Сьюзан Ли

Родственные души в Сеуле

Моему отцу, который всегда говорил, что я могу быть кем угодно – от мисс Корея до президента Соединенных Штатов.:) Ну, а я выбрала роль сочинителя… Надеюсь, ты бы мной очень гордился. Я скучаю по тебе.

Susan Lee

SEOULMATES

Печатается с разрешения Susan Lee, представленной BAROR INTERNATIONAL, INC., и агентства Nova Littera SIA.

Copyright © 2022 by Susan Lee

В оформлении макета использованы материалы по лицензии schutterstock.com

© 2022 by Harlequin Enterprises ULC

© Гахаев Б., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Ханна

Вряд ли можно выразить любовь к своему парню сильнее, чем когда ты похлопываешь его по спине, пока его голова находится в унитазе и его рвет теплым Bud Light.

Он жалобно стонет.

Я тру его спину круговыми движениями и приговариваю: «Давай, давай».

Это не свидание моей мечты, но место довольно милое, учитывая все обстоятельства. До старшей школы у меня не было близких отношений, а теперь свой последний год в школе я начинаю с идеальным парнем и компанией друзей впридачу. Забавно, что жизнь может измениться так внезапно, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Мы с Нейтом прошли долгий путь. Мы знаем друг друга с детского сада, когда он был большим и неуклюжим, а я маленькой и болтливой. В детстве мы ненавидели друг друга. Но судьба имеет свойство вступать в игру неожиданно и застает тебя врасплох.

Я столкнулась с Нейтом на пляже прошлым летом, на следующий день после того, как моя сестра переехала в Бостон. Я была невероятно раздраженной, а Нейт, на удивление, обаятельным.

– Зачем уезжать из Сан-Диего? – спросил он. – Хуже решения не придумаешь. По-моему, лучший способ отомстить тому, кто уезжает, – отжигать и развлекаться на всю катушку.

А потом мы поехали в Карлсбад и погуляли по цветочным полям, чего я никогда раньше не делала. Там было не так занудно, как я думала. Там было классно.

И тогда я поняла, что он на моей стороне. Потому что, правда, зачем кому-то уезжать из Сан-Диего? Нейт это понимает. Он понимает меня.

Стук в дверь вызывает у Нейта новый приступ, и я ощущаю запах чего-то острого. Я с трудом подавляю рвотный рефлекс, чтобы самой не потерпеть фиаско.

– Мы тут заняты! – кричу я.

Из-за двери раздается фырканье и хихиканье.

– Да, заняты, но не тем, – поспешно объясняю я.

Меньше всего мне хотелось бы, чтобы местные сплетники сочинили какую-нибудь скандальную историю обо мне и Нейте, якобы случившуюся в туалете на вечеринке Джейсона Коллинза в честь окончания года. Поверьте, запах в воздухе совсем не располагает меня к сексу.

Очередной стук в дверь. Блин, это единственный гребаный туалет в доме или как?

– Ханна, у тебя там все в порядке?

О, слава богу, знакомый голос. Надеюсь, Шелли вызовет Uber и поможет мне вытащить Нейта на улицу. Хотя, с другой стороны, она тоже типа величайшая сплетница в нашей компании друзей. Я стараюсь не рассказывать ей ничего такого, о чем на следующий день могла бы судачить вся школа. И я уверена, Нейту вряд ли понравится, если на следующий день все примутся обсуждать, что он не умеет пить. Сомневаюсь, чтобы он обрадовался, начни Шелли рассылать сообщения об этом налево и направо, а народ отвечал бы что-то вроде: «Нейт – слабак». В своих комментариях люди бывают такими безжалостными.

Ну да ладно, я как-нибудь сама с этим справлюсь. Я сумею позаботиться о Нейте. Даже в такой дурацкой ситуации не могу сдержать улыбку. Мне нравится быть надежной девушкой. Мне нравится быть нужной.

– У нас все хорошо, Шелли. Все в порядке. Ничего интересного здесь не происходит. Спасибо, – отзываюсь я. Наверняка ей подвернется еще какая-нибудь история, о которой можно будет всласть посплетничать.

– Ясненько! Я буду внизу, если понадоблюсь, – говорит она.

Из унитаза доносится стон. Я смотрю на затылок Нейта.

– О, детка, тебе еще не полегчало? Что мне тебе принести? – спрашиваю я.

– Ханна… – Он слегка поворачивает голову, прижимаясь щекой к стульчаку унитаза. Я стараюсь не беспокоиться о толпе микробов, которые ринулись сейчас с фарфорового трона на его красивое лицо. Голос у Нейта слабый, дыхание зловонное. Я втягиваю воздух и стараюсь задержать дыхание. Беру мокрую тряпку со столешницы и вытираю ему шею, зачарованная растущими на ней маленькими светлыми волосками. От пота волосы на его голове потемнели до цвета песочный блонд, а эти крошечные волоски на шее почти белые.

Почему-то при виде них мое сердце смягчается. Надо же – у такого большого, сильного парня волоски, как у маленького ребенка. Это так трогательно.

– Ханна! – снова зовет меня Нейт, привлекая к себе.

– Да, Нейт? – Я неохотно наклоняюсь ближе.

– Я… – Он тяжело вздыхает. Похоже, опасается нового приступа рвоты.

– Тс-с-с. Все в порядке, Нейт. Я знаю, детка, я знаю.

– Ханна, мы…

Мы. Ооооо.

– Ага, это ты и я, – говорю я.

– Я… я думаю, нам нужно расстаться, – бормочет он, снова опуская лицо в унитаз.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Время останавливается. Все мое тело онемело, остается только чувство тяжести в животе. Ворсистый туалетный коврик под моими коленями вдруг становится колючим и шершавым, а помещение слишком тесным. Сегодня в Сан-Диего теплый вечер, и дом, полный по большей части пьяных подростков, не способствует лучшей циркуляции воздуха. Мне нечем дышать, пот льет с меня ручьями, в нос ударяет мерзкий запах.

«Не паникуй!» – приказываю я себе и закрываю глаза, чтобы не упасть: все вокруг меня внезапно закружилось.

Я прокручиваю в голове его слова. Мы встречались не так долго, почему же он решил, что нам нужно расстаться? Видимо, я ослышалась.

Нам нужно собраться. Да, время идет, и мы должны относиться к жизни серьезно.

Нам нужно оторваться. Ха-ха! Поняла! Отлично, Нейт.

Нам нужно нажраться? В смысле, я бы не отказалась от хорошего куска говядины. Я в деле.

Большая рука обхватывает мое запястье, вытягивая меня из паники. Но когда я смотрю в покрасневшие глаза Нейта, вижу, как у него течет из носа, и изо всех сил стараюсь не таращиться на подозрительный кусочек, прилипший к его щеке, я ощущаю ком в горле.

Это вовсе не любовь. Это даже не гнев. Это… жалость.

– Нейт, детка, ты не соображаешь. Ты пьян и тебе плохо, – дрожащим голосом пробую его урезонить.

– Прости, Ханна. Я пытался сказать тебе это весь вечер. Но мне не хотелось тебя расстраивать, – говорит Нейт. Поток банальщины прерывается очередным стоном, эхом отдающимся в унитазе.

– Но… но ты мой человек, – говорю я, последнее слово произношу почти шепотом. Мой голос звучит жалко и тихо.

– Мы можем остаться друзьями. Просто у нас ничего не выходит, – продолжает он. Кажется, Нейт и сам расстроен. Я хочу, чтобы ему было плохо, потому что он разбил мне сердце, а не потому, что его голова сейчас торчит из унитаза.

– Что не выходит? Я думала, нам хорошо друг с другом. Мы на вечеринке, мы веселимся, ведь так?

Я смотрю на Нейта. Не похоже, что ему очень весело. Это факт.

– Ханна, у нас… у нас нет ничего общего, – бормочет он.

– Что значит «ничего общего»? У нас так много общего. Да мы с тобой практически единое целое. – Я изо всех сил пытаюсь припомнить все то, что нравится нам обоим. Но сейчас в моем мозгу черная дыра, мне плохо думается в таком состоянии.

– На самом деле, нет. Тебе не нравится даже, что я…

– Нам обоим нравится «Ривердэйл», – прерываю я его, наконец, придумав ответ. – Видишь? Разве этого мало?

– Ты его ненавидишь. Ты высмеиваешь Арчи в каждой серии. – От его слов все внутри у меня обрывается. Он прав. Попалась. – Ты ненавидишь помидоры… – Неужели это серьезная помеха для любви? – …и кошек… – Это верно. Но разве у человека не может быть каких-то особенностей? – …и ты ничего не знаешь о K-pop и корейских дорамах. Я просто не могу говорить с тобой обо всем, чем увлекаюсь.

K-pop? Корейские дорамы?

Теперь настал мой черед застонать. Нет, только не Нейт! Неужто и его захватило это повальное увлечение всем корейским? Судя по всему, я единственная в целом мире, кто к таковым не относится, хоть я и… кореянка.

– Нейт, мы можем исправить все, что, по твоему мнению, у нас не получается.

– Ханна… – он поворачивает голову и снова смотрит на меня с сожалением.

Да, все понятно, он уже сам не рад, что ляпнул такое. Я киваю и улыбаюсь себе под нос. У нас все будет в порядке.

– Нейт, – уверенно отвечаю я.

Его зрачки расширяются от ужаса, рот открывается, и его рвет на мои сандалии.

Я зажимаю телефон между ухом и плечом, чтобы слизать шоколад с указательного и большого пальцев. Я съела целый Тоблерон, откусывая по треугольничку и держа его за нижнюю часть, чтобы шоколад, растаяв, остался на кончиках пальцев и я могла слизать его, когда пирамидка закончится. Стратегическое потребление для исцеления разбитого сердца.

– Меня не могли просто бросить перед шкафчиками в школе или на стоянке у In-N-Out, как всех остальных. Нет, мне нужно было, чтобы куски куриных наггетсов срыгнули мне на ноги вместе с лужей кислого пива. Отлично. – Шелли молчит на другом конце линии. Она, наверное, тоже подавляет рвотный рефлекс при мысли об этом. – С каких это пор то, что людям нравится разная музыка, стало поводом для расставания? – спрашиваю я.

– Нейт сказал Мартину Шепарду, который сказал Мэнди Хокинс, а она сказала Джейсону Чену, а Чен сказал мне, что на его вопрос, кому ты отдаешь предпочтение, ты ответила, что ты отдаешь свой голос в пользу «справедливости, равенства и Саши», а не Малии Обамы.

– Я не знала, что Нейту так сильно нравится Малия.

– Это тема из K-pop. – Я прямо слышу по телефону, как она закатывает глаза. – Биас – твой любимый участник группы.

– Ладно. Но откуда это знают все, кроме меня?

Я тянусь к пакету M&M’s с арахисом на тумбочке. Я съела все остальные цвета, остались только зеленые. Зеленые M&M’s – мой рецепт исцеления.

– А если серьезно, – продолжает Шелли, игнорируя мой вопрос, – я не могу поверить, что Нейт бросил тебя прямо накануне лета. И что теперь будет со всеми планами, которые вы строили? Не можешь же ты делать все в одиночку.

Бросил.

В одиночку.

Эти слова словно бьют меня по лицу, да так сильно, что я чувствую, как у меня вспыхивают щеки. Она права. Я мечтала, что кроме стажировки все остальное время буду проводить с ним.

– Ну этот… лагерь спасателей… Ты же знаешь, что деньги не вернут. – Слова Шелли доносятся до меня, как сквозь вату. Я вздрагиваю.

Фу, лагерь спасателей. Ненавижу запах хлорки, и одна мысль о сырости, кишащей микробами и инфекциями, приводит меня в ужас. Но Нейт воодушевил меня своими планами на «крутое лето перед нашим выпускным годом, наше первое лето в качестве пары». Что ж, может, стоит просто благодарить судьбу за то, что мне больше не придется ходить в бассейн. Теперь, когда я…

Брошена.

Одинока.

Без парня. Без планов на лето. Без жизни. Рекламный щит на Таймс-сквер с надписью «Жалкая» загорается яркими мигающими огнями под песню Селин Дион «All by Myself».[1]

– Может, мне стоит поговорить с Нейтом… – вслух размышляю я.

– Ну, типа, подожди день или два. Пусть он начнет по тебе скучать. Если хочешь попытаться его вернуть, тебе нужно действовать стратегически, – советует Шелли.

– Вернуть? Это возможно? По-твоему, он может передумать? – спрашиваю я.

– Ну, конечно. Я могу тебе помочь. Слушай, я точно знаю, что Нейт является Blink, CARAT и ARMY. И тащится от Сон Йе Джин. Он уговаривал театральный кружок поставить в следующем году «Аварийную посадку любви» для школьного мюзикла. Вот с чего можно было бы начать. Узнай, что ему нравится, Ханна. Если он не хочет встречаться с тобой, потому что у вас нет ничего общего, переубеди его. Короче, скажи, что у вас есть общие интересы.

Ее слова для меня – пустая тарабарщина. И почему я чувствую себя виноватой из-за того, что меня поучает именно Шелли Сандерс? Хотя, кто знает, может, она и права. Может, мне удастся его вернуть.

– Э-э, спасибо, – лепечу я, немного приходя в себя. – Мне нужно о многом подумать. И многое загуглить.

– Как бы там ни было, мы с народом собираемся исследовать новое кафе-мороженое, так что мне пора бежать. – И она отключилась, прежде чем я успела закрыть рот или спросить, могу ли я пойти с ней. Стоп, выходит, потеряв Нейта, я лишилась еще и друзей?

– Пока, – говорю я в пустоту. Манжетой толстовки вытираю шоколадное пятно с экрана телефона. Разглядываю след на ткани и собираюсь его облизать. Может быть, позже.

Я снова в изнеможении падаю на кровать.

В мою комнату врывается мама и раздвигает шторы, ослепляя меня солнечным светом. Мои глаза, мои глаза!

– Ладно, Ханна, пора вставать. Почему шторы задернуты? Здесь плохо пахнет. Ты уже принимала душ?

– Мама, пожалуйста, разве ты не видишь, что я хочу побыть одна? Мне нужно время, чтобы оклематься, – ною я.

– Ага, валяться в темноте, есть шоколад и обрастать грязью. Ханна, так смириться с неизбежным вряд ли получится.

– Мама, у меня такая стадия.

– Какая стадия? Тратить жизнь впустую? Ханна, вы с Нейтом встречались недолго. Порция кимчи, которую я приготовила, еще даже не успела закваситься. – Моей маме только дай возможность сравнить длительность отношений со временем брожения кимчи. – А теперь встань и уберись в своей комнате. Нам нужно успеть в церковь, начинается регистрация преподавателей каникулярной библейской школы.

Мама не может взять в толк, что только из-за того, что мы с Нейтом расстались, у меня не освободилось внезапно все лето и я вовсе не горю желанием преподавать в библейской школе кучке голосящих младшеклассников. Я ненавидела начальную школу.

– Ну, мне это неинтересно. У меня другие планы, – вру я. А что, в конце концов, мне никто не запретит поехать в лагерь спасателей. Хотя я могу и умереть, видя, как загорелый Нейт в шортах демонстрирует свои мускулы, и зная, что он меня не хочет.

Но, пожалуй, преподавание в каникулярной библейской школе грозит мне более мучительной смертью.

– Ханна, либо библейская школа, либо ты записываешься в хагвон[2], чтобы подготовиться к колледжу.

– Но у меня стажировка, – напоминаю я. Я не раз использовала эту стажировку как предлог, когда хотела от чего-то отказаться. И хотя она всего раз в неделю по два часа (я помогаю иммунологу), мама считает, что это верный путь в медицинский институт. Возможно, она не ошибается.

– Ты можешь совмещать одно с другим. Занятия в библейской школе по утрам. И разве твоя стажировка не только по понедельникам после обеда?

Спалили.

Я зарываюсь лицом в подушку.

– Уйди, пожалуйста, – прошу я.

Я чувствую, как прогибается кровать, когда мама подходит и садится рядом. Она легонько похлопывает меня по спине.

– Ханна, ты лучше, чем этот американский мальчик-нехристианин. – Голос у нее подозрительно добрый.

– Ты не понимаешь, мама. – Я хочу сказать, что нравилась ему. Но, может быть, теперь уже не нравлюсь. Я знала, что должна была поймать волну BTS, когда все от них тащились. Просто я думала, что K-pop и корейские дорамы «им» нравились, потому что они корейские корейцы, а не американцы корейского происхождения, и уж точно не настоящие американцы. Где я была, когда тренды так быстро изменились? Теперь я как будто смотрю на мир снаружи. А Нейт определенно внутри.

– Что тут понимать? Ханна, тебе нужен мальчик, которому понравится, что ты умна и талантлива, и который оценит твои сильные икры. Что тебе нужно, так это хороший корейский мальчик.

Приехали.

Я приподнимаюсь и готовлюсь к тому, что моя мать попытается свести меня с новым «хорошим мальчиком-христианином» из нашей корейской церкви. Будет ли это Тимоти Чон, потому что он прекрасен во всех отношениях и играет на скрипке? Или это будет Джошуа Ли, потому что он прекрасен во всех отношениях и водит BMW? Нет, нет, это должен быть Эллиот Пак, потому что он прекрасен во всех отношениях и досрочно поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

– Но давай не будем сейчас беспокоиться о бойфрендах. Я сообщу тебе отличную новость, а потом мы пойдем в церковь.

Погоди, это все? Ты даже не представишь мне на рассмотрение резюме какого-нибудь нового корейского парня? Это ловушка? Что-то здесь не так. Я пребываю в ожидании неприятного события.

– И что это за отличная новость, мам? – Я медленно поворачиваю голову и смотрю на мать, сдвинув брови и пристально рассматривая ее лицо. Макияж идеален, брови подведены поверх микроблейдинга, кожа благодаря новейшему корейскому кушону влажная, точно от росы, а губы накрашены на два тона темнее лососево-розового. Ее можно принять за мою сестру.

– Видишь ли, когда твои папа с сестрой уехали, у нас появилось столько свободного места…

Когда моего отца перевели по работе в Сингапур, а сестра уехала в Бостон ради своей карьеры, дом совсем опустел. Не говоря уже о том, что мама чаще бывает в церкви, чем дома.

Однако лето мы всегда проводили вместе. Лето – семейное время.

– Они ведь приедут сюда на Четвертое июля, – говорю я, стараясь подавить вопросительную интонацию.

– Конечно, – как-то нетвердо отвечает она. – Но у нас еще есть место для гостей.

– Каких гостей?

– Ну, на днях я разговаривала с подружкой…

Что-то здесь явно нечисто.

– Мама, – медленно произношу я, – что ты натворила?

– Угадай, кто приедет в наш город прямиком из Кореи и проведет с нами лето? – восклицает она, сцепляя руки.

О, нет!

– Моя лучшая подруга, миссис Ким. И ее семья!

Нет, нет, нет.

Мне тяжело дышать.

Джейкоб Ким.

Спустя столько лет.

Я открываю рот: хочется кричать от ужаса, но мама поднимает меня с кровати и заключает в крепкие объятия.

– Приедет моя лучшая подруга и привезет с собой своего замечательного сына Джейкоба и прекрасную дочь Джин Хи. Наш дом наполнится смехом и радостью!

У нас же тут вроде не больница. Я смеюсь. Я радуюсь.

– Я могу готовить корейскую еду, и мы будем обедать всей компанией, – говорит мама. Говорит так, будто я никогда не ем ее стряпню. Да, мне не нравится корейская еда на завтрак, обед и ужин каждый день, а она ничего другого и не готовит.

Мама выпускает меня из объятий, но хватает за руки и встряхивает. Я обмякла от шока, и меня болтает, как куклу.

– Ты помнишь Джейкоба? В детстве вы были неразлучны. Лучшие друзья в начальной и средней школе.

Да, я хорошо помню Джейкоба.

Наши матери постоянно напоминали, что мы стали друзьями «еще до рождения» только потому, что они были подругами и забеременели почти одновременно.

Жар ползет по моей шее, грудь сжимает щемящая боль, но я не обращаю на это внимания. Я перестала испытывать какие-либо эмоции, когда услышала о Джейкобе Киме. Я отказываюсь что-либо испытывать.

– Прекрасная возможность продолжить вашу дружбу, помнишь, когда-то вы были не разлей вода, – задумчиво произносит мама.

– Это было давно, – напоминаю я. У нас была дружба, лучшая дружба в мире. А он ее растоптал. Он променял меня на жизнь звезды в Корее. – Мне это неинтересно, – говорю я, отталкивая маму от себя.

Брови мамы удивленно приподнимаются.

– Но это же Джейкоб, Джейкоб Ким! – недоумевает она. Как будто повторение имени внезапно сотрет то, что он сделал.

– Так и быть, но, если он приедет сюда, ему лучше держаться от меня подальше. У меня другие планы на лето, – говорю я.

– Но вы с Нейтом расстались. Теперь у тебя нет планов. – Черт, мам, ты бьешь по самому больному. – Днем ты можешь преподавать в библейской школе, а потом до ночи развлекаться с Джейкобом. Лето пролетит незаметно, ты превосходно проведешь каникулы.

– Мама! – Я опускаю плечи, едва сдерживаясь, чтобы не топнуть ногой от злости.

– Ханна! – сердито восклицает мама.

Мы смотрим друг на друга. Я не буду отводить взгляд. У нас тут состязание воли. На этот раз ей не победить. Я не сдамся.

Я моргаю первая.

– В любом случае, – нараспев произносит мама, словно победную песнь, – нужно столько всего успеть подготовить. – Она убегает, насвистывая церковный гимн.

Подожди, мне в глаза попала соринка! Я требую реванша!

Клянусь, я вижу, как она сбегает вниз по лестнице, пропуская ступеньки. Отлично, теперь у моей мамы более интересные планы на лето, чем у меня.

И тогда я принимаю решение. Все остальные собираются проводить это лето в свое удовольствие, делать все, что заблагорассудится. Так почему бы и мне не поступить так же? Забыть о каникулярной библейской школе. Забыть о гостях из Кореи. И уж точно забыть о Джейкобе Киме.

Сейчас у меня на уме только одно – операция «Вернуть Нейта».

Шаг первый: погуглить Blink, CARAT и Сон Йе Джин.

Глава 2

Джейкоб

– Не уходи, пожалуйста, – всхлипывает она дрожащим от отчаяния голосом. Она хватает меня за руку с силой, которой я не ожидал, и оттаскивает от двери.

Я опускаю голову, незаметно оглядываясь на нее через плечо.

– Я должен. Я должен сделать это для себя, для своей семьи. Не хочу причинять тебе боль, но нам нужно расстаться. – Мой голос срывается, и по щеке скатывается непрошеная слеза.

– Что же мне делать? – плачет она. Ее сердце разбито.

Драматическая пауза.

– Все… снято! – кричит режиссер. А в моем ухе все еще звучит плач молодой женщины.

Я выхожу из образа, возвращаюсь на съемочную площадку – шикарную квартиру в высотке под дежурным освещением, а на заднем плане от пола до потолка открывается вид на реку Ханган. Я вытираю слезу.

– Все молодцы, – говорит режиссер. – На сегодня мы закончили.

Вокруг меня кипит бурная деятельность: начинается уборка съемочной площадки. Мне уже не требуется слишком много времени, чтобы выйти из эмоционально тяжелой роли, как раньше. Тем не менее я до сих пор поражаюсь, как быстро люди могут переключаться и двигаться дальше.

– Держи. – Мне подают две маленькие салфетки, чтобы снять макияж с глаз, а затем пачку бумаг. – Машина будет через десять минут, – говорит мой менеджер Хэ Джин и тотчас удаляется вслед за моей партнершей по съемкам. Теплая и пушистая – это не про нее.

Я просматриваю листы: сценарий финальной серии сезона, краткое изложение того, что будет происходить во втором сезоне, и несколько официальных юридических документов. Продление моего контракта. Я все еще не верю, что у нас будет второй сезон. Для корейского телевидения это нехарактерно.

Мне нравится профессия актера. Играть персонажей, столь непохожих на меня, сродни катарсису. А зарплата мне нравится еще больше. Но при одной мысли о втором сезоне в этой роли и с тем же актерским составом я заранее чувствую дикую усталость.

Подхожу к окну и смотрю на собравшуюся внизу толпу поклонников. С тридцать второго этажа хорошо видно (кажется, я даже чувствую, как они возбуждены): сегодня фанатов намного больше, чем было вчера, и с каждым днем число их растет. А мы все снимаем и снимаем.

Я живу не здесь. Вероятно, Ким Джин Сок – восходящая звезда корейских дорам, поэтому SKY Entertainment делает большую ставку на меня. Но я вовсе не так богат, чтобы жить в западной башне Hyundai в Гангнаме. Пока что. Настоящий я, Джейкоб Ким, начинающий актер, живу со своей мамой и сестрой на большой вилле с двумя спальнями в паре донгнэ (кварталов) отсюда.

Но еще совсем недавно мы даже не были уверены, что нам вообще будет где жить. Так что я ни в коем случае не жалуюсь. Я просто благодарен судьбе, что мы не на улице и не голодаем. Ставшая привычной тревога начинается с бурления в животе, с каждой минутой все разрастаясь и угрожая поглотить тебя целиком. Когда приходится изо дня в день думать о деньгах, трудно избавиться от этого чувства. Даже сейчас.

– Пора идти, – раздается вдруг глухой голос Эдди, приставленного ко мне сотрудника SKY. Он ведет меня по коридору к лифту. Двумя этажами ниже мы останавливаемся, и, когда двери открываются, меня тут же окутываетголовокружительный аромат жасмина. Этот знакомый аромат, который не спутаешь ни с чем, исходит от моей партнерши по фильму Син Мин Гён. У меня аж защекотало в носу.

После съемок, которые закончились всего несколько минут назад, она успела переодеться и сменить прическу. Ее макияж безупречен, выглядит она так, будто сошла с обложки журнала. Тонна штукатурки, скрывающей обнаруженный утром прыщ на моем подбородке, начинает трескаться при виде ее совершенства. Выглядит Син Мин Гён сногсшибательно.

Правда, это самый подлый человек из тех, кого я встречал в своей жизни.

В окружении своих помощников она входит в лифт, оттесняя нас с моим куратором в угол. Вижу, она бросает на меня мимолетный взгляд, а уголок ее рта слегка приподнимается.

– Аньон хасейо, – почтительно приветствую я ее, слегка кланяясь ей в спину.

– Я же просила тебя не есть так много шоколада. Кожа у тебя – полный трэш, – говорит она.

Я давно усвоил, что безопаснее просто кивать и не отвечать на ее колкости. Я знаю свое место.

– Сцена сегодня получилась очень хорошо, согласна? – спрашиваю я.

Из лифта выкачивают остатки воздуха, и, задохнувшись, все замертво падают на пол. По крайней мере такое впечатление создается, когда она издает невыносимо долгий вздох. Вот блин. Мне следовало придерживаться первоначальной стратегии – держать рот на замке.

Она не отвечает.

Двери лифта открываются, и мы несемся через вестибюль к парадному входу. Толпа поклонников приходит в движение, на мгновение меня ослепляет куча вспышек.

– Минджин! Минджин! – выкрикивают фанаты название нашего тандема. Пока мы пробираемся сквозь толпу, Мин Гён приникает ко мне. Она заправляет волосы за ухо, демонстрируя застенчивость и скромность, достойные наград киноакадемии. Я кладу руку ей на спину.

Я хочу остановиться и поблагодарить каждого, кто нашел время и так долго ждал у дверей, чтобы увидеть меня. То, что они здесь, реально круто. Однако делать нам этого не разрешено. Каждое взаимодействие с фанатами должно быть тщательно подготовлено. Мы с Мин Гён молча улыбаемся, вежливо раскланиваемся сразу со всеми и продолжаем двигаться.

Пока мы ждем машину, Хэ Джин кивает мне. Это сигнал, что я могу попрощаться с фанатами. Я оглядываюсь назад и машу толпе рукой, потом запускаю пальцы в свою чересчур длинную челку, вызывая очередную волну криков. Подмигиваю фанатам и складываю большой и указательный пальцы в мини-сердечко. У толпы просто крышу сносит.

Воздух, наполненный восторженными криками, пронзает страдальческий вопль.

– Оппа! Я люблю тебя! – Какая-то девушка протягивает руку, отчаянно пытаясь прикоснуться ко мне. Толпа, как по команде, бросается вперед. Девушка врезается в ограждение, на ее мокром от слез лице застыл ужас. Расталкивая фанатов локтями, я прорываюсь сквозь толпу, чтобы попытаться помочь ей. И тут моя нога застревает между двумя прутьями, а лодыжка неестественно выворачивается. Я кричу, лицо перекосило от боли.

Чувствую, как меня похватывают и поднимают с земли две сильные руки.

– Прочь с дороги! – слышу я крик Эдди. Он выдергивает меня из толпы и быстро заталкивает в подъехавшую машину. Дверь захлопывается, и мы уносимся прочь, в заднем стекле маячат неясные очертания фанатов.

– О чем ты только думал? – шипит на меня Хэ Джин.

Образ Хэ Джин тщательно продуман: классический черный брючный костюм от Armani и белая шелковая блузка. Из ее гладкого пучка на затылке не выбивается ни один волосок. Но видно, что она измотана.

– Толпа ее раздавила, – говорю я. – Прости. – Я постоянно извиняюсь. Неважно, считаю я, что, и правда, накосячил, или нет.

– Ты подвергал опасности всех, включая ту фанатку, – сурово произносит Хэ Джин. – А что, если бы тебя сфотографировали с таким нелепым выражением лица? Ты знаешь правила.

Я закрываю глаза и проглатываю застрявший в горле комок раздражения. Не знаю, на кого я злюсь больше – на нее или на себя. Разумеется, она права. Я знаю правила, и я облажался. Беззвучно вздыхаю и пытаюсь заглушить шум в голове. И не обращаю внимания на страшную боль в лодыжке.

Я делаю глубокий вдох. Машина новая, и в нос ударяет запах кожи. У нашего семейного автомобиля из моего детства была грязная обивка, в пятнах и дырках, в салоне стоял какой-то кислый запах, от которого невозможно было избавиться, как мама ни старалась.

Когда я впервые приехал в Корею, я был бедным болезненным ребенком. Последовали три изнурительных года обучения по особой программе. По сути, это был инкубатор для выведения новых талантов, которые призваны стать крупными звездами K-pop или корейских дорам. Мне помогли развить то, что корейцы называют шармом. И теперь я играю главную мужскую роль в «Любви и Сеуле», долгожданном сериале о несчастных влюбленных подростках. С тех пор, как его начал транслировать Netflix, наша аудитория стремительно растет. Мы вышли на международный уровень.

Я не могу принимать это как должное. И я не могу все просрать.

– Мы везем тебя на интервью немецкому журналу, а затем ты поедешь в Entertainment News Canada. Минги будет в цветочном платье от Gucci и переоденется в бледно-лиловое от Celine. Джин Сок наденет красный свитер Supreme, а затем переоденется в белую рубашку Balenciaga на пуговицах. Похоже, в те дни, когда ты носишь белое, твоя популярность среди североамериканских фанатов достигает наивысшего уровня.

– Ребята, зачем вы придаете значение таким глупостям? – спрашиваю я. От статистики, которую отслеживает компания, можно с ума сойти. У меня просто крыша едет, когда я вдруг узнаю, что фанаты пристально следят за тем, что я ношу, не говоря уж о том, насколько я в этом сексуален.

Фанаты… У меня они есть. Пока я не переехал в Корею, меня вообще никто не замечал. Я рос в Сан-Диего, был мелким, нервным азиатским мальчиком с сильной аллергией. Кто бы мог представить, что однажды этот высокий тощий парень со стрижкой «под горшок» будет сводить девушек с ума?

– Хватит задавать тупые вопросы. Я так устала работать с дилетантами. И что это за трюк ты там провернул? Почему нельзя просто следовать правилам? Я никогда больше не возьмусь работать с недисциплинированным американским актером. – Резкие комментарии Мин Гён бьют в мою самую болевую точку – для этой карьеры я неполноценный кореец.

– Минги. – Голос Хэ Джин звучит предупреждающе: перестань прикидываться дивой и продолжай сотрудничество. Правда в том, что Мин Гён не может позволить себе, чтобы еще один партнер по фильму оказался ею недоволен. Скоро ее вообще перестанут снимать в романтических шоу, если все актеры откажутся с ней работать.

– Завтра мы едем в Пусан на фотосессию для Vogue Korea, – продолжает Хэ Джин.

– О, круто. Как думаешь, мы сможем потусить на пляже? – Я так скучаю по пляжу с тех пор, как мы переехали. – А может, нам даже удастся посетить Культурную деревню Камчхон? Я видел фотографии…

– На это нет времени, – перебивает меня Хэ Джин.

– Это не отпуск. Это работа, – заявляет Мин Гён, даже не пытаясь скрыть свое отвращение ко мне.

– Прости, – говорю я, возможно, в сотый раз за сегодняшний день. А день еще не закончился.

Я вздыхаю и пытаюсь скрыть свое разочарование. У меня никогда не бывает возможности что-то посмотреть, даже когда я езжу по работе в классные места. Ни аттракционы в Lotte World, ни смены караула у дворца Гёнбоккун – ничего. Не сказать, что у меня кризис среднего возраста или что-то в этом роде, но мне кажется, что моя молодость проходит впустую.

– И Джин Сок, – строгий голос Хэ Джин выводит меня из задумчивости, я весь во внимании, – во время интервью и на фотосессии постарайся продемонстрировать свои чувства к Минги. Никаких шуток. Никакого сарказма. Продай эмоции, которые вы испытываете друг к другу.

Заставить мир поверить, будто я люблю Мин Гён и в реальной жизни, чтобы повысить среди поклонников оценку наших отношений на экране! Когда Хэ Джин впервые сообщила мне об этом условии, я был уверен, что она шутит. Сейчас-то мне доподлинно известно, что она напрочь лишена чувства юмора. Я явственно слышу угрозу в ее тоне. Сыграть правдоподобно или рискнуть упустить второй сезон и неплохо оплачиваемую работу? Должно быть, я чертовски хороший актер, если люди реально верят, будто мне нравится эта девушка.

Я смотрю на Мин Гён. Ее глаза закрыты, в ушах наушники. Я все еще новичок в этой теме. А она занимается этим уже давно. И поэтому она такая несчастная? Неужели, когда сияние славы потускнеет, я стану таким же зачерствевшим и злобным, как она?

Нет, я не позволю этому случиться. Конечно, моя работа требует больших усилий, но зрители узнают меня на улице. Окликают по имени. Плюс, благодаря съемкам, я могу оплачивать счета. И на нынешнем этапе ничего более важного в моей жизни нет.

– Да ну, это была настоящая катастрофа. – Моя младшая сестра Джин Хи умеет подобрать нужные слова.

– Цыц! – Мама пытается заставить сестру замолчать, как будто это когда-то у нее получалось. Мы сидим в кабинете доктора, ожидая, когда он вернется и вынесет мне приговор.

Весь день с той минуты, когда я попытался помочь незадачливой фанатке, пошел насмарку. Стилист надела на меня невероятно жесткие ботинки, и всякий раз, когда я морщился от боли, она твердила: «Все в порядке, это Dior». На что моя лодыжка кричала: «К черту Dior!»

Я еле доковылял на съемочную площадку, где у нас брали интервью, а мое лицо то и дело перекашивало от боли. Хэ Джин стояла за первой камерой, и на ее лице тоже застыла гримаса, она была взбешена до предела.

И что еще хуже, во время сессии вопросов и ответов в прямом эфире кто-то спросил о моей жизни до дебюта в кино. Я понятия не имею, с чего это может быть кому-то интересно. И я просто потерял дар речи. Я и до сих пор пребываю в недоумении.

Конечно же, Мин Гён как настоящий профессионал спасла ситуацию. Она увидела возможность и ухватилась за нее, заставив зрителей сидеть с раскрытыми ртами. Зрители ахнули, когда Мин Гён сказала, что ей очень нравится работать со мной в сериале. Они охнули, когда она дала понять, что совершенно счастлива от близости со мной. А потом она заставила их плакать, сообщив о том, как я болел в детстве. Как неожиданно умер мой отец, оставив нас в бедственном финансовом положении. Как мы приехали в Корею просить его семью о помощи, а семья отвернулась от нас. И как я прошел через все испытания, чтобы стать тем, кем я стал. Без моего на то согласия она рассказала о моей жизни, притом с деликатными подробностями.

Мин Гён выросла здоровой и богатой. Но с такой историей популярности не заработаешь и поклонников не приобретешь. Привязать себя ко мне и использовать мою историю, чтобы завоевать сердца фанатов, – ее новая стратегия. Представляя себя заботливой девушкой, влюбленной в партнера по съемкам, она укрепляет свои позиции в этом партнерстве, в том числе для нашей будущей работы. Я должен быть благодарен. Я должен быть в восторге от того, как она продает нас на шоу. Я должен делать заметки на память, потому что это то, чего хочет от нас студия.

Вместо всего этого я чувствую тошноту. Мин Гён, не имея на то никакого права, поведала о самом сокровенном для меня, а зрители не имели права этого знать. А я сидел, как истукан, почему-то позволив ей рассказать всю мою подноготную.

В кабинет входят доктор с моим менеджером. По их мрачным лицам я понимаю все, что мне нужно знать. Все плохо. Дерьмо. Сердцебиение учащается, как всегда, когда у меня случаются неприятности.

– Джин Сок, – обращается ко мне доктор, и от одного его голоса я начинаю нервничать. – Лодыжка не сломана, тебе повезло. Просто сильное растяжение. Хирургическое вмешательство не понадобится, но тебе придется носить бандаж, и я рекомендую, по крайней мере, четыре-шесть недель не нагружать лодыжку, чтобы дать ей зажить.

Я вздыхаю с облегченипем. Все оказалось не так плохо. Хотя, честно говоря, мне все равно чертовски больно.

– Какое счастье, что тебе не понадобится операция, – говорит мама.

– Доктор, вы не могли бы нас оставить? – спрашивает Хэ Джин.

Доктор кивает и закрывает за собой дверь.

Хэ Джин выдыхает, ее ноздри раздуваются, как у дикого быка. Я сглатываю.

– Это всего лишь одна из многочисленных сегодняшних неприятностей, – цедит она сквозь зубы.

– А что еще случилось? – спрашиваю я.

– Нам позвонил джентльмен по имени Ким Бён Ву.

За моей спиной тихо ахает мама. Я оглядываюсь и вижу, что она прикрыла рот рукой.

– Мама, в чем дело? – спрашиваю я.

– Кто такой Ким Бён Ву? – спрашивает моя сестра.

– Он ваш кхын абоджи, старший брат вашего отца, – объясняет мама. Я отнюдь не испытываю теплых чувств к семье моего отца. Когда он умер, его родственники настояли, чтобы отца похоронили в Корее. Так что всей нашей семье пришлось лететь сюда, а у нас едва хватало денег, чтобы платить за квартиру. И когда мы попросили как-то нам помочь, как-то поддержать, от нас просто отвернулись.

– Почему он звонит в компанию? – интересуюсь я. В моем голосе слышатся тревожные нотки.

– Наверное, он видел интервью и хочет прояснить ситуацию, что на самом деле произошло после смерти твоего отца. Он готов дать эксклюзивное интервью… за деньги. Первым делом компания связалась с нами, чтобы подтвердить его личность, – говорит Хэ Джин.

– Как он собирается давать откровенное интервью, если ничего о нас не знает? И он еще хочет получить за это деньги? – Меня трясет, и для маленького смотрового кабинета мой голос звучит слишком громко.

Хэ Джин пристально смотрит на меня, потом переводит взгляд на мою мать:

– Если вы не согласны, компания сама позаботится об этом. – «Позаботится об этом». Эти слова звучат так зловеще, что я не вдупляю, как, черт возьми, я сюда попал. Моя жизнь превратилась в корейскую дораму.

– Это не моя вина. Мин Гён раскрыла в интервью детали частной жизни моей семьи. Я ее не просил. Я даже не догадываюсь, откуда она все узнала. – Я совершенно потрясен. Я уничтожен.

Мамина рука ложится мне на плечо и сжимает его.

– Никто не винит тебя, Джейкоб, – спокойно говорит она. – Пусть компания решит эту проблему.

– Мы обсудили ситуацию и считаем, что некоторое время тебе не стоит привлекать к себе внимание публики. Травма лодыжки – подходящая причина. Мы отменим завтрашнюю фотосессию в Пусане и решим, что делать со съемками последней серии этого сезона. А на пару летних месяцев ты с семьей уедешь… может быть, на Чеджу. Ведь ты же жаловался, что никак не можешь выбраться на пляж! А уж мы позаботимся о сбившемся с пути члене семьи.

Хэ Джин такая деловая. Она говорит как консильери мафии. Мы позаботимся о сбившемся с пути члене семьи. Я представляю, что у нее скрипучий голос и она едва шевелит губами, издавая хриплый шепот. Я складываю все пальцы вместе и несколько раз взмахиваю рукой в воздухе.

«Мы затаимся, босс», – произношу я про себя.

Я поднимаю голову – все взгляды устремлены на меня. Возможно, я произнес это вслух. Я стопудово пересмотрел фильмов о мафии.

Мама и Джин Хи хихикают.

Хэ Джин только закатывает глаза и качает головой.

– Я позвоню тебе, когда у меня будет больше информации, – бросает она через плечо, выходя из кабинета.

– Ну, несколько недель отпуска – это не так уж и плохо, – резюмирует мама.

– Кажется, это именно то, что мне сейчас нужно, – соглашаюсь я.

– И куда нам поехать? Сейчас в Чеджу все будет занято. По пляжу бродят толпы отдыхающих, фу, – говорит Джин Хи.

– Нет, по-моему, на Чеджу ехать не стоит. И в Пусан тоже. По правде говоря, у меня есть другая идея, – говорит мама. Она достает телефон, подносит его к уху и выходит наружу. А мы с Джин Хи в замешательстве глядим друг на друга.

Из-за двери доносится громкий мамин голос, но разобрать, что она говорит и с кем, я не могу.

– Мне не все равно, куда ехать. Хорошо бы отдохнуть там, где беспардонные фанаты не будут драть глотку из-за тебя. Фу, гадость! – морщится Джин Хи.

– Слушай, я ничего не могу поделать с тем, что меня любят, – говорю я.

– Твоя заносчивость отвратительна.

– Ну, после сегодняшнего интервью, фанаты меня, наверное, возненавидят. Я и без того плохо выглядел на экране, а тут еще вся эта фигня, что наговорила Мин Гён. – Я провожу рукой по лицу и качаю головой, со стыдом вспоминая интервью.

Джин Хи поворачивает ко мне свой телефон:

– Смотри, комментарии не так уж и плохи. По твоей физиономии большинство зрителей заключили, что ты был непохож на себя. И это их скорее беспокоит, чем раздражает. А что касается Минджин, мнения пока расходятся. Не все думают, что вы с Минги должны быть парой и за кадром. У нее… ну, репутация.

Я поднимаю бровь, глядя на младшую сестру, и беру у нее телефон. Что она знает о репутации Мин Гён?

– Разве я не предупреждал тебя никогда не читать комментарии?

Тем не менее я смотрю на страницу, которую открыла сестра, и пролистываю сотни комментариев об интервью. Одни в восторге от того, что мы, возможно, встречаемся в реальной жизни. Здесь куча хэштегов Минджин. Другие считают, что я слишком хорош для нее из-за слухов о ее прошлых отношениях. Некоторые говорят, что я выглядел так, будто съел кислый лимон.

– Знаешь, ты мог бы развеять все сомнения, если бы у тебя появилась другая девушка. Студия не сможет заставить тебя встречаться с Минги, если у тебя будет девушка.

– Больше никаких корейских дорам и вебтунов, ясно? Откуда у тебя такие идеи? Все не так просто. Студия никогда бы этого не допустила. К тому же, когда и где, по-твоему, я мог бы познакомиться с девушкой? В последнее время я не очень часто с ними общаюсь.

– Вау, да ты реально задрот? Настоящий романтик, – говорит она, качая головой и закатывая глаза. – Жизнь – не корейская дорама, оппа. Просто найди девушку, которая тебе понравится, и пригласи на свидание.

– Ага, как будто это так просто.

– Ну, ты мог бы, по крайней мере, притвориться, что интересуешься другими девушками. Вот тогда от тебя отстанут, не будут заставлять встречаться с Минги. Ну, то есть реально, оппа, ты просто пляшешь под их дудку и позволяешь делать себя несчастным. Они контролируют даже все твои логины. По сути, это означает, что про тебя могут рассказать в Интернете любую историю.

Я тру лицо обеими руками, пытаясь вычеркнуть из памяти этот разговор. У меня пульсирует лодыжка, и я страшно хочу хотток[3]. Мне плевать, что студия управляет моими аккаунтами в социальных сетях. Я сам вряд ли что-то публиковал. У меня даже нет друзей. Правда эхом отзывается в пустотах моего сердца, напоминая о том, насколько я на самом деле одинок.

Заканчивая разговор по телефону, мама возвращается в смотровой кабинет с довольной улыбкой на лице.

– Я тоже невероятно взволнована. Прошло столько времени. Нам не терпится с вами повидаться. – Я таращусь на нее, силясь понять, что она задумала. Жду, когда она попрощается с человеком на том конце провода.

– Что ж, у меня очень хорошие новости, – объявляет мама, прижимая телефон к груди. Глаза у нее сияют, а морщинки на лице, кажется, разглаживаются. – Пакуйте чемоданы, дети. Мы отправляемся в город солнца, прибоя, рыбных тако и старых добрых друзей.

Нет.

– Боже мой, мы едем в Сан-Диего? – восторженно взвизгивает Джин Хи.

– Да! Выезжаем завтра, сразу после съемок финала, – восклицает мама. – Я все устроила.

– Но как? – спрашиваю я. Студия никогда бы не позволила нам отправиться в Америку, не так ли?

– Не переживай. Они беспокоились о том, как ты полетишь с травмой, но мы раскошелимся на места в бизнес-классе, – говорит мама.

Теперь у нас есть сбережения. Но мне всегда не по себе, когда мы безрассудно тратим деньги.

– Мама, по-моему, это не очень хорошая затея.

– Ну, мы сэкономим на всем остальном, потому что, – она складывает руки вместе, – мы поживем в доме семьи Чо. – От восторга ее голос переходит на фальцет.

Я замираю.

Это именно то, чего я боялся.

Ханна.

У меня сжимается горло от печали, смешанной с беспокойством, сожалением… и гневом.

Прошло три года. Я постоянно задавался вопросом, увижу ли я ее когда-нибудь снова и как будет выглядеть это встреча.

Жесть. Кровавая баня, вот как это будет.

На мгновение я задумываюсь, что хуже: остаться в Корее и быть вынужденным симулировать чувства к кому-то, кого я терпеть не могу. Или вернуться домой и встретиться с человеком, к которому я был неравнодушен и которого бросил.

Вот тебе и отпуск.

И хоть камеры и студия не будут следить за мной, зато меня определенно догонит мое прошлое.

Глава 3

Ханна

Мама суетится, стараясь подготовить дом к приезду гостей. Я тоже готовлюсь: прячу в кровати фантики от конфет, всякий мусор и грязные носки. Мы с Джейкобом выросли аккуратистами, поэтому я получаю истинное наслаждение, наводя беспорядок в его комнате.

Когда мама разговаривала вчера по телефону с миссис Ким, ее лицо просто сияло от радости. От этого моя печаль стала еще сильнее. У Джейкоба произошел какой-то несчастный случай на работе, вероятно, выскочил прыщ на носу или что-то в этом роде. Я надеялась, что из-за этого он не приедет. Но, по-видимому, они приедут к нам даже раньше, чем намечалось. Они прибудут уже сегодня.

Мое сердце чуть не рвется из груди, как Усейн Болт на финише. А я ругаю его за то, что оно делает вид, будто ему не все равно.

Потому что мне. Плевать. На Джейкоба.

Я буду занята. У меня стажировка, лагерь спасателей и еще куча важных дел. Мне нужно вернуть Нейта, и это потребует от меня полной концентрации. А потому у меня вряд ли будет время пересечься с Джейкобом.

Но это не значит, что я не могу сделать что-нибудь, чтобы его пребывание было немного менее приятным.

В нашем доме сейчас свободны две комнаты: спальня моей сестры и моя бывшая игровая, которая теперь называется гостевой. Комната для гостей примыкает к моей спальне, но так даже будет легче пакостить. Я настояла, чтобы в ней поселился Джейкоб, и готовлю ее к приему непрошеного гостя. При мысли о том, как Джейкоб спит в тесной детской кроватке на чересчур коротких простынях, злой гений внутри меня хихикает.

Я смотрю на часы. Час тридцать, они с минуты на минуту будут здесь. Последний штрих: засовываю банан в рот и прячу кожуру под кровать. В теплое время года от муравьев нет спасенья. Устрою им теплейший прием. Последний раз окидываю комнату взглядом. Идеально.

Я бегу в свою комнату и плотно закрываю дверь. Включаю саундтрек к «Гамильтону» и прибавляю громкость, чтобы заглушить все, что будет происходить за дверью. Хватаю пульт и включаю еще и телевизор. В эфире канала Food Network шоу «Из города на ранчо», главная героиня готовит очередное чудо в горшочке. Это создает дополнительное шумоподавление. А потом я сажусь на свою кровать и жду.

Я почти не слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Я почти не слышу, как мама сообщает, что гости приехали. Я почти не слышу извинений, которые она приносит нашим гостям за мое поведение. Я почти не слышу, как она еще раз зовет меня снизу. Я почти не слышу ее шагов, когда она поднимается на второй этаж в мою комнату. И почти не слышу, как она стучит в мою дверь.

Однако я не могу не видеть, что она стоит в моей спальне с очень раздраженным выражением лица.

– Ханна, разве ты не слышала, как я тебя звала? – спрашивает она.

– Чего? – Дуэт Лин-Мануэля Миранды, который выпивает шот, и Ри Драммонд, которая коверкает название каждого ингредиента в своем блюде, звучит на полную громкость, но для моей мамы это не помеха. Она даже не повышает голос и не выключает звук. Она говорит приказным тоном, как человек, ожидающий, что его непременно выслушают, и каким-то образом каждое ее слово отчетливо слышно сквозь шум.

– У нас внизу гости. Не заставляй меня снова просить тебя присоединиться к нам. – Она подкрепляет сказанное, подняв свою идеальную левую бровь с микроблейдингом, и тут же удаляется. Когда дело доходит до приема гостей, моя мама не шутит.

Я испускаю мучительный стон, опускаю плечи и, шаркая, вытряхиваюсь из комнаты, топаю вниз по лестнице и за угол на кухню.

Там стоят три полузнакомых человека, они медленно поворачиваются ко мне, когда я вхожу. Мои глаза, как ракета с тепловым наведением, предают меня, фокусируясь только на одном лице. Сердце на секунду замирает и перестает биться, когда я смотрю на молодого человека на моей кухне. Мои зрачки расширяются: передо мной Джейкоб, мой лучший друг детства. Маленький, тощий и болезненный мальчик канул в Лету. Теперь он намного выше и шире, чем был когда-то, а его лицо стало более угловатым. Он красивый или типа того. Наверное. То есть, если он в вашем вкусе.

Джейкоб изменился. Но при этом как будто остался прежним.

Наши взгляды встречаются. Его светло-карие глаза светятся добротой. Когда он смотрит в вашу сторону, кажется, будто вас коснулся солнечный луч. В моей голове бурлит поток воспоминаний из прошлого: маленький мальчик и маленькая девочка, смех, царапины на коленках, шепот и обещания. Воспоминания о предательстве, о лучшем друге, который больше не приходит, страхе, жутком одиночестве.

Он опускает глаза, и его щеки заливаются румянцем, как будто он смотрит тот же самый ролик из нашего детства.

Может быть, ему тоже в тягость здесь находиться. Вообще-то я уверена, что это так и есть. Он сказал это три года назад. Он не хочет меня видеть, как и я не хочу видеть его. Ноги чешутся развернуться и убежать.

– Ханна онни! – Длинные руки приближаются и обвивают мою талию, а на плечо мне ложится голова милой молодой девушки.

– И когда ты успела так вырасти? – спрашиваю я Джин Хи. Мой голос дрожит не так сильно, как я думала. Я отстраняюсь и смотрю ей в лицо. – Пипец, ты просто великолепна.

Ее милая улыбка становится еще шире. Лицо двенадцатилетней Джин Хи так сильно напоминает мне лицо Джейкоба в том же возрасте, что сердце у меня начинает биться быстрее. У нее приветливая улыбка и блестящие глаза.

– Ханна-я, какая же ты хорошенькая, – ласково говорит миссис Ким.

– Аньон хасейо, – отвечаю я, слегка кланяясь. – Миссис Ким, я рада снова вас видеть. – Я подхожу и обнимаю лучшую подругу моей мамы и, по сути, тетю, которая видела, как я росла. Я стараюсь не краснеть от ее комплимента. Все корейские тетушки говорят молодым девушкам, какие они хорошенькие. Сначала они тебя умасливают, а потом начинают спрашивать, не набрала ли ты вес, делать замечания, что у тебя слишком длинные волосы, и критиковать другие детали твоей внешности.

– Ты все еще плохо говоришь по-корейски? О, Ханна. Важно, чтобы ты сохранила корейский язык в своем сердце. – Голос добрый, но в ее словах сквозит слишком привычное осуждение, и меня это раздражает.

– Омма, оставь ее в покое, – тихо говорит Джейкоб маме по-корейски. Бьюсь об заклад, он думает, что я его не понимаю. Но я понимаю. Я не так безнадежна в корейском, как они думают, только по той причине, что живу в Америке. Может, я и говорю с акцентом, но все слова мне знакомы.

Я выдавливаю из себя улыбку и иду к холодильнику, беру кокосовую воду.

– Джейкоб, пожалуйста, садись. Твоей лодыжке нужен отдых, – говорит моя мама.

Я оглядываюсь, чтобы понять, о чем это она. Левая нога Джейкоба в бандаже, вроде тех, что надевают в больнице. Он ковыляет к столу и садится. Выходит, у него действительно травма.

– Ханна, пожалуйста, предложи нашим гостям напитки, – просит мама.

Миссис Ким уже пьет чай, так что я беру еще две упаковки кокосовой воды, а свою засовываю под мышку. Одну не особо изящно ставлю на стол перед Джейкобом. Я едва бросаю взгляд в его сторону, но краем глаза замечаю, как он слегка выпрямляется. Я пытаюсь игнорировать исходящее от него тепло. Он всегда был человеком-печкой.

В моей голове вдруг всплывает воспоминание, как ветреной летней ночью мы с Джейкобом сидим плечом к плечу и смотрим фейерверк в честь Четвертого июля. В моих воспоминаниях холод в парке Мишн Бэй кажется таким реальным. Мурашки покрывают мои руки даже сейчас, когда я думаю об этом. Он безмолвно прислоняется ко мне, заметив, что я замерзла, и пытается согреть. Тепло его тела унимает мою дрожь. При этом наши взгляды не отрываются от ярко освещенного неба.

Я заставляю себя вернуться в настоящее, отказывая себе в дальнейших прогулках по переулкам воспоминаний. Мне это не поможет. Я уже не та девочка, а он не тот мальчик. Он мне не друг. И я не увлекаюсь корейскими штучками и людьми из Кореи.

Разве что могу притвориться, чтобы вернуть Нейта. Это нужно обдумать.

Вторую упаковку ставлю перед Джин Хи, взъерошиваю ей волосы уже свободными руками и качаю головой, все еще не в силах поверить, как быстро она выросла.

Она хихикает в ответ.

Я сглатываю образовавшийся в горле ком. Раньше я не позволяла себе скучать по Джейкобу. А теперь, когда он тут, рядом, мое сердце сжимается от тоски и оплакивает все, что, расставшись, мы позволили себе забыть. Пытается оправиться от давно совершенного предательства. Предательства Джейкоба.

– Джин Хи, вы с мамой будете жить в комнате Хелен. Джейкоб, а ты в игровой комнате. – Сказав это вслух, я не получаю того удовлетворения, на которое надеялась. Может быть, я смогу посмеяться позже, когда представлю его лежащим в чересчур короткой детской кроватке.

– О, круто, спасибо, – говорит Джин Хи. – А я почему-то думала, что Джейкоб будет спать в твоем подкроватном ящике, как раньше.

Я избавилась от двухъярусной кровати с выдвижным спальным местом тем летом, когда Кимы переехали в Корею и покинули нас. Я не надеялась, что кто-то еще захочет у меня ночевать. И правда, с тех пор никто этого не делал.

– Я выкинула эту старую рухлядь много лет назад, – говорю я.

– Я отнесу наши чемоданы наверх, – слышу я низкий голос. Голос Джейкоба совершенно другой, но в его английском нет даже намека на корейский акцент. Даже не знаю, почему я это замечаю.

Я пожимаю плечами и бросаю небрежно, стараясь скрыть свои чувства:

– Ты знаешь, куда идти.

– Я провел в этом доме больше лет, чем вдали от него, – бормочет он себе под нос.

– И что это значит?

– Ты обращаешься с нами как с иностранцами, которые сняли комнаты на лето.

– Так ты и есть иностранец, – огрызаюсь я, не удосужившись понизить голос.

– Вы словно до сих пор пытаетесь доказать, кто из вас прав. Я так счастлива, что вы все здесь. Все, как раньше, в старое доброе время, в компании моих любимых друзей, – говорит мама. В ее голосе слышится радость, которой долгое время она была лишена. Она говорит, что чувствует. Мама больше всего счастлива, когда заботится о ком угодно, кроме себя. А поскольку мы остались вдвоем, ей, видимо, этого не хватало. Вот почему она так много времени проводит в церкви. Но, похоже, теперь ей кажется, что у нее снова появилась семья.

– Все не так, как раньше, мама. Мы уже не дети. И на самом-то деле я даже не знаю этих людей, – говорю я.

– Что ж, у нас впереди целое лето, чтобы наверстать упущенное, – говорит миссис Ким. Она подталкивает Джейкоба, чтобы тот переводил для меня.

– Она сказала… – начинает он.

– Я все поняла, – обрываю я Джейкоба. – Я не совсем безнадежна в корейском, – бурчу я себе под нос.

– Извини, – говорит он. – Раньше ты терпеть не могла, если приходилось говорить по-корейски, – добавляет он.

– Ты тоже, – напоминаю я. – Но, видимо, многое изменилось. Теперь ты получаешь гонорары за съемки в корейском шоу. Я бы никогда на такое не подписалась. – Мой голос звучит резко и желчно.

Я пыхчу и проношусь мимо него. Хочу побыстрее попасть в свою комнату, внезапно ощутив потребность забраться в уютную постель. Злиться, оказывается, очень утомительно. Меня выводит из равновесия сознание того, что когда-то я так хорошо знала этого человека, а сейчас не имею о нем ни малейшего представления.

– Джейкоб, тебе нельзя поднимать тяжесть с твоей лодыжкой! – кричит Джин Хи.

– Я в порядке, – отвечает он.

Но я знаю, что это не так. Я это вижу. Мы все видим.

– Нет. Я возьму свой, а мама может взять свой. А…

– А я возьму твой, – говорю я. Но не смотрю на него. Он меня одолеет, если я дам ему шанс. Я просто хватаюсь за ручку его тяжеленного чемодана. Что, черт возьми, он туда напихал? Раньше у Джейкоба было всего три футболки с его именем. Такое ощущение, что в чемодане столько шмоток, что можно каждый день менять наряды. Почему-то даже от гардероба Джейкоба веет предательством.

Я с неохотой тащу чемодан вверх по лестнице.

Я слышу, как он ковыляет следом за мной.

Я оглядываюсь, а он смотрит вверх и ловит мой взгляд. Он щурится и слегка наклоняет голову, стараясь, вероятно, понять, о чем я думаю. Все еще без улыбки. У меня возникает желание смотреть на него часами, изучить каждую мелочь, которая в нем изменилась. Я хочу узнать все, что произошло за долгих три года.

Нет, не хочу.

Трясу головой, пытаясь ослабить его минутную власть над моим разумом. Напоминаю себе, что Джейкоб Ким, мой лучший друг детства, бросил меня. В оправдание он может сказать, что причина в том, что в Корее ему и его семье что-то светило. Но он не может отрицать, что сам сильно хотел уехать.

Мы строили планы на нашу жизнь здесь. Мы должны были быть друзьями и опорой друг для друга, когда поступим в старшие классы. Никто не смел бы поливать нас дерьмом, и нам бы никогда не было одиноко.

Но именно так я себя чувствовала. Я была одна, без лучшего друга. Уже три года, а может, и дольше.

Потому что все это время он искал способ свалить.

Корея вызывала непреодолимую тягу и желание уехать. Короткая летняя поездка растянулась на годы. Они не вернулись даже за остальными вещами. Брошена лучшим другом в четырнадцать лет. И больше я о нем не слышала.

Я даже толком не успела попрощаться.

Как мне простить того, кто меня кинул, хотя был моим лучшим другом? Я не могу. Не простила. И не прощу. Спорим?

Я молча оставляю чемодан перед его дверью и поворачиваю за угол, чтобы пройти в свою комнату. Мне нужно, чтобы между нами было какое-то пространство. Это слегка перебор.

Едва закрыв дверь, слышу мужской смех, доносящийся из комнаты для гостей.

– Кто бы сомневался, что она это сделает! – хохочет Джейкоб.

Я пыталась выбесить его, наказать, устроив бардак в гостевой комнате, везде расставить ловушки. Но вместо того, чтобы разозлиться, он стал словно бы соучастником моего розыгрыша. Он все раскусил.

– Конечно, он все понял, – тихо говорю я, закрываю глаза и прислоняюсь к двери. Нет, мы не играем в эту игру. Мои шутки предназначены только для меня.

Как бы то ни было, я могу делить крышу с Джейкобом Кимом в течение лета, но больше я с ним ничего делить не буду.

Глава 4

Джейкоб

Конечно, она это сделала.

Я смотрю на кровать с чересчур маленьким детским матрасом и постельными принадлежностями с изображением покемонов и не могу сдержать улыбки. Усталость и боль накатывают на меня так, что я едва держусь на ногах. Сейчас мне не помешал бы душ, а от напряженной встречи внизу моя усталость лишь усиливается. Но глядя на эту кровать и будучи на сто процентов уверенным, что Ханна нарочно сделала это для меня, я смеюсь.

Это своего рода наказание, но меня забавляет, сколько труда она в это вложила. И это, наверное, злит ее еще больше. Я смеюсь про себя.

Она такая прикольная.

Хочу пойти в соседнюю комнату и говорить с ней часами. Хочу разобраться и вместе обсудить все, что произошло между нами на кухне, и удивляться, когда кто-то из нас точно угадает невысказанные намерения другого. Хочу подшучивать над нашими мамами и смеяться до колик в животе, задыхаться от смеха. Хочу сидеть в тишине и чувствовать себя совершенно свободно.

Но вместо этого я напоминаю себе о жирном кресте, который Ханна поставила на нашей дружбе, как я пытался с ней связаться, а мои сообщения не доставлялись, как остро я порой нуждался в ее поддержке.

Страх. Боль. Злость. Она, наверное, единственная, кто может вызвать во мне эти сильные чувства. Но я ей не позволю. У меня нет на это сил.

Я расстегиваю бандаж, освобождая лодыжку. Мои обезболивающие в маминой сумочке, но я ни за что не поковыляю вниз по лестнице.

Я падаю на кровать и вытягиваюсь, свесив ноги со слишком короткого каркаса. Чувствую облегчение в мышцах. Слышу, как мама и миссис Чо смеются и сплетничают внизу, а здесь так тихо, так спокойно.

Ни кричащих фанаток снаружи.

Ни жестокой партнерши по съемкам, которая то и дело меня подкалывает.

Ни требовательного менеджера, который следит за каждым моим шагом.

Лежа на этой кровати, я даже не узнаю эту жизнь и человека, который ее проживает.

Несколько недель я буду принадлежать самому себе. Я могу делать все, что захочу. Я могу… И тут мой разум совершает то, что и всегда в таких случаях. Стоит мне случайно забыться, подумать вдруг о каких-нибудь глупостях, которые я хочу сделать, попробовать, исследовать, как он сам себя блокирует. У меня не бывает времени, да, собственно, и свободы нет, поэтому я редко позволяю себе даже мечтать о самых обычных вещах.

Но я здесь. И впервые за долгое время я что-то могу. Я должен составить список.

Хватаю рюкзак и достаю альбом для рисования. Он совершенно чистый. Все, что я хочу изобразить, хранится в моей голове, но у меня ни минуты свободной не было, чтобы хоть что-нибудь запечатлеть на бумаге. Этим летом я непременно заполню альбом эскизами.

– Ты выглядишь счастливым.

Я поворачиваю голову: в дверях стоит моя уже не маленькая сестра. Ханна права. И когда Джин Хи успела так вымахать?

– Я просто рад, что у меня есть возможность сделать передышку, понимаешь? – Интересно, понимает ли она. Она умный ребенок. И хотя мои актерские способности вызывают восторг у подростков, вряд ли с их помощью мне удастся скрыть стресс, в котором я пребываю в последнее время.

– Я тоже. Я имею в виду, что Сан-Диего больше похож на дом, чем Сеул, – говорит она. – А Ханна такая клевая и такая красивая. Боже мой, на ее фоне девушки вроде Мин Гён кажутся клонами. Она потрясающая, – продолжает Джин Хи.

Я тоже заметил, какой эффектной стала Ханна. Ее всегда что-то отличало от других: уверенность, дерзость. Она реально повзрослела. Мое сердце наполняется чем-то вроде гордости. Я рад, что хоть кому-то из нас комфортно в своей шкуре.

Я питаюсь исключительно куриными грудками и тушеными овощами. Изредка балую себя мороженым или патбинсу, если маме удается уговорить меня на это. Все это началось со времен обучения, когда за моим весом строго следили, а плохая кожа или вздутый живот могли пустить коту под хвост любой шанс на дебют в кино. Я смотрю в зеркало и вижу кучу причин, по которым могу потерять работу и не получить приглашение на следующую.

– Ты покончила с фангерлингом? – дразню я младшую сестру.

– Да пофиг, – говорит Джин Хи. – Я буду распаковывать вещи. Хочешь потом покататься по городу?

– У меня нет прав. И Сан-Диего отличается от Сеула. Здесь нельзя просто гулять где ни попадя или кататься на метро.

– Мы можем попросить Ханну, – говорит она.

– Ну, удачи тебе, – говорю я.

Джин Хи пожимает плечами, как будто попросить Ханну покатать нас будет проще простого. Она уходит обратно в комнату, которую делит с нашей мамой.

Я вытаскиваю плоскую подушку из-под головы и прижимаю ее к груди. К моей руке что-то прилипает: под подушкой лежала обертка от шоколадного батончика. Вау, Ханна в отличной форме! Выбрасываю фантик и подношу подушку к лицу, делаю глубокий вдох. Да, тот же стиральный порошок, которым они всегда пользовались. Я улыбаюсь. Этот знакомый запах, чистый океан и чистое небо убаюкивают меня, будто заворачивают в одеяло. Мне снова пять, семь, двенадцать лет, теперь мне восемнадцать, а запах все тот же.

Дом.

Здесь я в безопасности. Здесь мне не нужно играть на публику.

– Ты нюхаешь подушку?

Я поворачиваю голову к открытой двери, где стоит Ханна и смотрит на меня так, будто более омерзительного типа еще не встречала.

– Стиральный порошок марки Kirkland из Costco, – говорю я. Она щурит глаза. Она все еще думает, что я подонок. – Я скучаю по тамошним хот-догам. И пицце. У меня текут слюнки от воспоминаний.

– Теперь у них есть грудинка и миски с асаи, – призносит она как будто между прочим.

– Зачем менять то, что и без того было хорошо? – спрашиваю я. Я искренне разочарован изменениями, произошедшими в меню кафе Costco.

Она пожимает одним плечом:

– И не говори. Претенциозные гурманы и помешанные на ЗОЖ портят жизнь всем остальным.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но не успеваю этого сделать. Чувствую, как левый уголок моего рта приподнимается, а микроскопическая доля удовольствия, которое я испытываю от нашего разговора, растворяется. Дружеские отношения приносят покой. Я даже не осознавал, что жаждал этого. Я вижу, как внимательно Ханна следит за движениями моих губ. Ее выдают глаза. На ее лице маска раздражения, но во взгляде торжество от того, что она меня рассмешила.

Я знаю эту игру, как свои пять пальцев. Эта дуэль, давнее противоборство, определяла наши отношения на протяжении многих лет: борьба за то, чтобы скрыть эмоции и при этом точно понимать чувства другого, а также за то, чтобы не сломаться первым. Я скучал по этому.

– Так здорово вернуться, – говорю я. Это момент слабости, и я сразу же об этом жалею.

– Хм, смешно. В нашем последнем разговоре ты признался, что ненавидишь этот город. Зачем ты сюда приехал?

Я должен был быть к этому готов. Обвинения. Ненависть. Колкости. Я должен был этого ожидать, но ее слова находят прореху в моей обороне и вновь бередят раны трехлетней давности.

Как она смеет бросать это мне в лицо, будто у нее больше причин злиться, чем у меня?

– Мама настояла. – Слова вылетают из моего рта, я не успеваю их остановить. – Поверь, уезжать было тяжело. В Корее все прекрасно. Ты не поверишь, в какой квартире я живу. Фанаты постоянно дежурят у дверей. Это безумие. Я попросил одного из ведущих корейских дизайнеров бесплатно прислать кое-что из его коллекции, просто чтобы было что носить. – Я вкладываю в каждое слово частичку актерского мастерства, которого достиг за эти годы. По какой-то причине мне нужно, чтобы она в это поверила. Я не хочу, чтобы она думала, будто я хоть на минуту пожалел о своем решении уехать. И я хочу, чтобы она поняла, что моя жизнь сложилась лучше, чем ее. Потому что, может быть, тогда я тоже в это поверю.

Она щурит глаза и прикусывает губу. Вероятно, думает, как еще меня уколоть. Однако она просто закатывает глаза и собирается уходить.

– Ханна, – зову я. Я так много хочу ей сказать. Мой лучший друг на всю жизнь. А сейчас у нас едва получается поговорить друг с другом. Находиться далеко от нее слишком тяжело. Нас разделяли три года и шесть тысяч миль. Но теперь мы снова так близко, лицом к лицу, и это невыносимо. Один из нас должен первым протянуть оливковую ветвь. Один из нас должен протянуть руку, чтобы каждый нашел в себе мужество извиниться, верно?

Она останавливается, но даже не оборачивается. Исходящее от нее напряжение бьет меня по лицу. Неужели мы так сильно отдалились друг от друга, что не сможем найти дорогу назад?

– Что нужно сделать, чтобы раздобыть вафельный рожок из Макдональдса? – спрашиваю я. Вспоминать шутки для посвящённых из прошлого рискованно. В воскресенье днем мы всегда подсчитывали мелочь и покупали вафельные рожки мягкого мороженого из Макдональдса, что через дорогу от церкви. Она должна это помнить. Но, возможно, еще слишком рано для ностальгии.

Я задерживаю дыхание.

Она слегка поворачивает голову в мою сторону. Даже несмотря на осветленные длинные волосы и накрашенные красным губы, я все еще вижу девушку, рядом с которой вырос. Она стала выше, у нее пропали пухлые щечки, но это лицо, на которое я смотрел тысячи раз, я мог бы нарисовать по памяти, если бы у меня был талант.

Она выжидает секунду, а затем отмахивается от того, что собиралась сказать.

– Не знаю. Больше я это дерьмо не ем, – бросает она на ходу.

Ой.

Я вижу, что изменилось не все. Даже когда мы были детьми, эта девочка могла затаить обиду.

Отлично. Но она не сможет ничего испортить. Я ей не позволю.

Ложусь обратно на кровать и закидываю руки за голову. Я могу делать, что хочу, и мне для этого не нужна Ханна. Пусть она держится подальше от меня, а я буду держаться подальше от нее.

У меня звонит телефон, и радостные мысли моментально улетучиваются.

– Привет, Хэ Джин, – отвечаю я.

– Ты не нагружаешь лодыжку? – Даже не здороваясь. Только бизнес.

– Не-а. Я разговариваю с тобой лежа. Слушай, ты говорила с моим дядей? Он, эм-мм, пошел на сотрудничество?

– Мы позаботимся об этом, – отвечает она, не оставляя места для обсуждения.

– Можешь хотя бы держать мою маму в курсе? – спрашиваю я.

– Разумеется. Послушай, Джин, я не была согласна с решением компании отпустить тебя на каникулы в Америку. Это усложнило работу многих людей, просто чтобы ты знал. – Ее голос напряжен, как и мои легкие, сдавленные чувством вины. – Мы изучаем разные варианты рекламы на время твоего пребывания в Калифорнии. Я собираюсь узнать, сможем ли мы организовать для вас с Минги небольшую пресс-конференцию на церемонии вручения наград Teen Choice Awards в Лос-Анджелесе в августе. Netflix берется помочь.

Мое сердце замирает. Вот тебе и затаился. Я приехал в Калифорнию не для того, чтобы работать, чтобы меня узнавали, чтобы давать пресс-конференции. Я здесь, чтобы отдохнуть. Я не хочу, чтобы кто-то приехал сюда и все испортил. Но Хэ Джин это не волнует. Мои желания ее не касаются.

Хэ Джин продолжает свой монолог, а я почти не слушаю. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох и думаю, чем бы я занялся, если бы ни у кого не было притязаний на мое время. На что была бы похожа моя жизнь, если бы я не стал звездой корейских дорам?

– И у меня есть удивительные новости. – Хэ Джин возвращает меня к действительности.

– Похоже, тебя номинировали на премию Baeksang Arts Awards в категории «Лучший актер-новичок».

– Что? Ты серьезно? Да это потрясающе! Реально? Я номинирован? – На секунду я позволяю себе порадоваться этому известию. Я усердно трудился, и получить признание за это приятно.

– Очень жаль, что тебя не будет на церемонии награждения. – Вот что я имею в виду, когда говорю, что всегда жду подвоха. Разве не она предложила мне уехать из города и держаться подальше от поклонников? – Правда, судя по списку номинантов, тебя трудно назвать фаворитом.

Ой. Прямой удар по моему эго.

Хэ Джин даже не останавливается, чтобы услышать мою реакцию.

– В течение часа проверь свою электронную почту, отдел рекламы пришлет тебе предварительное расписание. Ты должен опубликовать в своих социальных сетях утвержденный контент в назначенное время. Рекламщики постараются состыковать тебя с Минги этим летом. Ты очень усложнил им задачу, но поскольку тебя не будет в Сеуле, нам придется придумать способ удержать интерес фанатов к вашему роману.

– Роману? Это уж слишком, тебе не кажется? – возмущаюсь я.

Она игнорирует меня и продолжает:

– А еще, Джин, у нас с тобой будет ежедневный созвон, чтобы гарантировать твой прогресс и успех.

– По-моему, каждый день – это чересчур.

– Проверь электронную почту, я позвоню тебе завтра, – говорит она и вешает трубку.

Зачем мне вообще было улетать на другой конец света? Ведь от обязательств мне никуда не деться. И все мои надежды на лето кажутся лишь несбыточными мечтами.

Я слышу музыку из комнаты Ханны и прикидываю, что она подумает обо всем этом, о моей жизни. Три года назад я бы ей все рассказал, и она помогла бы мне разработать план освобождения. Но теперь у меня создается впечатление, что я сам решил загнать себя в клетку и выбраться оттуда – не вариант.

Глава 5

Ханна

Лагерь спасателей – худшее, что может быть.

Там так много… плавания. И тренировок по вытаскиванию других учеников из бассейна. А еще нужно притворяться, будто тонешь там, где воды по пояс, чтобы кто-то мог потренироваться спасать утопающего. У меня болели мышцы в таких местах, о существовании которых я даже не подозревала. И с чего вдруг я решила, что это хорошая идея? Ах да, потому что здесь Нейт.

Моя задача – убедить его, что общего между нами может быть много. Мы оба начинающие спасатели. Галочка. И я могу научиться любить K-pop. Некоторые песни просто бомба! Галочка. Мне нужно, чтобы он понял, что мы подходим друг другу. Мы прошли всю эту историю для того, чтобы убедиться, что у нас общее будущее.

К тому же у нас был план. Быть парой на протяжении всего выпускного года и, поскольку мы оба надеемся остаться в Сан-Диего, поступив в колледж, посмотреть, возможны ли отношения между студентами Калифорнийского университета в Сан-Диего и Университета штата Калифорния в Сан-Диего.

– Никто не любит этот город так, как мы, – уверял меня Нейт. – Нам суждено быть вместе. – Вот так поэтично он когда-то выражался.

Мне просто нужно напомнить ему об этом.

Неожиданно меня пронзает чувство вины. Джейкоб был моей парой в детстве. И теперь, если я думаю о Нейте как о своем парне, это кажется предательством. Но с чего это вдруг стало меня волновать? У меня не было подобных мыслей уже три года. От того, что Кимы поселились в моем доме, у меня срывает башню. Это мешает моим планам. Я пытаюсь выкинуть из головы все мысли о Джейкобе и двигаться дальше.

На мне мое новое бикини в красно-белую полоску. И хотя это не в правилах спасателей, таким образом я не очень изящно пытаюсь привлечь внимание. Я должна поднять ставки, чтобы вернуть Нейта. Я не дам нашим отношениям так легко разрушиться. Я могу напомнить, что ему нравится во мне. И если ничего не поможет, могу пересмотреть «Ривердэйл» и постараюсь не смеяться во время музыкального эпизода.

Джейкоб посмеялся бы над абсурдностью «Ривердэйла».

«Стоп! – говорю я себе. – Хватит».

– Слушай, я знаю, что тебе вроде все равно или типа того, но…

Блин. Когда Шелли заходит с такого вступления, она прекрасно понимает, что мне небезразлично все, что она собирается сказать. И скорее всего, это будет пипец. Она честно не может сдержаться.

Но, прежде чем Шелли произнесет еще хоть слово, я слышу это. Я слышу удивительно мелодичное, писклявое женское хихиканье, похожее на звон колокольчиков. Совсем не похожее на мой смех гиены. Я медленно поворачиваю голову в сторону гипнотического звука и сталкиваюсь с самой жестокой реальностью, какую только могу себе представить.

Она миниатюрная, хорошо, если в ней хотя бы пять футов роста. Кожа у нее цвета слоновой кости, бледная и гладкая, без изъяна, без единой веснушки. Даже если бы у нее и были веснушки, они, без сомнения, были бы симметричными и милыми. На ней скромный цельный купальник с рюшками на юбке, и каким-то чудом это выглядит привлекательно. Наглая жопа. Длинные, черные, шелковистые волосы, такие темные, что кажутся почти синими.

Когда она смеется, она прикрывает рот рукой, а глаза танцуют от восторга.

Она похожа на безупречных девушек, которых я вижу в мамином телевизоре, когда прохожу мимо ее спальни. Тех, которые либо поют и танцуют в развлекательных шоу, либо плачут и кричат в какой-нибудь корейской дораме. Она прототип каждой Грейс, Эстер и Джинни в любой корейской церкви к востоку от Тихого океана.

Обжигающее солнце Сан-Диего светит позади нее, создавая идеальный эффект ореола. А как иначе?

А Нейт смотрит на нее, как на драгоценный камень.

– Кто она? – спрашиваю я. Я никогда не видела ее в кампусе. Очевидно, что я не единственная кореянка в нашей школе. Но я единственная кореянка в нашей компании друзей. И я очень старалась вписаться в нее, несмотря на то, что так сильно отличаюсь от остальных. Если она здесь и разговаривает с Нейтом, значит, она пытается проникнуть на мою территорию. О боже, Ханна, только не показывай танцевально-песенный номер, какая ты секси. Возьми себя в руки.

У меня перехватывает горло, а нос щекочет едва уловимый запах очень дорогой краски для волос, благодаря которой мой стилист сделал мне правильные пряди светло-коричневого цвета. Для чего все это, если не для того, чтобы вписаться, произвести впечатление на Нейта, показать ему, что я идеальная девушка?

– Вот это я и собиралась тебе сказать. Я слышала, что Нейт, видимо, встречается с новой девушкой. – Голос Шелли возвращает меня к реальности.

– Что? – Я резко поворачиваю голову, чтобы посмотреть ей в глаза и понять, не ложь ли это или досужая сплетня. – И недели не прошло, как мы расстались.

– Формально вечеринка была восемь дней назад, но я понимаю, о чем ты говоришь. Труп еще даже не остыл.

В эту секунду у меня есть два варианта. Я могу столкнуть Шелли в бассейн и отказаться слушать то, что она скажет дальше. В общем, это было бы так просто. Или сделать глубокий вдох и пойти узнать больше об этом новом препятствии.

Мое сердце бешено колотится. Она не местная, в этом я уверена. Судя по тому, как она выглядит и ведет себя, я предполагаю, что она только что переехала сюда из Кореи. Ни один солнцезащитный фильтр не позволит вам сохранять идеальную бледность. Я не могу удержаться от того, чтобы подойти к ней поближе. Пожалуйста, пусть ее дыхание будет зловонным, как кимчи. Пожалуйста, пусть ее волосы пахнут нафталином. Пожалуйста, пусть у нее будут короткие и толстые ресницы.

– Она только что переехала сюда. Ее родители владеют новым магазином в торговом центре, где продается классная модная одежда, – сообщает Шелли.

Проклятие. Мне нравится этот магазин. К сожалению, теперь придется заставить всех знакомых обходить его стороной.

Мы с Шелли добираемся до мелкой части бассейна, где Та Девушка сидит на краю, изящно болтая ногами в воде. Нейт садится рядом с ней. Он выглядит огромным и влюбленным.

– Тебе нравятся BTS? BTS мои любимчики. Мой биас Тэхён, ОТ7 врэкер[4], – говорит она Нейту. – А еще мне очень нравятся BLACKPINK. Многие утверждают, что я похожа на Джису. – В ее голосе есть интонация, как у моей кузины, которая выросла в Пусане и переехала в Штаты всего пару лет назад.

– В последнее время я увлекаюсь группами четвертого поколения, такими как Ateez и Stray Kids, – отвечает Нейт. – Су Ён, по-моему, ты действительно могла бы стать вижуалом в K-pop группе.

Что это за кодированный язык, на котором они говорят? Это K-pop? Класс. У них есть что-то общее. Но пока только одно…

– Ты смотришь корейские дорамы? Сейчас мне нравится «Любовь и Сеул»…

… похоже, теперь у них два общих интереса.

– Ким Джин Сок такой красивый и талантливый. У него ямочки, как у Чонгука!

Я замираю на месте, как только это имя слетает с ее губ. Ким Джин Сок. Я знаю его. Это корейское имя Джейкоба Кима. Она говорит о том же парне? О моем лучшем друге детства, который меня бросил? О том, кто, наверное, сидит сейчас у меня дома и потеет в своей комнате, потому что я оставила ему только маленький вентилятор, который работает через пень колоду? Она фангерлит, как будто он мегапопулярен. Она определенно из Кореи. Не похоже, чтобы кто-то еще здесь его знал.

– Я обожаю «Любовь и Сеул»! – кричит одна из моих одноклассниц. – Ким Джин Сок такой горячий.

– Офигеть, правда? Я кайфую от этого шоу, – говорит еще одна. – Я так рада, что будет второй сезон.

Все начинают собираться вокруг Су Ён, желая принять участие в этом, походу, захватывающем разговоре о моем лучшем друге детства и каком-то дурацком телешоу, в котором он снимается. Я вспоминаю старые добрые времена, когда эти шоу были популярны только в Корее и мне не нужно было париться о выносе мозга, который сейчас происходит у меня в голове.

Неужели все сошли с ума? Джейкоб не «такой горячий». Ну, возможно, я могла бы понять, почему кому-то он показался просто горячим. Но добавлять «такой» – это уж слишком.

Нет. Нет. И еще раз нет. Этого не может быть. Миры сталкиваются в какой-то странной альтернативной реальности. Всю свою жизнь я разделяла корейскую повседневность и американскую школу и очень тщательно за этим следила. Никто из моих школьных друзей даже не знаком с моей семьей. Все это нереально странно и всему виной Джейкоб Ким. Проклятье!

Я на мгновение задерживаю дыхание, ожидая, когда Нейт увидит меня и наши взгляды встретятся. Он должен знать, как меня это смущает. Думаю, он меня понимает.

Но он не перестает пялиться на новую девушку, блестящую, более аутентичную корейскую версию меня, слушая ее рассказы о моем бывшем лучшем друге. Щеки у меня горят, и внутри нарастает ярость. Джейкоб покинул Сан-Диего и не оглянулся. Несправедливо, что он вдруг получает здесь такое внимание. Несправедливо, что вдруг стало модно быть корейцем, и это переворачивает мой мир с ног на голову. И новая кореянка привлекает внимание Нейта, хотя я была здесь все это время.

– Ты намного сексуальнее, – ни с того ни с сего говорит Шелли. – Ну, то есть я даже не знала, что ему нравятся азиатские девушки.

Я удивленно смотрю на нее.

Она качает головой:

– Я хотела сказать, настоящие азиатские девушки. Ты же американка азиатского происхождения, понимаешь?

– Э-э, спасибо, Шелли. Но я кореянка… американка корейского происхождения. То есть, наверное, есть разница между тем, кто типа приехал прямо из Кореи или вроде того. Но…

– Да, именно это я и имела в виду, – говорит она. – В любом случае, я пойду поздороваюсь с Лиззи. До скорого.

Прекрасно. В любом случае я не особо-то хотела объяснять это Шелли. Я даже не уверена, что понимаю это сама. Но я всю жизнь пытаюсь быть «американизированной» кореянкой, ищу идеальный баланс в своей идентичности, чтобы соответствовать своему окружению и не показывать виду, что очень стараюсь. И вот появляется «кореизированная» девушка, которая воплощает в себе все, на что я смотрела свысока, и покоряет людские сердца. Разве этого хочет Нейт? Видимо, этого сейчас хочет весь мир. Внезапно возникла мода на все корейское. Очевидно, я просто неполноценная кореянка. На самом деле, я тут меньше всего ощущаю себя кореянкой.

– Ханна, иди сюда. Я хочу кое с кем тебя познакомить. – Почему тренер по плаванию зовет меня? Я нехотя, на заплетающихся ногах, иду туда, где собралась наша группа. – Ханна, это Су Ён. Она недавно переехала сюда из Кореи. Су Ён, это Ханна Чо.

Почему тренер посчитал важным именно для меня знакомство с новичком, понятно, но лучше бы он этого не делал.

– Аньон хасейо, Ханна-щи, – говорит Су Ён, быстро вставая и кланяясь. Какого черта? Почему она ведет себя так, как будто я ее мать или типа того?

– Дэбак, – фыркает кто-то из учеников.

Я стреляю в своего одноклассника убийственным взглядом. Он может сколько угодно кайфовать от корейских штучек. Но не стоит говорить со мной на корейском сленге, как будто мы бро.

У меня это совершенно не укладывается в голове.

Я обращаюсь к Су Ён.

– Привет, – говорю я, поднимая вялую руку. – Приятно познакомиться.

Я больше не выдержу. Поворачиваюсь и ищу путь к отступлению. Я могла бы просто убежать, не оглядываясь. Скрыться от этого безумия.

– Ладно, спасатели, в качестве разминки десять кругов вольным стилем! – кричит тренер. – Первая группа, в воду!

План провалился. Класс. Я только об этом и мечтала… снова плавать. Что ж, либо плавать во взрывающем мозг настоящем, либо вернуться домой и столкнуться лицом к лицу со своим мучительным прошлым. Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и прыгаю в воду.

Сразу по окончании тренировки я испаряюсь, ни с кем не попрощавшись. Похоже, никто и не заметил, что я ушла. Ведь теперь у них есть Су Ён.

Меня настигают эмоции последних двух дней, и создается впечатление, что я в ловушке. Мне нужно что-то делать.

Я и не предполагала, как тяжело будет снова встретиться с Джейкобом и его семьей. Это не должно иметь значения. Почему же это имеет значение? Он история, прошлое, и за все эти годы мой друг детства должен был превратиться в некое призрачное существо.

Однако в ту минуту, когда я его увидела, на меня нахлынули воспоминания. Добрые глаза, пение сверчков теплыми летними ночами, запах боба чая с клубникой и личи – все это так знакомо, что ощущалось как теплое объятие и удар по лицу одновременно. Что не знакомо, так это черты его лица, глубокий тембр голоса, свидетельство того, что воды утекло много.

Проблема в том, что, открыв ящик Пандоры с детскими радостями, я вместе с ними выпустила наружу и всю свою боль – боль предательства, одиночества и отсутствия друзей. И мне это не особо-то нравится, должна признаться.

А потом еще эта сцена в лагере спасателей. Даже отдышаться не успела.

Я крепко сжимаю в кулаке ключи, давлю все сильнее, пока зазубренные края не впиваются в кожу. Мне пора убираться отсюда. Сломя голову бегу к своей машине. Переднее сиденье из черной кожи чертовски горячее, раскаленная боль обжигает ноги ниже колен, но меня это не волнует. Я до конца лета готова носить платья макси и джинсы, чтобы скрывать ожоги первой степени, только бы меня не остановили на пути к бегству.

– Ой, черт возьми! – Однако у руля другие планы. Я трясу обожженными руками. Взяться за него нет никакой возможности.

Мысленно падаю на колени и стучу по земле. Погода так несправедлива! Будь ты проклято, лето в Сан-Диего!

Наконец я завожу машину, включаю кондиционер и выезжаю со своего места на парковке. Делаю это на автомате. Моя машина направляется на запад, к воде.

Я выезжаю на многолюдную Торри-Пайнс-роуд, и напряжения как не бывало. Невозможно грустить, когда перед тобой бескрайние голубые воды Тихого океана. Несмотря на толпы, бредущие по пляжной дорожке, и машины, останавливающиеся посреди дороги в надежде найти место для парковки у океана, мое лицо расплывается в улыбке. Я выключаю кондиционер и опускаю все окна, наслаждаясь солнцем и морским бризом.

Моему отцу нравилось жить в Сан-Диего из-за океана. В его представлении это было символом успеха, которого он добился в жизни. Может быть, поэтому он переехал в Сингапур. Все дело в символах успеха, а следующий шаг на пути к вершине карьерной лестницы – роль регулярного пассажира международных рейсов.

Невыносимая мука наполняет мою грудь. Я очень скучаю по папе. Я не видела его полгода. Он пропустил два последних звонка по скайпу, которые должны были у нас состояться. На секунду я задумываюсь, что будет, когда он в следующий раз приедет в Сан-Диего в качестве гостя в собственном доме. Будет ли он рад меня видеть? Или из-за смены часовых поясов и истощения большую часть отпуска он будет овощем, пока ему не придет время собирать вещи и уезжать? Такова проблема слишком больших расстояний и слишком коротких поездок. У нас почти нет времени пообщаться, напомнить себе, что мы семья.

Когда отец уехал от меня, уехал от нас, чтобы устроиться на работу в Сингапуре, он клялся, что это временно. Обещал, что мы будем часто видеться. Он обнял маму, поцеловал сестру в щеку, а потом взял меня на руки. Я обхватила его ногами и схватила за шею. Я была слишком взрослой и слишком тяжелой для этого. Но ему было все равно, как и мне.

– Не уезжай, папа, – плача сказала двенадцатилетняя я.

– Я ненадолго, Ханна-я, – прошептал он мне на ухо.

А потом он уехал.

Прошло пять лет, теперь он президент компании. И я вижу его три раза в год, если повезет.

Я резко давлю на тормоз как раз вовремя, чтобы не столкнуться с машиной, внезапно остановившейся передо мной с включенным указателем поворота. Сукин сын решил, что нашел место для парковки. Я отрицательно качаю головой. Это место для пожарной техники, каждый новичок на это ловится. Дилетант.

По крайней мере, я перестала горевать об отце.

Я в конце Торри-Пайнс-роуд и в конце пути отступления. Пора домой.

Как только я снова выезжаю на автостраду, телефон начинает трезвонить. Я бросаю взгляд на дисплей приборной панели и нажимаю кнопку «Принять».

– Привет, – говорю я с покорным вздохом.

– Ой-ой. Что случилось? – добрый голос моей сестры на том конце провода ранит мне сердце, напоминая, что она за три тысячи миль от меня.

– Ну, Кимы приехали, – говорю я.

– Ты подготовила дом? – спрашивает Хелен с того конца провода.

– Да, я все отлично обставила, взяла простыни с покемонами и все такое. Одеяло для десятилетнего ребенка. Для него оно слишком короткое, – отвечаю я. – А еще я снова повесила на стену те сумасшедшие часы. Помнишь, там кукушка вылетает и кукует каждые сорок две минуты? От одной только мысли, что Джейкоб ошалеет от этой безумной кукушки, у меня чуточку поднимается настроение.

– Напомни мне никогда не переходить на сторону зла, как ты. Хотя, погоди, я переехала в Бостон и решила свою судьбу. Мой косяк.

Она шутит об этом, но мне все равно больно. Я смеюсь в трубку, но это звучит горько.

– Никогда не поздно, – говорю я.

Мы с Хелен всегда были близки. Ей и Джейкобу я доверяла больше всего. После колледжа, получив предложение о работе, она хотела остаться в Сан-Диего. Но в «небольшой поездке» в Бостон Хелен встретила парня, влюбилась и в итоге осталась работать в фирме, которая предложила ей больше денег и лучшие возможности для роста. Как будто любовь, деньги и успех так важны. Буэ.

– Ханна, – говорит она, – похоже, ты реально устроила теплейший прием. Послушай, я знаю, что ты чувствуешь себя немного не в своей тарелке после разрыва, но постарайся не сваливать все на бедного Джейкоба. Он не был в Америке уже три года, и кто знает, насколько ему будет не по себе. Только не оставляй его в незнакомом месте на произвол судьбы, ладно? По крайней мере, постарайся помнить, что он почти член семьи.

– Было так странно и неловко. Как увидеть в своем доме иностранцев. Впрочем, в моем доме действительно поселились иностранцы.

– Не надо драматизировать. Окей, теперь расскажи мне, как выглядит Джейкоб? Каково было снова его увидеть? Он похож на телезвезду? Он такой же милый в жизни, как и на экране?

– Не знаю. Не обратила внимания. Я лечу разбитое Нейтом сердце, помнишь? Мне нужно придумать, как его вернуть. Я почти уверена, что он с трудом соображал, когда порвал со мной, а теперь еще и эта новая кореянка, Су Ён, – говорю я. – Он же не променяет меня на нее, правда? Боже, это был бы полный отстой! Бросил и нашел замену. Может, мне тоже начать называть себя корейским именем, чтобы казаться более аутентичной?

– Напомню, твое корейское имя Ха На. Не уверена, будет ли это иметь какое-то значение для окружающих. Слушай, тебя нельзя ни на кого променять, не забывай об этом. Нейт дурак. А теперь скажи мне то, что я хочу знать.

– Хелен, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы думать о ком-то другом, кроме Нейта. Я едва взглянула на Джейкоба, это длилось не дольше секунды, и больше о нем даже не вспоминала.

– Угу… – протягивает она.

– Скажи, если бы кто-то хотел пройти ускоренный курс по всем K-pop штучкам и, возможно, посмотреть корейскую дораму, с чего ему стоило бы начать? Мне нужно найти что-то общее между собой и Нейтом, причем быстро.

– Ну, у тебя дома спит звезда корейских дорам. Может, там и стоит начать.

– Для меня его не существует, – огрызаюсь я.

– Да ладно. Кинь мне хоть что-нибудь для затравки. Он классный?

– Фу! – Мне неприятно, что и моя сестра фанатеет от Джейкоба. – Он высокий.

Я слышу ее смех на другом конце провода.

– Тебе нравятся высокие, – говорит она.

Что, черт возьми, это значит? Кому не нравятся высокие? Это ничего не значит.

– И… он тощий. Высокий и тощий. И у него нелепая стрижка под горшок, как у всех этих модных K-pop парней.

Хелен продолжает смеяться, а мое лицо теперь реально горит. Я закрываю окна и включаю кондиционер. Удивительно, что на 56-м шоссе почти нет машин. Нажимаю на газ, чтобы увеличить скорость. Может быть, меня остановят и посадят в тюрьму и я смогу избегать Джейкоба до конца лета. Там же еще отличное трехразовое питание, верно?

– Ты только что сказала, что хочешь стать фанаткой модных K-pop парней, – напоминает она. Это жестоко.

– Это ради Нейта. Я должна понимать, чем он увлекается.

– Никак не могу поверить, что Нейт Андерсон теперь кореябу. А что до Джейкоба, он и правда хороший актер, и стрижка у него соответствует киношному образу.

Как она смеет защищать стрижку Джейкоба под горшок? Это непростительно. И почему она продолжает переводить разговор на него?

– Я хочу сказать, если слухи верны, – продолжает Хелен, – он пользуется невероятной популярностью, и его хотят снимать в разных новых шоу. Судя по всему, ему удалось подцепить самую горячую корейскую актрису. Правда, я не очень в это верю. Что-то с ней не так. Мне показалось, их последнее интервью было просто провальным.

Я въезжаю на подъездную дорожку к дому, но не останавливаю машину.

– О чем ты вообще? Кто она? Какое интервью? – спрашиваю я. – Знаешь что? Забудь. Я не хочу ничего знать.

– Ну конечно, совсем вылетело из головы, ты же ненавидишь все корейское. Тебе не мешало бы расширить свой кругозор и принять свою культуру, сестричка. K-pop, корейские дорамы, корейские закуски и корейская косметика сейчас в моде. Но не делай этого только ради Нейта.

– Я не ненавижу корейские штучки. Просто я не гонюсь за модой. Ты не увидишь, как я плачу, накрывшись простыней, над какой-нибудь корейской дорамой и ем сырую лапшу рамен, которую они пытаются сбагрить в качестве закуски. Ни за что.

– Эй, это я так провожу выходные! Почему ты взъелась на меня? – Хелен посмеивается над собственной шуткой. – И все-таки рекомендую тебе посмотреть шоу Джейкоба «Любовь и Сеул». Оно сейчас на Netflix. Это просто офигенно. Обещай, что хотя бы одним глазком глянешь, хорошо?

Я испускаю стон, как будто меня попросили сделать что-то совершенно ужасное. Ну, почти.

– Ханна, послушай. Я знаю, что тебе было очень плохо. И хорошо понимаю, что ты можешь обижаться. Но дай Джейкобу шанс снова стать твоим другом. Прошло три года, – напоминает она. – Тебе не кажется, что пора…

– Нет, не пора. Этому не бывать никогда, – решительно говорю я. – Кроме того, у меня нет времени на давно потерянную дружбу. Я должна сосредоточиться на том, чтобы вернуть Нейта.

– Почему ты не можешь заниматься и тем, и другим? Почему бы тебе не провести это лето с Джейкобом и Нейтом?

При мысли о них двоих в одном пространстве я впадаю в ступор. Из этого ничего не выйдет.

– А зачем тебе так стараться? Если ты нравишься Нейту и он хочет быть с тобой, он должен бороться, чтобы вернуть тебя. Если Нейт этого не сделает, он не стоит и твоего мизинца. Тебе не нужно ничего менять в себе ни для него, ни для кого бы то ни было.

Я глубоко вздыхаю и тут же фыркаю. Если бы это было так просто.

– Возможно, это работает в корейских дорамах. Но в реальной жизни не так много парней приглашают меня на свидание.

– А тебе и не нужно много. Тебе нужен просто подходящий.

– И именно поэтому я хочу бороться за Нейта. Когда знаешь человека всю свою жизнь, в этом есть что-то особенное. Понимаешь, дети растут вместе, сначала они враги, а потом их отношения перерастают в нечто большее.

– Я понимаю всю притягательность темы родственных душ. Но ты уверена, что Нейт твоя судьба?

– Не существует ни родственных душ, ни судьбы. Я просто говорю, что Нейт – хороший парень, который был рядом со мной, когда все остальные уходили из моей жизни. – Моя сестра может быть в команде Джейкоба, а не Нейта, но нельзя отрицать, что Нейт – единственный из всех, кто остался и кто все еще рядом.

Ну, то есть до того, как он порвал со мной.

– Слушай, я сейчас дома, мне пора идти помочь маме, – говорю я. – Поговорим позже. Пока.

Я отключаюсь, прежде чем она могла бы продолжить меня донимать. Хелен – настоящая дочь своей матери.

Я глушу двигатель и выхожу из машины. На пороге делаю глубокий вдох и кошусь на окно гостевой комнаты. Жалюзи подняты, Джейкоб стоит у окна. Я в толк не возьму, как он стал таким высоким, ведь мальчиком он был от горшка два вершка. И, может быть, не такой уж он и тощий, как я описала сестре. Он заполнил собой все окно.

Я заставляю себя отвести взгляд.

В голове вспыхивает воспоминание о роковом дне три года назад, когда мы с Джейкобом общались по скайпу. Он с семьей остался в Корее на лето, а я скучала дома и ждала его возвращения. Он сказал, что случилось что-то безумное, во что я никогда не поверю, и что они задержатся в Сеуле дольше, чем ожидалось. Он собирался пропустить первый день в старшей школе. Он не знал, как долго они там пробудут. Пожалуйста, не сердись.

Я сломалась и заплакала.

Я была в ярости. Мое сердце было разбито. У меня было плохое предчувствие.

Он сломался и заплакал.

Он был напуган. Он был одинок. Казалось, он совершенно растерян.

Его последние слова, навсегда запечатлевшиеся в моем мозгу, были величайшим предательством: «Я ненавижу свою жизнь в Сан-Диего». Все остальное практически стерлось из памяти. Но эти слова и по сей день звучат громко и ясно.

Я была самой большой частью его жизни в Сан-Диего.

Я ждала.

Я ждала его следующего звонка. Ждала известий, что он возвращается. Ждала недели, месяцы – и ни слова.

Стеснение в груди такое же, как и в тот день. Я устала заботиться о людях, которые в конце концов уходят от меня.

И я никогда не умела давать второго шанса.

Глава 6

Джейкоб

Я схожу с ума.

Несмотря на совершенно неожиданный поворот событий, кажется, моя лодыжка чувствует себя лучше. Теперь я могу ее слегка нагружать. Причина, вероятно, в том, что я застрял в этом доме на неделю без дела. Предполагалось, что несколько недель вдали от Кореи, вне строго рабочего графика, будут полны свободы, расслабления и веселья. Вместо этого я с сестрой сижу на диване и смотрю видеоуроки танцев SEVENTEEN и TXT на YouTube, слушая, как мама и ее лучшая подруга делятся рецептами корейской кухни и часами вспоминают молодые годы. Мы были только в церкви и магазинах H Mart и Target.

Единственный плюс в том, что мне удалось поработать над своими эскизами. В детстве я никогда не рисовал. Но один парень из нашей группы стажеров подарил мне альбом для рисования и несколько ручек, и я подсел. Для человека-самоучки, у которого не так много времени для практики, я рисую лучше, чем мог подумать. Только на этой неделе я закончил три наброска и, кажется, не испытываю к ним отвращения. Сейчас у меня, наконец, появилось свободное время, однако в стенах этого дома мне не так-то просто найти вдохновение.

Мне нужно выйти на улицу. Есть много того, что я хочу сделать, есть места, которые я хочу посетить. Хочу детально запечатлеть океан, пальмы, маленьких детей, строящих замки из песка. Хочу улучшить свои навыки рисования, перенося все это на бумагу, если получится.

А вообще я просто хочу делать то, что делают обычные люди моего возраста, но на что у меня не было ни времени, ни свободы с тех пор, как я перестал быть ребенком.

За исключением одного случая, когда она подняла шум из-за отъезда на какую-то стажировку, Ханна почти все время проводит, запершись в своей спальне. По крайней мере, она хочет, чтобы мы все так думали. Честно говоря, я подозреваю, что она тайком сваливает. Музыка у нее несколько часов подряд играет слишком громко и на постоянном повторе. Даже когда я вижу ее дома, она почти не говорит со мной. Мне хочется спросить, что она делает весь день «в своей комнате». Но она не позволяет даже приблизиться к себе.

По крайней мере, тут все без изменений. Ханна отгородится от тебя, если не захочет слушать, что ты говоришь. Я знаю это не понаслышке. Три года назад я причинил ей боль. И чтобы не остаться в накладе, она оборвала все общение и причинила мне боль в ответ.

Я слышал, как Ханна и ее мама спорили насчет преподавания в каникулярной библейской школе при церкви, но она наотрез отказалась. Ее мама просила Ханну повозить меня по городу. Вряд ли она будет моим первым кандидатом. Но прошла неделя, а других вариантов не представилось. Так что теперь я бы смирился с ее отношением ко мне только для того, чтобы выйти, наконец, из дома и хоть что-то сделать.

Прямо сейчас я мечтаю о карне асада и тако с рыбой. У меня текут слюнки при мысли о гамбургерах и картошке фри из In-N-Out. Я убить готов за итальянский саб от Jersey Mike’s.

Без обид, хоть миссис Чо очень хорошо готовит, меня тошнит от корейской кухни. Я подозреваю, что большую часть времени мы едим дома, потому что мама до сих пор опасается всего, на что у меня аллергия, и нам не очень хорошо известна здешняя еда. Но я провел исследование. На самом деле рестораны в Америке гораздо более осведомлены и осторожны в отношении пищевой аллергии, чем в Корее. А моя аллергия в последнее время стала менее жесткой благодаря лекарству, которое я принимал, участвуя в клинических испытаниях. Размышляя о том, как действует это лекарство и будет ли оно доступно для других детей, страдающих от тяжелой аллергии, прихожу к выводу, что, возможно, пребывание в Корее того стоит, хоть моя работа там столь ответственна и трудна.

Я смотрю на приложение для заметок в своем телефоне и добавляю еще два пункта в список «Чем заняться в Сан-Диего», который регулярно составляю. Судя по тому, как идут дела, все это, видимо, просто несбыточная мечта. Мой список мест, которые я хочу посетить, блюд, которые хочу попробовать, разных штук, которые хочу испытать, пока я здесь, кажется бессмысленным. Это все то, по чему я скучаю, вспоминая проведенное здесь детство, и то, что я упустил с тех пор, как перебрался в Корею. И мне нужно, чтобы кто-то меня повозил.

Мне нужна Ханна.

В комнате жарко, и мне становится некомфортно. Замечаю в углу небольшой вентилятор и иду его включать. Он не подключен к сети, поэтому я беру шнур и становлюсь на четвереньки в поисках ближайшей розетки. И лезу под кровать, пытаясь совместить вилку с отверстиями.

Моя рука касается чего-то склизкого. Вытаскиваю перезрелую, почти черную кожуру банана. Вау, это низко даже для Ханны.

Вытираю руку о шорты и тянусь назад в поисках вилки.

– Ой, гадость! – слышу я, лежа на полу.

Это Ханна. Она по ту сторону стены, и она что-то задумала. Почему-то через розетку я слышу намного четче. Видимо, музыка у нее играет из колонки, расположенной выше.

Я слышу, как открывается ее окно, и мои подозрения подтверждаются. Она сваливает.

Я встаю и, выйдя из комнаты, окидываю взглядом коридор. Горизонт чист, и я устремляюсь к входной двери. Лодыжка немного побаливает, но я стараюсь не обращать на это внимания и бегу что есть сил. Приоткрываю дверь, чтобы убедиться, что она меня не видит, и выхожу. Заглядываю за угол, наблюдая, куда она направляется.

На Ханне короткие джинсовые шорты, отчего ее загорелые ноги кажутся намного длиннее. Немного странно видеть кореянку такой загорелой. У большинства девушек в Корее кожа всегда бледная. На ней майка, и я вижу бретельки ее красного купальника, завязанные на шее. А волосы у нее… светлые. Должно быть, она их осветлила за то время, пока избегала меня. Это напоминает мне, как Розэ из BLACKPINK стала блондинкой. Я едва узнаю ее сзади. Но эту походку я ни с чьей не перепутаю.

Отсюда она не может дойти до пляжа. Так куда она, черт возьми, идет?

Я следую за ней пару кварталов, мы движемся к школьному бассейну. Я помню ссору Ханны и ее мамы из-за лагеря спасателей. Миссис Чо запрещает ей туда ходить. А Ханна выбегает из комнаты с криком о том, что ее социальная жизнь разрушена.

Похоже, она сваливает, чтобы заявить права на свою социальную жизнь.

Я не могу удержаться и продолжаю следить за ней. Приходится сбавить шаг из-за лодыжки, я слегка прихрамываю. Но любопытство активирует все нейроны в моем мозгу, заставляя забыть о боли. Интересно, какая Ханна сейчас. Кто ее друзья? Она та же всезнающая, веселая, волевая, невероятно преданная и добрая девочка, которую я знал в детстве?

В груди неожиданно появляется странное стеснение. Я скучаю по ней. Я прожил годы без ее присутствия в моей жизни, испытывая гнев с примесью сожаления. Но находясь здесь, рядом с ней, мне трудно не думать о дружбе и привязанности, которые между нами когда-то существовали.

Я одет слишком нарядно – джинсы скинни и футболка оверсайз Off-White, – и пот стекает по моей спине. Вытираю капельку, которая скатывается со лба. Гребаные волосы липнут к лицу. Я выглядываю из-за забора и вижу ребят в купальных костюмах, слоняющихся туда-сюда. Все парни в мешковатых бордшортах до колен, коротко стриженные и в основном низкорослые. Я беру на заметку, что мне нужно купить более длинную пару плавок на лето. В Корее мы носим короткие и плотные. У меня такое чувство, что я выставлю себя на посмешище, если надену те, что привез.

Я крупнее, чем был в детстве. Но я не хочу, чтобы эти местные парни меня доставали.

Все девушки в раздельных купальниках, довольно откровенных, слишком узких и непрактичных для спасателей, если вас интересует мое мнение. Но я чувствую, что все они здесь вовсе не ради спасения жизней. Все спортивные и загорелые, разговаривают и смеются слишком громко.

Я не привык бывать в компаниях ребят, которые тусуются вместе изо дня в день. Мне плохо от того, что я чувствую себя чужим, и не потому только, что я в Америке. Меня раздражает это напоминание, что у меня вообще нет друзей.

Хотя Ханна и окружена ровесниками, и смеется в нужный момент вместе со всеми, но как будто находится немного в стороне. Я хорошо помню, как Ханна рассказывала анекдоты, а я хохотал до колик в животе. И я не врубаюсь, наблюдая сейчас за ней в этой компании. Она слишком старается стать своей.

Во мне борются разочарование и печаль.

Почему она так старается спрятаться? Она никогда ни за кем не следовала.

Инструктор дает свисток, и все объединяются в пары для выполнения упражнения. Ханна подбегает и встает рядом с высоким загорелым парнем, которого наверняка зовут Чадом. Он смотрит на нее с легкой улыбкой и опускает взгляд на ее грудь.

Я удивлен, как сильно хочу ему втащить.

Сжимаю руку в кулак и играю желваками. Получше всматриваюсь в лицо, чтобы представить, как бью по его идеально отбеленным зубам.

У меня кровь стынет в жилах, когда я внезапно узнаю его.

Мне вдруг снова десять лет. Нейт Андерсон держит мой ЭпиПен[5] над головой, а я подпрыгиваю, пытаясь дотянуться до него. Меня окружают его смеющиеся приятели, я на четыре дюйма ниже всех, я переживаю, что никогда его не верну.

Мне снова одиннадцать лет. Нейт Андерсон прижал меня в школе к стене, угрожая сломать руку, если я не позволю ему списать контрольную по математике. У меня горит плечо и, кажется, вот-вот польются слезы. Я с трудом заставляю себя не плакать.

Мне снова двенадцать лет. Нейт Андерсон хватает мою сумку GameStop с видеоигрой, на покупку которой я копил все лето. Я притворяюсь храбрым и кричу, чтобы он ее немедленно отдал, а он только смеется надо мной. Все смеются надо мной. Он меня не боится.

И тут Ханна встает перед ним. Говорит, сволочь, отдай сумку, иначе она расскажет его матери, как он курил сигареты за шкафчиками. Я никогда раньше не слышал, чтобы Ханна так ругалась. А потом она наклоняется и шепчет ему на ухо, что расскажет его друзьям, как ему потом было плохо.

Самодовольная ухмылка на лице Нейта выглядит натянуто. В его глазах страх. Он боится Ханну, но отшучивается и бросает мою сумку на землю. Ханна поднимает ее и делает вид, будто ничего не произошло. Она идет домой пешком, а я тащусь за ней. Она говорить о фанфиках, которые хочет написать по вселенной «Звездных войн». И спрашивает меня, о какой вселенной написал бы я.

Восемнадцатилетний я сгибаюсь пополам и хочу блевануть. Это жара, только и всего. Я больше не тот тощий, мелкий, слабый ребенок. И Нейт Андерсон ничего для меня не значит.

Но он явно что-то значит для Ханны.

Я больше не могу на это смотреть. Отворачиваюсь и ковыляю назад тем же путем, каким пришел.

Во время своего восхождения к славе за последние несколько лет я понял две вещи. Во-первых, люди будут использовать меня, чтобы получить то, чего они хотят. Во-вторых, чтобы получить то, чего хочу я, мне нужно, в свою очередь, использовать людей. Что мне с того, что я был хорошим парнем? Я конкретно перегружен работой, и мне недоплачивают за то, что я делаю для компании. Я из кожи вон лезу ради них, работаю в основном по вызову, чтобы играть роль Кима Джина Сока всякий раз, когда им потребуюсь, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. И у меня нет друзей, чтобы этим поделиться, нет жизни вне работы. На съемочной площадке меня наставляют, как школьника. Моя партнерша по фильму и мой менеджер обращаются со мной, как с грязью.

Но этим летом у меня есть Ханна. И если я хочу сделать все, что собирался сделать в Сан-Диего, мне пора поднять задницу и осуществить это. А если, кроме того, я смогу выиграть чуть больше времени вдали от требовательной студии, тем лучше. И я не буду испытывать чувства вины за свой план.

– Ублюдок! Ты напугал меня до чертиков! – кричит она шепотом, залезая в окно своей спальни и заставая меня сидящим на своей кровати. Она потирает макушку, которой нечаянно стукнулась о раму.

– У тебя довольно острый язык, – ухмыляюсь я. Голос у меня спокойный, холодный, сдержанный. Вот оно. Теперь моя очередь получить то, что я хочу.

Ее загорелые щеки становятся слегка розовыми, и мне хочется улыбнуться, понимая, что я ее пронял. Но я этого не делаю. Я держу свое лицо под контролем. Я довольно хороший актер, черт возьми. По крайней мере, так мне говорят. Мне же за это платят. Что ж, заработаем этот кусочек сыра.

Она встает и кладет руку на бедро.

– Что ты делаешь в моей комнате? – Чего-то в этом роде я и ожидал.

– Жду тебя, – отвечаю я как ни в чем не бывало. – Хорошо провела день в лагере спасателей?

Ее глаза лезут на лоб.

– Ты… ты… ты следил за мной? – шипит она.

– Стопудово, – спокойно говорю я.

Ее ноздри раздуваются, и раздражение волнами исходит от тела, устремляясь прямо на меня.

– Да как ты смеешь? Как ты мерзок! Годы жизни в Корее превратили тебя в настоящего отморозка. Не знаю, ребята, как у вас там все устроено, но здесь, в Америке, это не нормально.

– О, я помню, как все устроено здесь, в Америке, – говорю я, вставая и перенося большую часть веса на здоровую лодыжку, чтобы не показывать ни малейшей слабости. Ханна откидывает голову назад и презрительно смотрит на меня. – Парни вроде Нейта Андерсона задирают малышей, обкрадывают и запугивают их. И, видимо, все девушки по уши влюбляются в такое дерьмо. Не так ли, Ханна?

Ее рот приоткрывается, и я не совсем уверен, попытается ли она отрицать это, извиниться или послать меня к черту. Однако я продолжаю, прежде чем она успевает что-то сказать.

– Послушай, мне все равно, с кем ты тусуешься или перед кем выставляешь себя дурой. Но держу пари, твоей маме было бы любопытно узнать, что ты тайком сваливаешь из дома, когда она запретила тебе ходить в лагерь спасателей. Не знаю, что между вами происходит, но у меня есть подозрение, что она такая же большая поклонница Нейта Андерсона, как и я. Я всегда любил и уважал твою маму.

Ее кулаки сжимаются, а я продолжаю играть с огнем. Не могу остановиться.

– А вот мне очень хочется повеселиться этим летом. И у меня есть целый список того, что я хотел бы сделать, мест, которые хотел бы посетить, блюд, которые хотел бы съесть. У меня не так много свободного времени, и я собираюсь использовать его по максимуму. Можешь рассматривать это как список предсмертных желаний на лето для обычных подростков, которые я бы осуществил здесь, если бы не стал известным актером в Корее. – Я чуть не кайфую от собственных слов, но останавливаюсь. Я почти у цели. – Но для всего этого мне нужен транспорт. Итак, Ханна. – Я подхожу к ней еще ближе, нас разделяют всего несколько дюймов. От нее пахнет хлоркой, кокосами и солнечным светом. Я смотрю ей в глаза и удерживаю ее взгляд, заставляя отвернуться. – Этим летом ты будешь моим шофером.

– Ни за что! У меня тоже есть дела. И твои нужды ничего для меня не значат. Как показала история, мои нужды также ничего не значат для тебя.

Я чуть отстраняюсь назад и на секунду закрываю глаза, защищаясь от ее прямого удара. Неприкрытая злоба в ее голосе отравляет мою решимость. Смотрю на нее в упор, ища в ее лице признаки того, что в ней осталась хоть капелька моего некогда лучшего друга. Но сейчас я не могу сдаться. Я слишком близок к тому, чтобы заставить ее согласиться помочь мне, и она нужна мне, чтобы все получилось. Я выпрямляюсь, становясь еще немного выше, и вновь наседаю на нее.

– Послушай, это идеальное прикрытие. Ты можешь ходить в лагерь спасателей днем и говорить, что возишь меня по городу. После лагеря мы делаем кое-что из моего списка и возвращаемся домой. Наши мамы ничего не подозревают. Мы оба в выигрыше.

Она щурится, рот презрительно кривится. Кажется, она вот-вот меня укусит. Я как будто вижу мысли, проносящиеся в ее голове. Но неожиданно она топает ногой, разочарованно капитулируя. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю ее:

– Это не так сложно, Ханна. Повози меня по Сан-Диего. Ведь твоей маме не обязательно знать о других твоих, скажем так, не столь интересных, планах на лето.

Поджав губы, она корчит свою фирменную гримасу:

– Как ты посмел вернуться в Сан-Диего, не сказав ни слова за три года, и шантажировать меня, чтобы я стала твоей служанкой? Да кем ты себя возомнил?

Я проглатываю свой гнев, но ничего не могу поделать с жаром, поднимающимся по моей шее. Она будет орать на меня из-за того, что мы не разговаривали три года?

– Это не я не отвечал на звонки, – говорю я.

– Ты исчез…

– Я проходил обучение…

Она подносит руку к моему лицу:

– Мне все равно. Я на это не подписываюсь. Не хочу слышать твоих оправданий. И не буду.

Я так близок к тому, чтобы получить то, что мне нужно, то, чего мне недостает. Я не могу позволить ей сказать «нет». Ненависть к себе закрадывается в мою голову, внутренний голос обвиняет меня в том, что я ужасный человек, что я слишком сильно давлю на Ханну. Но я игнорирую язвительные замечания и гну свою линию.

Я пожимаю плечами и собираюсь уходить.

– Интересно, наши мамы уже вернулись из церкви? Думаю, пришло время немного поболтать. Быть наказанной во время летних каникул было бы реально отстойно. Начинай разучивать веселые песенки для детей, Ханна. Я всегда думал, что ты станешь отличным учителем библейской школы.

Позади меня раздается разочарованное рычание.

– Один час в день, два дня в неделю, – говорит она. Как мило. Она думает, что это переговоры.

– Три часа в день, пять дней в неделю, – предлагаю я.

У нее отваливается челюсть, а когда она закрывает рот, ее лицо раздувается от ярости.

– И я буду платить за бензин, – парирую я.

– Два часа в день, три дня в неделю, – неохотно соглашается она.

– Три часа, пять дней, – настаиваю я, – и я избавлю тебя от преподавания в каникулярной библейской школе.

Ее зрачки расширяются. Она делает глубокий вдох. Думаю, она у меня в кармане.

– Я выбираю музыку, – требовательно произносит она. – И я не буду участвовать ни в чем из того, что ты хочешь делать. Я просто вожу. Жду в машине. И… – она замолкает, соображая, что бы еще потребовать, – мы не обязаны разговаривать друг с другом.

– Отлично, мой прекрасный летний компаньон, – саркастически говорю я. И протягиваю руку.

Она смотрит на нее сверху вниз, а затем поднимает глаза на меня. Ее рот искривляется в гримасе разочарования.

– Пожми мне руку, Ханна, – говорю я.

Она издает еще один яростный рык, на более высоких нотах, чем в прошлый раз. Я жду, когда она снова топнет ногой, но ей удается сдерживаться.

– Хорошо, – шипит она и хватает меня за руку. В моей руке она кажется крошечной, но я обхватываю ее и жму за нас обоих. – Но давай проясним, я делаю это в знак протеста. Мы не друзья. Я заложница твоего извращенного плана, и я не буду получать от этого ни малейшего удовольствия.

Я отпускаю ее руку и поворачиваюсь, чтобы уйти, как можно лучше играя равнодушие. Выходить из ее комнаты неприятно, но я делаю это с чувством победы и без лишних слов. Закрываю за собой дверь.

Я получаю то, чего хочу. Ни капельки не жалею, что шантажировал Ханну ради достижения цели. Ну как бы она сама сказала это: она больше не моя лучшая подруга. Черт, да она вообще мне никто. Я выиграл.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и прогоняю чувство страха. Почему у меня такое ощущение, будто я все-таки проиграл?

Глава 7

Ханна

У меня сегодня два варианта. Я могу либо съесть просроченное мясо индейки из холодильника в надежде, что это вызовет такую сильную тошноту, что никто не посмеет отрицать, что мне необходимо посетить отделение неотложной помощи, или, по крайней мере, оставаться дома в постели. Либо придется смириться и поехать на чертовую первую прогулку с Джейкобом. Тухлое мясо индейки. Придурок, шантажирующий того, кого бросил. Тяжелый выбор.

Я закрываю дверцу холодильника и сокрушенно опускаю голову на грудь.

– Готова?

– Что за… – кричу я, отскакивая назад. – Не подкрадывайся ко мне. Ты меня жутко напугал.

– Прости. Просто спросил, готова ли ты ехать.

Здесь что-то не так. Джейкоб сегодня не похож на себя, в его голосе отсутствуют какие-либо эмоции. Темные круги под глазами – это что-то новое. Для человека, который шантажирует старого друга, чтобы тот вышел из дома ради развлечения, он выглядит несчастным. Он передумал? Дело, видимо, во мне… он передумал насчет меня?

Я стараюсь не размышлять о том, как меня это волнует. Может быть, я уже не гожусь даже в жертвы шантажиста? Или вынужденная необходимость проводить время в моем обществе, при том, что он просто использует меня в качестве водителя, наводит на него ужас?

– Ну да, я готова. Не нужно ли нам взять что-то с собой? Бутылки с водой? Солнцезащитный крем? Закуски?

Легкая улыбка скользит по губам Джейкоба, и он мгновенно превращается обратно в самого себя. Похоже, я его забавляю. Тьфу! Да пофиг. Мама с детства учила меня всегда брать с собой закуски, окей?

– Нам ничего не нужно. Мы можем просто сесть в машину и поехать. – Он берет со столика мои ключи и передает их мне, открывает и придерживает дверь, протягивает руку, приглашая меня пройти. И что? У многих парней нашего возраста хорошие манеры. То, что я еще не встречала ни одного из них, не означает, что Джейкоб какой-то особенный. Я не глядя прохожу мимо него, внутренне собираясь с силами пережить этот день.

– Ты готова к нашему первому свиданию? – спрашивает Джейкоб, хватаясь за ремень безопасности на пассажирском сиденье. Ремень не очень хорошо защелкивается, и я сдерживаю смешок, наблюдая, как он несколько раз пытается его зафиксировать. Это мелочи, которые доставляют мне радость.

– Не называй это свиданием, – говорю я. – Куда мы едем?

Он уставился в лобовое стекло и улыбается. Я смотрю на его профиль и вижу, как преображается его лицо. Оно создано для улыбки. Его глаза встречаются с моими, и я быстро отвожу взгляд.

Так, где же та пачка жвачки, которая была у меня тут в прошлый раз?

– Окей, значит, у меня есть список, помнишь? – он хлопает себя по колену, показывая, что полон решимости выполнить все задуманное. Серьезно, что может быть интереснее? Вообще-то я начинаю беспокоиться, что не смогу выполнить все замечательные пункты его плана.

Отблески того, как он выглядел ребенком, полным радости и удивления, немного согревают мое холодное, мертвое сердце. Меня мучат угрызения совести. Он сидит взаперти уже неделю, потому что я отказывалась его сопровождать. Возможно, мы больше не друзья, но я готова помочь ему. Я же не конченый монстр.

В конце концов, он меня шантажирует.

– Я подумал, что нам не стоит торопиться. Похоже, сегодня будет довольно прохладно, – говорит он. И протягивает мне свой телефон. Я читаю записи на экране.

День 1: Найти лучший буррито в Калифорнии.

Я смотрю на Джейкоба, стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, но, кажется, моя мечта буквально сбылась. Я была уверена, что список его желаний окажется отстойным.

– Ладно, это будет не слишком ужасно, – говорю я, стараясь не показывать своей радости. – Сколько вариантов ты думаешь попробовать, прежде чем выбрать победителя? Ну, у меня есть конкретные предложения на этот счет. Но это твой список.

– Думаю, четырех будет достаточно, – усмехается он. Его лицо сосредоточено, и я понимаю, что дело серьезное. Найти лучший калифорнийский буррито в Сан-Диего – не шутка. Но все равно…

Я поджимаю губы и сгибаюсь, стараясь не рассмеяться.

– Что? Тут не над чем смеяться.

Я поднимаю руки вверх:

– Нет, нет, я согласна. В этих краях с калифорнийским буррито не шутят.

Он смотрит на свой телефон, слегка улыбаясь:

– Это просто то, о чем я давно мечтал. Ну, типа картофель фри… в буррито.

Я даже не могу винить его за столь трепетное отношение к простому буррито.

– Я знаю. Это гениально. Итак, по каким критериям ты собираешься судить? – спрашиваю я.

Джейкоб кивает и поворачивается ко мне. На его лице ни тени улыбки:

– Я провел небольшое исследование, читал обзоры, смотрел видео на YouTube. И решил, что в идеальном калифорнийском буррито соотношение карне асада и картофеля фри примерно два к одному. Он должен быть толстым, но не слишком набитым. В нем не должно быть слишком много сметаны, а картошка внутри должна быть хрустящей, не сырой, но еще мягкой внутри. Дополнительные баллы, если гуакамоле свежий и вкусный.

Я одобрительно киваю. Я не позволяю себе думать о том, как он проводил время, изучая все это на другом конце света, ни разу не съев ни одного в детстве.

– Неплохо. Я знаю, с чего нам следует начать.

Девственник по части калифорнийских буррито. Я представляю, как он впервые его откусит и как удивится, съев то, что находится внутри. Внезапно меня осенило: ребенком Джейкоб так и не попробовал калифорнийский буррито, потому что ему было строго-настрого запрещено перекусывать вне дома. Риск перекрестной аллергии был слишком велик. Но… как он может делать это сейчас? Я возвращаю ему телефон и беру свой с приборной панели.

– Дай-ка я кое-что проверю, прежде чем мы тронемся. – Я быстро задаю поиск в Google и поднимаю вверх кулак, когда нахожу то, что ищу.

– Э-э… интересно, нужно ли мне знать, что ты ищешь? Ты придумала, как лучше меня отравить?

Он дразнит меня, но, как ни странно, это обидно. Когда мы были детьми, ЭпиПен Джейкоба всегда был при нем, что бы мы ни делали и куда бы ни ходили. Я все время беспокоилась о нем. Мне было так жаль, что ему приходилось от многого отказываться.

Например, орехи для него яд. И я даже не хочу шутить на предмет того, что они с ним сделают.

Его нежное прикосновение к моей руке пугает меня.

– Эй, я просто дурачусь, ясно? Не волнуйся обо мне. Я живу с этим дерьмом всю жизнь. И… – он пожимает плечами, – уже становится немного лучше.

Что он имеет в виду, говоря, что становится лучше? Проведено уже довольно много клинических испытаний, как бороться даже с самыми чувствительными аллергическими реакциями, увлекательных исследований, в которых ученые рассматривали их почти как вирусы. Я многое узнаю об этом, когда прохожу стажировку у иммунолога.

Я вопросительно поднимаю бровь.

– В общем, моя компания использовала свои связи и пробила мне участие в экспериментальной программе лечения аллергиков. И за год я, хоть и не совсем излечился, но теперь намного меньше подвержен приступам. Видимо, у меня выработалась некоторая переносимость орехов или типа того. Видишь? – говорит он, похлопывая себя по карманам. – Сегодня я без ЭпиПена. Подумал, что он мне не понадобится.

Я резко поднимаю голову и смотрю на него с удивлением.

– Реально? – Я протягиваю руку и в шутку похлопываю его по груди, ища ЭпиПен, спрятанный где-то под рубашкой без карманов. Он извивается, пытаясь уклониться. Джейкоб страшно боится щекотки. Когда он начинает пронзительно визжать, умоляя меня остановиться, я откидываюсь на водительское сиденье и держусь за живот, пытаясь отдышаться от смеха.

– Это же прекрасно. – Мы оба улыбаемся, щекоточный кайф понемногу нас отпускает. – Наверное, для тебя это большое облегчение. Переломный момент, – говорю я. И говорю вполне серьезно. Я никогда не хотела, чтобы из-за своей аллергии Джейкоб чувствовал себя неполноценным. Я не признаюсь ему, что моя цель – поступить в медицинский институт и самой стать иммунологом. Сейчас это было бы слишком глупо.

– А еще у меня выработалась привычка спрашивать о рисках везде, где мне приходится есть. И я знаю, – он делает паузу, – с уверенностью в восемьдесят девять процентов, что ты не будешь пытаться меня отравить. – Улыбка у него добрая, и мое сердце, которое бешено билось, о чем я даже не догадывалась, начинает успокаиваться.

– Честно говоря, это очень высокий процент, – говорю я с каменным лицом. – Не стоит настолько мне доверять. Но сейчас я действительно хотела убедиться, что в мексиканском ресторане не будет орехов. Они подтвердили это на своем сайте. – Я кривлю рот. – Сегодня ты не умрешь, по крайней мере, не от моих рук.

– Шутить о смерти жестоко, – говорит он. – Кстати, о смерти, как дела в лагере спасателей? Есть шанс, что ты не сможешь спасти Нейта Андерсона от трагического утопления?

– Черт, это мерзко, – бросаю я.

– Он этого не заслуживает? – спрашивает Джейкоб. Я начинаю задаваться вопросом, не шутит ли он.

– Я удивлена, что ты вообще помнишь Нейта Андерсона.

– Я должен забыть парня, который превращал мою жизнь в ад? Некоторым, вероятно, удается простить своих мучителей, но для меня это не так просто. – Он ловит мой взгляд, и я поеживаюсь в кресле. Сейчас я не готова к такому разговору.

– Я видела в твоем списке скейт-парк, – меняю я тему. – Поблизости есть несколько очень крутых парков. Но твоя лодыжка… Ты не сможешь кататься с такой травмой.

– Знаю. Я думал, что просто схожу посмотреть на других. Вообще-то я никогда не катался на скейтборде. – Он отворачивается и смотрит в окно, чтобы я не заметила выражение его лица.

– В Корее они не популярны? – спрашиваю я.

– Популярны, – отвечает он. – Но у меня не бывает свободного времени, чтобы заниматься подобными вещами.

Я смотрю ему в затылок и уже не в первый раз задаюсь вопросом, на что похожа жизнь Джейкоба в Корее. У меня просто не хватает смелости спросить.

– Я почему-то даже не могу представить, чтобы ты занимался этим, – говорю я, заводя машину и выезжая с подъездной дорожки. – Я имею в виду катание на скейтборде. В детстве Джейкоб был мелким, да и с координацией у него было не очень. Сейчас он намного крупнее, это факт. Но я была удивлена плавностью, с которой он движется. Он ходит, разговаривает, стоит и дышит так, будто ему реально комфортно в своем теле, даже в высоких ботинках. Он сильно изменился, и не только физически.

Эта мысль ранит, как удар под дых. Шок от того, что мы больше не лучшие друзья, в конце концов, должен пройти, верно? Меня терзает желание узнать больше о «работе, жизни и прочем», благодаря чему он стал тем, кем стал.

Я оглядываюсь через правое плечо, чтобы убедиться, что дорога свободна, и замечаю, что Джейкоб не сводит с меня глаз. Он быстро переводит взгляд обратно вперед.

– Ну да, в детстве я был немного слаб, – говорит он со смехом. Впрочем, не похоже, чтобы он находил в этом что-то смешное.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но прежде, чем успеваю, Джейкоб прикладывает палец к моим губам:

– Не говори этого.

– Чего? – бормочу я сквозь сомкнутые губы.

Он убирает палец, и мы оба смеемся.

Я пытаюсь стряхнуть с себя ностальгию по детской дружбе. Не хочу, чтобы мне нравилось проводить время с Джейкобом. Это сбивает с толку. Для себя я давно решила, что нашей дружбе пришел конец. Так что моему сердцу лучше смириться с этой данностью. Я не хочу прекращать злиться на него. Это Джейкоб, тот, кто причинил мне боль.

Это Джейкоб, мой некогда лучший друг.

– Итак, ты не очень ловко попыталась перевести тему с лагеря спасателей. Слушай, я обещаю, что не буду радоваться, если Нейт Андерсон утонет, ладно? Мне просто любопытно, как у тебя дела. – Низкий голос Джейкоба удивляет меня всякий раз, когда он прерывает тишину, а я не готова к этому. У него голос взрослого мужчины. Меня удивляет, что у него вообще нет акцента. Я думала, что за годы в Корее он появится. На самом деле говорит он безукоризненно. Я знаю, что он играет на корейском языке. Так когда же ему вообще удается поговорить по-английски в Корее?

Корея. Корейцы. Эта девушка. Буэ.

Я тихонько стону.

– Мне казалось, мы договорились ни о чем не говорить.

Он смеется. Проводит рукой по своим длинным волосам и сжимает их в кулаке на затылке. Если он попросит резинку для конского хвоста, то будет почетно выперт из моей машины.

– Ты не обязана ничего мне рассказывать. Но можешь, если захочешь. Или если тебе почему-то нужно.

Это предложение похоже на волшебный ключ, который поворачивается в старом ржавом замке. Щелк, и он откроется.

– Есть там одна новая девушка, Су Ён. Она прикрывает рот, когда смеется. И совсем не пахнет нафталином. Я не хочу, чтобы меня сравнивали с ней.

Краем глаза вижу, как Джейкоб наклоняет голову и поджимает губы, но ничего не говорит. Я замедляю машину, останавливаясь на красный свет, и поворачиваюсь, чтобы понять, услышал ли он меня.

Он пару раз кивает головой.

– Итак, есть корейская девушка, которую ты хочешь возненавидеть, но она не вызывает отвращения. И что, Нейт заигрывает с ней? Ты переживаешь, что он встречается с тобой только потому, что у него, типа, фетиш на кореянок?

Моя челюсть буквально падает на коврик машины. Как он догадался?

Джейкоб заливатся смехом, видя выражение моего лица.

– Послушай, прошла куча времени, но я давно достиг уровня профессионального владения языком Ханны. И я его не забыл.

– Но я почти ничего не сказала, а ты все это понял. – Я все еще поражена.

– Это дар. А впрочем, ты не такая загадочная, как думаешь, Ханна. – Он замолкает, смотрит вниз, его глаза бегают туда-сюда, как будто он что-то ищет. Когда он снова поднимает голову, на лице его растерянность, а голос звучит ниже: – Для меня ты открытая книга. И это моя любимая книга.

Слова неловко повисают в воздухе, а на светофоре загорается зеленый свет. Я слишком сильно давлю на газ, и нас обоих бросает вперед, но машина быстро стабилизируется.

– Фраза чересчур причесанная, Джейкоб. Ты взял ее из одного из своих сценариев? – Я не хотела, чтобы вышло так резко, но ощущаю, как мои слова уничтожают добрые чувства, которые затеплились между нами.

Джейкоб потирает затылок и выглядит смущенным. Он выжидает секунду, откашливается.

– Слушай, такой вот интересный факт: у меня, эм-м, просто нелады с общением. Наверное, я случайно перешел в режим актера. Прости.

– Хм… – Не знаю, почему меня это удивляет, но это так. – Мне нужно сильно беспокоиться об этом? Как я пойму, ты это или актер?

– Ну, ты можешь вывести меня на чистую воду, как сделала только что. Ты меня слишком хорошо знаешь…

– Разве? Это было давно. Теперь я совсем тебя не знаю.

Я поворачиваю голову, но Джейкоб уже смотрит в боковое окно.

Я пытаюсь затеять драку, а он не ведется.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает он, все еще не глядя на меня. – Почему именно Нейт Андерсон?

Я не была готова к такому. Особенно от Джейкоба. Чувствую, что надо мной повисло реальное облако стыда. Себе я могу объяснить отношения с Нейтом. Я знаю его положительные стороны. Но с Джейкобом сделать это сложнее, особенно учитывая наше прошлое. Вот уж не думала, что мне придется оправдываться перед человеком, который этого все равно не поймет.

– По понятным причинам у меня целый год не было друзей, и я думала, что так будет всю старшую школу. А потом у нас с Нейтом появилось несколько совместных занятий, и он начал проявлять интерес. Оказалось, что он совсем не такой, каким мы его привыкли считать. На самом деле он очень милый. – Я не оправдываюсь. Стараюсь говорить твердо, и Джейкоб понимает, что все это не имеет особого значения. Жизнь продолжается.

– Прости, – все равно говорит он и опускает голову, смотрит на лежащие на коленях руки с переплетенными пальцами,

– Случилось то, что случилось. Мы с тобой теперь разные люди. – Как бы я ни старалась говорить невозмутимо, ничего из этого не вышло. Внутри у меня кружится торнадо эмоций и в его центре – страдания брошенной молодой девушки.

– Ну, если ты надеешься его вернуть, наше соглашение, – говорит он, указывая на нас обоих, – может вызвать у него ревность. Такие парни, как Нейт, хотят побеждать. Если он будет думать, что ты проводишь время с кем-то еще, особенно с тем, кого он считает потенциальной угрозой, он, скорее всего, захочет тебя вернуть. Мы могли бы намекнуть, опубликовать несколько фотографий в Instagram или еще где.

Я не думала об этом в таком ключе, но предложение не лишено смысла. Пожалуй, я могу использовать это в своих интересах в отношениях с Нейтом. Типа, можно посмотреть, клюнет ли Нейт на удочку, если я начну тусить с Джейкобом. Это нужно обдумать. Проблема в том, что я не уверена, будет ли Нейт больше ревновать меня, если я буду проводить время с Джейкобом, или наоборот. Класс.

– Ну а теперь, когда тебе известно, какая я жалкая, давай сменим тему. Моя жизнь наверняка не так интересна, как твоя. Расскажи мне о сказочной жизни в Корее. – Я действительно хочу это знать? Готова ли я услышать, на что сегодня похожа жизнь Джейкоба? Да я ненавижу эту жизнь, которая заменила ту, что была у нас!

– Ты не жалкая. Я завидую тому, какая у тебя нормальная жизнь. И я не хочу, чтобы это звучало снисходительно, – быстро добавляет он. – Просто… ну, я бы не отказался жить так, как живут другие ребята нашего возраста: ходить на свидания, завязывать романтические отношения, решать проблемы реальной жизни. А я имею дело только с фальшивками, о которых читаю в сценариях.

– То есть, другими словами, ты хочешь драмы в своей жизни?

– Я хочу чего-то настоящего. Знаю, раньше я говорил, что в Корее все круто. Но на самом деле это тяжело. Жизнь далека от совершенства, очень далека, – говорит он. – У меня очень строгий график. И я постоянно под микроскопом, ни одна ошибка не останется незамеченной. – Он смотрит на свой ботинок, а я удивляюсь, почему кто-то поливает его дерьмом из-за несчастного случая. – И у меня… ну, у меня не так много друзей. По сути, их и нет вовсе. А людей в моем окружении, которым я могу верить, которые испытывают ко мне симпатию, по пальцам можно пересчитать. Большинству просто что-то от меня нужно. Это взрывает мой мозг.

– Ни фига себе, вот отстой. Мне очень жаль это слышать. – Может, я и огорчена тем, как закончилась наша дружба. Но я бы никогда не пожелала Джейкобу того, о чем он мне рассказывает.

Он пожимает плечами.

– Думаю, это просто природа зверя. Шоу становится довольно популярным. Темп жизни очень высок, нет времени строить настоящие отношения. И из-за этого трудно понять, хочет ли кто-то дружить со мной ради меня самого или из-за моей популярности. И люди, с которыми я работаю, не очень приятные.

Я хочу винить его за то, во что превратилась его и моя жизнь сегодня. Вокруг меня есть хорошие люди, но настоящих друзей у меня тоже нет. Никто даже близко не был так важен для меня, как Джейкоб. Я хочу бросить ему в лицо, что он выбрал жизнь в Корее, а не здесь, думая, что так будет лучше, что он будет счастливее. И вот что из этого вышло. Это нас погубило.

Но я его не виню.

Я ощущаю тяжесть внутри, тяжесть многолетней обиды не дает мне расслабиться. Я очень устала так крепко держаться за нее. Однако я не понимаю, как мне от нее отделаться.

Мы подъезжаем к стоянке рядом с магазином Roberto’s Taco. Прежде чем я глушу двигатель, Джейкоб поворачивается ко мне на своем сиденье.

– Прости, Ханна. Жизнь стала совершенно сумасшедшей, а потом, когда я, наконец, смог отдышаться, ты так и не дала мне возможности объясниться. Я сказал несколько резких, ужасных вещей. Если бы я знал, что это будут последние слова, которые я скажу тебе, я бы никогда… – Он колеблется, качая головой. Делает глубокий вдох. – А потом пропасть между нами стала расти так стремительно…

Я слышу его слова, но не понимаю, как за один разговор мы из самых близких друзей превратились в совершенно чужих людей. И я не верю, что спустя столько лет можно вернуться к тому, с чего мы начали. Что я знаю, так это то, что прямо сейчас я не сумею придумать ответ.

Я киваю. Это все, что я могу сделать.

Мы смотрим друг на друга, но, как всегда, когда я смотрю в глаза Джейкоба, я вижу все, что он не может сказать вслух, и это слишком. Наконец я глушу двигатель, отстегиваю ремень безопасности, открываю дверь и выхожу из машины.

Летний зной пышет мне в лицо, напоминая, где я нахожусь. Сан-Диего. Дом.

В воздухе витает аромат жарящихся лепешек и мяса на гриле, от чего у меня текут слюнки. Сегодня я проведу время с Джейкобом, но не могу позволить себе забыть, что он здесь всего на несколько коротких недель, а потом снова уедет, как и все остальные.

Но, по крайней мере, у меня всегда будут калифорнийские буррито.

Глава 8

Джейкоб

Прошло уже двадцать четыре часа, а я все еще сыт.

Я выбрал победителя из четырех разных буррито, которые мы попробовали. Все они были такими вкусными, что выбор был непростым. Портретный снимок победившего калифорнийского буррито от Cotija’s, идеально разрезанного пополам, сложенного под углом, с паром, поднимающимся от свежеприготовленного картофеля фри, был достойным фуд-инфлюенсера. Ханна приложила все усилия, чтобы организовать сцену так, чтобы она выглядела идеально.

Я загружаю его в свой Instagram с подписью: «Победитель. Лучший калифорнийский буррито в Сан-Диего». Добавляю эмодзи с кубком и отмечаю Taquería Cotija в посте. Сделано. Это было не так уж сложно. Такой небольшой акт неповиновения. Но если у меня будет «нормальное» лето, публикация в Интернете – хорошее начало, верно?

Просматривая свой профиль, я нахожу фотографию самого себя с Мин Гён, сделанную несколько недель назад, но опубликованную в моем аккаунте вчера. «Буду скучать по ней этим летом. Надеюсь, разлука окажется недолгой». Это совсем не похоже на меня. Тому, кто занимается социальными сетями в компании, скорее всего, сорок лет и он ненавидит свою работу.

Я переключаюсь на приложение для фотографий и просматриваю оставшиеся снимки со вчерашнего дня. Пролистываю до того, на котором я подкрадываюсь к Ханне, держа ее буррито двумя руками, и запихиваю ей в рот. Она понятия не имеет, что я его взял. Она кусает буррито с закрытыми глазами, и это чистое волшебство.

Я смеюсь и качаю головой. Юная Ханна могла бы с гордостью демонстрировать, как она умеет запихнуть все это в рот, не уронив ни одного кусочка мяса. Разозлилась бы семнадцатилетняя Ханна, если бы я не заснял ее с лучшего ракурса? Мин Гён однажды чуть не оторвала мне башку, когда я сфотографировал нас для фаната. Она была в ярости от того, что я не поймал свет.

Улыбка сползает с моего лица. Вчера я на полдня напрочь забыл о стрессе. Наверное, это рекорд. Пакет со сценарием и продлением контракта, который лежит в моей закрытой сумке с книгами в углу, манит меня. Ты меня не видишь, но ты знаешь, что я здесь. Обычно мне нравится открывать новый сценарий и изучать материал. Но это первая серия второго сезона. А впереди еще шестнадцать серий. Не знаю, почему я избегаю этого, но сейчас это последнее, чем я хотел бы заняться.

Я снова смотрю на фотографию Ханны. Было бы забавно опубликовать и это, но делать ее мишенью для студии и, что еще хуже, фанатов, не очень хорошая идея.

– Джейкоб, мы с миссис Чо идем в церковь, чтобы помочь организовать раздачу одежды. Хочешь пойти с нами? – кричит снизу моя мама. Эта маленькая женщина обладает поразительным голосом. Меня удивляет, как быстро мама здесь освоилась. Как будто мы вовсе не уезжали.

– Нет, спасибо, омма. Я сегодня гуляю с Ханной, – отвечаю я.

Я слышу радостное хихиканье и счастливый шепот моей мамы и миссис Чо.

– Да, да, это хороший поворот, – говорит миссис Чо.

– Да, да, действительно неожиданно, – отвечает мама.

Я закатываю глаза и качаю головой. Мамы такие странные. Они думают, что мы с Ханной родственные души. Я даже не знаю, будем ли мы снова друзьями. Хотя очень надеюсь, что мы сможем забыть обиды.

Со стены раздается мучительное жужжание, оно быстро набирает скорость и громкость. Через минуту из разбитого оконца на часах, криво висящих на стене, выскакивает маленькая пластиковая птичка.

Куку. Кукууууууу. Ку-у-у… Птичка умолкает.

Все заканчивается так же быстро, как и началось.

Я придумал, как заставить ее перестать объявляться каждые сорок две минуты. Теперь она просто пугает меня в совершенно случайное время, три раза в день.

Я бы уничтожил эту чертову штуковину, если бы не узнал в ней часы, которые отец Ханны купил для дочери на субботней барахолке, на которую мы обычно ходили в первые выходные каждого месяца. Он всегда позволял ей купить одно «сокровище». Когда она увидела часы, лицо ее осветилось. А эта проклятая пластиковая птица как будто только этого и ждала: выпрыгнула из своего домика как раз в тот момент, когда Ханна подняла его, и прокуковала, чем завоевала любовь девочки. Игрушка была сломана, и она больше не любит ее.

Типа, как меня, когда мы повзрослели.

Дерьмо.

Часы издеваются надо мной. 12:13. Я должен встретиться с Ханной на школьной стоянке в двенадцать тридцать. У нас очередная прогулка.

Я хватаю бейсболку и бумажник. ЭпиПен я решаю оставить. Там, куда мы идем, он мне не понадобится. На самом деле, я решил оставить и свои высокие ботинки. Надеваю шлепацы и бегу в сторону школы.

В детстве из-за коротких ножек и слабого сердца этот путь казался невероятно долгим.

Теперь на своих куда более длинных ногах я преодолеваю расстояние меньше чем за десять минут и подхожу к забору вокруг бассейна как раз вовремя, чтобы посмотреть на Ханну, то есть э-э, посмотреть, как ребята из лагеря спасателей учатся спасать утопающих и всякое такое.

Я ищу в толпе Ханну, как всегда, сколько себя помню. Она была моей лучшей подругой, опорой в детстве и почти самым любимым человеком в моем окружении. Мне всегда было важно найти ее. Мне важно найти ее и сейчас. Ностальгия и все такое. Плюс она – мои колеса.

Сначала вверх по шее ползет ощущение покалывающего жара. Затем из желудка начинает медленно подниматься еще неясный гнев. Но к той минуте, когда ярость переполняет все мое существо и перехватывает горло так, что угрожает задушить меня, я уже знаю причину своей злобы. Ханна стоит рядом с Нейтом Андерсоном и еще одной девушкой, а он разглядывает их обеих и смеется. Другая девушка прикрывает рот рукой и хихикает, глядя на Нейта. Ханна тоже смеется, но не глазами.

Внезапно ее внимание переключается, она смотрит в моем направлении. Я поднимаю бровь, желая показать, что я ее вижу. В ответ она едва заметно приподнимает уголок рта. Возможно, это было крошечное движение, но оно проявилось и в ее взгляде. Нейт замечает это и тоже переводит взгляд на меня, поднимает руку, чтобы солнце не мешало ему лучше меня разглядеть.

Я замираю. Мое сердце начинает биться быстрее. У меня покалывает пальцы и прерывается дыхание. Я снова прежний маленький мальчик. И я больше не сержусь. Я боюсь.

Ханна продолжает смотреть в мою сторону, ее взгляд прикован ко мне, как ракета с тепловым наведением. Не знаю, что она видит, но ее зрачки сначала расширяются, а потом сужаются в стальной решимости.

Внезапно Ханна, размахивая руками и ногами и с таким отчаянным криком, что могла бы дать фору Мин Гён, прыгает в бассейн. Плюхнувшись в воду, она тотчас всплывает на поверхность, делает драматический вдох и снова уходит под воду. Народу требуется секунда, чтобы понять, что происходит. В отличие от меня. Черт, а я все никак не могу сообразить, то ли Ханна притворяется, что тонет, то ли выполняет эпически провальную программу одиночного синхронного плавания. И теперь десять парней и два инструктора пытаются вытащить ее из бассейна.

Сорвавшись с места, я бегу через ворота к Ханне, которая теперь лежит, как мокрая собака, на бетоне у четырехфутового маркера глубины. Ханна ростом выше пяти футов. По правде говоря, все это выглядело настолько нелепой постановкой, что меня больше беспокоит ее эмоциональное состояние, чем физическое.

– Я в порядке, клянусь, – говорит она собравшейся вокруг нее толпе. – Я потеряла равновесие, вот и все.

– Это случилось совершенно неожиданно, – раздается чей-то голос.

– Реально! Секунду назад она стояла, а в следующую уже падала в бассейн, – вторит еще кто-то.

– Я неуклюжая, правда, неуклюжая, – говорит Ханна, как будто это все объясняет. Дело в том, что Ханна вовсе не такая. Это я всегда был неуклюжим и мог с большей вероятностью споткнуться о воздух. Она настолько хорошо контролирует свое тело и пространство, в котором находится, что ее ловкость просто впечатляет.

Я отталкиваю парня в красных шортах и сам проверяю, все ли с ней в порядке. Смотрю на нее сверху вниз, а она, щурясь, смотрит на меня. Я немного отодвигаюсь вправо, чтобы заслонить ее лицо от солнца. Все обескураженные голоса затихают, и в эту минуту больше никого вокруг не существует, пока я не удостоверюсь, что она ничего себе не повредила. Я осматриваю ее тело с головы до ног. Не вижу ни крови, ни торчащих наружу костей.

Смотреть в ее глаза – настоящее испытание.

Боже, в этих глазах целый роман, объясняющий суть ситуации, и я начинаю его читать.

– Я упала, – говорит она как ни в чем не бывало.

– Я заметил, – отвечаю я.

Я продолжаю читать.

Она видела, как я застыл, когда Нейт обратил на меня внимание. И поняла, что я снова стал испуганным школьником. И сделала то, что делала всегда. Она меня спасла.

Ее фальшивое падение в бассейн было стопроцентным способом привлечь всеобщее внимание, включая Нейта. Теперь она лежит промокшая насквозь, потому что хотела дать мне передышку, в которой я нуждался, чтобы снова обрести себя.

– Ты притопал сюда в своих корейских домашних тапочках? – спрашивает она.

Я смотрю на свои ноги.

– Эти шлепанцы не только для дома, – объясняю я.

– Но лучше носить их дома, – отвечает она.

Я улыбаюсь и качаю головой, как часто делаю, когда общаюсь с Ханной.

Я протягиваю руку, и она позволяет мне поднять ее на ноги.

На плече какого-то парня я вижу полотенце.

– Слушай, мы можем одолжить его? – спрашиваю я. Он кивает и отдает мне полотенце, а я заворачиваю в него Ханну. Мокрые волосы падают ей на лицо. Я надеваю ей на голову свою бейсболку задом наперед. И ради прикола пальцем касаюсь ее носа. Возможно, я перегибаю. Она может его откусить. Но она просто поджимает губы и пытается бросить на меня раздраженный взгляд. Однако не может скрыть блеск в глазах.

– Откуда это у тебя? – спрашиваю я, заметив на ее плече небольшой шрам около дюйма длиной. Не знаю, почему меня это удивляет. В детстве я знал о каждом шраме Ханны. Черт возьми, я, наверное, оказывался рядом каждый раз, когда ей было больно.

Мой палец медленно проводит по нему, словно пытаясь запомнить, каков он на ощупь. Кожа у нее нежная, как шелк.

– Меня поцарапала морская свинка, – говорит она, наблюдая, как я касаюсь ее шрама, а затем ловит мой взгляд. Боже, как приятно снова видеть доверие в ее глазах.

– Извини, что?

– У моего учителя английского языка была домашняя морская свинка. Я ей не понравилась.

Уголок моего рта приподнимается, и я качаю головой. Сценаристы, с которыми я работаю, вряд ли смогли бы придумать такой материал.

Громкий шепот за моей спиной вырывает нас из нашего микрокосма.

– Боже мой, неужели это он… – вздывает кто-то в толпе.

– Не может быть, ты… – раздается другой голос.

Я оглядываюсь через одно плечо, потом через другое, пытаясь понять, что происходит.

Не успел я опомниться, как меня окружают три девушки, одна касается моей руки, другая глядит на меня с открытым ртом. Подходят другие люди.

– Ким Джин Сок! Это же Ким Джин Сок!

Странно: здесь, где, как мне казалось, я в полной безопасности, да еще произнесенное этими ребятами мое имя звучит незнакомо. Мне требуется секунда, чтобы перезагрузиться. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то в моем родном городе смотрит корейское шоу. Хотя удивительнее другое – меня не узнает никто из тех, с кем мы были знакомы в детстве.

Но точно так же, как Зимний солдат, запрограммировавший свою натренированную реакцию включаться, едва заслышав код, я, чуть сгорбившись, встаю в непринужденную позу а-ля «все круто». Качаю головой так, чтобы волосы упали на лицо, и озаряю их фирменной улыбкой Джина Сока. Мне не приходилось пользоваться ею уже пару недель. Такое ощущение, словно я у дантиста, и он так долго держал мой рот открытым, что кажется, будто он больше не мой. Как будто чей-то чужой рот занял его место на моем лице.

Ханна видит меня и морщит нос, словно понюхала что-то неприятное.

– О боже, это ты!

– Оппа, привет! – Надо же, даже американки меня так называют!

Взгляд Ханны перебегает от одной визжащей девчонки к другой. Меня поражает, что она, которая старательно избегала в детстве всяких корейских штучек, защитила себя от всего этого так надежно, что понятия не имеет, насколько известным стал Ким Джин Сок. Честно говоря, до сегодняшнего дня я тоже понятия не имел, что стал популярным и здесь. Фанаты в Корее – это я могу понять. Несколько фанатов в Европе и Канаде – ладно. Но в Сан-Диего, где я вырос, где был маленьким и больным ребенком, на меня вдруг смотрят так, будто перед ними Ким Тэхён или Пак Бо Гом.

– Привет, – говорю я, слегка наклонив голову. – Приятно познакомиться.

Все девушки заговаривают со мной одновременно. Я ничего не понимаю. Какая-то мешанина из слов и визгов. Поднимаю руку и машу им.

– Извините, я бы с удовольствием с вами поговорил, но мне пора везти Ханну домой. Ей нужно оправиться от травмы, она ведь чуть не погибла.

Все взгляды обращаются к ней. Воздух наполняет хоровое «да, пожалуйста, поправляйся, Ханна», «я так рада, что ты в порядке, Ханна» и «ты, наверное, так испугалась, Ханна». В перерыве кто-то шепчет: «Откуда ты знаешь Кима Джина Сока, Ханна?»

– Джин Сок оппа, аньон хасейо. – Ко мне подходит маленькая кореянка. Приложив руки к сердцу, она едва сдерживаеся, чтобы не броситься ко мне с объятиями. – Я Ли Су Ён. Я твоя очень большая фанатка. Да где же мой телефон, он мне так нужен! Моя семья ни за что в это не поверит. Ты тоже в Америке. – Она игриво хлопает меня по руке и склоняет голову к плечу, изображая застенчивость.

Ноздри Ханны раздуваются, в Су Ён летят стрелы гнева. Она явно недовольна.

– Подождите, что здесь происходит? – Вопрос, брошенный из толпы, заставляет всех замолчать, голос низкий, сильный и явно взбешенный.

Играя мускулами, сквозь толпу, отделяющую его от нас с Ханой, пробирается Нейт Андерсон. И вот его огромное тело уже заслонило солнце, а небо потемнело, точно наступил конец света. Черт, как я ненавижу этого парня! Кто-то, а не он оказался в центре внимания, как с этим смириться!

– Нейт. – Ханна встает между мной и Нейтом, лицом к нему, положив руку ему на грудь.

Он уставился на Ханну:

– У тебя все нормально? Не ушиблась?

Эй, король лагеря спасателей, где ты был, когда Ханна симулировала утопление?

– Все в порядке. Не волнуйся, – говорит она.

– Кто этот парень? Он тебя достает? – Нейт смотрит на меня, набодобие пещерного человека, склонив голову набок, и все никак не может понять, откуда он меня знает. Когда наконец узнает, у него от удивления округляются глаза.

Дерьмо. Он меня побьет.

– Погоди-ка…Твою мать, никак ты Ким Джин Сок из… из… из «Любви и Сеула». Здорово, чувак! Для меня большая честь познакомиться с тобой. – Он протягивает мне руку.

О боже, Нейт Андерсон – фанат!

Голова Ханны падает ей на грудь, она в недоумении качает ею из стороны в сторону. Я тоже, Ханна, я тоже.

– Да, чувак, приятно познакомиться, – запинаюсь я, протягивая ему руку и чувствуя, как он энергично, до судороги трясет ее. Я быстро поворачиваюсь к Ханне: – Нам пора. Давай снимем с тебя эту мокрую одежду, – предлагаю я.

Брови Ханны взлетают до линии роста волос.

Мои щеки моментально вспыхивают.

– Ну, то есть в укромном месте, эм-м, снимем и переоденем тебя… в сухое, чтобы ты не простудилась, и…

– Да ладно, чувак, ты что, знаком с Ханной? – Нейт подходит к ней боком и обнимает за плечи. – Ханна, я думал, ты не любишь корейские дорамы. А ты, оказывается, дружишь с восходящей звездой. Да это же круто!

Слова проносятся у меня в голове, но я не могу отыскать свой голос. За три года обучения я так и не приобрел навыка проецировать свои чувства и переживания, когда это очень важно. Я знаком и с тобой, Нейт Андерсон. И мне не нравится, что ты используешь Ханну, чтобы подружиться со мной.

От того, как Ханна на него смотрит, становится ясно, что ей это тоже не нравится. Она наблюдает за Нейтом, вероятно, задаваясь вопросом, которым задаюсь и я: неужто ты не узнаешь Джейкоба Кима?

Но, словно внезапно сбросив чары, Ханна качает головой и натянуто улыбается.

– Да, наши семьи давно дружат. Джин Сок останется у меня на лето, – говорит она сладким голосом, от которого аж зубы заныли. Она чуть не задыхается, называя меня корейским именем. Ха, может быть, она не против, чтобы ее использовали. Думаю, если это принесет ей очки в борьбе за Нейта Андерсона, все в порядке.

Меня сейчас стошнит.

Я хватаю Ханну за руку и иду к выходу. Нам нужно убираться отсюда.

– Отпусти! – шипит она, вырываясь из моей хватки и ускоряя шаг.

– Что я сделал? – спрашиваю я вдогонку. Мы идем в одном направлении. И почему она злится? Это мне положено злиться!

– Ким Джин Сок встречается с той американкой? – громко спрашивает кореянка Нейта.

– Боже мой, я АМЕРИКАНКА КОРЕЙСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ! – кричит Ханна через плечо, не останавливаясь.

Я спешу за ней. Толпа следует за мной.

– Эй, Ханна, подожди! – Догоняя Ханну, Нейт пробегает мимо меня и по пути слегка задевает плечом. Придурок. Ни за что не поверю, что это было случайно. Возможно, он фанатеет от моих актерских способностей. Но он явно не в восторге от перспективы потерять Ханну из-за меня.

Не останавливайся, Ханна. Не оборачивайся.

Ханна останавливается и оборачивается. Эта девушка никогда не умела следовать указаниям.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я позвоню тебе узнать, как ты, хорошо? – Нейт оглядывается на меня и снова поворачивается к Ханне.

Я хочу сломать его идеально острый нос.

У меня перехватывает горло. Я едва слышу щебетанье фанатов, которые мне что-то говорят, что-то спрашивают, интересуются, приехала ли Минги со мной или я здесь один и откуда я знаю Ханну. Единственное, что имеет значение в эту минуту, это то, как Ханна отвечает Нейту.

Как всегда бывало раньше, ее взгляд притягивает к моему точно магнитом.

Ее бесит внимание ко мне посторонних. Ее бесит положение, в которое ее поставил Нейт. Ее бесит, что моя жизнь внезапно вклинилась в ее.

Я открываю рот, хочу что-то сказать, но не могу произнести ни слова. Нам нельзя говорить с ней в присутствии толпы, наш разговор немедленно появится в Интернете. Студия научила меня контролировать любое взаимодействие с публикой. С большим трудом мне удается вернуть на лицо небрежную актерскую улыбку.

Ханна подолжает сверлить меня взглядом, потом слегка качает головой и закрывает глаза, медленно разрывая нашу связь.

Снова открыв их, она смотрит на Нейта. Как бы невзначай склоняет голову набок, поджимает губы и говорит:

– Конечно, позвони мне. – Ее голос звучит слишком весело, чтобы быть искренним.

Она с вызовом бросает на меня взгляд, а затем разворачивается и направляется к машине, больше не думая обо мне.

Я следую за ней, волоча ноги, обутые в шлепанцы. Не знаю, что я сделал не так, но я уверен, что иду навстречу своей погибели.

Глава 9

Ханна

Минуту назад – это совершенно обычный день в лагере спасателей, когда я выпрашиваю внимание у Нейта, а он все сильнее увлекается Су Ён. А в следующую я имитирую утопление, все мои одноклассницы фанатеют от Джейкоба, а Нейт за несколько минут снова переходит в режим «заботы о Ханне».

Джейкоб догадывался, что Нейт наверняка захочет меня вернуть, если решит, что я встречаюсь с кем-то другим. Но я не ожидала, что это произойдет уже на следующий день. Я не готова к такому уровню драматизма и эмоциональных манипуляций.

Я заложница плана Джейкоба, шантажа, простого и красивого. Это не должно вторгаться в мою собственную реальность. Это один из тех порталов, через который я попадаю в альтернативную вселенную? Я стала главной героиней фанфика собственного сочинения? Это единственное объяснение. Я просто напишу, как мне из этого выбраться.

Стук в пассажирское стекло выводит меня из ступора.

Джейкоб, наклонившись, смотрит в окно. Я думаю о той фальшивой актерской улыбке, которую он всем дарил. Она меня испугала. Она была слишком наиграна, слишком отработана. А еще эти фразы, которые он скормил мне вчера. По правде говоря, я понятия не имею, чем Джейкоб занимался последние три года и кем он стал. Он актер корейского телешоу, он уверяет меня, что это тяжелый труд. Но, помилуйте, у него есть фанаты. Мои школьные друзья, вот даже Нейт, фанатеют от него. Они выкрикивали его имя, как будто он Тимоти Шаламе или кто-то в этом роде.

Но Джейкоба, который смотрит на меня сейчас, я знаю так же хороршо, как знаю членов своей семьи. Это лицо мне знакомо. Но когда он настоящий, а когда актер? Изменила ли его слава? Может, глянцевый Джейкоб настоящий, а это знакомое, доброе, серьезное лицо – всего лишь игра?

А самый главный вопрос, который я должна задать себе: почему теперь это имеет для меня значение?

Я разблокирую двери и сделаю глубокий выдох. Поворачиваю ключ в замке зажигания, чтобы включить кондиционер: если мы будем ругаться, он не должен заметить, как я потею.

Но мне вовсе не хочется ругаться. Это слишком утомительно. Постоянно злиться – ужасно тяжело. Мне больше не хочется цепляться за обиды прошлого, ведь так я просто не даю этой боли уняться.

Он садится в машину, и я украдкой смотрю на его лицо. Он смотрит на меня, взгляд нежный и встревоженный. Он тоже не хочет ругаться.

Хорошо.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

– Начнем сначала? – спрашиваю я, хотя на самом деле это скорее мольба. – Мне нужно знать, что случилось с тобой в Корее. И мне нужно знать, что случилось с нами.

Он вглядывается в мое лицо, смотрит не отрываясь. Я не знаю, что он видит, но в конце концов он быстро кивает мне и поворачивается лицом вперед.

– Тем летом мы ехали в Корею хоронить отца. Потом мама проглотила свою гордость и попросила его семью помочь нам с деньгами. А они даже не захотели нас видеть после похорон. Они нас всегда игнорировали, долгие годы. Они винят маму в смерти отца, мол, если бы она получше его кормила, он бы не умер от рака желудка. Это бред. – Джейкоб пожимает плечами и тяжело вздыхает. – Я их совсем не знал, отец никогда не говорил о них. Мне очень хотелось как можно скорее выбраться оттуда. Но куда нам было ехать? Нам и здесь жилось не очень-то легко. Папа умер быстрее, чем мы ожидали, и мы совершенно растерялись. У мамы даже работы не было.

– Я и представить не могла, что вам было так тяжело, – признаюсь я.

– Да, вообще-то это твоя мама одолжила нам деньги на билеты, когда мы летели хоронить отца. – Он слегка поворачивает голову и украдкой смотрит на меня.

Моя мама. Я этого не знала.

Моя рука автоматически поднимается и касается руки Джейкоба. Он следит глазами за жестом, на лице грустная улыбка. Я помню, как тяжело Джейкоб и вся его семья пережили потерю отца. Он кладет свою руку на мою и чуть-чуть сжимает. Я отдергиваю руку и кладу ее себе на колени.

– И вот однажды мы пошли на рынок, ко мне подходит какая-то дама и начинает трогать мои волосы и лицо. Я собираюсь позвать на помощь. Подходят еще два человека, я очень смущен и готов разреветься. Тут возвращается мама, они с ней о чем-то быстро-быстро говорят, она смотрит на меня, кивает, и нас везут в какую-то студию с камерами. Там меня фотографируют, а потом сообщают, что теперь я стажер в SKY Entertainment.

– Стажер? Это было типа стажировки?

Джейкоб закрывает рот рукой. А вокруг глаз собираются морщинки. Он пытается не рассмеяться, и я почти уверена, что именно поэтому он не поворачивается ко мне. У меня такое чувство, что я сейчас узнаю какую-то штуку из корейской культуры, о которой никогда не слышала.

– В Корее есть такие компании в развлекательной индустрии. Они занимаются тем, что ищут, обучают, выпускают и управляют новыми талантами в стране. С ними связаны почти все группы K-pop и некоторые многообещающие актеры. Молодые таланты проходят через программу обучения айдолов, по сути, школу для создания K-pop айдолов.

– Погоди, я запуталась. Ты начинал с K-pop? – Я вспоминаю то время, когда мы были детьми. Джейкобу никогда не разрешали держать микрофон на наших праздничных церковных концертах, потому что он жестко фальшивил. Если не произошло чуда, я не могу представить, чтобы кто-то хотел вырастить из него певца.

Громкий смех вырывает меня из воспоминаний.

– Ты слышала, как я пою. Нет. В общем, я начал как айдол-стажер, но только потому, что они хотели, чтобы я научился выступать, проецировать свой голос, выполнять инструкции, давать интервью и обрел уверенность. Многие из новых корейских актеров год-два учатся в школе айдолов. Обучение это изнурительное, безжалостное и не оставляет времени ни на что иное. Но оно того стоит.

– А что было после обучения?

– Меня взяли на роль второстепенного персонажа в моем первом сериале. – Теперь все его лицо озаряет улыбка. Гордость.

– Это безумие, что тебя случайно нашли на рынке и ты вдруг оказался на экране. Ты ведь тогда почти не говорил по-корейски, – удивленно говорю я.

– Я всегда свободно говорил по-корейски. Просто никогда тебе не рассказывал.

– Нет-нет, – качаю я головой, – мы вместе по субботам прогуливали корейскую школу. Мы ненавидели ее, потому что ничего не понимали.

– Я ненавидел ее, потому что предпочитал тусоваться с тобой, чем торчать в корейской школе по выходным. – Он пожимает плечами. – Клянусь, я никогда тебе не лгал. Я просто никогда не говорил по-корейски в твоем присутствии.

Внезапно в машине повисает тишина, и я опасаюсь утонуть в ней. Я думала, что знаю о Джейкобе все, а тут вдруг обнаруживаю, что, возможно, это было не так даже в то время, когда мы дружили.

– Ну, а потом я устроился на работу, из-за которой мне пришлось остаться в Корее. Потом у нас был видеочат… – продолжает он.

– Тогда ты ничего мне об этом не рассказал. И только от мамы я узнала, что ты неожиданно стал актером. Я даже не догадывалась, что ты хочешь этим заниматься. – Мой голос звучит так, будто мне снова четырнадцать. Я его обвиняю. Я его осуждаю. – Я хотела быть рядом с тобой после смерти твоего отца. Но ты не вернулся. Ты сказал мне, что ненавидишь свою жизнь здесь, – шепчу я. Если я скажу слишком громко, эти слова снова поселятся в моем сердце. И оно будет болеть.

– Я сказал тебе, что позже расскажу об этом во всех подробностях. Мы еще не подписали контракт, и мне не позволяли никому ничего сообщать. Два дня спустя я переехал от мамы и сестры в общежитие, жил с такими же стажерами. У меня не было времени на себя, я почти не разговаривал с семьей. Вот почему я не мог связаться с тобой в первые месяцы. – Голос Джейкоба звучит так, будто ему снова пятнадцать. Он пытается все объяснить. Он умоляет меня выслушать. – Ханна, я ненавидел свою жизнь здесь. Она была тяжелой. Единственным ярким моментом была наша дружба.

– Я думала, ты и меня ненавидишь, – признаюсь я.

– Мне было больно и страшно, на меня свалилась куча дерьма. Нам нужны были деньги. Моя мама устроилась на работу в ресторан недалеко от моего общежития, и мы могли видеться минут тридцать в неделю. Но я надеялся, что, если буду работать изо всех сил, у меня может получиться. И я наконец смогу позаботиться о своей семье.

Мой взгляд не отрывается от лобового стекла. Но я киваю и обдумываю, понимаю, признаю. В тот день я сосредоточилась на своих чувствах и даже не подумала о том, что чувствовал тогда Джейкоб. Я ужасный человек и еще худший друг.

– Было тяжело, я чувствовал себя не в своей тарелке. Все остальные стажеры об этом мечтали. Их так воспитали. Я понятия не имел, что делаю. Я каждый день мечтал, чтобы ты была рядом и я мог с тобой говорить и делиться своими переживаниями. Но к тому времени, когда я смог с тобой связаться, мои письма не доставлялись. Ты удалила все свои аккаунты. Я понял, ну, догадался, что ты, видимо, заблокировала меня или изменила адрес электронной почты из-за меня. Короче, до меня дошло, что я потерял лучшего друга, даже не успев ничего обсудить. Почему ты не поговорила со мной, не дала мне шанс все объяснить? Разве наша дружба не была для тебя дорога? Ты просто… просто вычеркнула меня из своей жизни.

После того как Джейкоб сообщил мне, что не вернется домой, я была очень обижена и расстроена. Но потом он просто исчез и не выходил на связь! Мама постоянно говорила мне, что он очень занят. Слишком занят, чтобы связаться со мной? Чтобы убедиться, что я в порядке? Я чувствовала страшную опустошенность. Да, я удалила электронную почту, мне надоело проверять ее каждые десять минут в надежде получить сообщение. Я опускаю голову на руль.

– Я ждала, – говорю я. Скорее, еле слышно шепчу. Это все, на что я сейчас способна.

– Ты была мне нужна, – признается он.

– Прости, Джейкоб, – говорю я. Слезы наворачиваются на глаза, но я не позволю им пролиться.

– Да и ты меня прости, Ханна.

– Господи, нас захватили эмоции, мы приняли дурацкие решения и мучались в разлуке долгих три года. – Даже произнося это, я с трудом могу в это поверить.

– Если честно, когда мы говорим об этом сейчас, кажется, мы совершили безумство, – соглашается он.

Я глубоко вздыхаю, однако стеснение в груди не уменьшается. Я хочу продолжить разговор. Я хочу узнать подробности. Я хочу выяснить, что будет с нами дальше. Но мы оба выглядим так, будто пробежали марафон. Мы эмоционально истощены.

– Для какого-нибудь пункта из твоего списка нужен солнечный свет и долгая поездка? – спрашиваю я, меняя тему, словно хватаюсь за спасательный круг.

Он на секунду задумывается, и лицо его медленно расплывается в улыбке.

– Конечно, – отвечает он, его глаза блестят от возбуждения.

– Куда мне ехать? – спрашиваю я.

– В Коронадо, – говорит он.

Я завожу машину, опускаю окна и еду на запад.

– Знаешь, я никогда не бывал в Коронадо, даже в детстве.

Я не торопясь веду машину по длинному мосту, соединяющему центр Сан-Диего с островом Коронадо. В это время дня дороги не загружены, и я хочу, чтобы Джейкоб полюбовался чудесными видами.

Мы едем по тихим улочкам, мимо небольших магазинчиков с одной стороны и всемирно известного отеля «Дель Коронадо» с другой. Глаза Джейкоба широко раскрыты от восторга, когда он разглядывает образцы старомодного вкуса вперемешку с нуворишским, что и делает неповторимым этот туристический центр. Пляжи здесь с белым песком, голубая вода кристально чистая, я слышу, как Джейкоб несколько раз восклицает «вау», «воу» и «о».

Я улыбаюсь и еду дальше с опущенными окнами, океанский бриз задувает в машину. Я кайфую от того, какой трепет испытывает Джейкоб. Нахожу место для парковки на главной дороге, и мы пешком идем к пляжу.

– Какой огромный пляж! Я никогда не видел такого мягкого песка! – восхищается Джейкоб. Он наклоняется, берет горсть невероятно мелкого песка и пропускает его сквозь пальцы.

Походу, в Корее у него реально нет возможности погулять. Я хочу подарить ему этот беззаботный день на пляже. Сегодня я забуду, что он меня шантажирует. Сегодня я позволю ему побыть старым другом, которому нужно немного повеселиться.

Потому что, кажется, это нужно и мне.

Я протягиваю ему два пляжных полотенца из багажника и бегу к воде. Прокладываю путь между семьями и парами, зонтиками и замками из песка. Там, где сухой песок встречается с мокрым, я останавливаюсь, чтобы сбросить сандалии, стянуть майку и вылезти из шорт. Я бросаю все на песок и бегу в воду. Бейсболка Джейкоба до сих пор у меня на голове, и когда я поворачиваюсь, чтобы бросить ее на берег, я вижу Джейкоба.

Он бежит прямо за мной, стараясь не сильно нагружать травмированную лодыжку. Он сбрасывает шлепанцы, хватается за подол майки и стягивает ее через голову.

Я замираю.

О, нет. Это нехорошо.

– Неееет! – кричу я, но все происходит как в замедленной съемке, и волны глушат мое предостережение.

Джейкоб Ким, выдающаяся звезда дорам, стоит у кромки воды, стаскивая с себя майку, чтобы продемонстрировать самый ужасный загар в истории! Хуже, чем у настоящих жителей деревни. Под этой футболкой у него «кожаная футболка» самого бледного оттенка из тех, что я когда-либо видела.

И меньше чем через две минуты этот парнишка поджарится.

Когда он находит меня глазами в воде, он отбрасывает майку в сторону, на его лице появляется дурацкая ухмылка. Он спешит ко мне.

– Джейкоб! – снова кричу я, пытаясь предупредить его, что без майки он немедленно станет красным как рак, а это довольно болезненно. Я спешу к нему навстречу, но сзади меня накрывает волна.

Я теряю опору. И иду ко дну.

Вокруг моей талии обвивается рука, поднимает меня вверх и удерживает от нового падения в воду. Руки у Джейкоба сильные, он помогает мне подняться на ноги. По крайней мере, я восстановила равновесие, однако сердце готово выскочить из груди. Когда Джейкоб так меня держит, внутри у меня происходит что-то странное.

Он смотрит на меня сверху вниз, на лице улыбка, двухцветная грудь вздымается. Грудь у него еще более мускулистая, чем кажется, когда она скрыта под одеждой. А его плечи так же широки, как я хотела, то есть думала. У него нет волос на груди. Поверьте мне, на фоне этой белизны я бы их разглядела.

Глаза Джейкоба сияют от радости, когда мы оба оглядываемся на другую волну и вместе прыгаем через нее.

– Мы забыли солнцезащитный крем. Мы должны эту… – я указываю на него пальцем и обвожу вокруг его груди, – ситуацию исправить.

– Не волнуйся. Я не обгорю. Мы в воде, а солнце еще даже не полностью вышло, – говорит он.

– А, ты новенький? Ты из Сан-Диего. Да будет тебе известно, солнце отражается от воды, и в океане ты в два счета обгоришь. И ультрафиолетовые лучи сильнее через дымку облаков, чем прямой солнечный свет, – поучаю я.

– Воу, воу, хорошо, – говорит он, подняв руки и опустив лицо.

Я немного ненавижу себя, но позже он будет меня благодарить. Я смотрю на его грустное щенячье лицо. Ну ладно, еще несколько минут не повредят, правда?

Следующая волна вот-вот накатит, я надеваю ему на голову его бейсболку. Выскальзываю из его рук и ныряю под волну.

Я кричу, когда он вытаскивает меня из воды, поднимает и швыряет через новую волну. Его смех тонет в шуме волны. Когда я поднимаюсь на поверхность, Джейкоб тоже появляется из-под воды уже без бейсболки и откидывает волосы набок.

– Твоя бейсболка! – Я оглядываюсь по сторанам, может, она плавает где-то рядом. Делаю глубокий вдох, собираясь еще раз нырнуть в теплую соленую воды в поисках бейсболки. Конечно, это тщетная попытка, но я должна попробовать.

Джейкоб запрокидывает голову и смеется. Этот богатый, животворящий звук останавливает меня от задуманного. Его лицо беспечно и залито чистой радостью. Возможно, это самое красивое из всего, что я видела.

– Это потрясающе, – говорит он. Наблюдая за Джейкобом, я понимаю, как здорово иметь возможность проживать все это: пляж, лето в Сан-Диего. Еще секунду я позволяю себе любоваться его улыбкой. Я скучала по нашей дружбе. Я должна признаться себе, что, проводя время с ним, я хочу ее вернуть.

Мы прыгаем еще через несколько волн и, наконец, плывем и возвращаемся на другой волне на берег.

Я расстилаю наши пляжные полотенца рядом друг с другом, плюхаюсь на живот, кладу щеку на скрещенные руки и смотрю на Джейкоба. Джейкоб растягивается на спине, капли воды стекают по его лицу, груди, ногам. Он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и наши взгляды встречаются. Я удерживаю его взгляд.

Я чувствую, как растет стеснение в груди, я сглатываю комок в горле. Зрачки Джейкоба расширяются, когда он в упор смотрит на меня.

– Я был искренен, когда говорил это, Ханна. Прости меня. Мне жаль, что я уехал. Мне жаль, что я не сдержал своих обещаний, – говорит он. У него хриплый голос, а сердце открыто нараспашку. Его слова поражают меня: он чувствует мою боль, но за болью приходит и исцеление.

Я упираюсь лбом в руки, окружая свою голову подобием кокона, гляжу вниз на песок. Я готова признаться.

– Ты прав. Я сменила адрес электронной почты и заблокировала твой номер в своем телефоне. Я даже не позволила маме передать мне ее телефон, когда позвонила твоя мама и я знала, что ты на линии. После того как ты сказал, что не вернешься, я была вне себя от злости. Мне было так больно. И я просто выкинула тебя из своей головы, из своей жизни. И своего сердца.

Тишина.

Джейкоб делает глубокий вдох.

– Да, я подумал, что ты играешь в Ханну. Ну знаешь, затаила такую сильную обиду, что оборвала всякое общение. Я просто не думал, что ты продержишься три года. – Он усмехается, но это скорее выражение грусти и сожаления о потерянной дружбе.

– Я не помню, чтобы получала от тебя какие-либо сообщения даже через несколько первых месяцев. Ты довольно легко сдался, – говорю я. И снова меня охватывает горечь.

– Мы были юны. Да, я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что ты была моим лучшим другом и самым важным человеком. Достаточно взрослым, чтобы беспокоиться о том, что эта новость причинит тебе боль. Достаточно взрослым, чтобы ненавидеть происходящее, но все равно сделал выбор. Но я был недостаточно взрослым, чтобы справиться с тем, чем мне грозила потеря лучшего друга.

Он прав. Мы были просто детьми. Я грустно вздохнула.

– Моя очередь извиняться, Джейкоб. – Я приподнимаюсь на полотенце и смотрю на него, туго скрестив ноги. Ловлю его взгляд, направленный на переплетение моих ног. Он снова находит взглядом мои глаза. Я поеживаюсь.

– В те первые дни я плакала сильнее, чем за всю свою жизнь, – признаюсь я.

– Сильнее, чем когда спускалась с холма на BMX байке Джимми Шена и поняла, что у него нет тормозов? – спрашивает Джейкоб.

– У того куста были шипы, Джейкоб! Посадка была вовсе не мягкой, как ты уверял. Слова «мягкая посадка» до сих пор вызывают у меня ощущение травмы, – говорю я. – И перестань делать эти джейкобовы штучки.

– Какие штучки?

– Спасать меня. Спасать меня от моих чувств и необходимости говорить или делать то, что неудобно. Ты всегда меня спасал, – напоминаю я.

– Нет, нет, нет, насколько я помню, это ты всегда спасала меня от того, чтобы мне не надрали задницу, – усмехается он в ответ.

Я смотрю на песок, пытаясь скрыть улыбку. От возвращения к такому естественному общению с Джейкобом у меня начинают залечиваться раны, которым я не давала зажить годами.

– Как бы то ни было, – протягиваю я, – через неделю я запретила себе плакать. Затем я прокляла тебя и нашу дружбу. Заблокировала тебя и больше никогда не плакала. Королева драмы, да? – Я украдкой смотрю на выражение его лица.

Оно нежное, задумчивое.

Джейкоб перекатывается на бок, приподнимаясь, чтобы опереться на локоть. Это движение соблазняет меня снова взглянуть на его плечи и грудь. Бледная кожа над хорошо очерченными мышцами определенно порозовела. Я должна хорошенько все рассмотреть, чтобы убедиться.

– Погоди, ты не плакала три года?

Я качаю головой, капли воды падают на мои скрещенные ноги:

– Не-а.

– Черт возьми, это жестоко, – говорит он, а в голосе слышатся нотки сострадания.

– Я, типа, мертвая внутри. – Я смеюсь. Он не смеется в ответ. Я закатываю глаза. Мой отец ненавидит эту привычку, а когда он переехал в Сингапур, я дала ей волю. – В любом случае, я думаю, типа, если тебе не по кайфу, мы можем сойтись на том, что оба совершали ошибки. И отстой, что на это ушло три года, но мы можем договориться, по крайней мере, вежливо относиться друг к другу этим летом и, может, в конце концов, даже снова стать друзьями.

Он протягивает руку и вытирает каплю воды с моего плеча, снова нежно проводя по моему шраму. Мурашки покрывают мою руку, его глаза скользят вниз, наблюдая за их появлением. Все это время я не дышу.

– Да, именно на это я и надеялся.

Я достаю свой телефон, чтобы побыстрее преодолеть этот неловкий момент. Поворачиваюсь так, чтобы солнце оказалось за камерой. Делаю снимок и рассматриваю его. Идеальный солнечный свет и слегка прищуренный взгляд Джейкоба, который придает ему безмятежный вид. Мои глаза закрыты. Я вырезаю себя из кадра, за исключением плеча, части купальника и волос.

– Мило, – говорю я.

Я поворачиваю телефон, чтобы показать Джейкобу фото. Он не смотрит, его глаза все еще на мне.

Я смотрю вниз и открываю приложение Instagram.

– Погоди. – Джейкоб быстро протягивает длинную руку к моему телефону.

– Что? Милая фотка, не волнуйся, – говорю я.

– Просто моя компания, типа, должна утверждать все, что публикуется обо мне, – говорит он.

Я хмурю брови, сомневаясь, что в этом есть логика.

– Да, они контролируют почти все в моей жизни.

– Это жестко. Я даже никогда не слышала ничего подобного. Может быть, именно поэтому дети-звезды такие безбашенные здесь, в Штатах, – им нужно больше контроля.

– Я бы все отдал, чтобы иметь хоть немного этой свободы, свободы делать свой выбор и учиться на своем опыте, – говорит он.

– Ты говоришь, как старик в теле восемнадцатилетнего подростка.

– Я чувствую себя таковым, – вздыхает он.

– Значит, мне не стоит это публиковать? – спрашиваю я.

– Просто я, типа, конкретно запрограммирован быть осторожным с тем, что пишут обо мне в Интернете. Некоторые из моих сасэн-фанатов бывают такими безжалостными в своих комментариях. Если кто-то найдет твой аккаунт и увидит мою фотографию, это может обернуться для тебя кошмаром. Я не хочу, чтобы это произошло.

– Что такое сасэн?

Джейкоб приподнимается и оборачивается, чтобы посмотреть на океан. Получает ли он передышку от тяжелой работы в Корее, находясь за многие мили от нее?

– Сасэн-фанаты – это как бы более помешанные фанаты, иногда они превращаются в преследователей, которые настойчиво пытаются узнать подробности личной жизни своих кумиров.

Я тут же приподнимаюсь и хватаю его за руку.

– Они опасны?

– Наверное, такое случается. Именно поэтому некоторым крупным звездам полагается охрана. На самом деле, я не в курсе, встречаюся ли среди моих фанатов опасные. Но у меня есть несколько очень, скажем так, восторженных поклонников, которых я часто вижу и в Интернете, и на улице. Я в порядке, не волнуйся. Просто не хочу подвергать тебя неприятностям.

– Обо мне не беспокойся. Я больше за тебя переживаю, – признаюсь я.

– Если бы я просто был актером, наверное, все было бы в порядке. Но сумасшедшие фанаты, образ жизни, все это… как-то чересчур. Там не так, как в Штатах, где фанатам достаточно мельком увидеть своих любимых актеров, приезжающих на публичные акции. В Корее ты должен дать доступ к своей личной жизни, чтобы они думали, что хорошо знают тебя. Так создаются звезды. Мы проводим больше времени на пресс-конференциях и развлекательных шоу, чем снимаем дорамы. – Он опускает голову на грудь, проводит руками по волосам. – И студия ожидает, что я буду вести себя так, будто влюблен в Мин Гён, свою партнершу по фильму. Но, Ханна, она отвратительна. Она такая злая и обращается со мной, как с дерьмом.

– Какого черта? Почему она зла к тебе? В чем ее проблема?

Он качает головой:

– Я думаю, Мин Гён глубоко несчастна. Она занимается этим слишком долго. Возможно, система ее сломала. Боюсь, я стану таким же, как она, если продолжу жить под этим нарастающим давлением. Впрочем, какой бы она ни была, говорить о ней мне совсем не хочется. Она, пожалуй, худшее, что есть сегодня в моей жизни.

Выходит, ты ее терпеть не можешь, но должен притворяться, что влюблен в нее? Вау, ты, должно быть, действительно хороший актер.

Джейкоб пускает тихий смешок.

– Я хороший актер, – скромно говорит он. – Достаточно хороший, чтобы зарабатывать приличные деньги. Теперь мы более-менее обеспечены. Я могу содержать маму и Джин Хи.

– Это потрясающе, Джейкоб.

Он кивает в сторону телефона:

– Фотка, и правда, милая.

Я пожимаю плечами.

– У меня здесь всего около тридцати подписчиков, не волнуйся. К тому же я никогда не читаю комментарии, – говорю я. Беру телефон и выкладываю фото.

Джейкоб потирает руку, стряхивает с нее засохший песок. На фоне порозовевшей кожи его ладонь кажется еще белее.

– Похоже, нам пора уходить, – говорю я.

Джейкоб натягивает майку, встает и протягивает мне руку, помогая подняться на ноги.

– Спасибо за сегодняшний день, Ханна, – говорит он. – Спасибо, что выслушала. И спасибо, что привезла меня сюда, где можно спрятаться ото всех и повеселиться. Я рад, что мы прояснили ситуацию… наконец.

– Слушай, либо это, либо каникулярная библейская школа. Пожалуй, это я должна благодарить тебя за шантаж. – Я протягиваю кулак, и он легонько ударяет его своим.

Я не умерла от того, что была мила с Джейкобом Кимом. Не знаю, как я отношусь к тому, чтобы снова стать друзьями, но в эту минуту я, возможно, готова попробовать.

Глава 10

Джейкоб

– Ой, ой, ой.

– Не двигайся, оппа, – говорит Джин Хи.

– Ты обещала, что эта липкая штука поможет, – ною я.

– Да, алоэ вера – это то, что нужно при солнечных ожогах. Так что просто потерпи и дай мне его намазать.

– Я мог бы потерпеть, если бы ты была чуть понежнее.

– Ты прям как ребенок. Нет, ну правда, как можно идти на пляж без солнцезащитного крема? И как ты собираешься расположить к себе Ханну, если ты такой слабак?

Мое тело напрягается.

– Что ты имеешь в виду, говоря «расположить к себе Ханну»? – спрашиваю я.

– О, блин, ты хочешь, чтобы я тебе это расшифровала? Мальчики такие тупые, – говорит она. – По-видимому, закатывание глаз – ключевой пунктуационный знак. – Тебе нравится Ханна. Ты нравишься Ханне. Между вами существует напряжение. Это классическая история романа. Мы с миссис Чо и нашей мамой обсуждали, что ваши отношения напоминают сюжет «Истинной красоты». Но вы, ребята, немного более замучены и медленнее догоняете. Но все равно это мило.

– Ты слишком много смотришь телевизор, – ворчу я. – А тебе всего двенадцать! Маме реально не стоит разрешать тебе смотреть всякую фигню. Во-первых, эта дорама для более взрослых детей. А во-вторых, ты начинаешь бредить. Да, мы с Ханной нравимся друг другу, но не так, как в «Истинной красоте». Мы просто друзья.

Ну, то есть это Ханна мне нравится. Разумеется. И я чувствую облегчение, что нам удалось растопить лед отчуждения. Такое чувство, что мы могли бы снова стать друзьями. И да, я, правда, думаю, что она очень милая, и в том, что я так считаю, нет ничего плохого. Мой разум начинает блуждать, почему-то вспоминаюся пухлые губы Ханны и ее с трудом заработанные улыбки, крошечная ямочка, которая изредка появляется на правой щеке, и ее загорелая, невероятно мягкая кожа.

Я откашливаюсь. И перед глазами встают ее крепкие колени и сильные, гм, локти.

– Когда я предлагала тебе найти девушку, чтобы решить проблему с Мин Гён, признаюсь, я определенно надеялась, что это будет кто-то вроде Ханны-онни. Она очень тебе подходит.

– Не вариант, – твердо говорю я.

– К сожалению, твои потенциальные варианты ужасны. Вероятно, Хан Джа – лучшее, что приходит мне на ум, но это не прокатит. Как я понимаю, тебе не нужны подружки на час, потому что то, что есть между вами, реально.

– Джин Хи! – пытаюсь я урезонить сестру.

– Как угодно, оппа, – дерзко говорит Джин Хи чуть не по слогам. Она заносит руку и сильно шлепает меня по солнечному ожогу. – Удачи в борьбе с этим. – Ее прощальный выстрел, когда она выходит из ванной, бьет не только по моей спине, но и по моему эго.

Я осторожно натягиваю футболку на обожженную спину и спускаюсь по лестнице.

Когда я вхожу на кухню, разговор прекращается и на меня смотрят четыре пары глаз. – Доброе утро!

В ответ – четыре подозрительных улыбки.

– Садись и позавтракай. Сегодня тебе потребуются силы, – говорит миссис Чо, вставая, чтобы подать мне миску риса.

– Серьезно? – спрашиваю я и поворачиваюсь к Ханне, но она опустила голову, сильно заинтересовавшись содержимым своей тарелки. – А почему?

Актерские гены я явно унаследовал не от моей мамы, если судить по тому, как преувеличенно она пожимает плечами и пытается придать своему лицу невинное выражение. Не знаю, должен ли я быть взволнован или напуган выражением лиц собравшихся вокруг стола. Я склоняюсь к последнему.

– Слушай, я тут подумала, может быть, отвезти тебя сегодня в одно место, которого нет в твоем списке? Я за него ручаюсь, – спрашивает Ханна.

Жду не дождусь.

– Конечно, было бы здорово. Я тебе доверяю. И всегда доверял.

Джин Хи радостно хлопает в ладоши.

– Это одно из моих любимых занятий в Сан-Диего, я почти уверена, что ты никогда не делал этого раньше.

– О, определенно нет, – подтверждает Джин Хи. – Однажды мы собирались пойти, но…

– Ага, – говорит мама, перебивая Джин Хи. Щеки Джин Хи розовеют.

– Я не собиралась ему ничего говорить, – бормочет она.

– Хорошо, хорошо, – улыбается мама. Кусочек водорослей застрял у нее между зубами.

– Но это просто дэбак, оппа!

Моя сестра склонна называть «дэбак» все что угодно, но волнение в ее голосе заставляет меня думать, что ей реально кажется, что это будет круто. Я заинтригован.

Я сажусь завтракать. В конце концов, сегодня мне понадобятся силы.

– Леголенд? – Мой голос срывается на фальцет, когда мы сворачиваем с автострады в сторону парка развлечений, окруженного цветочными полями.

– Да. Помнишь, в детстве мы часто обсуждали эту поездку. А твоя мама говорит, что ты так и не успел здесь побывать. Я подумала, что тебе тут может быть весело. – В голосе Ханны слышится неуверенность, взгляд сосредоточен на дороге, устремлен прямо вперед. – Если только ты не собирался сделать сегодня что-то из своего списка.

– Ни в коем случае, – шепчу я, глядя в сторону парка. Он огромен, и все в нем ярко сияет на солнце. – Это просто потрясающе.

– Джин Хи тоже очень хотела поехать с нами. Твоя мама не позволила, говорит, она должна помочь организовать сбор пожертвований в церкви. Бедный ребенок. Нам нужно устроить для нее какое-нибудь развлечение. Это ведь и ее летние каникулы, – говорит Ханна.

Мое сердце делает странный кульбит, когда я слышу, как Ханна говорит о моей сестре. Я тронут, что она заботится о ней, вот и все.

– Помнишь набор LEGO «Звездные войны», который ты получил в подарок на Рождество?

– Мне он так нравился, – говорю я, вспоминая щедрый подарок, который Ханна и ее мать преподнесли мне, когда мне было шесть лет. В то время мы не могли себе это позволить. Я почти уверен: Ханна полгода копила, чтобы подарить мне LEGO. – Я… я не взял его с собой в Корею. – Я опускаю голову, лихорадочно вспоминая, куда же подевался этот набор. Мы так спешили и так мало вещей взяли с собой, потому что не собирались задерживаться там надолго. Я перебираю в памяти любимые вещи, которые пришлось оставить. И вообще все, что осталось позади.

Но длинный список всегда начинается с Ханны. Я оставил позади Ханну. Я тут же решаю, что сегодня непременно куплю ей набор LEGO. Она будет притворяться, будто это отстой. Но я уверен – ей это понравится.

Мы паркуем машину, и Ханна быстро фотографирует указательный столб, у которого мы остановились.

Умно.

– Помнишь, как мы поехали в Диснейленд и наши мамы взяли с собой на обед ким бап и сэу ккан?

Я улыбаюсь: конечно же, я все помню:

– Нам пришлось пройти триста миль, чтобы достать сумку-холодильник, но мы не смогли найти машину…

– Нам нужен был указатель E10, – говорит Ханна. – Я всю дорогу твердила тебе про это.

– Нет, мы дошли до Е10, а ее там не оказалось, помнишь? Как я и говорил, нам нужен был F14.

Ханна качает головой.

– Определенно E10.

– Не-а, почти уверен, что это был F14, – говорю я.

– Как тебе угодно, – кричит Ханна и шепчет себе под нос: – Е10.

Я смеюсь. За ней, как всегда, должно остаться последнее слово.

– Но, боже мой, остаток дня от нас пахло рыбой! Черт, ароматизатор «креветка» в сэу ккан – это такая гадость, – говорит Ханна.

– Мне было так стыдно, – вспоминаю я.

– Слушай, цены на еду в парках развлечений – грабёж на большой дороге. Наши мамы проявили находчивость.

– С каких это пор ты стала корейской аджуммой? – спрашиваю я, слегка толкнув ее в руку.

– Тараканы и корейские аджуммы будут единственными, кто выживет, когда наступит конец света, – говорит она, сильно пихая меня в ответ. У высоких ботинок ноль гибкости, поэтому я теряю равновесие и спотыкаюсь.

– С тобой все нормально? – спрашивает она, хватая меня за руку.

Моя лодыжка слегка ноет. Теперь я могу подвергать ее чуть большим нагрузкам, ее состояние определенно улучшается. Правда, я не давал ей как следует отдохнуть.

– Да, я в порядке, – говорю я.

– Если хочешь, мы можем арендовать инвалидное кресло, – предлагает она. Ее лукавство выдает блеск в глазах.

– Ха-ха, спасибо, но я в норме.

Мы останавливаемся перед огромной вывеской ЛЕГОЛЕНД, и Ханна достает телефон. – Фото? – спрашивает она.

– Конечно, – отвечаю я, наклоняясь.

Она делает снимок и смотрит на экран.

– Мило, – говорит она, как всегда после того, как что-то сфоткает, и показывает мне экран.

Смотрю на фото: Ханна с игривой улыбкой наклонила голову набок, а я стою рядом в отработанной для прессы позе. Что-то в этой сцене меня раздражает. Это я. Я раздражаю себя. Почему я разучился фотографироваться просто, не думая, что назавтра снимок попадет в печать?

Ханна тянется к телефону, вопросительно вскинув левую бровь.

– Можем мы сфоткаться еще раз? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами и снова поднимает девайс. На этот раз я наклоняюсь и обнимаю ее. Кажется, так правильно, и я улыбаюсь, думая о том, как весело мы проведем сегодня время.

Она делает снимок и показывает мне результат.

Я киваю в знак одобрения.

Она читает вслух то, что печатает:

– ЛЕГОЛЕНД с Дж., смайлики конфетти, опубликовать.

Блин, как она хороша сейчас!

В следующую секунду у нее звонит телефон. Зрачки Ханны расширяются при взгляде на экран. Она смотрит на меня:

– Нейту пост понравился. Похоже, это подействовало.

Ура. Класс. Какой дурак.

Когда мы входим в парк, я испытываю прилив чувств. Леголенд потрясающий. Мой взгляд мечется между множеством красочных аттракционов, все так и манят меня.

Мы катаемся на Ниндзяго, на моей голове шлем виртуальной реальности, и мне очень весело было рубить плохих парней. Ханна – большая любительница всяческих состязаний, и пока я смеюсь до упаду, она сама сосредоточенность, что позволяет ей набирать больше очков, чем мне. Я притворяюсь, будто поддаюсь ей.

Аттракцион LEGO Technic Coaster страшнее, чем кажется. И хотя в вагоне куча детей, я не могу сдержать крик. Ханна искоса бросает на меня злобный взгляд, но ее рот кривится, когда она пытается сдержать улыбку.

– Руки вверх! – кричу я, когда мы поднимаемся на последнюю горку перед последним падением. Она закатывает глаза, но следует моему примеру. На последних поворотах мы оба уже кричим и улюлюкаем, пока вагончик не останавливается.

Мы гуляем по парку, катаемся на аттракционах и играем в игры. Все это менее агрессивная версия того, что можно найти в других парках развлечений, таких как Lotte World в Сеуле, судя по фотографиям, которые я видел. Но для меня это идеально. Я не признаюсь, что немного очкую, и Ханна никак это не комментирует.

Нам на глаза попадается аттракцион с большим пиратским кораблем.

– О, смотри, это как раз для тебя. – Я указываю на табличку с надписью Captain Cranky’s Challenge.

– Хо-хо-хо, – говорит она. На ее лице появляется улыбка и неуловимая ямочка. Ханна долго смотрит, как пиратский корабль раскачивается взад-вперед, поворачивается ко мне, и я чувствую, что она колеблется. Дети внутри громко кричат, а в ее глазах неуверенность. Может быть, очкую не только я. Эта мысль меня несколько успокаивает.

– Что думаешь? Хочешь попробовать? – спрашиваю я.

– Да, давай сделаем это, – говорит она. Она хочет казаться храброй.

Мы садимся и пристегиваемся ремнями. Когда корабль начинает медленно двигаться, я хватаю ее за руку и крепко держу. Я не смотрю на нее. Я просто хочу, чтобы она знала, что мы вместе на этой извилистой дорожке. Она чуть-чуть поворачивает руку и переплетает наши пальцы. И эта небольшая перемена в том, как мы держим друг друга за руки, заставляет мое сердце биться быстрее.

Я украдкой смотрю на нее, сидящую рядом, как раз в тот момент, когда она оглядывается на меня. Мы на секунду цепляемся взглядами и при этом не прекращаем улыбаться.

– Готова? – спрашиваю я.

– Тебе ли не знать, – отвечает она.

Корабль начинает вращаться, подталкивая Ханну ко мне. Наши соединенные руки скручиваются под странным углом, поэтому я отпускаю ее руку и обнимаю ее за плечи. Она замирает на секунду, но, прежде чем успевает вырваться, машина внезапно переключается и начинает крутиться в другом направлении. Я невольно наклоняюсь, и до того, как успеваю это осознать, моя голова оказывается на коленях Ханны. Мои щеки горят. Я стараюсь подняться, но тут корабль вновь меняет направление, и моя рука приземляется прямо на грудь Ханны.

Я поворачиваюсь к ней лицом, ее глаза широко раскрыты от шока.

– Э-э, извини, – бормочу я, быстро приводя себя в порядок. – Я не хотел тебя ощупывать.

Короткое мгновение мы пялимся друг на друга, а в следующее уже заливаемся смехом: корабль неожиданно так сильно качнуло, что нас обоих швырнуло к человеку, сидящему с другой стороны от меня.

Теперь я извиняюсь уже перед ним.

Волосы Ханны развеваются на ветру, а выражение лица нежное и светится радостью.

Мое сердце раскрывается и болит, когда я смотрю, как она смеется, пока наши тела бросает из стороны в сторону. Она такая красивая, что у меня перехватывает дыхание.

Она поворачивается и ловит мой взгляд… снова.

На этот раз Ханна хватает меня за руку и еле слышно произносит:

– Я тебя держу.

Я понимаю, что это так. И как бы часто и круто ни менялось движение корабля, как бы сильно нас ни качало и как бы ни колотилось мое сердце, я вдруг ощущаю, что мое душевное равновесие восстановилось. Здесь, где мир, кажется, принадлежит только нам двоим, она держит меня. А я держу ее.

– Ты, походу, гордишься собой, да? – спрашивает Ханна.

– Я только что победил тебя и всех остальных в Dune Raiders! – кричу я. Я оглядываюсь на шесть крутых горок, которые только что покорил. Меня распирает от гордости.

– Ты тяжелее меня на пятьдесят фунтов, а всем остальным по шесть лет, – замечает Ханна. Моя грудь сдувается от стыда.

– Ну что, теперь ты готова обменяться пакетами? – спрашиваю я.

Мы с Ханной расстались на пятнадцать минут, пока каждый заходил в сувенирный магазин. Она сказала, что ее пакет для меня. Забавно, потому что мой пакет для нее.

Она протягивает свой, и я передаю ей свой.

Мы одновременно заглядываем внутрь.

– Охренеть, – говорю я.

– Боже мой, – говорит она.

Я достаю набор LEGO «Тысячелетний сокол». Это не совсем тот же набор из серии «Звездные войны», что был у меня в детстве, но он потрясающий. Это, пожалуй, самая крутая вещь, которую мне приходилось держать в руках.

Я поднимаю глаза и вижу, как зрачки Ханны расширились от удивления. Она достала набор LEGO «Сейлор Мун», который я нашел для нее в магазине. Она медленно поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

– Это самая классная вещь во всем мире, я говорю это от всего сердца, – восхищенно шепчет она. Детская искренность и простодушное удивление в ее голосе так прекрасны, что я не могу сдержаться. Я обнимаю ее и целую в макушку.

– Я рад, что тебе нравится.

– Я в восторге. А тебе нравится твой?

– Лучший подарок, который я когда-либо получал, – отвечаю я.

Ханна поднимает подбородок, указывая на что-то позади меня.

– Что? – спрашиваю я, оглядываясь. – Ты их знаешь?

Какая-то группа девушек таращится на нас.

– Не-а, но у меня такое чувство, что они знают тебя, – говорит она.

Мой телефон гудит. В Корее еще нет и четырех утра, поэтому вряд ли звонит мой менеджер или кто-то из компании.

Еще один бжик. Еще одно сообщение.

Я смотрю вниз, чтобы прочитать сообщение, и слышу вздох и визг.

– Я думаю, это он.

– Он здесь.

– Он действительно травмирован. Посмотри на его лодыжку.

– А что это за девушка с ним?

– Интересно, что случилось с Минги.

Нас окружают голоса, стреимительно растущая толпа приближается.

Ханна поворачивается ко мне, широко распахнув глаза от изумления.

Я пожимаю плечами, потому что понятия не имею, откуда все знают, что я здесь. Разве что… Ханна выложила нашу фотографию у входа в ЛЕГОЛЕНД.

– Гм, все произошло неожиданно быстро, – ворчит Ханна, глядя на свой телефон. – Двадцать семь репостов. Какого черта? И они разыскали тебя всего за час?

– Извините за беспокойство, не могу ли я получить ваш автограф? – К нам подходит какая-то девушка, а толпа начинает нас окружать. Симпатичная блондинка смотрит на меня с благоговением, и лишь на мгновение отрывается, бросив убийственный взгляд на Ханну.

Я беру ее ручку и пишу свое имя на ее карте ЛЕГОЛЕНД. Мне в лицо тычут еще три карты. Непрерывное жужжание моего телефона наконец прекращается, но сменяется зловещим рингтоном музыкальной темы Дарта Вейдера.

Хэ Джин.

– Извините, я на одну секунду, – говорю я толпе, прикладывая телефон к уху. Бегло осматриваю группу девушек и нахожу Ханну в стороне. Протягиваю руку, она хватает ее и я тащу ее за собой, просто на всякий случай.

– Привет, – говорю я в трубку, – могу я тебе перезвонить?

– Джин Сок, объясни мне, почему по Интернету гуляет твоя фотография с девушкой, которая не является Минги. Ты действительно решил игнорировать все, что я советую тебе делать и не делать? Что непонятного в словах «держаться подальше от публики»? – спрашивает она. Для любителя ее речь звучит совершенно нормально. Но мне-то лучше знать. Чрезвычайно резкий акцент на букве «к» в моем имени говорит о раздражении и разочаровании.

У меня слишком хорошее настроение, чтобы мне ломали кайф.

– Хэ Джин, объясни мне, почему ты сейчас проверяешь Google Alerts. Разве ты не должна в это время спать? Послушай, у меня тут группа фанатов, американских фанатов, которые стоят и просят автографы. Я уверен, ты бы хотела, чтобы я поблагодарил их за то, что они смотрят наше шоу, – говорю я. – Я перезвоню тебе позже. Поспи немного, Хэ Джин. – Я отключаюсь. Уверен, что мне еще придется заплатить за это.

– Все хорошо? – спрашивает Ханна. Голос у нее обеспокоенный и немного взволнованный. Ей никогда раньше не приходилось прорывать окружение фанатов. Здесь не меньше тридцати человек и, кажется, толпа все прибывает. И я уже могу сказать, что американские фанаты немного более напористые, более агрессивные.

Я окидываю взглядом толпу фанатов, ожидающих автографа. Пытаюсь проглотить поднимающееся и, как торнадо, набирающее обороты разочарование. В животе разрастается тревога. Совсем скоро она захватит мои легкие, и я задохнусь.

Я знал, что этот день слишком хорош, чтобы быть правдой.

Ханна сжимает мою руку, и это возвращает мое внимание к ней. Я помню, как она сказала на пиратском аттракционе «Я тебя держу». Она проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья. Ее глаза сосредотачиваются на толпе, а выражение лица решительно. Это то же самое выражение, которое я видел, когда мы были детьми и надо мной издевались. Тот же взгляд, что я видел в бассейне, когда у меня чуть не случилась паническая атака.

Она хочет спасти меня.

Она держится немного впереди меня, контролируя положение. Она выпрямляется, чтобы продемонстрировать силу и власть. Она крошечная, но даже я это замечаю.

– Всем привет. Мне очень жаль, но вы не могли бы просто дать Джейкобу, ну, я имею в виду Джину Соку немного личного пространства? Сегодня у него не так много времени, а Джин очень хочет еще покататься на аттракционах. – Она достает свой телефон и несколько раз нажимает на экран. – Джин, у тебя осталась пара часов, а потом мне нужно отвезти тебя на частное мероприятие в Дель Мар.

Я просто стою, лишившись дара речи, и наблюдаю за работой мастера. Черт, как она хороша. Может, Ханне стоит попробовать себя в роли актрисы. Даже я убежден, что сейчас она работает моим менеджером или личным помощником, или кем-то в этом роде.

Она поворачивается и встречается со мной взглядом. Она говорит со мной глазами, ее зрачки расширяются, повторяя одно и то же до тех пор, пока я не улавливаю смысл. «Прими эстафету, Джейкоб», – умоляют ее глаза.

– Да, да, спасибо всем. Я могу очень быстро дать еще несколько автографов, а потом мне нужно идти, – подхватываю я. Я подписываю листки бумаги, которые мне протягивают вместе с ручками. Я не согласен ни на какие селфи, но меня и Ханну все равно фотографируют.

– Окей. – Она поворачивается спиной к толпе. – Простите, но Джину пора уходить. Он очень благодарен вам, своим американским фанатам, за проявленный энтузиазм.

Я машу рукой собравшейся толпе, улыбаюсь и несколько раз кланяюсь. А потом Ханна тянет меня к выходу.

– Это было… нечто, – говорит она. Она запыхалась, хотя мы едва прошли пятьдесят футов. Адреналин. – Так вот каково это?

– Ага. – Я киваю. – Как-то так. Не хочешь объяснить мне, когда ты стала такой хорошей актрисой?

Она качает головой:

– Я не актриса. Просто хотела помочь.

– Спасибо, – говорю я. – Итак, ты только что это познала. Мои фанаты могут быть, мягко говоря, полны энтузиазма. Могут быть комментарии – нет, обязательно будут комментарии – от людей, которым интересно, кто ты такая и какую роль играешь в моей жизни. Знаю, ты сказала, что не читаешь их, но я не хочу, чтобы ты пострадала. Я шантажировал тебя, чтобы ты помогла мне выполнить все то, что я наметил и занес в список желаний. Но если хочешь отказаться, просто скажи. Я не проболтаюсь твоей маме про лагерь спасателей или что бы то ни было еще. Обещаю.

Она пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения.

– Да нет, все в порядке. Я просто беспокоюсь о тебе, мне не нравится, когда на тебя так наседают. Даже представить не могу, насколько хуже в вашей Корее.

– И в Сингапуре. По какой-то причине я популярнее всего в Сингапуре.

– Впечатляет, – фыркает она. – Интересно, мой папа тоже твой фанат? – Она кривит рот.

Интересно, когда Ханна в последний раз видела своего отца. Ей было невыносимо грустно, когда он переехал, и мне понадобились недели, чтобы заставить ее хоть чуть-чуть улыбнуться. Боже, я не могу видеть ее такой грустной. Я быстро меняю тему.

Мой телефон снова звонит. Хэ Джин. Я оглядываюсь на Ханну, но она погружена в свои мысли. Нажимаю красную кнопку и перевожу вызов на голосовую почту.

– Ханна?

– Да, – говорит она, оглядываясь на меня.

– Я чувствую, что буду говорить это много раз, но спасибо за сегодняшний день. Я знаю, что был козлом, шантажируя тебя. Но я не получал такого удовольствия с… ну, наверное, со вчерашней поездки на пляж. – По правде говоря, каждая минута, проведенная с Ханной, независимо от того, делаем мы что-то или просто молчим, доставляет мне больше удовольствия, чем я получил за три года.

– Я тоже, – говорит она, демонстрируя ямочку на правой щеке.

И на мгновение я перестаю беспокоиться о звонках от Хэ Джин, фансервисе с Мин Гён, переговорах о контракте, деньгах, моем будущем. Мне важно лишь то, что, по-моему, я вернул друга. Сейчас это все, что мне нужно.

Глава 11

Ханна

Я видела выражение лица Джейкоба каждый раз, когда его телефон звенел от уведомления, каждый раз, когда он говорил о своей жизни в Корее и постоянном стрессе. Это лицо человека, сломленного давлением, сдерживающего тревогу, которая вот-вот возьмет верх. Чувство вины охватывает меня, и внутри все сжимается. Как будто мои внутренности грозят мне пальцем: «Ты должна была оставаться его лучшим другом, – насмехаются они. – Он нуждался в тебе, а ты его заблокировала».

Я не совсем понимаю реальность, в которой он живет. Какие-то незнакомцы желают разузнать все о его личной жизни; фанаты ищут в Интернете какие-нибудь свидетельства того, где он находится, а затем отправляются на поиски в надежде встретиться с ним; страх быть уволенным студией, требующей от него много больше, чем следует, за работу, которую он выполняет, будучи единственным кормильцем своей семьи.

Ему всего восемнадцать.

Хорошо, что у меня есть силы хоть что-то сделать для него этим летом. У меня есть время наверстать упущенное. И я полна решимости помочь Джейкобу провести лучшее лето в его жизни.

Мой телефон гудит от нового сообщения.

Шелли: Сегодня вечеринка у Лиз. Приведи Джина Сока, если сможешь.

Шелли: А еще Нейт интересуется, будешь ли ты у Лиз.

Я пялюсь в экран, эмоции скручиваются в клубок. Вот уже пару дней я даже думать забыла о Нейте. Джейкоб уедет в конце лета, и мне придется продолжить свою жизнь с того места, где я поставила ее на паузу. Я не могу отказаться от своего плана по возвращению Нейта, потому что он к тому времени может начать встречаться с Су Ён. Но мне нужно наверстать с Джейкобом три года потерянного времени. Как я могу уделять внимание и Джейкобу, и Нейту?

Это лето, чёрт возьми! Страх и драма должны уйти в отпуск. Я в отпуске. Я потрясаю кулаком в воздухе. Проклятье, вселенная! Как ты смеешь!

Я отправляю Шелли смайлик с поднятым вверх большим пальцем и спускаюсь на кухню.

Мама и миссис Ким сидят на корточках над большими ведрами капусты, покрытыми пастой чили. Похоже на место преступления. Пахнет по-райски. Пряно, остро, по-домашнему.

Я наклоняюсь над ними и радостно вздыхаю.

– Не могу дождаться, когда это можно будет съесть, – говорю я.

– Ты полюбила кимчи? – спрашивает миссис Ким.

– На это ушло семнадцать лет, однажды я уговорила ее попробовать, и ей понравилось, – отвечает мама.

Они смеются, и волосы у меня на затылке встают дыбом, кулаки сжаты, я готова к бою. Я раздражена. Послушайте, может, я и избегала корейского дерьма, когда росла, но я не хочу быть ходячим анекдотом. Значит так, я не владею языком. Я не слушаю K-pop и не смотрю дорамы. Я живу не ради того, чтобы есть корейскую еду. У меня от нее случается изжога, окей?

Противно, что я так защищаюсь. Моя реакция на любой предполагаемый вопрос о моей «корейскости» нездорова, я должна перестать изображать из себя жертву. Я та, кто я есть.

– Что с тобой? – Джейкоб заходит на кухню, в его добром голосе слышится неподдельная озабоченность. Видимо, кризис идентичности отразился на моем лице.

– Да так, ничего особенного, – я спешу его успокоить. – Слушай, в твоем списке желаний не значится случайно чего-то вроде домашней вечеринки? – Быстро сменить тему, чтобы не зацикливаться на своих эмоциях, – моя фишка. Я задерживаю дыхание, надеясь, что это подействует на Джейкоба.

– Ага. – Вот и все, что он мне отвечает. Но его взгляд задерживается на мне, он еще не готов отпустить меня с крючка.

– Точно. По-моему, там был такой пунктик, что-то вроде «сходить на грандиозную летнюю вечеринку», – поддразниваю я, цитируя дословно одно из его списочных пожеланий. Я уже не первый раз прикалываюсь над ним по поводу его списка, потому что этого просто невозможно не делать.

Он качает головой и улыбается. Он снисходительно относится к моим подначкам.

– Ладно, будь готов к восьми, – говорю я и направляюсь в свою комнату. Мне еще предстоит кое-что сделать.

Беру свой ноутбук и распластываюсь на кровати. Пора. Я открываю Netflix и вбиваю в строку поиска «Любовь и Сеул». Появляется красивое лицо мальчика, которого я только что оставила внизу. Он пристально смотрит в глаза великолепной корейской девушке. Навожу курсор на кнопку воспроизведения. Пора узнать, из-за чего вся эта суета вокруг.

Три серии спустя мои глаза уже красные от слез. А я все никак не могу остановиться. Вообще-то я никогда не плачу. Этого не случалось годами, ни слезинки. А тут вдруг такой водопад.

Но серьезно, почему жизнь так жестока и несправедлива к этой паре? Молодые влюбленные всеми силами стараются сохранить свои чувства. Что еще им предстоит вынести? Я украдкой смотрю на часы, прикидывая, удастся ли посмотреть еще одну серию, прежде чем начну готовиться к вечеринке. Черт, уже семь тридцать.

Стук в дверь застает меня врасплох, а при виде того, кто входит в мою комнату, я совсем растерялась. На нем черные брюки, белая рубашка и черный узкий галстук, свободно висящий на шее. В руках он держит пиджак. Это он.

Я морщусь и опять заливаюсь слезами.

– Ханна? – Руки Джейкоба обвивают меня и притягивают к себе, его подбородок ложится мне на голову. – Что случилось?

Что случилось? Мать Вон Джина только что попала в автомобильную катастрофу; она всеми силами пытается разлучить сына с Сон Хи, и ей так не терпится это сделать, что в ход идет даже отвратительная лживая уловка. Вон Джину не хочется верить, что Сон Хи его предала, в нем борются противоречивые чувства. Его возлюбленная в смятении, она не понимает, почему он так холоден с ней. Идет дождь, а она забыла свой зонт в школе. Это уже чересчур.

И… почему для вечеринки Джейкоб напялил этот чертов костюм.

Я вырываюсь из его объятий.

Он смотрит мне в глаза, выражение его лица совсем не то, что было у Вон Джина, его персонажа. Так вот что значит хорошая актерская игра.

Большой палец Джейкоба вытирает слезу, скатившуюся по моей щеке.

– Ты не можешь быть на вечеринке в этом, – сообщаю я. – А еще я начала смотреть «Любовь и Сеул».

Проходит две целых четыре десятых секунды, пока Джейкоб наконец кивает, поворачивается и уходит обратно в свою комнату.

– Галстук снять? – спрашивает он в дверях.

– Ага, и пиджак, – говорю я. – И рубашку с пуговицами, – добавляю я. – И может быть…

– Ладно, ладно, – легко соглашается он. – И на какой же ты серии остановилась?

– Ну, я только что досмотрела третью.

Он кивает, растягивая губы в задумчивости.

– Это только начало. Приготовься – дальше будет хуже, – говорит он, заходя в комнату и закрывая дверь.

Мое сердце разрывается.

Я в оцепенении шагаю из угла в угол по своей комнате. Из-за стены до меня доносится приглушенный голос Джейкоба. Кажется, он чем-то расстроен. Злится, что я велела ему переодеться? Я подхожу ближе к стене и, прислонив к ней ухо, прислушиваюсь. Чувствую себя немного виноватой, но это не мешает мне подслушивать.

– Она не может этого сделать, – ворчит он. – Я не позволю ей так поступать.

Мое сердце сжимается. Конечно, он зол на меня. Я должна была предупредить его о соответствующем летней вечеринке подростков дресс-коде. Он явно думал, что прекрасно сшитый костюм – это чертовски сексуально. Наверняка актеров обязывают так одеваться для публичных мероприятий. Я не хотела его смущать.

Его тяжелые шаги удаляются из комнаты, я слышу, как он спускается по лестнице.

Я в спешке натягиваю джинсы с дырками на коленях и розовую блузку без рукавов. Быстро провожу по губам сливовым блеском и торопливо крашу ресницы щеточкой для туши. Этого должно хватить. Больше с опухшими глазами сделать ничего нельзя.

Я бегом спускаюсь по лестнице, чтобы попытаться уладить конфликт с Джейкобом.

Он стоит в гостиной спиной ко мне и смотрит в свой телефон. Чувствую, как напряжение от него распространяется по всей комнате. Он переоделся, но все же оставил черные брюки, облегающие и укороченные до щиколотки. Он одет в белую футболку с V-образным вырезом, которая идеально ему подходит. А на ногах у него чаксы. Он не похож ни на одного из парней в моей школе. Он похож на звезду. Звезду с красивой попой.

О боже.

Что это со мной?

С моих губ слетает еле слышное «ой».

Джейкоб оборачивается и кладет телефон в карман. Он ловит мой взгляд, а затем его взгляд медленно опускается вниз – он изучает каждый дюйм моего тела. На меня никогда еще так не смотрели. Я не могу понять, что это значит. Поэтому я запоминаю свое недоумение, чтобы поперематывать его позже.

Суровое лицо Джейкоба смягчается, он улыбается.

– Все хорошо? – спрашиваю я и сжимаю руки в кулаки, ожидая ответа. – Ты выглядишь, эм, немного расстроенным.

Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

Открывает глаза и качает головой:

– Мой менеджер сообщила, что собирается привезти в Сан-Диего Мин Гён, и студия считает, что это хорошая идея.

– Что? Зачем им сюда приезжать? Для чего? – Я не знаю, почему паникую. Но я не хочу, чтобы Джейкобу помешали провести лето по своему усмотрению. Зачем его заставляют работать даже в отпуске? И я не отвечаю за то, что сделаю с этой Мин Гён, если она все-таки приедет сюда и посмеет как-нибудь навредить Джейкобу. (Да, я отдаю себе отчет в том, что она превосходная актриса, и да, я тащусь от ее исполнения роли Сон Хи в сериале).

Джейкоб пожимает плечами:

– Мне это неизвестно. Я никогда даже не пытался понять их логику. Видимо, мой мозг устроен иначе, чем у менеджеров и сотрудников компании. Я не занимаюсь студийной политикой. Я просто снимаюсь в шоу, получаю деньги и перехожу к следующим съемкам. Я устал от всего этого микроменеджмента. Иногда я задаюсь вопросом, стоит ли мне вообще заниматься этим и дальше.

Его признание шокирует меня.

– Серьезно? Но у тебя же так хорошо получается! – говорю я. Я отказываюсь в это поверить, ведь зарыть такой талант в землю было бы преступлением.

Он усмехается:

– Спасибо. Я так понимаю, сериал тебе нравится? Ты действительно плакала впервые за три года?

Я хмурю брови.

– Так и есть. А как тут не расплакаться, когда на экране эмоции так и кипят? На долю этих влюбленных уже выпало столько страданий, почему жизнь подбрасывает им все новые сюрпризы? – Я ловлю себя на том, что заливаюсь краской.

Джейкоб с трудом прячет улыбку. Ценю его усилия.

– Добро пожаловать в мир корейских дорам. Знаешь, давай на время забудем о шоу и поедем веселиться. Что мне нужно знать об этой вечеринке?

Я морщу лицо, не совсем понимая, о чем он спрашивает.

– Ой, извини. Я привык готовиться к мероприятиям. Типа, какую роль мне нужно сыграть, кем нужно быть, чтобы добиться успеха, какой цвет одежды мне следует носить, чтобы получить более высокие рейтинги.

Таков мир Джейкоба. Он ни на минуту не может расслабиться, просто побыть самим собой. Ему приходится думать прежде всего о том, как бы не обмануть ожидания менеджера и не нарушить прописанных в контракте условий. Я и представить не могу, каково это. Время от времени выработанная годами привычка дает о себе знать, и меня это не устраивает. Но чем я могу ему помочь?

– Ты не должен играть никакой роли, будь самим собой. Неважно, кто придет на эту вечеринку. Мы с тобой отлично проведем время.

– Клево. Мы просто обязаны повеселиться! – подхватывает он, и на его лице сияет идеальная актерская улыбка.

В эту секунду я твердо решаю, что сегодня вечером важно лишь то, что Джейкоб получит шанс расслабиться. Меня не волнуют Нейт, Су Ён, фанатки и Минги. Меня волнует только одно: сможет ли Джейкоб хоть на время забыть об актерстве. Я буду рядом, если ему все-таки придется напомнить, что нужно оставаться самим собой. Я должна ему помочь хоть в этой малости, и тогда, возможно, только лишь возможно, он поверит, что все может быть и будет хорошо.

Из дома Лиз доносится музыка, на заднем дворе слышны громкие голоса. Когда мы ступаем на порог, все взгляды устремляются на нас.

– Почему ты не сказала нам, что знаешь Кима Джина Сока? – Брейди Лайонс хватает меня за локоть, оттаскивает от Джейкоба и шепотом выкрикивает свой вопрос мне в ухо. Я оглядываюсь и вижу, что Джейкоба уже тянут в другую сторону. – Откуда ты его знаешь? Это что-то типа корейских связей? – допытывается Брейди. О каких «корейских связях» она говорит? – Ты хочешь знать, все ли корейцы родственники или что-то в этом роде?

– Нет, нет, не то. Хотя погоди, разве все корейцы не являются потомками нескольких династий? Так вот откуда ты его знаешь!

– Извини, у меня нет с собой результатов теста 23andMe, – хмыкаю я. Хватает же этой девушке наглости.

Что-то привлекает взгляд Брейди, она отпускает меня и тянется к новому блестящему предмету. О-о, этот новый блестящий предмет – Джейкоб, со всех сторон окруженный льстивыми фанатками. Отказываюсь верить, что считала этих людей своими друзьями.

Да и были ли они друзьями на самом деле?

Я намерена как можно скорее освободить его от навязчивых поклонников, но внезапно путь мне преграждает огромная гора.

– Привет, Ханна. Рад, что ты пришла на нашу вечеринку, – говорит Нейт. Он смотрит на меня сверху вниз, в его глазах какой-то нехороший блеск.

– Привет, Нейт. – Я встаю на цыпочки, чтобы через его плечо разглядеть в толпе Джейкоба и убедиться, что с ним все в порядке. Что-то мокрое капает мне на руку. Нейт держит в руке Bud Light. Отлично, только не снова.

Нейт смотрит на меня, решительно стиснув зубы. Я начинаю сильно беспокоиться, что будет дальше. Пожалуйста, не надирай Джейкобу задницу.

– Как поживаешь?

– Хорошо, спасибо. А ты? – Разговор не клеится, кажется вынужденным. Я внезапно забываю, как играть эту игру. Раньше я превращалась в ту версию, которую хотел видеть собеседник. Типа, как Джейкоб, когда спросил, какую роль он должен играть на вечеринке. Я понимаю, что тоже всегда играю ту или иную роль.

За исключением последних дней, проведенных с Джейкобом.

– Я видел, ты пришла на вечеринку с Кимом Джином Соком. А вчера вы вместе были в Леголенде.

– Да, – просто отвечаю я. Пытаюсь придумать, что бы добавить, но ничего не приходит на ум.

– Как бы то ни было, Ханна, мы с тобой… – Я поднимаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Нейтом, и моя спина выпрямляется при виде его лица: взгляд ласковый, брови слегка приподняты вопросительно, а в уголках рта играет легкая улыбка. – Я скучаю по тебе. Знаю, я сказал, что, по-моему, у нас нет ничего общего. Но теперь я убедился, что ты любишь корейские дорамы и все такое, и готов признать, что общего у нас не так уж и мало.

Походу, Джейкоб оказался прав. То, что я проводила с ним время, реально привлекло внимание Нейта, и он действительно начал ревновать. Парни такие неандертальцы.

Хочу сказать Нейту, что он ошибается, я не люблю корейские дорамы. Но вспоминаю, что не далее, как сегодня после обеда, погрузилась в мир «Любви и Сеула», и я уже не так уверена на этот счет.

Нейт наклоняется ко мне:

– Ханна, я думал о нас.

Ладно, по всей видимости, это происходит прямо сейчас. Это хорошо, верно? Я должна сказать Джейкобу, что его прогноз сбылся быстрее, чем я могла рассчитывать, и оказался лучше любого моего плана по возвращению Нейта. Он наверняка получит большое удовольствие от этого. Джейкоб обожает быть правым.

Нейт пытается сказать мне, что хочет снова быть вместе. И я хочу…

В памяти всплывает лицо Джейкоба.

Я больше не слышу, что говорит Нейт, не смотрю на него. Отступаю в сторону, ищу глазами Джейкоба, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Теперь он стоит у бассейна с другой группой девушек. Сквозь громкую музыку и гул голосов я слышу противную трель их хихиканья. Глаза Джейкоба встречаются с моими, он тут же переводит взгляд на Нейта. Его брови хмурятся, но он быстро отводит взгляд и смеется. Что бы ни говорила Сара Мартин, это, по-видимому, самая смешная вещь на свете.

Мои щеки заливает жар, и я закатываю глаза. Я гораздо забавнее, чем Сара Мартин.

– Ханна, ты меня слушаешь? – спрашивает Нейт.

– Эм, да-да, конечно. Так о чем ты?

– Я уверен, что теперь, по крайней мере, нам есть о чем поговорить. У нас есть общие интересы. Например, Ким Джин Сок. Круто, что ты с ним знакома.

– А при чем тут он? – По правде говоря, если Нейт настаивает, чтобы мы снова были вместе только из-за моей дружбы с Джейкобом, я могу просто закричать. – Ты тоже с ним знаком. Мы оба его хорошо знаем.

Нейт склоняет голову набок, щурит глаза, словно ничего не понимает.

– О чем ты говоришь? Я познакомился с ним всего пару дней назад в бассейне. – Неужто он реально такой тупой?

Я качаю головой.

– Нет, ты знаешь его много лет. Ким Джин Сок – это Джейкоб Ким, мой лучший друг детства. – Я не напоминаю Нейту, как он мучил и доставал нас. Не знаю почему. Я часто задаюсь вопросом, помнит ли он что-нибудь из своих мерзких проделок, ведь он ни разу за три года даже не заикнулся о них. Возможно, избирательная память важна для самосохранения. Впрочем, я тоже недалеко ушла. Я обвинила Джейкоба в предательстве, но предпочла не вспоминать, что именно я прекратила всякое общение с ним.

Нейта охватывает оторопь, когда он слышит, кто такой Джин Сок.

– Да ну на хер! Это Джейкоб Ким? Тот мелкий тип, что повсюду за тобой таскался? – Он трясет головой, словно пытается размотать клубок воспоминаний или собрать кусочки пазла. – Неужто это тот самый чел, который куда-то пропал прямо перед первым годом старшей школы? Я напрочь о нем забыл. А он просто уехал из города и теперь вернулся большой звездой. Эпично. – Нейт одобрительно кивает. – Но в конце лета он возвращается в Корею, верно? Значит, он снова уедет?

Я чувствую покалывание в сердце, я не была готова к внезапной боли. Джейкоб снова уедет. Как раз тогда, когда мы только-только начали возвращаться к нам прежним. Но нам еще так много предстоит сделать, столько всего еще осталось в его списке.

– Каком списке? – недоумевает Нейт.

Черт, я произнесла это вслух.

– Гм, ну, у него есть целый список того, что он хочет сделать в Сан-Диего во время каникул. Знаешь, типа обычные вещи. То, чего он не может себе позволить, когда занят работой в Корее. И я должна, вернее, я хочу помочь ему. Я сейчас целиком в его распоряжении. И у меня просто нет времени ни на что и ни на кого больше.

Это мой способ сказать Нейту «подожди, пожалуйста», пока я проведу лето с Джейкобом. Мы с Нейтом можем возобновить отношения, когда начнутся занятия, потому что Джейкоба здесь уже не будет. Ой, опять колет сердце. Может быть, мне нужен антацид.

– Все ясно, это очень мило с твоей стороны. Но я все равно хочу встретиться, чтобы поговорить о нас.

Это именно то, на что я надеялась: привлечь внимание Нейта, вернуть его. Нам действительно есть что выяснить. Верно? Я просто предпочла бы, чтобы это произошло не прямо сейчас. Не в тот момент, когда мои так называемые друзья виснут на Джейкобе.

– Конечно, Нейт. Нам обязательно нужно поговорить, – соглашаюсь я. – Напиши мне.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг Нейт одной рукой с силой прижимает меня к себе. В растерянности я упираюсь кулаком ему в грудь, восстанавливая равновесие и стараясь высвободиться.

Краем глаза замечаю, как Джейкоб бросается к нам с Нейтом. Я вспоминаю про его лодыжку, пока он протискивается сквозь толпу. Должно быть, он чувствует себя лучше, раз двигается так быстро. Он видит, куда обращен мой взгляд, и его зрачки расширяются. Внезапно он снова начинает хромать. И хромает чуть ли не больше, чем неделю назад. Его лицо перекашивается от боли, он тихо вскрикивает.

Я освобождаюсь от хватки Нейта и иду к Джейкобу.

– Джейкоб, у тебя опять болит лодыжка? Черт, я думала, она почти зажила. Тебе следовало надеть бандаж.

Джейкоб обнимает меня за плечо и наклоняется к моему уху.

– Да, э-э-э, мне очень, очень больно. Давай посидим где-нибудь, может, в доме, где тихо, подальше от него? – Джейкоб подбородком указывает на Нейта, прищуривает глаза и пронзает его взглядом.

– О, хорошо, да. – Я обнимаю его за талию и помогаю доковылять до двери.

Какие-то девушки интересуются, что с ним случилось. Кто-то пытается его сфотографировать. Я спрашиваю, не лучше ли ему, но он молча смотрит на меня сверху вниз и улыбается, его глаза лучатся счастьем.

– Что такое? – спрашиваю я.

Он только качает головой и ничего не отвечает. Просто продолжает улыбаться.

– Чудак, – бросаю я, скрывая улыбку. Для человека с травмированной лодыжкой он точно счастлив.

Из дома мы выходим на крыльцо, там пусто и тихо. Я помогаю Джейкобу сесть в кресло-качалку, сама сажусь рядом.

– Давай, когда состаримся, тоже поставим на крыльцо такие кресла, – говорит он.

Я даже не сомневаюсь, что он уже строит планы на нашу старость. Мы и раньше так дурачились, полагая, что навсегда останемся друзьями. Минус три года, когда мы ими не были. Но это, кажется, старые новости.

– Я видела, как ты беседовал с какими-то девушками, – говорю я. Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрек.

– Я видел, как ты беседовала с Нейтом, – спокойно отвечает он. Думаю, он лучше скрывает свои эмоции, чем я.

– Пожалуй, ты был прав. Он видел меня с тобой, и это его сильно задело.

– Отлично, – говорит Джейкоб. Голос у него ровный.

Я меняю тему.

– А в Корее молодежь устраивает домашние вечеринки? – Я не хочу сейчас говорить о Нейте.

Луна огромная и яркая, и в лунном свете я вижу, как Джейкоб недовольно морщится.

– Единственные вечеринки, где я бывал, – это домашние посиделки с мамой и сестрой. Покупали немного мороженого с шоколадным соусом, если нам реально хотелось оторваться.

– Знаю, это прозвучит странно из моих уст, но я давно хотела съездить в Корею, посмотреть, какая она. Хочу поесть ттокпокки на ночном рынке, посидеть в кафе и попробовать переслащеный кофе, охладиться патбинсу со свежими фруктами и сгущенным молоком и, о боже, этими маленькими шариками моти.

Джейкоб смеется:

– Конечно, это самое лучшее в Корее, особенно если тебе есть, с кем их разделить.

Я медленно киваю, понимая, что, вероятно, даже не имеет значения, где живет Джейкоб, ведь у него совсем мало свободы, чтобы наслаждаться обычной жизнью.

– Мы с тобой и в Сан-Диего можем попробовать кое-что из этих лакомств. А лучше поехать в корейский квартал в Лос-Анджелесе. А потом, кто знает? Когда я вернусь из Кореи, ты сможешь показать мне еще кое-что интересное. – Джейкоб отталкивается ногой от пола и раскачивается на кресле. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты побывала в Корее. – Помолчав с минуту, он вдруг говорит: – Кстати, наш список на лето становится все длиннее. Успеем ли мы выполнить все пункты до того, как я должен буду уехать?

Сегодня уже второй раз мне напоминают об отъезде Джейкоба. Я потратила столько времени, злясь на него. И теперь у меня почти не осталось времени, чтобы оттянуться в его компании. Вот бы ему вообще не пришлось возвращаться.

У меня наворачиваются слезы на глаза. Это самый несвободный человек из тех, кого я знаю, которого в детстве душила аллергия, а теперь сковала работа.

– Эй, – говорит он мягким голосом, поворачиваясь ко мне. Встает и тянется к моей руке. Я беру его руку и тоже поднимаюсь из кресла. Он притягивает меня ближе, глядя мне в глаза. Его большой палец гладит мою руку, Джейкоб старается успокоить меня. Он изучает мое лицо, видит сбежавшую по щеке слезу. – Не плачь. Ты так долго сдерживала слезы, что сейчас они польются рекой.

Через силу пытаюсь выдавить из себя улыбку, но его добрые слова и мягкая интонация причиняют мне острую боль. У меня перехватывает дыхание. Я не могу отвести взгляд от его лица. Ищу мальчика, которого знала в детстве лучше, чем саму себя, и нахожу его в каждой черточке Джейкоба. Но сейчас меня больше занимает забота и огонь в глазах молодого человека.

– Я так скучал по тебе, – шепчет он и кончиком языка облизывает пересохшую нижнюю губу.

У меня снова сбивается дыхание.

– Может, если мы встанем поближе, Нейт заметит, – говорит он.

– Даон сейчас на нас наверняка смотрит, – говорю я.

Джейкоб приближается ко мне еще на шаг, ближе, кажется, уже некуда.

– Можно? – спрашивает он. Ему не нужно спрашивать.

– Да, – выдыхаю я.

Его губы встречаются с моими, они теплые и совсем родные. Вероятно, он думает, что делает мне одолжение, пытаясь вызвать у Нейта ревность. Но сейчас мне наплевать на всех, кроме Джейкоба. Мое сердце бешено колотится, а разум пытается осознать, что в этой ситуации может быть неправильно, и приходит к выводу, что все правильно. Мой страх грозит прорваться наружу, безжалостно напомнить, что все скоро закончится, но моя вера в то, что Джейкоб не причинит мне вреда, служит мне защитой и заставляет сомнения умолкнуть.

Его руки нежно придерживают меня за локти и легонько поглаживают. Я поднимаю подбородок чуть выше и обхватываю руками его шею. Его руки опускаются и обвиваются вокруг моей талии.

Давление усиливается, и я открываю рот, приглашая его язык проникнуть внутрь. Это сладко и восхитительно. Он исследует мой рот – ту часть меня, которая была ему раньше незнакома. Я напряженно жду, безмолвно говоря ему, как сильно я хочу этого.

На миг мы отстраняемся друг от друга, чтобы отдышаться, Джейкоб прикасается лбом к моему, глаза закрыты, ресницы слегка трепещут.

Я приподнимаюсь на цыпочках и нежно целую его в каждый глаз.

– О, мой бог! Это было так сексуально, – раздается чей-то возглас.

Мы отскакиваем друг от друга, наш пузырь лопнул.

– Он никогда так не целовал Минги, – усмехается кто-то.

– Я буду любоваться этим всю ночь, наверняка увижу ваш поцелуй и во сне.

Краем глаза я замечаю, что две мои одноклассницы снимают нас на видео. Из-за столь бесцеремонного подглядывания я чувствую себя так, словно меня облили грязью, и, честно говоря, немного бешусь.

Джейкоб становится передо мной, чтобы загородить от нежелательных свидетелей. Я слишком боюсь смотреть на него, смотреть ему в глаза, я в ужасе от того, что видео разойдется по социальным сетям. Если девушки опубликуют его и оно дойдет до студии, у Джейкоба будут проблемы.

Теплая рука Джейкоба сжимает мою. Этим жестом он хочет меня успокоить. Сказать, что все в порядке. Я смотрю на наши соединенные руки. Это придает мне уверенности, и я решаюсь посмотреть ему в глаза. Уголок его рта приподнимается в еле заметной улыбке, он слегка кивает мне.

– Не волнуйся. С нами все будет хорошо, – уверяет он меня.

С нами.

С нами все будет хорошо.

Нам нужно кое-что прояснить.

Меня переполняют странные чувства. Они меня пугают.

Он уезжает через несколько недель.

С нами все будет хорошо.

Вопрос в том, верю ли я в это?

Глава 12

Джейкоб

Твою мать. Я поцеловал Ханну Чо. Я прокручиваю эту сцену снова и снова и засыпаю с улыбкой.

Ханна

Я ворочаюсь в своей постели, не в силах устроиться поудобнее, не в состоянии уснуть. Твою мать. Я поцеловала Джейкоба Кима.

Джейкоб

Запахи, доносящиеся из кухни, ударяют мне в нос, как только я вхожу в парадную дверь. Дом наполняют громкие голоса, и становится ясно, что все проснулись раньше, чем я рассчитывал. Я прячу букет цветов за спину. Может быть, я смогу прокрасться с ним наверх, прежде чем меня кто-нибудь увидит.

И просто положу их на кровать Ханны.

Это нелепо? Почему я решил пойти за цветами для Ханны… на следующий день после первого поцелуя? Это самое тупое, что можно было придумать. Но сегодня утром все мои мысли были о Ханне и нашем поцелуе. Надеюсь, она делала это не только для того, чтобы вызвать ревность у Нейта. Не думаю, что она бы на такое пошла. И она казалась искренне обеспокоенной тем, что фотографии и видео будут опубликованы и у меня возникнут неприятности. Но меня это совершенно не волнует. Правда, я даже не думаю об этом.

Еще неделю назад я надеялся, что Ханна скажет мне хотя бы пару слов. А теперь у меня кружится голова. Я до сих пор чувствую вкус губ Ханны на своих. В детстве мы чем только не делились. Но никогда не делились… этим. Вчера вечером мы стали ближе друг другу как физически, так и эмоционально.

От раздумий меня отвлекает стук кастрюль и сковородок и мелодичная болтовня двух корейских мам. Для неподготовленного уха может показаться, что они спорят: их голоса от высоких нот спускаются к низким, расставляя акценты, будто тарелками. Но это скорее оживленный обмен сплетнями и шутками. Это успокаивает.

Я понимаю, что давно не видел свою маму такой счастливой. Жизнь в Корее, несмотря на успех, которого мы там добились, была тяжелой. Поездка в Сан-Диего оказалась полезна для всех нас. Но что будет потом, когда лето закончится?

Мое сердце сжимается при мысли, что мы с Ханной так мало времени проводим вместе. Я знаю, на этот раз мы останемся на связи. Однако я не уверен, что этого будет достаточно. Мне нужно поговорить с ней, а пока я просто буду наслаждаться совместным времяпрепровождением. И, надеюсь, у нас будет больше поцелуев, намного больше.

Я чуть не бегом прохожу мимо кухни, делаю два шага по лестнице и вижу Ханну – она стоит у стола с ножом в руке и что-то режет. Рядом Джин Хи шепчет ей что-то на ухо, и улыбка Ханны, которая смотрит на мою сестру, освещает кухню. Я останавливаюсь, как вкопанный. Мне всегда нравилась улыбка Ханны, но поскольку я был лишен ее целых три года, теперь каждая из них – подарок.

Когда я встречаю самых дорогих мне людей в одном месте, у меня щемит сердце и хочется всех обнять. Такого я не видел уже очень давно и даже не осознавал, как сильно я по этому скучаю, каким потерянным ощущаю себя без этой почти родственной связи.

– Оппа, Ханна говорит, что не мешало бы еще раз побывать в Леголенде, и предлагает мне поехать с вами.

– Правда? – Я изо всех сил стараюсь казаться разочарованным. – Я подумаю об этом.

– Ага, а пока ты думаешь, мы с Джин Хи съездим туда и отлично проведем время без тебя, – заявляет Хана, и по едва уловимому движению ее губ я понимаю, что она шутит.

– Здорово! – Джин Хи на седьмом небе от счастья. Она поднимает ладонь, давая пять, и Ханна прикасается к ней локтем, не выпуская из рук нож и пучок зеленого лука.

– Ух ты, цветы! – Джин Хи замечает букет у меня за спиной. – Для кого они?

Я делаю страшные глаза и крепко сжимаю губы, умоляя ее замолчать.

Но до сестры моя просьба либо не доходит, либо она прикидывается, что не поняла ее.

– Боже мой, это для Ханны?

– Что такое? – спрашивает Ханна, поворачиваясь ко мне.

От неловкости я замираю на месте и мечтаю только об одном: чтобы земля разверзлась у меня под ногами и поглотила этот жалкий букет, а заодно и меня вместе с ним. Но делать нечего – я небрежно достаю цветы из-за спины и протягиваю Ханне:

– Вот, это для тебя. Просто… ну, ты знаешь.

Взглядом окидываю кухню и вижу, что все в ней находившиеся стоят с открытыми ртами.

Ясно, что парни, кроме героев корейских дорам, не покупают девушкам цветы после мимолетного первого поцелуя. Уже не в первый раз меня приводит в бешенство отсутствие жизненного опыта или каких-то ориентиров, кроме сценариев, которые приходится читать.

– Дэбак, – восхищенно шепчет Джин Хи, припоминая, видимо, счастливые финалы многочисленных сериалов.

– Еппыда, – говорит миссис Чо. Я уверен, что она имеет в виду красивые цветы, а не меня. Однако она не сводит с меня глаз.

Моя мама стоит, приложив руки к сердцу, и смотрит на меня с такой гордостью, что можно подумать, будто я получил премию «Оскар».

Взгляд Ханны прикован к букету, который я все еще держу перед ней. Она застыла с ножом в руке, поднятой так, словно она держит оружие. Я медленно подхожу, кладу букет на стол и вынимаю нож из руки Ханны. Рука так и повисает в воздухе, а ее глаза встречаются с моими.

– Ты купил мне цветы?

Если бы у нас не было свидетелей, я бы поцеловал ее прямо здесь. Удивление на ее лице самое милое из того, что я когда-либо видел.

– Да, я ходил утром на пробежку…

– А как же твоя лодыжка? Уже совсем не болит? – интересуется Ханна.

У меня мурашки побежали по коже. Это что-то совсем новое и неожиданное. Кто-то переживает за меня не потому, что я буду плохо выглядеть перед камерой! Я хочу поцеловать ее в переносицу, где сошлись ее нахмуренные от беспокойства брови. Я продолжаю думать только о том, как целую Ханну. Я прочищаю горло и пытаюсь прогнать морок страсти, который затуманил мой разум.

– Да, кажется, все прошло. Сегодня я впервые здорово ее нагрузил, и она не болела. Разве что чуточку, но я в норме. – Я обнадёживающе улыбаюсь ей. – На обратном пути проходил мимо цветочной лавки, ну той, что рядом с продуктовым магазином. Знаешь, ее по-прежнему держит тот старик, что похож на Гэндальфа. Удивительное дело, столько лет прошло! – Я прекращаю свою бессвязную речь, опасаясь случайно проговориться, что цветочная лавка находится далеко не на той дорожке, по которой я утром бегал. – Хочешь поставить их в воду? – спрашиваю я и подношу ее до сих пор поднятую руку к букету.

Она молча кивает, все еще пребывая в недоумении.

– Я быстро приму душ перед завтраком, – объявляю я.

– Давай! Потным парням не место за столом, – поддразнивает Джин Хи.

Я подхожу к сестре, обхватываю ее двумя руками и зажимаю под мышкой.

– Фу-у-у-у-у-у! Отпусти! Буэ, буэ, буэ, – кричит Джин Хи. Ее притворный приступ тошноты вызывает у нас бурный смех. Видя, как блестят глаза у Ханны, когда она на меня смотрит, я чувствую, что вот-вот взлечу.

– Теперь мне тоже придется принимать душ. Ты такой мерзкий, – ноет Джин Хи, но при этом лукаво улыбается. Я еще раз зажимаю ее и иду в душ, чтобы привести себя в порядок и переодеться.

Я не смогу быстро вернуться на кухню.

Ханна

Ностальгия мне несвойственна. Самосохранение – это да. Просто в моей жизни не так много людей, с которыми можно поделиться воспоминаниями. Кажется, все они… уезжают.

Но тот факт, что мы сидим на кухне за столом и завтракаем миёк гук, который приготовили вместе с мамой, миссис Ким, Джин Хи и Джейкобом, согревает мне душу. Казалось бы, что тут такого. А в моей голове взрывается фейерверк воспоминаний о наших завтраках в прошлой жизни, совсем обыденных тогда и таких желанных теперь.

Цветы, которые принес мне Джейкоб, стоят в вазе, она служит украшением нашего стола. А вокруг вазы красиво расставлены маленькие тарелочки с панчханами. Я долго сдерживаю себя, а потом громко вздыхаю.

Я превратилась в размазню. Джейкоб Ким целует меня и дарит цветы, и теперь я эмоциональная неженка.

В памяти всплывает яркое воспоминание о произошедшем вчера между мной и Джейкобом, и я кусаю губы, чтобы не улыбнуться. Ей-богу, Джейкоб Ким похитил все мое хладнокровие. И меня это полностью устраивает… наверное. Возможно, мне понадобится еще один его поцелуй, просто чтобы убедиться в этом.

Однако я стараюсь не задаваться вопросом, во всем ли он был правдив. Он действвительно пытался помочь мне заставить Нейта ревновать? Или у него был какой-то иной план?

Я смотрю на цветы и снова расплываюсь в улыбке. У меня такое чувство, словно я знаю ответ и мои опасения беспочвенны.

Украдкой смотрю на него из-под ресниц и встречаю его взгляд, направленный прямо на меня. Мы ни словом не обмолвились о вчерашнем вечере. А вдруг он об этом уже сто раз пожалел? Что, если он в бешенстве? А я сама не жалею ли о том, что случилось? Не в бешенстве ли я? Все, довольно, это уж слишком! Но, глядя в глаза Джейкобу, я понимаю, что он думает о том же, и по выражению его лица мне становится ясно, что все в полном порядке.

Я перевожу взгляд на Джин Хи, а она глядит то на Джейкоба, то на меня, то на букет цветов. Все утро на ее лице играет дурацкая ухмылка.

По крайней мере, у нее хватило ума не устраивать сцен.

Она с аппетитом уплетает рис, водоросли и суп, пытаясь скрыть эту свою ухмылку.

Я опять смотрю на Джейкоба, он подает мне какой-то знак, слегка пожимая плечами. Для нас это неизведанный мир. Но, походу, у нас есть поддержка двенадцатилетней девчонки. Хоть что-то определенно есть.

Миссис Ким и миссис Чо

– Миёк гук сегодня был очень хорош. Не слишком соленый, – говорит миссис Ким, моя посуду.

– Да, ты была права, не посолив гоги, прежде чем мы добавили ее в суп, – добавляет миссис Чо, закрывая крышками разные контейнеры с панчханами и убирая их в холодильник.

– Похоже, погода сегодня будет прекрасной, – говорит миссис Ким.

– Не слишком жарко. Это хорошо, – комментирует миссис Чо.

– Во сколько мы пойдем завтра в церковь? – спрашивает миссис Ким, как будто за последние недели они еще не устаканили свое расписание.

– Думаю, в десять тридцать будет как раз, – тотчас отвечает миссис Чо.

Молчание длится одну секунду.

– Он принес ей цветы! Вы так хорошо его воспитали, – взволнованно говорит миссис Чо.

– Какой хороший мальчик. А ты заметила, как Ханна и Джейкоб смотрели друг на друга? – спрашивает миссис Ким, ее голос на две октавы выше, а фразы проговариваются в два раза быстрее, чем раньше. Ей не терпится обсудить с подругой события этого утра.

– Как я могла этого не заметить? Я верила, что дети простят друг другу обиды. Знала, что они признаются в своих чувствах, – говорит миссис Чо, сверкая глазами. Видно, что ее переполняет восторг.

Посуда вымыта, остатки завтрака убраны.

Женщины смотрят друг на друга и блаженно улыбаются.

– Наконец-то это случилось, моя дорогая подруга! – говорит миссис Ким.

– О да! – восклицает миссис Чо. – Все, о чем мы горячо молились…

– …и о чем мечтали, – добавляет миссис Ким с блеском в глазах. – Нехорошо так говорить, но травма лодыжки у моего Джейкоба случилась как нельзя кстати.

– Вот и нашелся подходящий повод, чтобы вы наконец приехали в Сан-Диего, – говорит миссис Чо.

Обе женщины кивают и удовлетворенно улыбаются.

Миссис Ким протягивает руку и пожимает руку подруги.

– Хочется верить, что наши дети наконец начали понимать, что любят друг друга?

Миссис Чо тоже пожимает руку подруги.

– Да, – говорит она, едва сдерживая радостный крик. – Похоже, так оно и есть. Сейчас самое время.

Глава 13

Джейкоб

– Ханна, будь осторожна на извилистых участках. Люди слишком быстро ездят по горам, – предупреждает миссис Чо.

– Все ездят слишком быстро по сравнению с тобой, мам, – говорит Ханна, закатывая глаза и улыбаясь.

На самом деле, все мы улыбаемся. Настроение в доме приподнятое, все как будто замечают перемену. Не хочу слишком сильно в это вникать, иначе у меня случится паническая атака. Кажется, началось не только перемирие, но, возможно, мы с Ханной еще и на пути к чему-то большему.

И все, в том числе наши мамы и моя сестра, об этом знают. Неловко.

Не знаю, думал ли я, что нечто подобное может произойти, когда мы собирались провести лето в Сан-Диего. Я все еще не в состоянии поверить, что это не сон. Все произошло так быстро. Но я счастлив, и это прекрасное чувство.

– Ты готов? – спрашивает Ханна.

Ханна везет меня в один из пунктов моего списка желаний, и я заранее испытываю сильнейшее волнение. Мы отправляемся в парк скульптур в Боррего-Спрингсе. Чтобы добраться до огромной пустыни, находящейся в богом забытом месте, нужно перевалить через горы и оказаться по ту сторону хребта. В этом национальном парке на песке расставлены скульптуры из красно-ржавого железа двадцати с лишним футов высотой: скорпионы, змеи, верблюды, даже дракон. Я видел их только на фотографиях в Google. Но мне давно хотелось увидеть их своими глазами, а если получится, то и сделать наброски.

Ханна тоже никогда там не была, а потому я рад, что мы испытаем это вместе.

– Ханна, ты не могла бы на обратном пути заехать в Джулиан и привезти нам яблочных пирогов? – спрашивает ее мама.

– Джейкоб очень любит яблочные пироги, а ты? – спрашивает моя мама. Сомневаюсь, что она когда-нибудь пробовала яблочный пирог. Зачем она это говорит?

– Можете и мне привезти немного яблочного пирога? – Джин Хи снова дуется. Вообще-то я был бы готов взять ее с собой, но сегодня последний день занятий в каникулярной библейской школе при церкви, и она не может ее пропустить. Я рад, что у сестры появились здесь друзья ровесники. Надеюсь, ей будет легче с ними общаться, чем мне в свое время.

На мгновение у меня становится тяжело на душе, как будто напомнила о себе мучившая меня последние несколько лет боль. Усилием воли я отгоняю от себя грустные воспоминания. Сейчас нам хорошо. Лучше, чем хорошо.

– Почему бы не заехать? – отвечает Ханна. – Правда, это крюк примерно на час.

– Да у вас целый день впереди! Некуда спешить, – говорит ее мама. Она поворачивается, чтобы встретиться глазами с моей матерью, и они улыбаются друг другу.

– Позвольте мне убедиться, что Джейкоб может это есть, – говорит Ханна. Она все еще обо мне заботится. Возвращение к старым привычкам и старым ролям.

– Из Ханны получится замечательный доктор. Иммунология так важна в наше время, и дочь уже несколько лет сильно увлечена ею, – хвастается миссис Чо моей маме.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Ханну:

– Это правда?

Глаза Ханны расширились от удивления. Она никогда не говорила мне об этом. Она открывает рот, собирается ответить, но снова закрывает его. На ее лице такое выражение, точно ее уличили в сокрытии тайного знания. В каком-то смысле кажется, что так и есть.

– Я… – начинает было она и тут же замолкает.

– Ты хочешь стать иммунологом? И давно? – спрашиваю я.

– С нашего с тобой детства, – тихо говорит она, опуская глаза. – Я… знаешь… если, ну, если я что-то могу сделать, чтобы помочь детям с сильной аллергией, я хочу…

Я глубоко вздыхаю. Мое сердце колотится так, словно пытается вырваться из груди. Она хочет помочь детям с сильной аллергией. Вроде меня.

– Вау, это круто, – говорит Джин Хи.

– Ханна-я, – благоговейно восклицает моя мама.

Мы все знаем, как много это значит.

Я хватаю Ханну за руку и тащу ее к входной двери. Мы ни с кем не прощаемся. Мне просто необходимо остаться сейчас с ней наедине. Я должен дать ей понять, как много значит для меня ее признание.

Мне нужно дышать, иначе я потеряю сознание.

С трудом, после трех попыток пристегиваюсь на пассажирском сиденье. Проклятый ремень безопасности.

– Ты злишься? – спрашивает Ханна.

Я смотрю на нее. Выражение лица у нее сейчас такое беззащитное, что я с полной уверенностью могу заявить, как я отношусь к этой девушке. Я беру ее руку в свою и провожу большим пальцем по костяшкам

– Я… в шоке, Ханна. Я потрясен твоим выбором. И не могу передать тебе, как много это значит для меня, для моей семьи. – Я сглатываю ком в горле, а вместе с ним и нахлынувшие эмоции.

– По-моему, то, что ты участвуешь в клинических испытаниях, очень увлекательно. Давно хочу расспросить тебя об этом подробнее, если, конечно, ты не против со мной поделиться, – говорит она и мило улыбается. И я ничего не могу с собой поделать. Наклоняюсь и нежно прикасаюсь губами к ее губам.

Я немного отстраняюсь.

– Я расскажу тебе все, что угодно, все, о чем попросишь. – Снова ком в горле. У меня никогда такого не бывало, ни с кем у меня не было столь близкой физической связи. На самом деле, в последние три года я не был ни с кем связан и эмоционально. На секунду беспокойство сдавливает мне грудь. Я думаю о том, что произойдет, когда лето закончится и мне придется вернуться в Корею. Станет ли моя жизнь снова одинокой, какой до этого и была? Жизнь, в которой есть только расписание съемок и жесткие условия контракта.

Голос Ханны выводит меня из задумчивости:

– Ладно, впереди у нас долгий день. Ты все взял? Альбом, карандаши?

– Ага, поехали, – говорю я. Мои руки дрожат от волнения. Я не хочу думать, что конец лета уже близок. Пока я просто хочу испытать как можно больше и делать все это с Ханной.

– Это что-то невероятное! По-моему, это мой фаворит, – говорю я, вытягивая шею, чтобы хорошенько разглядеть массивного металлического динозавра. И хоть это неодушевленный предмет, собранный из железа, его движения переданы так точно, что моему восторгу нет предела. Переворачиваю еще один лист и, не отрывая взгляда от скульптуры, начинаю рисовать. Вот что такое ощущение свободы. Не бояться совершить ошибку. Творить инстинктивно и доверять своим чувствам, чтобы сделать все так, как хочешь ты.

Чего не скажешь о корейских дорамах, где каждая сцена, каждый эпизод тщательно срежиссированы, каждая эмоция просчитана и выверена. Но не тобой. Поначалу меня это устраивало. Я знал, чего от меня ждут, и мог сосредоточиться только на том, чтобы как можно лучше выполнить чужие указания. Но сейчас, в этой пустыне, под этим небом, я окончательно понимаю, что все это полная противоположность тому, чем я хотел бы заниматься в жизни.

– По-моему, ты называл фаворитами все, что мы видели до сих пор, – поддразнивает Ханна. У нее такая красивая улыбка. На мгновение я напрочь забываю о каких-то там скульптурах. – Я так рада, что ты захотел сюда приехать. Без тебя я бы ни за что на это не отважилась. Правда-правда. Если честно, эти огромные штуковины меня пугают. Они такие… неприветливые, что ли, – говорит она. – Представь, что живешь где-то поблизости и однажды ночью, выглянув в окно, видишь вдруг гигантскую змею. – По ее телу пробегает едва заметная дрожь.

– Если у нас будет время, я непременно хотел бы вернуться сюда с Джин Хи. Хотя для нее такое сборище монстров может оказаться слишком страшным, – размышляю я вслух.

– Ты шутишь? Да твоя сестра – самый смелый ребенок, которого я встречала. Джин Хи это понравится. И мы обязательно привезем ее сюда, – говорит Ханна. Всякий раз, когда я слышу от нее нечто подобное, когда лишний раз убеждаюсь в ее душевной щедрости и храбрости (не каждый решится повторить опасный путь по горным дорогам, только чтобы показать моей сестре парк скульптур!), мне хочется обнять ее и больше не отпускать из своих объятий, и целовать, целовать… Боже, я размазня.

Ханна приготовилась что-то сфотографировать, но телефон выскальзывает из ее руки. Мы одновременно наклоняемся за ним.

– Ой, блин! – вскрикивает она.

– Черт, как больно, – говорю я, когда мы сталкиваемся головами.

И мы оба потираем ушибы на лбу.

– Останется шишка, – смеется она.

Я снова наклоняюсь, чтобы поднять ее телефон.

Она тоже наклоняется и поднимает мой альбом для рисования, который я нечаянно выронил. Ханна пристально вглядывается в рисунок на открытом листе, и от изумления широко открывает глаза. Я протягиваю руку, чтобы забрать у нее альбом, но она вдруг прижимает его к груди и поднимает на меня глаза.

Я судорожно сглатываю.

– Это… это я? – спрашивает она, протягивая альбом, открытый на изображении сидящей на траве девушки, ее длинные волосы развеваются на ветру.

У меня вспыхивают щеки.

– Знаю, вышло не очень хорошо… – бормочу я.

– Это невероятно, – произносит она почти шепотом. – Как будто ты сфотографировал меня и отредактировал в Facetune, чтобы скрыть недостатки, а затем наложил на фото фильтр.

Я понятия не имею, о чем она говорит, но, наверное, рисунок ей понравился. Я забираю у нее альбом. Не открываю больше ни одного листа с ее портретами, которые я успел нарисовать. Их накопилось уже довольно много, и мне не хочется ее пугать.

– Ты прямо идеальная модель. Надеюсь, когда-нибудь мне все-таки удастся запечатлеть тебя достойно. – Лицо у меня горит от неловкости. Я понимаю, как слащаво, должно быть, звучат мои оправдания. – Знаешь, я ведь только учусь. Художник из меня пока еще никакой, – говорю я.

– Не смей так говорить! Знаю, это так по-корейски, эта необычайная сдержанность, не позволяющая человеку радоваться своим успехам. Да твои эскизы просто великолепны! Я и не догадывалась, что ты хочешь этим заниматься и уже многого достиг. Хотя, если подумать, ты всегда любил рисовать разные фигурки на салфетках.

– Да, это весело. У меня давно не было времени на рисование, да и вдохновения не хватало. А сейчас дома я с удовольствием этим занимаюсь, – говорю я.

Ханна прикусывает нижнюю губу, пытаясь скрыть улыбку. Кажется, ей нравится, что я называю Сан-Диего «домом».

– Слушай, давай сфотографируем несколько скульптур, а ты их потом нарисуешь. Подойди поближе и постарайся снять те детали, которые не видны на фотографиях в Google Images.

– Хорошая идея. А потом заедем за яблочными пирогами.

– Да, круто. И привезем их домой. Думаю, лучше покупать их в Moms Pie House, чем в Julian Pie Company. Я точно знаю, что там внимательно относятся к проблеме перекрестной аллергии. Скажи, ну так, на всякий случай, как твой организм теперь реагирует на аллергены? – Она задает правильные вопросы, и я клянусь, это самая сексуальная вещь, которую я когда-либо слышал.

– Мне по-прежнему приходится остерегаться орехов, но лечение помогает уменьшить последствия. Да и особо серьезных осложнений, по правде говоря, у меня давно не наблюдалось, – объясняю я.

Она кивает.

– Это хорошо. Тогда мы купим, помимо пирогов, еще и карамельные яблоки. Съедим их дома, все вместе. Но прежде чем мы уедем, нам нужно сфотографироваться. – Она хватает меня за руку и тянет к гигантской скульптуре змеи. Кажется, змея зарылась в песок, из которого торчат только ее голова и хвост. Мы стоим в нескольких футах от скульптуры, чтобы она попала в кадр. Ханна держит телефон на вытянутой руке, а я обнимаю ее за талию. Мне нравится ощущать ее маленькое тело рядом. Она просто… подходит мне.

– Улыбнись, – говорит она и делает несколько снимков. Мы смотрим на экран, с которого на нас смотрят два счастливых человека. Она прячет телефон обратно в карман.

– Ты ведь не собираешься это опубликовать? – спрашиваю я.

– Нет, это только для нас, – говорит она, направляясь к машине.

Только для нас. Не для того, чтобы Нейт ревновал. Не для того, чтобы порадовать наши семьи. Фотография, запечатлевшая нас с Ханой в счастливый день нашей жизни, предназначена только для нас…

Я вздыхаю и смотрю, как она уходит.

Она оглядывается и кричит:

– Ты идешь?

Я киваю и улыбаюсь. Хочу, чтобы таких счастливых дней с Ханной у меня было больше.

– Иду! – кричу я в ответ.

В кармане у меня гудит телефон. Смотрю на экран, определитель номера отображает имя Хэ Джин. Интересно, что я сделал не так на этот раз?

Нажимаю «Отклонить». Не сейчас. Она не сможет испортить мне этот день.

Я кладу телефон в карман и иду догонять Ханну.

Подхожу совсем близко и слышу, что она говорит с кем-то по телефону. И говорит ничуть не весело:

– Я знала, что ты именно так и поступишь. Знаешь что? Мне уже все равно. Теперь это не имеет значения. Не приезжай.

Я замедляю шаг, хотя сердце так и рвется к ней. Хочу утешить Ханну, порвать на кусочки ее собеседника, который ее злит, нет, походу, просто огорчает. Тому, кто не знает Ханну, в эту минуту может показаться, что она сердится. А мне в ее интонации и словах слышится что-то до боли знакомое. Ее слова похожи на те, что она сказала мне три года назад. Она с кем-то расстается.

– Я не хочу об этом говорить, папа. И в Сингапур я ехать не собираюсь. Просто оставайся там и занимайся своими делами, и все такое. Хотя именно ты всегда твердил нам, что лето – это семейное время. На самом деле мне всегда было плевать, вернешься ты домой или нет, – резко говорит она в трубку.

Боже, как она мне нравится, когда вот так отчитывает кого-то, бросает слова, которые причинят боль. Отталкивает.

– Папа, я занята. Мне нужно идти. – Она вешает трубку и опускает голову. Я останавливаюсь позади нее.

– Ханна, что случилось? – Я легонько касаюсь ее руки.

Она чуть не подпрыгивает от неожиданности или удивления, но не оборачивается и не смотрит на меня.

Я подхожу совсем близко, обхватываю ее сзади руками, пытаюсь хоть немного утешить. Она дрожит.

– Он не вернется домой, – говорит она, тихо всхлипывая на последнем слове.

– Мне жаль, Ханна. – Я не знаю, что еще сказать.

Она наклоняется ко мне, и я прижимаю ее немного крепче, давая понять, что я рядом.

Но внезапно она отстраняется и поворачивается ко мне.

– Не так уж это и важно теперь. Честно говоря, мне уже все равно. Его давно нет в моей жизни. Поехали. Уже поздно, а нам предстоит сделать этот дурацкий крюк в Джулиан. Я не хочу застрять и спускаться с горы в темноте, – говорит она, садясь в машину.

Что она увидит, когда найдет в телефоне сегодняшние фотографии? Вспомнит ли она счастливые минуты этого дня? Или они напомнят лишь о том, что ее огорчило?

Я тут же решаю, что пришла моя очередь сделать это лето лучшим для Ханны, и именно это я и собираюсь сделать.

Глава 14

Ханна

Мне нужен кофе. И пончик. Или, на худой конец, бублик. Если я смогу улизнуть до того, как мама начнет готовить завтрак, она не будет винить меня за эту покупку и ворчать, мол, следует есть то, что она приготовит. Ну, то есть она непременно обвинит меня, но будет слишком поздно.

Сразу после завтрака мы должны отправиться на Мишн Бэй на пикник и фейерверк в честь Четвертого июля. В Сан-Диего, если вы не найдете место заранее и не будете заявлять о своих правах на него целый день, вы облажаетесь. Но, если честно, это мой самый любимый день в году. Запахи барбекю, визги резвящихся на траве детей, воздушные змеи в вышине – мои любимые детские воспоминания.

Я не допущу, чтобы неприятный разговор с отцом омрачил этот праздник. Значит, он снова не может (или не хочет) вернуться домой. Значит, он забывает семейную традицию. Это его косяк. Я погорюю о своей разбитой семье в другой раз.

Сегодня я намерена повеселиться. Чо и Кимы воссоединились, чтобы в очередной раз отметить праздник с корейским барбекю, нашим маленьким грилем, разными маринованными панчханами и ленивым лежанием на солнце. Я даже не против того, чтобы вместо хот-догов и бургеров быда корейская еда. Вот как я воодушевлена.

Я на цыпочках крадусь мимо закрытой двери гостевой комнаты. Джейкоб, должно быть, еще спит. Я улыбаюсь. А потом корю себя за эту улыбку. У меня уже лицо болит – так часто я в последнее время улыбаюсь. Это совсем непохоже на меня.

Я не шибко романтичная натура, так почему же я вдруг схожу с ума? Возможно, потому, что вчерашний день был одним из самых романтичных в моей жизни. Даже несмотря на то, что фоном ему служили ужасные скульптуры в жаркой пустыне. Было просто приятно проводить время с Джейкобом. И боже, я все думаю о своем портрете, который он нарисовал. Он действительно так меня видит? Девушка на том рисунке была красивой. Вау, да я совсем потеряла голову, жестко. Мне нужно немедленно взять себя в пуки, пока не стало слишком поздно и я не осталась с разбитым сердцем, когда Джейкоб уедет.

Ладно, только не сегодня. И уж точно не этим утром.

Потому что мне нужен кофе и меня ничто не остановит.

Прошлой ночью я посмотрела еще четыре серии «Любви и Сеула». Я реально подсела на это шоу. Оно и правда затягивает, а Джейкоб в нем чертовски талантлив. Гордость распирает мое сердце с каждым эпизодом, когда он демонстрирует свои актерские способности. Он делает все это таким правдоподобным. Я определенно понимаю, почему все болеют за Вона Джина и Сон Хи и даже почему переживают за Джина Сока с Мин Гён. Но, кажется, это не то, чего хочет Джейкоб. И небольшая часть меня этому рада. Хорошо, большая часть меня, в чем я готова признаться.

Я осторожно открываю входную дверь, стараясь никого не разбудить скрипом петель. И пытаюсь не закричать, с ходу врезавшись в чью-то потную грудь.

Джейкоб.

– Привет, – говорит он, его глаза сияют, он нереально сексуальный. – Куда это ты крадешься? По-моему, ты так ничему и не научилась. – От его лукавой улыбки у меня чуть не подкашиваются колени. – Как раз из-за этого ты и нарвалась на неприятности.

Я вспоминаю, как он поймал меня, когда я тайком пробиралась в дом, возвращаясь из лагеря спасателей. Как он шантажировал меня, заставляя возить в те места, что значились в его списке желаний. Как этот список желаний привел к тому, что мы простили друг друга и снова обрели дружбу. Как он поцеловал меня и это было реально и чудесно и… черт возьми, моя улыбка слишком широка для раннего утра. Слишком широка, ведь я еще даже не выпила кофе.

– Я собиралась выпить кофе с пончиком, – лопочу я, задыхаясь. Джейкоб стоит тут передо мной, его мокрая футболка прилипла к груди. Его мокрые волосы блестят на утреннем солнце. И это, должно быть, неприлично, но я ничего не могу с собой поделать.

Он приближапется ко мне вплотную, приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Он кладет руку мне на талию и притягивает к себе. Я кладу обе руки ему на грудь и инстинктивно приподнимаюсь на цыпочках, когда он наклоняется.

Легчайшее прикосновение его губ к моим.

Я наклоняюсь вперед, сильнее прижимаясь губами к его губам, и открываю для него рот. Из моего горла вырывается стон, а Джейкоб отвечает тем, что можно описать только как рычание. Я никогда раньше не чувствовала себя такой желанной. И еще такой нужной кому-то. Потому что это Джейкоб, он знает меня и принимает такой, какая я есть, и все равно желает меня. В этом есть что-то совершенно опьяняющее.

Мои руки сжимаются и комкают в кулаках его мокрую майку.

Я чувствую его твердеющую плоть на своем бедре и еле слышно вздыхаю.

Он слегка отстраняется и прижимается своим лбом к моему.

– Извини, э-э, эти шорты не очень-то помогают, э-э…

Я удовлетворенно вздыхаю и широко улыбаюсь, еще раз чмокнув его в губы, прежде чем вырваться из его объятий.

– Мне требуется кофеин, – говорю я, направляясь к своей машине. – А тебе… – Я оглядываю Джейкоба с головы до ног, взгляд задерживается на заметной выпуклости на его шортах, – тебе нужен душ… видимо, холодный.

Его лицо морщится от разочарования. Это восхитительно.

– Можно мне хотя бы шоколадный пончик с посыпкой? – спрашивает он.

– Тебе можно что угодно, – говорю я, отпирая машину. И я серьезно.

Внутренний голос нашептывает мне: «Ты хоть слышишь себя? Ты попала по полной. Отмена. Отмена». Но звук моего сердца, кричащего, что я хочу этого, что я хочу его, заглушает сигнал тревоги.

Когда я открываю дверь, чтобы плюхнуться на сиденье, к бордюру подкатывает еще одна машина. Открывается задняя дверь, и из нее выходит моя сестра Хелен. Она благодарит водителя Uber и, когда тот уезжает, поворачивается, смотрит на меня, потом на парня, стоящего у входной двери. Она снова переводит взгляд с меня на парня в мокрой футболке и улыбается.

– Я вернусь к тебе через секунду, – говорит она, указывая на меня. – Но сначала…

Она подходит к Джейкобу.

– Джейкоб Ким. Такой же очаровательный, как всегда, я вижу. Ты держишь ее в узде? – спрашивает она, указывая подбородком в мою сторону.

– Хелен нуна! – восклицает Джейкоб, наклоняется и целует ее в щеку. – Я очень вспотел, поэтому давай как следует обнимемся после того, как я приму душ. Но очень приятно снова тебя видеть. Я скучал по тебе. – Я еще ни разу не видела, чтобы его щеки так краснели. По всей видимости, все из-за того, что моя сестра заявилась в очень неудачную минуту.

– Правильное решение, – смеется она. – Не могу дождаться, чтобы наверстать упущенное и услышать твои рассказы о Корее. Но приготовься к прожарке. Ты должен мне сообщить, что произойдет в конце первого сезона. Ты уже видел сценарий следующего сезона? Я должна знать все. И дай-ка я угадаю. – Хелен поворачивается ко мне. – Пончики? – Она подходит и обнимает меня. Я тоже крепко обнимаю ее. Моя сестра здесь. Моя сестра дома.

– Подожди, что ты здесь делаешь?

– Ну, по словам мамы, тут плетутся нехилые интриги, и мне не терпелось поскорее вернуться домой. Решила воспользоваться длинными выходными и приехать посмотреть на все своими глазами. – Она поднимает и опускает брови, глядя на меня, и наклоняет голову в сторону Джейкоба.

Мои щеки краснеют. И я кривлю лицо, пытаясь испепелить ее взглядом, чтобы она перестала меня смущать. Походу, это не работает.

– Папа опять нас прокатил, – говорю я.

– Да, он звонил мне. И сказал, что ты очень сильно расстроилась.

– Четвертое июля, черт побери, – ною я.

– Он загладит свою вину, – говорит она. Она более уверена в себе, чем я.

Открывается входная дверь и выходит мама.

– Хелен!

– Привет, мама! – И она спешит обнять нашу маму.

– Омона, Хелен. – Появившаяся на крыльце миссис Ким обнимает мою сестру.

– Хелен онни. – К хору присоединяется визг Джин Хи.

Руки, тянущиеся к моей сестре, вперемешку восклицания и вопросы на корейском и радость маленькой девочки – все это наполняет утренний воздух.

Ура, все уже проснулись. Теперь за кофе не ускользнуть. Что-то внутри меня умирает. Но я не обращаю на это внимания, закрываю дверцу машины и присоединяюсь к теплому приему вернувшейся домой сестры.

– Я быстро в душ, – объявляет Джейкоб. Он ищет меня глазами, и наши взгляды встречаются. Мне по-настоящему начинает нравиться, как он всегда ищет меня, просто чтобы убедиться, что я рядом. А я, и правда, рядом.

У него есть я.

– Итак, – Хелен обнимает меня за плечи, когда мы заходим в дом, – похоже, лето выдалось жаркое? – Меня немножко коробит от этой ее понимающей улыбки. Я прямо-таки жду, когда она добавит: «Я же говорила».

– Так и есть, – отмахиваюсь я и меняю тему: Как долго ты здесь пробудешь?

– До вторника погощу, – говорит она. Что-то мелькает в ее глазах, чего я не могу толком прочесть, но быстро исчезает. Может, есть и другая причина, почему Хелен вернулась домой?

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

– Ага, – говорит Хелен. Но я не уверена. Я вопросительно поднимаю бровь, но она делает вид, будто не понимает меня. – Идем на кухню. Поскольку тебе не удалось разжиться пончиками, дай мне скорее какую-нибудь корейскую еду. Умираю с голоду. А еще мне невтерпеж в подробностях услышать все, что у вас здесь происходит. У меня такое чувство, что сегодняшний фейерверк в честь Четвертого июля – не единственное, что здесь взрывается.

Похоже, не одна я овладела искусством быстро менять тему.

Мы столбим отличное место на траве почти у самой воды. В Сан-Диего стоит ясный, солнечный день, и голубизна неба как будто перекликается с голубизной воды в заливе. Народу собралось много, но все равно тут уютно и не особо людно.

Джейкоб играет во фрисби с Джин Хи. В солнцезащитных очках и бейсболке и в такой обстановке его никто не узнает. Беззаботная радость на его лице согревает мне сердце. Ни руководителей студии, ни менеджеров, ни фанатов, которые могли бы все испортить. Я желаю ему, чтобы так было всегда. Хоть и совершенно точно знаю, что по возвращении в Корею все вернется на круги своя.

Я смотрю, как мама с миссис Ким достают пластиковые контейнеры и расладывают закуски и фрукты. Запах древесного угля и барбекю наполняет воздух. Так каждое лето пахло в детстве, когда наши семьи, включая отцов, собирались здесь и вместе ожидали наступления ночи и праздничного фейерверка.

На секунду мне становится жаль, что мой папа сейчас не с нами. Хотела бы я, чтобы и отец Джейкоба тоже был здесь.

– Ты свистишь? – спрашивает Хелен.

Погодите, я свистела? Я вообще умею свистеть?

– Разве? Да я и свистеть-то не умею.

– Ага. – Она опять улыбается. Эта ее понимающая улыбка так смущала меня в детстве. – Я просто рада, что ты счастлива, – говорит она. Она слегка подталкивает меня, берет бутылку с водой и уходит к Джейкобу и Джин Хи.

Хелен что-то говорит ему, чего я не слышу, а Джейкоб запрокидывает голову и смеется, пока Хелен продолжает свой рассказ. Джин Хи тоже хохочет во все горло.

– Хорошо, что Хелен дома, – говорит мама. Она возится с маленьким угольным грилем, который мы привезли, чтобы приготовить кальби.

– Мои дети выглядят счастливыми, – говорит миссис Ким, снимая крышки с маленьких контейнеров с панчханами и раскладывая их на столе. Я помогаю ей достать тарелки, деревянные палочки и салфетки.

Моя мама режет ножницами на маленькие кусочки длинный кусок ребрышек. Кладет их на салфетку и передает мне.

– Джейкоб купил все продукты для пикника. Иди и дай каждому попробовать и скажи ему спасибо, – просит она.

– Да, иди к детям, Ханна. На одеяле у Джейкоба есть место, – говорит миссис Ким и смотрит на меня невинными глазами. Я оглядываюсь, они уже отложили фрисби и теперь, сидя на одеяле, играют в «Кави, бави, бо», корейскую версию игры «Камень, ножницы, бумага». Единственное отличие в том, что победитель каждого раунда ударяет двумя пальцами по внутренней стороне запястья проигравшего. На коже Джейкоба уже появились красные пятна от ударов. Корейцы жестокие.

После обеда Джейкоб и Джин Хи предлагают убрать со стола. Наши мамы спускаются к воде.

Сидя рядом со мной, Хелен тяжело вздыхает. Глаза закрыты, а лицо подставлено солнцу, висящему высоко в небе. – Ну, и когда же ты мне наконец поведаешь, что происходит между вами? – Голос Хелен звучит непринужденно, но я готова ручаться, она весь день ждала, когда останется со мной наедине и задаст этот вопрос.

– Если честно, я и сама не знаю. В общем, мы обсудили все недоразумения и прошлые обиды. И теперь, наверное, мы просто смотрим, что из этого выйдет.

– Милосердная и спонтанная… это так на тебя непохоже.

Я пожимаю плечами. Хелен права. Но я не обижаюсь. Может быть, я оттаиваю. Может быть, я расту.

– Я в полном недоумении, зачем Джейкоба заставляют притворяться, будто он без ума от Минги. Я знала, что Минджин – это просто фансервис. Я видела несколько интервью с ней, она какая-то скользкая. Я ей не верю, – сообщает мне сестра. – Но хорошо, что вы с Джейкобом помирились и пошли дальше. – Она прислоняется к моему плечу, и я легонько подталкиваю ее.

– Ты права, – говорю я в задумчивости.

– В чем? – недоумевает сестра.

– Эта его жизнь в Корее… очень тяжелая жизнь. И ему нужен друг, который будет на его стороне. Я хочу, чтобы это снова была я. А еще я хочу подарить ему веселое и беззаботное лето в Сан-Диего.

– Но ты хочешь и большего, правда?

Я опускаю глаза, срываю пучок травы, травинки выскальзывают из моих пальцев.

– Пока все хорошо. Я… он мне нравится. Очень. – Я заливаюсь румянцем, впервые признавая это вслух.

– Стопудово, – дразнит меня Хелен. Улыбка исчезает с ее лица. Уставившись в землю, она тоже рвет траву и тут же бросает ее в сторону. – Он уезжает в конце лета, да? Вы уже обсудили, что будет дальше?

Я с трудом сглатываю. Это вопрос, которого я до последнего пыталась избегать, гнала его от себя.

– Не знаю. Мы об этом не говорим. Я даже не знаю, что я для него значу. Я не очень-то вписываюсь в его жизнь. Кто знает, может, я всего-навсего летняя интрижка для него. А тебе хорошо известно: когда меня бросают, мне хреново. – Мой рот кривится в подобии улыбки, точно я извиняюсь перед сестрой, что веду себя как ребенок.

– Послушай, Ханна, я должна быть с тобой честна. Отношения на расстоянии – это не шутки. Они требует много усилий, тяжело сохранять близость вдали друг от друга.

Я прислушиваюсь к необычным интонациям в ее голосе. Она имеет в виду себя и меня? Меня и Джейкоба?

– Хелен, что с тобой? – спрашиваю я.

Она поднимает глаза и смотрит вдаль, кажется, старается разглядеть что-то за заливом.

– Джон поступил на программу MBA в Беркли. В сентябре он переезжает в Калифорнию.

– Как? Но ты ведь переехала в Бостон ради него. – Не могу поверить, что моя сестра уехала в Бостон за парнем, а теперь он ее бросает. Как бы сильна ни была моя боль от разрыва с теми, кто мне дорог, сейчас мне в два раза больнее за сестру. Я очень расстроена.

Она поворачивается и грустно улыбается.

– Я переехала в Бостон из-за работы, Ханна. Тот факт, что Джон оказался там, был бонусом, – поясняет она.

Джон Ким из Сиэтла, не тот Джон Ким из Мира Месы, которого мы знаем, и не наш знакомый Джон Ким из Анахайма и не сто других Джонов Кимов из одной только Южной Калифорнии – бойфренд моей сестры. Она переехала в Бостон «из-за работы». Это никак не было связано с тем, что этот парень, Джон Ким, там жил. Я знаю, что не должна к нему докапываться. Но не могу не винить его за решение моей сестры уехать. Оставить меня… ради него.

– Вот мы и поговорили о нашем будущем. Представляется мне, что оно куда туманнее, чем мы предполагали. Отношения на расстоянии – это испытание, а Джону придется сосредоточиться на учебе. Да я просто не знаю, что будет дальше. – В ее словах горечь и тревога, а по щеке скатывается одинокая слеза. Я обнимаю сестру, и она кладет голову мне на плечо.

– Но зачем ему уезжать? Он ведь вроде любит тебя?

– Переезд Джона в Беркли не означает, что он меня не любит, Ханна. И то, что он меня любит, не означает, что он должен оставаться в Бостоне.

Я задумываюсь над ее словами. Мне жаль, что ее сердце разбито. Но что это на самом деле за отношения на расстоянии? Какие они? Все так запутано и сложно.

– Послушай, я не хочу, чтобы ты взбесилась и оттолкнула Джейкоба. Не хочу, чтобы вы боялись того, с чем вам придется столкнуться в конце лета. Но давайте оставаться реалистами. Я боюсь, что ты снова будешь страдать, когда Джейкоб уедет.

Ее слова словно хлещут меня по лицу, хватают за сердце и сильно сжимают. Что, по моему мнению, произойдет, когда Джейкоб вернется в Корею? Вряд ли мы сможем сохранить наши отношения. Да мы еще толком не определились, какие у нас отношения. Я даже не знаю, насколько сильны его чувства ко мне. Что, если… что, если он играет какую-то роль, просто развлекается в отпуске… за мой счет?

Я просматриваю ленту с фотографиями наших совместных занятий, наших коротких путешествий. Нет, не может быть, что он играет. Все реально. Он хотел чего-то настоящего, и он получил это со мной. Но я хотела чего-то продолжительного. А с ним это вряд ли получится, так ведь?

– Когда любишь кого-то, ты очень этим дорожишь. Делаешь все что угодно, чтобы сохранить это чувство, – говорит Хелен, словно читая мои мысли. – Я люблю тебя, и я рядом. Я всегда буду рядом, если понадоблюсь. Папа тебя любит и делает все возможное на работе, чтобы обеспечивать нас. Мир не черно-белый, как ты думаешь.

Может быть, она права. Может быть, я воспринимаю мир только как черно-белый.

На нас с Хелен падает тень, мы поднимаем глаза и видим, что над нами стоит Джейкоб, протягивая две тарелки с кубиками арбуза.

– Вот, подумал, может, вы захотите перекусить. Очень вкусно. – Он улыбается мне, когда я беру из его рук свою тарелку, и снова возвращается к уборке.

Хелен кладет арбуз в рот и улыбается:

– Когда игра стоит свеч, можно забыть даже о расстоянии. По крайней мере, я надеюсь на это в отношениях с Джоном. И у вас с Джейкобом, хочется верить, все получится, если вы этого хотите. Знаешь, что я думаю? Он достойный человек. Джейкоб Ким стоит того, чтобы за него побороться. И ты ни разу не заикнулась, что попытаешься измениться ради него. Потому что уверена, он ценит тебя такой, какая ты есть. Поэтому, что бы ни случилось, не отказывайся от него, хорошо?

Ее слова находят трещину в моем щите страха, проникая в самое сердце. Я смотрю на Джейкоба и знаю: сестра права. Он того стоит. И тут же даю себе обещание: что бы ни случилось, я не откажусь от Джейкоба. Не в этот раз.

Глава 15

Джейкоб

Я вытираю ладони о джинсы и делаю пару глубоких вдохов, пытаясь успокоить свое сердце, готовое выскочить из груди. Когда студия отправляет тебе электронное письмо напрямую, ставя в копию твоего менеджера, твою маму и твоего адвоката, ты знаешь, что это серьезно. Я волнуюсь. Видимо, я где-то облажался. Я чувствую это. Но я полон решимости не признавать, что совершил что-то предосудительное. Я заслуживаю немного свободного времени, и что я буду с ним делать, никого не касается.

Так почему же у меня трясутся руки и почему огромный ком в горле грозит задушить меня?

Мама ставит передо мной стакан с водой и садится за кухонный стол. Мы входим в видеоконференцию, ссылку на которую прислала студия. Это первый раз, когда кто-то из нас проводит такую видеовстречу, и мне страшно. Удастся ли мне через этот экран ясно дать понять, что я не хочу делать все то, что студия требует и ожидает от меня?

В последний раз, когда у меня был важный видеозвонок, я разбил Ханне сердце и потерял ее на три года. Хуже быть не может, верно?

– Все юридические проблемы оставь решать дяде Самчону, – говорит мама. – Он тщательно изучит документы и проконсультирует нас.

У семьи всегда должен быть свой врач и юрист.

Вообще-то он мне не дядя, а близкий друг моего отца. Он здорово помог нам на переговорах по контракту, обозначил все пункты, где мы можем защитить свои интересы.

Усмехнувшись, мама продолжает:

– Правда, Самчон настаивает, что он не специалист по контрактам, но без него мы бы совсем пропали. Просто скажи им, что ты не согласен ни с одним пунктом Приложения 2. – Она указывает на экран, где висит список «Дополнительных требований к рекламе». Помимо прочего, требования предусматривают «обязательное взаимодействие за кадром с партнершей по съемкам». Кому-то реально пришлось подробно описать и включить это в мой контракт. Ну и работка у людей.

На экране в маленьких окошках появляется несколько лиц. Руководитель студии, которого я никогда раньше не видел, сидит за столом в одном, мой дядя-юрист – в другом. Я откидываюсь на спинку стула, когда вижу Хэ Джин и Мин Гён. Каждая клеточка моего тела начеку. Я и забыл, как меня напрягает каждая из них.

– Привет, Джейкоб. Как твои каникулы в Калифорнии? – Тон у Мин Гён непринужденный, сегодня она не похожа на ту стерву, с которой я привык иметь дело. Но бдительности я не теряю.

– Все хорошо, – говорю я.

– Ты выглядишь загорелым и… расслабленным. – Она мило улыбается. Это обезоруживает. Я никогда не видел ее такой. Настоящая ли она на этот раз? Или это трюк, шоу для начальства? А может, отпуск и ей пошел на пользу?

Мы почти весь день провели на улице, сегодня же праздник – Четвертое июля. Солнце припекает вовсю, – говорю я.

– Знаю, это День независимости, веселый американский праздник. Надеюсь однажды побывать не нем.

– Ладно, давайте приступим к работе, – прерывает ее руководитель студии.

После часового разговора о контракте и условиях, которые мне предписано соблюдать за кадром, люди по ту сторону экрана остаются разочарованными, а мама разгневанной. Если бы не мама и дядя, я бы давно сдался и согласился на все их требования. Руководство студии шутить не любит. Однако и моя мама не промах: она яростно отстаивала мои интересы. Я то тут, то там пытался вмешаться в разговор, хотел что-то объяснить, взывал к разуму. Но по большей части я просто молчал, ожидая приговора. До которого мы, кстати, так и не дошли.

– Что вы можете сказать мне о ситуации с дядей Джейкоба? – спрашивает мама.

Мы обмениваемся взглядами, пока ждем, кто из начальства нам ответит. Похоже, надежды на положительный исход мало. Мама под столом сжимает мне руку. Что бы ни случилось, мы справимся.

– Неясно, сможем ли мы прийти к согласию. Финансовые запросы с его стороны весьма нестандартны. По всей видимости, Dispatch готов заплатить крупную сумму за эту историю, – сообщает один из сотрудников компании. Я никогда не встречался с ним и понятия не имею, кто это. Но говорит он авторитетно, из чего я заключаю, что этот тип занимает важную должность.

– Каков план? – спрашиваю я. Стараюсь умерить тон, но не могу скрыть своих чувств. Может быть, они захотят, чтобы я затаился на более длительный срок, чем планировалось изначально. Может быть, мы сможем остаться в Сан-Диего подольше.

– Не стоит волноваться, мы с этим как-нибудь разберемся. Скорее всего, нам удастся минимизировать негативные последствия. Не исключено, что тебе придется нанести встречный удар – дать интервью, изложить свою версию всей этой истории.

Мама чуть не задыхается и крепче сжимает мою руку.

– Нет, никакого интервью Джейкоб давать не будет. Я не позволю поставить его в такое положение. В конце концов это наше личное дело. – Я слышу, как в ее голосе нарастает гнев и возмущение. Мне хреново от того, что маме вообще приходится участвовать в этом разговоре. Это причиняет ей такую же боль, как и мне. Может быть, даже больше. Это брат ее мужа. Семья. Он должен быть на нашей стороне.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, но ее глаза прикованы к экрану.

– Понятно. Мы определим наши следующие шаги, как только у нас будет больше информации. Будем держать вас в курсе.

– Я бы хотела затронуть другую проблему, – втупает в разговор Хэ Джин. Дополнительный акцент на слове «проблема» и пренебрежительный тон недвусмысленно свидетельствуют, что она говорит о чем-то, имеющем отношение ко мне. – Эта новая девушка…

У меня кружится голова. Какая новая девушка? Она имеет в виду Ханну? Но зачем приплетать сюда и ее? Какое отношение она имеет к этой стороне моей жизни? Я не позволю втягивать ее в свои проблемы.

Все остальные участники конференции начинают высказывать свое мнение, и становится ясно, что слухи о том, что этим летом я провожу время с «американской девушкой», распространяются по всей Корее. Студия намерена во всем разобраться. Нет. Я не позволю, чтобы о ней говорили что-то плохое, чтобы ее называли проблемой.

– Ханна тут не при чем. Здесь нечего обсуждать, – говорю я, наконец обретая голос.

– Из-за тебя она стала причастна к этому, – говорит господин Ким из отдела деловых отношений.

– Ты изменил картину, – говорит господин Ким из отдела коммуникаций.

– Мы предлагаем тебе опубликовать еще пару симпатичных совместных фотографий, а затем устроить публичное расставание, при этом ты выступишь в качестве жертвы, – говорит господин Ким из отдела по связям с общественностью. – У нас есть несколько идей.

– Нет, ни за что! – Я хлопаю ладонью по столу, и мама от неожиданности вздрагивает. Никто на экране даже не моргнул. – Я не буду выставлять Ханну напоказ и демонстрировать фальшивое расставание. Оставьте ее в покое.

– Теперь уже немного поздно, – говорит Хэ Джин.

– Если никто не возражает, я бы хотела поговорить с Джином Соком наедине. Может быть, у нас получится наметить очередную встречу на следующей неделе. – Голос Мин Гён звучит громче остальных, а ее обаяние достигает наивысшего уровня. Все мужчины колеблются, но вскоре уже кивают в знак согласия. Очевидно, у нее есть волшебный ключик к пожилым корейским мужчинам. Однако на Хэ Джин это не действует, она садится ровнее, наклоняясь к своему экрану. – Пожалуйста, Хэ Джин, – настойчиво просит Мин Гён. Зрачки Хэ Джин сужаются, но она тоже кивает и молча отключается.

Как Мин Гён это делает?

Я запутался в хитросплетениях.

Мама касается моей руки и встает из-за стола.

Теперь у экранов только я и моя партнерша по съемкам.

Она задумалась и куда-то смотрит, возможно, на свои руки. Я терпеливо жду. О чем она собирается говорить со мной? При выключенных камерах мы почти никогда не разговариваем один на один, а если это и случается, она, по обыкновению, делает мне выговор или оскорбляет. Это одна из причин, почему мне невмоготу притворяться, будто между нами есть притяжение. Я просто хочу делать свою работу на камеру и не общаться с ней вне съемок.

– Джин Сок-си, я вижу, время, проведенное вдали от Кореи, пошло тебе на пользу, – говорит она, наконец поднимая голову и глядя прямо в камеру своего компьютера. – Ты выглядишь счастливым и здоровым. И кажется, немного влюбленным.

Я невольно сглатываю. Я влюблен? У меня еще не было возможности поговорить об этом даже с Ханной, а уж сообщать что-то посторонним я определенно не собираюсь. И Мин Гён в первую очередь.

Я не произношу ни слова в ответ.

Мин Гён больше не смотрит на меня. Обычно она использует зрительный контакт как оружие, но сейчас отвела взгляд, сфокусировав его на чем-то за кадром или еще дальше.

Легкий кивок, который я едва замечаю, и ее внимание снова переключается на меня.

– Эта карьера, особенно в Корее, не для всех. Чтобы стать знаменитым, приходится целиком отдаваться работе. – Она на мгновение умолкает, и, если бы я не знал ее довольно хорошо, подумал бы, что она борется с эмоциями. Или же я имею возможность в очередной раз убедиться, что Мин Гён – чуть ли не лучшая корейская актриса.

– Ты впервые поднялся на высший уровень славы и пристального внимания, поэтому позволь оказать тебе маленькую услугу – объяснить, в чем твое упущение. Ты проявил небрежность. Позволил свои фотографии с этой девушкой опубликовать в Интернете. Ты делал то, что хотел, не думая о последствиях. Ты не посчитал нужным сообщить об этой ситуации ни Хэ Джин, ни руководству студии. Не подготовил их к возможной необходимости заранее сгладить негативные последствия. Ты похож на юного безрассудного оболтуса, и наши отношения в глазах фанатов в опасности. Что ставит под угрозу рейтинги нашего шоу. А в него вложено слишком много денег.

Мой разум торопится обработать все, что она мне наговорила. Наши с Ханной фото и видео стали вирусными, и моя работа в опасности. Я открываю рот, чтобы оправдаться, объяснить, извиниться…

– И если бы ты дал себе труд хоть на две секунды задуматься, к чему это приведет, ты, вероятно, смог бы оградить свою девушку от ненужных страданий. Но ты этого не сделал. Ты поступил эгоистично. А теперь она стала объектом самых жестоких комментариев. – Мин Гён берет свой телефон и прокручивает пальцем экран. – Шлюха, разрушительница отношений, уродливая американская фанатка. Жирдяйка. Слишком загорелая. Плосконосая. Стерва.

– Прекрати немедленно! – Невыносимо слышать сочащиеся ненавистью слова о Ханне. Они безосновательны и жестоки.

Мин Гён заканчивает разговор и смотрит на меня сузившимися глазами.

– Тебе нужно решить, чего ты хочешь, Джин Сок. Ты еще новичок в нашем деле, всего два-три года. Но спроси любого актера, который занимается этим много лет: цена славы и успеха – поставить собственную жизнь на паузу. Ты думаешь, я не хотела влюбляться… – Она умолкает. Ее ноздри раздуваются, и я не понимаю, злится она на меня или на себя за то, что слишком разоткровенничалась. – Ты должен делать то, что требуют руководители, потому что это они создают звезд шоу-бизнеса. А если это не по тебе – уходи. Но в таком случае ты не только рискуешь карьерой и достатком своей семьи. Наше шоу стало хитом, на него подсели тысячи и тысячи зрителей. Подумай о них. Подумай о том, как тебе может аукнуться твой эгоизм и упрямство. И подумай, как все это повлияет на Ханну.

Я отворачиваюсь, не в силах больше выдерживать ее взгляд. Она не злится. Она не обвиняет. Она говорит очевидную истину. Это касается не только меня.

– Мин Гён, я вовсе не хочу тебя обидеть. Я благодарен за то, что мы бок о бок работали в нашем шоу, создавали что-то классное. Мы усердно трудились, «Любовь и Сеул» получил мировое признание. Это огромное достижение. А уж тот факт, что меня номинировали на премию в категории «Лучший новичок», просто взрывает мой мозг. До этого максимум, чем я мог гордиться, так это четверкой с плюсом по естествознанию в пятом классе. Но согласись, фальшивые отношения за кадром вводят в заблуждение наших фанатов и могут иметь неприятные последствия.

Мин Гён закрывает глаза и качает головой, словно не может поверить, как можно быть таким дураком. Не знаю, почему мне казалось, что я смогу с ней договориться. Я сжимаю кулаки, готовясь к ее следующей атаке.

– Вспомни все пары в успешных дорамах. Зрителям хочется думать, что они и в жизни встречаются, а может, даже влюблены друг в друга. Их тайком фотографируют, когда они вместе ходят за продуктами. Они смеются и флиртуют в интервью. И это заставляет фанатов с каждым эпизодом еще больше верить в химию между ними. Для нас это даже важнее, потому что мы молоды, а ты пока еще не слишком популярен. Нам ни в коем случае нельзя показаться непостоянными или взбалмошными. Зрители всех возрастов должны порадоваться, что у нас все так счастливо складывается.

Должен признаться, я не смотрю другие корейские шоу. В основном потому, что они внушают мне сильную неуверенность в своих актерских способностях. Знаю несколько очень талантливых актеров, мне далеко до них. Я не раз слышал, как Джин Хи с мамой сплетничают об исполнителях главных ролей в разных дорамах. И знаю, что Мин Гён права.

Я качаю головой, пытаюсь сообразить, что ответить своей партнерше.

В одно мгновение с лицом Мин Гён что-то произошло. Оно вдруг посуровело, от прежнего обаяния не осталось и следа. Теперь я не вижу в ней ничего привлекательного.

– Ты хочешь проявить безответственность и бросить все это? Отлично. Потому что, поверь, студия не позволит тебе своевольничать. Тот, кто не соблюдает условия контракта, в два счета остается без работы. Незаменимых нет. Где в таком случае окажешься ты и твои мать с сестрой? На улице. А я предлагаю тебе на досуге почитать комментарии по поводу твоего летнего романа. Повторяю, недовольные поклонники бывают ужасно жестокими, и это лишь один пример. Интересно, сможет ли твоя новая подруга выдержать такое внимание к своей персоне.

Я поднимаю глаза – на экране осталось только мое лицо. Человек, который смотрит на меня, в отчаянии, напуган и не видит выхода из ситуации.

Плечи сгорблены, голова опущена. Я сломлен. Закрываю глаза и снова вижу искры фейерверков прошлой ночи. Смех, семья, прикосновения украдкой, Ханна… По крайней мере, в моем распоряжении еще остаток лета. Если за оставшееся время я смогу накопить кучу счастливых воспоминаний, может быть, только может быть, жизнь, которая ждет меня по возвращении, не раздавит меня окончательно.

Глава 16

Ханна

Когда сильно влюбляешься и в голове начинает мелькать фигня типа слова на букву «Л», в мире происходит что-то странное. Солнце светит ярче, а птицы щебечут громче? Нет, хотя сегодня исключительно хорошая погода, и то, что меня тянет танцевать вместе с птицами за окном, не имеет никакого отношения к Джейкобу, клянусь. Дело в том, что вдруг начинаешь забывать, что что-то другое имеет значение и в мире существует кто-то еще. Это пузырь, в который хочешь погрузиться вместе с одним горячим корейским парнем, и просто тусить вместе.

Поэтому, когда я вижу сообщение на своем экране, мне требуется минута, чтобы просто понять, кто его прислал.

Нейт: Привет, привет.

Кто такой этот Нейт и зачем мне с ним разговаривать.

Ну, теперь я в сложной ситуации. Видите ли, я начинаю испытывать очень сильные чувства к Джейкобу. И хотя я поклялась вернуть Нейта этим летом, он, типа, перестал меня интересовать. Меньше всего я хотела бы целовать Нейта, когда есть Джейкоб.

Но тут я вспоминаю, что в последний раз видела Нейта пару недель назад. Он был как в воду опущенный на той домашней вечеринке. Наверное, я просто предполагала, что он проведет лето со своей новой корейской пассией, а я со своей.

Но при мысли о том, что произойдет, когда лето закончится, у меня замирает сердце.

И я обещала, что мы обязательно поговорим, и, если я правильно помню, попросила Нейта написать мне.

Я отвечаю, предлагаю встретиться в Boba and Waffles через час. По-моему, это достойный поступок, мне давно следовало со всем разобраться. К тому же Джейкоб сегодня на видеоконференции со своей студией. Надеюсь, все идет хорошо. Никому не легче от того, что я просто слоняюсь по дому и наполняю воздух беспокойством.

Я собираю волосы в небрежный пучок и стираю губную помаду. Надеваю мешковатую футболку и случайно выбранную пару плиссированных брюк чинос с высокой талией, которые нашла в глубине комода. Должно быть, достались от Хелен. Натягиваю белые спортивные носки и смотрю на свои шлепанцы. Осмелюсь ли я? Или я не готова зайти так далеко? Я пожимаю плечами. Да, они вполне подойдут к этому наряду.

Идеально. Я настолько непривлекательна, насколько это возможно. Отправляюсь на встречу с Нейтом.

К счастью, в Boba and Waffles оказалось не так много народа. Нейт ждет за столиком у окна. При виде меня его лицо озаряется, но уже в следуюшее мгновение он уже хмурит брови. Он в замешательстве. Да, Нейт, я намеренно выгляжу как горячая штучка. Переваривай.

– Привет. Спасибо, что захотела встретиться. Ты прекрасно выглядишь, – говорит он.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не прыснуть от смеха. Он либо несет хрень, либо просто слишком добрый. Я чувствую себя немного виноватой из-за того, что так вырядилась. Мне небезразличен Нейт, и если бы все было наоборот (а если подумать, так оно и случилось), мне бы хотелось большего, чем короткий разговор на вечеринке. Возможно, он так и не дал мне исцелиться, но я чувствую, что в долгу перед ним. Это то, чего у нас с Джейкобом не было три года назад.

Я решаю, что при разговоре с Нейтом вести себя более взросло – лучшая тактика.

– Сиськи у тебя почему-то кажутся больше под этой футболкой, – хмыкает он.

Ага, ладно, может, и нет.

Я знаю, что он прикалывается, по огоньку в его глазах и потому, что мне знакомо его чувство юмора. Но еще и потому, что эта футболка на сто размеров больше, чтобы что-то разглядеть, да и смотреть-то в любом случае не на что.

– Ну, спасибо, – говорю я и сажусь, полная решимости поговорить начистоту, однако меня сразу же отвлекает меню и запахи, доносящиеся из-за кассы. Но зачем откладывать неизбежное? Мой желудок урчит… громко. Предатель.

Нейт смеется:

– Я уже заказал для нас по вафле с сахарной пудрой, а тебе еще и клубничный боба со взбитыми сливками. На картинке он выглядел весьма привлекательно.

Боже, он всегда так хорошо заботится обо мне. Так, как, по его мнению, мне нужно. Но у меня непереносимость лактозы. Джейкоб никогда бы не добавил взбитые сливки в то, что заказывает для меня. Их даже сравнивать не корректно.

Я всегда думала, что мы с Нейтом ладили, потому что у нас была история. Но теперь кажется, будто мы из одной книги, только из разных глав. Мы оба в ней были. Но на самом деле нас ничего не связывало. Не так, как нас с Джейкобом. И даже годы разлуки не смогли разрушить эту связь, этот остов, который только укрепился, когда мы помирились и стали более зрелыми. А между мной и Нейтом этого не появилось даже за годы, прожитые в одном месте. Вовсе нет.

Я поднимаю взгляд на Нейта.

– Ой, – говорит он себе под нос.

– Чего?

Он качает головой и опускает глаза на свои ладони, в которых скручивает бумажную обертку от соломки.

– Я подумал, что нам будет полезно поговорить, понимаешь, восстановить связь. Но, увидев это выражение на твоем лице, я уже не так уверен.

– Нейт…

– Подожди, выслушай меня. Я понимаю, расставшись в тобой, я поступил по-идиотски. Но я много думал, Ханна. Это было ошибкой. Не только потому, что ты сейчас увлекаешься корейскими дорамами. Или чем бы то ни было. Но когда ты сказала, что возишь Джейкоба по всему Сан-Диего, я немного расстроился. Я думал, что Сан-Диего – это наша тема. Мы те, кому здесь нравится, кто отсюда не уезжает. Остальные уезжают, а мы нет.

Слова Нейта задели меня за живое. Это правда. Отец уехал, сестра уехала, Джейкоб уехал. Я почти в ужасе от того, что мама может однажды тоже захотеть уехать. И только я останусь здесь.

Я смотрю на Нейта, его взгляд искренний и серьезный. Он здесь. Он надежный. Он не уедет.

Но этого ведь недостаточно? Я не люблю его так, как люблю…

– Я хочу сказать, круто, что ты показываешь ему окрестности и все такое. Но он скоро уезжает, и тогда, может быть, ты снова обратишь внимание на меня, на нас. Когда мы разговаривали на вечеринке, я подумал, что, может быть, еще не все потеряно и у нас есть шанс. Не знаю. Может, я надеялся, что, ну… Если ты еще не уверена, что мы готовы говорить о том, чтобы снова быть вместе, может, мы просто сходим на свидание и посмотрим, как все пойдет? В конце лета, конечно. Я знаю, что у тебя сейчас другие развлечения.

Нейт очень старается. Я даже не знаю, что ответить. Я думаю, что говорить прямо будет лучше всего.

– Я… мы… гм… – Спокойно, Ханна. Выражайся ясно.

– Скоро поход в Пуэрто-Нуэво, куда все собираются. А еще будет костер в честь окончания лета. И вот я подумал, было бы здорово, если бы мы могли сделать что-то из этого вместе… как и собирались, помнишь? Знаю, ты тусуешься с Джейкобом. Но ведь это не занимает у тебя все время, не так ли?

Я думаю о том дне, когда впервые увидела Нейта с Су Ён в бассейне. Пытаюсь вспомнить, очень ли я расстроилась, было ли мне больно. Было. Типа мне так легко нашли замену, что я почувствовала себя совсем никчемной. Поэтому, наверное, я понимаю, зачем Нейт здесь.

– Ну, ты же знаешь, мы с Джейкобом дружим с детства. И я думаю, теперь, когда мы стали старше и он вернулся, это начинает перерастать в нечто большее.

Нейт трижды наматывает соломенную обертку на большой палец и разматывает ее только для того, чтобы снова намотать. Он кивает в раздумье.

Будет ли он бороться за меня или отпустит?

– Вот черт, правда? Я хочу сказать, кажется, я понимаю. Он типа известный, звезда и все такое. Я до сих пор не могу поверить, что Ким Джин Сок – это Джейкоб Ким. Этот тощий пацан так вырос.

Я улыбаюсь, думая о том, какой высокий сейчас Джейкоб. Он действительно вырос, вырос во всех смыслах.

– Да, и было здорово снова подружиться с ним.

– Вы всегда были типа странными детьми, которые тусовались сами по себе, разговаривая на своем языке, – говорит Нейт.

На секунду я ошибочно думаю, что он говорит о корейском языке, и моя первая реакция – всплеск ярости. Я обижена. Я открываю рот, чтобы сказать ему об этом. Но когда я смотрю на Нейта, становится ясно, что он вовсе не хотел меня оскорбить. Я устала защищаться по поводу всего, что связано с моей корейскостью. Это не соревнование с моими некорейскими друзьями с целью доказать, что я в достаточной степени кореянка. Теперь я это понимаю. На самом деле круто, что остальной мир, наконец, обратил внимание на то, что корейцы успешные и привлекательные.

До меня быстро доходит, что Нейт говорит о нашей с Джейкобом связи, которая была и есть и благодаря которой мы понимаем друг друга так, как не понимают нас другие люди. Мы с ним говорим на языке, известном нам обоим.

– Наверное, я всегда считал, что поскольку мы оба прожили здесь дольше всех, нам как бы суждено быть вместе, – объясняет Нейт. – Судьба, понимаешь? – Я хочу сказать Нейту, что не верю в судьбу. Но, думаю, это было бы ложью. – Но, черт возьми, Джейкоб вернулся, и у тебя с ним гораздо более длинная история.

Да, у нас более длинная история и, несмотря на все мои опасения, что наши жизни теперь не вписываются одна в другую, в отношениях с Джейкобом просто есть смысл. Так всегда было и так всегда будет.

– Мне жаль, что мы так и не обсудили наши с тобой отношения. Пожалуй, хорошо, что мы расстались тогда. Как будто судьба освобождала место для возвращения Джейкоба. И я видела, как ты разговаривал с Су Ён в лагере спасателей. Между вами что-то есть?

Нейт качает головой.

– Было прикольно, что у нас общие интересы и я мог поговорить с ней о K-pop и K-дорамах. Но она гораздо больше увлекается всеми этими вещами, чем я, она чуть ли не одержима ими. Только об этом и говорит. А еще она считает Ли Мин Хо хорошим актером. И, э-э-… она просто не такая классная, как ты.

Я стараюсь не делать этого, однако выпячиваю грудь и улыбаюсь. Это было очень мило с его стороны.

– Если тебе станет от этого легче, у меня была мысль вернуть тебя. А потом появился Джейкоб, и я поняла… ну, знаешь…

– О, так вот почему ты все-таки оказалась в лагере спасателей? А я-то думал… – Похоже, мои слова приводят Нейта в смущение. Он действительно порядочный парень.

– Слушай, я типа подсела на «Любовь и Сеул», ну знаешь, по определенным причинам. – Я не могу сдержать улыбку. – И если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом шоу, я в теме.

Лицо Нейта озаряется:

– Потрясающе. А если тебе понадобятся какие-либо рекомендации по поводу нового шоу, когда досмотришь это, позвони мне.

– По рукам.

– И помнишь, мы с тобой подписались произнести тост у костра в честь окончания лагеря. Если ты сама к этому готова, как думаешь, Джейкоб не будет против, если мы сделаем это вместе?

Мило, он и правда думает, будто мне нужно спрашивать разрешение у Джейкоба? Хотя обсудить это с ним не помешает. Ну, просто, чтобы Джейкоб не удивился. Никогда не знаешь, как твои поступки могут быть истолкованы. Пора рассказать ему об этой нашей договоренности с Нейтом. Не хочу, чтобы Джейкоб думал, будто я что-то от него скрываю.

– Да, конечно, я готова. Спасибо за напоминание.

– И не исключено, что до начала учебного года нам удастся еще раз поговорить, правда? Будет странно, если в выпускном классе мы оба окажемся без пары, – говорит Нейт.

– Без пары?

– Ну, Джейкоба же не будет здесь, чтобы отвезти тебя на выпускной или потусить с тобой на балу, или принести цветы на вручение дипломов. Все самое интересное, понимаешь? – Он поднимает и опускает брови. – Я мог бы его заменить, когда он уедет.

Я уже смирилась, что в конце лета Джейкобу придется уехать. И переболела всевозможными страхами, размышляя о том, как сложатся наши отношения на столь чудовищном расстоянии. Но я ни разу не задумалась, какой будет моя будничная жизнь без него. Обычно мы с Джейкобом или проводили вместе каждую свободную минуту, или вообще ни одной. Как выглядит для нас середина?

Мое лицо мрачнеет, а на сердце ложится груз.

Нейт протягивает руку и кладет на мою. Он все еще не оставляет надежды. Либо я представляю для него больший интерес, чем думала, либо он привык получать то, чего хочет. А может, и то и другое.

– Слушай, я, конечно, не известный актер или типа того, но я вполне достойный вариант старого доброго бойфренда. Тебе не кажется? – У него добрая улыбка, и я улыбаюсь в ответ. Жаль, что мое сердце уже сделало свой выбор и не поддается на уговоры. Теперь мне, как никогда, ясно: даже если Джейкоба не будет рядом, меня больше не интересуют отношения ни с кем другим.

– Ты хороший парень, Нейт. И я, наверное, буду немного завидовать, когда какая-нибудь счастливица из школы украдет твое сердце. – Я переворачиваю свою руку и сжимаю его. – Спасибо, что ты так хладнокровно относишься ко всему происходящему. Я очень рада, что мы остаемся друзьями.

– Ой, меня добавили во френдзону! – Он хватается за сердце, делая вид, что ему больно, а я хохочу. – Но так просто я не сдамся, – говорит он, подмигивая.

Хочу предупредить его, чтобы не тратил попусту времени, но, видимо, ему нравятся трудности. Лучше не поощрять его.

Мы обнимаемся и расходимся.

Я словно наяву наблюдаю, как все мои планы на выпускной год уходят вслед за Нейтом. У меня осталась куча вопросов о будущем. К счастью, у меня есть Джейкоб, он поможет мне во всем разобраться.

Я спешу домой, чтобы увидеться со своим парнем, и совершенно не замечаю человека с камерой, направленной прямо на меня.

Глава 17

Джейкоб

– Дыши ровно, Джейкоб, – терпеливо советует Ханна.

Большинство парней моего возраста уже прошли через это и имеют гораздо больше опыта. Я как будто слишком стеснялся даже спросить Ханну, хочет ли она стать моим инструктором. Но она оказалась вполне готова помочь мне в первый раз, чему я несказанно был удивлен. Для такого отношения должны быть очень доверительными.

Мне делается немного неловко, когда я узнаю, что она уже помогала кому-то. Видимо, это случилось не так давно, но я не хочу об этом думать. Надеюсь, что в тот раз она, по крайней мере, не пострадала.

Мы припарковались на пустой школьной парковке. Наверно, здесь у многих бывает в первый раз. Здесь пусто – ни мам, ни сестер, которые могли бы нам помешать. Мое сердце колотится, я знаю, что нужно успокоиться, если я хочу через это пройти. Медленно закрываю глаза, делаю глубокий вдох и выдыхаю.

– Ладно, я готов, – говорю я. – А ты?

– Я да, – говорит Ханна.

Я смотрю в глаза Ханны и вижу океан терпения и искорку волнения. Она так красива. Она наклоняется и быстро целует меня в губы.

– У тебя получится, Джейкоб. Обещаю. Как только ты начнешь, все произойдет само собой, – уверяет она меня.

Я киваю.

Нажимаю на тормоз, поворачиваю ключ, и машина оживает.

Это мой первый урок вождения. Я не решался добавить его в свой список желаний. Но когда еще у меня появится возможность научиться? Я ни в коем случае не собираюсь рисковать жизнью и здоровьем, пытаясь ездить по сумасшедшим улицам Сеула. И я ни за что не буду рисковать своим психическим здоровьем, прося маму научить меня. Это должно случиться этим летом в Сан-Диего, и инструктором должна быть Ханна. После отвратительного разговора с руководством студии я вдруг начал переживать, что мне больше не представится такой шанс побыть обычным парнем, который может позволить себе безнадзорно заниматься обычными делами, как сейчас.

– Джейкоб, да не держись ты так крепко за руль! – веселится Ханна.

Я почему-то тут же нажимаю на тормоз, и машина резко останавливается, из-за чего нас обоих бросает немного вперед.

– Извини, да, ладно, я не буду так крепко держаться, – лепечу я. Пот струится по моему лбу.

– Когда хочешь снизить скорость, на тормоз лучше нажимать плавно и катиться до полной остановки, – говорит Ханна. – То же самое с газом. Не нужно давить его в пол. Просто слегка нажимай на педаль и увеличивай давление, чтобы набрать скорость. Что ты непременно и будешь делать, верно? Потому что вся цель вождения в том, чтобы двигаться вперед.

– Ха-ха.

Я плавно отпускаю тормоз, перекладываю ногу на педаль газа и слегка нажимаю на нее. Нас снова бросает вперед, но после нескольких попыток у меня получается лучше, и мы трогаемся с места. Поворачиваем направо, потом налево. Набираем скорость и снова тормозим. Делаем очень медленный, очень широкий поворот на три-шестьдесят. И, наконец, паркуемся.

– Отличная работа, Джейкоб, – уверяет меня Ханна. – То есть в ближайшее время ты вряд ли получишь штраф за превышение скорости, но основы ты усвоил. Поздравляю, ты водитель.

Я улыбаюсь и хрущу костяшками пальцев, массируя и расслабляя руки.

Мы с Ханной подпрыгиваем от неожиданного стука в окно со стороны пассажирского сиденья. У машины стоит Нейт Андерсон. Какого черта он здесь делает?

Ханна опускает стекло, но, прежде чем он успевает наклониться и просунуть голову в салон, я нажимаю кнопку на водительском пульте, чтобы снова поднять стекло. Оставляю лишь узкую щель, чтобы мы могли слышать, что он говорит. Ханна бросает на меня раздраженный взгляд, а я игнорирую взгляд Нейта.

Он кладет руки на верхнюю кромку стекла, как будто это помешает мне закрыть его до конца и раздавить ему пальцы. Как будто.

– Привет, Ханна! – Голос у Нейта, как обычно, развязный и вызывающий. – Я решил, что ты здесь со своим дедушкой или кем-то вроде. Машина ехала так медленно. – Он наклоняет голову, чтобы лучше рассмотреть салон, как будто меня в нем он еще не заметил. – Ха! Да я прикалываюсь. Как дела, чувак?

– Привет… чувак. – Мне хочется заговорить с ним по-корейски и притвориться, что я его не понимаю. Это простой трюк, чтобы заставить кого-то не разговаривать с вами. К сожалению, я не понимаю, что он намернно пришел сюда, чтобы поговорить со мной.

– Чувак, до сих пор не верится, что это ты. Герой Джейкоб Ким, звездный актер спустя несколько лет возвращается в родной город. Это прикольно, – говорит он.

Я отшатываюсь, услышав его слова. Он знает. Он вспомнил меня и связал факты. Даже не знаю, как мне к этому относиться. Но судя по его высокомерной улыбке, очевидно, он доволен полученным знанием.

– Когда Ханна сказала, до меня не сразу дошло. Мужик, ты выглядишь совсем по-другому. В хорошем смысле, понимаешь?

Эти слова поражают, как пощечина. Значит, это Ханна ему сказала. Следовательно, Ханна разговаривала с Нейтом. Но когда и сколько раз? Мои щеки горят, я ерзаю на сиденье. Внезапно мне становится не по себе в этом ограниченном пространстве.

Ханна бросает на меня быстрый взгляд и замечает, что я поеживаюсь. Она поворачивается к окну:

– Что ты здесь делаешь, Нейт?

– Слушай, открой окно пошире, а то я чувствую себя пресмыкающимся, – говорит он, посмеиваясь.

Я борюсь с искушением ответить «так и есть». А Ханна нажимает кнопку, чтобы полностью опустить окно. Губы Нейта медленно растягиваются в победоносной улыбке, а все мышцы моего тела напрягаются в ответ.

– Так-то лучше, – говорит он, кладет обе руки на дверь и просовывает голову внутрь. – Я проехал пару миль по трассе. Мне нравится приезжать сюда раньше всех. Потом я увидел на стоянке твою машину, которая двигалась с черепашьей скоростью, и подумал, может, у тебя какие-то проблемы. А это типа урок вождения или как? Ой, погоди, это один из пунктов твоего летнего списка, с которым тебе помогает Ханна? – спрашивает меня Нейт.

Я замираю и одновременно краем глаза замечаю, как выпрямляется спина Ханны. Но мое внимание сосредоточено исключительно на Нейте. От удивления я округляю глаза. Помогает мне? Как будто я нуждаюсь в благотворительности или типа того? А я все это время думал, что, возможно, ей было весело заниматься этим вместе. Я ошибался?

– Ой, прости, это был секрет? Не волнуйся, чувак, я никому не скажу, где ты и чем занимаешься. Я даже представить не могу, насколько конфиденциальность важна в твоей профессии. Ханна только сказала, что, пока ты тут, ей поручили быть твоим гидом по Сан-Диего и окрестностям, – продолжает Нейт. – Но я удивлен, что ты еще не выполнил большую часть из немеченного, хотя вырос здесь. У нас прекрасный город, правда? Ханна хорошо проводит время?

Этот мудак издевается надо мной? Я пытаюсь восстановить дыхание. Вдох через нос, выдох через рот.

Ханна поворачивается ко мне: рот у нее открыт, глаза беспокойно бегают. Но у меня нет сил смотреть на нее. Я опускаю взгляд на ручной тормоз, который, кажется, увеличивается в размерах, расширяя пропасть между нами.

– Я кое-что и правда рассказала ему. Тогда, на вечеринке. Я просто пыталась объяснить… – Ханна говорит что-то еще, каждое ее слово – кинжал в мое сердце.

Закрываю глаза и представляю, что читаю сценарий с правильными словами, какие следует произносить в подобных случаях. А в ремарках – подсказки, как реагировать, какие эмоции проявлять. И все это написано для меня.

– О, черт, извини. Вот уж не хотелось бы, чтобы из-за меня возникли какие-то недоразумения. Я просто профи по части болтологии, – оправдывается Нейт. Его смех раздражает меня, сердце бешено колотится, но не от страха, а от ярости. Но в машине сижу не я. Это персонаж, которого я играю. Мне просто нужно пережить гадкую сцену.

– Не-е, чувак, все хорошо. Никаких недоразумений. Рад снова тебя видеть. – Я проношу руку мимо Ханны, сжимаю и протягиваю кулак.

Я хочу его ударить. Но вместо этого жду, когда он стукнет кулаком по моему.

– Ну, ребята, я вас оставлю. Рад был повидаться с тобой, Джейкоб. Прости, что помешал твоему уроку вождения. Надеюсь, мы еще встретимся этим летом.

Я искоса смотрю на него, принужденно киваю и надменно ухмыляюсь.

Он понижает голос:

– Ханна, спасибо за разговор. Надеюсь, у вас все получится.

Я пялюсь на руль, не желаю никого видеть. Стараюсь не слышать, что они говорят друг другу. В груди разрастается огромный комок. Предательство. Становится трудно дышать. Она говорила с ним о нас. Что еще она сказала? Что еще Нейт Андерсон знает обо мне?

Когда мы были детьми, я не сомневался, что Ханна на моей стороне. В любой ситуации она меня поддерживала. Мы могли умереть друг за друга. Никто не посмел бы встать между нами. Но многое изменилось за эти годы, и, как бы мы ни старались, как бы ни хотели восстановить прежние отношения, этого нельзя было сделать в одночасье. Я вел себя как идиот.

– Прости, Нейт. – Я едва различаю голос Ханны, больше не замечаю присутствие Нейта. Время остановилось. Боль, недоумение и отчаяние владеют мной.

Она извиняется перед Нейтом. Невероятно.

На мое предплечье ложится рука, но я осторожно высвобождаюсь. Как сквозь вату слышу, что Нейт говорит о каком-то костре, надеется еще раз с нами пересечься. Я не отвечаю.

Теперь в машине тихо. Воздух тяжелый, голова кружится.

– Ты не смогла бы отвезти нас домой? У меня страшно болит голова, – говорю я. Голос у меня ровный, по-другому сыграть эту сцену я не в состоянии. И показывать Ханне, как сильно я выбит из колеи, не собираюсь.

Отстегиваю ремень безопасности и выхожу из машины. Ханна, не торопясь, проделывает то же самое, переходя на место водителя, и вдруг останавливается.

– Джейкоб… – Она снова хочет коснуться моей руки. Я делаю вид, что ее прикосновение не обжигает мне кожу.

Я мог бы отреагировать слишком остро. Я мог бы вообразить, что ничего не произошло. Ханна не могла предать меня, не так ли? Но переварить все это я сейчас не в силах, как и размышлять о том, что же это было на самом деле. Я с трудом выдавливаю из себя подобие улыбки:

– Все в порядке, Ханна. Мне просто нужно немного отдохнуть.

Я отстраняюсь от ее прикосновений, сажусь на пассажирское кресло, закрываю глаза и жду, когда она отвезет нас домой.

Заперев дверь, прячусь в своей комнате до конца дня. Мама не была в восторге, когда я предупредил ее, что не спущусь к обеду. Но она не настаивала. Я сказал, что плохо себя чувствую. А по правде, мне сейчас просто не хочется никого видеть. Представляю, как Ханна с Нейтом Андерсоном смеются надо мной и той грустной жизнью отшельника, которую я проживал, не имея опыта, которым должны обладать люди моего возраста.

Я думаю о встрече руководителей студии, которые решают, как меня уволить. Думаю о беспощадных комментариях под нашими с Ханной фотографиями и о том, что не могу оградить ее от фанатского бессердечия. Думаю о голодных и холодных днях, когда нам отключат электричество.

Я просто должен вернуться в Корею.

Эта мысль наполняет меня ужасом, и я натягиваю чересчур короткое одеяло на голову, обнажая стопы. Дурацкое одеяло.

Раздается стук в дверь, и мое предательское сердце подпрыгивает, надеясь, что это Ханна.

Дверь приоткрывается, и в комнату, пряча от меня глаза, заглядывает Ханна.

– Можно мне зайти, всего на секунду? – неуверенно спрашивает она.

Мне хочется крикнуть «нет» и спрятаться под одеялом.

Мне хочется крикнуть «да» и попросить ее спрятаться со мной под одеялом от всего мира.

Однако я тупо молчу.

– Говорят, ты все еще плохо себя чувствуешь. Я принесла тебе пэ. – Ханна закрывает за собой дверь и протягивает мне круглую грушу. Хочет меня задобрить?

Черт возьми, она слишком хорошо меня знает. Знает, что я не могу отказаться от пэ. Я что-то ворчу про себя, сажусь на кровати и беру из ее рук восхитительно сладкий и сочный на вид фрукт. Выпячиваю нижнюю губу, подношу грушу ко рту и откусываю. Я так слаб.

Уголок ее рта приподнимается:

– Как голова?

– Нормально, – говорю я.

Она смотрит на место рядом со мной на кровати и после непродолжительной внутренней борьбы подходит, отодвигает стул и поворачивается ко мне лицом. Она садится в маленькое кресло и, подтянув обе ноги, скрещивает их. Она такая крошечная и такая очаровательная. Я хочу забыть все, что сегодня произошло, просто посадить ее к себе на колени и поцеловать.

Вместо этого я откусываю еще один кусок груши.

– Мы можем поговорить? – спрашивает она.

Я киваю.

– Но я хочу поговорить с Джейкобом, а не с актером Джином Соком или с каким-то персонажем, которого ты играешь, думая, что я этого не вижу.

Ой. Я наклоняю голову и пытаюсь спрятаться за челкой.

– Я хотела объяснить то, что сегодня произошло и что сказал Нейт.

– Ты, гм… встречалась с Нейтом этим летом? – В моем голосе звучит неприкрытая боль. Когда я задаю этот вопрос, у меня режет горло, а слова царапаются и дерутся, лишь их не произнесли. Но я должен знать правду.

– Что? Нет, Джейкоб. Конечно, нет. Я рассказала о тебе, чтобы помочь ему сложить два и два. А чтобы он окончательно все понял, я упомянула и о наших с тобой занятиях. Никто из наших знакомых, особенно Нейт, не станет задаваться вопросом, почему я предпочитаю проводить время с тобой, а не с ним.

– Но он хочет проводить время с тобой.

– Ну, пожалуй, да. Мы реально так ничего и не обсудили после того, как расстались. Думаю, он просто хотел поговорить.

– Он хочет, чтобы ты вернулась?

– Не знаю. Сейчас это уже не имеет никакого значения, правда?

Сейчас это не имеет значения. Но будет ли это иметь значение, когда я уеду?

– Почему он? Почему ты решила встречаться именно с Нейтом Андерсоном?

Ханна колеблется, поворачивает голову в сторону, точно ищет нужные слова, чтобы объяснить мне, почему она выбрала парня, который, как ей хорошо известно, причинял и продолжает причинять мне страдания.

– Ты уже спрашивал меня об этом. Просто он относился ко мне по-доброму. А еще он говорил, что я красивая. Я, с узкими глазками, круглым лицом и плоским носом… Почему-то из всех девушек, многим из которых я в подметки не годилась, ему нравилась я. Знаю, это звучит жалко.

– Ты очень красивая, Ханна. Ты даже не представляешь, как ты прекрасна и удивительна. И мне мучительно слышать, что ты встречалась с таким парнем, как Нейт Андерсон, только потому, что у него какой-то фетиш на азиаток.

– Это несправедливо ни по отношению ко мне, ни по отношению к Нейту. Нейт не плохой парень. Ты его плохо знаешь. Иногда мне кажется, что он, будучи в детстве таким крупным и неловким, просто не знал, как себя вести. Как типа мы оба ожидаемо играли роли корейских детей из района, он из-за своей комплекции взял на себя роль хулигана. Его все боялись. Но, Джейкоб, поверь, я бы не позволила, чтобы меня не уважали и обращались как с дерьмом. Он вырос, изменился. Нейт из тех, что из кожи вон вылезут, чтобы кому-то помочь. И обо мне он всегда заботился и защищал. Не всегда у него это получалось, но он до сих пор не оставляет попыток мне помочь.

– Ты никому не позволяешь заботиться о себе, Ханна. Напротив, это ты всегда стараешься позаботиться о других. – Это правда. И сама мысль, что Ханна могла всего лишь подумать, не позволить ли Нейту что-то сделать для нее, ранит меня больше, чем я ожидал.

Все это лето идет битва между прошлым и настоящим, обидами и прощением, воспоминаниями и реальностью, битва, осложненная тем, что мы стали старше. Теперь мы достаточно взрослые, чтобы чувствовать и переживать то, чего не было в нашем детстве. Но, вероятно, еще не совсем доросли до того, чтобы понимать последствия своих слов и действий.

Я ужасно устал. Я тоскую по простой жизни, которую проживал в этой комнате раньше, когда самое сложное, что нам предстояло решить, это кто будет играть за Марио, а кто за Луиджи на приставке.

– Я собиралась, ну, знаешь, отдаться ему, – тихо говорит Ханна. Я закрываю глаза, силясь убедить себя, что ничего не слышал. Я никак не ожидал услышать что-то подобное, а даже если бы и услышал, то никогда бы не подумал, как сильно меня это может ранить.

– Что значит «отдаться ему»? – Сам удивляюсь, что еще не кричу.

– Я собиралась заняться с ним сексом, если бы он захотел. – Голос у нее глухой, вряд ли он принадлежит сильной, отважной, уверенной в себе девушке, которую я знаю. Воздуха в комнате не остается. Я судорожно выдыхаю, надеясь избавиться от нарастающего во мне напряжения.

Я хочу убить Нейта Андерсона.

– Ханна, пожалуйста, не говори так, – через силу бормочу я.

– Почему? – спрашивает она.

Потому что мне больно это слышать.

– Это только из благодарности, что он готов был заботиться о тебе?

Ханна крепко сжимает губы, пытаясь сдержать гнев:

– Об этом стыдно говорить, ясно? Не знаю, зачем я призналась тебе. Это была просто мысль.

– Но ты его любишь?

– Он мне нравится. И меня бесит, что люди придают такое большое значение сексу и первому разу. Меня ничего не останавливает. Сейчас ты скажешь, что мне не следует об этом и думать, потому что я христианка и еще не замужем.

Все во мне рвется вон из комнаты, лишь бы не слышать, что Ханна скажет по этому поводу. Не могу поставить рядом слова «секс» и «Нейт». Хотя и скучаю по тем временам, когда Ханна любила обсуждать со мной все, чем была увлечена. В этом проявляется ее характер и это то, что мне в ней так нравится.

Я подначиваю ее:

– Ну, мне бы не хотелось констатировать очевидное, хоть ты и правда христианка и еще не замужем. – Это территория, на которой я могу маневрировать, заставляя ее оттачивать аргументы и отстаивать свою точку зрения. – Тебе самой-то не кажется, что ты должна думать именно об этом, прежде чем принимать подобное решение? Или тебя просто учили так думать?

– Ждать до свадьбы – идея устаревшая и сомнительная, – говорит она.

– Как это?

– Известно ведь, что корейским девушкам-христианкам не позавидуешь. Они так долго примеряют на себя образ хорошей девочки, что в результате это приводит лишь к обратному: они впадают в депрессию, становятся неуверенными в себе и подозрительными. Позволяют себе читать сообщения в телефонах своих парней, взламывают их машины, устраивают истерики, симулируют беременность…

– С какими корейскими девушками-христианками ты общаешься? – Я ошарашен тем, что она мне тут наговорила.

– Джейкоб, это те самые девочки, с которыми мы в детстве по воскресеньям распевали песни в церкви. Узнай ты, что случилось с некоторыми из них, ты бы не поверил. То же самое происходит и в Лос-Анджелесе. У корейской церкви реальные проблемы.

– Кто бы мог подумать! – Я, и правда, шокирован этой новостью. – Хотя, пожалуй, понимаю, о чем ты говоришь и как это могло произойти.

– Все вполне объяснимо. Чем дольше мы живем с ощущением подавленности, тем быстрее нарастает в нас раздраженеие, возмущение и протест. И в один прекрасный момент происходит взрыв. Я не хочу быть одной из таких девушек. Не хочу попасть в статистику.

– Значит, ты собираешься заняться сексом, чтобы не попасть в статистику? И что еще хуже, ты собиралась сделать это с Нейтом Андерсоном? – Меня самого уже тошнит от своих слов. Я не решаюсь спросить ее, а как насчет меня, хотя меня так и подмывает.

– Да я просто не считаю, что секс – это так уж важно. – Она в отчаянии разводит руками. – В этом же нет ничего особенного, не так ли? Ну, может, и есть. Но обязательно ли это что-то меняет в твоей жизни? – Она пожимает плечами. – Не знаю. Я, и правда, не понимаю, почему все это так важно.

С этой стороны я Ханну совсем не знал. Но мне любопытно, я чувствую, что могу часами говорить с ней об этом.

– Тема весьма увлекательная, но если мы намерены ее развивать, может, больше не будем упоминать имя Нейта Андерсона?

– Блин, все так запуталось. Все это лето происходит какая-то эмоциональная встряска. Сначала Нейт по непонятной причине расстается со мной. Потом ты. – Она тычет в меня пальцем меня, делая страшные глаза. Я невольно отклоняюсь назад, следуя инстинкту самосохранения. – Ты внезапно появляешься после трех лет, когда я напрочь забыла о тебе, вычеркнула из своей жизни, ты для меня умер. – Она встает и в волнении ходит из угла в угол. – Нейт начинает проявляеть признаки ревности, чего и следовало ожидать. Разумеется, разве могло быть иначе? Потому что… Ты же такой красивый, мужественный, с идеальной улыбкой и… – она смотрит на меня и немного разочарованно хмыкает, – и типа сексуальный. А еще ворох воспоминаний, которые вызывают у меня улыбку. Боже, ну почему мне так радостно вспоминать наше с тобой детство? И мне хочется вернуть нашу дружбу. По правде говоря, у меня и друзей-то нет. По крайней мере, таких, каким был ты. Но, с другой стороны, ведь я же несколько лет тебя ненавидела! А потом просто перестала о тебе думать. Видишь? Вот тут-то я и запуталась. Как можно так легко изменить свое мнение, всего лишь съев буррито и взглянув на идеальную, хотя и слишком бледную грудь? – Она поднимает обе руки и проводит ими по волосам.

Я совершенно очарован. Это лучший монолог, который мне доводилось слышать. Ханна в ударе. Не могу произнести ни слова в ответ и не смею остановить ее. «Продолжай», – умоляю я про себя, следя за тем, чтобы не сказать это вслух. Ханна словно бы все поняла по моему взгляду.

– И тогда я, проявив слабость, прощаю тебя и позволяю вернуться в мою жизнь. Вот так. – Она щелкает большим и указательным пальцами, и звук эхом разносится по комнате. – И давай как на духу: вряд ли кто-то сомневался, чем это в конце концов может обернуться, когда ты весь такой… – Ханна тяжело вздыхает. – И я со своими растревоженными чувствами рядом. Опасная комбинация.

Она снова плюхается в кресло и прикрывает глаза рукой.

– Поэтому теперь я в полной жопе. Я запуталась. И измучилась. И по глупости разболталась, рассказала Нейту всякую фигню, чего ты явно бы не одобрил. А теперь, походу, ты думаешь, что я предала твое доверие. И я так зла на себя. К черту такую жизнь!

Это было что-то! Я смотрю на Ханну, все еще погруженную в свои мысли, и не могу не улыбнуться ей. Ничего себе американские горки! Я пытаюсь придумать, как сказать ей, что все будет хорошо. Но не нахожу нужных слов. И я не могу злиться на нее. Это просто-напросто невозможно.

– Пожалуйста, не занимайся сексом с Нейтом Андерсоном, – неожиданно выпаливаю я.

«И никогда больше не разговаривай с ним и не смотри на него», – мысленно умоляю я. Это всего лишь малая часть того, что я чувствую, но единственное, что мне удается из себя выдавить.

Ханна смеется, но скорее грустно, чем радостно:

– Ничего этого не будет, обещаю. Но, Джейкоб, что мы здесь делаем?

– Не знаю, – мягко говорю я. – Определенно я знаю лишь одно – я без ума от тебя. Ты так много для меня значишь. Мы разбираемся в нашем запутанном прошлом и наверстываем упущенное. И, как бы сложно это ни было, нам предстоит понять, что ждет нас в будущем. Но прямо сейчас я не хочу терять ни минуты. Я просто хочу, чтобы ты была рядом.

Ханна садится на кровать и кладет голову мне на плечо. Моя рука инстинктивно обвивает ее, притягивая ближе.

– Не хочу, чтобы лето заканчивалось. Я боюсь, – шепчет она мне в ухо.

Я тоже. Не знаю, как мы с этим справимся. Но думать об этом сейчас я не хочу. И не хочу, чтобы Ханна тоже об этом думала.

Она поднимает голову: в ее глазах такая нежность и в то же время такой страх, что у меня перехватывает дыхание. Я наклоняюсь, ищу ее губы. Прижимаю Ханну крепче. Вот так бы и не отпускать никогда! Ее губы раздвигаются, и я делаю наш поцелуй более глубоким, на минуту забывая дышать.

– Джейкоб, – шепчет она между поцелуями.

– Ханна, – шепчу я в ответ.

Мы ничего не говорим. Не произносим неуместных сейчас слов. Но общее дыхание наших поцелуев договаривает за нас все невысказанное. Это любовь. И что будет дальше, для нас, кажется, не имеет значения.

Глава 18

Ханна

Эта шапка с пандой на мне просто нелепа.

Но пари есть пари.

Вчера вечером, после раунда упорной борьбы в Go-Stop, корейской карточной игры, по очкам я шла ноздря в ноздрю с Джин Хи, которую сильно недооценивала ввиду юного возраста. А она оказалась акулой карточного стола.

Перед раздачей последних карт она прервала игру и настояла, чтобы мы договорились о фанте для проигравшего. Жестоко.

– Тот, кто проиграет в этом раунде, всю неделю будет мыть посуду, – предложила мама.

– Проигравший завтра приготовит обед, – выпалила миссис Ким.

– Проигравший будет целый месяц заниматься стиркой, – сказал Джейкоб, глядя на сестру. Его вера в меня согрела мое сердце.

– А может, все заплатят победителю по пять долларов? – Все разом уставились на меня, разочарованно качая головами. Судя по всему, корейцы гораздо серьезнее относятся к наказанию и получают от него гораздо больше удовольствия, чем от поощрения. Принято к сведению.

Джин Хи, оглядевшись по сторонам, заметила что-то в углу комнаты. Улыбка скользнула по ее лицу. Она посмотрела на брата с лукавой ухмылкой.

– Проигравший должен будет весь день носить эту шапку с пандой, сделать в ней сотню фотографий и опубликовать их в Интернете.

«Какое милое наказание придумала двенадцатилетняя девочка», – подумала я.

Так было до тех пор, пока с последними картами не случился эпический провал, и я оказалась на дне.

И вот теперь я ношу эту пушистую шапку. На улице восемьдесят градусов, а мне придется таскать на голове мохнатую панду во время нашей поездки в зоопарк. К сожалению, все настоящие панды вернулись в свой домашний зоопарк в Китае, так что в Сан-Диего я буду одинокой грустной пандой.

Я ищу второй тюбик солнцезащитного крема и засовываю его в рюкзак. Кожа Джейкоба выглядит уже получше, за последние недели он неплохо загорел, но поостеречься не помешает. На всякий случай беру с собой и бальзам для губ Burt’s Bees. Джейкоб пристрастился к нему.

Накинув лямки на плечи, выхожу из комнаты и спускаюсь вниз.

Шепот Джейкоба привлекает мое внимание и останавливает ход моих мыслей. Он в комнате Хелен, в которой живут его мама с сестрой. Поначалу разговор кажется напряженным. Но обычная беседа на корейском языке нередко можно ошибочно принять за спор. Я внимательно прислушиваюсь к тому, что обсуждают Джейкоб и его мать, проверяя, достаточно ли я понимаю слов, чтобы выяснить, о чем они говорят.

Неужели сожаление о том, что в детстве я бросила корейскую школу, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь? Я мысленно трясу кулаком в воздухе, грозя самому большому огорчению в своей жизни, и на цыпочках приближаюсь по коридору к гостевой комнате.

– Они сказали, почему? – спрашивает миссис Ким.

– Ты знаешь почему. Те же причины, что и всегда. Они хотят контролировать мою жизнь. – Кажется, Джейкоб раздражен. Я представляю, как он дергает себя за волосы, как обычно, когда чем-то расстроен. – Руководство осталось недовольно нашим разговором. Думаю, мы слишком сильно надавили. Наши требования были чрезмерны. Я должен был просто согласиться.

– Нет, Джейкоб. Ты постоял за себя, и мы ясно дали понять, что не позволим плохо с тобой обращаться. Мы просто поставим их в известность, что возвращаться раньше не входит в наши планы. У нас билеты на самолет, которые мы не можем обменять.

– Думаешь, им на это не наплевать, мама? Черта с два. Они скажут, что вы с Джин Хи можете остаться, а меня все равно заставят вернуться, – говорит Джейкоб.

Вернуться в Корею пораньше? Но почему? И когда? Он же в отпуске. Разве его могут заставить вернуться, если он этого не хочет? Мое сердце начинает биться быстрее, а в голове уже прокручивается миллион вариантов сцены прощания. Нет, не сейчас, пожалуйста, не сейчас.

– Отстой, скажи? – кто-то тихо шепчет за моей спиной. На верхней ступеньке лестницы сидит Хи. Она выглядит так, будто кто-то украл ее щенка.

– Эй, что происходит? – шепчу я в ответ, надеясь, что дрожь в моем голосе останется незамеченной.

– Утром звонила Хэ Джин, менеджер Джейкоба. Велела Джейкобу завтра же вернуться в Корею. Руководство в ярости от… – Она недоговаривает.

– В ярости от чего? – спрашиваю я.

Но чья-то рука ложится мне на плечо, и я от неожиданности отскакиваю назад. Прикрываю рот, чтобы заглушить крик.

– Извини, не хотел тебя напугать, – говорит Джейкоб. Его лицо выглядит несчастным, и мне хочется немедленно заключить его в объятия и не отпускать. Хочу сказать, что он не может уехать, что я не позволю ему, что я поговорю со студией и объясню, что ему нужно остаться, его лодыжка еще не зажила. Он может притвориться, что ему все еще больно, как на вечеринке. Или я натравлю на них маму. Она сумеет заставить их отступить. Она профессионал.

Но вместо этого я просто стою, прижав руки к бокам, не в силах смотреть ему в глаза.

Джейкоб протягивает руку и поднимает мой подбородок, мои глаза встречаются с его.

– Эй, – говорит он, – классная шляпа. Он улыбается, но мышцы вокруг рта напряжены. Это не его улыбка на камеру, но и не улыбка радости.

– В чем дело? – с трудом выговариваю я. – Ты уезжаешь? – Последнее слово наподобие огромного валуна перекрывает мне дыхательные пути.

– А вас двоих не учили, что подслушивать неприлично?

Я оглядываюсь на Джин Хи, она таращится на меня, у нас обеих одинаковое выражение беспокойства на лице.

Джейкоб хватает меня за руку, тащит в свою комнату и закрывает дверь. Подводит меня к кровати и садится, приглашая сесть рядом. Буквально прошлой ночью на этой кровати мы целовались и обнимались. Меня захлестывают воспоминания о его коже чуть выше пояса джинсов.

Но теперь я боюсь того, что может произойти здесь дальше. Я гляжу на него, на его профиль с сильной челюстью и точеной скулой, которым могу любоваться часами. Но сейчас этот профиль – стена, воздвигнутая для того, чтобы я не смотрела ему в глаза.

– Помнишь видеоконференцию, которая на днях у меня была с моей командой менеджеров и студией? – Он колеблется. – Все прошло не очень гладко. Мы отказались подписывать новый контракт с дополнительными условиями, касающимися маркетинга шоу. – Он замолкает. Мне больно на него смотреть. – И, по всей видимости, наши с тобой фотографии стали вирусными, привлекли больше внимания, чем ожидалось. – Невооруженным глазом видно, как трудно дается Джейкобу это признание.

Он говорит о «нас», но сейчас это не обо мне и о нем. Похоже на корпоративный жаргон или что-то в подобном роде. И когда он произносит эту фразу, кажется, он уже далеко.

– Руководство студии недовольно. И это еще мягко сказано. – Он опускает голову, глаза закрыты от досады. – Студия настаивает, чтобы я вернулся в Корею. Пора, дескать, готовиться к пресс-конференции, скоро начнутся съемкии следующего сезона, – объясняет он. – А до этого, говорят, придется поработать над ошибками. Попытаться, хм, «минимизировать негативные последствия» для легенды моих отношений с Минги. – Сейчас его голос доносится как будто издалека. Не знаю, то ли это из-за того, что он шепчет, то ли из-за стука в ушах.

– Твоих отношений? С Минги? – переспрашиваю я. Теперь мне ясно, что он просто повторяет чьи-то слова. Джейкоб никогда не называет ее Минги, это слишком фамильярно. Всегда только Мин Гён.

– Ну, то есть… понимаешь, не по-настоящему. Только для прессы, фанатов и…

Он несет какую-то бессмыслицу, и я не знаю, что и думать.

– Что ты мне не договариваешь, Джейкоб?

– Перед нашей поездкой в Америку мой дядя пытался продать прессе откровенное интервью о моей семье. Предполагалось, что компания сама с этим разберется. Но покупка его молчания, похоже, обойдется ей очень и очень дорого. – Вздохнув, Джейкоб продолжает: – И если компания идет на такие жертвы ради моей семьи, ради меня, менеджеры считают само собой разумеющимся, что сейчас я должен вести себя как послушный мальчик. Больше не сбрасывать звонки и не отлынивать от обязанностей. Больше никаких жалоб и ошибок.

О каких ошибках он говорит?

– А ошибка – это, должно быть, я? – спрашивая, я задерживаю дыхание: слишком боюсь услышать ответ.

Джейкоб опускает плечи, голова падает на грудь. Он не хочет смотреть на меня.

– Ты же знаешь, наши фотографии уже ходят по Интернету. Стало известно об этом и на студии. Менеджеры опасаются, что это негативно скажется на моей репутации. Из-за этого я выгляжу изменником, а мои отношения с Минги находятся под угрозой.

– Гм, но нет же никаких отношений. Это все фейк, да?

– Ты многого не понимаешь, Ханна. Дело в том, что фансервис, спекуляции, манипулирование правдой – все это часть игры.

– Ты прав, я не понимаю. Но ведь ты говорил, что все это тебя уже достало. Не лучше ли сказать менеджерам, что больше не будешь этим заниматься.

– Все не так просто. Я не могу без конца игнорировать их требования, Ханна. Моя семья зависит от меня. Эта работа – все, что у нас есть.

– Неправда. У тебя есть гораздо больше. – Усилием воли я останавливаюсь, прежде чем выпалить, что у него есть я, что я рядом.

– И для других, для всего персонала, с которым я работаю, тоже важен успех предприятия. Это не просто глупое маленькое, никому не нужное телешоу. Если мое поведение поставит его под угрозу, последствия будут катастрофическими. Ты даже не догадываешься, через что мне приходится переступать.

– А как же мы? – Боже, у меня сосет под ложечкой, когда я задаю этот вопрос. И бесит, каким жалким он может показаться. Джейкоб ничего мне не обещал. Мы не успели поговорить, что же между нами происходит. Я даже не знаю, что у него в голове, и это заставляет меня сомневаться во всем, что происходит в моей.

– Ханна, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но я не могу, просто не имею права отказать студии. Было глупо с нашей стороны привлекать к себе столько внимания этим летом, как будто мне нечего было терять. Я не продумал все последствия, и теперь мне конец. Студия в бешенстве. Мин Гён угрожает покинуть шоу, если я продолжу выставлять ее дурой. На кону много денег. И мои фанаты…

– Джейкоб, ты несчастен. Это шоу, эта жизнь съедают тебя заживо. Тебе не позволено делать ничего из того, что тебе нравится. У тебя нет возможности попробовать что-то новое и увидеть новые места. У тебя даже нет времени заниматься своим искусством. Каждый раз, когда ты говоришь о Корее, о своей работе и образе жизни, твое лицо мрачнеет, и я это отлично вижу. Вижу, как это тебя огорчает. Зачем же идти наперекор себе? Ты, безусловно, одаренный актер. Но тебе отвратительно все, что должно происходить за кадром. Не слишком ли высокую цену ты платишь? Забудь их. Забудь об угрозах Мин Гён. Ей это нужно ровно так же, как и тебе. Скажи, что ты не играешь в их игры, и они могут принять это или катиться к черту, – умоляю я Джейкоба. Терпеть не могу видеть его таким несчастным. И, вероятно, из-за своего эгоизма и мысли не допускаю, что он уйдет из моей жизни… уже завтра.

– Я пытался! – Чуть ли не кричит Джейкоб. Его вспышка пугает меня, и я непризвольно отшатываюсь. Он делает глубокий вдох. Видно, что в его душе происходит внутренняя борьба. Он старается взять себя в руки и продолжает уже спокойнее: – Ты не знаешь, о чем говоришь. – Он смотрит на меня: в его взгляде смирение, глаза пустые, внутри, похоже, все выжжено. Это его актерские глаза. – Ханна, это не только моя работа, но и образ жизни, который я когда-то выбрал. Он далеко не идеален, но лучше, чем у большинства наших ровесников. Я знаменит, неплохо зарабатываю, и зрители хотят узнать обо мне побольше.

– Ты слышишь себя? Это не то, к чему ты стремился. Это ложь, которой тебя кормит студия и которой ты сам себя кормишь, чтобы мириться со всем, что делает тебя несчастным. Это не ты. Эта жизнь – хорошо продуманная ложь, Джейкоб. – Я хватаю его за руку и сильно сжимаю, словно пытаясь разбудить, прогнать кошмарное сновидение.

Он качает головой и отдергивает руку. Напряжение между нами как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Его ноздри раздуваются, а в глазах что-то искрится.

– Не такая, как твоя жизнь, да, Ханна? Ты красишь волосы и делаешь все возможное, чтобы не быть «кореянкой» в школе. А теперь, когда началось повальное увлечение всем корейским, ты вдруг злишься. Но ты же так старалась изменить себя, чтобы не казаться той, кто ты на самом деле. И это выходит тебе боком. Может, если бы ты была собой, а не тем, кем, по твоему мнению, хотят тебя видеть другие, ты бы не была так одинока.

От изумления я теряю дар речи. Его слова задевают меня за живое, ранят самую уязвимую часть души. Я не готова к такой атаке, только не от Джейкоба. Пытаюсь осмыслить, что он сказал. Выходит, такой Джейкоб меня видит? Выходит, я зачем-то притворяюсь, выдаю себя бог знает за кого? Как он посмел?! Оказывается, он меня совсем не знает. Меня трясет от гнева.

Нанеси удар в ответ. Сделай ему больно.

– Чья бы корова мычала. Это именно то, чем занимаешься ты. Когда ты в последний раз был по-настоящему собой? С кем ты общаешься? Ты хоть помнишь, каков ты настоящий? Или ты настолько вжился в роль Джина Сока, так увлечен им, что уже давно видишь мир его глазами? Да того Джейкоба, которого я знала, больше не существует. А не хочешь ли сам последовать своему гребаному совету? Может быть, тогда и ты избавишься от одиночества. Только ко мне ты точно не придешь плакаться! – Последняя моя фраза звучит как угроза.

– Ну вот, опять ты за свое. Отталкиваешь людей и тут же со всех ног мчишься прочь. Твоя фишка – вычеркивать людей из своей жизни, чтобы они не причинили тебе вреда. Ты оттолкнула меня и даже не оглянулась. Ты пытаешься проделать то же самое со своим отцом. Знаю, Ханна, мы доставили тебе огорчение. Но твой отец жив и здоров. Это я уже никогда не увижу своего отца.

Слова Джейкоба ранят слишком сильно. Это не шуточные порезы. Это кинжалы, пронзающие меня насквозь. У меня больше нет сил это слушать. Я поворачиваюсь, чтобы вылететь из комнаты.

Но Джейкоб бросается к двери и преграждает мне путь.

– Уйди с дороги! – кричу я. Мне все равно, что это может кто-то услышать. Меня не волнует, слышит ли меня Джин Хи, наши мамы или вся чертова улица. – Отвали! – ору я.

– Мне жаль. Черт, Ханна, прости.

– Убирайся с дороги или, клянусь богом, я расцарапаю тебе лицо, а ты попробуешь объяснить это своему чертовому руководству. – Ярость кипит во мне, вырываясь из каждой поры. Я слишком зла, чтобы позволить себе чувствовать боль. Мне просто нужно уйти.

– Ханна, остановись, пожалуйста, остановись, – умоляет Джейкоб. Он хватает меня за руки, и что-то в его глазах заставляет меня замолчать.

Я перестаю кричать, перевожу взгляд на пол и тяжело дышу.

– Мне жаль. Клянусь, я не это хотел сказать. Ты настоящая. Это я фальшивка. Да, я забыл, кто я на самом деле. И это пугает меня до чертиков. И я вымещаю свой страх на тебе. Боже, я ублюдок. Мне очень, очень жаль, – говорит он, опустив голову.

Слезы заливают мне глаза.

Проходят секунды, может быть, минуты, мы не говорим ни слова. Мы не смотрим друг на друга, слишком стыдно смотреть в лицо тому, кому причинил такую боль.

А потом Джейкоб, наконец, отпускает мои руки. Я отстраняюсь. Его прикосновения обжигают меня. Но он тянется снова, обхватывает своими длинными пальцами мое запястье, притягивает к себе. Я не вырываюсь, но и глаз на него не могу поднять. Его слова до сих пор звучат в моей голове. Даже несмотря на то, что его руки меня обнимают, я одинока.

– Давай не позволим повториться истории, когда сначала чувствуешь обиду, а потом наносишь ее другому. Это стоило нам стольких лет размолвки, а я больше не могу без тебя.

Я собираюсь немедленно возразить. Звучит слишком наигранно, такая честность после такой боли. Но я знаю, что он прав. Слезы снова наворачиваются на глаза, я зажмуриваюсь, прячу соленые капли, прежде чем они потекут по щеке.

– Просто поразительно, что мы перестали понимать друг друга, как раньше. И все равно ты, признаюсь, знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, но…

– Мы изменились, – говорю я.

– Да, мы изменились, – соглашается он. – Но, чтобы ты знала, Ханна, мне очень нравятся твои волосы. Я не понимаю, как я посмел упрекнуть тебя, как будто это какой-то недостаток.

– Ну, чтобы ты знал, Джейкоб, мне тоже очень нравятся мои волосы, и я не нуждаюсь в твоем одобрении, – говорю я.

Он крепче сжимает мою руку, и я чувствую, как он кивает.

– Задира, – шепчет он. Я не уверена, говорит ли он это себе или чтобы я услышала. Но я приму это на свой счет. Он отпускает меня и откидывает голову назад, на лице улыбка, все черты его персонажа исчезли.

– Я должен почаще напоминать себе, что мы уже не те четырнадцатилетние и не пятнадцатилетние подростки. За последние три года, когда каждый из нас жил своей жизнью, мы приобрели какой-то опыт, – говорит он. – И у нас накопилось столько горьких обид, что теперь, когда нам не удается справиться со своими чувствами, мы невольно выплескиваем гнев друг на друга.

– Знаешь, если ты решишь порвать с актерским ремеслом, тебе следует стать психотерапевтом. – Я вырываюсь из его объятий и сажусь на кровать. Он следует за мной, садится рядом и крепко прижимает меня к себе.

Я снимаю его руку со своей талии и кладу ее себе на колени.

– Джейкоб, мне очень жаль, если мои резкие слова об отце отозвались в тебе такой болью… Я всего лишь разочарована в отце, а ты своего потерял. Прости, я… я вела себя, как законченная эгоистка. Меня не было рядом с тобой, когда умер твой отец. Да и теперь я как будто не рядом. – Я проглатываю стыд.

Он целует меня в голову.

– Спасибо, что сказала это. Но я в порядке. И если мне нужно будет поговорить с кем-то об этом, я знаю, что могу поговорить с тобой. Мы пережили наше горе вместе с мамой и Джин Хи, это нас еще больше сблизило. Последние годы мы очень поддерживали друг друга.

Я так рада, что у него была семья, которая помогла ему выстоять. Но какой тяжелый груз лег на его плечи! Теперь он отвечает за благополучие своей семьи, и эта ответственность, скорее всего, и заставляет его вернуться в Корею.

– Конечно, мы оба здорово изменились. Но ты по-прежнему самый умный, самый верный и… самый упрямый человек из тех, кого я знаю, – говорит он.

– А ты по-прежнему самый милый, веселый и добрый человек из тех, кого я знаю, – отвечаю я.

Он наклоняется и целует меня в губы.

– Джейкоб, я не всегда могу читать твои мысли, как думала, когда мы были детьми. Но мне все еще кажется, что я знаю, кто ты на самом деле, – говорю я.

Он кивает.

– Я не пытаюсь указывать тебе, что делать. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Не уверена, что работа и жизнь, которой ты живешь, приносят тебе удовлетворение. – Я вздохнула. – А впрочем, ты прав. Ты меня тоже знаешь. Может быть, я и сама играла какую-то роль, только не перед камерами, как ты. Я тоже не была счастлива, могу это признать. Но с твоим приездом и нашей восстановленной дружбой я этим летом словно обрела часть себя, которой мне так недоставало. Впервые за долгое время я чувствую себя в своей тарелке. И честно могу сказать, я счастлива рядом с тобой.

Не знаю, почему я так легко во всем ему признаюсь, но слова текут из меня сами собой. Я должна сказать ему главное, прежде чем он уедет… А это может произойти уже завтра.

Я жду, мое сердце сжимается. Надеюсь, он скажет мне, что я тоже делаю его счастливым.

Джейкоб щурится, словно от невыносимой боли.

– Я лишусь средств к существованию. – В голосе его звучит тоска. – Я потеряю все, если не буду Кимом Джином Соком. Вот кто я. И это все, что у меня есть. Без толпы поклонников, – он колеблется, открывая глаза, – никто не будет меня любить. – Его голос срывается.

Я не верю своим ушам. Неужели Джейкоб был так одинок, чтобы думать, будто только фанаты могут любить эту выдуманную версию себя?

– Я люблю тебя, – шепчу я. Мое сердце замирает. Я говорю это почти едва слышно, но со всей убежденностью. Я призналась и себе, и ему. Я так чувствую.

Наши взгляды встречаются. В первую секунду глаза Джейкоба широко раскрыты, он поражен, но в следующее мгновение недоверчиво сужаются.

Но прежде чем он попытается подвергнуть мои слова сомнению, прежде чем скажет мне, мол, я не знаю, о чем говорю, я повторяю снова:

– Я люблю тебя, Джейкоб. И всегда любила. И всегда буду любить. И хотя мне кажется, что в разное время я любила тебя по-разному, главное, что это чувство во мне неизменно. Я люблю тебя, а не твою роль в дораме. И больше всего на свете хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу быть тем, кто сделает тебя счастливым. Я хочу быть таким человеком для тебя.

Я произношу эти слова и понимаю, что все, кому я когда-либо говорила: «Я люблю тебя», бросили меня. Мой отец, моя сестра и, в каком-то смысле, моя мать, которая целыми днями пропадает в церкви. Джейкоб может стать следующим. Но я не хочу этого бояться. Я боялась другого: до возвращения в Корею он мог бы так и не узнать, как я к нему отношусь.

Он качает головой, и мои руки покрываются мурашками. Я не позволю ему оттолкнуть меня. Не позволю ему убедить себя, что я лгу.

– Может, я и не часть фандома, но я всегда была и остаюсь твоей самой верной фанаткой, – усмехаюсь я.

У меня нет времени осмыслить выражение его лица, пока его руки не касаюся нежно моего лица, а его губы не ложатся на мои. Теплые, влажные. Эмоции бурлят между нами так сильно, что хочется верить, что наша связь никогда не разорвется. Я слегка поворачиваю голову, чтобы выбрать лучший угол, и он усиливает давление. Я обнимаю его за плечи, притягиваю ближе к себе.

Я видела каждый из этих поцелуев в своих снах, но никогда не знала, что это лицо принадлежит Джейкобу. Или, может быть, всегда знала, но просто не позволяла себе хорошенько его разглядеть.

Не прерывая поцелуя, он наклоняется ко мне, подталкивая меня на кровать, бережно держит мою голову и опускается на меня сверху. Я поднимаю подбородок, прося его продолжить. Его рот накрывает мой, и наши языки борются друг с другом, чтобы проникнуть глубже, стать ближе.

Его рука проскальзывает мне под рубашку и ласкает бок и живот. Его большой палец пробирается под лифчик и нежно касается соска. Я издаю стон, и этот звук тонет в глубине его рта.

Меня совершенно не волнует, что наши мамы сейчас сидят на кухне, и черт, его сестра может торчать под дверью и подслушивать. Я просто не могу остановиться.

Я обхватываю его ногами, пытаюсь прижаться к нему теснее.

Джейкоб, упираясь ладонями, выпрямляет руки и приподнимается, глядит мне в глаза. Его зрачки расширены, губы припухли и покраснели от наших поцелуев. Он тяжело дышит, и я не могу понять, хочет ли он остановиться или пытается понять, что делать дальше.

Он отвечает на мой немой вопрос: опускается вниз и целует мой живот, потом медленно поднимается вверх, нежно лаская меня губами. Целует мою грудь. Целует меня в шею и за ухом. Приподнимается на локте, продолжая целовать везде, где мое тело не прикрыто одеждой. Я тяну его свободную руку вниз, под юбку, где все пульсирует в ожидании.

Его рука одерживает верх: он стягивает с меня нижнее белье, бросает в сторону и проводит пальцем по низу живота, пока не находит самую чувствительную часть моего тела. Из моих легких вырывается прерывистый выдох. Я забыла, как можно ровно дышать.

– Джейкоб… – Боже, мой протяжный стон разнесся, кажется, по всему дому. Я замираю в ожидании. Кто его услышал? Кто сейчас ворвется в комнату и все испортит? Моя мама обожает Джейкоба, но она бы в обморок упала, если бы увидела нас сейчас. И потащила бы нас за уши в церковь, заставила слушать пасторскую молитву. Вот это было бы неловко.

Взгляд Джейкоба встречается с моим. Мы молча смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами, прислушиваясь к звукам за дверью, любым звукам – сигналу, что нам конец. Но через несколько секунд расслабляемся и улыбаемся.

– Алекса, включи Spotify, – говорит Джейкоб.

– Вот Spotify, – отвечает Алекса, и раздается голос Эда Ширана.

– Подожди, Алекса. Не хочу, чтобы она нас слышала, понимаешь… – говорю я Джейкобу, глаза которого вдруг округляются – он спохватился, что Amazon может записывать наши голоса.

– Извините, я не знаю такой песни, – отвечает Алекса.

Я рычу. О боже, Алекса действительно нас слушает…

Джейкоб опускает голову, его спина сотрясается от беззвучного смеха. Он кладет голову мне на грудь и продолжает биться в конвульсиях. Смотрит на меня со слезами на глазах… от смеха.

– Джейкоб, перестань, тут нет ничего смешного. Это вторжение в частную жизнь. Ты пригласил Алексу… – я произношу имя шепотом, – участвовать в этом…

– Это не секс втроем, – Джейкоб давится от смеха.

Мои губы растягиваются в улыбке – я тоже осознаю нелепость происходящего. И начинаю хохотать вместе с ним. Голова Джейкоба качается у меня на животе, он пытается совладать с приступом смеха.

Я обнимаю его и пальцами ворошу его волосы. Смех стихает, и мы остаемся вдвоем, держась друг за друга и дыша в унисон. Возможно, мы не прошли путь до конца, но это все равно был самый интимный, прекрасный и смешной момент в моей жизни. Вот такие мы. Джейкоб натягивает одеяло с изображением покемонов и устраивается большим калачиком вокруг меня на крошечной кровати. Я улыбаюсь и засыпаю, мне снится Джейкоб.

Когда, проснувшись, я открываю глаза, Джейкоба уже нет, место рядом со мной на кровати пусто и холодно.

Глава 19

Джейкоб

Я на цыпочках выхожу из комнаты и прислоняюсь к двери, уже скучая по красивой девушке, дремлющей за ней.

Я люблю Ханну Чо с тех пор, как нам было по три года и я построил ей самый большой дом, какой только мог, из магнитного конструктора Magna-Tiles и пообещал, что мы вдвоем будем жить в нем вечно.

Но когда я увидел ее прекрасное открытое и честное лицо, когда она неожиданно призналась, что любит меня, Джейкоба Кима, а не актера Кима Джина Сока, я остолбенел. И ничего не ответил. Я пытался доказать ей свою любовь всеми возможными способами, но Алекса сорвала мои попытки. Чертовы технологии.

Но я не сказал слова.

В моей голове продолжают звучать ее слова. «Я люблю тебя, Джейкоб. И всегда любила. И всегда буду любить». Голос Ханны у меня на повторе. Мое сердце так переполнено эмоциями, что кажется, вот-вот взорвется.

И я точно знаю, что должен делать.

Я смотрю на свой телефон, палец зависает над стрелкой «Отправить».

Дверь спальни открывается, на пороге стоит Ханна. Она выглядит растерянной, помятой и очаровательной, глаза все еще сонные.

– Я заснула, – говорит она. – Тебя не оказалось рядом, когда я очнулась. – В ее тихом голосе слышится разочарование, и меня так и подмывает подхватить ее на руки и отнести обратно в комнату.

Я улыбаюсь.

– Мне нужно было отправить срочное сообщение, – говорю я. – Похоже, наши мамы и Джин Хи куда-то сбежали. Дома никого нет. – Я двигаю бровями вниз-вверх, а ее брови взлетают на лоб.

– Извращенец. – Ее улыбка становится шире, она опускает глаза. Боевая Ханна Чо вдруг почувствовала себя застенчивой? Мне нравится видеть любые новые выражения ее лица, которых я никогда раньше не знал.

– Ты все еще хочешь пойти в зоопарк? – спрашивает она. – Мы могли бы успеть на пару часов до ужина. Это один из последних пунктов в твоем списке.

Я бы предпочел еще немного повозиться в спальне. Но я смотрю на нее и знаю, что для нее и с ней готов делать что угодно.

– Ага, конечно, – говорю я, твердо вознамерившись дать отпор студии. Чтобы сражаться за нас.

Она кивает и проходит мимо меня, прикасаясь своей рукой к моей.

– Встретимся внизу через десять минут, – говорит она, направляясь в свою комнату.

Я пытаюсь придумать идеальный способ признаться Ханне, что я тоже ее люблю. Может быть, в зоопарке у фламинго. Или у вольера с черепахами. Она любит черепах. Или, может быть, я подожду до сегодняшнего или завтрашнего вечера, отвезу ее на гору Соледад, откуда открывается вид на весь Сан-Диего, и скажу ей все. Это идеальный город для влюбленных. И здесь так много замечательных мест, где можно признаться кому-то в любви.

Я обязательно придумаю что-нибудь классное. Теперь у меня есть время.

Я снова смотрю на сообщение, которое набросал на телефоне.

«Извините, я не могу вернуться раньше».

Нажимаю «Отправить» и спускаюсь вниз, чтобы подготовиться к поездке.

– Не забудь шапку с пандой, – кричу я Ханне. Сегодня будет отличный день.

Мы спешили домой, чтобы вернуться к ужину. Но в городе образовались ужасные пробки, и мама Ханны просила нас не торопиться. Увидеть закат, пока мы возвращались домой, стоило того, хотя сейчас я умираю от голода.

Когда мы заходим в дом, смеясь и споря, кто из орангутанов больше похож на каждого из нас, из гостиной до нас доносятся чьи-то голоса. Я вопросительно смотрю на Ханну, она лишь пожимает плечами.

– Может быть, пришли люди из церкви, – предполагает она.

Но на пороге гостиной я замираю, как вкопанный.

На диване сидят Хэ Джин, ее помощница Ён Ми и Мин Гён. Они пьют кофе. На столике перед ними фрукты, нарезанные в форме цветов, и корейские гваджа. Мне и в кошмарном сне не могло присниться, что люди из моей жизни в Корее вдруг окажутся здесь, вторгшись в мою жизнь в Сан-Диего. Моему мозгу требуется несколько секунд, чтобы обработать информацию.

На лицах моей мамы и сестры натянутые улыбки. Миссис Чо, однако, играет роль заботливой хозяйки, подносит гостям вазочки с угощением, предлагет попробовать еще печенья и фруктов. Хэ Джин в своей униформе: черном брючном костюме и идеально выглаженной белой шелковой блузке – выглядит в этой гостиной совершенно неуместно. На Мин Гён сарафан с цветочным принтом. Когда она видит меня, на ее лице появляется наигранная улыбка.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я, стараясь совладать с собой. Ханна подходит и встает рядом, положив мне руку на локоть в знак поддержки и солидарности, я полагаю. Я чувствую, как трясется ее рука, и во мне начинает закипать гнев. Как они смеют заявляться сюда и внушать ей страх? Слава богу, моя ярость перекрывает все другие чувства, в том числе и ужас от происходящего.

Я же только сегодня отправил Хэ Джин сообщение, что не вернусь в Корею так скоро, как они того хотят. Получив мой отказ, она никак не могла очутиться здесь уже через несколько часов. А это значит… она знала, что я не соглашусь. Вот почему они решили опередить события.

– Я получила твое сообщение, – говорит Хэ Джин. Не признаваясь, что к тому времени, когда я его отправил, она, вероятно, уже сидела в самолете.

Мин Гён встает и подбегает ко мне.

– Джин Сок-си, я так рада тебя видеть. Я очень скучала по тебе, – мурлычет она и тянется, чтобы вежливо обнять меня. Но я не отвечаю на объятия. Стою, не шелохнувшись, чувствую себя нелепо, тело одеревенело. – Привет, я Мин Гён. А ты, должно быть, Ханна. Я видела тебя в Интернете. Вы так весело проводите лето, – говорит она на идеально отрепетированном английском. Она протягивает наманикюренную руку, и Ханна какое-то время смотрит на нее недоумевающе. Мин Гён чертовски хорошая актриса, и я вдруг начинаю беспокоиться, что все здесь купятся на это.

Ханна подходит ко мне ближе, как бы проявляя собственнический инстинкт. Она не купилась.

– Привет, – это все, что она говорит в ответ. Потом протягивает руку, чтобы пожать руку Мин Гён. Она не улыбается.

Мин Гён слегка прищуривается, глядя на Ханну, ее губы сжаты. Для невооруженного глаза она, как всегда, дружелюбна. Но я точно вижу, что происходит. Она в бешенстве. А когда она в бешенстве, она невыносима.

Я готовлюсь.

Глаза Мин Гён сканируют Ханну с головы до ног, изучают ее. Она задумчиво поджимает губы:

– Я бы не стала беспокоиться по поводу всех нелестных комментариев в Интернете. Фанаты нередко бывают чересчур грубыми. Просто все очень заинтересованы в том, чтобы мы с Джином Соком в конце концов оказались вместе. На экране, разумеется.

Тело Ханны напряжено до предела.

– У меня нет привычки читать комментарии, – бросает она с вызовом. Голос у нее спокойный, но я слышу в нем и легкую дрожь.

– Правда? О, ты так умна и намного сильнее меня. Я не могу не следить за реакцией фанатов. А, может, ты не интересуешься комментариями просто потому, что они, как правило, на корейском языке? Какая досада. Я очень сочувствую корейцам, не владеющим родным языком. Несладко им приходится, особенно в наши дни, когда весь мир с ума сходит по всему корейскому. А наши фанаты особенно лояльны. Но я, честно признаться, не думала, что они поверят, будто между тобой и Джином Соком что-то есть. – Выражение лица Мин Гён становится кислым, но она быстро возвращает свою фальшивую улыбку.

Тело Ханны натянуто как струна, я кладу ей руку на плечо, чтобы защитить от летящих в ее сторону колкостей.

– Но особенно беспоиться не стоит, – продолжает Мин Гён. – Кожа у тебя на самом деле не так уж и плоха. И есть вещи похуже, чем… как там кто-то написал?.. Ах да, по-моему, правильный перевод – «шлюха, разрушительница отношений». – Она склоняет голову набок с довольной ухмылкой.

– Стоп! – требую я. Смотрю на Ханну, которая стоит рядом, но она не глядит мне в глаза. – Мерзкие комментарии всегда идут вперемешку с хорошими. Худшая сторона популярности – необходимость выставлять себя на всеобщее обозрение. Пожалуйста, не волнуйся, все упомянутое Мин Гён – заведомая ложь. Фанаты не знают тебя, они не знают нас.

Ханна слегка кивает мне и сжимает мою руку.

– Джин Сок, одно дело, когда летняя интрижка становится достоянием общественности. Но как ты справишься с позором предательства? Видимо, нескромность Ханны тебе по душе. Особенно если учесть, что ты, должно быть, еще не оправился от предательства своего дяди. По всей видимости, ты более американизирован, чем я думала. Фанаты точно не в восторге от этой тайной встречи… в кафе боба, если я ничего не путаю. Как романтично.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я. Меня уже выворачивает от игры Мин Гён. Сейчас она просто несет какую-то чушь.

Она сует свой телефон мне в лицо. Прежде чем я успеваю увидеть, что на экране, Ханна пытается схватить его, но Мин Гён отдергивает свою руку и снова протягивает мне телефон.

– Джейкоб, я могу все объяснить. – Мне требуется секунда, чтобы оценить голос Ханны и тот факт, что она ясно понимает, к чему ведет Мин Гён. Стоп, откуда она знает, к чему ведет Мин Гён? Я медленно опускаю глаза, чтобы встретиться взглядом с Ханной, и перевожу взгляд на экран. Беру телефон у Мин Гён несмотря на попытки Ханны остановить меня.

На экране фотография Ханны… и Нейта. Они пьют боба и улыбаются, рука Нейта лежит поверх руки Ханны на столе. Я смотрю на дату публикации. Это было два дня назад. Я быстро просматриваю комментарии, пытаясь найти кого-нибудь, кто объяснит мне, что за хрень я вижу. Комментарий за комментарием люди обзывают Ханну ужасными словами и умоляют меня вернуться домой в Корею и воссоединиться с Минги.

Мое тело холодеет, я замираю на месте. Она сказала мне, что не встречалась с Нейтом этим летом.

Ханна выхватывает у меня телефон и смотрит на фотографию. Еле слышный крик вырывается из ее горла. Она берет меня за руку, но я не реагирую.

– Всё не то, чем кажется. – По-моему, я слышу, как она говорит это. – Джейкоб, позволь мне объяснить. – Кажется, она о чем-то меня просит.

– О, думается мне, Ханна, у тебя не один летний роман, – зло усмехается Мин Гён. – И не только наши фанаты в Корее, но и наши здешние поклонники нормально отнесутся к тому, что их Джин Сок останется с разбитым сердцем. Возможно, тебе придется затаиться на некоторое время. Нескольких месяцев должно хватить. Только это не должно быть похоже на то, как Джейкоб якобы залечивал травму лодыжки и при этом все лето носился по Сан-Диего. Очевидно, наша популярность захватила и Америку. Не знаю, сколько времени понадобится здешним фанатам, чтобы простить изменника.

– Ханна, – зовет миссис Чо.

– Джин Сок, – одновременно зовет мама.

– Оппа! – Взволнованно окликает меня Джин Хи.

Я не двигаюсь. И молчу. Ханна была с Нейтом, а уверяла, что любит меня.

– Джейкоб, – шепчет она в полном отчаянии.

Я медленно поворачиваю голову, осмеливаясь искоса взглянуть на нее. На ее лице паника.

– Довольно! – Резкий тон Хэ Джин выводит меня из ступора. Это явный приказ. Он не подлежит обжалованию. Хэ Джин в гневе. – Поскольку ты отказываешься вернуться в Корею, как тебя просили, мы сами приехали к тебе, – говорит она. – Твое поведение этим летом принесло кучу проблем, и нам нужно кое-что изменить в твоем имидже.

Похоже, Хэ Джин пытается обмануть меня, обставив все так, будто из-за меня шоу провалится и всей студии придет конец. И все только потому, что я не выполняю их дурацких условий. Я не произношу ни слова. Перед глазами до сих пор стоит фотография Ханны с Нейтом.

– Сан-Диего – прекрасный фон. Мы устроим здесь несколько пресс-фото для нового сезона. Может быть, если получится, даже впишем в сценарий твой отпуск. Но, думаю, для начала мы приставим к вам с Минги фотографа и оператора. Поручим им не отставать от вас ни на шаг, пока вы будете завершать в городе дела из твоего летнего списка. Дальше действовать будем мы. Любители нам больше не потребуются. – Хэ Джин даже не смотрит на Ханну, но камень в ее сторону был брошен, и, судя по опустившимся плечам Ханны, он попал точно в цель.

– Я так давно мечтала побывать в Калифорнии! – визжит Мин Гён.

Моя сестра смотрит на маму, та смотрит на миссис Чо, которая смотрит на Ханну, а Ханна смотрит на меня. Но я не поднимаю на нее глаза. Я слишком ошеломлен и подавлен. Просто сбит с толку. Меня тянут в разные стороны, и, кажется, вот-вот разорвут на части. Непрошеные слезы застилают глаза, но мне теперь все равно, как это выглядит со стороны. Вокруг меня ведется обсуждение оставшейся части моего отпуска, какие-то доводы приводит моя мама, сестра то и дело зовет меня по имени, а я ничего из этого не замечаю.

Ханна снова берет меня за руку.

– Все было вовсе не так, как она хочет представить. Я рассказала о тебе Нейту и пару дней назад на самом деле ходила на встречу с ним. Только ради того, чтобы объяснить, что ты для меня значишь. Мне не хотелось, чтобы он понапрасну тешил себя надеждой. Думала, так будет правильно. Конечно, я должна была тебя предупредить, но это, честно говоря, вылетело у меня из головы. Это был единственный раз, клянусь. Прости меня.

Мне очень хочется ей верить. И я не намерен спешить с выводами. Однако меня гложут сомнения. Я в растерянности. Знаю, камера способна искажать историю. Но может ли лгать Ханна? Смятение растекается по моим жилам, как яд, и разъедает меня изнутри.

Я качаю головой.

Ханна отступает на полшага, увеличивая пространство между нами. Отпускает мою руку, или, может быть, это я отпускаю ее первым. Не знаю.

– Джейкоб, – снова умоляет она.

– Я не в состоянии ничего решать прямо сейчас, – говорю я, имея в виду все, что происходило в этой гостиной с той минуты, как мы тут появились. Но лицо Ханны мрачнеет. Она думает, что я говорю о ней, о нас с ней.

– Я… я… все понимаю. Конечно. Планируйте вашу работу и дальше, артисты, – говорит она срывающимся голосом и мчится наверх. Я пытаюсь заставить свое тело повернуться и догнать Ханну, но тело меня не слушается.

Чувствую чье-то прикосновение к своей руке.

– Джин Сок, не могу дождаться, когда ты, наконец, покажешь мне Сан-Диего, город твоего детства. – Мин Гён тащит меня к дивану. Я не сопротивляюсь. Со мной обращаются, как с тряпичной куклой.

Хэ Джин достает из портфеля блокнот в кожаном переплете и ручку. Вытаскивает какой-то официальный документ и переворачивает его на журнальном столике лицевой стороной вниз. Прочищает горло. Посыл очевиден – она собирается поговорить со мной наедине.

Мама подходит к дивану и встает рядом со мной.

– Все в порядке, – говорю я и киваю, чтобы успокоить маму.

Мама, Джин Хи и миссис Чо уходят, а я остаюсь сражаться с корейскими волчицами.

Я хочу предупредить Хэ Джин до того, как она начнет говорить.

Я хочу вырваться из хватки Мин Гён.

Я хочу пойти проведать Ханну.

Но я будто прирос к дивану. Не могу заставить свои ноги двигаться. Я застрял во всех возможных смыслах.

Присутствие Хэ Джин и тот факт, что студия отправила сюда очень дорогую съемочную группу и Мин Гён впридачу, недвусмысленно дают понять, что у меня большие проблемы. Я облажался по-королевски. И мне лучше смириться и делать то, что они хотят, иначе все может закончиться для меня весьма плачевно.

По правде говоря, сейчас мне все равно. Если я не борюсь за то, чтобы остаться здесь с Ханной, я должен вернуться в Корею. Или я все неправильно понял? Она рассказала Нейту обо мне. Она за моей спиной проводила с ним время. Выходит, она играла со мной все это время? А может быть, она не отпускает его далеко, пока я не уехал?

Я тупо сижу и смотрю, как Хэ Джин распинается о наших планах, не слыша ни слова из того, что она говорит. Я статуя из камня, и я погиб.

Следующие два дня я с головой погружен в работу.

Нас с Мин Гён привозят в Бельмонт-парк, где мы едим сладкую вату на фоне старых деревянных американских горок. Нас снимают. Я улыбаюсь, когда камеры включают, и становлюсь безучастным роботом, когда их выключают.

– Приложи немного усилий, Джин Сок, – шипит на меня Хэ Джин. – Студия очень заинтересована и инвестирует в результат большие деньги. Никто тебя по головке не погладит за то, что ты подверг риску и нас, и шоу, необдуманно выложив в Интернет фото с этой девушкой.

– Не говори о ней, – прошу я. – Я позволяю тебе обращаться со мной как со своей собакой, но о Ханне ты говорить не смеешь. – Хэ Джин приподнимает бровь, явно удивившись, что я так дерзко ей ответил и что защищаю девушку, которая, как она считает, предала меня. Не понимаю, рассержена она или крайне удивлена. Наверное, просто раздражена, что приходится иметь дело со мной.

Должно быть, пиарщики растрезвонили о съемках, потому что вездесущие фанаты буквально следуют за нами по пятам. Мне уже сдается, что я не в Сан-Диего. С тем же успехом город мог быть и Сеулом.

Потом мы едем в SeaWorld, кормим дельфинов и гладим по головам косаток. Никого не волнуют дискуссии о содержании косаток в неволе. Всех заботит лишь одно: на снимках Минджин все должно выглядеть так, как будто мы отлично проводим время. Я натягиваю на лицо свою актерскую улыбку и делаю, что мне велит режиссер.

С Ханной я не виделся и не разговаривал уже два дня. Она игнорирует мои сообщения. Я отчаянно хочу поговорить с ней. Я не доверял ей, так почему она должна доверять мне? А когда Ханне больно, она, по обыкновению, отталкивает людей. Вот чего я боюсь больше всего.

– Думаю, здесь мы все сняли, – сообщает оператор.

– Хорошо, давайте собираться и закончим на сегодня. Завтра будем снимать в Старом городе и в магазине корейских десертов на Конвой-стрит, – говорит режиссер.

– Это большая работа всего лишь ради нескольких промофото, – ворчит Мин Гён. Голос у нее напряженный, и я впервые вижу, как что-то поколебало ее внешнюю невозмутимость. Она опускает зонт, защищающий ее от солнца, ближе к лицу. Она расстроена. Не помню, задумывался ли я вообще о том, от чего ее оторвали, чтобы притащить в Сан-Диего и сохранить легенду наших отношений на камеру.

– Как отель? – спрашиваю я.

Ее голова дергается, она бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Пожалуй, там вполне пристойно, – отвечает она.

– Мин Гён нуна, прости, что вел себя, как придурок, и за все это. Просто… у меня были планы на лето, и все это типа сбило меня с толку. – У меня получится. Я могу, по крайней мере, попытаться помириться с ней и быть более дружелюбным. Мы вместе в этой лодке.

– Я предупреждала тебя во время видеозвонка. Твоя беспечность и эгоизм поставили в невыгодное положение всех, в том числе и твою девушку. А потом ее поймали с другим парнем. Господи, Джин, живи по программе. В этом бизнесе у нас не может быть «нормальной» жизни, как бы мы этого ни хотели. Наша работа предполагает, среди прочего, создание картинки, которую хочет видеть наш фандом. И в ту минуту, когда эта видимость растворится вместе с надеждой на наши отношения, пиши пропало. – Мин Гён снова поправляет зонтик над головой и продолжает: Приходится повторить еще раз, потому что до тебя, похоже, мои слова слишком медленно доходят. Если не хочешь снова стать безработным и нищим, предлагаю поразмыслить, что значит быть актером… Хотя бы в виде исключения. – Она уносится прочь и садится в ожидающую ее машину.

Ну, вот вам и оливковая ветвь.

Я достаю свой телефон. Ни одного сообщения от Ханны.

«Ты сегодня ночуешь дома? Мы можем поговорить?» – печатаю я.

Опять ничего. Я буду терпеливо посылать сообщения, пока она не ответит.

Она не может вечно избегать меня. Она должна в конце концов вернуться домой. И когда она это сделает, я буду ее ждать.

Я снова пропустил семейный ужин. Мамы ставят передо мной подогретую тарелку с остатками еды и продолжают смотреть корейское варьете, где звезды современной эстрады исполняют старые хиты, соревнуясь за голоса публики. Это забавное шоу, и наши мамы не отрывают глаз от экрана.

Поглядывая то в тарелку, то на экран, я не могу собраться с мыслями. Что мне сказать Ханне? Она сейчас наверху, в своей комнате. Громко играет музыка, а это значит, держись подальше. Но я уже два дня только это и делал, больше не могу. Мне нужно поговорить с ней.

Заканчиваю ужинать и мою тарелку. Бегу наверх, чищу зубы и переодеваюсь. Вспомнив трюк, который проделывал раньше, заползаю под кровать, приклыдваю ухо к розетке и слушаю, что делает Ханна.

– Весело тебе там?

С силой ударяюсь головой о кровать. Так мне и надо – нечего было подслушивать.

– Ой! – вскрикиваю я, потирая ушибленное место. – Как же ты меня напугала.

Ханна стоит у моей двери, опираясь на косяк и скрестив ноги в лодыжках. На ней фланелевые пижамные штаны и майка. Мне нравится, что Ханна практически в любой одежде остается такой милой и привлекательной.

– Извини, – говорит она. – Ну, и как прошел твой день в компании Минги? Повеселились и вычеркнули пунктики из твоего списка? – Голос у нее насмешливый, раздраженный, и у меня болит сердце от мысли, что это я довел ее до такого состояния.

Я открываю рот, чтобы спросить в ответ: «Как прошло твое свидание с Нейтом?», но тут же спохватываюсь. Мы больше не находимся в фазе намеренного причинения вреда друг другу. Мы переросли это. Нам нужно все обстоятельно обсудить.

– Мне очень жаль, что все так обернулось. Жаль, что они появились здесь, на твоей территории. Прошу прощения за всех интернет-троллей и их комментарии. А больше всего мне жаль, что я не доверял тебе. Я был неправ. Неправ во всем. – Я тяжело сглатываю, отгоняя все эмоции и пытаясь сосредоточиться на Ханне, хочу быть рядом с ней.

Ее лицо сморщивается, я подхожу и обнимаю ее. И изо всех сил пытаюсь помочь ей избавиться от непереносимой боли. Через две недели я возвращаюсь в Корею. И если последние два дня доставили ей столько страданий, я даже не представляю, как ей будет тяжело, когда я уеду.

Ну, вообще-то я все могу себе представить, потому что мне будет так же тяжело.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я.

– Разве мы не этим занимаемся? – Она вытирает слезы и не поднимает глаза, пряча их от меня. Она не собирается облегчать мне жизнь.

– Ханна, поверь, мне ужасно досадно, что все так происходит. Я понятия не имел, что они сюда приедут, а мои отношения со студией сейчас в полном дерьме. Поэтому я просто вынужден вести себя, как хороший мальчик, и делать то, чего они от меня хотят, иначе…

– Иначе что, Джейкоб? Тебя уволят? Ты звезда одного из их самых популярных шоу. Разве тебя могут просто взять и уволить?

В словах Ханны только часть правды. Она не ведает, какая страшная конкуренция царит в нашем деле. Что ни день, появляется новая корейская дорама, и, если она будет придерживаться заведенной формулы по увеличению криков, слез и душещипательных сцен, она станет хитом. А это значит, что на все роли пробуются сотни молодых актеров. Кто знает, что произойдет, когда съемки «Любви и Сеула» завершатся? То, что заявлен второй сезон этой дорамы, – событие из ряда вон выходящее. Большинство шоу длятся всего один сезон. Мне повезло, что у меня есть работа. А принимая во внимание, что Хэ Джин привезла и не показывает мне пересмотренный контракт, пока я не выполню этим летом все требования студии, у меня нет выбора.

– С легкостью могут. Или сильно усложнят жизнь мне и моей семье, – говорю я.

– Неужели они еще этого не сделали? Насколько я понимаю, ты чувствуешь себя в кабале, выполняя требования менеджеров. Как долго ты сможешь продержаться? – Она расстроена. И ей больно за меня. А мне больно за нее. Я хочу, чтобы все было по-другому.

– Джейкоб, такое дерьмо, как недоразумение из-за фотографии с Нейтом, будет происходить всегда. Нужно больше доверять друг другу и обсуждать проблемы, иначе у нас ничего не получится. Это и есть реальная жизнь. А твой вечный страх, что ты с потрохами принадлежишь какой-то студии, которая вправе заставить тебя делать все, что угодно, – вот это не реально. Не реально.

– Ханна, знаю, тебе это может показаться возмутительным, но именно так устроено сотрудничество с корейскими студиями. Если я откажусь выполнять их требования, меня уволят в два счета.

– Но это же не единственная компания в Корее. И вряд ли все они похожи на эту. Может быть, ты сможешь работать с кем-то еще.

Я тоже думал об этом. Но я знаю правду.

– Ожидания длиной в месяцы – вот, с чем мне придется столкнуться, куда бы я ни обратился.

Я смотрю на нее в упор, и мои глаза молят ее понять. Но растерянность на ее лице красноречиво свидельствует, что я в безвыходной ситуации.

Она поджимает губы и кивает.

– Джейкоб, я потратила впустую три года, потому что была обижена и упряма, я вычеркнула тебя из своей жизни. Но теперь, когда мы воссоединились, я очень дорожу нашими отношениями. Я сказала, что люблю тебя. И когда ты уедешь… – Ханна умолкает, пытаясь унять дрожь в голосе. – В первый раз мне было больно. Но сейчас мои чувства еще глубже, и на этот раз я уже не справлюсь. Поэтому, я думаю, тебе следует просто попрощаться со мной и вернуться в Корею вместе со съемочной группой. Давай сохраним это лето как приятное воспоминание и будем жить дальше каждый своей жизнью.

– Погоди, что ты такое говоришь? Ты хочешь, чтобы я уехал? И ты не хочешь попытаться это сберечь? – Знаю, мой голос звенит от отчаяния, но я и правда не ожидал услышать от нее такое. Конечно, я представлял, что расставаться будет тяжело, но я не был готов просто так сдаться.

На моих глазах выступают слезы, наворачиваются они и на глаза Ханны.

– Я не справлюсь, Джейкоб. Мне не хватит сил видеть тебя с кем-то другим, даже если это простая игра на публику. Не могу видеть, как они с тобой обращаются и каким несчастным ты при этом выглядишь. И тяжелее всего осознавать, что я ничем не смогу тебе помочь, потому что ты будешь за шесть тысяч миль от меня. Не понимаю, как можно с этим справиться.

– Ханна, вот ты жалуешься, что все покидают тебя. Но на самом деле это ты обрываешь все связи, когда кто-то уезжает. Не отталкивай меня на этот раз. Почему ты даже не пытаешься сохранить наши отношения? Чего ты так боишься?

Теперь слезы рекой текут по ее лицу.

– Я боюсь оставаться одна. Боюсь быть покинутой. Боюсь, что недостаточно хороша, чтобы кто-то решил остаться.

Хотел бы я иметь более четкий и ясный ответ для нее, но говорю первое, что приходит на ум:

– Ханна, ты самая лучшая на свете. Ты очень-очень хорошая. Просто ситуация нереально запутанная. Я не знаю, что делать. Пожалуйста…

Она качает головой. Знаю, мои слова неубедительны.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Прощай, Джейкоб.

– Ханна, – чуть не кричу я, – не уходи. Не отказывайся от нас. Не возвращайся к Нейту Андерсону. Не надо.

Может, я и актер, но это самая драматичная ситуация, которую мне приходилось переживать в своей жизни. И боль в сердце – самая настоящая эмоция, которую я когда-либо испытывал. Возможно, Ханна права. Может быть, вообще не стоит ничего к кому-то чувствовать, может, действительно проще просто уехать.

Глава 20

Ханна

В Сан-Диего это клише: поехать в The Cliffs с видом на океан, чтобы решить для себя что-то важное и очистить свой разум. Но это первое место, о котором я подумала, чтобы побыть одной. И оказалась там вместе с примерно двадцатью другими людьми, которые избегают общаться друг с другом и безуспешно пытаются не таращиться на голых стариков внизу, оккупировавших Блэкс Бич, единственную в Сан-Диего полоску побережья, где можно не носить одежду.

Я закрываю глаза и подставляю лицо легкому ветерку. Волны накатывают и уходят, их глухой рокот связан со многими воспоминаниями о моем взрослении.

Я вспоминаю то время, когда Джейкоб и я были детьми. Не было, кажется, ни одного дня, когда бы мы не смеялись. Мне было всегда так весело проводить с ним время. Джейкоб был маленьким, милым, верным другом. Он глубоко все чувствовал и не боялся открыто выражать свое мнение. Он вытащил меня из скорлупы, созданной моей неуверенностью и потребностью нравиться. Опасение, что я недостаточно хороша для людей, появилось с отъездом моего отца в Сингапур, и лишь усугубилось, когда меня покинули любимые люди из моего окружения.

В том числе Джейкоб.

Человек, с которым я чувствовала себя в безопасности, с кем могла быть самой собой: спорщицей и упрямицей, жесткой, напуганной и обиженной, тоже меня покинул. Мне больше не кажется, что я в безопасности. Я всегда играла ту роль, в которой меня хотел видеть кто-то другой.

Мы ни разу не говорили об этом. Но, как выяснилось, даже в разлуке, длившейся целых три года, мы продолжали играть навязанные нам роли. Он тоже всегда притворялся тем, кем его хотели видеть другие.

Пока он не вернулся в Сан-Диего. И я могу с уверенностью сказать, что за лето мы оба стали больше самими собой, чем не были ими долгое время.

Даже не знаю, рада ли я тому, что провела лето с Джейкобом, или жалею, что он вернулся в мою жизнь. Его улыбка освещает мой мир. Его поцелуи заставляют меня чувствовать себя обожаемой. Его смех убеждает меня, что я не отстойная. То, как он смотрит на меня, говорит мне, что я достойна любви.

Его решение продолжить жизнь, которая делает его несчастным, и оставить меня, чтобы вернуться в Корею, разбивает мне сердце.

Я не хочу, чтобы он уезжал. Но ведь в той жизни для меня нет места, не так ли?

Я сажусь на краю обрыва, подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками и изо всех сил съеживаюсь, не желая впускать в себя внешний мир.

– Я знала, что ты здесь.

Я оглядываюсь – за спиной у меня стоит мама. На ней огромный козырек, который защищает ее лицо от солнца. В волосах, стянутых в небрежный пучок, то тут, то там проступает седина. На маме простые брюки цвета хаки, простая белая футболка, простой длинный серый кардиган и поясная сумка. Ее отличает необычайная скромность. Моя мама – настоящая корейская аджумма, не желающая привлекать к себе особого внимания.

Она становилась такой постепенно, а началось все с отъездом отца. Мама отдает и отдает себя другим, не требуя ничего взамен. С каких пор это стало предметом восхищения? Кто же тогда будет заботиться о тебе?

Она подходит и садится рядом, не обращая внимания на то, что все остальные здесь сидят в одиночестве и не разговаривают друг с другом. Моя мама не умеет говорить тихо, поэтому я готовлюсь к тому, что все эти незнакомцы сейчас узнают о моей личной жизни.

Класс.

– Папе очень нравилось это место, – продолжает она, обращаясь ко мне и всем в радиусе двух миль, включая голых дедушек внизу.

Я невольно вздрагиваю. Не только из-за ее громкого голоса, но и из-за воспоминаний о том, когда мой отец жил вместе с нами в Сан-Диего. Она говорит о нем в прошедшем времени, как будто он уже умер. Может быть, поэтому я тоже так говорю о нем. Но Джейкоб прав. У меня есть папа, который жив и здоров. Но почему-то от этой мысли на душе становится только хуже.

– Ему нравилось жить в Сан-Диего, у океана. Он чувствовал себя богатым человеком, – говорит мама. – А потом он уехал. Живя в Сингапуре, он чувствует себя еще более богатым.

Я слышу в ее голосе печаль с примесью горечи. Меня до сих пор поражает, в каком напряжении должны жить мои родители, чтобы их считали успешными. Это из-за того, что они иммигранты? Из-за их культуры? Вот Джейкоб успешен по всем признакам. И все же он несчастен. Кому нужен успех, если не можешь быть счастливым?

– Папа богат. Но из-за этого я чувствую себя бедной, – продолжает она.

Может быть, успех не так важен и для моей мамы. Не за ту цену, которую мы за это платим.

У меня першит в горле. Мы с мамой не часто так разговариваем. Поэтому любая мелочь, которой она делится со мной, кажется слишком большой, слишком важной, слишком ценной, слишком тягостной.

Я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не расплакаться от грусти и жалости. Меня больше не волнует, что кто-то может нас услышать. Впервые мама говорит мне, что тоже что-то потеряла, и я слегка ненавижу себя за то, что не замечала ее муки. За то, что думала только о своей боли. Мой отец, сестра и Кимы покинули и ее.

– Прости, мама, – говорю я.

Она крепко держит меня за руку, не отрывая взгляда от горизонта. Шум волн уже не такой умиротворяющий. Кажется, волны бьются о скалы с негодованием и обидой.

– Я была так зла. Я думала о разводе с папой.

Слова хлещут меня по лицу. Я не ожидала такого удара. Я никогда не слышала, чтобы мама даже вскользь намекала на что-то подобное. Развод неприемлем ни в корейской культуре, ни в церкви. Моя мама оказалась в безвыходной ситуации, потому что считает, что у нее нет других вариантов?

Я думаю о Джейкобе и о том, что он, видимо, чувствует то же самое. Попал в безвыходную ситуацию.

Я сжимаю мамину руку.

– Но как я могу развестись с ним? Я люблю его. Он любит меня. Может быть, иногда он любит себя больше. Или, может быть, работа в Сингапуре – это его способ показать, как он любит меня, любит нас. Не знаю. Но я не хочу быть ни с кем другим. Тяжело быть так далеко от мужа, но я бы не выбрала другого пути, если бы это означало, что я потеряю его. Даже если бы церковь разрешила разводиться, я бы этого не сделала. Я люблю твоего папу. Я люблю его.

Ее голос срывается, и это разрывает мне сердце, вызывая поток слез. Это не то, что я ожидала услышать. Я вытираю лицо свободной рукой, еще крепче хватая маму за руку. Мучительный крик застревает у меня в горле, я отказываюсь его выпускать. Я сижу и продолжаю слушать, что говорит мама.

– Ты так далеко от папы, тебе тоже тяжело.

Я закрываю глаза и представляю себе лицо моего отца. Глядя на меня, он всегда улыбается. Хочу представить, как может выглядеть его лицо без этой улыбки, и не могу. Не могу, потому что люблю его. И на его лице всегда светится любовь ко мне.

– Папа не стал любить тебя меньше из-за того, что уехал в Сингапур, – говорит мама.

Мне больно это слышать.

– И Хелен любит тебя не меньше из-за того, что переехала в Бостон.

Я качаю головой, не в силах поверить в правдивость ее слов.

– Ханна, я люблю тебя не меньше из-за того, что так много работаю в церкви и помогаю другим, – говорит она сквозь слезы. – Но мне очень жаль, если из-за меня ты чувствуешь то же, что и я. Ты моя сильная, независимая, уверенная в себе девочка. И мне жаль, что я считала это само собой разумеющимся и оставила тебя наедине с собой.

Меня бьет озноб, но я крепко сжимаю губы, сдерживая рвущиеся из груди рыдания. Я не чувствую себя сильной, независимой и уверенной. Я чувствую, что тону в океане боли, которую носила в себе всю жизнь. И боль эта становится все нестерпимее. Одиночество, неуверенность, стойкое ощущение, что я недостойна любви родных и друзей, обрушиваются на меня, как волны на скалы.

Мама придвигается ближе и обнимает меня, успокаивая меня своим шиканьем и поцелуями в голову. Я впитываю ее поддержку и любовь. Пытаюсь освободиться от злости, своего защитного механизма. Я так устала злиться на всех и на себя в том числе.

– Джейкобу предстоит очень трудный выбор. Финансовое благополучие семьи зависит от его гонораров, и он так старается не подвести мать и сестру. Ты же знаешь, Ханна, какое тяжкое бремя легло на его неокрепшие плечи. Он рано потерял отца, у него с детства проблемы со здоровьем, и он вынужден соглашаться на кабальные условия, лишь бы не потерять работу. Разве ты не видишь? Он всегда обо всех заботился, даже о тебе. Я должна благодарить его, что он был рядом с тобой, когда у меня случались трудные времена. Он такой хороший, такой добрый мальчик.

Я повторяю в уме мамины слова. А мне-то казалось, что это я всегда заботилась о Джейкобе. В детстве я защищала его от хулиганов. Следила, чтобы никто к нему не придирался, не обижал, не угощал тем, что могло вызвать у него страшный приступ аллергии.

Но мама права. Джейкоб тоже заботился обо мне. Он единственный оказывался рядом, когда мне было плохо или одиноко. Он был моей страховкой. Он любил меня, когда, как я считала, никто другой не любит, даже я сама. Так было всегда, не считая последних трех лет. И теперь, когда все нуждаются в Джейкобе, когда все что-то от него ждут, кто может помочь ему, кто сейчас рядом с ним?

Вчера вечером я ушла от него.

Когда у меня, наконец, появилась возможность поддержать его, позаботиться, быть опорой в трудную минуту, я отвернулась от него. Когда он хотел поговорить о нашем будущем, найти способ сохранить наши отношения, я оттолкнула его.

– Я была такой эгоисткой, – вздыхаю я.

Отъезд моего отца в Сингапур не означал, что он меня бросил.

Отъезд моей сестры в Бостон не означал, что она меня бросила.

Отъезд Джейкоба в Корею не означает, что он меня бросает.

Причина, по которой все разъехались, никак не была связана со мной. Это был печальный результат трудных решений, которые всем пришлось принимать, чтобы изменить свою жизнь, найти в ней новые цели. А я, как неразумное дитя, ношу и лелею в себе эту досаду, это убеждение, что мои близкие сделали такой выбор из-за того, что я недостойна их любви.

Осознание своей неправоты потихоньку освобождает меня от многолетнего, спрессовавшегося в прочный ком в душе груза страданий и одиночества. И сейчас, после разговора с мамой, этот, казалось бы, вечный ком начинает разрушаться.

Я вглядываюсь вдаль, напрягаю глаза, чтобы разглядеть, где небо встречается с океаном, но ничего не выходит. Я всегда ищу, всегда жду конца, но почему он обязательно должен существовать? Должна ли любовь заканчиваться?

Я люблю Джейкоба. А если он все-таки должен уехать, что тогда? Сохраним ли мы нашу любовь на расстоянии? Может быть. А может, и нет. Но даже если нам не удастся сохранить романтические отношения, разве я не должна быть рядом с ним как друг? Каким бы ни был его выбор, разве я не должна его поддерживать и не бросать? Неужели я так и не усвоила прошлый урок?

Я не хочу его терять. Все что угодно, только бы не потерять его еще раз.

Я глубоко вздыхаю и чувствую, что это вздох душевного очищения и исцеления. Боль отступает. У меня нет ответов на все вопросы, которые наверняка готовит мне дальнейшая жизнь. Но я точно знаю, что мне следует делать.

– Мама, я тебя люблю. Спасибо, что пришла за мной. – Я наклоняюсь к ней и словно напитываюсь ее силой, ее любовью, ее состраданием, ее энергией. Она встает и подает мне руку. Я держусь за нее и тоже встаю. Мама еще раз целует меня в голову и идет к своей машине. Я смотрю, как она уходит. Я хочу быть рядом и с ней. И я хочу получать ее любовь, каким бы способом она ее ни дарила.

Я бросаю последний взгляд на океан. Сингапура отсюда я не увижу, но мой отец по-прежнему в моем сердце. Отсюда мне и Бостона не видно, но Хелен всегда со мной. Я напрягаю глаза, хочу увидеть, что там, за горизонтом. Но ничего не вижу. Я не вижу Корею, но почему-то совершенно уверена, что Джейкоб был и всегда будет со мной.

Я киваю себе и поворачиваюсь, чтобы догнать маму. Я дочь своей матери, и она сильнее, чем я могла себе представить.

И я такая же.

Глава 21

Джейкоб

Я дергаю молнию чуть сильнее, молясь, чтобы она не порвалась. Сажусь на чемодан сверху, пытаюсь его закрыть, и на меня снова накатывает тоска. Я не хочу уезжать из Сан-Диего. Ни на две недели раньше, как предписано мне руководством студии, ни на две недели позже.

Я не готов к этому.

Хотя у меня нет причин задерживаться. Ханна ясно дала понять, что хочет со мной расстаться.

Почему это произошло? Я не имел права подвергать Ханну таким испытаниям. Какое дело до нее моей студии, менеджерам и фанатам? Боже, что они писали о ней в комментариях! Как оскорбляли! При мне ее в чем только не обвиняли, а я оказался неспособен постоять за нее. Не нашел в себе сил сделать выбор, который не разбил бы ей сердце.

Ужас охватывает меня всякий раз, когда я думаю о возвращении в Сеул. Три года в Корее я как-то жил, были у меня и взлеты, и падения. Я справлялся с жизнью работающего на телевидении актера, мирился с ограничениями, которые накладывает наличие фэндома. За три года я забыл, что такое личная свобода. Что ж, таковы были условия. «Это то, что нам нужно».

Мне не всегда была ненавистна эта жизнь. Но я потерял в ней себя, свою личность. Я листаю свой альбом и поражаюсь, сколько же рисунков в нем появилось за одно короткое лето. Я успел попробовать то, чем хотел бы заниматься серьезно, я испытал это и понял, в чем мое призвание.

Лето в Сан-Диего, лето с Ханной, лето, когда мои мама с сестрой выглядели куда счастливее и спокойнее, чем три года в Корее, – это лето изменило меня. Или, скорее, напомнило, кто я есть на самом деле. И я не представляю, как теперь вернуться к прежней жизни. Того, что было для меня самым важным: освоить актерское ремесло, изо дня в день играть перед камерами, работать до изнеможения несмотря на нелепые требования студии, чтобы обеспечить свою семью, – всего этого, уверен, мне теперь будет недостаточно.

Но это выбор, который я делаю.

Просто опусти голову и работай, Джейкоб. Будь корпоративным роботом и делай то, что велит студия. Сыграй свою роль. Я думаю о Мин Гён. Вот кем я стану. Насквозь фальшивым, неуверенным в своей идентичности, даже за кадром живущим по правилам, обозначенным в контракте. И правда, что в том плохого? Изучи расписание и делай то, что тебе говорят. Да, это мой выбор. Я буду работать еще усерднее. И когда съемки завершатся, я буду приглашен на главную роль в новую дораму, потом еще в одну, и так до бесконечности. Буду продолжать делать то, что от меня ожидают.

Неважно, чего я хочу. Важно только то, что я делаю.

– Ты уже собрался?

Мама стоит в дверях и протягивает мне кружку. Я беру ее и заглядываю внутрь. Это шикаэ, сладкий рисовый напиток, который ассоциируется у меня с летом моего детства в Сан-Диего. Забавно, что я больше не пью шикаэ, хотя в Корее он весьма популярен. Как моя жизнь разделилась на две части: до Кореи и после, так и я из Джейкоба Кима превратился в Кима Джина Сока.

– Да, почти. А если я что-то забыл, вы привезете мне, когда вернетесь. – Слова застревают у меня в горле. Мало того, что я покидаю Ханну, моя семья не приедет в Корею еще две недели. Вот когда я буду по-настоящему одинок. Мне не с кем будет даже перекинуться парой слов.

Мама вглядывается в мое лицо.

– Джейкоб, ты уверен, что хочешь вернуться пораньше? – спрашивает она. – Мы можем найти способ отказаться.

Я не понимаю, о чем говорит моя мама. Что может заставить нас отказаться, если компания в ярости на меня? Какой чудовищной должна быть причина, чтобы ослушаться приказа руководства? Мне хочется верить ей, но у меня нет иного выхода.

Мама подходит и садится на корточки рядом со мной, обнимает свои колени и прижимается к ним щекой. Сейчас она выглядит такой маленькой, молодой и красивой. Она так настрадалась, потеряв моего отца и не получив помощи и поддержки от его родственников, а теперь нас шантажирует мой дядя. Не хватало еще, чтобы после всего пережитого я потерял работу.

Я улыбаюсь маме:

– Омма, вряд ли у меня остается выбор. – Я имею в виду не только требования студии, но и решение Ханны. Но маме я этого не говорю. – Мне нужно вернуться. Меня ждет работа.

– Джейкоб, у тебя всегда есть выбор. Знаю, порой кажется, что его делает кто-то за тебя. В Корее у тебя, должно быть, было именно такое ощущение. Тебя поставили в условия, когда ты не волен был поступать, как считаешь нужным. Все произошло так стремительно, в то время мы очень нуждались в деньгах. И ты быстро добился успеха… – Она о чем-то задумывается. Вокруг глаз собираются знакомые морщинки, которые за лето, казалось, исчезли.

– Все в порядке, мама. Все будет хорошо, – уверяю я ее.

Она встает и, подойдя к кровати, похлопывает по месту рядом с собой, приглашая меня сесть. Я подхожу и сажусь. Снова чувствую себя маленьким ребенком, которого мама сажает на колени.

– Ты, вероятно, до смерти испугался, когда тебя с рынка куда-то повели незнакомые люди, – говорит она.

Это случилось очень давно. Мы так ни разу по-настоящему и не поговорили о том, что в тот день мне пришлось пережить. Думаю, нам всем просто хотелось, чтобы из этой затеи что-то вышло.

– Все оказалось куда лучше, чем я можно было предположить, – говорю я.

– Я так горжусь тобой, Джейкоб. Мой сильный, смелый, добрый, заботливый сын.

Я тронут до глубины души. Моя мама не часто позволяет себе говорить о своих чувствах, и сейчас я держусь из последних сил, чтобы, не заплакав, выдержать еще хоть одно признание. Первые слезы разрушают преграду и скатываются по моим щекам. Я вытираю их, но тотчас появляются новые.

– Тебе пришлось стать мужчиной еще до того, как перестал быть ребенком. Много работать и содержать нашу семью. Взять на себя ответственность не только за свое благополучие и здоровье, но и за наше. Папа ушел от нас слишком рано, от горя я совсем растерялась. И мне не хватило сил, я не понимала, как жить дальше. Но ты… – она сжимает мою руку, – ты был сильный. Я так благодарна тебе за все, что ты для нас сделал. И… – ее голос прерывается, – я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль, что я взвалила на тебя такую ношу.

– Мама, я старший сын. Это моя ответственность…

– Позволь мне закончить, – говорит она. – Я наблюдала за тобой этим летом и многое поняла. Да, в Корее у тебя была очень напряженная жизнь. Но я даже не догадывалась, как многого она тебя лишила. Здесь ты такой счастливый, такой беззаботный, такой живой. Ты смеешься. Рисуешь. Ты снова стал тем Джейкобом, каким был в детстве. Как будто вдруг почувстввал себя подростком. Здесь ты свободен в своем выборе, ты мечтаешь, любишь… одним словом, живешь полной жизнью. Пока я не увидела тебя здесь, я понятия не имела, как много отняла у тебя, оставаясь жить в Корее.

Я думаю о том, чего из-за своей работы я был лишен в Корее и что мне удалось наверстать этим летом. И о том, что я мог бы испытать, если бы у меня было нормальное детство. Но что такое «нормально» на самом деле? Благодаря тому, чем я занимаюсь сейчас, у нас есть отпуск, подобный этому, и квартира в безопасном районе, Джин Хи может получить образование и так далее. Все имеет свою цену.

– Я отлично отдохнул, мама, мне необходим был перерыв. Я прекрасно провел время, однако это не значит, что я не должен вернуться в Корею и приступить к работе. – Одной рукой я держу ее за запястье, а другой вытираю то и дело набегающие слезы. – Тебе не о чем беспокоиться, мам. Все будет хорошо, – говорю я, но и сам вряд ли верю своим словам.

В комнате тихо. Мы молчим. Слышны только наши всхлипы.

Мама поворачивается ко мне, глаза у нее мокрые от слез, грустные, но в них читается уверенность.

– Джейкоб, ты уже достаточно взрослый, чтобы делать выбор, который тебе подходит. А мне пришло время самой принимать некоторые решения для нашей семьи. Но для начала я должна знать, что бы ты хотел делать. Не то, что, по-твоему, ты должен делать, а чем ты, ты сам хочешь заниматься. Если бы тебе не нужно было заботиться о семье, что бы ты выбрал? Тебя и правда устраивает твоя нынешняя жизнь? Актерство – это то, чем ты по-настоящему хочешь заниматься, то, что ты любишь? А Ким Джин Сок – тот человек, которым ты хочешь быть?

Я с недоуменем смотрю на маму. Никогда раньше она не задавала мне подобных вопросов, и, честно говоря, мне еще ни разу не приходилось задумываться об этом. Я не знаю, что ей сказать. Моя профессия, безусловно, ограничивает право на выбор. И я не так уж и счастлив. Но готов ли я отказаться от съемок, славы, финансовой безопасности, творчества? Хватит ли мне смелости бросить все и заняться чем-то другим? И даже если бы я этого хотел, могу ли я это сделать, не нарушив условий контракта?

Я никогда не задавался вопросом типа «что, если?». Я слишком боюсь хотеть чего-то другого, того, чего у меня никогда не будет. Я думаю о Ханне, представляю, как она смеется, как блестят ее глаза, и у меня сжимается сердце. Это то, что я имел в виду. Какой смысл мечтать о какой-то иной жизни, когда все, что у меня есть, остается в моей?

– Не знаю, – наконец отвечаю я.

На лице мамы появляется едва заметная улыбка.

– Сынок, но это-то и есть главное, что ты должен выяснить для себя прежде всего. Остальное мы можем обсудить и позже, – говорит она.

Если бы это было так просто! Чего-то вдруг захотеть, а потом… Как достичь цели, если обстоятельства против тебя?

– Все в порядке, мама, за меня не стоит волноваться. Мне очень повезло, что я могу делать то, что делаю.

Она укоризненно качает головой, кладет руки мне на щеки и пристально смотрит в глаза.

– Джейкоб, и все-таки я настаиваю, чтобы ты хорошенько подумал. Ты заслуживаешь той жизни, какую сам выберешь, как, впрочем, и все остальные. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Остановись хоть на минуту, перестань беспокоиться о нас с сестрой и реши что-то для себя. Ты должен наконец позаботиться и о себе. Забудь о Мин Гён, Хэ Джине, руководителях студии, фанатах, даже обо мне и Джин Хи. Подумай хоть раз о себе.

Она встает и смотрит на меня взглядом, полным любви.

– Миссис Чо пригласила нас погостить подольше, столько, сколько нам захочется. А кроме того, мы с ней договорились открыть совместный бизнес. Отец Ханны обещал нас поддержать. У нашей семьи появляется много новых возможностей, есть, о чем подумать и что обсудить. Знаю, дело это непростое, но когда мы страшились испытаний? Уверена, у нас все получится. Но вот за тебя, Джейкоб, мне тревожно. Так хочется, чтобы ты был счастлив.

От удивления я слова выдавить из себя не могу. И когда она успела все за нас решить? И что это значит? Мама только кивает, улыбается и выходит из комнаты.

Рад ли я, что мне, вероятно, не придется возвращаться на съемочную площадку? И хочу ли я этого? Видимо, это то, о чем мама меня спрашивала. И то, о чем я должен спросить себя. Могу ли я все бросить и заняться чем-то другим? Живописью, например. Или вернуться в школу. Или все-таки стоит продолжить актерскую карьеру?

Я думаю о том, как бы сложилась моя жизнь, если бы я продолжал учиться в школе и общался со сверстниками. Я представляю себе жизнь без охраны, без камер и восторженных фанатов. Я представляю себе жизнь, в которой у меня нет грима на лице и мне не указывают, что носить.

Я вижу лицо Ханны.

Я беру со стола телефон и быстро печатаю сообщение.

«Нам нужно поговорить… Пожалуйста».

Нажимаю «Отправить», чувствуя в равной степени неуверенность и полную уверенность. Я не знаю, что все это значит. Но если выбор за мной, если я имею право сделать его сейчас, то передо мной, кажется, открывается дорога к тысяче возможностей.

Наберись смелости и сделай первый шаг. Иди по этой дороге, Джейкоб.

Глава 22

Ханна

Не понимаю, почему я позволила маме вести меня. Когда мы едем по 15-му шоссе со скоростью ровно шестьдесят три мили в час, у меня резко подскакивает давление. Мама никогда не превышает установленного ограничения. Она боится, что нечаянно слишком сильно нажмет на педаль и скорость будет больше шестидесяти пяти, поэтому на всякий случай держит ее на отметке шестьдесят три.

Кое-кому это может показаться забавным. А меня это страшно бесит. Мне нужно домой. Мне нужно поговорить с Джейкобом. И мама этому мешает.

В голове у меня крутится суперзамедленное видео с сентиментальной песней о любви. Джейкоб кусает калифорнийское буррито, а на щеке у него гуакамоле. Джейкоб срывает с себя футболку, чтобы продемонстрировать ужасный загар, но широко улыбается, забегая в воду. Джейкоб кричит, как маленький мальчик, катаясь на американских горках в «Леголенде», его чересчур длинные ноги согнуты так, что колени упираются в подбородок. Все лучшие воспоминания о лете нахлынули на меня вот так сразу. Я бегу к нему, волосы развеваются на ветру. И он бежит ко мне по полю, на одной ноге высокий ботинок, а на другой шлепанец, подхватывает меня на бегу и кружит, и целует, а у меня перехватывает дыхание.

Походу, в последнее время я слишком часто смотрела корейские дорамы.

Но к тому времени, когда все это произойдет, мне уже исполнится тридцать, судя по тому, как моя мама водит машину. Я принимаю решение, понимая, что, скорее всего, дома меня ждет большая лекция, и тем не менее я включаю поворотник и перехожу в левый ряд, нажимаю на газ и обгоняю мамину машину. Я не смотрю на нее. Я просто еду быстрее: семьдесят, семьдесят три, семьдесят семь, пересекаю две сплошные, чтобы приблизиться к выезду с автострады. Моя цель ждет меня дома, и мне просто необходимо немедленно сказать ему, что я чувствую. Мне нужно сказать, чтобы он поехал и стал суперзвездой, а я буду рядом, когда он будет нуждаться во мне. Я всегда буду рядом.

Я съезжаю с автострады и мчусь на желтый свет. Если меня остановит полиция, я буду точно знать, что мир настроен против меня. Но ни огней, ни сирен. О боже, если мама увидит меня, у нее случится сердечный приступ. Я бросаю быстрый взгляд на зеркало заднего вида и не вижу никаких следов маминой машины. Я оставила ее где-то далеко в пыли. Ни гудков, ни аварий.

Я вне подозрений.

Сворачиваю на свою улицу, выезжаю на подъездную дорожку и глушу двигатель. Наша входная дверь, которая никогда не запирается, слегка приоткрыта, и я без колебаний вбегаю в дом и взлетаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. У меня перехватывает дыхание, когда я поворачиваю за угол в комнату Джейкоба.

– Джейкоб, – зову я, тяжело переводя дух. И останавливаюсь как вкопанная.

В комнате никого нет. Кровать заправлена. Аккуратно, идеально. Всегда оставляйте место чище, чем оно было. На столе нет зарядного устройства для телефона. В углу нет чемодана.

Нет!

Я оборачиваюсь, не зная, куда еще посмотреть.

– Джейкоб! – кричу я так громко, чтобы услышал весь дом.

Джин Хи выходит из своей комнаты, и по выражению ее лица я догадываюсь обо всем, что мне нужно знать. Уголки ее рта опущены, а покрасневшие глаза скошены в сторону.

– Он уехал. Он уехал недавно с Хэ Джин и Мин Гён.

– Что? Не может быть. Куда уехал? – Я слышу отчаяние в своем голосе. Я поеду за ним. Последую за ним всюду, где бы он ни оказался. Поеду в аэропорт и припаркуюсь в зоне высадки, даже если полицейский будет орать на меня и свистеть. Пробегу мимо сотрудников транспортной безопасности и преодолею ряды сидений в зале ожидания, чтобы добраться до него. Чтобы меня остановить, потребуется десять человек. Я видела такое в кино. Я знаю, как это происходит.

– Наверное, они еще в отеле. Их рейс только вечером, – говорит Джин Хи. О, слава богу. Мне приходит в голову, что ноги у меня слишком коротки, чтобы перепрыгивать через сиденья, а если я проигнорирую службу безопасности, то попаду в тюрьму. Это было бы отстойно и помешало бы моим планам добраться до Джейкоба.

– Джин Хи, ты знаешь, в каком отеле они остановились? – в отчаянии спрашиваю я.

Почему я не была внимательна, когда они обсуждали детали? Ах да, потому что я была вне себя от горя и выбежала из гостиной, позволив им себя сломить.

– Они в отеле InterContinental. Они останавливаются только в этой сети, когда путешествуют. Мин Гён отказывается селиться где-либо еще.

Ха, должно быть, ее возможности путешествовать довольно ограничены. Я не помню, чтобы InterContinental был у Гранд-Каньона или в Джошуа-Три. Тем хуже для нее.

Мое лицо растягивается в широкой улыбке, а глаза Джин Хи загораются, когда она улыбается в ответ. Она точно знает, что должно произойти, и я надеюсь, что смогу провернуть это ради всех нас. Судьба зарождающейся любви сейчас в моих руках.

– Большое тебе спасибо, – говорю я, подбегая Джин Хи, беру ее лицо обеими руками и целую в лоб. – Я отправляюсь штурмовать замок! – Кричу я уже с лестницы.

– Вы, ребята, такие странные, – слышу за спиной ее голос.

Я останавливаюсь, чтобы сказать Джин Хи еще кое-что. В конце концов, пусть учится у старших.

– Просто помни, что девочка может гоняться за мальчиком. Принцесса может спасти принца. Это нормально для…

– Ханна онни, я видела «Чудо-женщину», – говорит она. – Знаю, как выглядит женщина, надирающая всем задницу.

Я тянусь назад, чтобы ударить кулаком о ее кулак, и стараюсь не вспоминать, что любимый Дианы погибает в конце первого фильма.

– Не говори плохих слов! – кричу я, спускаясь по лестнице.

– Ханна Чо, ты ездишь слишком быстро… – говорит мама, входя в дом.

– Извини, омма, мне нужно спешить. Я должна сказать Джейкобу, что люблю его. – Я бегу мимо матери и открываю дверь.

– Ну, хорошо, хорошо. Только помни: нельзя превышать скорость по дороге, – говорит она вне вслед.

Отличный разговор, мама.

Я торопливо сажусь в машину и еду в InterContinental. Хорошо бы написать Джейкобу, но у меня нет времени. Я должна поймать его, пока не стало слишком поздно. Кроме того, небезопасно отправлять текстовые сообщения, когда ведешь машину.

Почему в отелях никогда не бывает парковок, которые можно легко найти?

Я прикидываю, не припарковаться ли на кольцевой развязке у входа в вестибюль отеля и позволить служащим решить, как перегнать мою подержанную Camry. Но я меньше всего хочу, чтобы меня эвакуировали. Когда я встречусь с Джейкобом, нам понадобится эта плохая девочка, чтобы уехать на ней в закат, к нашей Долгой-И-Счастливой-Жизни.

Поэтому я беру билет из автомата и паркуюсь на гостевой стоянке – о стоимости парковки побеспокоюсь позже, – спускаюсь по трем лестничным пролетам и оказываюсь, наконец, у парадных дверей отеля.

Вестибюль InterContinental просторный и длинный. Я изучаю всю территорию в поисках своего человека. Тут много людей в деловых костюмах. Одни беседуют, другие с багажом ждут машину, все заняты своими делами. Уф, это значительно облегчает поиск Джейкоба.

В дальнем углу, рядом с баром, толпится группа азиатов, которые создают больше шума, чем все остальные гости отеля. Взгляды любопытных прохожих обращены в их сторону. Пара операторов снимает парня и девушку. Стоя лицом к лицу и зеркально отражая жесты друг друга, они, кажется, о чем-то говорят. Руки вытянуты, ладонями держат друг друга за локти. Выглядит это так же глупо, как деланая поза на студенческом балу. И меня охватывает чувство облегчения: я напоминаю себе, что они просто играют.

Так ведь?

Джейкоб и Мин Гён не пара. Я не устаю себе это повторять. Из-за давления, которое студия оказывает на него в последнее время, и приближающейся даты, когда ему то ли продлят, то ли не продлят контракт, Джейкоб не может собраться с мыслями. К тому же он расстроен тем, что я от него ушла. А тут еще эта чертовски неотразимая Мин Гён. Так что мне не помешает еще несколько раз произнести это на всю вселенную. Они не пара. Они не пара.

Я снова смотрю в их сторону. Они обнимаются, и на этот раз их жесты кажутся немного менее наигранными. Мне это мерещится? Стоп. Неестественно находиться в такой позе перед камерами и фанатами. Это нереально.

Меня снова пронзает раздражение от того, что Джейкобу приходится делать нечто подобное при включенных камерах и устремленных на него взглядах окружившей их толпы. Но, отправляясь в эту дикую поездку, чтобы завоевать своего мужчину, я же дала себе обещание поддерживать его даже в этом. И я буду рядом, когда ему станет совсем невыносимо. Я должна доверять ему и не выходить из себя по пустякам, как это случалось в прошлом.

Вспышки гаснут, но щелчки камер слышны даже в гуле голосов все прибывающих гостей. Хэ Джин, похожая сейчас на сердитую сторожевую собаку, стоит в стороне, а я еще раз оцениваю ситуацию, чтобы правильно рассчитать свой следующий шаг.

Я не могу просто подойти к съемочной группе и устроить сцену. При всех объявить Джейкобу, что люблю его, поддерживаю любое его решение, и мы непременно придумаем, как быть дальше, когда между нами будет большое расстояние, а он обнимет меня, положит на руку, опустит и наклонится, чтобы подарить мне самый романтичный и слюнявый поцелуй всех времен. Заметка на память: может, еще успею придумать, в какой момент добавить в свой сценарий театральную пощечину Минги: до или после поцелуя. Это было бы так приятно.

С другой стороны, не вечно же мне торчать здесь и пялиться на киношную сцену. Потому что это, в конце концов, жутко. К тому же я плачу за каждые пятнадцать минут парковки.

Я подбираюсь к ним по периметру вестибюля и прячусь за большим фикусом в горшке, увешанным мерцающими огнями. Здесь меня никто не увидит.

Хэ Джин наклоняется и что-то шепчет на ухо Мин Гён. Ее глаза сканируют вестибюль и, клянусь, задерживаются на мне, хоть я и прячусь за деревом. Но это только на долю секунды, потом взгляд Хэ Джин скользит мимо меня, а я корю себя за паранойю и жду возможности сделать свой ход.

Чем это может мне грозить? Меня выгонят? Я пойду и забронирую номер в отеле, у меня есть кредитная карта, которую мама дала мне для экстренных случаев. Я имею полное право находиться здесь.

Мин Гён слегка кивает в ответ Хэ Джин. Но для меня это не имеет никакого значения. Важно совсем другое: Джейкоб воспользовался моментом, чтобы напечатать что-то в своем телефоне. Он улыбается, очень милая улыбка, за которой, кажется, скрывается тайна. Эта улыбка предназначена мне.

Я вынимаю из кармана свой телефон и открываю нашу беседу в iMessage. Мое сердце делает скачок, когда я вижу на экране три мигающие точки рядом с именем Джейкоба. Он печатает, вероятно, признается мне в любви. О, это романтично.

Меня так и подмывает подпрыгнуть повыше, чтобы привлечь его внимание. Хочу крикнуть «йу-ху!», и пусть он, заметив меня, удивится, пробежит через вестибюль и подхватит меня, как в фильме «Грязные танцы».

Я снова смотрю на свой телефон – точки исчезают. Нового сообщения нет. Я оглядываюсь назад и замираю.

Мин Гён придинулась ближе к Джейкобу. Слишком близко. Тревога. Опасность. Отойди от моего мужчины.

Она поднимает свои маленькие, идеально наманикюренные руки к его лицу, нежно гладит по щекам. И прежде чем я успеваю моргнуть, прежде чем успеваю закричать, она целует его. Страстно. Готова поклясться, с языком. И, к моему ужасу, он не отстраняется.

Это больше, чем требует от него студия, верно? Я имею в виду, он не отшатывается, но и не целует ее в ответ по-настоящему. Если бы он хотел это сделать, ему пришлось бы ее обнять.

Но он и не отталкивает партнершу.

Дерьмо.

Сомнение обрушивается на меня, как волна цунами на берег, и, откатываясь, тащит меня на дно. Может быть, чувства Джейкоба все-таки изменились?

Я вспоминаю наши лучшие минуты вдвоем. Наши поцелуи. Наш смех. Наши разговоры. Пока я пытаюсь отыскать в глубинах памяти доказательства того, что я не права, меня вдруг осеняет.

Поразительно, как я могла забыть! Джейкоб никогда не говорил, что любит меня.

Только я произносила эти слова.

Он так и не сказал их.

А зачем ему? Я встречалась с тем, кто травил его в детстве. Я пошла пить боба с парнем, одно присутствие которого пытка для Джейкоба, и забыла даже предупредить его об этом. Я говорила, что люблю его, но не показала, как он мне дорог. А потом я попросила его уехать и ушла. Я отталкивала его всеми возможными способами, как и три года назад.

И тут на сцене появляется Мин Гён, чтобы помочь ему собрать осколки разбитого сердца.

Я ему не нужна. У него есть… она. Джейкоб не играет. Или, может быть, он ведет себя так, как будто играет роль. Я трясу головой, стараясь рассеять все сомнения. Но они захватили мои нейроны и не отпускают.

Одно можно сказать наверняка: я не единственная, кто целует Джейкоба Кима. И это делает меня самой глупой на свете. Я выхожу из-за фикуса, у меня кружится голова и все плывет перед глазами.

Похлопывание по плечу выводит меня из ступора.

– Мисс, нам придется проводить вас с территории. – Глубокий голос охранника в темном костюме грохочет в моем мозгу.

– Подождите, что? Почему? – Меня никогда никуда не выгоняли. Схватят ли они меня за руки и вышвырнут за дверь, а я упаду на четвереньки и стану кричать Джейкобу, чтобы он поднял меня, забрал отсюда? Или наденут на меня наручники?

– Нас уведомили, что вам не разрешено здесь находиться. Вы представляете угрозу для одного из наших гостей.

Угрозу? Я пяти футов ростом и весом не больше 45 килограммов со всей одеждой.

Мой разум мечется между раздражением и страхом с примесью замешательства. Они думают, что я одна из этих сасэн-фанаток и могу быть опасна?

Я быстро оглядываюсь на Джейкоба и его свиту. Он стоит ко мне спиной, он наклонился, а его руки обвивают Мин Гён. Ее глаза встречаются с моими, когда она что-то шепчет ему на ухо. Я не умею читать по губам, но в этот драматической момент мне кажется, буто она говорит: «Я люблю тебя». Она не смотрит на Джейкоба. Она не смотрит в камеру. Она уставилась прямо на меня.

Нет. Нет, этого не может быть. Это сцена. Они играют. Это нереально. Он даже не любит ее. Ему нравлюсь я. Возможно, он меня не любит. Как тут поймешь, если тебе никогда не признавались в любви? Почему он не сказал этого?

– Мисс, я еще раз попрошу вас удалиться, иначе мы будем вынуждены…

Я не могу больше оставаться здесь и наблюдать, как разворачивается эта игра. Джейкоб целует ее, они обмениваются словами любви и нежности друг к другу. Возможно, те же самые слова, которые он говорил мне, за исключением слова «любовь», поскольку, ну, я снова напоминаю себе, он никогда не говорил мне этого.

Ощущение тошноты появляется в животе и быстро поднимается к горлу. Мне надо идти, я должна уйти отсюда. Мне тут не рады.

Я убегаю без оглядки. Самый быстрый путь к двери – наискосок через вестибюль, мимо Джейкоба. Впрочем, теперь это не имеет значения. Вероятно, у него все еще закрыты глаза и заняты губы. Я думаю о его длинных густых ресницах и о том, как красиво они закрывают его глаза. Мне хочется взять ножницы и отрезать их.

– Ханна!

Его голос прорывается сквозь сумятицу в моей голове и я спотыкаюсь, перед глазами совсем близко мраморный пол. Я сейчас грохнусь и разобьюсь, это будет эпично и чертовски больно. Может быть, даже пойдет кровь. Я потеряю зубы. Счет у дантиста будет огромным.

Внезапно меня подхватывают чьи-то руки, спасая от падения и близкой гибели.

Джейкоб.

Я оборачиваюсь, готовая поделиться с ним своими мыслями, а затем самым страстным поцелуем, показав всему миру, что он мой. Я могу бороться за него. Я буду бороться за него!

Но когда я перевожу взгляд на обхватившие меня руки, мне делается невыносимо больно. На меня с легким беспокойством смотрит какой-то незнакомец:

– Эй, ты не ушиблась? – Добрый поступок случайного человека спас меня от падения лицом на пол.

– М-м, все в порядке, спасибо, – говорю я, запинаясь.

– Будь осторожнее. Ты могла пораниться, – говорит он.

Мне следует быть осторожнее… со своим сердцем. Со своими ожиданиями. Со своим доверием.

– Ханна, – слышится приближающийся голос Джейкоба.

Я освобождаюсь от хватки незнакомца и взлетаю. Не могу сейчас говорить с Джейкобом. Не могу противостоять ему. Мне слишком стыдно, мне слишком больно, я слишком боюсь правды.

Я бегу.

Я выбегаю за двери.

Я бегу на стоянку.

Слышу шаги позади себя, но я на взводе, на грани эмоционального срыва. Человека в таком состоянии догнать невозможно.

Я поднимаюсь по лестнице на третий этаж, вставляю свой билет в платежный автомат, затем пятидолларовую купюру. Не жду сдачу. Я смогу завтра обойтись без кофе в Starbucks и, может быть, сумею выжить.

Завожу машину, чтобы на всех парах умчаться далеко от прошлого, которое причиняет острую боль; настоящего, которое сбивает с толку; будущего, которого никогда не будет. Забыть об отношениях на расстоянии. Забыть о воссоединении лучших друзей детства, ставших возлюбленными. Забыть лицо, от которого мое сердце растягивается до предела.

Все это слишком сложно. Любовь не должна быть такой сложной.

А может, мне следует просто зализать раны и потрудиться сделать все возможное, чтобы моя жизнь стала легкой и снова обрела смысл. Попрощаться с этим летом.

Я веду свою машину к дому, прямо в противоположном направлении от Джейкоба Джина Сока Кима.

Глава 23

Джейкоб

Я не могу выкинуть из головы выражение лица Ханны.

Я был несказанно удивлен, увидев ее в отеле. Потом испугался, увидев, как она споткнулась на бегу и чуть не упала на мраморный пол вестибюля. И дико взбесилась, когда тот парень обхватил ее руками, чтобы спасти от травмы.

Но когда всего на секунду она обернулась и наши взгляды встретились, я увидел в ее глазах замешательство и муку. Я вздрагиваю, стряхивая с себя тревогу. Мне срочно нужно найти ее, чтобы мы могли поговорить.

Почему этот Uber едет так долго?

– Джин Сок, подожди, пока Хэ Джин найдет машину. Это займет всего пару минут, – раздается у меня за спиной голос Мин Гён. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть ее. О чем, черт возьми, она думала, когда целовала меня? Она прошептала мне на ухо «Я люблю тебя», и я тут же отстранился. Она и стоит-то рядом со мной, с трудом скрывая презрение, так зачем же эта хрень «я люблю тебя»? Я ни на минуту не верю ее оправданию, будто ей показалось, что камеры включены. Я хорошо усвоил, как ловко Мин Гён умеет манипулировать людьми, и единственное, что ей не свойственно, – это рассеянность. Она просчитывает каждое движение. Но к чему было это все сейчас?

Ханна поэтому поспешила уйти? Она видела нас?

Но Ханна же так хорошо меня знает. Знает, что все это неправда, все это игра на публику. Я же рассказал ей, что требует от меня студия и как сильно я это ненавижу. Когда я пытаюсь собраться с мыслями, у меня кружится голова. Где этот чертов Uber?

Перед нами останавливается черный Suburban, из него выскакивает мужчина в черном костюме и окрывает передо мной дверь.

– Садись, – предлагает мне Хэ Джин.

По выражению ее лица становится понятно, что выбора у меня нет. Я сажусь в машину, Мин Гён забирается следом за мной.

– Мы отвезем тебя в дом семьи Чо. У тебя будет тридцать минут, чтобы попрощаться, а потом мы едем в аэропорт. Я серьезно, Джин Сок. Я больше не потерплю твоих детских истерик и подростковых драм. – Голос у Хэ Джин тщательно контролируемый и ровный, но напряжение в линии подбородка и вокруг глаз выдает ее. Она в бешенстве, я ей порядком надоел.

Меня удивляет облегчение, которое я ощущаю. Может, мне давно следовало ей надоесть, чтобы она от меня отстала. Так моя жизнь могла бы стать намного проще.

– Что здесь делала Ханна? И зачем она устроила дикую сцену, бросившись от нас бежать? Не исключено, что все наблюдавшие это бегство, приняли ее за сумасшедшую фанатку. Я бы на ее месте сгорела со стыда, – фыркает Мин Гён. – В самом деле, сколько раз девушка может выставлять себя полной дурой?

Ярость нарастает во мне и испытывает пределы моего терпения. Мои ноздри раздуваются, а дыхание становится резким. Я пытаюсь держать рот на замке. Она не смеет так говорить о Ханне. Ни в коем случае.

– Пожалуйста, пожалуйста. Заткнись! – цежу я сквозь стиснутые от гнева зубы.

Если она скажет что-нибудь в ответ, я не смогу себя контролировать. Но я не хочу драки прямо сейчас. С моим везением Хэ Джин прикажет развернуть машину и ехать прямо в аэропорт. Я не имею права рисковать. Я должен увидеться с Ханной.

Небо уже потемнело, но движение на автостраде все еще плотное. Красные стоп-сигналы, которые загораются и гаснут через случайные промежутки времени, дают мне возможность сосредоточиться, пока мы не доберемся до их дома.

Дом.

Он не в Сеуле, где моя работа. Он здесь, в Сан-Диего, где Ханна.

Я вспоминаю о вопросе, который так волнует мою маму. Чего я хочу? Теперь я знаю точный ответ. Я хочу быть дома.

Машина приближается к подъездной дорожке, и вот я уже выхожу, рывком открываю дверь. В доме тепло, в воздухе носятся такие знакомые запахи чеснока, специй, вкусной еды. Из гостиной доносится смех, слышны голоса ведущих корейских развлекательных шоу. И на меня мягко накатывают волны успокоения.

Дом.

Я торопливо вхожу в гостиную, и все взгляды обращаются ко мне. Брови вопросительно подняты, рты открыты от удивления, возможно, вызванного тем, как я выгляжу в эту секунду, когда в полном отчаянии ищу Ханну. Но ее здесь нет, она не сидит на диване рядом с нашими мамами и Джин Хи.

– Где Ханна? – выпаливаю я, едва переводя дыхание.

– Ее здесь нет, – разводит руками ее мама.

– Она не так давно уехала, – отвечает моя мама.

– Она отправилась в лагерь спасателей, хм, с тем парнем, Нейтом. Там у них костер, – говорит Джин Хи, широко раскрыв глаза от беспокойства. – Но она клялась, что он просто отвезет ее туда и ничего больше.

– Где это? – спрашиваю я. Мой голос звучит слишком громко для этого помещения, даже громче телевизора. Мне плевать на Нейта. Мне нужно добраться до Ханны.

Миссис Чо встает и шаркает мимо меня на кухню. Она протягивает флаер: на картинке доски для серфинга, волны, а сверху надпись «Попрощайся с летом». Костер на пляже Торри-Пайнс с вечеринкой на горе Соледад. Я на секунду задумываюсь. Ночное посещение горы Соледад входило в мой список желаний. Говорят, оттуда открывается чуть ли не самый замечательный вид на город. Там я хотел признаться Ханне, что она для меня значит.

– Ладно, Джин Сок. Ты приехал, а Ханны здесь нет. Нам пора в аэропорт, – говорит Хэ Джин.

– Аэропорт? – Удивление в голосе моей мамы застает меня врасплох. – Сегодня? Я думала, ты завтра уезжаешь. – Она смотрит на меня с беспокойством, нахмурив брови.

– Прости, омма. Все произошло слишком быстро. Я собирался тебе позвонить. – Я оглядываюсь: Хэ Джин разъярена до предела, из глаз Мин Гён в меня летят искры ненависти. Не колеблясь, принимаю решение, которое может обойтись мне очень дорого, но кажется правильным на сто процентов. – Но так как я передумал и решил остаться, я этого не сделал. Не хотел тебя беспокоить.

– Джин Сок. – Предупреждение в голосе Хэ Джин нельзя не заметить.

– Ты дурак, – добавляет Мин Гён. – Это твои похороны. Ты роешь могилу для своей карьеры. Что тут непонятного? Да при такой конкуренции один неверный шаг – и студия на раз найдет тебе замену. – Щелчок Мин Гён разносится по комнате, в которой уже царит тишина. Телевизор выключен. Все взгляды устремлены на нас. Моя мама встает, но больше не делает никаких движений. Это мой выбор. Она дает мне время сделать его или смириться.

– Я понимаю. Понимаю, что с тобой невозможно работать. Тебе крупно повезет, если найдется кто-то, кто захочет занять мое место. Тебе, наверное, стоит беспокоиться о своей карьере, а не болтать о моей. И хватит твердить одно и то же. Я все понял с первого раза. – Мне потребовалась минута, чтобы принять решение. Я умолкаю и закрываю глаза, мне нужно подумать, что делать дальше. Снова открываю их и чувствую, что впервые за долгое время определенно знаю, чего хочу. – Я знаю, что я должен и что не обязан делать для студии, для своей карьеры, для себя. Последние несколько дней я делал то, что выходит за рамки моих официальных обязанностей, связанных со съемками и рекламой. Я готов продолжать работать. Но не хочу причинять боль тем, кто мне дорог.

– Не будь смешным! Подумай, как следует, что ты несешь, Джин Сок. Так ты скоро окажешься в незавидном положении и не сможешь вернуться обратно, – предупреждает Хэ Джин. – К тому же у тебя контракт.

– Кстати, насчет контракта, – вмешивается в разговор мама. – У меня было время изучить его и узнать альтернативное мнение нашего друга-адвоката из Сан-Диего. Он как раз специализируется на подобных контрактах с артистами. К счастью для нас, единственное обязательство Джейкоба, прописанное в его нынешнем контракте, – сниматься в шоу и заниматься маркетингом и рекламой в пределах разумных ожиданий. Я не могу представить, чтобы кто-то поверил, будто требования, предъявляемые моему сыну в последнее время, соответствуют разумным ожиданиям. Мне бы не хотелось, чтобы общественность узнала, как студия пыталась манипулировать артистами, навязав им какую-то придуманную любовную связь. А поскольку на следующий сезон мы не подписались, как вы объясните отсутствие Джин Сока во всех сериях? – Помолчав мгновение, мама продолжает: Ну и если студия действительно заинтересована в сотрудничестве с нами, вы, я полагаю, можете пойти нам навстречу.

Хэ Джин прищуривается и взглядом, который она бросает на мою маму, можно резать сталь. Мама лишь улыбается, не обращая внимания на ее крайнее раздражение.

– Вы лишаете Джина Сока шанса снова быть нанятым. Попрощайтесь с его карьерой, с нашей студией, как, впрочем, и с любой другой.

Мы с мамой переглядываемся, я с облегчением вздыхаю и киваю. Это именно то, чего я хочу.

– Что ж, спасибо за информацию. Теперь, похоже, вам пора на рейс, чтобы благополучно вернуться в Корею. Нам бы не хотелось, чтобы вы опоздали. Однако мой сын останется на моем попечении до конца его запланированного отпуска. Мы вернемся, чтобы закончить сезон, как и собирались, через две недели.

Еще две недели. Мама подарила нам еще две недели.

Тишина в комнате оглушающая. Никто не шелохнется, кроме моей младшей сестры. Она вертит головой, глядя то на маму, то на меня, то на Хэ Джин, точно наблюдает за теннисным матчем с участием трех игроков.

– Очень хорошо, – произносит Хэ Джин. Ее голос звучит холодно, деловито и ничего не выдает. – Увидимся в Корее. Пожалуйста, не забудь в первый же день прийти прямо в студию. Думаю, у руководителей будет что сказать тебе об этом…э-э… беспорядке… который ты тут летом устроил. У нас уже была проблема с дядей Джейкоба, а теперь… еще и это? Советую вам держать вашего адвоката наготове. А пока наслаждайся отдыхом.

Она слегка кланяется и поворачивается, собираясь уйти. Мин Гён смотрит на меня так, словно мечет взглядом кинжалы. Но, к счастью, молчит, лишь с отвращением морщит губы и разочарованно качает головой.

– Тебе лучше расстаться с ней, когда вернешься, – неожиданно раскрывает она рот.

Если бы я не чувствовал такого облегчения от того, что она наконец уходит, я бы рассмеялся. Хэ Джин и Мин Гён надевают туфли и удаляются, громко хлопнув дверью, а я без сил валюсь на диван и глубоко вздыхаю.

– Ну, теперь, когда с этим покончено, можем ли мы все взять пальто и отправиться в путь? – интересуется миссис Чо.

Я отрицательно мотаю головой:

– Это я должен поехать и найти Ханну.

– Разумеется. А кто, по-твоему, отвезет тебя туда? – Она быстро поднимает и опускает брови.

Я рассматриваю свои варианты. Можно вызвать Uber, но я не знаю точно, куда ехать. Поиски Ханны могут занять слишком много времени, а поскольку она с Нейтом, времени у меня в обрез. При одной мысли, что Ханна и Нейт сейчас вместе, у меня перехватывает дыхание. Я стискиваю челюсти, не давая ярости вырваться наружу.

Но если меня повезут мамы и моя младшая сестра, это сильно ударит по моему показателю крутости, что, возможно, уменьшит мои шансы вернуть Ханну. Как она будет себя чувствовать, если ее мама приедет на ее тусовку с друзьями?

– Джейкоб, поехали. Не стой столбом, как олень в свете фар. Мы должны вернуть Ханну. Надевай туфли, как у Прекрасного Принца, и в путь, – говорит Джин Хи.

Решение принято.

Я бегу в прихожую, засовываю ноги в шлепанцы и собираюсь уже открыть дверь.

– Ай! Нельзя надевать шлепанцы, если намерен завоевать девушку. Разве я тебя ничему не научила? – Мама слегка ударяет меня по руке и наклоняется, чтобы подать мне очень блестящие и очень неудобные туфли.

– Омма, нет! Только не это! В этих стариковских туфлях он будет похож на аджосси. Ханна и все ее друзья поднимут его на смех, – возражает Джин Хи, хлопая себя по лбу.

– Вот, Джейкоб, возьми это. – Миссис Чо протягивает мне мои чаксы. – Ханне такие нравятся. У нее есть пара розового цвета. И давайте поторопимся. – Она слегка подталкивает меня к выходу.

Ладно, Ханна, я понятия не имею, что будет дальше, но надеюсь, что бы ни случилось, ты позволишь мне сказать, что я чувствую… и что все закончится поцелуем (желательно не на глазах у наших мам).

Я ерзаю на заднем сиденье, то и дело поглядывя на часы. Мое сердце бьется со скоростью миля в минуту, и это, пожалуй, единственное, что движется с приличной скоростью. Наверное, миссис Чо – самый медленный водитель во всем мироздании, и я начинаю задаваться вопросом, не окажется ли Ханна дома, в постели… два дня спустя… к тому времени, когда мы наконец доберемся до места назначения. Конечно, Ханна, скорее всего, возразила бы типа «чья бы корова мычала», потому что по части медленной езды я мог бы дать ее маме фору.

Не могу сдержать улыбки, которая расплывается на моем лице всякий раз, когда я вспоминаю, как Ханна подшучивает надо мной. Как я мог даже мысль допустить, чтобы уехать раньше? И как я выживал без нее последние три года? Что я знаю наверняка, так это то, что такого больше не повторится.

– Все эти разговоры типа «добейся девушки» мне нравятся, и я рада, что в твоем случае это Ханна, но, м-м-м… не мог бы ты стереть эту жуткую ухмылку со своего лица? Из-за нее я чувствую себя некомфортно. – Ох уж эти сестренки. Тьфу!

Мы едем вверх по извилистой дороге, пока не оказываемся на стоянке на горе Соледад. В детстве я видел горящий крест на ее вершине и слышал пересуды о том, что люди «делают» там по ночам. Но сам я здесь впервые. Гора великолепна, мне требуется секунда, чтобы, просто посмотрев на нее, прийти в себя. Вскоре я замечаю большую группу людей чуть в стороне от парковки, они производят довольно сильный шум: смеются и громко разговаривают. Это может испортить атмосферу.

Я отстегиваю ремень безопасности, но, прежде чем открываю дверь, моя мама, протянув руку, кладет ее мне на колено. Я готов выслушать суровое предостережение, как нужно быть осторожным и что употребление алкоголя – грех, а секс до брака чреват божьим наказанием. К чему я не готов, так это к маминой ободряющей доброй улыбке, которой она меня одаривает.

– Джейкоб, ты знаешь, чего хочешь. Ты знаешь, чего заслуживаешь. А теперь иди и расскажи ей все, что чувствуешь. Все будет хорошо, – говорит она, сжимает мое колено, и я киваю, сглатывая подступивший к горлу ком.

Я встречаюсь взглядом с миссис Чо, и она тоже одобрительно мне улыбается.

Я смотрю на Джин Хи – она показывает мне большой палец вверх.

– Что ж, терять мне нечего, – улыбаюсь я в ответ.

Подхожу к группе ребят и вижу знакомые лица со случайных встреч этого лета. Достаточно темно, чтобы меня никто не заметил или, наоборот, чтобы все сразу же заметили, что среди них находится Ким Джин Сок. Я осматриваю толпу, нахожу в ней огромную голову Нейта Андерсона.

Перед ним стоит Ханна. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу ее в свете луны и креста на горе Соледад. Она прекрасна. И, судя по выражению ее лица, она недовольна.

Мое сердце сначала трещит, как угли в костре, от яростной ревности. Потом сжимается от огорчения, что это я толкнул Ханну в объятия Нейта. Но скоро уже взмывает вверх наподобие воздушного шарика: мне становится совершенно очевидно, что происходит между ними. Ханна не хочет быть с Нейтом.

Я делаю глубокий вдох и иду к ним.

Подхожу ближе и вижу, как Нейт берет руку Ханны и притягивает ее к себе. О, нет. Он наклоняет свою гигантскую башку, готовясь к поцелую. Но в последнюю секунду Ханна опускает голову, явно не желая встречаться с ним губами.

Он кладет руку ей на щеку, пытается поднять ее лицо, заглянуть в глаза. Пойми же, приятель. Она ничего не хочет, у нее нет чувств к тебе.

Я ускоряю шаг, пробираясь сквозь толпу.

– Оппа, ты здесь. Ты пришел, – слышится чей-то высокий, невнятный голос. Какая-то девушка хватает меня за руку.

Я освобождаюсь от слабой хватки только для того, чтобы влететь в новые объятия.

– Я люблю тебя, Вон Джин. Ты не представляешь, как я одержима тобой, – лопочет девушка. Ее лицо слишком близко, а губы касаются моего уха. В сгущающейся темноте она даже не может разглядеть меня настоящего, а представляет, что перед ней мой персонаж из сериала. Я осторожно отталкиваю ее от себя, и ищу глазами Ханну.

Я замираю – обе ее руки на груди Нейта. Не делай этого, Ханна. Не прикасайся к нему. Но ее лоб нахмурен, а губы шевелятся с бешеной скоростью. Нейт поднимает руки, как будто не понимает, что она пытается сказать.

Вдруг он хватает ее за руки, и от этого движения ее тело сотрясается.

Я бросаюсь бежать. При моем приближении Ханна оборачивается, широко распахнув глаза от шока. В этот момент я ослеп от ярости.

– Убери от нее руки! – кричу я, прежде чем Нейт успевает осознать, что происходит. Но как только он поворачивает голову, я размахиваюсь кулаком и бью его по лицу.

– Ой, блин! – вскрикивает он, хватаясь за щеку.

– Ой, блин! – вскрикиваю я, хватаясь за руку.

Позади нас раздается шум, и вдруг моя мама и миссис Чо начинают дубасить Нейта своими сумками.

– Вот тебе! Не трогай Ханну, – приговаривает миссис Чо.

– Уходи, наппын сэкки-я! – требует мама. Когда я слышу, как пожилые женщины называют Нейта ублюдком и проклинают его, я чувствую себя увереннее, чем должен.

– Прекратите! Дамы, вы сумасшедшие, – говорит Нейт, прикрывая голову руками. Мамы бьют его несильно, скорее просто размахивают сумками перед его носом. Я подозреваю, что больше страдает не голова Нейта, а его эго.

– Джейкоб, что ты делаешь? – кричит Ханна, вставая между мной и Нейтом.

– Для этого придурка, похоже, ответ «нет» ничего не значит, – говорю я, придерживая, по всей видимости, сломанную руку здоровой. И с опаской жду, когда Нейт подойдет ко мне, но в душе молюсь, чтобы он этого не делал. Я знал, что у него бетонная башка, и второй раз я уже не смогу его ударить. А судя по тому, как пульсирует моя рука, и вряд ли вообще ударю в своей жизни еще кого-нибудь.

К счастью, мамы держат Нейта под контролем.

– У меня все было в порядке, – говорит Ханна. – Омма, миссис Ким, перестаньте его мучить. Мама, это же твоя парадная сумка Coach. – Она оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Ее лицо сморщено, а ноздри раздуваются, как у разъяренного быка. И весь этот гнев направлен на… меня?

– Он держал тебя за руки, лапал, вынуждал его поцеловать.

– Это немного чересчур. И я вполне сама могу справиться с Нейтом, – говорит она. – Нельзя приезжать сюда и набрасываться на него с кулаками, как на какого-нибудь неандертальца. Он в два раза больше тебя, – увещевает меня Ханна.

– Вовсе не в два. Ну, может быть, раза в полтора, – бормочу я и опускаю голову, не в силах смотреть на Ханну и слышать, как она его защищает. Я слишком опоздал.

– Послушай, Джейкоб, Нейт пытался меня поцеловать, но…

Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы Ханна видела мое перекошенное от горя лицо, когда она скажет, что решила предпочесть его мне. Когда сообщит мне, что я опоздал.

– …но я сказала ему, что не могу. Он знает, как я к тебе отношусь. И даже если бы ты, ну, я не знаю, передумал, что ли, на мой счет, я бы не стала мчаться в объятия к другому парню.

Я поднимаю голову, хочу убедиться, прочитать по ее лицу, что я правильно ее расслышал.

– Хорошая девочка, – говорит ее мама. – Она такая умная.

– Ханна, – выдыхаю я. Вздох облегчения уносит слова, которые я зачем-то бормочу.

– Мне не нужен Нейт, – продолжает она. Ханна смотрит через плечо на эту громадину. – Прости, без обид, Нейт. Ты реально классный парень, но у нас ничего бы не получилось.

– Да, похоже, я опоздал еще до того, как все началось, – говорит Нейт, переводя взгляд с меня на Ханну, и массируя челюсть. Пытается улыбнуться Ханне и морщится от боли.

– Э-э, извини, чувак. Я не собирался на тебя набрасываться, – говорю я.

– Да ладно, я понял. За нее стоит бороться, – говорит он. – И считай, что это расплата за то дерьмо, что я творил с тобой в детстве. Я заслуживаю этого.

Значит, он помнит.

Он протягивает мне руку. Я неловко протягиваю ему здоровую левую руку и пожимаю его.

– Что с твоей рукой? – Ханна нежно обнимает мою пульсирующую руку. – Очень больно?

– Забудь о моей руке, Ханна, – говорю я. – Я так сожалею обо всем. Прости, что не проявил мужества, чтобы противостоять студии. Прости, что не защитил тебя публично, когда появились эти гадкие комментарии. Прости, что позволил Мин Гён испортить нам лето. Мне жаль, что ты видела, как она меня целует. Клянусь, это было не по-настоящему. Прости, что я уехал от тебя три года назад. Но сейчас я здесь. И хочу, чтобы мы помирились. Мы во всем разберемся. Пожалуйста, скажи мне, что ты со мной заодно. И ты веришь, что у нас все может получиться. – Я проглатываю все годы боязни быть отвергнутым, разочаровать людей, все беспокойства о неудачах, тоски по Ханне. – Возможно, я и приехал в Сан-Диего, чтобы залечить лодыжку, но благодаря тебе в результате я залечил раны на сердце.

Хор окружившей нас толпы испускает протяжное «а-а-а-а».

Я прикасаюсь лбом к ее лбу и шепчу:

– Звучит как строчка из сценария, но клянусь, это правда. – Я отстраняюсь и смотрю ей в глаза, чтобы она могла убедиться, что это я, настоящий я, а не актер. – Ханна, я люблю тебя. – Эти слова слышим только мы двое.

Ее глаза блестят от слез. Она ищет в моем лице какую бы то ни было причину для страха. И когда наши взгляды встречаются, я вижу в ее глазах всю ее любовь ко мне. Она обнимает меня. Я крепко прижимаю ее к себе, и наши губы сливаются в поцелуе. Из глаз Ханны ручьем текут слезы и перемешиваются с моими.

Я едва слышу, как толпа вокруг нас взрывается криками одобрения и аплодисментами.

– Хорошо, хорошо, это очень хорошо, – говорит мама.

– Я так счастлива, так счастлива! – вторит ей мама Ханны.

– Мне неприятно видеть, как мой брат целует Ханну взасос. Мерзость, – бурчит Джин Хи.

Ханна отстраняется и смотрит на меня. Я сразу же начинаю скучать по ее губам. Внезапно ее лицо становится серьезным, и на секунду меня охватывает страх, что она вот-вот передумает. Но ее руки продолжают обнимать меня.

– Ты привел наших матерей и свою двенадцатилетнюю сестру на школьную вечеринку? И все только для того, чтобы меня вернуть? – Она изо всех сил старается выглядеть сердитой, но дрожащие от сдерживаемой улыбки губы выдают ее с потрохами.

Я пожимаю плечами.

– Это был самый важный из моих поступков. Пришлось использовать тяжелую артиллерию в качестве прикрытия.

Ханна кивает:

– Я это оценила. – Она наклоняется, чтобы поцеловать меня еще раз.

– Я люблю тебя, Ханна Чо. Всегда было так и всегда будет, – говорю я.

Она смотрит на меня такими искренними глазами и шепчет:

– Я тоже люблю тебя, Джейкоб Ким. И я никуда тебя не отпущу.

Эпилог

Джейкоб

– Я не знаю, как тебе это сказать, но и скрывать от тебя больше не в силах. Уверен, услышать это будет тяжело, и мне очень жаль причинять тебе боль. Но я… я умираю.

Это немного сюрреалистично – признаваться в том, что умираешь, персонажу, которого ты должен любить и за право находиться рядом с которым так долго боролся. И в ту минуту, когда вы, наконец, вместе – бум, – появляются ужасные новости. Блин, сценаристы «Любви и Сеула» действительно знают, как ударить тебя под дых и ранить в самое сердце. Я даже чувствую жалость и сострадание, когда разыгрываю эту сцену. Но сильно переживать из-за этого не могу. Это мой билет на свободу.

Я вернулся в Корею три месяца назад, и мне здесь уже не так плохо, как было до лета. Во-первых, сейчас моя жизнь здесь немного похожа на отпуск, потому что я твердо знаю, что не задержусь здесь надолго. Во-вторых, все можно пережить, если, уехав из Сан-Диего, почти каждый день общаться с Ханной по видеосвязи. Разница в часовых поясах доставляет кое-какие неудобства, но мы справляемся. Видеть ее лицо на экране не то же самое, что вживую, но это лучше, чем когда я скучал по нему последние три года.

Когда я вернулся из Сан-Диего, случилось реально до хрена всякого дерьма. Хэ Джин не преувеличивала, когда говорила, что у меня серьезные проблемы. Руководители студии были мной недовольны. Но мы смогли прийти к обоюдному решению, что мне следует покинуть шоу.

Компания упорно трудилась, чтобы сохранить подробности в тайне. Но кто-то слил информацию о моем возможном уходе Reveal, большому порталу со сплетнями о знаменитостях. Если я больше не актер самого популярного шоу, то откровение моего дяди не так уж и интересно. Посмотрим, что произойдет дальше. Но я слышал, что, скорее всего, ему ничего не заплатят. Я скрестил пальцы, чтобы компания и правда отказалась ему платить. Похоже, он сделал ставку и проиграл.

Ввиду этого сценаристам также пришлось придумать поворот сюжета, чтобы объяснить мой уход. Поэтому сейчас мы снимаем последнюю большую сцену с Мин Гён. У моего персонажа неизлечимая безымянная болезнь, он умирает. После этого Вон Джин исчезнет навсегда.

– Неееет! – Из-за мучительного крика Мин Гён волоски на моих руках встали дыбом. Совершеннейший ужас и душевная боль, которые она может передать одним воплем, впечатляют. Без сомнения, Мин Гён создана для такой работы. Однако я определенно для нее не гожусь, и облегчение, которое я испытываю в тот момент, когда режиссер кричит «снято», позволяет мне снова свободно дышать.

– Все хорошо поработали. Сделаем перерыв и начнем снова через двадцать минут.

Мин Гён не говорит мне ни слова. Она поворачивается и уходит со сцены. Она не простила меня за то, что я все испортил. Но меня это ничуть не беспокоит. Еще один день – и я покончу с ней, покончу с этим шоу, покончу с этой карьерой и покончу с Кореей… на время.

Что будет дальше, я пока не знаю. Но благодаря тому немногому, что нам удалось для себя определить, я чувствую себя очень хорошо. Выпускной класс я закончу в обычной средней школе. Конечно, я не в восторге, что придется сдавать основные предметы, математику и естествознание, которые я не изучал последние годы. Но я рад, что попал в художественный класс, на что очень надеялся.

Зато я в восторге от того, что буду в Сан-Диего рядом с Ханной.

Правда, чтобы ее увидеть, мне не придется ждать так долго.

Я смотрю в угол, и при виде этого лица у меня становится тепло на сердце. Ханна приехала ко мнее в Корею, чего, я думаю, ни один из нас никогда не ожидал. У Ханны милая улыбка, она поднимает подбородок, глядя на меня, впечатленная всем, что видит на съемочной площадке. У меня не получается не выпячивать грудь от гордости. Я подхожу, чтобы встретиться с ней в полумраке павильона.

– Привет, ну как тебе? – спрашиваю я.

– Ты реально очень талантлив. Не могу поверить, что Вон Джин умирает. – Ее голос дрожит от жалости. – И я должна отдать должное Мин Гён. Она, правда, умеет отключаться. Она прекрасная актриса. У меня мурашки по коже от этого ее последнего крика.

Я обнимаю ее и наклоняюсь, чтобы поцеловать в лоб, в нос, в губы. Какие видеочаты могут передать мои чувства, когда я обнимаю Ханну и ощущаю ее рядом с собой! Во время поцелуя у меня вырывается стон.

– Сегодня нам больше нечего снимать, а вечером можно пойти посмотреть город, – предлагаю я. – И я помню, что обещал тебе ттокпокки и патбинсу.

Она кивает, отстраняется и улыбается.

– Отлично. По-моему, мы дошли примерно до половины в моем списке «Чем заняться в Корее», так что нам лучше приняться за дело.

Ханна

Из-за яркого освещения в съемочном павильоне тепло, несмотря на работающие кондиционеры. Я помню, Джейкоб говорил, что Мин Гён любит, чтобы во время съемок поддерживалась определенная температура, и устраивает истерику, если становится слишком холодно. Какая-то часть меня жалеет ее. Должно быть, жизнь тяжела, когда ты такая несчастная, несмотря на все права и привилегии.

Кто-то подходит и наносит немного пудры на лицо Джейкоба, пока он вертит шеей из стороны в сторону, чтобы снять напряжение. На работе он весь отдается роли, и, должна признать, меня это здорово заводит.

Я впервые на телевидении. Я вообще впервые в Корее.

Здесь красиво, особенно осенью. Честно говоря, вряд ли есть другое место, где я бы предпочла провести неделю празднования Дня благодарения, иначе как здесь, с мамой и Кимами.

И моим папой.

Он тоже решил приехать в Корею, чтобы встретиться с нами, и я была счастлива видеть его и наверстать упущенное. Хелен приехать не смогла. Она в Беркли со своим парнем Джоном. Но мы позвонили ей, чтобы поздравить с Днем благодарения.

Мама, папа и миссис Ким были заняты обсуждением бизнес плана по открытию небольшого кафе рядом с пляжем в Дель-Маре, где они могли бы готовить свои любимые вкусные корейские блюда. В этом нет ничего уникального или новаторского, но нашим мамам теперь некогда будет даже посплетничать, они целыми днями будут пропадать на работе, чтобы поддерживать свои семьи и быть при деле. А что касается корейской кухни, в Дель-Маре нет большой конкуренции. Думаю, у них все получится.

Мы с Джейкобом каждый день после того, как у него заканчиваются съемки, осматриваем достопримечательности Сеула. Теперь, когда все изменилось, пресс-конференций и других дел, отнимающих у Джейкоба все время, уже не так много. Никто не заставляет его встречаться с Мин Гён. Она движется к новому «бойфренду» во втором сезоне.

Я стою в стороне, в тени, стараясь никому не мешать. Сегодняшняя сцена – ключевая, ее переписали после летних каникул. Вон Джин, персонаж Джейкоба, сообщает предмету своей запретной любви о том, что умирает. Одна мысль об изменении сюжетной линии ранит мое хрупкое сердце. Во-первых, я не хочу смотреть, как Джейкоб говорит кому-то, что умирает, даже если это всего лишь игра. Во-вторых, я на самом деле очень привязалась к Вону Джину и Сон Хи и верила в них, надеясь, что они наконец-то сойдутся и будут счастливы. Я уверена, что Мин Гён отлично изобразит слезы и крики, а также разыграет горе. По словам Джейкоба, новый персонаж, брат Вона Джина, появится на сцене, чтобы ее утешить, и на радость фанатам расцветет новая любовь.

А Джейкоб отработает свой контракт и будет свободен, чтобы двигаться дальше.

Я смотрю на свой телефон. На экране блокировки стоит фотография меня и Джейкоба в наш последний день, проведенный вместе в Сан-Диего. У меня улыбка на лице. Без слез. Признаюсь, я немного переживала, когда Джейкобу пришло время уезжать. Старые привычки и эмоции забываются с трудом. Но он продолжал уверять, что все будет хорошо. И с тех пор все стало даже лучше. Потому что Джейкоб помог мне понять, что, если кто-то уезжает, это не значит, что он перестает любить тебя. Это не значит, что ты должен полностью вычеркнуть его из своей жизни и начать все заново с новыми людьми, чтобы заполнить образовавшуюся нишу. Это означает лишь, что между вами пролегла дистанция, и вам нужно найти новые способы общаться и поддерживать друг друга.

Я общалась с Джейкобом по FaceTime почти каждый день до моего приезда сюда, а с отцом раз в неделю. Вернувшись в Сан-Диего, я обязательно буду звонить Хелен пару раз в неделю и приглашать маму поужинать каждое воскресенье после церкви. Жизнь снова кажется полной, и все, что для этого потребовалось, – немного терпения, заботы, усилий и любви.

Урок, который я усвоила три года спустя, изменил все. Сейчас я хорошо это понимаю. Люди могут уезжать, но они все равно остаются в твоем сердце. И если тебе действительно повезет, твоя родственная душа однажды найдет дорогу обратно.

Миссис Ким и миссис Чо

– Корея необыкновенно хороша в это время года, – восхищается миссис Чо.

– Да, друг мой, это правда. Через год мы обязательно должны приехать сюда еще раз, – говорит миссис Ким.

– Я с нетерпением жду следующего шага. Мы наконец снова вместе, у нас появился бизнес, и, что самое приятное, твой Джейкоб и моя Ханна влюблены друг в друга, – говорит миссис Чо.

– Да это настоящее счастье! Мы верили, что так и случится, с тех давних пор, когда были лучшими подругами и забеременели почти одновременно. – Миссис Ким хихикает, вспоминая дни своей молодости.

– Еще как верили! Жизнь идет своим чередом, но в ней всегда есть место для души, ищущей любви.

Благодарности

Я люблю читать в конце книги слова благодарности автора. Удивительно и трогательно видеть, сколько людей поддерживало писателя на протяжении всего пути. Но теперь, когда мне приходится делать это самой, я боюсь, что кого-то забуду. Итак, хочу начать с огромного СПАСИБО. Спасибо тем, кто поддерживал и верил в меня. Спасибо даже тем, кто, возможно, думал, что все это нелепо и я никогда не добьюсь успеха. Вы все, каждый по-своему, сделали это возможным.

Спасибо тем, кто знает намного больше меня, кто терпеливо и любезно держал меня за руку и направлял в процессе работы.

Моему агенту Тейлор Хаггерти, фанатом которой я являюсь. Я нет-нет да и ущипну себя, мне до сих не верится, что я работаю с тобой. Я очень ценю, как щедро ты делишься со мной своими знаниями и твое терпение при решении всех моих проблем. Спасибо, что каждый раз спасала меня от падения в пропасть. Как мне повезло, что ты и вся команда Root Literary, лучшая в своем деле, была рядом со мной.

Выдающемуся редактору Стефани Коэн. Благодаря вашим зорким глазам и всегдашним гифкам с BTS эта книга стала тем, что она собой представляет. А Бесс Брасвелл спасибо за веру в «Seoulmates» с самого начала. Я так благодарна и замечательным сотрудникам редакции, отделов маркетинга и рекламы, а также дизайнерам Inkyard и HarperCollins – вот уж правда навалились всем миром. И я так рада, что мы вместе.

У этой книги обложка моей мечты. И я поражена и благодарна таланту иллюстратора Мишель Квон и дизайнера Джиджи Лау. Вы воплотили мою мечту в жизнь, и мне постоянно хочется обнимать эту обложку.

А теперь друзьям и писательскому сообществу, которые оказались поистине величайшим даром.

Я шлю всю свою любовь своим Кимчингу, Джессике Ким, Грейси Ким, Грейс Шим, Саре Сок и достопочтенному Маку Галли. Вы не только моя команда авторов, вы моя семья, моя любовь до гроба. Сильнее всего я смеялась и плакала со всеми вами. Без вас я бы этого не пережила. Мы изменим мир своими историями. Хвайтинг!

Наверное, было бы слишком жадно хотеть, чтобы у тебя была группа друзей, которые и невероятные критики, и сочинители книг, которые тебе так нравится читать, друзей, которые к тому же забавны, вдумчивы и проницательны и благодаря которым групповой чат становится лучшим на свете. Поэтому я, без сомнения, знаю, как мне повезло, что у меня есть The Coven. Спасибо Аннет Кристи, Андреа Контос, Ауриан Дезомбр, Соне Хартл, Келси Родки и Рэйчел Линн Соломон. Я вас люблю.

Спасибо The Slackers… Я смеюсь всякий раз, когда думаю, как мы в конце концов нашли друг друга. И продолжаю смеяться регулярно почти каждый божий день. Вы необыкновенные люди и невероятно талантливые писатели и, действительно, лучшая из существующих систем поддержки. Люблю вас, Алексис Эймс, Элвин Бала, Руби Барретт, Рози Данан, Лесли Гейл, Джен Клуг, Джессика Льюис, Мэг Лонг, Чад Лукас, Л. Л. Монтес, Рэйчел Моррис, Мэри Роуч, Нэнси Шварц, Лисса Смит, Мариса Урго и Мерил Уилснер.

Большое спасибо тем, кто был рядом с первых дней. Кто терпел меня и все мои сомнения еще до того, как был заключен контракт на издание книги.:) Столько шагов на этом пути, возможно, не было бы сделано, если бы не каждый из вас: Алексис Дарья, Элиз Брайант, Глория Чао, Джули Эйб, Тара Цай, Сара Харрингтон, Фелис Стивенс, BBE, AMMr3 и PW18.

И тем, кто находился рядом в наиболее значимые дни работы над этой книгой: «Tahoe Writing Retreat» (Джесс, Грейс, Сара, Джули), «Ireland Writers Tour» (Тао Ле, Джули С. Дао, Рэйчел Гриффин, Сара, Рэйчел Гринлоу) и «Madcap Retreat» (Элиз, Грейси, Трейси Деонн, Ямиль Мендес, Ясмин Ангоу). Я так благодарна вам всем, вы меня вдохновляли!

Моим фее-крестной агенту Саре Янгер и фее-крестной редактору Ребекке Кусс. Каждая из вас дарила советы и поддержку, выходящие за рамки всякого служебного долга. Я вас люблю!

Очевидно, что этой книги не было бы без моей глубокой любви к K-pop и корейским дорамам. А возможность разделить эту страсть и фандом с Кристин Дуайер, Лорен Биллингс, Кристиной Хоббс, Сашей Пейтон Смит, Акси О, Джули Тью и всеми остальными было такой радостью.

И пока мы еще здесь – я уже говорила это раньше и знаю, что многие могут этого не понять, но для тех, кто понимает (IYKYK)… спасибо Бантан Сонёндан.:) Вы оказали огромное влияние на мою жизнь – от поиска частичек моей личности, которые, как мне казалось, я утеряла, до помощи моему психическому здоровью в самые трудные времена. Каждый из вас по отдельности и вы все вместе – настоящее сокровище. Мир стал лучше благодаря тому, что вы есть. Борахэ!

Спасибо Джейсону и Адриану за то, что любите и принимаете меня такой, какая я есть. Я стала лучше, когда мы с вами подружились.

Я безмерно благодарна своей семье: моей сестре Санни, которая пробудила во мне любовь к книгам и, вероятно, является истинной причиной, по которой я их пишу; Уэйну; Калебу; моей маме, у которой самое доброе сердце из всех моих знакомых и которая оказала невероятную поддержку в этой карьере; Крисси, Беар и Баттеркап, моим щенкам, которые наполняют мое сердце любовью. Я ЛЮБЛЮ ВАС ВСЕЙ ДУШОЙ. И моему отцу, неотъемлемой части моей жизни. Я бросила свою предыдущую карьеру, чтобы заняться писательством. И я не знаю, одобрил бы он это, но его жизнь служила примером мужества, которое мне требовалось, чтобы принимать такие смелые решения. Я ВСЕМ ему обязана. Я люблю тебя, Оппа. Я скучаю по тебе каждый день.

И наконец… огромная благодарность тем, кто прочитает эту книгу и даст моей истории шанс. Огромное спасибо. Я польщена и кланяюсь вам. Давайте отправимся в это путешествие вместе! Я обещаю сделать все возможное, чтобы каждая новая книга была лучше предыдущей.

Примечания

1

Совсем одна (англ.)

2

Коммерческий частный институт, академия или школа.

3

Хотток – это популярная корейская уличная еда, которая представляет собой блинчики, сделанные из рисовой муки и дополнительно начиненные орехами, семенами кунжута и медом.

4

Биас-врекер – это участник группы, который «хочет» занять место Вашего нынешнего биаса, «ломает» канон.

5

Портативная шприц-ручка с адреналином, которая применяется для экстренной терапии опасных для жизни аллергических реакций.

Content

Сьюзан Ли
Родственные души в Сеуле

Глава 1

Ханна

Глава 2

Джейкоб

Глава 3

Ханна

Глава 4

Джейкоб

Глава 5

Ханна

Глава 6

Джейкоб

Глава 7

Ханна

Глава 8

Джейкоб

Глава 9

Ханна

Глава 10

Джейкоб

Глава 11

Ханна

Глава 12

Джейкоб

Ханна

Джейкоб

Ханна

Миссис Ким и миссис Чо

Глава 13

Джейкоб

Глава 14

Ханна

Глава 15

Джейкоб

Глава 16

Ханна

Глава 17

Джейкоб

Глава 18

Ханна

Глава 19

Джейкоб

Глава 20

Ханна

Глава 21

Джейкоб

Глава 22

Ханна

Глава 23

Джейкоб

Эпилог

Джейкоб

Ханна

Миссис Ким и миссис Чо

Благодарности

Примечания