Норман Смит

Одурманивание Маньчжурии

Алкоголь, опиум и культура в Северо-Восточном Китае

Norman Smith

INTOXICATING MANCHURIA

Alcohol, Opium and Culture in China’s Northeast

Перевод с английского Кирилла Батыгина

Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве

© Norman Smith, text, 2012

© UBC Press, 2012

© К. Батыгин, перевод с английского, 2022

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

* * *

Посвящается памяти Чжан Синцзюань,

известной под авторским псевдонимом Чжу Ти

Список иллюстраций

1. Поле опиумного мака

2. Церемония под руководством министра иностранных дел Се Цзеши при участии премьер-министра Чжэн Сяосюя

3. Открытка. Бар «Саппоро» снаружи

4. Открытка. Бар «Саппоро» внутри

5. «Бывшие товарищи». Русская открытка

6. Харчевня времен династии Цин

7. «Груда праха» в Мукдене

8. Генерал Ноги Марэсукэ. Празднование по случаю победы в Русско-японской войне

9. «О алкоголь! Сколь сильно твое воздействие!»

10. «Ласточки»

11. Реклама пива «Asahi»

12. Реклама пива «Asahi», «Фушэнь» и «Sapporo»

13. Реклама пива «Sapporo» и «Asahi»

14. Херувимчики «Red Ball»

15. Господин «Red Ball»

16. Реклама «Red Ball»

17. «Источник энергии»

18. Реклама «Essence of Turtle»

19. «Сильная и процветающая Азия»

20. «Четыре яда, крушащих здоровье»

21. «Официантка в сверхсовременном баре»

22. «Удастся ли вам сохранить здоровье в подобном цветнике[?]»

23. «Молодые наркоманы заходят в опиумный притон»

24. «Излечение наркомана»

25. «Рационализаторское движение за энергию»

26. Реклама «Ruosu»

27. «Сладкий поцелуй»

28. «Песня новой жизни»

29. «Наркоманы и исцеленные курильщики приучаются к труду и получают профессиональные навыки в специализированных школах правительства Маньчжоу-го. На этом фото запечатлен пример обучения исцеленных наркоманов и курильщиков»

30. «Институты здоровой жизни выведут вас в землю обетованную»

31. «Медпункт, управляемый специальным муниципалитетом Синьцзин»

32. «В помещении медпункта. Наркоманки получают медицинскую помощь».

33. «В помещении Государственного медицинского пункта для курильщиков опиума в городе Синьцзин»

34. «Устрашающая преисподняя человечества»

35. «Чжан Цзолинь и Чжан Сюэлян»

36. «Япония на страже Азии»

37. «Правительство Маньчжоу-го»

38. «Синьцзи в баре»

39. «Обезображенный Дэсинь»

40. «Шаосянь в бегах»

41. «Корейские наркоторговцы»

Благодарности

Книга «Одурманивание Маньчжурии» не была бы написана без вдохновляющих наставлений, которые исходили от моих наставников в Университете Британской Колумбии. Я хотел бы особенно отметить бесценную поддержку Дианы Лари, Глена Питерсона и Кэтрин Сватек. Благодаря им я получил фундаментальную профессиональную подготовку, которая привела меня в Гуэлфский университет, где собрались лучшие в своих областях исследователи, специализирующиеся в истории и изучении общественной роли женщин. Они сформировали атмосферу поддержки, которая способствовала завершению настоящего текста.

Я также многое почерпнул из чтения и обсуждения моей книги с Джунко Накадзима Агню, Ольгой Бакич, Дэррилом Брайантом, Ричардом Чэном, Анникой Кульвер, Джеймсом Флатом, Мириам Кингсберг, Дианой Лари, Келли Лаут, Янь Ли, Ли Чжэнчжуном, Пань У, Робертом Перринсом, Гленом Питерсоном, Жэнь Юйхуа, Биллом Сьюэлом, Роном Сулески, Сунь Цзяжуй, Такамицу Ёсиэ, Ван Нином, Ян Суаньчжи, Виктором Зацепиным, Чжан Хунэнем, Чжан Цянем, Чжан Синцзюань и Чжу Чжэньхуа. Я благодарен за поддержку Холли Карибо и Шине Марти. Хотел бы также поблагодарить анонимных рецензентов от UBC Press, Общества истории алкоголя и наркотиков и Совета по исследованиям в области социологических и гуманитарных наук Канады.

В процессе написания этой книги оказалось неоценимым значение международных конференций. Я хотел бы особо поблагодарить организаторов и участников следующих: конференции Общества истории алкоголя и наркотиков (Лондон, Онтарио, 2004 г.; Глазго, 2009 г.); конференции Ассоциации азиатских исследований (Гонолулу, 2011 г.); конференции Канадской ассоциации азиатских исследований (Ватерлоо, 2008 г.); «Всемирные вызовы, региональные ответы» (Харбин, 2009 г.); «Культурные взаимосвязи Японии и Китая с конца XIX в. до Второй мировой войны» (Виктория, 2008 г.); «Социальные последствия Китайско-японской войны» (Ванкувер, 2006 г.); «Телесные истязания во времена Китайско-японской войны: 1931–1945 гг.» (Гарвард, 2012 г.); 3-й Международный семинар по китайско-японским отношениям во времена Китайско-японской войны, 1937–45 гг.» (Хаконе, 2006 г.).

Часть материалов данной книги была опубликована ранее: статья «Литература об опиуме в Маньчжоу-го» в издании James Flath and Norman Smith, eds., Beyond Suffering: Recounting War in Modern China, p. 13–35 (Vancouver: UBC Press, 2011); статья «Алкоголь в Китае» в издании M. Darrol Bryant, Yan Li and Judith Maclean Miller, eds., Along the Silk Road: Essays on History, Literature and Culture in China (Kitchener: Pandora Press, 2011); статья «Опиаты, наркозависимость и гендерная принадлежность в литературе времен Маньчжоу-го на китайском языке» в переводе Такамицу Ёсиэ для издания Ezra Vogel and Hirano Kenichiro, eds., Chinese Society and Culture during the Sino-Japanese War, p. 329–364 (Tokyo: Keio University Press, 2010) (на японском); статья «Опиум и литература во времена марионеточного государства Маньчжоу-го» в переводе Жэнь Юйхуа для издания Li Jianping and Zhang Zhongliang, eds., Studies of the Occupied Areas during the Anti-Japanese War: Volume 2, p. 213–235 (Guilin: Guangxi Normal University Press, 2008) (на китайском); совместная с Жэнь Юйхуа статья «Социальная роль опиума во времена оккупации Северо-Восточного Китая» для издания Social Science Front Monthly (July 2008), p. 113–115 (на китайском); совместная с Жэнь Юйхуа статья «Трагедия женщин в оккупированных северо-восточных районах: ключевая роль опиума» для издания Literature and Art Discourse (May 2008), p. 78–81 (на китайском); статья «Зависимость от опиатов и хитросплетения империализма и патернализма в Маньчжоу-го, 1932–45» для издания Social History of Alcohol and Drugs 20, 1 (Fall 2005), p. 66–104. Все материалы были переработаны с учетом целей настоящей книги.

Я с превеликим удовольствием объявляю имена спонсоров её публикации: Совет по исследованиям в области социологических и гуманитарных наук Канады и Гуэлфский университет.

Выражаю благодарность коллегам по UBC Press: Эмили Эндрю за неизменный энтузиазм и поддержку; Меган Бранд за то, как поразительно она провела меня через процесс редактуры, отмеченный как тщательностью, так и добрым юмором; Дэвиду Драммонду за высокохудожественную и эффектную дизайнерскую работу; Роберту Льюису за внимание к деталям; Франку Чжоу за заботу об издании; Валери Нер за своевременное содействие.

Мое исследование Китая не было бы реализовано без поддержки Жэнь Юйхуа; Ли Чжэнчжуна, Чжан Синцзюань и Ли Цянь; Ли Жому и Чан Гуйчжи; Лю Хуэйцзюань; Пань У. Я никогда не смогу их в полной мере отблагодарить за их помощь и дружбу. Во время написания этой книги я с прискорбием узнал о кончине Пань У – одного из моих наставников, пионера в области изучения литературы времен Маньчжоу-го. Пань У печатался под псевдонимом Ин Шангуань. Чанчунь не будет без него прежним.

Я благодарен всем вышеназванным людям, а также членам моей семьи и остальным друзьям, которые постоянно поддерживали меня в процессе написания этой книги. Особо отмечу Маргарет Арсено; Барбару, Даниала, Дэна и Кассандру Бертранд; Ричарда Чэна; Джереми и Спенсера Кингов; Дона Смита и Лоррейн Смит. Меня вдохновляют их терпение и поддержка.

Вступление

Страшна твоя жертва:

Ты превратил свою кровь в грязь.

Оправдана ли столь высокая цена?

Тебе придется принести в жертву свою любовь.

Само собой: твой враг он также враг мой.

Песня «Бросай курить»[1]

В 1942 г. Ли Сянлань (1920–2014 гг.) – самая известная актриса и певица основанного Японией марионеточного государства Маньчжоу-го (1932–1945 гг.) – исполнила песню «Бросай курить». Произведение осуждало «ужасающую» практику потребления опиума, который в тексте песни сравнивается с совратителем, обольщающим и затем уничтожающим всех, кто подпадает под его чары[2]. Ли пела о роковой привязанности к наркотику, и каждое озвучиваемое ею слово находило отклик в душах измученного китайского народа, в особенности медицинских работников и должностных лиц, которые хотели сократить потребление населением таких токсичных веществ, как опиум и алкоголь. На пути этого благого намерения стояли зависимость Китая от доходов, получаемых от продажи этих веществ, и стремление сохранить статус-кво людей, получавших выгоду от торговли этим зельем. В первой половине XX в. Северо-Восточный Китай стал печально известен в связи с «опиумным вопросом», к которому было приковано внимание международного сообщества. При этом на здравоохранение и культуру региона оказала воздействие и привычка злоупотреблять алкоголем, которая, тем не менее, не провоцировала столь же ожесточенную полемику. Изучение практики потребления опиума оказывается в фокусе внимания, когда речь заходит о современной истории Северо-Восточного Китая и японском империализме, однако алкогольной зависимости исследователи не уделяют столь же пристальное внимание, несмотря на то что именно в Северо-Восточном Китае сформировалось явление, которое китайцы характеризуют как «уникальную культуру потребления алкоголя»[3]. На протяжении веков и горячительные напитки, и опиум использовались как для лечения, так и в рекреационных целях, хотя злоупотребление этими субстанциями ассоциировалось с деградацией как отдельной личности, так и общества в целом. Повышенное внимание к опиуму не скрывает еще более ощутимого воздействия на Северо-Восточный Китай привязанности к алкоголю. Эта пагубная привязанность сохраняется и по сей день. Свидетельство тому – отстранение от участия в спортивных соревнованиях Ван Мэн, самой выдающейся спортсменки Китая в зимней дисциплине шорт-трек. Поводом для такого решения стало участие родившейся как раз в Северо-Восточном Китае неоднократной олимпийской чемпионки в пьяной драке, которая «подорвала дисциплину в команде и поставила под удар престиж спорта в целом». Ван Мэн была исключена из команды. Было наложено вето на ее участие в международных соревнованиях[4]. В настоящем исследовании рассматриваются представления о рекреационном потреблении токсических веществ в первой половине XX в., в особенности прогибиционистская кампания, которая развернулась в Маньчжоу-го в 1940-х гг. и которая доминировала как в официальной политике, так и в китайской культуре в период Священной войны Японской империи против англо-американского империализма в 1941–1945 гг.[5]

Премьера песни «Бросай курить» в исполнении Ли Сянлань пришлась на важный переходный период середины XX в., отмеченный слабостью государства, засильем иностранного империализма и борьбой против рекреационного потребления токсических веществ. Эта песня выступает лейтмотивом фильма «Вечность» 1942 г.[6] Эта выпущенная на китайском языке кинокартина была создана на японские деньги и представляет собой драматизацию событий Первой опиумной войны 1839–1842 гг. между Великобританией и Китаем. В преддверии столетия после окончания указанной войны «Вечность» снимали в находящемся под японской оккупацией Шанхае. Работа над фильмом проходила на фоне Священной войны Японской империи против Великобритании и США. Хотя он и был призван вызвать у китайских кинозрителей неприятие к потреблению опиума и Западу, содержание фильма выставляло в неприглядном свете и его продюсеров. Публично давая клятвы освободить Китай от оков западной деградации и наркотической зависимости, де-факто японцы установили жесткий колониальный режим, который раскрывал истинное значение Священной войны. В результате, по выражению писателя Марка Дрисколла, возник «антиколониальный колониализм»[7]. Попытки японцев сгладить критические настроения за счет продвижения национальной культуры Китая, примером которых как раз выступает кинокартина «Вечность», по иронии лишь служили подтверждением ощущений китайских зрителей, что за состояние подчиненности, живописуемое в песне Ли, они заплатили слишком дорого.

Ли Сянлань – яркий символ китайской культуры, фабриковавшейся на территории оккупированной японцами Маньчжурии[8]. Ли родилась в японской семье в городе Фушунь. Ее детство прошло в Маньчжурии и Пекине[9]. Родители Ли высоко ценили культурное наследие Китая, и, в дополнение к данному дочери китайскому имени, определили Ли в китайскую школу и помогли избрать карьеру, связанную с китайским языком. В позднем подростковом и раннем взрослом возрасте Ли начала сниматься в фильмах производства акционерной компании «Маньчжурское кинематографическое общество». Зрителям Ли представляли как урожденную китаянку, которая поддерживала действия Японии[10]. Ли была также успешной певицей. Многие любимые китайцами песни того времени[11] стали необычайно популярными именно в ее исполнении. Выход «Бросай курить» был встречен с огромным энтузиазмом не только на оккупированных Японией землях, но и на территориях, находящихся под контролем Гоминьдана и коммунистов, в том числе и на «родине революции» – городе Яньане, который выступал опорной базой для КПК. Истерзанный войной Китай покорила песня, призывающая отказаться от опиума. В равной мере порицание зависимости от алкоголя фиксируется и в литературе на китайском языке. Писатели, работавшие в Маньчжоу-го, в том числе Мэй Нян и Сяо Цзюнь, снискали значительную известность произведениями, которые осуждали потребление интоксикантов в период, когда вся страна подвергалась угрозе от этой напасти в национальном масштабе. Однако после окончания оккупации все те люди, которые создавали во время оккупации Японии популярные, включая критические, произведения, оказались запятнаны предполагаемой «предательской» коллаборацией с империалистами. Так, после поражения Японии во Второй мировой войне в 1945 г. режим Гоминьдана приговорил Ли Сянлань к смертной казни. Она избежала гибели, предоставив генеалогические материалы, подтверждавшие ее японское происхождение. После этого актриса бежала в США, а затем переехала в Японию[12]. Мэй Нян, Сяо Цзюнь и другие деятели культуры, которые остались в Китае, на протяжении десятилетий подвергались гонениям со стороны маоистов. Та же судьба (вплоть до смертной казни) была уготована людям, работавшим в таких «спорных» сферах, как контроль за наркотиками или реабилитация от наркозависимости. Китай стёр память об этих людях, как и о Маньчжоу-го в целом, однако их тени все еще присутствуют в национальном самосознании.

Заметная роль, которую интоксиканты играли в Маньчжоу-го, заставляет задуматься о японском империализме, историях зависимости и популярной культуре Китая. В книге «Одурманивание Маньчжурии» анализируются сюжеты об алкоголе и опиуме, распространявшиеся самыми популярными СМИ на китайском языке в первой половине XX в. В фокусе внимания оказывались три основные темы:

1. Какое отражение в народном сознании нашли интоксиканты и зависимость от них?

2. Какое воздействие оказали японская оккупация и война на связанные с интоксикантами отрасли?

3. Принимались ли серьезные меры для сдерживания потребления интоксикантов?

Ответы на эти вопросы позволяют нам заново оценить полученные интерпретации истории региона и восприятия японского империализма. Настоящее исследование не отрицает факт зверских преступлений, которые японцы совершили в Северо-Восточном Китае. К ним относится и создание развернутой сети торговли наркотиками[13]. Однако для историков, желающих иметь более полноценное представление о недавней истории региона, я отмечаю также необходимость восстановить в коллективной памяти сложную историческую роль интоксикантов.

«Одурманивание Маньчжурии» демонстрирует, что, несмотря на значительную роль опиума как одного из самых продаваемых на северо-востоке Китая в первой половине XX в. товаров, он также был предметом широкого осуждения. В начале 1940-х гг. дурную славу снискал себе и алкоголь. Однако до этого на протяжении десятилетий спиртные напитки называли свидетельством современности тех, кто их употребляет. Нарастающее в континентальном Китае напряжение и начало Священной войны преобразовали нарративы о потреблении алкоголя, который начали порицать как «стартовый» наркотик для дальнейшего перехода на опиум, героин и морфин. Начиная с этого времени крупные отрасли по производству и распространению интоксикантов сосуществуют бок о бок с жесткой критикой рекреационного потребления этих интоксикантов. В настоящем исследовании приводятся доводы, убеждающие, что в регионе предпринимались гораздо более обширные, разнообразные и изощренные подходы к контролю и порицанию интоксикантов, чем нам казалось в прошлом. Как раз эти мероприятия представляют собой один из примеров существенной социокультурной роли, которую интоксиканты играли в истории как Северо-Восточного Китая, так и Поднебесной в целом.

В Китае и на Тайване появляется все больше изданий, касающихся проблематики истории алкоголя. В частности, следует отметить следующие произведения: Го Паньси, «Обычаи распития алкогольных напитков в Китае» [Guo 1989]; Ли Чжэнпин, «Культура потребления алкогольных напитков в Китае» [Li 2006]; Сюань Биншань, «Народные обычаи [потребления] пищи и напитков» [Xuan 2006]; Гун Ли, «История распития алкогольных напитков» [Gong 2009]. Указанные произведения отражают возрастающий интерес к роли, которую в Китае играет «культура алкогольных напитков» (цзю вэньхуа), а равно и стремление к особым компетенциям национальных потребителей и производителей при одновременном заявлении требований к международным рынкам. На момент публикации этой книги в англоязычной литературе не существовало аналогичного бума публикаций по вопросам потребления алкоголя. Дискуссии по этой теме проводились либо в гастрономических обзорах, либо в рамках международных исследований. Здесь стоит упомянуть следующие работы: Чжан Гуанчжи, «Еда в китайской культуре» [Chang 1977]; «Алкоголизм в Северной Америке, Европе и Азии» под ред. Джона Хельцера и Глорисы Канино [Helzer, Canino 1992]; Дэвид Кортрайт, «Силы привычки» [Courtwright 2001]. Единственное исключение – Дэвид Армстронг, «Алкоголь и измененное состояние в ритуалах почитания предков в Китае при династии Чжоу и в Палестине в железном веке» [Armstrong 1998]. Эта книга восполняет пробелы в истории и уделяет внимание славящемуся пагубной привычкой региону Китая. Моя собственная книга посвящена Маньчжоу-го в 1930-е гг. и 1940-е гг. и, в частности, дополняет публикацию Чжан Хуэйнуаня «Культура алкогольных напитков у национальных меньшинств Северного Китая», которая сфокусирована на рассмотрении положения национальных меньшинств на севере Китая во времена империи и в новейшее время [Zhang 2008].

Еще больше научной литературы посвящено роли опиума в истории Китая и Японии. Фундаментальное эссе Джонатана Спенса показало, что «[потребление опиума] оказало радикальное воздействие на весь социум Китая», не ограничиваясь только вредом, причиненном здоровью китайцев[14]. Среди современных исследований, которые продолжают изучать социальное значение опиума, хотелось бы отметить следующие работы: Кэтрин Мейер, «Сети из дыма» [Meyer 1998]; «Опиумные режимы» под ред. Тимоти Брука и Боба Тадаши Вакабаяси [Brook, Wakabayashi 2000]; Франк Дикёттер, Ларс Лааман и Чжоу Сюнь, «Культура наркотиков» [Dikötter et al. 2004]; Ямада Гоити, «Опиумная монополия в Маньчжурии» [Yamada 2002]; Чжэн Янвэнь, «Социальная жизнь опиума» [Zheng 2005]. Эти произведения подчеркивают значение контекстуализации опиума и его различных социально-экономических аспектов. Особое значение для этой книги имели две работы: Чжоу Юнмин, «Антинаркотические кампании XX в. в Китае» [Zhou 2007] и Алан Баулмер, «Китайцы и опиум при Китайской Республике» [Baulmer 2007]. Оба произведения описывают китайские антиопиумные кампании, но при этом игнорируют влияние режимов, установленных Японией в континентальном Китае, и продолжают настаивать на двусмысленности, проистекающей из восприятия китайскими националистами Северо-Восточного Китая после падения династии Цин как неотъемлемой части китайского государства. «Одурманивание Маньчжурии» ставит своей целью более четкое исследование прогибиционизма в регионе для изучения как местной истории, так и отношений между Китаем и Японией.

Японский империализм и его связь с распространением опиума были предметом многочисленных исследований. Наиболее релевантные для моей книги среди них это: Джон Дженнингс, «Опиумная империя» [Jennings 1997]; Луиза Янг, «Абсолютная империя Японии» [Young 1998]; Люй Юнхуа, «Опиумная отрава на Северо-Востоке Китая во времена марионеточного государства Маньчжоу-го» [Lü 2004]; Ямамуро Синъити (перев. Джошуа Фогель), «Маньчжурия под владычеством Японии» [Yamamuro 2006]; и, из самых недавних работ, Марк Дрисколл, «Абсолютная эротика, абсолютный гротеск» [Driscoll 2010]. «Одурманивание Маньчжурии» дополняет указанную литературу, делая упор на антиопиумном движении в Маньчжоу-го, а равно на агрессивном продвижении в регион алкоголя и последующих попытках ограничить его потребление. Среди недавних значительных исследований Маньчжурии 1920-х гг. и 1930-х гг. стоит отметить следующие: Рональд Сулески, «Гражданское правительство в Китае при милитаристах» [Suleski 2002]; Джеймс Картер, «Создание китайского Харбина» [Carter 2002]; Прасенджит Дуара, «Суверенитет и аутентичность» [Duara 2003]; Лю Цзинхуэй, «Нация, гендер и социальная стратификация» [Liu 2004]; «Пересечение историй» под ред. Марико Асано Таманой [Tamanoi 2005]; китайско-японская хрестоматия «Правда о марионеточном государстве Маньчжоу-го» [Beijing 2010]; Блейн Чейссон, «Администрирование колонизатора» [Chiasson 2010]. В этих произведениях подчеркивается необходимость тщательного изучения исторических хитросплетений рассматриваемого полиэтнического региона для понимания произошедших здесь событий. Выход в свет этих изданий сделал возможным написание настоящей книги.

«Одурманивание Маньчжурии» состоит из восьми глав. В главе 1 – «Алкоголь и опиум в Китае» – описывается, как китайцы относились к алкоголю и опиуму в разные исторические периоды вплоть до середины XX в. Здесь отмечается устоявшаяся роль этих субстанций в культурных практиках и государственной политике, от мифологии до налоговой системы. В главе 2 – «Маньчжурия: исторический контекст» – внимание уделяется Северо-Восточному Китаю и наиболее существенным деловым и государственным преобразованиям в региональной индустрии интоксикантов с конца периода империи до 1940-х гг. включительно. Рассматривается принципиальная важность этих изменений для местных жителей и администрации. Чтобы сформировать общий контекст для исследования темы интоксикантов в последующих главах, основное внимание в этой главе уделяется их производству.

В главе 3 – «Воззрения на алкоголь» – мы обсудим ключевые нарративы, имеющие отношение к этому употреблению. В тексте представлены сюжеты из ведущих газет и журналов региона в 1930-х гг. и 1940-х гг., в том числе «Датунбао» («Вестник Великого Единения»), «Цзянькан Маньчжоу» («Здоровая Маньчжурия»), «Цилинь»[15], «Шэнцзин шибао» (Shengjing Times) и «Синьманьчжоу» («Новая Маньчжурия»). В течение 1930-х гг. связанные с алкоголем нарративы носили в целом позитивный характер. Отмечалась роль спиртных напитков в поддержании здорового образа жизни, в творческом самовыражении и развлечениях. Такие сюжеты укрепляли модернистские амбиции режима в Маньчжурии и вместе с тем отражали давние традиции потребления алкоголя среди маньчжуров и монголов, а также разрастающихся сообществ ханьцев, японцев и русских. Однако в 1940-е гг. создаваемые этим потреблением проблемы со здоровьем и социально-экономическая нестабильность, последовавшая за оккупацией, войной и нищетой, спровоцировали все большее решительное неприятие алкоголя как того самого одурманивающего врага, о котором пела Ли Сянлань.

Глава 4 – «Покупая алкоголь, приобщаешься к современности» – прослеживает рекламные тренды, от продвижения потребления спиртного в качестве свидетельства современности тех, кто его употребляет, до призывов к жесткому контролю или даже запрету на алкоголь. Мы сделали обзор следующих продуктов – вино «Red Jade», вино «Suppon Holmon» («Soft-Shell Turtle»), ликер «Yomeishu» и пиво «Asahi». Для склонных к чрезмерным возлияниям в качестве новейшего антидота широко рекламировали пищевую добавку «Ruosu» («Базовый элемент»). Реклама включала в себя иллюстрации и тексты, которые были нацелены на раскрытие для потребителей деталей об особенностях продукции и рекомендации по наиболее современным способам их потребления. Изучение этих материалов помогает понять, как менялись деловые и потребительские практики, а также государственные политические курсы.

Глава 5 – «О потреблении интоксикантов в литературе» – анализирует художественную литературу 1930-х гг. и 1940-х гг. на китайском языке в той части, которая затрагивает вопросы потребления алкоголя и опиума. В главе рассказывается, как литераторы по мере становления их карьер пытались обратить внимание общественности на опасность употребления интоксикантов. Рассмотрены произведения ведущих местных авторов, в том числе Бай Лан, Ли Цяо, Ли Чжэнчжуна, Мэй Нян, Ван Цюина, Сяо Цзюня и Чжу Ти.

Глава 6 – «Переполох в сервисной индустрии» – посвящена жарким дебатам 1930-х гг. по поводу работы женщин в опиумных магазинах в частности и в индустрии услуг в целом. Дискуссия была сфокусирована на «признанных талантах» женщин и том, как лучше реализовать их в работе. Поразительно противоречивые материалы газеты тех времён «Шэнцзин шибао» позволяют понять отношение к задействованным в сфере услуг женщинам и к этой индустрии в целом. Такие новостные заметки, кстати, легли в основу вымышленных историй о работниках сферы услуг, в том числе повести Мэй Нян 1940 г. «Преследование» и повести Вэй Чэна 1942 г. «Загнивший отравленный язык». Споры по поводу женщин в сфере услуг являются частью общих споров о «новых женщинах» в начале XX в. В таких дискуссиях отражается неоднозначность роли женщин в индустриях услуг и интоксикантов. Причем эта двусмысленность сохраняется по настоящее время.

В главе 7 – «Обоснование зависимости и поиск излечения» – описываются попытки современников показать «зависимость» как явление и обозначить пути к ее преодолению отдельными лицами как в домашних условиях, так и в специализированных структурах. Материалы СМИ о препаратах, противодействующих зависимости, и материалы о больницах, клиниках и институтах здоровой жизни (каншэнъюань), а также их врачебных коллективах, подчеркивают всю серьезность, с которой многие относились к борьбе с зависимостью от интоксикантов до победного конца. В представленных на сегодняшний день исследованиях того периода отрицаются или недооцениваются попытки лечить или преодолевать зависимость, однако ведущие СМИ того времени настойчиво навязывали обсуждение этой темы.

Глава 8 – «“Занимательные беседы” и Опиумная монополия» – исследует 126-страничный трактат «Занимательные беседы: сборник № 1», опубликованный Опиумной монополией Маньчжоу-го в 1942 г. и распространявшийся среди населения бесплатно. Снабженный красивыми иллюстрациями буклет состоит из 14 глав, в которых подробно описывается позиция монополии по алкоголю и опиуму, а равно и лучшие средства лечения от зависимости. Несмотря на то что это издание в свое время было общедоступным, сейчас его экземпляры крайне редки и ранее не являлись предметом научных исследований. Анализ «Занимательных бесед» объединяет все линии исследования в «Одурманивании Маньчжурии», демонстрирует историческую важность индустрии по производству интоксикантов в Маньчжурии, а также их несомненное воздействие на местную культуру.

Глава 1

Алкоголь и опиум в Китае

С давних времен алкоголь и опиум играют важную роль в культурных практиках и государственной политике Китая, объединяя местные факторы влияния с привнесенными извне трендами. Уже при первом своем появлении в Поднебесной эти интоксиканты вызывали как хвалу, так и осуждение. При этом исторически алкоголь был в большей степени интегрирован в китайский социум, чем опиум, который в современных нарративах о личном и общественном здоровье удостаивался гораздо более суровой критики. Масштабы потребления спиртного в сообществах китайцев преуменьшаются или игнорируются по самым различным причинам, в особенности в связи с широко распространенным убеждением, будто бы у азиатов аллергия на спиртное [Court-wright 2001: 10][16]. Однако самые распространенные формы потребления алкоголя – в небольших чашах или пиалах во время принятия пищи или исполнения ритуалов – способствовали принятию спиртных напитков в долгосрочной перспективе. Большую часть своей истории опиум использовался как медицинское средство, а не как рекреационный продукт[17]. Однако агрессия со стороны империалистических держав, перемены в потреблении и сдвиги в медицинском дискурсе на протяжении XIX–XX вв. трансформировали восприятие как алкоголя, так и опиума, которые стали более однобоко описываться как вызывающие привыкание опасные интоксиканты. Как замечал в 1939 г. Бай Хэ, алкоголь и опиум следует воспринимать схожим образом, поскольку оба интоксиканта «скрывают свою губительную природу» [Bai 1939: 39]. В настоящей главе представлен общий обзор подходов к алкоголю и опиуму в Китае на протяжении его истории, вплоть до середины XX в. Поскольку потребление спиртных напитков прослеживается уже на заре китайской цивилизации, мы начнем наше обсуждение с алкоголя.

Алкоголь

Афоризм «алкоголь предназначен для церемоний, исцеления хворей и разгульного веселия» указывает на значительную роль, которую спиртное играло в истории Китая [Li 2006: 37]. В трактате «История потребления алкоголя» Гун Ли указывает, что «алкоголь составляет стержень всех китайских обычаев» [Gong 2009: 78]. Го Паньси характеризует культуру алкогольных напитков как «многоцветный калейдоскоп» [Guo 1989: 1]. Сюй Сяоминь называет алкоголь «водой истории» [Xu 2003]. Китай считали «родиной спиртного» [Shenyang 1993: 335][18] и «королевством алкоголя» [Wen 2010: 1]. В 1926 г. писатель Чжоу Цзожэнь (1885–1967 гг.) заявлял: «я уроженец родины алкоголя» [Zhou 1994b: 20]. Все эти утверждения указывают на глубину и масштаб истории спиртных напитков, или цзю, как читается соответствующий иероглиф на путунхуа[19]. Цзю обозначает алкоголь во всех его формах, от «желтого вина» (хуанцзю) – алкогольного напитка из зерен риса, проса или пшеницы – до виноградного вина (путаоцзю) и пива (пицзю)[20]. Иероглиф цзю обнаруживается на гадательных костях, которые являют собой наиболее ранние примеры китайской письменности. Так, во времена династии Чжоу (1046–256 гг. до н. э.) иероглиф и («лечить») состоял из двух частей, нижнюю из которых составлял как раз цзю, что свидетельствует о давнем существовании спиртного и важном месте алкоголя в китайской культуре [Zhu 2004: 88; Zhang 2008: 2]. Будничность потребления спиртного вместе с едой отражена в существовании составного слова «питье и еда» (иньши) и говорит в пользу давно возникшего предположения о комплементарности алкоголя и пищи, которая способствовала структуризации интерпретации различных социальных ролей, выполняемых спиртными напитками в Китае [Chang 1977: 40]. Считается, что среди 55 национальных меньшинств Китая не потребляют алкоголь лишь хуэйцы, исповедующие ислам [Xuan 2006: 89]. Впрочем, даже не все хуэйцы жестко следуют религиозным запретам на распитие спиртного.

С учетом всего вышесказанного, нет ничего удивительного, что вокруг обстоятельств открытия или изобретения алкоголя в Китае до сих пор бурлит дискуссия. В издании «Народные обычаи [потребления] пищи и напитков» Сюань Биншань освещает более 5000 лет истории, ссылаясь при этом на поговорку, которая позволяет говорить о еще более давнем происхождении алкоголя: «спиртное – ровесник Неба и Земли» [Ibid.: 87]. Гун Ли же отстаивает точку зрения, что алкоголь в Поднебесной имеет историю, превышающую 6000 лет, отмечая распространенное убеждение, что китайцы скорее обнаружили, а не изобрели спиртное [Gong 2009: 85]. Чжан Цюнфан считает, что люди начали пить алкоголь еще раньше: более 7000 лет назад [Chang 2002]. В ходе археологических раскопок обнаружились имеющие отношение к спиртному приборы, которые имеют возраст около 8000 лет [Xu, Bao]. Чжу Баоюн демонстрирует, как сладкое вино ли – ранняя форма пива (давно забытого в наши дни) – упоминается на гадательных костях и производилась в Китае примерно во времена неолитического Вавилона, то есть около 9500 г. до н. э. [Ibid.]. В 1937 г. археолог У Цичан высказывал гипотезу, что сельскохозяйственные культуры «изначально высаживались не для производства еды, а для варки алкогольных напитков; потребление культивируемых сортов растений в пищу стало последствием употребления алкоголя» (цит. по: [Ibid.]). Таким образом, У исчисляет историю алкоголя в Китае с отметки в 10 000 с лишним лет назад и приводит доводы в пользу того, что спиртные напитки трансформировали социально-экономическое развитие человека. Споры по поводу упоминавшихся дат демонстрируют нам расширяющиеся параметры исторических исследований, распространяющееся осознание «культуры алкогольных напитков» в Китае, а также желание легитимизировать отсылки к особым компетенциям национальных потребителей и производителей в притязаниях на международные рынки.

Самая ранняя история алкоголя давно окутана мифами. «Изобретение» спиртных напитков связывают с именами И-ди и Ду Кан, которые, предположительно, жили во времена династии Ся (2070–1600 гг. до н. э.). Считается, что И-ди произвела алкоголь для своего отца – Великого Юя, который был основателем династии Ся [Jiang 2006: 5]. Положение И-ди в народных сюжетах, которые закрепляют за нею титул «матери вина», дополнительно подкрепляется предположениями, что она первой приготовила из перебродившего риса желтое вино лаоцзао и является создательницей дрожжей [Ibid.: 5]. Памятуя И-ди, Чу Гоцин заявлял, что не мужчины, а женщины имеют с алкоголем более близкие связи, которые были подорваны в дальнейшем доминирующими нормами патриархата [Li, Zou 2007: 11, 14]. По крайней мере, в последнее время большее распространение получила идея, будто крепкие напитки изобрел Ду Кан, предположительно, сын пятого правителя династии Ся. Отрывочные данные о его жизни в исторических хрониках давно используются в качестве доказательств существования этого человека и его причастности к созданию алкоголя. По легенде, однажды Ду, выпасая стадо овец, положил горстку риса в дупло тутового дерева. Когда Ду вернулся за обедом, он обнаружил, что рис ферментировался в вино [Li 2006: 238]. В Китае Ду Кан настолько ассоциируется со спиртным, что его имя стало взаимозаменяемым со словом цзю и напрямую используется в пословицах как синоним алкоголя. Так, по словам доблестного полководца Цао Цао (155–220 гг.), «лишь Ду Кан позволяет развеять тоску» [Xuan 2006: 87]. Как И, так и Ду свидетельствуют о давней значимости алкоголя в китайской культуре, хотя сомнительно, что кто-то из них действительно изобрел спиртное.

Скорее всего, мы не сможем обозначить самые ранние этапы истории алкоголя в Китае, однако последовательные трансформации некоторых спиртных напитков отражены в различных источниках достаточно четко. К периоду правления династии Чжоу были известны четыре вида алкогольных напитков, которые считались «неотъемлемой частью любого пиршества, приема пищи и важных ритуалов как при Шан, так и при Чжоу» [Chang 1977: 30][21]. Спиртное столь ценилось при дворе во времена Чжоу, что 60 % из 4 тысяч людей, работавших в резиденции правителей, занимались пищей и алкоголем, в частности, 110 чиновников по вопросам алкоголя, 340 слуг, разливавших алкоголь, а также 170 экспертов по «шести напиткам» [Chang 1977: 11]. Князь Чжоу, брат основателя династии, считается автором первого трактата о связи алкоголя с политикой. Он отмечал, что опасно и непозволительно потреблять чрезмерное количество спиртного вне ритуалов и торжественных мероприятий [Li 2006: 238]. Крепкие напитки составляли существенную часть жизни элиты во времена династии Чжоу, но опьянение считалось привилегией, которой удостаивались лишь люди в почтенных летах, а не молодежь. Кроме того, в рамках священных ритуалов алкогольный угар воспринимался приемлемым лишь для духов предков [Armstrong 1998: 49]. Алкоголь был принципиально важен для участия в ритуалах, для поддержания пожилых людей и при приеме гостей по определенным правилам, которые в дальнейшем озвучивали конфуцианцы [Xuan 2006: 88; Guo 1989: 226].

Спиртные напитки использовались как для формальных ритуалов, так и для менее структурированных мероприятий, а также были частью повседневной жизни. Алкоголь применялся в наиболее символических государственных ритуалах, проводимых императорами и другими представителями правящих элит [Zhu 2004: 217]. Крепкие напитки потреблялись во время большей части праздников, в том числе Праздника фонарей, Праздника Весны[22], Праздника поминовения усопших, Праздника драконьих лодок, Праздника середины Осени и Праздника двойной девятки, а также церемоний восхваления предков и старших [Li 2006: 152]. Глубина проникновения алкоголя в китайскую культуру заметна по поговорке «в отсутствие вина нет порядка» [Helzer, Canino 1992: 264]. Спиртное воспринималось как обязательная часть любого банкета или пира. Потребление алкоголя во время досуга приводило людей к написанию стихов, исполнению музыки и игре на пальцах[23] [Li 2006: 109]. С точки зрения здоровья спиртное считалось средством для профилактики ревматизма и усталости, повышения выработки и циркуляции крови, улучшения состояния духа, аппетита, пищеварения и кожи, а также изгнания из тела вредных элементов [Marshall 1979: 315; Zhu 2004: 78]. Еще в период династии Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) писали, что алкоголь – «древнейшее из ста снадобий» [Li 2006: 308]. Кроме того, предполагалось, что за счет потребления спиртного могла быть увеличена физическая сила человека. Свидетельством тому выступают легенды о Ван Мане, основателе династии Хань (гг. прав. 202–195 до н. э.), который в состоянии опьянения покончил с огромным белым змеем, и о У Суне, персонаже из романа «Речные заводи», который, испив 18 пиал алкоголя, голыми руками умертвил тигра [Xu, Bao]. Спиртное также играло важную роль в сфере политики. Го Паньси рассказывает о том, как правительственные чиновники часто вырабатывали политические курсы за распитием крепких напитков, от чего и произошло выражение «все дела решаются тремя чарками» [Guo 1989: 221]. В период династии Западной Хань (206 г. до н. э. – 9 г. н. э.) китайское вино отправляли в качестве оказания почестей кочевому народу хунну. По сей день ведутся споры о том, увезла ли с собой секреты приготовления вина из риса, отправляясь в Тибет, где она вышла замуж за царя Сонгцэн Гампо (г. с. ок. 649), принцесса династии Тан Вэньчэн (г. с. ок. 680) [Xu, Bao].

Ко временам династии Западной Хань ли стала уступать по популярности крепким напиткам из пшена, пшеницы и других злаков. Считается, что в период Северной Вэй (386–534 гг.) потребление алкоголя уже распространилось и среди народных масс, которые также зачастую сами производили спиртные напитки [Ibid.][24]. Во времена династии Тан (618–907 гг.) ко всем любимым напиткам на основе злаков добавился и алкоголь из винограда и риса, поскольку расширение судоходного Великого канала сделало возможным распространение технологий производства крепких напитков [Chang 1977: 119][25]. К этому периоду относится возникновение так называемого «замерзшего вина». Техника его изготовления предполагала повышение крепости ферментированного напитка путем его заморозки. Джозеф Нидхам видит в этом нововведении «предвестника всех видов “крепких спиртных напитков”» и датирует эту технику VI или VII в. н. э. (цит. по: [Simoons 1991: 450]). Изобретение процессов дистилляции относят к периоду династии Сун (960–1279 гг.) или династии Цзинь (1115–1234 гг.) [Xu, Bao]. Некоторые приписывают это изобретение алхимикам-даосам, которые пытались создать лекарство для обретения бессмертия. Бытует также мнение, разделяемое, в частности, доктором Ли Шичжэнем времен династии Мин (1368–1644 гг.), что дистилляция возникла позже, при династии Юань (1271–1368 гг.). Чжан Цюнфан высказывает предположение, что именно тогда соответствующие технологии оказались на Западе, в Европе, где их использовали для создания водки[26].

Виноградное вино имеет в Китае давнюю историю, его датируют временами династии Хань и путешествиями вдоль Шелкового пути Чжан Цяня (ок. 200 г. до н. э.). В 138 г. до н. э. император династии Хань У-ди (гг. прав. 141–87 до н. э.) направил Чжана с дипломатической миссией на Запад, где путешественник открыл для себя виноградное вино. Хотя с того времени оно стало известно китайцам, этот напиток приобрел широкую популярность лишь по прошествии нескольких столетий, уже при династии Тан, когда вино не только производилось в Китае, но и импортировалось из таких районов, как Шаш (исторический регион, в котором в наши дни располагается современная Ташкентская область) [Chang 1977: 122]. Любители спиртного во времена династии Тан ценили вино, производившееся в расположенном на Шелковом пути городе Лянчжоу (сейчас является районом города Увэй провинции Ганьсу). Сообщается, что известная красавица Ян Гуйфэй (719–756 гг.) пила из усыпанной драгоценными камнями чаши именно это вино [Ibid.]. В литературе того времени повсеместно встречаются отсылки к вину с указаниями на его популярность среди людей всех сословий и доступность покупки вина в торговых лавках, на постоялых дворах и в монастырях. Поклонники вина могли побаловать себя персидским вином из алычи, местными китайскими винами с добавлением перца или дикорастущего лайма, а также вина из хризантем, имбиря или гранатов [Ibid.: 120]. Считалось, что при дворе императора Тан Тай-цзуна (гг. прав. 626–649) производилось семь сортов виноградного вина [Xu, Bao]. Космополитизм династии Тан способствовал увеличению разнообразия вин, а также широкому распространению этих напитков, что делало их доступными для многих. Все это оставило глубокий след в культуре китайцев.

Литераторы и деятели культуры славились своим пристрастием к алкоголю. Артур Купер демонстрирует, что во времена династии Тан «опьянение в среде особенно талантливых людей считалось состоянием идеальной, неограниченной восприимчивости к высшим источникам вдохновения» [Cooper 1973: 25]. По подсчётам Цзян Хая, примерно 14 % из сохранившихся до наших дней 7700 с лишним стихотворений эпохи Тан содержат упоминания об алкоголе [Jiang 2006: 95]. Еще ранее, во времена династии Цзинь (265–420 гг.), «семь мудрецов бамбуковой рощи»[27] распивали вино, предаваясь разговорам, слагая стихи и играя на музыкальных инструментах. Наиболее известным из «мудрецов» по масштабам потребления спиртного был «пьяный бес» Лю Лин (221–300 гг.), страсть к вину которого увековечена в стихотворении «Похвала достоинствам вина»[28]. Рассказывают, что Лин как-то напугал своих гостей, заставших его обнаженным. Он объяснил, что вся вселенная ему дом, а дом – его одежды, и заодно поинтересовался, почему это разодеты его гости [Gong 2009: 120]! Лю также приписывают слугу, который везде расхаживал с бутылью вина и лопатой, всегда готовый наполнить бокал хозяина или вырыть ему могилу в случае внезапной смерти. Один из самых известных китайских поэтов Тао Юаньмин (365–427 гг.), несмотря на нищету, был известен своим гостеприимством. Визитеров, как богачей, так и простой люд, он потчевал крепкими напитками, зачастую приготовленными им лично [Zhu 2008: 254–255]. Цай Юй предполагает, что Тао был «первым [автором], который много писал о состояниях и наслаждении от распития вина… апеллируя к алкоголю как пути “назад к природе”» [Tsai 2005: 225]. Цзян Хай подсчитал, что 56 из 140 с лишним дошедших до нас стихотворений Тао Юаньмина – примерно 40 % его творчества – упоминают спиртное [Jiang 2006: 90]. У Тао даже есть цикл стихотворений под названием «Распивая вино». Связь между алкоголем и творчеством прослеживается и у деятелей культуры, работавших в других жанрах. Так, Хуан Гунван, один из самых известных художников династии Юань, как-то заявил: «Не могу рисовать, не напившись вина» [Li 2006: 3].

В период династии Тан между алкоголем и творчеством установились прочные взаимосвязи, которые сохранились вплоть до сегодняшнего дня. Здесь в первую очередь стоит вспомнить «винного гения», поэта Ли Бо[29] (701–762 гг.), который хвалился, что готов обменять на вино все, что ему дорого:

Мой пегий конь, моя бесценная шуба —

Отдай их мальчику в обмен на отличное вино.

Пускай рассеется в вине давняя скорбь![30]

(цит. по: [Chang 2002])

Любовь Ли Бо к спиртному и его поразительно ценный вклад в литературные каноны Китая способствовали выработке убеждения, что вино, в котором «тонут» все невзгоды, придает силу и экспрессию художественным талантам. Ли так часто обращается в своих произведениях к крепким напиткам, что, по оценке писателя Го Можо (1892–1978 гг.), 17 % стихотворений поэта посвящены алкоголю [Xu 2003]. Современник Ли, поэт Ду Фу (712–770 гг.), называл великого писателя одним из «восьми бессмертных винного кубка»[31]. В одном из стихотворений Ду описывает, что Ли Бо мог «написать 100 стихотворений, испив целый доу вина»[32]. Ду Фу также повествует о том, как Ли отказался повиноваться требованию явиться ко двору императора, обосновывая это тем, что он есть «гений вина» [Zhong 1935: 5]. Даже смерть Ли Бо связывают с алкоголем: считается, что он утонул, выпав из лодки, пытаясь в пьяном угаре ухватиться за луну. Эта легенда о гибели поэта заметно контрастировала с посвященными спиртному позитивными сюжетами.

Несмотря на признание пользы употребления алкоголя, в Китае не приветствовалось «чрезмерное» или «безрассудное» распитие крепких напитков. Наиболее негативные алкогольные ассоциации связаны с последним правителем династии Шан Ди Синь (гг. прав. 1075–1046 до н. э.) и его супругой Дацзи (г. с. 1046 г. до н. э.). По легендам, Ди Синь создал «озеро вина и леса мяса»: остров, на котором росли деревья с шампурами мяса вместо ветвей и вокруг которого плавали на челнах [Xuan 2006: 87]. Правитель и его гости (зачастую нагие) отдыхали у берегов озера площадью почти пять тысяч квадратных километров или возлежали на его поверхности. Чтобы напиться и наесться, им было достаточно наполнить кубок из озера и дотянуться до ветвей с мясом. Рассказывают, что по команде Ди Синя иногда до трех тысяч человек, присев на корточки у берега озера, пили из него вино, как коровы на водопое [Jiang 2006: 31]. Слухи о подобном поведении закрепили за Ди Синем дурную славу одного из самых выдающихся декадентов среди китайских правителей. Развал династии Шан (1600–1046 гг. до н. э.) часто связывают именно с ним, а его имя ассоциируется со злоупотреблением алкоголем и сумасбродной расточительностью. Впрочем, потребление алкоголя при династии Шан скрывало в себе гораздо более зловещее явление: бронзовые сосуды, в которых чаще всего хранили спиртное, медленно отравляли свое содержимое, поскольку алкоголь растворял олово, содержащееся в материале, из которого они были сделаны [Xu 2003]. Помимо таких опасностей, крепким напиткам в народе приписывали наступление «девяти страданий», в число которых входили ослабление интеллекта, моральная неустойчивость, склонность к телесным заболеваниям, сокращение продолжительности жизни, снижение сексуального влечения и фертильности, передача хворей по наследству, а также повышение рисков совершения преступлений и суицида [Ibid.]. Устоявшиеся предупреждения о вреде алкоголя дополнялись показательными сюжетами, начиная от истории жизни Ди Синя вплоть до инцидентов времен династии Цин (1644–1912 гг.). Так, считалось, что от алкоголизма скончались несколько императоров династии Юань [Simoons 1991: 452]. По различным источникам, руководитель Министерства церемоний при императоре Айсиньгёро Сюанье, правившем под девизом «Канси»[33] (гг. прав. 1661–1722), Хань Тань (1637–1704 гг.), упился до смерти. Чиновник династии Цин Юй Хуай описывает пиры в Нанкине, где веселье продолжалось, даже если у гостей начиналась рвота и люди лежали без чувств на земле [Chang 1977: 278][34]. Критически настроенные авторы видели в таком поведении вред для здоровья людей, крушение семейных устоев и подрыв основ государства.

Как позитивные, так и негативные представления о потреблении алкоголя стали основанием для попыток контролировать или вводить запреты на спиртное на официальном уровне. Однако ни один режим в Китае никогда не добивался полного запрещения потребления алкоголя[35]. Первым правителем, которому приписывают запрет крепких напитков, является Юй Великий, основатель династии Ся. Как мы уже упоминали выше, народные верования связывали изобретение алкоголя с И-ди, дочерью Юй. И-ди попотчевала отца получившимся напитком. Юй получил от спиртного столь большое удовольствие, что сразу же выступил с предупреждением об опасности увлечения алкоголем и необходимости избегать его чрезмерного потребления. Таким образом, идеи ограничения употребления крепких напитков восходят к событиям, которые многие обозначают как истоки производства алкоголя [Xu, Bao]. Предупреждение Юя и печально известное «озеро вина» заложили основы для того, чтобы ко времени династии Чжоу было распространено мнение, что «излишество в еде и питье есть грех столь значительный, что целые династии могут пасть из-за него» [Chang 1977: 10]. Правители Чжоу выступали с указами, запрещающими населению пить алкоголь и допускающими использование спиртного лишь для совершения ритуалов. Это последнее допущение закладывало значительное пространство для маневра в применении указанных постановлений. Была сформирована организация для контроля производства и использования крепких напитков, предназначенных для членов императорского двора и в качестве жертвоприношений богам или предкам. Во времена династий Цинь (221–206 гг. до н. э.) и Хань употребление алкоголя подвергалось и ограничениям, и запретам. Самый известный, судя по всему, закон династии Хань принадлежит перу чэнсяна-премьера Сяо Хэ (г. с. 193 г. до н. э.), который запретил трем и более людям собираться для распития крепких напитков «беспричинно»[36]. В 139 г. до н. э., на третий год правления императора У-ди, для повышения доходности казны правитель приказал взять производство спиртного под государственный контроль. В 98 г. до н. э. У-ди распорядился создать алкогольную монополию, наряду с монополиями на соль и железо. Возражения со стороны производителей привели к ликвидации монополии в 81 г. до н. э., однако она была восстановлена в 10 г. до н. э. Позднейшие режимы также зачастую формировали монополии.

На последних этапах существования Китайской империи цели и амбиции государства продолжали находить отражение в алкогольной политике. В начале правления династий и в случае плохих урожаев могли вводиться запреты на спиртное [Li 2006: 37]. При династиях Тан, Сун, Юань и Цин были широко распространены монополии. Во времена династии Сун при дворе гремели споры по поводу необходимости запретов на алкоголь, хотя налоговые поступления от крепких напитков имели для правителей большое значение [Fang 1936: 5][37]. Фан Фэй замечает, что за последнее тысячелетие наиболее жесткие ограничения на алкоголь были введены на пятый год правления императора Ваньянь Дигуная при империи Цзинь (1150–1161 гг.): крепкие напитки были полностью запрещены, нарушителям запрета грозила смертная казнь [Ibid.]. Правители династии Юань допускали использование алкоголя лишь в обрядах жертвоприношений, но в дальнейшем смягчили свою политику, введя монополию, при которой производство спиртных напитков достигло нового размаха. Крупные предприятия по большей части базировались на территории современных Синьцзяна и Тайюаня [Xu, Bao][38]. Ближе к концу имперского периода производство алкоголя и торговля им достигли своего пика.

С течением времени отдельные центры приобретали особую славу в области производства спиртных напитков, в том числе провинция Чжэцзян, в которой изготовлялось шаосинское рисовое вино, и провинция Гуйчжоу, производящая водку маотай[39]. Шаосинские вина пользовались невероятной популярностью, они стоили дорого и были предметом экспорта уже со времен династии Мин. В период поздней династии Цин в регионе существовало две тысячи алкогольных производств, которые вырабатывали ежегодно до 70 тысяч тонн напитка [Ibid.]. Шаосинские вина пользуются широким признанием по настоящий день и производятся теперь и за пределами Чжэцзян. Маотай ведет свою историю от династии Сун. Напиток начали продавать за пределами региона производства с XVIII в. Сейчас маотай относится к наиболее известным китайским спиртным напиткам [Simoons 1991: 451]. Франк Дикёттер, Ларс Лааман и Чжоу Сюнь подчеркивают, что сравнительно высокая цена такого алкоголя делала его ценным предметом роскоши, которому опиум уступал пальму первенства в период поздней Цин [Dikötter et al. 2004: 15]. Последние годы Китайской империи были отмечены строительством немецких, польских и российских предприятий по производству пива на северо-востоке Китая и в городе Циндао на востоке страны. В наши дни Циндао обладает всемирной известностью, связанной с одноименным пивом.

Крах династии Цин в 1912 г. не привел к существенному изменению государственного подхода и общественных настроений в отношении алкоголя. В 1915 г. базирующееся в Пекине правительство Юань Шикая (1859–1916 гг.) объявило монополию, и в течение последующей эпохи милитаристов крепкие напитки оставались для правительственных структур важным источником дохода. В июне 1927 г. при составлении «Временных положений по продаже табака и спиртных напитков государственной монополией» Китайской республики Чан Кайши (1887–1975 гг.), по всей видимости, взял за основу ранние меры Юань Шикая [Xu, Bao]. С началом войны с Японией в 1937 г.[40] значимость сборов с алкоголя еще более возросла. В некоторых районах налоги были увеличены до 50 % и даже более [Ibid.]. В 1930-е и 1940-е гг. спиртное являлось мощным генератором доходов во всем континентальном Китае – как в Китайской республике, так и в Маньчжоу-го. Этим обстоятельствам будет посвящена следующая глава.

Опиум

Алкогольная продукция всегда была предметом настороженного к ней отношения. Однако вплоть до настоящего момента большее внимание и более резкие оценки научного сообщества связаны с ролью, которую в истории Китая сыграл опиум. Источники, которыми располагают исследователи, доказывают, что опиум потребляется по всему миру на протяжении 5 тысяч лет. Истоки этого тренда обычно датируются 3000 г. до н. э. Однако Чжан Гочэн констатирует, что самые ранние свидетельства использования опиума в Швейцарии относятся к 2000 г. до н. э., а в Китае – по крайней мере к 120 г. до н. э. Ученый ссылается на предполагаемое упоминание опиума в сюжете времен императора У-ди из династии Хань [Xin Manzhou 1941: 29]. Не позднее начала правления династии Тан опиум уже прочно укрепился в Китае в качестве важного лекарственного средства. Производимый в Поднебесной опиум использовался в медицине на протяжении столетий, особенно при лечении желудочных заболеваний и для устранения болевых ощущений. Однако критическое отношение к опиуму связано не с его лечебными свойствами. Вековые традиции использования наркотика в медицине считаются приемлемыми, однако его рекреационное потребление с началом с 1482 г. импорта продукта британскими, нидерландскими, испанскими (а позже – и американскими) торговцами в конечном счете стало восприниматься негативно [Wang 1936: 5]. К XIX в. методы продажи и потребления иноземного опиума провоцировали кризисные ситуации по всей империи Цин, от императорского двора до самых отдаленных границ государства. Стремительное расширение рекреационного потребления опиума в XIX в. драматическим образом трансформировало социальные обычаи, тренды национальной и международной торговли, а также представления об опиуме в целом.

Существует обширная научная литература о месте опиума в истории Китая, в особенности по теме Опиумных войн между Китаем и Великобританией (1839–1842 гг. и 1856–1860 гг.) и доминирующей в торговле опиумом роли Великобритании [Chang 1964; Tan 1978; Wong 1998]. Впрочем, торговали опиумом не только британцы, а потом и японцы. К этому делу приложили руку также американцы, китайцы, голландцы, корейцы, русские, испанцы, представители стран Южной Азии и другие группы людей [Brook, Wakabayashi 2000; Meyer 1998]. Однако наиболее прочную связь между Великобританией и опиумной торговлей в Китае в общественном сознании и научных исследованиях обеспечили две англо-китайские войны середины XIX в. и заключенные по их итогам неравные соглашения, оккупация столицы Китайской империи и позорный грабеж Юаньминъюаня – Старого Летнего дворца династии Цин. Ученые продолжают спорить об обстоятельствах, спровоцировавших эти войны, – стремление Великобритании к равенству в дипломатических отношениях и отказ Цин воспринять его или протекционистские меры Великобритании в попытке отстоять торговлю наркотиками и сопротивляться ограничительным мерам Цин. Вне зависимости от причин, стоящих за этими войнами, они оставили глубокий след в памяти китайского народа и исторических нарративах, и, скорее всего, это уже никак не изменить. Итак, британские торговцы видели в дорогостоящем, легком в перевозке и вызывающем привыкание опиуме идеальный товар[41]. Опиумный бум в Южной Азии пришел и в Китай под эгидой Британской Ост-Индской компании (1600–1874 гг., при том что торговая монополия структуры завершилась в 1833 г.). Опиум импортировался в Китай в обмен на экспортируемые из страны огромные объемы чая, фарфора и иной продукции. В начале 1800-х гг. спрос на наркотик резко возрос в связи со значительным ростом его рекреационного потребления. К 1823 г. оказывающий более сильное воздействие бенгальский опиум практически вытеснил с рынка местные альтернативы, что привело к изменению структуры торговли. Начался сильный отток капитала из Китая [Bello 2005: 38]. Возросшее потребление все более сильнодействующего наркотика и его социально-экономические последствия вызвали среди правителей Цин споры по поводу возможности введения запрета на опиум [Polachek 1992]. Дискуссия проходила на фоне отказа Китайской империи признать монархию Великобритании в качестве равноправного дипломатического партнера. Предложения британцев установить равные отношения были отметены в сторону императорами Цин, которые полагали, что Китай самодостаточен и со всей очевидностью превосходит Великобританию.

Пока официальные лица Цин продолжали взвешивать плюсы и минусы торговли опиумом, рекреационное потребление наркотика распространялось при императорском дворе, среди бюрократии и во многих сферах общественной жизни все больше. Чжэн Янвэнь описывает, как опиум «мигрировал» от одной группы элит к другой, а также уделяет внимание массовой «макдональдизации» наркотика, которая привела к порицанию сильного воздействия опиума на Китай и ассоциациям интоксиканта с внешним империализмом [Zheng 2005: 154]. По мере трансформации в продукт рекреационного потребления опиум растерял свою респектабельность как медицинское средство. На пике популярности наркотик стал атрибутом досуга. Чжэн связывает стремительную популяризацию опиума со схожестью процедур его приготовления с организацией питания, чайными церемониями и потреблением табака и сахара[42]. Популярности наркотика также способствовало его восприятие в качестве афродизиака[43]. «Страсть ко всему заморскому» в период династии Цин распространялась и на опиум, который все больше становился символом космополитичной культуры того времени [Zheng 2005: 8]. С течением времени потребление опиума начали связывать с предполагаемыми «врожденными чертами» характера китайцев, в том числе предпочтением к проведению времени в помещении за такими занятиями, как, например, написание стихов, и любовью к предметам роскоши, в частности шелку. Китайцам противопоставлялись европейцы, которые, будто бы потакая привычке потреблять алкоголь, демонстрировали талант к активным занятиям вне помещений, в том числе вождению автомобилей и управлению лодками и летательными аппаратами [Bai 1941a: 8]. Схожее, еще более негативное восприятие употребления спиртного различными народами отмечается в работе Мириам Кингсберг, посвященной Сакаи Ёсио, известному профессору медицинского колледжа при Токийском имперском университете. В 1930-х гг. Сакаи считал, что потребление алкоголя японцами связано с их этнической «активностью» в противоположность «летаргии» китайского народа, курившего опиум [Kingsberg 2009: 42–43].

Опиум распространялся в китайском обществе по сложным сетям торговых путей и личных взаимоотношений. Известно, что император династии Мин Чжу Ицзюнь (гг. прав. 1572–1620), правивший под девизом «Ваньли»[44], многие годы отсутствовал при дворе, в том числе и по причине своей привязанности к опиуму. Однако еще более существенным для китайского общества в целом в период династии Цин было распределение опиума посредством практики хуэйби – системы отклонений или отводов, которые предполагали регулярное превентивное отстранение от должностей и ротацию чиновников во избежание злоупотреблений. Как отмечает Чжэн Янвэнь, бюрократы не расставались со своими привычками, распространяя в обществе рекреационное потребление опиума, подтачивающее империю [Zheng 2005: 81]. Карьеры официальных лиц корнями уходили в конфуцианские представления о моральном долге. Однако по мере того, как все больше чиновников начинало употреблять опиум, эта страсть становилась для многих из них пагубной, поскольку они постепенно утрачивали способность исполнять свой долг. По мере распространения опиума среди низших сословий наркотик все больше ассоциировался с негативными последствиями его потребления. В конечном счете такой ход мыслей привел к требованиям искоренить рекреационное потребление опиума во имя спасения империи, а позже – и всего китайского народа [Zhou 1999: 171]. Позднейшие политические лидеры, в том числе вдовствующая императрица Цыси (1835–1908 гг.) и председатель КНР Мао Цзэдун (1893–1976 гг.), публично осуждали опиум, осознавая при этом его значимость: по слухам, Цыси и сама покуривала наркотик, Mao же во времена войны сопротивления Японии и гражданской войны использовал опиум в качестве источника доходов Коммунистической партии Китая.

Итогом дискуссии о рекреационном потреблении опиума во времена династии Цин стало официальное признание интоксиканта незаконным товаром. К 1830-м гг. на фоне массового потребления наркотика, сильного оттока капитала и зависимости доходов крестьян от выращивания мака критики требовали [от властей] действий [Bello 2005: 275]. Если ранние реформаторы винили в импорте опиума отдельных торговцев, стремящихся к личной выгоде, то к 1830-м гг. бремя ответственности за опиумную торговлю переложили на иностранные правительства, порицаемые за вред, причиненный народу Китая [Xin Manzhou 1941: 29]. В 1838 г. император Айсиньгёро Мяньнин (гг. прав. 1820–1850), властвовавший под девизом «Даогуан»[45], направил чиновника Линь Цзэсюя (1785–1850 гг.) в южный порт Гуанчжоу, чтобы раз и навсегда ликвидировать опиумную угрозу. Неподкупного Линя иностранцы встретили неласково. Вскоре стало очевидно, что манипулировать чиновником не получится. Линь приказал сдать запасы опиума и незамедлительно уничтожил свыше миллиона килограммов наркотика, чем вызвал бешенство торговцев, потребовавших вмешательства Великобритании. Разразилась Первая опиумная война (Первая англо-китайская война). Подписанный по ее окончании Нанкинский договор 1842 г. стал первым в серии «неравноправных соглашений», навязанных династии Цин. Порты Китая были открыты для британских торговцев, миссионерам обеспечивался более свободный доступ в страну, британцы получили Гонконг и огромные денежные средства. И все это без упоминаний опиума. Затягивание сроков исполнения договора со стороны династии Цин привело ко Второй опиумной войне (Вторая англо-китайская война), кульминацией которой стала оккупация британцами китайской столицы – Пекина – и уничтожение грабителями Старого Летнего дворца. Сохранившиеся до наших дней руины комплекса остаются ярким свидетельством агрессии иноземных империалистов в отношении Китая.

К концу 1800-х гг. британцы практически отказались от опиумного бизнеса. Большую часть опиума производили и потребляли на внутреннем рынке китайцы. Опиумная торговля продолжала оставаться доходным, но вызывающим еще долгое время разногласия предприятием и после отмены британского господства. Местному китайскому опиуму составляли конкуренцию его импортировавшиеся из Персии и действовавшие намного сильнее варианты. Попытки искоренить рекреационное потребление опиума продолжались. Дэвид Белло и Джойс Мэданси указывают, что относительно успешные меры по введению ограничений пришлись на 1906–1911 гг., заключительные годы правления династии Цин, однако эффективность мер в долгосрочной перспективе сильно ограничивалась зависимостью доходов местных властей от опиума[46]. Еще одну антиопиумную кампанию проводили на Тайване с 1895 г. японцы, которые в то время взяли остров под свою власть[47]. Официальные лица Японии решились на легализацию опиума на территории колонии для контроля его роста и дистрибуции. Их целью была постепенная ликвидация рекреационного потребления опиума. Была основана Опиумная монополия, призванная обеспечить полицейский надзор за притонами и дилерами и ввести обязательные медицинские осмотры для зарегистрированных наркозависимых. Все доходы [монополии] направлялись на общественное здравоохранение и образование [Meyer 1998: 189]. Гото Симпэй (1857–1929 гг.), первый генерал-губернатор Японии на Тайване, выступал ведущей фигурой в борьбе против опиумной зависимости. Гото отстаивал постепенный отказ от приема опиума наркозависимыми под наблюдением врачей в противовес открытой криминализации потребления наркотика[48]. По его оценке, на ликвидацию зависимости от опиатов на Тайване потребовалось бы пять десятилетий[49]. Свою систему Гото внедрял с 1896 по 1906 г., после чего его перевели на другой пост для осуществления контроля за соблюдением японских интересов в Корее и Маньчжурии [Meyer 1998: 188]. Политический курс Гото на Тайване в дальнейшем послужит моделью для схожих мероприятий в Маньчжоу-го, чему посвящена следующая глава.

В период милитаристов (1916–1927 гг.) опиум играл ключевую роль в обеспечении финансирования местных вооруженных сил, которые после завершения Первой мировой войны (1914–1918 гг.) неуклонно увеличивались в размерах. «Военные бароны» искали средства на закупку оружия у европейских держав. Существует множество документальных подтверждений причастности китайских милитаристов к торговле наркотиками. В частности, еще в 1924 г. Хуай Инь в статье для Shengjing Times порицал милитаристов как зацикленных на себе приспешников империализма. По его мнению, чем дольше они будут оставаться у власти, тем меньше вероятность достижения какого-либо прогресса по снижению показателей рекреационного потребления опиума [Huai 1924: 1]. Хуай замечает, что милитаристы оказались роковым образом привязаны к военному делу и опиуму. Автор призывал к «революции простого люда», которая, с его слов, должна была устранить как милитаристов, так и опиум. Один из наиболее выдающихся милитаристов, Чжан Цзолинь с северо-востока Китая, связал доходы от продажи опиума со своей попыткой взять под контроль весь Китай. Огромные суммы, получаемые от реализации наркотиков, тратились на покупку вооружений, что в дальнейшем приводило к дестабилизации общества и оказывало столь заметное влияние на жизнь в Китае вплоть до конца XX в. Во время правления Чжан Сюэляна, сына «старого маршала», Жу Гай замечал, что, хотя японцы ввели эффективные меры по контролю за рекреационным потреблением опиума на Тайване, аналогичные меры на территории Китая представляются практически нереализуемыми по причине огромной площади страны и значительного присутствия вооруженных сил [Ru 1930c: 7].

Вне зависимости от мрачных предсказаний Жу, продолжались попытки прогибиционизма, зачастую предлагавшие, как отмечают Франк Дикёттер, Ларс Лааман и Чжоу Сюнь, «лечебное снадобье, еще более страшное, чем само заболевание»: расширяющаяся коррупция, формирование криминального подкласса и растущая популярность «альтернатив» опиуму, в том числе героина и морфина [Dikötter et al. 2004: 207]. На территории Китайской республики 1935 г. был отмечен официальным введением Чан Кайши в действие шестилетнего плана по ликвидации рекреационного потребления опиума. Этот проект представлял собой, по мнению Аллана Баумлера, успешное сочетание разнообразных программ, нацеленных на обеспечение контроля над распространением опиума с учетом национальных особенностей китайского общества. Чан стремился «контролировать как истоки “опиумного вопроса”, так и подбор подходящих методов для его решения» [Baumler 2007: 7]. Посредством мер контроля, торговых ограничений и подавления, в том числе казни, наркоманов, националисты трансформировали опиумную эпидемию, в которой многие видели угрозу существования китайского государства, в «обычную социальную проблему, сравнимую с любой другой» [Ibid.]. Небольшие пилотные проекты по увеличению продаж и усилению контроля над опиумом в таких националистических опорных пунктах, как город Ханькоу[50], в конечном счете способствовали централизации власти Чан Кайши над все более регулируемым сектором промышленности, закладывая тем самым основы для политики коммунистов в отношении контроля над наркотиками после 1949 г. Последние научные исследования свидетельствуют, что режим Гоминьдан выступал мощной силой в изменении отношения к опиуму в середине XX в. Впрочем, националисты были не единственными, кто занимался этим вопросом. Политический курс Чана схож с мерами, которые проводились в Маньчжоу-го, однако последние подвергаются столь нещадной критике в общественном дискурсе и научных исследованиях, что в них видят лишь прикрытие для подлых делишек японских милитаристов и предателей[51]. Тем не менее как мы увидим в следующей главе, рекреационное потребление опиума провоцировало общество к ретроспекции: люди пытались свыкнуться с тем, что они воспринимали как действия в их собственных или, по крайней мере, государственных высших интересах.

Эта глава представляла собой общий экскурс в исторически важные роли, которые алкоголь и опиум играли в китайском обществе. Указанные интоксиканты ценились за их лечебные и рекреационные свойства, однако с ними же были связаны трагические последствия – в результате экспансии иностранного империализма, социального спада и в конечном счете формирования пагубной зависимости. Спиртное и опиум – значимые потребительские товары, которые могут вызывать привыкание. Сотни лет они были частью представлений о китайском народе и сообществах китайцев в различных уголках мира. Считалось, что вызывают зависимость такие продукты потребления, как чай, сахар, кофе, сухофрукты и табак. На этот счет также возникали как положительные, так и отрицательные мнения[52]. Чрезмерное потребление этой продукции связывают с причинением вреда здоровью, при том что их умеренное потребление рассматривалось как потенциально полезное[53]. Что касается серьезных негативных последствий для общества и здоровья отдельных людей, особенно в части способности выполнять «соответствующие» семейные функции, производить потомков или удержаться на работе, по меньшей мере к началу XX в. обостренность проблемы чрезмерного потребления алкоголя и опиума затмила опасения, связанные с иными способами времяпровождения, распространенными на северо-востоке Китая, где, в частности, курение табака стало, по некоторым сведениям, практически повсеместным[54].

Коммунистическая партия Китая смогла за короткое время добиться того, что не получилось ни у династии Цин, ни у милитаристов, ни у Китайской республики, ни у японцев. Правление Мао положило конец рекреационному потреблению опиатов и охладило пыл к продвижению алкогольной продукции. Однако с переходом Китая к политике открытости в 1970-е гг. и на фоне расширяющихся контактов КНР с международным сообществом в стране вновь появились наркотики. На этот раз, впрочем, их потребление не связывалось напрямую с иностранной агрессией. Индустрия производства спиртных напитков также с лихвой наверстала упущенное в годы правления Мао. Китайские и иностранные компании агрессивно рекламируют свою продукцию. Потребители же закупают алкоголь в невиданных с 1930-х гг. объемах. В настоящей главе мы рассмотрели, какие важные исторические прецеденты стоят за производством интоксикантов в современном Китае. В главе 2 мы представим алкоголь и опиум в контексте социума Северо-Восточного Китая в бурные десятилетия с начала до середины XX в.

Глава 2

Маньчжурия: исторический контекст

Северо-Восточный Китай периода династии Цин вплоть до 1912 г. находился под управлением маньчжуров, позже – под контролем милитаристов Чжан Цзолиня (гг. прав. около 1916–1928) и Чжан Сюэляна (гг. прав. 1928–1931), вплоть до учреждения японцами «марионеточного государства» Маньчжоу-го (1932–1945 гг.)[55]. Каждый режим стремился использовать производство интоксикантов в свою пользу. Потребление алкоголя имело в регионе давнюю историю. Коммерческое производство спиртного началось здесь не позже эпохи «Канси» (1661–1722 гг.) [Li 2003: 522]. Важность крепких напитков для Северо-Восточного Китая подчеркивает Фэн Ци, который подчеркивает, что алкоголь способствовал региональному развитию и играет принципиальное значение в понимании местной культуры [Feng]. Именно на эпоху «Канси», по всей видимости, приходится и первое появление на северо-востоке опиума. С течением времени крестьяне обнаружили, что местная почва содержит оптимальное для выращивания опиума сочетание суглинка и песка[56]. Культивирование наркотика началось примерно в 1860 г. [Nagashima 1939: 25–26][57]. К концу династии Цин, несмотря на попытку запрета в 1906 г., опиум стал на северо-востоке Китая одной из трех основных сельскохозяйственных культур [Jennings 1997: 78]. В первой половине XX в. алкоголь и опиум занимали в региональной экономике в равной мере существенное место. Вокруг их производства сформировалось множество вспомогательных предприятий, в том числе магазинов, постоялых дворов, ресторанов, питейных заведений и публичных домов[58]. Спиртное и опиум также стали заметной частью социально-налоговых режимов. Однако десятилетия милитаризма, оккупации и войны привели к фундаментальным изменениям в отношении людей к интоксикантам и их рекреационному потреблению[59]. В настоящей главе представлен обзор развития индустрии производства интоксикантов в Северо-Восточном Китае с конца Китайской империи до 1940-х гг., а также раскрывается особое значение алкоголя и опиума для жизни и администрирования рассматриваемого региона.

Ближе к концу династии Цин фиксируется значительное расширение индустрии производства интоксикантов. Опиум издавна ценился за его целебные свойства, особенно для лечения проблем с желудком и снятия болевых ощущений. В Северо-Восточном Китае он считался средством борьбы с периодическими вспышками чумы [Dikötter et al. 2004: 82]. Как и в других районах Китая, наркотик стал обязательным атрибутом высшего общества, в котором гостям его предлагали столь же обыденно, как табак или чай [Yang, An 1993: 427]. К концу династии Цин расширяющаяся торговля опиумом придала ему статус товара, «сравнимого со значением золота при освоении Калифорнии [в США]». Мигранты со всего Китая стекались в поисках работы в ряде сопредельных отраслей на северо-восток страны [Jennings 1997: 78]. Значение опиума отражается даже в местной речи: его урожаи дали повод обозначать начало осени как «сезон дыма» (яньцзи) [Yang, An 1993: 425]. Первые налоги на опиум были введены в 1885 г. В дальнейшем на него распространялись законодательные ограничения Цин [Nagashima 1939: 25–26].

Северо-Восточный Китай особо преуспел в производстве и распространении целого ряда опиатов, которые обозначали самыми различными наименованиями: (1) опиум был известен по фонетической записи с английского как апянь или япаянь, а по фонетической записи с персидского – как афужун, фужун и яжун, и также заслужил целый ряд дескриптивных наименований, в том числе даянь («большой дым»), хэйцзиньцзы («черное золото»), яшуанъянь («морозный дым цвета вороны»), яньту («дымная грязь»[60]) и яоту («лечебная грязь»); (2) героин, фиксировавшийся фонетически как хайлоинь и хайлоин, был известен под названиями баймянь и баймяньэр («белая мука»); (3) морфин транскрибировался как мафэй [Zhang 1941: 6][61]. В зависимости от цвета, опиум также называли байту («белая грязь»), хунту («красная грязь»), хунпицзы («красная кожа»), уа («черный опиум»), гуянь («дым дикого риса»[62]), хэйя («черный опиум») и усян («черный аромат»), а в зависимости от места производства – юньту («юньнаньская грязь»), цзяньту («фуцзяньская грязь»), чуаньту («сычуаньская грязь»), дунту («восточная грязь»), ситу («западная грязь»), янъяоту («иноземная лечебная грязь»), яняогао («иноземная лечебная паста»), янъяоянь («иноземный лечебный дым») и янъянь («иноземный дым»). Наконец, к 1930-м гг. были введены названия, отражающие юридический статус опиума: гуаньту («официальная грязь») или сыту («частная/контрабандная грязь»). Многообразие наименований отражает то, сколь широко использовались наркотики в регионе. Введение запрета в отношении столь прибыльных товаров, реализация которых создавала возможности для стремительного экономического развития и вносила разнообразие в досуг местных жителей, оказалось еще более проблематичным с учетом размеров региона, рассредоточенности его населения, ограниченных государственных ресурсов и разрозненных устремлений официальных лиц. Фермеры высаживали опиумный мак бок о бок с другими культурами или переключались исключительно на производство опиума (см. иллюстрацию 1). Рекреационное и медицинское использование опиума позволило ему занять совершенно особое место, с которого его было не так просто ниспровергнуть. За исключением ситуаций, когда чиновники были настроены резко против, опиумная промышленность развивалась стремительно.

Илл. 1. Поле опиумного мака. Источник: Underwood and Underwood (прекратили работу в 1940-х гг.). Из коллекции автора

Алкоголь также был весьма популярным потребительским товаром. Чжан Хуэйнуань отмечает, что предпочтения местных жителей сформировались под влиянием холодных зим, социальных факторов и традиционного скотоводческого уклада жизни [Zhang 2008: 21]. Чжан указывает, что привычка принять на грудь сформировала особый характер китайцев с северо-востока страны: «грубоватые», но решительные и щедрые [Ibid.: 52]. Коренные жители этого региона, в том числе народы, которые сейчас известны нам как маньчжуры и монголы, распивали спиртное и в особенности забродившее молоко на публичных мероприятиях: например, демонстрируя гостеприимство при приеме людей у себя дома и для того, чтобы скрасить затяжные зимы [Jiang 2006: 84][63]. Маньчжуры также славились своим горным виноградным вином амулу[64]. Коммерческое производство крепких напитков издавна было частью истории региона. Налоги на алкоголь были введены здесь еще в 1775 г., в период «Цяньлун»[65] (1736–1796 гг.). «Лаолункоу» (буквально «Пасть старого дракона») – одно из самых популярных вин региона – начал в 1662 г. производить в коммерческих масштабах Мэн Цзыцзин, уроженец провинции Шаньси. Сообщается, что в 1692 г. император Айсиньгёро Сюанье (девиз правления – «Канси»), находясь в Фэнтяне[66] с визитом с целью почитания памяти предков, попробовал вино и приказал начать изготавливать его для своего двора. Позже потомки правителя наслаждались этим напитком во время собственных поездок в регион[67]. Поражает воображение, что уже к 1663 г. ежегодно производилось около 175 тысяч литров спиртного напитка под названием «Илунцюань» («Родники Илун»)[68]. Фэнтянь и Ляоян стали двумя основными центрами производства алкоголя [Маньчжурия 1922: 43]. Расширение сельского хозяйства и прибытие в регион ханьцев и иных мигрантов в середине-конце правления династии Цин способствовало разработке напитков на основе зерна и фруктов. В их числе – дистиллированный алкоголь, в частности байцзю (местное производство на основе кукурузы) и гаолянцзю (популярное вино с северо-востока Китая, в основном производится из китайского сорго или гаоляна)[69], ферментированные вина, в частности шаосинцзю («шаосинское» рисовое вино) и хуанцзю («желтое» вино, в особенности из пшена); и путаоцзю (виноградные вина). Все эти напитки пользовались популярностью и зачастую производились на дому. О широчайшем ассортименте крепких напитков рассказывает выпускник Гарвардского университета Нельсон Фэрчайлд (1879–1906 гг.), который работал в Фэнтяне в начале 1900-х гг. В письме матери от 11 октября 1906 г. Фэрчайлд перечисляет (в дополнение к кофе и чаю) спиртное, которое предлагалось на ужине, устроенном тамошним наместником: «Мы начали с портвейна, потом перешли к белому вину, затем подали пиво, под самый конец – шампанское и мятный ликер [crème de menthe]!»[70] Становится очевидно, что по меньшей мере к началу 1900-х гг. потребители могли выбирать из длинного списка алкогольных напитков. К тому времени производство спиртного в Харбине достигло такого размаха, что вместе с растительным маслом и мукой алкоголь являлся одной из трех основных отраслей городской экономики[71]. О мультикультурализме Харбина свидетельствует тот факт, что в первые годы XX в. здесь было открыто свыше 20 предприятий по производству алкоголя, среди основателей которых были китайцы, чехи, немцы, греки, японцы, поляки и русские[72]. Мигранты, быстро растущие города и зарождающийся средний класс – все эти факторы способствовали развитию алкогольной промышленности.

Влиянию на регион русских и значению Харбина посвящены две важные работы: «Администрирование колонизатора» Блейна Чейссона и «До ст. Харбин» Дэвида Вольфа [Chiasson 2010; Wolff 1999]. Именно в Харбин русские завезли напиток, которому было суждено приобрети в Китае особую популярность – пиво [Contemporary Manchuria 1939: 71]. Первое предприятие по производству пива в Китае – «Улубулевская пивоварня»[73] (сейчас – «Harbin Brewery») – была основана в Харбине в 1900 г. Названа она была по имени своего создателя, имеющего польские корни русского[74]. Современники отмечали несколько преимуществ Северо-Восточного Китая в производстве пива: дешевый уголь, недорогая рабочая сила и изобилие высококачественной воды. Однако эти благоприятные факторы дополнялись серьезными проблемами: русские крестьяне начали выращивать хмель в регионе еще в 1918 г., однако необходимость импортировать сырье из Чехословакии и Германии все еще сохранялась. В частности, пивоварни в Фэнтяне работали исключительно на немецком сырье. Суровые зимы предполагали использование специальных чехлов для укрытия пивных бутылок, а также транспортировку и хранение этих бутылок в обогреваемых транспортных средствах и складах [Contemporary Manchuria 1939: 78]. Указанные факторы вели к возрастанию стоимости производства. Впрочем, вопреки таким масштабным сложностям, Харбин стал одним из крупнейших центров производства алкоголя на северо-востоке Китая и одним из основных рынков реализации пива в Поднебесной. Поразительно, но не прошло и десяти лет, как пивоварни в Харбине вышли на производство свыше миллиона бутылок пива в год [Ha’erbin].

Двум напиткам – водке и саке – удавалось снискать любовь потребителя с большим трудом[75]. Водку начали производить в Северо-Восточном Китае в 1897 г., однако потреблялась она в ограниченных объемах в силу общего отсутствия интереса к напитку, высоких налоговых ставок и ослабления влияния России после событий Русско-японской войны (1904–1905 гг.) [Contemporary Manchuria 1939: 71]. Тем не менее, в декабре 1903 г. консул США в портовом городе Нючжуан отмечал, что в Харбине работало восемь предприятий, «способных ежедневно обеспечить потребителей тысячей русских ведер водки[76]» (цит. по: [Wolff 1999: 38]). Японцы привезли с собой в регион саке, однако его распространение сдерживали предпочтения китайцев, стоимость напитка, а позже и ограничения на потребление риса[77]. Высокое качество местной воды, которое считалось большим преимуществом для производства саке, особо отмечалось всегда. Однако главный элемент для приготовления напитка – рис – импортировался из Японии или Кореи. Пенелопа Франкс детально описывает, как с 1870-х гг. саке становится одним из ключевых промышленных товаров Японии [Francks 2009: 135–164]. По мере нарастания потока мигрантов в Северо-Восточный Китай расширялось и производство этого напитка[78]. К 1910 г. саке уже производилось в городе Далянь[79], с 1916 г. – в Фушуне [Contemporary Manchuria 1939: 63]. В отличие от пива, водка и саке пользовались популярностью по большей части в тех сообществах мигрантов, которые, собственно, принесли их в Китай[80].

Поздняя Цин была отмечена бурным ростом производства алкоголя и опиума даже в условиях ограничений в отношении последнего. Как мы отмечали в главе 1, недавние исследования уделяют особое внимание успехам кампаний против рекреационного потребления опиума в последние годы правления маньчжурской династии. Однако эти меры были предприняты слишком поздно и не помешали процветанию на северо-востоке Китая опиумной индустрии. Сменивший Цин режим номинально продолжал вводить запреты на рекреационное потребление опиума, параллельно поощряя расширение производства, потребления и налогообложения алкоголя. На пути производителей в обеих сферах существовали препятствия, однако в период Китайской республики они смогли улучшить производственные показатели, обеспечивая правителей финансами, а потребителей – безграничными удовольствиями и проблемами. Спиртное и опиум ценились как источники доходов и как важные потребительские товары, которые воспринимались одновременно и как часть почитаемых местных традиций, и как символы гнетущих реалий. Алкоголь, как и любые иные потребительские товары, рекламировали по обычаю, который, как отмечает Юй Сюэбинь, восходил к формированию единого Китая при династии Цинь: у питейных и прочих заведений развешивались плакаты [Yu 2002: 47]. Юй детально расписывает формы и цветовые решения таких вывесок, которые обычно представляли собой снабженную текстом желтую ткань в форме бутылей из тыквы или алкогольной тары с черной, красной или голубой каймой; зачастую эти плакаты украшались привлекательными красными подвесками[81]. Вывески извещали потребителей о наиболее популярной продукции заведения и предлагали гостям самим отведать их специалитеты. Часто реклама дополнялась изображениями, чтобы ее могли понять и те, кто мог не разобрать соответствующие китайские иероглифы[82]. Вывески придавали скучным коммерческим зданиям, которые сами по себе обычно не производили особого впечатления, местный колорит и красочность. В крупных городах улицы особенно пестрили всевозможными плакатами и вывесками, рекламирующими самые разнообразные предприятия, от сапожных мастерских до магазинов табака. С 1910-х гг. подобные практики продвижения товаров и услуг нашли применение и в печати.

Историки анализировали режим Чжан Цзолиня с разных позиций, однако все они сходятся во мнении, что процветание, сопутствующее началу его правления, к середине 1920-х гг. начало замедляться. Рональд Сулески пишет, что в начале 1920-х гг. регион «переживал период динамичного экономического роста, который не наблюдался в других районах Китая» [Suleski 2002: 210]. Тим Райт замечает, что Северо-Восточный Китай демонстрировал «более высокие показатели благополучия и коммерциализации», чем остальная Поднебесная [Wright 2007: 1076]. Это развитие подпитывало амбиции Чжана относительно возможности взять под свой контроль весь Китай. Стремление к расширению собственной власти делало для него весьма привлекательным введением налогов на потребительские товары, в частности, на алкоголь и опиум[83]. В течение всех 1920-х гг. военные расходы Чжан Цзолиня провоцировали повышение налогов, которые ложились на население еще более тяжелым бременем на фоне природных бедствий и политической нестабильности. Наметился экономический спад. Райт указывает, что небольшое сокращение ВВП стало последствием давних структурных преобразований, более всего связанных с изменениями, касающимися основного экспортного продукта (сои) [Wright 2007: 1075]. Говоря о качестве жизни населения, Сулески подчеркивал, что «безграничное правление милитаристов» в середине 1920-х гг. привело к тому, что «у людей безжалостно отнимали все средства и собственность, которые у них были» [Suleski 2002: 216]. Герберт Бикс рассчитал, что средние ежегодные доходы крестьянских семей упали с 170 юаней в 1927 г. до 81 юаня в 1931 г. и 57 юаней в 1933 г. [Bix 1972: 430]. Последние годы эпохи правления милитаристов были отмечены общим снижением качества жизни всего населения в целом[84].

Великая война (1914–1918 гг.), которой суждено было стать Первой мировой войной, и революция в России (1917 г.) замедлили рост многих секторов алкогольной промышленности Северо-Восточного Китая. Спад в деятельности обострился кратким запретом на спиртное со стороны России. Так, в 1914 г. продажи байцзю и пива сократились по сравнению с показателями 1913 г. на треть[85]. Некоторые местные производители – в частности, базирующаяся в Фэнтяне марка «Лаолункоу» (буквально «Пасть старого дракона») – отметились ростом на фоне снижения конкуренции со стороны иностранных компаний после того, как регион покинули европейцы, а маршруты поставок были нарушены [Shenyang 1993: 5–6][86]. В 1916 г. руководивший регионом милитарист Чжан Цзолинь, желая повысить доходность отрасли, создал алкогольно-табачную монополию. В результате стоимость товаров увеличилась примерно на 12 %, взимаемых с производителя в виде налогов. При этом никакой единой тарификации налогов в регионе не было выработано[87]. В августе того же года российская администрация Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) в Харбине[88] призвала ввести запрет на производство, куплю-продажу и потребление алкоголя в радиусе 80 км от линий КВЖД, в результате чего возник конфликт с китайскими компаниями розничной торговли и, весьма вероятно, значительным числом потребителей [Ha’erbin]. 12 июня 1917 г. в Цзилине состоялась встреча с участием руководства КВЖД и местных китайских жителей, в результате которой последние обратились в органы иностранных дел с просьбой отказать российской стороне в этой инициативе. Тем не менее, уже 10 июля КВЖД приказала закрыться всем профильным магазинам в пределах ее сферы контроля, в том числе 740 заведениям, собственниками которых были китайцы. Китайские розничные торговцы добивались отмены запрета, который был в конечном счете снят в феврале 1918 г. Производственные показатели постепенно восстановились в последующие три года[89].

В начале 1920-х гг. разразился новый скандал в связи с требованиями США предоставить обеспечение кредитов на железнодорожные нужды за счет налоговых поступлений за алкоголь и табак [Shengjing shibao 1919: 1]. Корреспонденты газеты «Шэнцзин шибао» осуждали такие требования как крайнюю форму проявления империализма, которая признавалась тем более отвратительной с учетом того, что в США в то время как раз проводилась политика «сухого закона» (1920–1933 гг.). Почему же, вопрошали китайские авторы, американцы пытаются получить прибыль с продукции, которая является незаконной в их собственной стране? Реакция на американские требования подчеркивает восприятие алкоголя как чего-то весьма существенного и важного. Критики утверждали, что предоставление американцам контроля над спиртным и табаком поставило бы под угрозу местные обычаи и принесло бы страдания обездоленным, поскольку оба продукта составляли часть повседневной жизни людей и по большей части производились местными предприятиями. Несмотря на такие обостренные дискуссии, рост налогов и падение доходов, в 1920-х гг. цены на алкоголь оставались сравнительно приемлемыми. Более того, отрасль переживала рост[90]. К концу 1920-х гг. только в Харбине ежегодно производилось почти два миллиона литров спиртного, в том числе больше 4,3 миллионов бутылок пива [Ha’erbin].

Алкоголь был для режима Чжан Цзолиня важным источником финансовых поступлений, однако еще более существенным генератором доходов являлся опиум. Как отмечает Рональд Сулески, «опиум был разводом на деньги, за счет которого Чжан пытался обеспечить свои притязания господствовать над всем Китаем» [Suleski 2002: 207]. Официально Чжан заявлял, что он поддерживает нормы Китайской республики, по которым опиум был вне закона, однако де-факто он «давал своим наместникам свободу в продвижении опиума или запрете его производства» [Jennings 1997: 79][91]. В феврале 1927 г. Чжан решил взять под свой контроль опиумный рынок и получать от него прямую выгоду. В региональном центре Фэнтянь было учреждено Бюро общего запрета опиума. В уездах, граничащих с трассами Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), быстро возросло количество «местных государственных розничных магазинов, которые, по иронии, назывались “аптеками запрета опиума”» [Jennings 1997: 80][92]. Еще в 1918 г., а затем и в 1928 г. консул Японии в Фэнтянь предупреждал власти, что по мере расширения рекреационного потребления опиума вовлечение японцев (по сообщениям, до половины всего японского населения в Северо-Восточном Китае) в наркоторговлю формировало резко отрицательное отношение к японцам иных групп населения [Driscoll 2010: 233–234]. В отдельных регионах, в частности провинции Жэхэ, для выращивания мака использовалось так много земли, что дефицит продовольствия приходилось восполнять за счет импорта продукции [Leng 1929: 7]. В некоторых местах были введены жесткие режимы инспекционной работы. Милитарист Тан Юйлинь (1877–1937 гг.) ввел на подконтрольной ему территории настолько неподъемные налоги, что многие крестьяне отказались от выращивания опиума [Nagashima 1939: 26]. Нагасима отмечает, что, когда генерал Чжу Цинлань (1874–1941 гг.) принял на себя командование Армией защиты железных дорог при КВЖД, он внедрил жесткую ограничительную политику, которая поставила на грань выживания предприятия, существовавшие вдоль трасс [Ibid.]. Сообщается, что инспекторы в провинции Аньдун наведывались в опиумные предприятия до четырех раз в день [Shengjing shibao 1927: 5]. Правительство Аньдун даже выдало им специальную униформу: темно-серые брюки и фиолетовый пиджак с вышитыми на плече словами: «запрет на курение». Введение униформы было воспринято положительно, поскольку упрощалась визуальная идентификация инспекторов. Форма также невольно мешала их работе, поскольку теперь они не могли незаметно смешаться в заведениях с обычными посетителями. В отдельных регионах, в том числе Аньдун, проводились кампании по поощрению воздержания от потребления опиума, табака и алкоголя. Однако вся эта продукция оставалась по-прежнему широкодоступной [Shengjing shibao 1931a: 5].

Доходы от реализации опиума обогащали и государство, и частных лиц. Северо-Восточный Китай превращался в один из крупнейших рынков наркотиков Восточной Азии. В 1928 г., после организованного японцами убийства Чжан Цзолиня, контроль над Северо-Восточным Китаем перешел его сыну, Чжан Сюэляну. В 1929 г. он вновь ввел запрет на опиум, чтобы идти в ногу с законодательством Китайской республики. Аналогичным образом Чжан Сюэлян – безрезультатно – запретил выращивание мака [Lu 1993: 445]. По оценкам американских исследователей, в 1920-х гг. в Харбине действовало около тысячи незаконных коммерческих предприятий, связанных с опиумом. Они торговали персидским и японским опиумом, а также синтетическими наркотиками [Dikötter et al. 2004: 170]. Харбин, с примерным количеством наркоманов 10 тысяч среди русского населения и 50 тысяч среди китайского населения [Ibid.: 187], оказался одной из наиболее значимых площадок для реализации наркотиков на востоке Азии. Для обозначения наркоманов здесь даже было в ходу смешанное китайско-русское слово «дамафэнэр», или буквально «помешанный на конопле»[93], [94]. Столь широкое потребление наркотиков имело значительные социальные последствия. Газеты постоянно трубили об опиумном бедствии. В 1929 г. по оценкам доктора Моринаки, работавшего в Маньчжурском медицинском училище в Фэнтяне, примерно от четверти до половины людей, содержащихся в тюрьмах Северо-Восточного Китая, употребляли наркотики [Dikötter et al. 2004: 170]. В конце 1920-х гг., по мере увеличения цен на опиум, многие потребители перешли на более дешевый и действующий сильнее морфин, «отказываясь от черного в пользу белого» [Shengjing shibao 1916a: 5]. Врачи и другие специалисты по вопросам здравоохранения начали применять инъекции морфина, чтобы помочь наркоманам постепенно отказаться от опиума. Сообщается, что Чжан Сюэлян лично проходил такую процедуру в Пекине, когда японцы вторглись в Маньчжурию в 1931 г. Милитаристы ушли, их сменили иностранные оккупанты, а опиум и алкоголь как были, так и остались.

Руководители Маньчжоу-го публично заявляли, что политика по борьбе с токсическими веществами связана с их «осознанным и смелым научным экспериментом» (цит. по: [Yamamuro 2006: 4]) с целью установления, как выразился Прасенджит Дуара, «прогрессивной современной политической системы» [Duara 2003: 75], в которой не будет места милитаризму, коммунизму и западному империализму. Они также говорили о намерении покончить с «махинациями англичан» по отравлению [населения] интоксикантами [Liu 1941: 4]. Поборники Маньчжоу-го видели в нем самое современное государственное образование в мире, где лучшие восточноазиатские традиции, в особенности конфуцианская идея вандао – буквально «путь правителя» или философия добродетельного правления, – сопрягались с западной наукой и материализмом. Учреждение в 1932 г. Маньчжоу-го сулило экономические преобразования, в том числе в области коммерческого производства и потребления интоксикантов. Хроническое недофинансирование Японией своего империалистического проекта, согласно исследованиям Майкла Барнхарта, Алана Баумлера, Мириам Кингсберг и Ямада Гоити [Barnhart 1987; Baumler 2007; Kingsberg 2009; Yamada 2002], делало контроль за этими интоксикантами еще более притягательным источником доходов. При Маньчжоу-го местная алкогольная промышленность была подвергнута укрупнению сначала на неформальном уровне, а потом и в соответствии с государственными распоряжениями. В 1932 г. был введен закон «Об опиуме», который зафиксировал нормативные рамки для реформирования опиумной торговли под руководством японцев. Оккупанты хотели поскорее взять под свой контроль «традиционные отрасли, которые в наибольшей степени отвечали интересам китайцев». «Тем самым японцы усиливали свое влияние на экономику в целом» [Sun, Huenemann 1969: 76]. Правительство Маньчжоу-го реализовывало политику поощрения роста в отдельных отраслях – в особенности в строительстве, которое за несколько лет обеспечивало восстановление экономики. Кан Чао замечает, что в 1930-е гг. производство «под японской опекой» представляло собой «весьма динамичный сектор» [Kang 1983: 15]. В середине 1930-х гг. британский консул даже говорил об «увеличении благосостояния населения в целом» [Wright 2004: 1105]. Однако Герберт Бикс замечает, что если кто-то во времена Маньчжоу-го и процветал, то это было не местное население и даже не японские переселенцы, а такие крупные госпредприятия, как, например, ЮМЖД [Bix 1972: 438].

После японского вторжения Квантунская армия[95] взяла под свой контроль Северо-Восточный Китай. Маньчжурия с ее обширным производством интоксикантов представляла собой крайне сложный для управления регион. Официальные лица Маньчжоу-го пытались обосновывать создание нового государства с позиций спасения народа от различных напастей, в том числе зависимости от токсичных веществ. По расчетам сотрудников ЮМЖД, по состоянию на октябрь 1931 г. «примерно 5 % от общего населения [региона] в 30 миллионов человек, то есть 1,5 миллиона человек, злоупотребляли опиумом и другими наркотиками» [Jennings 1997: 83]. Новейшие оценки свидетельствуют о том, что в первые годы в Маньчжоу-го было гораздо меньше наркоманов: Люй Юнхуа называет цифру в 200 тысяч, Цзяо Жуньмин – около 30 тысяч [Lü 2004: 40; Jiao 2004: 283][96]. На данный момент мы опустим подобные разночтения в статистике. Редакторский состав «Ежегодного альманаха Маньчжоу-го» заявлял, что японцам пришлось осуществить интервенцию в регион для того, чтобы спасти местное население: «курение опиума является в некотором смысле историческим недугом, унаследованным от представителей маньчжурской и монгольской расы», который лишь обострился при жестком правлении ханьцев [Маньчжоу-го 1942: 731]. Чиновники Маньчжоу-го осуждали декадентство местного общества, открыто заявляя, что «весь штат должностных лиц, по всей видимости, состоит из ревнителей Морфея» [Ibid.: 728]. В новом государстве официальные лица и антиопиумные реформаторы публично клеймили опиум как «заклятого врага человечества» и призывали к ограничению его культивации и запрету на его импорт[97]. Для изучения успешного опыта японцев в этой области чиновникам предлагалось совершать поездки в Корею и на Тайвань. Незамедлительно приступили к составлению закона Маньчжоу-го «Об опиуме», который был введен в действие в ноябре 1932 г. Нормативно-правовой акт требовал вводить контроль над производством и распространением опиума таким образом, чтобы «постепенно снизить [его рекреационное потребление], и в конечном счете покончить с корнем зла»[98]. Согласно закону «Об опиуме», разрешения на курение опиума выдавались совершеннолетним наркоманам-неяпонцам, которым предстояло вступить на путь реабилитации[99]. Опиумная монополия Маньчжоу-го (далее – Монополия) приступила к надзору за исполнением закона «Об опиуме» в начале 1933 г.

Монополия была запущена с большой помпой и преподносилась как краеугольный камень проекта Японии по привнесению в Восточную Азию современности и демонстрация благих намерений Маньчжоу-го. В соответствии с общегосударственной политикой рекреационное потребление опиума порицалось. В частности, осуждение наркомании было давней традицией в «Шэнцзин шибао», крупнейшей региональной газете на китайском языке. Рана Миттер отмечает, что, несмотря на все попытки официальных властей контролировать СМИ, «Шэнцзин шибао» «ни в коей мере не была грубым инструментом пропаганды во время присутствия японцев в регионе» [Mitter 2003: 156]. Материалы об использовании наркотиков и бывших наркоманах, которые были направлены на информирование общественности об опасности опиатов, регулярно соседствовали в заголовках с ведущими новостями. Среди самых репрезентативных сюжетов были «Послание одурманенного» и «Дискуссия о запрете опиума» [Ah 1941: 5; Yue 1941: 5]. В материалах постоянно прослеживается критика несоблюдения законов частными лицами и лицензированными предприятиями, задействованными в торговле интоксикантами. Целеустремлённое просвещение публики о цене, которую приходится платить за наркоманию, указывает на искренность придерживавшихся антиопиумных позиций реформаторов, которые требовали проводить агрессивную политику по ликвидации наркотиков и преодолению страданий среди народных масс. Многие лица настаивали на необходимости обеспечивать наркозависимых заботой. Так, премьер Маньчжоу-го Чжэн Сяосюй (1860–1938 гг.) указывал, что «наложение запрета [на опиум] при отсутствии лечения для наркоманов [походит на] возведение дамбы в нижнем течении без укрепления истоков реки» [Jennings 1997: 82]. В 1939 г. Т. Накасима заявлял, что те, кто выступал за немедленный запрет опиума, «лишь публично демонстрировали свое непонимание сути проблемы» [Nagashima 1939: 18]. Однако борцы против опиума, как мужчины, так и женщины, вели неравный бой против давно устоявшихся традиций потребления опиума, противостояния со стороны народных масс и официальных лиц, нехватки ресурсов и, скорее всего, самого важного фактора – алчности, которая формировала развитие отрасли по производству интоксикантов.

В Маньчжоу-го сформировались условия, в которых официальные лица, призванные исполнять закон «Об опиуме», способствовали торговле опиатами. Кэтрин Мейер демонстрирует, как чиновники «применяли риторику контроля над опиумом для ликвидации независимых конкурентов, а не для отказа от потребления опиума» [Meyer 1995: 197]. Японские химики, оптовые торговцы и импортеры обычно находились на вершине отрасли, в то время как в низовых розничных магазинах и опиумных притонах работали корейцы или китайцы. Ссылаясь на исследование Эгути Кэйити, Мириам Кингсберг указывает, что «до 90 % живших в городах Маньчжурии корейцев – около 600 тысяч человек – были торговцами опиумом» [Kingsberg 2009: 207]. Производство героина и морфина взяли под контроль Кэмпэйтай[100] (военная полиция) и Служба специального назначения (армейская разведка), которые вывели из региона последние европейские предприятия. Местные частные производители героина были вынуждены идти на сговор с вооруженными силами [Meyer 1995: 197]. В 1933 г. японский генерал Доихара Кэндзи (1883–1948 гг.), известный как Лоуренс Маньчжурский[101], заявил, что успех Японии в Маньчжурии принесли прибыльная торговля опиумом, оружием и женщинами [Yin 2008]. Агрессивные меры японцев по взятию под свой контроль промышленности при параллельном осуждении в СМИ рекреационного потребления опиатов столь сильно заклеймили наркоманов, что попытки их выявления и лицензирования провалились. К 1935 г. было официально зарегистрировано лишь 217 060 наркозависимых [Jennings 1997: 84]. Официальные лица признали, что те с неохотой шли на лицензирование, боясь, что их обложат налогами, принудят к труду или применят к ним иные наказания [Manchukuo 1941: 722]. Несмотря на широкое освещение повестки дня Монополии, на всей отрасли лежала тяжелая тень подозрений в отношении осуществления противозаконной наркоторговли и неоднозначного правоприменения.

Илл. 2. Церемония под руководством министра иностранных дел Се Цзеши (третий слева в заднем ряду) при участии премьер-министра Чжэн Сяосюя (второй слева в заднем ряду). Источник: Предоставлено Associated Press

Значительные проблемы для местной алкогольной промышленности формировались и на фоне усиления присутствия в отрасли как отдельных японцев, так и государственных структур Маньчжоу-го. В начале оккупации многие местные производители были просто выброшены с рынка под воздействием доминирующего японского влияния, растущих издержек, снижения доходов и перебоев с поставками зерна. Однако, вопреки всему этому, продажи алкоголя и, соответственно, налоговые поступления выросли: в 1933–1934 гг. было зафиксировано 7,96 миллиона юаней налоговых поступлений, в 1935–1936 гг. – 11,45 миллиона юаней [Jones 1949: 135]. В обоих случаях налоги, собранные от реализации алкоголя, были выше, чем в других секторах экономики, в том числе землепользовании, промышленности, горном деле, животноводстве и табачной отрасли [Ibid.]. Указанные солидные цифры подчеркивали значимость производства спиртных напитков. В равной мере о ценности алкоголя красноречиво свидетельствуют поправки, которые принимались в местные законы по части горячительных напитков. 1 июля 1935 г. вступил в силу закон «Об алкоголе» Маньчжоу-го. Потом он пересматривался в августе 1937 г., декабре 1937 г., марте 1939 г. и декабре 1940 г. Шестая редакция закона вступила в силу 30 августа 1941 г. Во всех случаях документ принимался в первую очередь для регулирования налогов и выдачи разрешений. В ходе внесения указанной серии поправок – в январе 1938 г. – была учреждена Алкогольная Монополия [Ibid.: 132]. Спиртные напитки имели место не только в политических документах, но и на официальных мероприятиях. На иллюстрации 2 мы видим, сколь значительную роль играл алкоголь на официальном собрании 15 сентября 1934 г. по случаю второй годовщины военных действий, которые привели к созданию Маньчжоу-го. Среди участников собрания – организатор мероприятия, министр иностранных дел Се Цзеши (1878–1946 гг.), официальные лица Японии и Маньчжоу-го, в том числе премьер Чжэн Сяосюй.

Инициированные японцами преобразования в сфере производства алкоголя прекрасно прослеживаются на примере пивной отрасли [Contemporary Manchuria 1939: 63–66][102]. В начале оккупации возобновился рост продажи пива[103]. Фэнтянь и Харбин превратились в важные центры производства, которые все более подпадали под японское руководство [Shengjing shibao 1936b: 12]. В 1934 г. множество небольших пивоваренных производств Харбина было объединено в четыре крупных предприятия: «Manchuria Hop and Beer Company», «Taxing Ltd. Brewery», «Oriental Brewery» и «Wanson Company» [Contemporary Manchuria 1939: 74]. В 1936 г. находящаяся в собственности японцев «Harbin Brewing Company» поглотила «Manchuria Hop and Beer Company» и «Taxing Ltd. Brewery»[104]. Пивоваренная промышленность была указана в законе «О контроле важных отраслей» от мая 1937 г. (Имперский указ № 66) [Kinney 1982: 9n9]. С 1931 по 1939 г. производство пива возросло более чем в 8 раз, с 80 тыс. ящиков в 1931 г. до 200 тыс. ящиков в 1936 г., 500 тыс. ящиков в 1938 г. и, наконец, 670 тыс. ящиков в 1939 г.[105] В указанную статистику не включены объемы импорта пива из Японии: в среднем 300 тыс. ящиков в год до 1931 г., к 1938 г. – 800 тыс. ящиков[106]. Пивоварни с японским капиталом были особенно хорошо представлены в Фэнтяне. В апреле 1936 г. «Manchuria Ale Company» – производитель марки «Хунсин» («Красная звезда», учреждена в Японии в 1935 г.) [Shengjing shibao 1936b: 12] – создал в Фэнтяне отделение. Сообщается, что на церемонии открытия присутствовал посол США [Ibid.]. Еще один крупный бренд – «Цзиньхэ» («Золотой журавль») – открыл в 1936 г. в Фэнтяне фабрику общей площадью 80 тысяч кв. м [Shengjing shibao 1936e]. Благодаря статьям в «Шэнцзин шибао», в которых подробно описывались новейшие производственные методы, популярность пива только увеличивалась. Журналист Цзюнь Цин объявил со страниц газеты пиво «модным напитком» [Jun 1937: 4]. При японцах пивоваренная отрасль разрослась. Причем чем быстрее развивалась индустрия, тем строже она контролировалась.

Основную конкуренцию пиву составляло китайское вино (гаолянцзю, шаосинцзю и хуанцзю), считавшееся «любимым алкогольным напитком среди маньчжуров» [Contemporary Manchuria 1939: 66]. По всей видимости, наибольшей популярностью среди вин пользовалось именно гаолянцзю. К концу 1930-х гг. в Маньчжоу-го действовало около 1000 коммерческих производителей напитка, а ежегодные объемы потребления гаолянцзю достигали 200 миллионов литров[107]. Любовь к гаолянцзю была не в радость японским производителям, которые стремились популяризировать иные спиртные напитки. Так, автор обзора «Пивоваренная индустрия Маньчжоу-го» рекомендует шаосинцзю, несмотря на его дороговизну, как «приятный напиток на любой вкус, который лучше всего подходит для китайских ужинов» [Ibid.: 67]. Хотя местные жители потребляли около 500–700 тысяч литров шаосинцзю в год, этот напиток, как и саке, по большей части пили японцы, которые держали под строгим контролем потребление риса – запрещенного для китайских подданных Маньчжоу-го продукта [Ibid.: 68]. Шаосинцзю изначально производили на востоке Китая, и перенести производство на северо-восток представлялось проблематичным по причине суровых зимних условий, которые могли уничтожить бактерии, необходимые для процесса брожения. Однако доктор Ямадзаки Хиякудзи справился с этим препятствием посредством проведения ряда экспериментов в отапливаемых помещениях. В результате в 1933 г. под управлением Судзуки Сабуросукэ и Накацукаса Хацутаро было создано предприятие по производству шаосинцзю «Manchuria Distilling Company» [Ibid.: 67]. К сожалению учредителей компании, их усилия не привели к росту популярности их продукта. Да, потребление саке повысилось, но лишь среди японских потребителей. К концу 1930-х гг. в Северо-Восточном Китае работало 73 фабрики по производству японского саке, в том числе 13 в Фэнтяне, который, таким образом, стал региональным центром по производству саке. В 1939 г. объем продаж саке в Маньчжурии достиг 16,7 миллиона литров, в том числе 12,5 миллиона литров, производившихся в Маньчжоу-го. Свыше половины этого объема поставлялось из Фэнтяня [Ibid.: 63]. Имелись и другие спиртные напитки, которые конкурировали за место под солнцем. В 1937 г. Фэн Сэнь замечал, что лучший алкоголь – местное байганьцзю («белое сухое вино»), которому, возможно, не уступало только бренди, но которое превосходило виноградные вина и хуанцзю [Feng 1937a: 9]. Еще один популярный вид алкоголя того времени – «Дунбэйфан» («Северо-восточная мельница» или «Северо-восточная мастерская»), который начали производить в 1930 г. и который с течением времени стал официальным спиртным напитком Маньчжоу-го: именно его подавали 26 марта 1934 г. на церемонии вступления на престол императора Маньчжоу-го Айсиньгёро Пуи (1906–1967 гг., гг. прав. 1934–1945), правившего под девизом «Кандэ»[108]. В дальнейшем «Дунбэйфан» часто подавали на государственных банкетах (http:// www.cnwinenews.com/ (дата обращения: 02.06.2022)).

В дополнение к коммерческому продукту очень большой популярностью пользовалось домашнее вино. В газетах сравнительно часто появлялись статьи, в которых рассказывалось, как нужно готовить алкоголь в домашних условиях [Leng 1933: 2]. Авторы превозносили домашнее вино как финансово доступный и качественный источник удовольствия: «Только вы поднесете бокал собственноручно произведенного вина к губам, как вашу душу переполнит чувство радости» [A 1936: 14]. Потребление домашнего вина позволяло не тратить много денег на потенциально некачественный и даже поддельный алкоголь, за который критики постоянного ругали розничных торговцев [Ibid.]. Так, Фэн Сэнь замечает, что в небольших лавках торговали спиртными напитками, от которых клиентам становилось плохо. Автор предполагает, что это было связано с подмешиванием в алкоголь некипяченой воды или голубиного помета, который, как считалось, придавал напиткам более пряный и горьковатый вкус [Feng 1937a: 9]. Фэн предупреждает покупателей, что нельзя давать себя дурачить искушением купить поддельное спиртное, ведь не стоит «слезать с коня после одного веяния приятного аромата» [Feng 1937b: 9]. Розничных продавцов также обвиняли в том, что они придавали побывавшим в употреблении бутылкам вид сосудов из-под импортных трехзвездного бренди или пятизвездного вина, продавая за 2–3 юаня под видом элитной продукции подделку, на производство которой уходило от силы 0,25 юаня [Leng 1931a: 4]. Считалось, что рядовых потребителей было легко сбить с толку в силу их неразборчивости в спиртных напитках, а также желания надлежащим образом развлекать гостей и дарить достойные подарки. В 1931 г. Лэн Фо отмечал, что даже если потребление поддельного алкоголя не было опасным для жизни, вероятность отравления и нанесения серьезного ущерба здоровью, тем не менее, имела место [Ibid.]. Подобные критические рассуждения о розничных торговцах в совокупности с падением семейных доходов способствовали производству крепких напитков на дому. Естественно, власти не могли оставить этот тренд без внимания. 1 августа 1935 г. были введены законы, регулировавшие вопросы домашнего производства алкоголя. При условии оплаты налогов за необходимые лицензии допускалось его личное потребление и потребление в ближайшем кругу семьи, не включавшем в себя членов домохозяйства, которые не были связаны с производителем кровными узами [Shengjing shibao 1935b: 2]. Кроме того, разрешалось производство не более 12,7 литров горячительных напитков в год на одну семью. Соответствующий сертификат стоил 5 юаней. Нарушение правил получения разрешений каралось штрафами от 10 до 500 юаней [Ibid.].

Как и в ситуации с опиумом, в начале 1930-х гг. выросло количество заведений по продаже и потреблению алкоголя. Окнами в барную культуру того времени выступают четыре открытки. На двух из них как снаружи, так и изнутри представлен расположенный в районе Ямагата-дори города Далянь бар «Саппоро»[109]. Верх здания украшен соответствующей вывеской (см. иллюстрацию 3). Над входом в бар выделяются надписи «ресторан», «бар» и «кафе» на английском языке, дающие основания предполагать, что для привлечения гостей хозяева использовали различные обозначения своего бизнеса. Ориентация на иностранцев заметна не только по использованию английских наименований, но и по витражному стеклу над дверью и по плакату на правой стороне здания, уверяющему, что здесь продаются «Лучшие зарубежные вина и крепкие спиртные напитки». Открытка также раскрывает для нас интернациональную атмосферу, которая царила в Ямагата-дори: «Саппоро» соседствует с «York Bar & Restaurant» и «пунктом обмена валюты». Слева от бара мы видим позирующих фотографу трех официанток, а справа выстроились в ряд три повозки рикшей. Внутри заведения нас встречает барная стойка, уставленная впечатляющей подборкой бутылок всевозможных размеров и форм (см. иллюстрацию 4). Столы накрыты белыми скатертями и сервированы стеклянными соусниками. На официантках, одетых на японский манер, – белые фартуки. Композиция подчеркивает, что женщины традиционно призваны обслуживать белокожих мужчин, которые расположились за столами в нарядной одежде по западной моде того времени. Хозяева желают представить свой бар как добропорядочное и элегантное, но в то же время экзотическое заведение.

Илл. 3. Открытка. Бар «Саппоро» снаружи. Источник: Коллекция автора

Открытка «Бывшие товарищи» работы русского художника Николая Богданова-Бельского (1868–1945 гг.) изображает двух белолицых мужчин, которые, распивая алкоголь в баре, ведут глубокомысленную беседу (см. иллюстрацию 5). Судя по облику товарищей, это образованные люди среднего достатка. На стенах виднеются плакаты, а столы застланы газетами. Помещение бара не поражает роскошью, но в нем прибрано. Ли Чжэнпин, который относит истоки барной культуры Харбина к эпохе белой эмиграции из России, замечает, что в таких заведениях устанавливалась внеклассовая атмосфера, которая способствовала общению, совместному распитию напитков и уважительному обмену идеями, в то время как раньше посетители подобных мест уделяли больше внимания участию в трапезах и прочих ритуалах [Li 2006: 280, 302]. Популярная писательница и артистка Ян Сюй (1918–2004 гг.) отмечает, что литераторы того времени часто встречались в таких барах в столице Маньчжоу-го Синцзине, чтобы обсудить последние публикации и поздравить друг друга с новейшими достижениями [Yang 1944a: 97]. Она также живописует благопристойное общественное пространство, которое составляли такие заведения. При этом подобные бары на иностранный манер не были для региона чем-то новым (вспомним давнюю традицию с рекламой алкоголя с помощью вывесок). В то же время не все люди считали питейные заведения респектабельными местами для развития добропорядочного бизнеса и встреч с людьми. Открытка времен поздней Цин изображает местную харчевню, подтверждающую тот факт, что питейные заведения могли быть как «сверхсовременными», так и весьма традиционными (см. иллюстрацию 6). Фотография демонстрирует, что импровизированная харчевня и работающий на улице фотограф привлекли внимание прохожих. В течение всех 1930-х гг. и 1940-х гг. в СМИ и популярной литературе активно муссировалась притягательная сила таких заведений. Бары и рестораны, как и опиумные магазины и притоны, критиковались как источники общественного разлада и места, завлекающие неискушенную молодежь в пучину порока[110]. Увеличение числа и видов заведений для распития напитков, потребления пищи и курения вызывало среди социальных реформаторов беспокойство, а с течением времени, по мере развертывания боевых действий в Азии, и среди официальных лиц. Доминирующие общественные нарративы ушли от превознесения алкоголя как маркера цивилизованности к его, наряду с опиумом, порицанию в качестве социального недуга.

Илл. 4. Открытка. Бар «Саппоро» внутри. Источник: Коллекция автора

В середине 1930-х гг. вслед за наращиванием коммерческого производства алкоголя все чаще отмечались и критические настроения в отношении его потребления. В газете «Харбиншичжи» («Городские ведомости Харбина») приводятся следующие данные: в 1932 г. общие объемы местного коммерческого производства спиртного составили примерно 2155 тонн; в 1935 г. – уже свыше 6090 тонн; в 1937 г. – более 9 тысяч тонн [Ha’erbin]. Судя по имеющимся данным, пик производства алкоголя на дому в Маньчжоу-го пришёлся как раз на 1937 г., поскольку осень 1936 г. была отмечена обильным урожаем зерна. Сообщается, что тогда же коммерческое производство крепких напитков выросло на 50 % [Shengjing shibao 1937i]. Объемы импорта также увеличились. В частности, чтобы поспевать за спросом со стороны японских солдат в Харбине, больше алкоголя начали завозить из Японии: в 1938 г. в город было импортировано около 3 миллионов литров японского спиртного; в 1939 г. – уже 4,5 миллиона литров; однако в 1940 г. произошел спад до чуть более 2 миллионов литров [Ha’erbin]. Все эти цифры ни в коей мере не гарантировали прибыльность отрасли в целом. В октябре 1934 г. цены на сельскохозяйственные культуры выросли примерно на 20 %, а цены на алкоголь примерно на столько же упали. Это привело к тому, что, например, производителям в Ляояне пришлось обращаться за финансовой поддержкой к властям [Shengjing shibao 1934a]. Цены увеличивались и в последующие годы. В 1935 г. 500 граммов байцзю можно было купить за 0,2 юаня; через четыре года – уже за 0,3 юаня [Ha’erbin].

Илл. 5. «Бывшие товарищи». Русская открытка. Источник: Коллекция автора

Начиная с 1937 г., по мере нарастания военных действий в Китае, наметилось еще большее усиление госконтроля над алкогольной промышленностью. Начались перебои с поставками ингредиентов для производства спиртного, а также и с импортом алкоголя, за исключением крепких напитков из Японии. 4 февраля 1938 г. было объявлено нормирование потребления алкоголя. Различным частям общества, в том числе семьям, армии и розничным торговцам (магазинам, ресторанам и барам), выделялись определенные объемы крепких напитков. Средние налоговые ставки выросли вдвое, до 80 % [Ibid.]. Коммерческих производителей алкоголя принуждали к закупке сырья исключительно у контролируемых государством поставщиков. В тяжелом положении оказались розничные продавцы. В 1938 г. прокатилась волна банкротств по причине растущих издержек и налоговых сборов [Shengjing shibao 1938f]. Статья в «Шэнцзин шибао» от 4 октября 1938 г. сообщает о росте прибыльности ресторанов и баров, отмечая при этом как исходящий от напитков странный запах, так и сведения о проблемах со здоровьем у выпивающих, что указывает на заполнение рынка поддельным спиртным [Shengjing shibao 1938c: 5]. Производство алкоголя на дому официально было под запретом, однако де-факто продолжалось как для личного пользования, так и для незаконных продаж.

Илл. 6. Харчевня времен династии Цин. Источник: Коллекция автора

Контроль японцев над алкогольной промышленностью вызывал беспокойство и гнев как со стороны тех, кого исключали из отрасли или обманывали, так и тех, кто настаивал на запрете спиртного. Однако критические настроения в отношении крепких напитков никогда не достигали размаха порицания опиума. Японцев осуждали за создание под видом Опиумной монополии «контролируемого бюрократией легитимного [средства] для сокрытия тайных планов империи». Торговля опиатами, по всей видимости, воспринималась как доходное дело, которое к тому же способствовало легитимизации участвующих в нем [Meyer 1995: 187]. Имевший самое скромное происхождение Нитанъоса Отодзо превратился в регионального опиумного барона. Ямаути Сабуро учредил Южно-Маньчжурскую фармацевтическую компанию, через которую он и другие производители пожертвовали Императорской армии Японии целых 50 тысяч юаней в обмен на получение знаков отличия на официальных военных церемониях; Ямаути даже заявлял, что сколотивший состояние на наркоторговле Фудзита Осаму профинансировал создание Маньчжоу-го[111]. Под управлением японцев находящийся по соседству портовый города Далянь трансформировался в «центр контрабанды опиума», в котором фиксировались самые высокие ежегодные показатели потребления морфина и кокаина во всем мире[112]. Критически настроенные китайцы называли закон «Об опиуме» аморальным «убийством людей без следов крови» [Qu 1993: 688]. Газеты часто публиковали статьи, порицавшие продажу мужьями собственных жен с целью поддержания своей пагубной зависимости от опиатов[113]. Например, в декабре 1933 г. пристрастившийся к морфину Хань Вэньмин из Харбина продал за 110 серебряных долларов Сунь Ханьчжуну свою супругу Ли, брак с которой дал ему сына и дочь[114]. В статье говорится, что Хань был обезображен следами от уколов и что от него исходила нестерпимая вонь. Все деньги, полученные от продажи жены, наркоман оставил в опиумном притоне. Особенно трагически выглядит «груда праха», образовавшаяся за западными воротами Мукдена: в нее без лишних церемоний стаскивали тела умерших или погибающих наркоманов. Представляется, что это было наиболее наглядное проявление неудач политического курса в области наркотиков во времена Маньчжоу-го (см. иллюстрацию 7)[115].

Правители Маньчжоу-го лично признавали, что опиум играл ведущую роль на всех уровнях государства, от жителей сельской глубинки до высочайших придворных чинов. В своей автобиографии «От императора к рядовому гражданину» (1964 г.) Пуи позже заявит, что одна шестая доходов Маньчжоу-го была получена от опиума[116]. Опиум принес императорскому двору процветание, отняв при этом у него в конечном счете жизнь. Сообщается, что супруга Пуи «Элизабет» – представительница почтенного маньчжурского рода Гобуло Ваньжун (1906–1946 гг.; гг. прав. 1934–1945) к 1943 г. была столь зависима от наркотиков, что не могла стоять без посторонней помощи [An 1994: 156]. Ее курильню, воссозданную для дворца в городе Чанчунь, можно посетить в наши дни. Императрица фактически символизировала собой подчиненное положение Маньчжоу-го по отношению к Японской империи и демонстрировала масштабы влияния опиумной индустрии режима. По имеющейся информации, спрос на опиум был настолько значительным, что продукт приходилось импортировать, в том числе из Кореи, которая в период с 1933 по 1941 г. поставляла в регион около 75 % производимого наркотика [Jennings 1997: 84]. Исследователи пытались найти способы увеличить процентное содержание морфия в маке и повысить производство морфина для импорта в Японию, чтобы сократить зависимость Маньчжоу-го от поставок из Германии[117]. Распространяясь по всем слоям общества, опиум становился одновременно и дешевле, и мощнее – комбинация качеств, которая не сулила ничего хорошего.

Илл. 7. «Груда праха» в Мукдене. Источник: Ассамблеи Бога, Департамент зарубежных миссий, «Свет Евангелия в Маньчжоу-го» [Assemblies of God 1937: 19]

В ответ на критику директор Совета по общим вопросам Маньчжоу-го[118] Хосино Наоки, в полной мере осознавая дурную славу, которую завоевала Монополия, заявил в 1936 г., что его правительство признает, что вред от опиатов перевешивает их пользу[119]. Официальные лица рьяно отвергали обвинения по поводу того, что государство получало от существования Монополии какую-либо выгоду, и настаивали, что доходы от последней составляли даже по самым высоким оценкам менее 10 миллионов юаней в год[120]. Эта цифра, доказывали они, не слишком значительна, ведь ежегодный объем реализации опиатов в Маньчжоу-го составлял примерно 180 миллионов юаней[121]. К тому же, по официальным данным, налоги на алкоголь приносили в государственную казну больше. Чиновники приводили подсчеты, показывающие, что ликвидация зависимости от опиатов позволит высвободить на промышленное развитие до 300 миллионов юаней в год, и провозглашали свое намерение добиваться достижения этой цели. Их критиков, впрочем, все эти доводы не останавливали. Комментаторы не прекращали говорить, что продолжение прибыльной наркоторговли под руководством японцев – свидетельство планов режима претворять в жизнь геноцид. Потребление опиатов стало, как никогда прежде, крайне политизированной темой.

К хору критиков присоединились и голоса с Запада, которые также порицали производство и торговлю опиатами в Маньчжоу-го. В 1934 г. известный американский синолог Эдгар Сноу поделился своими впечатлениями о ситуации в Маньчжоу-го на страницах Saturday Evening Post. Сноу подчеркивал, что Монополия «активно потворствовала как производству, так и потреблению» опиатов [Snow 1934: 84], и обвинял японцев в том, что «некогда прекрасный» Харбин превратился в «обитель живых мертвецов» [Ibid.: 81]. В 1938 г. итальянский секретный агент и наемник Веспа Амлето отмечал, что в Харбине «нет улицы, где не было бы опиумных притонов или магазинов по продаже наркотиков» [Amleto 1938: 102][122]. По его оценке, в Харбине действовало 56 «опиумных притонов» и 194 «лицензированных наркомагазина» [Ibid.: 102][123]. Хотя 250 специализированных заведений – значительная цифра, особенно для города с населением в полмиллиона с лишним человек, сомнительно, что такие притоны или магазины работали буквально на каждом шагу. Желая подтвердить свою аргументацию о намерении японцев «отравить весь мир», Амлето цитирует буклет, распространявшийся военным командованием Японии:

Таким высшим расам, как японцы, негоже потреблять наркотики. Лишь такие недостойные расы, как склонные к декадентству китайцы, европейцы и восточные индусы, демонстрируют склонность к потреблению наркотиков. Именно поэтому им суждено быть нашими слугами и с течением времени просто исчезнуть[124].

Подобная расистская риторика находит место и в публиковавшемся японцами «Ежегодном альманахе Маньчжоу-го», на страницах которого утверждалось, что маньчжуры и монголы в равной мере «исторически унаследовали» зависимость от курения опиума. В 1943 г. французский писатель русского происхождения Александр Перников указывал, что японцы стремятся к «моральному уничтожению» Маньчжурии посредством распространения наркотиков среди крестьян бесплатно или по искусственно заниженным ценам (в том числе «наркотики на пробу» для собственников и «юниорские дозы» для детей, которые были более доступны, чем хлеб), а также за счет дешевой проституции и разрушения семей [Pernikoff 1943: 105]. Перников уверяет, что такая тактика был «изощреннее и эффективнее» тюремного заключения, пыток и расправ [Ibid.: 173]. В 1949 г. писатель Фрэнсис Джонс замечал, что, несмотря на «благовидную обеспокоенность о здоровье и улучшении условий жизни народов, которые оказались подчинены их армиями», именно доходы от опиума были «основной целью» чиновников Монополии [Jones 1949: 134–135]. Джонс заявляет, что

частые уклонения от уплаты налогов со стороны фермеров и торговцев, работавших вне Монополии, необходимость извлечения прибыли и возможности для официальных лиц «Маньчжоу-го» получать личную выгоду приводили к тому, что опиум по-прежнему выращивался повсеместно и был так же широко доступен, как и раньше [Ibid.: 132].

Критики указывают, что «Маньчжурию медленно травили и доводили до смерти под надзором и при потворстве японских вооруженных сил, которые гребли с этого огромные барыши» [Pernikoff 1943: 106]. На фоне утверждений, что Япония на тот момент производила 90 % нелегальных наркотиков в мире, большую часть членов Консультативного комитета по опиуму при Лиге наций удалось убедить, что Монополия Маньчжоу-го существовала «для поощрения, а не контроля злоупотреблений наркотиками» [Jennings 1997: 77, 89].

Однако СМИ все же превозносили отдельных официальных лиц за неукоснительное исполнение закона «Об опиуме». Отмечается, что в 1936 г. Сунь Ин из города Фэнчэн настаивал на одинаковом статусе для всех точек розничной торговли опиумом и на отсутствии вмешательства в их деятельность [Shengjing shibao 1936b: 12]. Сунь требовал проведения незамедлительного следствия и судопроизводства в отношении нарушителей. Официально зарегистрированные торговцы опиумом благодарили Суня за скорую расправу над людьми, которые работали нелегально или обходили законодательство посредством личных связей. В сентябре 1936 г. директор Лю Юйань и руководитель его службы безопасности Ай Цзинпу в Синфэне провели встречу с розничными торговцами и обозначили жесткие правила в отношении опиумных заведений, от которых требовалось поддерживать отвечавшую санитарным требованиям инфраструктуру для раздельного потребления наркотиков мужчинами и женщинами. Резко пресекались осуществление открытой торговли опиумом, сторонние сделки, реализация дополнительных объёмов и снабжение клиентов инструментами [для потребления наркотиков] [Shengjing shibao 1936g: 12]. Следовало своевременно предоставлять ежемесячные отчеты по продажам. Нарушителям закона грозило юридическое преследование. В августе 1938 г. 80 сотрудников полицейской службы Харбина были уволены по причине употребления опиума – поразительно драматическое подтверждение действенности мер по соблюдению нормативных положений [Nagashima 1939: 21]. Искренние устремления таких официальных лиц, как Сунь, Лю и Ай, а также беспокойство по поводу ситуации, высказываемое медицинскими работниками (о них мы более подробно поговорим в следующей главе), позже будут решительно отвергнуты критиками как голословные утверждения по поводу недостатков Монополии, которая воспринималась как придаток японской армии и источник дохода от наркоторговли для некоторых японцев.

Негативный информационный фон вокруг Монополии потребовал от реформаторов и официальных лиц, стремившихся к сокращению или усилению контроля над опиумной промышленностью, внесения поправок в закон «Об опиуме». Изменения расширили систему государственного контроля, чем еще более упрочили доминирование японского присутствия в отрасли. В декабре 1937 г. был издан Имперский указ № 487, который учредил Государственную систему розничных продаж для искоренения «чрезмерных спекуляций», которые имели место в частной торговле. Контроль над опиумом, кокаином, героином и морфином был передан в ведение властей на уровне муниципалитетов, уездов и хошунов[125]. Уменьшение площади земель, предусмотренных для выращивания опиумного мака, должно было привести к соответствующему снижению количества наркозависимых[126]. Ключевым достижением обновленной программы под контролем государства стало рассчитанное на 10 лет постановление о запрете, по которому в 1938–1939 гг. наркоманы должны были быть выявлены и незамедлительно отправлены на реабилитацию. Предполагалось, что к 1947 г. рекреационное потребление опиума будет полностью ликвидировано как явление. В городе Фэнтянь видели основной оплот всей этой операции: «Политический курс правительства на запрет опиума – его успех и провал – целиком зависит от Фэнтяня» [Shengjing shibao 1941i]. Именно в этом значимом городе «Шэнцзин шибао» продолжала публиковать критические обзоры состояния дел в опиумной отрасли. 1 января 1938 г. была введена в действие Государственная система розничных продаж. 1867 частных предприятий были поглощены или распущены, в результате осталось 1363 лицензированных точки по розничной торговле опиумом[127]. Правительственные опиумные магазины открывались, имея зачастую при этом небольшие запасы товара сомнительного качества, что способствовало развитию подпольного рынка [Jennings 1997: 101]. Нелегальные сделки стимулировали и низкие уровни оплаты сырья. Судя по имеющимся данным, с 1938 по 1941 г. объемы производства и продажи государству опиума сократились с 50 % до 25 % [Ibid.]. Опиумная отрасль сталкивалась со значительными сложностями, однако это не мешало директору Монополии Ло Чжэнбану в 1939 г. утверждать, что правительство Маньчжоу-го учредило Монополию из благих намерений для «последовательного искоренения пагубной привычки, которая пронизывает все общество» [Lo 1939: 71].

Попытки добиваться жесткого следования закону «Об опиуме» и регистрировать наркоманов не увенчались успехом. Статья в номере «Шэнцзин шибао» за 11 июня 1938 г. указывает, что регистрацию прошли всего лишь не более 3 тысяч человек, или около 10 % наркоманов Харбина – города, где, как считалось, было больше всего зависимых от опиума. Причем даже среди этих 3 тысяч человек свыше 10 % были японцами – редкое свидетельство тому, что в Маньчжоу-го страдали от наркотиков не только китайцы [Shengjing shibao 1938f]. В 1941 г. колониальные чиновники уверяли, что во всей стране «живет около миллиона наркоманов, однако это лишь по примерным расчетам, никаких полноценных исследований на настоящий момент еще не проводилось» [Manchukuo 1941: 722]. Ресурсов на проведение значительных антинаркотических мероприятий не имелось, и даже самые идейные реформаторы были вынуждены мириться с сопротивлением как со стороны лиц, которые извлекали из наркоторговли прибыль, так и со стороны людей, которые от наркоторговли страдали. В СМИ критиковали «одержимых опиумом» как аморальных, физически слабых людей, всеми силами подпитывающих свою «зависимость от наркоты», лишая трудовой рынок рабочих рук [Nagashima 1939: 20; Manchukuo 1941: 727, 730]. Наркоманов – людей, «пристрастных к еде, но не любящих работать», – осуждали как потребителей, которые транжирят ресурсы, но ничего не производят[128]. Считалось, что пропорционально доле наркоманов в сообществах возрастали показатели преступности. Исследования на Тайване приводились как свидетельство того, что среди наркоманов было в два-три раза больше преступников, чем среди воздерживавшихся от интоксикантов. С наркоманами постоянно ассоциировались самые различные преступления, от воровства до убийства, с торговцами же – уклонение от уплаты налогов, азартные игры и изнасилования [Wang 1936: 5]. Обострившаяся антипатия к наркоманам и наркоторговцам свидетельствует, по крайней мере, о наличии пусть только и риторической, но борьбы против опиатов и империализма, который ассоциировался с их распространением.

Попытки реабилитировать японцев за их участие в опиумной торговле принимали самые различные формы, в том числе эссе, индивидуальных историй, отчетов о преступности и песен. В тексте песни 1941 г. «Бросай курить» автор Цзин Чунь недвусмысленно связывал опиумную проблему в регионе с Англией:

Опиумный дым протянулся от Англии.

Он ослабил наши народы и по ветру пустил наши капиталы.

Сто лет уже течет яд, чей желтый дым приносит одни разрушения.

Печальны помыслы о нем.

Опиумный дым добрался до Азии.

Вот уже какую осень он вредит странам и губит людей.

Солдат не выставишь против него, а налогов с него не собрать.

Источник катастрофы – ненавистная Англия [Jing 1941: 7].

Несмотря на схожие названия, это не та песня, которую мы уже упоминали ранее в связи с Ли Сянлань. В этом произведении англичане признаются виновными в нанесении чудовищного вреда народам всей Азии. Опиум вплетается в общую канву продолжавшейся уже более ста лет иностранной интервенции. При этом Маньчжоу-го оказывается частью «страны» в целом, не выделяясь в отдельное государство. Поэт Чжан Няньхуэй в опубликованной всего через десять дней после «Бросай курить» песне «Сезоны отказа от опиума» также порицает англичан за торговлю опиумом:

Англия завезла опиумный дым.

Линь Цзэсюй, губернатор Гуандун и Гуанси,

сжег опиум и пустил в дело армию, мечи и орудия.

…Англия по собственной воле первой ниспослала бедствие

[Zhang Nianhui 1941: 8].

Чжан также возлагает вину за опиумную торговлю на Англию и превозносит чиновника эпохи Цин Линь Цзэсюя как патриота, ведущего борьбу против иностранных деспотов. И Чжан, и Цзин порицали англичан, однако четко не указывали, какие роли играли в наркоторговле другие народы, включая китайцев. Чжан лишь отмечает, что Англия «первой» положила начало распространению наркотиков. Оба автора также никак не комментируют тот факт, что на момент выхода обеих песен англичане уже давно вышли из наркоторговли, в которой к тому времени доминировали японцы, корейцы и китайцы.

В начале 1940-х гг. «Шэнцзин шибао» неоднократно указывала на рациональную необходимость введения запрета на опиум. В 1940 г. директор Отдела по делам опиума при Управлении по запрету опиатов Юн Шаньци указывал, что при введении чрезмерно жестких государственных мер против торговли опиумом возрастет число контрабандистов [Yong 1940: 5]. Он призывал тех, кто продолжал продавать или потреблять опиум, положить распространению порока конец, поскольку нарастающие связи между континентом и Японией могли бы привести к растеканию проблемы по всей империи [Yong 1940: 8]. Юн также утверждал, что уголовные наказания потребителей опиума вынудили бы последних уйти в подполье или стать жертвами шантажа со стороны отдельных лиц. Ни одна из этих ситуаций не работала бы на благо общества, заключал чиновник. Описанные сложности делали исполнение закона «Об опиуме» проблематичным и требовали осуществления 10-летнего проекта, который позволил бы выйти из ситуации. В октябре 1940 г. Управление здравоохранения городского округа Цицикар потребовало более активно проводить в жизнь антиопиумные кампании, в том числе посредством организации конференций, театрализованных выступлений и студенческих движений, которые бы повысили осведомленность общественности об опасности применения наркотиков и способствовали бы более эффективному соблюдению законодательства среди населения [Shengjing shibao 1940k: 4]. Глава местной полиции Ван Дашань отмечал, что было не так просто наложить на опиаты запрет, однако это было нужно сделать как во имя здоровья отдельных лиц, так и ради мира и развития страны и Азии в целом [Wang 1940: 8]. Директор Института здоровой жизни в Синьцзине доктор Кудо Фумио настаивал на том, что следует удвоить усилия по внедрению закона и успешной реабилитации наркоманов. Ведь каждый наркозависимый был потенциальным работником, которого теряла страна, что стало для национальной экономики невыносимым бременем [Xin Manzhou 1941: 28].

По большей части все эти обращения были адресованы мужчинам, однако их авторы апеллировали и к женщинам, зачастую в крайне патерналистском тоне. Например, в опубликованной 5 сентября 1941 года статье «Пробудитесь, женщины-наркоманы!» заявлялось, что общество ослабевает от значительного числа пристрастившихся к наркотикам женщин [Shengjing shibao 1941d: 5][129]. Автор живописует последних, которые сидят по домам с грязными волосами и неумытыми лицами, забывают о своих обязанностях по дому и, «покрывая лица плотным слоем косметики», расходятся по притонам, чтобы, возлежа на ложах, «потворствовать своему порочному увлечению». Таких особ именовали «павшими» бесстыдницами, которых устраивает роль «бытового мусора». Статья осуждает их за разбазаривание средств, добытых их мужьями потом и кровью. Женщинам напоминали, что такое поведение приносит боль их родным. Цитируется исследование, в котором отмечались молодость наркоманок и их стремление безостановочно тратить деньги, а также, если их мужья были особенно строги, втайне посещать ломбарды или торговать своими талонами на продукты. Кроме того, женщин критиковали за то, что они посещали притоны наравне с мужчинами. Такие дамы, пишет автор статьи, дома ведут себя респектабельно, однако полностью утрачивают самоуважение при пересечении порога притона. Впрочем, комментатор винит не столько женщин, сколько их «от природы слабую натуру» и неспособность самостоятельно оставить пагубные привычки. Мужчинам надлежит уберечь своих женщин от распущенности, к которой приводит наслаждение опиумным дымом. Автор уверяет, что мужчинам следует быть с женщинами более непреклонными, даже когда те начинают плакать или становятся невыносимыми, желая получить доступ к опиуму. Далее следовала рекомендация мужьям воспользоваться имеющимися у них правами и отправлять жен на реабилитацию. В главе 5 мы отметим, что женщины-литераторы противостояли подобным нарративам, описывая, как их героини самостоятельно осознают и преодолевают свою зависимость. Как вымышленные, так и основанные на реальных событиях истории подчеркивали сложность лечения наркозависимости по причине условий социальной коммуникации, а также физиологических и психологических факторов.

В марте 1941 г. директор Управления по борьбе с опиумом провинции Жэхэ Ван Шаосянь замечал, что главная проблема на пути антиопиумного движения – социальная среда, которая стимулировала потребление наркотиков [Wang 1941: 8]. Он приводит данные о том, что 48 % потребителей опиума находились в возрасте до 39 лет, 27 % – 39–49 лет, 17 % – 40–59 лет, 8 % были старше 60 лет. По мнению Вана, по меньшей мере половина наркоманов были людьми среднего возраста, что приводило к сдерживанию экономического и культурного потенциала Маньчжоу-го. Он призывал государственные структуры разрешить выращивание опиума, дабы лишить иностранные державы возможности извлекать прибыль от его продаж для лечебных и иных целей. В то же время Ван сетует на негативные последствия, к которым приводит употребление опиума. В опубликованной в том же году статье «Осознавая причины запрета» утверждается, что если народ смог отказаться от таких практик, как бинтование ног и ношение косичек, то таким же образом следует отринуть и опиум, дабы иностранцы прекратили видеть в подданных Маньчжоу-го дикарей и деревенщину. Китайцы должны покончить с восприятием «варварства как отрады, а уродства как красоты» [Shengjing shibao 1941f: 7]. В том же 1941 г. Ли Шисюнь, глава одного из отделов при Центральном управлении распределения, которое занималось опиумом в первую очередь, выступил с речью, содержащей критику инициированного Китайской республикой Движения за новую жизнь и, в частности, его постулата об искоренении опиума всего за шесть лет [Li 1941: 8]. Ли утверждал, что применение в отношении наркоманов пыток и смертной казни обречено на провал. Правительство и население Маньчжоу-го – как китайцы, так и японцы – должны были совместными усилиями искать более разумный выход из ситуации. Ли также предупреждал, что выступающим против опиума официальным лицам и полиции нельзя скатываться к контрпродуктивным бюрократическим интригам и раздорам.

Все громче звучали призывы к ликвидации рекреационного потребления опиума. В июне 1941 г. Новое движение граждан за избавление от опиума сконцентрировалось на выработке стратегии, основанной на моральных принципах кампании по сокращению потребления наркотиков [Xin Manzhou 1941: 26]. Руководитель этого движения Мураками указывал, что борьба против опиума – своеобразная форма войны, успех в которой сдерживался двумя факторами [Ibid.: 27]. Во-первых, государство было совершенно неспособно оказывать воздействие на сердца и мысли граждан Маньчжоу-го, а во-вторых, запрет не мог быть введен оперативно, как это уже отмечал Ли Шисюнь. Мураками винил японцев за недостаточно действенные, по его мнению, меры в данном направлении, поскольку они считали, что проблема напрямую не затрагивает их самих или их здоровье. Помимо этого, он признавал, что японцы не смогли добиться в Маньчжоу-го лояльности народных масс. Мураками отмечал разницу в ситуации в Маньчжоу-го и на Тайване. По его словам, поначалу тайваньцы не верили в то, что опиум вредит им, и поэтому противостояли запретам. Жители Маньчжоу-го, напротив, не имели подобных иллюзий, а нуждались в серьезной последовательной поддержке мер по ликвидации наркоторговли. Чжуан Кайшуй добавляет, что людям следовало воспринимать незаконную перевозку и продажу опиума как более тяжкое преступление, чем даже сексуальное насилие, ведь в последнем случае, считал он, страдает один человек, а опиумная торговля затрагивает все общество в целом [Ibid.: 31]. Чжуан также критиковал антиопиумную социальную рекламу, публикуемую в таких СМИ, как «Шэнцзин шибао», за чрезмерное, с его точки зрения, внимание к индивидуальному потреблению опиума и влиянию наркозависимости на семьи отдельных людей [Ibid.: 30]. Чжуан призывал покончить с такой агитацией, поскольку она лишь подталкивала любопытную молодежь к тому, чтобы попробовать наркотики, фактически не объясняя, какой опасный для всего общества бизнес стоит за ними. Комментатор полагал, что более эффективным было бы описание тайных перевозок и продаж опиума как формы умерщвления населения. Кудо Фумио отмечал, что в борьбе против интоксикантов стоит взывать к любви к обществу, а не к мести в отношении тайных торговцев, в которой доктор видел основную причину сообщений о правонарушениях [Ibid.: 31].

В последние годы существования Маньчжоу-го на фоне тягот Священной войны опиум и алкоголь оказались в фокусе внимания. Статистика, которую приводит газета «Шэнцзин шибао», свидетельствует о том, что с начала Священной войны число наркозависимых сократилось, несмотря на увеличение населения в целом[130]. В то же время Марк Дрисколл указывает, что число наркоманов, потребляющих опиум, героин и морфин, возросло до шокирующих показателей – до 5 миллионов человек, или 20 % китайцев, проживающих в Маньчжоу-го [Driscoll 2004: 245]. Что бы ни происходило с числом «зависимых» – показатели могли оставаться без изменения, снижаться или расти, – в любом случае критика рекреационного потребления интоксикантов обострялась как по тональности, так и по объемам материалов. Производство алкоголя зависело от государственной политики, приоритетом которой были крупные промышленные предприятия, способные оказать поддержку военным действиям. К 1943 г. «практически ничего, если не сказать вообще ничего, в продукции, поставляемой экономикой современного региона, не предназначалось для рядовых потребителей» [Myers 1996: 138]. Начиная с 1939 г. инфляция и нормирование товаров подорвало качество жизни населения. К 1941 г. по сравнению с 1937 г. цены подскочили в два раза, однако аналогичного роста заработных плат не произошло [Kinney 1982: 140]. С 1940 г. в коммерческом производстве алкоголя намечается спад при расширении нелегальной торговли. Все растущие налоги на спиртные напитки сопровождались официальными требованиями к «недостойным торговцам» не повышать цены на оставшиеся у них запасы продукции [Shengjing shibao 1940j: 7]. Чтобы предотвратить подпольные продажи крепких напитков и обеспечить соблюдение квот по объемам, налоговыми органами были введены особые формы алкогольной тары [Shengjing shibao 1940l: 7]. В одном только Харбине продолжало работать лишь 10 из 20 коммерческих производителей – меньше, чем до японской оккупации [Ha’erbin]. Несмотря на возросшее давление на отрасль, ожидалось, что в 1941 г. налоговые сборы за алкогольную продукцию станут для казны четвертыми по значимости [Shengjing shibao 1941h]. Перечень налогов на производство алкоголя был весьма обширен: облагались как производство, так и продукция при разливе в бутылки и при отгрузке с фабрики [Ibid.][131]. В 1939 г. налоги подскочили на 50 %, а ожидаемые налоговые поступления, по расчетам, должны были составить 25,5 миллиона юаней – вдвое больше, чем годом ранее [Ibid.]. Повышение налогов происходило при параллельном внедрении системы нормирования товаров. Например, в 1941 г. полиция и правительство Цзилиня установили нормы на пиво, оправдывая это необходимостью равномерного распределения напитка, особенно в жаркие летние месяцы: 48 % пива выделялось на внутреннее потребление, 32 % – на рестораны и гостиницы, 20 % – на «иные» цели [Shengjing shibao 1941e: 5]. Как и в других районах, в Цзилине также вводились механизмы контроля над алкоголем неместного розлива. Импорт осуждался за перенасыщение рынка, понижение цен и провоцирование нестабильности на местах. Официальные лица в отдельных районах даже потребовали возвращать импортную продукцию, в частности в город Фушань провинции Шаньдун, где цены на дистиллированный алкоголь из-за такой продукции упали с 0,96 юаня до 0,86 юаня [Shengjing shibao 1941a]. Производители из Чжичжуна также были вынуждены принимать возвраты, поскольку рынки были переполнены более дешевым товаром из Шаньхайгуаня [Ibid.]. Последние годы правления японцев были отмечены все большей нестабильностью ситуации в алкогольной отрасли.

Научные труды по истории развития алкогольной промышленности в Японии подчеркивают, что по большей части попытки контролировать производство и торговлю спиртными напитками на официальном уровне были связаны с неурожаями и мерами жесткой экономии, а не с политическими соображениями или беспокойством по поводу здоровья населения – факторами, которые имели наибольшее значение для китайских политиков [Naotaka 1999: 113–121; Bufo 1979: 272–273][132]. Алкогольная политика Маньчжоу-го в начале 1940-х гг. формировалась под влиянием всех этих соображений в совокупности с желанием извлекать прибыль. В течение 1940-х гг. на фоне растущего дефицита крепких напитков цены на алкоголь стремительно взлетели. В 1942 г. средняя цена на байцзю составляла 1,59 юаня за 500 граммов; к 1945 г. – 10,45 юаня. К 1943 г. мы видим регулярные сообщения о крайне ограниченных поставках алкоголя, причем сомнительного качества [Han 1943: 118–121]. С 1943 по 1944 г., после перераспределения зерна и иных политических мер военного времени, производство пива сократилось вдвое[133]. Считалось, что «Red Star» и «Kirin» все еще продавались по доступным ценам. А вот иностранные вина, в том числе шампанское, просто исчезли с рынка[134]. Было сложно приобрести русский коньяк и виски. Можно было купить лечебные вина, но особой популярностью они не пользовались. По имеющимся данным, на рынке доминировала поддельная продукция. Потребителям постоянно рекомендовали сохранять бдительность при покупке товаров в розницу.

Алкогольная промышленность испытывала давление не только со стороны правительства и падающих доходов потребителей, но также со стороны прогибиционистов, которые настаивали на том, что по аналогии с опиумом алкоголь следует запретить. Для агитации за запрет производства и потребления алкоголя в Маньчжоу-го прибывали японские активисты. Так, в 1933 г. в Маньчжоу-го совершили поездку члены Японского союза за запрет алкоголя [Shengjing shibao 1933g: 4]. Делегацию возглавлял Косио Кандзи. Студенты и представители союза прибыли в Синьцзин для встречи с премьером Маньчжоу-го, министром финансов и Накадзима Моринобу, местным представителем их организации. Региональные активисты также выступали против алкоголя. Например, в память о Великом землетрясении Канто, которое произошло в Японии 1 сентября 1923 г., прогибиционисты, следуя примеру Союза за запрет алкоголя, каждый год призывали воздержаться в этот день от потребления алкоголя [Shengjing shibao 1941b: 7]. 1 сентября 1935 г. харбинское отделение Общества по перевоспитанию замужних женщин запустило кампанию по введению запрета на алкоголь. Для распространения среди домохозяйств было напечатано пять тысяч листовок [Shengjing shibao 1938a: 5]. В 1938 г. архитектурное бюро из провинции Биньцзян[135] организовало с 15 февраля по 15 мая 100-дневную акцию по полному исключению потребления алкоголя сотрудниками. Целью этого мероприятия были продвижение патриотизма и пропаганда японского алкогольного законодательства (в Японии людям младше 25 лет не разрешалось распивать крепкие напитки) [Shengjing shibao 1938f]. В 1940 г. Общество согласия[136] в Фэнтяне осудило традиции, связанные со встречей праздника Весны, когда большинство людей предавались, как заявлялось, своим излюбленным занятиям – употреблению алкоголя и азартным играм [Shengjing shibao 1940r: 4]. Общество согласия призывало граждан более осознанно относиться к негативным последствиям указанных времяпровождений и практиковать в 13-е и 14-е числа первого месяца по лунному календарю два дня «самоуважения», на которые надлежало отказаться от алкоголя, курения и азартных игр. Однако в конечном счете все эти прогибиционистские движения мало повлияли на отрасль, с которой они боролись. Производство алкоголя продолжалось вплоть до последних дней Маньчжоу-го. Снижение доходов, нестабильный рынок и военные действия мешали отрасли гораздо больше, чем любые морализаторские движения.

Конец Маньчжоу-го наступил в 1945 г. За ним последовали советская оккупация, гражданская война и революция. Коммерческое производство алкоголя на фоне этих потрясений продолжалось и, по некоторым оценкам, даже процветало [Shenyang 1993: 6]. По мере своего триумфального движения по Поднебесной Коммунистическая партия Китая (КПК) брала производство крепких напитков под свой контроль. Поначалу импорт алкоголя и его частное производство не поощрялись, а на опиум был в принципе введен запрет. Хотя, возможно, продажи опиума и были источником финансирования Народно-освободительной армии Китая в военное время, с момента образования Китайской Народной Республики в 1949 г. правительственные структуры начали наступление на производство интоксикантов, ликвидировав опиумную отрасль и начав регулировать производство алкоголя. Рекреационное потребление опиума порицалось как символ старого строя и основная причина национальной слабости Китая, которые должны были быть уничтожены. Антиопиумное движение начала 1950-х гг. добилось успеха там, где провал потерпели династия Цин, милитаристы, Китайская республика и японцы. Диктатура пролетариата привела к трансформации алкогольной отрасли. В КНР уже не было той агрессивной рекламы и продвижения товаров, которые имели место в 1920-х гг. и 1930-х гг. (об этом мы еще поговорим в главе 4). В то же время, хотя КПК и не одобряла «чрезмерное» потребление алкоголя, вторя нарративам, которые звучали еще в конце эпохи Маньчжоу-го, а равно устоявшимся у китайцев убеждениям, никакого формального запрета на распитие спиртного не существовало. Алкоголь продолжал использоваться в самых различных целях, в то время как в отношении опиума возникли негативные коннотации и ассоциации с иностранным вмешательством, которые существуют и по сей день.

Режим Маньчжоу-го и Япония давно осуждаются за роль, которую они сыграли в развитии производства в Маньчжурии интоксикантов, в особенности опиума – «тайного оружия», направленного на уничтожение китайского народа [Yin 2008]. Вне всяких сомнений, японцы участвовали в производстве и алкоголя, и опиума как официально, так и незаконно. Впрочем, то же самое можно сказать о китайцах, корейцах и иных народах. Даже по самым скромным расчетам производство алкоголя и опиума приняло огромные масштабы – и приносило громадные доходы. Эти отрасли привлекали к себе пристальное внимание критически настроенной части общественности. Жестокость правления Японии в Маньчжурии, развертывание производства интоксикантов, учреждение заведомо несостоятельных организаций, неспособных полностью внедрять законы или обеспечивать эффективную реабилитацию жертв наркотической зависимости, активное освещение СМИ и деятелями культуры изъянов системы – все это свело на абсолютное «нет» все достижения тех людей, которые пытались сократить или уничтожить интоксиканты на территории Маньчжоу-го. Следующие главы будут посвящены именно активистам и мыслителям, выступавшим в первых рядах движения против рекреационного потребления интоксикантов в Маньчжоу-го.

Глава 3

Воззрения на алкоголь

Одна чарка: человек вкушает вино.

Две чарки: вино вкушает вино.

Три чарки: вино вкушает человека.

Китайская народная мудрость

(цит. по [Mei 1933: 5])

В наши дни потребление алкоголя в Северо-Восточном Китае зачастую обсуждается с точки зрения всеобъемлемости данного явления и его воздействия на здоровье и культуру. Фэн Ци замечает, что северо-восточные китайцы «пьют алкоголь, чтобы защититься от холода», сформировав «уникальную культуру потребления спиртных напитков», которая способствовала развитию региональной промышленности [Feng]. В исследовании «Люди и культура алкогольных напитков на северо-востоке Китая» Ян Цзюнь указывает, что способность северо-восточных китайцев потреблять спиртное является пугающим свидетельством силы их воли [Yang]. Ян отмечает ошибочность восприятия потребления алкоголя местными жителями как «зависимости», «увлечения» или «времяпровождения»: «распитие крепких напитков – самое важное средство общения для северо-восточных китайцев». Подобные умозаключения отражают представления о потреблении алкоголя, имевшие хождение в середине XX в. Так, в 1941 г. доктор Шао Гуаньчжи писал, что спиртное – «обязательный атрибут» жизни в Маньчжоу-го[137]. В настоящей главе мы рассмотрим нарративы об алкоголе, доминировавшие в ведущих региональных СМИ в 1930-х гг. и 1940-х гг. Первоначально потребление алкоголя представлялось как позитивный аспект поддерживаемой режимом современности и проявление давних традиций распития спиртного среди маньчжуров и монголов, а равно и растущих региональных сообществ ханьцев, японцев и русских. Однако к концу 1930-х гг. беспокойство по поводу здоровья населения и социально-экономической нестабильности, которые принесли с собой японская оккупация, война и бедность, выражалось во все большем порицании алкоголя.

1930-е гг. и 1940-е гг. были отмечены повсеместным потреблением горячительных напитков. Воззрения на спиртное отражаются во множестве терминов, которые местные СМИ связывали с алкоголем. Чаще всего писали о «распитии алкоголя». Это было гораздо менее жесткое оценочное суждение, чем, в частности, «большой пьянчуга» [Ren 1934: 11]. В равной мере заявление, что человек имел «привычку» к распитию спиртного [Shao 1941: 14], был «пристрастен к потреблению алкоголя» [Shengjing shibao 1943a: 4] или был «любителем горячительного» [Shengjing shibao 1937c: 5], звучало менее резко, чем «пагубная привычка» [Shengjing shibao 1916b] или «склонность напиваться, когда добрался до крепких напитков» [Shengjing shibao 1943a: 4]. Впрочем, все указанное звучит бледно на фоне отсылок к вредным привычкам, которые обозначались как «зависимость от алкоголя» [Zhi Xing 1937: 9] или «дурное пристрастие» [Ren 1934: 11]. К концу 1930-х гг. часто приходится встречать слово «алкоголизм». Тем не менее к тому времени (как, впрочем, и сейчас) некоего единого определения или термина для обозначения этого явления не сформировалось. Зависимость от чего-либо обозначают в китайском языке такими словами, как инь (увлечение, пристрастие), пи (слабость к, мания) или ши (склонность, страсть)[138]. «Способность человека к [питью] алкоголя» [Zhang 1935: 8] могла оцениваться и в зависимости от «крепости кишок», ширина которых, по мнению Чжан Фэна, у разных людей отличалась и, возможно, зависела от внешних условий [Ibid.].

Как мы видим из приведенной выше терминологии, масштабы потребления алкоголя на местах вызывали искреннюю рефлексию по поводу значения спиртных напитков в обществе. Еще в 1923 г. Пэй Жу замечал, что «человек рожден не для распития алкоголя», которое, однако, вошло в обществе «в особую привычку» [Pei 1923c: 5]. В 1933 г. И Мэй давал положительную оценку тому, что 50–60 % населения регулярно потребляло крепкие напитки [Yi 1933: 9]. В статье 1935 г. «О распитии алкоголя» Чжун Синь указывает на спиртное как одно из трех наиболее популярных «стимулирующих веществ» наряду с чаем и табаком [Zhong 1935: 5][139]. Чжун расхваливает алкоголь за его роль на празднествах и значение для творчества, однако критикует сформировавшиеся силой традиции чрезмерно близкие отношения между людьми и крепкими напитками, рекомендуя потребителям ограничивать себя с учетом результатов новейших научных исследований. В 1938 г. автор по фамилии Инь описывал алкоголь как лечебный стимулятор, способствующий улучшению кровообращения и нравственного самоощущения [Yin 1938: 4]. В тот же год Хун Нянь заявил, что по меньшей мере треть населения регулярно потребляет спиртное, он отмечал, что на банкетах было просто нельзя отказаться от распития крепких напитков [Hong 1938: 4]. В 1941 г. Шао Гуаньчжи замечал, что в городах практически все курили табак, который, тем не менее, уступал в популярности алкоголю [Shao 1941: 14].

Выделялись различные формы приема алкоголя. В 1935 г. Чжан Фэн отмечает наличие двух подходов к распитию горячительных напитков: «благовоспитанное распитие»[140] и «свирепое распитие» [Zhang 1935: 8]. В первом случае предполагалось, что два-три приятеля потребляют алкоголь за написанием поэтических виршей и исполнением песен – идеальный способ скоротать вечер, указывает Чжан. Во втором случае подразумевается гораздо менее приятное и цивилизованное обязательное потребление напитков на свадьбах и банкетах, которое приводит человека к неожиданным и противоречивым эмоциям. Чжан сравнивал нескончаемые походы за новыми порциями спиртного с пребыванием в тюрьме и именно в таком способе употребления алкоголя видел источник его негативного восприятия. В 1938 г. автор по фамилии Инь описывает разницу между распитием крепких напитков в городе и в деревне [Yin 1938: 4]. Он замечает, что горожане часто общались за трапезами и напитками, что хозяин был обязан подливать алкоголь гостям и что для напитков предполагались бокалы. В деревне, где использовались чаши или чарки, по его мнению, люди были склонны пить больше, а также чаще захаживать в алкогольные магазины или трактиры и не сочетать распитие спиртного с потреблением пищи или умиротворенными беседами. Инь указывает на несколько категорий людей, которые особенно часто прикладывались к бутылке, в том числе ученых и толстопузых торговцев, которые также обычно пили из чаш и сопровождали распитие напитков длинными беседами. Автор также подчеркивает, что среди рядовых граждан было распространено потребление алкоголя за обсуждением важных дел или подписанием договоров. Инь особо выделяет в этом контексте фермеров, которые при первой возможности пили все, что оказывалось под рукой, пока у них не заканчивались деньги.

Дискуссии по поводу способов потребления алкоголя зачастую сопровождались отсылками к китайским обычаям и особенностям китайского национального характера. Так, автор по фамилии Лянь в статье «К слову об алкоголе» цитирует известного писателя Чжоу Цзожэня, который утверждал, что не имеет значения, из чего пьешь вино – бокала или чаши, поскольку за историю Поднебесной китайцы использовали для распития горячительного множество различных сосудов. Чжоу видел в этом свидетельство вдохновенности и стойкости китайской культурной традиции, противостоящей текущей оккупации значительной территории страны Японией. Писатель подчеркивал, что «распитие алкоголя в Древнем Китае можно представить как форму анестезии» [Zhou 1994a: 23]. Чжоу одобрял распитие спиртного, но предупреждал, что нельзя допускать потребление алкоголя вплоть до возникновения зависимости, а именно – «заливать его в один присест журчащей струей [в глотку]». Сам литератор предпочитал пить вино из небольшой чаши во время неспешной беседы в кругу друзей (цит. по: [Lian 1938a]). Тем, кто хотел поскорее одурманиться, Чжоу предлагал принимать наркотики, а не вкушать алкоголь. Развивая общее позитивное отношение Чжоу к крепким напиткам, Лянь пишет о том, что распитие алкоголя с тем, чтобы забыть тревоги, – это «наслаждение». При этом он предупреждал, что в состоянии опьянения некоторые люди становятся слишком шумными или эмоциональными. Пить надлежало, пока сохраняется ощущение счастья [Lian 1938b]. Лянь приводит китайскую народную мудрость: «когда человек выпивает, следует напиться как следует; от одной капли в ад не угодишь» [Lian 1938a]. И Лянь, и Чжоу выступали за умеренное потребление алкоголя для достижения той формы опьянения, которую обеспечивает спиртное.

Отдельные авторы пошли в своем восхвалении алкоголя еще дальше. И Мэй называл его «чудотворным препаратом», который обращал «человеческую жизнь в долговечный источник радости» вне зависимости от того, насколько тяжелым было настроение человека [Yi 1933: 9]. В 1937 г. Чжи Син замечал, что наивысшего блаженства от распития горячительного достигаешь в состоянии полного опьянения, а не в процессе медленного и расслабленного смакования напитка. Чжи недвусмысленно указывает на то, что его желание быть навеселе не было зависимостью от алкоголя. Свое эссе «Вино и невинность» он открывает утверждением: «Я искренне люблю крепкие напитки. При этом я не страдаю от алкогольной зависимости» [Zhi Xing 1937: 9]. Чжи пишет, что он пьет для возвращения себе утраченного юношеского простодушия. Он был уверен, что восстановить эту наивность молодости можно было через распитие алкоголя с друзьями. Чжи цитирует японского писателя Куриягава Хакусона (1880–1923 гг.), цитирующего в свою очередь древнеримское изречение: «in vino veritas, как поговаривали во времена Рима» [Ibid.]. Автор по фамилии Инь замечает, что те, кто осуждает распитие спиртного, просто боятся продемонстрировать свою истинную личину в состоянии опьянения [Yin 1938: 4]. Инь настаивал на том, что алкоголь возвращает молодость и раскрывает истину, давая возможность отстраниться от реалий ежедневной жизни.

В начале 1930-х гг., ссылаясь на традиционную и зарубежную медицину, крепкие напитки рекламировали в качестве атрибута здоровой жизни. Зачастую обосновывалась необходимость потребления алкоголя в ограниченных объемах для достижения оптимального баланса телесного здоровья и силы разума [Shengjing shibao 1931b]. Утверждения, что ежедневное потребление примерно пяти унций[141] спиртного, распределяемых между приемами пищи, благотворно влияет на человека, сопровождались отсылками к научным исследованиям во Франции, Германии, Японии и США. Регулярное потребление небольших порций горячительного считалось особенно полезным для людей, получавших недостаточное питание, имевших бледный цвет лица или отличавшихся отсутствием аппетита. При этом потребителей неизменно предупреждали, что для достижения оптимального психологического и физиологического эффекта алкоголь необходимо принимать в предписанных дозах [Ren 1934: 11; Zhong 1935: 5]. Многие люди отвергали опасность крепких напитков: «Китайцы покоряют алкоголь, не давая ему завладеть их душой» [Shengjing shibao 1941b: 7]. Общенациональный триумф над спиртным надлежало осуществлять посредством его умеренного потребления. При этом автор приведенных фраз отмечает, что в деле ограниченного распития алкоголя особо не преуспели японцы [Zhong 1935: 5]. Квалифицированным специалистам и офисным сотрудникам рекомендовалось ежедневно принимать не более одной пинты, а людям, зарабатывавшим ручным трудом или трудившимся на улице, – не более трех пинт[142] [Shengjing shibao 1931b]. Непьющим в возрасте свыше 45 лет предлагалось начать употреблять алкоголь, чтобы успеть насладиться максимальным эффектом от спиртного. Ссылаясь на французскую статью, приводившую древнее изречение «вино – молоко для стариков»[143], комментатор «Шэнцзин шибао» делает предположение, что чем старше становится человек, тем полезнее для него оказывается алкоголь [Ibid.]. Еще в начале 1930-х гг. людям прописывали потребление некоторого количества алкоголя по медицинским показаниям [Lin 1936: 5].

Конец эпохи «сухого закона» в США (1920–1933 гг.) вызвал у маньчжурских авторов размышления по поводу места алкоголя в обществе. Статья «Об алкоголе» принижает смысл перевода китайцами американского слогана «Выпитая вода делает человека здоровым» и уверяет, что более правильным было бы изменить его на «Пейте алкоголь, если хотите быть здоровым и мудрым» [Shengjing shibao 1931b]. Комментаторы цитировали французских медиков, которые выступали против прогибиционистских мер, ведущих, с их точки зрения, к повышению уровня смертности. Ао Шуанъань считал, что «сухой закон» был зафиксированной на бумаге фикцией, поскольку продажи крепких напитков продолжались, что было на руку преступникам, но не приносило никакой пользы ни обществу, ни государству [Ao 1922: 1]. Журналисты отмечали, что снятие ограничительных мер в отношении алкоголя было встречено в Нью-Йорке с ликованием, ведь для криминальных элементов это было началом конца [Shengjing shibao 1933a: 3]. Утверждалось, что на отмене «сухого закона» для повышения уровня занятости населения и восстановления налоговых поступлений в госказну настояла Демократическая партия США [Shengjing shibao 1933d: 3]. В 1918 г., до введения ограничений на продажу и потребление алкоголя, налоговые поступления только от продажи пива оценивались в $300 миллионов – по некоторым источникам, одной пятой ежегодных налоговых сборов [Ao 1922: 1]. Инициатива США с «сухим законом» была признана провалом с позиций здравоохранения, социальной стабильности и государственных финансов. Китайцам предлагалось извлечь из чужого поражения урок. Комментаторы указывали, что прогибиционистские меры не отвечали требованиям ситуации ни на Западе, ни в Азии. Ао допускал теоретическую прогрессивность самой идеи «сухого закона», но полагал, что на практике вся затея оказалась полнейшим крахом [Ibid.]. Основную выгоду из кампании извлекли преступники и соседи США, которые получали прибыли от производства алкоголя. Канадский город Монреаль стал крупным центром производства спиртного; мексиканский город Тихуана описывался как магнит, притягивающий любителей спиртного и женщин легкого поведения[144]. «Сухой закон» США сравнивался с запретами на секс-индустрию в Китае: в обоих случаях инициативы создали множество проблем, которые правоохранительные органы были вынуждены разрешать через внедрение сомнительных правовых ограничений в отношении древних обычаев и традиций. Китайские авторы 1920-х гг. не считали, что Китаю следует брать в качестве образца прогибиционистские меры США.

На северо-востоке Китая давно бытует убеждение, что алкоголь позволяет «защититься от холода», ведь потребление спиртного должно, казалось бы, повышать температуру тела [Shengjing shibao 1940m: 4]. В 1930-е гг. комментаторы настаивали на том, что важно обращать внимание на сезонные особенности потребления алкоголя, отмечая при этом, что по большей части спиртное оказалось не настолько эффективным средством поддержания внутреннего тепла, как было принято считать. Более того, многие авторы полагали, что указанная точка зрения представляется вредной, особенно для людей, которые страдали от заболеваний. Статья «Об алкоголе» рекомендует читателям варьировать потребление алкоголя в зависимости от времени года, принимая при этом во внимание свои возраст и артериальное давление [Shengjing shibao 1931b]. Так, зимой стоит отдыхать с бокалом спиртного у теплой печки или в кресле-качалке. Щадящие объемы алкоголя могут улучшать кровообращение, что позволит с большим комфортом пережить холодную погоду. Летом же автор предлагал пить спиртное в купальных костюмах. При этом рекомендовалось воздерживаться в жару от дистиллированных напитков, в частности байганьцзю (сухого белого алкоголя) [Feng 1937с: 9]. Сторонники умеренного потребления горячительного заявляли, что умеренное распитие алкогольных напитков позволяет сгладить воздействие резких перепадов температур в чем-то даже лучше, чем лекарственные препараты.

Помимо его функции в социальной жизни и значения для поддержания здоровья, алкоголь ценился за его предполагаемую роль в творческой деятельности. Тексты о крепких напитках эпохи Маньчжоу-го неизменно взывали к устоявшейся взаимосвязи алкоголя с культурой и историей Китая. В 1933 г. автор по имени И Си пишет, что «в литературном творчестве было три особых фактора: распитие горячительного, курение и утехи с женщинами» [Yi Xi 1933: 3]. И приводит в качестве примера Ли Бо, Ду Фу и других классиков китайской литературы, которых мы уже упоминали в главе 1, доказывая, что они черпали вдохновение в алкоголе, табаке и сексе [Ibid.]. В 1935 г. автор статьи «О распитии алкоголя» Чжун Синь отмечает, что распитие крепких напитков усиливает уверенность в себе и храбрость ученых мужей, особенно когда они испытывали чувство обиды на кого-либо [Zhong 1935: 5]. В 1938 г. Хун Нянь указыв ает, что «литераторы проявляют особую любовь к вину с давних времен» [Hong 1938: 4]. Хун дает тому, что по сравнению с обычными людьми образованные люди выпивают в больших количествах, следующее обоснование:

Это полные чувственности таланты. Они несут в себе гнев, а также и неизменную печаль, и тоску. Когда они трезвы, то обычно все мирно, если только они не заводят разговоры. Однако с течением времени их гнев будет временами прорываться наружу. В другое время их будет охватывать грусть. Искрой, воспламеняющей обе страсти, выступает алкоголь. Отсюда причина их чрезмерного распития спиртного. Когда эти люди не способны больше созерцать и воспринимать окружающее, то они одурманивают себя вином. Они все забывают. Однако вне зависимости от их намерений, после достижения опьянения наступает прямо противоположный результат [Ibid.].

Хун описывает потребление алкоголя среди литераторов как механизм противодействия негативным эмоциям, в том числе гневу и тоске, которые преследовали их. Дурман позволял литераторам справляться со своей обостренной чувствительностью и выражать свое недовольство, хотя Хун и отмечает, что иногда фактический результат был «прямо противоположным» желаемому. Автор отсылает нас к критическим замечаниям поэта Кун Жуна (153–208 гг.) в отношении его политического оппонента Цао Цао по поводу того, что тот не пьет, хотя сам же написал, что «лишь Ду Кан позволяет развеять тоску» [Ibid.]. Хун также говорит об алкоголе в позитивном ключе, вспоминая, как Ли Бо бахвалился тем, что он каждый день был пьян в «грязь», как Ду Фу писал, что «успокоение души следует искать в вине» и как Лю Лин любил пребывать в состоянии опьянения. Хун упоминает и Сун Цзяна – героя романа «Речные заводи», прототипом которого был реальный исторический персонаж. Он прибегал к горячительному, чтобы развеять свою печаль и найти вдохновение для написания стихов, призывающих к бунту [Ibid.]. Хун рекомендует пить алкоголь в компании двух-трех хороших друзей, соглашаясь при этом с тем, что распитие спиртного в одиночестве тоже может снимать напряжение. Читатели в Маньчжоу-го не могли не заметить, что автор опирался на опыт легендарных фигур китайской литературы, переживших личные невзгоды и политическую нестабильность, прикладываясь к бутылке в поисках вдохновения и духовной поддержки.

В начале 1940-х гг. дискуссия вокруг потребления алкоголя стала более осторожной, поскольку официальные лица хотели подчеркнуть позитивные аспекты самобытной (читай: некитайской) культуры Маньчжоу-го. Продолжая линию Хун Няня и И Си, отдельные авторы все еще отстаивали и превозносили алкоголь, зачастую недвусмысленно апеллируя к китайской культурной традиции. В 1942 г. Цзя Сяо писал, что «не знаю, как бы одинок был я, если бы в этой жизни не было со мной дыма или вина!» [Jia 1942: 72]. Цзя вспоминает, что в начальной школе он написал сочинение, в котором, вторя мнению учителей и газетных статей того времени, порицал курение и распитие горячительного. Однако к настоящему моменту жизненный опыт и особые социально-экономические условия Маньчжоу-го привели его к восприятию алкоголя как «духовной прелести, прекрасного партнера для моих мыслей, успокоения в моей печали, стимула моей радости» [Ibid.]. Обращаясь к тем, кто мог бы назвать его «слабым человеком», Цзя описывает в свое оправдание удовольствие, которое он получает от распития крепких напитков с друзьями и уединенного курения в собственной кровати, когда он пребывает в состоянии опьянения. Он уверяет, что следует «стилю жизни Ли Бо», и хвалится тем, как, следуя примеру известного поэта, как-то обменял свою весеннюю одежду на алкоголь. В 1943 г. Хань Ху в схожей манере пишет об исчисляемой сотнями лет истории спиртных напитков, которая и придает им тот культурный статус, который отсутствует у других популярных потребительских товаров, в том числе табака. Воспроизводя заявление Чжоу Цзожэня об исторической культуре алкогольных напитков Китая, Хань связывает притягательность спиртного с сопровождающими его употребление обычаями [Han 1943: 118–121]. Автор отмечает, что «пристрастие выдающихся личностей к вину» служит тем же целям, что и ухаживание за женщинами для дамского угодника: усилению способностей человека. Более того, Хань настаивает, что пьющие обычно более талантливы, чем трезвенники, и описывает распитие литераторами горячительного как «утонченное дело» [Ibid.]. В 1943 г. выдающийся японский автор и переводчик Оути Такао в статье для журнала «Новая Маньчжурия» пишет, что Ду Фу, Ли Бо и Tao Юаньмин – легендарные писатели, неотъемлемой частью успешной писательской деятельности которых было потребление алкоголя, и соглашается со своим китайским другом, литератором Синь Цзяцзюнем, что без спиртного жизнь была бы пустой [Ōuchi 1943: 68]. В начале 1940-х гг. Цзя Сяо, Хань Ху и Оути Такао отстаивали распитие спиртных напитков как ценную культурную практику, которая обеспечивалась как прошлым Поднебесной, так и настоящим Маньчжоу-го.

Не приходится удивляться тому, что воззрения на воздействие алкоголя на здоровье и общественное положение женщин приобретали явный гендерный оттенок. В 1937 г. Чжи Цзин одобрительно отмечает, что его современницы все чаще потребляют горячительное и в результате становятся более общительными, внося заодно свой вклад в общий рост продаж алкоголя [Zhi 1937: 4]. Чжи указывает, что женщины, распивающие алкоголь, в особенности на банкетах, более разговорчивы и миловидны:

Они поднимают бокал к красным губкам и позволяют его содержимому проникнуть в их нутро. Алкоголь сразу же отражается на щечках, которые приобретают цвет розового облака, тем самым подчеркивая красоту женщины. Можно сказать, что опьянение для женщины – способ стать еще более прекрасной. В самом деле, алкоголь эмоционально объединяет людей [Ibid.].

Чжи восхваляет алкоголь как средство усиления женской красоты и упрощения межличностных отношений. Второй эффект отмечается как позитивное воздействие спиртного как на мужчин, так и на женщин. Однако о влиянии алкоголя на внешний вид говорится именно применительно к женщинам, а точнее – с точки зрения возможности мужчин любоваться женщинами. Порой писали о потреблении алкоголя и женщины. Писательница и певица Ян Сюй, пользовавшаяся в Маньчжоу-го большой славой, воспевает дурман: «Какое счастье! Кто бы мог подумать, что я вновь буду пьяна? Когда же в следующий раз я вновь окажусь в этом состоянии? В последние дни все мои помыслы снова связаны с алкоголем» [Yang 1943: 124–125]. Ян недвусмысленно бросает вызов как консервативным идеалам женственности, так и своему исламскому воспитанию и отстаивает свое право на удовольствие от потребления крепких напитков. Публичная защита опьянения в 1943 г., на фоне Священной войны и официальных кампаний по ограничению потребления алкоголя, демонстрируют присущую Ян дерзость.

Приведенные выше позитивные повествования о благоприятном воздействии алкоголя на здоровье и общество во многом схожи с полными уважения текстами японских авторов, которые превыше всего отзываются о саке. Как гласит традиционная японская поговорка, саке – «лучшее из всех лекарств» [Nakamura 1945: 58]. В Японии потенциальное влияние алкоголя на здоровье отмечается уже в книге «Проповеди ста учителей» эпохи Эдо (1603–1868 гг.), где саке приписывается снятие депрессии, предупреждение хворей и продление жизни человека [Naotaka 1999: 114]. Японские мигранты, как и другие переселенцы, привозили с собой в Маньчжурию собственные представления об алкоголе, оказавшие влияние как на практику потребления спиртного, так и на формирование государственной политики в отношении горячительных напитков [Francks 2009: 135–164]. О распространенном потреблении алкоголя по торжественным случаям можно судить по фотографии генерала Ноги Марэсукэ (1849–1912 гг.) в окружении его однополчан (см. иллюстрацию 8). По случаю победы в Русско-японской войне мужчины собрались вокруг стола, заставленного едой и бутылками со спиртным. Посреди стола угрожающе возвышается большой снаряд.

Пенелопа Фрэнкс отмечала, что еще в конце 1800-х гг., до начала миграции японцев в Маньчжурию, городские жители среднего достатка в самой Японии все чаще собирались небольшими или приватными группками для употребления более действенных и высокосортных продуктов. При этом люди все более негативно воспринимали такие сельские обычаи, как распитие алкоголя по утрам [Ibid.]. К концу XIX и началу XX в. в Японии были достигнуты новые рекорды потребления крепких напитков на душу населения [Ibid.]. Пиво, которое в 1890-х гг. считалось чужеземным и чрезмерно дорогим продуктом, за два десятилетия стало напитком, достойным «современных» общественных мероприятий. Параллельно возросла популярность пива и в Маньчжурии. Даже в марте 1945 г. в статье «Саке и табак в условиях тотальной войны» Накамура Кодзиро указывает, что саке вдохновляло солдат на свершения, а иные виды крепких напитков имели особую ценность для других категорий людей. Так, женам фабричных рабочих рекомендовалось встречать мужей дома не «сотней мазей», а пивом [Nakamura 1945: 58]. Накамура – член семейства, специализировавшегося на оптовой продаже саке, – уверял, что устоявшиеся позитивные воззрения на саке дополнительно подтверждались современной наукой о здоровом питании, поскольку благоприятное воздействие на организм потребления саке в умеренных объемах считалось «доказанной научной истиной» [Ibid.]. Автор приводит полные энтузиазма слова в поддержку саке нескольких бывших руководителей Института науки континентального Китая, в том числе Наоки Ринтаро и Судзуки Умэтаро (докторов инженерных и сельскохозяйственных наук соответственно) [Ibid.]. Апеллируя в поддержку популярных японских поверий к научным знаниям о Китае, Накамура отстаивает благое для человека значение потребления алкоголя с упорством, в котором заметно желание поддержать все более испытывающую на себе давление отрасль.

Илл. 8. Генерал Ноги Марэсукэ. Празднование по случаю победы в Русско-японской войне. Источник: Underwood and Underwood. Прекратили деятельность в 1940-х гг. Коллекция автора

Позитивные оценки пошли на убыль в середине 1930-х гг., по мере распространения пламени войны по Азии и все большей концентрации дискуссий вокруг алкоголя на теме опасности отравления интоксикантами. В 1933 г. Мэй Шань отмечает, что новообразованные и предположительно уже достойные доверия компании страхования жизни предупреждали о меньшей ее продолжительности у людей, потребляющих спиртное [Mei 1933: 5]. В 1934 г. Жэнь Цзи, отмечая, что в древности люди называли алкоголь «всемогущим снадобьем», подчеркивал, что современная наука продемонстрировала, что «горячительное – мать всех хворей» [Ren 1934: 11]. Алкоголь еще не рассматривался как яд, однако было установлено, что он наносил вред жизненно важным органам человека, в особенности печени, сердцу и почкам, которые были особо подвержены «заболеваниям на почве крепких напитков» [Ibid.]. Считалось, что содержащиеся в алкоголе (а равно чае и табаке) стимулирующие вещества опасны для людей с высоким артериальным давлением и с риском развития инсульта. В июле 1937 г. Фэн Сэнь выступил с осуждением всеобщего стремления достичь пьяного дурмана, отмечая, что «модникам уготована модная болезнь». Он предостерегал от употребления алкоголя, касаясь в особенности гипертоников [Feng 1937a: 9]. Спиртное обличалось, поскольку принуждало людей вести образ жизни, идущий «вразрез с физиологическими условиями» [Shengjing shibao 1935a]. В 1942 г. Сяо Лин даже порицал алкоголь как «заклятого врага» человечества [Xiao 1942: 151].

К концу 1930-х гг. две основные причины предшествующего активного продвижения алкоголя – оздоровление и повышение коммуникабельности – были отвергнуты, поскольку потребление крепких напитков все чаще стало ассоциироваться с болезнями и социальными беспорядками. Утверждалось, что многие люди физически неспособны употреблять алкоголь, поскольку их желудки не могут надлежащим образом переваривать его, что приводит к повышенной кислотности пищеварительной системы [Shengjing shibao 1937j: 5]. В свою очередь, кислотность уничтожала необходимые белки и снижала способность организма нейтрализовывать бактерии. В качестве доказательства возникновения иммунодефицита организма человека в связи с потреблением спиртного приводились результаты исследований в области кишечных бактерий, проведенных лауреатом Нобелевской премии Ильей Мечниковым (1845–1916 гг.) [Pei 1923b: 5]. Если прежде считалось, что умеренное количество алкоголя способствовало пищеварению, то теперь объявили, что распитие горячительного до ужина приводит к чрезмерному аппетиту и перееданию – проблема, напрямую связанная и обусловленная нормированием продовольствия в годы войны [Xiao 1942: 151]. Сравнительно редкие в начале 1930-х гг. предупреждения, в том числе заявления Жэнь Цзи о ложности любых предположений о лечебных свойствах алкоголя в вечернее время, теперь увеличились количественно, изменилась их риторика. Алкоголь начали обвинять в препятствовании нормальному развитию у человека физических и психологических способностей. Статья 1941 г. «Алкоголь и глубокомыслие» указывает, что спиртное снижает физическую и умственную силу человека [Shengjing shibao 1941c]. Актерам, ученым и другим людям, потреблявшим крепкие напитки в расчёте на повышение качества их работы, рекомендовалось задуматься над тем вредом, который они наносят сами себе. Тем, кто пил алкоголь для стимуляции организма, предлагалось ознакомиться с исследованиями Колумбийского университета, которые свидетельствовали о том, что депрессию вызывает именно горячительное [Shengjing shibao 1940m: 4; Shengjing shibao 1941c]. Таким образом, предупреждения не только сводились к обозначению физиологической опасности потребления алкоголя, но и включали в себя рекомендации переживающим депрессию, испытывающим беспокойство или ощущающим «поражение от жизненных обстоятельств» людям отказаться от спиртных напитков, которые могли лишь ухудшить их незавидное состояние [Shengjing shibao 1937j: 5]. С целью показать, что «поднимая бокал в надежде убавить горе, человек навлекает на себя еще больше горестей», Инь обращается даже к творчеству Ли Бо [Yin 1938: 4].

В 1941 г. врач-терапевт Шао Гуаньчжи, вторя слоганам рекламного проспекта пищевой добавки «Ruosu», призывал потребителей воздерживаться от чрезмерного распития алкоголя, которое могло обернуться для них ненужным «возбуждением» или, еще хуже, войти в «привычку» [Shao 1941: 14]. Шао отмечает, что если для курильщиков покупка сигарет предполагает выбрасывание на ветер ста с лишним юаней в год, то с крепкими напитками связаны гораздо более серьезные издержки. Впрочем, утрата денег не могла сравниться с вредом, который алкоголь причинял здоровью. По словам Шао, горячительные напитки подрывают способность к критическому мышлению; наносят вред кишкам, печени, сердцу, почкам, кровеносным сосудам и коже; осложняют реабилитацию после хирургических операций [Ibid.: 15.]. Признавая благоприятное воздействие умеренного количества алкоголя на здоровье, Шао предостерегал от его использования в качестве источника питания, поскольку, в отличие от иных напитков, спиртное не утоляет жажду, а, напротив, вызывает еще большее «желание пить», нанося параллельно огромный ущерб организму [Ibid.]. В частности, Шао указывал на опасность потребления фурфурола – токсичного альдегида, содержащегося в алкоголе [Ibid.: 14]. Наконец, он предупреждал, что потребление крепких напитков зачастую приводит к противозаконному поведению, социальным беспорядкам и печальным напастям для потомков человека. Лишь полная трезвость ведет к истинному счастью [Ibid.: 14–15]. Шао отмечал, что любители алкоголя, в целом осознавая вред, которые наносит им их привычка, не могли бросить распитие крепких напитков в силу отсутствия желания в полной мере внедрять в свою жизнь новейшие достижения науки в области физиологии. Предупреждения Шао Гуаньчжи выступают репрезентативными антиалкогольными критическими замечаниями, доминировавшими во второй половине эпохи Маньчжоу-го. Потребителей постоянно извещали о том, как спиртное подрывает психологические и физиологические возможности человека. Пониженный тонус сказывается на дыхании, что повышает риск туберкулеза и иных заболеваний легких. Скачки давления в совокупности с низкими уровнями кислорода и температуры тела дестабилизируют кровообращение. Особенно опасным было падение температуры тела, что грозило ухудшить состояние людей, страдающих от иных заболеваний [Shengjing shibao 1937j: 5]. Ослабленные мышцы живота и ухудшение состояния почек сказывались на работе выделительной системы, что приводило к протеинурии – образованию белка в моче. Жиром заплывали мышцы сердца. Выпячивался живот. Хотя алкоголь обычно не оказывал воздействия на скелет взрослых людей, кости детей, потреблявших спиртное, могли не развиваться надлежащим образом. По своему разрушительному потенциалу алкоголь сравнивался с сахаром: действие сахара, на которое среднестатистические граждане не обращали должного внимания, сопоставлялось с алкогольным опьянением. Приводились результаты исследований доктора Линя из Школы физиологии при Университете Кэйо в Японии, который установил, что чрезмерное содержание сахара в крови имело с чрезмерным содержанием в крови алкоголя схожие последствия: головокружение, рвота и поражение нервной системы [Shengjing shibao 1937c: 5].

Спиртное признавалось виновным в нанесении ущерба физиологическому благосостоянию не только его поклонников, но и потомков последних. В 1923 г. Пэй Жу замечает:

Я должен воспретить себе распитие алкоголя во имя моего тела, моей семьи, моих потомков и всего общества. Человек не рождается для потребления крепких напитков, он приобретает эту специфическую привычку. Крайне тяжко приходится, когда пытаешься избавиться от проникшей в тебя отравы [Pei 1923c: 5].

Пэй предупреждает о долгосрочном воздействии алкоголя на жизнь многих поколений, а равно на общество в целом [Pei 1923b: 5]. Статья «Влияние на детское здоровье потребления женщинами горячительных напитков» отсылает к научным исследованиям, касающимся рождающихся от алкоголиков детей, которые страдали от умственных и физических «недостатков», в том числе головной боли, проблем с ушами, онемения конечностей и боли в плечах, пояснице и ногах [Shengjing shibao 1942b: 2]. Осуждение и выражение обеспокоенности адресовались женщинам, которым вменялось следить за здоровьем детей как до их рождения, так и после него. Указывалось на наличие у детей неотъемлемых прав, в том числе права на хорошее здоровье при появлении на свет и на достойное воспитание [Ibid.]. Если родители (в особенности матери) употребляют алкоголь, то они нарушают эти права ребенка, поскольку «спиртное вредит телу» [Pei 1923a: 5]. Исследование с участием 180 семей, в которых оба родителя употребляли алкоголь, продемонстрировало, что большая часть родившихся в этих семьях 200 детей имели физические или умственные недостатки [Shengjing shibao 1942b: 2]. В 1935 г. Яо Цзибинь предупреждал о генетических проблемах, которые наследуют потомки алкоголиков: утверждалось, что дети пьющих родителей чаще прибегают к насилию и вероятность развития собственной алкогольной зависимости у них больше [Yao 1935: 9]. Пьющие в третьем поколении с большей вероятностью страдали от эпилепсии, умственных отклонений и были склонны к преступному поведению. К четвертому поколению заметно сокращалась способность человека к деторождению, а если люди и продолжали свой род, то их детям была уготована тяжелая участь. Яо также приводит в пример обследование 83 французских пациентов с умственной отсталостью, в ходе которого было выявлено, что в шести случаях отцы обследуемых скончались от алкогольного отравления, а во всех остальных на их родителей в той или иной форме оказало негативное воздействие долгосрочное потребление алкогольных напитков. Статья «Взаимоотношения между спиртным и рождением здорового потомства» от 1943 г. рассказывает о семье алкоголиков, в которой все мужчины погибли еще до достижения ими 60 лет [Shengjing shibao 1943a: 4]. «Порочное» распитие крепких напитков выдвигалось в качестве причины неотвратимого ухудшения состояния здоровья всех членов семейства от поколения к поколению. Алкоголю приписывались повреждение репродуктивных клеток и, вследствие этого, «неполноценность детей» [Ibid.].

Осуждение алкоголя за его физиологическое воздействие на человека дополнялось недовольством по поводу связанных с крепкими напитками социальными издержками. В статье 1941 г. «Вино и женщины» Е Син, признавая качества превосходной, хотя и несколько декадентской литературы, в которой воспевались алкоголь и женщины, отмечает характерный для ее авторов «упадок духа», истоки которого он находил в Движении 4 мая[145] [Ye Xing 1941: 7]. Е особо выделяет замечание Куриягава Хакусона о «вине, женщинах и песнопениях» как трех удовольствиях, в которых европейцы искали отдохновение от жизненных трудностей и способ ощутить свободу и радость. При этом он критикует литераторов-«декадентов», которых сравнивает с хрестоматийными «поэтами-романтиками» Китая. В частности, он приводит пример Ли Бо, который бесславно отстранился от политики и был «мертвецки пьян в грязь» по причине уверенности, что «одно состояние опьянения снимает тьму тоски» [Ibid.]. Е осуждает постоянно пребывающих в состоянии депрессии литераторов за то, что они распивают горячительное и ухаживают за танцовщицами вместо того, чтобы привлекать внимание общественности к «национальным врагам» или «семейным проблемам» [Ibid.]. Автор утверждает, что зацикленность на личных удовольствиях привела писателей к созданию увлекательных, но недопустимых в свете угнетенного состояния страны произведений. Е отрицательно отзывается о таких литераторах Маньчжоу-го, как И Чи (1913–? гг.), который открыто заявлял о себе как о депрессивном писателе и восхвалял в своих работах спиртное и женщин [Yi 1938: 730]. Е Син выступал за более ответственное и очевидно негативное изображение потребления алкоголя в литературе во имя блага Китая.

Социальные последствия потребления алкоголя не ограничивались физическим вредом отдельным лицам и уроном культуре. Мэй Шань, Шао Гуаньчжи и другие авторы указывали, что алкогольное опьянение приводит к алкоголизму, который, в свою очередь, повышает вероятность возникновения общественных беспорядков, противоправных деяний и злоключений для потомков. Они полагали, что единственный путь к истинному счастью – это трезвость [Mei 1933: 5; Shao 1941: 15]. Ци Цзиньчан в статье «Об отказе от курения и распития спиртного» утверждает, что и опиум, и алкоголь являются ядом, разница лишь в том, что в первом случае вред наносится мозгу, а во втором – общественному порядку, поскольку горячительное способствует неподобающему поведению [Qi 1942: 2]. Зависимость от алкоголя связывали с опрометчивыми действиями, в том числе непомерными тратами на алкоголь из желания иметь широкий круг друзей. В этой аргументации не было какой-либо принципиальной новизны. Вспомним, что еще в 1923 г. Пэй Жу писал о своей страстной привязанности к крепким напиткам и огромным возможностям в процессе их распития, сравнивая себя с поэтом Tao Юаньмином в молодости [Pei 1923a: 5]. Пэй отмечал, что он относится к той несчастной категории выпивающих, которые после первой чарки обязательно должны напиться допьяна и навлечь на себя многие неприятности. Он также заявлял, что деструктивное поведение следует из того стимулирующего воздействия, которое алкоголь оказывал на его мозговые клетки, при параллельном снижении способности к здравомыслию [Pei 1923c: 5]. Начиная с конца 1930-х гг. в газетах постоянно публиковали сообщения об аморальности, которую связывали с алкоголем. Так, 31 мая 1937 г. «Шэнцзин шибао» сообщила о происшествии с «беспутным» плотником Цай Вэйцянем, 39-летним мигрантом из провинции Шаньдун. Цай проживал в Даляне и состоял в браке с женщиной по фамилии Ли, которая, по имеющейся информации, была достойной женой и матерью [Shengjing shibao 1937g]. Цай работал на японцев и хорошо зарабатывал, однако «опиумная зависимость» и «пристрастие к веществу в стакане» привели к тому, что он задумал продажу собственной супруги[146]. Одной февральской ночью 1937 г. по возвращении домой Цай избил жену и выгнал ее и их 5-летнюю дочь из дома. Читателю статьи оставалось лишь в красках домыслить гибель матери и дочери в результате такого обращения. В конце 1930-х гг. для закрепления негативного восприятия алкоголя и общего упадка общественных нравов подобные сюжеты публиковались практически ежедневно.

Алкоголь изображался в качестве катализатора не только буйного поведения, но и преступной деятельности[147]. Комментаторы заявляли, что большая часть правонарушений, если уже не все они, были прямо связаны с употреблением крепких напитков [Yao 1935: 9]. Пьяные люди «утрачивали добродетель» и совершали всевозможные преступления, в том числе грабежи и убийства [Shengjing shibao 1935i: 4]. Чтобы предупредить потребителей алкоголя о рисках возможного разглашения государственной тайны шпионам, им напоминали о поговорке «спиртное может сильно изменить характер человека» [Jian’guo 1943: 47]. Газеты были переполнены сообщениями о преступлениях, совершенных пьяными и буйствующими людьми. 12 ноября 1937 г. «Шэнцзин шибао» опубликовала протокол судебного заседания по делу 22-летнего Бай Линьфу, человека со скромными доходами, который в подвыпившем состоянии вступил в перебранку с Лю Цзычжи, задолжавшим Баю, по имеющейся информации, определенную сумму денег[148]. Бая признали виновным в избиении и убийстве Лю и приговорили к 10-летнему заключению. Апелляция Бая ни к чему не привела, и он был отправлен в тюрьму. Дело стало свидетельством тех проблем, которые, уничтожая свои жизни, навлекают на себя пьяницы и преступники. В данном конкретном случае распитие крепких напитков привело к гибели одного молодого человека и к ограничению свободы его друга.

Аморальное и преступное поведение, вызванное потреблением алкоголя, в частности, уже описанные случаи с Цаем и Ли, часто порицалось за разрушение жизни женщин. В то же время женский пол также критиковали за пристрастие к спиртному. Женщины под хмельком были мишенью популярных нравоучительных историй. По отдельным сообщениям, в Женском педагогическом институте провинции Цзилинь распитие алкоголя и курение были настолько обычным явлением, что на своих страницах «Шэнцзин шибао» открыто ставила под сомнение моральные качества его выпускниц [Shengjing shibao 1916b]. Женщин критиковали не только за сам факт потребления алкоголя, но и за предполагаемое незнание тонкостей «цивилизованного» распития крепких напитков. Ссылаясь на некий неназванный французский источник, журнал «Цилинь» высмеивает дам за неумение выбирать хорошее вино и пользоваться штопором [Qilin 1941b: 59]. Алкоголь воспринимался также как опасное вещество, вызывающее депрессию и нередко приводившее к самоубийствам несчастных женщин. Статья «Лю Лин в женском обличье: рассказ о спаиваемой и осуждаемой мужем супруге, которая неожиданно взбунтовалась и превратилась в висельницу-призрака» повествует о 38-летней женщине по фамилии Ма из Харбина [Shengjing shibao 1942a]. Статья описывает Ма как женское издание Лю Лина – упомянутого выше одного из «семи мудрецов бамбуковой рощи», который стал известен как «пьяный бес». Рассказывается, что Ма напивалась каждый раз, когда ей предлагали выпить. Считалось, что ее брак с Лю Шуньи был счастливым, однако он закончился весьма трагически: по возвращении домой как-то вечером супруг обнаружил, что Ма повесилась. Единственное объяснение суицида, которое предлагает автор статьи, – алкогольная зависимость Ма. Алкоголизм все чаще считали причиной краха счастливой и плодотворной жизни.

Проблемы, ассоциировавшиеся с алкоголем, не только описывались в газетных статьях и художественных произведениях, как мы увидим это в главе 5, но и воспроизводились в карикатурах и комиксах. Два представленных примера, взятых из журнала «Цилинь», демонстрируют деструктивную природу спиртных напитков. Комикс «О алкоголь! Сколь сильно твое воздействие!» работы У Ина (см. иллюстрацию 9) дает возможность увидеть двух мужчин, ведущих поначалу вежливую беседу и игру на пальцах, которые постепенно перерастают в ожесточенный обмен ударами. В конечном счете ошеломленные герои, в синяках и в оборванной одежде, стоят посреди поломанной мебели и побитой посуды, силясь понять, как они дошли до драки [Wu 1942: 26]. Еще один комикс – «Ласточки» Да Юна – изображает расставание влюбленной пары (см. иллюстрацию 10). Сначала мы видим «взаимное чувство», охватившее героев, которые затем увлеченно флиртуют друг с другом. После прогулки в обнимку парочка решает выпить за встречу. Напившийся мужчина наносит женщине удар и валит ее на землю. В последнем фрейме комикса «ласточки» разбегаются в разных направлениях [Da 1941: 26]. В обоих случаях художники ярко воплощают акты насилия и беспорядок, которые к началу 1940-х гг. связывали с потреблением алкоголя.

Илл. 9. «О алкоголь! Сколь сильно твое воздействие!». Источник: [Wu 1942: 26]. Не удалось выйти на связь с автором[149]

В последние годы существования Маньчжоу-го японские обозреватели зачастую связывали потребление алкоголя с судьбой государства в целом. Статья «Спиртное – враг подъема Азии», опубликованная в номере «Шэнцзин шибао» от 1941 г., представляет собой обзор точек зрения нескольких известных японцев [Shengjing shibao 1941b: 7]. Название статьи – отсылка к цитате доктора Охира Токудзо, руководителя программ при Управлении народного благосостояния. Автор материала рассказывает, что в 1934 г. Охира возвратился из Нанкина в Пекин. В те времена в Нанкине шел период «так называемого Движения за новую жизнь», когда распитие алкоголя и курение были фактически под запретом. Охира был поражен тем, что там, где он жил в Пекине, – за тысячу с лишним километров от Нанкина, бывшего тогда столицей Гоминьдан, – отсутствовали явные признаки всеобщего пьянства. Охира хвалебно отзывался о Китайской республике, поскольку, по его мнению, режим оказался способен контролировать опасные общественные недуги. В 1940 г. известный автор и редактор Ямамото Санэхико опубликовал книгу «Монголия», в которой выразил личную уверенность в том, что умеренное потребление крепких напитков и несколько затяжек в вечернее время не наносят здоровью серьезного вреда. Ямамото, тем не менее, замечает, что в Китае на улице он не увидел курильщиков, а все питейные заведения там были закрыты [Ibid.]. Аналогичным образом, Симидзу Ясудзо – основатель Университета им. Жан-Фредерика Оберлена в Японии – в своей книге «Люди Китая» подчеркивает, сколь редко можно было лицезреть в общественных местах пьяных китайцев. По его словам, за более двадцати лет своего пребывания в Китае единственными людьми, которых он лично видел напившимися до отключки, были японцы и корейцы [Ibid.]. Более того, Симидзу утверждает, что ему не было известно ни об одном случае потери китайской четой жилья или ее ссоры по причине злоупотребления спиртным. Далее автор статьи сокрушается по поводу той частоты, с которой можно было наблюдать «крайне подвыпивших» японцев, и задается вопросом, могли ли при таких обстоятельствах японцы, которым приписывался статус «передового народа, вести за собой общество». «Автор призывает японцев отбросить несколько столетий пьянства и очнуться от дурмана, навязываемого им западными империалистами, которые к тому моменту успели с помощью горячительных напитков лишить коренные народы Канады и Гавайских островов их земель». Статья указывает, что в 1940-е гг. борьба против алкоголизма оказалась для всей Азии таким же неотложным делом, каким были для Китая Опиумные войны за сто лет до этого. Вне зависимости от того, насколько соответствовали действительности замечания обозревателей современной им общественной жизни в Китае и Маньчжоу-го, их беспокойство по поводу потребления алкоголя демонстрирует, насколько негативное воздействие приписывалось этой субстанции.13

Илл. 10. «Ласточки». Источник: [Da 1941: 26]. Не удалось выйти на связь с автором

Беспокойство по поводу здоровья жителей империи, а также стабильности и судьбы государства в целом составляет ядро эссе Накамура Кодзиро 1945 г. «Саке и табак в военное время». Статья была опубликована в последние месяцы существования Маньчжоу-го. Накамура превозносит алкоголь за его питательные свойства и мотивирующее воздействие, но призывает к жесткому контролю поставок зерна производителям крепких напитков, находя прямую связь между военной мощью и крепостью спиртного [Nakamura 1945: 59]. Отмечая устойчивый спад в производстве зерна, которого не хватало для покрытия базовых потребностей населения, Накамура предлагал официальным лицам «более жестко, чем это происходит в настоящий момент, контролировать потребление алкоголя и ускоренно готовить солдат к заключительной стадии войны» [Ibid.: 60]. Комментатор указывает, что начиная с января 1943 г., по мере того как на Токио обрушились воздушные бомбардировки, а в Южной Азии росла смертность, во всех городах Маньчжоу-го можно было видеть японцев – представителей высшей расы – «совершенно пьяными и ползущими по улицам, как звери в морозную погоду» [Ibid.: 61]. Чрезмерное потребление алкоголя, предполагает Накамура, привело к отречению японцев от их обременительных общественных обязательств. Автор призывал сделать саке доступным для обеспечения комфорта и взбадривания солдат на фронте и рабочих на оружейных фабриках. При этом он полагал необходимым сократить доступ к крепким напиткам для населения в целом, в особенности для японцев, чтобы гарантировать достаточные поставки зерна с целью покрытия продовольственных нужд и повысить уровень трезвости среди народа, а также обеспечить промышленности больше трудовых ресурсов и повысить преданность населения и лояльность армии государству [Ibid.]. По мере приближения неминуемого краха режима Маньчжоу-го, Накамура повторяет сюжеты, которые имели хождение с самых первых дней создания этого государства и которые являются живым свидетельством того, насколько демонизированным оказался алкоголь к концу Японской империи.

В целом позитивное восприятие алкоголя с упором на полезное воздействие потребления спиртного на здоровье и коммуникации между людьми, которое фиксировалось в начале 1930-х гг., постепенно сошло на нет в связи с ухудшением социально-экономических условий в Маньчжоу-го и распространением пламени войны по Азии. К началу 1940-х гг. упомянутые точки зрения уже были не в моде. Алкоголь стал восприниматься в гораздо более негативном свете и в качестве повода для критики местных обычаев и властей. Отказав горячительным напиткам в статусе всепобеждающего снадобья или вдохновителя творческих порывов, критики стали называть их тлетворным зельем и подрывающим все основы инструментом западных империалистов для закабаления Азии. Появились представления о потреблении алкоголя и алкогольной зависимости с точки зрения различных народностей. Китайцы восхваляли свою собственную историю распития спиртного, ограничивая дискуссию по поводу японских практик рекомендациями медицинского характера или приписывая этим практикам цель наводнить Поднебесную западными идеями или ценностями. Китайские литераторы не воспевали саке или японские церемонии по распитию алкоголя. Они просто игнорировали их. В свою очередь, японские авторы открыто выражали сомнение в статусе их страны в Азии с учетом воспринимаемого ими как чрезмерного потребления их согражданами крепких напитков. В начале 1940-х гг. китайцы и японцы постоянно порицали алкоголь как угрозу для будущего страны[150], а возможно, и всей империи. В рассматриваемый период времени были крайне распространены суждения о том, что в силу национальных особенностей китайцы и японцы предрасположены к зависимости от разных интоксикантов – соответственно, опиума и алкоголя. Однако в действительности представители обоих народов широко употребляли и опиум, и спиртное. Подобное положение дел приводило комментаторов-общественников к предупреждениям и тех, и других относительно того, что одурманивание Азии лишь будет усиливать среди западных империалистов ощущение собственного превосходства [Shengjing shibao 1941b: 7]. Всего за одно десятилетие алкоголь из символа современности трансформировался в символ заразы, беспорядков и коллапса общества. В следующей главе мы исследуем рекламные практики, которые были частью резкого подъема и упадка алкогольных напитков.

Глава 4

Покупая алкоголь, приобщаешься к современности

В первой половине XX в. в маньчжурских СМИ наметился тренд на популяризацию «современных» образов жизни. Как отмечает Карл Герт, в Китайской республике «стимулирование потребительского интереса играло столь же существенную роль в формировании национализма, как и национализм – в формировании потребительского общества» [Gerth 2003: 3]. В конце 1930-х гг. по северную сторону Великой Китайской стены маньчжурские производители алкоголя также поощряли потребительский интерес, взывая даже временами к национализму Маньчжоу-го, апеллируя к вандао – пути совершенного правителя, правящей династии и Японии, дабы связать свою продукцию с лучшими образцами здоровой жизни прошлого и настоящего. Такие рекламные кампании имели поразительный успех. Алкоголь стал настолько социально приемлемым, что в 1940 г. доктор Шао Гуаньчжи называл крепкие напитки «обязательным атрибутом» современной жизни [Shao 1940: 14]. Спиртное превозносилось и как современный, и как традиционный продукт, ассоциировалось как с местными, так и с иностранными веяниями и широко представлялось как питательное снадобье, которое позволяло его потребителям укрепить организм. Однако в 1940-х гг., по мере развязывания Японской империей Священной войны против Англии и США, по алкогольной промышленности и рекламе крепких напитков сильно ударили наступление военного времени и введение карательных экономических санкций. Теперь акцент делался на вреде потребления алкоголя для отдельного человека и ущербе от увлечения крепкими напитками для всей нации. В настоящей главе мы рассмотрим рекламу алкоголя в начале XX в., когда потребление крепких напитков позиционировалось как свидетельство прекрасного вкуса и ультрасовременности. Лишь в 1940-е гг. во имя спасения народов Восточной Азии от англо-американского империализма горячительное станет предметом строжайшего контроля или запрета. Эта глава фокусируется в первую очередь на наиболее продвигаемых на рынке товарах: (1) пиве «Asahi» (по-китайски оно называлось «Восходящее солнце», «Солнечный свет» и «Солнце»); (2) красном виноградном вине «Чиюйпай» (по-английски его именовали «Red Jade Brand» – «Марка “Красная яшма”», по-японски – «Акадама», далее в тексте оно проходит под наименованием «Red Ball» – «Красный шар»); и (3) оздоровительных тониках «Гуйпай Хаомэн» (английское наименование «Soft-Shell Turtle Brand» – «Марка “Мягкопанцирная черепаха”», по-японски – «Suppon Holmon», далее по тексту используется название «Essence of Turtle» – «Эссенция из черепахи») и «Янминцзю» (по-английски «Life Support Wine» или «Life Support» – «Вино поддержания жизни»).

В «Исследовании по различным проблемам современного общества на северо-востоке Китая» Цзяо Жуньмин указывает на то, сколь большое значение местные режимы придавали в качестве каналов пропаганды государственных приоритетов школам и газетам [Jiao 2004: 256]. Чиновники видели в образовании ключевую часть государственного строительства. Значительные средства направлялись на открытие школ и рекрутинг преподавателей, которые были призваны воспитать верных подданных: квалифицированных специалистов-мужчин, которым предстояло преобладать в качестве рабочей силы, а также «хороших жен и разумных матерей», чьи навыки можно было бы использовать по мере надобности. Через газеты и журналы на китайском языке предпринимались не столь формальные, но все же значимые попытки информировать, образовывать и развлекать (читай: контролировать) читателей. Многие из таких изданий принадлежали японцам или управлялись ими [Smith 2007]. По крайней мере до начала Священной войны в 1941 г. публикации отражали идеалы современности, перемешивая на своих страницах изображения и данные, в которых угадывались влияния Китая, Европы, Японии и Северной Америки. Читателей привлекали различные редакционные подходы к представлению информации, а также новейшие рекламные практики. Именно на последних мы и остановимся в этой главе.

«Шэнцзин шибао» (Shengjing Times), «Датунбао» («Вестник Великого Единения»), «Цзянькан Маньчжоу» («Здоровая Маньчжурия») и «Цилинь» были наиболее репрезентативными изданиями, на страницах которых в первой половине XX в. велась дискуссия о рекламе алкоголя. Учрежденная на закате династии Цин «Шэнцзин шибао» (1906–1945 гг.) была старейшей газетой, которая выходила в Фэнтяне – крупном городе региона. Вплоть до своего закрытия «Шэнцзин шибао» оставалась одним из самых популярных региональных изданий в первую очередь за счет продвижения на своих страницах литературного стиля, сформировавшегося в рамках антиимпериалистического Движения 4 мая. «Датунбао» (1933–1945 гг.) была главной газетой Синьцзина (современный Чанчунь) – столицы Маньчжоу-го – и имела тесные связи с правительственными структурами. Журнал «Цзянькан Маньчжоу» на протяжении двух лет (1939–1940 гг.) выпускался Маньчжурской ассоциацией предупреждения туберкулеза и публиковал эссе, статьи и небольшие художественные произведения по целому ряду тем, в том числе здоровью, спорту и моде. «Цзянькан Маньчжоу» начали издавать на пике рекламы алкоголя в регионе до того, как у китайских потребителей – целевой аудитории объявлений – возникло «заметное ощущение падения качества жизни» [Duara 2003: 69]. «Цилинь» (1941–1945 гг.) был изданием Маньчжурского общества журналов, ориентированным на образованных китайских читателей. «Цилинь» публиковал как художественные произведения, так и нон-фикшн. В период с 1920-х по 1940-е гг. в указанных изданиях все чаще появлялась реклама крепких напитков, особенно виноградного вина, которая становилась все более изощренной. Причем посвященные алкоголю одобрительные тексты содержали в себе указания как на традиционные, так и на современные представления о здоровом образе жизни.

Вплоть до начала 1940-х гг. реклама освещала потребление алкоголя, как правило, в позитивном свете, представляя сюжеты, фокусирующиеся на здоровье и современном образе жизни со ссылкой на давние традиции распития горячительных напитков. Потребление алкоголя зачастую считалось показателем индивидуальной самобытности. Яркий тому пример – писательница и артистка Ян Сюй, которая, несмотря на ее мусульманское воспитание, воспевала свой бунтарский характер, описывая случаи собственного опьянения на публике и выражая желание продолжать распивать алкоголь и в дальнейшем. Она прекрасно понимала, что такие сюжеты не состыковывались с консервативными идеалами покорной и послушной женщины, но в полной мере отвечали требованиям независимости, которые исходили от «новых женщин», в том числе и от нее самой [Yang 1943: 124–125]. Писатель И Чи в предисловии к «Сборнику цветов и луны» – вышедшем в 1938 г. собрании его произведений – также с гордостью рассказывает о том, как он и другие известные литераторы, в том числе Гу Дин (1916–1964 гг.), как-то ночью за распитием «бренди умеренного качества» учредили Общество изучения искусства 1937 г. [Yi 1938: 730]. Такие тексты апеллировали к образованным читателям, поскольку описывали известные прецеденты распития алкоголя людьми художественного темперамента, в том числе такими классиками китайской литературы и поэзии, как Ли Бо и Tao Юаньмин, а их авторы делали акцент на том, что потребители крепких напитков являются людьми самого современного образа жизни. Объединение идей самосознания и высокого качества жизни с потреблением алкоголя было неизменной чертой рекламных кампаний того времени, особенно материалов, размещаемых в «Шэнцзин шибао».

Номера «Шэнцзин шибао» – газеты с самой длительной историей издания в регионе – демонстрируют растущий интерес к рекламе и изменениям в практике продвижения товаров. Цзяо Жуньмин отмечает, что первый номер газеты, вышедший в 1906 г., содержал 11 рекламных объявлений, в том числе десять анонсов от японских компаний (металлургия, строительство, финансовые услуги, ткани, медицинские препараты, гостиницы и транспорт) и одно объявление из китайской аптеки [Jiao 2004: 257]. С течением времени разнообразие и объемы рекламы росли, а ее содержание становилось все более рафинированным. Многие предприятия, в том числе производители пива «Asahi» и «Sapporo», которые поначалу ограничивались небольшими блоками текста, начинали включать в объявления изображения, чтобы привлечь внимание читателей к своей продукции, а также усилить узнавание их брендов в СМИ. Цзяо указывает, что реклама в «Шэнцзин шибао» не только служила иллюстрацией современных образов жизни, но и демонстрировала колонизаторские амбиции Японии. Он подчеркивает, что сутью таких объявлений были неискренность и попытки через пространные панегирики своим товарам «заслонить небеса и покрыть землю», стимулируя рекламой своей продукции капиталистическое поведение [Ibid.]. Отмечая, что люди «впитывают все ушами и глазами», Цзяо настаивает на том, что капиталистическая природа рекламных кампаний пошатнула феодальные порядки Северо-Восточного Китая, но предупреждает, что ее основная роль заключается не в развитии капитализма как такового, а в содействии включению Северо-Восточного Китая в состав Японской империи и, соответственно, созданию возможностей для эксплуатации местных трудящихся, извлечения региональных ресурсов и продвижения японской продукции [Ibid.: 258]. В целом же упрек в том, что они популяризировали сомнительные приоритеты Японии и Маньчжоу-го, можно адресовать всем компаниям-рекламодателям. Однако стоит заметить, что каждое предприятие подходило к самопродвижению совершенно по-разному. Это демонстрирует живую энергию деловых и рекламных практик, которые мы уже давно утратили. К тому же следует учитывать, что далеко не все читатели принимали публикуемые в рекламе заявления за чистую монету. Так, в своем отзыве о «Янминцзю» Кавабэ Тайти отмечает, что после ознакомления с рекламой, восхваляющей целебные свойства напитка, он поначалу не хотел бессмысленно тратить деньги, но, без толку опробовав иную продукцию, совершил покупку «Янминцзю» от чувства безысходности [Kawabe 1935: 3]. С течением времени настроенный категорически против напитка Кавабэ убедился в его эффективности. К сожалению, нельзя понять, в какой степени его вера в благотворное влияние продукта была сформирована рекламой.

Производители алкоголя активно конкурировали друг с другом в попытке убедить потребителей, что уникальна именно их продукция. Соперниками русской водки выступали сравнительно дорогие импортные крепкие напитки высшего качества, в том числе бренди (по заявлениям рекламодателей, старейший алкоголь в мире) и скотч-виски марки «Гермес» в изящных круглых или прямоугольных бутылях [Shengjing shibao 1918: 8; 1919: 6]. Для привлечения внимания местных жителей водка «Оуцзыка № 25» рекламировалась как гаолянцзю – дистиллированный спиртной напиток, обычно производившийся из китайского сорго [Shengjing shibao 1935g]. Конкуренция подогревалась и китайскими марками, в том числе «Сянью» («Достопочтенный друг») и «Цзюйцюань» («Источник Хризантемы»), которые были продукцией Маньчжурской корпор ации по производству алкоголя. Эти напитки из Фэнтяня рекламировались как высококачественное шаосинцзю – «шаосинское рисовое вино», которое, как утверждалось, благодаря передовым технологиям производства превосходило южные аналоги по чистоте, качеству и вкусовым параметрам [Shengjing shibao 1934e]. Компании неустанно провозглашали, что их крепкие напитки обеспечат здоровье потребителей. В 1930-х гг. к этому добавилось заявление, что покупка алкоголя является данью уважения императорской семье Маньчжоу-го. Озвучивалась даже информация о том, что названия для спиртного выбирал лично премьер Чжэн Сяосюй [Ibid. 1934: 3]. Следуя призывам к «патриотическому» потреблению алкоголя, которые звучали в течение всего периода существования Китайской республики, в рекламе «отечественного» виноградного вина «Баоцзин» («Драгоценное зеркало»), созданного доктором Цубоем при Маньчжурском научно-исследовательском институте продовольственных товаров, утверждалось, что патриоты распивают исключительно местные напитки [Shengjing shibao 1937a][151]. Превозносились вкусовые качества, цвет и питательные свойства вина, которое, судя по рекламе, подходило для потребления и ради удовольствия, и для поддержания здоровья. Реклама яоцзю – «лечебных вин» – особо отмечала полезность алкоголя, настоянного на костях тигра. Такие марки, как «Хугу Хуашэ» (травяная настойка «Кости тигра, цветочные змеи»), «Шэньсяо хугу» (лечебная настойка «Чудесная тигровая кость»), «Шэньжун хугу яньшоу» (продлевающее жизнь вино «Женьшень, рога молодого оленя и кости тигра») и «Ваньлин фэнхань хугу» (вино на тигровых костях «Всеисцеляющее снадобье против болезней от ветра и холода»), рекламировались как всесильные средства для противодействия общим недомоганиям, а также боли в мышцах и невралгии [Shengjing shibao 1937e: 6; Shengjing shibao 1911: 6; Shengjing shibao 1938e: 3]. «Всеисцеляющее снадобье», в частности, рекомендовали женщинам с болезненной менструацией, послеродовыми осложнениями и болями в животе [Shengjing shibao 1922: 8]. Такие рекламные объявления воспроизводили имевшие хождение в индустрии сюжеты и задавали тональность и оформление публикаций, в которых они размещались.

Илл. 11. Реклама пива «Asahi». Источник: [Shengjing shibao 1909: 1]

Пиво было одним из видов алкоголя, которому в масштабных рекламных кампаниях уделялось пристальное внимание. Первые объявления об этом напитке датируются концом династии Цин и обнаруживаются в ранних номерах «Шэнцзин шибао». В частности, пиво «Asahi» и «Sapporo» появляется на страницах газеты одновременно уже в 1907 г. – в год учреждения издания в Маньчжурии и слияния японских компаний «Asahi», «Osaka» и «Sapporo» в «Dai-Nippon Breweries» (с японского буквально «акционерная компания по производству пива “Великая Япония”»[152], далее по тексту – «Dai-Nippon»)[153]. Продажи «Asahi» и «Sapporo» анонсировались рекламой, в которой бренды были представлены в виде двух логотипов, обрамляющих текст на китайском, английском и японском с названием обоих продуктов и приглашением официальных лиц и предпринимателей размещать заказы [Asahi 1907: 1]. Последовавшие за этим рекламные объявления оформлялись на китайском и адресовались скорее потребителям. Тексты дополнялись рисунками с изображениями бутылок и их этикеток на английском и японском (см. иллюстрацию 11) [Asahi 1909: 1]. В 1908 г. «Dai-Nippon» укрепила свое место на рынке за счет учреждения дистрибьюторского центра в Фэнтяне. Продвижение продукции компании, в особенности «Asahi», стремительно набирало обороты [Asahi 1908: 6]. В 1910 г. китайское наименование «Asahi» было изменено с «Сюй» («Восходящее солнце») на «Жигуан» («Солнечный свет»), а в 1915 г. – на «Тайян» («Солнце»), чтобы не путать его с другим товаром, производившимся под схожим наименованием на юге Китая. Реклама заверяла потребителей, что смена названий никак не сказалась на качестве продукции[154]. «Asahi» стала первой японской алкогольной маркой, которая появилась на северо-востоке Китая. Ранний запуск беспрерывной рекламы продукта предвосхищал еще более агрессивную рекламу спиртных напитков в 1930-х гг.

Реклама пива «Asahi» окрестила этот напиток «маркой № 1 во всем мире». В начале 1910-х гг. этикетка пива была украшена словами «Гран-при, Японо-британская выставка» [Asahi 1912: 8]. «Asahi» продвигалось как чистый и здоровый напиток по умеренной цене, летний напиток высшего качества [Asahi 1909: 1], а также как напиток, «специально сваренный на экспорт» по древней рецептуре из трав с горы Фэнлай на юге Китая, которые и придавали пиву его прозрачность и ясный вкус. В рекламе подчеркивалась «санитарная чистота» напитка, которая предположительно должна была укреплять желудок и насыщать дыхание и кровь. Производители приглашали на дегустации пива в первую очередь китайских и иностранных торговцев, ученых и предпринимателей. Большинство объявлений представляло собой изображение бутылки с этикетками и одну-две фразы, однако в конце 1910-х гг. и начале 1920-е гг. нашла распространение и реклама с изображениями наслаждающихся пивом людей. Мужчина, одетый на западный манер, сидит у столика с двумя бутылками и пачкой сигарет (см. иллюстрацию 12). Одной рукой он приветственно поднимает бокал с пивом, во второй держит сигарету. Здесь рекламируются сразу три сорта пива: «Asahi», «Fushen» («Бог благополучия») и «Sapporo» [Asahi 1920: 8]. Это объявление является одним из наиболее ранних примеров использования человеческого образа для стимулирования продажи алкоголя. При этом центральным элементом рекламы по-прежнему остаются бутылки с напитками. Заметное исключение из общего правила – объявление в журнале «Маньчжурия», в котором женщина поднимает стакан пива, демонстрируя «трезвость мысли» (см. иллюстрацию 13) [Manchuria 1937: 759]. Среди других марок «Dai-Nippon», которые фигурировали в рекламе, но в меньших масштабах, – «Даян» («Большое солнце») [Da yang 1925: 8] и «Хунсин» («Красная звезда»), которые производились на крупном предприятии в Фэнтяне. Потребителям рекомендовалось покупать «Хунсин», которое, по заявлениям производителя, было доступно повсеместно и было самым подходящим подарком по случаю праздников [Hong xing 1937: 8].

Еще одним популярным японским пивом было Kirin (по-китайски «Цилинь» или по-английски Unicorn[155]), которое пользуется спросом по настоящий момент. Реклама снова заявляет, что и Kirin – высококачественное пиво, нашедшее в мире всеобщее признание [Kirin 1934: 3]. Kirin также приписывался статус древнейшего в истории пива, которое для обеспечения высочайшего качества производилось по новейшим технологиям. Как и прочие объявления, реклама Kirin представляла собой изображение бутылок с напитком, помеченных этикетками на китайском, английском и японском. Потребителей заверяли, что международное сообщество широко признает качество Kirin и что напиток является пивом № 1 в Японии [Ibid. 1911]. После открытия центра дистрибуции в Фэнтяне Kirin больше рекламировали как местный товар с давней историей [Ibid. 1937: 6]. Напиток также описывался как лучшее средство для расслабления и утоления жажды в летний зной [Ibid. 1933].

Указанные выше сорта пива конкурировали за внимание и лояльность потребителей со значительным количеством других брендов. Любителям алкоголя было из чего выбирать. «Sakura» (по-китайски «Инхуа», в переводе – «Вишня») производили в Фэнтяне с начала 1910-х гг. Пиво рекламировали с помощью объявлений на китайском, английском и японском языках, которые наперебой уверяли, что главная черта современного общества – стремление потребителей выбирать лучшую продукцию, в том числе и среди алкогольных напитков [Sakura 1915: 4].

Илл. 12. Реклама пива «Asahi», «Фушэнь» и «Sapporo». Источник: [Shengjing shibao 1920: 8]

В рекламе подчеркивалось, что пиво любили пить люди всех возрастов, как китайцы, так и иностранцы. При этом основной целевой аудиторией напитка считались чиновники и предприниматели. «Manshū» (по-китайски «Маньчжоу», в переводе – «Маньчжурия») было популярным в Фэнтяне лагером. Летом 1920 г. в знак благодарности потребителям (и для повышения продаж) бренд провел денежную лотерею. Суммы призов были напечатаны на внутренней стороне крышек бутылок. «Sakura» проводило подобную акцию в 1936 г., о чем свидетельствует реклама с изображением Микки-Мауса, восседающего верхом на бутылке пива «Sakura» [Manshū 1920: 8; Sakura 1936]. Среди импортного японского вина стоит выделить бренды «Хэй» («Черное») и «Юниэнь» от «Dai-Nippon» («Союз», или «Union»[156]) [Youni’en 1921: 3]. Реклама «Хэй» включала в себя тексты на китайском, английском и японском языках, причем наименование на японском обычно печаталось гораздо более крупным шрифтом, чем название на китайском. Пиво можно было заказать из самых различных японских городов, в том числе городов Фукуока, Нагоя и Киото. «Юниэнь» продвигали как пиво высшего качества в безупречно немецком стиле. Его реклама 1926 г. содержит карикатурное изображение мужчины с западными чертами лица. Герой рекламы держит в руках стакан пива. В изображении также наличествует бутылка напитка, который называли великим «покорителем пива всех сортов»[157] [Youni’en 1926: 8].

Илл. 13. Реклама пива «Sapporo» и «Asahi». Источник: [Manchuria 1937: 759]

Будучи сравнительно новым товаром, пиво зачастую рекламировалось как продукт высшего качества в попытке заставить энофилов отвернуться от их «самых любимых» видов вин: гаолянцзю, хуанцзю и шаосинцзю [Contemporary Manchuria 1939: 66]. Постоянная печать рекламных текстов пива на трех языках – китайском, английском и японском – подчеркивает статусные местные и иностранные характеристики, которыми производители, стремящиеся отвоевать себе долю на рынке, желали наделить свою продукцию. На протяжении нескольких десятилетий, пока на фоне Священной войны промоакции не испытали резкий спад, реклама пива фокусировалась на качестве брендов, которое, в частности в объявлениях «Sakura», являлось показателем уровня современности потребителей и не было связано с соображениями о воздействии напитков на здоровье, проявляющимися в рекламе другой алкогольной продукции. Как мы уже видели в главе 2, в регионе быстро набирали обороты продажи пива и, соответственно, его производство.

Илл. 14. Херувимчики «Red Ball». Источник: [Shengjing shibao 1920: 8]

Вина, которые имели гораздо более длительную историю присутствия в регионе, чем пиво, рекламировали еще более активно. Среди наиболее продвигаемых стоит отметить «Red Ball», портвейн местного производства, первоначально известный под названием «Akadama». «Akadama» появился на рынке Японии в 1907 г. и представлял собой смесь испанского вина, ароматических средств и подсластителей[158]. В период с 1910-х гг. по 1940-е гг. предпринимались значительные усилия для пропаганды пользы этого напитка для здоровья человека и общества. Создатель «Red Ball» Синдзиро Тории (1879–1962 гг.), учредитель компании «Suntory» и «отец японского виски», приобрел известность в связи с использованием продвинутых рекламных практик для распространения своей продукции в Осаке. Свой опыт он перенес и на Маньчжурию (http://www.ibo.or.jp/)[159]. Цзяо Жуньмин отмечает, что «Red Ball» стал одним из самых популярных потребительских товаров, предложенных региону японцами [Jiao 2004: 225]. Реклама 1920 г. демонстрирует херувимчиков, распивающих вино и резвящихся в гроздьях винограда (см. иллюстрацию 14). Текст под изображением содержит подробное описание воздействия продукта на здоровье.

Существенно, что к концу 1930-х гг. происхождение напитка перестали афишировать. На рекламных объявлениях 1937 г. японское наименование ясно читается на этикетках бутылок рядом с английскими словами «портвейн», «зарегистрированная торговая марка», «натуральный», «сладкий», «вкусный» и «питательность», а также вступительным текстом на английском. Однако после 1937 г. на большинстве этикеток, по крайней мере запечатленных в рекламе, наименование вина либо указано неразборчиво, либо заменено переводом на английский – «Red Ball». Обновленные этикетки, снабженные текстом на китайском и английском, способствовали ассоциации продукта с культурой Китая и англоязычных стран, предположительно для обеспечения более широкого распространения напитка на рынке.

Реклама «Red Ball» позиционирует вино как результат взаимопроникновения китайских, японских и западных веяний. В 1939 г. номер «Шэнцзин шибао» вышел с рекламной полосой «Виноградное вино и слухи о нем», на которой было опубликовано целое эссе по истории вина из винограда [Shengjing shibao 1939b]. Автор обнаруживает истоки виноделия в западной части Азии, откуда технологии производства вина распространились в Индию, Грецию, Египет и Францию перед тем, как вновь вернуться в Азию – в Китай и Японию. Виноградное вино рассматривалось как позитивный элемент западной культуры, что подтверждалось свидетельствами французских врачей. В качестве положительных аргументов отмечалось, что в Библии вино упоминается более 400 раз, Ной производил вино лично, а Иисус выступал за потребление вина, в частности во время Тайной вечери. Культивация в Китае виноградной лозы – «богини растительного мира» – прослеживалась во времена правления императора династии Хань У-ди (гг. прав. 141–87 до н. э.), что наделяло вино из винограда респектабельной историей продолжительностью свыше двух тысяч лет. Главная тема рекламного объявления – «жизнь цивилизованного человека зависит от счастья, извлекаемого из виноградного вина». Утверждалось, что европейские, североамериканские и японские семьи пьют виноградное вино для разжигания «теплых чувств». Соответственно, для улучшения собственной жизни потребителям предлагается извлечь уроки из опыта Японии и Запада. Сомнения в том, что вино «Red Ball» в действительности отражало предпочтения людей западных стран, выражает Ши Чжицзы, замечая, что французские путешественники, которых автор считает ценителями указанного напитка, высмеивали «Red Ball» и еще одно популярное японское изделие – «Hachijirushi Kozan» (ароматное вино «Печать Пчелы») – за их чрезмерную сладость. С точки зрения Ши, любому «культурному человеку» стоит принять эти соображения во внимание [Shi 2000: 390].

Следуя устоявшимся китайским и японским представлениям, самой существенной характеристикой «Red Ball» являлось его воздействие на здоровье взрослых и детей [Chi yu 1917: 8]. В рекламных текстах приводятся высказывания семи неназванных докторов при азиатских и западных университетах, которые высоко оценивали товар и свидетельствовали о его эффективности [Ibid.]. Утверждалось, что врачи десятилетиями рекомендовали «Red Ball» как лечебное вино, обеспечив напитку «всеобщий престиж в медицинских кругах» [Shengjing shibao 1938d: 3].

Указывалось, что «Red Ball» снимает проблемы, связанные с

преклонным возрастом, слабостью, усталостью в результате тяжелого труда, бессонницей, отсутствием аппетита, недостаточным восполнением баланса инь и ян, деторождением, ограничением дееспособности, проблемами с ногами, болезнями живота, анемией после заболевания, высоким холестерином, нервозностью, язвами желудка, несварением, видениями и дисбалансом в мозгу или крови [Shengjing shibao 1939b].

Вино «Red Ball» обещало быстрое исцеление от всех обозначенных хворей, особенно стремительное улучшение состояния предрекалось людям, которые занимались физическим трудом. Продукт также ценился как средство для сохранения молодости и улучшения цвета лица. О вине одобрительно отзывались еще и за то, что оно «обращает преклонные годы в энергию молодости». «Red Ball» было столь питательным, что, по словам производителей, оно помогало потребителям набирать вес. Реклама под наименованием «Толстеем!» предлагала читателям попробовать вино, в котором содержатся особые виноградные и фруктовые сахарозы, железо и кальций [Shengjing shibao 1938d: 3]. Считалось, что сахароза способствует быстрому впитыванию витаминов и минералов, которые помогут потребителям набрать вес, а также улучшат кровообращение и прочность костей. Несмотря на всю вышеописанную пользу для здоровья потребителя, рекомендовалось избегать «ненасытного потребления большого количества напитка». Читателям сообщалось, что вино «Red Ball» следовало пить для улучшения «питания», «успокоения» и «облегчения социализации», а не ради удовлетворения «вредного пристрастия». Здесь подразумеваются уже возникшие ассоциации между постоянным потреблением алкоголя и заболеваемостью.

Илл. 15. Господин «Red Ball». Источник: [Datongbao 1939: 7]

Реклама «Red Ball» появлялась с большей частотой и сопровождалась большей помпой, чем рекламы других спиртных напитков. Это было частью общего плана продвижения вина «Акадама» в Японии. Рекламные объявления выполнялись в соответствии с новейшими достижениями в области рекламы и сочетали текст с изображениями товара, иных предметов и людей. Часто воспроизводилось объявление 1939 г., на котором изображен мужчина солидного возраста в халате, безрукавке, обуви и головном уборе на китайский манер. Героя окружают атрибуты китайской и западной культуры (см. иллюстрацию 15) [Chi yu 1939a]. Он держит в руках бокал вина, сидит в комфортном плюшевом кресле в западном стиле, за его спиной выстроились китайские предметы обстановки. На столике рядом с ним стоят две бутылки «Red Ball». За мужчиной виднеются две надписи, касающиеся природы и цивилизованной жизни. «Red Ball» помещается в контекст иных, более устоявшихся культурных символов. Название вина напечатано крупным шрифтом слева, в верхней части изображения располагается лозунг: «Господа, пейте, чтобы восстановиться, если ощущаете вялость или слабость. Вино незамедлительно вернет вам силы». Еще более четко отражает приписываемое напитку долгосрочное воздействие на здоровье слоган в нижнем левом углу плаката: «Тысяча бокалов приносят силу и десять тысяч лет здоровья». Реклама эффектно связывает силу, которую мужчины могут извлечь из «Red Ball», с китайскими и западными образами, обыгрывающими идею слияния в Маньчжоу-го различных культур – первопричины существования государственного образования с точки зрения его сторонников.

Илл. 16. Реклама «Red Ball». Источник: [Datongbao 1939: 4]

Стоит отметить присутствие на некоторых рекламных объявлениях женщин и современных изображений человеческого тела, как отмечает китаист и историк Шерман Кокран[160]. Основой рекламы 1921 г. с текстом на китайском и японском стал поясной портрет японки. Женщина держит поднос с двумя бутылками «Red Ball» и четырьмя бокалами. Текст призывает домохозяек лучше заботиться о гостях, приобретая «Red Ball» [Chi yu 1921: 3]. Еще более прямолинейна реклама 1939 г., на которой женская рука держит бокал красного вина перед изображением виноградной лозы (см. иллюстрацию 16) [Chi yu 1939b]. Наименование товара дополнено небольшим изображением бутылки «Red Ball». В нижнем левом углу представлен еще один вариант слогана «Red Ball»: «Сотня бокалов приносит силу, тысяча бокалов продлевают жизнь». Реклама подчеркивает, что именно жены заботятся о своих супругах и лучше всего понимают особенности здоровья своих мужей. Героиня «прописывает» своему супругу несколько бокалов вина по утрам: «Любимый, позаботься о своем здоровье! Начинай каждый день с нескольких бокалов вина!» Муж послушно отвечает ей: «Конечно, обязательно буду пить виноградное вино при первой возможности». Беспокойство женщины о супруге отражает идеализацию образа «хорошей жены» и демонстрирует ее познания в области здравоохранения – важную составную часть курсов домоводства, которые проходили женщины в Маньчжоу-го. Указывается, что при употреблении «Red Ball» утром будет легче работать, а при употреблении вечером – лучше спать: «Один бокал утром и вечером лучше ста снадобий» [Chi yu 1919: 8]. В рекламе 1941 г. «Источник энергии» представлена фигура женщины по пояс. Волосы дамы коротко подстрижены на современный манер. Женщина поднимает бокал вина в направлении двух бутылок «Red Ball» (см. иллюстрацию 17) [Datongbao 1941: 4]. В рекламе указывается на благоприятное воздействие бокала вина: до ужина оно улучшает аппетит и способствует пищеварению, перед отходом ко сну – обеспечивает хорошее кровообращение и спокойный сон. Это объявление четко увязывает потребление виноградного вина с распространенными представлениями о здоровом образе жизни и современными изображениями того времени. Однако в целом реклама не столь прямолинейная по сравнению с агитацией 1939 г. Потребителям больше не предлагается начинать день с бокала вина, а рекомендуется пить его в вечернее время. Реклама нацелена на средний и высший класс потребителей и представляет продукт как существенный атрибут современной здоровой жизни.

Илл. 17. «Источник энергии». Источник: [Datongbao 1941: 4]

Благоприятное воздействие алкоголя на здоровье еще больше подчеркивается в рекламе «Essence of Turtle», которая регулярно публиковалась в «Цзянькан Маньчжоу». Серию напитков продвигали схожим с «Red Ball» образом, особенно в части описания общего восстановительного и питательного эффекта от употребления продукта (см. иллюстрацию 18) [Jiankang Manzhou 1939]. Этому вину приписывались примерно те же достоинства, что и вину «Red Ball», в том числе поддержка здоровья и обеспечение счастья, благоприятного течения беременности, поддержание физического тонуса и устранение бессонницы и запоров. Наибольшее внимание уделялось основному ингредиенту напитка – экстракту из черепахи, который издавна считался ценным лечебным средством, стимулирующим кровоток и укрепляющим желчный пузырь. Черепахи рекламировались в качестве эксклюзивного продукта Маньчжоу-го. «Essence of Turtle» состояла из гормонов, извлеченных из крови местных мягкопанцирных черепах, трав с берегов реки Нэньцзян, виноградного сока и спирта. Получавшийся напиток – квинтэссенция местного сырья – считался подходящим для всех потребителей. Со слов производителей, «эссенция» придавала энергии, восстанавливала молодость, обеспечивала физическую силу и способствовала продолжительной работоспособности. «Essence of Turtle» называли «ни с чем не сравнимым первоклассным напитком». В оформлении рекламы продукта использовалась роскошная палитра оттенков.

Илл. 18. Реклама «Essence of Turtle». Источник: [Jiankang Manzhou 1939]

В отличие от «Red Ball», «Essence of Turtle» всегда четко указывала на свои японские корни: наименование напитка на японском соседствовало с обозначениями на китайском и английском. Более того, в рекламе часто подчеркивалось, что «Essence of Turtle» производилась и распространялась японской компанией с ограниченной ответственностью «Маньчжурские производители вина» и была доступна в лучших торговых центрах и ресторанах Маньчжоу-го, подавалась на базах различных подразделений Квантунской армии и вооруженных сил Маньчжоу-го. В продвижении «Essence of Turtle» акцент делался на высочайшее качество и лечебные свойства вина, а также на связях между местными продуктами со структурами Маньчжоу-го и Японией.

Илл. 19. «Сильная и процветающая Азия». Источник: [Jiankang Manzhou 1940a]

Рекламный плакат 1940 г. «Сильная и процветающая Азия» эффектно обыгрывает физиологическое воздействие «Essence of Turtle» (см. иллюстрацию 19) [Jiankang Manzhou 1940a]. Обнаженный по пояс крепкий юноша сгибает правую руку, демонстрируя свою маскулинность, подчеркивающуюся выражением его лица, прической, прямой осанкой и сжатой в кулак рукой. Под изображением героя размещено наименование продукта на японском. Фоном для играющего мускулами мужчины выступают гроздья винограда и бутылка «Essence of Turtle». Напиток превозносится за свои укрепляющие и питательные свойства: «Чистый и мощный источник питательных веществ. Вкусный, ароматный и полезный для насыщения крови продукт питания. Наделяет огромной физической силой и снимает усталость!» Реклама уверенно связывает удовольствие от распития вина со здоровьем потребителя и, соответственно, мощью Азии и, по ассоциации, Японской империи. Покупателя убеждают в том, что «Essence of Turtle» делает человека сильным, что является необходимым условием для возвышения Азии и населяющих ее народов. Реклама «Essence of Turtle» включала в себя неприкрытые политизированные заявления, которые, по всей видимости, не давали напитку завоевать в сердцах потребителей Маньчжоу-го столь же почетное место, что и у «Red Ball».

«Life Support» был еще одним лечебным вином, которое агрессивно рекламировали в середине 1940-х гг. Потребителей уведомляли, что по вкусу напиток нежнее как западного алкоголя, так и вина из сорго [Yangming 1935b: 13]. Производители настаивали, что легкий «японский» вкус их напитка лучше, чем у любой другой продукции из Фэнтяня. В качестве эксклюзивного продукта известных японских компаний с отличной репутацией, в том числе «Shinano Kyōkoku» и «Shiozawa ke Life Support», его рекламировали в статусе лечебного снадобья, производимого семейным предприятием на протяжении свыше 300 лет и 18 поколений. Утверждалось, что его полезные для здоровья ингредиенты, в том числе лечебные травы, собирали в горах, на высоте тысячи метров над уровнем моря [Yangming 1943: 4]. Рекламные объявления расписывали вино как лечебное средство без аналогов, полезное действие которого подтверждалось клиническими исследованиями среди его потребителей, положительными отзывами от врачей и даже, как заявлялось в проспекте 1937 г., рекомендацией правительства США [Yangming 1937: 12]. Потребителям сообщалось, что продукт можно было приобрести во всех аптеках и продуктовых магазинах. При этом покупателям рекомендовали обращать пристальное внимание на подлинность товара. Тем, кто еще не попробовал напиток, предлагалось отправить письмо в токийскую штаб-квартиру компании, чтобы получить бесплатные образцы продукции.

Как и в случае с другими спиртными напитками, реклама «Life Support» приписывала своей продукции способность лечить самые различные недуги. Потребителям указывалось, что переутомление вследствие сверхурочной работы, бессонница и неблагоприятные погодные факторы истощают силы и делают человека предрасположенным к простудам, болям в желудке и кишечнике, не говоря уже о депрессии [Yangming 1935a: 3]. Вторя предшествующей рекламной кампании «Red Ball», объявления «Life Support» рекомендуют истощенным людям потреблять вино по утрам и по вечерам [Yangming 1943: 4]. Постоянное потребление напитка как мужчинами, так и женщинами должно было позволить человеку набрать вес и окрепнуть, получая заметный запас энергии [Yangming 1937: 12]. Восстановление духовных, умственных и физических сил должно было вернуть человеку молодость. В равной мере продукт должен был гарантировать радость жизни анемичным и слабым людям, а также людям с преждевременно постаревшими лицами и телами. Особенно вино рекомендовалось женщинам, которые без устали трудились по дому и которым не хватало физических нагрузок.

Особенностью рекламы «Life Support» начала 1940-х гг. были отзывы потребителей, которые представляли собой фотографии и тексты, предположительно полученные от покупателей вина (по большей части японцев). Очень часто журнал «Цилинь» размещал такие объявления в наиболее выигрышно расположенных рекламных блоках – рядом со списком с тематическим содержанием номера. Официальные фотографии обычно изображают авторов писем по пояс. Рядом с ними на столиках выставлены бутылки «Life Support», коробки из-под них и бокалы. Отзыв сопровождается базовой информацией о потребителе, в частности, обычно указываются его имя, место жительства или членство в некой организации или принадлежность к социальной группе. В отзыве из номера «Шэнцзин шибао» от 1941 г. Е Фэншэн заявляет, что употребление «Life Support» укрепило его физически. Автор цитирует народную поговорку: «Со смехом в дом входит счастье»[161]. Е утверждает, что «Life Support» может привнести в жизнь потребителей и радость, и благополучие, и даже уверяет, что лечебные ингредиенты напитка могут вернуть к жизни человека, находившегося на смертном одре. Автор рекомендует пить один-два бокала утром и на ночь, чтобы напиток успел насытить питательными веществами тело, кишечник и внутренние органы. Е особо подчеркивает эффект, который вино производило на женщин: нормализация кровообращения после родов и улучшение качества молока, столь важного для подрастающего поколения [Ye 1941: 5]. В 1941 г. «Цилинь» опубликовал также отзыв Кин Мицунари, который сообщил, что вино позволяет излечиться от гастроэнтерита, бессонницы и неврастении. Кин рассказывает, как его заинтересовала информация о свойствах напитка, размещенная в рекламе «Life Support». Автор утверждает, что с начала употребления вина он вообще не ощущает усталость от работы [Kin 1941: 4]. В обоих случаях комментаторы превозносят восстановительные свойства «Life Support», крайне часто упоминавшиеся в рекламе.

Ключевым аспектом рекламы «Life Support» были утверждения о том, что продукт является панацеей от вялости и переутомления. Фудзи Кюта пишет, что, в отсутствие достаточной физической активности, он страдал от невралгии, боли в пояснице, запоров и отсутствия аппетита. За счет потребления «Life Support» он постепенно восстановил нормальную температуру тела, аппетит и работу кишечника, а также освободился от болезненных ощущений. Фудзи также замечает, что до того, как он стал пить это вино, он был крайне худощавым и стеснялся своих фотографий. С изображения, которое сопровождает отзыв, на нас смотрит уверенный в себе человек в костюме на западный манер [Fujī 1942: 4]. Имамура Масу, запечатленная в официальном японском наряде, пишет, что она начала пить «Life Support» с целью преодоления упадка сил и чрезмерной худобы. Ранее она страдала от ощущения холода в конечностях, бессонницы и плохого аппетита. С началом употребления напитка температура ее тела и аппетит пришли в норму. С радостью сообщая читателям о том, что она набрала вес, Имамура рекомендует им пить вино и днем, и вечером [Imamura 1942: 4]. Мируа Кейко, мать трех детей, пишет, что вино начал пить ее супруг и приобщил к этому и ее [Miura 1943: 8]. Напиток оказался эффективным и приятным на вкус средством для преодоления усталости после исполнения нескончаемых дел по дому и социальных обязательств, которые вызывали у женщины неврастению, бессонницу, несварение желудка и тяжесть при ходьбе [Ibid.]. Хигасимото Хиде, председатель филиала Японской ассоциации женщин-патриотов, подтверждала, что современным женщинам приходилось работать днем и ночью, чтобы успеть выполнить многочисленные семейные и социальные обязанности. Хигасимото рассказывает, что ее тело было ослаблено, а она сама находилась без сил. Дама утверждает, что регулярное потребление вина позволило ей восстановить здоровье и ощутить себя более способной к исполнению своих обязанностей [Higashimoto 1942: 4]. Постоянное появление подобных отзывов ставило производителей «Life Support» в авангарде рекламы лечебных вин.

В поздние годы Маньчжоу-го наметился спад столь активных кампаний продвижения алкоголя, хотя «Life Support» было затронуто этим трендом меньше, чем иные бренды. Так, в «Цзянькан Маньчжоу» еще до конца 1940 г., когда издание закрылось, сократилось количество рекламных объявлений «Essence of Turtle». К 1942 г. обстоятельства – полномасштабные военные действия и нормирование продовольствия, начало второго Пятилетнего плана и более негативное восприятие потребления алкоголя в популярной культуре Маньчжоу-го – складывались таким образом, что об уходе в прошлое громкой рекламы крепких напитков говорило все. Хотя в анонсах и литературе все еще можно было встретить навеянные алкоголем позитивные образы, теперь авторы фокусировались не на питательных свойствах спиртного, о которых так долго трубили рекламщики, а на возможности улучшить через потребление алкоголя настроение, облегчить коммуникацию между людьми или сподвигнуть себя на литературное творчество (как мы видим это из произведений писателей Ян Сюй и И Чи). При этом даже потенциально позитивные аспекты распития горячительного по большей части представляли общество Маньчжоу-го в дурном свете. Ведь реклама «Red Ball», «Essence of Turtle» и «Life Support» ранее подчёркивала слабое здоровье и повсеместное изнеможение местного населения. В то же время Ян Сюй, в частности, как раз превозносила алкоголь как способ смириться с тяготами жизни и возможность поставить под сомнения идеал покорной и послушной женщины. Спиртные напитки все чаще критиковали за разрушение жизней и крах семей, а также представляли их как «стартовую точку» на пути к другим наркотикам. Теперь алкоголь сулил потребителям лишь бедствия для пьющих, их семей и в целом государства.

По мере свертывания рекламы алкоголя на первый план выдвинулись объявления, направленные на излечение от недугов, которые крепкие напитки навлекли на общество. Производимая японцами в Фэнтяне пищевая добавка «Ruosu» («Базовый элемент») была в этом смысле одним из наиболее заметных продуктов. Более подробно о «Ruosu» мы узнаем в главе 7, где речь зайдет о лечении зависимости от опиатов. «Ruosu» рекламировали как идеальное снадобье от всех болезней, связанных с алкогольным отравлением. Цзяо Жуньмин отмечает доминирующее присутствие «Ruosu» на рынке: это была практически единственная пищевая добавка, доступная китайским потребителям в последние годы существования Маньчжоу-го [Jiao 2004: 225]. Великолепно иллюстрирует перемену в веяниях опубликованная в 1940 г. на страницах «Цзянькан Маньчжоу» реклама «Четыре яда, крушащих здоровье: запор, туберкулез, алкоголь и курение» (см. иллюстрацию 20) [Jiankang Manzhou 1940b]. На ней мы видим не расслабленного или могучего человека, но обнаженного мужчину, сгорбленного под тяжестью оков, обозначенных в названии рекламы. Под фигурой пленника размещено эссе, порицающее алкоголь как яд, губящий Маньчжоу-го, Европу и Северную Америку [Ibid.]. Автор уверяет, что если люди знают, как избавиться от запора и туберкулеза, проблемы, связанные с распитием спиртных напитков и курением табака, предотвратить гораздо сложнее. Требуется научное обоснование лечения зависимости от алкоголя и табака. Описывается вред, который горячительные напитки навлекают на «пьющих», делая их уязвимыми по отношению к пагубной зависимости. Эссе призывает читателя покупать «Ruosu» – самое современное лекарство от «дурного дурмана» и «долгосрочной интоксикации» [Ibid.]. Алкоголь объявляется зельем, которое империалисты-европейцы применяют для уничтожения сообществ коренных жителей Северной Америки и Гавайских островов. Потребителям рекомендуется избежать столь же трагичной участи [Ibid.]. Вне всяких сомнений, читатели эссе хорошо осознавали, что в торговле спиртным Маньчжоу-го преобладали не европейцы, а японцы. И все же сторонники запрета и критики алкоголя в целом, скорее всего, были согласны с тем, что империализм был фактором, способствующим распространению крепких напитков.

Илл. 20. «Четыре яда, крушащих здоровье». Источник: [Jiankang Manzhou 1940b]

Потребление алкоголя, которое Шао Гуаньчжи и прочие специалисты по вопросам здоровья называли «атрибутом» жизни в Маньчжоу-го, порицалось в рекламе «Ruosu», как «нечистоплотное занятие», ведущее к сердечным недугам и преждевременной смерти [Shengjing shibao 1940c]. Рекламные тексты детально расписывают, как этиловый спирт всасывается через стенки желудка и распространяется по всему телу человека, нанося вред головному мозгу, сердцу и нервной системе. Подчеркивалась опасность чрезмерного содержания алкоголя в крови и указывалось, что людей с содержанием алкоголя в крови на уровне 0,5–1,0 % ожидает кончина [Ibid.]. Рекламное объявление 1940 г. содержит табличку, которая фиксирует соответствие различным уровням содержания алкоголя в крови разнообразных реакций человеческого организма:

0,2 = особая радость

0,2–0,3 = бессмысленные разговоры

0,3–0,4 = головокружение

0,5 = опьянение «в грязь»

0,5–1,0 = незамедлительная гибель [Ibid.]

Исходя из этих данных, извлечь пользу из употребления алкоголя могли только люди с показателем 0,2 %, все показатели выше этой отметки прочили потребителю мучения и даже смерть. Реклама предупреждает: «Обычные люди склонны считать, что чем больше пьешь, тем больше радости ощущаешь и что нужно напиваться до состояния опьянения». Распространение подобных вредных привычек обязывает, с точки зрения авторов текста, уделять особое внимание потреблению алкоголя.

Начало в 1941 г. Священной войны привело к приостановке рекламной деятельности. Кампании за потребление алкоголя сошли на нет, а в рекламе таких продуктов, как «Ruosu», тем более подчеркивалась опасность распития крепких напитков. На протяжении почти 40 лет СМИ связывали потребление алкоголя с представлениями о современности и здоровье, а в 1930-е гг. – даже с государственным образованием Маньчжоу-го, императорской семьей, «путем правителя» и Японией. Реклама алкоголя во многом задавала интонации и внешний вид печатных изданий, в которых она публиковалась. Потребителям постоянно давались советы, как приобрести лучшее спиртное, а также как, когда и где его употреблять для достижения наилучшего эффекта. Пиво продвигалось в качестве модного напитка высочайшего качества. Виноградные и лечебные вина провозглашались материальным проявлением народной мудрости, усиленной за счет технологического прогресса и несущей здоровье всем потребителям. Война, нормирование продовольствия и коллапс нарождающейся потребительской культуры региона изменили восприятие алкоголя и представления об нем. Напитки, которые ранее ассоциировались с удачей и улучшением состояния здоровья, теперь порицались как «отрава» и орудие англо-американских империалистов.

Реклама спиртного, которую мы рассматривали в настоящей главе, существенно не отличается от тех акций, которыми сейчас сопровождается продвижение «Циндао» – самого популярного китайского пива, которое позиционируется в качестве «любимого [напитка] людей по всему миру» (http://www.tsingtao.com.cn/ (дата обращения: 08.06.2022)). Производители пива «Харбин» (Ha’erbin) неизменно провозглашают, что производимый ими напиток – пиво с самой давней в Китае историей, при производстве которого используется высококачественная чистая природная вода. Самый, судя по всему, известный алкогольный бренд Китая – «Гуйчжоу Маотай» («Kweichow Moutai») – связывают с выдающимися политическими деятелями. Утверждают, что премьер Чжоу Эньлай (1898–1976 гг.) приписывал этой «водке» практически «волшебные свойства». В равной мере считается, что вдовствующая императрица Цыси (1835–1908 гг.), родственница Пу И, пила «Маотай», чтобы «поддерживать юность и приятный облик». Подобные заявления были бы немыслимы еще при Мао (http://en.radio86.com/ (в настоящий момент ресурс недоступен)). Тосты на государственных мероприятиях, в том числе на церемонии образования КНР и на торжестве по случаю вступления КНР в ВТО, произносились именно с «Гуйчжоу Маотай» [Gerth 2010: 129]. Постоянные настойчивые отсылки к славе, качеству и объемам потребления этой «водки» такими заметными фигурами по столь важным случаям должны вселить в потребителей ощущение, что, распивая напиток, и они могут извлечь из него особую пользу. Подобные акции отражают схожие тенденции первой половины XX в., которые критиковал Цзяо Жуньмин и которые Карл Герт характеризует как неприкрытое связывание потребления с национализмом и наоборот. Описанные в настоящей главе мероприятия по продвижению алкоголя были призваны заставить потребителей выбирать ту версию, которую предлагали им рекламщики, черпавшие лучшее, по их мнению, из традиционных китайских и зарубежных веяний. Во времена Маньчжоу-го то, что подразумевалось под «лучшими веяниями», претерпевало изменения: если в начале 1930-е гг. реклама в первую очередь апеллировала к позитивным характеристикам Маньчжоу-го или Японии, то к 1940-м гг. большая часть объявлений не предполагала возникновения соответствующих ассоциаций, а предпочитала продвигать благонамеренное воздержание от потребления спиртного и предупреждать об угрозах, исходящих от врагов империи. Следуя духу своего времени, рекламщики старались связать рекламируемую продукцию с теми элементами, которые, с их точки зрения, должны были ассоциироваться у потребителей с ними самими или могли вдохновить их на покупку. Если представление о китайской нации было эффективным образом для рекламы товаров к югу от Великой Китайской стены, то в Маньчжоу-го, где государство как таковое не могло быть долговечным, столь же эффективную роль для продвижения продукции играла культура Китая.

Вопрос оформления прав собственности на компании – еще одна неожиданная точка соприкосновения промышленности нашего времени и промышленности первой половины XX в. Сегодня отдельные предприятия, например, производитель «Гуйчжоу Маотай», находятся в государственной собственности, напоминая своих предшественниц – пользующихся поддержкой властей монополий. В других предприятиях форма собственности – смешанная, с участием иностранных лиц. Второй крупнейший акционер бренда «Циндао» – японская компания «Asahi Breweries», которая в существовавшей ранее организационной форме контролировала большую часть рынка Маньчжоу-го (http://english.caijing.com.cn/ (дата обращения: 09.06.2022)). Подобное соучастие во владении компаниями иностранцев и государства не сопровождается в наши дни столь же явной негативной реакцией, сопровождавшей активность алкогольной промышленности в поздние годы Маньчжоу-го, когда критики осуждали алкоголь как дурман для народа и империалистическое орудие уничтожения Азии. И в период Маньчжоу-го, и сейчас реклама являлась и является серьезным делом в условиях конкуренции производителей, которые затрачивают значительное время, усилия и средства на привлечение потребителей и убеждение их в приписываемых продукции качествах и свойствах. Вне всяких сомнений, многие производители искренне верят собственной рекламе. Как по причине того, что собственниками бренда были японцы, так и вне зависимости от этого, все рекламные объявления такого рода в Маньчжоу-го отражали скорее продвижение капитализма или китайской культуры, чем японизацию, которая, как это было очевидно для рекламщиков, не привлекла бы к их товарам большую часть китайских потребителей, приученных с конца династии Цин воспринимать покупку местной продукции как способ противодействия зарубежному империализму. В 1940-е гг. реклама алкоголя постепенно сошла на нет. В Азии бушевала война, и любой шик, которым когда-то славилась Маньчжоу-го, уже давно канул в небытие. Деспотичность вооруженных сил Японии и пагубная социальная политика стали для рекламщиков поводами мыслить в связи с продвижением своих товаров еще более стратегически и учитывать, как потребители воспринимали саму сущность Китая, Японии и Маньчжоу-го. По иронии, последние годы «державы наркотиков» Маньчжоу-го были отмечены тенденцией к введению в отношении интоксикантов запретительных мер и повышенным вниманием к их социальной функции всего общества, в том числе китайских писателей, произведениям которых посвящена следующая глава.

Глава 5

О потреблении интоксикантов в литературе

Бесчисленное множество лучей света виднеется вблизи и вдали. Отличаясь друг от друга силой своего блеска, все они, представая перед моим взором в виде маленьких тонких рапир, затеяли священное сражение, сопротивляясь ночной мгле.

Сань Лан. Фитиль свечи (1933 г.)

[San 1989: 18][162]

Так описывает в одном из своих ранних произведений звездное небо над Харбином выступавший под псевдонимом Сань Лан Сяо Цзюнь (1907–1988 гг.). Воинственность, которой писатель наделяет лучи света, может быть свидетельством работы в условиях режима все более обостренного надзора и цензуры, который постепенно стал особенностью литературного процесса в Маньчжоу-го по мере возобладания в местных газетах и журналах стилистики социального реализма. С момента образования в 1932 г. Маньчжоу-го чиновники предпринимали попытки диктовать деятелям культуры условия их творчества, распространяя предписания, направленные на ликвидацию инакомыслия и поощрение лояльности государству. Творившие под пристальным вниманием официальных лиц литераторы все больше осуждали рекреационное потребление интоксикантов, вторя антиопиумным, а с течением времени и антиалкогольным кампаниям того периода. В равной мере внимание на страницах их произведений уделялось и недостаткам в работе властей[163]. Так, Чжоу Цзожэнь – ведущий литератор Китая в период японской оккупации[164] – отмечал, что «общественная подоплека находит свое отражение в литературе. В то же время под влиянием литературы этот исторический фон может постепенно меняться. Именно поэтому мы должны относиться к литературе с уважением» [Ke 1943: 84–85]. Веру Чжоу в способность литераторов вызывать перемены в обществе разделяли и молодые авторы Маньчжоу-го (в том числе Сяо Цзюнь), которые осуждали в своих работах потребление интоксикантов. В настоящей главе представлен обзор художественной литературы, публиковавшейся в Маньчжоу-го и описывавшей потребление алкоголя и опиума. На следующих страницах мы проследим попытки писателей пробудить массовое сознание в отношении скрывавшейся за интоксикантами опасности.

Вскоре после образования Маньчжоу-го местные чиновники ввели рекомендации касательно создания произведений искусства и литературы с целью сглаживания недовольства действиями правительства и его связями с Японией, а также для стимулирования развития «независимой» культуры Маньчжоу-го. Прасенджит Дуара рассказывает о литературных процессах первых лет Маньчжоу-го. Исследователь отмечает, что в начале 1930-х гг.

такие писатели, как феминистка Сяо Хун и ее партнер Сяо Цзюнь, воспитанные на произведениях Горького, Гоголя и других европейских авторов, создали традиции радикальной литературы, которая продолжила свое существование даже после их отъезда из региона в 1934 г. [Duara 2003: 145].

Эта созданная ими «традиция радикальной литературы» проливала свет на современные социальные проблемы, включавшие в себя рекреационное потребление алкоголя и опиума. Получившая широкую огласку антиопиумная позиция властей Маньчжоу-го стимулировала литераторов на порицание потребления наркотиков даже с риском нарушения законов о печати, которые не разрешали критиковать государство [Jie 1992: 190–191]. К концу 1930-х гг., по мере развертывания войны в Азии, под удар критиков, помимо опиума, попал и алкоголь.

Сяо Цзюнь покинул Маньчжоу-го в 1934 г. До отъезда он успел опубликовать рассказ «Фитиль свечи», в котором звук раскуривания опиумной трубки описывается как один из самых характерных звуков просуществовавшего на тот момент всего один год государственного образования:

Изо всех углов доносятся самые разнообразные звуки. Жалостливый ли это плач девушек, впервые продающих свои тела? Тайные перешептывания молодой пары, обнимающейся под фонариками, отбрасывающими на них свет нежного персикового оттенка? Шелест закуриваемого опиума? Тихий разговор между женами братьев? Беззвучные слезы незаконно заключенных под стражу? Свист отделанных кожей кнутов тюремщиков? Одышка пытающихся набрать достаточно воздуха в легкие больных? Бессвязные речи умирающих? Вздохи поэтов? Крики солдат, идущих на войну, ведь общество лишено покоя? Как жаль, что этим ошеломляющим, но таким слабым колебаниям воздуха не дано силы достичь наших ушей [San 1989: 17].

Следуя примеру ведущего критика китайского общества начала XX в. – старшего брата Чжоу Цзожэня, основоположника современной китайской литературы Лу Синя (1881–1936 гг.), в своих произведениях Сяо стремился привлечь внимание общественности к «ошеломляющим колебаниям воздуха» в Маньчжоу-го. Он описывает Харбин как «ад на земле», где в воздухе постоянно витают устрашающие звуки, в том числе звуки курения опиума, пыток и всемерных страданий. Его описание общества, «лишенного покоя», свидетельствует о его представлениях о местном режиме, которые, возможно, и заставили его уехать в Шанхай.

В 1933 г. современница Сяо Цзюня Бай Лан (1912–1994 гг.) опубликовала рассказ «Взбунтовавшийся сын», в котором она описывает печальную жизнь обездоленных людей, вынужденных драться с собаками за еду и торгующих женщинами по бартеру [Bai 1986: 37–50][165]. «Взбунтовавшийся сын» – Бай Нянь, молодой человек из состоятельной семьи. Герой сопереживает бедным, несмотря на пренебрежительное отношение к ним отца, матери и кухарки в их доме. Когда Нянь просит у поварихи еду, чтобы накормить нуждающихся, та огрызается: «К чему жалость к нищим? Они обворуют тебя, не успеешь отвернуться. Поджоги, убийства, грабежи, похищения – разве не этим занимаются бедные?» [Ibid.: 41]. Обездоленные отвергаются как люди, способные лишь разрушать, но не творить. Нянь видит в таком презрении злоумышленный «яд» [Ibid.: 43]. Итогом становится раскол между Нянем и его отцом, которого сын начинает воспринимать как представителя класса угнетателей после завязавшегося знакомства с Инь На, девушкой из сельской местности. В возрасте 17 лет На выдали за мужчину, который коротал свои дни в игре в мацзян[166], курении опиума и визитах к проституткам. Инь На была бессильна. Она не могла ни заставить мужа измениться, ни покинуть его. По прошествии трех лет брака муж На пустил по ветру все семейное состояние и, желая раздобыть деньги на опиум, продал супругу в публичный дом за тысячу юаней, а сам исчез. С той поры Инь На не видела своего «суженого». Девушка отказывалась принимать клиентов и дважды пыталась покончить с собой. Из публичного дома ее вызволяет отец Няня, который выкупает контракт Инь На и приводит ее в свой дом. Оказавшись без средств к существованию, Инь На не способна противостоять своему порабощению. Именно при содействии Няня она осознает классовые истоки гнета, под которым находится. Пара объявляет старшему поколению о своем намерении покинуть их дом и стать «идеальными людьми», бросая тем самым вызов противоречивой социальной действительности и отвергая эгоистичных людей, которые в своих семьях больше похожи на сокамерников в тюрьме [Ibid.: 46–47].

Во «Взбунтовавшемся сыне» Бай Лан живописует помешанное на деньгах общество, в котором бедняки и женщины систематически обесцениваются и обезличиваются. Рекреационное потребление опиума обозначается как существенный фактор, влияющий на современную жизнь людей. Только в случае Инь На наркотик наносит по ее жизни сокрушительный удар: сначала ее продают в публичный дом, а затем отец Няня покупает ее. Сама На описывает себя как «слабую женщину», у которой нет ни личных связей, ни финансовых возможностей для того, чтобы избежать печальной участи. И то, и другое она находит после знакомства с Нянем – ее спасителем. Писательница подчеркивает классовый аспект того гнета, который ощущает на себе Инь На, и указывает также на то, что испытываемые ею притеснения имеют очевидный гендерный характер. Как и Сяо Цзюнь в рассказе «Фитиль свечи», так и Бай Лан в ее созданных в эпоху Маньчжоу-го произведениях адресует свою критику не японцам, а, скорее, местному обществу, которое обвиняется в отсутствии чувства справедливости, что и вынуждает молодежь бунтовать против старшего поколения, не способного объективно воспринимать реальность по причине своего классового происхождения и потребления опиума.

Превратности существования при Маньчжоу-го ознаменовались жизнью в условиях расширяющейся власти японцев, внедрения расистской социально-экономической системы, а также природных бедствий. В середине 1930-х гг. наиболее заметные китайские писатели, в том числе Бай Лан и Сяо Цзюнь, были вынуждены покинуть регион. Через несколько лет после их отбытия в Маньчжоу-го сформировалось новое поколение молодых писателей, решивших продолжить следовать стилистике социального реализма, характерного для произведений их предшественников. Проживающие в Маньчжоу-го японские интеллигенты, в том числе Кобаяси Хидэо, Абэ Томодзи и Кисида Кунио, призывали местных авторов описывать в своих произведениях экономический гнет, социальный разброд и низкий статус женщин в обществе, добиваясь реалистичного изображения жизни в новом государственном образовании. Прогрессивный японский писатель Синъити Ямагути с одобрением отмечает, что «реализм, судя по всему, доминировал среди основных трендов в литературе» Маньчжоу-го [Shinichi 1938: 27]. К концу 1930-х гг. литературные круги были вдохновлены текстами, которые популяризировали официальные кампании по борьбе против опиума, а впоследствии и алкоголя.

Попытки властей контролировать опиумную отрасль высмеиваются в произведениях, где Опиумная монополия предстает в качестве никчемной затеи. В рассказе «Последние пациенты» (1939 г.) Мэй Нян (1920–2013 гг.) описывает визит в клинику молодой супружеской пары [Mei 1940b][167]. Женщина заявляет, что она страдает от анемии, но в действительности причиной обращения молодоженов за медицинской помощью стала их пагубная зависимость. По «бледно-серому» цвету лица женщины врач догадывается, что она употребляет опиум [Ibid.: 88]. Молодые люди растрёпаны, неопрятны и постоянно зевают. По ним видно, что они неспособны позаботиться о самих себе или о своем грязном младенце, который не получает должного внимания. Супружеская пара, лишенная не только родительского таланта, но и социальных навыков, пререкается по поводу того, кто из них больше повинен в потреблении опиума и какое «исцеление» они хотят получить от врача. Молодые люди отказываются принять предлагаемую им слишком дорогую для них инъекцию. Автор дает нам понять, что в действительности пациенты хотят получить в клинике препарат, который они могли бы разделить между собой позже [Ibid.: 89]. Наконец, мужчина уговаривает врача прописать им лауданум – жидкое лекарственное средство на основе опиума [Ibid.]. Когда жалкая пара, добившись желаемого, спешно покидает клинику, блик света высвечивает на головном уборе мужчины кокарду с флагом Маньчжоу-го. Тем самым писательница подчеркивает связь между печальным положением молодых людей и существованием колониального государства.

В повести «Моллюск» (1939 г.) – одном из своих наиболее известных произведений – Мэй Нян рассказывает о некоем Старшем брате, наследнике состоятельной семьи. Герой хочет стать богатым, как его отец, но средства ему нужны в основном на покупку больших партий опиума. Старший брат пеняет на Монополию, подконтрольную богачам, которые сами предпочитают игнорировать ограничения на продажу опиума. В такой системе герою остается удовлетвориться небольшими официально санкционированными порциями наркотика, который дороже и хуже того опиума, который он открыто покупал до учреждения Монополии (и продолжает тайно приобретать и на момент повествования) [Mei 1986: 165][168]. Старший брат с легкостью обходит требования Монополии и закупает вожделенный нелегальный опиум. Заполняя комнату своей младшей сестры Мэйли «особым ароматом» наркотика, Старший брат просит ее одолжить ему денег из ее зарплаты, пока он не получит причитающуюся ему сумму от их родителей [Ibid.]. Герой утверждает, что в отсутствие надлежащей работы для мужчин ему лучше всего проводить время в комфорте родного дома за раскуриванием опиума. Мэйли замечает, что от его беспечной жизни до смерти рукой подать [Ibid.: 166]. Автор противопоставляет трудолюбие Мэйли существованию Старшего брата, который думает только о том, как раздобыть опиум. Мэйли получает гроши, работая секретаршей, и ее скудный гонорар часто уходит на наркотики для брата. К концу повествования жизнь Мэйли терпит крах по причине сплетен о любовной интрижке. Несмотря на свой усердный труд, она теряет работу, жениха и чувство собственного достоинства. Мэйли опустошает себя в попытках стать независимой за пределами родного дома, в то время как Старший брат в уюте домашнего очага предается губительному пороку. И сестра, и брат не в состоянии реализовать свой потенциал, однако Мэйли платит за это дороже, чем ее брат, поскольку она оказывается порабощенной его зависимостью от опиума.

В том же году У Ин (1915–1961 гг.) публикует рассказ «Обман» – вымышленную историю опиумной наркоманки. Горничная и ее муж-повар с презрением относятся к своим хозяевам – состоятельному мужчине, его жене и его помешанной на опиуме наложнице – и делают их объектом насмешек [Wu 1939: 93–105]. Слуги тайком крадут у них опиум, который употребляют сами, но при этом открыто глумятся над попытками наложницы преодолеть свою зависимость: «Если уж ей удастся отказаться от опиума, тогда и солнце сможет всходить на западе» [Ibid.: 94]. Желая раздобыть достаточно денег, чтобы наслаждаться опиумом целыми днями напролет, наложница заявляет хозяину, что она беременна. Обрадованный мужчина заваливает ее деньгами. Однако в конечном счете становится известно как о бесплодии женщины, так и о ее пристрастии к опиуму. Сумасбродство наложницы лишает ее власти над хозяином, который возвращается к жене. Проживаемая впустую жизнь, когда один из героев остается ни с чем, – частая тема сюжетов о жизни вымышленных представителей высших классов. «Обман» был включен в «Два предела» – сборник произведений У, удостоившийся Первой премии народной литературы Маньчжурии за реалистическое описание обычаев современного общества [Smith 2007: 82–83].

Опиумная отрасль была ключевой темой и представленной в 1940 г. пьесы Ли Цяо (1919–1991 гг.) «Затея с окровавленным лезвием». Ли, считавшийся ведущим китайским драматургом Маньчжоу-го, ассоциирует опиумную отрасль с человеческим вероломством и печальным состоянием дел в государстве [Li 1996: 237–280]. В начале пьесы героиня Цянь Хун с нетерпением дожидается ночью возвращения своего супруга, «достойного и сильного духом» Линь Лана, который теряет руководящую работу, когда его коллегам становится очевидно, что «торговля опиумом – лучший способ заработать много денег!» [Ibid.: 242]. Сослуживцы планируют торговать опиумом под прикрытием легального бизнеса и устраивают заговор с целью увольнения Лана. Аморальной деятельности работников противопоставляется профессионализм и вежливость проводящих следствие полицейских, которые представлены в позитивном свете. Начинается стрельба. Стражи порядка гонят негодных заговорщиков по улицам. Жители отказываются поддержать тех и с ликованием встречают действия колониальных властей [Ibid.: 252–253]. Хун и Лан прячут бывших коллег Лана от полицейских и, на свой страх и риск, лгут о местонахождении преступников. Главный зачинатель наркоторговли Сяо Пэн в конечном счете все же предает сотоварищей, которых сажают в тюрьму, где, как утверждает Пэн, они получат достаточное пропитание, приличную одежду и безопасные условия существования. По иронии, именно заключение становится спасением для неудавшихся наркоторговцев.

«Затея» представляет семейные проблемы предвестником национального коллапса: «нет дома, где можно укрыться, – нет страны, в которой можно жить» [Ibid.: 256]. Обе героини – Цянь Хун и любовница начальника компании, в которой работает Лан, – разрушают свои семьи, вступая в связь с Сяо Пэном, двуличным человеком с «сердцем чудища» [Ibid.: 241]. Хун в конечном счете признается, что на ней висит «самое большое и страшное преступление» – измена с Пэном. Более того, оказывается, что именно она неосознанно вдохновила Пэна на преступный сговор по торговле наркотиками [Ibid.: 247]. Лан объявляет Хун «предательницей Китая», связывая ее личное недобросовестное поведение с судьбой государства в целом и наклеивая на нее тот же оскорбительный ярлык, которого удостаивались такие писатели, как Ли Цяо, продолжавший работать в Маньчжоу-го [Ibid.: 246]. Третья сторона любовного треугольника – «чарующая» любовница главы компании – планирует бегство с Пэном [Ibid.: 242]. Тем сильнее ее удивление, когда она осознает, что Пэн искренне любит Хун, которая, однако, отвергает его. Хун упрекает Пэна и замечает, что «уничтожая других, уничтожаешь самого себя» [Ibid.: 277]. Накликанная беда становится явью: в конце пьесы Пэн убивает Хун и Лана и заканчивает жизнь самоубийством. Морализаторская притча Ли представляет нам персонажей, запятнанных опиумом и предательством. Всех героев ждет смерть. Судьба героев драмы в какой-то степени оказалась дурным предзнаменованием для всего Маньчжоу-го, которое было в той же степени раздираемо противоположными устремлениями торговцев опиумом и людей, чью жизнь уничтожила опиумная отрасль.

Ли Цяо, Мэй Нян и У Ин осуждают рекреационное потребление опиатов и, следуя примеру Бай Лан и Сяо Цзюня, используют описание такого поведения в качестве элемента критики местного общества и культуры в целом. Писатели поддерживали официальную политику Маньчжоу-го по борьбе с наркотиками, выступая при этом с порочащей государство критикой проблем современного общества вразрез с литературными предписаниями властей. В январе 1941 г. У Лан, супруг У Ин, писатель и редактор (1912–1957 гг.), опубликовал обзор литературы Маньчжоу-го под названием «Сущность и направления нашей литературы». У высоко отмечал критический настрой коллег по перу и указывал на похвальную решимость, которую авторы с конца 1930-х гг. демонстрировали в деле развития местной литературы, «[тем самым] в полной мере выражая твердую и непоколебимую отвагу и неизменное желание продолжать творить» [Wu 2000: 395]. Писатели, с его точки зрения, все как один «говорили на языке широких масс» и придерживались мировоззрений, направленных на ликвидацию пагубных традиций.

Уже в феврале того же года чиновники, пресыщенные подобной риторикой, приняли «Восемь запретов»[169], которые вводили самые различные санкции, от цензуры до тюремного заключения, для авторов мрачных и пессимистических произведений, порочивших, с точки зрения функционеров органов культуры, доброе имя Маньчжоу-го и Японии [Ibid.: 174–178]. По существу, «Восемь запретов» оказались реакцией на критические настроения, наблюдавшиеся в популярной литературе на протяжении почти десятилетия с момента основания государства. Вскоре чиновники дополнили «Запреты» «Основами руководства искусством и литературой», которые предписывали внедрение в Маньчжоу-го литературных традиций и профессиональных организаций по образцу Японии [Ibid.]. Ответ писателей Маньчжоу-го не заставил себя ждать. Гу Дин (1914–1964 гг.) охарактеризовал введение «Основ руководства» как «самое существенное событие» года [Xu, Huang 1995: 267]. Ван Цюин (1914–1997 гг.) с сожалением отмечал, что «[теперь] придется отмести в сторону описания мрачных аспектов жизни» [Ibid.: 269]. В последующие месяцы ответственный чиновник по делам СМИ Муто Томио многократно публиковал пространные послания, порицающие мрачную литературу, которая вызывала «особое беспокойство». Впрочем, официальные документы ни в коей мере не остановили авторов, работавших в этом жанре [Ibid.: 266].

Хорошее представление о «мрачной литературе» дает роман 1941 г. Ван Цюина «Дно речного потока». Автор прямо называет опиум причиной вторжения Японии в регион [Qiu 1990][170]. Действие романа разворачивается в городе Фэнтянь в 1930-е гг. Критика Вана обрушивается на элиты за их «разгульный буржуазный образ жизни» во время национального кризиса [Ibid.: 834]. «Состоявшимся» людям противопоставляются обездоленные, но благородные сельские жители, которые с печалью вспоминают об ушедшей в небытие династии Цин. Деревни показаны особенным миром, который, впрочем, не менее уязвим перед наступающим врагом. Ван превозносит сельское общество и осуждает как жестокость оккупантов, так и бездействие обеспеченных китайцев, которые ничего не предпринимают, чтобы предотвратить интервенцию. Герой романа Линь Мэнцзи приезжает в Фэнтянь для обучения в университете. Мэнцзи не прислушивается к родителям, которые советуют ему не общаться с их родственниками в городе, чтобы не заразиться их пороками [Ibid.: 742]. В конечном счете Мэнцзи вылетает из университета. Более того, его членство в Обществе здравого смысла – молодежной организации, направленной на повышение сознательности общественности, – заканчивается с началом японского вторжения.

Ван считает японскую оккупацию причиной отказа китайцев следовать своему долгу. Истоком этого отказа является опиумная зависимость элит. Состоятельные люди игнорируют свои обязанности и выступают дурным примером для собственных отпрысков, которые живут жизнью беспризорников. Хозяйка дома – «исхудавшая, с желтоватым лицом» дама – опустошена вследствие своего пристрастия к опиуму больше всех [Ibid.: 721]. В «эпохально жуткую ночь» начала полномасштабной иностранной интервенции эта дама забавляется с трубкой, пока вокруг нее в замешательстве бегают слуги. Хозяина вообще нигде не видно [Ibid.: 811]. Вторжение не находит сопротивления и усиливает «отравление» молодежи, обеспокоенной лишь мелкими, несущественными делами [Ibid.: 805]. Кузены Мэнцзи не курят опиум, однако и их жизни недостает глубины: они проводят дни за азартными играми, пиршествами в дорогих ресторанах и любовных утехах. Не ощущая возможности сконцентрироваться на учебе, побежденный Мэнцзи возвращается домой. В развязке романа Мэнцзи вновь прибывает в Фэнтянь, но обнаруживает, что его дядя скончался. Оставшаяся одна тетушка вцепилась в свою опиумную трубку, слуги разбежались, семья развалилась, регион находится под властью врага. Интоксикация достигла своего апогея.

В начале 1940-х гг. общественный разлад связывали также с потреблением алкоголя. В повести 1941 г. «Тоска по родным местам» Ли Чжэнчжун (1921–2020 гг.) рассказывает о молодом человеке Цзинь Сяне, который, проживая в большом городе, постоянно вспоминает о бесхитростной жизни в своей родной деревне. В начале повести Сян предпочитает игре в мацзян и походам по кофейням с товарищами чтение и саморефлексию [Ke 1941: 3–4][171]. Его жизнь полностью меняется, когда любимая им Бай Сюэжу неожиданно выходит замуж за богача, который может обеспечить ей спокойное существование [Ibid.: 4]. Сян возвращается в свою деревню, где с удивлением обнаруживает, что за семь лет его отсутствия идеализировавшееся им место исчезло навсегда. Вместо мирных сельских жителей он видит сообщество «шатающихся из стороны в сторону пьяниц, которые порют невероятную чушь» и почти призрачных коленопреклоненных людей, которые в безмолвии кидают перед своими домами в землю медяки – иными словами, играют в азартные игры [Ibid.: 23]. Ли Шуан, друг Сяна, жалуется в беседе с ним, что «прежде мы жили достойно, теперь же все обернулось злом; прежде люди были так рассудительны, а теперь они швыряются деньгами; местные жители будто бы не уверены, что у них есть будущее» [Ibid.: 19]. Добропорядочность и приличия сменились общим ощущением социальной неудовлетворенности, пьянством и азартными играми. Сян узнает, что его подруга детства Хуэй Гу будет вынуждена выйти замуж за другого против ее воли. Несмотря на ее мольбы о помощи, у Сяна нет ни отваги, ни денег, чтобы попросить ее отменить помолвку. Гу оплакивает печальное положение женщин, которые вынуждены искать поддержки мужчин, лишая себя «последней крупицы свободы!» [Ibid.: 27]. Бросив Гу и разбив ей сердце, Сян возвращается в город, к своей скучной конторской работе и вступает в тайную связь со своей бывшей подружкой Бай Сюэжу, которая оплачивает их свидания деньгами своего мужа.

Центральной темой сюжетной канвы повести «Тоска по родным местам» выступает алкоголь. В глазах Цзинь Сяна пьянствующий дядя Чжу – ранее достойный человек, который был преображен зависимостью от крепких напитков, – олицетворяет собой весь процесс разложения его родных мест. Сян испытывает еще большее отвращение, узнав, что его любимая Бай Сюэжу после вступления в брак «начала курить, опрокидывать рюмку, носить дорогую одежду и предаваться любовным утехам» [Ibid.: 20]. Несмотря на свой критический настрой, он уподобляется ей. По возвращении в город Сян в компании двух друзей отправляется в бар, в котором мужчины ведут разговоры на житейские темы [Ibid.: 42], где сразу же осознает, что пить он не умеет: его лицо наливается кровью, и он сразу же ощущает головокружение. Герою стыдно признаться в том, что он быстро опьянел, и он продолжает пить, чтобы доказать свою «мужественность» друзьям. Позже Сян осуждает Сюэжу за ее способность пить как лошадь и не пьянеть и настаивает на том, что ей следует бросить пьянствовать, однако девушка замечает, что «только спиртное может показать мне, насколько жизнь – сплошной прах» [Ibid.: 61]. В ответ на дальнейшие протесты Сяна, Сюэжу указывает, что «человек, не понимающий пьяницу, ничего не знает о жизни» [Ibid.: 61]. Сян начинает жить двумя параллельными жизнями: днем он работает до изнеможения, а затем курит и пьет всю ночь напролет. Через год с ним случается нервный срыв. Два месяца он проводит в больнице. После его выздоровления Сюэжу предлагает ему расстаться. Сяну удается уговорить ее бежать вместе с ним и начать новую совместную жизнь. Но накануне побега пары муж Сюэжу отсылает ее из города. Оказавшись в одиночестве снова, Сян возвращается в родные места, где его встречает новость о кончине Гу и его бабушки. Он начинает понимать, что «нужно вести правильную жизнь или мучиться утратой и одиночеством» [Ibid.: 72]. На протяжении всей повести «Тоска по родным местам» персонажи подвергаются ударам «кнута жизни» [Ibid.: 74]. Как и в случае с повестью «Дно речного потока», произведение Ли Чжэнчжуна постоянно говорит о «страданиях и разрушении» общества по причине алкоголизма, бедности и изнурительной работы [Ibid.: 5]. В городах перед Сяном предстает «такая мрачная и холодная действительность». «В его жизни не было места мечтам. Он уподобился животному, утратившему остатки идеализма и действующему без осознания своих действий» [Ibid.: 7]. «Тоска по родным местам» ищет причины катастрофы в чрезмерном употреблении спиртных напитков и особенностях жизни в городах, что в конечном счете приводит к падению нравов.

Упадок общественной морали и распространение зависимости от интоксикантов, от которых страдали китайцы в Маньчжоу-го, затронули и местных русских экспатов[172]. Фань Ин в рассказе 1941 г. «Гимн любви северных земель» представляет нам китайца Ли Ся, который, как отмечает автор, увлекался русскими писателями социально-реалистического толка, в том числе Александром Пушкиным[173] и Максимом Горьким. Герой вступает во внебрачную связь с русской девушкой Александрой[174]. Именно через их отношения автор демонстрирует любовь русских к крепким напиткам [Fan 1941: 82–87]. Александра уговаривает Ся купить ее матери виски, чтобы та не противилась их роману. Покупая полдюжины бутылок, Ся бормочет себе под нос: «Вот любят же все русские закладывать за воротник» [Ibid.: 83]. Александра упрекает мать за «отвратительную жадность до виски», но пытается обернуть ее пристрастие в свою пользу [Ibid.: 85]. Ся предполагает, что тяга русских к спиртному связана с «печалью в отсутствие родины», которая вынудила их влачить жалкое существование в других странах [Ibid.: 83]. Как и предполагала Александра, по получении виски мать сразу же одобряет связь дочери с женатым китайцем, который старше ее [Ibid.]. Впрочем, роману не суждено оказаться счастливым. Сын Ся заболевает, и тот спешит в родной дом, но к моменту его приезда мальчик уже ушел в мир иной. Ся возвращается к Александре, но не застает ее в живых. Мать Александры пыталась найти утешение в алкоголе, однако сама Александра не смогла справиться с депрессией, вызванной предполагаемым разрывом с Ся. Их «любовь северных земель» стала возможной «благодаря» социальным переворотам, из-за которых русские оказались в Маньчжоу-го. Трагическая развязка свидетельствует о провале попыток русских пережить травму, полученную в результате утраты родины.

Опубликованный в 1943 г. рассказ Чжи Юаня[175] «Белые цветы каламуса» также посвящен присущим русским ощущению тоски и пристрастию к алкоголю. Не названный по имени китаец знакомится с русской дамой, муж которой, отставной главный суперинтендант российской железной дороги, находится в отъезде [Zhi 1989: 349–362]. Супружеская пара бедно живет в городе, который описывается как мерзко грязный. Из домов русских доносится «характерный запах плесени» [Ibid.: 351]. Дама происходит из обеспеченной семьи, но переживает не лучшие времена. Супруги проживают в районе, населенном «[частыми] гостями серебристой иглы» – потребителями героина [Ibid.: 356]. Рассказчик отмечает, что русская дама выделялась на фоне своих соплеменниц стройностью и изящными чертами. Героиня часто приглашает китайца в свой дом на трапезы. Еду для него она готовит сама [Ibid.: 350]. По мере развития дружбы между героями рассказчик начинает задаваться вопросом, как его подруга зарабатывает на жизнь. Он отмечает, что часто она уходит рано утром и возвращается домой поздно вечером (иногда даже на следующее утро), и понимает, что в основном русские занимались продажей героина, чтобы как-то выжить, а также трудились водителями, разнорабочими или попрошайками [Ibid.: 351].

Алкоголь играет в развитии сюжета ключевую роль. Однажды ночью китаец приходит в гости к своей русской подруге с бутылкой виски, желая утопить свои печали. Они выпивают, и женщина показывает ему фотографии из своей прежней жизни. С грустью глядя на дождь за окном, она перефразирует строку из стихотворения Бодлера: «Наше горе искупает наше счастье» [Ibid.: 353]. Затем по памяти пересказывает фрагмент из «Анны Карениной» Толстого:

Сорок лет текущей жизни по настоящий момент продемонстрировали мне, что наше существование – мираж. Лишь под дурманом я ощущаю прилив жизненных сил. Когда же я возвращаюсь к трезвости, я обнаруживаю, что жизнь столь обманчива и поддельна. В будущем от меня останутся лишь гниющие кости и бесчисленные черви, [питающиеся ими]. Помимо этого, ничего больше нет [Ibid.: 355][176].

Дама утоляет в алкоголе страдания от утраченной респектабельности, нищенского существования и постоянно отсутствующего мужа. Однажды супруг дамы, который своим видом похож на «вечно болезненного осужденного», все-таки возвращается домой [Ibid.: 359]. Китаец и супружеская пара отмечают приезд распитием виски. Муж стремительно напивается, осушая чарку за чаркой. Наконец, он роняет голову на стол, замечая, что лучше не думать о жизни, чтобы чрезмерно не печалиться: «Спиртное лишает нас не только боли вследствие жизни, но и стыда от жизни» [Ibid.]. Муж пьет, чтобы забыть неприятности и позор, которые сопровождают его нынешнее существование. В «патологическом запое» он выкрикивает: «Алкоголь дает мне возможность существовать. Без него у меня и жизни нет» [Ibid.]. Русский заявляет, что даже самые разумные люди могут выжить, лишь опускаясь до разврата, вульгарности и низости [Ibid.: 360]. Обеспокоенный чрезмерным пьянством и отчаянием супругов герой-китаец покидает их и уезжает на несколько дней из города. По возвращении сосед ему сообщает, что русскую пару арестовали в ночь его отъезда.

В «Гимне любви северных земель» и «Белых цветах каламуса» мучения русских связываются с утратой ими национального, экономического и социального статуса. Русские употребляют алкоголь, чтобы справиться с этим чувством потери чего-то ценного, которое лишь обостряется негативным отношением к ним как со стороны простых китайцев, так и со стороны китайских властей. Китайские герои обоих сюжетов гнушаются способностью русских напиваться, в этом им нет равных, и эта их особенность никак не может являться предметом гордости. Впрочем, спиртное не придает пьющим его силы превзойти их боль и стыд, а лишь способствует обострению чувства потери и печали. Супруг из «Белых цветов каламуса» провозглашает, что пьет, чтобы жить, закрывая глаза на свое деструктивное поведение, вполне очевидное для читателя и приведшее в конце концов к тюремному заключению супружеской пары. Потребление горячительного лишает героев жизни. Авторы проводят прямые параллели между русскими персонажами и китайцами, живущими в Маньчжоу-го.

Разрушительная сила алкоголя является также лейтмотивом рассказа Чжу Ти (1923–2012 гг.) «Падающая звезда в отдаленных небесах», опубликованного в 1943 г. Хористка по имени Мадань после ряда неудачных романов и очередной попойки решает покончить с собой. В самом начале рассказа молодой человек Мадань расстается с ней. Девушка садится на паром, следующий по реке Хэйлунцзян[177] [Zhu 1945: 82–98]. В вечных поисках любви, которая должна принести ей счастье, печальная Мадань неожиданно теряет сознание. Героине приходит на помощь корабельный доктор, в которого, как убеждает себя девушка, она оказывается влюблена. Чтобы отметить «новый роман», Мадань наведывается в бар на борту и «вливает в себя большую порцию виски». Опьяненной девушке начинается казаться, что она владычествует «королевством» мужчин, подданными которого являются доктор и капитан корабля [Ibid.: 92]. Феерия заканчивается, когда героиню насилует капитан. Мадань, успевшая убедить себя, что это ее возлюбленный, шокирована и негодует на него за «чрезмерную жестокость», с которой он лишает ее неискушенной невинности [Ibid.: 94]. Рассказ заканчивается смертью героини. Автор подчеркивает бессмысленность стремления найти в спиртном спасение от трудностей жизни, демонстрирует, какую высокую цену приходится заплатить Мадань за свое пристрастие к алкоголю, и указывает на источник ее проклятия – зависимость женщин от взаимоотношений с мужчинами.

«Трагедия женщин», которую Чжу Ти связывает в рассказе «Падающая звезда» с алкоголем, также часто ассоциировалась с зависимостью от опиатов [Zuo 1986: 446][178]. В новелле 1943 г. «Утратившая блеск звезда» Цзо Ди (1920–1976 гг.) воспроизводит монолог актрисы Лоли[179], рассказывающей соседке историю своей жизни. Девушка вспоминает своего «безжалостного» отца – высокопоставленного чиновника в окружении «трех жен». Ее мать он привел к себе в дом в качестве наложницы, которую выгнал после того, как та родила ему вторую дочь – Лоли [Ibid.: 442]. Когда мужчина обнаруживает у Лоли письмо от одноклассника, он требует, чтобы после такого «бунта» против добропорядочности дочь наложила на себя руки [Ibid.: 445]. Лоли отказывается и сбегает из родительского дома. Ее спасает дядя, который спустя некоторое время замышляет тайно продать ее в секс-индустрию. Лоли вновь спасается бегством, познает истинную любовь и начинает жить с любимым. У молодых людей рождается ребенок. В какой-то момент на жизненном пути Лоли вновь возникает дядя, который пугает ее, раскрывая «поразительно трагичную жизнь ее давно потерянной матери, протекающую в зависимости от наркотиков» [Ibid.: 442]. Дядя отводит Лоли в опиумный притон, где ее мать живет в окружении других «почти призрачных» мужчин и женщин. Беспорядочные переплетения этих людей на опиумных лежанках позволяют Лоли осознать глубину недуга матери [Ibid.: 452]. Пребывание матери в «бесстыдной и низменной преисподней» связывается с утратой дома и детей [Ibid.]. После визита Лоли к матери ее бросает любимый. Оказывается, дядя убедил его в том, будто бы она посетила притон исключительно для удовлетворения собственной страсти к опиуму. Лоли оказывается одна и без средств к существованию, она не в состоянии прокормить собственную дочь. Так в новелле перед нами предстают три поколения женщин, страдающих от женоненавистнического изгнания отцом Лоли ее матери из их дома. Это событие является отправной точкой для нисхождения в наркозависимость – печальной участи, которая ожидает всех женщин, лишенных прав как на семейную жизнь, так и на достойную работу.

«Домашний очаг в родных местах» 1943 г. авторства Лань Лин (1919–2003 гг.) также описывает последствия влияния опиумной индустрии на женщин, в данном случае – на вдову, над которой надругались торгующие наркотиком родственники [Lan 1943: 34–38]. Герой повествования Мин возвращается домой и обнаруживает, что его мать мучается зависимостью от опиума. Женщина превратилась в пешку в руках пронырливой родни – тети и дяди, который имеет незаконный доступ к наркотику, поскольку служит в Опиумной монополии. Мину становится известно, что махинации родственников с опиумом бросили тень на репутацию их семьи. Сестра героя Юй потеряла из-за их постыдного занятия жениха, который отказался жениться на женщине, имеющей приторговывающих наркотиками родственников. Матери Мина хорошо известно о затруднительном положении семьи, но все, что она в силах произнести: я – слабая женщина, которой «легче обойтись без еды, чем остаться без опиума» [Ibid.: 36]. Вместо того чтобы разобраться с наркоторговцами, которые навлекли беду на его семью, Мин пытается уговорить Юй уехать с ним в поисках новой жизни. За матерью они вернутся позже. При этом Мин сомневается, что у его сестры хватит «мужественности и храбрости» начать жить заново, Юй демонстрирует решительную готовность порвать с прошлым. Еще до прибытия Мина она уволилась с работы и собрала вещи [Ibid.: 37]. Песня Юй выражает ее страстное желание начать жизнь с чистого листа:

Почему не даны мне крепкие крылья,

Чтобы, подобно белой птице над рекой,

Вырваться из вязкого тумана?

Скорее вслед за надеждой!

О! Я все еще в поисках яркого света!

Летим, летим, летим! Ах, улетим! [Ibid.: 35]

Несмотря на сомнения брата, Юй радуется мысли о том, что она покинет «душную атмосферу», на которую ее обрекла наркозависимость матери. Юй отвергает пассивность, которую предписывает необходимость соответствовать образу идеальной женщины и которую олицетворяет ее мать. Негативное отношение брата и сестры к опиуму укрепляет их отношения. Как и в случае с Лоли из «Звезды без сияния», мы видим имеющуюся у молодых женщин возможность избежать инерции и смертоносного дурмана, которые отравляют жизнь их матерей. Для лучшей жизни требуется только сила воли, но никак не наркотики.

В заключительные два года существования Маньчжоу-го функционеры от культуры, измученные как требованиями военного времени, так и постоянным негативным фоном в китайских произведениях культуры, сменили тон публичных заявлений о творческом самовыражении на более воинственный. 4 января 1944 г. Маньчжурский союз искусства и литературы ввел слоган «перо приходит на смену мечу», чтобы стимулировать литераторов на решительную поддержку государства и подготовить сердца и умы подданных Маньчжоу-го к активным военным действиям [Xu, Huang 1995: 267]. В сентябре 1944 г. Гу Дин опубликовал в журнале «Цилинь» стихотворение «Уничтожение», в котором содержится следующая клятва:

Мы уничтожим вас, крушащие мир американцы и англичане,

Во имя мира мы воздвигнем тысячелетнюю династию.

Небесный свет озарит каждый уголок земли.

Вся Восточная Азия заблестит в его лучах [Gu 1944: 21].

Гу Дин четко формулирует амбиции Японской войны в рамках Священной войны и призывает к формированию уникальной культуры Маньчжоу-го, которая бы отражала позитивный вклад государственного образования в Великую восточноазиатскую сферу всеобщего процветания. В ноябре 1944 г. Сяо Сун (1912 – неизв.) выступил со страниц того же журнала «Цилинь» с призывом: «Литераторы, скорее беритесь за оружие! Война в Восточной Азии приобретает все большую ожесточенность» [Xiao 1944: 48]. Такие заявления звучали на фоне все более непримиримых кампаний против алкоголя и опиума, которые требовали еще более детального отражения в произведениях культуры страданий китайцев от пагубных привычек, экономических лишений и бедствий. Такой подход сохранялся вплоть до падения Маньчжоу-го в 1945 г.[180]

Печальным последствиям потребления алкоголя посвящен рассказ 1944 г. Шу Ши «Опьянение», в котором описывается попойка рассказчика в компании друзей [Shu 1944: 42–43]. За всевозможными играми они «заливаются» спиртным и говорят столь громко, «будто бы им внемлет весь мир» [Ibid.: 42]. Постепенно разговоры затихают, начинается игра не на жизнь, а на смерть. Облик и поведение рассказчика преображаются: глаза наливаются кровью, язык коченеет, мужчина начинает бормотать, орать и спорить ни о чем. Рассказчик задается вопросом, почему люди так язвительно смотрят на него и подтрунивают над ним? Почему никто не пьет так много, как он? Ведь «одно опьянение снимает тьму печалей» [Ibid.]. Впрочем, главный герой решается не думать об этом и продолжает накачиваться алкоголем. Ему невдомек, почему его друг Сюй Хай, который вообще не пил, почему-то качается из стороны в сторону вслед за чашками на столе и комнатой в целом. Рассказчик пытается прикорнуть за столом. Хай пытается увещевать товарища: «тоска становится только более острой, когда пытаешься залить ее вином» [Ibid.]. Рассказчик не прислушивается к словам друга, полагая, что тому просто не хочется жить полной жизнью, «несясь по ветру, подобно небожителям» [Ibid.]. Видя полный негодования взгляд рассказчика, Хай замечает:

Какие бы печали ни заботили тебя, какое несчастье ни беспокоило бы тебя, прошлое останется прошлым, а будущее все равно настигнет тебя. С помощью алкоголя от них не избавишься… Спиртное не может похоронить прошедшее, а равно и защитить тебя от будущего. Это лишь мимолетный дурман. Приходя в сознание, ты все равно бьешься лбом о горечь и муки, следы которых начертаны в твоем сознании. Что бы ты ни делал – ты сам творец своей судьбы. Алкоголь – лишь трата бесценного времени. Спасения в нем ты не найдешь! [Ibid.]

Рассказчику неприятны слова Хая. Он пытается было поднять голову, чтобы возразить, но вместо слов у него изо рта изливается только фонтан рвоты. Хай продолжает свои наставления. Голос друга постепенно растворяется где-то вдалеке: рассказчик опускает голову на стол и отключается. Пьянство представлено как пустая трата времени, тошнотворное занятие, которое ничем не может улучшить жизнь.

Неспособность осознать опасность зависимости четко описана Ян Сюй в «Дневнике служанки» (1944 г.). Произведение представляет собой вымышленный дневник няни, в котором рассказывается история о том, как «порядочная дама» вышла замуж за состоятельного человека, начала баловаться опиумом, воспринимавшимся поначалу как «забава», и попусту растратила свою жизнь [Yang 1944b: 37]. За свадьбой последовало восемь лет «полужизни, полусмерти», каждый день которых был отмечен тремя-четырьмя часами курения опиума [Ibid.: 36]. К огромному сожалению трудолюбивой служанки, привилегированная жизнь ее хозяйки сводится к возлежанию на кровати и «утрате жизни в опиумном дыму» [Ibid.: 40]. Со смесью праведного негодования и зависти хозяйка дневника пишет, что пока ей приходится работать целыми днями напролет и экономить на всем, «опиумный призрак», в которого превратилась ее хозяйка, расхаживает в дорогой одежде и украшениях, совершенно не заботясь ни о домашних делах, ни о сыне [Ibid.: 43]. Злоупотребления, вызванные пристрастием хозяйки к опиуму, в конечном счете вынуждают служанку покинуть дом. Опиумная наркомания, начавшаяся как развлечение, ведет к «полугибели» дамы и лишает служанку средств к существованию.

Воздействию опиума на жизни женщин посвящен и рассказ Цзинь Иня (1916–2012 гг.) «Кровные узы на пастбище» (1944 г.), в котором учитель Ма объясняет своим ученицам, сколь важно женщинам хранить свою «непорочность». Преподаватель требует от ученицы Вэнь Цзяминь объяснить причины ее плохой успеваемости [Jin 1989: 307]. Цзяминь рассказывает о том, какую роковую роль сыграл в ее жизни опиум. Мать девушки – женщина из сельской местности – родила Цзяминь вне брака. Не вытерпев осуждения со стороны соседей, женщина бросила девочку и перебралась в Харбин, где была вынуждена заняться проституцией. По прошествии нескольких лет она, помимо новорожденного сына и стремительно растущих долгов, приобрела еще и опиумную зависимость. После начала японской оккупации в 1931 г. мать Цзяминь вместе с любовником открыла опиумный притон в Фэнтяне, где подобные заведения появлялись так же быстро, как «ростки бамбука после весеннего дождя» [Ibid.: 321]. Цзяминь упоминает, что после запрета частной торговли наркотиками по закону «Об опиуме» 1937 г. наркодилеры смогли сколотить себе на продажах контрабандного героина не одно состояние. После всех этих передряг мать Цзяминь вернулась в Харбин, где воссоединилась с дочерью. Мать начинает вынуждать дочь поддерживать ее пагубную привычку, крадя деньги у отца. Отсюда проблемы с оценками Цзяминь. В довершение всего, брата девушки выгнали из школы за воровство. После того как мать Цзяминь умирает от опиума, учитель Ма рекомендует девушке продолжать учебу. Тем самым Цзяминь оказывается спасена авторитетным мужчиной, который «возвращает [ее жизнь] в должное русло», призывая девушку следовать «достойному» идеалу женской судьбы [Ibid.: 331]. В «Кровных узах на пастбище» героиня оказывается жертвой зависимости от опиатов, которая лишает жизни ее мать. Девушку спасает мужчина, который хочет вернуть ей «чистоту». Юная героиня освобождается от опиумной зависимости, обращая свою жизнь в служение патриархальным идеалам.

Тема рассказа 1944 г. «Никчемный переулок» Ван Цюина – тяжелые последствия деятельности опиумных предпринимателей, угрожающие более широкому кругу людей. Ван представляет нашему вниманию пригородный опиумный притон, который рассказчик уподобляет «гноящемуся пальцу» [Qiu 1989: 111]. Жизнь сообщества обездоленных вертится вокруг этого заведения, в котором заправляет «необычайно жадный до денег бандит» Гао, который ссужает свои доходы под ростовщические проценты соседям [Ibid.: 116]. Хотя никто из местных жителей, судя по всему, не питает к опиуму особой страсти, все они как один оказываются «затянутыми в пучину порока», которую представляет собой заведение Гао [Ibid.: 119]. Сомнения вокруг деятельности Опиумной монополии находят свое выражение в спорах по поводу того, лицензирован ли прибыльный бизнес Гао. Негативное отношение к властям подчеркивается опасениями соседей по поводу заведения Гао, а также по поводу высылки всех лиц без «постоянного» места работы в трудовые лагеря, что представляло собой угрозу практически для любого китайца. Тоску местное население топит в периодических запоях. Во время одной из пьянок автор иронично перефразирует военный слоган времен Маньчжоу-го: «Экономика служит государству, не давая проворачивать темные делишки» [Ibid.: 112]. Верное служение национальной экономике, составляющей ядро «гниющего пальца», – разве в этом миссия опиумного притона, который потворствует «темной стороне души» рядовых китайцев, пока те не погибнут от удушья [Ibid.: 131]?

В «Никчемном переулке» Ван связывает опиумную отрасль с социальной деградацией. Наркоторговец Гао проявляет себя как невероятно алчный и блудливый человек, его сын – закоренелый азартный игрок, а дочь – «распутница» [Ibid.: 127]. Чтобы стареющая артистка могла расплатиться с долгами, Гао вынуждает ее стать его любовницей. Женщина смиряется со своей ролью «игрушки» для мужчин [Ibid.: 120]. Сын Гао часто обнажается, справляет нужду на людях и выкрикивает непристойности в адрес юных женщин. Единственное доброе дело, совершенное членами этой семейки, – дочь Гао дает студенту немного денег на лечение друга. Однако даже здесь есть некрасивая подоплека: девушка крадет деньги у отца и вынуждает молодого человека вступить с ней в обмен на деньги в сексуальную связь. В кульминации рассказа Гао оказывается жестоко зарезан бедным рабочим, который взбешен обращением того с увядающей артисткой – главной любовью его жизни. Последними словами, которые доносятся до умирающего от смертельных ран Гао, становится оскорбительное сравнение ран на его теле с «зияющей пастью» его дочери [Ibid.: 141]. Подавленный рабочий так и остается молча стоять у трупа. Вокруг места происшествия собираются соседи, которые не уверены, стоит ли вызывать правоохранительные органы, ведь пусть неожиданно и неординарно, но справедливость оказалась восстановлена. Грешная жизнь Гао обрывается насилием, но поделом ему – собаке собачья смерть, от его смерти снедаемое отсутствием морали общество только выиграет. Рассказ читается как обвинительный акт, касающийся всей опиумной отрасли и тех людей, которые получают в ней деньги.

Возможно, наиболее резкое осуждение интоксикантов мы находим в специальном пятом переиздании 1944 года написанного в 1938 г. романа Чжан Чуньюаня (1920–1988 гг.) «Цветы среди вражды», в котором алкоголь и опиум приводят героя Ван Жуйчана к полному краху. Жуйчан – невинный сельский парень, пытающийся отыскать свою мать. Преследуемый бедностью, он отправляется в город на поиски работы. Этот город, в котором правят алкоголь и наркотики, уничтожает Жуйчана. С самого первого бокала вина, который герой осушает за трапезой, желая продемонстрировать хозяевам свою изысканность, он теряет контроль над своим пристрастием к горячительным напиткам, которые вскоре дополняет наркотиками. Жуйчан становится хроническим алкоголиком: «каждое распитие спиртного должно обязательно завершиться опьянением» [Zhang 1944: 63]. Он задается вопросом, как всего за три месяца пребывания в городе в нем возникла такая страсть к алкоголю и опиуму, в то время как его новый друг Юй Шидэ, годами потреблявший интоксиканты, на первый взгляд, может отказаться от них в любой момент [Ibid.: 102–103]. Жуйчан предстает перед нами как человек, неспособный преодолеть боль от утраты родителей и справиться со сложностью выстраивания отношений в городских условиях, то есть автор намекает нам, что причины его зависимости следует искать как в душе героя, так и в его окружении. Пагубные привычки Жуйчана достигают такого масштаба, что водитель такси, в котором тот оказывается, выражает сомнение, не стоит ли «больного» отвезти в больницу, а не в бар [Ibid.: 94]. В конечном счете Жуйчан теряет всех друзей и все свои последние пожитки. Несмотря на то что он даже переезжает в другой город, чтобы начать новую жизнь, его попытки удержаться от алкоголя и наркотиков завершаются ничем. Как только Жуйчан пригубляет вино, он сразу же возвращается к более сильным наркотическим средствам – опиуму [Ibid.: 166]. Роман заканчивается гибелью полуголого Жуйчана на холодной безлюдной улице. Вскоре его окоченевшее безжизненное тело обнаруживает его мать. «Цветы среди вражды» – история-предостережение, в которой алкоголь ассоциируется с наркотиками, зависимостями и в целом опасностями городской жизни.

Литературные произведения, представленные в настоящей главе, демонстрируют, как авторы связывали феномены потребления алкоголя и опиума с деградацией общества и падением нравов. Писатели демонстрируют персонажей, которые обращаются к интоксикантам в качестве средства для приятного времяпровождения, пытаются с их помощью уйти от реальности или видят в них товар на продажу для получения прибыли. Однако во всех случаях героев ждет крушение их надежд. Для спасения жизни отдельных людей и судьбы государства требуется более альтруистическое и достопочтенное поведение. На страницах романов и рассказов низшие классы оказываются под гнетом триады: зависимости, местных китайских элит и безнравственного общества. Сюжеты литераторов подкрепляли осуждение интоксикантов на официальном уровне. Однако чиновники были склонны делать упор на экономические последствия зависимости от спиртного и наркотиков, в то время как писатели говорили о моральном крахе и его жертвах. Во всех случаях авторы отказывают алкоголю и опиуму в способности приносить умиротворение или вселять в своих потребителей силы. Хотя когда-то и крепкие напитки, и наркотики считались атрибутами приличного общества, оккупация и война сформировали культуру, которая с презрением отвергала потребление интоксикантов. В своем противостоянии дальнейшему распространению алкоголя и опиума китайские литераторы прибегали к методам социального реализма. Критика интоксикантов оказалась прекрасной платформой для осмысления жизни отдельного человека, семьи и общества в целом. Произведения, описанные в этой главе, способствовали обеспечению политической стратегии властей Маньчжоу-го, поскольку привлекали внимание общества к проблемам, кроющимся в потреблении интоксикантов. Естественно, такое положение дел ударяло по карману тех, кто хотел разбогатеть в соответствующих секторах экономики. Официальные лица воспринимали такие романы и рассказы не как укор собственно японцам, а, скорее, как упрек в слабости и сознательном непослушании закону со стороны китайцев. Власти стремились активно продвигать в дискурсе и эти темы.

Указанных выше авторов объединяет склонность к порицанию наркоманов, они ставят под сомнение попытки реабилитировать зависимых и выставлять в нелицеприятном свете Опиумную монополию. При этом они не критикуют открыто сам японский режим. Сюжетные линии свидетельствуют о существенных расхождениях в обусловленных гендерными факторами позициях авторов. Писатели-мужчины чаще задавались вопросом о взаимосвязи между миром, «лишенным спокойствия», и наркотиками, но часто прибегали в своих произведениях к стереотипическим образам, которые их коллеги-женщины старались развеять. Надрывные истории о любвеобильных и коварных женщинах контрастируют с сюжетами, выставляющими властных мужчин виновниками краха семей. Персонажи – как мужчины, так и женщины – порицают состояние интоксикации как деструктивное, однако мужчины при этом чаще проводят параллели с коллапсом общества и государства, а женщины больше апеллируют к семейным отношениям и в особенности к патриархальности общества. Иногда женщины предстают перед нами зависимыми от мужчин, которые выступают их спасителями. Роль женщин также может быть контрпродуктивной: они отвлекают мужчин от исполнения долга, соблазняют их или уговаривают заняться наркоторговлей даже тогда, когда эти мужчины могут помочь прервать порочный круг зависимости. Все указанные нарративы не только подчеркивают конфуцианские идеалы, которые отводили женщинам в основном роль семейной работницы, но и отражают глубокую обеспокоенность здоровьем, статусом и самосознанием китайцев в Маньчжоу-го – в отличие от официальной риторики, которая фокусировалась в большей степени на экономических и промышленных проблемах. В произведениях, написанных женщинами, женские персонажи чаще изображаются жертвами злоупотреблений со стороны мужчин, а зависимость от наркотиков лишь обостряет их порабощение в Маньчжоу-го. Такие авторы, как Лань Лин, Мэй Нян и Чжу Ти, описывают интоксиканты, бедность и патриархат как составные элементы «[тяжелой] женской доли» [Mei 1998: 127]. Их сюжеты имеют устойчивый негативный подтекст в целом. Хотя писательницы поддерживают кампании по борьбе с интоксикантами, они настроены по отношению к государству более критически, чем можно было бы ожидать от «колониальных» литераторов.

Китайские писатели, с которыми мы познакомились в настоящей главе, вторили антиалкогольным и антиопиумным заявлениям властей Маньчжоу-го, поскольку они находили в них созвучные их представлениям идеи. Впрочем, то же самое можно сказать о многих официальных лицах, относившихся со схожим негодованием и к интоксикантам, и к популярной культуре, считая, что и то, и другое требует надзора и соответствующих законодательных актов для обеспечения контроля над обоими процессами. Однако власти Маньчжоу-го так и не смогли собрать необходимую политическую волю, ресурсы и законодательную базу, чтобы получить полный контроль над алкоголем и опиумом. Поддержка литераторами официальных кампаний Маньчжоу-го по борьбе с интоксикантами способствовала публикации финансируемых японцами произведений на китайском языке, однако писатели не просто бездумно следовали официальной политике. Мы находим в их работах сюжеты, подливающие масла в разгорающийся в Маньчжоу-го огонь. Такое наследие послужило в дальнейшем основанием для закрепления негативных воспоминаний о режиме. Хотя японцев уберегли от прямолинейного осуждения, отрицательное отношение к японскому правлению ощущается в мрачных сценах, демонстрирующих подавленность и зависимость героев от наркотиков. Вопреки своей военной мощи режим Маньчжоу-го оказался неспособен полностью утихомирить своих недоброжелателей и осуществить избранные политические курсы. Более того, отдельные формы критики даже поощрялись. И все же осуждение в литературе интоксикантов, а соответственно, и империалистического гнета ударило по японцам и китайцам с той же силой, что и схожие нарративы, по настоящий день указывающие ответственных за развязывание опиумных войн. Многие десятилетия после краха Маньчжоу-го авторы, получившие известность при колониальном режиме, – в частности, Ли Чжэнчжун, Мэй Нян, Ван Цюин и Ян Сюй – сталкивались в Китае с личными и профессиональными гонениями, будучи заклеймёнными как предатели за их достижения при японской оккупации вне зависимости от критической направленности их произведений. На фоне смены режимов и сдвигов в оценках исторических фактов образы людей, которые на страницах своих романов и рассказов вели борьбу с интоксикантами, утонули в отрицательных воспоминаниях о Маньчжоу-го, которые они сами же в значительной мере и породили. Следующая глава посвящена вымышленным и документальным сюжетам о женщинах, игравших в опиумной отрасли наиболее заметную роль, – хостес.

Глава 6

Переполох в сервисной индустрии

Весной 2009 г. внимание международного сообщества внезапно сосредоточилось на официантке Дэн Юйцзяо из провинции Хубэй. Девушка убила во время работы чиновника и ранила еще одного человека. Сама Дэн утверждала, что это был ответ на попытку мужчин изнасиловать ее. Дело Дэн и реакция на него со стороны судебных кругов, СМИ и интернет-пользователей явственно раскрыло статус женщин в китайском секторе услуг. В тот же год Чжэн Тяньтянь опубликовала свое исследование «“Красные фонари”: жизнь работников секс-бизнеса в постсоциалистическом Китае» о женщинах, задействованных в секс-индустрии Северо-Восточного Китая. Хотя эти женщины работали в иных условиях, чем Дэн, в их жизни было множество совпадений. Чжэн указывает, что «для продвижения по жизни» женщинам в Китае приходится «использовать свою внешность и сексуальность – единственные таланты, которые признаются за женщинами» [Zheng 2009: 22]. Исследовательница связывает этот статус женщин с давней коллаборацией между государством и патриархатом: «китайское государство всегда служило интересам власти мужчин» [Ibid.: 20]. «Красные фонари» демонстрирует, как жизнь женщин в городе Далянь структурирована в соответствии с разграничениями по гендерному признаку и социально-экономическим условиям, что приводит женщин к рискованному трудоустройству, которое состыкуется с историями о своей жизни, которые Дэн Юйцзяо поведала в суде. В этой главе мы рассмотрим в первую очередь феномен хостес в «точках розничной торговли» опиумом (линмайсо)[181], которые действовали в Маньчжоу-го в 1930-е гг., когда развернулись споры по поводу «признанных талантов» женщин и того, в каких видах трудовой деятельности их можно занять. Отражающие распространенные представления о хостес репортажи газеты «Шэнцзин шибао» (Shengjing Times) указанного периода формировали основу для вымышленных сюжетов не только о хостес, но и о других работающих в секторе услуг женщинах, что мы уже видели в рассказе Мэй Нян 1940 г. «Преследование». Споры начала XX в. по поводу работы «новых женщин» раскрывают неоднозначность их роли в сфере услуг и производстве интоксикантов.

Женщины трудились в секторе услуг Китая на протяжении многих веков. Не позже начала династии Тан (618–907 гг.) они на постоянной основе работали при винных магазинах и ресторанах, завлекая клиентов на пробу товаров и способствуя созданию в заведениях приятной атмосферы. В Чанъане[182] – столице династии Тан – работодатели искали девушек «экзотического происхождения», в частности «западных куртизанок» со светлыми волосами и голубыми глазами [Chang 1977: 137]. На поздних этапах существования Китайской империи женщины продолжали работать в винных магазинах, ресторанах и иных заведениях, что ярко отражается в литературе того времени, в том числе классическом романе «Речные заводи». Впрочем, тысячелетняя практика найма женщин для подобной деятельности не исключала полемику по поводу того, насколько благопристойными являются женщины, имевшие такое место работы[183]. Официанток и хостес часто осуждали за «кокетливую и вызывающую» [Shengjing shibao 1934b][184] одежду и косметику, при помощи которых они, вероятно, старались продать покупателям не только свои товары, но и тела. Современник хостес Ю Ю заявляет, что клиенты неизбежно попадали в «дурманящий плен» таких женщин [You 1933: 5]. Ближе к концу Китайской империи, по мере распространения в обществе рекреационного потребления опиума, дополнившего уже используемые алкоголь, табак и иные потребительские интоксиканты, женщины стали играть в заведениях по продаже наркотиков весьма примечательную роль.

«Новые женщины» стали особенно заметной частью городского ландшафта на северо-востоке Китая во времена милитариста Чжан Цзолинь. Их феномен осложнил и без того запутанные гендерные представления многокультурного «пограничного» региона. Местные женщины-маньчжурки были давно известны своей независимостью, большей, чем у женщин народа Хань – крупнейшей народности Китая. Маньчжурки не бинтовали себе ноги, часто практиковали боевые искусства и умели ездить верхом. Переехавшие в регион ханьцы сталкивались с большим разнообразием гендерных ожиданий и отступали от жесткого следования сравнительно консервативным культурным идеалам, которые были распространены на основной части континентальной Поднебесной[185]. Тяготы жизни первопоселенцев также исключали сегрегацию по гендерному признаку и затворничество женщин. Кроме того, «преимущественно мужская по характеру» миграция населения [Lary, Gottschwang 2000: 77][186], в результате которой в регион прибывало множество мужчин, ищущих моногамных отношений с женщинами, подогревала жаркие споры по поводу идеалов женственности. К 1920-м гг. молодые горожанки потребовали права распоряжаться своими телами по своему собственному усмотрению и создания возможностей для получения образования и последующего трудоустройства по профессии [Smith 2007: 61–84]. На фоне всплесков активизма в различных районах Китая после начала Движения 4 мая женщины выступали за современные представления о формах телесной и экономической независимости. «Новые женщины» были символами современности и соответствовали схожим трендам в Китае, Японии и на Западе. При этом Шэнь Кэчан, в частности, задается вопросом, почему женщины повышали свой статус путем продвижения по службе, в то время как в Китае имело место прямо противоположное явление [Shen 1933: 20].

В 1930-е гг. имеющиеся в Маньчжоу-го газеты, журналы и иные СМИ на китайском языке регулярно проводили многочисленные дискуссии, темой которых был «женский вопрос», и публиковали разнообразные мнения по этому поводу. Прасенджит Дуара в своем исследовании «Суверенитет и аутентичность: современность в Маньчжоу-го и Восточной Азии» отмечает, что во времена японской оккупации был выработан идеал «традиции в рамках современности», который поощрял одновременно и работу женщин за пределами дома, и подчиненность интересов женщин мужчинам и властям [Duara 2003: 140–141]. Однако единого мнения о «традиции в рамках современности» не было. Начиная с конца 1930-х гг. известные авторы – в основном женщины, при участии отдельных мужчин – писали эссе, осуждающие патриархат и власти Маньчжоу-го. Наличие такой критики свидетельствует о неоднозначной природе преобразований межгендерных отношений, специфических условиях существования в рамках китайско-японской колонии и о наличии у Маньчжоу-го столь часто приписываемого ему статуса «фронтира» и «пограничного рубежа» – зоны переселенческого освоения [Smith 2006b].

В сформировавшихся в 1930-х гг. представлениях о «современности Маньчжоу-го» гендер выступал ключевым элементом. Как и в большей части сообществ XX в., учебные заведения этого государства стремились способствовать формированию личной и социальной идентичности человека, превращая его в лояльного режиму подданного. В базовом образовании упор делался на обучении грамоте и выработке «должной» социально-политической культуры. Образование девочек выстраивалось на консервативном конфуцианском идеале «добродетельная жена, добрая мать», который отвечал ожиданиям как официальных властей, так и консервативных родителей, а скорее всего, и некоторого числа учащихся. Занятия для девушек в начальной и средней школах иногда дополнялись фрагментами «современных» точных наук, в том числе физики и математики, чтобы у школьниц была возможность внедрять в свои домашние дела последние достижения научной мысли. У женщин также был шанс получить высшее образование, однако соответствующих заведений было немного, а занятия в них велись на японском. Конкуренция разворачивалась и в связи с редкими возможностями обучаться в Японии[187]. Получившие такое образование женщины работали в самых различных отраслях в качестве администраторов, секретарей, преподавателей, писателей и редакторов. Подобные карьеры характеризовались обычно не столько высокой зарплатой, сколько возможностью заниматься самореализацией, а также наличием у женщины экономической базы и определенного статуса. Такие женщины работали за пределами дома, принимая на себя определенные социально-экономические роли в соответствии с общепринятыми этическими критериями.

Хостес в розничных опиумных точках, а также сотрудницы ресторанов, кофеен и баров обычно не были образцами безупречного поведения. Их часто осуждали за работу в отраслях, воспринимавшихся с нравственной точки зрения как сомнительные и сексуально ангажированные[188]. Фотография из издания 1934 г. «Маньчжоу-го в картинках» сопровождается следующим текстом: «Официантка сверхсовременного бара при содействии двух хостес применяет свои чары на госте. Подобные заведения в Маньчжоу-го зачастую нанимают русских девушек» (см. иллюстрацию 21) [Manchoukuo 1934: 74]. Автор этих строк презюмирует, что смех, курение и распитие спиртного – это средства «завлечения» женщинами гостя-мужчины, лицо которого скрыто от нас. Сотрудницы заведения являются неотъемлемой составляющей бизнеса, который зависит от внешней привлекательности этих сотрудниц для клиентов, а также их коммуникабельности. Газетные статьи живописали риски работы в подобных условиях и изображали розничные точки торговли опиумом как места сексуального насилия. Так, новость из номера «Шэнцзин шибао» за 18 августа 1935 г. сообщает об изнасиловании 15-летней деревенской девочки, которая посетила такую точку в городе, желая избавиться от боли в желудке [Shengjing shibao 1935h: 2]. Невинности жертвы противопоставляется зло, исходящее как от самого заведения, так и от работающих в нем администраторов и продавщиц, а также и посетителей. Особое внимание уделяется именно продавщицам – так называемым «хостес» (нюйчжаодай). Китайское слово, обозначающее этих сотрудниц, состоит из трех отдельных иероглифов, и Тани Барлоу подробно объясняет, как первый иероглиф – нюй («женщина») – стал современным оборотом речи, отражая изменения в понимании взаимоотношений между полами и роли женщин в контексте семьи и за пределами домашнего очага [Barlow 1991: 132–160][189]. Второй иероглиф – чжао – имеет такие коннотации, как звать, манить, приглашать, призывать и дразнить [Han-Ying 1999: 879]. Наконец, третий иероглиф – дай – может содержать такие смыслы, как обращаться и принимать [гостей] [Ibid.: 131]. Таким образом, «хостес» в данном контексте может подразумевать женщину, которая заманивает к себе людей обманом и разлагает их, склоняя к сомнительным занятиям и развлечениям. Вне зависимости от наших размышлений о действительности этих характеристик именно такие черты приписывались хостес, работавшим в розничных опиумных точках Маньчжоу-го, которые, в свою очередь, часто именовались «притонами цветочного дыма» [Lü 2004: 85].

Илл. 21. «Официантка в сверхсовременном баре». Источник: «Маньчжоу-го в картинках» [Asahi Shimbun 1934: 74]. Собственность Asahi Shimbun. Используется с разрешения правообладателя

Обязанности хостес были широкими. Многое зависело от условий их работы, которые в различных торговых точках заметно отличались, а также таких заведениях сектора услуг, как рестораны, бары и публичные дома. В минимальные служебные обязанности хостес входили подготовка опиума для курения и оказание помощи клиентам в использовании трубок. Для этого требовалось иметь особые навыки, которые женщины либо уже приобрели в кругу семьи, либо должны были приобрести на рабочем месте. Зачастую хостес вели с гостями беседы и подавали им еду и напитки. Возможным было и предоставление секс-услуг как на территории заведения, так и в гостинице поблизости, куда хостес могла сопроводить гостя. Ожидалось, что хостес будут активно общаться с мужчинами, которые, судя по рассказам современников, составляли большую часть их клиентуры. Сексуальные услуги предоставляли не все женщины. Характер и степень взаимодействия с гостями зависели от конкретного заведения и конкретных людей. Вне всяких сомнений, отдельные хозяева заведений настаивали на том, чтобы их сотрудницы вступали с посетителями в сексуальные отношения. Иногда хостес становились настолько популярными, что приобретали некоторую степень автономии. Так, Су Цю заговаривала с посетителями лишь выборочно и могла себе позволить не отвечать им вовсе. Такая линия поведения лишь усиливала соблазнительность наиболее известных хостес [Hua 1936e: 7]. Однако большинство их не имело таких привилегий, размер их доходов, а иногда и сам факт их жизни зависели от уровня удовлетворения ожиданий клиентов и начальства. После 1932 г., когда вместо фиксированного оклада ввели систему оплаты исключительно из чаевых, хостес столкнулись с еще большей зависимостью обеспеченности собственного существования от настроений своих клиентов. Вполне очевидно, что такие условия оказывали влияние на пределы того, что они считали в своей работе допустимым. Разнообразие функционала, который вменялся хостес, ставило под вопрос представления о «признанных талантах» женщин и их применении на рабочих местах. Физическая близость хостес к незнакомым мужчинам вкупе с неоднородным внедрением положений закона «Об опиуме» на практике вызывала вопросы о том, что именно происходило за закрытыми дверями розничных опиумных точек.

С начала до середины 1930-х гг. в газетах регулярно обсуждался феномен хостес, который даже вдохновил Юй Чжичжу на публикацию в 1933 г. в Тяньцзине «Полного сборника о женском гостеприимстве». Критические настроения в отношении хостес ярко проявляются в следующем длинном отрывке из статьи «Шэнцзин шибао», называвшейся «Хостес опиумных притонов попирают моральные устои общества: почему фушуньские власти не могут ввести запрет на профессию?»:

С момента своего образования Маньчжоу-го следовало «пути правителя», опиралось на прибыльные предприятия, а также противостояло коррупции. Предполагалось, что страна станет процветающей, а ее народ – сильным. С самого начала были запрещены частное производство и импорт опиума. С течением времени стали возникать розничные опиумные точки, и люди смогли курить опиум, не скрываясь. На первых порах курильщиков было немного. Товар плохо продавался, и продажи не покрывали издержки. Владельцы магазинов желали зарабатывать, на все остальное им было наплевать. Они постепенно начали расширять свои заведения и нанимать хостес, которые, привлекая курильщиков, обеспечивали их бизнесу стабильность. Хостес не были особо разборчивы в вопросах морали и не обладали хорошими манерами, а заботились лишь об удовлетворении своих желаний. Женщины такого рода отличаются друг от друга происхождением или степенью пристрастия к опиуму, однако все они в целом делают одну и ту же работу. Многие из них не ведают стыда. От рассвета до заката они расхаживают под толстым слоем косметики, желая понравиться курильщикам. Днем эти женщины разжигают дым, ночью – огонь кожи и плоти. Отлично организованные розничные опиумные точки стали притонами для проституток. Распутным бездельникам теперь не обязательно посещать публичные дома. Вместо этого они наведываются в розничные опиумные точки и выбирают себе хостес по душе, чтобы вместе покурить и пофлиртовать. Клиенты довольны тем, что они получают. Однако во что превратится наш мир, если таким заведениям будет дозволено существовать? Я не могу представить себе это будущее. Наше Маньчжоу-го, стоящее на принципах «пути правителя», должно отдавать уважение богам и Будде и следовать трем устоям и пяти незыблемым правилам конфуцианства[190], а также естественному ритму жизнедеятельности страны. Если мы не очистимся от этой скверны, то как же мы сможем смотреть в глаза остальному миру? Все города, желая способствовать укреплению морали и этики, наложили жесткие запреты на деятельность хостес. Однако некоторые населенные пункты превозносят [предлагаемые хостес] лакомства и с любопытством [пробуют их]. Все это приводит к совращению обычных молодых людей. Целыми днями напролет они «возлежат в постелях и наигрывают на малой флейте», постепенно становясь наркоманами, а потом и нерукопожатными изгоями [Shengjing shibao 1935j: 11].

Этот отрывок содержит ключевые критические замечания по поводу работы хостес, а также в целом опиумной отрасли в Маньчжоу-го. Хостес представлены в нем как жадные, эгоцентричные нелицензированные торговки наркотиками и секс-услугами, которыми манипулируют беспринципные предприниматели, стремящиеся подорвать моральные устои выстроенного на религии государства – оплота экономического развития. Хостес считали пятном на международной репутации нового государства. Заодно им вменяли в вину банкротство публичных домов. Женщин обвиняют, строго говоря, не в торговле секс-услугами, а в лишении работы лицензированных представителей секс-индустрии и нанесении ущерба этому сектору. Журналисты сообщали, что владельцы публичных домов начали подавать заявки на лицензирование в качестве розничных опиумных точек [Hua 1936a: 7]. Более того, хостес обвинялись в введении в порочный круг новичков, которых привлекало роковое сочетание интоксикантов, секса и недобропорядочного поведения. Освещение событий в подобном ключе отражает споры современников по поводу того, что может являться для женщин подходящей работой, и демонстрирует состояние местного общества, в котором, как отмечают авторы, до появления с созданием Маньчжоу-го розничных опиумных точек было «совсем немного курильщиков». Подобное живописание все более развивающейся (во многом благодаря хостес) отрасли было призвано противостоять как заявлениям критиков Маньчжоу-го, утверждавших, что именно доминирование японцев в опиумной торговле с целью «отравить весь мир» [Amleto 1938: 101] привело к нарастанию рекреационного потребления опиума, так и заявлениям сторонников Маньчжоу-го, которые рационализировали японскую оккупацию, упорядочившую повсеместное потребление опиума и зависимость от наркотика. Хостес, возможно, пользовались благосклонностью владельцев и клиентов заведений, однако социальные реформаторы и руководители предприятий, на которых работа таких женщин сказывалась негативно, громогласно порицали их за участие в опиумной отрасли. Закон «Об опиуме» требовал сократить потребление опиатов и в конечном счете ликвидировать хостес как отдельную профессию. Однако эти женщины продолжали выступать официантками, потребителями и символами опиумной промышленности еще многие годы.

По состоянию на 1936 г., через четыре года после введения закона «Об опиуме» и через два года после установления недвусмысленного запрета на работу в качестве хостес, последние продолжали работать во многих заведениях и оставались в центре внимания социальных комментариев. Отчет полиции Фэнтяня за 1936 г. фиксирует результаты телесных осмотров женщин, которые сопровождаются признанием факта их работы в качестве хостес и однозначными сравнениями их с подвергавшимися схожим обследованиям проститутками. Составители отчета отмечают, что хостес просто не являлись в правоохранительные органы по требованию последних, поэтому количество прошедших осмотр женщин – 49 – не следовало воспринимать, как точную статистику по работающим в Фэнтяне хостес[191]. Многие женщины продолжали работать нелегально, поскольку владельцы заведений продолжали нанимать их для роста продаж и повышения собственных доходов. Как отмечает Хуа Цзянжун, автор опубликованной в 1936 г. серии из 11 статей о состоянии дел в секторе хостес «Истории из опиумных притонов: очерк о хостес из розничных опиумных точек», только в Харбине работало 1400 хостес, и на каждое из 70 заведений их приходилось в среднем по 20 [Hua 1936a: 7]. Поскольку хостес продолжали работать по всему Маньчжоу-го, наиболее вероятно, что в середине 1930-х гг. этой деятельностью, вопреки запрету, занимались тысячи женщин. В статье от 6 марта 1935 г. «Хостес в розничных опиумных заведениях: несколько раз задерживают, столько же раз отпускают – вот он какой, так называемый “запрет”!» поясняется, что хостес играли для клиента роль приманки: по аналогии с ловлей рыбы, которую можно поймать только на приманку хорошего качества, потребителей тоже нужно было завлекать женщинами приятной наружности [Shengjing shibao 1935c: 7][192]. Статья заключает, что находилось не так много мужчин, которые были бы готовы потреблять опиум или алкоголь в отсутствие хостес. Именно соблазнительность женщин подталкивала клиентов к потреблению интоксикантов. В сообществах, где имели место значительные сезонные миграции населения и сильные разрывы в численности мужчин и женщин, хостес, скорее всего, играли значительную социальную роль. Активная роль меньшего количества женщин становилась также основанием для беспокойства о степени их независимости: все больше мужчин стремилось установить с ними эксклюзивные отношения. Таким образом, женщины, работавшие в заведениях, где предполагалось общение со многими мужчинами, приобретали популярность, но также становились мишенью для критики.

Хостес имели самое различное происхождение и начинали работать по самым разнообразным причинам. По некоторым источникам, до половины их были из «приличных» (читай: «буржуазных») семей. Хуа Цзянжун предполагает, что в действительности эта доля составляла одну треть [Hua 1936a: 7]. Часто звучало мнение, что хостес из хороших семей приходили в опиумные точки, будучи «повержены» жизнью. Иными словами, предполагается, что по доброй воле становились хостес только женщины из низших классов или с неудавшейся судьбой – при условии, конечно, что они могли распоряжаться своей судьбой [Lü 2004: 95]. В своей работе о даляньских хостес Чжэн Тяньтянь замечает, что «социальные перемены», в том числе японский империализм, война и экономическая депрессия, которые привели к лишению крестьянских семей земли, были главной причиной готовности женщин стать хостес [Zheng 2009: 40]. К этой работе их могли вынуждать финансовые трудности и семейные неурядицы. Иногда женщины становились хостес по причине зависимости от интоксикантов. Современники отмечали, что в семьях, где один или оба родителя курили опиум, их дочери зачастую с ранних лет приучались готовить опиум к использованию и пользоваться опиумными трубками. Девушек с такими приобретенными в быту навыками могли направлять на профессиональную работу. Если хостес продолжала жить вместе со своей семьей, что было весьма распространенным явлением, имелась высокая вероятность, что именно члены семьи способствовали ее трудоустройству в качестве хостес. Женщины брались за эту работу и для того, чтобы внести в семейные доходы свою лепту, и для того, чтобы самостоятельно зарабатывать деньги на жизнь, и для того, чтобы избежать контроля со стороны семей или мужей. Были и те, работать которых могли заставить родственники, партнеры или их собственная зависимость. Наличие множества путей для поступления на работу в сектор услуг только усиливало восприятие такой работы как весьма сомнительной, поскольку занимающиеся ей, предположительно, могли к ней принуждаться, оставаться на ней вопреки своему желанию или поступать на нее в поисках свободы, денег, мужчин или наркотиков. Таким образом, работа в качестве хостес могла и порабощать, и освобождать человека. В любом случае дискурс постоянно связывал эту профессию с размышлениями о персональном моральном облике женщин, а также в целом статусе женщин в обществе.

В течение 1930-х гг. продолжались дебаты по поводу «допустимых профессий» для женщин. Даже если мы опустим обсуждение хостес, консенсуса по поводу женщин, работавших за пределами дома, не было в принципе. Дискуссии по поводу трудовой деятельности женщин разворачивались в статьях и передовицах газет. Так, по мнению Жо Сюэ, работу хостес следовало воспринимать как первый шаг в продвижении трудовой деятельности женщин [Ruo 1933: 1]. В эссе 1936 г. «Руководство для женщин, работающих в сфере гостеприимства» Чжэн Чжи рассказывает о том, что она когда-то воспринимала работу хостес как наиболее подходящее для себя занятие, радуясь независимости и статусу, которые она обретет благодаря своему труду. Сложно сказать, правда ли это, работала ли Чжэн хостес в действительности. Да и вообще, была ли она женщиной? Можно предположить, что от ее лица писал под псевдонимом мужчина. Однако руководство само по себе рассматривает деятельность хостес на территории Маньчжоу-го в позитивном ключе. С особой гордостью Чжэн пишет о начале своей трудовой деятельности:

Уже завтра я стану независимым человеком. С завтрашнего дня я буду профессионально работающей женщиной… Теперь у меня будут свои финансы. Я смогу зарабатывать деньги, чтобы помогать моей семье. Это в самом деле памятное событие в моей жизни [Zheng 1936: 5].

Игнорируя то, что ей предстоит работать в секторе, вокруг которого разворачивались нешуточные споры, или не зная об этом, Чжэн рассуждает прежде всего о финансовой независимости, которую приносит женщине профессиональная деятельность. Она особенно подчеркивает возможность делать в семейный бюджет собственный вклад. Автор приводит два основных преимущества работы хостес: укрепление семейного финансового положения и приобретение желанного статуса человека, активно содействующего благополучию семьи. Однако столкновение с жестокой реальностью работы женщины-профессионала заставило Чжэн пересмотреть свой выбор:

Когда я принимаю гостей, многие из них всеми правдами и неправдами заигрывают со мной и подшучивают надо мной. Некоторые из них даже распускают руки. Небеса!

И это вы называете женской профессией? Сводится ли женская профессия к тому, чтобы быть игрушкой для мужчин? Я много думаю об этом, но так и не нашла ответов, и я мучаюсь от своего непонимания. Я не осмеливаюсь раскрыть правду моему начальнику и моей матери. Я даже не могу подумать о том, чтобы сказать начальнику, что я не хочу продолжать делать эту работу [Ibid.].

Чжэн пишет об отсутствии уважения к ее новой профессии. До того, как приступить к работе в качестве хостес, она полагала, что профессиональные занятия являются платной работой за пределами дома, предполагающей уважение к работнику. Чжэн не ожидала, что столкнется с физическими и душевными притеснениями, от которых ей будет некуда деваться. Ее собственные представления о том, что составляет профессиональный труд женщин, и о тех ожиданиях, которые на нее потенциально возлагают мать и начальник, не позволяли ей высказывать свою неудовлетворенность, которая, в ее глазах, могла быть воспринята посторонними как ее собственная несостоятельность или стать основанием для увольнения с уже нежеланной, но обеспечивающей ее существование работы. Далее Чжэн возмущается по поводу отношений экономической зависимости, на которых была выстроена ее жизнь как женщины и которые вынуждали таких работающих женщин, как она, терпеть физические и психологические измывательства со стороны мужчин. Чжэн не нашла ту женскую профессию, которую ожидала увидеть. Ее надежды разрушило жестокое обращение. Она не знала, что действенно можно противопоставить грубости других людей.

Переход Чжэн из статуса полагающейся во всем на родителей дочери в статус профессионала предполагал не только работу в незнакомом окружении за пределами дома, но и толерантное отношение к злоупотреблениям со стороны клиентов, а также готовность идти на изменение собственного внешнего вида. Оба последних фактора вызывали в ней все более крепнущее чувство солидарности с женщинами, работавшими в тех же условиях, что и она. Чжэн пишет, что прежде она критически относилась к «разодетым в красные и зеленые одежды, нарумяненным и напудренным женщинам с перманентной завивкой, которые раскатывали на машинах в компании толстопузых мужчин, хватавших спутниц за талии». «Я ненавидела их» [Ibid.]. Вопреки своему предубеждению в отношении женщин, чрезмерно, по ее мнению, уделявших внимание макияжу, прическам, одежде и сомнительным связям с мужчинами, Чжэн пересмотрела свои взгляды после того, как сама она вступила на профессиональный путь и столкнулась с новыми вызовами. Пытаясь обосновать и оправдать свою внутреннюю перемену, Чжэн приводит слова матери, которая полагала, что ради зарабатывания денег для семьи можно и потерпеть, изменив при необходимости свою внешность. Однако о моральных качествах человека нельзя судить по его внешности, как автор делала ранее. Работа в качестве хостес позволила Чжэн изменить свое отношение к другим женщинам и их образу жизни, а также публично поставить под сомнение свои собственные предрассудки.

По мнению Чжэн и большинства комментаторов, основной мотивацией трудоустройства в качестве хостес были деньги. По словам современников, в 1936 г. хостес розничных опиумных точек в Харбине могли зарабатывать от 3 до 5 юаней в день, наиболее популярные из них – до 7–8 юаней [Hua 1936f: 7]. Это был значительный заработок, обеспечивавший женщинам ежемесячный доход, сравнимый с окладами банковских кассиров, учителей и младших чиновников, а возможно, даже репортеров, живописавших работу хостес. Вне всяких сомнений, критические настроения по отношению к этим женщинам были связаны и с уровнем их заработков. СМИ винили хостес в бесцельном расходовании средств, в особенности на одежду и украшения. Их также порицали в Маньчжоу-го за трату денег на опиум, азартные игры и отношения с мужчинами, которые предполагали бронирование гостиничных номеров. Поразительно, насколько эти критические замечания состыкуются с осуждением «современных женщин» в Китайской республике того времени[193]. «Шэнцзин шибао» регулярно публиковала статьи с осуждением хостес за расточительство и даже, судя по негативному тону сообщений, за использование ими своих доходов для обеспечения своей собственной наркозависимости или наркозависимости своих родственников и любовников. Отмечалось, что, помимо регулярных визитов этих женщин со своими спутниками в гостиницы и рестораны Харбина, по меньшей мере половина из них проживала в гостиничных апартаментах постоянно, что вносило существенный вклад в местную экономику[194]. При этом Хуа Цзянжун указывает, что, несмотря на значительные доходы хостес, один пропущенный день работы мог обернуться для них невозможностью обеспечивать свои базовые расходы на жизнь, поскольку большинство их не имели накоплений, а многие просто не контролировали свои личные финансы [Hua 1936c: 7]. На хостес постоянно сыпались упреки за их неблагопристойную, если не сказать аморальную, работу, за «ненадлежащее» расходование своих средств и за неправедно нажитые доходы. Все эти замечания свидетельствует о значительном влиянии работы хостес на экономику Маньчжоу-го вне зависимости от того, насколько благоприятно складывалась жизнь самих этих женщин.

В начале 1930-х гг. торговцы наркотиками, стимулируемые доходами, которые хостес – тогда это еще считалось легальным занятием – приносили розничным опиумным точкам, агрессивно рекламировали своих популярных сотрудниц. Современники отмечали, что на улицах часто вывешивали огромные баннеры, которые расхваливали преимущества заведений и, в частности, работающих там женщин. А посетителей заведения приветствовали плакаты со словами: «Наша розничная точка по продаже опиума искренне благодарит своих клиентов. Мы приглашаем на работу хостес, чтобы лучше вас обслужить. Приглашаем в гости всех, кто хочет сделать свой отдых незабываемым» [Hua 1936a: 7]. Хостес рекламировались в опиумных точках как возможность «провести время наилучшим образом», что говорит в пользу обвинений критиков по поводу продвижения потребления опиума за счет соблазнительных образов женщин. Так, на 2-й Северной улице в Харбине заведения вывешивали баннеры с поименными списками хостес, четко дифференцируя женщин и на все лады расхваливая их привлекательные особенности: «18 лет», «мягкого и теплого телосложения», «умеет прекрасно ладить с людьми» и «очаровательна и мила» [Ibid.]. Ссылки на молодость, телесную красоту и коммуникабельность были призваны привлекать посетителей. Некоторые хостес, особенно те, у которых было множество востребованных всеми «талантов», могли беспрепятственно менять место работы, когда им заблагорассудится. Именно к этой категории относилась Лянь Чжи, о которой мы поговорим в настоящей главе отдельно [Hua 1936d: 7]. Такая реклама соблазнительных женщин прекрасно работала на стимулирование потребления вызывающих привыкание веществ. Газеты и прочие СМИ регулярно осуждали мужчин, которые посещали опиумные точки из-за хостес, заставивших их сойти с правильного пути.

Агрессивная публичная реклама хостес и заведений, в которых они работали, приводила критиков в неистовство. Комментаторы замечали, что закон «Об опиуме» должен был ограничить рекреационное потребление опиума, а не превратить его в «лучшее из лучших времяпровождений». Волна направленных против хостес публикаций пришлась на начало 1930-х гг. Критики требовали отказаться от романтизации и идеализации дурной привычки в пользу минимизации и ликвидации рекреационного потребления опиатов. Кроме того, звучали мнения, что подобная недобросовестная реклама поощряла безнравственное поведение самих хостес и что хостес открыто бахвалятся своим богатством и популярностью. В опубликованной в 1933 г. в «Шэнцзин шибао» статье «Розничные опиумные точки отказались от хостес» говорится, что хостес вели себя, будто бы они были «государынями Фэнтяня» [Shengjing shibao 1933b: 4]. Их также обвиняли в недостатке профессионализма. Студентка Цзюнь Цзюнь пишет в материале для «Цилинь», что в 1938 г., вернувшись в Маньчжоу-го из Японии, она была поражена, увидев, что местные хостес гораздо менее профессиональны по сравнению с женщинами, работавшими в Токио [Jun 1942: 137]. Девушка заявляла, что запрет на хостес не следует оплакивать как утрату одной из женских профессий, скорее, это повод для радости, поскольку в связи с этим появляется возможность «очистить цветочные вазы от стыда» – покончить с овеществлением женщин как объектов украшения пространства. Цзюнь утверждала, что запрет на работу хостес позволит повысить статус иной, более респектабельной работы для женщин за пределами дома. Хостес неизменно порицались популярными СМИ как рассадник общественных проблем вопреки тому, что критики понимали те личные сложности, с которыми этим женщинам приходилось сталкиваться, – от опиумной зависимости и коррумпированных чиновников и полицейских до «помешанных на сексе хулиганов». Но авторы в основном сходились на том, что все указанные явления в своей совокупности приводили лишь к «разврату и злу» [Hua 1936b: 7].

Хостес часто предупреждали о том, что потребление опиума и распутство могут подорвать их незапятнанную семейную репутацию. Даже самые «прогрессивные» хостес, утверждали порицавшие их люди, первые шесть месяцев работы поначалу лишь будут подносить опиум клиентам, а потом и сами «полюбопытствуют и начнут баловаться» наркотиком, что неминуемо приведет к зависимости и самоуничтожению [Ibid.]. По оценкам комментаторов, от трети до практически поголовно всех хостес были зависимы от опиума. Хуа Цзянжун выдвигает предположение о наличии градации степеней зависимости, указывая на то, что треть таких женщин были полностью наркозависимыми, еще треть – наркозависимыми наполовину, а оставшаяся треть – перспективными наркозависимыми [Hua 1936c: 7]. В другом источнике Хуа также озвучивал цифру в 85 % наркозависимых хостес [Hua 1936b: 7]. В отсутствие четкого разграничения упомянутых категорий зависимости (полная, частичная, перспективная), подобные описания свидетельствуют о скользящей шкале в восприятии потребления опиума при общей позиции, что сам факт начала потребления ставил человека на прямой путь к зависимости, самоуничтожению и гибели. Литература пестрит многочисленными образами женщин, сошедших с правильного пути. Хуа рассказывает о девушке Цуй Юй из города Таншань, которая переехала в поисках работы в Маньчжоу-го. Утверждается, что потребление опиума обезобразило ее некогда прекрасный лик [Hua 1936h: 7]. Цуй была известна своим «разнузданным» нравом, который Хуа приписывал не только наркозависимости, но и наследственности по материнской линии. Сообщается также, что для того, чтобы вызвать симпатию у клиентов и уговорить их выкупить ее контракт, Цуй была склонна придумывать вымышленные истории. По мере нарастания зависимости и потребности в деньгах Цуй позволяла клиентам большую свободу действий, в том числе возможность за отдельную оплату наблюдать за тем, как она принимает ванну – мероприятие, вызывавшее особое отвращение у Хуа. Хуа также описывает прежде «первоклассную» хостес И Тин, которая утратила свой статус по причие унаследованной от матери наркозависимости (эта причина начала употребления опиума встречается с известной регулярностью) [Hua 1936c: 7]. С возрастом пристрастие И полностью подчинило себе всю ее жизнь. При этом, не имея денег, чтобы купить вожделенный наркотик, и не будучи способной совладать со своей зависимостью, дама в конечном счете оказалась погубленной своей привычкой.

Одним из наиболее серьезных и настойчивых обвинений в адрес хостес было предположение, что они завлекали в розничные опиумные точки законопослушных молодых людей (в частности, студентов, которые считались особо уязвимой категорией), где те превращались в наркозависимых [Lü 2004: 94]. Такие нарративы не утрачивали свою силу вплоть до 1940-х гг., о чем свидетельствует иллюстрация 22, на которой мы видим женщин с современными прическами и макияжем и их жертву – болезненного молодого человека. Это иллюстрация из книги 1948 г. «Путь к здоровью», опубликованной Больницей имени семьи Яо, которая функционировала в Фэнтяне по крайней мере с середины 1930-х гг.

Илл. 22. «Удастся ли вам сохранить здоровье в подобном цветнике[?]» Источник: [Yao 1948: 189]

СМИ настойчиво утверждали, что заведения заманивали молодых мужчин, случайно вступивших на «неверный путь» и навсегда теряющих себя в наркотиках и беспорядочных связях с женщинами. Мужчины, которые не употребляли наркотики систематически, но увлекались женщинами в целом или особыми чертами конкретной дамы, рисковали заработать себе наркозависимость исключительно вследствие своего интереса к противоположному полу[195]. Хостес критиковали за романтизацию опиума, продажу секс-услуг и привлечение к себе в равной мере как ни в чем не виновных мужчин, так и преступных элементов [Hua 1936b: 7]. Фу Чэнь заявляет, что своевольное и агрессивное поведение хостес «вызывало отвращение с [первого] взгляда» [Fu 1933: 33].

Связанные с хостес опасения, пристальное внимание к ним со стороны общественности и образы этих женщин, которые рисовали СМИ, отображены в статье «Подработка в качестве хостес требует незамедлительного расследования и запрета», опубликованной в «Шэнцзин шибао» [Shengjing shibao 1935e: 11]. Краткий синопсис материала размещен в центре страницы. Название напечатано иероглифами шрифтом, в три раза превышающим размер основного текста, чтобы сразу привлечь внимание читателя. Автор порицает хостес, которые «средствами обольщения и очарования» завлекают в свои сети незащищенных молодых людей, не заинтересованных в наркотиках, но обращающих внимание на красоту и личные достоинства женщин. Хостес обвиняются в подрыве стабильной семейной жизни, поскольку они превратили розничные опиумные точки в места для тайных встреч и любовных утех. Вся эта деятельность, заключает автор, превращается в угрозу общенациональной стабильности.

Но чаще всего хостес обвиняли в их повальном увлечении модой. Особый термин – шимао (условно «модное поветрие») – использовался для обозначения наиболее общительных женщин. Хуа Цзянжун представляет нашему вниманию несколько показательных примеров. Так, Лянь Чжи – девушка из провинции Шаньдун, которой в 1936 г. было 18–19 лет, последовательно проработала в нескольких харбинских заведениях, в том числе доме «Собрание цветов» и доме «Подобие весны». Ее репутация выросла до уровня объявления этой хостес «красным цветом» «Павильона опьяненной феи»[196]. Хуа представляет Лянь как современную даму с «модной» одеждой и прической и «карьерой, построенной на коже и плоти». Впрочем, популярность Лянь приносили как раз те ее черты, о которых столь неодобрительно отзывается Хуа. В свою очередь, хостес Су Цю (урожденная Хэ Юйцзе) изображается в виде прекрасной девушки с таинственным прошлым [Hua 1936e: 7]. За Су закрепилась слава «пленительной луны», и считалось, что долго взирать на ее чистую, как полированный нефрит, кожу было слишком опасно. Девушка увлекалась всем, что было признано как «модэн» – «современное». После неудачного романа с артистом оперы, с которым она хотела сочетаться браком, Су от безысходности вышла замуж за Ван Чаобиня, низкорослого заику весьма посредственной внешности. Когда их брак распался по инициативе Су, женщина вернулась домой к матери и, чтобы обеспечивать себя, мать и брата, начала работать в качестве «опиумной проститутки». Су была известна своей способностью сводить с ума молодых мужчин, готовых следовать за ней по пятам хоть на край света. Хуа отмечает, что описывать ее характер было несложно: в качестве примера, полагая, что лишние комментарии не требуются, он приводит факт избиения девушкой собственной матери. Как и Лянь Чжи и Су Цю, попавшая в зависимость от опиума проститутка Бинь Тоу описывается как особа, совершенно неотразимая для мужчин, сопровождавших ее, как рой мотыльков, каждый раз, когда она отправлялась за покупками. Бинь критикуется за ее «искусство обольщения обманом», а также за ее «легкомысленный» и «романтичный» характер [Hua 1936f: 7]. Хуа заявляет, что очарование Бинь лишь усиливалось ее высокомерием. Все три описываемые женщины считались популярными, по большей части среди мужчин, и являлись заметными фигурами в избранных социальных кругах. Все три дамы, судя по всему, продавали секс-услуги кругу мужчин или вступали с ними в сексуальные отношения, пользуясь в каждом отдельном случае различной степенью независимости. Живописаниям этих красивых и откровенных женщин противопоставляются образы «женщин у водостоков» или «заслуживающих сочувствия нарумяненных» – по оценкам наиболее критически настроенных к работе женщин в секторе услуг Маньчжоу-го современников [Wei 1943: 35].

Хуа Цзянжун критикует розничные опиумные точки за отношение к хостес как товару с «рынка человеческой плоти» [Hua 1936b: 7]. Он подчеркивает, что отрасль в целом направляла усилия не на ограничение потребления опиума, а, скорее, на продажу женских тел. Как и другие комментаторы, Хуа отмечает, что торговцы опиумом игнорировали даже самые настойчивые жесткие требования полиции и чиновников. Предприятия обвиняли в «замыслах по переманиванию» молодых курильщиков к себе путем продажи женского тела. Подобное восприятие ситуации тем более усиливало призывы ввести полный запрет на деятельность хостес во имя соблюдения «моральных норм и принципов» [Shengjing shibao 1931c: 5]. Несмотря на всяческое восхваление в газетах попыток запретить деятельность этих женщин, Хуа предупреждал, что такие меры вынуждали обездоленных и бессильных хостес превращаться в секс-рабынь. Автор обозначает различия между секс-торговлей и работой в качестве хостес, подразумевая, что он считает последнее более достойным занятием. Однако многие продолжали сравнивать хостес с «дикими [уличными] девками» и видели в их готовности переходить из респектабельных ресторанов, баров и чайных домов на работу в опиумную отрасль свидетельство отсутствия моральных начал [Shengjing shibao 1936h]. Хостес, работавших ранее в розничных точках, обвиняли в неблагонадежном поведении и беспорядочных половых связях с клиентами, лишавшими лицензированные публичные дома доходов в пользу опиумной отрасли, теоретически переживавшей спад. Чтобы обеспечить себя деньгами на жизнь, официальные работники секс-индустрии были вынуждены подаваться в розничные опиумные точки, где они могли продолжать заниматься своим ремеслом, пусть и в противозаконных условиях, вперемешку с потреблением опиума. В связи с этим хостес были вынуждены еще более активно предлагать секс-услуги и рисковать приобрести опиумную зависимость.

Призывы ввести на деятельность хостес вето и обеспечивать «нравственность и благопристойное поведение» озвучивались с 1932 г. – с момента введения закона «Об опиуме» – до середины 1930-х гг. Это указывает на сложности реализации запрета и противостояние внедрению законодательной инициативы. В Фэнтяне критики порицали хостес за свободу нравов и обвиняли их в распространении венерических заболеваний [Shengjing shibao 1934b]. В 1934 г. несколько запретов было наложено на деятельность хостес в Харбине [Shengjing shibao 1934d]. Всем заведениям запрещалось нанимать их и позволять посетителям прохлаждаться в этих заведениях без дела. Местные власти даже предлагали внести в закон «Об опиуме» поправки, которые бы сделали незаконным нахождение на территории опиумных заведений женщин моложе 40 лет. В 1936 г. харбинская полиция предприняла с целью защиты нравственности еще одну попытку жестко претворить в жизнь положения нормативно-правового акта [Shengjing shibao 1934b]. В 1936 г. полиция Сяоганцзы предложила, в нарушение положений закона «Об опиуме», полностью ликвидировать профессию хостес, запретив вход в опиумные точки всем женщинам, а также мужчинам моложе 21 года вне зависимости от факта наличия у них зависимости [Shengjing shibao 1936h]. Власти утверждали, что таким образом будет положен конец продаже в подобных заведениях секс-услуг [Ibid.]. Введение мер по неукоснительному соблюдению закона навело некоторых публицистов на размышления, что полный запрет будет большим ударом по семьям хостес, существование которых к тому моменту сильно зависело от доходов женщин. Действия властей лишь обостряли и без того тяжкое положение хостес и их родственников. Так, Хуа Цзянжун, предполагая, что некоторые хостес могли получить от полиции лицензии на торговлю секс-услугами или работу в ресторанах, предупреждает, что «старым и безобразным» в такой ситуации останется только, дождавшись закрытия розничных опиумных точек, работать по ночам на улице, что создаст еще больше проблем как самим женщинам, так и для безопасности общества в целом [Hua 1936i: 7]. Обеспокоенность Хуа по поводу так называемых «старых и безобразных» хостес подчеркивает, до какой степени молодость и красота воспринимались как «признанные таланты» женщин данной профессии, а критические настроения основывались на латентном шовинизме.

Сама суть работы хостес подразумевала разнообразные отношения женщин с правоохранительными органами. Так, в Фэнтяне полиция перенесла сроки введения запрета на работу хостес таким образом, чтобы у женщин было время найти иные источники дохода и, как отмечается в полицейском альманахе за 1934 г., чтобы исключить финансовые затруднения у семей бывших хостес [Dongfang 1935: 250]. С другой стороны, заместитель начальника полиции Харбина по фамилии Ёсимура приказал исполнять запрет в полной мере и заработал себе дурную славу за жестокое преследование нарушителей [Hua 1936d: 7]. С его подачи не соблюдавших запрет владельцев заведений преследовали по закону и заставляли выплачивать штрафы, которые, впрочем, открыто высмеивались в газетах, эти штрафы спокойно выплачивали хостес, обеспечивая себе возможность свободно продолжать свою деятельность, заплатив за это цену, составляющую лишь незначительную часть их ежедневного заработка. В частности, Хуа Цзянжун подчеркивал, что к хостес нельзя относиться как к преступницам, а само слово «запрет» следует воспринимать как синоним благотворительности в адрес властей. Оплачивая штрафы, хостес выполняли важную социальную функцию и фактически оказывали правоохранительным органам финансовую поддержку [Shengjing shibao 1935c: 7]. Если Ёсимура имел репутацию рьяного исполнителя своих обязанностей, то многие чиновники и полицейские игнорировали приказы или просто злоупотребляли своим положением. Особенно тяжелым моментом работы в качестве хостес была необходимость разбираться с официальными лицами, которые, посещая розничные опиумные точки, требовали бесплатного обслуживания для себя и угрожали женщинам. На улаживание таких ситуаций могли уходить целые ночи [Hua 1936d: 7]. Хостес редко могли противостоять таким требованиям. Однако современники все же отмечали, что назвать женщин только жертвами подобных обстоятельств было нельзя. Возможно, хостес теряли часть своего дохода, однако могли извлекать из взаимоотношений с чиновниками и полицейскими выгоду, обращаясь к ним в дальнейшем со встречными просьбами: например, по поводу заблаговременного предупреждения о грядущем рейде или освобождения от формального ареста.

Илл. 23. «Молодые наркоманы заходят в опиумный притон». Заголовок на вывеске: «Цинъюньгэ» (Павильон синих облаков). Источник: «Маньчжоу-го в картинках» [Asahi Shimbun 1934: 280]. Собственность Asahi Shimbun. Используется с разрешения правообладателя

Владельцы опиумных точек также реагировали на запреты самым различным образом. Изменились фасады заведений, ведь теперь запрещалось украшать их баннерами с хвалебными реляциями в адрес хостес и непринужденной обстановки. Иллюстрация 23 демонстрирует неприметный вид «Павильона синих облаков» [Manchoukuo 1934: 280]. Внутри заведений администраторы поставили хостес в еще более уязвимое положение, чем прежде. Женщины продолжали работать, и большинство точек продолжало их нанимать, слишком уж большие доходы они приносили, чтобы за них не побороться. От случая к случаю владельцы заведений подкупали чиновников или полицейских, чтобы те закрывали глаза на их деятельность или даже содействовали им. Представителей правоохранительных органов часто обвиняли в коррупции и в заблаговременном оповещении опиумных точек о предстоящих рейдах. Сотрудников заведений оповещали о планируемых операциях через закодированные сообщения, в том числе при помощи включения и выключения рубильника и применения электрических звонков [Hua 1936c: 7]. Сотрудниц могли заставлять прятаться в тайных помещениях или просто под кроватями, хотя последняя опция считалась очень антисанитарной и рискованной, поскольку ревностные инспекторы подозревали, где нужно искать, и просовывали под кровати дубинки и иные предметы, чтобы вынудить женщин вылезти наружу.

Реагируя на запреты и декларируемое сворачивание масштабов бизнеса в 1932–1933 гг., владельцы заведений изобразили послушание и сократили собственные расходы, переложив ответственность за оплату труда хостес с себя на клиентов. Иногда находящихся в заведении женщин регистрировали как клиентов, а их работу в дальнейшем оплачивали подлинные клиенты. Стоимость услуг хостес по подготовке опиума и трубок или за подачу еды и напитков больше не включалась в счета. Женщинам приходилось самостоятельно продвигать себя и добиваться расположения клиентов. Для владельцев заведений эти обстоятельства имели два очевидных преимущества: во-первых, удавалось экономить на зарплатах; во-вторых, исключая из своего штата запрещенный персонал, владельцы могли прикидываться законопослушными предпринимателями. Для наиболее популярных хостес выгода заключалась в возможности получения более высокого дохода напрямую, хотя заведения зачастую продолжали забирать себе «свою долю». Однако большинство хостес столкнулись с возросшей зависимостью своих доходов от клиентов и с еще большим падением статуса профессии. Заработки женщин уменьшались. С учетом того, что чаевые обычно не превышали половины или одного юаня, чтобы обеспечивать по крайней мере прежний уровень заработков, большей части хостес приходилось обслуживать множество клиентов.

Хостес отказывались безропотно терпеть призывы запретить их профессию. В 1933 г., когда розничные опиумные точки в Харбине начали внедрять запрет и увольнять своих сотрудниц, женщины начали писать петиции. Они требовали пересмотреть, отложить или просто отменить запреты, чтобы они могли продолжать работать, найти другое место работы и не умереть с голоду [Shengjing shibao 1933f: 4]. На девятый день после введения запрета Дун Гусюань подал от лица 57 представителей точек в черте города заявление с просьбой отменить нововведенные меры [Shengjing shibao 1933e: 4]. В Фэнтяне хостес продолжали работать и организовали движение за снятие запрета. Женщины писали, что работа хостес – именно женская профессия. Петиция хостес была направлена в министерство гражданской администрации, которое ответило, что это требование не имеет под собой каких-либо оснований. Документ был все же передан в управление по Фэнтянь для подготовки официального отказа [Shengjing shibao 1935d: 4]. Похожие протесты прокатились не только в Маньчжоу-го, но и в целом по Северном Китаю. Так, для противостояния чрезмерному налогообложению хостес в Таншане сформировали общегородскую ассоциацию во главе с Цзинь Сяожу и Сунь Юйшань [Shengjing shibao 1935f]. Протесты не стихали несколько лет и стали важным элементом жизни в начале японской оккупации. Желая сохранить свои рабочие места, хостес выступали в СМИ и подавали жалобы чиновникам. Их действия позволяют предположить искреннюю уверенность женщин в том, что открытый протест вынудит власти хоть как-то пойти им навстречу и заставит пересмотреть свой подход. Это можно объяснить как связями между администраторами, официальными лицами и правоохранительными органами, так и взаимоотношениями хостес с указанными категориями лиц, а также верой в обещания новой системы «пути правителя». Отсутствие ожидаемой реакции ни в коей мере не умаляет значимость решительных действий женщин.

В целом работа хостес воспринималась крайне негативно, что отбрасывало тень на их образы в художественных произведениях. В рассказе 1940 г. «Преследование» пронзительно изображает профессию хостес Мэй Нян[197]. Через описание жизни «зависимой от опиума проститутки» автор прослеживает связи между пагубной привычкой и патриархатом [Mei 1940a]. Молодая героиня Гуйхуа начинает работать в розничной опиумной точке после смерти отца, с тем чтобы обеспечить мать-опиоманку и брата, склонного сильно выпивать. Лишь Гуйхуа, не будучи обремененной дурными привычками, способна зарабатывать деньги единственным доступным ей способом, перенятым у матери: приготовлением опиумных трубок к употреблению. Постепенно Гуйхуа и сама попадает в зависимость от опиума, утрачивая и свежесть молодости, и красоту, и возможность зарабатывать на жизнь, и чувство собственного достоинства [Ibid.: 136]. В преддверии праздника Весны героиня радостно предвкушает разговор с матерью о своем новом богатом клиенте. Тут возвращается брат Гуйхуа и требует у нее денег. Когда Гуйхуа отказывает ему, брат, выбранив сестру, покидает дом. Раздосадованная Гуйхуа видит, что из зеркала на нее взирает «мартышечья морда с мертвецки побагровевшими щеками и пурпурными как кровь губами» [Ibid.: 135]. В ужасе от того, что она не способна узнать саму себя, Гуйхуа рыдает. Печальное положение дел заставляет девушку вспомнить о похоронах отца. В попытке проанализировать свою жизнь, она неожиданно осознает, что бремя семейного долга заставило ее лишиться «невинности тела и сердца» [Ibid.: 136]. Конфликт с братом, испортивший ее приподнятое настроение, наконец-то позволяет героине понять, сколь многое она утратила из-за «убийственной зависимости от дыма» [Ibid.].

Гуйхуа теряет все из-за зависимости от интоксикантов и собственного порабощения в отрасли, постоянно осуждаемой в официальных кругах Маньчжоу-го. Однако она осознает степень своего несчастья только при виде собственного отражения, что заставляет ее оплакивать предполагаемую потерю своей красоты. И Гуйхуа, и ее мать оказываются жертвами мужчин, Гуйхуа же дополнительно страдает из-за наркозависимости своей матери. Отец-транжира оставил семью без должных накоплений и средств существования. Характер брата Гуйхуа явственно прослеживается в его портрете: худое, бледное с зеленью лицо, неухоженные волосы, гниющие зубы и источаемый запах псины. Ни отец, ни брат не оказали позитивное влияние на жизнь Гуйхуа. Кульминацией «Преследования» становится возвращение Гуйхуа в публичный дом, откуда ее увольняют. Начальник обрушивается на нее с руганью прямо на виду у других сотрудниц, лишает ее заработанных денег, избивает ее и в конечном счете выкидывает как мусор на улицу. Когда Гуйхуа поднимает свое окровавленное лицо от тротуара, то перед нею разыгрывается аллегория ее печальной судьбы: пес пожирает разодранные останки кошки и, насытившись, отбрасывает обглоданные кости в сторону. Гуйхуа, избитая, голодная и остро нуждающаяся в опиуме, выглядывает из переулка и наблюдает за тем, как ее брат «с лицом рыбака, довольного уловом, проходит мимо нее в сопровождении непорочной молодой девушки» [Ibid.: 144]. Когда Гуйхуа не может больше ничего им дать, и начальник, и брат подыскивают себе новую «простую юную» добычу. Мужчины и зависимость от наркотиков полностью поглощают героинь «Преследования».

Опиумная торговля сказывалась и на жизни женщин, работавших в иных областях сектора услуг, в том числе секс-работницах и официантках. В рассказе 1944 г. Е Ли «Троица», опубликованном в сборнике его произведений «Цветочная гробница», секс-работница Е Фень рассказывает о своей печальной участи Лю Лингэню – человеку, который, как она узнает в последний момент, был ее учителем в начальной школе[198]. После ночной попойки Лингэнь приходит в себя в нелегальном борделе в компании своей бывшей ученицы. Фэнь рассказывает своему педагогу о том, как ее мать, которую не устраивал брак с бедным учителем, начала развлекать мужчин и курить опиум. Дни женщины проходили в компании «опиумных наркоманов» и «морфиновых призраков» [Ibid.: 261]. Отец Фэнь разорвал отношения с женой, когда та похитила из семейного дома деньги на покупку морфина. Фэнь и ее мать переезжают к женщине, которая в конечном счете продает девушку в публичный дом, чтобы иметь источник дохода и угождать своим вредным привычкам. Автор представляет Фэнь жертвой «патриархального общества». Героиня подвергается порабощению именно в силу своего статуса молодой женщины [Ibid.: 264]. Неспособная понять суть зависимости, которая погубила ее семью, Фэнь вопрошает своего учителя: «Разве в прошлом [губернатор] Линь не отказался от наркотиков… во благо страны, народа и последующих поколений? Не знает люд своей печальной истории» [Ibid.: 261]. Фэнь связывает судьбу нации и своего народа с позабытой «печальной историей» потребления наркотиков в Китае, знаменитым чиновником династии Цин, который боролся против опиума, и Опиумными войнами. Глубоко тронутый несчастьем своей ученицы и ее напоминанием о трагической истории Китая, Лингэнь решается спасти и себя, и Фэнь от «дурного окружения» [Ibid.: 263].

В опубликованном в 1942 г. рассказе «Загнивший отравленный язык» Вэй Чэн описывает, как работающая официанткой в Маньчжоу-го тайванка Юй Чжэнь превращается в конечном счете в работницу секс-индустрии, страдающую заболеванием, от которого у нее гниет язык [Wei 1942: 142–149]. Герой произведения 25-летний Ван Цзюнь с друзьями наведывается в бар «Rose-Mary’s», чтобы выпить и «побаловаться с женщинами» [Ibid.: 143]. Чжэнь флиртует с Цзюнем, который является почетным гостем ее начальника. Молодой человек с удовольствием отвечает на заигрывания очаровательной девушки. Через два года во время очередного запоя Цзюнь сталкивается с Чжэнь в публичном доме. Узнав свою давнюю знакомую, он уговаривает ее рассказать, как она утратила свою былую красоту. Чжэнь объясняет, что сначала она, получив хорошее образование, работала на государственной службе. Лишь потом она устроилась в бар. Девушка винит баловавшего ее отца за потакание ее «разнузданному характеру» [Ibid.: 146] и дорогим и пагубным привычкам, которые она оплачивала из собственной зарплаты, которой могла распоряжаться по собственному разумению. Чжэнь отмечает, что еще с 17 лет она была вертихвосткой и активно общалась с мужчинами, пытаясь вытянуть из них деньги и максимально использовать их в своих интересах. Ее подруги по работе завидовали Чжэнь и вскоре уподобились ей. Чжэнь сокрушается о том, что тратила на мужчин и кокетство с ними так много времени. Рассказчик прерывает ее, напоминая, что она забывает о собственном участии в создании личных проблем [Ibid.: 148]. По прошествии трех лет непрекращающихся романов Чжэнь теряет должность, начинает курить опиум и поступает на работу в бар. Цзюнь предупреждает ее, что курение опиума сулит ей печальный конец, девушка соглашается с ним, но продолжает курить, не отрывая от него глаз. Цзюнь полагает, что спасать ему уже некого, и порицает себя как недостойного мужчину, который, флиртуя с женщинами, доводит их до саморазрушения. В ужасе от заболевания Чжэнь и мысли о том, какие дети могут получиться от их связи, Цзюнь не может заснуть всю ночь. На заре он спешно покидает Чжэнь, оставляя девушку наедине с ее судьбой.

Достойное сожаления существование женщин, описанных Мэй Нян, Е Ли и Вэй Чэн, вне всяких сомнений, отражает реалии жизни многих людей, которые были задействованы в секторах услуг и производства интоксикантов в Маньчжоу-го. Упомянутые произведения со всей определенностью запечатлели критику, которая в начале-середине 1930-х гг. сыпалась на этих женщин со всех сторон. Вымышленные истории рассказывают о жизни женщин, опустошенных зависимостью от интоксикантов, связями с мужчинами и в целом угнетенным положением «слабого пола». Каждое из упомянутых произведений стремится пробудить у читателя эмпатию к девушкам, чье существование со всей очевидностью подорвано их жизненным опытом, а также вызывать отвращение к социально-экономическим условиям и наркозависимости, которые привели героинь к их печальной участи. При этом в сюжетах отражается, что женщины периодически располагают определенной долей автономии и независимого мышления (или, по крайней мере, искренне заблуждаются по поводу наличия у них таких свобод), однако этот факт редко приносит им пользу, поскольку они чересчур полагаются на свою внешность, сексуальную и личную привлекательность, которые в конечном счете оказываются мимолетными. Существенно, что во всех упомянутых историях герои-мужчины чрезмерно много пьют, но нелицеприятный портрет мужчины нам демонстрирует в «Преследовании» только Мэй Нян. В «Троице» и «Загнившем отравленном языке» мужчины – пьяницы, которые искупают свои прегрешения, убеждая женщин вернуться к своим социальным или семейным обязанностям. При этом в «Троице» женщина спасена от горькой участи благодаря собственным усилиям, а не помощи мужчины. В остальных случаях мы сталкиваемся с печальной и жалкой судьбой работающих в секторе услуг женщин, о которой писала пресса того времени.

Источники, представленные в этой главе, указывают на центральную роль, которую женщины играли в опиумной отрасли. Они также свидетельствуют о горячих дискуссиях вокруг природы женских профессий. Даже в условиях полного бесправия и гнета женщины демонстрировали свободолюбие и независимость, провоцируя тем самым своих критиков требовать от официальных лиц запрета работы хостес во спасение «нравственности и благопристойности». Общественные деятели выражали возмущение тем, что отдельные женщины были вынуждены работать в качестве хостес, а некоторые даже использовали свою физическую привлекательность и индивидуальность, сохраняя за собой право самостоятельно выбирать в противоречивой индустрии работодателей. И все же вне зависимости от полемики хостес работали по всему Маньчжоу-го. Некоторые лица, в том числе редактор «Полного сборника о женском гостеприимстве» Юй Чжичжу, замечали, что эти женщины сталкивались с общераспространенными проблемами: «можно предположить, что жизнь хостес мало чем отличается от жизни народных масс» [Yu 1933: 4]. И подобным же образом Ю Ю указывает, что хостес, как и другие женщины Тяньцзиня, попали под «тлетворное влияние дурного общества» [You 1933: 6].

В 1923 г. Лу Синь задался известным вопросом: что случилось бы, если бы героиня Ибсена Нора была китаянкой и так же, как и в классической драме, покинула мужа? Сам писатель полагал, что вынужденная экономическая зависимость женщин от мужчин оставляла первым мало альтернатив, за исключением возвращения домой или занятия проституцией. В начале 1930-х гг. в Маньчжоу-го «Нора» с таким же успехом могла бы оказаться хостес в опиумном притоне. Хотя сама эта профессия была под запретом, непоследовательное применение и соблюдение права обеспечивало ее представительницам возможность продолжать работу вплоть до середины 1930-х гг. Эти женщины занимались деятельностью, поставленной вне закона, и поэтому их критики обвиняли их в причастности к торговле опиумом (или даже ее организации) и их собственной зависимости от интоксикантов. Хотя многие из этих женщин оказались жертвами как опиумной торговли, так и своей нужды потреблять опиум, они в то же время являлись растлительницами, поскольку превращали в жертв людей, которые хотели воспользоваться их услугами. Бытие хостес зависело от эффективности рекламы ими вызывающих привыкание веществ, а равно и их собственных прелестей. Поднимавшийся хор осуждения лишь подчеркивает значимость той роли, которую эти женщины играли в обществе. Представления о хостес и их работе выстраивались отраслями, в которых заправляли противостоящие друг другу силы – иные предприятия и люди, ощущавшие на себе последствия расширения опиумного сектора, законодательных нововведений, деятельности правоохранительных органов и действий самих женщин. Восприятие хостес также было связано с изменениями в гендерных идеалах. Критики заявляли, что отрасль ставит женщин в чрезмерно рискованные обстоятельства, а сами эти женщины не отвечают принципам благопристойности. В итоге противники хостес заявляли, что это – опасные работницы секс-индустрии, не имеющие лицензий, зато вооруженные наркотиками и пользующиеся расположением чиновников и правоохранительных органов.

Чжэн Тяньтянь замечает, что в конце XX в. между работниками секс-индустрии и государственными структурами Китая установились отношения «динамичного взаимодействия» [Zheng 2009: 5]. Аналогичные взаимоотношения сформировались в Маньчжоу-го между хостес, владельцами и администраторами заведений, чиновниками и правоохранительными органами. Все они действовали в рамках формально легальной отрасли, неотделимой от объявленной вне закона наркоторговли, с которой они были тесно связаны профессионально и которая неизбежно бросала тень на их репутацию. Вне зависимости от своих устремлений, официальные лица и полиция оказались неспособны полноценно претворять закон «Об опиуме» в жизнь. Слишком уже прибыльной была опиумная отрасль, которая затрагивала практически все слои общества. Администраторы, хостес и клиенты розничных опиумных точек пытались привнести в свои взаимоотношения ясность в условиях глубоко несовершенной законодательной системы, которая в конечном счете никому не приносила пользу. Газеты и художественные произведения того времени демонстрируют, что работа в качестве хостес воспринималась в качестве одной из самых спорных «новых женских» профессий в силу скандалов, которые потрясали индустрию и предположительно свидетельствовали о дурных личных качествах задействованных в ней женщин. Широко распространенное рекреационное потребление опиума и общее экономическое подчинение женщин, в дополнение к их индивидуальным особенностям и их отношениям с мужчинами, были отличными катализаторами для ожесточенной критики хостес розничных опиумных точек. Переполох по поводу хостес как отдельной профессии оказывался в центре массовых дискуссий о положении дел в обществе Маньчжоу-го и места женщин в нем. В следующей главе мы подробно рассмотрим, как воспринимало это общество зависимость от интоксикантов и как оно пыталось бороться с ней.

Глава 7

Обоснование зависимости и поиск излечения

Много есть пристрастий, которые вредят людям. Но самым тлетворным является опиум, который превращает героев в подлецов и учит богачей быть бедняками. Опиум вредит человеческой жизни больше, чем алкоголь или похоть. Он лишает человека собственности быстрее, чем азартные игры. Неосторожных ждет судьба опиомана и безграничная боль на всю оставшуюся жизнь.

«Песня отказа от курения»

[Shengjing shibao 1938b]

В «Песне отказа от курения» опиум обозначается как самое отвратительное из четырех «пристрастий» – хуже алкоголя, секса и азартных игр, которые ассоциируются с пагубными привычками чаще всего. В своей работе «Китайцы и опиум при Китайской республике» Алан Баумлер особо отмечает, как в Китае внедрялись западные нарративы о зависимости от интоксикантов, в том числе дискуссия о том, как следует относиться к подобным пагубным привычкам: как к греху или результату недостаточно сильной воли [Baumler 2007]. Баумлер показывает, как в конце династии Цин и начале XX в. различные слова, обозначавшие влечения и болезни, начали использоваться для описания тех явлений, которые многие считали приятным времяпровождением. Одно из этих слов – «инь» – было инкорпорировано в английский язык как «yen». Термины со значением «научный» (кэсюэ или сюэшу) часто использовались в Китае для придания легитимности новым тенденциям в отношении к зависимостям, которые, под воздействием влияний извне, воспринимались как проявления последних достижений человечества и современности в целом. Антиопиумное законодательство Маньчжоу-го превозносилось как «весьма научное» и исполненное в «абсолютном духе медицины» [Xin qingnian 1939: 10]. Имеющиеся исследования демонстрируют, что зачастую такие научные знания привносили в Китай западные миссионеры и врачи, а равно и китайские, японские и маньчжурские специалисты в области здравоохранения, бюрократы и активисты движения против опиума. Работа последних на территории Северо-Восточного Китая была предана забвению или объявлена несущественной в свете милитаристской и колониальной истории региона начала XX в. Так, доктор Ван Ло – глава подразделения по делам медицины в Фэнтяне и администратор при Управлении народного благосостояния впоследствии – заявлял, что, в дополнение к внедрению правительственной политики, его современникам, занимавшимся исследованиями в области естественных и общественных наук, в надежде на искоренение потребления опиума приходилось работать особенно усердно [Wang 1934: 483]. В настоящей главе мы рассмотрим, как Ван Ло и специалисты подобного профиля понимали опиумную зависимость и какие средства борьбы с ней они полагали наиболее эффективными. Среди множества продуктов и организаций, которые создавались для борьбы с этой зависимостью, в настоящей главе мы сконцентрируемся на японском препарате для желудочно-кишечного тракта «Ruosu» (по-японски «Вакамото») – популярной пищевой добавке, которая часто рекламировалась с очевидно политическим подтекстом как «лекарство пути правителя» («вандаояо»), в том числе через спонсируемые государством Институты здоровой жизни (каншэнъюань).

Как мы уже видели в главе 2, опиум довлел над жизнью маньчжурского общества. Он получил столь широкое распространение, что некоторые полагали введение запрета на него невозможным, в то время как их оппоненты утверждали о необходимости уничтожить наркотик во имя будущего всего человечества[199]. Так, врач Сян Найси, директор Отделения ликвидации курения опиума в Фэнтяне, отмечал, что наркотики были более вредоносными, чем любые бомбы, которые можно было рассматривать как проблему лишь на самую ближайшую перспективу [Xiang 1935: 9][200]. Его коллега Ван Шигун, профессор Маньчжурского медицинского университета, заявлял, что опиум был опаснее бубонной чумы, поскольку последняя травила и наводила ужас на людей лишь на короткое время, в то время как опиум имел давнюю историю и часто считался всего лишь продуктом для отдыха или лечения [Wang 1936: 5]. Ван также указывал, что зависимость от опиума настигала людей в самом расцвете сил – в возрасте 20–40 лет [Wang 1935: 96]. Схожих воззрений придерживался и Бай Чунь, который писал о том, что исторически опиум был наименее поддающимся контролю веществом, а зависимость от наркотика въедалась в кости человека и превращалась в не допускающую какого-либо вмешательства извне язву [Bai 1941b: 8]. Бай призывал потребителей осознавать необходимость отказываться от опиума, чтобы все меры правительства по минимизации ущерба и запрету наркоторговли не оказались в конечном счете тщетными [Bai 1941b: 8]. И все же в отношении всех мероприятий властей Маньчжоу-го по ликвидации зависимости Бай был настроен весьма пессимистично, поскольку «не осталось уже тех, кто не баловался бы опиумом» [Bai 1941b: 8]. В июне 1941 г. на Форуме гражданского движения по устранению опиума Кудо Фумио, директор Института здоровой жизни Синьцзина, заявил, что экономические и социальные последствия различных форм зависимости наиболее сильно ударили по среднему классу и молодежи. Ссылаясь на архивы своей организации, он указал, что с 1934 по 1940 г. учреждение приняло 4286 пациентов, 2974 из которых имели работу и почти 80 % которых составляли лица в возрасте до 30 лет[201]. Слова Кудо шли вразрез с доминировавшим в обществе во времена японской оккупации утверждением, будто наркоманами были лишь чернорабочие[202]. На том же мероприятии глава Отдела по запрету опиума Синьцзина Хань Куньцзинь указал, что основная проблема заключалась не собственно в потреблении опиума, а в формировании зависимости от него. Приводя распространенную в народе присказку «опиумная зависимость сильнее похоти», Хань призывал к тщательному контролю за потреблением опиума и задавался вопросом, что именно делало излечение опиумной зависимости столь трудным и какие причины затрудняли отказ от торговли опиумом [Xin Manzhou 1941: 30].

Критики опиума решительно клеймили его как источник «хронической заразы», разрушающий в человеке человеческое до тех пор, пока не оставался полностью зависимый от наркотика опиоман [Wang 1936: 5]. В 1930 г. бывший наркоман Жу Гай предложил отличать наркотическую зависимость от иных заболеваний, поскольку она способна затрагивать и тело, и «дух» [Ru 1930a: 7]. По мнению Жу, физическое воздействие опиума проявлялось в самых различных формах, однако его духовное воздействие было менее очевидным и тяжело поддающимся лечению. В статье «Опиум и тело человека» Юн Бопин заявляет, что токсины опиума постепенно вызывают в организме человека формирующие привычку реакции, которые с течением времени превращаются в зависимость, губящую тела и души наркоманов [Yong 1936: 9]. Считалось, что по своей деструктивной силе опиум не имел аналогов. Бай Чунь описывал опиум как «отраву более действенную, чем яд змей или скорпионов, и более сильную, чем мощь тигра. Силач думает его превозмочь, а Король обезьян[203] хочет обхитрить его, но их уловки оборачиваются глупостью» [Bai 1941c]. В 1939 г. Т. Нагасима заявлял, что зависимость – отдельный этап «наркотического отравления», на котором у человека притупляются способность мыслить и сохранять нравственность, тем самым наркоманы впадают в «рискованную стимуляцию [самих себя], находясь в состоянии то ли полузабытья, то ли иллюзий» [Nagashima 1939: 23]. В 1941 г. Лю Гоцзюнь разделяет алкоголь и опиум, предупреждая, впрочем, что обе субстанции являются ядом: «нельзя не знать об отравах опьянения и онемения» [Liu 1941: 4]. Потребителям ясно давали понять, что опиум является опасным токсическим веществом и что более нельзя воспринимать в качестве средства времяпровождения или лечения вещество, которое ставит под угрозу жизнь человека.

В октябре 1941 г. в статье «Зависимые» ее автор Су Цзяньсюнь задается вопросом, почему люди подпадали под зависимость вопреки общепризнанному факту: жизнь наркозависимых достойна лишь сожаления. Су противопоставляет трагическим обстоятельствам пути наркоманов идеализированный образ современного общества:

Увы! Почему, зависимые, вы делаете то, что делаете? Путь правителя же чист и цивилизован. Политика честна и возвышенна. Мы не знаем вооружённого разорения и революций. У нас нет повсеместно голодных крестьян. Солнце ярко блистает над нами. Отовсюду слышатся песни. В небесах сияет ясный лик осенней луны. Все мироздание пребывает в счастье. Империя полна добра и любви. Генералы стоят на защите державы и ее соседей. В культуре и образовании упор делается на преданности и почитании родителей.

Царство и народ сливаются в единое целое. Все люди проявляют лояльность и почтение [Su 1941: 8].

Су настаивает на немыслимости существования зависимости от интоксикантов в Маньчжоу-го с его благопристойным обществом, успешной экономикой и умиротворенным единством. Су исходит из наличия между социальной стабильностью и низкими показателями зависимости корреляции, которая, возможно, и была в определенной мере корректной. Однако описываемое им общество было далеко не тем социумом, в котором действительно проживала большая часть населения, вынужденная влачить под властью милитаризированного расистского режима нищенское существование в преддверии Священной войны. Су также подчеркивает разницу между двумя китайскими иероглифами, которые читаются одним и тем же слогом «инь», однако имеют крайне разные смыслы: «скрытый» и «пристрастившийся». Су отмечает, что традиционно слово «скрытый» имело позитивные коннотации в свете представлений о «высокой нравственности». При этом автор осуждает пристрастия как аморальные и позорные занятия. Читатели-современники, вероятно, в полной мере осознавали иронию того, что Су одновременно восхвалял Маньчжоу-го и форму образцово-показательного поведения, которое демонстрировали китайские подданные в условиях режима, не вызывавшего у них чувства преданности. Есть основания полагать, что Су намеренно описывал «путь правителя» в таком ироничном ключе. Впрочем, как бы мы ни трактовали текст Су, зависимость от интоксикантов однозначно позиционируется им как антитеза здоровью и счастью.

В «Надвигающейся опиумной катастрофе для Маньчжурии» Цю Шань указывает, что зависимость от опиума формируется четырьмя факторами, первые два из которых касаются также и зависимости от алкоголя [Qiu 1939: 15]. Первый фактор – пожилые, слабые или переживающие депрессию люди пытались найти в опиуме «стимул», что, по мнению автора, уподобляло наркотик алкоголю и табаку; сравнительно малое число таких потребителей становились впоследствии наркоманами[204]. Второй фактор – общение между людьми на частных вечеринках, в публичных домах и на банкетах, особенно после потребления горячительных напитков. Третий фактор – желание усилить удовольствие от секса, поскольку считалось, что опиум мог быть афродизиаком. Четвертый фактор – медицинский аспект, поскольку опиум мог заменять другие виды анестезии. Цю предполагает, что путь к зависимости можно представить следующим образом:

1. Рекреационное потребление: 30 % случаев зависимости.

2. Использование в качестве медикамента: 30 % случаев зависимости.

3. Стимулирующее вещество: 20 % случаев зависимости.

4. Семейные проблемы и социальная нестабильность: 20 % случаев зависимости.

Каждый из этих факторов, как утверждал Цю, формировал зависимость, если опиум потреблялся регулярно. В общей сложности мы можем заявить, что Цю рассматривал немедицинское потребление опиума как главную причину привыкания к нему. Существенным представляется тот факт, что, ограничиваясь комментариями лишь по первым трем категориям, Цю никак не касается обозначенной им четвертой группы зависимых – обеспокоенных семейными делами и социальной нестабильностью. Это позволяет нам предположить нежелание инициировать серьезную дискуссию и исследовать истинные причины вызванного указанными обстоятельствами стресса и его воздействия на степень зависимости от интоксикантов.

Цю Шань описывает различные причины употребления опиума, в то время как его коллеги фокусируются в основном на медицинском употреблении вещества. Цзиль Лун, директор Больницы отказа от курения Северо-Восточного Китая, а позже директор Больницы «Новый народ» провинции Ляонин, заявлял, что опиум привлекал потребителей своей опьяняющей способностью «научного анестетика» [Jin 1930: 9][205]. Родители, медицинские работники и другие заинтересованные в выздоровлении больного лица могли начать давать ему опиум, который считался эффективным терапевтическим и лечебным средством при многих болезнях. После начала приема наркотика больному могло становиться лучше. Однако прием этого вещества на протяжении нескольких дней делал все более сложным для человека отказ от его употребления. Рассказы тех, кто стал наркоманом после первого же использования опиума в медицинских целях, зачастую печатались в назидание окружающим. Так, Ни Фучжи рассказывает, что зависимость пришла к нему в 15–16 лет, когда он употреблял опиум для лечения заболевания [Ni 1940: 5]. Ни замечает, что молодые люди, в том числе и он сам, уделяют мало внимания тому, как они одеваются, питаются и живут, поэтому холодные зимы могут вызывать у них серьезные болезни и боль в суставах, при лечении которых использовался опиум. Зависимость также связывалась с отсутствием в регионе качественного жилья. Тикамори Кансукэ, медицинский работник при Управлении народного благосостояния, отмечал, что антисанитария в домах жителей Китая и Маньчжоу-го, в особенности при отсутствии достаточного освещения, вызывала психологические проблемы, которые делали людей особенно уязвимыми при потреблении опиума [Chikamori 1938: 29].

На Торжественном форуме по устранению зависимости 1940 г. некая русская дама по имени Дарья поделилась распространенным мнением, согласно которому 70 % наркозависимых начали курить опиум вследствие недугов. При этом она указывает, что из семи участников мероприятия, которые смогли преодолеть свою зависимость от опиатов, только трое связывали свое увлечение с болезнями, двое – с любопытством, еще двое – с депрессией [Shengjing shibao 1940i: 4]. Еще одна русская женщина Любаша добавила, что развитию опиумной наркомании часто способствовали давление со стороны окружающих и скука. Любаша рассказывает, как, работая официанткой, она подружилась с японкой и начала потреблять с подругой героин. Дарья – официантка при танцевальном зале – начала делать уколы героина от усталости и болей, поскольку ее начальник не давал ей отдохнуть во время работы [Ibid.][206]. Китаянка Яо Ся, получившая современное образование и считавшаяся обладательницей «симпатичной мордашки», винила в своей зависимости депрессию. Будучи представительницей состоятельного рода, она по любви вышла замуж за человека, у которого, как оказалось, были жена и ребенок. Тоска, вызванная превращением в наложницу, вынудила Яо прибегнуть к опиуму, запасы которого имелись в их доме. Женщина отмечает, что в конечном счете она прекратила его курение по совету соседки, супруги японца – начальника полиции, которая рекомендовала ей быть в качестве образованной женщины примером для подражания во имя блага нации [Ibid.]. По мере того как участники форума делились своими личными историями о потреблении опиума, председатель задал русским женщинам вопрос, не начали ли они использовать героин с целью потери веса. Присутствующие отметили, что лично они не преследовали такой цели, однако для многих русских женщин такой эффект имел существенное значение по достижении ими 25 лет, когда они начинали полнеть [Ibid.].

Особенно уязвимыми категориями зависимых считались состоятельные, женатые и молодые мужчины. Доктор Чжао Гочэнь связывал наркозависимость с происхождением из обеспеченных семей и отмечал, что зависимость становилась не столько итогом властолюбия отцов и дедов, сколько результатом финансового статуса. Высшие классы воспринимали курение опиума как способ развлечения, который более бедные семьи просто не могли себе позволить [Zhang 1941: 13]. Выступая на Новом гражданском форуме, господин А., проходивший лечение в Институте здоровой жизни Синьцзина, описывает зависимость как заразное заболевание, распространяющееся среди состоятельных мужчин, от которых ожидалось, что они будут курить опиум и иметь наложниц. А. задается вопросом: если бы богачи не потребляли опиум, то как бы им надлежало проводить свое время (да и если не они, то кто бы потреблял опиум) [Xin Manzhou 1941: 30]? В похожем стиле Цю Шань описывает опиум как «чарующую девушку», которая заманивала мужчин в омут пагубных пристрастий [Qiu 1939: 15]. Статья «Несколько слов в адрес граждан» напоминает наркозависимым, что если бы у них была «воля мужа и кости мужчины», то от опиумной зависимости можно было бы избавиться, как и от мифа о «болезненности» восточноазиатских мужчин. Опиум связывался со слабостью мужского населения Китая и недостатками китайского государства в целом [Shengjing shibao 1941g: 7]. По результатам расследования 1934 г., Ван Шигун заявляет, что 96 % мужчин-опиоманов в Фэнтяне были женаты, 87 % имели детей, 35 % занимались бизнесом [Wang 1935: 96]. Столь же подверженными зависимости считались молодые мужчины, в особенности учащиеся, как мы уже отмечали в главе 6, где описывалась направленная в начале 1930-х гг. против хостес волна ожесточенной риторики СМИ, описывавших женщин как сирен, приводящих доверчивую молодежь к полному краху.

Но более всего беспокоили, если не сказать приводили в ужас комментаторов, судя по всему, женщины-наркоманки. Выступая на Новом гражданском форуме, Юн Шаньци, директор Управления по вопросам опиума при Департаменте по запрещению опиатов, заявил, что обществу, более сконцентрированному на состоятельных мужчинах старшего возраста, не следует обделять вниманием зависимых среди молодежи и женщин [Xin Manzhou 1941: 30]. В своих статьях Юн заявляет, что 30 % наркозависимых были женщинами, которые не смогли устоять перед опиумным соблазном в силу профессионального выгорания и общения с клиентами и иными людьми, которые могли дать им попробовать наркотики [Yong 1940: 8][207]. Как и в случае с мужчинами, к курению опиума приводила боль, у женщин – особенно в результате менструации и родов[208]. Иные специалисты отмечали, что женщины могли становиться наркоманками по причине слабости характера или искушений в семье [Shengjing shibao 1944: 2]. Женщинам объясняли, что если уж они смогли отказаться от бинтования ног, превратившись тем самым из «девушек с забинтованными ногами, которые валились на землю при малейшем дуновении ветра», в «современных женщин с полноценными ногами», то с тем же успехом они могли бросить курение опиума [Shengjing shibao 1942c: 2]. В статье «Вред от курения для женщин» читательницам рекомендовалось отдавать должное «научному прогрессу» и стремиться вести здоровый образ жизни. Автор Юй Ли настаивает на том, что хорошее здоровье – основа внешней красоты, к которой, по его мнению, стремились все [Yu 1940: 3–5]. Юй замечает, что здоровье и красота женщины зависят от соответствующей гигиены, ценность которой уничтожал опиум. Юй осуждал наркоманок за то, что они навлекали на свои семьи позор, пренебрегали обязанностями по дому, бунтовали против института семьи и доводили своих родных до банкротства. Как указывает Юй:

У женщин есть огромный круг обязанностей по дому. Во имя усиления национальной расы нам следует уделять внимание женским телам. Мы не можем просто отбросить от себя этот долг, ведь базовое воспитание и физическая сила человека зависят в первую очередь от его матери. Так, Америка добилась своего мощного статуса в мире благодаря усилиям нравственного политика, мистера Вашингтона, который стал великим человеком, потому что за ним стояла милая и добросердечная мать. Именно исходя из этого [примера], мы должны формулировать идеал материнского долга [Ibid.: 4].

Юй верил, что потребление женщинами опиума лишало их материнского инстинкта, ослабляло их тела и уничтожало их красоту. Такие женщины также ставили под удар свое потомство, которое полагалось на них, и потенциально производили на свет детей, которым по факту рождения было суждено стать наркоманами. Юй подчеркивает важность материнского долга, обращаясь к примеру первого президента США и его матери. Он резко критикует наркоманок за неспособность или отказ от претворения в жизнь консервативного идеала «добродетельной жены, доброй матери», привнося тем самым нестабильность в структуры, которые обеспечивали единство общества. Юй отвергал наркоманок как «жалкую мусорную кучу костей мертвых» [Ibid.: 3].

Конкретные причины поведения, которые вызывали зависимость у женщин и мужчин, являются центральной темой серии статей Цзинь Луна «Исследование опиумной зависимости», опубликованной в 1930 г. Цзинь указывает на необходимость выявления четырех характеристик, определяющих сущность потребления опиума конкретным человеком, дабы понять, имеет ли место наркозависимость и насколько тяжелой она является:

1. Анализ на содержание морфина. С учетом состава опиума, с проникновением наркотика в организм содержание морфина повышается до тех пор, пока человек не становится наркозависимым. В зависимости от концентрации морфина в организме повышается и объем выкуриваемого наркотика.

2. Выработка сопротивляемости к яду. Реагируя на потребление опиума, в организме возникает определенная система сопротивляемости к токсинам, которая и приводит к зависимости.

3. Окисление. По мере проникновения морфина в организм эта сопротивляемость укрепляется, лишь способствуя развитию зависимости.

4. Сокращение восприимчивости. Организм начинает блокировать воздействие опиума, человек слабеет, зависимость возрастает [Jin 1930: 9].

Цзинь описывает опиумную зависимость как временное состояние, которое связано с врожденными факторами, а также степенью усвояемости или «поглощаемости» наркотика и его концентрацией. Реакции человека на опиум столь же различны, сколь разнообразны формы наркотика. Каждый организм реагирует на наркотик по-своему, поскольку содержание опиатов в крови варьируется в зависимости от способности к усвоению веществ [Ibid.: 13]. По мнению Цзиня, на первых этапах зависимости, по мере увеличения способности крови впитывать наркотик, постепенно снижаются физиологические реакции на опиум. Зависимость развивается на фоне изменений в процессе усвоения веществ и объемов наркотика, необходимых для достижения интоксикации [Ibid.: 14]. Эти перемены сопровождаются отвратительными телесными и душевными сдвигами в человеке.

Анализу подвергались как физиологические, так и духовные аспекты опиумной зависимости. В 1941 г. доктор Кудо Фумио заявлял, что наркозависимые ослабевают физически по мере постепенного и устойчивого увеличения доз опиума, которые лишают их жизненной энергии при повышении восприимчивости к наркотику. Такие люди становились бессильными и неработоспособными [Xin Manzhou 1941: 30]. Лишенных энергии и дееспособности наркоманов сравнивали с «зародышами на раннем этапе развития» [Shengjing shibao 1943b: 4]. В обществе опиоманов называли «дымными призраками», что лишь подтверждало оценки сторонними наблюдателями достойного сожаления сочетания дурного здоровья и немощи зависимых[209]. Бао Кунь подробно описывает изменения, которые, с его точки зрения, неминуемо происходили с телами и личностями наркоманов по мере того, как оцепенение и страх становились доминирующими ощущениями в их физиологическом и духовном состоянии [Bao 1941: 5]. Продолжительное потребление опиума связывали с недостаточной выработкой слюны, повышенным потоотделением, сужением зрачков и истощением токсикоманов [Yong 1936: 9]. Запоры и несварение желудка, бессонница, боли и половая дисфункция – вот некоторые из последствий, на которые обрекал себя наркоман, страшившийся при этом, что отказ от опиума приведет к бесконечным страданиям, рвоте, диарее и даже смерти. Су Цзяньсюнь предупреждал зависимых, что они заблуждались в своей уверенности в опиуме как наиболее эффективном стимуляторе, и отмечал, что постоянное потребление наркотика делало человека, напротив, тихим и меланхоличным, а также склонным к ощущению печали, страха и волнения более всех остальных эмоций [Su 1941: 8]. В «Поэме на сто иероглифов о запрете курения» Цюй Кэчжун представляет проблематику потребления опиума в весьма драматичном свете [Qu 1941: 8]. В первом фрагменте, оформленном в виде ромба, Цюй описывает воздействие наркотика на тело человека и общество в целом, перечисляя катастрофические последствия потребления наркотика для зависимых, членов их семей и всего социума. Во втором фрагменте, призывая наркоманов оставить свои пагубные привычки, Цюй перечисляет преимущества, которые может принести отказ от курения и которые позволят Маньчжоу-го стать «раем на земле»:

О!

Опиум!

Приводит люд он

К неисчислимому ущербу.

При желтом лице и помутневших очах

Тело ослабевает, а в душе наступает сумятица.

Одеяния из самого простого сукна в полном беспорядке.

Ты канул в небытие! Членам семьи и друзьям только

и остается смотреть на тебя свысока.

Родные и жена, кровь от крови и плоть от плоти, покидают

тебя и разбегаются по сторонам.

Отцовские и материнские глаза взирают, ожидая, когда ты,

наконец, прекратишь раскуривать дым.

Печально, что тысячами растрачиваются деньги предков,

до тех пор, пока ты остаешься ни с чем.

Днем ты стучишься в каждую дверь, моля о пище.

Когда приходит ночь, ты спишь во дворе храма.

Камень – твоя подушка. Порванное одеяло.

Вскоре приходит северный ветер.

Большие снежинки.

И вот ты мертв.

Теперь глубоко

Выдыхай.

Желаю

Вам, зависимые,

Побольше счастья.

Забудьте поскорее дым.

Вступайте на светлый путь.

Тела ваши станут сильными, как у тигров.

Выпрыгните из моря скорби и вступите в «рай на земле».

С этого момента экономьте деньги на благо собственной

страны.

Держава станет великой, люди – богатыми. Счастья будет

много.

Вернитесь и станьте вновь людьми. Без этого не оставит вас

горький вкус обиды.

Ничего лучше не придумать, как отказаться от курения

сегодня.

С этого момента не оступайтесь. Будущее можно выправить.

Проявляйте доброту и искренность, дружелюбие к соседям.

Учите детей гражданскому и военному делу.

Живите на райской земле Маньчжурии.

Под бой барабанов пируйте как птицы.

Скорее отказывайтесь.

Всех благ

Желаю.

Критически настроенные комментаторы заявляли, что физическая и социальная дисфункция, разрушавшая жизнь наркоманов, воздействовала и на окружающих их людей. Становясь зависимым от опиума, человек начинал предаваться только курению, разговорам, трапезам, азартным играм и сексу [Bao 1941: 5]. Хотя многие авторы признавали, что долгосрочное потребление наркотиков оборачивалось утратой интереса к любовным утехам, тем не менее, среди северных китайцев имела хождение народная мудрость: «когда мужчина пристрастился к опиуму – он уничтожает семьи, а сам становится блудливым; когда приобщается к опиуму женщина – ослабевает ремень, поддерживающий ее штаны» (цит. по: [Slack Jr. 2001: 47]). Хулители рекреационного потребления опиума винили зависимых в отказе от заботы о семьях, исполнения обязанностей и поддержания собственной репутации, поскольку навязчивое поведение полностью поглощало их жизни. Наркоманы меньше работали. Они утрачивали способность творить. Кудо Фумио утверждал, что все зависимые были склонны к вранью и настолько теряли чувство стыда, что могли даже продавать своих жен. Впрочем, автор признавал, что зависимость могла развиваться и у женщин [Xin Manzhou 1941: 30]. Зависимости приписывался крах семей и безжалостная сдача в залог жен и детей. Женщин зависимость доводила до внебрачных связей и торговли секс-услугами [Bai 1941b: 8][210]. По истечении запасов опиума наркоманы готовы были идти для восполнения этих запасов на все более нелегальные и аморальные действия. В конечном счете их ждала судьба попрошаек и смерть, обычно на улице. В 1930-е и 1940-е гг. преобладали именно такие жизнеописания судьбы наркозависимых. Нельзя отрицать, что жизнь многих людей рушилась из-за потребления опиума, но стоит отметить, что существовали и те, кто, потребляя наркотик, не впадал в зависимости от него. Отмечались и случаи, когда человек, формально оказавшись зависимым, продолжал продуктивную и осмысленную жизнь. Различия в восприятии проблематичности опиума усложняли попытки выявить наиболее подходящие средства для искоренения зависимости или ограничения вреда для жизни тех, кто оказывался в зоне наибольшего риска.

Еще более опасными, чем сам опиум, с точки зрения формирования зависимости были его производные продукты, в том числе героин и морфин, которые Цзинь Лун называл «чудодейственной панацеей этого мира» [Jin 1930: 9]. Морфин, впервые синтезированный в Европе в начале XIX в., к 1920-м гг. уже уверенно терроризировал Маньчжурию. Морфин, потребляемый перорально или путем инъекций, применялся против боли, усталости и голода. Как и опиум, он использовался также в рекреационных целях. Его прописывали для того, чтобы помочь наркоманам оторваться от опиума, в связи с чем у них часто возникала зависимость от морфина. В 1935 г. данный метод стали рассматривать как результат заговора жадных европейских бизнесменов [Shengjing shibao 1935k: 7]. Хотя медицинские работники убеждали наркоманов в том, что лечение морфином позволит им безболезненно избавиться от привязанности к опиуму, долгосрочное потребление наркотика с постепенным увеличением дозировок провоцировало онемение нервной системы, наносило вред организму и в конечном счете вызывало новую зависимость[211]. На уже упоминавшемся Торжественном форуме излечившиеся зависимые Дарья, Цзинь Чэнжун и Син Цаньлюй рассказывали о своем опыте потребления морфина. Дарья упоминала, что в отсутствие наркотика она только и думала о том, как раздобыть себе новую дозу, будучи готовой ко всему для достижения цели. Соглашаясь с ней, Цзинь добавил, что принявшие морфин приобретали ощущение покоя, теряя при этом рассудок. Цзинь также описывал непреодолимую тревогу и параноидальное состояние, выражавшееся в убежденности в том, что за ним постоянно следят, особенно когда он пытается спрятать наркотики и сопутствующие им атрибуты. Син отмечал схожее беспокойство. Председатель собрания замечал, что это возбуждение, вероятно, было психологической реакцией в связи с вовлеченностью в противоправную деятельность. Син отреагировал на это замечание с возмущением: по рекомендации врача он начал потреблять морфин, чтобы отказаться от курения опиума, а в обмен получил зависимость от морфина и ненависть к лечащему его доктору. Син не был одинок в своем негодовании. В октябре 1939 г. публичные протесты против другого врача, Чжао Инлиня, постоянно прописывавшего своим пациентам морфин, произошли в Харбине [Shengjing shibao 1939a]. Во второй половине дня 13 октября у клиники «Хуаин» собрались недовольные пациенты во главе с группой состоятельных клиентов заведения, которые заявили, что у них обманом выманили сотни и даже тысячи юаней. Лицом к лицу с толпой разъярённых руководителей бизнеса и представителей местных компаний и организаций, многие из которых были поименно и с указанием их должностей перечислены в «Шэнцзин шибао», Чжао попытался доказать, что предложенные им курсы лечения были эффективны, а помыслы, которыми он руководствовался, являлись исключительно чистыми. Журналисты, освещавшие событие, признали, что в конечном счете Чжао не смог успокоить разбушевавшуюся толпу. Столь публичная акция свидетельствует о том, что взбешенные люди надеялись на то, что их демонстрация принесет свои плоды. В любом случае это событие оказалось информационным поводом, достойным освещения в СМИ.

Морфин осуждался не только за потенциал формирования зависимости, но и за те формы его потребления, которые использовали предающиеся пороку. Прием таблетки или укол в вену оказались далеки от культурного контекста, атрибутики и социальных аспектов, которые долгое время придавали курению опиума и распитию алкоголя ауру допустимости. Более того, от игл на коже оставались шрамы и раны, фотографии которых для устрашения читателей без устали печатали в газетах. С конца 1910-х гг. до 1940-х гг. в СМИ постоянно описывались случаи смерти в результате употребления морфина, которые сопровождались такими заголовками, как «Морфин – это тупик» и «Кончина от морфина» [Shengjing shibao 1916c: 5; Shengjing shibao 1917: 5]. Разрушительная сила, которая предписывалась морфину, вызывала к его потребителям еще меньше симпатий, чем к опиоманам. Чжао Куйжу полагал, что ни при каких условиях, даже в самые холодные зимние дни, потребителям морфина нельзя давать деньги, вне зависимости от их жалкого вида, скудного рациона и плачевного состояния их жилищ [Zhao 1934: 5]. Чжао уверяет, что любые средства они в любом случае растратят на покупку наркотика, а помощь со стороны лишь стимулирует их на дальнейшие кражи и лживые речи. Порицая наркоманов как воров и негодяев, Чжао предполагает, что им достаточно осознать степень вреда, который они сами себе наносят, чтобы прекратить травить себя и положить конец своим несчастьям. Чжао был уверен, что зависимость можно одолеть лишь сознательным отношением и осведомленностью.

Несмотря на самоуверенность, с которой пишет Чжао Куйжу, в реальности консенсуса по наиболее эффективным средствам лечения зависимости от опиатов не было. Бывший наркоман Чжао Минь предлагает на основе личного опыта две альтернативы: постепенно ограничить объемы потребления или принимать лекарства [Zhao 1940: 8]. В первом случае зависимый мог самостоятельно день за днем и без болезненных ощущений избавиться в течение выбранного им самим периода от потребности в наркотиках. Во время попытки сделать это рекомендовалось потреблять слегка подсоленную воду, чтобы разжижать кровь и стимулировать вывод из организма ядовитых веществ. Следовало воздерживаться от таких искушений, как вкусная и обильная еда и посещение мест сбора курильщиков. В случае применения лекарственных препаратов, со слов автора, отказаться от наркотиков можно было гораздо быстрее – в пределах 10 дней, наиболее существенными в которых были первые три-пять, когда человек мог облегчить вывод токсических веществ из организма лекарствами, физической активностью и отдыхом. Чтение и другие хобби также могли отвлекать его от переживаемого процесса отказа от наркотиков. Рекомендовалось спать на боку, а не на спине. Запрещалось употреблять алкоголь, который мог вынудить наркомана снова начать курить опиум. Для достижения оптимальных результатов под присмотром врачей Чжао советовал прибегнуть к госпитализации. Доктор Ито Рёити – фармаколог, работавший под руководством Кубота Сейко в Маньчжурском медицинском университете, – подтверждал вывод Чжао о принципиальном значении первых трех-пяти дней после отказа от потребления наркотиков [Itō 1940: 8][212]. По прошествии недели боль должна была утихнуть, а через десять дней к человеку должны были вернуться аппетит, нормальный цвет лица и вес. Ито подчеркивает, что само по себе решение проблемы зависимости простое: нужно прекратить потребление интоксикантов. Однако избежать рисков и страданий, связанных с отказом от наркотиков, никоим образом нельзя. Заведующий больницей Цзиль Лун предупреждает, что на устранение зависимости требуется несколько больше времени – пять-шесть дней – и что резкий отказ от наркотиков в отсутствие лекарств может сильно сказаться на здоровье человека [Jin 1930: 9].

В статье «Проблема опиума в Маньчжоу-го» доктор Ван Шигун обозначает три метода, которые он считал наиболее эффективными для содействия наркоманам в преодолении физиологического и духовного воздействия зависимости [Wang 1936: 5]. Первый метод – замена опиума на другой наркотик, например кокаин или морфин. Этот подход сильно критиковал, как мы убедились ранее, Чжао Инлинь из клиники «Хуаин». Ван также отмечает опасность этой популярной методики, но считает ее эффективной при условии, что пациент находится под наблюдением профессионалов. Директор Управления жизнеобеспечения населения Чжан Цзию указывает, в свою очередь, на возможность впасть в зависимость от морфина, отмечая, что ненадлежащая дозировка и применение могут сделать последний еще более опасным для человека, чем опиум. По его словам, в этом случае пациенты уподобляются волкам, которых «отправляют на неравный бой с тиграми» [Zhang 1939: 12]. В качестве альтернатив опиуму рассматривались также аминофеназон, инсулин, успокоительные препараты. Второй метод – гипноз, который мог способствовать отказу от наркотиков в пределах недели, но был опасен из-за потенциальных сбоев в обмене веществ. Ван указывает, что при таком подходе вероятность излечения за первую неделю составляла 50 %, полный же курс лечения занимал от двух недель до месяца. Третий метод следует уже упомянутым предложениям Чжао Миня: наркоман постепенно сокращает объемы потребления опиума. Ван отмечает, что это самый прямолинейный, самый безболезненный и самый продолжительный из всех возможных вариантов.

Чжан Цзию призывал наркоманов не фокусироваться на страхах, будто их тела не переживут отказ от токсических веществ, и предлагал незамедлительно встать на путь лечения. Признавая, что экономический гнет властей Маньчжоу-го создавал неблагоприятные условия для полноценного воздержания от наркотиков, он все же отстаивал эффективность трех основных методик, которые можно было проводить как на дому, так и в специализированных заведениях: «запрет и отказ», «постепенное сокращение» и «ускоренное сокращение» [Ibid.]. Каждый из методов имел позитивные и негативные аспекты и своих сторонников. Чжан ссылается на западных исследователей, которые отстаивали различные методики: поддержка «запрета и отказа» приписывалась немецкому исследователю Вольфу; к «постепенному сокращению», предположительно, призывали Бонхёффер и Мейер, которые полагали, что таким образом наркозависимый сможет быстрее вернуть себе физическую форму; сторонниками «постепенного сокращения» также значились Эрленмейер (8–10 дней), Ламберт (14 дней) и Дюпуи (21 день), которые рекомендовали этот метод для худосочных и слабых пациентов, а также для пациентов с распухшими железами[213]. Чжан отмечает, что государственные заведения зачастую применяли методику «ускоренного сокращения», поскольку для них в приоритете было физическое, а не психологическое, состояние пациентов. Такой подход отвечал ожиданиям многих чиновников, которые воспринимали своим долгом «максимально использовать возможности лечения», дабы покончить с наркоманией без лишних «формальностей» и издержек, полностью искоренить зависимость, на чем настаивали специалисты и бывшие токсикоманы, как мы уже видели ранее в этой главе [Ibid.]. Ван Ло и Сян Найси также выступали за, по их выражению, подход «остановки и запрета симптомов», который они основывали на явных обращениях к немецким исследованиям abstinenzerscheinung – «проявлений абстиненции» [Wang 1934: 482][214]. Чжан, Ван и Сян изучали международные достижения в лечении зависимости, оценивали возможности по реабилитации наркоманов Маньчжоу-го и делились своими неутешительными выводами с читателями.

Большинство бывших наркоманов, специалистов в области здравоохранения и комментаторов полагали, что существенным фактором в лечении зависимости выступала «воля» [Shengjing shibao 1940i: 4][215]. Ссылаясь на работы европейских исследователей, Чжан Цзию заявлял, что пагубные привычки предопределялись психологическими аспектами [Zhang 1939: 12]. Сян Найси указывал, что «безвольные люди подвержены слабостям». Таких индивидуумов он считал предрасположенными к психологическим факторам зависимости [Xiang 1935: 9]. Бай Чунь и Лю Лан отмечали, что человеку, который не имел решимости отказаться от наркотиков, не могли помочь ни лучшие лекарства, ни жесточайшие правительственные запреты [Bai 1941a: 8; Liu 1935: 9]. Во всех этих точках зрения не было какой-то новизны, однако к концу 1930-х гг. именно они доминировали в обществе. Еще в 1906 г. автор статьи «Прямой разговор об отказе от курения» Такэо Акиёси обращал внимание на то, что наркоманам было важно признать факт зависимости и ежедневно осознавать ее воздействие на их жизнь [Takeo 1906b: 2]. Саму зависимость Такэо описывал следующим образом: «Зависимость есть влечение. Зависимость есть произвол. Зависимость есть привычка» [Ibid.]. Он полагал, что последовательность и терпение в воздержании от потребления наркотиков обеспечивают эффективность любого курса лечения: «В конечном счете все зависит от вашей решимости» [Ibid.]. Такэо подчеркивал, что волю можно было выработать через формирование духа патриотизма и общественной сплоченности [Ibid.]. Залогом успеха в преодолении зависимости зачастую считалось личное развитие человека. Маньчжур Жу Гай, бывший наркоман, указывал, что крайне важно тренировать тело физическими упражнениями, в том числе китайскими единоборствами гунфу и такими традиционными маньчжурскими видами спорта, как верховая езда и стрельба: «Обычаи маньчжуров очень важны для обеспечения добродетели» [Ru 1930b: 7].

Для желающих излечиться от опиума медицинскими средствами такие эксперты, как Юн Бопин, предлагали целый набор продуктов. Юн, в частности, отмечал важность противодействовать наркотической отраве «антитоксинами» [Yong 1936: 9]. Следует отметить несколько средств, рекламировавшихся особенно активно[216]. Прежде всего, это «Ebosi» («Айбяосы») – пищевая добавка и пивные дрожжи, изготовленные на основе витамина B, продукт от производителя японского пива «Asahi» («Dai-Nippon Breweries»). «Ebosi» была призвана бороться с повышенным содержанием в организме щелочи, которое такие специалисты, как Цзиль Лун, связывали с зависимостью от интоксикантов [Qilin 1942: 23]. Реклама «Ebosi» регулярно появлялась в «Шэнцзин шибао» и «Цилинь». Публиковались сообщения и о менее известных лекарственных препаратах, разрабатываемых конкретными докторами или клиниками, которые превозносили в рекламных отзывах и статьях. Бывший наркоман Лю Лан подчеркивал, что переживание зависимости варьируется от человека к человеку. Соответственно, различные препараты могли действовать на людей по-разному. Лю рекомендовал курс лечения от харбинского врача Чжан Синлоу, а также продукт на основе яичного желтка из Тяньцзиня [Liu 1935: 9].

Инъекционные антиопумные средства также были весьма популярны. Им отдавали предпочтение люди, которые не хотели что-либо глотать: они предпочитали избежать сильного запаха препаратов или возможности возникновения рвоты и прочих выделений. На иллюстрации 24 мы видим прием в клинике пациента, которому делается инъекция против опиумной зависимости [Daily Times 1937]. Среди брендов с подобными свойствами стоит отметить «Аньцимаоцинь» – препарат, созданный в японском городе Осака и считавшийся эффективным средством для излечения «легкой зависимости» за четыре укола (для более тяжелых случаев рекомендовалось до 20 уколов) [Shengjing shibao 1925a: 8]. «Неоу Мосиэнь» («Neo-Mohyn») рекламировался как немецкий продукт, прошедший испытания в Японии под руководством химиков Такасэ и Кикути. Его рекомендовали как не вызывающее привыкания лекарство, которое при желании отказаться от потребления опиума или героина было в три-пять раз эффективнее морфина [Shengjing shibao 1936f: 10]. Местный препарат «Пулоцзябин» представляли как не вызывающее боли средство, позволяющее избавиться от потребности в опиуме, морфине, «красных пилюлях» и героине [Shengjing shibao 1934c][217]. «Пулоцзябин» производили в Синьцзине с разрешения властей и продавали в аптеках по достаточно умеренным ценам: набор из 10 пузырьков можно было купить за 2 юаня. Реклама описывала «Пулоцзябин» как безопасный товар, не вызывающий неприятных симптомов, например, боли, рвоты и диареи. Госслужащим и предпринимателям обещали, что во время курса лечения они смогут спокойно продолжать обычную работу. Сообщалось об эффективности «выше средних показателей» и о том, что препарат отличается от представляющих угрозу для здоровья или неэффективных средств, продающихся на рынке. Относительно поздним нововведением был амфетамин «Дунгуанцзи» («Средство “Восточного солнца”»), который Цяо Эньжунь, глава фэнтяньского Бюро общего запрета опиума, полагал наиболее быстро действующим средством и даже панацеей от опиумной зависимости [Qiao 1944: 2][218].

Илл. 24. «Излечение наркомана». Источник: Daily Times, фотография от 26 февраля 1937 г. Название лечебного учреждения в публикации не упомянуто

Высокопарные обещания, содержащиеся в рекламе продукции против опиумной зависимости, вызывали изрядную полемику. Ито Рёити указывает, что, несмотря на многочисленные варианты лечения опиумной зависимости, никакого полностью эффективного средства не существовало. Он рекомендовал наркоманам опасаться товаров и заведений, обещавших безболезненные курсы лечения, поскольку процесс отказа от интоксикантов предполагал некоторую боль по своей сути [Itō 1940: 8]. В равной мере рекомендовал не доверять рекламе коммерческих продуктов, гарантировавших отсутствие боли при отказе от наркотических веществ, и Сян Найси. По его словам, почти в 80 % случаев люди сталкивались с рецидивом. В публикации для научного издания «Восточный медицинский журнал» Сян описывает 79 традиционных китайских лекарственных средств и методик для искоренения зависимости [Xiang 1935: 9][219]. Директор Управления по борьбе с опиумом провинции Жэхэ Ван Шаосянь выступал против коммерческой продукции, которую он считал по большей части неэффективной, в особенности товары, содержавшие морфин – вещество, даже более опасное для наркозависимых, чем опиум [Wang 1941: 8]. В статьях, исходивших от Вана и иных чиновников, потребителей также предупреждали о вероятности продажи подделок – по преимуществу малоэффективных или даже вредных товаров. Новостные издания, в свою очередь, постоянно публиковали информацию о трагических кончинах наркоманов. Сообщается, что 27-летний Ши Цзыхэн, чиновник из Инкоу, погиб от потребления порошка под названием «Линъицзи» – «Чудодейственный препарат» [Shengjing shibao 1930b: 5]. Бутылочка средства обошлась ему в 12 юаней. Через несколько часов после употребления средства у мужчины началась рвота, а затем наступила смерть. Таким образом, подобные Ши наркоманы сталкивались не только с рисками, связанными с тяжелым процессом отказа от интоксикантов, но и с перспективой покупки неэффективных, поддельных и даже смертоносных товаров. При этом основные рекламодатели постоянно заверяли потребителей в действенности и безопасности своей продукции.

Наиболее активно рекламировался среди всех антиопиумных товаров «Ruosu» – пищевая добавка, которую создала в 1929 г. токийская компания «Общество питания и воспитания детей»[220]. Изобрел «Ruosu» японский ученый Савамура Макото, работа которого базировалась на теории долголетия русского биолога, лауреата Нобелевской премии Ильи Мечникова, предлагавшего использовать молочные бактерии для устранения нехватки полезных веществ в кишечнике, а соответственно, для обеспечения здоровья и продления жизни. В состав «Ruosu» входили витамины (преимущественно B1, B2 и D), спермин, лецитин, холестерин и иные вещества, которые, как заявлялось, генерировали все вместе три полезных энзима (белок, жир и крахмал), способствовавшие улучшению качества и продлению человеческой жизни, снижению негативного воздействия алкоголя и опиума и облегчению отказа потребителей от интоксикантов [Qilin 1943; Shengjing shibao 1936a: 10]. Реклама «Ruosu» обещала, что товар сделает организм человека «сильным как сталь или медь», что отражалось в символике продукта: изображении толкающего ядро легкоатлета [Shengjing shibao 1932b: 8]. Пищевая добавка оставалась доступной по цене по крайней мере для среднего класса в течение 1930-х гг. и 1940-х гг. За порцию таблеток на 25 дней или порошка на 30 дней потребители платили в городах 1,6 юаня. «Ruosu», которому приписывалось избавление от зависимости, а также улучшение пищеварения, кровообращения и работы кишечника, представляли как менее дорогой, но более эффективный препарат, чем его аналоги [Shengjing shibao 1937b].

В Северо-Восточном Китае рекламная кампания «Ruosu» стартовала весьма помпезно, он быстро стал популярным потребительским товаром. Историк Цзяо Жуньмин отмечает, что к концу Маньчжоу-го «Ruosu» вытеснил с рынка практически все иные пищевые добавки [Jiao 2004: 225]. Объявления о «Ruosu» постоянно встречались на страницах газет и журналов, рекламные блоки могли представлять собой несколько колонок или целые развороты. Реклама в журнале «Цилинь» зачастую изображала сильных, здоровых и счастливых людей, мощные раскидистые ели и пасторальные пейзажи. В газете «Шэнцзин шибао» публикации о препарате обычно принимали форму эссе под такими заголовками, как «Общеизвестные медицинские истины», в которых читателям предлагалось ознакомиться с последними достижениями в области медицины, связанными с потреблением «Ruosu». Причем эти статьи обычно ставились на те страницы, на которых размещались новостные сводки и статьи об успехах в борьбе с опиумной и алкогольной зависимостью. Все это – формат, выигрышные места размещения и разнообразие рекламных блоков «Ruosu» – указывает на желание производителя препарата добиваться внимания и улучшать здоровье местных потребителей.

Особенно стоит выделить неприкрытый политический подтекст рекламы «Ruosu» в «Шэнцзин шибао». Производители препарата поздравили власти Маньчжоу-го с успехами в обеспечении признания государственного образования в эффектной рекламе, занимавшей целый разворот. 16 сентября 1932 г., за два дня до первой годовщины военных операций, которые привели к созданию Маньчжоу-го, бренд опубликовал следующий текст:

Едва прошел год с момента образования Маньчжоу-го, а мы уже добились благотворного процветания. Что причиной тому? Наши читатели, вне всяких сомнений, осознают, что залог успеха – идеология «пути правителя». 30 миллионов человек достигли согласия относительно достижения полноценного развития. Прогрессивное правительство Японии, тесно связанное с Маньчжоу-го, первым выступило с заявлением о признании государства. Это крайне знаменательный момент. Можно ожидать, что в дальнейшем потенциал и жизнеспособность Маньчжоу-го будут лишь усиливаться, в частности, естественно, гася вспышки разнообразных незначительных недомоганий, которые могут возникать. С каждым днем мира нарастает готовность дружественных стран протянуть руку помощи. Каждый день приносит больше новизны и современности. Именно ради всего этого и производит препарат «Ruosu» наша компания. Мы работаем для страдающих от гастроэнтерита людей, которым средство позволит отрегулировать работу кишечника и желудка. Недавно заболевшие пациенты не просто излечиваются, но и отмечают естественное укрепление кишечника и желудка. Мы выступаем с этим простым суждением, чтобы от чистого сердца поздравить Маньчжоу-го со всеми его радужными перспективами [Shengjing shibao 1932a].

Помимо щедрого на восхваления текста, реклама содержит изображение распушившего перья павлина и (предположительно) восходящего солнца, а также информацию о том, как был разработан препарат и как можно его приобрести. Здоровое развитие и жизнеспособность Маньчжоу-го связываются с претворяемой в жизнь политической доктриной, активностью народа, международным сотрудничеством и новейшими научными достижениями. «Пути правителя» предписывается постепенное излечение общества от «разнообразных незначительных недомоганий». В рекламе для «Шэнцзин шибао» «Ruosu» часто обозначали как «лекарство пути правителя». Тем самым проводилась аналогия между действенностью средства и монархизмом в конфуцианском духе Маньчжоу-го, который, как надеялись его сторонники, должен был превратить регион из беспокойного милитаристского образования в прогрессивное государство [Shengjing shibao 1932b: 8]. Так же, как «путь правителя» мог позволить народу «полноценно развиваться», «Ruosu» за счет воздействия на организмы потребителей должен был повышать жизнестойкость обычных людей.

Илл. 25. «Рационализаторское движение за энергию». Источник: «Шэнцзин шибао» [Shengjing shibao 1932: 8]

Двумя месяцами позже, 26 ноября 1932 г., в «Шэнцзин шибао» был опубликован еще один рекламный разворот «Ruosu». Его материал был озаглавлен «Рационализаторское движение за энергию» (см. иллюстрацию 25) [Shengjing shibao 1932f: 8]. Заголовок материала обрамляли рисунки: справа – опиумная трубка с тремя шариками опиума, слева – стакан, две коробочки и пузырек, то есть препараты, излечивающие от потребности в наркотике. Дым из трубки клубами уходит в верхнюю часть страницы, захватывая иероглифы в заголовке. Статья разделена на несколько посвященных «Ruosu» небольших эссе. В нижний левый угол страницы помещена прямая реклама препарата, на которой бросаются в глаза эффектно выписанные иероглифы «Ruosu», изображение бутылочки препарата, имя Вакамото и образ толкателя ядра. Материал представляет товар как зарубежный. Имеются ссылки на импортеров, работающих в таких крупных городах Маньчжоу-го, как Чанчунь, Фэнтянь, Харбин и Далянь, а также в Шанхае, Ханькоу, Бэйпине, Тяньцзине, Циндао и других городах континентального Китая. Тем самым подчеркивается связь между Маньчжоу-го и всем остальным Китаем, судя по всему, не только для информирования покупателей, но и для повышения престижа продукции и обращения к потребителям по эту сторону Великой Китайской стены, которые в поисках культурного вдохновения обращали свои взоры на юг. Несмотря на официальную риторику о независимости Маньчжоу-го (и «маньчжоугоских» подданных), «Ruosu» все же рекламировали таким образом, чтобы подчеркнуть взаимосвязанность и культурную общность китайского народа в целом.

Короткие эссе описывают всевозможные благоприятные эффекты от потребления «Ruosu». «Рабочая сила по методике “Жосу”» рекомендует употреблять «Ruosu» трудящимся на фермах, фабриках и предприятиях с тем, чтобы для достижения процветания страна могла иметь в своем распоряжении здоровые тела и ясные умы [Shengjing shibao 1932d: 8]. «Ингредиенты “Жосу” – природные компоненты» описывает состав препарата, в который входили половые органы оленя, почка чайки и рыбья печень, которые, по словам авторов, по аналогии с функционированием тестикул и простаты, должны были повышать способность организма к усвоению веществ [Shengjing shibao 1932c: 8]. На фоне напоминания о тысячелетиях применения в китайских лекарственных препаратах и афродизиаках семенников тюленей и тигров, половых органов оленя и куриной печени, экзальтированные восхваления американских, европейских и японских фармацевтических структур революционности их новейших научных достижений (например, использования телячьих и козлиных семенников) выглядят несуразными. У иноземцев «задумано хитро, а выходит глупо» [Shengjing shibao 1932b: 8]. Эссе подчеркивают прогрессивность, «рациональность» и, в сущности, китайский характер научных выводов, стоящих за заявлениями о питательном содержании и натуропатическом действии экстрактов рыбьей печени, которой приписывается обеспечение баланса организма и его сексуальной активности [Shengjing shibao 1932e: 8]. Авторы также уделяют внимание эффективности «Ruosu» в восстановлении иммунной системы и противодействии старению за счет восполнения запасов витамина D. Эссе указывают, что потребление препарата сопоставимо с гимнастикой голышом и принятием солнечных ванн. Его также рекомендовали употреблять вместе с опиумом для минимизации ущерба от наркотика [Shengjing shibao 1932b: 8]. Особенно советовали добавку «последователям поэта Ли Бо» до или после распития алкоголя для исцеления от похмелья. «Ruosu» рекламировали как панацею, в которой многовековая китайская мудрость соединялась с последними достижениями зарубежной науки.

К середине 1930-х гг. реклама «Ruosu» сфокусировалась на лечении интоксикаций от опиатов, алкоголя и обжорства. Противодействие зависимости обозначалось как болезненный и требующий времени процесс. Пищевая добавка описывалась как средство для безболезненного выведения из организма посторонних веществ и восстановления клеток организма до первоначального состояния [Shengjing shibao 1936a: 10]. Вопреки заявленным медицинским, физиологическим и духовным эффектам алкоголя, пищи и опиума, чрезмерное увлечение ими оценивалось как нарушение принципов «правильного» питания и путь к разрушению здоровья и сокращению продолжительности жизни [Shengjing shibao 1936i: 10]. Считалось, что зависимость от интоксикантов возникала в силу образования из-за их чрезмерного потребления внутри организма кислот и язв, что приводило к повреждениям внутренних органов, потере аппетита, внутренним кровотечениям и, в отдельных случаях, к летальному исходу. Приписываемые «Ruosu» целебные свойства затрагивали практически все аспекты питания и здоровья [Shengjing shibao 1941: 4]. Эссе «Воздействие табака, алкоголя и чая на здоровье» представляет потребление каждого из упомянутых веществ как «любимое времяпровождение» широкой общественности [Shengjing shibao 1940n: 2]. Авторы признают популярность этих товаров, но указывают на связанные с ними потенциальные опасности. В особенности отмечается этиловый спирт, с которым связывали сокращение продолжительности жизни. В эссе отмечается и «негативное наследие» Ли Бо, который обеспечил алкоголю «славу по всей стране». Это была очередная критика китайской самобытности, которую многие чиновники Маньчжоу-го желали искоренить. Вред от подобных «занятий» можно было компенсировать при помощи «Ruosu» – «божественного лекарства», которое должно было обеспечить здоровье населения на времена Священной войны. Пищевую добавку рекламировали как самое современное средство для сохранения здоровья. Утверждалось, что содержащиеся в препарате микроорганизмы воспроизводили полезные свойства свежих фруктов и овощей, помогая организму сопротивляться болезням и позволяя людям среднего возраста или с излишним весом регулировать собственный метаболизм [Shengjing shibao 1936i: 10]. Потребление «Ruosu» должно было обеспечить человеку достаточную физическую силу для того, чтобы пережить как отказ от опиума, так и тяготы военного времени [Qilin 1944].

«Ruosu» рекламировался в качестве препарата не только для взрослых, но и для детей, как средство сокращения детской смертности и воспитания более здоровых поколений граждан [Shengjing shibao 1932b: 8]. С этой целью тексты компании часто ссылаются на цифры, фиксирующие улучшение детского здоровья, а реклама часто сопровождается изображениями (например, в виде комиксов) здоровых и счастливых детей в школе или во время игр. Дети стали непосредственной целевой аудиторией двух крупных рекламных кампаний. В первой маленьким читателям предлагалось направить компании письмо с фотографиями, на которых они запечатлены с друзьями. Материалы предполагалось использовать для дальнейшего продвижения товаров. Вторая кампания призывает ребятишек собирать и отправлять компании по почте наклейки с бутылок «Ruosu» в обмен на образовательные материалы, которыми бренд обещал снабдить школы, в которых обучались эти дети (см. иллюстрацию 26) [Qilin 1944: 12]. Таким образом, и родителей, и детей призывали играть активную роль в обеспечении как собственного здоровья, так и просвещения и прогресса общества в целом.

Илл. 26. Реклама «Ruosu». Источник: [Qilin 1944: 12]

И «Шэнцзин шибао», и «Цилинь» публиковали комиксы, призванные раскрыть действенность «Ruosu». Примером может служить серия комиксов «Живой малыш», выходившая в «Шэнцзин шибао» в 1940 г. В комиксе «Сладкий поцелуй» изображается держащий в руках некую бутылочку мужчина, который хочет заручиться расположением женщины (см. иллюстрацию 27) [Shengjing shibao 1940c]. Поначалу дама его отвергает, но меняет гнев на милость, когда мужчина показывает, что в руках у него – пузырек «Ruosu». Повествование завершается «сладким поцелуем». Занявший целый разворот номера «Цилинь» от 1944 г. комикс «Песня новой жизни» в еще более явной форме представляет благодатное воздействие «Ruosu» (см. иллюстрацию 28) [Qilin 1944: 22]. Каждое изображение снабжено подписью. «Стыд от собственной расхлябанности» – сгорбившийся герой печально взирает на пару марширующих мужчин. «Серое воспоминание» – потертый мужчина, вокруг которого пары алкоголя, женское лицо, отпечаток губ, сигареты и книги. Следующая сценка – «Достойная сожаления болезнь». «Попробуй» – герой принимает «Ruosu». «Эффект достигается постепенно» – герой чувствует, как к нему возвращаются силы. Он стоит под лучами солнца с вытянутыми ввысь руками. «Будь настоящим героем» – он ощущает такой прилив сил, что может, подобно мужчинам с первого изображения, маршировать с высоко поднятой головой. Нет названия только у последней сцены: герой общается с женщиной и мечтает о ребенке. Мужчина переживает полное перевоплощение, от внешнего вида и намерений до одежды: костюм в китайском стиле сменяет форменная одежда. «Ruosu» сулил потребителям здоровье, счастье и потенцию, которые сторонники режима ассоциировали с «путем правителя».

Илл. 27. «Сладкий поцелуй». Источник: [Shengjing shibao 1940c]

Препарат «Ruosu» продолжал фигурировать в публикациях СМИ в течение всего периода существования Маньчжоу-го. Во время Священной войны его реклама стала более сжатой по формату, но продолжала столь же агрессивно отстаивать действенность средства в преодолении общей слабости организма и туберкулеза, а также в содействии скорейшему восстановлению женщин после родов [Qilin 1945]. С 1942 г. объявления в «Шэнцзин шибао» призывали потребителей укреплять во имя государства свою физическую силу, чтобы исполнить свой общественный долг, даже более ревностно [Qilin 1941: 16]. Реклама в «Цилинь» по большей части фокусировалась на публикации изображений и сопровождающих их текстов о личном здоровье, омоложении и метеозависимости. «Ruosu» сохранял заметное присутствие в обоих изданиях. Сложно оценить, насколько препарат действительно содействовал наркоманам в отказе от опиума, однако его питательные свойства в целом считались полезными для использования в программах абстиненции. «Шэнцзин шибао» приводит статистику за 1941 г., согласно которой 40 % людей, пытавшихся отказаться от опиума в домашних условиях с применением «Ruosu», успешно завершали курс лечения, а те же курсы при Институтах здоровой жизни имели еще более высокую результативность – 50 % [Shengjing shibao 1941f: 7]. Эти показатели могут показаться сомнительными или сравнительно низкими, однако их полагали достаточными для того, чтобы восхвалять позитивный эффект средства при лечении зависимости. Вплоть до краха Маньчжоу-го «Ruosu» оставался одним из наиболее заметных потребительских товаров в области лечения зависимости и восстановления здоровья, что отражает намерение компании поддерживать местные здравоохранительные инициативы и политику официальных властей, а также указывает на наличие для обещающих улучшение состояния здоровья относительно дешевых товаров соответствующего рынка.

Илл. 28. «Песня новой жизни». Источник: [Qilin 1944: 22]

Для людей, которые предпочитали преодолевать наркозависимость при содействии профессионалов или не имели других альтернатив, работал целый ряд профильных заведений. Чжан Цзию не рекомендовал практиковать абстиненцию в домашних условиях, поскольку наркоман оказывался под сильным воздействием потенциальных соблазнов. По его мнению, больницы позволяли контролировать контакты пациента с внешним миром. Чжан и Сян Найси особенно настаивали на методике «надзора и запрета», в которой особенно преуспели «психиатрические больницы»: на время прохождения лечения полностью исключалось взаимодействие наркомана с окружающим миром [Zhang 1939: 12; Xiang 1935: 9]. Полагая, что после одной-двух затяжек наркотика исцеленные могут вновь пойти по кривой дорожке, Цзинь Лун отстаивал предпочтительность госпитализации пациента в специализированное заведение, чтобы тот мог избежать контактов с другими наркоманами, не посещать места потребления наркотиков, друзей и публичные дома [Jin 1930: 9]. В 1940 г. Юн Шаньци, возглавлявший Управление по вопросам опиума при Департаменте по запрещению опиатов, подчеркивал, что абстиненция в домашних условиях редко была успешной и что все зависимые смогут извлечь максимальный эффект от лечения в финансируемых государством Институтах здоровой жизни (см. иллюстрацию 29) [Yong 1940: 8]. Он признавал, что прежде подобным заведениям не хватало финансирования и персонала, однако указывал, что он и его коллеги предпринимали все возможные усилия, чтобы условия содержания пациентов стали надлежащими[221]. Юн подчеркивал, что все большее значение в указанных заведениях придавалось профессиональному обучению, чтобы исцеленные наркоманы могли вернуться в общество востребованными специалистами. Он также выступал в защиту действий властей по излечению наркозависимости, отмечая, в частности, что 36 миллионов юаней было затрачено только на центры реабилитации и что, кроме того, дополнительные средства выделялись на найм местных врачей и на переезды специалистов по борьбе с зависимостью из Японии [Yong 1940: 8]. Юн не закрывал глаза на сложности, с которыми его управление столкнулось в условиях растущих цен на продовольствие и лекарства, но настаивал на утверждении: государственные учреждения способны эффективно справляться с зависимостями.

Илл. 29. «Наркоманы и исцеленные курильщики приучаются к труду и получают профессиональные навыки в специализированных школах правительства Маньчжоу-го. На этом фото запечатлен пример обучения исцеленных наркоманов и курильщиков». Источник: [Nagashima 1939: 35]

Государственные заведения конкурировали с частными клиниками и больницами. Все учреждения активно продвигали собственные курсы лечения от зависимости, которые обычно ранжировались по классам от первого до третьего и различались по срокам выздоровления пациентов [Shengjing shibao 1930a: 9]. Среди заведений, специализировавшихся на технологии замены опиума на морфин, стоит отметить клинику «Хуаин» в Харбине и больницу «Новый народ» в Ляонине [Shengjing shibao 1939b]. Больница отказа от курения Северо-Восточного Китая в Ляонине предлагала (в том числе на бесплатной основе) свои услуги наркоманам, которые решили покончить с опиумом, героином, морфином или барбитуратами. Фэнтянская больница «Китай на подъеме» сообщала о безопасной и безболезненной методике отказа от наркотиков, которая подходила людям любого возраста. Больница была открыта для посетителей ежедневно с 8:00 до 18:00. Курсы лечения, проводившиеся младшим медперсоналом (медсестрами), длились от двух до семи дней [Shengjing shibao 1932g]. Заинтересованным лицам предлагали отправить в больницу почтовые марки в обмен на образовательные материалы, посвященные преодолению зависимости. Базирующаяся в Синьцзине больница «Обширный мир» рекламировала безболезненные процедуры отказа от опиума, морфина и героина, которые, по словам директора заведения – доктора Гуань Юньчжана, имели гарантированный эффект, подтвержденный последними физиологическими исследованиями. Пациенты могли пребывать в общежитии при больнице за 30 юаней в неделю. В оплату проживания входило медицинское обслуживание [Shengjing shibao 1934c]. Еще одним видом рекламы, публиковавшейся в «Шэнцзин шибао», были благодарственные письма, в которых исцеленные наркоманы отдавали должное заведениям и сотрудникам, содействовавшим их избавлению от наркомании. В таких материалах часто упоминались больница «Китай на подъеме» и больница «Обильная помощь». Так, больницу «Китай на подъеме» благодарит Ши Сичэнь, который отмечает, что персонал заведения, используя новейшие методики, позволил ему и его брату справиться с многолетней зависимостью всего за 8 и 9 дней соответственно [Shengjing shibao 1939c]. Схожий отзыв оставил человек по имени Боцзи. Вань Хункуй изъявляет благодарность сотрудникам больницы и лично директору Ло Жунгэ за свое безболезненное исцеление в течение семи дней [Shengjing shibao 1939c]. Вне зависимости от того, были ли Ши и Вань на самом деле наркозависимыми, исцеленными во время пребывания в заведениях, и были ли рекламируемые курсы лечения безболезненными, заметки, реклама и статьи о заведениях демонстрировали желание соответствующих структур упрочить свою репутацию и привлечь дополнительных клиентов. Заметное место, уделяемое дискуссиям медицинских специалистов, и отсылки к их профессиональным рекомендациям позволяют предположить, что заведениями руководили не только корыстные соображения или еще более инфернальные амбиции, которые им приписывались, и что от широкой общественности ожидалась благоприятная реакция на деятельность таких заведений.

Спонсируемые государством Институты здоровой жизни изначально позиционировались как наилучшие заведения по лечению от зависимости. Возможные программы реабилитации включали в себя все от перехода к абстиненции и минимизации последствий отказа от наркотиков до обучения профессиональным навыкам. К 1939 г. в соответствии с требованиями закона «Об опиуме» были созданы 46 институтов (каждый вместимостью до 2672 пациентов) [Nagashima 1939: 34]. В 1940 г. существовало уже 159 Институтов здоровой жизни и планировалось доведение их числа до 219 [Yong 1940: 8; Shengjing shibao 1940b: 2]. Институты работали параллельно с уже действующими частными и государственными заведениями. Цель у них была одна: увеличить количество реабилитированных наркоманов. В среднем курсы лечения длились до 50 дней и стоили 800 юаней (большую часть этой суммы выплачивало государство). Юн Шаньци утверждал, что деньги можно было аккумулировать за счет полного запрета частной торговли опиумом и налогообложения законной торговли им вплоть до того момента, когда наркотик уже не будет представлять собой общественную проблему [Nagashima 1939: 34; Xin Manzhou 1941: 30]. В 1941 г. руководитель Управления жизнеобеспечения населения Линь Цюаньцин положительно отзывался о текущих сдвигах в программах реабилитации, особо отмечая, что, в отличие от Китайской республики, Маньчжоу-го не преследовала и не казнила наркоманов, а предпринимала попытки их излечения, зачастую за счет средств, выделяемых властями [Xin Manzhou 1941: 31]. В 1944 г. для повышения шансов женщин успешно отказаться от потребления наркотиков Институты здоровой жизни начали сотрудничество с Ассоциацией нравственности. Это выражалось во встречах бывших наркоманок с пациентками институтов. Тем самым у проходящих лечение была возможность найти вдохновение для излечения среди представительниц собственного пола, а не по образу и подобию мужчин, чьи истории до того времени доминировали в качестве примеров успешного исцеления [Shengjing shibao 1944: 2].

К началу 1940-х гг. в газетах «Датунбао» и «Шэнцзин шибао» регулярно публиковались реклама и статьи, которые восхваляли реабилитационные программы и достижения Институтов здоровой жизни. Так, рекламное сообщение Институтов здоровой жизни в номере «Датунбао» за 1941 г. свидетельствует об официальной позиции по поводу деятельности таких учреждений (см. иллюстрацию 30) [Datong bao 1941a: 4]. Женщина держит высоко над головой плакат «Отказывайтесь от опиума и морфина». Она возвышается над крошечными безликими фигурками, которые тянут к ней руки. На тексте справа от изображения читается: «Опиумные притоны заведут вас в преисподнюю. Институты здоровой жизни выведут вас в землю обетованную». Под «землей обетованной» здесь подразумевалось собственно Маньчжоу-го. Институты здоровой жизни, таким образом, символизировали благие намерения государственного образования и были призваны выполнять основную цель, обозначенную чиновниками. В фигуре женщины сливаются воедино и созидательное начало программ реабилитации, и идеал «добродетельной жены, доброй матери», посредством которого предписывали приобщаться к современности женщинам региона консервативные силы [Smith 2004: 295–325]. Изображенная на объявлении женщина выглядит одухотворенной, и лицезреющие ее наркоманы, по всей видимости, встречают ее с радостью. Однако дело излечения всех наркоманов превышало возможности даже спонсируемых государством учреждений. Вне зависимости от всех устремлений властей, вплоть до конца Маньчжоу-го принципиальное значение продолжали иметь и частные клиники.

Илл. 30. «Институты здоровой жизни выведут вас в землю обетованную». Источник: [Kangsheng 1941: 4]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование.

Возможно, самое впечатляющее описание Институтов здоровой жизни в статье «Обетованный Институт здоровой жизни» оставил журналист Сюй Бочунь. Он описывает Институт здоровой жизни в Фэнтяне. Заведение было создано в окрестностях цинских «Северных захоронений» – Бэйлин и находилось примерно в 16 километрах к западу от города, в живописном районе, который считался одним из самых идиллических в округе [Xu 1941: 8]. Сообщается, что официальные власти потратили около 40–50 тысяч юаней на обустройство комплекса, который включал в себя дворик, окруженный несколькими зданиями с фасадами светлых тонов. Первый директор института Сян Найси был врачом и активным сторонником антиопиумных реформ. В этой главе мы уже встречали цитаты из его работ. Именно Сян контролировал ход строительства и готовил первые доступные для публики курсы лечения. Его преемник Цуру Кунитакэ из Японии был специалистом по зависимостям. Сюй Бочунь подробно расписывает, как приятно было находиться в институте, где чистота царила повсюду, в том числе среди постельных принадлежностей и в одежде пациентов, которые проводили свое время в беседах, за играми в шахматы и чтением журналов и газет на открытом воздухе. Сюй полагал, что заведение больше походило на загородный клуб, а не на место лечения наркоманов. При этом автор отмечает, что институт в Бэйлин заметно выделялся на фоне остальных заведений, которые он имел возможность посетить, столкнувшись с суровым персоналом и обветшалыми помещениями. Сюй поддерживал закон «Об опиуме» Маньчжоу-го. Автор указывает, что первые редакции документа были написаны в духе морализаторства и правосудия, однако к началу 1940-х гг. этот нормативно-правовой акт оказался в большей мере посвящен вопросам обеспечения будущего и экономического процветания Маньчжоу-го за счет большего акцента на эффективности и положительной репутации Институтов здоровой жизни. Сюй прислушивался к мнению критиков этих учреждений, однако воспринимал их заявления как оправдание деструктивного и суицидального поведения самих комментаторов, которые как будто пытались подвергнуть осмеянию людей, готовых ежедневно прилагать усилия по борьбе с зависимостью. Впрочем, множественные похвалы Сюя в адрес Института здоровой жизни в Фэнтяне, скорее всего, воспринимались многими из его читателей либо как неприкрытая лесть, либо как наивные разглагольствования, которые недостаточно раскрывали суть лечения зависимости, но лишь явно свидетельствовали о недостатке качественных профильных заведений и плачевном состоянии многих существовавших учреждений.

Вероятно, в протоколах уже упоминавшегося Торжественного форума содержатся наиболее правдивые описания опыта пребывания в Институтах здоровой жизни семи пациентов. Истории этих людей были представлены в серии из восьми статей, опубликованных на страницах «Шэнцзин шибао» [Shengjing shibao 1940i: 4]. Син Цаньлюй отмечает, что болезненные ощущения продолжались целую неделю, но эту ломку стоило выдержать, поскольку излечение было полным[222]. Чжан Линьгэ указывает, что к пациентам относились со вниманием и без дискриминации вне зависимости от того, находились ли они в заведениях по собственному желанию или принудительно. Чэнь Юйсинь подтверждает это и добавляет, что курс лечения был недолгим, хотя лично она и пребывала в институте два месяца. По ее словам, в подходе к пациентам различных национальностей и происхождения было только одно различие: еда. Белый рис подавался только японцам[223]. Чэнь описывает три стадии пройденной ей программы [Shengjing shibao 1940h: 6]. В первую неделю она испытывала от воздержания наиболее острую физическую боль. Однако к десятому дню эти ощущения в основном исчезли. Второй этап был посвящен психологическому исцелению. Тело пациентки очистилось от опиума, однако ей все еще предстояло справиться с духовными проблемами. Третий этап заключался в завершении госпитализации и уходе из больницы, что обычно происходило через 20 дней, а не через 50 дней, как заявляли чиновники. По мнению Чэнь, искушения вновь начать курить могли возникать и после завершения лечения, но физиологическая потребность в потреблении наркотика пропадала, и эмоционально человек был на подъеме, ощущая прилив энергии, здоровый аппетит и интерес к сексу [Ibid.]. Схожие впечатления отмечает и Цзинь Чэнжун. В течение всего процесса отказа от опиума у него не было даже помыслов о еде или любовных утехах. Боли как таковой пациент не ощутил, однако он испытывал ощущение онемения, в его голове крутилась навязчивая идея: как раздобыть морфин [Shengjing shibao 1940f: 4]. Все эти свидетельства указывают на то, что пациенты претерпевали определенные физические и психологические сложности, находясь, однако, под присмотром профессионалов и в относительно комфортных условиях.

Менее лестная оценка реабилитационных заведений представлена в откровенной статье, опубликованной в академическом издании «Восточный медицинский журнал», ориентированном на образованных читателей, в основном – практикующих врачей и медработников. Специализирующийся на лечении наркозависимости терапевт Сян Найси приводит дословные по общему мнению цитаты из интервью с четырьмя японками (указываются лишь фамилии женщин), которые предприняли попытку избавиться от морфийной зависимости [Xiang 1937a]. Все опрошенные по прибытии в больницы или клиники столкнулись с болезненными курсами лечения и невниманием или злоупотреблениями со стороны персонала. Госпожа Ото рассказывает о том, что в течение первого месяца ее восьмимесячного пребывания в больнице ей кололи различные опиаты. Врачи постоянно меняли концентрацию морфина, возможно для того, чтобы отслеживать процесс вывода наркотиков из организма пациентки [Ibid.: 499–500]. Во время лечения Ото и еще одна пациентка начали курить и делать себе героиновые инъекции, которые им покупали и тайно приносили сотрудники заведения. Пациенты употребляли наркотик на протяжении семи месяцев вплоть до выписки из больницы, несмотря на то что об их действиях было известно медперсоналу. Госпожа Накаяма также рассказывает о тайном потреблении героина в процессе получения медицинской помощи. Женщина отмечает, что рукава ее кимоно скрывали следы от уколов. В конечном счете об этом стало известно лечащему врачу, который конфисковал у нее и шприцы, и остатки героина [Ibid.: 504]. Несколько женщин повествуют о курсах лечения с сомнительной эффективностью. Пациентам кололи лекарство или плацебо. В первом случае это могли быть крепелин, пантопон и скополамин, во втором – различные микстуры опиатов и/или подсоленной воды. Сян замечает, что все пациентки в дальнейшем вернулись к потреблению наркотиков. Это свидетельствует о системных проблемах в работе описываемых заведений.

В СМИ Институты здоровой жизни зачастую превозносились как журналистами, так и бывшими наркоманами (см. иллюстрацию 31). В 1940 г. в цзилиньский Институт здоровой жизни прибыл новый директор, выходец из провинции Аньдун. В прессе быстро разошелся сюжет о том, как администратор призывал врачей и иных сотрудников проявлять к своим подопечным больше сочувствия и с большей заботой относиться к ним [Shengjing shibao 1940e: 4]. Энтузиазму, с которым директор подходил к своей работе, резко противопоставляется позиция его предшественника и сотрудников института. Вновь назначенному руководителю удалось вдохновить коллег: в учреждении были введены новые курсы лечения с использованием инъекций и физиотерапии (в том числе паровых ванн, солнечных ванн, физических упражнений на свежем воздухе и профессионального обучения), которые, как заявлялось, позволяли человеку избавиться от легкой зависимости в пределах шести дней, а от тяжелой зависимости – за десять дней. Каждый день проводились лекции по вопросам индивидуального здоровья людей и важности для государства здоровья всего населения. Во время досуга пациенты слушали радио, играли в шахматы и читали журналы.

Илл. 31. «Медпункт, управляемый специальным муниципалитетом Синьцзин»[224]. Источник: [Nagashima 1939: 25]

В некоторых случаях предлагались религиозные программы лечения, например, в даосско-буддийском Обществе красной свастики[225] и христианской Армии спасения [Xin qingnian 1939: 12]. В СМИ восхваляли работу центров, особенно находящихся в Фэнтяне и Кайюане, где пациентов обучали практическим навыкам, в том числе печатному делу, изготовлению бумаги и производству коробков для спичек [Shengjing shibao 1940a: 2][226].

Илл. 32. «В помещении медпункта. Наркоманки получают медицинскую помощь». Источник: [Nagashima 1939: 25]

О расписании работы Института здоровой жизни на территории уезда Байцюань в провинции Хэйлунцзян в 1941 г. рассказывает бывший наркоман Чэнь Ли [Chen 1941: 4]. После регистрации пациент знакомится с главным врачом-японцем, который сопровождает его в большую комнату, центром которой является кан – печка-лежанка из кирпичей. В помещении проживают пациенты на разных стадиях выздоровления (см. иллюстрации 32 и 33). Каждый день каждому пациенту давались разнообразные задания для формирования чувства ответственности и гордости за достижение результатов (и, скорее всего, для некоторой минимизации расходов на управление Институтом здоровой жизни). Меню пациентов-китайцев по большей части состояло из сорго и тофу[227]. По вечерам директор и врачи рассказывали пациентам различные истории, которые были призваны живописать опасности потребления опиума. Чэнь излечился от зависимости за два месяца и покинул заведение. В свою очередь Бай Юй, винивший в собственной зависимости кончину отца, проблемы в семье и крах бизнеса, записался на лечение в Институт здоровой жизни города Телин, который, с его слов, располагался в тихом горном месте [Bai Yu 1941: 5]. Бай был столь впечатлен заведением, что по исцелении от зависимости прошел необходимую подготовку и сам начал работать в нем. Лю Цзинлян, внемля уговорам сына, поступил на лечение в учреждение, расположенное в городе Ляоян. По словам Лю, сотрудники института были небесными созданиями, которые вернули ему радость жизни[228].

Илл. 33. «В помещении Государственного медицинского пункта для курильщиков опиума в городе Синьцзин». Источник: [Shinichi 1938: 58]

Не все люди поступали в Институты здоровой жизни по доброй воле[229]. В статье «Обетованный Институт здоровой жизни» Ма Цзи рассказывает, как власти поместили его в такое учреждение, которое, как он посчитал с течением времени, спасло ему жизнь [Ma 1941: 8]. Ма описывает свои подозрения и страхи по поводу перспективы госпитализации. На момент прибытия в институт он воспринимал подобные заведения как некое подобие тюрьмы. Но его сомнения вскоре развеялись сами собой. Сотрудники института оказались приятными и душевными людьми, а помещения – чистыми и удобными. Пациентам был обеспечен уход на уровне «среднего класса». В том же году опиумная аддикция Вэй Юнгуя из Синьцзина навлекла на его семью многие проблемы. Его сын Чаочэнь даже был вынужден покинуть школу [Qilin 1941a: 85]. Чаочэнь попытался убедить Вэй Юнгуя отказаться от наркотика, а когда эта попытка обернулась провалом, обратился в полицию и сообщил стражам порядка, что его отец тайно курит опиум. Чаочэнь умолял полицейских вмешаться и направить отца на лечение. В полиции молодого человека не винили за предательство отца, что по консервативным конфуцианским канонам является тяжелым прегрешением. Чаочэня назвали «маленьким героем». Вэй Юнгуя в самом деле госпитализировали насильно и в конечном счете излечили от зависимости.

Какие выводы можно сделать из этих отзывов? Следует ли принимать их за чистую монету или отвергать как обычную пропаганду? Хвалебные материалы в прессе Маньчжоу-го появлялись столь же часто, сколь и разгромные статьи с осуждением деятельности институтов, циркулировавшие в СМИ после краха этого государственного образования. Чиновники потворствовали соответствующему освещению работы заведений – будь то одобрение или критика. Прославление и порицание преследовали различные цели. Во времена существования Маньчжоу-го положительные отзывы обеспечивали однозначную поддержку антиопиумной политики, при этом косвенным образом выставляя общество того времени в весьма неприглядном свете, что в определенной мере заложило основы для более критической направленности поствоенных материалов. Хотя отзывы и указывали на достижения отдельных Институтов здоровой жизни, они также акцентировали внимание на недостатках других заведений. В этом контексте вспоминаются замечания таких специалистов, как Сян Найси и Юн Шаньци. Что еще более существенно – часто отмечались болезненные ощущения и мучения, которые сопровождали первые дни абстиненции, а это ставило под сомнения рекламные объявления, в которых подчеркивалась безболезненность курсов лечения. Противоречивая природа отзывов подрывала и работу антиопиумных активистов. Как они могли вынуждать людей отказываться от опиума, если не существовало как общего понимания того, как и где это надлежало делать, так и ответа на вопрос: излечима ли зависимость в принципе? Реабилитация вызывала споры даже в самых позитивных интерпретациях: резкий отказ от наркотиков мог приводить к летальному исходу, а любые попытки минимизировать вред для пациента встречались хором замечаний, что такие устремления лишь потворствуют зависимости. Лечение через труд или «профессиональное обучение» приобретало в колониальном контексте негативные коннотации. Наконец, реабилитация далеко не всегда приводила к желаемому результату: даже по статистике самих властей Маньчжоу-го, приблизительно у 70 % пациентов возникал рецидив [Manchoukuo 1942: 725]. От сотрудников Институтов здоровой жизни требовали решения весьма неблагодарной задачи: в условиях недостаточного финансирования обеспечивать пациентам курсы лечения, зарубежные истоки которых вызывали в обществе противоречивые отклики. Чиновники признавали, что по части масштабов деятельности и имеющейся ресурсной базы Институты здоровой жизни были «далеки от идеала», и все же настаивали на эффективности лечения пациентов в таких заведениях [Ibid.: 722][230]. Тем более сводило на нет успехи Институтов здоровой жизни снижение объемов государственного финансирования, перераспределявшего средства на подавление внутренних беспорядков, обеспечение развития промышленности и ведение Священной войны. Опубликованные после окончания оккупации разоблачительные материалы явственно свидетельствуют о том, что институты не выполняли взятые на себя в рекламных объявлениях обязательства. При этом комментаторы дают понять, что население, тем не менее, в определенной мере ожидало от деятельности этих учреждений обещанных результатов. Так, Ван Сяньвэй замечает, что у институтов «на вывеске – баранья голова, а на полке – собачье мясо» [Wang 1993: 712].

Методики лечения зависимости были не только противоречивыми, но и вызывали сомнения по части их действенности. Консенсуса по лучшим медицинским практикам не было. Отдельные институты, в том числе заведение в Бэйлин, располагали оптимальной инфраструктурой, в то время как остальные учреждения были вынуждены обходиться оборудованием, которое даже пропагандист Институтов здоровой жизни Сюй Бочунь полагал весьма изношенным. В некоторых случаях пациентам предлагалось обучение трудовым навыкам, иногда их принуждали к тяжелой работе. Все институты были вынуждены заниматься сбором денег или сокращать свои расходы, чтобы иметь возможность продолжать свою деятельность. Отсюда и возникала необходимость приукрашивать действительность или лукавить, что в конечном счете подрывало к этим институтам доверие. По мере развертывания Священной войны и повышения потребности властей в привлечении рабочих и солдат институты столкнулись с ситуацией, когда от них требовалось делать больше с меньшими затратами. При этом учреждения лишались возможностей обеспечивать пациентам безболезненные способы отказа от наркотиков. Такие техники, как «наблюдение и запрет», вызывали скорее сомнения, даже если допускалось, что они помогали оградить наркоманов от повышающих риск рецидива факторов и от необязательных коммуникаций с родными и близкими для их же блага. Некоторые товары для лечения зависимости были питательными веществами, которые способствовали улучшению состояния здоровья больных. Другие же, вопреки громким заявлениям, губили потребителей. И самое важное – ни один товар, в том числе «Ruosu», не мог излечить наркозависимость всех обратившихся за помощью.

Уже после развала Маньчжоу-го Институты здоровой жизни были подвергнуты широкому осуждению как «мошеннические» организации [Ibid.: 709]. Зачастую отмечалось, что такие учреждения были не чем иным, как центрами распространения наркотиков или трудовыми лагерями. Марк Дрисколл цитирует слова очевидца событий о кампании 1944 г., в ходе которой реабилитационные центры работали как прикрытие для рекрутирования разнорабочих на тяжелые виды работ. Зарегистрировавшихся для лечения наркоманов, по словам свидетеля, вывозили на место работы прямо из черного хода институтов [Driscoll 2004: 231; Wang 1993: 713]. Сообщалось о неопределенном количестве наркоманов, которые в ходе курсов лечения «исцелялись» не только от зависимости, но и прощались с жизнью. Различные мемуары, написанные уже после краха Маньчжоу-го, указывают на то, что китайцы издевательски называли Институты здоровой жизни «Институты загубленной жизни»[231] [Wang 1993: 711]. Сам факт того, что многие наркоманы обращались в подобные заведения как к последней инстанции, гарантировал, что по крайней мере определенная часть пациентов не переживет воздержание от наркотиков. Институт здоровой жизни «Бэйлин» в Фэнтяне, который так расхваливал Сюй Бочунь, критиковали за чрезмерную изолированность от внешнего мира. Его отдаленное местоположение заставляло задуматься о том, что в действительности происходило за высокими красными стенами института. Недовольство неспособностью государственных программ реабилитации обеспечивать оптимальные результаты привело к тому, что местные жители окрестили реабилитационные центры «Институтами растущего сопротивления» [Mou 1993: 723]. Наличие противостояния подобным заведениям подтверждается, в частности, событиями после краха Маньчжоу-го в 1945 г., когда разъяренные местные жители учинили расправу над несколькими директорами Институтов здоровой жизни [Han 1993: 449]. Однако далеко не всех руководителей этих центров ждала такая участь. В частности, Сян Найси, руководивший несколькими заведениями, в том числе центром «Бэйлин», продолжил блистательную карьеру и после 1945 г. Какое-то время он преподавал в структурах при Народно-освободительной армии Китая, а потом перешел на службу в Медицинский колледж при Тяньцзиньском педагогическом университете[232]. Впрочем, даже самые лучшие намерения таких специалистов, как Сян, лишь усиливали противодействие властям Маньчжоу-го. Вне всяких сомнений, раздражение было связано, по крайней мере отчасти, с тем, что даже новейшие научные достижения и знания проигрывали в битве с опиумом. Значительная часть этого раздражения была связана с лицемерной позицией Опиумной монополии, которая была создана для уничтожения рекреационного потребления опиума и зависимости от него, а на деле, казалось, лишь продвигала и наделяла демоническими свойствами.

Товары по лечению зависимости были популярны, однако справлялись с зависимостью ненамного лучше институтов. В частности, питательные свойства «Ruosu» мало способствовали полному исцелению от опиумной зависимости, что, впрочем, не помешало добавке быть одним из самых востребованных потребительских товаров того времени. «Ruosu» активно продается в Японии вплоть до наших дней. По состоянию на март 2005 г., рыночная капитализация компании-производителя оценивалась в 3,395 млрд иен[233]. Стоит отметить, что в разделе «История компании» нынешнего корпоративного сайта вообще никак не комментируется деятельность компании за пределами Японии в 1930-е гг. и 1940-е гг., хотя это и было время существенной популярности «Ruosu» в Китае и Маньчжоу-го. Цель своей деятельности по состоянию на 2010 г. компания формулировала следующим образом:

[Наша цель – ] содействовать формированию и развитию здорового и процветающего общества посредством проведения исследований, разработки, производства и поставки фармацевтических препаратов. Мы помогаем обеспечивать здоровье и благосостояние людей за счет улучшения характеристик разнообразных лекарств безрецептурного отпуска и рецептурных препаратов благодаря имеющемуся у нас длительному опыту в области техник брожения и выращивания культур, а также применению результатов новейших биотехнологических исследований (http://www.wakamotopharm.co.jp/ (дата обращения: 14.06.2022)).

Именно эти «техники и результаты исследований» были опробованы на континенте в середине XX в. и продвигались рекламными кампаниями, которые находят свое отражение в рекламе «Ruosu» в наши дни:

Мы можем помочь создать сообщество счастливых людей по всему миру для всех, кто хочет здоровой и успешной жизни. Как производители товаров для улучшения жизни и здоровья, мы гордимся нашим вкладом в развитие общества и берем на себя обязательства сохранять улыбки на лицах как можно большего числа пациентов при неизменном соблюдении высоких этических стандартов [Ibid.].

Сегодняшняя риторика рекламы «Ruosu» относительно высоких моральных стандартов и гарантий улучшения состояния здоровья воспроизводит предшествующие тезисы фирмы-производителя. Однако мы уже не видим в ней, как это было ранее на протяжении нескольких десятилетий, упоминаний об излечении от опиумной и алкогольной зависимости, не говоря уже об ассоциации с Маньчжоу-го и Японской империей.

С начала до середины XX в. на территории Маньчжурии действовало мощное антиопиумное движение, которое стремилось стигматизировать рекреационное потребление наркотика, а также понять и излечить зависимость от него. Рана Миттер отмечал, что «Шэнцзин шибао» – крупнейшую региональную газету того времени – «ни в коей мере нельзя назвать грубым инструментом пропаганды японского присутствия в регионе» [Mitter 2003: 156]. Вывод Миттера подтверждается тем, как освещался опиумный вопрос, проблема зависимости и способы ее лечения. Высказывания специалистов в области здравоохранения, чиновников и наркоманов, приведенные в этой главе, свидетельствуют о критическом восприятии потребления опиума и зависимости от него. Оценки политики властей и курсов лечения находились в диапазоне от всесторонней поддержки до полного неприятия. И «Шэнцзин шибао», наравне с другими изданиями, открыто знакомила читателей с этими разнообразными мнениями. Сторонники Японской империи часто ассоциировали эту газету с «современностью и новизной», распространяя эти эпитеты на предлагаемые решения опиумной проблемы и феномена зависимости [Ibid.: 155]. Искоренение рекреационного потребления опиума и наркозависимости воспринималось как ключевой элемент миссии Японии по «привнесению цивилизации» на континент. Народное недовольство Институтами здоровой жизни, Маньчжоу-го и в целом Японской империей связано с давним доминированием японцев в области производства интоксикантов, причем как с точки зрения их продвижения, так и с точки зрения их запрета. В равной мере здесь мы сталкиваемся с трудностью излечения зависимости даже с использованием новейших достижений научной мысли. Несмотря на все приложенные усилия, антиопиумные активисты Маньчжоу-го не были способны искоренить зависимость или изменить распространенное мнение, будто бы весь режим в Маньчжурии представлял собой наркогосударство. Доказать обратное им не могла помочь даже поддержка Опиумной монополии, которой посвящена следующая глава.

Глава 8

«Занимательные беседы» и Опиумная монополия

В 1942 г. Опиумная монополия Маньчжоу-го (далее – Монополия) опубликовала альманах из 14 новелл и документальных материалов под названием «Обитель занимательных бесед. Том 1». Великолепно иллюстрированная книга увидела свет благодаря публицисту Араи Тёдзиро, сотруднику фэнтянской издательской компании «Азия на подъеме». Издание распространялось бесплатно и было выпущено по заказу Главного управления запрета курения при Монополии под руководством Какегава Акикуни. Сборник аргументирует прогибиционистскую платформу Монополии, представляя в общих чертах краткую историю распространения опиума на территории Китая и описывая причины и симптомы наркомании, меры, которыми Монополия силилась сократить и в конечном счете покончить с опиумной зависимостью в Маньчжоу-го, а также сложности на пути реализации этих планов. Мы подробно остановимся на «Обители занимательных бесед», которая позволит нам понять, как чиновники из Монополии пытались взять опиум под свой контроль и, в частности, как опиум воспринимался и потреблялся населением.

Две главы издания посвящены историческому нарративу, который авторы книги посвятили теме распространения опиума на территории Китая, при этом основную ответственность за наркоторговлю они возлагают на врагов Японской империи: Англию и США. Создается впечатление, что азиатские страны вообще не были причастны к обороту опиума. Наличие краткого описания двух нормативно-правовых актов – закона «Об опиуме» 1932 г. и закона «О Совете по общим вопросам Маньчжоу-го» 1937 г.[234] – подтверждает тот факт, что местные власти придавали особое значение деятельности Монополии и окончательному искоренению рекреационного потребления опиума, о котором так громко трубили в регионе. 11 рассказов сборника посвящены большей частью подробному описанию тяжелых последствий наркозависимости, которое дополняется повествованием о долгом пути преодоления наркомании, в частности, при содействии государственных Институтов здоровой жизни. Последние два рассказа представляют собой два вымышленных сюжета о жизни наркоторговцев и демонстрируют сложность полного отказа от потребления наркотиков. В целом, произведения, входящие в антологию «Обитель занимательных бесед», направлены на пропаганду основных мероприятий Монополии и указывают на серьезный, но непоследовательный подход к привлечению внимания общественности к опасности потребления наркотиков.

С самой первой главы вся вина за опиумную проблему Китая возлагается исключительно на Великобританию. В рассказе «Почтенный сосед Чжао» главный герой – 90-летний переселенец, переехавший в 1860 г. с семьей в Цзилинь, чтобы спастись от британского вторжения во времена Второй опиумной войны (1856–1860 гг.), – в беседе с мальчишкой, с которым он листает историческую книжку с картинками, делится с ним своим восприятием современной истории Китая и в особенности Маньчжурии[235]. Господин Чжао описывает драматические перемены, которые произошли в Китае со времен его детства. 10-летнему существованию «счастливого государства» Маньчжоу-го, которое представляется как «политически развитое, [не знающее] внутренней смуты, построившее большое количество школ и имеющее прогрессивную культуру», Чжао противопоставляет смутный период упадка династии Цин, который связывается с Тайпинским восстанием (1850–1864 гг.), вызвавшим существенные сдвиги баланса сил в отношениях между Империей и зарубежными державами [Kakegawa 1942g: 2]. Последние из цинских правителей, столкнувшись с постоянным давлением как внутри страны, так и из-за границы, после некоторых колебаний формально разрешили массовую миграцию населения в их родные маньчжурские районы для препятствования империалистической экспансии со стороны России[236]. Китайцы-ханьцы, преисполненные желания осваивать земли и содействовать местному населению в «приобщении к цивилизации», как видит это Чжао, хлынули в регион [Kakegawa 1942g: 5]. Однако, как с сожалением отмечает рассказчик, ханьцы привнесли и привычку рекреационного потребления опиума, который прежде был неведом маньчжурам [Ibid.: 6]. Почтенный Чжао рассказывает, как поздняя Цин пыталась вводить запреты на курение опиума. Однако местное население относилось к таким мерам в лучшем случае с безразличием, игнорируя императорские указы, выплачивая солидные налоги и претерпевая время от времени установленные законом наказания. А после краха Цин, в погоне за дополнительными источниками финансирования вооруженных сил под их управлением, милитаристы развернули опиумную торговлю с еще большим размахом. Наркотик заполонил регион, превратив его в «устрашающую преисподнюю человечества» [Ibid.: 7], которая представлена на иллюстрации 34 как огромная паутина, в ловушку которой попали плененные наркоманы [Kakegawa 1942e: 35].

Чжао рассказывает, что по некоторым оценкам на момент образования Маньчжоу-го в 1932 г. в регионе существовало около миллиона наркоманов. К 1942 г., через десять лет после введения закона «Об опиуме», число наркозависимых сократилось наполовину. Чиновники обещали, что еще через десять лет с рекреационным потреблением опиума удастся покончить полностью [Kakegawa 1942g: 7]. Чжао указывает, что именно борьба с наркоманией подвигла Японию и Маньчжоу-го на претворение в жизнь идеала Великой восточноазиатской сферы совместного процветания. К концу своего повествования пожилой герой оказывается полностью обессиленным пересказом тягостной истории. Господин Чжао рассказывает, что Империей Цин руководили благонамеренные, но некомпетентные правители, которым приходилось мириться с невежественным обществом, тормозящими все и вся чиновниками и англо-американскими империалистами. Наконец, на смену императорам Цин пришли военачальники, чья безнравственность не знала пределов. Иллюстрация 35 запечатлевает, какое удовольствие милитаристы Чжан Цзолинь и Чжан Сюэлян получали от опиумной торговли [Kakegawa 1942a: 42]. Улыбающиеся мужчины стоят посреди макового поля, возвышаясь над черными фигурками корчащихся в агонии наркоманов. Почтенный Чжао поясняет, что, наблюдая за нескончаемыми муками, на которые обрекали континент милитаристы и иностранцы, и руководствуясь духом добрососедства, японцы решили прийти на помощь китайскому народу [Kakegawa 1942g: 7]. Чжао с огромной симпатией относится к правителям Цин, от которых берет начало правящая династия Маньчжоу-го. Герой также справедливо отмечает участие Англии в опиумной торговле на ее ранних стадиях и иностранную агрессию, кульминацией которой стали оккупация Пекина и варварское уничтожение Старого Летнего дворца. Чжао заключает, что некоторые японцы посчитали необходимым защитить от подобного внешнего вмешательства себя и остальные народы Азии. Рассказ Чжао теряет объективность из-за его неспособности признать, насколько окрепла в 1920-е гг. Китайская республика, начавшая отказываться от наиболее унизительных условий неравноправных соглашений, а также игнорирования того, как вооруженные силы Японии сами развязали агрессию и форсировали присоединение Маньчжурии к Японской империи, и того, что сами японцы, заявлявшие о стремлении покончить с опиумом, принимали самое активное участие в наркоторговле.

Илл. 34. «Устрашающая преисподняя человечества». Источник: [Kakegawa 1942e: 35]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

Глава 5 – «Опиумная война и агрессия Англии в Восточной Азии» – приводит более подробный список преступлений, совершенных англичанами в отношении народа Китая. Англию обвиняют в тайных поставках опиума с опорой на военную мощь своего государства при сознательном нарушении запретов Империи Цин [Kakegawa 1942e: 34]. Когда рядовые граждане начали перенимать у элит практику потребления опиума, объемы продаж наркотика резко подскочили, способствуя обогащению Великобритании и упадку Цин. В ответ император Айсиньгёро Мяньнин (1782–1850 гг.) объявил рекреационное потребление опиума вне закона, однако официальные лица воздерживались от полного внедрения в жизнь указов правителя, поскольку не имели такой возможности или такого желания. В конце концов для претворения в жизнь требований законодательства в провинцию Гуандун был направлен чиновник-патриот Линь Цзэсюй (1785–1850 гг.), который приобрел известность после конфискации и сжигания 20 283 сундуков, полных английского опиума.

Илл. 35. «Чжан Цзолинь и Чжан Сюэлян». Источник: [Kakegawa 1942a: 42]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

Вскоре после этого инцидента была развязана Первая опиумная война (1839–1842 гг.) [Ibid.: 37][237]. Вооруженные силы Империи Цин были сокрушены англичанами. Посрамленный Китай был принужден к подписанию первого неравного соглашения – Нанкинского договора. В данной главе содержатся доказательства тому, что этот документ непоправимо подорвал Цин, еще более облегчив импорт наркотиков из Англии. К началу XX в. империалистическая агрессия со стороны Англии превратила Китай в чудовищный опиумный притон [Ibid.: 41]. После краха Цин милитаристы направили доходы от наркоторговли на закупку европейских вооружений, которые затем использовались одними китайцами против других китайцев. Китай оказался в еще более уязвимом положении. Представление исторических реалий под таким углом позволяет сделать вывод, что именно бесконечные междоусобицы между милитаристами и предполагаемое широкое распространение потребления опиума вынудили преисполненных духа «справедливости» японцев вмешаться и во имя страждущих китайцев создать Маньчжоу-го. Иллюстрация 36 представляет солдата, встающего на защиту территорий как Японии, так и Маньчжоу-го[238].

Илл. 36. «Япония на страже Азии». Источник: [Kakegawa 1942a: 44]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

«Основанием для учреждения государства» Маньчжоу-го преследуется достижение одновременно двух целей: пресечение насилия и отказ от рекреационного потребления наркотиков [Ibid.: 45]. 30 ноября 1932 г. был принят закон «Об опиуме». Посредством создания нового государственного формирования и введения ряда нормативно-правовых актов для урегулирования ситуации с опиумом Япония начала решительно избавлять китайцев от отвратительного статуса аборигенов в «колонии белого человека» [Ibid.: 44]. 7 декабря 1941 г. вооруженные силы Японии нанесли сокрушительный удар по войскам американских империалистов в Перл-Харбор. Япония продолжила разрывать Британскую империю на куски, высвободив из-под ее влияния Гонконг и Сингапур. Ответственность за деградацию Китая и его превращение в наркозависимое и милитаристское государство возлагается на Англию и отчасти на США. Япония же превозносится за освобождение Азии от западных колонизаторов и интоксикантов. Подобный популистский подход к истории был призван вызывать у читателей патриотический подъем, но, скорее всего, не мог достичь своей цели в силу отсутствия каких бы то ни было свидетельств участия в наркоторговле китайцев, японцев и корейцев – для подавляющего большинства читателей это был очевидный факт. Утаивание информации преуменьшает значимость разумной аргументации по поводу того, как несправедливо обходились с Китаем западные державы. Кроме того, несмотря на то что Китай оказался затронут империалистической агрессией, назвать страну «колонией белого человека» было невозможно даже в условиях, когда белые люди играли ведущую роль в торговле опиумом, параллельно легко нарушая местные законы и обычаи под защитой принципа экстерриториальности и «дипломатии канонерок». Оба исторических экскурса «Занимательных бесед» направлены на создание аргументов для интерпретации последовавших за этим событий, однако эти попытки подрываются крайне субъективным подходом авторов. Сборник был опубликован в 1942 г. – в первый год Священной войны, когда политически благоразумным было не искать внутренних недругов Маньчжоу-го, а подчеркивать злостную сущность внешних врагов Японской империи (в особенности Великобритании и США). При этом важно подчеркнуть, что сюжеты, представленные в рассматриваемом издании, были ничуть не более пристрастными, чем популярные исторические очерки, которыми власти США и Великобритании стремились объяснить причины Второй мировой войны[239].

В «Обители занимательных бесед» многократно подчёркивается, что принятый 30 ноября 1932 г. закон «Об опиуме» выступал ключевым фактором легитимизации Маньчжоу-го. Этот акт осудил «вошедшее в ежедневную привычку» рекреационное потребление опиума, которое ослабляло население региона, истощало экономику и унижало нацию в глазах международного сообщества [Kakegawa 1942d: 22]. Закон «Об опиуме» был направлен на то, чтобы построить в результате поступательного искоренения наркомании новые идеальные государство и общество и защитить здоровье наркозависимых посредством контроля продаж интоксикантов при наличии у наркоманов регистрации и их готовности вступить на путь постепенной реабилитации. Серьезность, с которой Маньчжоу-го подходило к контролю за наркотиками, показывает иллюстрация 37: рука властей крепко удерживает опиумного курильщика [Kakegawa 1942g: 7]. В 1937 г. – по прошествии пяти лет после введения закона «Об опиуме» – был представлен закон «О Совете по общим вопросам Маньчжоу-го», который повторял соответствующие аргументы предыдущего акта. Новый документ подчеркивал, что рекреационное потребление опиума и морфина приводило к вредоносной «зависимости», которая превращала рядовых граждан в преступников, уничтожала индивидуальность отдельных людей, разрушала целые семьи и подрывала государство в целом [Kakegawa 1942c: 72]. Провозглашалось, что Маньчжоу-го удалось установить мир, который содействовал претворению в жизнь указанных законов на пути к искоренению рекреационного потребления наркотиков и зависимости. Чиновникам, которые продолжали курить опиум, настоятельно рекомендовалось немедленно отказаться от данной привычки, с тем чтобы они могли выступать нравственным примером для народных масс. Как закон «Об опиуме», так и закон «О Совете по общим вопросам Маньчжоу-го» содержат аргументы, которые мы уже встречали в двух представленных выше исторических нарративах. Людей, регулярно потребляющих опиум, обвиняют в «безволии» и пребывании в состоянии «добровольной хронической интоксикации» [Kakegawa 1942g: 6]. Опиоманам была уготована только одна судьба: «быстро обеднеть, рано умереть» [Ibid.: 7].

Илл. 37. «Правительство Маньчжоу-го». Источник: [Kakegawa 1942g: 7]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

В главе 6 – «Ошибочный обычай» – раскрывается, как опиум отравлял и лишал сил население Маньчжоу-го. Автор эссе настаивает, что, вопреки распространенной точке зрения, зависимость от опиатов не была в первую очередь связана с наличием у наркоманов каких-либо недугов. Указывается, что возраст большинства наркозависимых составлял от 30 до 50 лет, когда человек должен находиться на пике своей физической формы [Kakegawa 1942m: 46]. Как же получалось, что зависимость возникала именно в тот период его жизни, когда он должен ощущать особый прилив сил? Автор также замечает, что лишь примерно 20 % опиоманов были женщинами. Возникает вопрос о гендерном неравенстве. Если бы опиумная зависимость на самом деле связана была с болезнями, то разве она не была бы распространена в равной мере как среди женщин, так и среди мужчин? На основании всего вышеуказанного отвергается мнение, что пристрастие к наркотикам было медицинской проблемой. Автор видит эту проблему проявлением социальных традиций, сложившихся вокруг потребления опиума. Наркотик традиционно использовали для лечения боли в животе, кашля, затруднений дыхания, а также диареи и бессонницы. Разумеется, люди могли верить в целебную силу опиума, который на самом деле лишь притуплял боль, но не избавлял от заболевания. Дурман проходил, а первоначальное болезненное состояние сохранялось, от чего у пациента могло возникать ошибочное ощущение, что недуг нужно было преодолевать большим количеством опиума. С течением времени в организме человека накапливались токсины, а его тело привыкало к наркотику. Казалось, что преодолеть боль и исцелиться можно было лишь увеличением дозы [Ibid.: 47]. Постоянное употребление приводило к зависимости. Автор эссе подчеркивает, что Маньчжоу-го должна стремиться к единению с Японией и спасению народов Восточной Азии посредством искоренения подобных «ошибочных обычаев», которые приводили к бессмысленному отравлению ничего не подозревающих рядовых граждан, считавших нелекарственное вещество некоей панацеей, хотя в действительности оно было всего лишь не слишком эффективным обезболивающим.

В главе 11 представлено, возможно, наиболее удручающее из всех произведений, которое назвается «Надписи на древних стелах». Рассказ посвящен печальной судьбе потомков цинского генерала Мутушань (г. с. 1886 г.). Желая увековечить заслуги военачальника в течение десятков лет верной службы на благо императорской династии, в том числе его выдающуюся роль в Китайско-французской войне 1884–1885 гг., правитель Айсиньгьоро Цзайтянь (1871–1908 гг.) приказал высечь надписи на двух каменных стелах. Стелы были выставлены у входа в парк Лунша в родном городе генерала – Цицикаре [Kakegawa 1942b: 92]. Резким противопоставлением военачальнику выступает его сын, который посвятил всю свою жизнь курению опиума. Рассказчик полагает, что это стало возможно, потому что в деле противостояния распространению наркотика династия Цин ограничивалась «пустыми угрозами и демонстрацией силы» [Ibid.: 94]. Зависимость сына затронула и других членов семьи: его жена и наложница также пристрастились к опиуму. Автор рассказа осуждает «так называемую китайскую семейственность» – склонность кровных и названных родственников искать поддержки у более успешных и следовать примеру, подаваемому старшими членами семьи [Ibid.]. Сын Мутушаня продолжал курить опиум, все больше отдавая себя наркотику и игнорируя нарастающие в семье проблемы. Он не выпускал из рук опиумную трубку, даже когда его супруга и наложница скандалили между собой. Наркозависимость и нехватка средств приводят к окончательному развалу семьи: сын Мутушаня продает все, что было у него в доме, потом сам дом и, наконец, как жену, так и наложницу. Когда у него не остаётся ничего другого, он преступает заветы сыновьей почтительности и продает землю, на которой стоит гробница его отца. Когда сын Мутушаня попытался продать и каменные скрижали с памятными надписями от императора, вмешались местные власти и выкупили памятники. В заключение автор замечает, что общаться с наркоманами – «как пускать восточный ветер в уши лошади», которая все равно не в состоянии расслышать или понять сказанное [Ibid.: 95]. Расказчик уверен в том, что зависимость от опиума полностью пожирает своих жертв и что для тех многих, следующих за сыном Мутушаня, нет никакой возможности спастись от потери крова и растерзания дикими псами. Это единственный сюжет в сборнике, в котором отсутствует надежда на спасение хотя бы некоторых наркоманов.

Тяжелые последствия наркозависимости представлены и в главе 7: «Бессовестность наркоманов, пьющих анестетики». Вымышленный сюжет посвящен человеку, который излечивается от героиновой зависимости. Лю Эньхуэй – наследник богатой семьи, которая преуспела как в кругах чиновников и предпринимателей, так и среди деятелей искусства. По окончании школы Эньхуэй поступает на службу к собственному отцу и помогает ему управлять делами другой обеспеченной семьи. На следующий день после кончины отца, желая избавиться от острой боли в желудке, Эньхуэй принимает героин. Молодой человек ошибочно полагал, что этот препарат можно использовать как «чудодейственное лекарство». В действительности же наркотик лишь временно смягчал неприятные ощущения. Не знающий о побочных эффектах героина Эньхуэй делает себе инъекции все чаще [Kakegawa 1942h: 51]. Поскольку глава семьи умер, молодому человеку никто не противостоит. Пытаясь утолить свою ненасытную жажду к героину, герой пускает по ветру средства обеих семей. Физический ущерб, который наносит себе Эньхуэй, рассказчик называет «пустяком» по сравнению с разрушительным действием зависимости на его совесть. Здесь возникает ассоциация с китайским крылатым выражением, которое обычно связывали с женским целомудрием: «Умереть с голоду – ничто по сравнению с утратой непорочности» [Ibid.]. Превратившийся в законченного наркомана Эньхуэй, пристыженный и обездоленный, в конце концов поступает на лечение в Институт здоровой жизни. Сотрудники центра поражены тем, как сильно преобразили молодого человека бесконечные инъекции героина с использованием ржавых игл и грязной воды. Ноги, плечи, грудь и живот Эньхуэя покрыты глубокими шрамами. Несмотря на крайне тяжелые обстоятельства, герой излечивается от своей зависимости в течение трех месяцев и находит возможность примириться с семьями, которые он довел до банкротства. При этом у рассказа нет однозначной развязки: Эньхуэя продолжает мучить чувство вины за все совершенное, и остается неясно, сможет ли он вернуться в свою семью и примет ли его общество.

Тяжелые последствия наркозависимости и перспектива реабилитации являются главной темой главы 2: «Чистосердечное признание Тан Синьцзи». Рассказ открывается сценой побоев, которые наносит Синьцзи его отец, только что узнавший, что его сын пристрастился к опиуму. Старик – 60-летний полицейский в отставке, – плача, ругает Синьцзи. Он резко осуждает подобное суицидальное поведение. Не желая терять связь с отцом, Синьцзи сносит все. Рассказчик переносит нас в прошлое. Мы видим, что отец Синьцзи пожертвовал ради счастья и образования своего сына многим. Синьцзи был вынужден прекратить учебу после смерти матери от пневмонии. Видя неприкаянность отца, который воспитывает сына без матери, он уговаривает его жениться вновь. Мачеха – красавица из столичного города Синьцзин. Она вдвое младше своего нового мужа. Синьцзи, которому в это время исполняется 19 лет, собирается продолжить свое обучение именно в Синьцзине, и мачеха устраивает все таким образом, чтобы она могла сопровождать «тонкокожего» и неопытного юношу в свой родной город, оберегая его от всех опасностей [Kakegawa 1942i: 14]. Крах Синьцзи представляется как развал семейных отношений под влиянием отношений героя с женщинами: его покойной матерью, неверной его отцу мачехой и сочувствующей ему официанткой-кореянкой, вместе с которой они распивают в баре крепкие напитки.

По прибытии в столицу Синьцзи с энтузиазмом погружается в экзотическую для него насыщенную японскими традициями атмосферу. Однако его повергает в шок выбранное для них мачехой место проживания. Они оказываются в публичном доме. Мачеха немедленно преображается: она наряжается в изящные одежды и пользуется косметикой. Синьцзи, не желая расстраивать отца, утаивает от него свои чувства. Не имея собственных денег, герой вынужден во всем полагаться на мачеху. Для того чтобы справиться со стрессом, вызванным необходимостью безмолвно терпеть собственный стыд, Синьцзи начинает регулярно напиваться. Он постоянно наведывается в бар, где его утешает официантка-кореянка. Молодые люди вместе катятся по наклонной плоскости [Ibid.: 17]. Близкие отношения между ними, подпитываемые в основном любовью к алкоголю, отражены на иллюстрации 38: Синьцзи и официантка предстают перед нами в баре с мебелью в западном стиле. Их окружают бутылки с алкоголем [Ibid.: 15]. Синьцзи вскоре бросает учебу и покидает город, чтобы навестить друга Ван Цзюня из Муданьцзяна. Цзюнь заявляет Синьцзи, что у него есть отличное средство, которое позволит ему пережить тоску от мыслей об отце и вернуться к обычной жизни, – героин. Синьцзи пробует наркотик. Одурманенный, он полностью забывает об отце, мачехе и учебе и принимает решение остаться в Муданьцзяне, чтобы поступить на фабрику, где работает Цзюнь. Труд и героин помогают Синьцзи избавиться от внутреннего беспокойства. Однако работа весь день напролет и ночи, полные наркотического дыма, оставляют его без сил. Не проходит и недели, как Синьцзи увольняют. Он начинает потреблять более дешевый морфин, который таит в себе еще большие опасности, чем алкоголь.

В разделе «Душа зависимого» показано, как из-за постоянных попыток потакать своему пристрастию Синьцзи утратил совесть и нравственность [Ibid.: 19]. Он распродает все свое имущество, выглядит старше своих лет и готов на все, чтобы раздобыть денег. Он даже больше не боится столкнуться с полицией. Копаясь в мусоре в поисках остатков пищи и подсознательно подыскивая место, где он мог бы умереть и положить конец своим мучениям, Синьцзи думает, что он достиг в своем падении дна. Внезапно перед его глазами предстает стая диких собак, атакующих поверженного на землю умирающего наркомана, который слишком слаб, чтобы подняться. Придя в ужас от подобной кончины, Синьцзи спешно продает свою одолженную у Цзюня одежду западного фасона и покупает дозу героина. Когда действие наркотика проходит, испуганный и практически нагой Синьцзи, не имея ни гроша за душой, возвращается домой. Видя, как сильно сын изменился всего лишь за два года, в том, что он вырос таким избалованным и не смог выработать сильный характер, его отец винит самого себя. Рассказчик поддерживает эту точку зрения и возлагает основную вину именно на отца Синьцзи, который вырастил слабака, подверженного пагубной привычке. При содействии полиции Синьцзи передают в Институт здоровой жизни. По прошествии двух месяцев герой выздоравливает и возвращается в лоно семьи. В развязке истории читателю сообщается, что Синьцзи нашел себе работу на фабрике, где он трудился настолько прилежно, что его повысили до должности начальника отдела. Мораль рассказа – «остановить зависимость можно только через осознание». Иными словами, важно формировать в человеке твердую волю и принципиальность, которых могут быть лишены дети, чьи родители или расставались, или были склонны во всем идти на поводу своих отпрысков [Ibid.: 21]. Путь Синьцзи в бездну более тесно связан с его детством и методами воспитания, а не с встретившимися ему потом соблазнами и потрясениями, к которым он оказался не готов.

Илл. 38. «Синьцзи в баре». Источник: [Kakegawa 1942i: 15]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

В главе 4 – «Весна вновь за окном» – мы знакомимся еще с одним молодым человеком, именуемым Старший брат. После прохождения курса лечения в Институте здоровой жизни герой покидает семью и возвращается в родную деревню. Его отец вопреки мольбам своей жены и дочери сначала отказывается впустить сына в дом. Старший брат рассказывает сестре, как его сбил с правильного пути мужчина, одевавшийся на западный манер. Поначалу герой отнесся к элегантному незнакомцу с подозрением, однако обещаниями устроить на хорошую работу тот смог заманить его в город. В погоне за своей мечтой Старший брат работает за гроши, которых ему едва хватает даже на повседневные нужды. Он узнает, что его друг сорвал большой куш в азартных играх, и пробует добиться быстрой наживы сам, но теряет даже свои скромные накопления. Ища успокоения, Старший брат напивается вместе с другом, начиная свой путь к более сильным интоксикантам. Утративший последние надежды и доведенный до отчаяния нуждой, но способный лишь влачить жалкое существование герой пробует опиум – дешевый наркотик, который, по словам друга, позволит ему с первой затяжки «незамедлительно отправиться на Небеса» [Kakegawa 1942f: 30]. Молодой человек мгновенно превращается в наркомана, теряет работу и кров и проводит дни напролет, копаясь в отбросах. В конце концов Старшего брата доставляют в Институт здоровой жизни, где он проводит два месяца до полного исцеления. Герой возвращается в семью. Отец растроган тем, что его сын освободился от наркозависимости, и позволяет Старшему брату остаться жить с ними, чтобы он мог «припасть к дружественной земле» – снова встать на ноги [Ibid.: 32]. Как и Синьцзи, Старший брат оставил окружающие семейный очаг надежные стены и уехал в большой город, где начал глушить тоску алкоголем, после чего быстро перешел к опиуму. Обоих героев спасают Институты здоровой жизни, возвратившие семьям их сыновей.

Глава 12 – «Господин Чжан Дэсинь» – представляет читателю самый вдохновляющий пример реабилитации от авторов «Обители занимательных бесед». Рассказ повествует о 55-летнем мужчине из деревни Цзютай в провинции Цзилинь, который возглавил в Синьцзине Ассоциацию нравственности. Чжан Юй, отец героя, всю жизнь был честным чиновником, пока однажды, уже выйдя на пенсию, не решился попробовать вылечить кашель с помощью опиума. На глазах сына его отец оказывается сломлен наркозависимостью. В ужасе от пережитого Дэсинь обещает себе никогда не пробовать опиум. По окончании учебы он сталкивается со сложностью в поиске работы в городе и увозит всю семью в деревню, где они живут комфортной, но небогатой событиями жизнью. В возрасте 32 лет Дэсинь все-таки начинает курить опиум, претворяя в жизнь цитируемое рассказчиком крылатое выражение: «сытная еда и уют порождают праздность» [Kakegawa 1942o: 97]. Вскоре примеру главы семейства следуют его супруга, сын, две дочери и невестка. Семья медленно растрачивает свое состояние. В возрасте 38 лет Дэсинь переходит на морфин – более дешевый и простой в употреблении наркотик. Как и в случае с Тан Синьцзи, опыт потребления морфина оказывается для героя еще более опустошительным, чем курение опиума. Дэсинь требует новую дозу каждые пять минут, иначе он якобы будет не в силах справиться со своим влечением [Ibid.: 98]. На протяжении шести лет все члены семьи делают себе инъекции морфина, которые так сильно уродуют их кожу, что, по словам автора, у каждого из них оказались «человечьи лица и змеиные тела» [Ibid.]. На иллюстрации 39 показано, как Дэсинь демонстрирует свое искалеченное тело с тревогой глядящим на него посторонним [Ibid.: 99]. В конечном счете Дэсинь продает землю и переезжает с семьей в Чанчунь, где присутствует на выступлении Ли Хуайюаня, лектора при Ассоциации нравственности, который пытается наставить наркоманов на путь истинный и отвадить их от морфина [Ibid.: 98]. Слова спикера о том, как постыдно для добропорядочного сына навлекать на себя физические мучения, связанные с пристрастием к наркотикам, трогают Дэсиня, который решается отказаться от морфина в знак уважения к своим предкам. Герой рассказывает о страшной боли, которую сопровождала абстиненция, и отмечает, что всю глубину физических и духовных страданий словами не выразить. Несмотря на неоднократную потерю сознания, Дэсиню удается преодолеть самые тяжелые синдромы своей зависимости за четыре-пять дней. К двенадцатому дню своего излечения, когда зависимость уже немного отпустила, герой лишь укрепляется в своей решимости освободиться от недуга. На основе личного опыта Дэсинь делает вывод, что от опиатов можно отказаться силой духа и «глубокой верой в наставления совершенных мудрецов, добродетельных людей, богов и Будд» [Ibid.: 99]. Полагая, что с ним свершилось перерождение, герой принимает в знак благодарности ответственный пост в Ассоциации нравственности и регулярно рассказывает о собственном излечении.

Илл. 39. «Обезображенный Дэсинь». Источник: [Kakegawa 1942o: 99]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

В 1932 г. директор Ассоциации нравственности Ван Шанжэнь предлагает Дэсиню полностью посвятить себя делу реформирования общества. Дэсинь следует совету и, подражая примеру своих бабушки и дедушки, открывает школу на дому, в которой особый упор делается на воспитании нравственных качеств учащихся. Женщин учили быть «добродетельными супругами, добрыми матерями», чтобы они могли надлежащим образом воспитывать детей. В тот же год Дэсинь помогает открыть в Чанчуне и Харбине филиалы Ассоциации нравственности, деятельность которых финансируется доходами с рисовых полей площадью в сотни гектаров[240]. В 1933 г. в Синьцзине открывают штаб-квартиру Ассоциации нравственности, Дэсиня приглашают возглавить программу реабилитации. Впоследствии подразделения организации появляются и в других точках Маньчжоу-го, в том числе Юйшу, Цзилине, Гоцзядяне и Гунчжулине. Обретшего спасение от наркозависимости (которое, «по чистой случайности», совпадает со временем основания Маньчжоу-го) Дэсиня охватывает в стремлении помочь наркозависимым почти религиозный пыл. Он становится частью структуры, которая вернула его к жизни, в которой нет места наркотикам. Дэсинь признает, что его реабилитация не была безболезненным процессом – заявление, которое очевидно контрастирует с уверениями рекламщиков в исцелении от наркомании в два счета. История Дэсиня была призвана убедить читателей «Обители занимательных бесед», что зависимость можно преодолеть, что после отказа от наркотиков можно жить осмысленно и что далеко не все занятые в реабилитационной индустрии были заинтересованы в истязаниях или нанесении наркозависимым какого-либо вреда.

В отличие от Чжан Дэсиня, не всем было суждено преодолеть зависимости без вмешательства чиновников или медицинских специалистов. В помощь наркоманам также были продававшиеся в открытом доступе товары для использования на дому или в больницах и клиниках, а также в спонсируемых властями Институтах здоровой жизни – именно последним посвящены несколько историй из «Обители занимательных бесед». В «Чистосердечном признании Тан Синьцзи» мы знакомимся с героем, который находится на грани смерти. С помощью полиции отец помещает сына в реабилитационный центр [Kakegawa 1942i: 21]. Именно отцовской любви и праведности правительства Маньчжоу-го приписывается выздоровление Синьцзи в Институте здоровой жизни. В ходе исцеления герой приходит к мысли, что он сможет преодолеть свое пристрастие, если примирится с превратностями собственной жизни [Ibid.]. В «Весне вновь за окном» Старший брат долго благодарит Институт здоровой жизни, который он называет своим «благодетелем», спасшим его от преждевременной смерти [Kakegawa 1942f: 32]. В «Бессовестности наркоманов, пьющих анестетики» вопреки сомнениям сотрудников Института здоровой жизни в том, что исстрадавшегося Лю Эньхуэя еще можно спасти, силами квалифицированных врачей героя рассказа возвращают к жизни. Через три месяца лечения к нему возвращаются и здоровье, и совесть. Все эти персонажи сами обратились за помощью или были направлены на реабилитацию, когда страсть к опиуму привела их к порогу смерти. Вмешательство поддерживаемых государством структур позволило спасти эти три жизни.

Илл. 40. «Шаосянь в бегах». Источник: [Kakegawa 1942j: 107]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

Два отдельных рассказа о пребывании в Институтах здоровой жизни помогают справиться со страхами, которые вызывали эти заведения у многих людей. В «Дорогой первый брат Лю Чжэн» герой Лю Шаосянь повествует в письме брату, почему он пять лет назад покинул родные места [Kakegawa 1942j: 102]. Со школьной скамьи Шаосянь желал стать всемирно известным исследователем, однако осуществлению мечты мешало отсутствие у его семьи денег на его университетское образование. Вместо него молодого человека женят на нелюбимой девушке и отправляют работать в качестве управляющего на ферму. Однажды задолжавший ферме арендатор уговаривает обессиленного и несчастного Шаосяня попробовать опиум. Немедленное удовольствие приводит героя к столь тяжелой зависимости, что наркотику оказываются посвящены все его помыслы. Одурманенный Шаосянь забывает все свои прежние планы об учебе в университете и не ощущает свого привычного отчаяния. Наступает день, когда он похищает 5000 юаней, которые планирует потратить на наркотик, и ударяется в бега. На основе своего опыта Шаосянь приходит к мысли, что все наркоманы одинаковы. Неважно, мужчины они или женщины, стары или молоды, бедны или богаты, все равно их действиями движет исключительно тяга к опиуму. Механизм выживания в так называемом «беспорядочном животном мире» у них не вырабатывается [Ibid.: 105]. На иллюстрации 40 мы видим отчаявшегося Шаосяня, убегающего от разъяренных людей, которых он обокрал, чтобы потворствовать своему пристрастию [Ibid.: 107]. Шаосянь предупреждает читателя, что все наркоманы в конечном счете неизбежно оказываются на улице, где они обречены на погибель или постоянно преследуются властями. Те, у кого еще остаются силы, могут попробовать оказать сопротивление, но большинство зависимых лежат, свернувшись калачиком, неподвижно. По задержании их направляют в Институты здоровой жизни.

Шаосянь замечает, что наркоманы боятся Институтов здоровой жизни, которые они воспринимают как адское место, еще страшнее тюрьмы. Однако герой замечает, что по поступлении в заведение это ошибочное представление меняется. На момент, когда Шаосяня задерживают во время полицейского рейда, он был совсем слаб и уже долгое время ничего не ел и не пил. В составе группы наркоманов его перевозят в сельскую местность. Наконец, их высаживают у выстроенного в западном стиле здания с большим двором. Приехавших встречают полтора десятка сотрудников, которые, попрощавшись с полицией, радушно принимают гостей и проводят их на встречу с директором. Глава заведения обращается ко вновь прибывшим со следующей речью:

Господа, вас привезли в Институт здоровой жизни. Возможно, вам кажется, что это крайне ужасное место. Однако это абсолютно приспособленное для жизни учреждение. Поживите с нами два-три дня, и сами все поймете. Это не тюрьма, а большой дом, в которым я являюсь главой. С сегодняшнего дня вы можете считать себя членами нашей большой семьи. Чувствуйте себя как дома. Господа, вы все выглядите утомленными. Сначала, пожалуйста, поешьте, а потом приглашаем вас постричься и помыться [Ibid.: 107–108].

Описание Института здоровой жизни как большой семьи красной нитью проходит через все повествование. Шаосяню и другим наркозависимым постоянно рекомендуют воспринимать учреждение как свой новый дом. Герой в красках расписывает свое пребывание в заведении. В частности, он сразу же упоминает просторную столовую и вкусную еду. Пока его спутники едят свой первый обед, Шаосянь ограничивается чашкой чая, поскольку его наркозависимость лишает его аппетита. Затем наркоманам дают возможность отдохнуть. После чего их стригут и переодевают. Каждому новоприбывшему выдают новый набор чистой и удобной белой одежды. Пациенты проживают в палатах в китайском стиле. В каждой комнате стоит кан – печка-лежанка, на которой могут расположиться до восьми человек. Новеньких разместили в одних помещениях с людьми, которые уже встали на путь выздоровления. Скорее всего, это было сделано для того, чтобы перед глазами у вновь прибывших был позитивный пример, а также для напоминания почти излечившимся о боли, которую им удалось пережить. Пациентов просят застелить кровати и укладываться спать. Засыпая, Шаосянь вдруг ощущает непреодолимое желание затянуться опиумом. Поразмыслив о своей зависимости, Шаосянь решается действовать шаг за шагом и постараться забыться хотя бы на эту ночь. Позже дежурная медсестра навещает пациентов, чтобы проверить их температуру и давление.

На следующее утро пациенты просыпаются под звон колокола. Медсестра вновь проверяет у них температуру и давление, а также забирает анализы мочи. Пациентов выстраивают на улице, где они отдают честь флагам Японии и Маньчжоу-го и поют национальные гимны. За этим следуют физические упражнения и уборка. Каждому пациенту поручают определенную зону работы: кабинеты, столовую, гостиную, туалеты и территорию. По завершении выполнения заданий все отправляются на завтрак, за которым следует краткий отдых. Затем все отправляются в клинику. Директор заслушивает медсестер, отчитывающихся о результатах анализов мочи. Выделяются три уровня зависимости: тяжелая, средняя и легкая, каждая из которых предполагает свой подход к лечению. На проверках, проходивших каждые три дня, присутствовал директор. Он мало говорил, но Шаосянь отмечает его профессионализм в обращении с пациентами. После обеда «легкие» наркоманы и те, кто уже провел в учреждении несколько недель, вместе с директором и сотрудниками направляются во двор для игр и спортивных занятий. После ужина у пациентов проходят пятнадцатиминутные уроки японского языка. Гости заведения разучивают национальные гимны Японии и Маньчжоу-го, а также наиболее распространенные слова и выражения.

На вторую ночь сотрудники учреждения просят пациентов задержаться в аудитории для общения с директором. Всем присутствующим предлагают чашки чая, а курящим – сигареты. Директор опрашивает пациентов, просит их поделиться впечатлениями от пребывания в Институте здоровой жизни и заявляет, что совместными усилиями они обеспечивают друг другу приятную и мирную жизнь. Каждый пациент должен был помогать соседу и присматривать за ним. Если кто-либо ленился, то это могло сказаться на состоянии всего коллектива. Участвовать в работе должны были все. Мужчины и женщины работали бок о бок, мыли овощи, чистили горох или делали заготовки. Зачастую эти занятия сопровождались песнями. Мужчины занимались и более тяжелым трудом, в частности, помогая с перевозками товаров. Женщины следили за состоянием постельных принадлежностей и одежды. Зимой физические упражнения и встречи проходили в помещении. Еженедельно устраивались увеселительные мероприятия, на которых люди танцевали, пели или читали стихи. По излечении семейные пациенты могли покинуть заведение. Многие исцеленные возвращались потом с подарками, в том числе курицами, грушами, яйцами и свининой. Рассказчик сравнивает таких гостей с недавно вышедшими замуж невестами, которые возвращаются домой, чтобы повидаться с матерями [Ibid.: 111]. Некоторые исцеленные пациенты, у которых не было семей, оставались работать в Институте здоровой жизни за проживание и еду. Волонтерам давали деньги на мелкие расходы и разрешали совершать покупки, но только в дневное время. Некоторые люди предпочитали вообще не покидать учреждение. Шаосянь замечает, что создать такую благоприятную и поддерживающую атмосферу возможно было только в стране, вступившей на «путь правителя» (вандао). Здесь сразу вспоминаются слова директора о том, что Институты здоровой жизни не тюрьмы, а большие семьи [Ibid.: 112]. Шаосянь также отмечает, что реабилитация преображает бывших наркоманов: ленивые становятся трудолюбивыми, лжецы – честными, люди с дурным характером – дружелюбными, бедные – богатыми [Ibid.]. Общими усилиями ста двадцати сотрудников и пациентов было создано пространство, в котором они могли сосуществовать в духе взаимоуважения и получать удовольствие и ощущение собственной ценности от работы на благо всех. Волонтеры не могли заработать значительные деньги, но у них было занятие, которое обеспечивало им еду, кров, одежду и возможность дистанцироваться от соблазна потреблять наркотики. В этой главе перед нами предстают старательные и преисполненные чувства долга служащие, которые наблюдают за пациентами, с энтузиазмом выполняющими задания и принимающими на себя в рамках программы лечения определенную ответственность. Такая реабилитация не была простой, но мало напоминала те тюремные, пыточные условия, о которых твердили критики Институтов здоровой жизни.

Схожим образом, только с несколько иного ракурса, представлены Институты здоровой жизни в истории «Ясные дни вернулись на землю», повествование в которой ведется от лица безымянной медсестры, наблюдающей за реабилитацией пациента Сунь Цзюня. Героиня работала в различных Институтах здоровой жизни в течение трех лет. Цзюнь оказывается первым пациентом, который выражает ей искреннюю благодарность за то, что она за месяц с лишним помогла ему вернуться к потенциально «светлой жизни» [Kakegawa 1942k: 118]. По прибытии в учреждение Цзюнь, как и многие наркоманы, с трудом дышал и был при смерти. Обездвиженный, он мог лишь лежать на скамье. Периодически он впадал в глубокий сон, от которого пробуждался с криком: «Так же нельзя! Это настоящая пытка! Вчера меня бросили на произвол судьбы родители. Сил нет терпеть больше муки!» [Ibid.: 119] или «Старик Лю, что ты наделал? Уже промотаны более 300 юаней! Ладно. Затянись поглубже, чтобы не пугаться полиции…» [Ibid.]. Цзюнь переживал страшные галлюцинации и боль. Медсестра полагала, что с более тяжелым случаем наркозависимости она прежде не встречалась. Но через две недели самая острая боль и физиологические симптомы прошли. Медсестра прекрасно понимала, что абстиненция для наркомана – крайне трудноосуществимая цель, но верила, что и ее можно достигнуть, если у больного есть «сила воли» и желание превратиться в «праведного человека» [Ibid.: 120]. С точки зрения рассказчицы, все формы реабилитации наркоманов предполагают определенную боль, поэтому многое зависит от усилий самих пациентов и их стремления вернуть себе здоровье. Успех курса лечения зависит, прежде всего, от силы воли. Медсестра рада, что Цзюнь пережил отказ от наркотиков. Она спрашивает, почему он начал потреблять их [Ibid.: 122]. Цзюнь признается, что для него причиной стало желание общаться с людьми. Он потреблял опиум для налаживания социальных контактов [Ibid.: 124].

Эти два вымышленных описания опыта людей, связанного с пребыванием в Институтах здоровой жизни, делают акцент на той боли, которую пациенты, и без того близкие к смерти, должны испытать на пути к выздоровлению. Становится понятным, почему эти учреждения были столь непопулярны в общественном сознании, особенно в сравнении с коммерческими препаратами, которые обещали безболезненное излечение в комфорте собственного дома. При этом среди упоминаний боли наркотической «ломки» нигде не зафиксированы реальные случаи кончины или возврата болезни – те исходы курсов лечения, которые вызывали наибольшее беспокойство у зависимых, их родных и близких, специалистов и чиновников. Даже официальные лица Опиумной монополии признавали, что практически у 70 % наркоманов возникал рецидив [Manchoukuo 1942: 725], поэтому признание данных фактов могло бы придать сюжетам определенный налет правдивости. Читателю же остается гадать, почему Цзюнь, в частности, оказывается первым человеком, от которого за три года работы медсестра слышит слова благодарности. Постоянные заявления, что Институты здоровой жизни следует воспринимать как большие семейные дома, а не тюрьмы, что учреждения способны помочь даже самым безнадежным наркоманам, позволяют говорить о том, насколько серьезные усилия уходили у властей на противодействие распространенному негативному восприятию этих заведений. Если бы институты пользовались общепризнанной доброй славой, то не было бы нужды преувеличивать степень эффективности их работы и постоянно доказывать, что они не являются пенитенциарными учреждениями. Тем более не возникало бы необходимости изображать всех сотрудников учреждений как людей, крайне ответственных и приверженных делу излечения пациентов, и демонстрировать, как пациенты распевают во время работы жизнерадостные песни. В конечном счете постоянное воспевание в этих рассказах Институтов здоровой жизни будто бы исходит из презумпции определенной степени наивности читателя, что многие бы могли счесть заочным оскорблением и что исключало возможность оценить истинные достоинства этих учреждений.

Аналогичные, не лишенные изъянов, описания о работе правоохранительных органов мы видим в двух произведениях, которые прослеживают связи между преступными деяниями и наркоторговлей. «Господин директор школы» рассказывает о господине Ямаде, направленном на работу в деревню на границе Маньчжоу-го с Кореей. Директор школы ставит своей целью нравственное совершенствование местного сообщества. Автор отмечает, что в начале XX в. множество корейских крестьян пересекало границу к неудовольствию местных китайцев, которые, дав переселенцам подготовить пашню под посевные работы, вновь отбирали угодья себе [Kakegawa 1942l: 57–58]. Брошенным на произвол судьбы корейцам оставалось только искать новые способы зарабатывать на жизнь или отправляться восвояси. Многие из мигрантов начали заниматься наркоторговлей, причем сразу по обе стороны границы. Рассказчик указывает, что в 1920-е гг. милитаристы никак не внедряли антиопиумное законодательство, а чиновники даже подрабатывали на продаже наркотиков. После образования Маньчжоу-го отношения между представителями различных национальностей наладились. Маньчжуры и корейцы начали взаимодействовать в духе сотрудничества и законопослушания, стремясь сформировать общество и нацию, которые бы отвечали постулатам пути правителя Маньчжоу-го. При этом некоторые корейцы продолжали тайно приторговывать опиумом в частном порядке. Директор Ямада, намеренный полноценно претворять в жизнь требования закона «Об опиуме» на вверенной ему территории, сталкивается со сложностями при общении именно с корейскими наркоторговцами, с которыми читатель знакомится во время их попойки в местном баре, где четверка разбойников делится друг с другом раздражением по поводу решимости директора школы искоренить их образ жизни. Как мы видим на иллюстрации 41, наркоторговцы, начавшие напиваться сразу же после ужина, успели опустошить 15–16 бутылок, после чего разговор перешел к тому, что делать с Ямадой [Ibid.: 59]. Признавая позитивные сдвиги, связанные с деятельностью директора, включая обучение детей бережливости и работе на благо общины, наркоторговцы все же полагают, что в стремлении покончить с продажей опиума он превысил свои полномочия. Свое занятие они оправдывают тем, что так было заведено официальной деловой практикой еще задолго до прибытия Ямады в их края.

Илл. 41. «Корейские наркоторговцы». Источник: [Kakegawa 1942l: 59]. Первоначальный производитель: Опиумная монополия Маньчжоу-го, компания прекратила свое существование

Столкнувшись с неуступчивостью наркоторговцев, Ямада предлагает остальным членам общины трехэтапный подход к ликвидации опиумной торговли [Ibid.: 62]. Во-первых, осведомленные люди должны раскрыть ему личности частных торговцев наркотиками, чтобы директор мог тактично вмешаться в деятельность последних и поочередно пообщаться с ними. Во-вторых, если человек попадается на торговле наркотиками повторно, то его имя и занятие становятся известными всему сообществу, а все доходы от его деятельности конфискуются. В-третьих, если человека ловят на наркоторговле еще раз, то он изгоняется из сообщества и передается в руки правоохранительных органов. Ямада с рвением борется с наркоторговлей и тратит много времени на сбор доказательств против преступников, выезжая для этого даже зимними ночами в лютый холод при температуре минус 30 градусов Цельсия. Во время одной из таких ночных вылазок на героя нападают корейские наркоторговцы. На следующий день Ямада является на работу с забинтованной головой. Однако даже этот инцидент не лишает директора школы решимости. Он заявляет, что он готов к подобному развитию событий и не намерен сходить с избранного пути. Несокрушимая воля Ямады только усиливает общественную поддержку развернутой им кампании против опиума. Через какое-то время к директору школы наведывается господин Линь, бывший наркоторговец. Он рассказывает о своей поездке в Корею, во время которой он предпринял попытку уговорить крупного дельца оставить это занятие. Линя продержали под замком без еды на протяжении нескольких недель. Ему удалось спастись, только совершив подкоп и выбравшись за пределы резиденции наркоторговца. Но Линь не бежал, а снова пришел к дельцу и повторил свою просьбу. Пораженный силой духа Линя наркоторговец дает слово бросить свое занятие и более того – вместе с Линем возвращается в Маньчжоу-го, чтобы попросить у Ямады прощения за ущерб, нанесенный гражданам Маньчжоу-го, и за подорванную репутацию корейского народа. В послесловии к этой главе рассказывается, что директора Хаседа из Тунхуа и Итимару из Телина, подобно Ямаде, пытаются положить конец частной опиумной торговле и помочь корейцам успешно интегрироваться в общество Маньчжоу-го. Использование в этой истории образов активно вовлеченных в наркоторговлю корейцев в какой-то мере восполняет пробелы в других главах «Обители занимательных бесед», где вся вина за одурманивание населения возлагается исключительно на англичан и американцев. Однако приезд корейского наркоторговца в Маньчжоу-го с целью принесения извинений пострадавшим от его рук людям является, скорее всего, авторским вымыслом. Более того, существенно, что глава упоминает лишь школьных директоров японского происхождения, по всей видимости для того, чтобы еще раз обозначить благую миссию, с которой Япония пришла в регион. В целом рассказ выглядит высокомерным и оскорбительным по отношению к иным этническим группам, столь же приверженным делу ликвидации рекреационного потребления опиума, что и японцы.

В главе 10 – «Хитроумный план юного Юя» – демонстрируется, что связанные с наркоторговлей преступные элементы имеют гораздо более далеко идущие планы. В рассказе перед нами предстает господин Юй, самый богатый человек своей деревни. Однажды он оказывается похищен группой торговцев опиумом, которые хотят наказать его за поддержку антиопиумного законодательства Маньчжоу-го. Деятельность Юя лишила преступников их главаря, почти двадцати соучастников и значительной части барышей. Семье Юя сообщают, что нужно заплатить выкуп в размере 50 тысяч юаней. Иначе их дом будет сожжен дотла, а Юя больше никто и никогда не увидит. 13-летний сын Юя умудряется отыскать своего отца, которого похитители держат в лесной чаще в своем лагере. Попав в логово преступников, сын понимает, что наркоторговцы всю ночь распивали крепкие напитки. Пьяный новый главарь заявляет мальчику, что тот должен вернуться с выкупом в течение трех дней. Через некоторое время Юй является в лагерь, будто бы желая передать похитителям деньги. Однако по его сигналу из укрытий выскакивает десяток полицейских. Завязывается схватка. Наконец, 20–30 наркоторговцев арестованы [Kakegawa 1942n: 90]. Отец мальчика спасен, нарушители закона повержены. Все радуются решимости младшего Юя и празднуют его победу над злом и восстановление справедливости.

Повествуя о преступном поведении, которое обычно воспринималось как сопутствующее опиумной торговле, две представленные выше истории фокусируются на сопутствующем ущербе, который наркоторговцы наносят отдельным лицам, семьям и целым сообществам, фактически оказывающимся заложниками преступных элементов. Сколачивая состояния на опиумных деньгах, торговцы наркотиками легко идут на побои, похищения и вообще нанесение вреда законопослушным людям. Оба сюжета имеют счастливый конец: младший Юй вовремя спасает отца, а Ямада успешно преображает вверенное ему сообщество и заставляет крупного корейского наркоторговца одуматься. Однако ни один из рассказов не содержит реальных деталей организации торговли опиумом на территории Маньчжоу-го. Стоит отметить, что частный наркобизнес продолжался вплоть до завершения японской оккупации. Более того, как мы уже отмечали в главе 2, заправляли опиумной торговлей в Маньчжоу-го именно японцы, которые вообще не фигурируют в сборнике как имеющие какое-либо отношение к криминалу люди. Они выступают лишь в роли врачей, директоров школ и сотрудников правоохранительных органов. В 1942 г. – во время публикации «Обители занимательных бесед» – в Маньчжоу-го действовала цензура, запрещавшая представлять японцев в негативном свете, поэтому читателей того времени подобные характеристики персонажей, вероятно, мало удивляли. Остается только гадать, насколько такие искажения действительности понижали доверие к изданию. Впрочем, эти соображения не лишают «Обитель занимательных бесед» значимости в качестве исторического документа.

Существенная часть «Обители занимательных бесед» посвящена осуждению рекреационного потребления опиума, героина и морфина, а заодно и алкоголя. В соответствии с прогибиционистским курсом властей и СМИ Маньчжоу-го в условиях военного положения, большинство упомянутых сюжетов демонстрируют, что распитие горячительного – шаг на пути к переходу на употребление более сильнодействующих интоксикантов или, по крайней мере, дополнение к такому употреблению. Все приведенные истории, живописующие истории наркоманов и ту высокую цену, которую приходилось платить за их увлечение им, их родным и близким, затрагивают распространенные проблемы, для устранения которых и была учреждена Монополия. Большей частью авторы сосредоточены на изображении наркоманов-мужчин. Женщины же играют второстепенные роли: они доводят героев до потребления наркотиков, под влиянием мужчин из своего окружения начинают потреблять наркотики сами, или способствуют в качестве медсестер реабилитации мужчин-наркоманов. Сборник демонстрирует, что проблема зависимости касалась как мужчин, так и женщин и что по крайней мере некоторые руководители Монополии осознавали этот факт. Сюжеты из «Обители занимательных бесед» превозносят ведущий к формированию полноценных сообществ людей и воспитанию патриотичных граждан триумф человека над зависимостью. По большей части представленные истории представляются чрезмерно схематичными и однобокими нарративами сомнительной для читателя ценности. Разве только англо-американские империалисты были повинны в опиумной зависимости Китая? Разве только в роли спасителей выступали японцы? Были ли все китайцы жертвами обстоятельств? И, наконец, были ли все наркоманы людьми, погрязшими в лени, лжи, злобе и нищете? «Обитель занимательных бесед» невольно ставит перед нами вопросы, на которые авторы этого сборника не нашли возможности дать ответы. Возможно, книга несколько отошла от требований цензуры и показала Маньчжоу-го с нелицеприятной стороны, чтобы привлечь на свою сторону читателей и донести до них некую идею. Однако упорное стремление убедить целевую аудиторию в том, что японцы желают всего лишь покончить с опиумом, в конечном счете, скорее всего, отталкивало большую часть этой аудитории, которая была хорошо осведомлена о реальном положении дел. Вероятно, многие читатели и сами желали того, чтобы как можно больше людей узнали об опасности наркотиков и роли англо-американских империалистов в возникновении опиумной проблемы, лишь обострившейся на фоне действительно агрессивного и алчного поведения иностранных держав, свидетельства чему содержатся в исторических источниках. Однако в данном случае мы сталкиваемся с попыткой авторов сборника изобразить японцев спасителями китайского народа, что заставляет усомниться в правдивости повествования. Скорее всего, самым значительным достижением «Обители занимательных бесед» стало обозначение деструктивного воздействия рекреационного потребления интоксикантов и болезненного, но в конечном счете необходимого процесса реабилитации зависимых при условии наличия у пациентов силы воли и стойкости – двух свойств, которыми издавна славились жители Северо-Восточного Китая и которые за XX в. стали лишь еще более неотъемлемыми составляющими в понимании их характера.

Заключение

Китайский сегмент культуры, сформировавшийся в Маньчжоу-го к началу 1940-х гг., стал плацдармом борьбы против рекреационного потребления интоксикантов, в которую оказались вовлечены медицинские специ алисты, социальные активисты и писатели как из среды китайцев-ханьцев и маньчжуров, так и из среды японцев. В самых различных СМИ и произведениях в мрачных красках расписывались феномен зависимости и его тяжелые в условиях военного времени общественные последствия. Такие нарративы были призваны обозначить попытки властей решить проблему и их поражение в своих устремлениях покончить с интоксикантами. Развертывание боевых действий на континенте, начало Священной войны и все более жесткие социально-экономические условия жизни меняли приоритеты как отдельных лиц и отраслей промышленности, так и государственных властей в целом, провоцируя еще более пессимистические мнения по поводу природы алкоголя, который уподобляли по силе действия опиуму и другим наркотикам. По мере резкого падения качества жизни и передачи сырья и оборудования для производства горячительных напитков в руки чиновников постепенно исчезла реклама, когда-то восхвалявшая алкоголь. Начали закрываться производства. В популярной культуре стало осуждаться распитие спиртного. На первый план вышли негативные сюжеты, осмыслявшие вековые традиции потребления алкоголя и отвечавшие суровым требованиям военного времени. Звучали рекомендации искоренения зависимости за счет силы духа и отказа от устарелых обычаев. С развалом Маньчжоу-го в 1945 г. с монополией японцев в алкогольной и опиумной промышленности было покончено[241]. Последовавшие за этим оккупация Маньчжурии Советским Союзом и гражданская война на территории Китая оказались отмечены широким распространением в регионе опиума. Были сняты все ограничения, и запасы товара, хранившиеся на складах уже ликвидированной Опиумной монополии, появились в рыночном обороте [Lu 1993: 446]. По иронии, волнения, которые произошли сразу после краха Японской империи, лишь подчеркивают относительную стабильность, установившуюся в Маньчжоу-го.

Серия триумфов Коммунистической партии Китая (КПК) в конце 1940-х гг. существенно трансформировала производство интоксикантов на северо-востоке Китая. Опиум был запрещен, а алкоголь вновь оказался под государственным контролем. Цели по пресечению рекреационного потребления опиатов, о которой десятилетиями рассуждали сменявшие друг друга режимы недавнего прошлого, коммунистам удалось достичь в самом начале своего правления. Выращивание опиума было под строжайшим запретом, а рекреационное потребление наркотика просто прекратилось, по крайней мере, на время нахождения Мао у власти. Жесткие ограничения в отношении наркотиков дополнялись проектами реабилитации наркозависимых, что совокупно способствовало легитимизации руководящей роли КПК. Алкоголь продолжали производить и потреблять, даже несмотря на резкий взлет цен во время гражданской войны[242]. В 1950-е гг. рекреационное потребление опиума на публике было невозможным. В то же самое время наметился подъем производства алкоголя под контролем государства, по крайней мере, до начала проведения кампании Большого скачка в 1958 г., когда коммунам было дано разрешение самостоятельно изготавливать крепкие напитки. Ограничения были вновь наложены на производителей в начале 1960-х гг. на фоне охватившего Китай тяжелейшего массового голода. С началом в 1966 г. «культурной революции» правительственный контроль над алкогольной промышленностью оказался второстепенным вопросом. Вплоть до 1970 г. отмечалось сокращение производства. С окончанием эпохи Мао оба интоксиканта пережили возрождение, ознаменовавшееся для алкогольной промышленности установлением государственных правил оборота, созданием лицензионной системы и формированием партнерских отношений с иностранными субъектами, а также возникновением подпольных рынков для реализации опиатов и других наркотиков.

На протяжении сотен лет в регионе, который мы сейчас обозначаем как Северо-Восточный Китай, алкоголь и опиум процветали и являлись определяющими фрагментами местной экономики. Опиум сыграл ключевую роль в привлечении на северо-восток ханьцев, что дало возможность китайским властям взять под свой контроль родные края маньчжуров. Сверхприбыльная опиумная индустрия способствовала заселению региона ханьцами, предвосхищая японские и российские территориальные амбиции конца XIX и начала XX в. в отношении северо-востока Китая на фоне утраты китайскими правителями возможностей контролировать регион. В 1920-е гг. алкоголь и опиум стали главными источниками доходов, направлявшихся на развитие экономики и военного комплекса. Сначала они обеспечивали милитаристские намерения Чжан Цзолиня, а потом и японскую оккупацию. Вопреки распространенным заявлениям, что алкоголь потребляли исключительно европейцы и японцы, а китайцы лишь курили опиум, оба интоксиканта пользовались спросом у самых разнообразных групп потребителей. Алкоголь и опиум давали отдохновение от тягот жизни в пограничных районах и скрашивали долгую суровую зиму. В 1930-х гг. оба интоксиканта часто – обычно вместе – упоминались в произведениях искусства, запечатлевавших местную социальную среду. В 1940-х гг. именно с этими интоксикантами постоянно связывали крах личных надежд и национального будущего.

Комментаторы и многие ученые того времени воспринимали алкоголь и опиум в качестве скрепы империалистических претензий Японии в Маньчжурии[243]. Однако в реальности все было с точностью наоборот. Неспособность официальных властей претворить на практике прогибиционистские курсы, подхватываемые ревностными сторонниками таких мер среди представителей китайской культуры, лишь подорвали условную легитимность Маньчжоу-го. В начале японской оккупации производство интоксикантов расширилось. Фактически монопольное производство и распространение алкоголя и опиума принесли богатство и престиж японцам и их партнерам, в чьих руках находились бразды контроля над указанными процессами. Однако факт наличия этих процессов и их масштабы вызывали разочарование у людей, которые, руководствуясь разными причинами, желали построить общество тотальной трезвости. В условиях минимальных ограничений на производство и распространение опиатов закон «Об опиуме» Маньчжоу-го оказался пустым звуком. Программы реабилитации наркоманов не нашли в народе широкой поддержки, поскольку даже самые благие намерения разбивались о нежелание чиновников выделять ресурсы на мероприятия сомнительной эффективности, которые никак не способствовали напрямую их собственному обогащению, экономическому развитию региона или делу Священной войны. Институты здоровой жизни вселяли в сердца людей даже больше ужаса, чем зависимость от интоксикантов. Отчасти это было связано с дурной репутацией заведений, которые отказывались принимать наиболее остро нуждающихся в их услугах людей до тех пор, пока последние не оказывались на грани смерти, что, в свою очередь, не гарантировало успешного излечения. Недостатки в деятельности Опиумной монополии создали впечатление, что вся структура выступала лишь вывеской японской наркоторговли. Тем самым режим Маньчжоу-го являл себя не только беспощадно паразитическим, но и неспособным осуществлять какие-либо социальные перемены, о которых с одинаковым упорством разглагольствовали чиновники и их критики.

Более всего японцам удались преобразования в области алкогольной промышленности, где они смогли добиться объединения отрасли за счет выталкивания с определяющих позиций китайцев, русских и представителей прочих этнических групп, увеличения доли собственности японских предпринимателей и внедрения японских практик продвижения товаров. В начале 1930-х гг. продажи алкоголя росли как на дрожжах. Реклама трубила потребителям о том, сколь много счастья и удовольствия принесут им спиртные напитки. Поразительные в своем разнообразии кампании в пользу самых различных алкогольных продуктов оказывали воздействие на вид и содержание большей части популярных журналов и газет того времени, подчеркивая под настойчивым давлением продавцов взаимосвязь между потреблением алкоголя и китайской культурой. В частности, реклама «Red Ball» неизменно изображала горячительные напитки как непременную часть здорового рациона питания жителей Маньчжоу-го. Потребителей завлекали изображениями и эссе, демонстрировавшими мультикультурализм и современность нового государственного образования в совокупности с давними традициями его подданных. Пиво считалось «модным». Деятели искусства бахвалились тем, как часто они напиваются допьяна. Однако уже к началу 1940-х гг., когда под воздействием правительственных ограничений в условиях Священной войны производство значительно сократилось, столь вездесущая до этого реклама стала исчезать. Теперь алкоголь составил опиуму компанию в черном списке интоксикантов, которые в отсутствие должного контроля, как уверяли обличители, отравят все население и доведут империю до краха.

Интоксиканты были заметной частью китаеязычной культуры и официальной политики Маньчжоу-го. Популярность социального реализма как стиля и стремление китайских писателей повышать уровень сознательности масс превратили литературу в идеальный плацдарм для борьбы против зависимости. Ли Чжэнчжун, Мэй Нян, Сяо Цзюнь, Чжу Ти и другие литераторы продвигали нарративы, направленные на осуждение интоксикантов. Тем самым они способствовали укреплению прогибиционистской политики самого Маньчжоу-го. Потенциальные угрозы интоксикантов подчеркивались вплоть до полного исключения любых отсылок к позитивному опыту их рекреационного потребления. К 1940-м гг. популярная литература делала больший упор на поддержку запретов интоксикантов, что, в свою очередь, способствовало критическому переосмыслению сущности самого общества Маньчжоу-го. Японцам было официально запрещено употреблять опиаты, поэтому осуждение китайцами зависимости от опиатов воспринималась чиновниками как прямая критика японцев. Японцы, в свою очередь, любили муссировать темы, связанные с недостатками китайцев и своевольным несоблюдением ими законов. Китайские авторы порицали представителей элит за страсть к опиуму и извлечение выгоды из продажи наркотика нижестоящим классам, которые и без того были отягощены зависимостью, нищетой и неволей. В 1940-е гг. также намечается изображение употребления алкоголя как первого шага на пути ко всесокрушающей зависимости от интоксикантов в целом. Предлагая читателям трагические повествования о том, как китайцы и русские силились преодолеть тоску и неприятие Маньчжоу-го через употребление спиртного, писатели фактически поддерживали приоритеты официальных властей. Созданные ими образы вторили новостным сюжетам, в которых японцев предупреждали о необходимости взять употребление алкоголя под контроль, чтобы сохранить за их страной в Азии доминирующую роль.

Представители китаеязычной культуры Маньчжоу-го не питали особой симпатии к наркоманам, которых обычно клеймили как «призраков», влачащих даже при жизни полумертвое существование. До иностранной оккупации алкоголь и опиум считались важными атрибутами жизни приличного общества. Однако во времена Маньчжоу-го вокруг обоих интоксикантов возникла зловещая аура, и в произведениях популярной культуры начали активно осуждать их употребление, которое воспринималось как проявление слабоволия, страха перед вступлением на тяжелый путь реабилитации и рабского сознания покоренного народа. В посвященных интоксикантам сюжетах появились заметные отличия, связанные с гендерными представлениями того времени. Мужчины и женщины порицали разрушительную силу зависимости в равной мере, но мужчины были склонны связывать ее деструктивность с обществом и нацией в целом, а женщины – с проблемами в семье и в особенности в патриархальных основах последней, в которых виделись истоки женских трагедий. Подобные нарративы не только подчеркивали сохраняющееся влияние традиционных конфуцианских принципов, ограничивающих возможности женщин пределами домашнего очага, но и отражали глубоко укоренившееся беспокойство по поводу здоровья, статуса и идентичности китайских жителей Маньчжоу-го, что резко контрастировало с помешательством на экономических вопросах, которое остро ощущалась в официальной риторике.

Возможно, наиболее явственно дискуссия о взаимоотношениях полов проявилась в ожесточенных спорах по поводу положения женщин, работавших в розничных опиумных точках. Профессия хостес, изначально возникшая как рекламный ход, постепенно стала предметом неутихающей полемики, выступая при этом источником высоких доходов для отдельных женщин и предпринимателей. Женщины шли работать хостес по самым различным причинам, которые в любом случае подвергались критике: ведь и желание независимости, и поиск любви, и стремление заработать, и страсть к наркотикам, приводившие женщин к этой профессии, лишали общество хранительниц домашнего очага. Осуждающий хор становился все громче – и не без оснований – в тех случаях, когда женщины принуждались к подобной работе. Комментаторы также отмечали, что хостес приходилось постоянно находиться в непосредственной близости от интоксикантов. Однако газетные статьи того времени, в частности, позволяют нам предположить, что критики были в основном обеспокоены не проблемой зависимости, а судьбой самих женщин и перспективой большей экономической, сексуальной и прочей свободы, которую «слабый пол» мог извлечь из своего занятия. Основная доля негодования предназначалась женщинам, которые вели себя, подобно «ванам Фэнтяня». Это было связано как с предположительно сомнительным с нравственной точки зрения статусом отрасли, кормившей хостес, так и с более широкой дискуссией всего общества в целом о том, что, собственно, могло считаться для женщин «надлежащим поведением».

Критики рекреационного потребления интоксикантов действовали, руководствуясь собственными приоритетами и интересами чиновников. Многие официальные лица пренебрежительно относились как к интоксикантам, так и к китайской культуре, полагая, что и то, и другое требует контроля и урегулирования на законодательном уровне. Однако власти Маньчжоу-го так и не набрались смелости и не изыскали ресурсы для полноценного ограничения распространения интоксикантов и китайской культуры: легальная и подпольная торговля алкоголем и опиумом продолжалась вплоть до конца японской оккупации, а мощная китайская культура существовала вопреки всем попыткам ее подавить. Интоксиканты приносили слишком большую прибыль, и даже те чиновники, которые искренне желали воплотить диктатуру закона на практике, сталкивались с невозможностью добиться в таком воплощении хоть каких-то ощутимых результатов. В то же время деятели культуры, комментаторы и специалисты в области медицины отказывались покорно вторить официальной политике, активно добиваясь вместо этого ее соответствия указанными ими целям, лишая тем самым Маньчжоу-го легитимности. Мрачные образы зависимости от интоксикантов, нищеты и личной подавленности, которыми переполнены произведения того времени, служат недвусмысленному осуждению общества того времени. Неспособность чиновников Маньчжоу-го искоренить рекреационное потребление интоксикантов – цель, которая была обозначена как ключевой элемент модернизации в духе «пути правителя», – способствовала лишь дальнейшему отчуждению китайцев от режима. Постоянное осуждение зависимости подчеркивало всю сложность проблемы, а возможно, даже обостряло восприятие степени ее запущенности. Упомянутое ощущение отчужденности – один из основных «вкладов» интоксикантов в историю региона. Выступавшие против них реформаторы, антияпонские активисты и западные комментаторы осуждали режим Маньчжоу-го, которому приписывалось стремление погубить китайское сообщество, оказавшееся в его подчинении. Критики хором твердили о недопустимости потребления интоксикантов. Своей беспомощностью в реализации социальных преобразований, о которых так громко трубили чиновники, режим Маньчжоу-го сам поставил себя под удар. По иронии, «страшный» вред зависимости от интоксикантов, о котором пела Ли Сянлань и о котором рассуждали ее современники, создал сложности их собственным жизням. После окончания оккупации все преуспевшие при японцах люди столкнулись с гонениями. В 1945 г. Ли Сянлань приняла решение отправиться в добровольную ссылку за пределы Китая. Однако большинство китайских писателей, которых мы упоминали в этой книги, остались в Китае и многие десятилетия подвергались репрессиям за их предполагаемое сотрудничество с колонизаторами. Политические кампании, которые охватили Китай при Мао, в конце концов заглушили голоса этих литераторов.

Потребление алкоголя в Маньчжурии первой половины XX в. схоже с тем, что имело место в других «пограничных» и колониальных районах, включая Канаду и США. Шерил Варш замечает, что основанные на натуральном сельском хозяйстве экономики таких регионов и ощущения утраты их жителями на новом месте проживания исторических корней в целом способствуют потреблению спиртного [Warsh 1993: 11–12]. Волна переселенцев в Маньчжурию в начале XX в. – одна из крупнейших миграций в современной истории. Однако о том, какова была жизнь этих первопроходцев, мы знаем мало, во многом по причине негативного отношения к наследию Маньчжоу-го. Сложность проживания в пограничных районах еще более усиливалась тем, что в 1930-е гг. и 1940-е гг., особенно в период военных действий, работа на полях или предприятиях Северо-Восточного Китая зачастую едва обеспечивала людям прожиточный минимум. Если что-то и оказалось у местного населения стабильным, то это чувство безродности и неприкаянности. Поэтому многие воспринимали алкоголь и опиум как важные инструменты обеспечения собственного выживания в неблагоприятной обстановке. По сей день алкоголь остается существенной частью жизни северо-востока Китая. Фэн Ци отмечает, что тамошние китайцы «часто и чрезмерно напиваются», особенно в компании близких друзей [Feng]. Такие традиции Северо-Восточного Китая отражают схожие склонности проживающих по соседству народов.

На Дальнем Востоке России горячительные напитки издавна распивались долгими зимними месяцами. При этом сами северо-восточные китайцы хвастаются, что в способности напиваться русские уступают им [Yang]. А Чи Сюцай замечает, что одна из «трех основных странностей» Северо-Востока – «пить пиво, будто бы орошая себя изнутри»[244]. В Корее алкоголь считается средством налаживания контактов между людьми [Chung 1992: 247]. Как и в Китае, исповедуемые здесь конфуцианские нравственные идеалы не одобряют чрезмерные проявления пьянства, но в целом не воспрещают потребление алкоголя. В Японии «популярная культура изображает распитие спиртного как возможность самовыражения и, в частности, демонстрации мужественности» [Borovy 2005: 47]. В исследовании 1988 г. Стивен Смит заявляет, что в Японии объемы потребления и частота возлияний не воспринимаются как симптомы алкоголизма. Интоксикация становится проблематичной, только если она приводит к публичным конфликтам или разладам [Ibid.: 50]. Схожие подходы к рекреационному потреблению алкоголя мы уже видели у писателей и чиновников Маньчжоу-го, а также в приверженности конфуцианства ритуалам и порядку.

В книге «Алкогольная республика» Уильям Рорабо исходит из предположения Дональда Хортона, что благодаря успокаивающим свойствам алкоголя распитие спиртных напитков способствует установлению социального мира. Рорабо отмечает, что

высокие уровни пьянства могут проявляться в культурах, которые характеризируются значительной тревожностью, структурной дезинтеграцией или неспособностью обеспечивать людям ощущение собственной эффективности. В таких обществах с наибольшей вероятностью проявляется напряжение, связанное с подрывом общественного порядка либо контактами с инородными культурами или внутренними перестановками, которые происходят из перемен идеологического, институционального, структурного или экономического свойства [Rorabaugh 1979: 246].

В свою очередь, Шерил Красник Варш указывает, что «распитие алкоголя – функция социальной организации отдельной культуры. Однако если общественная система оказывается неспособна обеспечивать потребности людей, то обычно фиксируется повышение потребления спиртного»[245].

Слова Рорабо и Варш будто бы описывают Маньчжоу-го, однако в действительности это не так. Они рассказывают об условиях распространения явления в Северной Америке, которые, по всей видимости, могут свидетельствовать и о его более универсальном применении. Аналогичным образом Линь Цзунъи и Дэвид Линь отмечали, что проблема чрезмерного потребления алкоголя проявляется, когда китайцы перенимают западный образ жизни, когда разваливаются традиционные китайские социальные институты или когда наблюдаются одновременно оба указанных стиля жизни [Lin, Lin 1982: 112]. Кэтрин Карстейрс также замечает, что потребление тяжелых наркотиков часто проявляется у людей, которые «располагают сравнительно ограниченным набором возможностей в силу нехватки образования, расовой дискриминации и бедности» [Carstairs 2006: 161]. Цитируемые исследователи упоминают как раз об условиях, которые преобладали на северо-востоке Китая в первой половине XX в. Время существования Маньчжоу-го было отмечено напряженностью, внутренними беспорядками, развалом нарождавшейся в регионе городской потребительской культуры и, что наиболее существенно, дискриминацией по расовому признаку, которой потворствовали официальные власти. Тон и масштабы кампаний против рекреационного потребления интоксикантов свидетельствуют о широком распространении, значительных издержках и невозможности поддержания этой привычки по мере того, как война охватывала все большую территорию Азии, поглощая жизни, трудовые и материальные ресурсы.

Настоящее исследование продемонстрировало, что, вопреки имеющему широкое хождение противоположному убеждению, алкоголь сыграл (и продолжает играть) существенную и неоднозначную роль в истории Китая. Противоречивость алкоголя становится очевидной из утверждения Гун Ли в «Истории распития алкогольных напитков»:

Вино, эта чудодейственная эссенция, иногда предстает перед нами пламенем, иногда – льдом. Временами это затянувшаяся дрема, порой – нежный шелк, подчас – несущий зло острый меч. Вино в самом деле всесильно и находит себе место везде. Распивая его, вы можете дать вашему гению и свободно расцветать пышным цветом, и погрузиться в пучину порока и вырождения[246].

Алкоголь способствовал созданию произведений искусства, однако при этом он считается одной из причин гибели величайшего китайского поэта Ли Бо. Спиртное выступало атрибутом духовных практик и источником финансирования военных кампаний. Позитивное и негативное восприятие потребления алкоголя отражает как китайские верования, так и зарубежные веяния: конфуцианское учение, опыт путешествий по Шелковому пути, пик монополистских склонностей государства в эпоху династии Юань, японскую рекламу и так далее. Все это отображает давнюю способность китайской культуры совмещать в себе как свои собственные, так и зарубежные культурные практики. За последние десятилетия постмаоистских реформ власти КНР вновь сконцентрировали свое внимание на роли алкоголя в Китае. Все больше признается важность горячительных напитков для Поднебесной, а также достижения китайцев на алкогольном рынке как внутри страны, так и за ее пределами. В настоящее время Китай является крупнейшим производителем пива в мире (http://www.abc.net.au/). Пиво марки «Сюэхуа» («Снежинки»), которая была создана в Северо-Восточном Китае еще в 1964 г. [Li 2006: 123], занимает по объему продаж второе место в мире. Бренд на 49 % принадлежит южноафриканской компании «SABMiller», что указывает на сохранение склонности китайцев к взаимодействию в области алкогольной промышленности с иностранными партнерами. В Харбине каждый год проводится Международный летний фестиваль пива – одно из трех наиболее популярных мероприятий этой направленности в Китае (причем вся их тройка проводится на севере страны)[247]. Утверждается, что на настоящий момент китайцы потребляют около четверти общемировых поставок коньяка[248]. На международных конкурсах китайские вина регулярно получают награды – в продолжение традиции, начало которой положила марка «Уцзяпи», удостоенная золотой медали в Сингапуре еще в 1873 г.[249] Ежегодные объемы производства «Гуйчжоу Маотай» – одного из самых популярных китайских алкогольных напитков – исчисляются миллионами тонн, что потенциально делает товар самым известным спиртным напитком во всем мире[250]. Эти коммерческие успехи в совокупности с волной новых публикацией по алкогольной тематике указывают на необходимость дальнейшего углубления наших представлений о крепких напитках, их месте в культуре китайцев и путях формирования взаимосвязей между потреблением спиртного и национальной или культурной идентичностью[251].

Вплоть до настоящего момента опиум занимал в современной китайской историографии одно из главных мест и предопределял подходы к изучению исторического пути Китая. Истоки современного статуса страны зачастую прослеживаются в Опиумных войнах. Под воздействием повышенного внимания к опиуму сформировалось наше понимание об образе жизни и здоровье китайцев, их общественном устройстве и взаимоотношениях с иностранными державами. Вездесущий опиум неизменно упоминается в современных исторических нарративах, несмотря на то что во времена Мао он не потреблялся рекреационно. Вне всяких сомнений, возобновление употребления опиатов и других наркотиков в Китае на фоне политики реформ и открытости приведет к формированию нового понимания такого употребления и наркозависимости. На этот раз в незаконной торговле участвует гораздо меньше иностранцев, а те люди, кого на этом ловят, наказываются в соответствии с китайским законодательством. Наркотики, по всей видимости, сейчас более популярны на юго-западе Китая, а не на северо-востоке, однако их потреблению в любом случае уделяется существенное внимание, пусть и не столь пристальное, как в 1930-е и 1940-е гг. Несмотря на десятилетия исследований, излечение зависимости от интоксикантов остается, к сожалению, сферой, полной загадок. Однако ни существующие сегодня реабилитационные программы, ни сами продажи интоксикантов уже не ассоциируются столь тесно с попытками иностранцев сокрушить китайское общество. В прошлом алкоголь и опиум рассматривались как рекреационные товары, и с течением времени они стали индикаторами положения дел в Поднебесной. Продвижение и препятствование распространению интоксикантов сформировали представления людей о собственном здоровье, об обществе, в котором они живут, и об истории этого общества. В Северо-Восточном Китае процесс самоопределения, связанный с этими процессами, продолжается по сей день.

Глоссарий

Библиография

Источники не на английском языке

A 1936 – A You. “Putaojiu” [Grape wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 October 1936, 14.

Ah 1941 – Ah Ling. “Yinzhe de xin” [An addict’s letter]. Shengjing shibao [Shengjing times], 3 October 1941, 5.

An 1994 – An Longzhen. Modai de huanghou Wanrong [The last empress Wanrong]. Beijing: Huaxia chubanshe, 1994.

Ao 1922 – Ao Shuang’an. “Mei jin jiu gan yan” [Moving words about American Prohibition]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 March 1922, 1.

Asahi 1907 – Asahi [Chinese: Xu; English: Brilliance of the Rising Sun] and Sapporo [Zha huang] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 15 February 1907, 1.

Asahi 1908 – Asahi [Chinese: Xu; English: Brilliance of the Rising Sun] and Sapporo [Zha huang] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 23 April 1908, 6.

Asahi 1909 – Asahi [Chinese: Xu; English: Brilliance of the Rising Sun] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 June 1909, 1.

Asahi 1912 – Asahi [Chinese: Riguang; English: Sunlight] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 June 1912, 8.

Asahi 1915 – Asahi [Chinese: Taiyang; English: Sun] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 1 June 1915, 4.

Asahi 1920 – Asahi [Chinese: Taiyang; English: Sun], Fu shen [Good Fortune Spirit], and Sapporo [Zha huang] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 June 1920, 8.

Bai 1941a – Bai Chun. “Jin yan chuyan” [Brief introduction to ban smoking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 May 1941, 8.

Bai 1941b – Bai Chun. “Yan fei tan” [Sigh over opium and morphine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 May 1941, 8.

Bai 1941c – Bai Chun. “Yan fei tan, di’yi” [Opium and morphine sigh, part one]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 April 1941, 7.

Bai 1941d – Bai Chun. “Zhi jin yan tong yin shu” [Promoting the popular book banning opium]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 April 1941, 8.

Bai 1939 – Bai He. “Lun yan jiu zhi hai (xia)” [Discussing the harm of alcohol and opium (second)]. Xin Manzhou [New Manchuria], June 1939, 38–40.

Bai 1986 – Bai Lang. “Panni de erzi” [Rebellious son]. In Liang Shanding, ed., Changye yinghuo [Fireflies of the long night], 37–50. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1986.

Bai Yu 1941 – Bai Yu. “Kuhai huitou ji” [Repentant notes on the sea of bitterness]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 September 1941, 5.

Bairi 1938 – “Bairi jian jin jiu duanxing: Bin sheng aiguo jingshen zuoxing” [One hundred days’ practice of prohibiting alcohol: Patriotic spirits are up in Bin province]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 February 1938, 9.

Bao 1941 – Bao Kun. “Yapian yinzhe shenjing, yi” [The condition of opium addicts’ nerves, one]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 September 1941, 5.

Chen 1941 – Chen Li. “Kangsheng yuan de xinfu ji” [Notes on the laborious blessings of Healthy Life Institutes]. Shengjing shibao [Shengjing times], 21 November 1941, 4.

Chi 2007 – Chi Xiucai. Laoxiang hua Dongbei [Fellow townsfolk talk: The Northeast]. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 2007.

Chi yu 1917 – Chi yu [Red Ball] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 November 1917, 8.

Chi yu 1919 – Chi yu [Red Ball] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 August 1919, 8.

Chi yu 1921— Chi yu [Red Ball] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 September 1921, 3.

Chi yu 1939a – Chi yu [Red Ball] ad. Datong bao [Great unity herald], 3 March 1939, 7.

Chi yu 1939b – Chi yu [Red Ball] ad. Datong bao [Great unity herald], 26 March 1939, 4.

Chikamori 1938 – Chikamori Kansuke. “Sekai o fūbe suru ahen oyobi mayakuka to Manshūkoku no dankin hōsaku” [The trouble of opium and morphine that spread all over the world and the prohibition policy of Manchukuo]. Minsei [People’s livelihood], January 1938, 22–38.

Chu 2007 – Chu Guoqing. “Nüren yu jiu” [Women and alcohol]. In Li Tongfeng and Zou Changshun, eds., Jiu zhi yun [The charm of alcohol], 11–16. Shenyang: Liaohai chubanshe, 2007.

Cui 1942 – Cui Yu. “Taosu yu taofu” [Taosu and spring festival couplets]. Qilin [Unicorn], January 1942, 7.

Da 1934 – Da Yong. “Shuang zhi yan” [A pair of swallows]. Qilin [Unicorn], December 1941, 26. Daqian yiyuan [Boundless Hospital] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 June 1934, 14.

Datong bao 1941a – Kangsheng yuan [Healthy Life Institute] ad. Datong bao [Great unity herald], 6 December 1941, 4.

Datong bao 1941b – “Jingli de yuanquan” [Source of energy]. Datong bao [Great unity herald], 3 November 1941, 4.

Dongbei 2010 – Dongbei lunxian shisi nian shi zong bian shi and Riben zhimin di wenhua yanjiu hui, eds. Wei Manzhouguo de zhenxiang [The real truth of the puppet Manchukuo]. Beijing: Shehui kexue wenxian chubanshe, 2010.

Dongfang 1935 – “Shenyang jingcha ting Kangde yuan nian weisheng nianjian” [Shenyang police office 1934 hygiene yearbook]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 13, 6 (1935): 215–62.

Dongfang 1937 – “Shenyang jingcha ting Kangde san nian weisheng nianjian, qi’er” [Shenyang police office 1936 hygiene yearbook, part two]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 15, 3 (1937): 178–226.

Fan 1941 – Fan Ying. “Beidi lian’ge” [Northern love story]. Qilin [Unicorn], October 1941, 82–87.

Fang 1936 – Fang Fei. “Jin jiu jin du” [Ban alcohol, ban gambling]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 February 1936, 5.

Feng – Feng Qi. “Jiu ren shuo jiu hua: Dongbei jiu wenhua he xiaofei xiguan yanjiu” [Drinkers talk drink talk: Research on Northeast alcohol culture and consumption habits]. http://www.cnbm.net.cn/ (дата обращения: 05.06.2022).

Feng 1937a – Feng Sen. “Yin jiu mantan, yi” [Informal discussion of drinking alcohol, one]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 July 1937, 9.

Feng 1937b – Feng Sen. “Yin jiu mantan, er” [Informal discussion of drinking alcohol, two. Shengjing shibao [Shengjing times], 8 July 1937, 9.

Feng 1937c – Feng Sen. “Yin jiu mantan, san” [Informal discussion of drinking alcohol, three]. Shengjing shibao [Shengjing times], 9 July 1937, 9.

Feng Shuo 1937 – Feng Shuo. “Qingnian yi ruhe fangzhi xi chi yapian” [How youth should prevent smoking opium]. Xin qingnian [New youth] 5.11 (August 1937): 24–31.

Fu 1933 – Fu Chen. “You yuan guilai” [Return from touring the garden]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 33–36. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Fujī 1942 – Fujī Kyūta. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], April 1942, 4.

Gong 2009 – Gong Li. Yin jiu shihua [History of alcohol drinking]. Beijing: Zhongguo da bailiao quanshu chubanshe, 2009.

Gu 1944 – Gu Ding. “Ji mie” [Attack, extinguish]. Qilin [Unicorn], September 1944, 21.

Guo 1989 – Guo Panxi. Zhongguo yin jiu xisu [Chinese drinking alcohol customs]. Taibei: Wenhua chubanshe, 1989.

Ha’erbin – Ha’erbin shi zhi: Fushi pinshang ye zhi [Harbin city records: Nonstaple food commodity trade records]. http://218.10.232.41:8080/ (в настоящее время ресурс недоступен).

Han 1943 – Han Hu. “Yan jiu suo hua” [Trivial words about smoke and alcohol]. Qilin [Unicorn], April 1943, 118–21.

Han 1993 – Han Yu. “Zong du zhengce xia de Benxi” [Benxi village under the narcotics policies]. In Sun Bang, ed., Wei Man wenhua [Bogus Manchukuo culture], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 6, 449. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Han-Ying 1999 – Han-Ying cidian [Chinese-English dictionary]. Beijing: Shangwu yinshuguan, 1999.

Hei’ermisi 1918 – Hei’ermisi [Hermes] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 May 1918, 8.

Hei’ermisi 1919 – Hei’ermisi [Hermes] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 25 June 1919, 6.

Higashimoto 1942 – Higashimoto Hide. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], December 1942, 4.

Hong 1938 – Hong Nian. “Tan yin jiu” [Discussion of drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 July 1938, 4.

Hua 1936a – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’er” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part two]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 April 1936, 7.

Hua 1936b – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’san” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part three]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 April 1936, 7.

Hua 1936c – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’si” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part four]. Shengjing shibao [Shengjing times], 23 April 1936, 7.

Hua 1936d – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’wu” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part five]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 April 1936, 7.

Hua 1936e – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’liu” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part six]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 May 1936, 7.

Hua 1936f – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’qi” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part seven]. Shengjing shibao [Shengjing times], 14 May 1936, 7.

Hua 1936g – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’jiu” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part nine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 May 1936, 7.

Hua 1936h – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’shi” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part ten]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 June 1936, 7.

Hua 1936i – Hua Jiangrong. “Yan lou suohua: Ge lingmaisuo nü zhaodai sumiao, di’shiyi” [Trivial talk about opium dens: Sketches of opium retail outlet hostesses, part eleven]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 June 1936, 7.

Huai 1924 – Huai Yin. “Junfa yu yapian” [Warlords and opium]. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 November 1924, 1.

Imamura 1942 – Imamura Masu. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], October 1942, 4.

Itō 1935 – Itō Ryōichi. “Guanyu xi hailuoying (heroin) shi yixing yu yan zhong de youxiao chengfen liang” [Regarding measurements of active ingredients in heroin when smoking], Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 14, 10 (1935): 376–96.

Jia 1942 – Jia Xiao. “Mantan yan jiu” [Informal discussion of opium and alcohol]. Qilin [Unicorn], July 1942, 72.

Jiang 2006 – Jiang Hai. Jiu de gushi [The story of alcohol]. Jinan: Shandong renmin yinshuachang, 2006.

Jian’guo 1943 – “Jiu yu fang die zhi guanxi” [Relationship between alcohol and guarding against espionage], Jiang’uo jiaoyu [Building the country’s education] 9, 11 (1943): 47.

Jiankang Manzhou 1939 – Gui pai haomeng putaojiu [Essence of Turtle] ad. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 1, 4 (1939): back outside cover.

Jiankang Manzhou 1940a – “Fasheng xing Ya zhi zhuangli” [Strong prosperous Asia]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 2, 2 (1940): back outside cover.

Jiankang Manzhou 1940b – “Pohuai jiankang de si da dusu: Bianbidu, jiehedu, jiudu, yandu” [The four big poisons that destroy health: Constipation, tuberculosis, alcohol, and smoking]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 2, 5 (1940): 36.

Jiao 2004 – Jiao Runming. Jindai Dongbei shehui zhu wenti yanjiu [Research on various questions in modern Northeast society]. Beijing: Zhongguo shehui kexue chubanshe, 2004.

Jie 1992 – Jie Xueshi. “Ri Wei shiqi de wenhua tongzhi zhengce” [State policies of cultural domination during the Japanese occupation]. In Feng Weiqun, Wang Jianzhong, Li Chunyan, and Li Shuquan, eds., Dongbei lunxian shiqi wenxue guoji xueshu yantaohui lunwenji [Collection of papers from the International Symposium on Literature of the Enemy-Occupied Northeast], 182–98. Shenyang: Shenyang chubanshe, 1992.

Jie yan ge 1999 – “Jie yan ge” [Get off opium song]. Words by Li Juanqing, music by Liang Leyin. On Li Xianglan Collection. Taipei: Zhonghua Records, 1999.

Jin 1930 – Jin Long. “Yan ke bao jian” [Smoke wanderer encyclopedia]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 June 1930, 9.

Jin 1944 – Jin Yin. “Muchang shang de xueyuan” [Blood ties on the pasture]. In Jin Yin, ed., Manzhou zuojia xiaoshuoji [Collected novels of Manchurian writers] (Xinjing: Wuxing shulin, 1944). Reprinted in Liang Shanding, ed., Zhuxin ji [Candlewick collection], 306–32. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1989.

Jing 1941 – Jing Chun. “Jie yan ge” [Quit smoking song]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 April 1941, 7.

Jun 1942 – Jun Jun. “Xuediao huaping de chiyu ba” [Wipe out the shame of vases]. Qilin [Unicorn], March 1942, 136–37.

Jun 1937 – Jun Qing. “Tan pijiu, shang” [Talking beer, first]. Shengjing shibao [Shengjing times], 21 August 1937, 4.

Kakegawa 1942a – Kakegawa Akikuni, ed. Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1]. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942b – “Gu bei tan” [Sigh for an age-old stele]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 92–96. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942c – “Guowuyuan bugao” [State Proclamation]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 72. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942d – “Ahpian fa bugao” [Opium Law Proclamation]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, di’yi ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 22. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942e – “Ahpian zhanzheng yu Yinguo de dong Ya qinlüe” [Opium war and England’s East Asia aggression]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 33–35. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942f – “Chun guang zailai” [Spring scenery returns]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 23–32. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942g – “Jinlin de Zhao laoyezi” [Neighbour Master Zhao]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, di’yi ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 1–8. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942h – “Mayao yinzhe de wang’en” [The ingratitude of anaesthetic addicts]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 49–54. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942i – “Tang Xinji de shi gong” [Tang Xinji’s true confession]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 9–21. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942j – “Qin’ai de Liu Zheng xian di” [Dear first brother Liu Zheng]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 101–16. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942k – “Qingtian zai lai di shang” [Sunny days come again to the land]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 117–25. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942l – “Xiaozhang xiansheng” [Mr. principal]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 55–72. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942m – “Xiguan wu” [Custom error]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, diy’i ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 46–48. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942n – “Yu shaonian de qi ji” [Young Yu’s surprise plan]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, di’yi ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 73–91. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kakegawa 1942o – “Zhang Dexin xiansheng” [Mr. Zhang Dexin]. In Kakegawa Akikuni, ed., Qu tan conglin, di’yi ji [Interesting discussion thicket, volume number 1], 97–100. Fengtian: Xing Ya yinshua zhushi huishe, 1942.

Kawabe 1953 – Kawabe Taichi. “Kunao zhi weichang shuairuo” [The distress of gastrointestinal weakness]. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 October 1935, 3.

Ke 1943 – Ke Chang. “Zhou Zuoren Xiansheng yulu” [Quotations of Mr. Zhou Zuoren]. Qilin [Unicorn], March 1943, 84–85.

Ke 1941 – Ke Ju. Xiang huai [Homesickness]. Xinjing: Zongdai shusuo, 1941.

Kin 1941 – Kin Mitsunari. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], September 1941, 4.

Kirin 1911 – Kirin [Unicorn] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 May 1911, supplement.

Kirin 1933 – Kirin [Unicorn] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 July 1933, supplement.

Kirin 1934 – Kirin [Unicorn] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 June 1934, 3.

Kirin 1937 – Kirin [Unicorn] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 May 1937, 6.

Kunito 1938 – Kunito Sadao. “Manzhou weisheng xue dayao, qi’san” [Main points of Manchurian hygiene studies, part three]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 16, 4 (1938): 155–72.

Lan 1943 – Lan Ling. “Guxiang de jia” [Native place home]. Daban Huawen meiri [Chinese Osaka daily], 10.1, 1943, 34–38.

Leng 1929 – Leng Fo. “Jin yan wenti” [Opium prohibition question]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 March 1929, 7.

Leng 1931a – Leng Fo. “Shang sheng de jiu” [The harmful nature of alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 January 1931, 4.

Leng 1931b – Leng Fo. “Shang sheng de jiu” [The harmful nature of alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 January 1931, 4.

Leng 1933 – Leng Mei. “Putaojiu” [Grape wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 1 January 1933, 2

Li 2007 – Li Lili. “Wen jiu shi nanren” [Smell wine, know men]. In Li Tongfeng and Zou Changshun, eds., Jiu zhi yun [The charm of alcohol], 89–90. Shenyang: Liaohai chubanshe, 2007.

Li 1940 – Li Qiao. Xue ren tu [Bloody sword scheme]. Wensuan [Literary collective] 2 (1940). Reprinted in Zhang Yumao, ed., Dongbei xiandai wenxue daxi, 1919–1949: Xiju juan [Compendium of modern northeastern literature, 1919–49: Volume of plays], 14 vols., vol. 13, 237–80. Shenyang: Shenyang chubanshe, 1996.

Li 1941 – Li Shixun. “Jin yan xingzheng zhi zhongdian” [Serious points regarding the official policy of banning smoking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 May 1941, 8.

Li 1988 – Li Xianglan. Zai Zhongguo de rizi: Wo de ban sheng [Days in China: My half-life]. Hong Kong: Baixing wenhua shirong youxian gongshi, 1988.

Li 2006 – Li Zhengping. Zhongguo jiu wenhua [Chinese alcohol culture]. Beijing: Shishi chubanshe, 2006.

Li 2003 – Li Zhiting, ed. Zhongguo bianjiang tongshi congshu: Dongbei bianshi [A complete history of China’s borders: Northeast borderland]. Zhengzhou: Zhengzhou guji chubanshe, 2003.

Li, Zou 2007 – Li Tongfeng and Zou Changshun, eds. Jiu zhi yun [The charm of alcohol]. Shenyang: Liaohai chubanshe, 2007.

Lian 1938a – Lian. “Tan jiu (shang)” [Discussion of alcohol (first)]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 September 1938, 4.

Lian 1938b – Lian. “Tan jiu (xia)” [Discussion of alcohol (second)]. Shengjing shibao [Shengjing times], 25 September 1938, 5.

Lin 1936 – Lin Lu. “Yin jiu you yi tan” [Discussion of the benefits of drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 July 1936, 5.

Ling 1933 – Ling Hua. “Wei Nü zhaodai quan ji zuo xu” [Preface to Hostess Complete Collection]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 3–4. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Liu 1941 – Liu Guojun. “Jin yan yu juewu” [Ban opium and consciousness]. Datong bao [Great unity herald], 23 October 1941, 4.

Liu 2004 – Liu Jinghui. Minzu, xingbie yu jieceng [Nation, gender, and social stratum]. Beijing: Shehui kexue wenxian chubanshe, 2004.

Liu 1935 – Liu Lang. “Jieyan yu jieyan yao” [Quit smoking and quit smoking medicine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 August 1935, 9.

Liu Jingliang 1941 – Liu Jingliang. “Kangsheng zhong de wo” [Me in the Healthy Life Institute]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 October 1941, 8.

Lu 1993 – Lu Shouxin. “Ha’erbin de yapian yandu” [Harbin’s poisonous opium smoke]. In Sun Bang, ed., Wei Man wenhua [Bogus Manchukuo culture], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 6, 445–46. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Lü 2004 – Lü Yonghua. Wei Man shiqi de dongbei yandu [Opium poison in the northeast during the bogus Manchukuo era]. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 2004.

Ma 1941 – Ma Ji. “Tiantang de kangsheng yuan” [The heavenly Healthy Life Institute]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 March 1941, 8.

Mei 1940a – Mei Niang. “Zhui” [The chase]. In Di’er dai [The second generation], 129–44. Xinjing: Wencong han xinghui, 1940.

Mei 1940b – Mei Niang. “Zuihou de qiuzhenzhe” [The last patient]. In Di’er dai [The second generation], 87–92. Xinjing: Wencong han xinghui, 1940.

Mei 1943 – Mei Niang. “Bang” [Clam]. In Yu [Fish]. Beijing: Xinmin yinshuguan, 1943. Reprinted in Liang Shanding, ed., Changye yinghuo [Fireflies of the long night], 158–216. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1986.

Mei 1998 – Mei Niang. “Wo de qingshao nian shiqi: 1920–1938” [My childhood: 1920–1938]. In Zhang Quan, ed., Xunzhao Mei Niang [Searching for Mei Niang], 97–128. Beijing: Mingjing chubanshe, 1998.

Mei 1933 – Mei Shan. “Jiu you hai?” [Alcohol has harm?]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 March 1933, 5.

Miura 1943 – Miura Keiko. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], January 1943, 8.

Mou 1993 – Mou Jianping. “Wei Man de dupin zhengce” [The narcotic policies of bogus Manchukuo). In Sun Bang, ed., Jingji lüeduo [Plundering the economy], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 4, 721–24. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Nakamura 1945 – Nakamura Kōjirō. “Kessenka no sake to tabako” [Sake and tobacco under the condition of total war]. Manshū kōron [Manchuria debate], March 1945, 58–61.

Ni 1940 – Ni Fuzhi. “Shen lun zhi de jiao xing tan” [Talking about a degenerate’s awakening]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 October 1940, 5.

Ōuchi 1943 – Ōuchi Takao. “Shi jiu ji qi ta” [Poetry, alcohol, and the others]. Xin Manzhou [New Manchuria], January 1943, 68.

Paulès 2008 – Paulès, Xavier. “Drogue et transgressions sociales: Les femmes et l’opium à Canton dans les années 1930” [Drugs and social transgressions: Women and opium in 1930s Canton]. Clio: Histoire, femmes et sociétés [Clio: History, women, and societies] 28 (2008): 223–42.

Pei 1923a – Pei Ru. “Weisheng: Wo zhi jin jiu dongji” [Hygiene: My motivation for quitting drinking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 February 1923, 5.

Pei 1923b – Pei Ru. “Weisheng: Wo zhi jin jiu dongji” [Hygiene: My motivation for quitting drinking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 February 1923, 5.

Pei 1923c – Pei Ru. “Weisheng: Wo zhi jin jiu dongji” [Hygiene: My motivation for quitting drinking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 8 February 1923, 5.

Qi 1942 – Qi Jinchang. “Jie yan jiu lun” [Discussion of quitting smoking and drinking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 31 January 1942, 2.

Qiao 1944 – Qiao Enrun. “Yapian zhi hai shenyu hongshuimengshou” [The harm of opium is worse than fierce floods and savage beasts]. Shengjing shibao [Shengjing times], 15 October 1944, 2.

Qilin 1941a – “Lao yinshi bu ting quangao, xiao yingxiong jinggao dang-guan” [Old addict does not listen to advice, little hero warns officials]. Qilin [Unicorn], June 1941, 85.

Qilin 1941b – “Nüren de nashou shiqing” [Women’s expertise matters]. Qilin [Unicorn], August 1941, 59.

Qilin 1944 – “Xin sheng qu” [New life melody]. Qilin [Unicorn], July 1944, 22.

Qinlin 1942 – Ebosi [Aibiaosi] ad. Qilin [Unicorn], December 1942, 23.

Qiu 1939 – Qiu Shan. “Yapian huo zai Manzhou de jinhou, shang” [Opium calamity in Manchuria from now on, first]. Datong bao [Great unity herald], 15 February 1939, 15.

Qiu 1989 – Qiu Ying. “Lou xiang” [Vulgar alley]. Chuangzuo liancong [Creative crowd] 2 (1944). Reprinted in Liang Shanding, ed., Zhuxin ji [Candlewick collection], 111–42. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1989.

Qiu 1990 – Qiu Ying. He liu de diceng [The bottom of the river]. Dalian: Shiye yanghang chubanbu faxing, 1941. Reprinted under name of Wang Qiuying, in Kong Fanjin, ed., Zhongguo xiandai wenxue buyi shuxi [Addendum of modern Chinese literature series], 8 vols., vol. 5, 720–849. Jinan: Mingtian chubanshe, 1990.

Qu 1993 – Qu Bingshan. “Yapian zhuanmai yu duhai” [The Opium Monopoly and poison]. In Sun Bang, ed., Jingji lüeduo [Plundering the economy], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 4, 687–92. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Qu 1941 – Qu Kezhong. “Jin yan bai zi ci” [Banning smoking one hundred word poem]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 June 1941, 8.

Ren 1934 – Ren Ji. “Jin jiu zhi yi” [The benefit of banning alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 April 1934, 11.

Ru 1930a – Ru Gai. “Su zhi jie yan jingyan tan, san” [Discussion of my experience quitting smoking, three]. Shengjing shibao [Shengjing times], 14 November 1930, 7.

Ru 1930b – Ru Gai. “Su zhi jie yan jingyan tan, si” [Discussion of my experience quitting smoking, four]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 November 1930, 7.

Ru 1930c – Ru Gai. “Yu zhi jie yan jingyan” [After quitting smoking experience]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 November 1930, 7.

Ruo 1933 – Ruo Xue. “Xie zai Nü zhaodai quan ji zhi qian” [Writing preceding the Hostess Complete Collection]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 1. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Ruosu 1932a – Ruosu [Basic Element] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 2 November 1932, 8.

Ruosu 1932b – Ruosu [Basic Element] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 November 1932, 8.

Ruosu 1940 – Ruosu [Basic Element] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 June 1940, 5.

Ruosu 1941 – Ruosu [Basic Element] ad. Qilin [Unicorn], November 1941, 16.

Ruosu 1943 – Ruosu [Basic Element] ad. Qilin [Unicorn], December 1943, back cover.

Ruosu 1944 – Ruosu [Basic Element] ad. Qilin [Unicorn], July 1944, back cover.

Ruosu 1945 – Ruosu [Basic Element] ad. Qilin [Unicorn], February/March 1945, back cover.

Sakura 1915 – Sakura [Cherry] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 2 September 1915, 4.

Sakura 1936 – Sakura [Cherry] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 June 1936, supplement.

San 1989 – San Lang. “Zhuxin” [Candlewick]. In San Lang and Qiao Yin, Bashe [Trek]. Harbin: Wuri huakan yinshuashe, 1933. Reprinted in Liang Shanding, ed., Zhuxin ji [Candlewick collection], 1–20. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1989.

Sapporo and Asahi 1937 – Sapporo and Asahi ad. Manchuria, 1 November 1937, 759.

Shang gong 1942 – “Jiu zhi bie ming kao” [Different names for alcohol test]. Shang gong yuekan [Commerce and industry monthly] 7 (1942): 66.

Shao 1941 – Shao Guanzhi. “Yan, jiu yu renti” [Tobacco, alcohol, and the human body]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 3.5 (1941): 14–15.

Shen 1933 – Shen Kechang. “Nü zhaodai riji” [Hostess diary]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 16–20. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Shengjing shibao 1911 – Shenxiao hugu yaojiu [Magic Tiger Bone Medicinal Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 October 1911, 6.

Shengjing shibao 1916a – “Mafei hai ren” [Morphine harms people]. Shengjing shibao [Shengjing times], 23 August 1916, 5.

Shengjing shibao 1916b – “Nü shifan chuangban yan jiu zizhi hui zhi xian sheng” [Women’s teacher training institute heralds the establishment of a smoke and alcohol self-cure association]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 April 1916, 4.

Shengjing shibao 1916c – “Si yu mafei” [Dead from morphine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 December 1916, 5.

Shengjing shibao 1917 – “Mafei wei lu” [The dead end of morphine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 January 1917, 5.

Shengjing shibao 1919 – “Yu zhi yan jiu jie jiekuan guan” [My point of view on borrowing money for opium and alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 September 1919, 1.

Shengjing shibao 1920 – Manshu [Manchuria] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 June 1920, 8.

Shengjing shibao 1921a – Hei [Black] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 July 1921, 3.

Shengjing shibao 1921b – You’ni’en [Union] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 July 1921, 3.

Shengjing shibao 1922 – Wanling fenghan hugu jiu [Cold Souls Tiger Bone Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 8 December 1922, 8.

Shengjing shibao 1924 – “Yan xun zhifu” [Opium patrol uniforms]. Shengjing shibao [Shengjing times], 21 August 1927, 5.

Shengjing shibao 1925a – Anqimaoqin ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 September 1925, 8.

Shengjing shibao 1925b – Da yang [Big Sun] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 May 1925, 8.

Shengjing shibao 1926 – You’ni’en [Union] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 May 1926, 8.

Shengjing shibao 1930a – Dongbei jieyan [Northeast Quit Smoking] Hospital ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 June 1930, 9.

Shengjing shibao 1930b – “Jie yan xisheng” [Quit smoking sacrifice]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 November 1930, 5.

Shengjing shibao 1930c – Jin Long. “Yapian yin zhi yanjiu” [Opium addiction research]. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 January 1930, 9.

Shengjing shibao 1930d – Jin Long. “Yapian yin zhi yanjiu” [Opium addiction research]. Shengjing shibao [Shengjing times], 12 January 1930, 9.

Shengjing shibao 1930e – Jin Long. “Yapian yin zhi yanjiu” [Opium addiction research]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 January 1930, 5.

Shengjing shibao 1930f – Jin Long. “Yapian yin zhi yanjiu” [Opium addiction research]. Shengjing shibao [Shengjing times], 14 January 1930, 9.

Shengjing shibao 1931a – “Datong gongsuo quan jie yan jiu” [Datong government office persuades to quit smoking and drinking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 August 1931, 5.

Shengjing shibao 1931b – “Jiu lun” [Discussion of alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 9 April 1931, 3.

Shengjing shibao 1931c – “Yapian xiao maisuo jie genü zhao ji ke” [Small opium retail outlets use singing girls to attract guests]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 June 1931, 5.

Shengjing shibao 1932a – “Qingzhu chengren Manzhouguo” [Celebrate the recognition of Manchukuo]. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 September 1932, 6.

Shengjing shibao 1932b – “Rensheng benneng de kuaile bu ru yangyuan daiqi zi yong” [Life’s instinctual happiness is not as good as nourishment about to increase]. Shengjing shibao [Shengjing times], 22 November 1932, 8.

Shengjing shibao 1932c – “Ruosu chengfen you tianran zucheng” [Basic Element ingredients are natural compositions]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 November 1932, 8.

Shengjing shibao 1932d – “Ruosu zhi renshou fangfa” [Basic Element’s workforce method]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 November 1932, 8.

Shengjing shibao 1932e – “Wangdao yao gong ke yun weida” [You may say the efficacy of the Kingly Way medicine is mighty]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 November 1932, 8.

Shengjing shibao 1932f – “Zengjin jingli hulihua yundong” [A rational movement to promote energy]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 November 1932, 8.

Shengjing shibao 1932g – Zhenhua yiyuan [China Rise with Force and Spirit Hospital]. “Jie yan” [Quit smoking] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 January 1932, 1.

Shengjing shibao 1933a – “Jiu jin kai hou, Mei jing qiguan” [After Prohibition ended, the American environment has strange vision]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 April 1933, 3.

Shengjing shibao 1933b – “Lingmaisuo quxiao nü zhaodai” [Opium retail outlets abolish hostesses]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 December 1933, 4.

Shengjing shibao 1933c – “Mafei zhi hai” [The harm of morphine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 December 1933, 4.

Shengjing shibao 1933d – “Meiguo jiujin chong kai hou” [After American Prohibition began]. Shengjing shibao [Shengjing times], 22 February 1933, 3.

Shengjing shibao 1933e – “Nü zhaodai quxiao hou, yan guan za shou daji: Dong Guxuan lingxian chengqing zhong” [After hostesses were banned, opium dens were struck down: Dong Guxuan took a leading role in applying to the authorities for approval]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 December 1933, 4.

Shengjing shibao 1933f – “Nü zhaodai shi ye hou, ji han jiaobo, shang yi er ci huyu” [After hostesses lose their profession, hunger and cold together compel them to yet propose a second appeal]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 December 1933, 4.

Shengjing shibao 1933g – “Ri jin jiu tongmeng paiyuan lai Man” [The Japanese Prohibit Alcohol Alliance members come to Manchukuo]. Shengjing shibao [Shengjing times], 8 September 1933, 4.

Shengjing shibao 1933h – “Riben pijiu jie: Shengchan jizeng” [Japanese beer world: Production increases]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 August 1933, 7.

Shengjing shibao 1934a – “Jiu luo, liang zhang, shui zhong” [Alcohol down, grains rise, taxes heavy]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 October 1934, 9.

Shengjing shibao 1934b – “Nü zhaodai ai yun: Bu jing yan guan zhi fan guan, yi jiang shou chedi qudi” [Hostesses have bad luck: Not only banned in opium dens but immediately in restaurants, also will eventually be completely banned]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 January 1934, 4.

Shengjing shibao 1934c – Puluojiabing ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 June 1934, 14.

Shengjing shibao 1934d – “Qudi yapian lingmaisuo: Nü zhaodai zhi wengao” [Banned in the opium retail outlets: Proclamation of the hostesses]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 February 1934, 3.

Shengjing shibao 1934e – Xian you [Virtuous Friend] and Ju quan [Chrysanthemum Spring] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 June 1934, 8.

Shengjing shibao 1934f – Xian you [Virtuous Friend] and Ju quan [Chrysanthemum Spring] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 July 1934, 3.

Shengjing shibao 1935a – “Jiu, yanjuan, cha neng qi xueyagao yu jingli: Shenghuo zhi guanxi” [Alcohol, rolled tobacco, and tea can raise high blood pressure and energy: The relationship with life]. Shengjing shibao [Shengjing times], 31 January 1935, 5.

Shengjing shibao 1935b – “Jiu shui fa gongbu” [Alcohol tax law proclamation]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 July 1935, 2.

Shengjing shibao 1935c – “Lingmaisuo nü zhaodai: Ji qin, ji zong – shi wei quidi!” [Opium retail outlet hostesses: Several times captured, several times set free – the socalled ban!]. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 March 1935, 7.

Shengjing shibao 1935d – “Lingmaisuo qing huifu nü zhaodai you bei bo” [Opium retail outlets’ pleas to resume hostesses were refuted]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 November 1935, 4.

Shengjing shibao 1935e – “Nü zhaodai jian ying fu ye, yin chu cha jin” [Hostesses holding jobs as a side business, should be quickly investigated and forbidden]. Shengjing shibao [Shengjing times], 14 July 1935, 11.

Shengjing shibao 1935f – “Nü zhaodai kai hui fandui na juan” [Hostesses hold a meeting to oppose paying contributions]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 December 1935, 12.

Shengjing shibao 1935g – Ouzika gaoliang jiu er’shi wu hao de jiu [Gaoliang Vodka Alcohol, Brand No. 25] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 12 February 1935, 3.

Shengjing shibao 1935h – “Sikai yan guan qiangjian yanke: Shaonü zao roulin” [The rape of a guest in a private opium den: A young girl meets with devastation]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 August 1935, 2.

Shengjing shibao 1935i – “Wuye gong yin jiuzui dongwu” [Drinking until midnight, start a fight]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 January 1935, 4.

Shengjing shibao 1935j – “Yan guan nü zhaodai shangfeng baisu: Wushun dangju yinhe bu gan?” [Opium den hostesses corrupt public morals: Wushun authorities – why can’t they ban them?] Shengjing shibao [Shengjing times], 3 August 1935, 11.

Shengjing shibao 1935k – “Yan hai tan” [Discussion of the harm of smoke]. Shengjing shibao [Shengjing times], 16 March 1935, 7.

Shengjing shibao 1936a – “Fangzhi yapian zhong du yu yancao jiejue zhi kutong” [Defend against the pain of opium poison and tobacco withdrawal]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 January 1936, 10.

Shengjing shibao 1936b – “Chengxiang shu na si yanguan” [Chengxiang office takes firm hold of private opium dens]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 September 1936, 12.

Shengjing shibao 1936c – “Jiu hou wude, ou bi renming” [After drinking, no morality, beats and drives out person]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 October 1936, 12.

Shengjing shibao 1936d – “Maijiu shiye zhi hua qi: Nanbei Manzhou zhi daibiao Fengtian ji Ha shi” [Planning stage of the beer business: The representative cities of south and north Manchuria, Fengtian and Harbin]. Shengjing shibao [Shengjing times], 8 December 1936, 12.

Shengjing shibao 1936e – “Niangjiu gongye zhi jingsui” [The quintessence of the fermented alcohol business]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 June 1936, 13.

Shengjing shibao 1936f – Nie’ou’moxi’en [Neo-Mohyn] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 12 June 1936, 10.

Shengjing shibao 1936g – “Shuzhang zhao ji lingmaisuo huiyi” [Director calls for meeting with retail stores]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 September 1936, 12.

Shengjing shibao 1936h – “Xu Biyun deng qiman li lian, nü zhaodaimen ye jiang ying zhi, dasa fengjing de liang chun shi” [Xu Biyun, awaiting the time contracted to depart Dalian: Hostesses will soon be disappearing: Big murder scenery, two events]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 April 1936, 3.

Shengjing shibao 1936i – “Yin jiu mei shi shu duan shou ming” [Consuming alcohol and good food can shorten your life]. Shengjing shibao [Shengjing times], 7 January 1936, 10.

Shengjing shibao 1936j – Yong Boping. “Yapian yu renti, xu” [Opium and the human body, continued]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 August 1936, 9.

Shengjing shibao 1937a – Bao jing [Precious Mirror] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 November 1937, 11.

Shengjing shibao 1937b – Boji yiyuan [Rich Aid Hospital] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 9 July 1939, 2. “Bujiu yapian yin suozhi zhuzheng you ke jianqing jieyan de kutong” [Mend and save opium addicts from their sickness and lighten the quit smoking pain]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 June 1937, 10.

Shengjing shibao 1937c – “Hao jiu de ren wei shenme bu ai chi tian de?” [Why don’t people who are fond of alcohol like to eat sweet things?]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 January 1937, 5.

Shengjing shibao 1937d – Hong xing [Red Star] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 July 1937, 8.

Shengjing shibao 1937e – Hugu huashe yaojiu [Tiger Bone, Flower Snake Medicinal Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 October 1937, 6.

Shengjing shibao 1937f – “Jiu hou wude hu qiangqiang hu: Bai Linfu chu tuxing shi nian” [After drinking, no morality rob by force: Bai Lingfu sentenced to prison for ten years]. Shengjing shibao [Shengjing times], 12 November 1937, 2.

Shengjing shibao 1937g – “Jiu zui shenye gui jia: Zhuchu fa qi you nü” [In the deep of the night, a drunk returns home and chases out his original wife and young daughter]. Shengjing shibao [Shengjing times], 31 May 1937, 3.

Shengjing shibao 1937h – “Qifo’a’nadunai: Jiu se zhi cheng” [Tijuana: Alcohol-coloured city]. Shengjing shibao [Shengjing times], 15 May 1937, 6.

Shengjing shibao 1937i – “Yan jiu qunian shengchan liang” [Last year’s production of tobacco and alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 31 March 1937, 7.

Shengjing shibao 1937j – “‘Yi bei jiu jie qian chou,’ danshi zheyang shihou, qing nin bu yao yin jiu” [‘One cup of alcohol can relieve a thousand worries,’ but in these times please do not drink alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 18 July 1937, 5.

Shengjing shibao 1938a – “Fu qiaohui kaishi jin jiu yundong” [Women’s society starts a prohibit alcohol movement]. Shengjing shibao [Shengjing times], 3 September 1938, 5.

Shengjing shibao 1938b – “Jie yan geyao” [Quit smoking ballad]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 November 1938, 4.

Shengjing shibao 1938c – “Jiu ke wuli nao” [Drunkard is a nuisance]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 October 1938, 5.

Shengjing shibao 1938d – “Pang!” [Fat!]. Shengjing shibao [Shengjing times], 22 April 1938, 3.

Shengjing shibao 1938e – Shen rong hugu yanshou jiu [Ginseng, Antler, Tiger Bone Prolong Life Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 21 July 1938, 3.

Shengjing shibao 1938f – “Yinzhe denglu jiang jiezhi” [Addict registry about to be cut off]. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 June 1938, 9.

Shengjing shibao 1939a – “Jie yan qike da mayao zhen” [Quit smoking should not involve morphine injections]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 October 1939, 4.

Shengjing shibao 1939b – “Putaojiu yu putaojiu zhi shuo” [Grape wine and talk of grape wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 April 1939, supplement.

Shengjing shibao 1939c – Zhenhua yiyuan [China Rise with Force and Spirit Hospital] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 9 July 1939, 2.

Shengjing shibao 1940a – “Chedi yapian duanjin” [Thoroughly prohibit opium]. Shengjing shibao [Shengjing times], 1 March 1940, 2.

Shengjing shibao 1940b – “Duanjin zhengce jiji” [Vigorous prohibition policy]. Shengjing shibao [Shengjing times], 1 July 1940, 2.

Shengjing shibao 1940c – “Huo baobei: Tianmi de wen” [Live baby: Sweet kiss]. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 June 1940, 5.

Shengjing shibao 1940d – Itō Ryōichi. “Yinzhe zhiliao zhi genben linian, si” [The basic theory of curing addicts, four]. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 December 1940, 8.

Shengjing shibao 1940e – “Ji shi kangsheng yuan da gexin” [Jilin city Healthy Life Institute innovation]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 May 1940, 4.

Shengjing shibao 1940f – “Jie yin zhi huanxin zuotan hui, er” [Exultant Forum on Resolving Addiction, two]. Shengjing shibao [Shengjing times], 22 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940g – “Jie yin zhi huanxin zuotan hui, san” [Exultant Forum on Resolving Addiction, three]. Shengjing shibao [Shengjing times], 23 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940h – “Jie yin zhi huanxin zuotan hui, si” [Exultant Forum on Resolving Addiction, four]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940i – “Jie yin zhi huanxin zuotan hui, yi” [Exultant Forum on Resolving Addiction, one]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940j – “Jiu, yanpao, tangtou: Suitong shuilu tigao jiage, ershi ba qian suo zhe buxu zhangti” [Alcohol, tobacco, and sugar: Following taxes, prices rise: Those before the 28th are not allowed to raise prices]. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 December 1940, 7.

Shengjing shibao 1940k – “Paichu yapian mayao liudu” [Eliminate the pernicious influence of opium and morphine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940l – “Wei baoquan jiu lei, shi shi xuke ji” [To protect various kinds of alcohol, implementation of permit system]. Shengjing shibao [Shengjing times], 28 December 1940, 7.

Shengjing shibao 1940m – “Yan, jiu, cha, xiangliao gei ni de haochu?” [Smoke, alcohol, tea, and perfume give you a benefit?]. Shengjing shibao [Shengjing times], 12 October 1940, 4.

Shengjing shibao 1940n – “Yan, jiu, cha yu jiankang de yinxiang” [The influence of tobacco, alcohol, and tea on health]. Shengjing shibao [Shengjing times], 9 January 1940, 2.

Shengjing shibao 1940o – “Yinzhe fuyin” [Glad tidings for addicts]. Shengjing shibao [Shengjing times], 24 May 1940, 4.

Shengjing shibao 1940p – Yong Shanqi. “Jin yan judu zhi juti fangce, qi” [Concrete directives for banning smoking and refusing poison, seven]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 December 1940, 8.

Shengjing shibao 1940q – Yong Shanqi. “Jin yan judu zhi juti fangce, xu” [Concrete directives for banning smoking and refusing poison, continued]. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 December 1940, 8.

Shengjing shibao 1940r – “Zi su ri: Jiu zheng ainao lixing jieyue, yan jin yan jiu du” [Self-respect time: Solemnly encouraging economizing: A serious ban on smoking, alcohol, and gambling]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 January 1940, 4.

Shengjing shibao 1941a – “Jiu shou wai jiu yingxiang: Jiu jia yi pi zai pi” [Alcohol influenced by nonlocal alcohol: Alcohol prices lower again and again]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 July 1941, 6.

Shengjing shibao 1941b – “Jiu wei xing Ya zhi di” [Alcohol is the enemy of a prospering Asia]. Shengjing shibao [Shengjing times], 2 September 1941, 7.

Shengjing shibao 1941c – “Jiu yu shensi” [Alcohol and development of the state of mind]. Shengjing shibao [Shengjing times], 26 February 1941, 3.

Shengjing shibao 1941d – “Nü yinzhi: Xing xing ba!” [Female addicts: Wake up!]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 September 1941, 5.

Shengjing shibao 1941e – “Pijiu peiji fangfa gaishan: Yi minzhong xuyong wei zhudian” [Beer ration method improvements: The main point is the needs of the common people]. Shengjing shibao [Shengjing times], 1 July 1941, 5.

Shengjing shibao 1941f – “Qudi de juewu” [Understanding the ban]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 April 1941, 7.

Shengjing shibao 1941g – “Xiang guomin zhuwei ji ju hua” [A few words to citizens]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 April 1941, 7.

Shengjing shibao 1941h – “Xin shui fa shi yi, di’jiu” [New tax laws explanation, part nine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 10 September 1941, 1.

Shengjing shibao 1941i – “Zhengli yinzhe suqing si yan guan: Wei jin yan zhengci de yaowu, Yu Sheng, weisheng chuzhang fabiao tanhua” [Straighten out addicts, eliminate private opium dens: Important items for the government policies of prohibiting opium, Yu Sheng, section chief of the hygiene department, publishes a statement]. Shengjing shibao [Shengjing times], 2 September 1941, 11.

Shengjing shibao 1941j – “Zhuyi!! Yan du, jiu du, cha du: Yingdang zenyang jiuzhi” [Attention!! You ought to know how to cure tobacco poison, alcohol poison, and tea poison]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 April 1941, 4.

Shengjing shibao 1942a – “‘Ci Liu Ling’: Zui jiu shou fu chi yi nu jiu huazuo diaosigui” [‘Female Liu Ling’: Intoxicated and reprimanded by husband, suddenly angry and becomes a hung dead ghost]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 February 1942, 4.

Shengjing shibao 1942b – “Funü yin jiu yingxiang ertong jiankang” [Women who drink alcohol influence children’s health]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 January 1942, 2.

Shengjing shibao 1942c – “Xuanming ahpian duanjin guoce” [Announcing the opium prohibition national policy]. Shengjing shibao [Shengjing times], 27 August 1942, 2.

Shengjing shibao 1943a – “Jiu yu yousheng zhi guanxi” [The relationship between alcohol and eugenics]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 April 1943, 4.

Shengjing shibao 1943b – “Shoudu jinyan xuanchuan dahui” [Capital city forbid opium publicity meeting]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 April 1943, 4.

Shengjing shibao 1944 – “Kangsheng yuan Daode hui hezuo” [Cooperation between Healthy Life Institutes and the Morality Society]. Shengjing shibao [Shengjing times], 15 September 1944, 2.

Shenyang 1993 – Shenyang shi Lao long kou jiuchang bianzuan bangongshi, ed. Shenyang shi Lao long kou jiuchangzhi [Shenyang city’s Lao long kou (Old Dragon Mouth) wine factory records]. Shenyang: Shenyang chubanshe, 1993.

Shi 2000 – Shi Zhizi. “Ou’gan ou’ji bingyu tan” [A discussion of occassional feelings, occassional memories]. Xin qingnian [New youth] October (1937). Reprinted in Qian Liqun, ed., Zhongguo lunxianqu wenxue daxi: Pinglun juan [Compendium of the literature of China’s enemy-occupied territories: Volume of commentary], 390–94. Nanling, Guangxi: Guangxi jiaoyu chubanshe, 2000.

Shu 1944 – Shu Shi. “Zui” [Intoxication]. Qingnian wenhua [Youth culture] 2, 6 (1944): 42–43.

Su 1941 – Su Jianxun. “Yinshi” [Addicts]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 October 1941, 8.

Takeo 1906a – Takeo Akiyoshi. “Jie yan baihua” [Plain talk about quitting smoking]. Shengjing shibao [Shengjing times], 13 October 1906, 2.

Takeo 1906b – Takeo Akiyoshi. “Jie yan baihua, xuqian” [Plain talk about quitting smoking, continued]. Shengjing shibao [Shengjing times], 14 October 1906, 2.

Tsai 2005 – Tsai Yu. “Cong yin jiu dao ziran: Yi Tao shi wei hexin tantao” [From drinking to nature: A study on the poetry of Tao Yuan-Ming]. Taida zhongwen xuebao [National Taiwan University Chinese journal] (22 June 2005): 223–68.

Wang 1991 – Wang Chengli. Zhongguo Dongbei lunxian shisi nian shi gangyao [Compendium of the fourteen-year history of the Northeast of China’s enemy occupation]. Beijing: Zhongguo da bai liao chuan shu chubanshe, 1991.

Wang 1940 – Wang Dashan. “Jin yan ganyan” [Ban smoking heartfelt words]. Shengjing shibao [Shengjing times], 5 December 1940, 8.

Wang 1934 – Wang Luo. “Manzhouguo zhi yapian zhidu, di’er pian” [The Manchukuo opium system, part two]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 12, 12 (1934): 482–92.

Wang 1941 – Wang Shaoxian. “Wo guo jin zheng gaikuang” [Survey of my country’s prohibit opium policy]. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 March 1941, 8.

Wang 1935 – Wang Shigong. “Fengtian shi yapian yinzhe tongji de guancha” [Survey of Fengtian city opium addicts’ statistics]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 13, 3 (1935): 85–98.

Wang 1936 – Wang Shigong. “Manzhouguo yapian wenti, di’yi: Fengtian shi yishi jiangxihui tebie jianyan yanchi” [The Manchukuo opium question, part one: Fengtian city medical doctor conference special speech draft]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 December 1936, 5.

Wang 1993 – Wang Xianwei. “Jin yan zhengce de qipian xing” [The fraudulent nature of the smoking prohibition]. In Sun Bang, ed., Jingji lüeduo [Plundering the economy], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 4, 709–13. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Wei 1942 – Wei Cheng. “Kuilan de du shi” [The festering, poisoned tongue]. Qilin [Unicorn], July 1942, 142–49.

Wei 1943 – Wei Zhonglan. “Xin Zhongguo nüxing de dongjing” [Sounds of the new Chinese women’s movement]. Qingnian wenhua [Youth culture] 1, 3 (1943): 33–35.

Wen 2010 – Wen Long, ed. Zhongguo jiu dian [Chinese alcohol code]. Changchun: Jilin chuban jituan youxian guiren gongsi, 2010.

Wu 1941 – Wu Lang. “Women de wenxue de shiti yu fangxiang” [The substance and direction of our literature], Daban Huawen meiri [Chinese Osaka daily], 15 January 1941. Reprinted in Qian Liqun, ed., Zhongguo lunxianqu wenxue daxi: Pinglun juan [Compendium of the literature of China’s enemy-occupied territories: Volume of commentary], 395–401. Nanling, Guangxi: Guangxi jiaoyu chubanshe, 2000.

Wu 1939 – Wu Ying. “Gui” [Deceit]. In Liang ji [Two extremes], 93– 105. Xinjing: Wenyi conghan hanxinghui, 1939.

Wu 1942 – Wu Ying. “Jiu li chunhou” [Alcohol’s strength is rich]. Qilin [Unicorn], September 1942, 26.

Xiang 1935 – Xiang Naixi. “Jie yan yu jie yan yao” [Quit smoking and quit smoking medicine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 22 October 1935, 9.

Xiang 1937a – Xiang Naixi. “Manxing mayao zhong duzhe xinli de guancha, qi’er” [Survey of the psychology of chronic morphine drug users, part two]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 15, 9 (1937): 498–5 1 1.

Xiang 1937b – Xiang Naixi. “Xiandai Hanyi suo yong zhi jieyan fang” [Modern Chinese medicine methods of quitting smoking]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 15, 8 (1937): 441–64.

Xiao 1942 – Xiao Ling. “Tan jiu yu tang” [Discussion of alcohol and sugar]. Qilin [Unicorn], January 1942, 151.

Xiao 1944 – Xiao Song. “Yiwenjia gankuai wuzhuang qilai” [Writers and artists militarize quickly]. Qilin [Unicorn], November 1944, 48.

Xin Manzhou 1941 – “Xin guomin yundong de quchu yapian zuotanhui” [New citizens’ movement to get rid of opium forum]. Xin Manzhou [New Manchuria], August 1941, 26–31.

Xin qingnian 1939 – “Fengtian jieyansuo fangwen ji” [Notes on an interview at the Fengtian Quit Smoking Centre]. Xin qingnian [New youth] 8, 5 (1939): 10–13.

Xu 1941 – Xu Bochun. “Tiantang de kangsheng yuan” [The heavenly Healthy Life Institute]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 April 1941, 8.

Xu, Huang 1995 – Xu Naixiang and Huang Wanhua. Zhongguo kangzhan shiqi lunxianqu wenxue shi [History of the literature of the enemy-occupied territories during China’s war of resistance]. Fuzhou: Fujian jiaoyu chubanshe, 1995.

Xuan 2006 – Xuan Bingshan. Minjian yinshi xisu [Popular food and drink customs]. Beijing: Zhongguo shehui chubanshe, 2006.

Yamada 2002 – Yamada Goichi. Manshūkoku No Ahensenbai [Opium monopoly in Manchuria]. Tokyo: Kyuko Shoen, 2002.

Yang, An 1993 – Yang Chaohui and An Linhai. “Wei Man shiqi de Rehe yapian” [Rehe opium during the bogus Manchukuo era]. In Sun Bang, ed., Wei Man wenhua [Bogus Manchukuo culture], in Wei Man shiliao congshu [Collection of historical materials on bogus Manchukuo], 10 vols., vol. 6. Changchun: Jilin renmin chubanshe, 1993.

Yang – Yang Jun. “Dongbeiren yu dongbei jiu wenhua” [Northeasterners and Northeast alcohol culture]. http://tieba.baidu.com/ (дата обращения: 18.06.2022).

Yang 1943 – Yang Xu. “Zui” [Intoxication]. In Luoying ji [Collection of fallen petals], 124–25. Xinjing: Kaiming tushu gongsi, 1943.

Yang 1944a – Yang Xu. “Gongkai de zuizhuang” [Open indictment]. In Wo de riji [My diary], 89–113. Xinjing: Kaiming tushu gongsi, 1944.

Yang 1944b – Yang Xu. “Laomazi riji” [Nanny’s diary]. In Wo de riji [My diary], 34–48. Xinjing: Kaiming tushu gongsi, 1944.

Yangming 1935a – Yangming jiu [Life Support Wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 4 October 1935, 3.

Yangming 1935b – Yangming jiu [Life Support Wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 December 1935, 13.

Yangming 1937 – Yangming jiu [Life Support Wine]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 June 1937, 12.

Yangming 1943 – Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Qilin [Unicorn], August 1943, 4.

Yao 1935 – Yao Jibin. “Weisheng: Jiu de duhai (xia)” [Hygiene: The poisonous harm of alcohol (second)]. Shengjing shibao [Shengjing times], 15 March 1935, 9.

Yao 1948 – Yao Jibin. Jiankang zhi dao [The Path of Health]. Shenyang: Yao Shi yiyuan, 1948.

Ye 1941 – Ye Fengsheng. Yangming jiu [Life Support Wine] ad. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 February 1941, 5.

Ye 1989 – Ye Li. “San ren” [Three people]. In Hua zhong [Flower tomb]. Xinjing: Zhushi huishe dadi tushu gongsi, 1944. Reprinted in Liang Shanding, ed., Zhuxin ji [Candlewick collection], 254–68. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1989.

Ye Xing 1941 – Ye Xing. “Jiu yu nüren” [Wine and women]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 November 1941, 7.

Yi 2007 – Yi Bi. “Jiu min zhong zhong” [A variety of alcohol people]. In Li Tongfeng and Zou Changshun, eds., Jiu zhi yun [The charm of alcohol], 105–7. Shenyang: Liaohai chubanshe, 2007.

Yi 1938 – Yi Chi. “Guanyu wo de chuangzuo” [Concerning my creative work]. In Hua yue ji [The flower moon collection]. Xinjing: Yishu yanjiu hui, 1938. Reprinted in Zhang Yumao, ed., Dongbei xiandai wenxue daxi, 1919–49: Sanwen juan [Compendium of modern north-eastern literature, 1919–49: Volume of prose], 14 vols., vol. 10, 729–32. Shenyang: Shenyang chubanshe, 1996.

Yi 1933 – Yi Mei. “Jiu yu ji” [Alcohol and prostitutes]. Shengjing shibao [Shengjing times], 11 May 1933, 9.

Yi 1994 – Yi Yuan, ed. Jiu mo: Jiu fengqing xiaopinji [Alcohol mystics: Collection of essays on amorous feelings for alcohol]. Taibei: Yeqiang chuban, 1994.

Yi Xi 1933 – Yi Xi. “Jiu de ziwei” [The taste of alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 February 1933, 3.

Yin 1938 – Yin. “Tan yin jiu” [Discussion of drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 29 May 1938, 4.

Yin 2008 – Yin Zhengping. “‘Zui’e zhi hua’ zai Dongbei – Riben zai Dongbei shixing de yan du zhengci” [The “pattern of crime” in the Northeast: Japan’s implementation in the Northeast of an opium poison policy]. 2008. http://www.minge.gov.cn/ (дата обращения: 18.06.2022).

Ying 1941 – Ying. “Quan fuqin jinyan shu” [Persuade father to quit smoking letter]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 October 1941, 8.

Ying 2006 – Shangguan Ying. “Zhang Chunyuan he Hua zhong hen” [Zhang Chunyan and Flowers among the Hate]. In Dongbei lunxian qu wenxue shihua [Talking about the literary history of the Northeast enemy-occupied area], 149–51. Changchun: Changchun shi zhengxie wenshi ziliao weiyuanhui, 2006.

Yong 1936 – Yong Boping. “Yapian yu renti” [Opium and the human body]. Shengjing shibao [Shengjing times], 25 August 1936, 9.

Yong 1940 – Yong Shanqi. “Jin yan judu zhi juti fangce, si” [Concrete directives for banning smoking and refusing poison, four]. Shengjing shibao [Shengjing times], 17 October 1940, 5.

You 1933 – You You. “Mingri huang hua” [Tomorrow’s yellow flower]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 5–14. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Yu 1933 – Ping shi yi zhaodai. “Women de jianglai” [Our future]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 48–51. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Yu 1987 – Yu Lei. “Ziliao” [Data]. Dongbei wenxue yanjiu shiliao [Historical research materials of northeastern literature] 6 (1987): 171–81.

Yu 1940 – Yu Li. “Funü xiyan zhi hai” [The harm of women’s smoking]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 2.7 (1940): 3–5.

Yu 2002 – Yu Xuebin. Dongbei zhaohuang [Old signboards of the Northeast]. Shanghai: Shanghai shudian chubanshe, 2002.

Yu 1933 – Yu Zhizhu, ed. Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection]. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Yue 1941 – Yue Ai. “Jin yan lun” [Discussion of opium prohibition]. Shengjing shibao [Shengjing times], 3 October 1941, 5.

Zhai 1929 – Zhai Wenxuan. “Ji cheng fujian” [Memorial plan attachment]. Fengtian guomin gongbao [Fengtian national bulletin], 24 April 1929, 1 5– 16.

Zhang 1944 – Zhang Chunyuan. Hen zhong hua [Flowers among the hate]. Fengtian: Guandong shuju chubanshe, 1944.

Zhang 1935 – Zhang Feng. “Yin jiu xianhua” [Chatting about drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 6 December 1935, 8.

Zhang 1941 – Zhang Guochen. “Yaowuxue shiye zhong de yapian” [Opium in the view of pharmacology]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchukuo] 3.4 (1941): 6–13.

Zhang 2008 – Zhang Huinuan. Beifang shaoshu minzu de jiu wenhua [Northern national minority alcohol culture]. Huhhot: Nei Menggu daxue chubanshe, 2008.

Zhang 1939 – Zhang Jiyou. “Yapian” [Opium]. Jiankang Manzhou [Healthy Manchuria] 1.3 (1939): 12–14.

Zhang Nianhui 1941 – Zhang Nianhui. “Jie yan si ji ge” [Four seasons of quitting smoking song]. Shengjing shibao [Shengjing times], 20 April 1941, 8.

Zhao 1934 – Zhao Kuiru. “Dongtian de mafei ke” [Winter morphine wanderer]. Shengjing shibao [Shengjing times], 25 February 1934, 5.

Zhao 1940 – Zhao Min. “Yapian duanjinzhe tiyan ji” [Personal notes on abstaining from opium]. Shengjing shibao [Shengjing times], 19 December 1940, 8.

Zheng 1936 – Zheng Zhi. “Nü zhaodai de shouce” [A hostess handbook]. Shengjing shibao [Shengjing times], 21 January 1936, 5.

Zhi 1937 – Zhi Jing. “Tan yin jiu” [Discussion of drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 30 July 1937, 4.

Zhi 1989 – Zhi Yuan. “Bai tenghua” [White vine flower]. Huawen Daban meiri [Chinese Osaka daily], 1943. Reprinted in Liang Shanding, ed., Zhuxin ji [Candlewick collection], 349–62. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1989.

Zhi Xing 1937 – Zhi Xing. “Jiu yu tianzhen” [Alcohol and innocence]. Shengjing shibao [Shengjing times], 23 May 1937, 9.

Zhizhu 1933 – Zhizhu. “Xie zai qian ye” [Writing on the front page]. In Yu Zhizhu, ed., Nü zhaodai quan ji [Hostess complete collection], 4. Tianjin: Lanhua guanggao she, 1933.

Zhong 1935 – Zhong Xin. “Tan yin jiu” [Discussion of drinking alcohol]. Shengjing shibao [Shengjing times], 25 August 1935, 5.

Zhou 1994a – Zhou Zuoren. “Mazui li zan” [Praise for anaesthesia]. In Yi Yuan, ed., Jiumo: Jiu fengqing xiaopinji [Alcohol mystics: Collection of essays on amorous feelings for alcohol], 22–25. Taibei: Yeqiang chuban, 1994.

Zhou 1994b – Zhou Zuoren. “Tan jiu” [Talk alcohol]. In Yi Yuan, ed., Jiumo: Jiufengqing xiaopinji [Alcohol mystics: Collection of essays on amorous feelings for alcohol], 18–21. Taibei: Yeqiang chuban, 1994.

Zhu 1933 – Zhu Jiqing. “Canjia Meiguo gonggong weisheng xuehui di’liushi ci nianhui gan yan” [Moving words on participating in the American Public Health Association’s 60th annual meeting]. Dongfang yixue zazhi [Far Eastern medical journal] 11, 1 (1933): 18–31.

Zhu 2004 – Zhu Ruimei. Yin jiu qudian [Interesting quotations on drinking alcohol]. Taipei: Shixueshe chuban gufen youxian gongsi, 2004.

Zhu 1945 – Zhu Ti. “Yuantian de liuxing” [A shooting star in a faraway sky]. Xin chao [New tide] 1, 7 (1943). Reprinted in Ying [Cherry], 82–98. Xinjing: Guomin tushu zhushi huishe, 1945.

Zuo 1945 – Zuo Di. “Meiyou guang de xing” [A lustreless star], Chuangzuo liancong [Creative collection], February 1945, reprinted in Liang Shanding, ed., Changye yinghuo [Fireflies of the long night] (Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1986), 436–56. Shenyang: Chunfeng wenyi chubanshe, 1986.

Источники на английском языке

Amleto 1938— Amleto, Vespa. Secret Agent of Japan: A Handbook to Japanese Imperialism. London: Victor Gollancz, 1938.

Armstrong 1998 – Armstrong, David E. Alcohol and Altered States in Ancestor Veneration Rituals of Zhou Dynasty China and Iron Age Palestine. Lewiston, NY: Edwin Mellen, 1998.

Assemblies of God 1937 – Assemblies of God, Foreign Missions Department. Gospel Rays in Manchoukuo. Springfield, MO: Assemblies of God, 1937.

Bakich 2012 – Bakich, Olga. “Did You Speak Harbin Sino-Russian.” Itinerario 35.3 (March 2012): 23–36.

Barlow 1991 – Barlow, Tani. “Theorizing Woman: Funü, Guojia, Jiating.” Genders 10 (1991): 132–60.

Barnhart 1987 – Barnhart, Michael A. Japan Prepares for Total War: The Search for Economic Security, 1919–41. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1987.

Baumler 2007 – Baumler, Alan. The Chinese and Opium under the Republic: Worse than Floods and Wild Beasts. Albany: State University of New York Press, 2007.

Bello 2005 – Bello, David Anthony. Opium and the Limits of Empire: Drug Prohibition in the Chinese Interior, 1729–1850. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005.

Benedict 2011 – Benedict, Carol. Golden-Silk Smoke: A History of Tobacco in China, 1550–2010. Berkeley: University of California Press, 2011.

Bix 1972 – Bix, Herbert. “Japanese Imperialism and the Manchurian Economy, 1900–31.” China Quarterly 51 (1972): 425–43.

Borovy 2005 – Borovy, Amy. The Too-Good Wife: Alcohol, Codependency, and the Politics of Nurturance in Postwar Japan. Berkeley: University of California Press, 2005.

Brook, Wakabayashi 2000 – Brook, Timothy, and Bob Tadashi Wakabayashi. “Introduction: Opium’s History in China.” In Timothy Brook and Bob Tadashi Wakabayashi, eds., Opium Regimes: China, Britain, and Japan, 1839–1952, 1–29. Berkeley: University of California Press, 2000.

Brook, Wakabayashi 2000 – Brook, Timothy, and Bob Tadashi Wakabayashi. Opium Regimes: China, Britain, and Japan, 1839–1952. Berkeley: University of California Press, 2000.

Bufo 1979 – Bufo Yamamuro. “Notes on Drinking in Japan.” In Mac Marshall, ed., Beliefs, Behaviors, and Alcoholic Beverages: A Cross-Cultural Survey, 270–77. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1979.

Bunting 2011 – Bunting, Chris. Drinking Japan: A Guide to Japan’s Best Drinks and Drinking Establishments. North Clarendon, VT: Tuttle Publishing, 201 1.

Carstairs 2006 – Carstairs, Catherine. Jailed for Possession: Illegal Drug Use, Regulation, and Power in Canada, 1920–1961. Toronto: University of Toronto Press, 2006.

Carter 2002 – Carter, James H. Creating a Chinese Harbin: Nationalism in an International City, 1916–1932. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2002.

Chang 2002 – Chang Chiung-fang. “Two Thousand Years of Tippling.” Trans. Chris Findler. Taiwan Panorama, 7 June 2002. http://www.sino.gov.tw/ (в настоящее время ресурс недоступен).

Chang 1964 – Chang Hsin-pao. Commissioner Lin and the Opium War. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1964.

Chang 1977 – Chang, K. C. Food in Chinese Culture: Anthropological and Historical Perspectives. New Haven, CT: Yale University Press, 1977.

Chiasson 2010 – Chiasson, Blaine R. Administering the Colonizer: Manchuria’s Russians under Chinese Rule, 1918–29. Vancouver: UBC Press, 2010.

Chung 1978 – Chung, Tan. China and the Brave New World. Durham, NC: Carolina Academic Press, 1978.

Cochran 2006 – Cochran, Sherman. Chinese Medicine Men: Consumer Culture in China and Southeast Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Contemporary Manchuria 1939 – “The Brewing Industry in Manchoukuo.” Contemporary Manchuria 3.4 (1939): 63–78.

Cooper 1973— Cooper, Arthur. Li Po and Tu Fu: Poems, Selected and Translated. Harmondsworth, UK: Penguin, 1973.

Courtwright 2001 – Courtwright, David T. Forces of Habit: Drugs and the Making of the Modern World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

Culver 2009 – Culver, Annika A. “Two Japanese Avant-Garde Writers’ Views of Gender Relations and Colonial Oppression in Manchuria, 1921–31.” US-Japan Women’s Journal 37 (2009): 3–28.

Dikötter 2007 – Dikötter, Frank. Things Modern: Material Culture and Everyday Life in China. London: Hurst, 2007.

Dikötter et al. 2004 – Dikötter, Frank, Lars Laamann, and Zhou Xun. Narcotic Culture: A History of Drugs in China. Chicago, IL: University of Chicago Press, 2004.

Driscoll 2010 – Driscoll, Mark. Absolute Erotic, Absolute Grotesque. Durham, NC: Duke University Press, 2010.

Duara 2003 – Duara, Prasenjit. Sovereignty and Authenticity: Manchukuo and the East Asian Modern. New York: Rowman and Littlefield, 2003.

Eijkhoff 2000 – Eijkhoff, Pieter. “Wine in China: Its History and Contemporary Developments.” 2000. http://www.eykhoff.nl/Wine%20in%2 °China. pdf (дата обращения: 18.06.2022).

Fairchild 1907 – Fairchild, L. N. Nelson Fairchild. Boston, MA: Merry-mount, 1907.

Francks 2009 – Francks, Penelope. “Inconspicuous Consumption: Sake, Beer, and the Birth of the Consumer in Japan.” Journal of Asian Studies 68, 1 (2009): 135–64.

Gamsa 2010 – Gamsa, Mark. “Harbin in Comparative Perspective.” Urban History 37, 1 (2010): 136–49.

Gayn 1944 – Gayn, Mark. Journey from the East. New York: Alfred A. Knopf, 1944.

Gerth 2003 – Gerth, Karl. China Made: Consumer Culture and the Creation of the Nation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Gerth 2010 – Gerth, Karl. As China Goes, So Goes the World: How Chinese Consumers Are Transforming Everything. New York: Hill and Wang, 2010.

Helzer, Canino 1992 – Helzer, John E., and Glorisa J. Canino, eds. Alcoholism in North America, Europe, and Asia. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Jennings 1997 – Jennings, John M. The Opium Empire: Japanese Imperialism and Drug Trafficking in Asia, 1895–1945. London: Praeger, 1997.

Jones 1949 – Jones, F. C. Manchuria since 1931. London: Royal Institute of International Affairs, 1949.

Kang 1983 – Kang Chao. The Economic Development of Manchuria: The Rise of a Frontier Economy. Ann Arbor: Center for Chinese Studies, University of Michigan, 1983.

Kingsberg 2009 – Kingsberg, Miriam Lynn. “The Poppy and the Acacia: Opium and Imperialism in Japanese Dairen and the Kwantung Leased Territory, 1905–1945.” PhD diss., History Department, University of California at Berkeley, 2009.

Kinney 1982 – Kinney, Ann Rasmussen. Japanese Investment in Manchurian Manufacturing, Mining, Transportation and Communications, 1931–1945. New York: Garland, 1982.

Lary, Gottschwang 2000 – Lary, Diana, and Thomas R. Gottschwang. Swallows and Settlers: The Great Migration from North China to Manchuria. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000.

Lee 1992 – Lee, Chung Kyoon. “Alcoholism in Korea.” In John E. Helzer and Glorisa J. Canino, eds., Alcoholism in North America, Europe, and Asia, 247–63. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Lin, Lin 1982 – Lin Tsung-Yi and David T. C. Lin. “Alcoholism among the Chinese: Further Observations of a Low-Risk Population.” Culture, Medicine and Psychiatry 6, 2 (1982): 109–16.

Lo 1939 – Lo Cheng-Pang. “The Fight against Opium.” Pan Pacific 3, 4 (1939): 71–72.

Madancy 2003 – Madancy, Joyce A. The Troublesome Legacy of Commissioner Lin: The Opium Trade and Opium Suppression in Fujian Province, 1820s to 1920s. Cambridge, MA: Harvard University Asia Centre, 2003.

Manchoukuo 1934 – Manchoukuo: A Pictorial Record. Tokyo and Osaka: Asahi Shimbun, 1934.

Manchoukuo Yearbook 1942 – Manchoukuo Yearbook: 1941. Hsinking: Manchoukuo Yearbook Company, 1942.

Manchuria 1922 – Manchuria: Land of Opportunities. New York: South Manchuria Railway Company, 1922.

McCormack 1977 – McCormack, Gavin. Chang Tsolin in Northeast China, 1911–1928. Stanford, CA: Stanford University Press, 1977.

Meyer 1995 – Meyer, Kathryn. “Japan and the World Narcotics Traffic.” In Jordan Goodman, Paul E. Lovejoy, and Andrew Sherratt, eds., Consuming Habits: Drugs in History and Anthropology, 185–203. London: Routledge, 1995.

Meyer 1998 – Meyer, Kathryn. Webs of Smoke: Smugglers, Warlords, Spies and the History of the International Drug Trade. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1998.

Meyer 2001 – Meyer, Kathryn. “Garden of Grand Vision: Economic Life in a Flophouse Complex, Harbin, China, 1940.” Crime, Law and Social Change 36 (2001): 327–52.

Mitter 2000 – Mitter, Rana. The Manchurian Myth: Nationalism, Resistance, and Collaboration in Modern China. Berkeley: University of California Press, 2000.

Mitter 2003 – Mitter, Rana. “Evil Empire? Competing Constructions of Japanese Imperialism in Manchuria, 1928–1937.” In Li Narangoa and Robert Cribb, eds., Imperial Japan and National Identities in Asia, 1895–1945, 146–68. London: RoutledgeCurzon, 2003.

Motohiro 2000 – Motohiro Kobayashi. “Drug Operations by Resident Japanese in Tianjin.” Trans. Bob Tadashi Wakabayashi. In Timothy Brook and Bob Tadashi Wakabayashi, eds., Opium Regimes: China, Britain, and Japan, 1839–1952, 152–66. Berkeley: University of California Press, 2000.

Myers 1996 – Myers, Ramon H. “Creating a Modern Enclave Economy: The Economic Integration of Japan, Manchuria, and North China, 1932–45.” In Peter Duus, Ramon H. Myers, and Mark R. Peattie, eds., The Japanese Wartime Empire, 1931–45, 136–70. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1996.

Nagashima 1939 – Nagashima, T. “Opium Administration in Manchoukuo.” Contemporary Manchuria 3, 1 (1939): 18–44.

Naotaka 1999 – Naotaka Shinfuku. “Japanese Culture and Drinking.” In Stanton Peele and Marcus Grant, eds., Alcohol and Pleasure: A Health Perspective, 113–21. Philadelphia, PA: Taylor and Francis, 1999.

Newman 1995 – Newman, R.K. “Opium Smoking in Late Imperial China: A Reconsideration.” Modern Asian Studies 29, 4 (1995): 765–94.

Pernikoff 1943 – Pernikoff, Alexandre. Bushido: The Anatomy of Terror. New York: Liveright, 1943.

Polachek 1992 – Polachek, James. The Inner Opium War. Cambridge, MA: Harvard East Asian Monographs, 1992.

Rorabaugh 1979 – Rorabaugh, W.J. The Alcoholic Republic: An American Tradition. New York: Oxford University Press, 1979.

Shao 2011 – Shao Dan. Remote Homeland, Recovered Borderland: Manchus, Manchoukuo, and Manchuria, 1907–1985. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2011.

Shinichi 1938 – Shinichi Yamaguchi. “Contemporary Literature in Manchuria.” In Manchuria Daily News, ed., Concordia and Culture in Manchoukuo, 27. Xinjing: Manchuria Daily News, 1938.

Simoons 1991 – Simoons, Frederick J. Food in China. Boca Raton, FL: CRC Press, 1991.

Singer 1979 – Singer, K. “Drinking Patterns and Alcoholism in the Chinese.” In Mac Marshall, ed., Beliefs, Behaviors, and Alcoholic Beverages: A Cross-Cultural Survey, 313–26. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1979.

Slack 2001 – Slack, Edward R., Jr. Opium, State, and Society: China’s Narco-Economy and the Guomindang, 1924–1937. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2001.

Smith 2006a – Smith, Norman. “The Difficulties of Despair: Dan Di and Chinese Cultural Production in Manchukuo.” Journal of Women’s History 18, 1 (2006): 71–100.

Smith 2006b – Smith, Norman. “Disguising Resistance in Manchukuo: Feminism as Anti-Colonialism in the Collected Works of Zhu Ti.” International History Review 28, 3 (2006): 515–36.

Smith 2006c – Smith, Norman. “‘Only Women Can Change This World into Heaven’: Mei Niang, Male Chauvinist Society, and the Japanese Cultural Agenda in North China, 1939–1941.” Modern Asian Studies 40, 1 (2006): 81–107.

Smith 2004 – Smith, Norman. “Disrupting Narratives: Chinese Women Writers and the Japanese Cultural Agenda in Manchuria, 1936–1945.” Modern China 30, 3 (2004): 295–325.

Smith 2007 – Smith, Norman. Resisting Manchukuo: Chinese Women Writers and the Japanese Occupation. Vancouver: UBC Press, 2007.

Snow 1934 – Snow, Edgar. “Japan Builds a New Colony.” Saturday Evening Post, 24 February 1934, 12–13, 80–81, 84–87.

Spence 1992 – Spence, Jonathan. “Opium.” In Chinese Roundabout: Essays in History and Culture, 228–56. New York: W.W. Norton, 1992.

Stephenson 1999 – Stephenson, Shelley. “‘Her Traces Are Found Everywhere’: Shanghai, Li Xianglan, and the ‘Greater East Asia Film Sphere.’” In Yingjin Zhang, ed., Cinema and Urban Culture in Shanghai, 1922–1943, 222–45. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999.

Suleski 2002 – Suleski, Ronald. Civil Government in Warlord China: Tradition, Modernization and Manchuria. New York: Bern, 2002.

Sun, Huenemann 1969 – Sun Kungtu and Ralph W. Huenemann. The Economic Development of Manchuria in the First Half of the Twentieth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969.

Tamanoi 2005 – Tamanoi, Mariko Asano, ed. Crossed Histories: Manchuria in the Age of Empire. Honolulu: University of Hawai’i Press, 2005.

Underwood 2001 – Underwood, John Jr. Japanese Armour in Manchuria, 1931–1945. West Chester, OH: Nafziger, 2001.

Valverde 1998 – Valverde, Mariana. Diseases of the Will: Alcohol and the Dilemmas of Freedom. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998.

Wakabayashi – Wakabayashi, Bob Tadashi. “‘Imperial Japanese’ Drug Trafficking in China: Historiographic Perspectives.” http://chinajapan.org/ar ticles/13.1/13.1wakabayashi3–19.pdf (дата обращения: 18.06.2022).

Wang 1992 – Wang Chang-Hua, William T. Liu, Ming-Yuan Zhang, Elena S.H. Yu, Zheng-Yi Xia, Marilyn Fernandez, Ching-Tung Lung, Chang-Lin Xu, and Guang-Ya Qu. “Alcohol Use, Abuse, and Dependency in Shanghai.” In John E. Helzer and Glorisa J. Canino, eds., Alcoholism in North America, Europe, and Asia, 264–88. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Warsh 1993 – Warsh, Cheryl Krasnick. “‘John Barleycorn Must Die’: An Introduction to the Social History of Alcohol.” In Cheryl Krasnick Warsh, ed., Drink in Canada: Historical Essays, 3–26. Montreal and Kingston: McGill-Queen’s University Press, 1993.

Wolff 1999 – Wolff, David. To the Harbin Station: The Liberal Alternative in Russian Manchuria, 1898–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1999.

Wong 1998 – Wong, J. Y. Deadly Dreams: Opium, Imperialism and the Arrow War. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998.

Wright 2007 – Wright, Tim. “The Manchurian Economy and the 1930s World Depression.” Modern Asian Studies 41, 5 (2007): 1073–112.

Xu, Bao – Xu Gan Rong and Bao Tong Fa. Grandiose Survey of Chinese Alcoholic Drinks and Beverages. http://www.sytu.edu.cn/ (в настоящее время ресурс недоступен).

Xu 2003 – Xu Xiaomin. “Ganbei through the Ages.” Shanghai Star, 29 May 2003. http://app1.chinadaily.com.cn/ (в настоящее время ресурс недоступен).

Yamamuro 2006 – Yamamuro Shin’ichi. Manchuria under Japanese Dominion. Trans. Joshua Fogel. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Yeoh, Hwu 1992 – Yeoh Eng-Kung and Hai-Gwo Hwu. “Alcoholism in Taiwan Chinese Communities.” In John E. Helzer and Glorisa J. Canino, eds., Alcoholism in North America, Europe, and Asia, 214–46. Oxford: Oxford University Press, 1992.

Young 1998 – Young, Louise. Japan’s Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism. Berkeley: University of California Press, 1998.

Zheng 2009 – Zheng Tiantian. Red Lights: The Lives of Sex Workers in Post-Socialist China. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2009.

Zheng 2005 – Zheng Yangwen. The Social Life of Opium. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2005.

Zhou, Roy 2004 – Zhou, Hellen, and Shannon Roy. “New Wine, Old Stories.” Beijing This Month, 1 August 2004. http://www.btmbeijing.com/ (в настоящее время ресурс недоступен).

Zhou 1999 – Zhou Yongming. Anti-Drug Crusades in Twentieth Century China: Nationalism, History, and State Building. Oxford: Rowman and Littlefield, 1999.

Zhu 2004 – Zhu Jianfei. Chinese Spatial Strategies: Imperial Beijing, 1420–1911. London: RoutledgeCurzon, 2004.

1

Название песни можно также перевести как «Отказывайся от опиума». См. «Jie yan ge», слова Ли Цзюаньцин, музыка Лян Лэинь на Li Xianglan Collection (Taipei: Zhonghua Records, 1999). – Примеч. авт.

2

По тексту песни используется термин юаньцзя, который имеет коннотацию «враг» или «противник», но также зачастую используется в традиционной китайской опере и народных песнях для обозначения любимого человека, обещанную любовь. – Примеч. авт.

3

См. [Feng]. – Примеч. авт.

4

Более подробно см. http://sportsillustrated.cnn.com/2011/ (в настоящее время ресурс недоступен). – Примеч. авт.

5

Дрисколл выделяет три отдельных периода японского империализма. Последний из них (1932–1945 гг.) он называет «некрополитикой» в силу фокуса на тотальную войну и мобилизацию фашизма. См. [Driscoll 2010: xii]. – Примеч. авт.

6

Название на английском, оригинальное название на китайском – «Слава на многие поколения». – Примеч. пер.

7

[Ibid.: 227]. – Примеч. авт.

8

Термин «Маньчжурия» связан со значительной неоднозначностью, об этом подробно рассказано в [Tamanoi 2005: 2–3]. – Примеч. авт.

9

Ли также известна под именами Ширли/Ямагути Ёсико и, после повторного вступления в брак, Ёсико Отака. Ее автобиография на японском языке была переведена на китайский в 1988 г. См. [Li 1988]. – Примеч. авт.

10

Писательница тех времен Мэй Нян заявляет в интервью 2004 г., что японское происхождение Ли было «открытым секретом» [Mei 2004]. Степень «веры» китайских зрителей в китайское происхождение Ли также ставится под вопрос Ширли Стивенсон в [Zhang 1999: 222–245]. – Примеч. авт.

11

Среди них «Когда вернется моя любовь?», «Песня продавца конфет» и «Ночное благоухание». Хотя в свое время эти песни иногда воспринимались как неполиткорректные, они до сих пор пользуются популярностью. – Примеч. авт.

12

Ли в дальнейшем снималась в нескольких голливудских кинокартинах, выступала на Бродвее и работала ТВ-корреспондентом, освещая события во Вьетнаме, Камбодже и на Ближнем Востоке. В 1974 г. она была избрана в парламент Японии от Либерально-демократической партии и служила депутатом 18 лет. В дальнейшем была вице-президентом Asian Women’s Fund (Фонд азиатских женщин) – организации, направленной на оказание содействия «женщинам для утешения», которые пострадали во времена Второй мировой войны. – Примеч. авт. «Женщины для утешения» – эвфемизм, обозначающий женщин, которые принуждались к оказанию сексуальных услуг солдатами и офицерами армии Японии во времена Второй мировой войны. – Примеч. пер.

13

О преступлениях с наркотиками и нарушениях прав человека в Отряде 731 см. [Kingsberg 2009: 314–320]. – Примеч. авт.

14

Эссе «Опиум» первоначально опубликовано в 1975 г. и перепечатано в [Spence 1992: 229]. – Примеч. авт.

15

Цилинь, часто не вполне корректно переводимое как «единорог», – китайское мифологическое существо, схожее с химерами. Наиболее часто представляет собой сочетание головы дракона, тела коня, ног оленя и медвежьего или бычьего хвоста при множестве рогов и голубоватой коже. – Примеч. пер.

16

О воззрениях на биологию, общество и культуру см. [Helzer, Canino 1992: 214]. – Примеч. авт.

17

[Lin, Lin 1982: 109] выдвигают три гипотезы, почему китайцы не пьют алкоголь: физиологическая (непереносимость алкоголя), замещающая (азартные игры и наркотики) и социокультурная (ритуалы с потреблением спиртных напитков и социальные факторы). – Примеч. авт.

18

При заводе Laolongkou в городе Шэньян работает музей вина, в котором можно познакомиться с давней историей предприятия. – Примеч. авт.

19

Основанный на северных диалектах вариант китайского языка, являющийся официальным в КНР. – Примеч. пер.

20

[Simoons 1991: 448] замечает, что первоначально само слово цзю имело значение «пиво» или «эль». – Примеч. авт.

21

Во II в. до н. э. писатель Цзоу Ян также замечал, что спиртные напитки «по определению являются неотъемлемой частью пиршеств» (цит. по: [Ibid.: 68]). Ли Чжэнпин определяет династию Шан как «культуру, окрашенную в цвета вина» (см. [Li 2006: 1]). – Примеч. авт.

22

Более известен на Западе как Китайский Новый год. – Примеч. пер.

23

Застольная игра, где нужно угадать сумму выброшенных играющими пальцев. – Примеч. пер.

24

Цзян Хай отмечает, что начало популярности распития спиртного среди народных масс следует искать во времена династии Чжоу. См. [Jiang 2006: 6]. – Примеч. авт.

25

Ли Чжэнпин называет династию Тан «культурой уставов по алкоголю». См. [Li 2006: 2]. – Примеч. авт.

26

Чжан Цюнфан выдвигает предположение, что монголы переняли эту технологию у России, где зерновые культуры заменяла свекла, которая и вдохновила русских на создание водки. См. [Chang 2002]. – Примеч. авт.

27

Известные китайские ученые, поэты и музыканты, жившие в III в. н. э. в царстве Вэй. В данном случае речь идет не о формальном объединении, а о перечислении наиболее известных деятелей культуры этого периода. – Примеч. пер.

28

Цзян Хай заявляет, что Лю Лин был первым человеком, которого называли «пьяным бесом». См. [Jiang 2006: 15]. – Примеч. авт. Иероглиф гуй, который здесь используется, имеет много смыслов. Помимо бесов, призраков, злых духов, рабов порока может также обозначать гениев и сверхлюдей. – Примеч. пер.

29

Устоявшееся обозначение имени поэта. По современным правилам читается и записывается как Ли Бай. – Примеч. пер.

30

Перевод на основе английского и китайского вариантов. Это стихотворение Ли Бо переводилось на русский и представлено, в частности, в переводе Анны Ахматовой под названием «Поднося вино». Представленный фрагмент записан у Ахматовой так:

Вот быстрый конь,

Вот новый плащ, —

Пошлем слугу-мальчишку,

Пусть обменяет их [на вино],

И вновь, друзья, забудем

Мы о своих скорбях.

– Примеч. пер.

31

Другие члены – Цуй Цзунчжи, Хэ Чжичжан, Цзяо Су, Ли Цзинь, Ли Шичжи, Су Цзинь и Чжан Сюй. – Примеч. авт.

32

Один доу составляет примерно 10 литров [Zhou, Roy 2004]. – Примеч. авт.

33

Буквально «Процветающее и лучезарное». – Примеч. пер.

34

Кэрол Бенедикт в ее замечательной работе по истории потребления табака в Китае отмечает, что Хань Тань пользовался «общенациональной репутацией как злостный курильщик и беспробудный пьяница». См. [Benedict 2011: 67]. О похожих алкогольных вечерниках в Японии см. [Bunting 2011: 30–33]. – Примеч. авт.

35

Ли Чжэнпин замечает, что попытки западных держав продвигать «сухие законы» отличались от схожих мер в Китае, поскольку Запад более концентрировался на улучшении социума и обеспечении личного здоровья, в то время как Китай обычно подчеркивал проблематику урожайности. См. [Li 2006: 153]. – Примеч. авт.

36

Ли Чжэнпин обозначает династии Цинь и Хань как «культуру алкогольной политики». См. [Li 2006: 2]. См. также [Fang 1936: 5]. – Примеч. авт.

37

Во времена правления Сяо-цзуна (гг. прав. 1162–1189) налоги за алкоголь не собирали. – Примеч. авт.

38

Ли Чжэнпин обозначает династию Юань как «культурой регионов спиртных напитков». См. [Li 2006: 2]. – Примеч. авт.

39

Обозначение «водка» здесь отражает распространенное обозначение напитка, однако оно носит несколько условный характер. Формально маотай относят к «белому алкоголю» байцзю. – Примеч. пер.

40

В китайской историографии вторая война с Японией делится на две части: частичная война, которая стартовала 18 сентября 1931 г. с началом японской интервенции в Маньчжурию, и всесторонняя война, которая датируется с 7 июля 1937 г. – с инцидента на мосту Лугоу. В данном случае подразумевается именно всесторонняя война. – Примеч. пер.

41

Полноценный анализ долгосрочного тренда потребления опиума в поздней Китайской империи и пути демонизации опиума представлены в [Newman 1995: 765–794]. – Примеч. авт.

42

Об истории табака в Маньчжурии См. [Benedict 2011: 22–25]. – Примеч. авт.

43

В начале XX в. Сакаи Киёси указывал на предполагаемую связь между курением опиума в Шанхае и усилением при этом наслаждения от сексуальных актов. См. [Driscoll 2010: 191]. – Примеч. авт.

44

По иронии, буквально «Бесчисленные годы». – Примеч. пер.

45

Буквально «Слава добродетели». – Примеч. пер.

46

Мэданси ссылается здесь на усилия неофициальных элит, которые зависели от морального и законного авторитета государства. См. [Madancy 2003: 9]. – Примеч. авт.

47

Боб Вакабаяси отсылает к «имперской воле» как катализатору японской торговли наркотиками и прослеживает три этапа становления последней. См. [Wakabayashi]. – Примеч. авт.

48

Марк Дрисколл отмечает, что в 1897 г. Гото установил такие высокие цены на опиум, что только за указанный год соответствующие доходы составили 2,4 миллиона йен – сумму, сопоставимую с общими налоговыми поступлениями Тайваня. См. [Driscoll 2010: 31]. – Примеч. авт.

49

Расчеты Гото в конечном счете оказались пророческими с учетом поражения Японской империи в 1945 г. – Примеч. авт.

50

Сейчас часть города Ухань провинции Хубэй. – Примеч. пер.

51

В крупных произведениях по вопросам противоопиумных кампаний не рассматриваются цели прогибиционизма японцев на континенте. Например, см. [Zhou 1999; Baumler 2007]. – Примеч. авт.

52

Кунито Садао называет эти вещества вызывающими привыкание субстанциями. См. [Kunito 1938: 169]. – Примеч. авт.

53

Кэрол Бенедикт отмечает как позитивные, так и негативные точки зрения на курение табака, которые могли одновременно возникать в зависимости от его влияния на здоровье конкретных людей. См. [Benedict 2011: 89]. В СМИ Маньчжоу-го часто указывается на использование табакокурения для избавления от беспокойства и скуки, а также для улучшения умственных способностей в краткосрочной перспективе. При этом упоминаются и токсические свойства никотина. Кофеин и иные элементы в чае могут благоприятно воздействовать на здоровье, однако чрезмерное потребление чая может сказываться на пищеварении, а также приводить к сердечным заболеваниям. Обратите внимание, например, на текст рекламы «Жосу»: «Внимание! Вам следует знать, как лечить отравление табаком, алкоголем и чаем» [Shengjing shibao 1941j]. – Примеч. авт.

54

Кэрол Бенедикт, ссылаясь на корейский источник, указывает на запрет в отношении применения табака в городе Фэнтянь в 1638 г. При этом табак продолжал пользоваться популярностью у местных жителей. См. [Benedict 2011: 24]. – Примеч. авт. Фэнтянь – историческое название города Шэньян провинции Ляонин. Оно связано с переносом в город, который официально обозначался как Шэнцзин, администрации провинции Фэнтянь. – Примеч. пер.

55

Среди источников о режимах Чжанов и формировании Маньчжоу-го см. [McCormack 1977; Mitter 2000; Suleski 2002]. – Примеч. авт.

56

Это особенно касается почвы в окрестностях провинций Аньдун и Фэнтянь. См. [Meyer 1995: 197]. – Примеч. авт. Аньдун и Фэнтянь – обозначения ранее существовавших китайских провинций. Территориально на их месте сейчас располагаются провинции Ляонин и Цзилинь. – Примеч. пер.

57

Люй Юнхуа датирует прибытие сюда опиума 1863 г. и заявляет, что к 1878 г. в регионе производилось 50 тысяч килограммов продукции. См. [Lü 2004: 17]. – Примеч. авт.

58

Во время сбора урожая в провинции Жэхэ ее население возрастало вдвое за счет азартных игр, а также работы харчевен и пивных заведений, постоялых дворов, профессиональных рассказчиков, театральных трупп, синематографов и публичных домов. См. [Yang, An 1993: 425–426]. Анника Кульвер указывает, что заработанные тяжелым трудом деньги чернорабочих шли на «продажных женщин, крепкие напитки и опиум». См. [Culver 2009: 16]. – Примеч. авт. Провинция Жэхэ уже не существует, ее территории относятся к различным административным единицам Северного и Северо-Восточного Китая. – Примеч. пер.

59

Инь Чжэнпин, в частности, заявляет, что, вдобавок к погибшим от передозировки, свыше половины людей, попадавших на лечение в Учреждения здоровой жизни (каншэнъюань), умирали там же в результате пыток. См. [Yin 2008]. – Примеч. авт.

60

Важно подчеркнуть, что ту («грязь») в данном случае не имеет однозначных негативных коннотаций. Здесь подразумевается «глина» или «земля». – Примеч. пер.

61

Подробно о составе и качестве героина cм. [Itō 1935: 376–396]. – Примеч. авт.

62

Под «диким рисом» подразумевается конкретное растение: цицания широколистная. – Примеч. пер.

63

Вэнь Лун утверждает, что представительницы ханьцев и маньчжуров потребляли алкоголь по-разному. Маньчжурки распивали спиртное вместе с мужчинами и участвовали в ритуальных церемониях. Крепкие напитки также играли важную роль в маньчжурских сватовских обычаях. Более подробно о практике потребления алкоголя среди маньчжуров см. [Wen 2010: 308–309]. – Примеч. авт.

64

В наше время «Ahmulu» – это и северо-восточная винная марка. – Примеч. авт.

65

Буквально «Непоколебимое и славное». – Примеч. пер.

66

Для единообразия современный город Шэньян, который также именуется по-маньчжурски «Мукден», здесь обозначается под устаревшим китайским названием «Фэнтянь». – Примеч. авт.

67

См. произведение, вдохновленное маркой, в [Li, Zou 2007: 1]. «Лаолункоу» также упоминается в трехчастном романе Цзоу Чанчуня «“Лаолункоу”: сосуд, дух и божок алкоголя» [Zou 2005]. – Примеч. авт.

68

Чжан также отмечает, что, хотя питейные заведения начались появляться в Китае еще в начале правления династии Чжоу, на северо-восток Поднебесной трактиры пришли в период династии Хань, приблизительно 2000 лет назад. См. [Zhang 2008: 92]. – Примеч. авт.

69

Русские, по всей видимости, нашли еще одно применение вину из гаоляна: если его замешать с другим видом спиртного, то получается незамерзающая жидкость, которая пригодна для омывания стекол транспортных средств зимой. См. [Underwood Jr. 2001: 26]. – Примеч. авт.

70

В письме от 5 ноября 1906 г. Фэрчайлд добавляет к списку херес. См. [Fairchild 1907: 107, 132]. – Примеч. авт.

71

О производствах начала XX в. в Харбине см. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

72

В 1908 г. продажи водки в Харбине составляли примерно 1,5 миллиона юаней, виноградного вина – 800 тысяч, пива – 30 тысяч. В те времена в Харбине базировались фабрики, производившие дистиллированный алкоголь (три), байцзю (девять), пиво (пять) и желтое вино (девять). Кроме того, существовало еще 30 предприятий поменьше, где производились иные виды крепких напитков. См. [Ha’erbin]. О мультикультурализме Харбина см. [Carter 2002: 30]. – Примеч. авт.

73

Наиболее вероятно, данное название было адаптировано на китайском, и весьма вероятно, что первоначально наименование звучало по-иному. – Примеч. пер.

74

В 1908 г. компания сменила название на «Гулуния», а в 1932 г. – на «Харбинская пивоваренная фабрика». В 1901 г. русско-немецкое предприятие начало производить пиво «Liujie’erman». См. [Li 2006: 119]. – Примеч. авт.

75

Среди японцев, но не китайцев, также был популярен таосу – напиток, который пили по случаю новогодних празднеств. Японские таосу отделяли от китайских аналогов, изобретение которых датировались временами династии Хань и которым посвящены стихи Су Дунбо. См. [Cui 1942: 7]. – Примеч. авт.

76

Под «русскими ведрами» подразумевается дометрическая единица измерения: так называемое «казенное ведро», которое равнялось, по состоянию на 1902 г., 12,299 литра. Соответственно, консул фактически имеет в виду примерно 12 299 литров. – Примеч. пер.

77

Марк Дрисколл замечает, что нововведение в виде японских секс-работников стало «неотъемлемым элементом в распространении японских потребительских товаров, в частности, пива и саке». См. [Driscoll 2010: 62]. – Примеч. авт.

78

Подробнее об истории саке см. [Bunting 2011: 30–37]. – Примеч. авт.

79

Что интересно, этот китайский город был основан русскими в 1898 г. – Примеч. пер.

80

Франк Дикёттер отмечает, что джин, ром, бренди, виски и иные дистиллированные алкогольные напитки не пользовались популярностью в Китайской империи. См. [Dikötter 2007: 238]. Впрочем, к 1930-м гг. широкую славу в отдельных городах приобрели бренди и виски. – Примеч. авт.

81

Юй обозначает символизм бутылей из тыкв – овоща, который ассоциируется с откровенностью и доверительными отношениями. Именно эти коннотации хотели привнести торговцы в свои заведения. См. [Yu 2002: 47–48]. По отсылкам в классической китайской литературе к алкогольным плакатам см. [Ibid.: 11–13]. – Примеч. авт.

82

Что интересно, речь в таком случае идет не столько об иностранцах, сколько о китайцах, которые в силу различных причин могут быть не знакомы с определенными иероглифами. – Примеч. пер.

83

В начале 1920-х гг. налоги на алкоголь составляли примерно 20 % при средней доходности в 30 %. См. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

84

О японском управлении в Гуандун см. [Jennings 1997: 46–52]. – Примеч. авт.

85

Сообщалось о нижеследующих сокращениях в продажах: байцзю – 32,84 %; пиво – 37,77 %, вино – 21,43 %. См. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

86

Ежегодные объемы производства байцзю в регионе выросли с 47 тысяч литров в 1905 г. до почти 240 тысяч литров в 1916 г. См. [Ibid.: 49]. – Примеч. авт.

87

О внедрении стандартизированных налогов см. [Shengjing 1935: 2]. – Примеч. авт.

88

Железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии. Соединяла Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Изначально принадлежала Российской империи и обслуживалась ей. – Примеч. авт.

89

Сообщается о росте следующих показателей: байцзю – 10 %, пиво – 61 %, 39 % – вино. См. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

90

[Ha’erbin] приводит следующие цены за 500 граммов продукта по состоянию на середину 1920-х гг.: местное байцзю – 0,14 юаня; английское виски – 2,92–5 юаней; французское бренди – 3,08–3,5 юаня; французское шампанское – 5,17 юаня; французское красное вино – 1,08–4,17 юаня; французское сладкое вино – 1,67 юаня; французское белое вино – 1–2,5 юаня; японское виноградное вино «Red Ball» – 1,5 юаня; японское саке – 2,2 юаня; японское белое вино – 1,7 юаня; русская водка – 0,53–0,58 юаня. Среди имеющихся цен за бутылку алкоголя: немецкое черное пиво – 0,67–1 юань; японское пиво – 0,5 юаня. – Примеч. авт.

91

Политика варьировалась от Чжу Цинланя, при котором опиум находился под запретом, до Чжан Цзунчана, который активно продвигал наркотик. См. [Nagashima 1939: 26]. – Примеч. авт.

92

«Офисы» зачастую представляли собой письменный стол в углу чужого предприятия. См. [Suleski 2002: 171]. – Примеч. авт.

93

О китайско-русском говоре Харбина см. [Bakich 2012: 29]. – Примеч. авт.

94

Буквально: «человек конопляного ветра». Наиболее вероятно, что этот неологизм возник как калька различных обозначений наркоманов в русском языке, по аналогии с «опиоман» или «токсикоман» (мания + вид наркотика). То есть в китайском фактически отражена структура соответствующих слов на русском. – Примеч. пер.

95

Что интересно, эти вооруженные силы были сформированы японцами на основе гарнизона Квантунской области, которая была создана Российской империей в 1899 г. на арендованной у Китая территории. По результатам Русско-японской войны аренда области отошла к Японии. – Примеч. пер.

96

Канеда Сэй, заместитель министра здравоохранения в Маньчжоу-го в 1944 г., позже заявит на трибунале по военным преступлениям, что до начала оккупации было от силы 200 тысяч зависимых от опиума. Он также отмечал в опубликованных после окончания оккупации материалах, что целью продажи опиума было ослабление и убийство китайского народа. См. [Driscoll 2004: 243, 248]. – Примеч. авт.

97

Объемы потребления потребовали расширения импорта из Кореи и Персии. См. [Ibid.: 729]. – Примеч. авт.

98

Закон об опиуме позволял осуществлять продажу товара только официально утвержденным лицам. Правительство контролировало районы, в которых выращивался опиум. Вводился режим продажи лечебного опиума по лицензиям. Закон об опиуме распространялся именно на титульный товар и не накладывал ограничений на иные наркотики. Полный текст акта (с учетом уточнений от 1934, 1935 и 1937 гг.) см. [Nagashima 1939: 38–44]. – Примеч. авт.

99

При поддержке государства в 1933 г. было открыто десять центров реабилитации: в Фэнтяне, Цзилине, Цицикар, Шаньхайгуань, Инкоу, Аньдун, Харбине, Маньчжурии (Маньчжоули), Синьцзине и Чэндэ. См. [Notes 1939: 10]. – Примеч. авт.

100

Яп. Корпус безопасности Сухопутных войск Императорской Японии. – Примеч. пер.

101

Позднее за военные преступления Доихара Кэндзи был приговорен к казни по приговору Международного военного трибунала для Дальнего Востока 1948 г. – Примеч. авт.

102

В учреждении крупных предприятий по производству пива в Маньчжоу-го японцы следовали принятым в Японии политическим курсам. Краткое описание истории пива в Японии представлено в [Bunting 2011: 134–141]. – Примеч. авт.

103

В 1933 г. продажи пива повысились в среднем на 4–10 % по сравнению с прошлым годом. См. [Shengjing shibao 1933h]. – Примеч. авт.

104

Пивоварня «Taxing Ltd. Brewery» имела разрешение на производство 340 тысяч ящиков пива в год. См. [Contemporary Manchuria 1939: 74]. – Примеч. авт.

105

Ящик состоял из 48 бутылок, по кварте каждая. См. [Ibid.: 168]. В 1939 г. ведущий бренд «Kirin» произвел 120 тысяч ящиков. См. [Contemporary Manchuria 1939: 73–74]. – Примеч. авт. Кварта составляет примерно 0,95 литра. – Примеч. пер.

106

Эти цифры взяты из [Contemporary Manchuria 1939: 72]. – Примеч. авт.

107

Фэнтянь был важным центром производства алкоголя на основе гаоляна и иных дистиллированных спиртных напитков. В 1910 г. существовало 13 производителей шаоцзю (алкоголь на основе сорго или кукурузы) и 54 комиссии по вопросам алкогольных напитков. В городском уезде Цяньшань недалеко от Фэнтяня коммерческое производство спиртного началось еще в 1658 г. К 1933 г. здесь работали 35 производителей шаоцзю. См. [Ibid.: 68–69]. – Примеч. авт.

108

Буквально «Цветущая мораль». Помимо официального имени и девиза правления, политический деятель также был известен под именем «Генри», которое ему дал учитель-шотландец. – Примеч. пер.

109

Хотя Далянь и был колонией, а не частью Маньчжоу-го, культура местных баров во многом репрезентативна в части процессов, имевших место в Маньчжоу-го. – Примеч. авт.

110

Рассказы о печальной судьбе неискушенных людей находят отражение, как отметила Кэтрин Карстейрс, в работах канадки Эмили Мерфи, которая описывает, как китайские наркоторговцы подсаживали людей на свой товар с первой пробы. См. [Carstairs 2006: 23]. – Примеч. авт.

111

По имеющейся информации, подпольные операции позволяли Южно-Маньчжурской фармацевтической компании производить 100 килограммов героина за ночь. См. [Meyer 1995: 194, 197]. – Примеч. авт.

112

Объемы потребления морфина варьировались от 27 до 44 килограммов на миллион человек. См. [Motohiro 2000: 154]. – Примеч. авт.

113

[Meyer 2001: 327–352] представляет детальный рассказ о том, как подобные обстоятельства сказались на конкретном сообществе. – Примеч. авт.

114

Дети были проданы вместе с женой. См. [Shengjing shibao 1933c: 4]. – Примеч. авт.

115

Мукден – маньчжурское обозначение современного Шэньяна. См. [Jennings 1997: 85]. Марк Дрисколл описывает груду праха у Южных ворот, недалеко от «японских наркопритонов». Сообщается, что наркоманам в этих заведениях сразу связывали кисти, чтобы их тела было легче переносить на груду праха в случае смерти. См. [Driscoll 2004: 243]. – Примеч. авт.

116

Цит. по: [Brook, Wakabayashi 2000: 17]. – Примеч. авт.

117

Мейер делает особый акцент на работах Нитаноса Отодзо и Хоси Хадзимэ. См. [Meyer 1995: 190–191]. – Примеч. авт.

118

Данная структура обозначается теми же иероглифами, которыми обозначается в настоящее время Государственный совет КНР. – Примеч. пер.

119

В указанные убытки входили не только неотработанные часы и снижение работоспособности, но и земля, на которой выращивался опиум и которая, при иных обстоятельствах, могла бы использоваться в горном деле, для выращивания пищевых культур и так далее. См. [Jennings 1997: 87]. Марк Дрисколл указывает, что «Хосино, как и многие представители гражданского общества, не питал любви к китайцам», поэтому проблемы последних его трогали мало. См. [Driscoll 2004: 253]. – Примеч. авт.

120

Цифра за финансовый год 1938–1939 – 9 миллионов юаней. См. [Nagashima 1939: 36]. Дженнингс замечает, что доходы от опиума составляли примерно 30 миллионов юаней. См. [Jennings 1997: 87]. В 1949 г. Фрэнсис Джонс настаивал на цифре в 19 миллионов. См. [Jones 1949: 133]. О разнящихся оценках см. [Driscoll 2004: 259–260]. – Примеч. авт.

121

180 миллионов юаней – довольно крупная сумма для того времени, сопоставимая с вложениями в местные частные предприятия в 1938 г. См. [Young 1998: 241]. – Примеч. авт.

122

«Магазины» представляли собой в некоторых случаях просто «дыру в стене»: потребители героина стучались в дверь, «открывалась маленькая заслонка, куда наркоман засовывал голую руку с 20 монетами в пальцах. Владелец принимал оплату и делал клиенту укол в руку». См. [Ibid.: 96–97]. – Примеч. авт.

123

Лу Шоусинь заявляет, что в 1937 г. только в Харбине было 77 точек розничной торговли опиумом. Эта цифра объясняет, почему именно в Харбине постоянно обновлялись ежегодные рекорды продаж. См. [Lu 1993: 445; Lü 2004: 142]. – Примеч. авт.

124

Цит. по: [Amleto 1938: 101]. Это руководство для военного командования Японии также цитируется в [Gayn 1944: 418]. – Примеч. авт.

125

Данная административная единица также известна в буквальном переводе как «знамена». – Примеч. пер.

126

Более подробно о земле см. [Lü 2004: 63]. – Примеч. авт.

127

Продолжали работу 272 частные компании. См. [Manchoukuo 1941: 722]. – Примеч. авт.

128

По имеющимся расчетам, лишь 2–3 % наркозависимых могли плодотворно трудиться. Для официальных лиц со стороны страны-колонизатора, активно ведущей Священную войну, это была неприемлемая цифра. См. [Manchoukuo 1941: 727]. – Примеч. авт.

129

Мириам Кингсберг отмечает, что, по оценке Ко Ториу, представителя преподавательского состава в Гинекологическом колледже Мукдена, на 1939 г. группа наркозависимых женщин в Маньчжоу-го составляла примерно 170 000 человек при общем количестве потребителей наркотиков на уровне около миллиона человек. См. [Kingsberg 2009: 139]. – Примеч. авт.

130

Официальная статистика указывает, что с 1938 по 1940 г. произошло снижение количества людей, зависимых от опиума и морфия, почти на 200 тысяч: с примерно 670 тысяч до чуть более 450 тысяч. В [Shengjing shibao 1941f: 7] приводятся данные о количестве наркоманов на уровне 668 949 в 1938 г. (опиумные наркоманы: 641 700; морфинисты: 27 249), 582 610 в 1939 г. (опиумные наркоманы: 561 115; морфинисты: 21 495); 452 397 в 1940 г. (опиумные наркоманы: 436 562; морфинисты: 15 835). – Примеч. авт.

131

Налоговые ставки за 1941 г. указаны за гектолитр (дань):

1. Налог на производство шаоцзю (алкоголь на основе сорго или кукурузы): 70 % и более объема – 36 юаней; 50–69 % объема – 21 юань; менее 50 % объема – 16 юаней.

2. Налог на производство хуанцзю («желтое вино»): 23,5 юаня.

3. Налог на производство шаоцзю (алкоголь на основе риса): 21 юань. Налог за отгрузку с фабрики: 10,5 юаня.

4. Пиво. Налог за отгрузку с фабрики: 28 юаней.

5. Налог на производство саке: 22,5 юаня. Налог за отгрузку с фабрики: 11,50 юаня.

6. Налог на производство корейского «лечебного» вина: 21 юань.

7. Налог на производство чжоцзю («мутный» неочищенный алкоголь): 10,50 юаня. – Примеч. авт.

132

Крис Бантинг заявляет, что на фоне сопротивления населения прогибиционистское движение в Японии по большей части провалилось [Bunting 2011: 14–19]. – Примеч. авт.

133

К 1944 г. объемы производства гаолянового вина также составляли одну треть от показателя 1936 г. См. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

134

Шампанское, по всей видимости, не занимало центрального места на крупных банкетах в Маньчжоу-го, в отличие от городских районов Китая. См. [Dikötter 2007: 237] по поводу потребления шампанского в материковом Китае. – Примеч. авт.

135

Одна из провинций Маньчжоу-го. Была ликвидирована с образованием КНР. – Примеч. пер.

136

Политическая организация в Маньчжоу-го. Формально стремилась к продвижению идеалов паназиатизма и согласия между народами Азии. – Примеч. пер.

137

Шао также распространяет это утверждение на табак. См. [Shao 1941: 14]. – Примеч. авт.

138

Переводы приводятся по словарю [Han-Ying 1999]. – Примеч. авт.

Важно подчеркнуть, что указанные разграничения – в некотором смысле условные. Все отмеченные обозначения – во многом ситуативные, контекстуальные и взаимодополняющие, а в чем-то и синонимичные. Схожее разнообразие обозначений зависимости можно найти во всех языках мира, в том числе и в русском. – Примеч. пер.

139

Кэрол Бенедикт отмечает, что писатели времен империи Цин в XVII в. проводили знак равенства между табаком и алкоголем за их «одурманивающие качества», обозначая табачные изделия такими наименованиями, как «сухой алкоголь», «огненный алкоголь» и «дымовое вино». См. [Benedict 2011: 91]. – Примеч. авт.

140

Интересная деталь – используемый для обозначения «благовоспитанности» иероглиф также обозначает и конфуцианскую традицию, и в целом людей с должным образованием и воспитанием. – Примеч. пер.

141

Около 150 миллилитров. – Примеч. пер.

142

Соответственно, около 560 миллилитров и 1,7 литра. – Примеч. пер.

143

Хотя статья указывает на французское происхождение приведенной цитаты, наиболее часто ее приписывают Платону. – Примеч. авт. Наиболее вероятны две ситуации: либо китайский журналист скопировал текст из французского источника, опустив отсылку к автору изречения, либо во французском источнике просто не указывался автор цитаты. – Примеч. пер.

144

Чжу Цзицин писал во время поездки в Монреаль, что жители Америки искали в виски «вдохновение». См. [Zhu 1933: 22]. О Тихуане см. [Shengjing shibao 1937h: 6]. – Примеч. авт.

145

Антиимпериалистическое движение в Китае с мая по июнь 1919 г. Названо по студенческой демонстрации 4 мая 1919 г., участники которой выступили против решения Парижской мирной конференции не возвращать Китаю захваченные Японией территории в провинции Шаньдун. – Примеч. пер.

146

«Пристрастие к веществу в стакане» – отсылка к стихотворению Тао Юань-мина. Об иных аллюзиях на крепкие напитки см. [Shang gong 1942: 66]. – Примеч. авт.

147

В частности, см. дело Чжан Хайдэ в [Shengjing shibao 1936c: 12]. – Примеч. авт.

148

О рассмотрении дела Бая в суде см. [Shengjing shibao 1937f]. – Примеч. авт.

149

Что примечательно, этот комикс оформлен в традициях китайской письменности сверху вниз и справа налево. Соответственно, просмотр нужно начинать с правого верхнего угла и идти взглядом вниз по колонке, а затем перейти к верхнему левому углу. При этом следующий комикс выполнен на «европейский манер», слева направо. – Примеч. пер.

150

В данном контексте, наиболее вероятно, использовался нейтральный эвфемизм «моя страна», который мог подразумевать и Китай, и Маньчжоу-го, и Японию. – Примеч. пер.

151

О Китайской республике см. [Gerth 2003]. – Примеч. авт.

152

«Dai-Nippon» имеет в данном контексте как смысл «Великая Япония» (ассоциации с подъемом Японии в конце XIX – начале XX в.), так и смысл «Всеяпонский» (в первую очередь отсылка к монополистской роли объединенной компании). – Примеч. пер.

153

О истории «Dai-Nippon» см. http://www.asahibeer.co.uk/ (дата обращения: 07.06.2022). – Примеч. авт.

154

О «Riguang» см. [Asahi 1912: 8], а о «Taiyang» – [Asahi 1915: 4]. – Примеч. авт.

155

В самом начале книги уже упоминалось, что цилинь, часто не вполне корректно переводимое на западные языки как «единорог», – китайское мифологическое существо, схожее с химерами. – Примеч. пер.

156

В данном случае китайское название является прямой калькой с английского. – Примеч. пер.

157

В слогане фактически обыгрывается титул баванов – князей-гегемонов в Древнем Китае. – Примеч. пер.

158

Об истории вина «Акадама» и в целом японского виноградного вина см. [Bunting 2011: 196–199]. – Примеч. авт.

159

Об истоках японского виски см. [Bunting 2011: 162–167]. – Примеч. авт.

160

В частности, рекламные материалы содержат изображения рук или туловищ, но не целых человеческих тел. [Cochran 2006] анализирует изменения в практиках рекламы. – Примеч. авт.

161

Интересный момент: эта поговорка имеет, скорее всего, не китайские, а японские корни. Приписывание подобного высказывания китайцу может свидетельствовать как о влиянии Японии на Китай, так и о том, что текст отзыва был написан японцами. – Примеч. пер.

162

Сань Лан и Цяо Инь – имена, которые использовали Сяо Цзюнь и Сяо Хун соответственно. – Примеч. авт.

163

Более подробный анализ литературных процессов Маньчжоу-го представлен у [Smith 2007: 41–60]. – Примеч. авт.

164

Автор жил и работал в Бэйпине – современном Пекине. – Примеч. авт.

165

Бай Лан при рождении получила имя Лю Дунлань. Среди ее псевдонимов – И Бай и Лю Ли. Она покинула Маньчжоу-го и уехала в Шанхай в 1935 г. – Примеч. авт.

166

Также известна под названием «маджонг». Азартная игра с использованием игральных костей. – Примеч. авт.

167

На китайском слово «пациент» в данном случае складывается из двух частей: цю – искать – и чжэнь – игла. В действительности пара героев ищет в первую очередь наркотики, которые им было бы проще употреблять совместно. – Примеч. авт.

168

Старший брат старается покупать 30–40 унций опиума за раз. – Примеч. авт.

169

На китайском буквально «Восемь “нет”». – Примеч. пер.

170

Роман был первоначально опубликован под псевдонимом Цю Ин. – Примеч. авт.

171

Этот роман был опубликован под псевдонимом Кэ Цзюй – одним из более 50 имен, под которыми писал литератор Ли Чжэнчжун, один из самых известных каллиграфов Северо-Восточного Китая. – Примеч. авт.

172

[Chiasson 2010: 96] рассматривает позитивные описания русских в местной китайской прессе. – Примеч. авт.

173

Важно подчеркнуть, что здесь отражается именно восприятие автором рассказа Пушкина как социального реалиста, чему, весьма вероятно, способствовали адаптированные переводы его произведений на китайский. – Примеч. пер.

174

Для удобства чтения имя девушки переведено как Александра по тексту. В оригинале героиня именуется на китайский манер – «Шалин». Наиболее вероятно, что автор рассказа фактически называет персонажа по фамилии, не указывая при этом имени героини. – Примеч. пер.

175

Чжи Юань – псевдоним Чжи Чжэньюаня, уроженца провинции Хэбэй. Он работал в почтовой службе города Чэндэ до 1939 г., когда его перевели в Харбин, где он начал заниматься литературным творчеством. С 1940 по 1941 г. Чжи был редактором литературной секции газеты «Биньцзян жибао». Избежав ареста властями Маньчжоу-го, он бежал обратно домой. Весной 1945 г. Чжи вернулся в Харбин, где его задержали. – Примеч. авт.

176

Указанные два фрагмента, приписываемые Бодлеру и Толстому, переведены по тексту автора и, наиболее вероятно, не являются точными отсылками к произведениям этих писателей. В случае Бодлера фактически озвучивается вариация на тему его поэзии, что усложняет поиск точного источника, вдохновившего героиню рассказа. В случае Толстого ситуация представляет еще более сложной: ни в русской, ни в наиболее распространенной китайской версии романа такого фрагмента просто нет. Наиболее вероятно, в данном случае имеет место либо стилистический экзерсис по мотивам произведения Толстого, либо цитата по опубликованному под видом перевода вольному пересказу романа. – Примеч. пер.

177

Китайское наименование реки Амур. Буквально «Река черного дракона». – Примеч. пер.

178

Повесть была написана Цзо Ди в 1943 г. и опубликована двумя годами позже. – Примеч. авт.

179

Это записанное китайскими иероглифами имя, скорее всего, является сценическим псевдонимом актрисы, намеренным воспроизведением западного имени. – Примеч. пер.

180

Марк Дрисколл описывает разработанную Фуруми Тадаюки кампанию 1944 г. Предполагалось, что в ее рамках реабилитационные клиники посетят два миллиона наркозависимых. Явившихся отправляли через черный ход в трудовые лагеря. См. [Driscoll 2010: 231]. – Примеч. авт.

181

Термин линмайсо буквально как «точка розничной торговли» опиумом отличает подобные заведения от менее официальных «дымовых дворов» яньгуань – опиекурилен – и более уничижительного обозначения «опиумных притонов». – Примеч. авт.

182

Современный Сиань. – Примеч. авт.

183

Автор под псевдонимом «хостес из города Бэйпин» утверждает, что ее работа, пускай и низшая из всех видов занятости, все же является профессией. См. [Yu 1933: 49]. – Примеч. авт.

184

Важно подчеркнуть, что иероглиф яо в слове яоянь, помимо значения «кокетливый», также обозначает «нечисть», «призрак» и «зловещий». См. [Han-Ying 1999: 802]. – Примеч. авт.

185

Блейн Чейссон отмечает «изменчивость ситуации» с учетом национальной принадлежности и «исключительной новизны Харбина». См. [Chiasson 2010: 155]. – Примеч. авт.

186

Чжэн приводит данные о том, что в 1948 г. в Даляне на 194 мужчин приходилось 100 женщин, что составляло самый большой разрыв между полами в Китае того времени. См. [Zheng 2009: 40]. – Примеч. авт.

187

Писательница Дань Ди рассказывала о своем опыте получения специального образования в Японии. См. [Smith 2006a]. – Примеч. авт. Для контекста здесь стоит отметить, что в Китае давно существует представление о прохождении обучения за рубежом, в том числе в Японии, как о маркере исключительных способностей человека. – Примеч. пер.

188

Детальный разбор ситуации с хостес в Гуанчжоу в 1930-е гг. см. [Paulès 2008: 223–242]. Полус исходит из того, что хостес, которых называли «дымовыми цветами» (яньхуа), считали большей угрозой для семейных ценностей, чем женщин, курящих опиум. В первую очередь здесь речь идет о создании неприятностей для состоятельных клиентов с целью личного продвижения. Как и в Маньчжоу-го, хостес считали коварными разлучницами, не справляющимися с ролью «достойных» женщин. См. [Ibid.: 223–224]. – Примеч. авт.

189

Здесь напрашивается аналогия с теми спорами, которые возникают по поводу феминитивов в русском языке (например, «писатель» и «писательница»). В данном случае введение иероглифа «женщина» играет схожую роль, четко указывая на пол специалиста. – Примеч. пер.

190

Три устоя – абсолютная власть государя над подданным, отца над сыном, мужа над женой. Пять постоянств – сложный набор философских концептов, являющихся, согласно конфуцианству, пятью добродетелями. Их условно можно обозначить как «человеколюбие» (жэнь), «справедливость» (и), «ритуал» (ли), «мудрость» (чжи) и «добросовестность» (синь). – Примеч. пер.

191

Этот отчет сообщает, что лишь 49 хостес явились на экзамены и что страдали они в первую очередь не от венерических заболеваний или опиумной зависимости, а от трахомы – хронической инфекции глаз. См. [Dongfang 1937: 199, 202]. – Примеч. авт.

192

Лин Хуа указывает, что хостес притягивали всех и вся как магниты. См. [Ling 1933: 3]. – Примеч. авт.

193

Карл Герт замечает, что в начале 1930-х гг. «женщины стали образцом того, как не потреблять [опиум]». См. [Gerth 2003: 286, 300]. – Примеч. авт.

194

Около 700 харбинских хостес проживали в гостиницах. См. [Hua 1936b: 7]. – Примеч. авт.

195

Фу Чэнь настаивает, что все официантки были бесстыжими по своей природе и «опьяняли» мужчин своим очарованием. Свидетелям таких сцен оставалось лишь с неодобрением наблюдать за ними со стороны. См. [Fu 1933: 33]. – Примеч. авт.

196

Свидетельством популярности Лянь Чжи является включение в статью ее фото. См. [Hua 1936d: 7]. – Примеч. авт.

197

Подробнее о Мэй Нян см. [Smith 2006c]. – Примеч. авт.

198

Эта повесть была написана в 1939 г. и опубликована в 1944 г. См. [Ye 1989: 254–268]. – Примеч. авт.

199

О сложностях с введением запрета см. [Shengjing shibao 1940o: 4]. О необходимости ликвидации см. [Wang 1936: 5]. – Примеч. авт.

200

Маньчжур Сян родился в Фэнтяне в 1903 г. Он получил диплом в Южно-Маньчжурском медицинском университете. – Примеч. авт.

201

Из 4286 пациентов 1674 были примерно в возрасте 20 лет, 1693 – около 30 лет, 590 – около 40 лет. См. [Xin Manzhou 1941: 28]. – Примеч. авт.

202

Это отмечает и [Kingsberg 2009: 146]. Более подробно о жизни рабочих-кули см. [Ibid.: 109–125]. – Примеч. авт.

203

Речь о Сунь Укуне, герое «Путешествия на Запад». – Примеч. пер.

204

Фэн Шо указывает, что воодушевление от восприятия всего нового было основным мотиватором для молодежи, начинавшей курить опиум. См. [Feng Shuo 1937: 25]. – Примеч. авт.

205

Мириам Кингсберг цитирует иные исследования, в которых прослеживаются медицинские причины, ведущие к началу потребления наркотиков. См. [Kingsberg 2009: 150]. – Примеч. авт.

206

Отсутствуют отсылки к точным именам женщин на русском, представлены лишь транслитерации: Даласо и Любиньайцзя. – Примеч. авт. Транслитерации, судя по всему, основаны на записи имен на слух. – Примеч. пер.

207

Ван Шигун замечает, что женщины составляли 17 % зависимых от опиума. См. [Wang 1935: 96]. – Примеч. авт.

208

Сян указывает, что менструация прекращалась у 80–90 % женщин, впавших в зависимость от опиума. См. [Xiang 1937a: 501]. – Примеч. авт.

209

Рассмотрение таких терминов, как «раб дыма», с современных позиций представлено у [Yi 2007: 105–107]. – Примеч. авт.

210

О женщинах, предоставлявших секс-услуги в связи с наркозависимостью, см. [Yang, An 1993: 428]. – Примеч. авт.

211

Исследования морфия такими учеными, как Нисигиси Сингэн, рассматриваются у [Kingsberg 2009: 325–326]. – Примеч. авт.

212

Более подробно о карьере Ито см. [Kingsberg 2009: 330]. – Примеч. авт.

213

Важно подчеркнуть, что китайский автор наиболее вероятно указывал лишь фамилии исследователей, что усложняет процесс выявления, кто именно, предположительно, высказывался подобным образом и высказывался ли кто-нибудь подобным образом в принципе. – Примеч. пер.

214

Сян также рассматривает термины «gewöhnung» [привыкание/габитуация] и «sucht» [зависимость/страсть/мания]. См. [Xiang 1937a: 510]. – Примеч. авт.

215

Мариана Вальверде представила занимательное исследование о понимании представителями западных стран взаимоотношений между зависимостью и телом, а также душой и волей. См. [Valverde 1998]. – Примеч. авт.

216

Больше о наименования товаров и техниках рекламы см. [Kingsberg 2009: 344–348]. – Примеч. авт.

217

Об опасности красных таблеток много говорилось в прошлом. См. [Zhai 1912: 15]. – Примеч. авт.

218

По данным Марка Дрисколла, в рамках кампании по борьбе с наркозависимостью в 1944 г. амфетамин «Дунгуанцзи» был вколот 200 тысячам человек с наиболее тяжелыми случаями наркомании для улучшения их производственных показателей. См. [Driscoll 2010: 303]. – Примеч. авт.

219

О 79 методиках см. [Xiang 1937b]. – Примеч. авт.

220

«Общество питания и воспитания детей» было учреждено в качестве компании с ограниченной ответственностью в январе 1933 г. В июле 1943 г. компания сменила название на «Wakamoto Pharmaceutical». Более подробно см. сайт компании: http://www.wakamoto-pharm.co.jp (дата обращения: 13.06.2022). – Примеч. авт.

221

В 1939 г. Нагасима представил информацию о реальных и прогнозируемых расходах на управление Институтами здоровой жизни: учреждение организации – 1 миллион юаней в 1938 г. и 300 тысяч юаней в 1939 г.; содержание – 1,33 миллиона юаней в 1938 г., 3,37 миллиона юаней в 1939 г., 4,04 миллиона юаней в 1940 г.; оборудование для обследования и лечения наркоманов – 1 миллион юаней в год с 1938 по 1940 г.; содержание учебной материально-технической базы – 67 500 юаней в 1938 г., 337 500 юаней в 1939 г., 607 500 юаней в 1940 г. (в том числе 2400 юаней на одного руководителя секции и по 1200 юаней для трех инструкторов); антиопиумные кампании и общая информационная работа – 434 тысяч юаней в год с 1938 по 1940 г. См. [Nagashima 1939: 37]. – Примеч. авт.

222

Син, Чжан и Чэнь поделились с участниками форума своими личными историями. См. [Shengjing shibao 1940h: 4]. – Примеч. авт.

223

Об этом говорит и Сян Найси. См. [Xin qingnian 1939: 11]. – Примеч. авт.

224

Наименование города Чанчунь во времена Маньчжоу-го. – Примеч. пер.

225

Важно отметить, что символика свастики в Азии использовалась по большей части в качестве обозначения символа вселенной и даже самого буддистского учения. Никаких нацистских коннотаций по умолчанию здесь нет. – Примеч. пер.

226

В фэнтяньском Центре борьбы с курением в 1939 г. пациенты были принуждены ежедневно производить после обеда по 200 коробков со спичками каждый. См. [Xin qingnian 1939: 12]. – Примеч. авт.

227

Расходы на китайских пациентов в Фэнтяне за 1939 г. составляли в среднем по 6 цзяо. См. [Xin qingnian 1939: 11]. – Примеч. авт. 1 цзяо – 10 мао, которые можно условно сравнить соответственно с гривенником и копейкой. – Примеч. пер.

228

Открытое письмо см. [Ying 1941: 8]. Ответ отца см. [Liu 1941: 8]. – Примеч. авт.

229

Сян Найси, директор фэнтяньского Центра борьбы с курением, заявлял, что среднестатистическому пациенту до начала реабилитации следовало обратиться в полицию. Цит. по: [Xin qingnian 1939: 11]. – Примеч. авт.

230

О детализации планов за 1939 г. см. [Nagashima 1939: 33–36]. – Примеч. авт.

231

Эта игра слов образуется за счет замены иероглифа, обозначающего «здоровье», на иероглиф, который, помимо прочего, имеет коннотации «губить», «вредить» и «хоронить живьем». Далее по тексту название будет дополнительно обыгрываться через перестановку первых двух иероглифов и замену иероглифа «здоровье» на однозвучный по слогу иероглиф «противостояние». – Примеч. пер.

232

Подробнее о карьере Сяна в части исследования болезни Кашина-Бека и радиации см. http://baike.baidu.com/ (дата обращения: 14.06.2022). – Примеч. авт.

233

См. официальный сайт компании: http://www.wakamoto-pharm.co.jp (дата обращения: 14.06.2022). – Примеч. авт.

234

Формально оба документа представляли собой, скорее, подзаконные акты: бугао – указы или уведомления. – Примеч. пер.

235

Никак не комментируется участие во Второй опиумной войны Франции, наиболее вероятно, по причине связей между Маньчжоу-го и оккупированной немцами Францией. – Примеч. авт.

236

По поводу дискуссии на тему, какие территории следует относить к районам происхождения маньчжуров, см. [Shao 2011: 25–30]. – Примеч. авт.

237

20 283 сундука вмещали примерно 1,2 миллиона кг опиума [Ibid.: 41]. – Примеч. авт.

238

Страница с этим историческим сюжетом и иллюстрацией озаглавлена «Подъем справедливой Японии». См. [Ibid.: 44]. – Примеч. авт.

239

Среди примеров – кинофильмы, продюсировавшиеся под руководством министерства информации Великобритании, и мультфильмы компании «Warner Brothers» в США. – Примеч. авт.

240

Об открытии филиалов Ассоциации нравственности, площади земли и ее стоимости для штаб-квартир в Харбине (700 юаней) и Синьцзине (600 юаней) см. [Kakegawa 1942o: 100]. – Примеч. авт.

241

Боб Вакабаяси отмечает, что по обвинениям в преступлениях, связанных с наркотиками, Гоминьдан казнила 149 подданных Японской империи. См. [Wakabayashi: 277]. – Примеч. авт.

242

О ситуации в промышленности после оккупации см. [Ha’erbin]. – Примеч. авт.

243

Критический анализ влияния левого политического курса Японии на представления об опиумных операциях в Японской империи см. [Wakabayashi: 8–15]. Об «Империи живых мертвецов Японии» см. [Driscoll 2010: 310]. – Примеч. авт.

244

Еще два выражения – «хлеб величиной с крышку котла» и «поедать большие лепешки вне дома». См. [Chi 2007: 215]. – Примеч. авт.

245

Занимательный рассказ об истории алкоголя в Канаде см. [Warsh 1993: 10]. – Примеч. авт.

246

Цитаты оригинального текста взяты из английской версии. См. [Gong 2009: 77]. – Примеч. авт.

247

Еще два популярных пивных фестиваля проводятся в Даляне и Циндао. Правительство города Харбин заявляло, что на фестивале 2010 г. около 500 тысяч человек выпили 800 тысяч литров пива. См. http://www.harbin. gov.cn/ (дата обращения: 17.06.2022). – Примеч. авт.

248

Карл Герт также замечает, что Китай – самый быстро растущий рынок для лучших сортов шотландского виски, которое иногда употребляют в сочетании со льдом и зеленым чаем по аналогии с тем, как лучшие сорта вина пьют с освежающими напитками. См. [Gerth 2010: 47, 130]. – Примеч. авт.

249

В 1876 г. вино «Уцзяпи» получило свою первую золотую медаль в Сингапуре. См. [Eijkhoff 2000: 136]. – Примеч. авт.

250

В номере China Economic Review от 7 января 2011 г. приводится показатель годовых продаж в 520 миллионов 9-литровых ящиков. См. http://www.chi-naeconomicreview.com/node/24511 (в настоящее время ресурс недоступен). – Примеч. авт.

251

Ли Лили даже замечает, что для мужчины алкоголь, как для рыбы вода. См. [Li 2007: 89]. – Примеч. авт.

Content

Норман Смит
Одурманивание Маньчжурии
Алкоголь, опиум и культура в Северо-Восточном Китае

Список иллюстраций

Благодарности

Вступление

Глава 1 Алкоголь и опиум в Китае

Глава 2 Маньчжурия: исторический контекст

Глава 3 Воззрения на алкоголь

Глава 4 Покупая алкоголь, приобщаешься к современности

Глава 5 О потреблении интоксикантов в литературе

Глава 6 Переполох в сервисной индустрии

Глава 7 Обоснование зависимости и поиск излечения

Глава 8 «Занимательные беседы» и Опиумная монополия

Заключение

Глоссарий

Библиография

1