкой. Анна смотрела, как Клодин приподняла Вронского с сидения, обхватила парня сзади и выполнила врачебный прием Геймлиха, пока ягода не вылетела у него изо рта и не приземлилась у ног Анны.

Клодин погладила Вронского по спине и сказала:

– Ну вот, большой мальчик. Плохая вишня тебя больше не обидит.

Анна с трудом подавила смешок. Мгновенную ревность затмила благодарность, что сладострастная француженка спасла ее любовь от весьма незавидной участи.

– Ты здесь, – хрипло выдавил Вронский.

– А кто твой новый друг? – спросила Анна.

– Я – Клодин. А ты, должно быть, Анна, – ответила Клодин, пожимая ей руку. – Этот бедолага беспрерывно говорит о тебе.

– Приятно познакомиться.

Откуда-то появился Мерф с огромным кальяном, который он использовал, как микрофон, исполняя собственный вариант песни Кэти Перри «Калифорнийские девушки»[92], где вместо слова «девчонки» к восторгу всех присутствующих он пел «трава».

Вронский потащил Анну к хвосту самолета и сказал, как он счастлив видеть ее.

Анна пристально смотрела на него, пока он не закончил говорить.

– Она с тобой?

– Анна, она никто. Она – дочь одной из парижских подруг моей матери. Моя мама настояла на том, чтоб я взял Клодин на «Коачеллу».

– Значит, теперь твоя мать ненавидит меня? – спросила Анна со всей серьезностью. Она едва могла сдержать разочарование от того, как прошла их встреча. – Как печально. Мне казалось, Женевьева – последняя, кто станет винить меня за ошибки.

Вронскому не понравилось, что Анна косвенно упоминала о прошлом его матери, это казалось ниже ее достоинства, но он решил, что девушка имеет полное право огорчаться из-за желания Женевьевы расстроить их отношения. Он не забыл, что сказала Анна, когда они виделись в последний раз, в тот день, когда появилась Кимми и подлила масла в огонь неуверенности его возлюбленной.

Анна заявила, что хочет верить ему, когда он признался ей, что она отличается от всех других девушек, которые у него были, а потом клялся на коленях, что она – единственная и неповторимая.

– Прошу, – умолял тогда Вронский. – Это настоящая пытка – не видеть тебя. Разве мы не можем сосредоточиться на настоящем? Сейчас ты здесь. Мы вместе. Я не хочу терять ни секунды. Я люблю тебя, Анна.

Это был первый раз, когда Вронский сказал ей о своих чувствах непредвзято и прямо. Здесь, на борту самолета, он тоже мог говорить о своей любви, но предпочел бы, чтобы на него не оказывали никакого давления. Что ж, теперь слишком поздно.

Пусть она поймет, что она значит для него. Нужно снова сказать ей правду.

– Я очень люблю тебя, Анна, я чертовски сильно тебя люблю, – повторял он.

Анна улыбнулась.

– Вот и хорошо, Алексей, – ответила она. – Ведь если я еще раз увижу, как ты смотришь на прелести Клодин, то убью тебя и похороню в неглубокой могиле в пустыне.

Он рассмеялся, удивившись внезапной смене настроения Анны, а еще тем, что она не вернула ему слово на букву Л. Он знал, что не заслуживает этого, учитывая ситуацию, все равно хотел бы услышать что-то обнадеживающее.

– Ты прощаешь меня? – спросил он.

– Пока нечего прощать. Ты еще не провинился, – ответила Анна. Она посмотрела в иллюминатор и протянула Вронскому руку. – Надо поскорее доставить тебя в Калифорнию. Ты отчаянно нуждаешься в загаре.

Сидя в передней части самолета, Беатрис следила за кузеном. Она лишь покачала головой, когда он уютно устроился рядом с Анной на сшитом вручную итальянском кожаном сидении.

XXII

Полет оказался для Анны и Алексея настоящей пыткой. Они держались за руки и шептались друг с другом (теперь они уже переместились в переднюю часть самолета), не обращая внимания на остальных, хотя тусовка была в самом разгаре. Сейчас все играли в пьяную версию «Трахни, женись, убей», называя имена тех знаменитостей, которые, как сообщалось, были на пути в Калифорнию, собираясь посетить «Коачеллу».

Не удержавшись, Вронский стал целовать Анну, и вскоре они сжимали друг друга в горячих, крепких объятиях, от которых кресла качались так, что присутствующие теперь не могли это игнорировать.

– Ради всего святого! – крикнула Беатрис. – Уединитесь уже, вы двое!

Анне не нужно было повторять дважды. Она встала, протянув руку Алексею, который отчаянно вцепился в нее, и молодые люди пошли по центральному проходу в хвост самолета, где имелась просторная спальня с калифорнийской королевской кроватью. Анну не волновало, как это выглядит (однако она избегала смотреть на брата), и она улыбнулась, когда все размеренно зааплодировали в знак одобрения. Впервые в жизни она была независимой девушкой.

В прекрасно обставленной спальне Анна заперла дверцу и велела Вронскому раздеться. Он подчинился, а она медленно выскользнула из собственной одежды и встала вне пределов его досягаемости. Когда он дотронулся до себя, она приказала ему остановиться, сказав, что единственный, кому позволено трогать его – это она. Затем она взобралась на постель и дразнила юношу до тех пор, пока он не закричал, умоляя о большем. Она чувствовала себя могущественной и свободной. Исчезли страхи, что их страсть угасла за время разлуки. Если уж на то пошло, теперь она еще сильнее восхищалась красивым мальчиком, который лежал перед ней обнаженным.

Она заставила себя действовать медленно, желая, чтобы это длилось как можно дольше, принося тщательно выверенную дозу мучений в жертву тем богам, благодаря которым они встретились, поцеловались, переспали втайне, и которые посчитали необходимым разлучить их, дабы они могли исправить глупые (или распутные) ошибки и опомниться, воссоединившись должным образом, как двое, принадлежавшие друг другу, когда ничто не стоит у них на пути.

Когда он вошел в нее, она отказалась позволять ему двигаться. Анна утопила свое лицо в его шее, шепча, что хочет вести в этом танце. Она начала покачивать над ним бедрами и почувствовала, как он задыхается под ней.

– Алексей, мой Алексей, – шептала она с улыбкой. Она уже была на пике возбуждения и хотела скатиться с водопада одновременно с ним. – Сейчас, сейчас, сейчас! – выкрикивала она.

– О боже, я люблю тебя, Анна, только тебя! – кричал он, когда они кончили вместе. Он представил себе, будто самолет падает, и предпочел бы принять смерть в этот миг блаженства в сплетении с любимой девушкой, а не умереть в одиночестве в отдаленном будущем.

Следующий час они пролежали в объятиях друг друга, купаясь в экстазе новой совместной жизни. Анна сказала, что не собирается быть его девушкой, поскольку какое-то время ей нужно побыть одной. Она добавила, что, кроме него, ей никто неинтересен, а если Алексея тянет к кому-то еще, помимо нее, что ж, в таком случае ему не повезло. Вронский рассмеялся и с готовностью согласился на ее условия. Теперь они были вместе, и лишь это действительно имело значение. Ему не нужно навешивать на нее ярлыки. Она не принадлежала ему, и он не мог владеть ею. И он с радостью трудился бы каждый день над тем, чтобы заслужить ее любовь, если бы таковое потребовалось.

Они снова занялись любовью и уснули, убаюканные ревом моторов, и спали до тех пор, пока самолет не приземлился в международном аэропорту Палм-Спрингс в Калифорнии.

Анна и Вронский быстро оделись и решили уйти из спальни, как будто ничего не было.

Очутившись в салоне, Анна обнаружила, что все пристегнуты ремнями безопасности и молча уткнулись в телефоны. Даже несмотря на то, что она стыдилась смотреть на старшего брата после только что происшедшего, она оказалась удивлена, поймав взгляд Стивена: его лицо превратилось в маску чистой ярости.

– Стивен? – спросила она, почувствовав испуг. – Что не так?

Стивен отстегнул ремень безопасности и через несколько секунд оказался в проходе. Он оттолкнул сестру и схватил Вронского за рубашку, лицо брата покраснело от ярости.

– Ты – гребаный урод! – закричал он.

Анна попыталась схватить брата за руку, пока он не ударил Вронского, но было уже поздно. Кулак Стивена врезался в лицо Графа, и парень отлетел к дверному проему, упав на пол спальни.

– Прекрати! – крикнула Анна, но ее голос затерялся в хаосе.

Мерф оттащил Стивена от Вронского, прежде чем тот нанес второй удар. Он изо всех сил старался удержать брата Анны, который собирался сделать из Графа кровавое месиво.

Все смолкли, пока шасси самолета не перестали крутиться.

– Что случилось? – требовательно спросила Анна. Она стояла в проходе у кресла Лолли, и девушка показала ей экран своего телефона. Анна прищурилась и взяла мобильный в руку. Это было видео, но потребовалось некоторое время, чтобы понять, что же она видит.

– Анна! – услышала она стонущий из динамиков голос Вронского, и глаза ее широко распахнулись. Она не могла в это поверить. Камера наехала на ее собственное лицо, и все стало ужасающе ясно.

На видео она занимались сексом вместе с Вронским в спальне ее дома. Голова Алексея была обрезана кадром, но его голый зад толкался между ее раздвинутых ног с необузданной похотью. Анна поежилась. Видео прислали по электронной почте со скрытым списком адресатов от отправителя CountV1219@gmail.com[93]. Анна уронила телефон на пол.

Она не знала, куда смотреть и что делать, и обернулась к по-прежнему лежавшему на полу Вронскому. Он смотрел то же самое видео на телефоне Мерфа.

Она резко отвернулась, не желая больше видеть его лицо. Кто еще, кроме него, мог снять на видео их самые интимные моменты?

Анна опустилась на свободное место рядом с Лолли и покосилась на Беатрис и Клодин, которые сидели в соседнем ряду. У Клодин хватило ума промолчать, но Беа встретилась взглядом с Анной и одними губами прошептала: «Я понятия не имею», – что было правдой.

Беатрис не представляла, кто мог сделать рассылку с подобным видео, выставив интим на всеобщее обозрение. Она уже написала нескольким друзьям в Гринвиче и выяснила, что видео получили все старшеклассники. Голова кузена оказалась вне кадра, поэтому было трудно догадаться, что этот парень – Граф, но присутствующие на борту самолета сразу узнали партнера Анны.

Зато лицо Анны К. с полуприкрытыми от наслаждения глазами, снятое на весь экран, было, без сомнения, узнаваемо.

Беатрис могла бы исправить многое, но кое-что было ей неподвластно. Даже если бы она захотела (а она еще не знала, хочет ли), спасти Анну К. было невозможно.

Анна расхохоталась, хотя вряд ли кто-то ожидал такой реакции. Это началось как хихиканье школьницы, которая только что получила от подруги грязную записку, но затем хихиканье стало громче, перейдя в безумный смех. Она выглядела, как сумасшедшая, сидя рядом с испуганной Лолли: та смотрела на Стивена, молча умоляя бойфренда сделать хоть что-нибудь. Стивен плюнул в сторону Вронского, который до сих пор лежал на полу, обхватив голову руками, а потом прошел по проходу.

– Лолли! – рявкнул он. – Тащи сумку Анны, мы сваливаем к черту с этого самолета.

Анна встала, когда Стивен схватил ее за руку, и последовала за братом к открытой двери.

Все еще хихикая, как безумная, миновав бар, Анна взяла бутылку крафтовой водки «Титос» из ведерка со льдом.

– Думаю, мне это нужно больше, чем тебе, Беа! – крикнула она, продолжая хохотать. – Мир вам, Анна покинула здание…

XXIII

Стивен почувствовал облегчение. Хорошо, что несколько недель назад он позволил Лолли убедить себя принять приглашение одной из подруг ее матери, которая являлась владелицей апартаментов в комплексе «Лексингтон Клаб», и не заселился в дом с шестью спальнями, принадлежавший тому же закрытому фешенебельному отелю (Беа заранее сняла роскошное жилище на неделю). Их бунгало с двумя спальнями и бассейном на заднем дворе находилось чуть выше по улице от особняка, который заняла кузина Вронского и остальные. Гнев его не утих, и Стивен хотел держать Анну как можно дальше от Графа.

Анна изо всех сил постаралась напиться в «Убере», но водитель пригрозил выкинуть пассажиров на обочину, если она не спрячет водку. Стивен выудил бутылку водки из рук сестры и отдал ее Лолли для сохранности. Та спрятала бутылку в сумку, испытывая радость от того, что может хоть чем-то заняться, поскольку без дела она просто молча сходила с ума. Она не могла поверить, что оказалась в центре внимания во время настоящего скандала с секс-видео в прямом эфире! Анна могла бы стать следующей Пэрис Х. или Ким К.![94] И что было самым безумным: по слухам, сама Ким К. остановилась совсем неподалеку от них. Ее муж Канье Уэст приехал вместе с ней, чтобы совершить здесь свою прекрасную воскресную пасхальную службу.

Лолли посмотрела в окно на бесплодный пейзаж. Она поверить не могла, что ее кожа уже так пересохла, хотя они пробыли в пустыне лишь двадцать минут. Она была очень довольна, что не забыла взять много увлажняющих лосьонов для тела. Лолли хотела задать Анне кучу вопросов, но держала рот на замке и решила дать ей немного времени, чтобы прийти в себя. Она никогда раньше не видела, чтобы Стивен кого-нибудь бил, и невольно задавалась вопросом, есть ли в бунгало с бассейном ледогенератор, поскольку его рука, вероятно, опухла. Лолли не могла понять, почему Вронский разослал всем это видео. Любому, даже ей, было понятно, что Граф по уши влюблен. С чего бы ему уничтожать все отправкой секс-видео? Она пыталась сказать об этом бойфренду сразу после того, как самолет приземлился, а телефоны начали сходить с ума потоками сообщений. У нее была как минимум сотня пропущенных посланий: новый рекорд, испугавший ее поначалу, поскольку Лолли подумала, что кто-то умер. Откровенно говоря, оказалось, что подростков гораздо больше, чем смерть, волнует интимное видео, но к тому моменту Стивен уже обезумел от ярости.

«Бедная Анна», – подумала Лолли. Анна наверняка светилась от удовольствия, когда открыла дверь расположенной в хвосте самолета спальни, но потом обнаружила, что никто в салоне не смеет поднять на нее глаз. Что ж, если и было в ситуации нечто хорошее (на самом деле, нет), то Анна на видео выглядела потрясающе и явно испытывала оргазм. Лолли невольно задалась вопросом, как выглядит она сама, когда они со Стивеном занимаются сексом. Может, им стоит снять такое видео, чтобы все выяснить. Хотя им придется стереть его сразу после просмотра.

«Кто мог так поступить?» Лолли немного испугалась, что тут может быть замешана Кимми, поскольку у сестры определенно был зуб на Вронского, особенно в том, что касалось Анны. Мысль заставила ее запаниковать, но когда она посмотрела видео во второй раз, то поняла, что это – спальня Анны в ее доме в Гринвиче, а не ее комната в пентхаусе в доме на Сентрал-Парк-Уэст, где у Анны была старинная – вековая! – кровать красного дерева.

В Гринвиче у ее кровати имелись матовые кованые столбики для балдахина. Насколько было известно Лолли, после возвращения из Аризоны у Кимми не было времени съездить в Гринвич, заснять парочку, занимающуюся сексом, и вернуться, не привлекая к себе внимания со стороны родных.

Как только они добрались до бунгало, Анна переоделась в убийственное камуфляжное бикини «Валентино». Затем наполнила стакан льдом, взяла водки, глотнула из бутылки и устроилась у бассейна в наушниках. Лолли была поражена тем, что девушка не рыдала и не билась в истерике. Если б с ней самой случилось бы что-то подобное, она, конечно, плакала бы навзрыд.

– Что теперь делать? – прошептала Лолли бойфренду. – Может, лучше вернуться домой?

– Тебе не обязательно говорить шепотом, Лоллс, – ответил Стивен. – Она не слышит нас, у нее в наушниках гремит альбом Адель[95]. От родителей пока нет никаких вестей, а значит, они еще не в курсе. Мой отец сойдет с ума, когда узнает. Он расстроится даже сильнее, чем из-за измены мамы. Это его Анна, идеальная маленькая папина девочка.

– Мы ведь можем что-то исправить, – сказала Лолли.

– Интернет – это навсегда, Лолли, – напомнил ей Стивен. – Каждый подросток на Манхэттене и в Коннектикуте уже видел секс-видео. Ты ведь еще мониторишь таблоид «Ти-эм-зэд»?

Лолли кивнула.

– Они размещают только новости о прибывших на «Коачеллу», и я уже подумала об этом. Они не могут выложить видео, поскольку Анна – несовершеннолетняя. Технически их обвинят в детской порнографии.

Стивен был в восторге от новости. Он сразу же схватил телефон и разослал письма с предупреждением, которое гласило: все, кто смотрел видео, должны знать, что, размещая его в сети, совершат федеральное преступление. Он не представлял, поможет ли это, но должен был попытаться.

– Можешь сходить к Беатрис, проверить, как там дела? – спросил Стивен. – Я попробую поговорить с Анной и выяснить, хочет она остаться или ехать домой. Сомневаюсь, что мы сможем вылететь сегодня, а денег на частный самолет мне не хватит. Я не могу потратить столько со своей «Американ Экспресс» без одобрения отца, а я ни за что не стану вестником, которого убьют за новость о том, что любимый ребенок стал звездой секс-видео.

Лолли ответила, что пойдет, как только переоденется. Она собрала целый чемодан, полный нарядов для «Коачеллы», и, если они должны будут уехать завтра, она хотела, по крайней мере, напоследок взглянуть на прикиды. Она невольно задалась вопросом, не рассердится ли бойфренд, если она сейчас выложит несколько селфи. Она решила сделать фото в своей комнате, но подождать с их размещением, пока шумиха не поутихнет.

Двадцать минут спустя Лолли вошла в засушливый задний двор особняка, который арендовала Беатрис, поскольку никто не ответил на звонок в парадную дверь. Она нашла Беа и Клодин купающимися нагишом в огромном бассейне. Кузина Графа дружески помахала ей рукой, как будто ничего и не было, и сообщила, что они убивают время, ожидая, когда подействует очередной химический коктейль.

– Присоединяйся к нам! – позвала Беатрис. – Вода очень теплая. Это как большая ванна с морской водой.

Никто не упомянул о неловкой ситуации в самолете, что заставило Лолли спросить Беа, где она может найти ее кузена.

– Иди по запаху, Лолли, – пропела Беатрис из глубины бассейна. – Дым. Ви где-то здесь, Мерф пытается унять боль в пульсирующем лице. Твой крепкий парень, конечно, умеет хорошо вмазать, хотя я удивлена, что Стивен не пробил ему с ноги, как заправский каратист.

Лолли поморщилась от явно расистского комментария, но проигнорировала его. Может, Беа разозлилась из-за секс-видео, поскольку если где-то и жила старшеклассница, созревшая для подобной славы, то ей должна была стать Беатрис.

– Стивену не следовало бить его, – тихо пробормотала Лолли. – Я знаю, что Вронский не отправлял никаких писем. Ведь он не мог этого сделать, правда?

– Не знаю, и мне плевать, Лолли, детка, секс-видео устарели еще десять лет назад, – ответила Беатрис, сдерживая раздражение. – Разве ты не видишь, что мы с моей новой лучшей подругой Клодин заняты? Она пышногрудая и красивая. Мы скоро собираемся трахнуться.

Лолли кивнула и пошла в дом. «Могла ли Беа разослать запись? Она хвасталась, что у нее есть собственный айтишник на зарплате. Может, она приурочила рассылку ко времени полета, чтоб никто не заподозрил, что это именно она. Но почему она поступила так со своим кузеном?»

Какая бессмыслица. Вронский казался единственным человеком на планете, о котором Беатрис искренне заботилась, и он никогда не простит кузине, если потеряет из-за нее Анну.

Лолли бродила по огромному дому, проверяя все комнаты, и наконец нашла Вронского и Мерфа сидящими на маленьком балкончике на верхнем этаже. Как и предсказывала Беатрис, парни делили друг с другом жирный косяк, кроме того, Алексей держал у лица коробку с замороженными овощами.

– Тебе надо открыть коробку, глупый, – сказала Лолли, забрав ее у Вронского. Она открыла ее, достала пластиковый пакет с овощами и отдала Графу. Кожа вокруг правого глаза уже стала фиолетовой, зато нос, похоже, не пострадал: было бы очень обидно, если бы Стивен сломал его, поскольку у парня был идеальный нос. Если бы не обстоятельства, Лолли спросила бы напрямик, настоящий ли это нос – или его вылепил какой-нибудь врач.

– Ты не рассылал письма, ведь так? Прости, я должна спросить. – Лолли взяла косяк, который протянул ей Мерф, и крепко затянулась, пока ждала ответа, а Вронский отрицательно покачал головой, и она поверила ему, хотя пакет с замороженными овощами скрывал глаза юноши.

– Он определенно ничего не посылал, Лолли, – ответил Мерф. – Но что насчет Кимми? Вронский сказал, твоя сестра, когда вернулась в Нью-Йорк, появилась у него в квартире без предупреждения, и это было довольно жутко.

Лолли никак не отреагировала. Ей не хотелось, чтоб кто-нибудь из них догадался, что ей ничего неизвестно об этом инциденте. Странно, что сестра не потрудилась ввести ее в курс дела.

– Такая мысль приходила ей в голову, – ответила Лолли уже заплетающимся языком. – Но это не могла быть она. Она никогда не была у Анны в Гринвиче. Ведь запись была сделана в Гринвиче, верно?

Вронский убрал от лица пакет с замороженными овощами и кивнул.

– Да, на видео – спальня Анны. Клянусь, Лолли, я не делал ту запись. Я бы никогда не поступил так с Анной, да и вообще с кем бы то ни было!

Вронский пристально смотрел на Лолли, пытаясь понять, верит ли она ему, и решил, что, очевидно, да. Он знал, что не должен, но не смог не спросить.

– Как она?

– Очевидно, не особо хорошо. Когда я уходила, она сидела у бассейна и пила водку прямо из бутылки, что не очень-то на нее похоже. Стивен сказал, что попытается поговорить с ней, пока меня нет. Он в бешенстве. Но, полагаю, это уже детали.

– Как думаешь, шумиха уляжется через пару недель? – спросил Мерф. – Вы, богатые детишки, всегда все драматизируете, у вас вечно что-нибудь не так. Может, всплывет новая секс-запись, и тогда народ забудет об Анне. Черт возьми, у меня есть видео на телефоне, которое вполне сгодится для этой цели.

Лолли покачала головой.

– Ты выдаешь желаемое за действительное, Мерф. Разразился огромный скандал. Анна – не обычная девушка. Она словно королевская особа Нью-Йорка, и это будет долгое падение с вершины. Письма отправили через час после взлета. Пока мы были в воздухе, видео получили старшеклассники Академии Гринвича… и не только.

– Эй, вы думаете, Гринвичский Старик постарался? У него ведь сильно пригорело. Хотя так отомстить девушке… с его стороны это было бы дерьмовым дерьмом. А как насчет мелкой цыпочки, Элеоноры?

– Не может быть, чтоб письма рассылал Александр, – возразила Лолли. – Он слишком правильный. Ведь в таком случае его репутация тоже погибнет. Конечно, не так, как репутация Анны, для девчонок все всегда оборачивается хуже. Он никогда не станет рисковать будущей карьерой юриста. А Элеонора? Ни в коем случае, она чересчур праведная.

– Лолли! Малышка! – Мерф усмехнулся. – Ты прям как из спецкорпуса. Сексуальный бохо-детектив, мне это нравится. – Он захихикал и лег на спину, глядя в безоблачное небо.

– Не обращай внимание на Мерфа, он спекся, – сказал Вронский. – Если я узнаю, что за всем этим стоит Александр, то поеду в Бостон и убью его.

– Алиби! – закричал Мерф во всю глотку, чтоб слышали соседи. – Я готов стать твоим черным Като Кэйлином[96], чувак.

Несмотря на серьезный, по сути, разговор, молодые люди расхохотались. Лолли пришлось сесть, так сильно она смеялась. Было приятно снять напряжение. Слишком много всего навалилось сразу.

– Что же нам делать? – спросила Лолли, посмотрев на Мерфа.

– Похоже, калифорнийские грезы стоит переименовать в калифорнийский кошмар, – невпопад ответил тот. – Эй, погоди, – он повернулся к Вронскому. – Я впервые чувствую себя счастливее в своих ботинках, а не в твоих. Хотя, конечно, я безумно завидую твоим шикарным итальянским туфлям, но тебя капитально поимели… и не в хорошем смысле слова, мой друг, не в хорошем смысле.

Вронский отложил пакет с замороженными овощами и, нацепив солнцезащитные очки «Том Браун», откинулся на спинку стула, показав средний палец и послав весь мир куда подальше.

XXIV

На следующее утро Анна проснулась с жуткой головной болью. Она потащилась в ванную комнату, которую не узнала, и вызвала у себя рвоту, что было совсем не трудно. Она не выблевала ничего, кроме прогорклой желтоватой желчи. Ей хотелось одного: забраться обратно в постель и уснуть. Она подумала, нет ли у брата снотворного или «Ксанакса», принимаемого при бессоннице.

Лолли и Стивен уютно устроились в маленькой спальне, и Анна почувствовала укол вины за то, что заняла большую постель, хотя вообще не помнила, как до нее добралась. Видя, как брат мирно обнимает свою подругу, она вспомнила, как они с Вронским только вчера точно так же дремали в самолете Беатрис, и от этой мысли ее снова затошнило.

Она знала, что Стивен хранит колеса в красивой оранжевой кожаной шкатулке для драгоценностей, которую она подарила ему на позапрошлое Рождество. Это был особый футляр для запонок и часов в путешествиях. На тонкой коже были выгравированы инициалы парня, а на внутренней крышке красовалось фото, где Анна и Стивен еще детьми ели мороженое в парке на скамейке. Под дном из искусственной кожи имелся тайник, где она обнаружила набор таблеток, пакетик с порошком и листок бумаги с двумя рядами наклеек-эмотиконов. Когда она поднесла листок ближе к глазам, чтобы рассмотреть, то вспомнила: брат говорил ей, что на «Коачелле» он вместе с Лолли собирался накачаться кислотой.

Стивен несколько раз пробовал ее в теннисном лагере с другом из Лос-Анджелеса. По его словам, последний приход был таким отвратительным и долгим, что он хотел с этим завязать. «Такое не по мне», – признался он тогда. Анна удивилась, что теперь он изменил решение. Странно, что Лолли тоже захотела попробовать психоделики, но, поскольку она была готова следовать за бойфрендом хоть на край света, вполне логично предположить, что она отправится с ним и в жуткое двенадцатичасовое галлюциногенное путешествие.

Двенадцать часов показались Анне вечностью, и когда Стивен спросил, не хочет ли она присоединиться, девушка вежливо отказалась. Но прямо сейчас, в первый же день ее разбитой после секс-видео жизни, ей захотелось сбежать от реальности. Она ожидала, что у кислоты будет какой-то вкус, но не было ни вкуса, ни запаха. Она держала наклейку на языке, пока та не начала растворяться.

Через пару минут Анна разбудила брата, чтобы сообщить ему, что она сделала.

Стивен воспринял новость спокойно и жестом попросил Анну дать ему кожаную шкатулку. Он сказал, что ей нужен гид, поэтому он тоже примет одну. Лолли проснулась, и, когда Стивен сказал ей, чем они заняты, она зевнула и высунула свой симпатичный розовый язычок. Она ни за что не хотела остаться одна.

– Что будем делать? – спросила Лолли.

– То, зачем мы сюда приехали, – ответил Стивен, садясь в постели. – Встряхнем «Коачеллу».

Стивен, Лолли и Анна впервые прибыли на «Коачеллу», хотя, как и каждый тинейджер в Америке, ежегодно смотрели фото и видео фестиваля. Здесь оказалось более жарко, пыльно и гораздо более людно, чем можно было бы представить, но впечатления их были тоже не вполне надежны, поскольку, добравшись до ВИП-контроля, все трое уже нетвердо держались на ногах.

Пройдя через главную ВИП-зону, они решили проверить малые сцены и, возможно, прокатиться на чертовом колесе, пока там не стало слишком людно. Как только они миновали белый забор у ВИП-лужайки, Анна вцепилась в руку брата и сказала, что ей не нравится, как тут тесно. Стивен ответил, что отсюда недалеко до наскоро разбитого розария с тентом для особо важных персон, и там она сможет расслабиться. Он крепко держал Анну и Лолли, пока все они с расширенными зрачками медленно пробирались сквозь возбужденную толпу посетителей.

Многие были одеты вызывающе и, вероятно, держались на ногах так же нетвердо, если не хуже.

В первый день исполняли в общей сложности шестьдесят шесть музыкальных композиций, и «Ливи Х2» собирались выступать на закате на сцене Мохаве. Больше всего Стивен хотел увидеть Андерсона Пака, часто тусовавшегося вместе с «Фри Нэйшнелс»[97], тогда как Лолли жаждала посмотреть на Билли Айлиш.

Стивен купил три бутылки с водой, посоветовав Анне и Лолли пить побольше. Лолли объявила, что ей нужно в туалет, но бойфренд сказал, что они должны подождать, пока не доберутся до ВИП-зала. Лолли заявила, что не может терпеть. Стивен кивнул на ряд кабинок и сказал, что будет поблизости.

Стоя в очереди, Анна и Лолли молчали и держались за руки, чтобы случайно не потеряться. На «Коачеллу» приехали люди всех возрастов, часть которых была одета в стиле, который можно назвать «Шик калифорнийской пустыни». Море обрезанных джинсовых шорт и топы, ковбойские сапоги, шляпы с широкими краями и банданы, но были и другие наряды, самыми экстремальными из которых оказались ковбойские чапы (которые обычно надевают поверх штанов) в сочетании с байкерскими ботинками. Тем не менее, стоявшая перед ними девушка с платиновым бобом выбрала обтягивающие розовые леопардовые брюки-клеш и короткий топ такого же оттенка. Лолли сделала ей комплимент, и девчонка с гордостью объявила, что мама сшила этот наряд специально для «Коачеллы».

– Я тут в третий раз, – говорила она. – Здесь все лучше и лучше, но очереди в уборную становятся длиннее и длиннее.

Когда Анна спросила, как ее зовут, девушка представилась Элеонорой, и Лолли заметила, что ей нравится это имя, пусть даже дома, на Восточном побережье, они знают Элеонору, которая совсем не похожа на нее.

Девчонка рассмеялась и надела солнцезащитные очки в форме розовых сердечек, а Анна почувствовала волну паники, охватившую ее, как незваный призрак, только что овладевший ее телом.

Очки казались огромными и искаженными, сердца были вытянуты и, казалось, пульсировали, будто настоящие.

– Лолли, я не могу здесь оставаться, – прошептала Анна. – Надо найти Стивена. Я странно себя чувствую.

Лолли кивнула и спросила у местной Элеоноры, не согласится ли та побыть с ней, поскольку она впервые попробовала кислоту и напугана. Девушка улыбнулась: пожалуй, она и сама была под кайфом, но смогла бы поддержать Лолли, пока они стоят в очереди.

Анна бродила вокруг в бесконечных поисках Стивена. Брат куда-то пропал, хотя на его голове красовалась ярко-красная бейсболка «Эй, Бриджит!» Проблема заключалась в том, что все цвета для Анны сливались в один: вглядываться в толпу было все равно что пытаться вынуть определенный карандаш из набора в девяносто шесть цветов раньше, чем этот набор расплавится в многоцветную восковую каплю, поскольку, обдолбавшись, вы нечаянно сунули его в сушилку. Солнце светило слишком ярко, и Анна чувствовала, что перегрелась. Какой-то парень в клоунском парике подошел к ней и спросил, как ее зовут.

– А зачем это тебе? – спросила Анна, вдруг испугавшись. – Ты меня знаешь? – Ее голос от страха стал выше, а клоун поднял руки в больших белых перчатках и медленно отступил, сказав, что ошибся, приняв ее за кого-то другого.

– Ты за кого меня принял? – выкрикнула она. – За кого? Говори!

Клоун завопил в ответ:

– За Джульетту! Я думал, ты – моя Джульетта!

Это невероятно расстроило Анну. Ромео в клоунском парике потерял свою Джульетту. «Как он вообще найдет ее тут?» Земля, казалось, качалась и вставала под ногами дыбом. «О боже! – в ужасе подумала Анна. – Это землетрясение!» Вдалеке она заметила белый тент и, помня, что Стивен говорил о ВИП-тенте, побежала в ту сторону, уронив бутылку с водой.

Добравшись до пропускных ворот, она прижала желтый браслет к сенсору, и тот загорелся зеленым. Анна действительно очутилась в красивом розовом саду и плюхнулась на скамейку, но розы закачались на ветру пустыни, и ей померещилось, будто цветы начали нашептывать ей что-то, поэтому она встала и побрела дальше, желая избежать любых разговоров с галлюцинациями. ВИП-зона оказалась не так переполнена, и все выглядели лучше: меньше потели и не были наряжены клоунами. Она нашла уголок с диваном, где, держась за руки, курила какая-то парочка, и протиснулась туда, бормоча извинения.

Анна опять чувствовала тошноту, а земля качалась, как и раньше. «Это не землетрясение. Просто у тебя крыша поехала от психоделиков».

В стороне имелась площадка, на которой тусовались ВИП-гости. Кое-кто, сгрудившись у ограждения, слушал выступление очередной группы. Анна завороженно смотрела на беснующуюся толпу, наблюдая за разноцветными полосами, пробегавшими по одежде каждого зрителя. И вдруг она увидела его. Алексей танцевал в окружении трех девушек в ярко-розовых париках.

Девчонки смеялись, держась за руки, кружась вокруг Вронского, словно вокруг майского шеста.

«Он уже забыл обо мне. Он веселится и променял меня на трех азиаток с сахарной ватой вместо волос». Анна ненавидела этих девиц и их дурацкие розовые парики для вечеринок. Она ненавидела их лица и длинные загорелые ноги. Она ненавидела укороченную розовую джинсовую куртку и невысокие бирюзово-красные ковбойские сапоги, которые были надеты на самую красивую из всей троицы. Она хотела избить и танцующего блондина. Ей хотелось сорвать с его глупой головы каждый локон, но она не могла пошевелиться. Она чувствовала себя частью дивана, словно сидела на расплавленных часах с картины Сальвадора Дали. «Время тает. Я – тающая Анна, превращающаяся из “тик” в “так”, и скоро меня не будет». Она подняла руку, и пальцы показались ей длиннее, чем они были на самом деле.

«Алексей – крысолов, играющий на флейте и заманивающий хорошеньких танцовщиц в свою постель, где он будет трахать их и снимать секс на видео, трахать и снимать… прямо как он делал это со мной».

Анна прищурилась и заметила, что три розововолосые девушки слились в одну, и она уже не была уверена, что блондин – это все-таки Вронский. Желая взглянуть поближе, Анна встала, но тут же потеряла равновесие и упала на землю. Она прикусила губу, а когда дотронулась до лица, то обнаружила, что ее пальцы в крови. «Моя жизнь льется из меня через край».

В ужасе Анна кое-как поднялась на ноги и принялась искать выход из ВИП-зоны.

Остаток дня она провела в одной из медицинских палаток, где призналась сестре, что принимала наркотики. Та дала ей воду, пакет со льдом и раскладушку. Следующие пять часов Анна пролежала, свернувшись в клубок, крепко зажмурившись и таращась на разноцветные, слишком яркие вихри, которые вертелись перед ее внутренним взором. Если же она открывала глаза, то видела рядом японку, которую рвало в пластиковое ведро.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда девушка прекратила содрогаться. – Меня зовут Анна.

– Я Джульетта, – ответила девчонка, шмыгая носом. От рвоты у нее лопнул кровеносный сосуд, и теперь один глаз стал кроваво-красным.

Анна подумала, что Ромео в радужном парике ищет Джульетту, но промолчала.

История Ромео и Джульетты кончилась плохо. «Почему это называют историей любви, когда оба они умерли? Что за бессмыслица? Почему все бессмысленно?»

XXV

Было уже поздно, и Мерф провел три часа в поисках Анны, но среди более чем ста тысяч человек и с плохой сотовой связью это была невозможная задача. Стивен, переживающий жесткий трип, наткнулся на парня, объяснив, что потерял где-то сестру. Мерф сказал Далер и Роуни, что встретится с ними позже, и написал Вронскому о том, что случилось. Граф, решивший пропустить дневные шоу, вернулся в особняк и напивался у бассейна, поэтому на фестивале появился совершенно пьяный.

Мерф был вынужден пригрозить Алексею вторым синяком под глазом, объяснив, что у него нет времени возиться с его пьяной задницей, прежде чем тот согласился уйти. Вронский кивнул и начал долгий одинокий путь к выходу, но лишь после того, как попросил друга написать сразу, как тот найдет Анну.

К тому моменту, как Мерф нашел девушку в медицинской палатке, она дрожала от холода, хотя на плечи ее было накинуто одеяло. Медсестра не хотела ее отпускать, заявив, что сначала нужно позвонить родителям пострадавшей. Мерф ответил, что они давно умерли, и, хотя Анна уже почти пришла в норму, она заплакала, услышав эту явную ложь.

Медсестра махнула рукой, заметила, что ей слишком мало платят, чтобы заниматься всякой ерундой, и попросила их убраться отсюда.

После наступления темноты «Коачелла» выглядела совершенно иначе, и, если бы Анна не была так несчастна, она нашла бы все восхитительным и волшебно-красивым. Крупномасштабные инсталляции освещали ночное небо, но сгустки тьмы не позволяли рассмотреть дорогу. Когда поднялся ветер, Мерф надел на лицо девушки маску от пыли, и они начали пробираться сквозь толпу обратно к главной ВИП-зоне, где, по словам Стивена, он и должен был находиться. Внезапно Анна застыла как вкопанная.

– Мы почти на месте, – сказал Мерф.

Анна указала на ближайший экран, горевший красным пламенем.

– Слушай! Она говорит обо мне.

Мерф вместе с Анной уставился на массивный экран, где незнакомый семнадцатилетний вундеркинд женского пола пел: «Не говори, что я тебя не предупреждала. Все хорошие девочки попадают в ад».

– Анна, ты под кайфом. Это просто песня. Ты не попадешь в ад.

Но Анна разрыдалась и села на траву, спрятав лицо в ладони, а Мерфу не осталось иного выбора, кроме как взять девушку на руки и продолжить свой путь.

В конце концов Мерф отнес Анну в бунгало и ждал, когда Стивен и Лолли вернутся с выступления Чайлдиша Гамбино[98], ставшего главным событием дня. Лолли переступила порог танцуя и объявила, что «Коачелла» – это религия, а она – ее новый последователь. Никогда в жизни она не проводила время так странно и дико.

Мерф объявил, что Анна уже пакует вещи, заставив Лолли разразиться слезами. Она всхлипывала и причитала, что теперь подруга не останется на «Коачелле» и не увидит шоу Арианы Гранде в субботу вечером. Стивен сказал, что Анна должна поступать так, как считает нужным, а значит, отъезд для нее – совершенно правильное решение. Умом Лолли понимала правоту бойфренда, однако не могла не дуться и не упрямиться. Услышав шум, Анна выбежала из своей комнаты и закричала, что не может стать причиной еще одной трагедии, согласившись остаться на фестивале до конца выходных.

Не в силах контролировать эмоции, Лолли бросилась к Анне и обняла так сильно, что Мерфу пришлось отдирать ее. Лолли, вновь разрыдавшись, поклялась, что это слезы благодарности за все те благословения, которыми ее одаривала сестра Стивена. Затем она прошлась колесом по гостиной и побежала в свою комнату, чтобы переодеться.

– Итак, я полагаю, что сейчас наблюдала приступ кислотного безумия? – спросила Анна с печальной улыбкой.

Стивен пожал плечами и объяснил, что воздействие психотропных препаратов непредсказуемо, но кошмарный трип Анны, учитывая все произошедшее, был совершенно неизбежен. Он добавил, что если сестра до сих пор хочет вернуться домой, то он не бросит ее, и она не должна беспокоиться о Лолли.

Анна покачала головой и сказала, что смысла уезжать нет, поскольку, если честно, ей вообще негде спрятаться. Она обняла брата и добавила, что пойдет спать и увидится с ним утром.

Мерф последовал за Анной в ее комнату и еще раз попытался заговорить о Вронском, но, как только он упомянул это имя, Анна закрыла уши и кричала: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – пока он не замолчал.

Тогда Мерф поклялся Анне, что он совершенно точно знает одно: Алексей не имеет никакого отношения к секс-видео.

Анна ничего не ответила, просто обхватила его лицо руками и прошептала:

– Ты спас меня, Мерф. Я потерялась, а ты меня спас.

Пока Мерф направлялся в особняк, снятый Беатрис, он понял две вещи: первое – он не станет, как планировал, пробовать завтра психоделики, поскольку это чертовски глупо, и второе – завтра он не увидит Анну. Утром, когда он проснулся между Далер и Роуни, он подумал: «Ее нет».

Позже Стивен подтвердил подозрения Мерфа и сообщил, что проснулся, услышав сигнал телефона о полученном сообщении. Анна писала, что ей надо срочно проветриться, поэтому она отправляется на пляж. Не в силах заснуть, она поняла: нет никакого смысла бежать от шоу в пустыне, чтобы увидеть шоу в Нью-Йорке, пусть даже и очень необычное. Зная, что ее домашняя жизнь уже никогда не будет прежней, как только она признается родителям в своем участии в секс-видео, она решила, что лучше провести остаток уикенда в свое удовольствие. Пусть Стивен не беспокоится, она будет не одна.

У ее отца была младшая сестра, Джулс, жившая в Лос-Анджелесе и работавшая в индустрии шоу-бизнеса, и по какому-то наитию девушка позвонила ей и спросила, можно ли приехать гости. Анна не очень хорошо знала тетушку Джулс: ведь та однажды серьезно поссорилась с бабушкой Анны, и, вынужденный выбирать, отец выбрал свою мать. Эдвард разговаривал с сестрой максимум пару раз в год, и Анна видела ее лишь однажды, когда была совсем маленькой.

Однако Анна и Стивен получали от тетки подарки на день рождения, обычно какие-нибудь модные голливудские штучки или солнцезащитные очки, выпущенные ограниченным тиражом, но дружеских контактов между ними не было.

Джулс, казалось, ничуть не смутилась, получив в четыре утра звонок от племянницы, и отправила ей на телефон свой адрес в Малибу. Приехав, девушка поразилась тому, что у тети есть огромный коричневый ньюфаундленд, который, стоя на задних лапах у деревянного забора, окружающего дом, был таким же высоким, как Анна.

– Почему я не знала, что у ты тоже любишь ньюфов? – громко спросилась удивленная Анна. – Почему папа молчал?

Тетка ответила, что именно Эдвард подарил ей ньюфаундленда двенадцать лет назад. А это уже второй ньюф. Брат посылал ей фото собак Анны, сделанные на недавней выставке Вестминстерского клуба.

– Ты такая счастливая на снимках!

Тетя Джулс заметила, что ее муж еще спит, поэтому она разместит племянницу в гостевой комнате: переделанном гараже с тяжелой раздвижной деревянной дверью. Когда Анна забралась на расположенную под потолком кровать, она улыбнулась, потому что слышала снаружи шум океана.

Весь день Анна провела на Брод-Бич, под зонтом, сидя рядом с тетей, которая читала книгу и не задала девушке ни единого вопроса о том, почему она здесь. Разве что осведомилась, в курсе ли отец, где она. Анна объяснила, что родители считают, будто она на «Коачелле», и не ждут ее домой до вечера понедельника.

– Ладно, не буду совать нос в чужие дела, – ответила Джулс. – Поговорим, когда будешь готова.

Анна была так благодарна за непринужденное отношение, что даже расплакалась, но прежде, чем на песок успела упасть хоть одна слезинка, коричневая Кимба лизнула ее лицо. Никогда раньше Анна не плавала с ньюфом, но в тот день она сделала это. Она написала Стивену, что находится в Малибу, но встретится с ним и Лолли в Лос-Анджелесе в понедельник, а потом они вместе улетят домой. Она извинилась за то, что сбежала, как вор в ночи, но чего она хотела (нет, что ей было нужно), так это побыть одной.

Стивен обрадовался сообщению и извинился за случай с психоделиками, но пообещал помочь сестре пережить гнев родителей, поскольку в этом он накопил изрядный опыт.

Следующий день Анна тоже провела на Брод-Бич. Собак на пляж официально не пускали, и два раза сюда наведывались рейнджеры, чтобы выписать штраф нарушителям, но, как только они уходили, Кимба могла спуститься вниз. Когда берег был свободен, Анна написала Джулс, и та появилась с Кимбой через десять минут. Было что-то невероятное в том, чтобы наблюдать, как гигантская собака рассекает могучие тихоокеанские волны: Анне казалось, что она может сидеть и смотреть на это вечно.

Когда стемнело, племянница и ее тетя захотели прогуляться по пляжу, и Анна исповедалась Джулс. Было приятно поговорить об этом со взрослым, который не являлся родителем, и, поскольку тетка писала сценарии для кино и телевидения, Анна решила: она не из тех, кто осудит ее.

После того как Анна закончила, Джулс спросила, нужен ли ей совет или она просто хочет снять груз с души. Девушке никогда не задавали подобных вопросов, она немного помолчала и призналась, что было приятно открыто и честно рассказать обо всем и, возможно, нужно еще побыть наедине со своими мыслями. Тетка согласилась, что слова звучат разумно, и объяснила, что она с мужем раньше жила в Западном Лос-Анджелесе, но в конце концов переехала с супругом в Малибу, поскольку чувствовала, что океан помогает ей обдумывать все то, что очень важно для писателя.

В тот же вечер муж Джулс, Уилсон, пожарил на гриле четыре стейка филе-миньон и восемь початков свежей кукурузы, и они поужинали на террасе, а Кимба тоже получила бифштекс, который радостно проглотила в мгновение ока. Анна с удовольствием слушала голливудские сплетни, не имевшие к ней никакого отношения. Во время трапезы она не вспоминала о собственных проблемах, когда же девушка легла спать, Кимба присоединилась к ней. Собакам Анны никогда не разрешалось валяться на кроватях, но тетя заметила, что они живут своей жизнью, по правилам пляжного дома, а это значит: песок все равно будет повсюду, поэтому к черту правила.

На следующее утро Джулс отвезла племянницу в аэропорт, но они особо не разговаривали. Анна смотрела на Тихий океан и мечтала о том, чтоб никогда больше не возвращаться на Восток и просто жить на пляже вечно.

Когда они подъехали к терминалу, Анна почувствовала, что ее тревога поднимается, как прилив, и сказала:

– Ладно… мне страшно. Думаю, сейчас мне нужен совет.

– Доверься своей интуиции, Анна, – ответила тетя. – Я знаю, звучит не особо убедительно, но, судя по тому, что я слышала, за последние несколько месяцев ты принимала абсолютно верные решения. Ты влюбилась, немного облажалась, но все будет хорошо. Просто держи голову ниже, и в конце концов ты проползешь через эту трубу с дерьмом.

– О’кей… – неуверенно пробормотала Анна. – Что за труба?

– Ты серьезно? Ты никогда не видела фильм «Побег из Шоушенка»?[99] Тим Роббинс играет парня, по ошибке обвиненного в убийстве жены и за много лет сумевшего геологическим молотком пробить стену камеры и вырваться на свободу, терпеливо проползя по длинной канализационной трубе, полной дерьма. И когда он выбирается наружу, нельзя представить себе более счастливого человека. Это один из самых потрясающих финалов в истории кинематографа. Вот к чему ты летишь домой: к своей личной трубе с дерьмом. Поэтому прими свою ситуацию и просто двигайся вперед, дюйм за дюймом. Ты прорвешься. Вся эта история с секс-видео?.. Что ж, тебе не повезло: ведь ты выросла в эпоху смартфонов и нулевой конфиденциальности. Ставлю на то, что Вронский не рассылал письма. Видео должно было уничтожить тебя. Это порно, снятое из мести.

«Порно из мести, – подумала Анна, – самые уродливые слова в английском языке».

Анна и Джулс долго обнимались на обочине, а Кимба, тяжело дыша, высунула голову из заднего окна.

– С тобой все будет в порядке, – еще раз повторила тетка. – Я ручаюсь. Быть подростком – отстой, но чем старше становишься, тем будет легче. На самом деле, это неправда. Становится проще, когда плюешь на мнение окружающих. Кстати, не забудь передать привет папе, о’кей?

– Тетя Джулс, могу я попросить вас об одолжении? – спросила Анна. – Можете позвонить ему и рассказать, что случилось? Не представляю, как мне начать с ним говорить. Пожалуйста.

– Наверное, для этого и существуют дальние тетушки. – Джулс улыбнулась. – Эй, старший братец, мы не общались целых пять лет, но ничто так не сближает семью, как порно-видео! Шучу! Просто перешли мне файл, а я отправлю его… Шучу! Я позвоню ему. Теперь беги, не пропусти рейс.

Когда Анна прошла через автоматические двери в международный аэропорт Лос-Анджелеса, она была готова (как никогда прежде!) лезть к свободе через трубу с дерьмом.

XXVI

Поскольку был почти конец учебного года, и учитывая смягчающие обстоятельства, Академия Гринвича дала согласие, разрешив Анне заниматься дома с приходящим наставником до наступления каникул. После тщательного расследования со стороны администрации происхождение видео установить не удалось, и дело оставили на доследование ФБР, поскольку распространение видеозаписи с несовершеннолетними являлось федеральным преступлением. В каждой частной школе, включая три соседних штата, каждый старшеклассник, который первоначально получил электронное письмо (а их оказалось много), должен был предъявить телефон для проверки. Все найденные копии порно-видео с Анной К. были удалены. Конечно, оставалось еще множество файлов, которые можно было бы заполучить, если знать, кого спрашивать.

Как и было обещано, Джулс позвонила своему брату, пока племянница летела домой. Джулс рассказала Эдварду о случившемся, оставив в стороне кошмарный кислотный трип, но уделила внимание интимному видео с участием его дочери, которое теперь наверняка посмотрело множество подростков на Восточном побережье.

Эдвард слушал, как сестра рассказывает историю Анны, глядя на Атлантический океан с крыльца отеля «Портленд» в штате Мэн: он снял здесь апартаменты, чтобы провести некоторое время с женой.

– Она тебе звонила? – спросил Эдвард у Джулс, с которой не общался еще с Рождества (да и тот разговор был очень коротким). – Почему она не призналась мне?

– Ты упускаешь суть, Эдди. Преодолей свою глупую гордыню! Если бы ты был Анной и обнаружил, что кто-то выложил видео, где ты занимаешься сексом, как бы ты поступил? И будь доволен: Анна понимала, что ей нужна помощь, и обратилась к взрослому.

– Значит, ты у нас теперь взрослая? – сказал Эдвард, злясь, что ни один из его друзей, которые, несомненно, уже слышали новость, не потрудился связаться с ним.

– Я видела запись. Это скверная штука. Знаешь, если она захочет переехать в Лос-Анджелес и окончить учебу тут, я всегда буду рада.

– Я ее скорее на Марс пошлю, чем в штат гомиков и хиппи.

– Боже, ты все такой же придурок. Чудо, как тебе удалось воспитать настолько хорошую дочь. Именно она попросила меня позвонить. Я согласилась. Но теперь мне нужно заглянуть в холодильник и сделать сэндвич. Пока, Эдди.

Эдварду не понадобилось много времени, чтобы найти видео, на котором его дочь извивалась с каким-то парнем в муках экстаза. Он нажал на паузу на том кадре, где было видно лицо девушки. Это, безусловно, была Анна. Зернистый крупный план вызывал отвращение, но вскоре все эмоции смысла волна ярости.

Если б это был Стивен, он бы не удивился. Но Анна? Ей же семнадцать! Учитывая последние выходные, проведенные с женой, которая призналась ему в измене, Эдвард уже находился в скверном расположении духа. Вернувшись домой, он сразу направился в свой кабинет и уставился на фото в рамке дизайнера Джея Стронгуотера: украшенное красными и пурпурными стразами сердечко стояло на письменном столе. Два года назад Анна подарила ему эту рамку на День отца. В нее было вставлено фото, где они вчетвером сидели на крыльце своего дома на острове Мауи: редкий снимок, на котором каждый член семьи, казалось, счастлив находиться рядом друг с другом.

Он пристально рассматривал фото, эту вроде бы идеальную семью. Симпатичные, богатые люди: что еще им нужно для счастья? Эдвард швырнул рамку через всю комнату, а она врезалась в старинную корейскую вазу, которая принадлежала их семье уже двести лет, ту самую, которую он однажды планировать передать Анне.

Когда Анна и Стивен приехали из аэропорта, Эдвард, не взглянув на дочь, отослал ее в свою комнату и потребовал, чтобы сын прошел в его кабинет. Девушка убежала в слезах, а ее брат поплелся за отцом.

Эдвард выместил гнев на сыне, хотя знал, что это несправедливо. Стивен принял обвинения со стоицизмом, которому научился у родителя. Он был готов терпеть ярость Эдварда, защищая Анну. Стивен молчал, сообразив, что не должен говорить ни слова, пока его не спросят прямо.

– Может, мне отослать ее в интернат? – спросил отец.

– Может, стоит спросить у Анны, чего она хочет, – ответил парень.

– Она девочка, – отрезал Эдвард. – Она не знает, что для нее лучше. Она не может понять масштаб случившегося…

– Это не ее вина, пап. Просто так произошло, – сказал Стивен – пока отец был слишком зол, чтобы выслушивать доводы.

– Ничего не случается просто так! Все имеет причины. Я подвел ее как отец, а ты – как родной брат. Почему ты не присматривал за сестрой? Или ты был слишком занят, развлекаясь с друзьями и тратя мои деньги? Думаешь, я не в курсе, что у вас тут творится?

Стивен с трудом сглотнул и обратил внимание отца на то, что тот не обвиняет мать, хотя она наверняка должна стоять во главе списка.

– Может, школа-интернат – не такая плохая идея. Анна могла бы поехать со мной в Дирфилд в следующем году.

– При условии, что ее вообще куда-то примут после скандала с видео.

– Пап, сейчас не девятнадцатый век. Ты все повторяешь, что она падшая женщина, но ты ошибаешься. Она – жертва. Кто-то сделал это с ней, и, конечно, теперь у нее не безупречная репутация, но в Нью-Йорке столько подростков, которые делали вещи гораздо хуже, чем…

– Меня не волнуют чужие дети! – крикнул Эдвард, ударив кулаком по столу. – Меня беспокоят только мои.

В дверь кабинета робко постучали. Потом дверь отворилась: на пороге стояла Анна, глаза ее буравили пол, голос дрожал.

– Разреши мне с тобой поговорить. Пожалуйста. Могу я войти?

– Я на тебя сейчас смотреть не могу, не то что разговаривать… – ответил Эдвард, отворачиваясь от дочери, скользнувшей обратно в коридор.

От жалости к сестре у Стивена заныло в груди.

Позже брат сообщил ей о решении отца оставить ее в Нью-Йорке с запретом покидать пентхаус на неопределенный срок. За ее собаками послали, и она знала, что будет скучать без лошадей, но она была рада снова жить вместе со Стивеном. По крайней мере, ньюфы относились к ней по-прежнему, хотя ей и не позволяли долго проводить с ними время.

Через несколько дней мать позвала Стивена и Анну в свою спальню и объявила детям, что они с отцом решили пока пожить порознь. Она переезжает в Гринвич, а Эдвард останется здесь. Когда Анна спросила, не из-за нее ли это, родительница сказала, что не только ее жизнь пошла крахом.

Она могла добавить лишь то, что их дела давно идут не очень хорошо. А решение пожить порознь принято еще до того, как они узнали, что случилось с дочерью.

– Очевидно, – подчеркнула мать, – твое дерьмо ситуацию не улучшило.

– Вы разводитесь? – спросил Стивен.

– Не знаю, – ответила она.

Дастину теперь платили вдвое за занятия и со Стивеном, и с Анной, но Лолли больше не разрешалось приходить к ним гости. Она не слишком расстроилась, поскольку ежедневно после уроков была занята на репетициях. Частным учебным заведениям Нью-Йорка предложили выбрать один музыкальный номер из какой-либо школьной пьесы, чтобы представить его на концерте Линкольн-центра, посвященном окончанию учебного года. Вырученные от продажи билетов средства шли на благотворительность. Лолли представляла Спенс, поскольку в постановке «Гамильтона»[100] она играла жену Гамильтона, Элайзу. Скоро она будет дебютировать в Линкольн-центре перед многотысячной толпой зрителей, каждый из которых отдал пятьсот долларов за билет, чтобы спонсировать художественное образование для малоимущей городской молодежи.

Месяцы бежали быстрее, чем Анна могла вообразить. Она не знала, сколько шуму наделало секс-видео, поскольку не контактировала с внешним миром и не могла ни с кем ничего обсудить. Целыми днями она читала книги, играла на скрипке множество печальных произведений и училась рисовать собак и лошадей, изучая ролики «Ютьюба». Она была рада видеться с Дастином и сразу же заметила в нем перемену. В нем появилась какая-то легкость, сияние новообретенной любви, вдобавок она узнала тот самый взгляд, который был у нее, когда она смотрелась в зеркало во время свиданий с Вронским. Время ее счастья пролетело слишком быстро, зато она не сомневалась, что такое великое чувство возможно.

Дастин и Кимми официально встречались, и, хотя парень оказался слишком вежлив, чтобы говорить о любви при посторонних, Анна искренне радовалась за него и делала все возможное, чтобы сказать ему об этом.

Она утешалась мыслью, что, по крайней мере, у некоторых (у Дастина и Кимми, а также у ее брата и Лолли) есть шанс найти счастье вместе, даже если для нее это не сработало.

XXVII

В ночь концерта Лолли в Линкольн-центре Анна принарядилась и стояла в холле, ожидая, когда из своих спален покажутся отец и Стивен.

– Я тоже пойду, – сказала Анна, увидев отца. – Я что, пленница в собственном доме?

Прежде чем отец успел ответить, в холле появилась мать Стивена и Анны, высокие каблуки женщины мягко стучали по мраморному полу. Родители никому не рассказывали о своих супружеских проблемах и по-прежнему старались показываться на светских мероприятиях вдвоем. Большинство знакомых полагало, что их редкие выходы в свет связаны с историей, случившейся с дочерью.

Они вчетвером неловко постояли некоторое время, прежде чем отец открыл дверь, а через пару минут все четверо молча поехали на машине в южном направлении. Анна понятия не имела, каким станет ее первый с момента появления секс-видео выход на публику. Несомненно, шумиха уже должна утихнуть. Стивен сказал, что все школы Манхэттена работали сообща, чтобы удалить как можно больше копий видео. Помогло и то, что отец звонил в Вашингтон и пообещал сделать крупные пожертвования. Ассистент матери Вронского тоже сделал все возможное, но преступник пока еще находился на свободе, и многие гадали, кто же уничтожил великую Анну К. Кое-кто полагал, что это – Гринвичский Старик, поскольку у него имелся самый серьезный мотив для мести.

Анна слушала сплетни, которыми делился брат: она тоже не знала, кто мог разослать письма с видео, но не верила, что это дело рук Александра. Конечно же, он являлся одним из подозреваемых, но поступать таким образом – явно не в его стиле, поэтому она приняла тайну своего падения просто как тайну. Да и какая на самом деле разница?

Когда семья прибыла в Линкольн-центр (точнее, в зал Элис-Талли-холл, принадлежащий этому комплексу), там сразу же повисла тишина. Родители вежливо здоровались, но Анна не могла не заметить, что на нее никто не смотрит. Она вместе со Стивеном должна была сидеть впереди, в том секторе, где разместили учащихся. Анна обрадовалась, посчитав, что сверстники будут благосклоннее к ней, чем их разочарованные родители, которые не хотели видеть ее в качестве напоминания о том, что раз такая девушка может стать героиней секс-скандала, то бог весть что может случиться с их отпрысками.

Но оказалось, что ровесники ничуть не лучше: надолго их не хватило.

Все девушки отворачивались от Анны, но это не шло ни в какое сравнение со злобными и ехидными взглядами, которые бросали на нее парни. Вдобавок они хихикали и демонстрировали грубые жесты, едва она появлялась в поле их зрения (Стивен шел впереди).

Но сильнее всего Анну ранил шепот, что возникал, едва она проходила мимо. Она высоко подняла голову и прикусила язык, чтобы не расплакаться, но заметив Вронского, сидевшего рядом с Беатрис и Клодин, запнулась. Граф тотчас же встал и направился к ней, искренне обрадовавшись. Он хотел было протянуть ей руку, но Анна отступила на шаг, посмотрела на свои туфли «Лубутен» и покачала головой.

– Прошу, Алексей, – тихо сказала она. – Не надо.

Вронский был ошеломлен, но, уважая ее желания, подчинился. Он вернулся к кузине и Клодин, не сводя с Анны глаз, пока она садилась рядом со своем братом (их места находились впереди, через два ряда от кресел Графа и его спутниц).

– Могла бы и поздороваться, – раздраженно прошептал он Беатрис. – Было бы мило с твоей стороны. Надо помочь ей. Все такие уроды.

– Дорогой кузен, этой девушке уже ничем не помочь, – огрызнулась Беа. – И ты-то должен знать, что я вовсе не милая. Мне и без того есть чем заняться. – Она улыбнулась Клодин и послала ей воздушный поцелуй, облизнув губы.

Сев на свое место, Анна застыла, пытаясь осмыслить произошедшее. Никто, кроме Вронского, не поприветствовал ее. Она была, словно призрак на собственных похоронах, невидимая для всех, однако – предмет каждой сплетни.

– Хочешь уйти? – спросил Стивен. – Это нормально.

– Нет, – ответила Анна. – Я в трубе с дерьмом и должна проползти ее насквозь, нужно ведь когда-нибудь начинать.

– Ты вообще о чем? – удивился Стивен.

– Это «Побег из Шоушенка», – ответил Дастин, который словно появился из ниоткуда. – Стивен, мне нужно будет подтянуть твои знания в области кино. Сейчас они на нуле.

Анна улыбнулась Дастину, который присел на корточки прямо в проходе. Она встала, чтобы обнять его, и он вскочил на ноги, а когда она отстранилась, то обнаружила стоящую позади Кимми. Впервые с той ночи в клубе, с которой минуло уже много месяцев, они встретились лицом к лицу.

Анна была напугана, не зная, выдержит ли ее хрупкое эго очередной удар, но ее страх тут же исчез, когда Кимми шагнула к ней и тепло обняла.

– Как всегда – самая красивая девушка из присутствующих, – сказала Кимми. – Неудивительно, что тебя все ненавидят.

Анна не понимала, то ли смеяться ей, то ли плакать, но смех победил, потому что Кимми, конечно же, шутила, хоть это и была правда.

– Кимми, я очень хочу извиниться за…

Кимми оборвала ее.

– Прошу, не надо. Я знала риски. Я не должна была вести себя так. «Нельзя не промокнуть, когда идет дождь».

– Это цитата из «Схватки». Мы смотрели фильм на выходных.

Свет моргнул, показывая, что шоу вот-вот начнется. Кимми и Дастин устремились к своим местам, с нетерпением предвкушая выступление Лолли. Когда свет в зале погас, Анна почувствовала облегчение: никто уже не смотрел на нее со злым презрением. В эти дни она старалась гнать подальше мрачные мысли, но не могла сдержать растущего гнева. Да, она стала героиней секс-видео. Так уж получилось, ну и что? Все знали, что на видео с ней – Вронский, но, кажется, это не имело значения. Почему он мог спокойно находиться здесь – и никто не смотрел на него косо?

Песня Лолли завершала программу первого акта перед антрактом. Она вышла на сцену в роскошном лавандовом платье «Моник Люлье», которое арендовала онлайн (но Стивен тут же купил для подруги этот наряд, потому что никогда еще не видел ее столь прекрасной). Она шагнула к микрофону, представилась и назвала школу, в которой училась.

Затем Лолли взглянула на зрителей, готовая начать выступление, но внезапно склонилась к микрофону и добавила:

– Сегодня я хочу посвятить свою песню сестре моего парня и моей очень хорошей подруге, Анне К. Я выбрала эту песню для тебя.

Толпа зашепталась в темноте, но Лолли было все равно. Она говорила от чистого сердца и хотела помочь сестре Стивена: ей казалось, Анна сейчас нуждается в этом, как никто другой.

Лолли начала петь «Тишину на окраине»[101] (трек из мюзикла «Гамильтон»), где рассказывалась история Элайзы и ее мужа, пытающихся справиться с последствиями трагической смерти сына, погибшего в бессмысленной дуэли.

В композиции повествовалось о том, как двое учатся прощать ошибки друг друга. Это была песня искупления и прощения: Элайза научилась отпускать прошлое и простила мужа, который изменил ей с другой женщиной. Осиротевшие супруги сблизились после смерти сына и снова научились любить друг друга, несмотря на обстоятельства, складывавшиеся против них.

«Отталкивая непонятное,

Отталкиваем невероятное».

Стивен никогда не любил Лолли так, как в тот момент, когда она посвятила песню его сестре. И ни одна другая девушка никогда раньше не растрогала бы Анну так, как Лолли, смело вступившаяся за ее имя перед толпой недоброжелательных лицемеров. Кимми никогда еще не гордилась так своей прекрасной сестрой, которую когда-то считала поверхностной пустышкой и которая удивила ее, оказавшись совсем иной. И Дастин никогда еще не был так счастлив, как когда сидел в огромном переполненном темном концертном зале, держа за руку любимую девушку. А Вронский? Граф смотрел в затылок Анны и гадал, думает ли она о нем так же, как он – о ней. Хотя он не видел ее уже целый месяц, возлюбленная по-прежнему оставалась его первой мыслью, когда он просыпался, и последней – перед тем, как он засыпал.

Зал аплодировал Лолли стоя, когда свет вспыхнул, Анна и Стивен заметили, что и отец, и мать утирают слезы.

Лолли нашла Стивена с Анной во время антракта и была очень взволнована их эмоциональной реакцией. Анна крепко обняла девушку и поблагодарила за невероятный жест доброты.

– Лолли, я надеюсь, что не погублю твою репутацию.

– Анна, прекрати! – ответила та. – Раньше я действительно беспокоилась только о том, что обо мне подумают другие. Теперь меня заботит лишь то, что думают обо мне люди, которые меня любят, а остальные пусть гниют в аду! Если б ты не подтолкнула меня к тому, чтобы найти в себе силы простить Стивена, меня бы здесь сейчас не было. Благодаря тебе я стала лучшим человеком. Я никогда не забуду, что ты для меня сделала. Для нас. Я всегда буду тебе благодарна, потому что ты указала мне путь.

Они снова обнялись, и переполненный эмоциями Стивен тоже заключил в объятия своих любимых девочек. Анна плакала, но это были слезы радости. Впервые за долгое время она ощутила благодарность к близким ей людям. Она прошла через невообразимое и до сих пор ползла по трубе с дерьмом, но теперь у нее появилась надежда. Однажды она все-таки доползет до конца и будет свободна. Она извинилась и побежала в дамскую комнату, а потом немного посидела в кабинке, вытирая слезы. Вставая с сидения, она замерла, услышав, как какие-то девушки болтают у зеркала.

– Можешь поверить, что она пришла сюда? На ее месте я бы уже давно уехала отсюда. Она заслужила того, что у нее есть…

– Вырядилась, как дама, а на самом деле – такая же лживая шлюха, как и ее мать. Ты в курсе? Ее предки разошлись, и теперь ее мамаша живет в Гринвиче.

– Ты видела? Бедный Александр тут – с Элеонорой. Он, должно быть, ненавидит себя за все те годы, которые потратил на дерьмовую полукровку.

Прежде чем выйти, Анна подождала, пока уборная опустеет. Она чувствовала себя ужасно, но была слишком ошеломлена, чтобы опять плакать. Она покинула кабинку, вымыла руки и долго смотрела на себя в зеркало. Ей не понравилось отражение, но она знала, что должна делать.

В коридоре она обнаружила Александра, который ждал ее, прислонившись к стене.

– Привет, – вот и все, что она сумела сказать, когда справилась с шоком. Она заметила, что взгляд у него немного остекленевший, и невольно задалась вопросом, как он себя чувствует.

– Ты в порядке? – спросил он, прежде чем она успела задать тот же вопрос.

Анна едва не сказала «да», но это было бы ложью.

– Не вполне, – признала она.

– Могу себе представить, – ответил он. – Хотя, наверное, нет. Не могу.

Анна ждала продолжения, но он молчал. Она не была уверена, чего он хочет от нее, и не понимала, хочет ли это знать.

– Ты собираешься спросить меня о чем-то?

– Ты когда-нибудь любила меня? – Он ненавидел себя за патетику, но отчаянно хотел это выяснить. Пусть даже теперь ему уже не было так больно, он все еще принимал «Перкосет». И хотя врач сказал, что пора отвыкать от препарата, у Александра ничего не получилось. Он каждый день чувствовал боль, но болела не травмированная нога, а его гордость. Анна бросила его ради кого-то другого, и он не мог перестать страдать, чувствуя себя раненым животным. Гринвичским Стариком. Снова и снова он прокручивал в голове их отношения, жалея, что не вел себя иначе.

– Тебе будет лучше без меня, – ответила она. Ей так много хотелось ему сказать. Почему им понадобилось ждать столько времени, чтобы открыто поговорить друг с другом? На мгновение она пожелала вернуться в прошлое, начать все с начала, попросить о новой попытке, вернуться к прежней жизни, в которой любая деталь имела смысл. Была ли она лучшей версией себя? Неужели она – та девушка, которая могла смотреть на себя в зеркало, не испытывая стыда?

– Прости, Александр. Я причинила тебе боль и совершила много ошибок.

С этими словами она повернулась и пошла прочь, пересекла просторное фойе Элис-Талли-холла и вышла через парадный вход в темную дождливую ночь.

XXVIII

Когда Александр В. сел в кресло в задней части партера, устроившись по соседству с Элеонорой, он чувствовал себя ужасно. Юноша видел, как Анна вошла в зал со своей семьей, и его захлестнуло цунами горя. Он был зол и обижен, когда подруга порвала с ним перед его отъездом в Гарвард, но когда узнал о видео, то почувствовал лишь сожаление. Да, она совершила некоторые ошибки, но уж точно не заслужила столь жуткой участи. Он хотел поговорить с ней, и вот такой шанс появился, но Александр тут же понял: он не представляет, что сказать. А потом он поймал себя на том, что внимательно разглядывает ее, но зачем? Казалось, он видит ее в первый раз. Он понимал, что она красива и совершенна, но, возможно, раньше у него никогда не было времени узнать ее по-настоящему.

Да, он полюбил ее с первого взгляда, но что это вообще значило?

Элеонора заерзала в кресле.

– Я что-то ее не вижу. А ты? Может, она ушла? Не могу поверить, что у нее хватило наглости появиться на людях.

– Элеонора, пожалуйста, заткнись, – сказал Александр. – Забудь уже об этом.

– Почему ты все еще защищаешь ее? – прошипела Элеонора. – Она выставила на посмешище тебя и нашу семью. Я счастлива, что она опозорена. Она это заслужила, я ни о чем не жалею. «Мне отмщение, и Аз воздам»[102].

Александру потребовалось больше времени, чем следовало, чтоб слова сводной сестры дошли до него. Элеонора постоянно цитировала невразумительные отрывки из Библии, и это было не ново, но что именно она сказала? А потом он все понял. Уже начался второй акт, однако он встал и вышел из зала. Очутившись в вестибюле, он попытался собраться с мыслями, но не знал, что делать. Юноша услышал, как хлопнула дверь, и, подняв взгляд, увидел Вронского. Граф искал Анну, поскольку заметил, что та не вернулась после антракта.

Вронский посмотрел на Александра, стоящего в одиночестве, и понял: встреча лицом к лицу неизбежна.

– Александр, – сказал он, вежливо кивнув.

– Вронский, – ответил Александр.

Граф уже был у дверей, собираясь вернуться в зал, когда услышал, как заговорил Александр.

– Погоди.

Вронский пожал плечами и направился к человеку, который некогда был его главным соперником.

– Элеонора выложила видео, – бесцветно продолжал Александр, голос его дрожал от осознания жестокости поступка сестры. – Я думал, это ты, но я ошибался.

Вронский безмолвно уставился на Александра. Он предполагал, что письма разослал бывший бойфренд Анны, пытаясь отомстить девушке за измену и за то, что она его бросила.

– Я видел, как Анна ушла. Она выглядела не очень хорошо.

– Может, она поехала домой, – предположил Вронский.

– Если любишь, найди ее. Ты ей нужен, – добавил Александр, хотя эта истина ранила его. Юноша проследил, как Вронский выбежал из парадных дверей в темный манхэттенский мрак, и решил, что тоже не хочет больше здесь оставаться. Он, конечно же, не мог вернуться и спокойно сидеть рядом с Элеонорой после того, что она сделала. И он знал нечто такое, о чем сводная сестра даже не догадывалась. Отец планировал развод с ее матерью. Новость опустошит девушку, поскольку это значило, что теперь они не будут жить в одном доме. Какая-то его часть хотела ввести Элеонору в курс дела, чтобы причинить ей боль: ведь она несправедливо причинила сильную боль Анне, которую он до сих пор любил. Но Александр принял моральное решение не делать ничего в гневе и, опираясь на трость, медленно проковылял через вестибюль и покинул здание. Лил дождь, а у него не было зонта.

Но его это ничуть не волновало.

Выйдя на улицы Нью-Йорка, Анна вымокла до нитки, однако не хотела возвращаться домой и пошла пешком. Совсем как в песне, которую так красиво пела Лолли всего пятнадцать минут назад в переполненном зале. Анна ходила по тем же улицам, что и Александр Гамильтон более двух столетий назад, скорбя о своей любви, и золото в ее руках превращалось в пыль, будто она была царем Мидасом наоборот.

Первые двадцать кварталов она шагала зигзагами в свете фонарей, но, минуя жутковато выглядевший опустевший театральный район, поняла, что есть лишь одно место, куда она может пойти.

Когда Анна добралась до Центрального вокзала, она была растрепанной полубезумной девицей. Она отбросила с лица мокрые волосы и целеустремленно продолжила свой путь, проходя мимо людей, глазевших на красивую девушку в темно-бордовом шелковом платье, за которой тянулся чернильный водяной хвост, будто след призрака.

Она спустилась на эскалаторе на двадцать седьмой путь. Именно здесь она впервые встретила его. Платформа была пуста, и она проследовала в дальний конец, там, на скамейке, в День святого Валентина лежал бездомный Джонсон, скорбя о потерянных собаках.

«По крайней мере, у меня был один хороший День святого Валентина, – с горечью подумала она. – Как я сюда попала? Что мне теперь делать? Что же теперь со мной будет? Мысли путались, она все слышала голоса девушек, болтающих в уборной. «Они называют меня шлюхой. И думают, что я все это заслужила. Они меня ненавидят. Я опозорила семью. Сама себя опозорила. Никто никогда больше не полюбит меня. Я – порочная добродетель, неотъемлемый порок высшего общества».

Анна не знала, сколько времени она просидела в тишине, но ей было холодно и мокро, и никогда еще она не чувствовала себя такой несчастной.

Из оцепенения ее вывел голос Вронского, и она подумала: «Я схожу с ума. Теперь я брежу, слыша голоса».

– Анна?

Анна обернулась и увидела стоящего перед ней Вронского. Он тоже промок, хотя и был в дождевике, который он тут же снял и бросил на платформу. Он снял спортивную куртку и поспешил к жалкой девушке, сидевшей на скамейке, и накинул куртку Анне на плечи.

– Что ты тут делаешь? – спросила Анна.

– Я хотел найти тебя, – признался он, не в силах лгать ей.

– Ну, ты меня нашел, – ответила она. – А теперь, пожалуйста, уходи.

– Это был не я, Анна. Я не снимал видео, и я не выкладывал его. Это сделала Элеонора.

Анна подняла взгляд.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Александр, – пояснил Вронский. – Он сказал мне. Он сам недавно узнал.

– Коварная сучка! – прошептала Анна. – Я должна была догадаться!

– Мне очень жаль, Анна. – Вронский покачал головой. – Я отчаянно хотел увидеть тебя. Звонил каждый день и оставлял письма швейцару. Твои родители говорили тебе?

Анна вздохнула.

– Нет. Я была под домашним арестом. Со мной почти не общаются. В любом случае, это неважно, Алексей. Разве ты не в курсе? Отец твердит, я совсем пропащая. Мне не место в Нью-Йорке.

– Меня это все не волнует, – ответил Вронский. – Я люблю тебя, Анна! Я должен быть с тобой.

– Отец собирается отослать меня, чтобы дать мне свежий старт, – продолжала Анна, ее голос дрожал, а руки тряслись от холода. – Но я заявила, что никуда не поеду. Хочешь знать, почему?

– Да, Анна…

– Я повторю твои слова. Я должна быть рядом с тобой точно так же, как ты должен быть со мной, – сказала она, отвечая на мольбу в бледно-голубых глазах Вронского. – Я тоже тебя люблю. Хотя было бы проще тебя ненавидеть. Но отец говорит, что, хотя простые дороги искушают, сложные всегда в итоге лучше. Ирония в том, что его слова подводят меня к решению, которое он бы не потерпел от меня.

Вронский не мог сдержать растущей в нем надежды.

Анна никогда не говорила ему этого, ни разу не сказала, что любит его. Услышать признание из ее уст… это было все равно что услышать, как ангелы на небесах поют лишь для него. Вронский попытался сесть рядом с ней, но девушка вскочила.

– Отойди! – в отчаянии воскликнула она. – У нас ничего не получится! Уже слишком поздно. Все дерьмо!

– Но все может быть иначе, – возразил он. – Анна, кому какое дело, что подумают другие? Плевать на них! Пошли они все… Мы любим друг друга.

– Нет, мой отец никогда этого не допустит. А я не вернусь, чтобы снова скрываться и лгать. Я не могу. Так оно все началось – со лжи и предательства. Мы были обречены с самого начала!

– Ты ошибаешься! – воскликнул Вронский. – Мы ничего не предавали. Мы оставались верны, Анна, верны нашей любви друг к другу. И мы не обречены, черт возьми! Мы не должны быть обречены, если не хотим этого. Мы живем не в девятнадцатом веке. К черту дурацкие правила поведения в обществе. У нас есть выбор и свобода воли, мы можем делать все, что захотим.

Он вновь шагнул к ней. Он хотел обхватить руками эту вымокшую под дождем девушку. Она позволила ему обнять себя, но лишь на секунду, прежде чем начала бить его в грудь кулаками, истерично рыдая.

– Нет, нет, нет! Слишком поздно, Алексей!

Внезапно Вронский почувствовал, что его отрывают от Анны. Он не слышал, чтоб кто-нибудь подходил, но пара рук оттаскивала Алексея от его истинной любви.

– Оставь ее! – рычал человек. – Она хорошая! Она хорошая!

Анна тотчас его узнала. Джонсон, бездомный, чью потерявшуюся собаку они вернули, был тоже насквозь мокрый, грязное лицо бродяги блестело.

– Нет! Стой, ты не понимаешь! – закричала Анна.

Вронский извивался в страшной хватке Джонсона, не имея иного выбора, кроме как пихнуть мужчину локтем в живот, чтобы высвободиться. Бальбоа, пес, которого они спасли, наблюдал за ними издалека, а потом бросился в драку, рыча и лая.

Бальбоа прыгнул на Вронского, человека, который ударил ее хозяина. Граф вскрикнул от боли, когда собачьи зубы впились ему в ногу, и резко обернулся, пнув пса ногой. Взвизгнув, тот попятился, но снова атаковал, на этот раз прыгнув парню на спину, когда тот присел, схватившись за окровавленную штанину. Алексей оглянулся и ринулся прочь, стараясь не дать разъяренному зверю вцепиться ему в шею. Анна схватила пса за заднюю лапу, дернула изо всех сил, и Бальбоа слетел с Вронского, прокатился по платформе и упал на рельсы, скрывшись из виду.

Анна вскрикнула и побежала к краю платформы. Вронский с ужасом увидел, как она спрыгнула вслед за собакой.

– Анна! Лезь обратно! – закричал Вронский, подбегая и пытаясь дотянуться до рычащего пса, который уже не скалил зубы, чуя, что Анна – друг.

Вронский почувствовал дуновение ветра из туннеля и посмотрел налево, на далекие фары приближающегося поезда.

В мгновение ока он спрыгнул на рельсы и схватил Анну за талию, но она отчаянно сопротивлялась, истерически крича:

– Он упал из-за меня! Сколько животных должно погибнуть из-за нас! Собака, олень, лошадь! Я не допущу новой смерти!

– Поезд идет! – заорал Вронский. – Я достану его, обещаю! – Он поволок Анну на платформу, где их ждал Джонсон.

Бездомный наклонился и помог втащить Анну в безопасное место. Вронский увидел свою куртку, которую несколько минут назад накинул на плечи девушки: теперь она лежала смятой на рельсах. Он набросил ее на морду пса и одним быстрым движением бросился на Бальбоа, сгребая в охапку извивающееся тело и передавая собаку хозяину. Поезд был уже близко, и невидимый машинист нажал на гудок, наполнив платформу оглушительным шумом. Вронский вскарабкался на край, но не успел схватить протянутую руку Джонсона, увидев блестящий амулет из белого золота в форме сердца, который подарил Анне на День святого Валентина, с выгравированными на каждой стороне словами «Ты» и «Я». Сердце юноши наполнилось радостью: он понял, что все это время Анна хранила украшение, хотя он думал, что возлюбленная бросила его. Она всегда носила с собой амулет. Анна любила его. Всегда.

Он должен достать сердце.

Он попятился, нагнулся и поднял свой первый подарок Анне, а затем подбежал к Джонсону, который все еще тянул к нему руку. Поезд уже вылетал из туннеля. Алексей схватил бродягу за руку, но, когда Джонсон собрался вытащить его на платформу, рука Вронского выскользнула из грязной, мокрой от дождя пятерни бездомного.

– Анна! – это было последнее слово, сорвавшееся с уст Вронского, когда он упал навзничь перед поездом.

XXIX

Дастин вместе со Стивеном, Лолли и их отцом заехал повидать Анну накануне ее отъезда за границу, где должны были состояться похороны Вронского. Он не видел ее с тех пор, как неделю назад на Центральном вокзале трагически погиб Алексей, хотя ежедневно писал Стивену, чтобы узнать, как она держится. Дастин хотел выразить свои соболезнования лично, тем более что Анна была так добра к нему после смерти старшего брата Николаса.

Он нашел ее в комнате, упаковывающей чемодан. Когда Дастин вошел, она одарила парня печальной улыбкой. Он обнял ее, и она заплакала.

– Рада тебя видеть, Дастин, – сказала Анна.

– Анна, я должен сказать тебе кое-что лично, конечно, ты не хочешь говорить об этом, но, пожалуйста, выслушай меня. Я сочувствую твоей утрате, – начал Дастин. – Я знаю, ты любила его.

– Спасибо. Любила и люблю. Я так его люблю, – ответила Анна. – Но, прошу, не надо… я действительно не могу говорить об этом. Просто не могу. Давай сменим тему. Когда выпускной бал?

Дастин покачал головой.

– Мы не пойдем. В свете всего это кажется глупым.

Анна перебила Дастина с такой яростью, что он даже опешил.

– Нет! – воскликнула она. – Если вы с Кимми не пойдете, вы продолжите круг несчастий. Будьте счастливы, танцуйте друг с другом. Любовь должна победить.

Дастин не представлял, что ответить. Слова Анны были невероятно печальны.

Он кивнул и глубоко вздохнул.

– Ладно. Мы пойдем. Ты права. Любовь должна победить.

– Хорошо. – Анна села на постель, внезапно устав от собственной вспышки.

– И пришли мне фото. Уверена, Кимми будет самой красивой девушкой на выпускном.

Дастин опять кивнул, соглашаясь, вспоминая, как глуп он был со своей дурацкой юношеской целью пойти на бал с девчонкой из списка «Горячие штучки», как будто нечто легкомысленное могло что-то значить в грандиозном плане его жизни. Тогда он был еще мальчишкой с дурацкими представлениями о жизни и любви, и, хотя с тех пор прошло всего пять месяцев, его взгляды на мир радикально изменились. Он стал новым человеком, который понимал, что по-настоящему важно. Дело было не в том, чтобы завоевать расположение какой-либо девушки, а в том, чтобы найти кого-то, кто понимает тебя, и кого ты понимаешь.

И суть заключалась не в том, чтоб оплакивать собственные потери, а в том, чтобы жить во славу тех, кого ты потерял.

– Ты уезжаешь завтра? – спросил Дастин, махнув рукой на чемодан.

– Да, мы летим в Италию на поминальную службу, – тихо ответила Анна. – Его мать не собиралась пускать меня, но передумала, когда нашла много набросков и несколько посвященных мне стихов в комнате Алексея. Женевьева решила: он хотел бы, чтобы я была там, поэтому в конце концов пригласила меня лично. Мы хорошо поплакали вместе, когда она показала его стихотворения и мои портреты, которые он нарисовал. – Анна замолчала и опустила взгляд на свои руки, руки, которые никогда больше не коснутся золотых кудрей возлюбленного.

– Хотя я не стану прощаться – я не могу… но я буду любить его вечно.

Анна снова заплакала, но она знала: Дастин не станет возражать, ведь она не раз сидела рядом с ним, когда он оплакивал Николаса. Парень пристально посмотрел на Анну, и его сердце сжалось в груди. Он и вообразить не мог, чему она стала свидетелем, хотя Стивен упомянул, как сестра все время повторяла, что хотела быть там.

– По крайней мере, я призналась ему в любви до того… как… Но я просто хотела бы… Сказать это раньше. Жаль, я не говорила ему каждый день…

– Самое главное, – продолжил Дастин, – что он знал.

– А ведь именно я виновата, Дастин, – прошептала Анна. – Я сейчас открою тебе тайну. Я настояла на том, чтобы спасать ту проклятую собаку. Он сделал это для меня. Если б мы бросили пса, то Алексей был бы еще жив.

– Ты не должна так думать, – возразил Дастин, сев рядом. – Произошел ужасный несчастный случай. Джонсон поймал Алексея, но не смог вовремя вытащить. А ты не виновата. Откуда ты могла знать? Ты тоже была там, на рельсах, пытаясь спасти собаку. Ты ведь не просила его помогать, просто стоя рядом и наблюдая со стороны.

– Но он умер, спасая мою жизнь.

– И я с радостью умру, чтобы спасти жизнь Кимми. Такова любовь, Анна. Она дает нам цель и силу. У Вронского не было иного выбора, кроме как спасти тебя. Он не смог бы жить, если б с тобой что-нибудь случилось.

– Но теперь я осталась одна. Как мне жить без него?

Дастин обнял Анну за плечи.

– Мы просто живем. Ты могла погибнуть под поездом, но Вронский отдал свою жизнь ради того, чтобы ничего подобного не случилось. Он поступил так потому, что любил тебя, а, по словам моего брата, любовь – единственная причина делать что бы то ни было. Ты должна чтить его память и жить той жизнью, которую должна прожить.

Анна закусила губу, пытаясь остановить слезы. Она хотела поговорить о чем-нибудь другом.

– Я слышала, ты отложил учебу в Массачусетском технологическом, чтобы побыть с Кимми еще год? – спросила она.

– Да, я остаюсь в Нью-Йорке, чтобы присмотреть за мамой. Она помогла мне найти работу в молодежном центре, который специализируется на наркозависимых.

Анна посмотрела в сторону окна.

– Я буду очень скучать по Нью-Йорку и всем вам, Стивену и Лолли…

Дастин нахмурился.

– Я думал, Стивен и Лолли летят с тобой.

– Летят, но я говорю о том, что будет после. Стивен тебе не сказал? Я не вернусь с ними. Отец считает, что мне лучше окончить школу за границей. Свежий старт… Он будет расширять бизнес в Сеуле, а я начну посещать местную частную школу.

Дастин был несколько потрясен.

– Не понимаю, когда вы приняли это решение? А как же твоя мама и Стивен?

– Сегодня утром. Мама останется здесь. Они еще не говорят о разводе, но, похоже, все плохо. А Стивен поедет в Дирфилд. Но, поскольку Нью-Йорк к Дирфилду гораздо ближе Сеула, я рассчитываю, что ты приглядишь за моим братом. Ради меня, ладно?

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросил Дастин, пристально глядя в глаза Анне. Внезапно он очень сильно забеспокоился.

– Отец считает, так лучше.

– Но чего хочешь ты, Анна?

Она долго смотрела на него в ответ.

– Полагаю, сейчас я ничего не хочу. – Она помедлила, потом продолжила: – Это неправда. Я хочу кое-чего. Чтобы вы с Кимми повеселились на балу.

Молодые люди отправились на выпускной, когда было еще светло, поскольку после того, как они сделали селфи в квартире Даниэллы, они должны были поехать к матери Дастина, где она сама, Джейсон и заметно беременная Марси тоже ждали возможности сфотографировать счастливую пару.

В обычной ситуации Дастин не согласился бы терпеть всю эту суету, но мать наконец-то встала с постели и попросила сына разделить столь важное событие с ней, поэтому он не мог отказаться. Он был удивлен, что отец и Марси тоже решили приехать сюда, хотя это имело смысл. Потеря старшего сына позволила бывшим супругам забыть о некоторых своих разногласиях, по крайней мере, на некоторое время. Жизнь преподносила не только трагедии, но и радость, и Дастин, идущий на выпускной со своей прекрасной подругой, должен был стать героем дня для родителей, воплотив для них чудесный момент реальности, которым они будут дорожить.

Так что родители Дастина сплотились вокруг него и Кимми, а в городе наступила весна – время возрождения и обновления.

Когда молодые люди танцевали под песню «Лучше будь добр ко мне»[103] в исполнении Тины Тернер в бальном зале отеля «Сент-Реджис», Кимми слушала слова с улыбкой. Она знала, что ей не стоит беспокоиться ни о чем подобном: ведь речь идет о Дастине. Она лишь надеялась, что все остальные девушки на этом выпускном воспримут текст всерьез, когда задумаются о своих бойфрендах.

– О чем ты размышляешь, Дастин? – спросила Кимми у парня своей мечты, который кружил ее на танцполе и заодно (в этом она не сомневалась) оказался ее первой и истинной любовью. Кимми отпустила свой гнев, черный лак для ногтей и армейские ботинки, вернувшись к розовому цвету, который шел ей больше всего. Было нормально ощущать себя девушкой, коль скоро это ее собственный выбор. Она начала учить Дастина кататься на коньках, и, хотя дело продвигалось очень медленно из-за слабых лодыжек бойфренда, она не расстраивалась. Теперь у них есть достаточно времени, ведь парень отложил учебу в Массачусетском технологическом на год.

Дастин посмотрел на прекрасную девушку, которую держал в своих объятиях, и ответил ей чистую (и свою собственную) правду:

– Я думаю о… тебе и обо мне.

Эпилог

Джону Сноу и Джемме потребовалось некоторое время, чтобы устроиться в самолете. Собаки уже несколько раз летали частным рейсом: в Мэн, на Гавайи и один раз – в канадский Ньюфаундленд, где они родились. После смерти Дузи, своего первого ньюфа, Анна вбила себе в голову, что едва ли сможет завести еще одного питомца после того, как у нее уже была идеальная собака. Спустя несколько бессонных ночей, когда она сидела в полутемной гостиной на Сентрал-Парк-Уэст, ее отец, как всегда, поздно приехал домой с работы. Он даже не заметил, что дочь калачиком свернулась на диване, но она видела, как он вошел в комнату и налил себе выпить. Она боялась, что напугает отца, поэтому не шевелилась. Однако она плакала и шмыгала носом, и Эдвард услышал ее.

– Анна? – спросил он. – Это ты?

Она слабо кивнула, понимая, что отец вряд ли мог это увидеть в полутемной гостиной. Он подошел и сел рядом с ней. Анна положила голову ему на колени, как будто до сих пор была маленькой девочкой, и заплакала, сказав, что теперь ничего не имеет смысла. Дузи недавно отметила девятый день рождения. Анна всегда устраивала для собаки праздничную вечеринку, которая завершалась тортом со сливочным кремом.

Но два месяца назад Дузи вернулась домой с прогулки, слегка прихрамывая, а через семь дней просто умерла. Отец напомнил дочери, что ей самой всего тринадцать. У нее будет еще много собак, а смерть – такая же часть существования, как способность находить новую любовь. Любовь не может длиться вечно, иначе в ней не было бы ничего особенного.

– Это самая глупая вещь, какую я когда-либо слышала, папа, – сказала она. – Без обид.

Анна добавила: она уже решила, что Дузи – последний ньюфаундленд в ее жизни. А сейчас она пытается решить, собаку какой породы ей лучше предпочесть.

– Дело в том, что ты очень ее любишь, – заметил Эдвард. – Но ты заведешь еще одного или даже двух ньюфов. Не думай об этом как о попытке заменить Дузи: воспринимай ситуацию по-другому… как дань уважения ко всему хорошему, что было в ней. Ты постоянно гладила, обнимала и целовала ее, но даже воспоминания о Дузи заставят тебя полюбить нового питомца еще сильнее.

Анна задремала, и отец отнес дочь в комнату, хотя она и была уже слишком большой, чтобы ее можно укладывать в постель, словно ребенка. На следующее утро она решила, что все это ей приснилось, но, посмотрев на прикроватный столик, она обнаружила газетный лист, где рассказывалось о заводчике, жившем в Ньюфаундленде и со дня на день ожидавшем появления щенков с чемпионской родословной.

«Мы полетим туда через несколько месяцев, и ты сможешь выбрать пару. Может, брата и сестру, вроде вас со Стивеном», – гласила приписка отца в верхней части страницы.

Джон Сноу лег поперек ее ног, а Джемма – в проходе справа, буквально забаррикадировав Анну своим массивным телом.

Анна приняла верное решение, взяв в Италию собак, или, скорее, правильное решение ей помог принять отец. Она посмотрела на Эдварда, читавшего «Файнэншел таймс» через проход от ее кресла. Почувствовав взгляд дочери, Эдвард повернулся, протянул руку и сжал ее ладонь, но ничего не сказал.

После гибели Вронского на платформе тотчас появилась охрана и копы.

Офицер полиции спросил, кому позвонить, и, хотя отец едва мог смотреть ей в лицо с тех пор, как в сети появилось секс-видео, и едва перекинулся с ней парой предложений, она сказала:

– Прошу, позвоните моему папе. Он приедет за мной.

И он приехал. С той трагической ночи на Центральном вокзале отец делал все, что мог, дабы наладить отношения с дочерью. Он понял, что после скандала с видео относился к ней ужасно, и устыдился своему запоздалому осознанию, поскольку осмыслил это лишь тогда, когда увидел, как другой родитель потерял ребенка. Каждый вечер после несчастного случая он приходил к ней в комнату и извинялся. Анна повторяла, что прощает его. Что он даже не должен извиняться, потому что тут нет его вины. Он хороший отец. Однако что-то в голосе дочери сразу же испугало Эдварда. Неделю спустя, за день до их отлета на похороны Вронского, она проснулась и увидела, что папа сидит на ее кровати. Он объяснил, что после поездки в Италию они останутся за границей. Он действительно чувствовал, что им обоим нужен новый старт, а смена обстановки только пойдет на пользу. Она слушала, как он рассказывал о знаменитой южнокорейской школе для девочек, где она могла бы закончить обучение.

– Тебе семнадцать, малышка, – прошептал он. – У тебя вся жизнь впереди, и я знаю, что еще слишком рано говорить об этом, но ты снова полюбишь.

Она промолчала, никак не комментируя его новые планы, но кивнула, и это вполне удовлетворило Эдварда. Она не говорила «да», поскольку не хотела, чтоб одно из последних слов, сказанных отцу, оказалось ложью. С того момента, как она потеряла Алексея на пути номер двадцать семь на Центральном вокзале, Анна знала, что ей делать. Она не могла жить без него, хотя и понимала, что превратится из Анны К., богатой светской героини секс-записи, в современную Джульетту, умершую за своего Ромео.

Она начала собирать вещи, зная, что никуда не полетит. Девушка хорошо скрывала свои намерения, однако нервничала. Анна подозревала: Дастин, возможно, почувствовал, что дело неладно, проведав ее на прощание. Мама пришла пожелать ей спокойной ночи, обняла дочь и сказала, что любит ее. Анна тихо ответила то же самое, хотя и не помнила, когда они в последний раз говорили это друг другу.

В полночь она встала, разбудив собак, успокоила их, оделась и выскользнула из квартиры, положив под подушку письмо для отца и Стивена. Она собиралась пойти на Центральный вокзал пешком, но чувствовала себя такой уставшей, а вокзал, казалось, находился так далеко, что Анна вызвала такси.

Сев в салон, она попросила:

– Пожалуйста, отвезите меня на Центральный вокзал.

Водитель спросил, почему она собирается туда так поздно ночью, и она шепнула в ответ:

– Встретить любимого. Его зовут Алексей.

Когда она добралась до пути двадцать семь, ей хотелось плакать. Эта платформа теперь была домом ее величайшего счастья и величайшей печали. Казалось правильным, что оба они умрут именно здесь, и Анна надеялась, что если есть загробный мир, то им действительно лучше погибнуть в одном месте. Но слезы не хлынули, потому что она удивилась, увидев, что кто-то сидит на скамье в конце платформы. Это не входило в ее планы – иметь дело с незнакомцем в свою последнюю ночь на земле. Анна слишком боялась бросаться под поезд – поступать таким образом, на ее вкус, было слишком экстремально и некрасиво. Она нагуглила верную дозу снотворного, чтобы добиться результата, и поискала дома препараты. У матери уже давно возникли проблемы со сном, так что у нее имелись самые разные таблетки.

Анна планировала принять их и заснуть на скамейке, будто она ждала поезда, который привозил сюда ее любимого.

Анна подумала о том, чтобы уйти и подняться наверх, подождать, пока человек уйдет со скамейки, но, прежде чем успела сделать это, ее окликнул женский голос:

– Эй ты, там! Есть огонек?

У Анны действительно была зажигалка в сумочке, потому что она захватила с собой свечу, которую планировала зажечь в честь Алексея. Она хотела провести собственную быструю поминальную службу – ведь она решила пропустить официальную церемонию. Кроме того, девушка взяла с собой стихи, которые сочинил возлюбленный, и собиралась прочитать их вслух.

Анна подошла и вручила девчонке, сидящей на скамейке, розовую зажигалку. У девушки были темные волосы, которые показались Анне такими же черными, как ее собственные. Но, приблизившись, она поняла, что на самом деле они темно-изумрудные. Уши у нее оказались проколоты в нескольких местах, а вокруг щиколотки вилось кольцо вытатуированных роз. Она была одета во все черное и носила байкерскую куртку, которая казалась знакомой, хотя и непонятно, откуда.

– Спасибо за зажигалку. Хочешь? – спросила девушка, протягивая сигарету.

Анна выкурила целиком лишь пару сигарет за всю свою жизнь (хотя несколько раз после секса она вместе с Алексеем затягивалась одной на двоих), и слова девушки заставили ее улыбнуться, поскольку тогда казалось, будто она и Вронский – подростки, притворяющиеся взрослыми и потому курящие в постели после занятий любовью.

– Конечно, спасибо, – ответила Анна, беря протянутую сигарету «Мальборо Лайт» и раскуривая ее от розовой зажигалки.

Анна села рядом с незнакомкой, и некоторое время они обе курили.

– Я знаю, зачем ты здесь, – сказала девушка.

Это ужасно испугало Анну, и она невольно задалась вопросом, не приняла ли она таблетки и не галлюцинирует ли сейчас. А может, она уже умерла и теперь – призрак, застрявший в чистилище, как в том знаменитом фильме, где мальчик видит мертвых, а эта девушка – ее проводник.

– Ты прочла ту гребаную историю в газете, да? – спросила она, выдыхая дым из ноздрей, словно дракон Дрогон кхалиси.

– А я думала, у меня все плохо. Это бедная девчонка была вынуждена смотреть, как ее парня сбил поезд! Бам! – Она хлопнула в ладоши для пущей убедительности, что шокировала Анну вульгарностью, учитывая тему разговора. – Полный отстой. Уж я-то знаю, потому что потеряла любимого. Два месяца назад, в Аризоне. Это оказалось вовсе не романтично: он умер не потому, что спасал мою жизнь, но я была с ним, когда это случилось.

– Что случилось? – спросила Анна. – Как он умер?

– Передоз. Беленький. Хмурый. Герман. Героин. Бойфренд стал очередной цифрой в статистике опиатного кризиса Америки, полагаю. Но он похоронен в Нью-Йорке, и мне просто нужно быть рядом с ним, понимаешь?

Анна знала, о чем говорила девушка, и слышала печаль в ее голосе.

«Я должен быть с тобой».

Слова Алексея преследовали ее. Он столько раз повторял ей это, а она не всегда понимала юношу, считая, что слышит просто реплику его роли. Но после гибели Вронского ее осенило. Когда в ту ночь отец пытался увести Анну с платформы, она брыкалась и кричала. Она не хотела оставлять Графа одного. Она знала: ей нужно быть с ним. Она отказывалась уходить, пока его тело не увезли в застегнутом на молнию черном мешке, но это случилось лишь спустя несколько часов после расспросов полиции и множества фотографий, сделанных копами на месте происшествия. Отец позволил дочери остаться, поскольку у него не было выбора. Она сказала, что, если он не позволит ей быть здесь, она покончит с собой. Эдвард побелел от испуга, моляще взглянул на полицейских и побежал прочь – в уборную, блеванув при одной мысли об этом.

– Так или иначе, я в Нью-Йорке, причем впервые в жизни – в знаменитом Городе большого яблока. Тусуюсь в парке Юнион-сквер – и мне на ноги ветром сдувает газету. Кто, черт возьми, читает сегодня газеты? Но когда я пытаюсь выбросить всякую чушь из головы, то вижу заголовок: «Трагическая история любви подростков: поезд судьбы»… или что-то в этом роде, и я поднимаю ее, потому что, черт возьми, мне восемнадцать, и у меня тоже есть трагическая история любви. Итак, я прочитала гребаную историю о психах, и я одержима ею. И вот я вся такая несчастная, мой бойфренд умер от внезапного передоза, вот придурок, и я действительно сочувствовала девчонке… ведь ее парня переехал поезд. Кстати, хоть я и называю своего бедолагу придурком, я делаю это с любовью. Я, мать его, любила его! И получилось, что единственный мальчишка, который мне симпатичен, который по-настоящему любил меня, сыграл в ящик сразу же после того, как сделал мне предложение.

– Он сделал тебе предложение? – переспросила Анна.

– Ага! Вот балда! Я заявила, что мы слишком молоды и должны подождать несколько лет, но потом сказала «да». Это было довольно романтично.

– И ты любила его, – выпалила Анна.

– Любила, – согласилась незнакомка. – Но он любил меня еще сильнее, и я знаю, это нехорошо с моей стороны, но так и было. Хотя мама всегда говорила: лучше, если парень любит девушку больше, потому что, когда все наоборот, это кончается плохо для девчонки.

– Ты о чем? – удивилась Анна, теперь уже искренне заинтересовавшись.

– Мы, девушки, почти всегда получаем все по остаточному принципу. Мужчины зарабатывают больше, чем мы. Они физически сильнее нас, ну, ты понимаешь, мускулы и все такое прочее. Они всегда бросают подруг, когда те становятся старше, зато они сами, старея, становятся лишь более привлекательными и известными. Ну и дерьмо! Как будто они навсегда присвоили все права и власть, а мы должны с ними трахаться, чтоб получать объедки. Но моя мама, а она разбирается в мужиках, хотя тупа с деньгами и в воспитании детей, но парней-то она знает… короче, она говорит, единственная область, в которой мы, женщины, имеем преимущество перед мужчинами, это любовь. Ведь единственное, что может подкосить сильного парня с его непомерным эго – это именно любовь к женщине, то есть настоящая любовь. Вот единственный вариант, в котором мы, девочки, выигрываем по-крупному. Поэтому и впрямь лучше, если парень пылает к тебе страстью. А если девушка любит бойфренда сильнее, чем он ее, это никогда не идет ей на пользу. Я знаю, звучит безумно, мама объяснила бы все лучше.

– Нет, я понимаю, – тихо сказала Анна. – На протяжении тысячелетий женщины всегда страдали, оказавшись во власти мужчин. Почему мы должны страдать и в любви? Мы ничего такого не должны.

– Именно! Ты попала в точку, сестра. – Девушка уставилась на собеседницу, в ее глазах мелькнула тень узнавания, но Анна никак не отреагировала. Ее фото не появилось в газетах, потому что она была несовершеннолетней, а отец постарался, чтобы ничего подобного не случилось. – Так в чем же дело? Что ты делаешь здесь, на платформе, у двадцать седьмого пути, посреди ночи?

– То же, что и ты, – ответила Анна. – Я слышала об этой истории и нашла ее печальной. Я хотела приехать сюда и… ну… посмотреть на место, где случилась трагедия. Попытаться понять.

– Все просто. Парень так любил свою девчонку, что спас ее, буквально вытащил ее задницу с рельсов, потом спас собаку бездомного чувака, но не успел спастись сам. Такой, мать его, романтический герой.

– Да, но как насчет его подруги? – спросила Анна. – Как ей жить без парня, который ее любил? Он мертв, а ее жизнь разрушена.

– Да, можно сказать и так, – ответила девушка. – Слушай, я не сомневаюсь, что она будет каждый день убиваться о нем. Но подумай… Теперь она будет жить, зная, что один парень любил ее так сильно, что умер ради нее. Если это не сила, то я не знаю, что такое сила. Она – словно супергерой с магической энергией любви или что-то в этом роде, сечешь? Как только дым рассеется и она немного успокоится, она будет чувствовать этот огонь вечно. Ведь она вроде согласится с тем, что достойна такой суперлюбви. Прости, подруга, не представляю, что на меня нашло. Обычно я пессимист во всем, что касается любви и прочего дерьма. Но та история, ну… она просто наполняет меня надеждой. О любви, понимаешь?

– Да, я понимаю, о чем ты, – ответила Анна, встав и затушив сигарету. – Я должна идти домой. Но было круто поговорить с тобой. И я сожалею о твоей утрате. А твой парень тоже любил тебя по-настоящему.

– Да? – спросила незнакомка. – Но ты его даже никогда не видела, почему ты так говоришь?

Анна пожала плечами и улыбнулась.

– Я просто знаю. Полагаю, такова моя суперсила.

– Круто, – восхитилась девчонка. – Эй, тогда возьми себе кое-что. Я нашла эту штуку и собиралась оставить себе, но она должна быть у супергероя любви. Как буква C на груди у Супермена.

Девушка бросила ей что-то блестящее и серебряное. Анна подумала, что это монета прокрутилась в воздухе, описав дугу, прежде чем она вытянула ладонь, поймав вещицу.

– Она немного помята, думаю, потому что попала под поезд, но так даже еще лучше. Она не идеальна, а любовь никогда не бывает идеальной, – добавила девушка. – Но там все еще можно прочесть надпись.

Анна с любопытством взглянула на то, что лежало в ее ладони. Вещица оказалась погнута и помята, но до сих пор сохранила форму сердца.

Это был амулет, который Алексей подарил ей на День святого Валентина, тот самый, который он держал в руках перед смертью. Анна уставилась на слово «Я», выгравированное на одной стороне, а затем перевернула украшение и улыбнулась, прочитав «Ты».

– Спасибо, – сказала она. – Обещаю хранить его вечно.

Анна махнула девушке и пошла к ступеням, домой, спать, с его сердцем в кармане. Она должна вернуться домой, разорвать на клочки кое-какие письма и выспаться. Завтра она улетает, чтобы начать новую жизнь и стать более сильной, поскольку парень, которого она любит всем своим сердцем, любил ее сильнее. И она заслуживала это.

Примечание автора

Когда Дженни встретила Анну

Я впервые прочла «Анну Каренину» Льва Толстого, когда мне было пятнадцать. Я вновь оказалась под впечатляющим домашним арестом, после того как тайком улизнула из дома со своей подругой Анжелой, «одолжив» семейное авто, чтобы прокатиться по нашему крошечному Парижу, штат Теннесси, население одиннадцать тысяч и самый большой город невест в мире. Меня лишили на три месяца телевизора и бумбокса, и самое главное, отец позвонил местному владельцу «Макдоналдса» и устроил меня на работу в автокафе. В то время моей единственной радостью стало чтение. Моя старшая сестра Хелен только что закончила изучать русскую литературу в Брауне и послала мне томик «Анны Карениной» с пометкой: «Все совершают ошибки. Анна Каренина совершила наихудшую».

Книга объемом восемьсот шестьдесят четыре страницы, изданная в России на английском языке, выглядела немного пугающе, но, поскольку мне больше нечего было делать, я решила попробовать. Сказать, что я влюбилась в Анну Каренину, было бы преуменьшением. Я пожирала роман, наслаждаясь огромным составом действующих лиц и семейными драмами. Пока я была девочкой-подростком, моей любимой сюжетной линией, конечно же, оказалась обреченная любовная связь между Анной и графом Вронским, и я плакала, когда героиня бросилась под поезд, потому что знала, что Вронский действительно любит ее, даже если она и не видит этого. Закончив «Анну Каренину», я назвала ее своей новой любимой книгой.

Во второй раз я прочла ее пятнадцать лет спустя, когда жила в Кембридже, штат Массачусетс, и была замужем за своим первым мужем, доктором. Супруг постоянно работал, а я отчаянно скучала по друзьям и Нью-Йорку, где в прошлом провела достаточно долгое время. Я остро нуждалась в отдушине и была вновь загипнотизирована. На этот раз я увлеклась не только романом Анны и Вронского, но и историей любви Китти и Левина, а также браком Долли и Стивы.

Пять лет спустя я развелась и жила в Лос-Анджелесе, работая сценаристом на телевидении. Снова оставшись одна, я решила провести каникулы на Манхэттене со своей очень строгой корейской матерью, которая все еще была недовольна моим разводом с единственно идеальным мужем-доктором (по ее мнению). Моя мама тоже читала «Анну Каренину» (дважды, на корейском и на английском), и однажды мы пошли в кино, а именно в Театр Зигфельда, чтобы посмотреть экранизацию с Кирой Найтли, а потом вернулись в отель «Сент-Реджис», где по душам поболтали и о фильме, и о книге. Мы с мамой редко видимся с глазу на глаз, не говоря уже о том, чтоб говорить по душам, но это был тот редкий случай, когда мы в чем-то сошлись.

Мама родилась, выросла и вышла замуж до того, как переехала в Штаты из Кореи – вместе со своим мужем – в возрасте двадцати восьми лет. Она редко упоминала собственное прошлое, но в тот вечер призналась мне, что корейские женщины до сих пор не в силах получить то же положение в обществе, которое занимают мужчины. Я спросила, злит ли это ее, и она ответила «нет», поскольку ее воспитали с верой, что женщина ценится за роль жены и матери. Вот почему она никак не могла примириться с моим выбором расторгнуть брак ради чего-то столь незначительного в ее глазах, как карьера. Я была встревожена, услышав, что за сто с лишним лет, прошедших с момента первой публикации «Анны Карениной», в Корее явно не случилось особых подвижек, связанных с положением женщин в обществе. И я в свою очередь поделилась с мамой тем фактом, что буду вечно благодарна за то, что родилась и выросла в США, где мне как женщине было предоставлено право жить так, как я захочу. Для меня это значило, что я имею право развестись и заняться карьерой.

В ту ночь я проснулась в три утра и спустилась в лобби, взяв с собой ноутбук. Сидя в тишине отеля рядом с великолепно украшенной елкой, я испытала один из удивительных моментов озарения: а на что была бы похожа «Анна Каренина» в жанре янг эдалт? Взволнованная этой идеей, я отправила письмо Салли, своему книжному агенту, а затем вернулась наверх, в номер. Я уже решила, что в моей подростковой версии Анна будет наполовину кореянкой в честь моей матери и наполовину корейских детей моего брата. Я проснулась, когда пришел ответ от Салли, в котором говорилось: «Обожаю эту идею! Пиши сейчас же».

Я предприняла несколько попыток, но постоянно словно натыкалась на стену и в конце концов застряла в телешоу, погрузившись в рутинную работу. Пару лет спустя я повстречала своего будущего второго мужа Джона во время книжного тура в Нейпервилле в феврале две тысячи четырнадцатого. Наша чудесная встреча тоже произошла снежной зимой, как у Анны и Вронского. Когда мы познакомились, я жила в Лос-Анджелесе, а он – в Бруклине. Мне казалось, у нас будет короткая интрижка, но он утверждает, будто сразу понял, что мы обречены на нечто большее. Как это похоже на Вронского! Мы отправились в далекое и сложное путешествие по стране любви, и, хотя я говорила себе, что никогда больше не выйду замуж, – быть женой это не мое – на следующий год мы сбежали в Вегас и с тех пор очень счастливы. На Рождество, когда мы с мужем ехали из Лос-Анджелеса в Нэшвилл с нашим гигантским щенком ньюфаундленда весом в сто двадцать фунтов[104], то обсуждали идеи книг, которые надеялись написать в следующем году. Именно тогда я рассказала Джону о своей идее для Анны К.

Мой муж заявил:

– Ты должна написать ее сейчас. Ты готова.

Когда я спросила его, что он имеет в виду под словом «готова», он ответил:

– Лучшее время, чтоб написать великую любовную историю – писать ее, когда сама любишь.

Я рассмеялась, напомнив ему, что история Анны и Вронского закончилась не так уж хорошо, хотя, если честно, уже думала об иной судьбе для моей Анны К.

В тот вечер, в отеле Оклахома-Сити, я открыла ридер «Киндл» и начала перечитывать «Анну Каренину» в третий раз.

Оказалось, мой муж прав. Лучшее время для написания любовной истории – когда ты сам влюблен.

Благодарности

Есть столько людей, которые заслуживают благодарностей за их вклад в мой дебютный роман жанра янг эдалт – «Анна К.»! Список такой длинный, что я не стану перечислять их в порядке важности, лучше уж буду ориентироваться на рост… ШУЧУ. Я шучу, потому что очень боюсь случайно забыть кого-нибудь. Если это вдруг произойдет, прошу, позвоните мне, чтобы я чувствовала себя вечно виноватой и осыпала вас подарками и десертами. Я не шучу, когда речь идет о десертах.

Ладно, теперь вы понимаете, почему мой роман такой длинный, верно? Я болтушка и всегда была такой. Эта книга посвящена моему мужу Джону Г. Клепферу, и вполне заслуженно, поскольку я даже не в силах вам передать, какую благодарность и любовь он заслуживает за все, что он сделал для книги и для меня лично. Он действительно лучший муж и лучший первый читатель, которого я когда-либо встречала. Да, именно он был первым человеком, прочитавшим каждую страницу этой книги… а его правки и мудрые мысли существенно улучшили произведение. Моим вторым читателем стала удивительная Дженна Хенсел, чья безжалостная поддержка и всегда приподнятое настроение очень мне помогли: я бесконечно благодарна тебе за твою любовь и поддержку во всем, что я пишу. Единственное, что здесь, в Лос-Анджелесе, ярче солнца – это ты. Элеонора Брей, ты следующая… потому что – вау! – ты была потрясающей все это время. Спасибо за твои изыскания и готовность погрузиться в тему, которую я тебе предлагала, будь то «Коачелла» или ночной клуб на Манхэттене, в который герои отправляются тусоваться. Мы обменивались бесчисленными сообщениями, когда речь заходила о самом современном подростковом жаргоне, и на все мои невротические вопросы ты отвечала с изяществом и уверенностью.

Первые читатели – всегда необходимая часть процесса создания романа: исходя из такого количества страниц, я могу сказать, что мне сделали серьезное одолжение. Я ценю время и усилия каждого, кто работал со мной. Спасибо Ханне Клепфер, моей потрясающей золовке; спасибо моей лучшей подруге Стефани Стаал; спасибо Эрике Келли за то, что читала в самолете; спасибо Диане Снайдер за все, что было в Гринвиче; и спасибо Дастину Моррису – ты такой особенный, что в твою честь назван один из главных персонажей.

И я ничто без моих друзей. Передаю вам огромную любовь: Лаура Клемент, Таша Блейн, Дженнер Салливан, Кристина Зандер, Дэвид Холден и Надин Морроу. Вы все благосклонно принимали мои невротические звонки, и ваша постоянная непоколебимая поддержка и жесткая любовь, которую вы дарили мне, бесценны. Большие теплые объятия и благодарность моей семье. Позвольте перечислить вас поименно – Хекенг Ли, Джон Ли, Сьюзен Стоунхаус Ли, Бенджамин, Эддисон и Оливия. Обнимаю и моих чудесных родственников: благодарю вас – Дебора и Джордж Клепфер, Сара и Боб Маклин, Брейтон и Ливингстон. Я должна также упомянуть покойного отца и старшую сестру (папа наказал меня за побег, а Хелен прислала мне томик «Анны Карениной», чтобы помочь скоротать время). И если уж на то пошло, то, черт возьми, спасибо Льву Толстому, потому что ты – настоящий Гринвичский Старик литературного мира.

Салли Уоффорд-Гиранд, мой литературный агент и друг. Ты сыграла важную роль с самого начала, опередив остальных, когда я в две тысячи двенадцатом году впервые подумала о подростковой версии «Анны Карениной» после просмотра одноименного фильма в Нью-Йорке. Салли, спасибо за твой гениальный ум, осознавший, что это – блестящая идея, и твои электронные письма, много лет заставлявшие меня взяться за написание романа. Ты была настоящей скалой на протяжении длительного процесса, и я благодарна тебе не только за издательскую смекалку, но и за проницательность, когда речь заходит о сюжете и персонажах. Мне так повезло, что ты мой литературный агент, и я очень рада, что мы работаем вместе. И огромный привет Тейлор Кертин из литературного агентства «Юнион Литерари». Я ценю все наши телефонные разговоры, которые сопровождали процесс написания этой книги. Спасибо, что делилась энтузиазмом и поддерживала меня!

Я хочу поблагодарить многих во «Флэтайрон Букс», но должна начать с двух женщин, которые действительно были первыми, сделавшими этот роман реальным. Спасибо моим замечательным редакторам Саре Барли и Кэролайн Блик. Редко можно получить одного потрясающего редактора, но заполучить сразу двух стало настоящей удачей. Я сразу почувствовала, что вы обе поняли мое видение так, как мне хотелось: книга была похожей на мыльную оперу (иными словами, оказалась забавной, девчачьей и захватывающей) и одновременно несла сильный феминистский посыл, не принося в жертву сексапильную романтику и любовь. Ваши блестящие и мудрые правки и постоянная поддержка «Анны К.» – исключительны, и, откровенно говоря, работать с вами было очень весело. Мне действительно повезло, что у меня есть две такие умные и крутые женщины, которые разделяют мои надежды и мечты о будущем Анны и всех персонажей романа. Особая благодарность издателям, Бобу Миллеру и Эми Эйнхорн. Кит Хейз и Анна Горовой – спасибо за потрясающую обложку и дизайн. Лена Шехтер и Лорен Хоуген – спасибо за публикацию. Кэт Кенни и Марлена Биттнер, Кэтрин Турро и Нэнси Трайпак – благодарю за невероятную рекламу и маркетинг. И отдельное спасибо модели обложки Мун Чой. Я обожаю этот жест судьбы, ведь дата твоего рождения совпадает с датой выхода книги!

«Анну К.» увидит весь мир, поэтому я хочу поблагодарить зарубежных агентов и тех, кто участвовал в создании зарубежных изданий. Спасибо вам – Антея Таунсенд, Майкл Бедо, Харриет Венн, Клаудия Янг, Пол Себес и Лестер Хеккинг, Ткселл Торрент, Моника Мартин, Инес Планеллс, Нинк де Грут и Луна Вонг.

И я не была бы хорошим голливудским сценаристом и исполнительным продюсером, если бы не поблагодарила всех тех, кто намеревается помочь «Анне К.» сойти со страниц на экран. Выражаю признательность изумительной команде исполнительных продюсеров, которые оказывали мне удивительную поддержку: спасибо всем вам – Скутер Браун, Джеймс Шин, Дрю Коминс и Скотт Мэнсон. Особое спасибо и вам – Джейк Игл и Хлоя Боренштейн-Лови. Огромное спасибо сотрудникам студии «Энтертейнмент Ван», имена которых я обязана перечислить: Жаклин Сацерио, Пит Микелли, Панчо Мэнсфилд, Марк Гордон, Кристен Барнетт, Аманда Гериш, Грег Клейман, Гэри Градинджер, Сэм Гродски и Майкл Каган. Благодарю команду из «Парадигм»: спасибо вам – Зак Симмонс, Дуг Фронк, Ким Яу, Мартин То, Сэм Фишер, Тайлер Мэтьюс, Айя Маршалл и Кортни Джексон. Я очень признательна и команде юристов: спасибо вам – Джонатан Гарднер и Молли Фентон, Роксана Сороуди и Мэдди Сильвер.

Начав с моего дорогого мужа, я закончу этот длинный список словами о том, что у писателя нет лучшего компаньона, чем собака. Джемма Банни Клепфер – ты лучшая. Ты и Дузи стали вдохновителями для ньюфаундлендов Анны, потому что именно вы делаете мою жизнь такой насыщенной и праздничной.

Об авторе

Дженни Ли – сценарист телевидения и продюсер. Она работала над такими проектами, как «Бумеранг», «Брокмайер», «Молодые голодные»[105], а также над топовым детским сериалом «Танцевальная лихорадка»[106] телеканала «Дисней Ченел». Дженни – автор четырех сборников юмористических рассказов и двух повестей. «Анна К.» – ее дебют в жанре янг эдалт. Она живет в Лос-Анджелесе с мужем и ньюфаундлендом Джеммой весом в сто тридцать пять фунтов[107] (и, да, это еще вопрос, кто кого выгуливает каждый день).

Сайт: www.jennyleewrites.com

Рекомендуем «Анну К.» для следующего собрания вашего читательского клуба!

Гид для читательской группы можно скачать на сайте: www.readinggroupgold.com

Примечания

1

Популярная современная британская певица; имеется в виду ее песня IDGAF (англ.) с дебютного альбома Dua Lipa (2017). Эту аббревиатуру, которая расшифровывается как выражение I don’t give a fuck, можно перевести как «Мне плевать» (Здесь и далее прим. ред.).

2

Достижение еврейского совершеннолетия у девочек (двенадцать лет и один день). Бар-мицва – достижение еврейского совершеннолетия у мальчиков (тринадцать лет и один день).

3

В иудаизме – седьмой день недели (суббота), который посвящен Богу и общению с близкими. Шаббат начинается в пятницу вечером с заходом солнца.

4

В иудаизме – заповедь, предписание.

5

Престижная ассоциация, в которую входят восемь старейших университетов США.

6

2 м 13 см.

7

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

8

«Serendipity 3» – сеть фешенебельных ресторанов Нью-Йорка, известных своим горячим шоколадом.

9

Американская межпланетная станция «OSIRIS-Rex».

10

Американская писательница и поэтесса (1932–1963) – одна из основательниц «исповедальной поэзии»: жанра, где главенствуют личные переживания.

11

5,08 см.

12

Закрытая пицца – итальянский пирог, имеющий форму полумесяца.

13

Имеется в виду трек Bad and Boujee (англ.) (сингл выпущен в 2016 году) американского хип-хоп-трио Migos. В создании песни принимал участие американский рэпер Лил Узи Верт (Lil Uzi Vert (англ.) – псевдоним можно перевести как «Мелкий скорострел»). Сленговое слово boujee произошло от французского bourgeoisie, что означает «буржуазия».

14

Имеется в виду ремикс хита Despacito (исп.) пуэрто-риканского музыканта Луиса Фонси; в создании ремикса (2017) принимал участие канадский певец Джастин Бибер.

15

Прославленный загадочный фильм «В прошлом году в Мариенбаде» (1961) снял французский режиссер Ален Рене.

16

Знаменитая криминальная драма (1995).

17

Имеется в виду американская комедия «Копы в юбках» (2013) режиссера Пола Фига.

18

Имеется в виду визуальный альбом Lemonade (англ.) (2016) этой американской певицы, где видео объединены общей сюжетной линией.

19

Легендарный нью-йоркский универмаг.

20

Фармакологический препарат, применяющийся в США для лечения синдрома гиперактивности.

21

1 м 83 см и 90,9 кг.

22

Имеется в виду нью-йоркский клуб «1 OAK».

23

10,16 см.

24

В фильме «Безумный Пьеро» (1965) главную роль сыграл Жан-Поль Бельмондо. «Альфавиль» (1965) – черно-белый фантастический фильм Годара.

25

Американский кинорежиссер и сценарист; среди его работ можно упомянуть «Клуб “Завтрак”» (1985), «Один дома» (1990) (сценарист и продюсер), «Бетховен» (1992), «Деннис-мучитель» (1993).

26

Иудейский праздник, начинающийся 25 кислева (третий месяц еврейского календаря, который приходится на ноябрь – декабрь) и продолжающийся восемь дней.

27

Имеется в виду сингл американского рэпера Крейга Мака Flava in Ya Ear (англ.) (1994).

28

Сингл Vivrant Thing (англ.) (1999) американского рэпера и актера Q-Tip ((англ.) – псевдоним переводится как «Ватная палочка»).

29

Имеется в виду сингл американского рэпера Джей-Зи Who You Wit (англ.) (1997), а также трек Chief Rocka (англ.) (1993) американского хип-хоп трио Lords of Underground ((англ.) — «Властелины андеграунда»).

30

Джульярдская школа – знаменитое американское высшее учебное заведение в Нью-Йорке, специализирующееся в области музыки и искусства.

31

Имеется в виду песня O. P. P. (1991) американской рэп-группы Naughty by Nature ((англ.) — «Озорные от природы»). Официально O. P. P. – это сокращенное английское выражение other people’s property, что переводится как «чужая собственность».

32

Имеется в виду трек Get Me Home (англ.) (1996) американской рэп-исполнительницы, модели и актрисы Фокси Браун, записанный при участии американской ритм-энд-блюз группы Blackstreet ((англ.) – «Черная улица»).

33

Национальный заповедник США.

34

Песня Rump Shaker ((англ.) – буквально: «Шейкер для крупа») (1992) американской хип-хоп группы Wreckx-N-Effect ((англ.) – «Крушения и эффект»).

35

Кавер-версия Now That We Found Love (известна как Now That We’ve Found Love) (англ.) (1991) американской рэп-группы Heavy D & The Boyz ((англ.) – «Тяжелый Ди и мальчики»). Оригинальная песня была создана Кеннетом Гэмблом и Леоном Хаффом и записана американской ритм-энд-блюз группой The O’Jays (1973).

36

Песня Love (англ.) (2017) влиятельного американского рэп-исполнителя Кендрика Ламара.

37

Американская комедия (1984), режиссером которой является Джон Хьюз.

38

«Амбиен» – одно из коммерческих названий снотворного препарата «Золпидем».

39

«Очень странные дела» – американский сериал научно-фантастического жанра (премьера состоялась в 2016 году); создатели сериала – Мэтт Даффер и Росс Даффер. «Паранормальное явление» – американский фильм ужасов (2007) режиссера Орена Пели.

40

Имеется в виду главная героиня этого американского фильма 2006 года – Андреа Сакс, которую сыграла актриса Энн Хэтэуэй. Режиссер фильма – Дэвид Френкель.

41

Песня Between the Sheets (англ.) (1983) ритм-энд-блюз группы The Isley Brothers ((англ.) – «Братья Айли»).

42

Имеется в виду трек Big Poppa (англ.) (1994) американского рэпера The col1_0 ((англ.) – псевдоним можно перевести как «Пресловутый большой»).

43

27 кг.

44

Большая Птица (желтая птица с оранжевыми лапами) и Граф фон Знак (кукольный персонаж, напоминающий Дракулу) – герои американского детского телевизионного шоу «Улица Сезам». Премьера этого сериала состоялась в 1969 году.

45

Кайли Дженнер – американская модель, основательница косметической компании «Kylie Cosmetics»; участница телевизионного реалити-шоу «Семейство Кардашьян» (премьера шоу состоялась в 2007 году). Кендалл Дженнер – ее сестра, модель и участница того же шоу.

46

3,2 км.

47

Американский актер-комик; в официальных источниках упоминается, что его рост составляет 163 см. Снимался в фильмах «Очень страшное кино 3» (2003), режиссер – Дэвид Цукер; «Забойный реванш» (2013), режиссер – Питер Сигал, а также во многих других кинокартинах.

48

Американский баскетболист, который выступает за команду НБА «Голден Стэйт Уорриорз» («Golden State Warriors» (англ.) – «Воины золотого штата»).

49

1,9 м и 2 м.

50

Экранизация повести «Рождественская песнь в прозе» (1843) английского писателя Чарльза Диккенса (1812–1870); этот американский фильм вышел в прокат в 2009 году. Режиссер – Роберт Земекис.

51

Популярный ванильный бисквитный торт с декоративной разноцветной посыпкой, украшенный глазурью.

52

Имеется в виду трек Lifestyles of the Rich & Shameless (записан в 1994 году) американской хип-хоп группы Lost Boyz ((англ.) – «Пропащие мальчики»).

53

Трек Renee (записан в 1995 году) группы Lost Boyz.

54

Примерно 1400 кв. м и 242,7 га.

55

Роман 2014 года английского писателя Дэвида Митчелла. Среди его произведений следует упомянуть роман «Облачный атлас» (2004).

56

Речь идет о коррупционном скандале, разгоревшемся в 2019 году: тогда несколько американских вузов (в том числе Йельский и Калифорнийский университеты) были уличены во взяточничестве.

57

Хит Sweet but Psycho (англ.) (2018) этой американской певицы.

58

Очищенный банан, разрезанный вдоль, на который выкладывают три шарика мороженого (ванильное, клубничное, шоколадное). Десерт поливают ананасовым, клубничным и шоколадным сиропами, посыпают орехами, украшают взбитыми сливками и коктейльной вишней.

59

Американский боевик 2017 года, режиссер – Дэвид Литч, в главной роли снялась Шарлиз Терон.

60

Американский комедийно-фантастический фильм 1986 года, режиссер – Джон Бэдэм.

61

Имеется в виду песня Holiday (англ.) этой американской певицы.

62

Полное название композиции – I Wanna Dance with Somebody (Who Loves Me) ((англ.) – «Я хочу потанцевать с кем-то (кто любит меня)) (1987) американской певицы Уитни Хьюстон.

63

Песня I Want to Know What Love Is (англ.) британско-американской группы Foreigner ((англ.) – «Иностранец» или «Чужак»).

64

Имеется в виду знаменитая кавер-версия 1981 года, исполненная британским синти-поп дуэтом Soft Cell ((англ.) – «Мягкая клетка»). Оригинальная песня Tainted Love (автор – американский музыкант Эд Кобб) была записана американской певицей Глорией Джонс в 1964 году и выпущена в 1965 году.

65

Культовый американский фильм 1969 года режиссера, актера и сценариста Денниса Хоппера. В главных ролях снялись Питер Фонда, Деннис Хоппер, Джек Николсон.

66

Американская драма 1997 года, режиссер – Гас Ван Сент.

67

Sex Pistols ((англ.) – «Секс-пистолеты») – британская панк-группа семидесятых годов прошлого века.

68

Песня Tear in My Heart (англ.) (2015) американского дуэта Twenty One Pilots ((англ.) – «Двадцать один пилот»).

69

Оригинальная песня Dreamlover (англ.) (выпущена в 1993 году) американской поп-певицы Мэрайи Кэри.

70

Песня Truth Hurts (англ.) (2017) американской хип-хоп исполнительницы Лиззо.

71

Песня Wrecking Ball (англ.) (2013) этой американской поп-певицы.

72

Персонаж шоу «Улица Сезам», покрытый синим мехом и обожающий поесть (предпочтение он отдает печенью).

73

90, 72 кг.

74

Песня You Sexy Thing (англ.) (1975) британской поп-группы Hot Chocolate ((англ.) – «Горячий шоколад»).

75

Знамения американская писательница и поэтесса (1928–2014), принимавшая активное участие в борьбе за гражданские права.

76

Имеется в виду дебютный альбом The Chronic (англ.) (1992) этого американского рэпера.

77

136 кг.

78

Роман английской писательницы Эмили Бронте (1818–1848), опубликованный в 1847 году.

79

Переиначенные строки из песни «Посмотрите, до чего вы меня довели» (Look What You Made Me Do (англ.)) (2017) американской певицы Тейлор Свифт.

80

Речь идет об американской хард-рок-группе Guns N’ Roses ((англ.) – «Ружья и розы»).

81

6,44 км.

82

1,52 м.

83

0,76 м.

84

Половое сношение, совокупление, соитие (лат.).

85

Американская комедия 2003 года режиссера Тодда Филлипса.

86

В иудаизме – траурные дни.

87

Имеются в виду стадии принятия горя (пять стадий: «Отрицание», «Гнев», «Торг», «Депрессия», «Принятие»), предложенные американским психологом швейцарского происхождения Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004).

88

25,4 см.

89

Американская комедия 1986 года режиссера Ховарда Дойча.

90

Американская романтическая комедия (1989), режиссер – Роб Райнер.

91

Знаменитая британская писательница (1882–1941).

92

Песня California Gurls (англ.) (2010) американской поп-певицы Кэти Перри. В записи принимал участие американский рэпер Снуп Догг (Snoop Dogg (англ.) означает «Ищейка»).

93

Count (англ.) – граф.

94

Пэрис Хилтон – американская светская львица, певица и киноактриса. Ким Кардашьян – самая знаменитая участница реалити-шоу «Семейство Кардашьян».

95

Современная британская певица и поэтесса.

96

Свидетель в деле О. Джея Симпсона – профессионального игрока в американский футбол и актера, которого в 1994 году обвинили в убийстве жены и ее любовника.

97

Речь идет об американском рэпере и американской ритм-энд-блюз группе Free Nationals ((англ.) – «Свободные граждане»).

98

Имеется в виду Дональд Маккинли Гловер – американский актер, продюсер и музыкант.

99

Американский фильм 1994 года (режиссер – Фрэнк Дарабонт), снятый по мотивам повести знаменитого американского писателя Стивена Кинга «Рита Хейуорт и спасение из Шоушенка» (1982).

100

Имеется в виду американский мюзикл, посвященный Александру Гамильтону, – политику, юристу и государственному деятелю США (1755/1757–1804). Создатель мюзикла – американский певец, продюсер и драматург Лин-Мануэль Миранда; премьера состоялась в 2015 году в Нью-Йорке.

101

Имеется в виду песня It’s Quiet Uptown (англ.).

102

Ветхий Завет, Второзаконие, глава 32, стих 35. Упоминается и в Новом Завете: Послание к Римлянам, глава 12, стих 19. (Это также эпиграф «Анны Карениной» Л. Н. Толстого.)

103

Песня Better Be Good to Me (англ.) была написана Никки Чинном, Майком Чепменом, а также Холли Найт из американской рок-группы группы Spider ((англ.) – «Паук»). Композиция была исполнена Spider в 1981 году. Американская певица Тина Тернер записала эту песню в 1984 году.

104

54,43 кг.

105

«Бумеранг» – американский комедийный телесериал; премьера состоялась на кабельном канале «BET» в 2019 году. «Брокмайер» – американский комедийный телесериал; премьера состоялась на кабельном канале «IFC» в 2017 году. «Молодые и голодные» – американский ситком; премьера состоялась в 2014 году на канале «ABC Family» (в 2016 году этот кабельный и спутниковый канал переименован в «Freeform»).

106

Оригинальное английское название Shake It Up можно перевести как «Встряхнись».

107

61,23 кг.

Content

Дженни Ли
Анна К

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Об авторе

Примечания