Константин Серебряков

ДОРОГИ И ЛЮДИ

Очерки, литературные портреты, эссе

I

ПУТЕШЕСТВИЕ К ПОЭТУ

«Кавказ нас принял в свое святилище. Мы услышали глухой шум и увидели Терек, разливающийся по разным направлениям... Чем далее углублялись мы в горы, тем у́же становилось ущелие. Стесненный Терек в ревом бросает свои мутные волны чрез утесы, преграждающие ему путь. Ущелие извивается вдоль его течения. Каменные подошвы гор обточены его волнами. Я шел пешком и поминутно останавливался, пораженный мрачною прелестию природы...»

Довольно! Иначе не остановишься. Да и кто этого не знает?.. Но я не мог не повторить этих пушкинских слов, этих фраз — таких простых и емких, что нельзя сказать иначе, потому что в них — предельно точное воссоздание того, что видят глаза, слышат уши, чувствует душа.

Перед тем как снова проехать по Военно-Грузинской дороге, я перечитал «Путешествие в Арзрум» и уже весь путь был во власти пушкинского взгляда на окружающее, во власти его образов, его суждений, его логики. Каждый истинный художник вводит читателя в атмосферу описываемых им событий. Но сила Пушкина такова, что ты переселяешься в его время и порою забываешь о своей принадлежности ко второй половине двадцатого века. И даже электромачты в ущелье, экскаватор у шоссе, след реактивного самолета на небе — эти зримые детали нынешней жизни видятся (может показаться преувеличением, но я испытал такое) «сквозь магический кристалл» прошлого, как некие знаки будущего. Нужны сильные эффекты, чтобы вырваться из объятий минувших дней и возвратиться в наше сегодня.

...Первого мая 1829 года Пушкин выехал на Кавказ. Он свернул из Москвы в Орел, чтобы повидаться с опальным Ермоловым. Потом путь его лежал через Елец, воронежские равнины, Новочеркасск, калмыцкие степи, Ставрополь, Георгиевск... Наконец, он прибыл во Владикавказ, прежний Капкай, нынешний Орджоникидзе, и отсюда направился в Тифлис.

Как и мои попутчики, я еду сейчас, почти полтораста лет спустя, этой же дорогой, взволнованный величием пушкинской красоты Кавказа.

Места эти освящены присутствием Пушкина, его дыханием, живым его голосом. И если воды Терека с каждым мгновением уходят, меняются, если по весне поднимаются из-под камней каждый раз новые зеленые ростки, а редкие в этих краях деревья выбрасывают свежие побеги, то скалы, суровые, миллионолетние скалы — все те же и, кажется, хранят, словно волшебное зеркало, отблеск пушкинских глаз и тепло его рук.

«Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Как верна эта мысль поэта! Любой человек находит в Пушкине свое, особенно волнующее его и особенно близкое ему. Меня, например, всегда влекло и захватывало «Путешествие в Арзрум» — произведение не из самых популярных среди пушкинских творений. Но, как и все созданное его пером, оно не теряет своей живой мысли, не покрывается дымкой времени, не уходит от нас. И примечательно: за прозаическими его строками встает второй пласт — поэтический, «добытый» Пушкиным в дни путешествия. Бессмертные пушкинские стихи сопутствуют его прозе на прибрежных скалах Терека, на склонах Казбека, у шумной Арагвы и у чистых струй Арпачая. Удивительное, необъяснимое переживаешь состояние: строки прозы и строки поэзии, рожденные тем путешествием, звучат в душе одновременно, не соперничая, а взаимодействуя друг с другом.

Я прожил в Грузии и Армении многие годы и не раз бывал на Военно-Грузинской дороге. И в суровые дни обороны Кавказа, когда, казалось, каждая скала была готова к отпору врагу, а Терек гремел грозным набатом, и в мирные дни, когда дорога запружена беззаботными, любознательными туристами, пушкинское «Путешествие» сопровождало меня, и всякий раз по-разному испытывал я то непередаваемое действие его строк, которое создает ощущение покоя и настороженности, радости и печали.

И вот опять это «Путешествие» со мною, и я стараюсь в самом тексте найти ответ на вопрос: каким он был, Пушкин, когда писал свои путевые заметки, какое настроение владело им тогда; им, знаменитым поэтом, предпринявшим необычную по тем временам и вполне «прозаическую» по нынешним поездку, как стали потом говорить, в действующую армию?

Казалось бы, простые записки — и в них приоткрывается Пушкин, его непосредственность, его отвага и порою озорство, его пытливый, глубокий ум, осуждавший цинизм царской колониальной политики; его постоянное, восприимчивое, заинтересованное любопытство ко всему, с чем сталкивала дорога (надо ли столь усердно приглаживать дикую природу для благоустройства Кавказских вод?.. Что означает слово «Дариал»?.. В чем своеобразие вероисповедания язидов?.. И т. д. и т. д.).

Да, следовать за мыслями великого человека, даже если они словно ненароком высказаны, за его чувствами, вроде бы и мимолетными, — как это, в самом деле, занимательно, как поучительно!

Не ведал Пушкин, что, пока он едет в восторге от всего увиденного, пренебрегая правилами следования по опасной дороге, отставая от конвоя, чтобы наглядеться красоты неописуемой, — не ведал он, что в Тифлисе уже делаются распоряжения о неусыпном за ним наблюдении.

В 1828 году Пушкин просил определить его в армию, действующую на Кавказе. «Все места заняты» (?!), — последовал категорический ответ Бенкендорфа от имени царя. Не получив разрешения властей, поэт выехал сам, по собственной воле, в надежде вырваться из-под мелочной царской опеки, избавиться от унизительной полицейской слежки, отдохнуть сердцем:

Я ехал в дальние края...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Желал я душу освежить,

Бывалой жизнию пожить

В забвенье сладком близ друзей

Минувшей юности моей.

Сильно обеспокоенный, граф Бенкендорф не без основания заподозрил Пушкина в том, что путешествие предпринято непослушным поэтом еще затем, чтобы встретиться с декабристами, сосланными на Кавказ. Главнокомандующему Отдельным Кавказским корпусом графу Паскевичу идет извещение, что Пушкин «по высочайшему его императорского величества повелению состоит под секретным надзором», каковой надлежит сохранить над ним и «по прибытию его в Грузию». В свою очередь Паскевич предписывает тифлисскому военному губернатору учредить «надлежащий надзор» над «известным стихотворцем отставным чиновником десятого класса Александром Пушкиным»... Но почему все-таки Паскевич был столь отзывчив и разрешил поэту прибыть в свой корпус? «Без сомнения, — пишет Ю. Н. Тынянов, — причиной была не только надежда самолюбивого Паскевича, что Пушкин воспоет его подвиги, но и удобство непосредственного наблюдения над опальным поэтом». Рядом с этим выводом ученого уместно привести строчки из воспоминаний Михаила Пущина — брата самого близкого из лицейских друзей поэта: Паскевич «не хотел его (Пушкина. — К. С.) отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере, и вообще всегда, на всех repos[1] и в свободное от занятий время за ним посылал и порядочно — по словам Пупкина — ему надоел».

Не удостоился Паскевич быть увековеченным пером великого поэта. Не посетило Пушкина вдохновение по поводу славы князя Варшавского и графа Эриванского.

«Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта», — написал Пушкин в дипломатически-ироничном предисловии к «Путешествию».

При выезде из Орджоникидзе я забыл взглянуть на Казбек, который в ясную погоду обычно виден отсюда. Дорога шла навстречу белой горной гряде, и, когда я спохватился, было поздно. Казбек скрылся из виду — великана заслонила ничтожная высотка. Несправедливое преимущество малых гор! Увижу ли теперь Казбек, подъезжая к нему? Не упрячут ли его облака?..

Он сверкал, облитый солнцем. Весь, целиком. Ничем не заслоняемый. Ни единой тучкой. Как в хорошем музее, где мастера-осветители заботятся, чтобы произведение искусства предстало зрителям наилучшим образом. Сегодня сама природа-мастер позаботилась о своем произведении. Великая гора притягивала своею вечной красотой, и надышаться этой красотой было невозможно.

На груди у Казбека темнела Гергетская гора с вросшим в ее макушку древним храмом Святой Троицы — «уединенным монастырем». Рядом с храмом, на седловине горы, я увидел незнакомый квадратный силуэт. Что это? Прежде его не было. Мне объяснили: верхняя станция будущей канатной дороги. Двухкилометровый подъем — и человек окажется совсем близко к Казбеку.

Под Казбеком поселение того же имени — Казбеги. Во времена Пушкина эта деревня принадлежала князю Михаилу Казбеги — мужчине «лет сорока пяти, ростом выше преображенского флигельмана». В бывшем княжеском доме с каменными колоннами, поддерживающими верхнюю галерею, теперь — краеведческий музей, и в нем экспозиция, хранящая память о недолгой остановке, сделанной в деревне Пушкиным. Мне разрешили ознакомиться с фондами музея. В толстой папке меня ждала удивительная находка. Там хранилась ветхая книга со старинным шрифтом. На заглавном листе внизу значилось: «Санкт-Петербург, в типографии Н. Греча. 1822». То было первое издание пушкинского «Кавказского пленника». Откуда и как могла попасть сюда, к подножию Казбека, такая библиографическая редкость — одному богу известно.

Попутчик поэта Н. Б. Потокский оставил любопытное воспоминание. Обходя церковь, которая и до сих пор стоит здесь, они увидели «горца красивой наружности, с русыми волосами и голубыми глазами, чисто одетого в черкеску». Пушкин подошел к нему и спросил: «Чья это деревня?» Тот ответил чистым русским языком: «Моя...» На вопрос Александра Сергеевича, почему он не едет в армию, где получил бы скоро чин, князь ответил ему: «Знаете, господин, умрет и прапорщик и генерал одинаково, не лучше ли сидеть дома и любоваться этой картиной?» — указывая рукой на горы. «Да, ваша правда, князь, — добавил Александр Сергеевич. — Если б эта деревня была моя, и я бы отсюда никуда не поехал».

Князь оказался человеком непоследовательным: он поступил на службу, дослужился до генеральского звания, был назначен начальником Хевского и Мтиулетского горного округа и «отличился» жестокостью к крестьянам. А сын его — Александр Казбеги — стал классиком грузинской литературы. К жестокостям отца был непримирим. Пренебрег мнением аристократической среды, пошел в пастухи и семь лет бродил по хевским горам и кизлярским степям, чтобы «на себе испытать их (горцев. — К. С.) невзгоды, которые всегда следуют за трудовым людом. И что меня могло остановить дома».

Казбек, или, правильнее, Казбеги, было первым грузинским селением, которое встретилось на пути Пушкину.

«...Мы спускались в долину. Молодой месяц показался на ясном небе. Вечерний воздух был тих и тепел. Я ночевал на берегу Арагвы, в доме г. Чиляева. На другой день я расстался с любезным хозяином и отправился далее».

Грузинские пушкинисты скрупулезно исследуют тему «Пушкин и Грузия, Пушкин и грузинская общественность». Профессор В. С. Шадури в подробностях сообщает о «г. Чиляеве», то есть Борисе Гавриловиче Чилашвили. Он воспитывался в Петербурге, служил вместе с участниками тайных обществ в лейб-гвардии Финляндском полку. После событий на Сенатской площади перевелся на Кавказ, участвовал в русско-персидской войне, потом был назначен «правителем горских народов», живших вдоль Военно-Грузинской дороги, проявил себя защитником прав бедноты. В Квешети, в доме Чилашвили, останавливались многие передовые люди того времени. В 1828 году здесь гостил Грибоедов. А Пушкин, как стало известно из письма А. А. Бестужева Н. А. Полевому, и на обратном пути из Арзрума посетил дом «любезного хозяина».

«...В полверсте от Ананура, на повороте дороги, встретил Хозрев-Мирзу. Экипажи его стояли». Это был церемониальный поезд персидского принца. Знал ли тогда Пушкин, что Хозрев-Мирза направляется в Петербург, чтобы богатыми дарами и сладкоречием загладить вину за трагедию в Тегеране, свершившуюся в русском посольстве 30 января 1829 года? Но что семнадцать дней спустя, продолжая путешествие уже в горах Армении, он повстречает одинокую арбу, на которой везли гроб с обезображенным телом Грибоедова — жертвы тегеранской трагедии, — этого Пушкин наверняка не знал...

Теперь Военно-Грузинская дорога проходит, минуя Душети. Дорогу укоротили, и он остался в стороне. Нужно свернуть вправо и проехать несколько километров, обогнув холмы, покрытые мелколесьем. За ними возникает этот городок. Ровными рядами вспыхивают черепичные крыши.

Пушкин поднимался сюда пешком, в темноте ночи, под вой шакалов и неугомонный собачий лай. Кто-то взялся его проводить к городничему...

Сохранился ли тот дом, где переночевал Пушкин? Впрочем, не переночевал, а скорее скоротал ночь, потому что «блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали» на него и «во всю ночь не дали... покою».

Это была ночь с 26 на 27 мая 1829 года, то есть первая ночь его тридцатилетия. Думал ли поэт, что эту круглую дату он встретит в дороге и проведет ночь в доме душетского городничего? А может быть, Пушкин и сам хотел, чтобы незаметно и невзрачно промелькнула она, эта круглая дата, о скором наступлении которой два года назад он не без горечи писал:

Ужель и впрямь и в самом деле

Без элегических затей

Весна моих промчалась дней

(Что я шутя твердил доселе)?

И ей ужель возврата нет?

Ужель мне скоро тридцать лет?

Директор местного краеведческого музея Ираклий Иасонович Бедунадзе привел меня на улицу Ленина к одноэтажному домику с узкими окнами и уверенно сказал:

— Здесь жил городничий.

Я не посмел усомниться. Постучались. Дверь отворила пожилая женщина. Мы объяснили причину прихода.

— Как раз в этой комнате и пребывал Пушкин, — сказала она. — Так нам сообщила еще в двадцатом году хозяйка дома. А она о том узнала у старожилов города.

Не берусь утверждать, насколько все тут точно. Но если это и легенда, то и она интересна. Так же, как другая местная легенда, связанная с Пушкиным.

С директором музея мы прошли на старое душетское кладбище, где давно уже никого не хоронят.

— Вот смотрите, — сказал мой попутчик, показывая на осевший надгробный камень.

Я прочитал: «Здесь покоится прах жены (пропуск) 8 класса Аннибала Наталии, скончавшейся от рожи 30 декабря 1836 года на 32 году от рождения».

— Аннибал? Кто же она? — спросил я.

— У нас все думают, что это жена какого-то дальнего родственника Пушкина из Ганнибалов, — ответил Ираклий Иасонович.

Легенда ли это?

«...Мы переправились через Куру по древнему мосту, памятнику римских походов, и крупной рысью, а иногда и вскачь, поехали к Тифлису... » Древний мост давно уже стал непроезжим — его затопили воды Куры, поднятые плотиной гидроэлектростанции. У толстенных каменных быков, утонувших в воде, бьются мелкие волны.

Тбилиси. Вот тот сильный эффект, что способен возвратить вас из объятий давно ушедших дней в наше сегодня.

Город открывается белыми стремительными линиями высоких домов среди мягкой, акварельной зелени по берегам Куры. Он принимает вас в тень своих уютных улиц, выносит на проспекты и площади, останавливает у скульптурных памятников. Чем ближе к центру, тем пестрее город, бережно сохранивший приметы своей старинности — домики с ажурными балконами, невероятным образом свисающими над крутой пропастью, где медленно движется река; прохладные подвальчики-закусочные, откуда тянет вкусной едой; потемневшие купола переживших столетия церквей; щербатые, обветренные крепостные стены, изломанным контуром подпирающие небо... И все это — среди новизны большого современного города, как реликвии минувших времен.

Пушкин приехал в Тифлис поздним вечером 27 мая...

Любознательность его поразительна. Наблюдения — вместе с непременным присутствием своей мысли, своего «я» — укладываются в скупые строчки, но читателю передается широта пушкинских интересов. На неполных четырех страницах книжного текста, посвященных Тифлису, — историческая судьба Грузии, быт, нравы, обычаи, характер грузин, их поэзия и песни, архитектурный облик города, его география, климат, тогдашние цены... Внешне незаметные мостики от одной темы к другой создают непринужденную связь между столь разноликим, пестрым материалом — так будет и дальше во всем «Путешествии».

И как улыбка — рассказ о «славных тифлисских банях». Конечно, все с пушкинских времен изменилось в тех местах, где из-под земли бьют горячие серные источники; и площади, и улицы, по которым раньше «бежали ослы с перекидными корзинами», и сами бани стали удобнее. Лишь банщики, знаменитые тбилисские «мекисе», сохранили традиционные навыки и приемы — наследие старины. И в наши дни местный банщик, разложив вас на каменном ложе, начнет «вытягивать составы, бить... сильно кулаком». А то и, вспрыгнув «вам на плечи», будет плясать «по спине вприсядку...». И вы не почувствуете «ни малейшей боли, но удивительное облегчение»: Потом мекисе примется долго тереть вас «шерстяною рукавицей и, сильно оплескав теплой водою... умывать намыленным полотняным пузырем. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух!». Пушкин ставит нотабене и советует: «шерстяная рукавица и полотняный пузырь непременно должны быть приняты в русской бане: знатоки будут благодарны за такое нововведение».

«В Тифлисе пробыл я около двух недель и познакомился с тамошним обществом».

Пушкин поименно называет лишь двух людей, с кем он встречался, — Санковского, издателя «Тифлисских ведомостей», который «любит Грузию и предвидит для нее блестящую будущность», и генерала Стрекалова, военного губернатора, — того, кто по предписанию Бенкендорфа вел за поэтом тайную слежку. Не без насмешливости пишет Пушкин о «гостеприимстве» этого Стрекалова, позвавшего его на обед, где «разносили кушанья по чинам...».

Встреч и новых знакомств, о которых Пушкин не упоминает, было, однако, как полагают грузинские пушкинисты, немало — и в первый его приезд в Тифлис, и во второй, на обратном пути из Арзрума. Но почему поэт не упоминает о них? Георгий Леонидзе в 1936 году на страницах газеты «Комунисти» высказал предположение: очевидно, потому, что почти все люди, с которыми Пушкин общался в Грузии, оказались причастными к антиправительственному заговору 1832 года и, когда издавалось «Путешествие», находились в ссылке.

Поэт был бесконечно тронут гостеприимством, оказанным ему тифлисской общественностью. Один из современников вспоминает слова, которыми Пушкин заключил свою речь на празднестве, устроенном в его честь в ортачальском саду. «Я не помню дня, в который бы я был веселее нынешнего; я вижу, как меня любят, понимают и ценят, — и как это делает меня счастливым!»

Судьба редко баловала Пушкина такими днями.

Ортачальского сада теперь уже нет — время возвело здесь индустриальный район Тбилиси. А в центре города, на Пушкинской улице, в Пушкинском сквере, стоит бронзовый бюст поэта.

Живут и здравствуют в Тбилиси и прямые потомки Пушкина. Целых три поколения: праправнучка поэта Наталия Евгеньевна Воронцова-Вельяминова, пенсионерка, ее дочь — Вера Владимировна Сванидзе, преподавательница географии, и сын Веры Владимировны — Андрей.

Перевал в горах — как перевал в жизни: высшая точка, после которой начинается спуск, спад. Но к горному перевалу стремишься неудержимо — к перевалу жизни движешься, хочешь того сам или не хочешь. В горах на перевале физически ощущаешь рубеж и облегчение от сознания пройденного пути: грудь наполняется прохладным, чистым воздухом, дышишь вольнее. В жизни не уследишь за этим рубежом, долго кажется, что он все еще там, впереди, хотя умом понимаешь, что глубина прожитого тобой времени все увеличивается...

Внизу осталось «зеленое море» невысокого нагорья. Здесь сурово, пустынно, здесь безмолвие высоты. Пушкин ехал сюда из Тифлиса. Он «взглянул еще раз на опаленную Грузию и стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении».

И вот снова горы, впереди снова перевал. В небо поднялась телевизионная вышка. Вершина ее в облаках. Крыши аккуратных домиков, прибежавших к дороге, увенчаны телеантеннами. Где-то здесь Пушкин увидел тогда «груды камней, похожие на сакли, и отправился к ним... Я приехал в армянскую деревню. Несколько женщин в пестрых лохмотьях сидели на плоской кровле подземной сакли. Я изъяснился кое-как. Одна из них сошла в саклю и вынесла мне сыру и молока. Отдохнув несколько минут, я пустился далее...»

Может быть, это было бывшее захолустное Джалал-оглы, ныне цветущий город Степанаван? Или старые Гергеры, ныне чистенькое, укутанное зеленью село Пушкино, где и белокаменная школа носит имя поэта. Живут здесь потомки русских солдат, воевавших на Кавказе.

А где та крепость Гергеры, вблизи которой Пушкин встретил арбу с прахом Грибоедова? Крепости тут нет. Никто из местных жителей не видел ее руин и не слышал о них. Историки и археологи армянские, с кем мне довелось говорить, тоже ничего об этой крепости сказать не смогли. Правда, северо-восточнее Степанавана сохранились развалины крепостных стен, но то — Лориберд — Лорийская крепость, и она на значительном расстоянии от Гергер и от дороги. А может быть, это была недалекая от Гергер, воздвигнутая на холме близ села Вардаблур, старинная церковь, стены которой, как у всех армянских церквей, по-крепостному мощные?

Во всяком случае, если и вкралась тут неточность, то уж упоминание Гергер как места, где Пушкин увидел арбу, не вызывает сомнений. Тем более что автор «Путешествия» далее повторяет название этой деревеньки, сообщая, что в Гергерах он встретил Бутурлина, который тоже «ехал в армию».

Неподалеку от бывших Гергер, на шоссе, стоит теперь памятник с бронзовым барельефом, изображающим горестную встречу Пушкиным той страшной арбы. Из камня струится вода.

Впервые я проезжал здешние места в юности, направляясь в недалекие «Сосняки», уединенное местечко, где в глухом лесу два молодых агронома — Анаида Назаретян и Эдмонд Леонович — разбили дендрологический парк с цветниками дивной красоты. Они прожили там сорок лет — в местах, к слову, где некогда служил лесничим отец Маяковского — Владимир Константинович. Помню, в парке, среди сосен и дубняка, молодая чета смастерила белую скамейку — точь-в-точь как в Тригорском над тихой Соротью — и назвала ее онегинской. И вот «Сосняки» всплыли в моей памяти из глубины, казалось, очень далекого времени, а Пушкин и его голос: «Откуда вы?» и «Что вы везете?» — увиделся и услышался таким близким и ясным, будто это было совсем недавно и я сам был свидетелем происшедшему здесь. И на вьючной тропе померещились следы грубых деревянных колес скрипучей арбы и воловьих копыт, и нетерпеливо бьющих о землю копыт пушкинского коня.

Долго ли всадник удерживал своего беспокойного коня, следя увлажненным взглядом за уезжающей арбой? Быть может, именно в те секунды в нем зрели слова, которыми он позже в «Путешествии в Арзрум» нарисует проникновенно-лаконичный портрет Грибоедова — человека могучих дарований и трагической участи. «Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он окутан сетями мелочных нужд и неизвестности... Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном... Его рукописная комедия «Горе от ума» произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами». Может, в те секунды Пушкин вспомнил и свой разговор с юной Катей Булгаковой, дочерью московского почт-директора, которая, узнав, что ее собеседник едет в армию, на войну, взмолилась: «Ах, не ездите! Там убили Грибоедова». Пушкин ответил тогда: «Будьте покойны, сударыня: неужели в одном году убьют двух Александров Сергеевичев? Будет и одного!» А за год до этого в Петербурге перед отъездом в Персию Грибоедов сказал Пушкину, что предчувствует свою гибель... «Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил... Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна».

Но вернемся к памятнику. Он поставлен не там, где состоялась эта печальная встреча, — не на старой, давно запущенной дороге, — а на шоссе. А почему, собственно, не там? Разве допустимо подчинять историю удобствам туристов?

Теперь уже и этого, не на месте поставленного памятника не видят пассажиры машин, поскольку под горой прорыт тоннель, сокращающий путь, и шоссе, вьющееся серпантином, стало почти безлюдным.

Может, просчет этот на первый взгляд не столь уж значителен: чуть дальше или чуть ближе стоять памятнику — велика ли разница! Но это же памятник истории! Пройдут десятилетия, потом столетия, и неточность будет принята за достоверность. Знаем ли мы, сколько недостоверного — большого и малого — скрыто от нас глубокими пластами времени? И чем глубже уходят эти напластования, тем трудней сквозь их толщу пробиться к правде, очистить историю от искажений. Вокруг того же Пушкина до сих пор не развеяна пыль глупых сплетен, выдаваемых порой за факты его биографии... Уважать историю — значит уважать современность, самих себя, созидающих историю для тех, кто придет после нас.

Пушкину не повезло. Когда до Гумров (ныне Ленинакана) оставалось 27 верст, стал накрапывать дождь «и шел все крупнее и чаще». Долго не переставал. «Вода ручьями лилась с моей отяжелевшей бурки и с башлыка... и вскоре дождь меня промочил до последней нитки». К тому же была ночь, и Пушкин не мог увидеть обычного здесь высокого, чистого, как синий хрусталь, неба, ощутить крепкий, бодрящий воздух Памбакских гор, такой прозрачный, что далекое кажется удивительно близким, — и отара белых овец, прижавшихся друг к другу, как белая бурка, медленно сползающая по зеленому откосу, и ручьи, сверкающие на солнце, — протяни руку и зачерпни холодную струю. И тишина в этих местах особенная: будто все кругом замолчало, чтобы человек мог предаться отдохновению.

На просторном плато Ширака на высоте полутора тысяч метров стоит второй по размерам и по промышленной значимости город Армении — Ленинакан, бывший Александрополь, до того Гумры (но правильно Гюмри — это русские казаки, воевавшие с турками, прозвали тогда крохотную деревушку на свой лад — Гу́мры).

Вот то место, где был казачий пост и куда приехал Пушкин. И теперь горожане, по старой стойкой привычке, называют квартал, застроенный розовыми зданиями, «Казачий пост». Где-то здесь стояла палатка, в которой, один подле другого, спали двенадцать казаков. Утомленный Пушкин повалился на бурку и уснул крепким сном. «Казаки разбудили меня на заре... Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. «Что за гора?» — спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «Это Арарат». Как сильно действие звуков!»

То был вовсе не Арарат. Однако, захваченный воображением, аллитерационной силой «действия звуков», Пушкин «жадно глядел... на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу излетающих, символы казни и примирения...».

А глядел он не на библейскую гору, а на Арагац. Было ли это собственной «ошибкой Пушкина», как сказано в примечаниях к «Путешествию»? «Из Гумров виден не Арарат, а Алагёз; очевидно, гору ему назвали ее армянским именем — Арагац»[2]. Да, слово Арагац фонетически ближе к Арарату, чем Алагёз. Но вряд ли кто-либо мог сказать Арагац, поскольку в то время эту гору лишь за редким исключением называли Алагёз. Арагац же — древнее имя, восстановленное лишь в нашу пору. Скорее всего, кто-то из казаков сказал именно Арарат, полагая, что раз Армения — значит, Арарат. Нет, по-моему, Пушкин не ослышался.

Итак, Пушкин видел Арагац. Четырехглавая, словно бутон, раскрывший свои лепестки, гора эта со стороны Ленинакана видится двуглавой. Среди вершин чернеет воронка древнего вулкана. Тысячелетия назад залил он все вокруг губительной лавой. Лава застыла, превратилась в твердь. В каменный панцирь оделась земля. Теперь, успокоившись от долгих страстей, безмятежно и торжественно сверкает

Под алмазным венцом

Среди звезд — Алагяз,

Выше гор, выше туч

Он на троне сидит, развалясь.

Это строфа из стихотворения Аветика Исаакяна в переводе Александра Блока. И обратите внимание: в 1898 году Исаакян все еще называл гору «Алагяз».

Некогда свирепый Арагац — поставщик строительного камня. Его склоны хранят несметные запасы туфа. Это особенный камень — легкий, пористый, сохраняющий тепло. Его пилят, в него вбивают гвозди — он не крошится. Его можно плавить. И долговечен он на редкость. Все древние сооружения Армении возведены из туфа. И если многие из них лежат теперь в руинах, то это не от разрушительного действия времени, а от нашествия врагов-разрушителей. Розовые камни украшают армянские города. Арагац — еще источник влаги. Подземные воды горы питают озера. А «выше туч» построена станция по изучению космических лучей — ковчег ученых, причаливший к самой высокой горе современной Армении. Физики многих стран мира побывали здесь.

Вот какой горой любовался Пушкин!

В тот же день он выехал в сторону Турции. «Вот и Арпачай», — сказал мне казак. Арпачай! Нашла граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым».

За всю жизнь Пушкину ни разу не удалось побывать за границей. Всего лишь год назад ему было отказано в просьбе выехать на шесть-семь месяцев в Париж. И вот — граница. За нею не Франция, конечно, но уже и не владения русского царя...

Но где же Пушкин пересекал границу? Где именно?

В Ленинакане мне сказали, что это произошло поблизости от пограничного города, как раз у погранзаставы. Я тут же отправился туда. Со мной был коренной ленинаканец Альберт Арутюнович, хорошо знающий здешние места.

Молодой, стройный, красивый лейтенант горделиво произнес, подтверждая:

— Да, Пушкин пересекал границу здесь! — И повел нас к железнодорожному мостику, под которым тихо плескалась вода.

— Но это же не Арпачай, это какой-то его приток.

Мое сомнение разделил и Альберт Арутюнович, и мы, поблагодарив лейтенанта за радушие, поехали к Арпачаю.

К нашей небольшой компании вскоре примкнуло несколько местных колхозников, и каждый наперебой утверждал, что как раз у их села переходил Пушкин тогдашнюю русско-турецкую границу.

Дорога меж тем подвела нас к реке. Старик с темным от горного загара лицом стал у крутого берега, указал рукой вниз и торжественно сказал:

— Вот здесь переходил Пушкин границу!

— А когда провели эту дорогу? — спросил я.

— Лет тридцать назад, — ответил колхозник.

— Ну, а где была старая дорога на Карс?

— Километрах в трех отсюда, — ответил старик и показал в сторону небольшой лощины, где сверкала на солнце река.

Мы поехали туда. И вот что узнали. По обоим берегам реки, друг против друга — два села. На правом берегу — село Ахурян, на левом — Гарибджанян. Тут было мелко и берег реки пологий. Мы проверили по старым картам: в этом месте и проходила давнишняя дорога на Карс, то есть та единственная дорога, по которой мог ехать Пушкин, направляясь к театру военных действий.

Местные жители тоже, конечно, в один голос твердили: «Здесь, здесь Пушкин переходил границу».

Хотелось верить, и у нас были основания поверить, что наиболее вероятное место, где проезжал Пушкин, было между этими двумя селами. Тем более что одно из них называлось в старину Русским Караклисом, а другое Турецким Караклисом. Теперь оба села находятся на нашей земле.

Ну, кажется, мы приблизились к истине.

Некоторое время спустя я снова повстречался с тем красивым лейтенантом и высказал ему наши соображения.

— Только не пишите об этом, не опровергайте наше убеждение, что именно у нашей заставы, а не где-то в другом месте Пушкин переходил границу.

Признаться, мне хотелось выполнить просьбу лейтенанта, не посягать на убеждения и других симпатичных людей, которых повстречал я в тот день на южной границе нашей страны. Но что поделать, если здесь, я верю, именно здесь, между двумя селами, была переправа. И по этому отлогому берегу, стуча копытами об острые камни, с седоком в бурке и черном картузе, спустился конь к быстротекущим водам Арпачая, ныне реки Ахурян. «Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вывел меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван, я все еще находился в России».

Вечером под проливным дождем Пушкин прибудет в Карс, откуда накануне уже ушли вперед русские войска. В Карсе он встретит молодого армянина, говорившего «на довольно чистом русском языке». Армянин поведет его к себе домой. «В комнате, убранной низкими диванами и ветхими коврами», увидит он мать молодого армянина. Она подойдет к гостю и поцелует ему руку. Потом старуха мать разложит огонь и приготовит Пушкину «баранину с луком», которая покажется ему «верхом поваренного искусства». Они все лягут «спать в одной комнате». А утром в сопровождении младшего брата хозяина — Артемия, мальчика «лет семнадцати», Пушкин отправится осматривать город и цитадель, «выстроенную на неприступной скале», но павшую недавно под ударом русских войск. Артемий будет толковать ему «военные действия, коим сам он был свидетелем». И Пушкин, «заметя в нем охоту к войне», предложит ему ехать с ним в армию, на что «он тотчас согласился». Спустя полчаса Пушкин выедет в лагерь графа Паскевича, расположенный в двадцати пяти верстах от Карса. Рядом с поэтом будет скакать Артемий «на турецком жеребце с гибким куртинским дротиком в руке, с кинжалом за поясом... бредя о турках и сражениях».

Как точно и емко переданы в лаконичных пушкинских строках и черты домашнего быта, и армянское радушие, и вольнолюбивые устремления юного Артемия, и — шире, — не боясь преувеличения, скажу, — его характер!

И вот Пушкин в палатке генерала Раевского, давнего своего друга, которому он посвятил поэму «Кавказский пленник» и стихотворение «Андрей Шенье». Н. Н. Раевский находился в дружбе с декабристами, и, хотя его участие в «тайных обществах» царским властям установить не удалось, он был переведен в Отдельный Кавказский корпус и назначен командиром Нижегородского драгунского полка.

В лагере и на ночном привале, на Саганлугских высотах и в минуты жарких баталий, под Арзрумом встретит Пушкин многих из своих товарищей. «Как они переменились! Как быстро уходит время!» — воскликнет он.

Шеф жандармов Бенкендорф не ошибся: известный стихотворец, отставной чиновник десятого класса Александр Пушкин оказался в кругу своих друзей-декабристов. «Здесь увидел я нашего Вольховского...» — товарища по лицею, декабриста. «Здесь увидел я и Михаила Пущина...» — тоже декабриста, разжалованного в солдаты и отправленного на Кавказ. «Я поехал с Семичевым...» — декабристом, полгода отсидевшим в Петропавловской крепости. «Я встретил генерала Бурцова...» — его Пушкин знал еще по лицею. Бурцов был видным деятелем Союза благоденствия. «Вечера проводил я с умным и любезным Сухоруковым...» — за прикосновенность к делу декабристов Сухорукова исключили из гвардии и сослали на Кавказ. «Возвращаясь во дворец, узнал я от Коновницына, стоявшего в карауле, что в Арзруме открылась чума». П. П. Коновницын — декабрист, отданный в солдаты...

Так, вскользь, будто невзначай, Пушкин упоминает опальных друзей. Иногда он не сообщает ни их чинов, ни должностей, как бы намекая на близость с ними. Исследователи считают: поэт в дни пребывания своего в корпусе Паскевича был осведомлен, что за ним идет слежка. Он «держал себя серьезно, избегал новых встреч и сходился только с прежними своими знакомыми, при посторонних же всегда был молчалив и казался задумчивым», — вспоминает декабрист А. С. Гангеблов. И все-таки, когда поэт вернулся в столицу, Бенкендорф от имени царя потребовал от него объяснений. «Кто ему разрешил отправляться в Арзрум, — во-первых, это заграница, а во-вторых, он забыл, что обязан предупреждать меня обо всем, что он делает, по крайней мере, касательно своих путешествий. Дойдет до того, что после первого же случая ему будет определено место жительства»[3] — недвусмысленно угрожал Николай I. А небезызвестный ротмистр Бутурлин, с которым Пушкин встретился в Гергерах, адъютант военного министра, «мелкий куртизан и выскочка», написал донос на Раевского — обедал-де с людьми, сосланными под строгий надзор, держал себя с ними на товарищескую ногу. Этого было достаточно: царь приказал начать следствие «по делу Раевского». Доносчик же был награжден орденом Владимира 4‑й степени.

Никогда раньше Пушкин не видел войны. В отрочестве, будучи еще лицеистом, он пережил грозную страду 1812 года. Он видел, как шли на брань русские полки, и «душой восторженной за братьями спешил...». Он жил великой драмой родного народа и верил в неодолимую силу русского воина.

Вострепещи, тиран! Уж близок час паденья!

Ты в каждом ратнике узришь богатыря...

Но на поле брани он не был. И вот теперь, в тридцать лет, поэт не только увидел войну, но стал, пусть на мгновения, ее участником.

В дни, когда он находился в действующем корпусе, «Тифлисские ведомости» писали: Подобно Горацию, поручившему друга своего опасной стихии моря, мы просим судьбу сохранить нашего поэта среди ужасов брани». Эти строчки были напечатаны 28 июня, а за 14 дней до этого Пушкин сам подверг себя серьезной опасности, и, если б не друзья, кто знает, как обернулась бы его судьба.

Историк турецкой кампании и ее современник Н. Ушаков, в подробностях описывая сражение 14 июня, сообщает: «Гагки-паша, желая обозреть позицию нашу и удостовериться, действительно ли главные силы русских успели уже совершить переход к речке Инжа-су, приказал во 2‑м часу пополудни оттеснить аванпосты наши. Значительная партия куртинцев и дели, прокравшись лощиною, внезапно атаковала передовую цепь казаков. Начальствовавший ею подполковник Басов тотчас приблизил туда сотню своего полка, находившуюся в резерве; но турки ежеминутно усиливали нападение...» Дальше автор ставит звездочку и отсылает читателя к примечанию в конце книги: «Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он тотчас выскочил из ставки, сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный генералом Раевским вслед за поэтом, едва настигнул его и вывел насильно из передовой цепи казаков в ту минуту, когда Пушкин, одушевленный отвагою, столь свойственною новобранцу-воину, схватив пику после одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке. Это был первый и последний военный дебют любимца Муз на Кавказе».

Сам Пушкин в «Путешествии» о своем участии в сражении умолчит. Лишь в альбоме Е. Н. Ушаковой он шутливо нарисует себя на коне и с пикой в руке. Один только раз поэт упомянет о сложной обстановке, в которой он очутился, когда «войска опять получили приказ идти на неприятеля». Он спускался в овраг, «земля обрывалась и сыпалась под конскими ногами. Поминутно лошадь моя могла упасть, и тогда Сводный уланский полк переехал бы через меня. Однако бог вынес».

В тот день русские разбили тридцатитысячное войско сераскира арзрумского, шедшего на помощь Гагки-паше. Потом было решающее сражение с Гагки-пашой, длинные переходы к крепости Гассан-Кале, к горам Ак-даг, и, наконем, 27 июня, в день полтавской победы, был взят Арзрум. Вместе с Раевским Пушкин отправился в город, где «турки с плоских кровель своих угрюмо смотрели на нас. Армяне шумно толпились в тесных улицах. Их мальчишки бежали перед нашими лошадьми, крестясь и повторяя: «Християн! Християн!»...» У крепости «с крайним изумлением» Пушкин встретил своего «Артемия, уже разъезжающего по городу, несмотря на строгое предписание никому из лагеря не отлучаться без особенного позволения».

Что стало с этим армянским юношей, смелым пушкинским чичероне?

Пушкин рассказывает о военных действиях, которым в течение четырнадцати дней был свидетелем; рассказывает всего на десяти книжных страницах. А прочитаешь их, и кажется, что это целое батальное полотно — так густо насыщено оно событиями, фигурами, поступками самых разных людей; на полотне — короткие, в одну-две фразы, живут пейзажи гор, рек, лесов. Война предстает и в трагической своей сути, и в героизме, и в тактических замыслах военачальников, и в ратном труде их исполнителей.

Взгляд автора остр, ум постоянно в работе, в проникновении за оболочку факта. Вот два разных отрывка:

«Подкрепление подоспело. Турки, заметив его, тотчас исчезли, оставя на горе голый труп казака, обезглавленный и обрубленный. Турки отсеченные головы отсылают в Константинополь, а кисти рук, обмакнув в крови, отпечатлевают на своих знаменах». И двумя страницами ниже: «Лошадь моя... остановилась перед трупом молодого турка, лежавшим поперек дороги. Ему, казалось, было лет 18, бледное девическое лицо не было обезображено. Чалма его валялась в пыли; обритый затылок прострелен был пулею». Увидев такое, Пушкин «поехал шагом... ».

Двадцать два дня прожил поэт в Арзруме. Можно только предположить, каких сложностей и ухищрений стоило ему ускользать из сераскирова дворца, исчезать из-под неусыпного ока и «высочайшего» опекунства. Для чего? А чтобы побродить по городу, его окрестностям, зайти в арсенал и на базар, осмотреть кладбище, отправиться в лагерь, где содержались больные чумой, — то есть заняться тем, что, говоря нынешним языком, составляет профессиональную страсть очеркиста.

«Ужасно мне надоело вечное хождение на помочах этих опекунов-дядек; мне крайне было жаль расставаться с моими друзьями, но я вынужден был покинуть их. Паскевич надоел мне своими любезностями: я хотел воспеть геройские подвиги наших молодцов кавказцев; это — славная часть нашей родной эпопеи, но он не понял меня и старался выпроводить из армии. Вот я и поспешил к тебе, мой друг, Павел Степанович». Это, по свидетельству Потокского, сказал Пушкин, когда вернулся в Тифлис, одетый в белый турецкий плащ и красную феску, бросился в объятия издателя «Тифлисских ведомостей» Санковского.

На другой день поэт взошел на гору святого Давида и перед свежей могилой Грибоедова преклонил колена. На глазах его были слезы...[4]

Пробыв в Тифлисе шесть дней, Пушкин выехал на север. Перед ним — снова горы, снова Казбек и «уединенный монастырь, озаренный лучами солнца...», снова — «грозно ревевший» Терек... «Берега были растерзаны; огромные камни сдвинуты были с места и загромождали поток».

Читаю, вновь перечитываю эти удивительно точные, до осязаемости пластичные пушкинские описания природы. Но одна ли наблюдательность поражает здесь?

Дробясь о мрачные скалы,

Шумят и пенятся валы,

И надо мной кричат орлы,

И ропщет бор,

И блещут средь волнистой мглы

Вершины гор.

Не свое ли внутреннее состояние, не тяжесть ли своей судьбы выразил поэт в образе Терека, на который обрушился «с тяжким грохотом» обвал?

Но задних волн упорный гнев

Прошиб снега...

Ты затопил, освирепев,

Свои брега.

Эти стихотворные строчки написаны в 1829 году. Через шесть лет Пушкин напишет прозу — «Путешествие в Арзрум».

«...ПОДВИЖНИКИ НУЖНЫ, КАК СОЛНЦЕ»

Нет, нельзя заигрывать с дальневосточной погодой! Достаточно было сделать ей несколько комплиментов, как зашумел ветер, гладкие воды бухты Золотой Рог покрылись морщинами, небо затянулось черными тучами, грянул гром и застучал ливень. Пришлось отсиживаться в аэропорту Владивостока...

Вылетели уже в темноте. А так хотелось, прильнув к иллюминатору, поглядеть сверху на Татарский пролив, на бухты и сопки, на прибрежные поселения. Не повезло.

На Сахалин прибыли глубокой ночью. Но и здесь погода оказалась неласковой. А я-то, признаться, заранее приготовил прелестную чеховскую цитату, с помощью которой хотел утвердить репутацию доброй сахалинской осени. Поэтому воспользуюсь другой, более стабильной по своему смыслу: «Сахалин лежит в Охотском море, загораживая собою от океана почти тысячу верст восточного берега Сибири и вход в устье Амура. Он имеет форму удлиненную с севера на юг, а фигурою, по мнению одного из авторов, напоминает стерлядь... Северная часть Сахалина... по своему положению соответствует Рязанской губ., а южная — Крыму... Он вдвое больше Греции и в полтора раза больше Дании».

В те годы этот огромный, богом проклятый остров, угрюмый и молчаливый, лежал в запустении. Гнетущую тишину на нем нарушал разве только звон кандалов да треск, с которым продирался медведь сквозь дремучие таежные заросли...

Край нефтяников и рыболовов, шахтеров и моряков, лесорубов и геологов, строителей и ученых; край, где живет 700 тысяч человек, представителей многих народов, — таков нынешний советский Сахалин, единственная островная административная область в нашей стране.

Южно-Сахалинск — столицу острова осмотреть не успел, потому что ранним утром вылетел на север, в Оху. В самолете мой превосходный попутчик — Владимир Павлович — так картинно говорил о нефтяном центре Сахалина, что мне показалось, будто я уже был здесь, видел эти новенькие белые дома, ровные улицы с зелеными островками лиственниц, елей и берез, всматривался в. сизые сопки, что прильнули к городу, вдыхал холодновато-острый воздух, встречался с отзывчивыми, душевными местными жителями.

А Владимир Павлович оказался вовсе не местным жителем.

Он живет на юге, в Корсакове, инженер-строитель, летел в Оху в отпуск, к другу — тоже строителю — Михаилу Игнатьевичу. Оба они родом из Свердловска. Вместе кончали там институт. Вместе перебрались на Сахалин. Здесь уже седьмой год. Уезжать? Нет, не собирается. Побудешь на материке с десяток дней — обратно тянет. Он, Владимир Павлович, пятый раз в Охе. А Михаил Игнатьевич в Корсаков еще чаще наведывается.

— Знаете, остров наш людей сближает, — говорит Владимир Павлович. — Хотя и не малый он по размеру — тысячу километров в длину, — а как дом родной. В нем все уютно. Прочно мы тут живем. Только вот дорог бы побольше проложить, чтобы природой вдоволь наслаждаться.

На второй день пребывания в Охе я снова встретил Владимира Павловича. Случайно, в магазине.

— Ну как Оха, нравится? Может, останетесь? На рыбалку сходим или на охоту. Медведь тут крупный. — И Владимир Павлович, мужчина здоровенного роста, поднял руку вверх, наглядно показывая размер таежного зверя.

— Так это же под стать жирафу! — заметил я.

— А на Сахалине все крупно, — засмеялся Владимир Павлович.

Не знаю, как со зверем, но многие виды флоры на юге острова действительно удивляют размерами. Папоротник такой широкий, что и двумя руками его не охватишь. Да и деревья встречаются огромной высоты. Почва и климат особенные.

Принять приглашение моего попутчика я не сумел — надо было ехать к побережью Сахалинского залива...

В дороге просматриваю весьма своевременно подаренный сувенир — книгу о Сахалине. Читаю донесение одного царского чиновника: «На острове нет даже климата, а имеется только дурная погода».

И вдруг (какое чудо!) светлеет темная тайга, уходят тучи, голубеет небо, выглядывает теплое солнце, и все становится веселее — и земля, и воздух, и море. Вот теперь я могу, наконец, процитировать из Чехова то, что хотел раньше:

«Дни стояли хорошие, с ясным небом и с прозрачным воздухом, похожие на наши осенние дни. Вечера были превосходные; припоминается мне пылающий запад, темно-синее море и совершенно белая луна, выходящая из-за гор...»

Да, все было так за всю последующую сентябрьскую пору моего пребывания на Сахалине — и в погожие дни, и в ясные вечера.

У каждого из нас, мне кажется, есть писатель не просто наиболее ценимый, не просто любимый, но как-то лично, по-особому близкий. Не то что мы сами походили бы на него. Так думать было бы слишком самонадеянно и неоправданно. Но близкий писатель — это как человек, с которым можно всегда посоветоваться; и еще — во многих отношениях он для тебя идеал человека.

Таким близким писателем с юности стал для меня Антон Павлович Чехов. И соответственно тому, что он значил для меня, для моей читательской, но, повторяю, не только читательской жизни, — соответственно этому у меня рос к нему интерес: не просто как к великому писателю, русскому классику, но — по-человечески, к личности его. С этим чувством я вновь и вновь перечитывал его произведения — его божественные по музыке и нравственной чистоте рассказы зрелых лет, его искрящиеся юмором новеллы и бытовые зарисовки периода Антоши Чехонте, даже его пьесы, хотя не знаю, как для других, но для меня самое мучительное — это читать пьесы, пусть даже гениальные. Я перечитывал все это с таким чувством, будто читал дневники своего знакомого, своего друга — умного, тонкого, великого, но друга.

А с годами мне стало недостаточно такого чтения. Словно не договорил что-то о себе Антон Павлович, хотя я и понимаю, что душа писателя скрыта в его творениях и, чтобы познать ее, надо только («только»!) «вычитать» ее оттуда. Я посещал чеховские музеи, с напряженным любопытством всматривался в «чеховскую» Ялту. Задумал поездку в Таганрог. Хотел проследить историю переписки Чехова с душевными и деловыми адресатами.

И тут судьба подбрасывает мне поездку на Сахалин. А ведь Сахалин — это Чехов. Его путешествие на далекий остров — особенный человеческий поступок, акция, где человек раскрывается с такой силой, что трудно себе представить что-либо равноценное.

Как же это раньше мне в голову не пришло, что познание Чехова, вот такое, о котором я говорил, должно включать в себя Сахалин? Обязательно Сахалин!

И я помчался на остров Чехова.

Попав на Сахалин, я старался не задерживаться там, где Чехов не бывал, а быстрее отправляться в те места, о которых он писал. Теплилась мечта — может быть, повидаю потомков тех, с кем встречался писатель...

Есть в нашей стране большие пространства — целые города и области, — «вспаханные» русской литературной классикой. Эти места уже не мыслятся без своих литературных колумбов, наших непоседливых классиков, они «открыли» их нам, они незримо живут в них. Таковы, например, Оренбург и юг Урала в пушкинской «Истории Пугачевского бунта». Орловщина — это Тургенев, волжские земли — Островский и Горький...

Сахалин в литературе — это, конечно, прежде всего Чехов.

Я ехал на Сахалин, и передо мной стоял образ тридцатилетнего Чехова, чей жизненный и творческий подвиг во все времена может служить примером высокой нравственности и гражданского мужества. А уж на Сахалине, где бы я ни бывал, — Чехов был первым «гидом». Его емкие строчки, точные слова, яркие пейзажи, характеристики, даже цифры всплывали в памяти и, как живая история, сопровождали повсюду. Чеховский Сахалин — «место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек вольный и подневольный» — с предельной силой контраста давал увидеть, почувствовать сказочную новь далекого и близкого теперь острова. Казалось, будто Чехов передал Сахалину свою душевную энергию, свою веру в светлое будущее. О Чехове напоминали названия улиц, библиотек, школ, театров. Его имя — популярнейшее на Сахалине, оно пользуется превеликим уважением. Сахалинцы говорят душевно и просто: «Наш Чехов».

Село Некрасовка стоит на берегу тихой бухты, полуокруженное тайгой. Живут здесь нивхи, представители древней народности. Раньше их звали гиляками. В годы царизма гиляки были обречены на вымирание. Чехов ссылается на цифры: в 1856 году на Сахалине жило 3270 гиляков. Через пятнадцать лет их осталось 1500... Жили они в убогих юртах, вокруг которых стоял невыносимый запах «гниющих рыбьих отбросов». Питались плохо. Болезни косили их. Чехов дает внешний портрет гиляка: «Выражение лица... у него всегда осмысленное, кроткое, наивно-внимательное; оно или широко, блаженно улыбается, или же задумчиво скорбно, как у вдовы... Тело у него худощаво, жилисто, без жировой подкладки». И далее: «Народ этот не воинственный, не любящий ссор и драк. Они лгут, только когда торгуют или беседуют с подозрительным и, по их мнению, опасным человеком, но, прежде чем сказать ложь, переглядываются друг с другом — чисто детская манера. Всякая ложь и хвастовство в обычной, не деловой сфере им противны». И еще: женщины «однаково бесправны, будь то бабка, мать или грудная девочка; они третируются, как домашние животные, как вещь, которую можно выбросить вон, продать, толкнуть ногой, как собаку». Конечно, ни о какой грамотности среди нивхов в ту пору и речи не было.

У входа в большое светлое здание на медной дощечке выгравировано: «Школа-интернат для детей народов Севера. Открыта 1 сентября 1972 года, в год пятидесятилетия образования СССР». Здесь обучаются 320 детей. Более двухсот из них нивхи — все нивхские дети, что живут в Охинском районе. Учатся тут и орочи, и эвенки, и русские.

В 1933 году А. М. Горький, находясь в Сорренто, получил письмо с острова Сахалин от учащихся Ногликской школы (Ноглик — южнее Некрасовки, на противоположном берегу острова. Там живет основная часть сахалинских нивхов. В Ноглике тоже большая школа-интернат). Ребята писали: «Раньше учиться мы не хотели, боялись, и родители нас не пускали. Сейчас же летом мы не дождемся, когда начнем учиться... Поняли, что это нужно для нас же самих...» «Ваше письмо, — отвечал им Горький, — подарок, которым я буду гордиться, как орденом. Вам, как всем, надобно понять, что вы учитесь не только для себя, не только для того, чтобы освободить сородичей и единоплеменников ваших из плена темной старины, — вы учитесь для того, чтобы включить вашу свободную энергию в работу трудового народа земли, в работу завоевания власти трудящихся над миром...»

Есть теперь среди нивхов и свои преподаватели, обучающие нынешнее поколение детей, и врачи, и художники, и литераторы, и ученые. Книги нивхского писателя Владимира Санги известны во всей нашей стране и за ее рубежами.

Неподалеку от школы-интерната — Новая Некрасовка. В ряд стоят превосходные двухквартирные особняки. Их построил рыболовецкий колхоз. В каждой квартире — три комнаты, застекленная веранда, большая кладовая, ванная, горячая вода, центральное отопление, на кухне — газ, на крышах — телеантенны.

Наталья Михайловна Хурюн, мать двух сыновей — девятнадцатилетнего Олега, уже окончившего школу, и Юры, ученика шестого класса. Муж ее, Сергей Тимофеевич, — колхозник-рыбак. У него, как некогда писал Чехов, — осмысленное лицо, внимательный взгляд, широкая улыбка. Но никакой скорби. Среднего роста, крепкого, коренастого сложения. Дети — в отца.

В доме отменный порядок. Шкафы и полки с книгами. Рядом с репродукциями известных картин — выразительные, исполненные сильными красками детские рисунки. Сквозь широкие окна льется мягкий свет северного солнца. Острота и яркость рисунков — естественная, хотя, может быть, и неосознанная потребность детского воображения.

Хозяйка накрывает на стол. Сыновья и муж учтиво помогают ей. Как за десятилетия изменилось то, что столетиями укоренялось в сознании и казалось незыблемым! Эти новые люди (уж во всяком случае сыновья) не помнят дымных юрт, обвалянных землей, грязи, зловония вокруг. Ушло, исчезло отвратительное чувство презрения к женщине, «как к низкому существу или вещи».

Стол уставлен вкусными кушаньями. Есть тут и вяленая рыба — юкола. Нивхи ее готовят особенно хорошо.

Ждем хозяйку. Она переоделась и села за стол.

— Ну как, — спрашиваю, — довольны новым домом?

— Хорошо живем, — отвечает Наталья Михайловна, — счастливо...

Девяносто лет назад, побывав на Сахалине, Чехов писал: «Быть может, в будущем здесь, на этом берегу, будут жить люди, и кто знает? — счастливее, чем мы...»

В путешествие на Сахалин Чехов отправился 21 апреля 1890 года. Он понимал, какие трудности подстерегают его впереди. «Поездка — это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный...» — еще до выезда писал Чехов Суворину. И в том же письме, от 9 марта 1890 года, возражает Суворину: «Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе».

«Возбудить интерес в обществе» — быть может, в этой фразе заложена одна из главных, если не самая главная причина, побудившая Чехова отправиться на Сахалин. И по тому, как тщательно он готовился к поездке, видно, что Чехов связывал с нею большие личные планы — все во имя того, чтобы «возбудить интерес в обществе». «Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски».

Долг перед народом, свое призвание бороться с несправедливостью Чехов выразил устами одного из своих персонажей: «...Если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека...»

Итак, Чехов пустился в путь. Сначала поездом до Ярославля. Затем по Волге и Каме — до Перми. Снова железной дорогой — до Тюмени. А отсюда началось «конно-лошадиное странствие». По бесконечному малолюдному сибирскому тракту. Более четырех тысяч верст.

Слабый здоровьем, Чехов перенес и холода долго не наступавшей сибирской весны, и бессонные ночи, и «голодуху». А когда потеплело, когда размякла мерзлая земля, пришлось преодолевать непролазную грязь. Потом пошли вокруг лесные пожары. Гарь и мгла. «Ехать было тяжко, временами несносно и даже мучительно», — писал Чехов с дороги. Но ехал. Чтобы увидеть все своими глазами. Увидеть страшную правду острова «невыносимых страданий», за что он, как гражданин России, как русский писатель, испытывал личную боль и о чем он должен поведать людям.

Он работал и в пути. Писал и посылал издателю «Нового времени» Суворину очерки о Сибири.

Дорога из Москвы до Сахалина длилась восемьдесят дней.

Так же как и при Чехове, на вершине мыса Жонкьер по ночам «ярко светится маяк», а внизу, в море, «стоят три остроконечные рифа — три брата». Это первое, что увидел писатель, стоя на борту «Байкала», когда пароход подошел к берегам Сахалина и в девятом часу вечера 10 июля 1890 года бросил якорь на рейде Александровского поста. И еще он увидел, как «в пяти местах большими кострами горела сахалинская тайга», и «сквозь потемки и дым, стлавшийся по морю» мог разглядеть лишь «тусклые постовые огоньки».

А утром катер доставил Чехова на берег. Отсюда возница повез его на безрессорной линейке в Александровскую слободку, где остановился у одноэтажного деревянного домика с четырьмя окнами по фасаду, с крыльцом под полукружным навесом. Здесь жил крестьянин из ссыльных П. и сдавал внаймы комнату.

В комнате было пусто. «Хозяйка, молодая бабенка, принесла стол, потом минут через пять табурет... А когда час спустя вносила самовар, сказала со вздохом:

— Заехали в эту пропасть!»

Жителей тогда здесь было тысячи три. Городок — весь деревянный.

Эта «пропасть» ныне — современный город. Большой, с каменными зданиями, хорошо распланированный. Деревья вдоль тротуаров, скверы. Живут в городе моряки, шахтеры, рыбаки, учащиеся техникумов и школ. Порт, оборудованный всем необходимым, разросся на том самом месте, где в чеховские времена была пристань в виде длинного сруба, что вдавался в море буквой Т, подпираемый толстыми сваями из лиственницы. Сюда подходили лишь катера и баржи. Пароходы бросали якоря за версту от берега...

Дом-музей А. П. Чехова — место паломничества. Со всех концов страны едут сюда люди.

На стенах — фотографии, рисунки. Висят кандалы, сохраненные как музейный экспонат. Под стеклом — корреспондентский билет, выданный писателю газетой «Новое время», статистическая карточка, заполненная рукою Чехова. Таких карточек он заполнил десять тысяч, единолично производя перепись сахалинского населения. Он заходил в каждую избу. За ним иногда следовал поселенец, «босой и без шапки», с чернильницей в руке. Но чаще всего Чехов один вел перепись: для него важны были не столько ее результаты, сколько «те впечатления, которые дает самый процесс переписи». Порой люди не называли своих подлинных имен, как бы желая вычеркнуть из жизни то, что они безвозвратно потеряли, и Чехов записывал вымышленные: Иван Непомнящий, Василий Безотчества, Яков Беспрозвания... Трудно было выяснить и возраст. Армяне из Эриванской губернии вовсе не знали, сколько им лет. «Может, тридцать, а может, уже и пятьдесят», — ответил один из них. Мало кто сразу, без труда отвечал на вопрос: с какого года на Сахалине? Забыли. Да и зачем помнить? — все равно мыкаться тут до конца дней своих.

Встречались дети, не знавшие своих отцов. «Он у меня не настоящий отец», — ответил десятилетний босой и сутулый мальчик, оказавшийся один в избе. «Как так — не настоящий?» — переспросил Чехов. «Он у мамки сожитель». И своего настоящего отца мальчик не помнил — он у него был незаконный.

«Положение сахалинских детей и подростков я постараюсь описать подробно. Оно необычайно. Я видел голодных детей, видел тринадцатилетних содержанок, пятнадцатилетних беременных. Проституцией начинают заниматься девочки с 12 лет... Церковь и школа существуют только на бумаге, воспитывают же детей среда и каторжная обстановка», — сообщал Чехов в письме к А. Ф. Кони. «Я объездил все поселения... говорил с каждым... Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной, — писал он Суворину. — ...Вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано...»

В воображении возникает картина, как ночью при робком свете огарка Чехов зябко запахивает пальто, накинутое на плечи; измученный дорогой, уставший от бесконечных встреч, он снова и снова перечитывает карточки, и перед ним встают лица людей, их трагические судьбы. «...Были моменты, когда мне казалось, что я вижу предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти». И может быть, в эти минуты мысли его уносились в то будущее, когда все изменится на этом острове. И не только на острове — во всей России...

В музее собраны книги о Сахалине, предметы быта того времени, образцы одежды, чучела сахалинских птиц и зверей (их с большим мастерством сделал местный электромеханик Валентин Воробьев — удивительнейший человек: он незаурядный художник и музыкант, краевед и охотник, фотограф, орнитолог и таксидермист). И нужно, обязательно нужно сказать об Илье Георгиевиче Мироманове, учителе-пенсионере, уже много лет ведающем (на общественных началах) чеховским домом. Бесконечно влюбленный в Чехова, он делает все возможное, все, что в его силах, чтобы музей был еще лучше, полнее, интереснее.

Во дворике, за домом, на каменном белом постаменте стоит бюст с короткой надписью: «Чехову».

В Александровске в тот день была выставка цветов, а правильнее сказать: праздник цветов — теперь это в традиции города. Дары сахалинской земли сияли несметным богатством красок, и теплая волна аромата разливалась повсюду. Самые лучшие букеты лежали у белого постамента.

Пробыв на Северном Сахалине два месяца, Чехов 10 сентября направился к Южному Сахалину. С дороги он писал Суворину: «Не знаю, что у меня выйдет, но сделано не мало. Хватило бы на три диссертации».

Плыл он на борту того же «Байкала». Через два дня, обогнув самую южную точку острова — мыс Крильон, пароход вошел в залив Анива и бросил якорь напротив Корсаковского поста, административного центра южного округа, «где нет ни телеграфа, ни почты и куда заходят корабли не чаще одного раза в две недели».

И здесь, в южном округе — снова напряженный труд, снова исследование жизни и быта сахалинцев, утомительные поездки по селениям, снова перепись...

В город Корсаков из Александровска я добрался за несколько часов. Самолетом — до Южно-Сахалинска, а отсюда — час езды на машине по прекрасному шоссе, бегущему сквозь старые леса, густые заросли кустарника, мимо залитых солнцем прогалин и круглых сопок. В осеннюю пору все здесь искрится пестротой красок и обдает, даже при быстрой езде, пахучей сыростью буйной зелени.

Корсаков мне показался похожим на черноморский курортный городок. Мягкий, спокойный воздух, белые дома среди притихших кудрявых деревьев, синяя, как на детском рисунке, бухта. И все спешит, спускается к морю — улицы, транспорт, пешеходы. А в тот день людей было особенно много: была суббота.

Может, здесь, на месте нынешнего газона, у которого резвятся корсаковские малыши, в старину ютилась сторожка и в чеховские времена лежал «скелет молодого кита, когда-то счастливого, резвого, гулявшего на просторе северных морей...».

Горожане шли встречать белые теплоходы, да и просто прогуляться по берегу. А я торопился на розыски...

Есть ли тот дом, где жил Чехов осенью девяностого года? Он квартировал у С. А. Фельдмана, бывшего тогда секретарем Корсаковского окружного полицейского управления, — сына А. С. Фельдмана, смотрителя Дуйской и Воеводской тюрем на Северном Сахалине, которые Чехов посетил и состоянию которых дал крайне нелестную оценку.

В городском исполкоме, через дежурного, я разыскал человека, который хорошо знал город. Вот мы и пошли с ним к новой улице, застроенной трех-четырехэтажными домами.

— Поблизости был тот домишко, — сказал мой попутчик и с еле уловимым сомнением в голосе добавил: — Но все тут изменилось...

Короче говоря, дома фельдмановского мы не нашли. Его не было. Снесли строители, когда застраивали улицу большими зданиями. На домике том никакой мемориальной доски не висело. Откуда же было знать? И кого же винить? И все-таки мне хотелось поговорить со строителями. Надо же было спросить, нельзя было не спросить, что сносится, навсегда стирается с лица земли! Даже если «объект» этот сам по себе никакая не архитектурная ценность, даже если он по недосмотру или головотяпству ничем не обозначен...

Как-то я ехал из Москвы во Владимир. Не доезжая села Пекша, на сто тридцать четвертом километре, попутчица показала на старую неказистую кирпичную кладку вроде столба, высотою метра в полтора.

— С этого места Левитан писал этюды для своей «Владимировки», — сказала она.

И старая кирпичная кладка вдруг обрела конкретную историчность. И вновь померещилось знаменитое полотно — холодный, хмурый день и одинокая странница на Владимирском тракте. На том тракте, по которому, звеня кандалами, в стужу и в зной брели тысячи каторжан — в Сибирь, на Сахалин...

Я вспомнил о кирпичной кладке на сто тридцать четвертом километре от Москвы, стоя у большого здания в Корсакове. «Поблизости был тот домишко», — повторились во мне слова старожила. Был... Вот когда очень захотелось снова повидаться с Владимиром Павловичем — корсаковским строителем — и сказать ему, что прочно, как он выразился, жить на острове — это хорошо, однако нужна для этого и прочная, дотошная, детальная память о прошлом. Но, очевидно, Владимир Павлович все еще гостил у друга в Охе, да и корсаковского адреса его я не знал.

«...Вот уже три месяца, как я не вижу никого, кроме каторжных или тех, которые умеют говорить только о каторге, плетях и каторжных», — писал Чехов своей матери 6 октября 1890 года из Корсаковского поста.

13 октября он покинул Сахалин...

«Знаю я теперь очень многое, чувство же привез я с собою нехорошее» — типично чеховская — предельно простая и предельно емкая фраза.

Но «очень многое» оказалось Чехову опять-таки недостаточным. Потребовались новые груды книг, исследований, чтобы написать «Остров Сахалин» — эту совершенно необычную книгу, в которой Чехов словно подавил в себе художника (лишь иногда, как редкие северные растения, встречаются в ней чисто художественные описания), но проявил глубокое понимание истории, социологии, права, экономики, статистики и — естественно — медицины. Чехов выдвинул серьезные перспективные проблемы развития на Сахалине овощеводства, рыболовства, каменноугольного дела, безотлагательного улучшения медико-санитарной помощи населению...

Писал он свой «Остров» долго, почти три года. Но не только потому, что нелегко было писать такую книгу. «Работа ради куска хлеба мешает мне заниматься Сахалином...» — сообщает он Суворину в январе 1891 года. Через пять месяцев: «В понедельник, вторник и среду я пишу сахалинскую книгу, в остальные дни, кроме воскресений, роман, а в воскресенья маленькие рассказы. Работаю с охотой, но — увы! — семейство мое многочисленно, и я, пишущий, подобен раку, сидящему в решете с другими раками: тесно». Позже в письме к тому же Суворину он просит выслать ему «Устав о ссыльных» и «Устав о находящихся под стражей». И добавляет: «Вы не подумайте, что я хочу стать прокурором; эти книги нужны мне для моей сахалинской книги. Буду воевать главным образом против пожизненности наказаний, в которой вижу причину всех зол, и против законов о ссыльных, которые страшно устарели и противоречивы». Еще через несколько дней: «Вчера я целый день возился с сахалинским климатом. Трудно писать о таких штуках, но все-таки в конце концов поймал черта за хвост. Я дал такую картину климата, что при чтении становится холодно». В июле 1891 года: «Я занят по горло Сахалином...» Наконец, в августе того же года: «Сахалин подвигается. Временами бывает, что мне хочется сидеть над ним 3—5 лет и работать над ним неистово... Много я напишу чепухи, ибо я не специалист, но, право, напишу кое-что и дельное. А Сахалин тем хорош, что он жил бы после меня сто лет, так как был бы литературным источником и пособием...»

Если поездка Чехова на Сахалин — и по Сахалину — это гражданский подвиг, то работа его над книгой о Сахалине — пример высочайшей писательской добросовестности.

«Остров Сахалин» впервые появился в журнале «Русская мысль» и публиковался в течение 1893—1894 годов.

Общественное значение книги оказалось велико. Беспристрастные факты публично изобличали жестокость, человеконенавистничество царских властей. Один из рецензентов писал: «Совершенно подавленный и глубоко пристыженный, закрываешь книгу и долго не можешь отделаться от полученного впечатления. Если бы г. Чехов ничего не написал более, кроме этой книги, имя его навсегда было бы вписано в историю русской литературы и никогда не было бы забыто в истории русской ссылки».

Интерес к «Острову Сахалину» был повсеместным. Но всплыли и протесты — тех, кто стремился «реабилитировать» себя...

Тяжкое положение сахалинских детей, описанное Чеховым, побудило к пожертвованиям. А Чехов еще задолго до этого, вскоре после возвращения в Москву, сам лично занялся сбором книг и пожертвований для их покупки. Он привлек к этому благородному делу и своих друзей. «Не собрали ли что-нибудь в пользу сахалинских школ? Уведомьте. Что Левитан с подписным листом? Что Кундасова?..» — справляется он из Петербурга у своей сестры. Потом пишет брату, что издатели и авторы пожертвовали очень много книг и он очень рад, что сахалинские школы будут иметь свои библиотеки. Через некоторое время снова сообщает, что «на Сахалин послано еще 2200 томов».

«В наше больное время... подвижники нужны, как солнце... Их личность — это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих спор об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что, кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели». Это писал А. П. Чехов о Н. М. Пржевальском незадолго до своей поездки на Сахалин. И эти слова можно целиком отнести к самому Чехову.

Личность Чехова удивительно гармонична. Чехов-человек и Чехов-писатель — понятия нерасторжимые. Очевидно, в этой взаимозависимости и взаимовлиянии кроется разгадка его нравственной чистоты, человечности и подвижничества — и в жизни, и в литературе.

Чехов постоянно занимался самовоспитанием, совершенствовался как человек и как писатель.

И всегда оставался неудовлетворенным. «Я думаю, что если бы мне прожить еще 40 лет, и во все эти сорок лет читать, читать и читать, и учиться писать талантливо, т. е. коротко, то через 40 лет я выпалил бы во всех вас из такой большой пушки, что задрожали бы небеса. Теперь же я такой лилипут, как и все». Это он писал в 1889 году, уже будучи известным писателем, удостоенным Пушкинской премии, присужденной ему императорской Академией наук. Но и когда стал общепризнанным мастером русской литературы, неудовлетворенность собою его не покидала никогда.

Он был застенчив и деликатен в жизни, глубок и тонок в творчестве, непримирим к дешевой литературной славе. Ему было чуждо поучать и проповедовать. Он был сдержан, благороден и скромен. Никому не докучал своими невзгодами, болезнью; молчал, когда ему было мучительно тяжело. Никогда не щеголял необычностью слова, не прибегал к аффектации. Во всем была простота. Но простота, наполненная точностью, ясностью мысли и сильным чувством. Правдивая простота. А точнее — простота правды. «Главное, он был постоянно искренен, а это великое достоинство писателя», — сказал о нем Лев Толстой.

Спокойное, как бы овеянное холодным огнем, внешне бесстрастное течение чеховского повествования в «Сахалине» скрывает в себе эмоциональные заряды большой силы. Цифры, выкладки, статистика, содержащиеся в книге, и их глубокий логический анализ неопровержимы и сокрушительны по воздействию своему. Чехов ничего не преувеличивал, ничего не преуменьшал. Его книга о Сахалине — книга беспощадной правды и беспрекословной убедительности. Какие человеческие судьбы, какие характеры, какие факты подсмотрены в жизни и с какой силой и лаконичностью переданы! Можно взять наудачу любую страничку, любую чеховскую запись. Ну, хоть эту, например, о бессрочном каторжном Пищикове:

«Этот Пищиков засек нагайкой свою жену, интеллигентную женщину, беременную на девятом месяце, и истязание продолжалось шесть часов; сделал он это из ревности к добрачной жизни жены; во время последней войны она была увлечена пленным турком. Пищиков сам носил письма к этому турку, уговаривал его приходить на свидания и вообще помогал обеим сторонам. Потом, когда турок уехал, девушка полюбила Пищикова за его доброту; Пищиков женился на ней и имел от нее уже четырех детей, как вдруг под сердцем завозилось тяжелое, ревнивое чувство...

Это высокий, худощавый человек, благообразный, с большою бородой. Он служит писарем в полицейском управлении и потому ходит в вольном платье. Трудолюбив и очень вежлив и, судя по выражению, весь ушел в себя и замкнулся. Я был у него на квартире, но не застал его дома. Занимает он в избе небольшую комнату; у него аккуратная чистая постель, покрытая красным шерстяным одеялом, а около постели на стене в рамочке портрет какой-то дамы, вероятно, жены».

Эту бы историю да в руки заурядно-бойкому беллетристу — уж он развернулся бы! Чехов ограничивается скупыми, емкими, потрясающими своей строгой достоверностью двадцатью строчками! Даже в малейшей детали не поддался соблазну утвердительно сказать, что на стене висел портрет жены: точно этого не знал, а хозяина дома не застал, чтобы справиться. И написал поэтому: «вероятно, жены».

А несколькими строками выше: «...судя по выражению, весь ушел в себя и замкнулся». Думается, Чехов — неумолимый приверженец краткости и страстный любитель вычеркивать — мог бы обойтись без слов «судя по выражению». В рассказе, наверное, обошелся бы. Но в очерке оставил. Не потому ли, чтобы придать своему наблюдению абсолютную подлинность?

Изобличая жестокость, бесправие, лицемерие, фальшь, пошлость, душевную нечистоплотность, невежество, Чехов глубоко понимал высокое призвание человека, верил в него и был непримирим к любым формам попрания человеческого достоинства. «Какое наслаждение уважать людей!» — отметил он в своей записной книжке.

Уважением к человеку отмечено и все трехмесячное поведение Чехова на Сахалине, и все, о чем он поведал в книге об этом острове. И удивительно: может быть, впервые и единственный раз в жизни он высказал удовлетворение своим литературным детищем — тем, что в его «...литературном гардеробе будет висеть и этот жесткий арестантский халат».

«...Какой кислятиной я был бы теперь, если бы сидел дома!» — написал он, возвратясь в Москву. И если б не поездка на Сахалин, может, не было бы знаменитой «Палаты № 6» — этого гневного обличения царского самодержавия, согнавшего в грандиозную палату-тюрьму народы России, — рассказа, который так ценил Ленин; не было бы и «В овраге». Да и многое другое, что было создано писателем в последующие годы, пропиталось особым драматизмом, как бы «просахалинилось».

Чехов был одним из великих подвижников своего времени, которые «нужны, как солнце».

Мне предстоял еще один перелет по Сахалинской области. На Курилы. Более сорока островов выстроились дугой, заслонив Охотское море от Тихого океана, — младшие братья большого Сахалина.

Самолет приземлился у самого подножия вулкана Менделеева. Вполне миролюбивая гора, плотно укутанная в хвою. Но кое-где над серыми прогалинами курится дымок, а к берегу океана невидимыми подземными путями пробивается горячая вода. Искупайтесь в целительных ключах — пройдет усталость, вы взбодритесь и почувствуете себя помолодевшим лет на десять.

Во всю свою силу, от души поработала природа на острове Кунашир. Всего здесь в избытке — и озер, и леса, и гор, и целебных источников, но вдоволь и дождей, и долгих зимних холодов, ураганных ветров, океанских штормов. Живут здесь люди трудолюбивые и щедрые душой, мужественные и скромные...

Океан в тот день был беспечно спокоен. Я шел по берегу и собирал ракушки. Кто-то окликнул меня. На борту старого кунгаса, вытащенного на песок, стоял уже немолодой рыбак с широким обветренным лицом, жилистыми с въевшейся морской солью руками, в высоких сапогах.

— Что вы всякую мелочь собираете? Вот возьмите — на память, — и он протянул мне великолепную раковину, сверкающую оранжево-белым перламутром с мягкими голубыми прожилками.

Как же отблагодарить доброго человека? В сумке у меня была книга — сборник чеховских рассказов. Вот я и подарил ее рыбаку.

— Чехов, — прочитал он на обложке и добавил: — Наш, сахалинский!

Рыбак был с большого острова.

ТРИ ЧУДА

Горы, ущелья, бурные реки, водопады и озера в окружении молчаливых, суровых скал — колыбель армянского народа.

Камни, камни... Царство камней! Кажется, здесь немыслима жизнь. Но люди живут. И живут давно. С незапамятных времен.

Из камня они строили жилища, воздвигали крепости и храмы. На камне взрастили виноградную лозу, дерево и злак.

Камень сопутствует всей жизни армянина, всей армянской истории. Он и беда и счастье. В окрестностях Гориса, что стоит в горах Зангезура, солнце, вода и ветры изваяли из камня причудливые скульптуры. Рассказывают, что, когда грозный Тимур подошел со своей конницей к здешним местам, он в изумлении остановился: ему почудилось, что перед ним неодолимое войско. И бесстрашный доселе Тимур отступил от Гориса.

Природа подсказала армянским зодчим формы, набросала чертеж-черновик, который в подробностях усовершенствовал человек, создав неповторимый, самобытный архитектурный стиль. Поглядите на островерхие, словно изваянные чудотворцем, скалы Гегарта, на вертикально взнесенные плоские как стол вершины Лори, на плавные контуры Гегамских гор. Не отсюда ли такое совершенство линий в куполах и фризах древних армянских храмов-крепостей, не отсюда ли ясность замысла, поразительное чувство пропорции и ритма в творчестве лучших современных армянских архитекторов, сочетающих традиции древнего зодчества с почерком нашего века? Нынешние зодчие так же искусно, как и их предки, умеют «вписывать» сооружения в пейзаж.

Кромлехи и дольмены бронзового века, урартские крепости и языческие капища, храмы раннего христианства, средневековые монастыри-университеты... Их тысячи на небольшой земле Армении, этих уникальных памятников из туфа и базальта. Из такого же камня высятся теперь сооружения нынешнего времени.

Немыслима Россия без башен кремлевских, без волжского раздолья, без задумчивых северных лесов. Нельзя представить себе Францию без мостов через Сену или тихих лугов Нормандии; Англию — без дуврских меловых скал и Вестминстерского аббатства. В природе и архитектуре каждой страны есть то, что можно назвать эмблемой не только внешнего ее облика, но ее истории, ее характера, ее души...

Что видит пассажир самолета перед тем, как приземлиться в Ереване?

Айсберги облаков, застилавшие землю, оказались над вами, а ослепительно пламенеющая синева — внизу: Севан, чудо, закинутое в заоблачную высь. Справедливо шутят, что Севан ближе к небу, чем к уровню моря. И наверное, потому его чистые воды так восприимчивы и чутки к краскам близкого ему неба, которое поминутно окрашивает их в самые необыкновенные тона и полутона.

Мгновенье, и под крыльями самолета уже чернеет воронка древнего вулкана Арагац. Ранним летом его четыре макушки еще сверкают снегом, а склоны уже покрыты свежей зеленью трав. Как бутоны белых роз над густой листвой.

За те секунды, что нужны для прочтения этих строк, самолет спустился к просторной долине, и в небе уже — Арарат. Библейская гора всей своей громадой встает над долиной, но кажется легкой — ее вершина недосягаема для облаков, и она парит над ними, будто в космической невесомости. Напрасно искали там ковчег — куда мог причалить старец Ной, если сама эта гора плывет над землей?

Итак — Севан, Арагац, Арарат. Три чуда Армении, что за минуты видятся человеку, подлетающему к Еревану, и сопровождают его повсюду в Армении зримо и незримо.

В этом городе я прожил многие годы. И каждая встреча с ним — как встреча с любимым человеком, к которому не перестаешь мысленно обращаться и тогда, когда разлучен далеким расстоянием. И не новую складку на лбу или белый волосок у виска подмечаешь, отчего лик близкого становится тебе еще дороже. Нет, город молодеет, оставаясь старым. А Ереван в этом смысле особенный. Он очень древний. Он ровесник Вавилона, Ниневии, Персеполя. Их нет, этих городов, Ереван живет и молодеет, храня то жизнестойкое, что дала ему история. Храня и передавая все духовное — от тех, кто был, тем, кто есть, и тем, кто будет.

Просторный, сверкающий зеленью парков, чистыми струями фонтанов, украшенный орнаментами, мозаикой, фресками, Ереван немыслим, неотделим по краскам своим, по контурам и характеру от тех двух холмов, что высятся на его окраинах: от них ведет свою родословную нынешняя столица Армении.

Всего лишь в пятидесятом году нашего века на холме Арин-берд нашли базальтовый камень с урартской клинописью 782 года до нашей эры. Клинопись возвещала о том, что «Бога Халди величием Аргишти, сын Менуа, эту мощную крепость построил, назвал город по имени Эребуни, во имя могущества страны Биайны и для устрашения вражеских стран. Аргишти говорит: «Земля была пустынной, могучие дела я на ней совершил...»

Так из далеких времен пришло к людям нашего века каменное послание о том, как и когда возник один из древнейших городов мира. Раскрылась давняя тайна. И вот потомки тех, кто 2750 лет назад укладывал циклопические стены крепости, возводил царские палаты и обжигал громадные глиняные карасы — сосуды для вина и зерна, — расчистили руины древнего городища, уложили базальтовые ступени к вершине холма, соорудили музей у его подножья. Камни возносились кранами — рабы таскали их на спинах. Экскаваторы вгрызались в каменистую землю — рабы ломали ее киркой. Нет, это не игра на «технических» контрастах. Она была бы смешной и неуместной. И не в том суть, что вокруг те же камни и та же каменистая почва. Труд одних спустя много веков продолжают другие — и во всем этом воплощается духовная связь трудолюбцев-мастеров, разделенных почти тремя тысячелетиями. Духовные мосты прочней каменных.

С небывалой осторожностью работали люди, чтобы, не дай бог, не повредить бесценных стен, сложенных праотцами, не ведавшими, что придет пора, когда их пра-пра-пра... правнуки с благоговением будут чтить ими содеянное.

Километрах в пяти от Арин-берда возвышается другой холм. Весь красного цвета. Он так и называется — Кармир-блур, красный холм.

В конце тридцатых годов здесь обнаружили клинопись, упоминавшую имя другого урартского царя — Русы. А на каменном фундаменте древнего храма было высечено название крепости и города: Тейшебаини — по имени бога войны Тейшебы. Город этот немного моложе Эребуни. Археологические находки богаче. Сюда из Эребуни перекочевало оружие, шлемы, колчаны, щиты, украшения из бронзы, серебра, золота. Это была мощная крепость, а город — крупный урартский административный центр, окруженный садами, виноградниками, пшеничными полями.

В погребах крепости хранилось четыреста огромных карасов, вмещавших не менее четырехсот тысяч литров вина. Двадцать семь веков пролежали в амбарах почерневшие от времени зерна пшеницы, ячменя, виноградные косточки. По этим косточкам определили восемь сортов винограда, и теперь произрастающих в Араратской долине.

Тейшебаини прожил одно столетие и погиб в начале VI века до н. э. Его штурмовали скифы. В крепости бушевал сильнейший пожар, на века окрасивший холм в огненно-красный цвет. Случилось это в августе месяце: в винном погребе была найдена метла из обгоревших пучков трав и цветов, какие и поныне растут у подножия Кармир-блура и цветут именно в августе.

Лишь в 1967 году завершились длившиеся 27 лет раскопки на Кармир-блуре. Археологи разгадали все, что можно было разгадать. И, словно в ознаменование разгаданной тайны веков, вблизи крепости разлилось новое море. Гидростроители соорудили плотину, перегородили быстротечный Раздан, и в зеленой оправе садов родилось «Ереванское море» с парусниками, шлюпками, байдарками, катерами. В воды Раздана глядятся веселые розовые дома, построенные в наши дни, и хмурые руины крепости, воздвигнутой двадцать семь веков назад. В новое море впадают теперь и воды древнего канала, пробитого в базальтовых толщах неподалеку отсюда во времена того же урартского царя Русы...

Ходишь-бродишь по Еревану, вглядываешься в новое, что создано разумом и руками современников, и в старые горы, четким рисунком вершин окружившие город, и в молодые леса на их склонах. И не покидает тебя мысль о красном холме по соседству с розовокаменными зданиями, глядящимися в воду. Не покидает потому, что во всем облике города — та же близость, то же единство, неразрывность прошлого и настоящего: что-то из старого великолепия уживается с новым, а что-то влилось, растворилось в новом, прибавив ему великолепия.

Я сказал «что-то из старого...». В самом городе этого старого почти не видно. Ереван не похож на те города, чьи кварталы — это хронологически точные следы эпох. Между каменной метрикой Эребуни, руинами VII и VI веков до нашей эры и небольшими строениями Эривани XIX века нашей эры — лишь несколько древних церквей и мостов VII, XIII и XVII веков. Да, многого не сохранил этот город в тяжкие века своего существования. Его грабили, разрушали, сжигали, а однажды даже выкупили у завоевателей-монголов. На стене церквушки XIII века, что приютилась теперь во дворе одного из новых зданий на улице Абовяна, армянин-негоциант, «сын Аветянов Сахмадин» из города Ани, оставил высеченную надпись: «Купил Ереван с его землей и водой и превратил в наследственное владение. 1264 год».

За тысячелетия Ереван «не успели» отстроить. И только в советскую пору бывший «губернский центр», глухой и пыльный городишко, обрел новую, полную вдохновения жизнь. А ученые прочитали страницы его далекого прошлого.

Ереван на первый взгляд видишь цельным. Но вглядитесь: он многоликий! Он по-южному пестрый, веселый. И строгий, величавый. Порой кажется, что тяжело земле от массивных, с толстыми каменными стенами строений. Но вдруг устремляется ввысь многоэтажное здание и легкостью, изяществом, высотой своей «гасит» ощущение несоразмерности.

Как в классическом армянском орнаменте не повторяются детали (а отойди от них — покажутся одинаковыми), так и дома Еревана, его улицы неповторимы. Но редкостно созвучны друг с другом.

Город степенный и уютный. Много скамеек: у остановок троллейбусов, автобусов, вокруг фонтанов, перед домами и просто так, на улицах, под платанами. А над скамейкой ажурная перекладина: повесьте сумку, присядьте в тени. И попейте студеной родниковой воды из фонтанчика, украшенного армянским орнаментом: гроздь винограда, гранат, лань. В Ереване множество таких каменных чаш-фонтанчиков.

Набегавшись за день, уснул в траве каменный олененок. В газонах зажглись огни — карликовые торшеры у самой земли подсвечивают зелень. Посреди проспекта, во всю его длину, пунктиром горят фонари под плотным стеклом. На улице Саят-Новы благоухают розы, которые так любил и воспевал поэт. И никто — даже самый маленький озорник — их не рвет. Улица тиха и прекрасна. И убранство ее так же лирично, как и стихи поэта. На тротуарах, выложенных плитками, — разрисованные глиняные кувшины и большие вазы. Виноградные лозы обвивают окна, тянутся к балконам верхних этажей. Терпкие соки текут все лето по жилам сухонького ствола, а к осени созревает, наливается сладостью гроздь ароматного винограда.

Немало в жарком Ереване рукотворных озер. Одно — у Театра оперы и балета — по контурам походит на Севан. На пересечении улиц Московской и Терьяна — другое. Берега его обстроили с таким намерением, чтобы напомнить об «архитектурной хронологии» древнего города. Тут и старинная кладка из грубых необтесанных камней — так возводили в старину подпорные стены, чтобы на крохотной, отвоеванной у гор земле взрастить сад; тут и стилизованный древний хачкар — памятная каменная плита, увитая кружевом резьбы; тут и квадраты серо-красного туфа, какими укладывали дворы и кельи средневековых университетов и монастырей, где создавались уникальные манускрипты и нетускнеющие миниатюры, что собраны теперь в ереванском Матенадаране — хранилище древних рукописей.

В желтых пергаментах клокочет неутомимая мысль философов и историков, математиков и физиков, астрономов и медиков. Со страниц рукописей встает беспокойная история — битвы и страдания, победы и падения, слышатся стенания и призывы поэтов средневековья. Фолианты светятся нетленным кармином, неугасимой лазурью, молодой зеленью нестареющих миниатюр... И — снова черные буквы.

Письмена Месропа Маштоца[5]. Мужественные и четкие, как кованый металл, изящные и плавные, как старинный орнамент. Созданные 1600 лет назад, они сохранили для нашего времени бесценные богатства человеческого разума — творения ученых и писателей Армении, Греции, Египта, Византии, Палестины, Эфиопии, Агвании, Ирана...

Тысячи и тысячи рукописных книг и фрагментов собраны в Матенадаране — одной из сокровищниц мировой культуры. Здесь армянские тексты V века. Здесь труд Зенона (336—264 гг. до н. э.) «О природе» — это уникум, поскольку греческий оригинал исчез в веках и произведение древнего философа осталось лишь в армянском переводе. Самая большая рукопись Матенадарана весит 32 килограмма. В ней 607 пергаментных листов. Каждый — из шкуры целого теленка. Создана эта рукопись в 1204 году и содержит «Избранные речи». Самая маленькая — размером в спичечную коробку. Весит 17 граммов.

Сколько безвестных, скромных, бескорыстных мастеров письма самозабвенно трудились, чтобы передать грядущим поколениям мудрость ушедших веков! С какой самоотверженностью, порою риском для жизни уберегали книги от гибели в трагические годы и столетия армянской истории!

И вот то, что уцелело, теперь хранится под сводами монументального здания из базальта. Оно высится у крепкой скалы из того же базальта на центральном проспекте Еревана.

Манускрипты здесь не безмолвствуют — они не только выставочные экспонаты. Матенадаран — это не музей, а научный институт. Древние рукописи в работе, значит — живут! И обогащают науку и литературу.

Есть в Ереване, в парке Цицернакаберд, и другое сооружение из такого же серого с синим отливом базальта — прочного, долговечного камня. Там царит такая же благоговейная тишина, что и в залах Матенадарана. Но это тишина скорби, тишина неугасимой памяти народной о гибели полутора миллионов армян — жертв жесточайшего геноцида, разыгравшегося в годы первой мировой войны в османской Турции.

Предельно простое сооружение: взметнувшийся в небо островерхий обелиск — символ возрождения армянского народа — и неподалеку ребристый каменный шатер, сложенный из двенадцати пилонов с узкими проемами между ними. Внизу, под шатром, бесшумно колышется Вечный огонь. Двенадцать пилонов из базальта как двенадцать каменных богатырей, ставших в круг и траурно склонивших свои головы над синим пламенем. Кажется, будто витают здесь души убитых в горах Киликии, заживо погребенных в песках Месопотамии, утопленных в водах Евфрата...

Выше я упомянул о том, что в трагические годы армянской истории люди, рискуя жизнью, уберегали от гибели древние книги. Хочу добавить: судьбы многих книг, хранящихся в Матенадаране, похожи на людские судьбы. Под своды базальтового шатра к вечно полыхающему огню приходят те, кто уцелел в годину жестокой резни и нашел приют в Восточной Армении; и те, кто после долгих скитаний на чужбине вернулся на землю своих отцов и обрел новую жизнь. Так же, как люди, обрели свой дом и древние книги, спасенные от пожарищ и грабежей. И из разных стран мира до сих пор поступают в ереванский Матенадаран многовековые книги-скитальцы, становясь непреходящей духовной ценностью народа.

Иногда можно услышать: большой город разобщает людей, в пестром людском потоке человек теряется.

Ереван — большой, миллионный город. Но его улицы, площади, скверы не разобщают, а соединяют жителей. «Интерьеры города» (да простят мне архитекторы терминологическую вольность) отражают эстетические пристрастия ереванцев, вызывают общую радость, укрепляют чувство коллективности. И город сам — коллективное творение народа, вдохнувшего в него свою душу, свой гений. Пережив тяжкие, тревожные века, город спокойно, с верой в могущество труда смотрит в будущее. То, чем стал Ереван за шестьдесят лет, не сумели сделать двадцать семь веков.

В Ереване нередко можно услышать обращение на «ты» даже к незнакомым людям. И это «ты» произносится по-особому, на свой лад. Есть ведь разные «ты»: барственное, фамильярное, а то и просто хамское. Есть интимное «ты» любящих. Есть партийное «ты» единомышленников — строгое и братское. Есть крестьянское «ты» земляков-односельчан. Ереванское «ты» совершенно особое. В нем что-то от изначальной праисторической близости людей, отголосок долгой чреды бед и испытаний, объединивших весь народ в многовековой борьбе против поработителей. Оно и суровое, и сердечное, но без тени какого-то панибратства. И если тебя называют на «ты» — знай: это знак доверия, знак приобщения к большой и доброй семье. Не сердись!

...Изваянный из серебристо-синего базальта высокий человек склонился над чертежом. Это — памятник зодчему.

Именно таким, склоненным над столом, я вспомнил Александра Ивановича Таманяна.

В тридцатых годах мне, тогда юноше, довелось увидеть знаменитого архитектора в его тесной мастерской в Ереване. Твердо положив руки на стол, он стоял над чертежом строящегося по его проекту гранитного здания Народного дома, ныне Театра оперы и балета.

За окнами сносили серые, из необожженного кирпича домишки, рушили кривые глиняные ограды. В небе клубились тучи пыли. И уже вставали новые контуры столицы. А в этой комнате жил весь будущий город с проспектами, бульварами, монументальными зданиями, скверами, фонтанами. Жил в чертежах, схемах, макетах.

Александр Иванович — в белой сорочке с закатанными до локтей рукавами — отошел от стола и провел ладонью по расчерченному тушью листу ватмана, висевшему на стене.

— Вот как раскинется город, — сказал он и посмотрел в окно, словно для того, чтобы увидеть будущее, увидеть, как сбылось все им задуманное.

В 1936 году Таманян умер...

Еще до революции он стал признанным в России архитектором. Созданные им проекты особняка Кочубея в Царском Селе, дома Щербатова на Новинском бульваре в Москве, отмеченного золотой медалью Московской городской управы, ярмарочного ансамбля в Ярославле выдвинули его в ряд видных зодчих того времени. В 1914 году он избирается академиком архитектуры, а вскоре — вице-президентом императорской Академии художеств.

Потом он несколько лет скитался на чужбине, где так и не сумел найти приложения своему яркому дарованию. «...Если бы Вы знали, какая грусть одолевает меня! — писал он из Тегерана Мариэтте Шагинян. — ...Здесь есть хороший камень, есть образцы древнеперсидской архитектуры, но зодчие не в почете, их не ценят... Я страдаю. Что мне делать без творческого труда?..»

Мариэтта Сергеевна переслала письмо тогдашнему председателю Совнаркома Армении Саркису Лукашину. И вскоре Таманян получил приглашение и приехал в Ереван. Приехал, чтобы строить новую, советскую Армению.

Его энергии, его творческому горению, казалось, не было предела. Он разработал первый генеральный план города Еревана, достигнув в нем единства градостроительной композиции и архитектуры, редкой гармонии архитектуры и природы; он создал свои принципы городской планировки, свой, таманяновский стиль, в котором творчески возродил лучшее, что было в традициях самобытного древнеармянского зодчества, органически сплавив это лучшее с архитектурными новшествами своего времени; он оживил холодный, бездыханный камень, засиявший на солнце розовым теплом.

Он творил без устали, этот высокий, худой, уже пожилой человек с острой седой бородкой и острым взглядом. Он работал, забывая о собственных удобствах: строил современные дома, а сам жил в старом домике с ветхим деревянным балконом.

Нынешний Ереван давно перешагнул границы, намеченные таманяновским планом. Но в облике своем не утерял и никогда не утеряет отблеск архитектурного гения Таманяна. Зодчий твердо, сильной рукой ставил здания, величавые по простоте и простые по величавости. Он оставил людям не только свои творения, но и свои традиции. «Печать его руки, — говорил Аветик Исаакян, — лежит на Ереване. Этим, именно этим увековечил он память о себе».

И благодарные ереванцы воздвигли зодчему памятник вблизи оперного театра — любимого его детища.

Говорят, это едва ли не единственный в нашей стране памятник архитектору...

Конечно же строить так, как строил в двадцатых — тридцатых годах Таманян, уже нельзя. Время диктует новые формы. Их порождают и современные индустриальные способы строительства, новые материалы. Но ведь на становление классической архитектуры тоже влияла развивающаяся в веках строительная техника. И тем не менее непременным «соучастником» архитектурных форм во все времена оставалась природа — пейзаж, его краски, его линии. Сооружения Таманяна едины с природой. Наверное, эта особенность таманяновского почерка может жить и в современных сооружениях Еревана, даже в высотных.

Длинной унылой горизонтальной линией протянулись плоские здания ереванских Черемушек. Почти кубические эти дома стоят так, что издали и просвета между ними не видать. Они из розового туфа. А туф, по традициям армянской архитектуры, толкает к иным формам, иным объемам, к плавным, текучим линиям. Этот загадочный камень играет светотенью, переливается красками, дышит и живет. Нет, одна только прямая линия никак не вписывается ни в очерк Арарата или Арагаца, ни в очертания Гегамских гор, под которыми плещутся синие воды Севана. Известно, что природа не терпит прямого угла. А вот в сегодняшней архитектуре прямая линия становится доминирующей.

Да, новая техника и новые материалы воздействуют на архитектурные формы. Но ведь существует и обратное воздействие. Так почему же крупные блоки и крупные панели почти всегда прямоугольны?

И вот на красивом лице Еревана, расцветающем все новыми и новыми архитектурными «улыбками», вдруг обнаруживаешь «гримасу» — коробку из однообразных горизонтальных и вертикальных линий, фасад которой исчеркан мелкими балконными квадратами.

Архитектура — особое искусство. Ее произведения служат всеобщему обозрению. Картину, если она кому-нибудь не понравится, можно снять со стены и спрятать за шкаф. Из кинотеатра вы вправе уйти, если фильм не по душе. И неугодный концерт вам никто не навяжет. Можно выключить и телевизор. Но куда девать десятиэтажный дом-коробку? Он будет навязчиво стоять годами, десятилетиями... и портить настроение, вкус. Архитектор в ответе не только за себя, но и за большое искусство. Он ответствен перед современниками и перед поколениями, что идут вслед на нами.

Я, кажется, отвлекся, и можно подумать, что изменил своим признаниям в любви к Еревану. Но любовь не всегда слепа. Истинной любви сродни мечта о совершенстве.

Город весь в ярком свете солнца. Снежная глава Арарата, как громадный рефлектор, усиливает эту необычайную даже для южных широт солнечную яркость. Небо синее-пресинее. Город — розовый, оранжевый, желтый, белый, красный, лиловый... и бог весть какой еще. Разве уловишь все краски и оттенки чудо-камней — туфа, базальта, гранита, поднятых из недр армянской земли и обращенных в дома, театры, школы, библиотеки, музеи, памятники, заводы, стадионы? Каждую минуту меняется все вокруг от игры света и тени. Так повсюду в Армении меняется окраска гор, ущелий, лесов, озер.

Ереван — город, где никогда не красят фасадов домов. Природа по своему разумению выкрасила камни при помощи высоких и сверхвысоких температур доисторических вулканов.

Глядишь на Арарат с Канакерских высот и на город, раскинувшийся внизу, и спрашиваешь себя: природа ли сотворила Ереван, или человек воздвиг Арарат?

Написал я эти последние строчки, перечитал и подумал: не слишком ли? Но вспомнил слова, сказанные однажды мудрым Мартиросом Сарьяном: «Все в природе прекрасно! Нужно лишь чувствовать душу ее, и тогда родится высокое искусство — соперник природы».

Вспомнил — и оставил эти строки.

Я задержал читателя в Ереване, потому что в этом городе видишь почти всю Армению — так же, как, объезжая Армению, представляешь себе, каким должен быть Ереван.

Отправимся же в сторону Гарни и Гегарта, к знаменитой арке Чаренца, откуда открывается неповторимый вид на Арарат и Араратскую долину. Дух захватывает здесь от ощущения необычайного простора и необычайных красок — напряженных, четких, без компромиссных полутонов. Такая первозданная тишина вокруг, что кажется, навечно умолкли все земные звуки, да будто их и вовсе тут не возникало. Звучат одни лишь краски и доносятся их звуки не оттуда, с далеких горных отрогов, с небесной непроницаемой густоты и зелено-красных пятен долины, а рождаются в тебе самом, как впервые и только тобой услышанная божественно прекрасная музыка. И, не будучи художником, вдруг с предельной реальностью начинаешь понимать живопись, передающую мелодию красок. А голос друга («Поехали дальше») слышишь, как нечто постороннее, как диссонанс, ворвавшийся в эту музыку, захватившую тебя целиком.

И, отъезжая, снова оглядываешься на арку, уверовав, что она стоит тут вечно, что Арарат немыслим без нее, как старинная картина без старинной рамы; и зодчий Рафаел Исраелян — наит современник, рано ушедший из жизни, — мог сотворить здесь эту арку, лишь будучи в извечном родстве с прекрасным — и в природе, и в творчестве Чаренца, чьи строки выбиты на красном туфе свода: «Горы древней, чем Арарат, вершин белей на свете нет, как славы недоступной путь, Масис суровый мой люблю!»

Новый пейзаж, новые краски. Село Гарни, пылающее в осеннем солнце. По обе стороны крепостных ворот — могучие стены из гладко тесанных циклопических базальтовых глыб. Стены спускаются к крутым обрывам, где их услужливо подменяют отвесные скалы, — и люди, и природа мудро потрудились над решением фортификационных задач.

«...Причудливые утесы, страшные пропасти, глубокие ущелья, прекрасные горы с гордыми зубцами вершин — все это простиралось от ближайших окрестностей крепости до самого горизонта. Перед крепостью, стремясь с высоты, мчались вспененные воды потока, впадающего в реку Азат... С севера, кроме полукруглых стен и башен, нависали скалы, которые вдали сливались с горой Гег... На юго-восточном холме, почти у крепостных пределов, как поднебесные великаны, высились мрачные строения царского замка с зубчатыми башнями и великолепный летний дворец Трдата, портики которого поддерживались двадцатью четырьмя высокими ионическими колоннами. Еще целы были статуи и высокие резные своды дворца — произведения римского искусства...»

Такой воскресил крепость Гарни через века армянский классик-романист Мурацан.

...Густая тень широколиственного ореха покрывает землю, виноградные лозы стелются по камням, в грядках зеленеют поздние огурцы, за кронами абрикосовых деревьев, слепящих яркой желтизной, проглядывает подъемный кран, и звенящую тишину времени нарушает рокот мотора. Вполне мирный вид у некогда грозной крепости, стены которой осаждали и римские легионы, и полчища арабов, персов и турок.

Я пошел на рокот мотора.

На земле — базальтовые капители, куски карнизов, фронтона, колонн. Это части языческого храма Солнца, построенного в первом веке нашей эры, позже превращенного царем Трдатом в летний дворец и разрушенного землетрясением в XVII веке.

Каждый камень пронумерован...

Руины языческого храма. От них нельзя оторваться. Они завораживают тебя, эти останки поверженной красоты, а рокот мотора воспринимается как нечто чуждое, нарушившее тишину вечности.

Высокие каменные ступени ведут к площадке, на которой сохранились две широкие плиты с высеченными фигурами атлантов. Отсюда, с этого подиума, открывается тот суровый и величественный вид, который вдохновил Мурацана.

Кажется, что ты на полуострове, залитом солнцем, а впереди, справа и слева — морская пучина и вздыбленные, готовые вот-вот обрушиться волны. Но застыли волны и неподвижна пучина. Все вокруг в полумраке синих теней — и горы, и недалекий лес, и лощины, а глубоко внизу, в бездне, — черная полоска реки Азат. Лишь скалистый полуостров с останками языческого храма горит неистребимым светом солнца.

Так было всего несколько лет назад.

Недавно я снова побывал в Гарни. Подошел к тому месту, где лежали руины древнего храма, и вдруг мне почудилось, что я во сне. Вижу языческий храм и «проваливаюсь» в глубь тысячелетий. Но тут же возвращаюсь в сегодня, потому что по высоким ступеням храма восходит не седовласый жрец в белом до пят одеянии, а бойко взбегает загорелый юноша в синих джинсах и желтой футболке.

Это было явью. Как явью было и то, что руин здесь больше нет. Над пропастью стоит храм, собранный из древних базальтовых плит, колонн, капителей. Где старого материала не хватило — добавили новый. Те же формы, те же размеры — все обмерено с точностью до сантиметра и повторено скрупулезно. Все как было.

И все-таки...

Да простят меня те, кто трудился, кто обмерял каждый обломок, кто подбирал камень к камню, очищая их от пыли столетий, кто тесал новенькие куски базальта взамен исчезнувших и скреплял старые обломки современным раствором; особенно пусть простит меня архитектор Александр Саинян, отдавший восстановлению храма так много усилий и творческой страсти. Но языческий храм, возрожденный из руин, покрытый каменной крышей, аккуратный и чистый, мне кажется, утерял что-то важное.

Откуда такое впечатление, на первый взгляд парадоксальное и даже, может показаться, неуважительное к затраченным большим трудовым усилиям многих людей, которыми двигала благая, безусловно благая цель?

Однако подумаем... Восстановление памятников старины — дело многообразно тонкое и сложное — предполагает всесторонний учет психологии общественной памяти, ее традиций и «механизмов». Здесь, в Гарни, не чувствуешь такого всестороннего учета. Храм стоит целехонький, а ты вспоминаешь руины.

Руины дышали историей и жили своей жизнью. Поколения людей восторгались этими уникальными камнями. Останки поверженной красоты были благородны. Они взывали не к простому любопытству, а к чувству сдержанному, к духовно-богатому чувству сожаления от того, какая красота прошла до нас и какие бури испытывали ее.

Да, именно так воспринимались циклопические камни-старцы, еще недавно лежавшие на земле вокруг высоких ступеней и подиума с высеченными на базальте фигурами атлантов.

Теперь здесь чинно стоит храм. Красивый, изящный — ничего не скажешь. Но вторичной красотой красивый. В ней нет той прежней плоти и крови, что веками теплилась в руинах.

Все ли, что разрушено временем и бедствиями, нужно восстанавливать? Всегда ли нужно придавать изначальный вид тому, что стало фактом истории? Тем более когда речь идет о руинах невиданной красоты, где каждый обломок — произведение искусства, пережившего века. К нему можно подойти, разглядеть вблизи дивный орнамент, даже прикоснуться...

Время налагает свои права на то, что отстоялось в нем, что внедрилось в сознание людей, вошло в их эстетический обиход. Иногда время делает незыблемыми даже руины. И каждый по-своему глядит на колонны Парфенона и по-своему рисует в своем воображении очерк античного храма.

Древние камни Гарни были бесценным достоянием, которое оставило нам время. Они превозмогли ветры и грозы, их прогрело солнце столетий. Они вызывали глубокое благоговение, и фантазия человека рождала здесь, среди них, быть может, еще более прекрасное произведение зодчества, чем то, что некогда стояло над пропастью...

Пишу я это отнюдь не потому, что надеюсь на «реставрацию» гарнийских руин — это немыслимо. Да и смешно было бы думать об этом. Тем более не ратую за то, чтобы не прикасаться к древностям, не уберегать их от порчи и разрушений. Это было бы непростительным безразличием по отношению и к современникам и к потомкам.

Но древность древности рознь. Одно дело восстанавливать то, что разрушено в наше время, поддерживать старину или возвращать человеку упрятанные от его взора сокровища, другое — подновлять древние руины, сами по себе ставшие непреходящими памятниками культуры. Что бы сказали люди, если над загадочно вознесенными в небо колоннами Парфенона соорудили бы крышу? Или Нике Самофракийской приделали голову, а Венере Милосской — недостающие руки?

Неподалеку от Гарни есть монастырь, упрятанный в горах. Он весь в полумраке теней. Его и снаружи не обливает своим сиянием солнце.

Дорога к нему вьется сквозь ущелья реки Азат, мимо хаотического нагромождения скал. Каждая скала — каменное изваяние. Природа высекла из базальтовых глыб удивительные формы — настолько четкие, что порой принимаешь их за творения рук человеческих. Вон там наверху — зубчатые крепостные стены и бойницы, справа — купола древних храмов, повыше — фигуры геральдических зверей и птиц. Но вы еще не знаете, что в базальтовых недрах этих скал скрыты подлинные и поистине беспримерные творения человеческих рук...

Ущелье сдвигается, и скалы тяжелее нависают над головой. Становится темней, хотя до сумерек еще далеко.

Гегартский монастырь — это целый архитектурный комплекс, созданный в XII—XIII веках. Лишь одна церковь — Катогике — здесь выстроена как обычно, с наружными стенами, наружным куполом, остальные три — не выстроены, а вырублены, высечены изнутри в базальтовых монолитах.

Дневной свет скупо проникает сюда сквозь небольшие круглые проемы в куполах. Оттуда, сверху, средневековые мастера и вырубали эти храмы, вынимая через узкое отверстие ненужную породу, как скульптор отсекает от камня все лишнее. И в диком базальте возникали своды, притворы, алтари, колонны, арки, украшенные строгой вязью орнамента.

Три храма, высеченных в скалах, — один чуть выше другого. Три пещерных храма размером в обычные наземные. Они вызывают благоговение перед инженерным и архитектурным гением их безвестных создателей.

И с надеждой вернуться сюда, в это подземное воистину сказочное царство человеческого духа, бросаешь монету в глубокую нишу, где чернеет озерцо с ключевой водой и фосфоресцирует множество уже брошенных до тебя монет.

Может быть, Гегарт — одно-единственное из всех средневековых сооружений Армении, что не подверглось разрушению иноземными завоевателями. В годину вражеских нашествий пещерная обитель становилась неприступной крепостью, а Гегамские горы — надежной ее защитой. В подземельях, вместе с детьми и старцами, укрывали от неприятеля драгоценные рукописи. И, быть может, поэтому в подземных коридорах и наружных стенах Катогике, да и прямо на соседних с монастырем скалах такое множество знаменитых хачкаров — этих неповторимых произведений армянских художников-камнерезов, украшавших камень тончайшей резьбой во имя спасения людей, или в память об ушедших из жизни, или в честь славных событий.

Молча выходишь из этого редкостного подземелья к шумной стремительной реке, накидавшей по берегам своим огромные каменные глыбы. Сразу же в горах, в хаосе гор, теряется эта река, кажется, что дальше нет ей пути, да и вообще дальше ничего нет: конец мира. И у предельной его черты люди, соперничая с природой, сотворили эти чудо-памятники.

Как неповторимы по рисунку своему хачкары, встречающиеся повсюду в Армении, так не похожи друг на друга монастыри и храмы армянские. Каждый зодчий, сохраняя основные черты национальной архитектуры, придавал творению своему особый, неповторимый облик. Пожалуй, лишь у одного храма есть двойник: у Звартноца. Он был сооружен «на удивление вселенной» в VII веке, простоял триста лет, и к концу X века от него остались развалины. А потом сотни лет руины некогда вознесенного вверх великолепного трехъярусного храма лежали захороненными в земле и лишь в 1902 году обнаружены во время раскопок архитектором Торосом Тораманяном.

Под палящим солнцем Араратской долины лежат древние плиты из черно-красного туфа. Прекрасно сохранился орнамент на них. Это первый светский орнамент на армянских церковных сооружениях: виноградные листья, плоды граната... Есть здесь и барельеф с изображением бородатого человека с лопатой в руках — главного строителя храма.

Да, в X веке рухнул Звартноц, а в XI веке воскрес на берегу реки Ахурян в столице царской династии Багратидов — в городе Ани. Там был выстроен храм св. Григория — правда, поменьше размером, но точная копия Звартноца.

В своих творениях армянские зодчие и строители воплощали мечту о вечной красоте.

И какая же страстная надежда, какая трогательная мольба, обращенная к потомкам, слышится в предельно простых, пронизывающих душу словах, выбитых на каменном барельефе, изображающем бородатого человека с лопатой в руке: «Строил Ованес. Помяните».

Аштарак по-армянски значит вышка или башня. Почему это старинное село называется так? — не скажу, однако оно действительно забралось на высокое плоскогорье. Когда в осенний день я первый раз увидел издали Аштарак, он ослепительно ярко сиял под покровом непроницаемо густой, прямо-таки глянцевой синевы неба. Цвета были самые разные. Словно это была огромная палитра, на которую из гигантских тюбиков кто-то выдавил все краски мира. Они светились. Каждая своим солнцем. Теплые и свежие. Краски золотой армянской осени.

Ближе к селу краски стали обретать формы и жизнь — деревьев, виноградной лозы, огородов, улочек, домов, беседок, родников, памятников...

Потом из глубокого ущелья потянуло прохладой неугомонно-бурливой речки Касах. И эта острая свежесть вернула меня к реальному ощущению окружающего, хотя все, что так феерически светилось издали, не теряло красочности и вблизи.

Каменные домики с балконами — в кудрявой зелени садов. Среди домиков и зелени, будто под охраной природы и людей, стоят бесценные памятники далеких времен: руины храма V века — Циранавор, поблизости — Спитакавор, XIII века, а в некотором отдалении — Кармравор. И хотя Кармравор постройки VII века, он дожил до наших дней крепким и целым.

Циранавор, Спитакавор, Кармравор. Эти названия от слов, означающих по-русски абрикосовый, белый и красный цвета. Откуда они, эти названия? Не от красок ли нежного весеннего цветения здешних садов и теплой аштаракской осени? И если так, то это еще один признак нерасторжимой гармонии древнего зодчества и природы.

Старинный мост перекинут через Касах и служит отменно до сих пор, да и послужит еще долго, тем более что на подмогу ему пришел младший брат — красивый железобетонный крепыш — моложе на три века. Он-то и взял на себя самые трудные заботы. Через Аштарак пролегает дорога и к Бюракану и к Ленинакану. Да и сам Аштарак ежечасно связан со столицей республики. Особенно в осенние дни, когда с виноградников и садов уже собран обильный урожай, когда в глиняных чанах бродит свежее вино, а на солнце сушатся суджух[6] и алани[7].

Не только старинный мост служит до сих пор людям, но и древний канал. Он подает воду садам из глубокого ущелья реки Касах. Без насосов и водокачек. Его построили урарты. Веков за семь до нашей эры. Они отвели из реки воду и пустили ее по рву, пробитому вдоль отвесного базальтового каньона, — более пологому, чем спад реки. Постепенно угол между руслом реки и каналом расширяется. Кажется, будто вода в канале течет наверх. Возле Аштарака она «поднимается» до самой кромки ущелья и ручейками разливается по садам и виноградникам. Тот же принцип, что и у современных гидротехнических сооружений, но только внедренный древними предками армян две тысячи семьсот лет назад.

Из Аштарака рукой подать до Бюракана — негласной столицы нашей астрофизики. Серебристые купола обсерватории сияют, как огромные яркие светильники. К слову сказать, все сооружения Бюракана — из местного туфа, темно-красного с черной рябью. Формами и цветом своим они необычайно созвучны всему, что вокруг.

Крепкий, прохладный воздух. И прозрачный, чистый, сухой — ни тумана, ни дымки. Перед глазами, будто на одном уровне с тобой — Арарат. С этих высот писал Мартирос Сарьян свое знаменитое полотно «Арарат из Бюракана». По-моему, это лучший сарьяновский Арарат.

Слепящая седина патриарха, вставшего во весь свой исполинский рост. Белый цвет — цвет холода. Но у Сарьяна этот цвет кажется теплым. Не остужающим душу, а согревающим ее. Таким увидел Арарат и замечательный поэт Ованес Шираз, сказав, что «...хоть не тает снег на нем, — весны он вечной воплощенье».

Арарат, написанный с отрогов Арагаца... Хоть рукой дотянись до него — такой он близкий на картине. Будто приблизился к своему сверстнику — Арагацу. Большого понимает большой и тянется к нему...

Бюракан — это отроги Арагаца, горы ученых. Почти у самой ее макушки, на берегу озера Сев-лич, еще в годы войны сооружена станция по изучению космических лучей.

Потоки мельчайших частиц непрерывно, почти со скоростью света, льются на Землю из космического пространства. Мы их не видим, не чувствуем, хотя они проникают сквозь наше тело, сквозь толщи земли, воды, металла. В 1947 году в составе космических лучей было открыто большое число протонов. В последующие годы ученые Арагаца нашли мезоны — нестабильные частицы, живущие не более одной стомиллионной доли секунды, в сотни раз более тяжелые, чем электроны. Долгое время существование частиц в сотни раз тяжелее электронов вызывало сомнение. Одна стомиллионная доля секунды — с точки зрения физической теории — слишком продолжительное время. Ученые Арагаца вели упорные поиски (было снято и расшифровано около ста тысяч метров кинопленки) и убедились наконец в реальности новых частиц, так называемых К‑мезонов...

Поздней осенью пятьдесят девятого года я поднялся на Арагац и пробыл два дня у физиков космической станции.

Если забыть на минуту о высоте, здесь почти городские условия: электрический свет, горячая вода в кранах, телевизор, киноустановка. Дом-лаборатория сложен из туфа мягкой, какой-то задумчивой окраски. Будто где-то внутри камня бесшумно томится огонь.

Руководителем Арагацкой станции по изучению космических лучей был тогда ее основатель — крупный ученый Артемий Исаакович Алиханян. Последние годы жизни он провел в Москве. Перед смертью попросил похоронить его в Армении.

В тот памятный день на Арагаце я встретился с ним в просторной комнате, служившей и рабочим кабинетом и жильем. Он сидел в глубоком кожаном кресле у окна, за которым быстро угасал день, и пустынное озеро, что тихо лежало в каменной впадине, уже покрылось непроницаемой чернотой. Потом он подошел к барометру и тут же позвонил куда-то:

— Завтра будет похолодание, а батареи еле греют. Позаботьтесь, пожалуйста.

В облике, движениях Артемий Исаакович был удивительно элегантным, хотя, казалось бы, откуда это у сына паровозного машиниста. Одет неброско: воротник светлой рубашки-апаш поверх серого пиджака, он никогда не носил галстуков.

Помнится, когда он снова уселся в кресло, я спросил, нельзя ли элементарные частицы получать искусственно на современных ускорителях, а не забираться на такую высокую и холодную гору, чтобы «ловить» космическое излучение?

На лице Артемия Исааковича блеснула добрая ироническая улыбка.

— И чтобы спросить об этом, вы поднялись сюда? Ответ на свой вопрос вы могли бы получить и в Ереване, и в Москве — где угодно, — сказал он. — Давайте лучше воспользуемся божественной тишиной Арагаца и послушаем Моцарта...

Это был прекрасный музыкальный вечер. А на следующее утро он разбудил меня, когда еще только занимался рассвет.

— Если хотите понять армянскую живопись, поднимитесь вон на тот кряж, — он показал рукой, — и вдумайтесь в краски горного утра. Именно вдумайтесь!..

Вечером того же дня мы спускались с Арагаца. Густо валил крупный снег. Вокруг стелилась сырая мгла. Вездеход шел как бы ощупью в каменных дебрях, мрачных, будто обугленные пни. Иногда машина резким усилием тормозов останавливалась, и мы прислушивались к мертвой тишине. Артемий Исаакович, будто для того, чтобы рассеять у неискушенного попутчика невеселые раздумья о каверзах здешнего спуска, ответил наконец на мой вчерашний вопрос:

— Да, благодаря сверхмощным ускорителям уже можно искусственно получать частицы с энергией до десяти миллиардов электрон-вольт. Однако монополия на частицы больших энергий остается за космическими лучами, в которых содержатся протоны в сотни и тысячи миллиардов электрон-вольт.

Снег редел. Скоро сквозь его белую мерцающую сетку выплыли огни Бюраканской обсерватории, где армянские астрофизики проникают в тайны бесконечного звездного мира, излучающего те мельчайшие частицы, которые служат предметом исследования физиков Арагацкой космической станции. И разделяют исследователей макро- и микромиров всего-то несколько километров, пролегающих от отрогов Арагаца до берегов маленького озера Сев-лич, приютившегося у четырехглавой вершины горы.

Над ущельем, где шумит бойкая речка Амберд, Угрюмо стоят развалины крепости Амберд (то ли так ее назвали в честь речки, за века пробурившей глубокое ущелье в подмогу крепости, то ли речку окрестили в честь крепости, потому что название Амберд содержит в себе слово «берд», что по-армянски означает крепость, — речка ведь тоже вставала преградой перед неприятелем). Толстые стены, башни с бойницами — темно-багровые. Этот грозный цвет хранит память о пролитой здесь крови в беспокойную эпоху Багратидов. Стоит тут и непременный свидетель христианского духа тех давнишних времен — храм с разбитым орнаментом.

И вот по соседству с этой древностью — новейшие радиотелескопы Бюракана, улавливающие голоса далеких миров. Выше, откуда мы только что спустились, — космическая станция, оборудованная тончайшими электротехническими и радиотехническими приборами, целой системой чувствительных счетчиков.

Века отделяют эти творения разума и рук человеческих. Но века и объединяют их, поскольку разум человека — беспрестанная эстафета, передающая деяния одного века другому, одного поколения, одного творца — последующим.

А неподалеку от Амберда громоздятся каменные глыбы с древнейшим изображением рыб, символом воды — извечной мечты армянина об этом источнике жизни.

Под Арагацем, у северо-восточной его основы, сейчас плещется Апаранское водохранилище. И безмолвные рыбы, высеченные на голом камне многие столетия назад до нашей эры, как бы передают признательность, удивленную признательность тем, кто претворил в явь мечтания далеких предков, творцов этих бесхитростных символов...

Северо-западные склоны Арагаца таят несметные запасы знаменитого армянского туфа.

Камни Армении — туф, базальт, мрамор, пемза, нефелиновые сиениты, перлит, обсидиан... их неисчислимо много. Это — источник богатства. Из них не только возводят стены и создают памятники, но получают бетон высоких марок, теплоизоляторы, хрусталь — необычайно чистый и многоцветный, шелковую пряжу и даже полупроводники.

Мириады родников стекают с горы Арагац, образуя речки и ручьи. Текут они и под землей. В Октемберянском районе — в десятках километрах от Арагаца — лежит в низине крошечное озеро Айгер-лич. Темное от прибрежных тополей, кедра и плакучих ив, чистое и холодное оттого, что питает его множество источников.

Живет легенда: купал пастух овец в высокогорном Сев-личе, что стынет у макушки Арагаца, и уронил в воду посох. А выплыл посох в Айгер-личе.

Легенда легендой, но Айгер-лич действительно получает свой водный рацион с высот Арагаца и в свою очередь, при помощи насосов, поднимает эти воды, чтобы напоить окрестные сады и виноградники.

В пятидесятых годах я познакомился с инженером Григорием Васильевичем Ширмазаном, бывшим строителем айгерличской насосной станции. Его уже нет в живых. Помнится, Григорий Васильевич показал мне тогда старенький альбом с записями тех, кто в далекие двадцатые годы посетил Айгер-лич.

Он перелистывал альбом с необычайной аккуратностью, как обращаются с реликвиями, задерживаясь на страницах особенно значительных. Его обветренное, прокаленное жгучим солнцем, усталое от многолетнего труда и забот лицо поминутно озарялось радостью. Он весь был в воспоминаниях, казалось, только ими и жил.

— Прочитайте вот это... И это... А вот еще... — говорил он волнуясь.

Были в том альбоме записи Серго Орджоникидзе, Мамии Орахелашвили, первого председателя ЦИКа Армении С. Касьяна, И. Баграмяна, Мариэтты Шагинян, геолога Левинсон-Лессинга... Один необычный автограф, точнее, три автографа на одном небольшом, уже пожелтевшем листке бумаги я выписал и перерисовал на память:

«Строительство Айгер-лича — одно из больших свершений трудящихся Армении и одна из больших побед Советской власти. Егише Чаренц».

Чуть ниже — карандашный набросок. Смелые, стремительные линии — четырехглавый Арагац, заштрихованные горные кручи, озерцо на переднем плане, у берега — здание насосной станции. В воде колышется его отражение. Подпись: Мартирос Сарьян.

И наконец, третий своеобразный автограф: рукой известного армянского композитора Романоса Маликяна начертаны две нотные линейки и музыкальная фраза. Можно проиграть ее и услышать лирическое начало, к сожалению, не завершенной песни.

Три «автографа» мастеров трех муз. Под каждой подписью дата: 13 мая 1928 года.

Более полувека трудится маленькая насосная станция Айгер-лич (здание ее — скромное, строгое, красивое — проектировал Александр Таманян). За этот срок к истомленным жаждой каменистым землям Армении пришли полноводные каналы. На быстрых реках встали гидроэлектростанции, в горах разлились рукотворные озера. Теперь айгерличская насосная станция стала незаметной среди новых мощных сооружений. Но — с превеликим усердием делает она свое дело. Тихо и без устали хлопочет старушка. И не требует себе ни почестей, ни славы. А ведь она ветеран — «одно из больших свершений... одна из больших побед...».

С горы, как известно, можно только спуститься. Поэтому отправимся вниз, а потом к третьему нашему чуду — Севану.

Лежит эта огромная чаша синей воды в оправе Гегамских гор — самое большое из высокогорных и самое высокогорное из больших озер нашей страны. В старину его называли Гегамским морем. Не без оснований: на 250 километров протянулись его берега!

Красоты Севан неописуемой. И, может быть, потому люди облюбовали его берега еще четыре тысячи лет назад. Этому есть неопровержимые доказательства, о чем чуть позже...

Я сказал: «красоты неописуемой». Нет, это неверно. Красоту можно описать. Если не словом, то кистью. И воссозданная красота бывает прекрасной и порой живет самостоятельной жизнью. Но Севан — не просто красота, это совершенное творение. А с совершенством сложнее. В совершенстве — мудрость простоты. Но как описать ее? Такой же простотой изложения? Исчезнет мудрость.

Вода над каменной твердью, в окружении камней, под бездонным небом — вот слагаемые Севана. Бесконечное время создало совершенство из этих трех элементов сущего. Так и гений человека — сына природы — создал совершенства из простых, всем доступных слов, красок, звуков, камня, цифр... Но разве опишешь Джоконду или роденовского Мыслителя? Разве перескажешь Пассакалию Баха? Любые слова, образы — пусть самые впечатляющие — не могут выразить той глубины, гармонии, силы и той простоты, которыми обладает совершенство. Оно трогает душу и разум, но оно непередаваемо.

Множество раз я видел Севан. Жил на его берегу, ел на диво вкусную форель, купался в чистейших его водах. Но так и не привык к нему. Удивление Севаном не гасло — росло.

Впервые я повидал это озеро в раннем детстве, и память сохранила о нем чувство грозное и таинственное. Отец привез сюда всю нашу семью. Уже вечерело, когда мы уселись в лодку и поплыли к недалекому острову. Неожиданно налетел резкий, порывистый ветер, и мы никак не могли причалить. Волны метались вокруг нас. Отец взял веревку, один конец ее закрепил на кормовом крючке, второй намотал на руку и прыгнул за борт. С огромным усилием ему удалось вытащить лодку на берег. Мы поднялись в гору, где темнел храм, и заночевали у его древних стен, отогреваемые руками матери.

А Севан шумел до рассвета и бился о скалы.

Через много лет я снова увидел Севан. Он был спокойным, тихим, величавым. Я уже читал о нем у Горького: «...кусок неба, который опустился на землю между гор». У Шираза: «Пусть стану камнем средь твоих камней... Севан! Ты око матери моей!»; читал у Андрея Белого, Мандельштама... И глядел на озеро не только своими глазами: чужие образы усиливали очарование.

Потом бывал на Севане чаще. И, как все, с тревогой смотрел на белесую — сначала узкую, но с годами становящуюся все шире — кайму выступающей из-под воды земли. Будто на прекрасной картине осыпается краска, обнаруживая загрунтованный холст. И овеянный легендами остров с двумя средневековыми храмами, что, казалось, плыл по озерной глади, причалил к большой земле, соединился с ней каменной перемычкой обнаженного дна и стал на крепкий прикол. И вот тогда я вдруг ощутил: из стойкой памяти детства уплыло, ушло в призрачную даль что-то очень дорогое — таинственность ночи у церковной стены, грозно штормящее озеро под россыпью холодных фиолетовых звезд и тепло материнских рук...

Как бы там ни было, остров превратился в полуостров. А вскоре чуть ли не у самой воды там и сям выросли каменные домишки. Неужели не поднимется снова Севан? Неужели люди свыкнутся с его обмелением?

С каждым годом почти на метр опускалось огромное озеро. Почему?

Армения — страна без угля, газа, торфа. И лесов в ней мало. А нужна была энергия, чтобы развить индустрию. И вода, чтобы утолить жажду Араратской долины. Родился проект спуска вековых запасов Севана. Целый каскад в шесть гидроэлектростанций был выстроен на спаде реки Раздан, обильно подпоенной севанской водой.

Севан совершил большую работу. Многие годы он щедро отдавал свое голубое пламя заводам, фабрикам, рудникам, городам и селам. Но излишняя щедрость, бывает, и не возмещается. Опустился, уменьшился Севан... Надо было спасать его. Армения получила природный газ, — значит, будут (и уже есть) теплоцентрали. А потом и атомная энергия пришла на подмогу. Значит, можно будет сократить выпуск севанской воды, дать отдохнуть хотя бы части турбин Севано-Разданского каскада.

И еще родился смелый проект: повернуть вспять реку Арпу, что течет в недалеких горах. И вот уже у курорта Джермук воздвигнута плотина. Арпа разольется в искусственное озеро, потом, войдя в тоннель, повернет к Севану. Уникальный, в 48 километров, тоннель проходит глубоко под горным хребтом. Строители торопятся — надо быстрее выручать Севан! Очевидно, когда этот очерк увидит свет, воды Арпы уже будут вливаться в Севан и приостановят его падение.

Заглянем в глубь времен почти четырехтысячелетней давности! Обмелевший берег у села Лчашен принес ученым неожиданные открытия. Из глубоких кромлехов извлекли керамику, изделия из бронзы и золота — точно такого, какое найдено сравнительно недавно в древних забоях недалеко отсюда. Извлекли и боевые колесницы из дерева, тысячелетия пролежавшие на дне озера.

А на скале, поднявшейся из-под воды, вдруг заговорил языком клинописи тот же Аргишти, что в VIII веке до нашей эры воздвиг Эребуни. Урартский царь поведал о том, что он покорил на берегах Севана страну Киехуни и город Иштикуни. Значит, была здесь когда-то суша. И сорок веков назад (ибо находки в кромлехах — это период энеолита), и уж во всяком случае в VIII веке до нашей эры.

Так отступивший Севан открыл драматические страницы своей биографии. Так сомкнулись история и экономика. Экономическая необходимость породила исторические открытия.

Но дальше озеро не уйдет. Загадки истории будут проясняться средствами современных подводных исследований. И не только не уйдет, не опустится дальше озеро: уже зреют планы переброски в Севан воды из рек Воротан, Гергер и Гетик. Что ж, тогда придется сносить поспешно построенные домишки, иначе их затопит чудо-озеро, своей неслыханной красотой и богатством призванное вечно служить людям.

...Арарат, Арагац, Севан. Две горы и озеро — непременные слагаемые армянского пейзажа, армянской истории, армянской души. Они — и в искусстве, и в жизни народа.

ЧЕЛОВЕК В ТАЙГЕ

Мальчуган в матросской тельняшке и джинсах, сложив рупором ладони, басовито крикнул:

— Машенька!

Но девочка — она была в таких же джинсиках и тельняшке, прыгала через скакалку, увлеченно ведя трудный счет, уже переваливший за пятьдесят, — не ответила.

А бурая медведица за невысокой изгородью вольеры, тоже увлеченная каким-то своим делом, сразу же повернула голову.

Медведицу, как и девочку, зовут Машенькой. И она очень любит, когда дети окликают ее по имени.

Дети и медведица... А вокруг тайга. Здесь повсюду тайга. Хотя ее и тронули люди, но тронули умно, осторожно — ни одного лишнего дерева не срубили.

В детском саду ребятишки играют под кедрами, соснами, березами. Играют не только игрушками и даже не столько игрушками, купленными в магазинах. Из лыка плетут корзины, из коры и шишек сооружают стародавние «ладьи» и новые «вертолеты». А больше всего они любят играть со зверюшками — бурундуками, зайцами, белками. И, конечно, с Машенькой. И кажется, что это зверье так и осталось тут жить, как жило прежде в безлюдной тайге, заключив негласный союз с детьми. В самом деле, однажды хитрая Машенька тайком выбралась из вольеры и ушла, как рассказал мне один мальчик, к своим подружкам. А потом вернулась, да с таким видом, будто никуда и не уходила.

Медведица Машенька — всеобщая любимица. Она это чувствует и старается быть приятной своим маленьким друзьям. Никаких фокусов она не делает — не обучена, но лапу ребятишкам протягивает охотно, и, честное слово, мне показалось, что при этом она улыбается.

Однажды в детстве я увидел у придорожного ресторана медведя, привязанного цепью к дереву. Его держали здесь на потеху публике, и пьяные кутилы совали ему в рот зажженные папиросы, горячий шашлык и хохотали до упаду. А зверь смотрел на них угрюмыми, затравленными глазами...

Нет, глаза у Машеньки действительно были веселыми. И мы, гости издалека, тоже улыбались, радуясь всему виденному здесь, в детском саду таежного поселка Горноправдинск на берегу реки Иртыш.

Поселок возвели геологи. Когда ходишь по его улицам, возникает ощущение, что строили поселок поэты, мечтатели. Это они назвали свое кафе «Конек-Горбунок», это они создали детский сад и сдружили своих детишек с деревьями, травами, зверьем и птицами. В Горноправдинске есть почти все, что современному человеку нужно, — Дом культуры, библиотека, телецентр, стадион, теннисные корты, хоккейная площадка, каток...

Здесь повсюду идеальная чистота. И деревянные мостовые в этом деревянном поселке чистые, как пол в доме у хорошей хозяйки. Но главное, что геологи создали в поселке, — это его чистая нравственная атмосфера. Сказать хотя бы, что в Горноправдинске нет милиции. Да и нужды в ней нет. Здесь никто не смеет нарушить норм нашего общежития — ни буйством во хмелю, ни бранью....

Люди, живущие в поселке, ищут нефть. И уже нашли ее... Дела и заботы их устремлены в будущее. Они разведчики. Но не только разведчики нефти. Горноправдинский детский сад — это уже не только настоящее, но и будущее. Можно себе представить, какими добрыми хозяевами земли вырастут дети, с которыми за руку здоровается хозяйка тайги медведица Машенька.

Подрастет тот мальчуган в джинсах, возможно, тоже станет геологом, но он никогда не сломает у дерева лишнюю ветку, попусту не выстрелит в птицу и сможет сказать о себе словами поэта: «И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове». Кто знает, может быть, герб будущего города, который когда-нибудь возникнет здесь, на месте нынешнего поселка, будет изображать малыша, держащего за лапу медведицу.

Горноправдинская пристань была первой остановкой теплохода «Чернышевский», на котором группа писателей начала свое путешествие вниз по Иртышу и вверх по Оби.

В то утро людей в поселке почти не было видно. Когда мы поднялись на второй этаж пахнущего цветами деревянного дома и вошли в просторный кабинет, увешанный различными картами, начальник Горноправдинской геологической экспедиции Владимир Дмитриевич Токарев озабоченно и, как мне показалось, несколько виновато сказал:

— Боюсь, что сегодня мало кто придет на встречу с вами. У нас тут большое ЧП. Вчера в тайге пропал мальчик — Коля Кукушкин. Всем поселком ищем. И мужчины, и женщины, и ребята постарше — все ушли в тайгу...

Мальчика нашли к вечеру. Искусанного назойливым гнусом, исцарапанного колючками, простывшего в холодной таежной реке, которую он, заблудившись, пытался переплыть ночью. Но живого и счастливого.

Зал Дома культуры стал заполняться. Из тайги возвращались поисковые группы. Усталые люди улыбались и добродушно поругивали мальчика...

Я начал эти заметки с Горноправдинска, хотя до этого была Тюмень и был Тобольск. Но именно в Горноправдинске я как-то по-особому остро почувствовал, чем живет сейчас вся тюменская земля.

А на этой земле... Оказалось, большую нефть прятала от человека эта первозданная земля. И вот на ранее почти пустовавших просторах идет убыстренный процесс научно-технического преобразования края. Два начала — могучая техника и не тронутая природа — выступают здесь поразительно явственно. Друг против друга? Да, увы, кое-где именно так. Но то, что я увидел в Горноправдинске, доказывает, что оба начала могут существовать рядом друг с другом, мало того, здесь их взаимоотношения, может быть, и есть прообраз высшей гармонии, к которой стремится наш век, — гармонии между человеком и природой.

Признаться, за десять дней путешествия по тюменской земле раз или два мне захотелось хоть на короткое время передохнуть, как говорится, «выйти из игры», сбить напряжение, которое возникало в душе от непомерного обилия впечатлений. Не потому, что устал, а чтобы пережить, осмыслить виденное, чтобы осело оно в памяти не только прочно, но и коренным каким-то, доминирующим слоем. И знаете, что больше всего вызывало напряжение? Широкий, распахнутый от горизонта к горизонту мир. Огромные, бесконечные пространства. Но не молчаливые, не однообразные. Они то были окрашены кудрявой зеленью тайги, то покрыты мелколесьем тундры. В тайгу вросли новые города и поселки. Именно вросли. Без старых, хилых окраин, а сразу белыми массивами современных зданий и кварталов. Тайгу и тундру прорезали бетонные дороги, нефтепроводы. Ввысь поднялись электромачты и буровые вышки. А в глубь земли ушли скважины, чтобы извлечь оттуда миллионами лет накапливаемую энергию.

«Нефтяное дело обещает в России хорошую будущность» — это предсказание великого Д. И. Менделеева напомнил нам Владимир Николаевич Мельников — человек редкой увлеченности, обширных знаний, неукротимого энтузиазма. Весь день в Тобольске он, научный сотрудник местного музея, был с нами. И запомнился надолго: в белоснежной рубашке, с открытым лицом и сдержанной, чуть заметной улыбкой. Он был стремителен в движениях, но говорил степенно, чеканил каждую фразу. В его рассказах отсутствовали лирические восклицания и литературные украшательства. Были убежденность, точность и, безусловно, личная заинтересованность во всем, о чем говорилось.

В дни путешествия мне вдруг порой казалось, что с многим из увиденного я уже сталкивался раньше. Хотя быть этого не могло — просто живые рассказы Владимира Николаевича обретали зримость. И, вспоминая его, я всякий раз с завистью думал о том, как важно человеку смолоду найти свое настоящее призвание.

Теплоход шел вниз по Иртышу. Правый берег, как у всех рек Северного полушария, высокий и крутой. Над ним — тайга. Река подмывает берег. Он осыпается и тащит за собой лес. Березы и сосны, цепляясь корнями за песчаный откос, сползают вниз. К самому краю обрыва подступает новый строй. Обреченные, стоят деревья в ожидании гибели, будто перед расстрелом.

Может, правы те, кто утверждает, что само слово «Иртыш» означает «река, буравящая землю». У Чехова есть строки: «Иртыш не шумит и не ревет, а похоже на то, как будто он стучит у себя на дне по гробам. Проклятое впечатление!»

Крутой берег реки, с которого падают тысячи и тысячи умирающих деревьев, выглядит трагично. Так было испокон веку — с тех пор, как по берегам Иртыша встала тайга, или с тех пор, как в тайге пробил себе русло Иртыш. Так было. Но должно ли вечно так быть? Разве нельзя хотя бы замедлить этот процесс? Или, наконец, использовать падающий в реку лес? Несведущий в этих делах, я спросил у местного знатока. Он усмехнулся и сказал:

— Вы это серьезно? Мы тут естественный прирост не успеваем вырубать. В самой тайге леса пропадает куда больше, чем в реке.

Спорить я не стал, но про себя упрямо подумал, что все-таки можно, очевидно, найти рентабельный, благоразумный путь к спасению гибнущего богатства.

Вечером капитан «Чернышевского» пригласил всех на палубу поглядеть, как Иртыш, завершая свой четырехтысячекилометровый путь, сливается с Обью. Вчера в этот же час, когда мы вышли из Тобольска, лил дождь и Иртыш был мрачен. Шумел дождь и близ устья реки Вагай — быть может, так же, как и в ту темную августовскую ночь 1584 года, когда Ермак Тимофеевич «...мощною рукой своей валы седые» рассекал... «но сила року уступила, и, закипев страшней, река героя с шумом поглотила».

Различия в цвете иртышской и обской воды увидеть не удалось — было слишком темно. Но нельзя было не ощутить необычайного раздолья, возникающего там, где взялись крепко за руки две могучие реки, взялись и будто вскрикнули радостно: «Шире круг!»

Откуда ни возьмись, словно по волшебству, из черноты неба вдруг блеснула луна и «осребрила» грандиозность вод. Она сделала это, казалось, из доброты, из солидарности к своей союзнице-воде: «Любуйтесь, люди, какая красота и какая сила!»

Да, природа отзывчива, добра. Иногда, пожалуй, добрее людей.

Издавна установилась в географии великая, хотя и неизбежная, несправедливость. Течет река, вбирает в себя один приток, другой, третий. Иной раз даже не меньшую реку, чем сама. Набирает сил, становится могучей, поглощая собой и своих кормилиц, и их имена. Сохраняет только свое, одно свое имя...

Утром Обь торжествующе засверкала после долгих, словно тропических ливней, хотя лили они в Приполярье.

Обь — широченная водная улица с довольно интенсивным движением. Чем дальше, тем сильнее чувствуется ее причастность к нефти. Идут на буксире длиннущие, в три прицепа, чистенькие серебристые баржи-цистерны. Идут сухогрузы с машинами, трубами, белыми панелями домов. Мчатся на подводных крыльях, чванливо задрав кверху носы, «ракеты» и «метеоры». И раз на воде сигналить разрешено — сигналят при встрече во всю мочь. Кажется, идешь по морскому проливу — так широка и оживленна река. Недаром кто-то из писателей назвал Обь «длинным морем».

В один из июньских дней 1888 года «Сибирская газета», выходившая в Томске, оповестила: «Наш знаменитый писатель Глеб Иванович Успенский будет в это лето путешествовать по Сибири и с одним из следующих пароходов прибудет в Томск...»

Сибирские очерки Успенского помогают почти зримо увидеть его время и соразмерить с нынешним временем. Ну, скажем: «...бесконечная водяная пустыня Оби, без берегов и почти без признаков человеческого жилья...» Это ушло, отодвинулось в неоглядно далекое прошлое. А вот то, что осталось: «Из воды торчат верхушки деревьев, потопленных, вероятно, дремучих лесов...» Это видишь и сейчас точно так же, как видел Успенский. Но вот снова разрыв, снова ощущение давно ушедших лет: «Иной раз и сама жизнь этих пустынных тайговых мест какою-нибудь неожиданностью отбрасывает вас от современности на такие непомерные расстояния, что потом и дороги-то к этой современности долгое время отыскать не можешь».

Нет, теперь современность в этих таежных местах напоминает о себе на каждом шагу, и не какой-нибудь неожиданностью, а закономерной поступью вводит вас в будущее. И еще цитата: «В два дня раз пароход... пристает к берегу. Причем, место причала всегда носит какое-нибудь географическое название, например Сургут, Нарым, но на берегу нет и не видно ни Сургута, ни Нарыма, а лежат только тьмы-тем дров, заготовленных для парохода, стоит остяцкая юрта из березовой коры, да неподалеку от нее какая-то пустая хибарка с почтовым ящиком у запертой двери». Мы же видим сейчас большой и деятельный порт главного нефтяного города на Оби Сургута. Корабли у причалов. Над ними бесшумно орудуют краны. И вместо «тьмы-тем дров» — резервуары с новым сибирским топливом. Чего только не сотворяет всесильное время!

Сургут — город молодой, современный, устремленный вперед. Но и старинный, почти четырехсотлетний. Рядом с пятиэтажным зданием сгорбился прелестный деревянный домик с окнами, обведенными резными наличниками неповторимой красоты. Дай бог стать ему долгожителем в этом городе будущего и повидать еще не одну смену архитектурных стилей. А потому — да распространятся на кружевной этот домик все преимущества музейного экспоната!

Самолет поднялся над светлыми корпусами новой Сургутской ГРЭС и полетел поперек Оби. Внизу — водяная ширь, которую даже и по воздуху не быстро одолеешь: пойма Оби тянется десятки километров. Вода, вода, островки тайги, снова вода и снова тайга. Почему-то вспомнились строчки Амо Сагияна: «Здесь горы громоздятся на горах и в ущельях утопают темные ущелья», хотя тут-то все на одной плоскости, все одноэтажно — и вода, и лес. Никаких гор и ущелий. И тем не менее пришли на память строчки о них. Наверное, оттого, что истинная поэзия шире конкретного образа.

А сел самолет среди тайги на ничем не покрытой и не очень-то ровной земле — аэродрома здесь нет. Это село Угут, оно в самой сердцевине древней югорской земли. Живут в нем ханты-охотники. Конечно, никаких юрт и в помине нет. В ряд стоят добротные двух- и трехкомнатные дома с кухней и ванной. Водопровод, электричество, телевизионные антенны. Тут — охота на соболя, черно-бурую лису, белку, выдру. Выдрой обшивают женский национальный костюм. Яркий, украшенный бусинками. Обувь — из оленьей кожи.

В Угуте я познакомился с охотником Иваном Петровичем. Ростом он невысок, да и в плечах не очень широк. У него тихий убедительный голос. Руки крупные. На правой — свежий рубец поперек тыльной стороны. Оказалось, медведь помял. Может быть, медведь и прошел бы мимо. Но охотник прицелился, спустил курок. Ружье дало осечку. Тогда ножом хотел. Тут медведь и придавил...

Мы спустились по песчаному откосу к реке Юган. Она медленная, бесшумная, темная. То ли от густой тени кедровника, нависшего над потоком, то ли от заросшего дна. За селом Юган сворачивает в сторону, потому и кажется, что не река это вовсе, а пруд, наполненный непроницаемой, чернеющей в глубине водой. Тишина. Покой. И люди говорят здесь тихо, как и мой знакомый охотник.

— Прощения у духов просить надо, — еще тише, чем прежде, как бы про себя, сказал охотник.

Я не понял, к чему он это, и спросил, что же стало с медведем.

— Убил, — ответил охотник.

В голосе его мне послышались виноватость и жалость, и я вспомнил медведицу, протягивающую малышу лапу.

НА ЯМАЛЕ

Вековечная тундра восемь месяцев в году скована льдом. В короткое лето солнце согревает землю, и по ней растекаются бесконечные речки и ручьи. Просыпаются непроходимые болота, оживают топи. Из-под твердого снега освобождается нежно-зеленый ягель — мох, которым питается олень.

Столетиями единственным богатством Ямала — огромного полуострова на Севере нашей страны — было оленеводство. Ненцы — местные жители — кочевали по бескрайней тундре, охотились и рыбачили.

И теперь — зимой и летом — по тундре скользят нарты, ненецкие санки в оленьей упряжке. В мороз — по твердому насту. В летнюю теплынь — по мху и песку. Гладкие, округлые полозья безудержны — им не помеха ни сугробы, ни трава.

И теперь оленьи стада пасутся по бесконечным просторам тундры. Но оленеводство уже не главная гордость Ямала. Здесь свершилось чудо. Чудо XX века. На Ямале нашли природный газ. В несметном количестве. И доселе молчаливая тундра загудела моторами машин и вертолетов. На земле вечной мерзлоты выросли новые поселки и города, поднялись буровые вышки. И многотысячекилометровый газопровод донес из Надыма в Москву голубое топливо Ямала.

...С группой писателей мне привелось совершить путешествие по полуострову Ямал на вертолете «МИ‑8», с экипажем которого — в высшей степени дисциплинированным, спаянным, знающим свое нелегкое дело — так подружились, что расставание огорчило нас, и мы готовы были снова подняться в воздух, хотя налетали более трех тысяч километров. И, не скрою, утомились.

А теперь все по порядку.

Салехард. Бывший Обдорск — одно из старейших сибирских поселений. «Самое это название — Обдорск — вызывает представление о чем-то скудном, о безлюдной северной земле, что погружена в величавое уныние и тонет в водянистой мгле», — писал Паустовский. Все изменилось в некогда заброшенном, «забытом богом», холодном, сплошь деревянном, с покосившимися, прогнившими хибарами городке, где людям дурманили головы шаманы. Салехард ныне — центр Ямало-Ненецкого национального округа. Город, в котором есть все, что полагается иметь современному городу. И даже свои радио- и телестудии. А передачи из Москвы идут через искусственный спутник Земли по космической телевизионной системе «Орбита».

Теплоходы и речные трамваи пришвартовываются к причалам большого порта. К северу от Салехарда, в тундре, — аэродром, где круглый год садятся реактивные самолеты.

В городском саду от тихого ветра шумит северный тальник. Когда сажали первые деревца — многие не верили: ничего, мол, не получится, тундра жестока, в ее холодной почве не приживутся деревья. Однако прижились. И в городском саду и вдоль улиц. Повсюду белые, нежные, как пушок, растения, они и называются — пушница.

Летнее солнце греет нещадно. Даже мне, южанину, не по себе. Между тем на берегу небольшой речки Шайтанки, пересекающей город, стоят три металлических столбика — здесь проходит Северный полярный круг. А к западу от Салехарда в светлом мареве неба синеет волнистая гряда — Полярный Урал.

Надым. Пока самое северное из эксплуатируемых на Ямале уникальных месторождений газа. Отсюда, из Надыма, и пошел в Москву газ. Конечно, не из самого города: скважины и газосборные пункты находятся в пятидесяти минутах полета.

Среди множества озер и речушек сверкают легкие и светлые здания из металла, стекла и пластика. Они хорошо вписываются в ландшафт и краски суровой тундры. Недалеко от одного из таких зданий садится вертолет.

Это газосборный пункт № 2. Лишь несколько лет назад пришли сюда, в безлюдную тундру, строители и монтажники, соорудили эти ультрасовременные здания, оборудовали их совершенной техникой и передали эксплуатационникам.

Начальник газосборного пункта Ренат Каримов, молодой башкир, рассказывает:

— Каждая скважина тут дает ежесуточно около двух миллионов кубометров газа. Это достаточно для нужд большого города. Не в обиду будет сказано другим месторождениям, но в Ставрополье, например, среднесуточный дебит скважины — пятьдесят тысяч кубометров. Сравните...

Но вернемся в Надым — молодой город в тундре, построенный молодыми и для молодых, потому что средний возраст надымчан — 26 лет. Город спроектировали ленинградские архитекторы. Спроектировали так, чтобы преградить путь неугомонным северным ветрам; так, чтобы в квартирах было светло, тепло, всегда много воздуха, чтобы кухни были большие, ванны — удобные. И чтобы в зимнюю пору горожанин, минуя сорокаградусный мороз и свирепую пургу, мог по «теплой улице», то есть крытому коридору, пройти в магазин или кафе, в библиотеку или в кино, в спортзал или, наконец, в гости к друзьям. Правда, протяженность такой «теплой улицы» пока очень мала. Но будущее сулит надымчанам максимальные удобства для жизни в далекой тундре.

В Надыме — пески. Словно прибалтийские дюны, ходить трудно. Да еще и комары. Стремительные, громко и пронзительно звенящие. Кто-то назвал их двухмоторными. Комар мал и слаб. Но подбросьте в тихую теплую погоду платочек — к нему мгновенно подлетит комариный рой, и платочек повиснет в воздухе.

Каждое лето в Надым приезжают из Харькова студенческие строительные отряды. Возводят дома, прокладывают улицы, разгружают баржи. Все надо делать быстро. Лето скоротечно. Недаром шутят: июнь еще не лето, июль уже не лето. Не успеешь оглянуться, как земля станет не подвластной лопате, реку скуют лютые морозы... Горожане не нахвалятся доброй работой харьковчан. Свой полотняный городок студенты назвали «Гренадой».

Природа оказалась щедра к Надыму. Она одарила его рощей из кедра и лиственницы. Это большая редкость для тундры, где растут лишь карликовые деревья, где грибы подберезовики, подосиновики порой едва ли не достигают крохотных березок и осинок. В роще будет городской парк, у будущего входа в будущий парк на постаменте — настоящий вездеход. Как танк-победитель. Тоже защитного цвета. Это монумент в честь победителей-первопроходцев.

Надым по-ненецки — «счастье».

Уренгой — столица крупнейшего в мире месторождения газа. По предварительным данным, здесь, возле речки Ево-Яха, его залегает 10 триллионов кубометров. Цифра астрономическая, представить себе, что она означает, — трудно.

Сюда, чуть южнее Надыма, мы летели два часа. И только сошли на землю, как четверо из нас снова поднялись в вертолет и направились к Ягельному — там закладывается новый город. Его пока не нарекли — то ли назовут Ягельный, то ли Новый Уренгой, то ли еще как. Дорог нет. Первые строители прибыли сюда по «зимникам», когда земля была скована морозом. Прибыли на тракторах, вездеходах, «МАЗах» и «татрах». Завезли стройматериалы, продукты. В летнюю пору сюда не проехать — болота, топи. Земля ненадежная.

Уже стоят здесь несколько балков-вагончиков. Между двумя балками — перекрытие и две стены из сруба лиственницы. Вот вам и третий домик. Бревна и пол для утепления проложены ягелем (этого лишайника тут хоть отбавляй). Так создается временный поселок для строителей будущего города. В поселке сухой закон. На вертолетах завозятся апельсины, огурцы, помидоры.

Автокрановщик Василий Быстров прибыл сюда из Ленинграда. Жена и сынишка пока остались там. Перевезет их, как только будет настоящее жилье.

Приехал сюда Микаэл Саркисян — рослый, чернявый армянский юноша. Механик по профессии. «Отличный работник», — говорят о нем. Холода переносит стойко. Темперамент южанина, а закалка северная. Всегда бодр и увлечен делом. На досуге общителен и весел. Одним словом, душа общества.

Мы уже направились к вертолету, когда. раздался властный голос:

— Куда же вы? Не‑хо‑ро‑шо. У буровиков-то не побывали.

Это был инженер Кравченко Владимир Николаевич. Ростом в сажень, под синим беретом резкие, твердые черты лица, живописно свисающие к подбородку светлые усы. Родом Кравченко, разумеется, с Украины, а сюда приехал из Татарии.

Мы послушно забрались в кузов мощного «МАЗа» и отправились к буровикам. Мимо тех мест, где задуман город. Своей крупной рукой Кравченко «планировал» его:

— Здесь будет центр. Здесь — утепленный рынок. Там вон — жилые кварталы. Эта роща останется для городского парка...

А пока что вокруг молчит дикая тайга и таинственно сверкают на солнце зелено-желтые болота.

Скважину № 15 бурит молодежная бригада Николая Терещенко. Поблизости прозрачное озерцо. Ничем не замутненное. Таежное. Озерцо буровики берегут как нечто родное, свое.

В Уренгое тоже пески. И комары. Нам подарили накомарники. Мы тут же надели эти белые шляпы из бязи с черной длинной вуалью. И уже не помню, кто первый в шутку повторил блоковское: «...смотрю на темную вуаль, и вижу берег очарованный и очарованную даль». Тем более что берег тихой, широкой реки Пур был здесь и впрямь «очарованным» — в чистых, золотистых песках.

Мне не повезло. Очень хотелось повидать в Уренгое Василия Тихоновича Подшибякина, о котором много слышал, — открывателя уникального месторождения газа, лауреата Ленинской премии. Его не оказалось — уехал куда-то.

Мыс Каменный. Лететь сюда прямо из Уренгоя не удалось. Направились в Тазовский, а оттуда на мыс. Снова Заполярье. Бескрайняя пустынная тундра. Незакатное солнце, просторы изрезаны неторопливыми реками. Великое множество озер самых неожиданных оттенков, самых невероятных очертаний. Напрягите фантазию, и вам четко представятся контуры тел самых разных животных, самых причудливых человеческих лиц, иероглифы какие-то. И все это в красках — многоцветных и странных, — кажется, нигде никогда еще тобою не виденных.

Я помню озерцо, которое, словно чешское стекло, в глубине своей многослойно светилось голубым и оранжевым, желтым и зеленым. Другое — чернее черного. И на этой черной застывшей поверхности фантастически, как в агатовой оправе, сверкал крошечный аметистовый блик.

Севернее 68‑й параллели нам надо было перелететь Обскую губу — она здесь шириной в 40 — 60 километров. Чтобы перелет был безопасным, пилот поднял вертолет на высоту три тысячи метров...

Вот и мыс Каменный. В Обской губе, покрытой негустым туманом, плавают льдины. Навигация еще не началась, хотя конец июля. Ни одного деревца, ни кустика. Бессолнечно. Приглушенные краски Севера. Но вдруг загорелись зеленые, желтые, голубые — в такое разноцветье выкрашены аккуратные двухэтажные дома.

Всюду идеальная чистота. Нигде — ни окурка, ни щепочки. За чистотой улиц каждый следит, как за своим домом. И главный поборник этого — председатель поселкового Совета — энергичная волгоградка Валентина Ильинична Коломиец.

Живут здесь разведчики газа и нефти. Газ найден. Теперь ищут нефть. Вот мы и направились отсюда к Карскому морю, последней точке нашего путешествия — мысу Харасавэй.

По пути увидели сверху ненецкие чумы, и вертолет опустился. Пилот не заглушил мотор. Бортмеханик спрыгнул с вертолета и вонзил в землю металлический шест. Шест легко ушел в землю — почва ненадежная. Снова поднялись. Попробовали опуститься чуть дальше. Шест опять провалился. Наконец пилот «нащупал» твердый грунт. Мы покинули вертолет и поторопились к стоянке ненцев. Они вышли из чумов и ждут нас. Мужчины в малицах, женщины в палицах[8].

Стоянка была из двух чумов. Остов этой ненецкой палатки образуют деревянные шесты, поставленные конусом. Его обтягивают оленьими шкурами, сверху скрепляют кольцом, но так, чтобы осталось отверстие для дымохода. Пол в чуме устилают тоже оленьими шкурами — от сырости летом, от снега зимой.

Ненцы кочуют круглый год. Летом перебираются с оленьими стадами ближе к океану, зимой уходят в глубь материка.

Олень — это вкусное питательное мясо. Оленья шкура — замша. Мех на оленьих ножках — обувь. Все идет в дело. И оленьи рога — для безделушек, да и сами по себе — украшение. Даже из спинных сухожилий оленя выделывается волокно — крепчайшие нитки, нужные в хозяйстве. Олень — это, конечно, и незаменимый в тундре транспорт. Оленья упряжка с нартами пройдет там, где никакая машина и вездеход не одолеют. Олень — помощник и друг. Олень — необходимость и радость. Ненцы — лучшие оленеводы. Они умеют уберечь оленя от комара и гнуса — самых страшных врагов животного в летнюю пору. А зимой, как никто другой, ненец знает, где под снежным покровом упрятан ягель и как кратчайшим путем привести стадо на пастбище.

Ягель растет медленно. Пятнадцать, а то и двадцать лет нужно, чтобы подрос этот мох и стал съедобным. Ягеля в тундре много. Но беречь его нужно заботливо, как хлебный колос. Не мять и не топтать. Никто так не знает тундру, как ненец. Ведь дорог в ней нет. Не считая тех, что проложены теперь разведчиками газа и нефти, строителями новых поселков и городов. Но оленьи стада пасутся далеко от обжитых человеком мест. Тундра велика. Можно проехать сотни километров и не встретить ни души. А ненцу ведомы «дороги» тундры. По приметам, никому, кроме него, не ведомым. И наступление пурги ненец угадывает по особым, только ему известным признакам. Эти знания идут, передаются от поколения в поколение, из рода в род.

Оленеводство развивается, им занялась теперь и наука. К тысячелетнему опыту прибавились знания второй половины XX века. На Севере работают научно-исследовательские институты с опорными пунктами в оленеводческих районах. В ямальские совхозы пришли ветеринарные врачи и зоотехники. Вот и среди тех, кто ждал нас у чумов в нарядных малицах и палицах, мы встретили семнадцатилетнего Янтика из Салехарда, где он учится в зоотехникуме.

Я разговорился с ним (он свободно говорит по-русски). С другом своим Юрой, тоже учащимся техникума, Янтик проводит каникулы на летних пастбищах. Старушка Игарси заботится о них. А юноши помогают оленеводам.

У чумов стоят нарты, нагруженные высушенной оленьей кожей. Ждут. Как вернется с пастбища стадо, сложат ненцы свои чумы и переберутся на новые места в тундре, где много ягеля.

Мы попрощались с ненцами и направились к вертолету.

— Сао дорога, — сказал на прощание старик ненец с обветренным добрым лицом.

— Это значит «хорошей дороги», — тут же перевел Янтик.

Ямал называют краем Земли...

Харасавэй. Это уже 72-я параллель. Арктика. У самого моря, как белые медведи, плавают льдины. На песчаном берегу — буровая. Песок толщиной в две-три ладони ребром, а ниже — вечная мерзлота.

— Здесь мы впервые вышли на поиск, — сказал нам начальник геологической экспедиции Степан Леонидович Каталкин.

Вещими оказались слова Петра Ершова, знаменитого уроженца тобольского:

Какая цель! Пустыни, степи

Лучом гражданства озарить,

Разрушить умственные цепи

И человека сотворить;

Раскрыть покров небес полночных,

Богатства выспросить у гор

И чрез кристаллы вод восточных

На дно морское кинуть взор...

Скважину начали бурить всего за два месяца до нашего прилета. С глубины 1600 метров пошел газ. Теперь бурят дальше: есть ли там нефть?

Я поднялся на буровую вышку, когда наращивали трубы. У высокого, стройного молодого человека спросил фамилию.

— Подшибякин Вячеслав.

— Не в родстве ли вы с Василием Тихоновичем?

— Сын его.

Вячеслав Подшибякин оказался старшим геологом экспедиции. В отца. Так частично восполнилась моя неудача в Уренгое.

Под открытым небом, у балка-вагончика, на холодном ветру, в перерыв собрались буровики послушать стихи и рассказы гостей...

Мы улетали, когда крохотный поселок разведчиков нефти опустел — все снова ушли на буровую.

Скоро пройдет короткое лето, опустится полярная ночь, наступит суровая стужа, задует пурга. А люди будут пробиваться к подземному теплу Ямала, где край Земли и где его начало.

ПЯТЬ СТРАНИЧЕК

Из блокнота военного корреспондента

Долго разыскивал я тот фронтовой блокнот. Записи мне нужны были не потому, что время выветрило воспоминания военных лет. Бывает, увидишь написанное, и все встает, как живое, сегодняшнее.

И еще не давали покоя два Шмидта — Бруно и Фридрих...

И вот блокнот лежит на столе.

1

Никак не ожидал, что окажусь в таком городе! Вчера еще мне казалось, что все города мира погружены в темноту, все окна повсюду укрыты черными завесами. А здесь вдруг полное раздолье свету — и в домах и на улицах. Витрины ослепительно сияют, отчего россыпи и гирлянды восточных сладостей и бараньи туши, висящие на крюках вниз головами, выглядят необычайно пестро и даже торжественно. И запахи пестрой «палитры»: пахнет гарью и сыростью, горьким и кислым, пряным и острым. То они доносятся до нас раздельно, то смешиваются в знойном, неподвижно-плотном южном воздухе.

Народу на улицах — уйма. «Шагом» движутся машины, бесцеремонно подталкивая своими передками фланирующих. Иногда кто-то из них взбирается на капот, весело радуясь своей предприимчивости, и тогда хозяин автомобиля высовывается в окошко и сердито сгоняет непрошеного пассажира... Лысый чайханщик величаво-медленным движением руки приглашает к столику попить ароматного чаю. Юноша в белых штанах зазывает в кинематограф, где день и ночь, без перерыва, крутят фильмы. Мальчишки в лохмотьях шмыгают среди прохожих; мольба в глазах, на ладони маленький поднос с горящими угольками, хлебными крошками и жестяной банкой для воды — символика нищеты должна привлечь внимание тех, кто захочет помочь.

Вокруг людей в нашей военной форме то и дело собираются местные, и тут же в толпе находится переводчик. Военных спрашивают, военных слушают. Внимательно, заинтересованно.

Это — Тебриз августа сорок первого года. Попал я сюда вот как.

Два дня назад редактор газеты «Боец РККА», батальонный комиссар И. Бережной, вызвал старшего лейтенанта Юрия Прокофьева и меня, приказав любыми средствами и как можно быстрее добраться до Степанакерта.

— О дальнейшем узнаете на месте, — сказал он и пожелал удачи.

Вечером мы были в столице Нагорного Карабаха, где воздух такой чистый и упоительный, что грешно засорять легкие табачным дымом: тем более нельзя нарушать светомаскировку — даже горящей цигаркой.

В Степанакерте нам велели выехать в Нахичевань.

— О дальнейшем узнаете на месте, — услышали мы уже знакомую фразу.

Дорога шла мимо лесистых нагорий, пересекала быстрые шумные речки. Один перевал сменялся другим. Чем дальше — тем пустынней ландшафт. И тем жарче воздух.

Прибыв в Нахичевань, отправились в штаб. «Дальнейшее» приобрело здесь наконец четкое понятие; наши войска, согласно советско-иранскому договору 1921 года, переходят государственную границу...

— Тут еще один корреспондент прибыл. Павленко, — сказал штабной офицер.

— Павленко? Какой Павленко? Петр Павленко? — переспросил я.

— Это уж вам лучше знать, — ответил офицер и занялся своим делом.

Павленко мы нашли вскоре в расположении воинской части. Он примостился на подножке полуторки и что-то писал, положив бумагу на новенькую планшетку. Был он в круглых очках в золоченой оправе, в ладно сидевшей гимнастерке с орденами Ленина и Красной Звезды — полковой комиссар Петр Андреевич Павленко, специальный корреспондент «Красной звезды».

Мы представились. Он встал с подножки, протянул руку.

— Из «Бойца РККА»? Знаю, знаю, очень давно знаю эту газету, — сказал он, как-то странно щурясь одним глазом.

С первой же его фразы улавливался грузинский акцент. И то, что он давно знает «эту газету», и то, что у него грузинский акцент, объяснялось просто. В 1921 году Павленко с частями 11‑й армии вступил в Тбилиси. Правильнее сказать, вернулся в Тбилиси, поскольку провел здесь детство и юность. Жил в рабочем предместье Нахаловке. Отсюда уехал учиться в Баку. Из Баку ушел добровольцем в ряды Красной Армии, вступил в партию. В Тбилиси Петр Павленко стал политработником, начал сотрудничать в красноармейской газете «Красный воин» — позже «Боец РККА» — ее создал С. М. Киров, а редактировал некоторое время Дмитрий Фурманов.

Боже, да сколько же лет прошло с тех пор! Перед нами стоял ветеран военной печати, известный писатель, автор популярного в то время романа «На Востоке».

«Ну, уж если Павленко сюда приехал, — подумал я, — значит, дело важное». Это нас сильно приободрило, потому что и Прокофьев и я были порядком обескуражены тем, что редактор послал нас, военных корреспондентов, так далеко от фронта.

Полковой комиссар ведет себя очень просто, как равный с равными, как товарищ. Он лишь спрашивает: «Как добрались? Где спали? Сыты ли?» И ничему не поучает. А нам хочется его советов. И вот он говорит, как бы сам советуясь с нами:

— Может быть, одному из вас написать о наших красноармейцах, вступающих на территорию иностранного государства, а другому поискать материал о германских разведчиках, свивших себе гнездо в Иране?

...Мы с Прокофьевым забрались в открытый «У‑2», и самолет, оставив за собой облако желтой пыли, оторвался от земли. Часа через полтора опустились на безлюдном тебризском аэродроме. Иранский город лежал среди невысоких гор. Солнце нестерпимо палило, и, плоскокрыший, он издали казался серой горячей пустыней, освежаемой зелеными пятнами садов. Здесь, в Тебризе, я расстался с Прокофьевым: он отправился в одну из советских частей, вступившую в Иран, я — в советское консульство. А отсюда поспешил к одному из домов Тебриза...

Дом этот, двухэтажный, стоял особняком. Мы толкнулись в парадный подъезд (мы — это майор из штаба соединения, старший политрук из политотдела, переводчик в звании лейтенанта, представитель городских властей, местный полицейский и я). Дверь оказалась заколоченной. И другая дверь тоже. В третьей, с боковой стороны дома, наверху имелось небольшое оконце. Я был, пожалуй, самым щуплым и весом полегче остальных, поэтому меня легко подняли на руках. Локтем проломил стекло, очистил от осколков раму, перевалился внутрь, ногами вперед, и уже почти было оторвался от оконца, как вдруг услышал: «Ты там поосторожней, — может, мина где спрятана». Это было сказано невзначай, будто речь шла о гвозде, за который можно зацепиться. Признаться, столь любезное (сколь и запоздалое) предостережение не вызвало у меня в ту секунду положительных эмоций. Но мины там, где я очутился, не оказалось. Отодвинув внутреннюю задвижку, распахнул дверь.

Потом мы все поднялись на второй этаж.

Чего только не было в этой конторе-квартире представителя немецкой торговой компании, резидента германской разведки в Тебризе Бруно Шмидта! Перламутровые пуговицы любых цветов и размеров, лезвия и кисточки для бритья, посуда и люстры, будильники и несессеры, керосинки и примусы, наборы ножей и вилок, мясорубки и прочая кухонная утварь. Образцы товаров красовались за стеклами высоких шкафов. Мы проходили из комнаты в комнату, бегло оглядывая содержимое шкафов и задирая головы на лепнину потолков. Последним на нашем пути был большой кабинет.

Полумрак, окна завешены тяжелыми гардинами, посреди кабинета на львиных лапах старинный письменный стол, тяжелое кожаное кресло с высокой спинкой из мореного дуба, увенчанное какими-то амурчиками. Ящики в столе и сейф, вделанный в стену, пустовали. В камине пепел, залитый водой, и недогоревшая бумага — банальные следы поспешного бегства. На стене в широкой раме — портрет Гитлера. И полки, полки с множеством экземпляров «Майн кампф»: эту библию нацизма фирма выдавала покупателям в награду за хорошую сделку. И еще выдавались портреты Гитлера, отпечатанные литографским способом на плотной бумаге. Нашлись здесь и пистолеты. Это были новенькие «вальтеры» — тоже товар. Каюсь, я взял. Заведомо решив, для кого.

Повсюду искал я фотографию хозяина этого заведения — уж очень хотелось увидеть, каков он, «представитель торговой компании». Снимков не было. Ни одного. Только на голубой стене в спальне торчали два маленьких крючка и темнели два квадрата.

В тот же день я передал в редакцию корреспонденцию «Лавочка закрылась». Ее опубликовали, дав другой заголовок — «В Тебризе». А зря! Вступление Красной Армии в Иран прикрыло «коммерческую деятельность» нацистских пропагандистов и шпионов. Таких, как Бруно Шмидт. Да и дельцов покрупнее было немало в этой стране. Они вынашивали далеко идущие планы. Готовили в Иране плацдарм для германской агрессии на Восток. В роли туристов изучали ирано-советскую границу. Тайно доставляли оружие...

Но я отвлекся. На Хиябан Пехлеви — главной улице Тебриза — встретил Павленко, вручил ему завернутый в газету «трофей» (теперь-то думаю, было в этом что-то мальчишеское) и рассказал о доме немца.

— Можно считать, вы повидали кусочек фашистской Германии. Так, так. Опередили, значит, всех нас, — с улыбкой сказал он.

Еще не раз я встречался в те дни с Петром Андреевичем. Казалось, каждую свою фразу, каждое суждение об Иране, о его людях, традициях и привычках он вынашивал давно. И это тоже объяснялось просто: Павленко был болышим знатоком Востока. И знал его не только по книгам. Он много ездил и многое видел. Он всегда поражал своих собеседников глубоким пониманием культуры и быта восточных народов. Иран, куда на короткое время забросила Петра Андреевича судьба военного корреспондента, стал для него и объектом очередного творческого исследования.

2

Пробыл я тогда в Иране восемь дней. И думать не думал, что будет еще одна встреча, которая останется в памяти до сегодняшнего дня.

...Город опустел поздно. Погасли огни, и все отошло ко сну. Бодрствовали лишь бездомные собаки.

Ночевать я отправился в дом, который мне указали в комендатуре. В темноте высмотрел себе свободное местечко на ковре среди спящих военных. Подложил под голову полевую сумку и тут же заснул. Но так же быстро проснулся: что-то довольно ощутимо коснулось моего лица. Это оказалась рука соседа, резко повернувшегося во сне с боку на бок. Осторожно я отвел руку от себя.

А утром мы пробудились одновременно — я и тот самый сосед справа. Мы лежали лицом к лицу, что называется «нос к носу». И носы наши, будучи истинно армянскими, легко достигали друг друга.

Встреча была неожиданной. Рачия Кочара последний раз я видел в Ереване, в 1939 году, на праздновании тысячелетия эпоса «Давид Сасунский». Кочар уже тогда был видным писателем — автором сатирической повести «Путешествие Огсена Васпура» и превосходных рассказов. Спокойный, рассудительный, неистощимый на шутку, интересный собеседник, не по годам мудрый, он как магнитом притягивал к себе людей. Я, правда, не часто встречался с ним и не вправе был называть себя его другом, хотя питал к нему искреннюю симпатию. А вот эта, сколь удивительная, столь и естественная встреча в далеком чужом городе, да еще в такой необычной ситуации, сблизила нас сразу. Спустя десятилетия отчетливо помню, как в то утро Рачия Кочар (оказывается, корреспондент газеты одного из наших соединений, вступивших в Иран) медленно, по-особому, «по-кочаровски», выговаривая слова, сказал:

— Доброе утро сегодня, Костя джан. Судьбе было угодно свести нас.

Я не сказал бы, что военная гимнастерка, пилотка и яловые сапоги, в которые были туго заправлены брюки, шли этому крупнотелому высокому человеку. Казалось, все ему было не по размеру, может быть только черная кобура, в которой свободно болтался наган.

Мы уже выходили на улицу, когда Кочар остановился на секунду и проговорил то, что промелькнуло и у меня:

— Все-таки не к лицу мужчинам в такие дни быть здесь, спокойно ходить по мирному городу...

Потом мы пошли на полевую почту, и Кочар отправил жене написанное накануне письмо. «Ереван, ул. Гнуни, 10...» — значилось на конверте. (Теперь в стене того здания — серая базальтовая плита с надписью: «Здесь, в этом доме, жил и работал известный армянский прозаик, публицист и общественный деятель Рачия Кочар».)

В то утро мы расстались с ним так, будто не позже чем в полдень должны встретиться. Но до конца войны мне не удалось повидаться с Кочаром. Вечером я уехал в Маранд и Маку. А через несколько дней из разных пунктов мы оба выехали из Ирана. Он воевал на Украине и на Дону. Долгие месяцы провел под Сталинградом. Испытал и горькие наши дни, и победную пору. На страницах газет и журналов я встречал его гневные, полные мужества и жизнелюбия статьи и очерки. С фронта он писал Аветику Исаакяну: «Смерть стоит на нашем пути, и рано или поздно нам не избежать ее. Конечно, не безразлично, сегодня или завтра. Но если смерть безвременно победит нас и много желаний останется неисполненными, то у нас есть утешение: судьба нашего народа решилась положительно и окончательно. Он будет жить. Он не может умереть. Эта мысль и эта вера делают нас твердыми в боях... Моя мечта — увидеть последний день войны и, вернувшись домой, вновь слушать Ваши мудрые беседы, видеть морщины Вашего лица, на котором, вероятно, оставили печальный след и эта война, и ее жертвы...»

Рачия Кочар увидел последний день войны. И еще многие послевоенные дни и годы. Он написал эпический роман «Дети большого дома» — значительное произведение о Великой Отечественной войне. Он — автор множества рассказов, в которых отразилось виденное и пережитое на фронте. Он создал повести, отмеченные тонким юмором и всегда присущей ему детальной реалистичностью. И, наконец, появился «Наапет» — книга о духовном возрождении армянского народа, история возвращения к жизни человека, испытавшего страшную трагедию, что разразилась в 1915 году, потерявшего жену и детей, видевшего, как умирали от рук турецких янычар тысячи и тысячи земляков. Наапет оставил после себя на склонах горы Арагац яблоневые сады, в которых потонуло некогда убогое село, приютившее его в тяжкие минуты жизни.

...Подкошенный болезнью, Рачия Кочар лежал в своем домике на краю горного поселка. Вокруг домика в те майские дни цвели яблони, посаженные в каменистую почву руками писателя. Однажды утром он поднялся с постели и встал во весь рост. Дочь, услышав шаги, бросилась в комнату отца. Не успела. Он рухнул. И умер. Как солдат. Мужественно.

Каждую весну вокруг того домика цветут яблони. Они живут, глубоко пустив свои корни в землю.

Живут книги Кочара.

И память о нем — человеке, воине, писателе.

«Боец РККА» в годы войны выходил на четырех языках — русском, грузинском, азербайджанском, армянском. В редакции собрался тогда немалый отряд писателей. Здесь служили ростовчанин Виталий Закруткин, ленинградец Александр Попов, киевлянин Василий Минко, крымчанин Эммануил Фейгин, кубанец Семен Бабаевский, грузины Вано Дарасели, Иосиф Нонешвили, Элизбар Зедгенидзе, азербайджанцы Джабар Межлумбеков, Джафар Гаджиев, армяне Гурген Борян, Степан Куртикян, Мкртыч Асланян, Мартин Карамян. В начале 1943 года к нам в редакцию прибыл Ираклий Андроников, но о нем, как и о Боряне, будет сказано особо. Литераторы беспрерывно выезжали на передовые и оттуда слали материалы. Редко когда в редакции собирался весь «писательский взвод». Чаще и больше других отсутствовал Виталий Закруткин. За долгие месяцы обороны Кавказа он побывал на всех участках тысячекилометрового фронта: под Новороссийском и в лесных чащобах северо-восточнее Туапсе, в долинах Баксана и Терека, под Моздоком, Малгобеком и Владикавказом, на высоких перевалах Главного Кавказского хребта. Закруткин был корреспондентом «Бойца РККА», когда советские войска штурмовали Берлин и освобождали Прагу. А Эммануил Фейгин выезжал в части 4‑го Украинского фронта и Приморскую армию, освобождавшую Крым. Первой книгой о войне Виталия Закруткина были «Кавказские записки», писавшиеся тогда же, в дни войны. Первой военной повестью Эммануила Фейгина — «Девушка из легенды», датированная 1944 годом.

Авторами нашей газеты были известные писатели братских республик Закавказья — Аветик Исаакян, Георгий Леонидзе, Симон Чиковани, Самед Вургун, Иосиф Гришашвили, Константинэ Гамсахурдиа, Рачия Кочар, Гегам Сарьян, Ираклий Абашидзе, Григол Абашидзе, Расул Рза, Мирза Ибрагимов. Стихи, рассказы, очерки этих писателей печатались на их родных языках и очень часто переводились на русский — для русского издания «Бойца РККА».

3

Снова просматриваю фронтовой блокнот...

Должен он пахнуть старой бумагой, а вдруг запахло морем. И я увидел, увидел, будто это было вчера... Побитая осколками, словно в черной оспе, фронтовая дорога на Новороссийск. Слева — море, справа — лесистые горы. И над морем, и над горами, и на море, и в горах, не умолкая, гремят бои.

То была тяжелая осень 1942 года. Гитлеровцы яростно рвались к Туапсе. Методично, по нескольку раз в сутки нещадно бомбили порт, город, шоссе единственную магистраль, по которой день и ночь из тыла, совсем близкого тыла, на фронт шли машины с оружием, боеприпасами, продовольствием. Уже в который раз генерал-полковник Клейст, командующий группой германских войск на Кавказе, приказывает своим дивизиям взять Туапсе, выйти к морю, отрезать зажатые у побережья советские войска. А Туапсе живет. В черных развалинах, в гари, дыму — живет. Его защитникам приказано удержать город любой ценой. Сражаются и ближайшие местечки — южнее и севернее Туапсе.

...Геленджик. Тусклое осеннее небо. Неспокойное море. Фашистский самолет потопил наш корабль. Раненых подобрал сторожевой катер. Кто мог — добрался до берега вплавь.

Возле пирса плавает картина в багетовой рамке. С того корабля... Морской пейзаж. Море в море. Мальчишка лет двенадцати сбрасывает одежду, прыгает в воду. Потом кладет на камни промокшую картину. Подхожу, смотрю: довольно хорошая копия с Айвазовского.

— Подсохнет, снесу морякам, — говорит мальчик.

Имени его в блокноте нет. Но паренек — худенький, смуглый, с большим родимым пятном на шее — запомнился навсегда.

Пройдет четыре месяца, и отсюда, из Геленджика, в холодную февральскую ночь моряки-десантники Цезаря Куникова уйдут на одну из самых дерзких операций Великой Отечественной войны. Они высадятся в Станичке на окраине Новороссийска, в тылу у врага, и будут насмерть держать легендарную Малую землю.

...Девятый километр от Новороссийска. НП артиллерийского дивизиона. Юный лейтенант москвич Трофимов Владимир Алексеевич показывает на стереотрубу и говорит:

— Смотрите, немцы думают, что они хозяева в Новороссийске, а я сейчас буду регулировать уличное движение в городе.

И кричит в телефонную трубку отрывистые слова артиллерийской команды... Над нами летят снаряды. Наши снаряды. Огонь по фашистам! Чтоб знали, кто хозяин на этой земле!

Читаю запись в блокноте. Короткую: «Вишневка, дневник немца».

В Вишневке, неподалеку от Туапсе, находилось политуправление Черноморской группы войск Закавказского фронта. В тот день я собирался отправиться в Туапсе и оттуда ночью, под покровом темноты, пробраться под Хадыженскую, в батальон капитана Лукина, оборонявший важную высотку. Но утром узнал, что захвачен дневник какого-то гитлеровца и этот дневник срочно переводит на русский язык сын Вильгельма Пика — Артур Пик. Мне обещали один экземпляр перевода. Я торопился: выехать нужно было засветло.

Наконец дневник у меня. Его вел в Буденновке, близ Мариуполя, секретарь тайной полевой полиции 626‑й группы при первой танковой армии германских вооруженных сил однофамилец тебризского Шмидта — Фридрих Шмидт. Наскоро пробегаю глазами дневник. Это документ саморазоблачения гитлеровцев. Его должны прочитать как можно больше людей!

Решаю отослать не в свою фронтовую газету, а в «Красную звезду» — Илье Эренбургу. Пишу короткое письмо, кое-как склеиваю пакет и мчусь на аэродром. К счастью, есть оказия. Пакет мой заложили в мешок, мешок запечатали, и я со спокойной душой вернулся в Вишневку. И только вернулся, как над головой прошумел «У-2», взлетевший с аэродрома и уже над морем набиравший высоту. «Полетел мой пакет», — подумал я. Но когда «уточка» разворачивалась, показался «мессершмитт», настиг ее и обстрелял. «Уточка» задымилась и начала резко терять высоту.

Что стало с пилотом? Не знаю. Видел только, как от берега рванулся в море катер...

Возвратившись из-под Хадыженской, я раздобыл еще один экземпляр дневника. Отсылать, однако, не понадобилось: раскрыв свежий номер «Красной звезды» от 11 октября 1942 года, увидел высоким «подвалом» напечатанный дневник гитлеровца. После кавычек шли слова Эренбурга:

«Я заканчиваю выдержки из дневника секретаря тайной полиции Фридриха Шмидта. С трудом я переписываю страшные строки. Кажется, во всей мировой литературе нет такого страшного и презренного злодея. Он расстреливает подростков, и он боится самолета... Ему не напрасно дали крест с мечами за военные заслуги — ведь он отважно истязал русских девушек. Он даже храбро убил четырехлетнего ребенка. Поганый трус, который мучается от мысли: «А вдруг поймают?..» Я прошу иностранных журналистов передать дневник секретаря тайной полиции во все газеты свободолюбивых стран. Пусть узнают о работе Фридриха Шмидта англичане и американцы. Пусть узнают о ней граждане нейтральных стран. Немец-завоеватель, кавалер креста с мечами, ближайший сотрудник графа фон Ферстера должен обойти земной шар...»

И до сих пор я не знаю, моим ли экземпляром воспользовался Илья Эренбург, опубликовав этот дневник? Может быть, почту со сбитого самолета удалось спасти? А может, в Москву был доставлен другой экземпляр? Этого я не знаю. Но какая разница? Важно, что дневник прочитали миллионы...

4

Не то в конце июля, не то в начале августа 41‑го года — точно не помню, а даты такой в моем блокноте нет, — к нам в редакцию прибыл из Еревана Гурген Борян.

Каждый день войны так был насыщен событиями и делами, что казалось, не месяц с ее начала прошел, а год. И некоторые из тех, кто служил в Красной Армии с первых дней войны, считали себя чуть ли не ветеранами и на новичков смотрели глазами бывалых воинов, хотя пороха еще и не нюхали...

Худой и потому казавшийся выше своего роста, Борян, было видно, впервые облачился в военную форму и чувствовал себя в ней неловко: то одергивал гимнастерку, на нем мешковатую, то, переминаясь с ноги на ногу, смущенно поглядывал на великоватые кирзовые сапоги.

У него были добрые, теплые глаза, густые, вьющиеся волосы, которым суждено было потом сильно поредеть; на его выразительном, красивом лице постоянно вспыхивала застенчивая улыбка, которой так соответствовала нежная ямочка на подбородке. Гурген вел себя сдержанно и даже стесненно, но сразу же располагал к себе людей. Может быть, оттого, что обладал даром слушать собеседника — внимательно, сосредоточенно, чутко. Эта восприимчивость, казалось мне, и рождала в нем поэта.

А Борян был поэтом. Лириком. Заявил он о себе не сразу. Но вот когда написал: «Ах, если бы дорога бежала без предела, как звездные пути! Чтоб не было рассвета, чтоб сердце радость грела... Чтоб нам идти, идти... Чтоб ту любовь, что в жизни не гасла, не скудела, в бессмертие нести. Ах, если бы дороге тянуться без предела, а нам — идти, идти!»[9] — написал он это стихотворение, и сам Аветик Исаакян его поцеловал в лоб. Стихи переложили на музыку и стали петь...

И первое, что в дни войны написал Гурген Борян, корреспондент газеты «Боец РККА», тоже были стихи: «...Отважный воин, павший в грозный час за край родимый, здесь в гробу лежит. Из гроба этого не смерть на нас, а вечное бессмертие глядит»[10].

Борян был трудолюбив, неиссякаем в делах. Из Тамани, из Керчи он ежедневно слал корреспонденции о фронтовых буднях. Возвращаясь в редакцию, тут же садился за новую статью. И снова — стихи (уже к концу 1941 года вышел его сборник о войне — «Клятва бойца»). И письма, почти ежедневно — жене, отцу, друзьям. Однажды в минуту откровенности он сказал мне:

— Знаешь, почему еще я люблю писать письма?.. Вот пишу, и такие наплывают чувства, что не могу выразить их в письме, и тогда письмо отправлю и пробую выразить в стихах...

Как-то ночью мы возвращались с фронта в редакцию. Поезд шел медленно, почему-то подолгу стоял на затемненных, безлюдных, объятых тишиной станциях. Да и когда трогался, то казалось, нехотя крутил колесами. Потому что нам хотелось двигаться быстрее.

Проплывали мимо нас, не спавших, силуэты домов, деревья, очертания гор вдали. А небо было усыпано крупными сияющими звездами — вот уж кому нипочем светомаскировка!

Гурген все глядел и глядел в окно. Я же забрался на верхнюю полку и заснул. Но на остановке проснулся — с грохотом промчался встречный поезд. Открыл глаза. Гургена не было. Долго не было. Поезд уже подходил к следующей станции, а его нет. Я слез с полки, прошел, нет, скорее, пробрался через весь темный вагон, — конечно, битком набитый военными и невоенными, — обшарил взглядом все сиденья и полки, в каждом отделении тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить людей, повторял: «Гурген, Гурген...» Тщетно. Оставалось справиться у проводника. Заглянул к нему и вижу: за откидным столиком, при робко мерцающем синем свете фонаря, сидит Гурген рядом с тихо похрапывающим проводником, который тут же пробудился, схватил фонарь и, не говоря ни слова, выскочил в тамбур.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Сейчас вернется фонарь — узнаешь, — ответил он с какой-то гордой интонацией в голосе и пошелестел бумагой.

Когда поезд тронулся и «фонарь вернулся», Гурген прочитал по-армянски строфу, которую только что сочинил: «Много припомнил я звездных ночей, но никогда еще так не сияла звездная россыпь мильоном лучей, столько их на небе и не бывало!..»

Осенние дни 1942 года были тяжкими для Владикавказа. Враг наступал мощными силами. Тридцать первого октября фашистские танки прорвали нашу оборону северо-западнее Владикавказа. А второго ноября захватили селение Гизель — вблизи города. Теперь на Владикавказ падали не только бомбы — его обстреливала и артиллерия. Пылали пожары, над городом стоял тяжелый дым, клубились тучи пыли; гибли дома, и под ними — гибли люди, мирные жители города. «Участь Владикавказа уже решена, и перед победоносной германской армией открывается прямая дорога в Тифлис...» — хвастливо писала в те дни гитлеровская военная газета «Панцер форан!»[11], которая, как вскоре выяснилось, не оправдала своего названия: клейстовские танки, из тех, что остались неподбитыми, возглавили... отступление.

...Когда я помогал телеграфисту расшифровывать свою наспех написанную корреспонденцию, меня окликнул дежурный по узлу связи:

— Товарищ политрук, вас тут какой-то корреспондент спрашивает.

Я поднялся из аппаратной, разместившейся в глубоком подвале старинного дома. У подъезда в мокрой плащ-палатке поверх шинели (в те дни не переставая моросил холодный осенний дождь), с вещевым мешком за спиной стоял Гурген Борян.

— Какими судьбами?

— Только вчера добрался. На перевале повалил густой снег, долго расчищали... Побывал уже под Малгобеком, поговорил с бойцами. Трудно им. Но стоят крепко. Одним словом, материал собрал. Теперь надо отписываться. — Помолчал и снова: — Но вот стихи покоя не дают, на бумагу просятся. — Он раскрыл вещмешок и вытащил оттуда два больших желтых персика. — Ереванские, ешь. И возьми-ка лаваш попробуй. Из темной муки, правда, но лаваш...

В назойливо моросящий дождь мы шли по пустынным, уже темнеющим улицам Владикавказа. Лишь несколько минут назад прекратился очередной артобстрел. У разрушенной стены женщина в черном и паренек лет четырнадцати молча разгребали кирпичи, вытаскивая из-под них домашний скарб.

— Давай поможем, — сказал Гурген.

Принялись за работу.

— Не беспокойтесь, сыночки. Спасибо! Мы сами. У вас свои дела есть, — сказала женщина.

Гурген вытянул из-под груды кирпича большое, сшитое из разноцветных лоскутков одеяло, отряхнул его от битой штукатурки и передал хозяйке.

— Где же вы будете ночевать? — спросил он при этом.

— Не беспокойся, сыночек. Добрые соседи есть. Пока их дом цел.

Мы пошли дальше. И вдруг оба одновременно остановились: на мостовой лежала рука. Оторванная по локоть женская рука в узком вязаном рукаве.

Огляделись вокруг. Прошли вперед. Снова вернулись. Прислушались. Нет, никто не стонет, не зовет на помощь. Было тихо. Мы переглянулись с Гургеном — ни он, ни я не знали, как в таких случаях поступать. Решили закопать руку. Тут же, недалеко, в безлюдном саду, у забора.

Несколько ночных часов провели в домике с выбитыми окнами и сорванной входной дверью, на окраине города, неподалеку от КП одной из частей, оборонявшей подступы к Владикавказу.

Домик пустовал. Как и многие жители города, хозяева, наверное, ушли в горы. Мы расположились на широкой тахте под пестрым домотканым ковром. Комната была низкая; с деревянного потолка свисала люстра, удивлявшая предусмотрительно вделанной в нее керосиновой лампой. Люстра то и дело вздрагивала и покачивалась от взрывных волн. В углу комнаты стояла бамбуковая этажерка, на ней — школьные учебники и клубок шерстяных ниток, из которого торчали две стальные спицы.

— А может быть, жива та женщина? — сказал Гурген.

— Может быть, — ответил я.

— Хорошо, что она никогда не узнает, где захоронена ее рука...

Неожиданно утих артиллерийский гул. В небо взлетела осветительная ракета и на мгновение вырвала из темноты вершины гор. То ли горы, мелькнувшие вдали, навеяли воспоминания, то ли он хотел уйти от скорбных мыслей, но Гурген запел. Голос у него был небольшой, но приятный. Пел он «Горы высокие» — из оперы «Ануш». Жестом попросил поддержать его. Я молчал. Голоса у меня сроду не было. Слух был, а вот с голосом не получилось.

Спев «Горы высокие», Гурген поддел меня:

— Эх ты, такой песни не знаешь!

Мое самолюбие было ущемлено, и я сказал Гургену, что он-то, наверное, и понятия не имел об этой песне, когда мы, ученики 82‑й тбилисской трудовой армянской школы, разучивали оперу «Ануш» под руководством — как он думает, кого? — самого автора, тогда еще мало известного композитора, — Армена Тиграняна, который в ту пору преподавал нам пение.

— И ты там пел?.. Тогда жаль мне Тиграняна, — снова поддел Гурген.

Но не прошло и минуты:

— Не обижайся, это я в шутку.

Вздрогнула, закачалась люстра.

Опять загремела канонада и вернула нас к суровому бытию войны.

Между Гизелем и Владикавказом шло ожесточенное сражение. Немцы бросали в бой новые и новые силы — танки, авиацию, артиллерию, стремясь сломить сопротивление защитников города...

На другой день мы расстались с Гургеном. Но мне одному оставаться не пришлось. Прибыл ростовчанин Михаил Андриасов — тоже корреспондент нашей фронтовой газеты — очеркист и поэт, веселый, остроумный человек. Вместе и провели мы оставшиеся дни тяжелой обороны Владикавказа. А потом...

7 ноября 1942 года, в день 25‑летия Октября, началось то, что все ждали с нетерпением, — исподволь, упорно готовящееся наступление наших войск. Началась гизельская операция, решившая судьбу осажденного города. Танки Клейста поползли назад со все большей скоростью. 19 ноября Советское Информбюро сообщило о разгроме немецко-фашистских войск в районе Владикавказа (Орджоникидзе).

Первыми в Гизель ворвались бойцы гвардейской бригады полковника Даниеляна. В тот же день мы встретились с ним в Гизеле, а вечером передали в редакцию корреспонденцию «Защитники Владикавказа». Ее напечатали 21 ноября. В том же номере, на первой странице, было опубликовано стихотворение Гургена Боряна «Герою».

Защитники Владикавказа пошли в новое наступление, очищая от врага предгорья Кавказа...

Сразу после войны Гурген Борян напишет первую свою пьесу «На высотах» — о героях битвы за Кавказ. Потом — «На мосту» и «Под одной крышей». Он станет драматургом. Останется поэтом. И до конца жизни, которая оборвалась на полпути, — деятельным, активным человеком. Добрым и чистым.

5

Итак, в начале 1943 года в «Боец РККА» прибыл майор административной службы Ираклий Андроников. Был он уже обстрелянный, бывалый офицер-фронтовик. А в сорок втором провел две недели в тылу у врага, на Смоленщине, где действовали партизанские отряды знаменитого Бати — Никифора Захаровича Коляды. Очерки Андроникова были одними из первых о советских партизанах, и читали их с огромным интересом. Он служил в газете Калининского фронта, в войсках которого познакомился с генералом Чанчибадзе. Встреча эта породила целый цикл «устных рассказов», которые Андроников читал фронтовикам. И первый материал Ираклия Андроникова, напечатанный в «Бойце РККА», назывался «Как бить вражеские танки. Беседа генерала Чанчибадзе с бойцами пополнения».

Помнится, в тот день газета переходила из рук в руки: «Читали? Читали о Чанчибадзе?» Но еще больше восторгались люди, когда им доводилось слышать рассказы самого Андроникова. А нам, офицерам редакции, в этом смысле везло больше других. В свободные минуты собирались в комнатке, где сидел Андроников. Просить он себя не заставлял. Он рассказывал, часто импровизировал, и мы слышали незнакомые и знакомые голоса, иногда даже свои собственные. Каскад остроумия! А закончив, этот уникального дарования человек, все с той же доброй улыбкой, которой он, как бы со стороны поощрял себя-рассказчика, нарочито густо басил своим великолепным голосом:

— Ну, хватит, хватит. Работать надо.

В том, 1943 году Андроникову не повезло.

По заданию нового редактора газеты, подполковника Ивана Михайловича Лаврухина, Андроников написал очерк «Генерал Таварткиладзе» — об участнике Сталинградской битвы, ставшем прототипом одного из героев романа Рачия Кочара «Дети болышого дома». Перед публикацией редактор попросил командующего фронтом генерала армии Ивана Владимировича Тюленева прочитать этот очерк. Тот прочитал и одобрил. Вечером, когда версталась газета, Андроникову сказали, что очерк надо сократить. Андроников не хотел, но — газета не резиновая — сократил. На второй день командующий проводил совещание с офицерами, держа перед собой свежий номер фронтовой газеты. Он похвалил очерк и хотел было прочитать какой-то отрывок. Быстро пробежав страницу, не нашел его. Хотел прочитать другой отрывок — тоже не нашел.

— Что за чертовщина! — сказал он сердито и отложил газету в сторону.

После совещания Тюленев вызвал редактора:

— Какую это статью вы мне подсунули? Даете читать одно, а печатаете другое.

— Нет, товарищ командующий, это та же статья, только немного сокращенная.

— Почему сократили? Кто сократил?

— Сам автор.

— По своей воле?

— Нет, ему предложили...

— Раз он такой малодушный и не умеет отстаивать свое, наложите на него взыскание. Да покрепче...

Работал Андроников неутомимо. Корреспондентом ездил и ездил в воинские части. Там же выступал рассказчиком. В редакцию стали поступать заявки на корреспондента Андроникова. Один из его вечеров открыл Петр Андреевич Павленко.

— Перед вами выступит сейчас Ираклий Андроников, — сказал он. — Кто такой Андроников? Писатель. Но какой он писатель, когда больше говорит, чем пишет? Ученый. Но какой он ученый, когда выступает в газете, а не в ученых сборниках, да еще не с научными статьями? Артист. Но какой он артист, если не выступает в театре? Сейчас Андроников начнет рассказывать, и вы будете умирать от хохота, узнаете в лицо людей, которых никогда в жизни, наверное, не видели. Вот все это вместе взятое и называется: Ираклий Андроников.

Наступил день 25‑летия «Бойца РККА». Военный совет фронта устроил прием в честь этой даты. Андроникова попросили выступить. Он прочитал рассказ о генерале Чанчибадзе, затем об Ал. Толстом, о Качалове... Успех был огромный. Когда смолкли аплодисменты, заговорил Тюленев:

— Есть слово «заметить», есть «наметить», есть «разметить» — так, кажется, говорят, когда гонорар проставляют в газете, верно, товарищ редактор? А еще есть слово «отметить». Вот мы и решили на Военном совете отметить товарища Андроникова и наградить его орденом Красной Звезды...

В 1944 году Андроников приехал в Москву и в тот же день встретился с Павленко.

— Вы всю жизнь опаздываете на один день, — сказал ему Павленко. — Вчера у писателей выступал маршал артиллерии Воронов. Если бы вы были здесь вчера, вас уже назначили бы главным писателем артиллерии. Но ничего, ничего, завтра я буду у Воронова и возьму вас с собой.

На следующий день они действительно поехали к маршалу артиллерии. Входя в кабинет, Павленко сказал:

— Здравствуйте, Николай Николаевич! Я не один к вам, а с моим товарищем, из Закавказья — Ираклием Андрониковым.

— Слышал, слышал, — сказал маршал артиллерии.

— Если вы возьмете его в артиллерию, он все сделает. И обобщит опыт артиллеристов, и о героизме напишет, и историю артиллерии создаст.

— Я бы взял его, Петр Андреевич, но если он такой разносторонний человек, вряд ли его ко мне отпустят.

— Отпустят, отпустят, Николай Николаевич, он там все равно ничего не делает. Скучает. Фронт перестал действовать...

И еще об Ираклии Андроникове. Но для этого нужно вернуться к началу войны.

22 июня 1941 года «Правда» опубликовала большую статью «Бородино» Лермонтова». Это была единственная на военную тему статья в тот день во всей центральной печати. В ней сопоставлялось содержание стихотворения «Бородино» с фактическими деталями исторической битвы, рассказывалось о патриотическом подъеме, охватившем русскую армию, о мужестве русских артиллеристов.

Утром Андроникову — автору статьи позвонили (поздравили!) С. Маршак, В. Шкловский, К. Федин. А в 12 часов 15 минут радио передало сообщение о начале войны...

— Признаться, я тогда подумал, что уже больше никто не прочитает моей статьи, — сказал недавно Андроников.

«Ребята! не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой...» Как близка эта лермонтовская строчка к призыву генерала Д. С. Дохтурова к армии, когда, после ранения Багратиона, он получил приказ Кутузова принять на себя командование левым флангом: «За нами Москва, умирать всем, но ни шагу назад!» Как же прозвучали эти слова Лермонтова и Дохтурова в тот тяжелый день, в тот первый день войны!

А пять месяцев спустя политрук Клочков-Диев, один из двадцати восьми героев-панфиловцев, бросил своим воинам клич: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва».

Разве не символическую статью «Бородино» Лермонтова» написал Ираклий Андроников?

Вот что напомнили мне беглые записи в том фронтовом блокноте.

ОДНОПОЛЧАНИН

Живет мой фронтовой друг Эммануил Фейгин в Тбилиси, и все же видимся мы довольно часто. Вот и недавно встретились в Москве. И по какому-то поводу зашла речь о далеких днях войны.

— А помнишь нашу поездку под Новороссийск? — спросил я.

— Постой, когда это было?

— В феврале сорок третьего.

— Ну да, в феврале. Конечно, помню. Тогда у тебя родилась дочь, и ты пробрался в роддом, чтобы повидать ее. Поезд отошел, тебя все не было. Я встревожился, что попадешь под трибунал, а ты нагнал поезд, кажется, на дрезине.

— У дочери теперь своя дочь. И сын.

— А помнишь?..

И вдруг осечка.

— Не помню, никак не могу вспомнить.

— Послушай, а у тебя сохранился тот февральский блокнот?..

Снова просматриваю короткие, иногда в одно слово, порядком поблекшие записи...

Утром первого февраля 1943 года редактор фронтовой газеты «Боец РККА» сказал нам своим мягким говорком:

— Вот что, хлопцы, — отправляйтесь-ка сегодня в Черноморскую группу войск. В штаб можете не заезжать. Прямо под Новороссийск. Ясно?

Поездом из Тбилиси мы доехали до Сухуми, а оттуда на полуторке — мимо некогда веселых приморских курортов, теперь малолюдных, притихших, по ночам затемненных. Из Сочи вышли на рейдовом катере. Недалеко от Туапсе из облака вынырнул вражеский самолет-торпедоносец и сбросил торпеду. Катер сманеврировал, и торпеда прошла мимо. Для команды это было обыденным, для нас довольно невеселым испытанием.

Зашли в Туапсе и после короткой стоянки поторопились к Геленджику, где уже не раз приходилось бывать. Отсюда завтра, в ночь с 3 на 4 февраля, высадится морской десант и начнется героическая эпопея Малой земли, о чем мы с Фейгиным тогда еще не знали.

Не знали, но такова уж привычка военных газетчиков: есть возможность — поговори с бойцами, узнай, кто они, откуда родом, где сейчас их близкие? Как воевали вчера, сегодня?.. Вот мы и заполняли — тут же на пристани, примостившись то у ящиков с боеприпасами, то присев у портовой стенки, — свои блокноты. Благо, было с кем поговорить: и морских пехотинцев, и сухопутных бойцов оказалось в тот день в Геленджике непривычно много. Фейгин даже встретил одного знакомого — и долго с ним беседовал...

Позже, когда мы добрались до Кабардинки, Эммануил прочитал мне запись своего разговора с командиром взвода старшим сержантом Чебанюком. Рассказ воина мне показался страшно интересным, и я сказал:

— А что, если подправить, переписать и сегодня же отослать в редакцию?

— Рано, — возразил Фейгин, — назревают важные события, и Чебанюк наверняка будет в боях. — И, задумавшись, как бы про себя, добавил: — И характер у него огневой, и судьба огневая. Он всегда в самом пекле. Будь моя воля, я бы его фамилию так писал: Чебанюк-неопалимый.

Сказать по правде, мне не терпелось как можно скорее снабдить редакцию «гвоздевым» материалом, но Фейгин устоял против такого журналистского соблазна.

— Рано, — повторил он. — Подождем.

И вот снова, как четыре месяца назад, — девятый километр от Новороссийска. Сюда нас и посылал редактор.

Среди развалин старого здания расположилась артбатарея. Встретили мы здесь военного корреспондента «Известий» Алексея Степанова.

— Что, уже и на фронте не разминуться корреспондентам? — сказал он с улыбкой. — Но договоримся, братцы: здесь моя епархия, и дайте мне первому поговорить с народом.

— А мы уже поговорили, — ответил Фейгин. — Во сколько записали, — и вытащил из кармана пухлый блокнот.

Только мы покинули разбитое здание, как началась бомбежка и артобстрел. Залегли. Низко пролетел немецкий самолет и обстрелял из пулемета. Пули попали в лежавшую рядом мертвую лошадь. Снова, еще ниже, пролетел самолет. У Фейгина был автомат, и он дал очередь по нему. Стрелял, как он потом сказал, «для самоуспокоения» — просто так, без дела лежать невозможно. И очень сожалел, что нет при нем карабина — вместе с наганом он сдал его в госпитале, откуда только недавно выписался.

— Из карабина можно попасть, — сказал он. Сказал так, что я понял: очень ему нужно попасть. Душа горит.

Мы придвинулись поближе к лошади. Мертвым своим телом она прикрыла нас, живых.

Когда утих артобстрел и угомонилась авиация, мы выбрались из своего «укрытия». Фейгин признательно и прощально притронулся рукой к голове павшего коня.

Надвинулись сумерки, все гуще и гуще заволакивая землю. С моря дул колючий ветер, подсекая тонкие струйки моросящего дождя. Быстро стемнело. Мы шли в черноте сырого холодного вечера по расковырянной снарядами дороге, еще не зная, где проведем ночь.

— А я, — заговорил Эммануил, — все о Чебанюке думаю. Романтик он все-таки. «Вы, говорит, литераторы, должны писать для нас возвышенно». То есть как возвышенно? — спрашиваю. «Да очень просто, — отвечает, — так, чтобы бойцы полюбили свой военный труд. Полюбили побеждать».

Я заметил, что романтика, наверное, помогает переносить суровую суть войны.

— Все, что делаешь, надо любить. А иначе не пойдет дело, — сказал Эммануил.

Ночью раздался мощный орудийный грохот. Мрачное февральское небо над Цемесской бухтой заалело сполохами, его прочертили огненные стрелы «катюш». Наша артиллерия с земли и с моря ожесточенно била по западному берегу бухты...

Утром мы узнали, что на окраине Новороссийска, у рабочего поселка Станичка, высадился десант.

— Где-то там наш Чебанюк, — сказал Фейгин...

23 февраля — в день именин Красной Армии — во фронтовой газете «Боец РККА» вместе с нашими корреспонденциями (очерк Фейгина назывался «Звезды Черноморья») был опубликован рассказ уроженца Новороссийска командира взвода старшего сержанта Чебанюка под заголовком «Мы научились бить немцев». Это был суровый рассказ о трудных дорогах войны, о том, как шаг за шагом шел советский солдат к воинской зрелости, как он мужал, как крепла его воля: «Мы научились любить победу, и не только ту окончательную победу, которая будет через месяцы, а ту, которая будет через час, через минуту, когда ты врываешься во вражеский дзот или дом, занятый фашистами, и колешь их штыком, бьешь прикладом, душишь руками. Да, мы научились любить победу, почувствовали ее вкус и, что самое главное, мы научились добывать победу». В конце было сказано, что глубокой ночью взвод Чебанюка высадился с катера на берег, пробился в пригород Новороссийска...

Не раз еще мы с Фейгиным оказывались вместе на фронте, и всегда я чувствовал заботливую руку друга, его ненавязчивое, корректное покровительство. И хотя разница в возрасте у нас небольшая, я относился к нему как к старшему, более искушенному в жизни. Тем более в литературе. Войну он начал уже писателем. За плечами были четыре изданных книги... Позади — Перекоп, Севастополь, Керчь, Кубань... «Бывалый парень», — сказали мне друзья, знакомя с Эммануилом Фейгиным ранней осенью 1942 года, когда он служил еще в газете Черноморской группы войск «Вперед, к победе!». Никогда не забуду, как участлив он был, узнав, что меня ранило, как снаряжал, когда я уезжал в тыл полечиться. Уже в пути я обнаружил, что в сухом пайке, который он вручил мне, когда я взобрался в кузов машины, — и печенье, и табак, и даже копченая рыбешка. Где он раздобыл эти «деликатесы» — одному богу известно.

В конце сорок третьего нас разлучили кадровики. Меня перевели в другую газету, а он остался в «Бойце». Встретились мы лишь после войны — в Иране, куда меня снова забросила тогда судьба газетчика.

Было это в Казвине — плоскокрышем, знойном городе, в ста сорока километрах от Тегерана. Приехал Фейгин неожиданно и удивительно вовремя, потому что в тот день я собрался в далекую поездку. Когда улеглись наши обоюдовосторженные восклицания, он вынул из полевой сумки и подарил мне свою новую повесть «Девушка из легенды».

— Когда ты успел? — спросил я.

— Хотелось, не мог не написать.

Мы собрались идти обедать. Эммануил спросил, не найдется ли у меня чего-нибудь поесть. Заметив мое недоумение, добавил:

— Сейчас узнаешь.

У лестницы его поджидал пес. Рыжий, лохматый, хилый, он, высунув язык, прерывисто дышал.

— Жарко бедняге, — сказал Эммануил и дал ему ломоть хлеба.

— Где ты эту дворнягу нашел? — спросил я.

— С утра ходит за мной. Бездомная. Тут много бездомных собак.

Позже я узнал, что все три недели пребывания Фейгина в Казвине собака неотступно следовала за ним. Он ее кормил, даже купал в арыке. А когда выехал в Тебриз и через три дня вернулся, пес поджидал его у дома.

Вечером я отправился в восточную иранскую провинцию Хорасан.

Война не дошла до Ирана, хотя немцы изо всех сил пытались сокрушить Кавказ, затем устремиться в Иран, в Индию... Кавказ выстоял и победил. Иран продолжал мирную жизнь — по его территории пролегала лишь трасса военных перевозок. Ну, а здесь, в Хорасане, вдали от тех дорог, по которым с юга на север шли грузы, даже в войну не ощущалась война. В 46‑м и подавно. А в тихом, несуетливом городке Нишапуре, что по дороге из Тегерана в столицу Хорасана — многолюдный, бойкий Мешхед, средоточие паломников, — время, казалось, вообще застыло, остановилось.

Это чувство особенно сильно овладело мною, когда я пришел к холмику, благоухающему розами. Такой была тогда могила Омара Хайяма. Теперь в Нишапуре возвели великолепный мемориал и прах поэта покоится под камнем. Но холмик, покрытый розами, казался мне самым подходящим, самым естественным надгробием тому, кто лежал под ним. Самым подходящим, самым простым и великим.

Меня, когда умру, вы соком роз омойте...

Кругом стояла непроницаемая тишина, с неба, отполированного до синевы, нещадно палило солнце. А розы сияли свежестью, бессмертием красоты, как рубаи Хайяма о нежности и страсти, любви и грезах, о тайнах мироздания и свободе разума.

Стихи шли из глубины времени, не увядая и не теряя силы, напротив, обретая ее, потому что, простые и мудрые, они покоряли разум и душу все новых и новых поколений, призывая их к справедливости, к добру.

Когда б я властен был над этим небом злым,

Я б сокрушил его и заменил другим,

Чтоб не было преград стремленьям благородным

И человек мог жить, тоскою не томим.

Может быть, никогда раньше так пронзительно не звучали во мне эти строки, как в тот жаркий день в Нишапуре у могилы их творца.

Нет, не застыло здесь время! Тишина, прочно властвовавшая вокруг, словно наркоз, притупляла его ощущение. Жила, звучала в эти мгновения лишь поэзия Хайяма. Это она вобрала, вместила в себя время: и те восемьдесят с лишним лет, которые прожил ее творец на свете, и те восемь с лишним столетий, в которых живет его дух и его дар. И будет жить всегда.

Потом мы с водителем отправились перекусить в придорожную чайхану с рекламным названием «Омар Хайям». С потолка гирляндами свисали едко-желтые бумажные ленточки, усеянные черными точками мух, с неровного глиняного пола пахло испаряющейся водой. У входа висел потемневший от времени, но аккуратно обтянутый по краям синим бархатом, картонный портрет мудрого и печального старца в чалме.

Посетителей было мало. Трое молодых мужчин сидели за столиком, еще трое пожилых, поджав под себя ноги, — на ковре. Из маленьких стаканчиков они медленно пили чай с сахаром вприкуску и вели тихую беседу. Один уселся в сторонке и, облокотившись на цветастую подушку, тянул кальян, наблюдая, как при очередной затяжке булькает в стеклянной трубке вода.

Еще один посетитель находился в чайхане — худущий, с землистым лицом и в рваной одежде. Возраст его определить было трудно. Он стоял у входа и неотрывно, завистливо глядел на человека, курившего кальян. Потом приблизился к хозяину, разливавшему чай, но не успел проговорить ни слова: тот вышел из-за стойки, взял его за ворот куртки, подвел к портрету старца, заставил поклониться портрету и, что-то сказав, выдворил за дверь.

Лишь позже я, кажется, догадался, что мог сказать хозяин этому человеку с землистым лицом. Он мог повторить слова из рубаи Хайяма, придав им свой смысл: «Прошу сейчас, наличными... В кредит не верю!» Может быть, для подобных случаев и висел здесь портрет знаменитого поэта и ученого?

Когда мы вышли из чайханы, человек с землистым лицом, поджидавший нас у машины, умоляюще сказал водителю:

— Разреши помою, арбаб[12]. У меня тут ведро. Я быстро.

Водитель дал ему несколько риалов[13]. Человек вознес руки к небу, прошептал слова благодарности, потом низко поклонился, разжал ладонь и подсчитал монеты.

Мы поехали в Мешхед по пыльной, плохо утрамбованной дороге...

Возвратясь из Хорасана, я застал Эммануила играющим с собакой. Она заметно окрепла, была уже, как говорится, в теле. Приободрился, повеселел пес; видно, лучше ему стало жить на белом свете.

— Теперь он у меня Принц, — сказал Эммануил.

— А не рискованно ли это для здешней монархии? — спросил я.

— Во всяком случае, песик нисколько не возражает и охотно откликается, когда его так величают, — ответил Эммануил и обратился к песику: — Ну, теперь забирай, дружок, свою игрушку и отправляйся на место.

Принц почему-то тявкнул, зажал в зубах какую-то деревяшку и, вертя хвостом, удалился.

Я поделился с Эммануилом горсточкой земли, взятой с могилы Омара Хайяма, и в подробностях рассказал о том, что повидал в Мешхеде, Нишапуре и в придорожной чайхане.

— Надо и мне побывать в тех местах, — сказал он. — А о курильщиках опиума, об этой трагедии людей, я задумал рассказ написать.

Прошло несколько месяцев, и, когда я приехал в Тбилиси, в газете «Ленинское знамя» (так стала называться с ноября 1945 года газета «Боец РККА») прочитал рассказ «Отравители». Позже Фейгин переработал, расширил рассказ, и он вошел в трехтомное собрание его сочинений, изданное в 1974—1979 годах.

Недавно я перечитывал этот трехтомник, придерживаясь хронологии помещенных в нем произведений (хотя в книгах хронология не соблюдена), и от рассказа к рассказу, от повести к повести передо мною раскрывалась биография автора — не только творческая, но человеческая. Детство в степном городке Джанкое, учеба на слесаря, работа в МТС и семеноводческом совхозе в предвоенные годы. Война, по дорогам которой проходит он военным корреспондентом... А в послевоенные годы все виденное, пережитое, осмысленное ложится на страницы рассказов, повестей, романов. С каждой вещью зреет его писательское мастерство.

Когда читаешь Фейгина, обнаруживаешь удивительное сходство того, что написано им, с тем, как он ведет себя в жизни, как относится к людям — к тем, кого любит и кого не приемлет. Видишь его благородство и доброту. И непримиримость к злу, к пошлости. И все написанное согрето внутренним огнем. «Хотелось, не мог не написать», — вспомнилась его фраза. Пожалуй, можно не колеблясь сказать, что нет различия между Фейгиным-человеком и Фейгиным-писателем. Он и пишет, как разговаривает в жизни, — без нравоучений, но заинтересованно; без позы, но убедительно; просто, но не простецки. Без красивостей, но ярко он может дать картину, пейзаж. Прочтите одну из последних его повестей — «Тбилиси, предвечернее небо», и вы, наверное, согласитесь со мной, потому что почувствуете тбилисский колорит, его краски, его запахи, его воздух. А когда прочитаете роман «Совершеннолетие» или повести «Обида Егора Грачева» и «Бульдоги Лапшина», увидите, как Фейгин, трогательно любящий «братьев наших меньших», переносит эту любовь на «персонажей» своих произведений — «пегого кареглазого жеребенка», незабываемо мелькнувшего в самом конце романа; «обыкновенную рабочую лошадь» по прозвищу Чемберлен; на собачонку Принца «с веселыми озорными глазами»... Да, Принца, как он нарек бездомную дворнягу, встретившуюся ему в иранском городе Казвине, а потом дал эту же кличку щенку из повести о Егоре Грачеве.

Собачка и лошадь «помогают» Фейгину вылепить образ Егора Грачева и на своеобразном жизненном материале поставить в повести важные моральные проблемы — ответственности и долга. Об этом же — об ответственности, долге и совести — написал Фейгин и свое лучшее, пока лучшее, как мне кажется, произведение — роман «Синее на желтом». Один из наших литературных критиков заметил, что роман этот написан «сильным и честным пером». Я хочу добавить: и смелым. Более того: дерзким.

Хорошо, когда, читая писателя, знаешь его лично. А еще лучше, когда замечаешь, что жизненные позиции этого писателя, его взгляды находятся в полном соответствии с созданными им образами, с тем, что он проповедует в своих книгах. Потому-то, наверное, от написанного Фейгиным веет искренностью — благородной и нужной людям. Потому-то со страниц его книг встает правда, а не правдоподобие. И хочется сказать, что многолетний писательский труд Эммануила Фейгина еще не рассмотрен нашей критикой в достаточной мере...

Но я забежал слишком вперед во времени.

В 1950 году случай свел нас уже в Ереване. На этот раз Эммануил подарил мне сборник своих рассказов, «Верность» — так хорошо и правильно назвал Фейгин эту свою послевоенную книгу. Он все еще служил в «Ленинском знамени» и приехал сюда с заданием, как он сказал, «заполучить» статью Аветика Исаакяна для воинов Закавказского округа.

— Как ты думаешь, напишет? — спросил он меня.

— Попросим.

Дверь нам открыла невестка поэта. За ней стоял Аветик Исаакян. В коричневом в полоску костюме, в каком ереванцы нередко встречали его на улицах.

— Пожалуйте, — сказал он, и его мудрое красивое лицо, освещенное улыбкой, его добрые глаза и то, что он сам вышел встретить нас, сразу же погасили заметное волнение Эммануила Фейгина, переступающего порог дома великого поэта. Да и мне, признаться, как-то передалось волнение друга, хотя я был уже знаком с варпетом[14].

Уселись за стол, и поэт спросил Фейгина, впервые ли он в Ереване, где воевал и не собирается ли сменить военную форму на гражданский костюм?

Фейгин ответил и тут же изложил свою просьбу.

— А я уже демобилизовал себя и занялся мирными делами, — снова улыбнувшись, ответил поэт.

— Вот мы и просим у вас статью о том, как беречь мир.

— Это я напишу. Война всегда страдание. Кто ее затевает — преступник. А то, что фашисты натворили в эту войну, — вдвойне преступление. — Помолчал, медленно расправил скатерть, которую накрыла невестка, и снова заговорил: — Если бы Адам дожил до наших дней, он, пожалуй, простил бы Каина, потому что преступление библейского злотворца показалось бы ему наивным по сравнению с тем, что совершили современные каины.

В устах поэта, который в трагические годы первой мировой войны вобрал в свое сердце «армянскую скорбь», а повидав мир, познал невзгоды человечества и в стихах своих поднял гневный голос против несправедливости и зла, — эти тихо сказанные афористичные слова прозвучали как страстное осуждение войны.

— Вы любите свою профессию? — спросил он Фейгина.

— Люблю. И живу военной темой.

— Понимаю, вы военный литератор, и ваш долг писать о войне и военных. Это — тема вашей жизни. Творчество и будни должны дополнять друг друга. Во всем. И в нравственном смысле особенно. Придет время, и угроза войны исчезнет. Военных не станет. А писатели останутся — литература ведь дело вечное. И тогда гармония творчества и будней будет решаться легче...

Мы ушли от поэта еще засветло. Стояла поздняя осень, и добрые в эту пору лучи ереванского солнца поблескивали сквозь редеющую листву платанов, тепло ложились на розовые, оранжевые, сиреневые камни домов.

— «Творчество и будни должны дополнять друг друга», — повторил мой спутник слова поэта. — Как здорово это сказано! И как верно!

II

УРОКИ ЖИЗНИ

Штрихи к портрету Мариэтты Шагинян и беседы с ней

I

Как-то один из друзей Мариэтты Сергеевны Шагинян шутливо сказал о ней: «Это уникальное существо, появившееся на свет при каком-то особом и необычном сочетании созвездий в небе».

Я человек довольно далекий от астрологии, но, когда встречаюсь и разговариваю с Мариэттой Сергеевной, читаю ее произведения, всегда вспоминаю эту фразу и, ей-богу, не вижу в ней ничего ненаучного...

Почти восемьдесят лет прошло с тех пор, как в печати появилось ее имя. В 1903 году газета «Черноморское побережье» опубликовала стихотворный фельетон Мариэтты Шагинян «Геленджикские мотивы». Будущей писательнице было тогда пятнадцать лет.

Почти восемьдесят... Ее имя читатель постоянно встречает на страницах газет и журналов, на обложках книг. Работает она без устали, даже когда болезнь на какое-то время приковывает к постели. «Единственное, что я умею, — это работать», — сказала она однажды. И то, что пишет Шагинян, никогда не проходит бесследно, не оставляет читателя равнодушным. Потому что творчеству она отдает максимум того, что может дать человек, — и разум, и чувства, и опыт, и труд. И еще потому, что творческий акт, в котором рождается истинное произведение художника, — «не просто воспроизведение наших жизненных наблюдений и чувств. Он даже и не только одна переплавка их из пережитого в написанное. Он прежде всего и главнее всего — преодоление личного материала жизни в нечто абсолютно надличное, общечеловеческое».

Это написала Мариэтта Шагинян во второй части своих воспоминаний «Человек и Время». И это ее художническое кредо. Оно воплощено в каждом ее произведении, в том числе и в законченной теперь книге «Человек и Время», которую не назовешь общепринятым словом «мемуары». Это не просто воспоминания, хотя перед читателем проходит большая, насыщенная бурными событиями жизнь автора. Это и не регенерация прожитого и пережитого, потому что сквозь страницы новой книги проступают не только время, эпоха и осмысленный сегодняшним днем взгляд на прошлое, но и мысли о проблемах современности и выверенный всем жизненным опытом проницательный взгляд в будущее. Словом, связь трех времен, их единое, динамичное сопряжение, что делает книгу особенно значительной.

Видеть только прошлое — значит упустить настоящее или, по крайней мере, отстать от него; жить только настоящим чревато опасностью оказаться в плену самоудовлетворения, конъюнктуры, минутных забот; ну, а устремляться только в будущее, отрываясь от настоящего, может обернуться беспочвенной утопией. Истинный художник сопрягает (должен сопрягать!) все три времени. Так делает (должен делать!) и истинный коммунист. Книгу «Человек и Время» я даже назвал бы злободневной, поскольку читатель находит в ней ответы на волнующие вопросы сегодняшнего дня и вместе с писателем размышляет о дне завтрашнем.

II

Людная московская улица. Мариэтта Сергеевна пробирается сквозь толпу, всматривается в дома: «Где же он, тот дом, в бывшем Салтыковском переулке?» Останавливается. Кажется, здесь был дом Лапина, где 21 марта 1888 года родилась она, в семье доктора медицины, приват-доцента Московского университета Сергея Давыдовича Шагинянца.

«Первые детские впечатления связаны у меня с этой частью Москвы, а позднее с Садовой-Каретной. Помню очень хорошо рассказы о Ходынке, когда мимо нас с Ходынского поля везли на телегах трупы задавленных во время коронации Николая II...»

Ей было тринадцать лет, когда умер отец, оставив без всяких средств жену Пепронэ Яковлевну и двух девочек — Мариэтту и Лину.

Вскоре пришлось зарабатывать на жизнь. Писала богатым «лентяям-лицеистам... всевозможные сочиненья не только на заданную тему, но и на заданные отметки: на тройку, четверку, тройку с минусом, чтобы правдоподобней было...»

А сама-то учится непрерывно и с максимальной нагрузкой — кончает классическую гимназию, историко-философский факультет Высших женских курсов в Москве, изучает языки, пишет магистерскую диссертацию... «Меня захватила та почти чувственная страсть к познанию, которая потом на всю жизнь была самой сильной из всех моих страстей».

Позже, вспоминая свои первые советские годы жизни, она напишет: «Красота и увлекательность теории была огнем, пожиравшим наши сердца в вузах, на рабфаках, в специальных школах... Изумительная, музыкальная прелесть второго тома «Капитала» Маркса поглощала меня вечерами, как никакое другое наслаждение от искусства. Диалектический материализм в «Обращении капитала» воспринимался как художественный, как фуги Баха...»

Знание Гегеля, приобретенное еще в дореволюционные годы, помогло ей затем глубоко овладеть марксистской диалектикой.

Вот эту высокую культуру мышления, большой багаж знаний, владение европейскими языками, нажитую еще в юности строгую дисциплину труда, а вместе с тем редкую пытливость ума в поисках правильного, наиболее человечного миросозерцания — все это привнесла Мариэтта Шагинян в свое литературное творчество.

Она — один из самых серьезных и глубоких наших писателей, чьи книги по своей философской проблематике принадлежат не только настоящему, но и будущему. Никогда из-под пера ее не вышло ничего трафаретного, ничего похожего на то, что уже кем-то, когда-то, где-то было написано. Философское мышление в сочетании с большим художественным талантом создали оригинальную особенность творчества Шагинян, которую отмечают почти все критики, о ней писавшие. Эту особенность можно сопоставить с особенностью литературного дара Герцена, у которого, по выражению Белинского, главная сила «в мысли, глубоко прочувствованной, вполне сознанной и развитой».

Но я забежал вперед. В 1909 году выходит первый сборник стихов «Первые встречи», в 1913 году второй сборник — «Orientalia». Затем она пишет рассказы и роман «Своя судьба», изданный уже после революции.

За несколько дней до объявления первой мировой войны Мариэтта Шагинян прошла пешком от Гейдельберга через Вормс, Франкфурт-на-Майне до Веймара и позже написала книгу «Путешествие в Веймар».

Как и всем русскоподданным, застигнутым врасплох в Германии, это путешествие дорого обошлось Мариэтте Шагинян. Она была арестована, затем выслана в баден-баденский лагерь для интернированных. Но ей удалось перебраться в Швейцарию, а оттуда вернуться в Россию.

И здесь снова труд, снова творчество.

Всем ходом своей трудовой жизни, начатой в ранней молодости, она была подготовлена к безоговорочному принятию Октябрьской революции. А после революции она активный участник строительства нового, социалистического мира, новой культуры.

Она ездит по стране, публикует очерки — из Армении, Грузии, Азербайджана. И одновременно с очерками, требовавшими от автора максимальной отдачи времени и напряжения мысли, создает художественные произведения — «Перемена», «Приключение дамы из общества».

Все творчество Мариэтты Шагинян отмечено постоянным поиском, новаторскими открытиями.

Она автор первого советского приключенческого антифашистского романа «Месс-менд», выдержавшего много изданий и обошедшего страницы международной коммунистической печати.

Она автор одного из первых в советской литературе произведений о рабочем классе — романе «Гидроцентраль».

Идея этого романа тоже родилась в поездке. Своим замыслом она поделилась с И. И. Скворцовым-Степановым, тогдашним редактором «Известий», автором увлекательной книги об электрификации РСФСР. И, заручившись его поддержкой, отправилась в Армению, в Колагерань, где на реке Дзорагет начиналось строительство гидроэлектростанции.

Когда были построены первые бараки, Шагинян поселилась в комнатке, «сквозь стенные щели которой по ночам глядели звезды». Почти три года пробыла писательница на строительстве. «Гидроцентраль» писалась очень медленно, не быстрее, чем строилась реальная ГЭС, — рассказывает она. — И люди, вошедшие в роман, были обобщенным отражением живых, дорогих мне, ставших предельно узнанными, людей. В этой работе, которой я отдалась всей душой, — впервые в жизни, с величайшим творческим напряжением, пробивалась я, по мере отпущенных мне природой возможностей, к подлинно социалистическому реализму».

Пешком, на лошади, на машине, поездом пересекла писательница вдоль и поперек всю Армению — от зеленых лорийских нагорий к высоким берегам Воротана, где «скалы вокруг сдвигаются», а ущелье так глубоко, что «страшно взглянуть вниз... Срываясь, сыплются камешки из-под ваших ног, а там, внизу, едва слышно шумит древняя армянская речка...»

Мариэтта Шагинян обошла вокруг закинутого в заоблачную высь озера Севан, поднялась на самую высокую вершину четырехглавой горы Арагац, к свирепому «бутону земли», и заглянула в черную воронку некогда бушевавшего вулкана. Прошла и проехала вдоль и поперек эту страну и написала большую книгу «Путешествие по Советской Армении», за которую была удостоена Государственной премии[15].

Она создала целую серию исследовательских монографий: о Гёте, о Тарасе Шевченко (последнюю защитила как диссертацию и получила степень доктора филологических наук), о Низами, Ярославе Гашеке, Иване Крылове, Микаэле Налбандяне, Александре Ширванзаде, «Калевале»...

Романист, поэт, драматург, публицист, очеркист, философ, историк, исследователь литературы и искусства... Ее творчество так универсально и многожанрово, что можно, пожалуй, согласиться всерьез еще с одной шуткой знакомого литератора, сказавшего, что писать о Шагинян неимоверно трудно и так много от критика требуется, что единственный, кто мог бы по праву за это взяться, — сама Мариэтта Шагинян.

Но одно обстоятельство облегчает задачу: в том, что она пишет, есть четкая последовательность. И гармония. Если в дооктябрьский период ее творчество пронизывает тенденция — найти правду, по которой стоит строить жизнь, то после Октября она день за днем, год за годом неустанно изучает, анализирует и постигает приход новой эпохи в истории человечества и пытается раскрыть сущность этого нового мира не только в экономике и социологии, где ее новизну легче увидеть, но и в философии, этике и психологии. Сущность постоянно приумножаемого и еще не раскрытого потенциала будущей духовной культуры нового общества. Сущность новой культуры, еще не во всем своем безмерном богатстве видимой и предугадываемой, как для галилейских рыбаков не были видимы и предугадываемы Сикстинская мадонна, Девятая симфония Бетховена, «Феноменология духа» Гегеля и «Воскресение» Толстого.

А если говорить о главной ее теме, к которой она постоянно возвращается, то это — Ленин. Ленин как вождь величайшей в мире революции; Ленин как преобразователь человеческой культуры; Ленин как философ и этик; Ленин как учитель жизни.

III

Однажды Шагинян написала: «Моему поколенью выпало величайшее счастье наблюдать слово Ленина в его мгновенном превращении в дело. Я разумею его первые декреты в первые дни и месяцы революции, когда многие из нас, потрясенные до глубоких основ, не чувствовали устойчивой почвы под ногами. В этом смятении ясные, короткие, мудрые ленинские декреты, понятные всем и каждому, уверенные и внушающие уверенность, прорезывали нашу действительность, как молнии грозовое небо, — и все вокруг принимало четкие очертанья, укладывалось в новые формы бытия. Мне, страстно любившей логику и ясность, ненавидевшей путаницу и смуту, первой ступенью к познанию Ленина, первой любовью к Ленину стали эти декреты. Я читала их, как читают стихотворения. И это они привели меня к ленинской теме».

В 1923 году из Москвы в Петроград, где в то время жила Шагинян, пришло письмо от редактора «Красной нови» А. Воронского. В тот год вышли ее первые очерки и повесть «Перемена». «...Знаете, очень Ваши вещи нравятся тов. Ленину. Он как-то об этом говорил Сталину, а Сталин мне», — писал Воронский. «Этот дорогой сердцу отзыв Владимира Ильича светил мне всю жизнь», — скажет позже Мариэтта Шагинян.

К своей Лениниане писательница готовилась все советские годы, постигая жизнь, изучая великие процессы, происходящие в социалистическом обществе, освещенном идеями Ленина, исследуя духовный мир нового человека.

И многочисленные ее очерки и книги: «Гидроцентраль», «Путешествие по Советской Армении», «Урал в обороне»... — это подступы к четырехчастной Лениниане, своеобразные творческие заготовки, потому что через них складывалось понимание сути главной темы, глубокое осмысление ленинизма, претворяемого на практике. И уже непосредственными подступами явились очерки Шагинян о родителях Ленина, о Н. К. Крупской, об учителе Калашникове, о письмах Владимира Ильича к матери.

Чтобы написать первую, сравнительно небольшую по объему книгу «Семья Ульяновых»[16], Шагинян проводит свыше двух лет на Волге, разъезжая по городам, где жила семья Ульяновых и служил Илья Николаевич. Она работает в архивах, изучает документы, читает периодику той эпохи, опрашивает оставшихся в живых современников семьи Ульяновых. Она принимает участие и в общественно-культурной жизни волжских городов и сел: выступает перед рабочей молодежью, вяжет снопы на уборке урожая, выпускает на полевом стане колхозную стенгазету. Так она сочетает изучение фактов истории с постижением сегодняшнего дня. И это помогает ей острее почувствовать тему Ленина, глубоко понять процессы, происходящие в нашем обществе. Подобным образом создавались все книги шагиняновской Ленинианы.

IV

Мне довелось встретиться с Мариэттой Шагинян, когда она работала над второй книгой своей Ленинианы. Это было весной 1965 года, хотя побеседовать я собирался с ней еще осенью 1964-го. Она назначила мне день и час. И место: больница. В палате я застал ее за рукописью. Болезнь приковала Мариэтту Сергеевну... опять к столу.

Беседа не состоялась. У нее не оказалось времени — нужно было к точно установленному ею же сроку закончить большую статью.

И вот, чтобы снова повидаться с Мариэттой Сергеевной, я приехал в Ялту. Веселый, пестрый город выглядел на сей раз совсем «нетипично». И море, и светлые горы, и островерхие кипарисы — все было затянуто сумрачным туманом. По крышам домов и пустынным улицам неугомонно хлестал дождь. Я шел к Мариэтте Сергеевне с какой-то внутренней опаской — характер у нее, что скрывать, не ахти какой покладистый, да еще погода скверная, чего доброго...

— Вы приехали удивительно вовремя, — сказала она. — Вчера закончила очередную главу и объявила себе двухдневный отдых. Вот мы и поговорим.

Год назад я хотел побеседовать с Мариэттой Сергеевной о ее книге, посвященной чешскому композитору Иозефу Мысливечку. Но книга эта — «Воскрешение из мертвых» — уже вышла, и речь теперь может идти о новой ее работе — «Первая Всероссийская».

— В этом году, — сказала она, — мне посчастливилось работать без особых помех. Я зимовала в Ялте и за зиму успела написать около тринадцати печатных листов. Пишу с огромным подъемом, скажу больше — с великим счастьем и благодарностью судьбе за то, что в семьдесят семь лет могу еще творчески работать.

— Давно ли родился замысел вашей новой книги?

— Очень давно, после окончания «Семьи Ульяновых». Мне удалось установить по архивам Ульяновска, по отдельным воспоминаниям, что отец Ленина, Илья Николаевич Ульянов, в 1872 году по командировке Казанского учебного округа провел три недели в Москве, на Первой Всероссийской политехнической выставке. И эта выставка оказала большое влияние на его последующую педагогическую работу, особенно на методику проведенных им учительских съездов. Задумав рассказать в романе о поездке Ильи Николаевича на выставку, я невольно углубилась в изучение самой выставки, и это оказалось на редкость интересно и плодотворно.

— Помог ли вам кто-нибудь из семьи Ульяновых?

— Помогали советами и Дмитрий Ильич, и Мария Ильинична, но как подойти к моей задаче, научили меня два абзаца из письма-рецензии Надежды Константиновны Крупской на старую мою книгу «Семья Ульяновых». Надежда Константиновна писала, во-первых, что, пожалуй, самое правильное для показа семьи Ульяновых — это художественное воспроизведение исторического фона, исторического времени, в которое она, эта семья, жила; и, во-вторых, что нельзя изображать семидесятые годы как годы, когда революционное движение затихло: оно пошло иными путями, развивалось в иных формах. Эти два указания были для меня решающими в работе.

— Почему решающими?

— Я просто открыла для себя семидесятые годы. Это — время выступления русской молодежи на сцену истории, время хождения в народ, формирования «Земли и воли», а под конец этих годов — народовольчества. Сейчас мне кажется, что без знания этого периода, без конкретного знания, что такое «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля», просто нельзя понять высокую историческую необходимость возникновения ленинизма. У нас в старое время на Женских курсах Герье читались лекции по истории политических учений. При всем формализме и схематизме этих лекций они все же были очень полезны и нужны. Сейчас, несмотря на ярчайшую страницу русской истории, охватывающую последнее сорокалетие девятнадцатого века, страницу, подобия которой нет на Западе, молодежь почти совершенно не изучает и не знает ее. Классическая триада возникновения марксизма — немецкая философия, английская политическая экономия, французский социализм — совершенно не снимает необходимости знать, что предшествовало проникновению марксизма на русскую почву.

Явление — Ленин настолько органично, настолько исторически обусловлено всем ходом предыдущей истории русских общественных движений, что не знать их по-настоящему, во всей их живой наглядности — значит, повторяю, не понять всей необходимости и неизбежности появления ленинизма. И что за чистая, восторженная, самоотверженная молодежь была в те годы! Я писала о ней с великой любовью, радуясь, что могу воспроизвести хотя бы страничку из этой эпохи. И как замечательны антибакунинские выступления таких кружков молодежи, как лавристы и чайковцы! Разве выступления этой лучшей части молодежи семидесятых годов против популярного в то время Бакунина не подготовили почву для пропаганды марксизма в русских революционных кружках? Еще скажу: исторические факты не одноклеточны. В каждом факте, как в фокусе, сосредоточено бесконечное разнообразие вкладов прошлого и настоящего. Это как море, в которое вливаются реки с притоками, а притоки с речонками, а речонки с ручьишками, — и надо уметь выделять, прощупывать каждый ручеек, если хочешь многокрасочно воспроизвести всю картину целого. Какое богатство открывается тогда в понятии «исторический факт», «историческое событие»! Это я называю творческим воскрешением жизни в искусстве, да и в науке. И это очень трудный, очень ответственный путь, когда со всех сторон подстерегают опасности антидиалектических «одноклеточных» подходов и к истории, и к вашей работе. Только трудный «неодноклеточный» путь сделает гуманитарные науки никогда не оскудевающими и не схематичными. Знаю, что мои ответы вас все еще не удовлетворяют: нет в них подробностей о содержании и сюжете книги, но скоро вы сможете начать читать книгу, и это будет полней любого моего ответа на вопросы. Одно только скажу: главное правило при писании романа-хроники — ничего не выдумывать о ведущих линиях и персонажах романа. А там, где дается у меня воля воображению, это делается при одном условии: чтоб все воображаемое было в природе и логике вещей и не только могло, но и должно было случиться.

— Историко-биографический роман очень распространен и на Западе. Ему отдали дань Томас Манн, Цвейг, Фейхтвангер, Моруа. Кому из них вы отдаете предпочтение? Я имею в виду метод разработки исторической темы.

— Из названных вами имен мне как читателю, а не писателю близок и дорог лишь Томас Манн. А писательский метод мой совершенно отличен от их метода. Не забудьте, что у меня роман-хроника, не допускающий субъективизма в подаче истории. Что же касается историко-биографического романа вообще, то он, на мой взгляд, был в моде еще во времена Карлейля и почти двумя тысячелетиями раньше него — во времена Плутарха. Интерес к этому жанру возникает, если не ошибаюсь, чаще всего тогда, когда начинают пренебрегать самою историей как наукой и в ученых кругах гуманитарные науки отходят на задний план, не имеют своих крупных представителей. Тогда берут перо в свои руки писатели, чтоб в какой-то степени возместить пробел. Ведь потребность в чтении истории всегда громадна. Не для того трудятся и действуют тысячелетиями разум и руки человека, чтоб все это засыпано было песком забвения...

Я хотел было задать Мариэтте Сергеевне еще вопросы, но почувствовал, что надо кончать, — по интонации, с которой она произнесла последнюю фразу. Да и погода — точь-в-точь как это случается в репортажах — прояснилась. Пробилось солнце, рассеялся туман, и Мариэтта Сергеевна пошла показывать мне Ялту.

V

Передо мной фотокопия шестой странички московского еженедельника «Ремесленный голос» за 20 мая 1906 года, сделанная по моей просьбе в Ленинской библиотеке. На этой страничке опубликовано стихотворение «Песня рабочего». Внизу фамилия автора: Мариэтта Шагинян.

Далеко за горой собирается шум,

Собирается шум с необъятных сторон;

Ветер плачет, гудит и зловещ, и угрюм,

И угрозой степной отдает его стон.

К задрожавшей земле все кусты прилегли,

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!

Прочь с дороги скорей, это сила идет,

Эта сила не ждет, не щадит никогда,

Все сметает долой — и оковы и гнет,

Пробивает тропу для святого труда.

В рабстве выросший мир, нашей песне внемли!

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!

Нас держали в цепях, истязали века,

Заставляли страдать в непосильном труде,

Но восходит заря, и победа близка,

Наша сила растет и ликует везде!

Люди-братья, смелей, ждет свобода вдали!

Мы идем, мы идем, властелины земли,

Мы идем, и поем, и ликуем, —

Все пространство кругом мы своим молотком

Да лопатой своей завоюем!..

Когда я показал фотокопию Мариэтте Сергеевне, она сказала:

— Хорошо, что вы это отыскали. Стихотворение, конечно, примитивное. Оно юношеское, написанное почти подростком — мне тогда только-только исполнилось восемнадцать лет. Но интересно, что там у меня — молоток и лопата — рабоче-крестьянский символ. Чуть-чуть, правда, ошиблась: вместо серпа — лопата.

— И еще хороша пророческая строчка: «Мы идем, мы идем, властелины земли...» — заметил, я.

Мариэтта Сергеевна рассказала мне о том, как в ту пору она вместе со всей прогрессивной молодежью Москвы восторженно переживала революцию. Сестры Мариэтта и Лина, с разрешения тетки, у которой жили тогда, даже таскали старые тюфяки на баррикады, стихийно возникавшие в маленьких переулках поблизости от самой горячей точки революции — Пресни. Как-то, это было уже после баррикадных боев, она прочитала в «Ремесленном голосе» призыв издателя этой газеты Лобанова слать революционные материалы. У нее было несколько рассказов и стихов, написанных под влиянием происходящего. Их она и понесла в редакцию. Вскоре в газете появилась «Песня рабочего». Это ее сильно воодушевило, и она стала много писать в «Ремесленном голосе». Опубликовала «Забастовщиков сын», «Как я стал политическим», стихотворение «В подвале»...

Первая русская революция шла на убыль. Издания, сохранявшие еще горячее дыхание тех великих дней, одно за другим закрывались царской цензурой. Был закрыт и «Ремесленный голос». Но Лобанов, тогдашний председатель ремесленной управы, человек смелый, упрямый и инициативный, стал издавать газету под новым названием — «Трудовая речь». Мариэтта Шагинян принялась сотрудничать в ней. И тут ее постигла первая литературная «трагедия». В «Трудовой речи» был напечатан большой рассказ «Жена рабочего». Она им очень гордилась. Но когда развернула еще теплую, только что из типографии газету и начала читать свое детище, ей сделалось, как тогда выражались романисты о падающих в обморок девицах, «дурно». В глазах померкло. Весь рассказ был разрезан на части, а части перемешаны, кусочек конца оказался в начале, абзац из середины — в конце... Ничего нельзя было уже исправить. Она представила себе читателей, мучающихся над этим «тришкиным кафтаном». Ужас, пережитый тогда, был предшественником многих трагедий, какие случаются с писателями за долгую рабочую жизнь по вине наборщиков, выпускающих, корректоров, редакторов и просто из-за «несчастных случаев»...

Я вернулся к этому далекому времени потому, что и литературоведы, и биографы Мариэтты Шагинян обычно скудно сообщают о первых годах творчества писательницы. И еще потому, что 1906 год, точнее, 20 мая 1906 года, когда вышел № 17 «Ремесленного голоса» с «Песней рабочего», — очень важная веха в биографии Мариэтты Шагинян. С этой даты начинается ее непрерывная литературная деятельность. Правда, в биографии писательницы, о чем сказано выше, значится еще более ранняя дата — 1903 год, когда газета «Черноморское побережье» напечатала ее стихотворный фельетон «Геленджикские мотивы». Но это был эпизод. А начало именно непрерывной творческой биографии, непрерывной публикации ее произведений надо считать с мая 1906 года.

И с тех пор ни одного года, месяца, может быть, недели, дня — без дела, без труда. В автобиографии она написала: «Своеобразное рабочее ощущение профессионализма в противоположность вольной, «свободной профессии» — одно из главнейших свойств моей методики. Рабочий профессионализм заключает в себе представление о труде как о долге не только перед собой, но и перед обществом. Если ты профессионал, посвятивший себя определенному делу, твое время превращается в рабочее время, а рабочее время — в собственность общества».

VI

Итак, свой писательский труд Мариэтта Шагинян начала с рабочей темы, темы рабочего класса. И не оставляла ее никогда...

Октябрьскую революцию она пережила на Дону. Как только в Ростове был создан наробраз, она пошла туда предлагать свой труд. Сначала предложила «консерваторский курс по истории искусства рабочим клубам, пролеткультам...». Не понадобился. Затем, как человек интеллигентского склада, стала подавать всякие в ту пору неосуществимые предложения. Писала проекты и докладные записки. «Проекты подавались тщательно обработанные, с цитатами, с библиографией, с высокою эрудицией, — не проекты, а магистерские сочинения! Докладные записки разрабатывали... даже гносеологию предмета, — и все это в эпоху, когда не нужно было гносеологии...» И вот когда она «уже совсем отчаялась в возможности чем-нибудь послужить революции», ей предложили должность инструктора ткацкого дела при Донпрофобре. Нет, это не было ошибкой или безрассудством тех, кто предложил поэтессе Шагинян стать инструктором ткацкого дела. Как-то, еще до революции, «радуясь новому роду знания», она поступила на прядильно-ткацкие курсы и, кончив их, получила квалификацию пряхи. Об этом прочли в одной из множества анкет, ею подаваемых, и назначили инструктором ткацкого дела. Ей выдали «всесильный» мандат и предоставили полную свободу для проявления инициативы.

В считанные дни она прочитала все, что можно было прочитать об истории ткачества, овцеводства, истории Донобласти, об обработке льна, конопли, о шерстоведении. Потом помчалась за сведениями к городскому агроному... И созрел план: «открыть в Ростове прядильно-ткацкую школу». А «на следующее утро, — как писала она, — проснулась в той напряженной устремленности к цели, какая, должно быть, бывает у стрелы, пущенной с тетивы... С того утра целый год и два месяца я жила только одною мыслью и в реализации ее не знала ни отдыха, ни усталости».

Пряха и в то же время высокоэрудированный интеллигент Шагинян проявляет незаурядные организаторские и волевые качества. С небывалой увлеченностью и вдохновением в те тяжелые времена она прямо-таки на пустом месте создает школу, добывает для нее станки, прядильные машины, прялки, инструменты, сырье. Потом в донских станицах вербует в отделения областной школы молодых казачек для обучения прядению и ткачеству. Это было самое трудное. Косность в тогдашних станицах была страшная. Шагинян агитировала наглядно: собирала скептически настроенных казачек и демонстрировала им, как надо чесать шерсть, делать кудель, прясть... Наконец, она разработала проспект «Первой советской прядильно-ткацкой школы в Ростове-на-Дону», который и сейчас может служить образцом соединения производственного обучения с воспитанием рабочих-специалистов, глубоко сознающих свою роль в строительстве нового общества.

Даже в те первые годы революции, когда была острая нужда в простых рабочих, Ленин настаивал на том, чтобы рабочий получал необходимое общее образование. Это лежало в основе борьбы за политехнизацию школы. И вот, еще не зная ничего о будущей политехнизации, Мариэтта Шагинян составляет проспект прядильно-ткацкой школы, который начинается так: «Задачею школы является выпуск не бессознательно овладевших техникой предмета рабочих, а широко образованных работников, видящих в своей специальности одну из отраслей цельного народного хозяйства. С этой целью школою введен ряд общих подготовительных курсов по обработке сырья, истории материальной культуры, истории технических открытий и проч.». И далее: «Наконец, школою введен курс по социализму, чтобы оканчивающие школу инструкторы и производители сознательно разбирались в социальных вопросах современной эпохи и не находились под гипнозом прошлого».

Обо всем этом она потом напишет в очерке, где будут такие строки: «Я сделала свое дело, соскучилась по перу, вернулась на север. Но все написанные мной книги и те, что, может быть, еще напишу, кажутся мне ничтожными по сравнению с годом и двумя месяцами, когда я была «инструктором текстильного дела на Дону».

А в 1924 году Мариэтте Шагинян, уже как «спецу по текстилю», Центральное управление печати ВСНХ поручило написать для серии «Промышленная беллетристика» о ленинградских текстильно-ткацких фабриках. Прежде чем это сделать, она, как говорится, окунулась в производственную жизнь предприятий и всю зиму проработала там. «Ощупав» материал собственными руками, она написала три очерковых книжки: «Невская нитка», «Фабрика Торнтон» и «Бюджет текстильщика» (рукопись последней была утеряна издательством). «Фабрику Торнтон» писательница посвятила памяти В. И. Ленина (в конце прошлого века Ленин вел за Невской заставой революционную работу). В 1927 году «Фабрика Торнтон» уже вторым изданием вышла с предисловием Н. К. Крупской.

Газетную работу, начатую на заре нашего века, Мариэтта Сергеевна не оставляет и по сей день. Она возвращается к ней не только в перерывах между созданием очередной книги, но нередко, если требуют обстоятельства, прерывает «плановую» капитальную работу, чтобы оперативно выступить в печати.

Советская публицистика всегда была связана с развитием нашей страны, служила этому развитию. Можно без преувеличения сказать, что голос публициста Шагинян был слышен на всех этапах жизни советского народа — и в первые пятилетки, и в годы Великой Отечественной войны, и в период коммунистического строительства, когда особое значение приобрели проблемы воспитания нового человека.

Мариэтта Шагинян никогда не была просто свидетелем исторических деяний, происходящих в нашем советском обществе, а всегда — их активным, деятельным, горячо заинтересованным участником.

Она изъездила наш Союз от края и до края — от Мурманска до Керчи, от Карелии до Средней Азии, от Бреста до Горного Алтая, от песков Гоби до Закавказья — и создала художественно-очерковую летопись жизни и труда советских людей. А результатом многочисленных поездок за границу явилась книга «Зарубежные письма», с каждым изданием увеличивающаяся в объеме в связи с новыми поездками.

VII

В первые дни Великой Отечественной войны...

Недавно Мариэтта Сергеевна дала мне прочитать свои дневники военной поры. Две пухлые тетради.

«...В победу верю. Когда-нибудь люди нового общества, хорошие, стоящие люди, будут удивляться нашей вере, мужеству...» Это запись первого дня войны. А двадцать четвертого июня она подала заявление о вступлении в ряды Коммунистической партии. Второго июля записала: «Сегодня меня приняли в партию. Единогласно. Хорошо! Надо работать... Как мало ценили мы прежнюю жизнь... Мало сделано...» Пятого августа того же года: «Сплю не более 1,5 часа в сутки. Работа лихорадочная... Фадеев ждет статью для Информбюро — «Политика мирового двурушничества». Закончила статью «О самодисциплине в тылу»... Война пересмотрела все центры тяжести. Нужен новый стиль работы — быстрота, исполнительность, политическая чуткость... Но с халтурой надо бороться, никогда ни по какому поводу нельзя давать ничего меньше тебя, ничего такого, что самой тебе перечесть бесполезно и неинтересно...»

Ее творческая энергия, жизнедеятельность, активный общественный темперамент всегда поражали, поражают и до сих пор. Но в годы войны — а тогда ей было недалеко до шестидесяти — эти черты проявились особенно сильно. Страстные, проблемные ее статьи и очерки публикуются в «Правде», передаются по радио, она сотрудничает в Информбюро, пишет для Коминтерна, для Балтфлота... Ее большой очерк «Оборона Москвы» не только яркий рассказ о героизме советских людей, в нем — глубокий анализ социальной природы человека, воспитанного Октябрем, умения нового общественного строя «приводить в единое и слитное движение огромные человеческие массы».

Поздней осенью «Правда» посылает Мариэтту Шагинян своим специальным корреспондентом по Уралу и Сибири. Ее очерки о советском тыле составили затем книгу «Урал в обороне». В ту пору она была и агитатором. Ветераны уральских и сибирских заводов до сих пор помнят ее речи, произнесенные в цехах и рабочих клубах.

Кстати сказать, Мариэтта Шагинян обладает своеобразным, ярким ораторским даром. Она умеет и любит выступать экспромтом, при этом всегда четко и логически развивая мысль, захватывая аудиторию горячим, убедительным словом.

В апреле 1942 года Мариэтта Шагинян приехала в командировку в Москву. В дневнике читаю: «Новая работа — знакомство с Подвойским». Через несколько дней: «Выехала обратно в Свердловск».

Какая же это «новая работа»? Хотел было справиться у Мариэтты Сергеевны, но... Бывают же такие совпадения! В те дни, когда я читал дневники, дочь Николая Ильича Подвойского — крупного революционного деятеля, председателя Военно-революционного комитета в дни Октября, ученика и соратника Ленина — Нина Николаевна Подвойская сказала мне, что в письмах отца периода военных лет Мариэтта Сергеевна Шагинян упоминается неоднократно. Нина Николаевна любезно предложила мне прочесть письма, и недолгая загадка оказалась разгаданной.

В письме от 12 мая 1942 года к своей дочери на фронт, военфельдшеру Лидии Подвойской, Николай Ильич сообщает: «Сегодня с Шеиным проводили в Свердловск Мариэтту Сергеевну Шагинян. Навсегда завоевал ее для военной писательской работы. Она даст художественный рассказ или очерк о танкистах...» А несколькими днями раньше Николай Ильич писал: «...возил ее (Мариэтту Шагинян. — К. С.) в управление бронетанковых войск. Она завоевала симпатии лучших знатоков танкового дела. Будут теперь работать сообща».

В Москве, затем в Свердловске и Челябинске началась эта «новая работа». Мариэтта Шагинян изучает историю танков, тактику танковых боев, материальную часть и типы машин; беседует со специалистами, с фронтовиками — танкистами и пехотинцами, имевшими опыт истребления вражеских танков. Она идет в цехи, где создаются боевые машины, отправляется на танкодром, в танковую бригаду; она облачается в комбинезон, забирается в танк и на себе проверяет работу экипажа: «...Жесткая качка... Сильные удары...» Ее дневниковые тетради заполняются конспектами прочитанных книг, схемами, чертежами, рисунками, подробными записями бесед, портретными зарисовками: «Брюнет, с проседью. Высок. По-солдатски прямолинеен, мыслит четко, рассказывает коротко, деловито». О другом: «Милое, белокурое, русское лицо. Меланхоличен, очень тонко и рафинированно чувствует язык, вживается в тему...» Одним словом, она готовится к очерку...

Боевой заказ Николая Ильича Подвойского был выполнен Мариэттой Шагинян отлично. Очерк «Танкисты» стал достоянием сотен тысяч читателей на фронте и в тылу. Но неизвестными остались дневниковые записи, по объему в несколько раз превышающие очерк, а по содержанию... Какую бы пользу они принесли, особенно молодым литераторам! Как пособие, как превосходный пример лабораторной работы мастера-очеркиста.

В июле 1942 года в Свердловске Мариэтту Шагинян приняли в члены партии. Рекомендации ей дали Павел Бажов, Федор Гладков и Марк Розенталь. А вот что говорили участники партийного собрания: «...Шагинян к каждому делу относится как к большому государственному делу. Она должна быть в партии», «...пишет она так, что, читая ее, хочется работать, творить»; «... Шагинян действительно трудовой человек, она вечно в работе, в труде».

Наградой за труд в годы войны был ей боевой орден — Красной Звезды.

Спустя тридцать пять лет, в день столетия со дня рождения Н. И. Подвойского, Мариэтта Шагинян напишет: «Храню светлую память о большой и прекрасной личности Николая Ильича Подвойского, сыгравшего огромную роль во время Великой Отечественной войны. Он сумел мобилизовать многих писателей, в том числе и меня, на священное дело обороны Родины».

VIII

Необыкновенно интересно и поучительно, приоткрыв дверь в лабораторию публицистической работы Мариэтты Шагинян, познакомиться с тем, как писательница осуществляет свои замыслы.

В очерке «Как я была инструктором ткацкого дела», по сути положившем начало ее публицистике советского времени, уже наметились особенности творческого почерка Шагинян: глубокая, обобщающая мысль, а не просто перечень впечатлений, и постоянное, живое присутствие горячо заинтересованного, увлеченного лирико-авторского «я».

Первоначальный этап подготовки публицистического произведения — сбор материала — охарактеризован ею самою в нескольких словах в очерковой книге «Роман угля и железа». Несколько слов, несколько метафор, но они принципиальны для понимания метода работы публициста. Шагинян назвала сбор материала для очерка «не собиранием грибов в корзинку», то есть внешним накоплением фактов, а работой пчелы, добывающей мед посредством переработки его в себе, своими соками. В предисловии к «Дневникам», вышедшим в начале тридцатых годов, она так разъяснила эту первую, очень важную стадию работы советского писателя-публициста: «Сейчас на вопрос: «как ты пишешь?» — ни одному из нас уже недопустимо ответить, минуя вопрос, как он живет и что делает, потому что нас окружает новый материал, который готовым в руки не дается никому; потому что этот материал еще создается и будет создаваться; потому что получить его, не познав его, — нельзя, а познать его, не участвуя в его делании, — невозможно». Это было сказано ею почти полвека назад, и все с тех пор прошедшие годы Шагинян верна этому собственному завету.

Вот почему так трудно писать о Шагинян: надо знать не только созданные ею книги, но и те «куски» жизни, ее гражданской, человеческой биографии, которые входят, непременно входят в фундамент каждого ее очерка или статьи.

Передо мной — маленькая книжка «Зангезурская медь», появившаяся в середине двадцатых годов. Читатель найдет здесь и описание рудников, и пейзаж, и живые образы людей — от еще неграмотных шахтеров до инженеров. Но он не узнает о том, что писательница спустилась в лишенные вентиляции шахты — там были случаи удушья рабочих, — сама убедилась в тягчайших условиях труда внизу и, едва выбравшись, запротоколировала отсутствие вентиляции и вскоре организовала работы по ее устройству. Не найдет читатель и того факта, что ей удалось раздобыть в Азербайджане два мотора для рудников, которых «начальство» тщетно добивалось целых три года.

Буквально каждый ее очерк, каждая статья имеют вот такой «нижний этаж» личного участия, личной заинтересованности. Этого не знают читатели. Но они чувствуют живую и действенную силу написанного слова, и, может быть, потому Мариэтта Шагинян получает так много писем с просьбой о помощи, совете.

Такое соотношение: с одной стороны — глубокое обобщение и осмысление материала, с другой — личное участие в том, о чем рассказывается, автобиографическое звучание рассказанного — составляет общие черты публицистической работы Шагинян. Большие книги писательницы выросли из зерен такой именно публицистики, начиная с «Гидроцентрали» до Ленинианы.

Чтобы работать таким образом, надо много знать, и притом знать «наперед», не останавливаясь на узнанном. Жизнь непрерывно движется, объем требуемых знаний растет, и во всех областях — технических и гуманитарных — Шагинян непрерывно училась и поныне учится, несмотря на свой почтенный возраст.

Но учение ее тоже особенное. Одному из своих корреспондентов Шагинян как-то написала, что знание греческой философии помогло ей в изучении проблем грузинского марганца. Нет, это не парадокс: широкое образование дает в руки писателя могучее оружие пусть неожиданных, но внутренне оправданных ассоциаций, сравнений и аналогий, с помощью которого он легче разберется в сложных проблемах хозяйства и ярко, художественно, образно расскажет о них читателю. И не говорит ли это о том, что для понимания всей грандиозной широты научно-технической революции недостаточно знания точных наук?

В начале тридцатых годов была устроена выставка, посвященная литературной деятельности Мариэтты Шагинян. В экспозиции были отражены и непрерывная учеба писательницы и ряд практических результатов ее выступлений. В книге отзывов один из посетителей написал: «Это невозможно!» Да, почти невероятно. Но это возможно, если вся жизнь отдана служению новому обществу. И не только возможно — это необходимо для советского публициста.

Казалось бы, из всех жанров литературы скорей всего стареет публицистика, поскольку она связана с «быстротекущим» днем. Но сколь многое в публицистике Мариэтты Шагинян живет и не стареет! В ней всегда находишь неубывающую, живую и одухотворенную мысль. Именно публицистическая сторона такого авантюрно-приключенческого романа, как «Мессменд», сделала его настолько актуальным, что спустя пятьдесят лет после его написания он перешагнул из книги на сцену и с большим успехом шел в Ленинградском ТЮЗе и Норильском заполярном театре. Знаменательно, что данная в сказочной форме тема рабочего как творца, отобравшего у капиталистов власть над вещами, им созданными, и взявшего инициативу в свои руки, созвучна социалистической были.

Читать очерки Мариэтты Шагинян — наслаждение. Читаешь их, как роман. Захватывает все: и сюжет, и знания автора, темперамент мысли, обостряющей суть проблемы. Проблема, какая бы она ни была, вдруг заинтересовывает вас; и вы становитесь соучастником размышлений писателя, а правильнее сказать — кажется, что сама жизнь говорит с вами.

Талант публициста — это умение из многогранного, разноголосого потока жизни выбрать наиважнейшие явления и дать им идейно-нравственную оценку. Мариэтта Шагинян умеет слушать жизнь и чувствовать проблему, которая еще не вышла на поверхность, а находится в глубине повседневности. В ее очерках — удивительное сочетание способности к острому публицистическому анализу с даром художественной изобразительности и философского обобщения. Приведу один из множества примеров. «Гудок» послал ее на строившуюся Южно-Сибирскую магистраль в особом вагоне, который отцеплялся там, где было нужно. Вот какие уроки она извлекает из жизни в этом вагоне.

«...Самое незабвенное, чем одаряет вас жизнь на колесах, — это мудрость самого движения. Как нигде и никогда, начинаешь понимать, что жить — это значит двигаться, потому что стоять, долго стоять — в вагоне, на запасных путях — значит медленно идти на убыль, разлагать и убивать свой быт, терять свою жизнь. Весь внутренний быт вагона охладевает и нарушается. Умирает свет, потому что нельзя уже надеть спасительный ремень под вагон, движением колес заряжающий ваши аккумуляторы; исчезает вода: вагон на запасных путях далек от водокачки, водой не заправляется... Исчезает воздух — начинаешь остро чувствовать кубатуру тесного купе, раздвигавшегося во время хода на все четыре стороны вашего взгляда. Зато растет грязь, неубираемая, неизбежная грязь запасных путей... На пятый день такой стоянки остро понимаешь: стоять — это застой, жить — это двигаться, двигаться...»

Кстати, с поездкой на Южсиб связано знаменитое выступление писательницы в печати «Выбор варианта», направленное против уже утвержденной трассы одного из участков строившейся магистрали как нерентабельного, оставлявшего в стороне белорецкие рудные залежи и огромные лесные богатства. Решение было пересмотрено, предложение Шагинян принято.

Статьи, очерки, исследования, книги. И нескончаемые поездки по стране и за рубеж... Что бы сказал тот парень, посетивший ее выставку и выразивший свое удивление словами: «Это невозможно!» — если бы узнал, что вся эта непрерывная огромная деятельность принадлежит человеку, умеющему слушать людей, но уже давно лишенному великого блага слышать? Большая часть работы Мариэтты Сергеевны протекала в то время, когда еще не существовали слуховые аппараты, и каждую информацию она должна была получать с невероятным усилием. А ведь она никогда не жаловалась на это.

IX

Весною 1968 года предстоял юбилей писательницы.

Три года назад перед этим я посетил Мариэтту Сергеевну в Ялте, в разгар ее работы над очередной книгой. За это время она закончила большой роман-хронику «Первая Всероссийская», написала серию очерков о Франции, Голландии, Англии, Италии — очерков, возникших в результате утомительных и длительных зарубежных поездок, в которых глаза, чувства и мысли были «загружены» до отказа. Немало часов, дней и месяцев провела она в архивных и библиотечных занятиях в Лондоне, Париже, Риме, Венеции, Парме и приступила к последней главе новой книги «Четыре урока у Ленина».

Восьмидесятилетие — очень серьезная дата, и было бы неуважением к пройденному писателем большому пути говорить о нем в обычных юбилейных тонах. Поэтому, снова подъезжая к Ялте, я попытался наметить для себя — хотя бы в самых общих чертах — те главные вехи, из которых складывается не «юбилейный», а жизненный, человеческий портрет. Не «юбилейный» еще и потому, что о Шагинян нельзя говорить в рамках какого-либо возраста. Диву даешься, как могут одновременно уживаться в ней столь разные человеческие состояния — от наивной непосредственности детства и мгновенной юношеской увлеченности чем-нибудь и кем-нибудь до мудрой зрелости пожилого человека и трогательной старческой воркотни! Мариэтта Сергеевна — прабабушка и, будучи прабабушкой, остается «разъездным корреспондентом» — редкий случай в газетной практике, если уж не единственный.

Печатью неповторимой оригинальности и яркого, ясного мышления отмечено все, что написано ею за десятки лет. И в последние годы — так же свежо, как полвека назад.

...И вот я опять в Ялте. Она все та же — яркая и сумрачная, тихая и оживленная. И все та же сердитая Мариэтта Сергеевна, встречающая словами: «Приехали мешать работать!»... Все та же Шагинян с притягательной добротой в глазах.

Я всегда поражался не только творческой активности Мариэтты Шагинян, но и ее магической силе привлекать людей к себе, интересоваться ими и заинтересовывать их собой. Уметь слушать — искусство. И более трудное, чем говорить... Мариэтта Сергеевна протягивает поближе к вам малюсенький микрофон слухового аппарата и с такой пристальной внимательностью и заинтересованностью смотрит на вас, что вам обязательно хочется заговорить. В живых ее глазах вы как бы слышите себя — она необыкновенно восприимчива к тому, чем живет ее собеседник. Она не перебьет вас, а даст закончить мысль. И сама, разговаривая, умеет прочесть в глазах собеседника, все ли ему ясно.

Круг интересов ее необычайно обширен. Но в каждый данный момент всегда рационально организован — ей надо знать то, что сейчас необходимо. Разбрасываться нельзя. Надо уметь отсекать побочные интересы и «побочную работу, какой бы увлекательной она ни казалась, чтобы суметь целиком отдаться главной».

Она все делает основательно и с любовью. Крупный писатель, казалось всецело поглощенный творчеством, она с превеликим увлечением, которому могут позавидовать молодые хозяйки, возится на кухне, стряпает, накрывает стол, угощает гостей.

Притягательную силу личного обаяния Мариэтты Сергеевны чувствуют почти все, кому пришлось так или иначе встретиться с ней в жизни. Многие ощутили ее прямую помощь в трудные минуты жизни, ее влияние на свою работу.

А ее отношения с многочисленными зарубежными друзьями? Они, эти дружеские отношения, устанавливаются без посредства переводчиков — они возникают из личных, часто неожиданных встреч с людьми, с которыми ее сводят беспокойная судьба и собственная непоседливость.

Мариэтта Шагинян — человек щедрой самоотдачи; она, не задумываясь, отдает свое время и сердце людям, которые в этом нуждаются, и не замечает того, что тратит, как будто безрассудно, драгоценную жизненную силу, которую могла бы сохранить... И чем больше отдает, тем, кажется, бездонней становятся запасы ее душевно-духовных сил.

В свои годы Мариэтта Сергеевна сохранила удивительную молодость души. А ведь восемьдесят — это более чем часто время, когда график напряженной духовной жизни резко падает вниз, к закату.

Я понимал, что спросить у Мариэтты Сергеевны, в чем секрет молодости ее души, довольно нескромно и может вызвать у нее гневную отповедь. Но, видимо, я попал к ней в благоприятную минуту. Она призадумалась и ответила:

— У меня особая договоренность с временем, Временем с большой буквы. Я никогда его не оскорбляла — у меня не было за всю мою жизнь минуты, когда бы я почувствовала, что время тянется и мне скучно или что времени не хватает и мне некогда. И я никогда не позволяла себе что-либо делать лишь для того, чтобы «провести время». Может, поэтому оно и щадит меня. И не дает сразу почувствовать ту убыль, которая называется дряхлостью, будто бы обязательной для моих лет. Надеюсь, что и смерть придет ко мне отдыхом...

Мне вспомнилась «Ода Времени», написанная Мариэттой Шагинян в молодости:

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Как подойти к последней сени?

Как сердцу примириться, чтоб

Не быть, не слышать шум весенний

Земли, спадающий на гроб?

Но тяжкой ношей наши плечи

Обременяет ход времен, —

И вот уже не страшно встречи,

Упокоительной, как сон.

И вот насыщенный, изжитый,

Вкусивший от добра и зла,

Дух сам собой возводит плиты

Над жизнью — хладной, как зола.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Давние стихи, но тема в них вечная... Я спросил, как сегодня она высказалась бы об этом.

— Если бы я вам ответила, что никогда не боялась смерти, я бы сказала неправду. В жизни человека бывает момент — обычно он случается между тридцатью и сорока годами, — когда вдруг с ослепительной ясностью вы начинаете понимать, что умрете. Этот момент переживается как ужас. Пережила его и я. Помню, я не могла долго высиживать в кинематографе. Движение и смена кадров казались мне гонкой к концу жизни. Не вытерпев как-то этого состояния, я рассказала о нем своей матери. И мать мне ответила: «Это переживает каждый, и это пройдет. Не бойся. Ты будешь жить опять так, как если бы смерти не было». И, вернувшись к своему прежнему ощущению бессмертной жизни, я с тех пор отвечаю другим, убоявшимся своего конца, так, как мне ответила моя мать.

Она помолчала...

— Мне кажется, что самый странный и непостижимый феномен, с каким мы сталкиваемся в природе человека, — это феномен памяти. Не то странно, что мы запоминаем происходящее с нами и потом узнаваемое нами. Странно, что мы держим в памяти истекшее время, все тысячелетия пережитого и созданного человечеством. Вы скажете, мы это читали в книгах. Но откуда эта странная пластика образов? Откуда эта запоминаемость культур Египта, Ассирии, Греции, Рима? Там, где начинает действовать воображение, там, мне кажется, вмешивается таинственная сила памяти (как бывает во сне, когда мы чувствуем, что это когда-то уже видели), сила воспоминаний (как если бы мы сами были участниками становления этих древних культур). Не значит ли это, что мы жили всегда (помимо нашей короткой индивидуальности) и будем жить всегда? И еще: я думаю, что тайна бессмертия личности — в настоящей любви. Любовь всегда обращена на кого-то другого и на что-то другое. Не на себя. И любишь ведь именно индивидуальное. Может быть, тайна личного бессмертия человека в той большой любви, которую кто-то к нему чувствует.

— Мариэтта Сергеевна, вы заговорили о личном бессмертии. Верите вы в него?

— Вы пользуетесь моим возрастом, чтобы задавать мне каверзные вопросы, зная, что старость не боится говорить откровенно. Мне хочется ответить вам по-детски: я ничего не имею против того, чтобы лично я, сделав свое дело на земле, совершенно исчезла. Но мне горько было расставаться с дорогими моему сердцу людьми, когда они умирали. И всегда мне казалось, что они ушли, чего-то не доделав, и я сама не успела им показать той силы любви, какую к ним чувствовала... Очень хочется мне, чтобы мои дети, внуки и правнуки жили до тех лет, пока они сделают на земле свое дело...

Я быстро переменил тему:

— Вы прожили на земле более чем три четверти столетия и, можно сказать, своими глазами видели неостановимую смену форм в искусстве, их изменяющиеся взаимосвязи. Хотим мы или не хотим, но в сознании многих современников, может быть, подспудно живет вопрос: сохранится ли вообще книга в эпоху все большего развития кино, радио, телевидения и т. д. ?

— Мне кажется, что безудержное ускорение темпов сделается в конце концов очень утомительным для наших органов восприятия. Конечно, человек меняется вместе со своей средой. Он приспосабливается к быстроте и силе внешних воздействий. Но не до бесконечности. Одновременно с приспособлением вырабатывается и спасительное торможение, останавливающее наше восприятие у какой-то предельной черты. Я почти убеждена, в частности, что книга не только не исчезнет, но придет время многочитаемости и перечитываемости книги, время для медленно развивающегося, старого, психологического романа, для Книги с большой буквы, в которую автор вложил мудрость и жизненный опыт — то, чего многие писатели не делают или не умеют делать сейчас.

— Но почему это случится?

— А я отвечу вопросом: самому вам разве не хочется вместо книги, где синтаксис превращается в пунктир, смысл остается за пределами фраз, логика заменяется кадрами случайных ассоциаций, вдруг засесть за чтение старого «Робинзона Крузо» и получить от него полное удовольствие? Я, например, с наслаждением читаю старые романы конца девятнадцатого века, русские и английские. Они меня утешают, успокаивают, ободряют, развлекают. Они — умные собеседники, с ними и себя не чувствуешь олухом царя небесного, как, например, при чтении Кафки. Впрочем, это во мне уже заговорили мои восемьдесят лет.

Публицистическое и художественное творчество Мариэтты Шагинян наводит на мысль о том, как глубоко чужды ей технократические тенденции нашего времени. Внешне это может показаться даже парадоксом: мало кто из наших литераторов уделял такое большое внимание проблемам научного прогресса, развития техники, организации производства. Но у Шагинян эти проблемы всегда становились проблемой духовной культуры человека. Между тем на Западе высказываются мнения, согласно которым развитие науки и техники настолько «облегчает» духовную деятельность человека, что ее средний потенциал якобы с неизбежностью будет понижаться. Я спросил Мариэтту Сергеевну, что она думает по этому поводу.

— Думаю, что подобные взгляды основаны на неуважении и к человеку, и к технике. Всюду, где приходилось мне видеть настоящий технический прогресс, он предъявлял и более повышенные и более усложненные требования к человеческому интеллекту. За каждой «физикой» в истории культур всегда следовала своя «метафизика» (в дословном смысле «послефизика»). И я уверена, что новейшая «метафизика» — углубленная работа человеческого разума над новыми проблемами, выдвигаемыми наукой и техникой, — непременно вырастет на открытиях современной физики. Что касается кибернетики, которая будто бы может заменить умственную работу человека, то, во-первых, любую умственную работу человек должен автоматам задать, а это само по себе по своей сложности может стать огромным напряжением ума, а во-вторых, мысль ведь не продукт одного мозга, как когда-то думали вульгарные материалисты. Чтоб жить жизнью мыслителя, надо жить и сердцем, всеми доступными нам чувствами. И одного никогда не смогут машины — страдать. А без страданья, мне кажется, ничто духовное не рождалось и не родится. О марксизме — припомните — тоже сказано было, что наш народ его выстрадал.

Слушая Мариэтту Сергеевну, я подумал, что энциклопедичность (а эту писательницу принято называть энциклопедисткой) состоит не только в многосторонних знаниях наук, языков, искусства и т. д. Энциклопедист — тот, кто думает над тем, что он знает, мыслит и чувствует самостоятельно и оригинально и умеет глубоко обобщать...

Суждения Шагинян о формах развития искусства и — шире — современной духовной культуры позволили мне спросить о ее собственной практике художника:

— Как вы относитесь к утверждению нашей критики о все усиливающейся тенденции к документальности — утверждению, которое некоторые критики обосновывают ссылками и на ваши произведения?

— Смотря что считать документальностью. И смотря где и как использовать документ. В исторических романах документальность правомерна, но надо уметь читать документы, надо их расколдовывать и размаскировывать, а это дело художника. Ведь если о выговоренном слове Тютчев сказал: «Мысль изреченная есть ложь», то про написанное это в десять раз справедливей. Документ очень часто не открывает, а скрывает правду. В историческом романе он должен помогать автору в создании атмосферы, настроения, направления эпохи, должен стать строительным материалом сюжета, а для этого надо ставить документ на ребро — и это, поверьте мне, требует всей творческой интуиции писателя и острой работы мысли. Обычно я так обращаюсь с ним: не жизнь проверяю документом, а документ стараюсь проверить жизнью. Вообще же художественный, то есть образный, анализ документа — одно из самых увлекательных дел историка-романиста. Много счастливых часов пережила я в таких анализах и для повести «Воскрешение из мертвых» и для всего цикла работ о Ленине.

...Стемнело. Мы сидели на балконе; внизу сияла огнями вечерняя, подогретая ранним мартовским теплом Ялта. Время от времени на краю мола, уходящего в темноту моря, загорался красный огонек маяка. Всякий раз, как он загорался, глаза Мариэтты Сергеевны обращались к нему. Она призналась, что вот так вечерами выходит на балкон, чтоб поглядывать на этот маяк — «старого своего друга»...

X

3 апреля 1968 года литературная общественность Москвы, многочисленные читатели чествовали Мариэтту Сергеевну Шагинян. Восьмидесятилетняя именинница пристроилась на краешке глубокого кресла — маленькая, уютная, в строгом зеленом платье, торжественно сверкающем орденами и медалями. Она внимательно слушала речи и поминутно смущенно улыбалась. По обеим сторонам от нее сидели А. И. Микоян и маршал И. Х. Баграмян. Рядом на столе росла пирамида из красных папок с адресами от писательских организаций страны, от издательств, редакций журналов и газет. Выросла и целая гора телеграмм.

Председательствующий Алексей Сурков предоставил наконец слово Мариэтте Сергеевне. Она подошла к краю сцены, опустила перед собой на пол пухлую черную сумочку и заговорила бойким голосом:

— Дорогие товарищи! Вы, наверно, устали, и я постараюсь сказать коротко...

Молодые девушки и парни сейчас невероятно рано женятся и потом разводятся. Я выходила замуж тридцати лет и горевала, что не доживу до того возраста, когда у меня будут внуки. И представьте, дожила до возраста, когда у меня есть правнук. Итак, не надо торопиться жениться, для того чтобы не разводиться. Мы с мужем прожили почти полвека...

На свой юбилей, — продолжала Мариэтта Сергеевна, — я смотрю не как на юбилей, а как на творческий вечер писателя. Мне хочется говорить не о прошлом, о чем говорили тут все добрые друзья мои, а рассказать вам, что я сейчас делаю. Я надеюсь все-таки пожить еще, может быть, до следующего юбилея — девяностолетия, на который всех вас от души приглашаю.

Я хочу написать книгу, которую сейчас довела до трех четвертей. Я пишу ее очень медленно — это очень ответственная работа. Тема книги равно дорога и близка всем. Это Ленин. Я пишу книгу под названием «Четыре урока у Ленина» и хочу раскрыть Ленина в тех его чертах характера, психологии, душевных качеств, о которых до сих пор у нас не говорили. Ленина, которого мы все любим, которого считаем самым дорогим, самым близким, самым живым, самым нужным для нас человеком, я хочу показать настоящим, живым, хотя бы в нескольких человеческих штрихах. И над этой книгой я работаю так, что по двадцать раз рву то, что написала, делаю бесконечные варианты каждой главы. Надеюсь, что мне помогут судьба и время, и я сделаю то, что хочу, для потомства.

Сказала и отошла от трибуны...

И аплодировала вместе со всем залом. Аплодировала Ленину.

XI

Мне иногда приводилось видеть, как работает Мариэтта Шагинян, и поэтому хочется сказать несколько слов о технике ее труда.

Каждую работу она начинает много раз; в корзину летят различные варианты первых страниц. Иной раз кажется, что начало превосходное, но Мариэтта Сергеевна возражает:

— В нем нет инерции продолжаемости. Начало не должно упираться в стену, оно должно прорывать русло так, чтоб вещь полноводно шла дальше.

Следуя примеру своего кумира Гёте, Мариэтта Сергеевна заставляет себя останавливать работу часто в самый кульминационный момент и именно тогда, когда пишется, когда хочется писать. Это она делает для того, чтобы не исчерпать творческого подъема, чтобы завтра легче было продолжать, чтобы продолжение сохранило тягу творчества, или, как она говорит, чтобы сохранить остаточное возбуждение от вчерашнего труда. Но при этом, садясь за продолжение, писательница обязательно пробегает глазами предыдущее и правит отдельные не понравившиеся ей слова — она их соскабливает ножичком и на их место вписывает более подходящие. Иногда десять, а то и больше раз проходит Мариэтта Сергеевна по рукописи своим ножичком и пером еще до сдачи на машинку.

Что касается пишущей машинки и автоматического пера, трудно представить, как она ненавидит эти орудия труда. На столе у нее — школьные фиолетовые чернила (их у нее в запасе по крайней мере дюжина бутылочек), старая ученическая ручка и одни и те же стальные перья. Однажды, читая письма Ленина к матери, она нашла место, где Ленин попросил найти и прислать ему любимые им английские перья, которыми он постоянно писал. И тут не было границ радости Мариэтты Сергеевны, она возбужденно кричала:

— Зарубите себе на носу: у Ленина были свои любимые перья!

Пишет Мариэтта Сергеевна очень мелко и на длинных четвертках финской бумаги, называя эти четвертки «столбиками». Затем «столбики», не раз исправленные и подчищенные, местами срезанные и подклеенные, идут к машинистке. И опять новые сокращения, новые исправления (а то и целиком все заново пишется), и снова — на машинку. Потом опять поправки... И вся эта ювелирная работа делается с наслаждением.

Работа, труд — ее страсть, ее жизнь. Когда-то она записала в дневнике: «Я должна работать, пока могу работать. Ничего другого, по-видимому, мне в жизни не суждено». Никто не слышал от нее: «Устала от работы», «Надоела работа». Но множество раз: «Устала от безделья». И это «устала от безделья» говорится, когда ей приведется какой-нибудь один-единственный день провести без строчки. Но и тогда она не бывает без дела. Если Мариэтта Сергеевна одна, она играет в шахматы: сама с собой, и за себя и за противника...

Еще один необходимый элемент ее отдыха, вернее, не отдыха, а накапливания энергии для дела, для творчества: ходьба пешком. Строго рассчитанная, продуманная, в определенном, нарастающем темпе. Бывало по 10, а то и по 15 километров.

Все, что делает она, делает с разумом, а не то чтобы просто «провести время». Позволю себе отвлечься на минуту от темы этой главки и снова процитировать Мариэтту Шагинян: «Замечательно и необходимо человеку хоть на час в сутки становиться кусочком природы. Мы это забыли. Мы набиваем свободные минуты мероприятиями. Мы думаем, что свободное время — это дырка во времени, и дырки надо забить, чтоб человек не скучал и не проводил время без пользы. Но в том-то и дело, что время нельзя «проводить». Его нельзя представлять себе дыркой в пространстве. Время течет и дышит, вдыхаемо и осязаемо, оно — сама жизнь, существо жизни, и нет ничего отраднее, как отдаваться его течению, словно плыть на спине, глядя в небо. Налаживая и настраивая время в себе, как великий ритм жизни, вы собираете силы для мышления и для творчества».

Работает она с утра. Натощак. Выпьет только чашечку кофе и садится за письменный стол. Творчески Мариэтта Сергеевна трудится лишь два-три утренних часа (смолоду работала пять часов). Остальное время дня отводится на чтение с конспектированием, ответы на письма читателей, редактирование и корректуру, записи в дневнике, на тот или иной вид необходимой учебы и т. д.

Орудия своего труда — чернила, перья, школьную ручку, любимую маленькую чернильницу, стопки «столбиков», ножницы, перочинный ножик и канцелярский клей — она бережет, как рабочий в цеху, и никому не позволяет писать своей ручкой. Ей кажется чудовищным, когда писатель сразу отстукивает свой труд на машинке, не пишет, а именно отстукивает. Рука должна быть творческим орудием человека...

Как-то я застал Мариэтту Сергеевну за чтением гранок ее статьи. Она посмотрела на меня с каким-то особенным, огорченным, даже убитым выражением:

— Нельзя это печатать! Придется обратно взять...

Оказывается, у Шагинян есть свой «контроль качества», который считается ею непреложным, даже если и редактор и друзья уверяют ее, что статья хорошая и нужная.

— Видите ли, — объяснила она, сворачивая гранки и разрывая их на части, — у меня правило: если то, что я написала, при чтении в наборе ничего нового не дает мне самой, не учит меня чему-то, чего я еще не знала, — значит, дрянь работа, никуда не годится и нечего ее жалеть. Собственное дело должно быть так сделано, чтобы оно обогащало и двигало тебя, расширяло дорогу твоей мысли, было выше тебя, то есть выше того, что есть в данную минуту.

В другой раз она разъяснила это так: «В творческом труде есть что-то таинственное, нечто вроде скрытой «прибавочной стоимости», нечто от природы самого труда, от матери-природы, от земли... К тому, что есть как материал, как способность, как талант, как опыт, как производимая работа, — творчество вкладывает свою добавку сверх того, что уже есть, тот элемент нового, вновь рожденного, что двигает мир вперед».

XII

Накануне дня, о котором будет рассказано (было это в июне 1969 года), получил из Ялты открытку от Мариэтты Сергеевны:

«...Я пишу, пишу — и счастлива!.. Здесь райски прекрасно. Такое изобилие красоты, хорошей погоды, покоя, неба и моря. И — творчества...

20‑го, во вторник, в 10 ч. 40 мин. утра мой поезд Севастополь — Ленинград будет стоять 12 мин. на Курском вокзале в Москве, проездом в Ленинград (я там должна выступить 22. VI в Доме журналиста), а 23, вероятно, буду опять проездом на 12 минут в Москве (дам знать!). Вагон мой № 6. Вы постарайтесь, пожалуйста, 20‑го быть на вокзале... Жду известий о Туманяне...»[17]

...Поезд остановился. Она была уже в тамбуре. С чемоданом.

— Остаюсь на ночь в Москве. В Ленинград поеду завтра. А сейчас мне нужно дать вам два очерка о ГДР. Прочитайте, потому что они мне очень нравятся, и я их переделывала всего один раз. Может быть, я заблуждаюсь — так бывает у меня. Мне нужно знать — получилось или не получилось. Прочитайте и скажите честно. В три часа заеду за ними.

Села в машину и помахала рукой.

В три заехала не она, а Иван Павлович (водитель ее машины). Хотя прочитать очерки я не успел — неожиданно наплыли дела, — но отдал. Через час звонок:

— Ну как?

— Что как, Мариэтта Сергеевна?

— То есть как это «что как»?

— ?

— Очерки прочитали?

— Не успел.

— Ну как вам не совестно. Чем же вы занимались, хотела бы я знать.

— Делом, Мариэтта Сергеевна!

— А прочитать мои очерки — вам не кажется делом?

— Очерки дело, но...

— Опять «но». Вы меня просто расстраиваете. Я перестану с вами знаться.

— К вечеру прочитаю.

— Как же вы прочитаете, когда у вас очерков нет? Господи, что с вами творится? — И не ожидая ответа: — Вечером зайдите ко мне. Расскажете о новостях.

Вечером приезжаю к ней. Вхожу в комнату. Мариэтта Сергеевна, склонившись над столом, правит статью о Туманяне.

Не видит и не слышит меня. Жду. Две минуты, три... Осторожно притрагиваюсь к рукаву.

— Кто это? — спрашивает она, поднимая голову. — Садитесь и не мешайте. Я сейчас. А лучше достаньте из вашего портфеля мои очерки и читайте.

— Но они же у вас?

— Как так у меня? Вы что, уже потерять их успели? Какой ужас! У меня ведь нет черновика. Я все изорвала, оставила лишь беловик.

— Но я же передал очерки Ивану Павловичу.

— Да как же вы тогда обещали прочитать к вечеру?

— Я ошибся, вернее, в ту минуту забыл, что отдал Ивану Павловичу.

— Или обманули? Признавайтесь.

— Нет, не обманул.

— Погодите, погодите, вот они, — сказала Мариэтта Сергеевна, вдруг увидев на столе очерки.

Я облегченно вздохнул.

— Ну ладно, ладно, мне сам бог велел забывать. Память мне нужна не для таких пустяков. Вот когда я сажусь за стол и мне нужно вспомнить то, что было полвека назад, — все, все всплывает, последовательно выстраивается в ряд, и не однопланово, не плоско, а во всем своем объеме. Когда я села писать о Туманяне, вспомнила его слова: «Лав э, шат лав э»[18], сказанные им по поводу моей лекции об армянских сказках, прочитанной в 1917 году в Тифлисе. А до этого ни разу не вспоминала этих слов Туманяна. И они как бы осветили мне всю статью, придали ей смысл, создали сюжет, начало и концовку... Ну, хватит. Читайте, — сказала она, передавая мне очерки...

Статья об Ованесе Туманяне, о которой упомянула Мариэтта Сергеевна, предназначалась для «Литературной газеты». Но когда статью «заверстали», она заняла на газетной полосе больше места, чем отводилось ей по макету. Газета есть газета, и я (не без опаски) попросил Мариэтту Сергеевну сократить две странички.

Приезжаю к ней за сокращениями.

— Слушайте, что я вам расскажу, — говорит Мариэтта Сергеевна. — Утром ко мне пришла Д. Вы ее знаете... Я сидела и делала для вас сокращения. Вы тоже невыносимый человек! Как можно требовать сокращения двух страниц! Это же все равно что резать ножом живой организм. Ведь статья — это живой организм со своими жизнедействующими органами. А вы заставляете меня обрубать голову или отрывать ноги. Черт знает что такое!

— Но, Мариэтта Сергеевна, вы лучше расскажите о Д. — говорю я, чтобы отвести разговор о сокращениях.

— Ну ладно, ладно, я уже сократила. Бог с вами... Так вот, заходит она и с порога начинает говорить. Боже, сколько она говорит! Я ей сказала, что занята, что срочно сокращаю статью для Серебрякова. Ничего знать не хочет. Тогда я демонстративно сняла слуховой аппарат и сказала ей: «Я вас не слышу». Она не уходит, а маячит перед глазами. Я ее не слышу, но вижу, как безостановочно работают ее губы. Говорю ей: «Уходите! Дайте мне, наконец, работать». Она не уходит. Тогда я не выдержала, всем телом надвинулась на нее и дико закричала: «У‑хо-ди-те!»... Ну, скажите, на что это похоже? Мешать работать восьмидесятилетней женщине! Это же неслыханно! Воображаю, что теперь она обо мне будет говорить: «Старуха Шагинянша с ума сошла и выпроводила меня из дому»... Но пусть знает, как мешать мне работать!

XIII

Она сидит в концертном зале, держа в протянутой руке микрофон слухового аппарата.

Лицо сосредоточенно; по глазам можно, кажется, как по нотам, воспроизвести музыку, что звучит со сцены.

Меняется выражение лица — то становится напряженно-суровым, то меланхолически-безмятежным, то радостно-торжественным. Нет, это не простое слушание музыки, это — проникновение в нее, слияние с ней.

Еще совсем маленькой Мариэтта играла в оркестре на барабане, и это, признается позднее Мариэтта Сергеевна, привило ей «чувство важности работы в коллективе». А в гимназии училась игре на рояле. Потом — на скрипке. Однако начала усиливаться глухота, и тринадцатилетняя девочка должна была бросить занятия музыкой.

Впрочем, занятия эти продолжались: концерты оставались для нее наслаждением, потребностью, нравственно-эстетической школой.

Она слышала Сергея Рахманинова, Николая Метнера, Иосифа Гофмана, Пабло Казальса, дирижера Артура Никиша... Но чаще всего — Сергея Рахманинова. На много лет связала с ним девушку большая дружба. Мариэтта Шагинян вступила, можно сказать, в борьбу за Рахманинова. В 1912 году она пишет статью против обвинения замечательного композитора в эклектизме; в письмах к Рахманинову она вселяет в него уверенность в собственных силах, благодарит за высокое искусство, которое «возбуждает благородные и мужественные начала» в человеке, «помогает ему бороться с хаосом, со стихийностью, направляет его на большие, исторические свершенья...».

«Я писала ему, вероятно, обо всем, чем жило и дышало тогдашнее русское общество... с одной-единственной, поглощавшей все мое отношение к нему, мыслью: дать Рахманинову пережить и понять историческую нужность его музыки, прогрессивность ее, в тысячу раз большую, чем все формальные выдумки модернистов...»

«Кроме своих детей, музыки и цветов, — отвечал ей Сергей Рахманинов, — я люблю еще Вас, милая Re, и Ваши письма. Вас я люблю за то, что Вы умная, интересная и не крайняя (одно из необходимых условий, чтоб мне «понравиться»); а Ваши письма за то, что в них, везде и всюду, я нахожу к себе веру, надежду и любовь: тот бальзам, которым лечу свои раны. Хотя и с некоторой пока робостью и неуверенностью, — но Вы меня удивительно метко описываете и хорошо знаете. Откуда? Не устаю поражаться». И далее идет суждение необыкновенное — по откровенно высокой оценке и проницательности: «Отныне, говоря о себе, могу смело ссылаться на Вас и делать выноски из Ваших писем: авторитетность Ваша тут вне сомнений... Говорю серьезно!»

«Воспоминания о Сергее Васильевиче Рахманинове» выходят за рамки обычных мемуарных зарисовок. Это небольшое, но емкое исследование, живо воссоздающее обстановку музыкальной жизни России десятых годов, драматизм этой жизни, определяемый, помимо прочего, и тем, что на ведущих художников того времени — людей демократических убеждений — нападали модернисты, лжепророки, «будто бы шедшие к далекому будущему человечества и «предвосхищавшие» это будущее». Со страниц «Воспоминаний» встает образ великого музыканта и великого труженика, человека сложной и противоречивой души, художника высоких устремлений, безграничной преданности искусству и одновременно обостренно-нервной неуверенности в себе. Строки писем Сергея Рахманинова к Мариэтте Шагинян полны признательности за бескорыстную помощь, дружескую поддержку, которую оказала молодая тогда писательница композитору в его трудные годы.

Мариэтта Шагинян написала свои воспоминания почти через сорок лет после последней встречи с композитором. Но факты и детали — а их тут множество — столь достоверны, столь живописны, что кажется, время совсем не затуманило памяти автора, увидевшего свою задачу в том, чтобы сохранить для себя и для нас драгоценные уроки искусства и нравственности.

Музыка прошла через всю жизнь Мариэтты Шагинян. И через все ее творчество.

В одной из своих статей Шагинян пишет о ее величестве Музыке — «самом организованном, самом бескорыстном наслаждении... дающем человеку, через слух, полноту его душевного состояния, насыщающего человека эмоцией...». Мне кажется, и в публицистике Мариэтты Шагинян живет музыка. Она музыкальна, публицистическая работа писательницы. Любая статья ее, очерк, исследование основаны на стройной композиции, отличаются слаженностью всех частей, имеют захватывающую увертюру, необходимую кульминацию, логический финал, а то и своеобразную концовку-резюме, коду. Логика в произведениях Мариэтты Шагинян — и в художественных и публицистических — неоспорима. И ритмика тоже — четкая внутренняя ритмика в каждой ее книге, в каждой статье.

В своих работах о музыке, как и во всем своем творчестве, Мариэтта Шагинян тяготеет к многожанровости. В произведениях, опубликованных в девятом томе собрания сочинений, писательница предстает и как романист, и как очеркист, и как мемуарист, и как очень оригинальный критик-рецензент.

«Воскрешению из мертвых» Шагинян посвятила девять лет жизни и труда. Она работала в архивах и библиотеках Рима, Неаполя, Парижа, Праги... Она искала и по крохам собирала все, что могло оживить человеческий образ чешского композитора XVIII века Иозефа Мысливечка, его рукописи, его музыку. По карте Рима того времени она нашла дом, где жил композитор. Нашла его портрет, с которого была сделана известная гравюра. А в Ленинграде — партитуру оперы «Медонт», следы которой были давно потеряны.

Литературное «воскрешение из мертвых» Иозефа Мысливечка явилось большим культурным событием. Творческий подвиг писательницы был отмечен высокой наградой — Золотой медалью ЧССР.

Музыка для Шагинян, как уже было сказано, не только наслаждение, но и потребность, нравственно-эстетическая школа. Эта школа нужна людям как воздух, как вода, как хлеб — вот мысль, которую не устает повторять Шагинян. Для нее это бесспорно. Несколько лет назад она задержалась в Италии лишь для того, чтобы за два дня до премьеры присутствовать на генеральной репетиции оперы Дмитрия Шостаковича «Нос», поставленной Эдуардо де Филиппо. И тут же написала небольшую статью об этом и передала ее в Москву, в «Известия».

Мариэтта Шагинян — крупный знаток музыки Дмитрия Шостаковича. Она неизменно рецензировала почти все новые его произведения. Она автор обобщающей статьи о нем. Работы М. Шагинян о Д. Шостаковиче — яркий и глубокий, резко антишаблонный творческий портрет великого композитора. «Для меня является большой честью очень высокая Ваша оценка моих опусов. Повторяю, все вышедшее из-под Вашего пера будет для меня большой честью», — писал он ей.

Весной 1943 года, точнее, 28 мая Мариэтта Шагинян записала в своем дневнике: «...Шостакович дарит мне листки сонаты, только недавно созданной...» Немного позже, под впечатлением новой сонаты, она делает в дневнике чрезвычайно любопытную запись о силе воздействия его творчества: «Музыка Шостаковича заставляет внутри как-то хорошо и определенно перестраиваться... подтягивает, выпускает отдохнувшим и готовым на продолжение жизни с новым запасом сил... Это деятельная музыка, и за это я ее страстно люблю».

В центре интересов Мариэтты Шагинян как публициста всегда стояли и стоят важнейшие проблемы жизни — «время и человек», «время и культура», «нравственное и гуманитарное воспитание» и т. п. И, я думаю, поэтому творчество Дмитрия Шостаковича, проникнутое столь острым ощущением трагизма и оптимизма нашего времени, словно магнитом притягивает к себе писательницу.

И это свое ощущение, свое восприятие музыки Шостаковича она стремится передать не узкому кругу специалистов, а широкой массе слушателей, заинтересовать их ею, вдохновить их ею, научить жить.

Она стремится в виде прямой беседы раскрыть особенности формы произведений Шостаковича. Один пример. В Четырнадцатой симфонии, этой особенной «песенной сюите», чередуется музыка на стихи таких разных поэтов, как Лорка и Рильке, Аполлинер и Кюхельбекер. «Что в них общего? Где тут связь? Но вот гений музыки опускает смычок на струну, заставляет зазвучать голос, рассыпает первую горсть звуков по клавишам фортепьяно — и вы заворожены, захвачены, потрясены углубленной трактовкой поэтического слова, магией музыки, и стихотворение впервые раскрывает перед вами полноту своего смысла, связь вдруг протягивается от каждого из них к другому, — и все обретает цельность».

В коротком авторском слове к девятому тому своего собрания сочинений Мариэтта Сергеевна предупреждает читателя, что ее работы о музыке писались «не специалистом, не знатоком, а простым слушателем». Но этот «простой слушатель» особенно остро и глубоко понимает и воспринимает музыкальный язык, выражающий не выразимые словом тайники человеческого духа. Этот «простой слушатель» ощущает организующую и дисциплинирующую силу музыки. И главное, конечно, — ее нравственное воздействие на человека. Здесь — вспомним еще раз Сергея Рахманинова — авторитетность Мариэтты Шагинян велика и несомненна.

XIV

Было еще темно, когда «Стрела» подошла к ленинградскому перрону, и едва посветлело, когда я постучал в номер гостиницы, где жила Мариэтта Сергеевна.

— Что это значит? — воскликнул я, входя к ней. — С какой стати вас, коренную москвичку, нужно разыскивать в Ленинграде? Почему и зачем вы на всю зиму удалились из родного города, не оставив даже адреса?

— Погодите, погодите, я ничего не слышу, — сказала Мариэтта Сергеевна, прилаживая к уху слуховой аппарат. — Ну, теперь повторите весь ваш монолог.

Я повторил.

— Ничего не случилось, кроме того, что я очень люблю Ленинград. Он для меня близок так же, как Москва. Еще мне нужна здешняя Публичная библиотека, где у меня свой столик. Я сейчас поглощена подготовкой к новой работе.

— Можно ли узнать, что это за работа?

— Нет, нельзя. Пока не напишу — не скажу.

— Так, может, скажете, что вы читаете в библиотеке?

— Гегеля. «Феноменологию духа».

— А как же с главной вашей темой — ленинской?

— На Гегеле воспитывались будущие марксисты. Ленин сам, как вам известно, зачитывался им... Готовясь к будущей своей книге и вновь обратившись к Гегелю, я отнюдь не отрываюсь от Ленина.

В студенческую пору, — продолжала Мариэтта Сергеевна, — мы все увлекались Гегелем. И вот сейчас сижу на своем постоянном месте в библиотеке, и передо мной с левой стороны «Феноменология духа», в оригинале, а справа — та же книга в русском переводе. Надо сказать, что Гегель в оригинале гораздо понятнее и прозрачнее того Гегеля, которого добросовестно перевели пять сотрудниц Эрнеста Радлова под его редакционным руководством. Мне, признаться, доставляет удовольствие ловить неточности их перевода, потому что это помогает глубже понять дух самого Гегеля.

— Но почему вы работаете в ленинградской библиотеке, а не в московской? — снова допытываюсь я.

— С ленинградской Публичной у меня связано очень забавное воспоминание...

В 1920 году Ленинград, тогда еще Петроград, был голодным, холодным, слабо освещенным. Библиотека не отапливалась, научным сотрудникам приходилось заниматься на верхнем этаже, под самой крышей, где было чуть потеплей. Там находилась тогда часть фондов. По поручению издательства «Всемирная литература» ей предстояло написать брошюру об Уилки Коллинзе. Это была удивительно приятная работа. Она прочитывала один за другим все его странные и страшные романы и все то немногое, что имелось на английском языке об этом замечательном писателе. Сидела она там в окружении десятков томов часто совершенно одна, обычно до сумерек. И не заметила однажды, как неподалеку захлопнулась большая чугунная дверь. Сторож не увидел ее за томами Коллинза, запер фонды и ушел. А дело было в субботу. Наступали сумерки. Света тогда не давали. Увлеченная страшным уголовным романом Уилки Коллинза «The Law and the Lady» — «Закон и женщина», она вдруг спохватилась и сунулась было к выходу. И тут только поняла, что оказалась взаперти. Сколько ни стучала, сколько ни кричала — все напрасно. Вокруг — полная тишина. Суббота, — значит: две ночи и день на самой верхотуре, без воды, без еды, без света. До понедельника. Сперва это происшествие даже понравилось ей. Она начала рыться в окружавших ее полках, где была собрана французская литература XVIII века. Встречались здесь книги и с довольно пикантными картинками... Но сумерки сгущались, читать уже было невозможно, и к тому же появились крысы. Они спокойно шмыгали мимо нее и деловито углублялись в кожаные фолианты. Она сильно струсила. Кроме того, захотелось есть и пить. Наверху в чердачном окошке было круглое отверстие вместо фортки, видимо для «буржуйки». Она порылась в кошельке, нашла медяк, написала на бумажке: «Меня заперли в верхнем этаже библиотеки. Найдите сторожа и попросите выпустить». Затем водрузила на стол стул, поднялась на него, просунула руку сквозь отверстие и со всей силы швырнула на улицу медяк, завернутый в записку.

Петроград был всегда благовоспитанным городом. Не прошло и получаса, как в полной темноте, сквозь шорох крыс, деликатно поедавших фолианты, раздался скрип и в дверном проеме показалось освещенное свечкой сердитое лицо сторожа.

— Кто разрешил вам тут спрятаться? — проворчал он.

А она в ответ посоветовала ему впустить сюда пару кошек и с достоинством направилась к выходу. С тех пор Мариэтта Сергеевна считает себя некоторым образом постоянным жильцом Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина.

— Во время переписи населения меня должны были бы записать по адресу библиотеки, где я провожу целые дни с утра до вечера, — рассмеявшись, закончила она свой рассказ.

— Это, конечно, значительный эпизод вашей биографии, Мариэтта Сергеевна, но признаться, я не вижу связи между тем, что вы делаете сейчас, и...

— Вот тут-то я вас и поймала на первородном грехе несведущих людей, как утверждает Гегель. Все они, в том числе и вы, хотят иметь дело только с результатом явлений, считая результат целым предметом. Гегель же говорит, что целое — это Werden, то есть весь процесс становления, а результат — только конечная точка этого процесса. Гегель, как и Гёте, сказал это задолго до Дарвина... Тот факт, что я сижу сейчас над «Феноменологией», и есть начало искомого вами результата, то самое Werden, в конце которого и ляжет на стол моя будущая работа...

Я придвинул к себе лист бумаги.

— Что это вы собрались записывать? — вдруг грозно прервала себя на полуслове Мариэтта Сергеевна. — И не вздумайте!

— Почему?

— Гегель — моя сегодняшняя тема. Я засекречиваю ее. А вы наведете на мою тему философов, и они опередят меня.

— Спасибо! Вот вы и проговорились. Впрочем, нет худа без добра. Поймите, в вашей беседе со мной вы как раз первой и делаете заявку на эту тему... Постойте, постойте, ведь приближается двухсотлетие...

— Вспомнили все-таки! Да, Гегель родился 27 августа 1770 года... Но если вы думаете, что я буду писать вообще о Гегеле, вы ошибаетесь. Ни один философ не додумается до моей темы. Я заинтересована лишь одной проблемой, которой он коснулся. И для этого снова перечитываю всего Гегеля. Впрочем, об этом сейчас не время...

И тут, взглянув на часы, восьмидесятидвухлетняя Мариэтта Сергеевна со студенческой лихостью внезапно схватила свою сумку, набитую тетрадями, и, заявив, что ей пора в библиотеку, выставила меня из номера...

XV

«Секрет» свой Мариэтта Сергеевна раскрыла в августовском номере «Нового мира» за 1970 год: к двухсотлетнему юбилею Георга Вильгельма Фридриха Гегеля она опубликовала на страницах этого журнала новую работу «О природе Времени у Гегеля».

Вот, оказывается, почему Мариэтта Сергеевна перечитывала в ленинградской Публичной библиотеке «Феноменологию духа», выискивая у Гегеля разбросанные там и сям мысли о времени и пространстве — проблеме, которая волнует писательницу с давних пор.

Последняя философская работа Мариэтты Шагинян написана в органической связи с ее Ленинианой. В разделе «Заключение» она снова возвращается к Ленину, размышляя о том, как гегелевские прозрения о природе времени воспринимал Ленин и как он сам мыслил о проблеме пространства и времени.

XVI

Судьба и время помогли Мариэтте Шагинян написать «Четыре урока у Ленина», завершающую книгу четырехчастной Ленинианы — «Семья Ульяновых».

Четыре урока — это четыре главы: «Воспитание коммуниста», «По следам Ильича», «В библиотеке Британского музея» и «Рождество в Сорренто». Все новые и новые черты образа Ленина, неисчерпаемого образа!

Эту книгу можно назвать старым термином «опыты». Или «этюды». Это серия духовных встреч с сокровищницами ленинской мудрости. Писательница постигает сокровенный смысл бытия, истории, ее движения через Ленина.

Но, называя эту книгу старыми терминами, я отнюдь не лишаю себя права сказать, что «Четыре урока» — это новаторская книга по своей форме, структуре, манере.

Если первые две книги шагиняновской Ленинианы — «Рождение сына» и «Первая Всероссийская» — подчинены канонам исторического романа, основаны на строгой документальности и названы романами-хрониками, а третья работа — «Билет по истории» (эскиз романа) — также выдержана в полном соответствии с жанром, отмеченным в скобках, то «Четыре урока у Ленина» — произведение, где уловить жанровую определенность невозможно. Это нечто синтетическое, в котором спаяны и художественный очерк, и философская публицистика, и документалистика.

Никогда за свою жизнь не увидев Ленина воочию, писательница воссоздает его живым, удивительно близким себе и читателю. Она ищет его следы на дорогах и в городах Франции, Италии, Швейцарии и на старой мрачноватой диккенсовской улице Грэйс-Инн в Лондоне, по которой в утренние часы шел Ильич в библиотеку Британского музея. «Шел под дождем и солнцем, под снегом и смогом, при фонарях и при слабом лондонском утреннем свете, — должно быть, с такою же приятной зябкостью ожиданья или — хорошее русское слово — предвкушения, с какой торопишься на свиданье с чем-то любимым». Так Шагинян ищет общее с Владимиром Ильичем чувство пристрастия к библиотечным занятиям, к Книге. И дальше: «Жизнь человеческая проходит. Она течет удивительно быстро. Но в памяти, как в несгораемом шкафу, долго хранятся ощущения пережитых нами прочных радостей, не теряя своего первоначального вкуса. Я уверена, что Ильич хранил в памяти ощущение своих занятий в библиотеке. Среди немногих личных часов счастья было счастьем для него занятие в знаменитой Ридинг-Рум — читальном зале Британского музея».

Все, что пишет Мариэтта Шагинян о Ленине, глубоко осмыслено и понято с максимально ясным видением и ощущением прошлого — так, как будто это происходит сегодня, на глазах у писательницы. Все, все в этой книге пропущено через свое собственное «я».

Зорок взгляд писательницы, когда она всматривается в простые факты жизни Ильича, в черты его характера, в привычки. Она создает образ борца, мыслителя, человека, все помыслы которого обращены к людям, к революции, к общечеловеческому благу.

Нельзя без трепета читать страницы последней главы «Уроков» о дружбе Ленина с Горьким, об их сложных взаимоотношениях — людей непохожих, во многом разных, порой значительно расходившихся во взглядах. И все-таки: «Горький был тем, за что до конца жизни любил Ленин Горького, за что он не только прощал его, уча и наставляя, как отец сына, но и за то любил он Горького, и в этом глубочайшая разгадка их взаимоотношений, их дружбы — до «встречи памятью» перед смертью, — что он был ему жизненно нужен. Горький был большим, настоящим художником». И далее пишет Шагинян: «Ошибутся те, кто думает, что в своей с ним переписке один только Ленин учил Горького и был односторонне нужен Горькому. Вчитавшись в каждое слово этой переписки, начинаешь чувствовать, каким необходимым был мятущийся, отступающий, упрямый, впечатлительный, яркий Горький для Ильича, обтачивавшего свои мысли об эту дружбу, об ответы, казалось бы, такого несхожего, разного, чуждого человека, — политику нужен художник, как воздух, как хлеб, как правой ноге нужна левая; давным-давно какой-то философ сказал, что, двигаясь, мы последовательно падаем, и если б не было левой ноги, человек падал бы в одну сторону, а если б не было правой — в другую, — и только потому, что он падает то на одну, то на другую — получается движение вперед».

И как символический апофеоз этой дружбы двух великих людей — их последняя «встреча памятью» у порога смерти. Шагинян приводит слова Надежды Константиновны Крупской в письме к Горькому: «...Смотрел в окно куда-то вдаль — итоги жизни подводил и о Вас думал...» А спустя двенадцать лет Горький, умирая, тоже обратился мыслью к Ленину: «Он не то чтобы «вспомнил его». Сперанский[19] пишет: «Несколько раз вспоминал».

«Четыре урока у Ленина» — блистательное завершение, долго звучащий аккорд четырехчастной Ленинианы, наиболее совершенного в художественном и философском отношении произведения Мариэтты Шагинян. Писательница нарисовала широкую историческую панораму — от истоков общественной атмосферы, в которой формировался характер Ильича и складывались его убеждения, до глубинного раскрытия эстетических, этических и философских взглядов вождя нового типа, гения невиданного доселе масштаба.

Строгий документализм, освещенный высоким художническим даром, безмерная увлеченность автора своей темой создают для читателя тот живительный воздух любви к Ленину, который побуждает всей душой потянуться к его литературному наследию, заставляет глубже вчитаться в Ленина.

...Она обертывала в плотную синюю бумагу старую, пожелтевшую книгу с множеством пометок на полях.

— Это моя реликвия. С нее все и началось. Первая ленинская книга, которую я приобрела в начале двадцатых годов, — объяснила Мариэтта Сергеевна, заметив, что я с любопытством наблюдаю за тем, чем она занята. — И знаете, что в ней меня как философа сразу же поразило? Форма, точнее, полемичность. И это пришлось мне по духу. Ленин ничего не излагает докторально, он утверждает свою истину в полемике с народниками, потом с меньшевиками. Утверждает свою веру в то, что теория должна быть в единой связи с практикой. А для этого нужно, чтобы знания перешли в убеждение, стали действием. Этот тезис был для меня компасом в моих многолетних работах о Ленине. Этот тезис и еще одно...

Мариэтта Сергеевна на миг задумывается, ищет нужные ей слова:

— Совесть человека никогда не знает условных форм поведения. У совести нет таких решений, как «более или менее», «может быть». То есть формы отделения предполагаемого или теоретического от решения «да» или «нет». Совесть человека всегда знает, что хорошо и что плохо. Вот этот радикализм нравственного бытия Ленина создает огромное, могучее обаяние его личности. Когда я пишу о Ленине, я вижу его образ внутренним своим зрением. Чувствую его глубиной своей личной совести. Ленин всю жизнь учил меня большевизму, и я надеюсь, что мне удалось хотя бы слабо, но передать во всех своих работах о нем Ленина-большевика.

После того как Мариэтте Шагинян за тетралогию «Семья Ульяновых» была присуждена Ленинская премия, я спросил у нее, думает ли она и дальше развивать в своем творчестве ленинскую тему и в какой форме.

Мариэтта Сергеевна ответила:

— Ленинская тема для того, кто однажды прикоснулся к ней, уже не уходит из вашей творческой работы, она становится темой всей жизни. Когда любишь Ленина и чувствуешь, что понимаешь его и можешь найти в нем опору для мышления, для поведения, для своего роста (а растет человек до самой смерти), уйти от Ленина уже нельзя. Любая твоя книга в той или иной мере пропитывается тем, что получаешь от его чтения. А читать его хочется всегда, хотя бы по страничке в день, для духовного здоровья, подобно тому как, просыпаясь утром, хочешь открыть форточку, чтобы подышать свежим воздухом.

XVII

Войдя в больничную палату, я обратился к Мариэтте Сергеевне с не совсем обычным приветствием:

— Наконец-то вижу вас в стабильном положении, когда спокойно можно поговорить. Что вы думаете о спектакле, поставленном...

Она подняла взгляд от какого-то огромного томища, который просматривала с карандашом в руках, надела слуховой аппарат и спросила, что мне нужно. Подобно Голове из гоголевской «Майской ночи», она усвоила себе привычку слушать только тогда, когда ей хочется слышать. Я повторил свой вопрос лаконично и с достоинством:

— Что вы думаете о спектакле, поставленном Ленинградским ТЮЗом по вашему роману «Месс-менд»?

Мариэтта Сергеевна ответила:

— Ничего не думаю. Врачи не разрешили мне съездить в Ленинград. Не знаю, что там у них вышло. Но пьесу я прочитала. В общем она мне понравилась, хотя Меньшов проделал с моим «Месс-мендом» в обратном порядке то, что Маркс сделал с диалектикой Гегеля: поставил роман с ног на голову. Из серьезно задуманной антифашистской вещи устроил веселый эстрадный гротеск, да еще с музыкой — сейчас это модно называется мюзикл. Но достоинством пьесы считаю точное следование за содержанием книги, почти дословное сохранение моих диалогов, моего языка и, за вычетом неизбежных сокращений, такое же точное сохранение и ситуаций, и действующих лиц. В этом безусловное преимущество пьесы Меньшова перед безответственной стряпней старого трехсерийного фильма, выпущенного в тридцатых годах киностудией «Межрабпом-Русь». В сценарии и в фильме полностью была уничтожена главная мысль моего «Месс-менда»: рабочие добились власти над созданиями своих рук и эти создания победили капитализм. Помните фразу моего героя Микаэла Тингсмастера из Тайного общества «Месс-менд»: «Хозяин вещей тот, кто их делает»? «Межрабпом» все это выбросил, вместо рабочего лозунга «Месс-менд» выдумал какую-то девицу мисс Менд. Вещь потеряла всякую основу, стала банально-приключенческой. Меньшову же удалось в своем гротеске кое-что от этой темы сохранить...

Мариэтта Сергеевна на секунду умолкла, притронулась указательным пальцем к нижней губе, как она обычно делает это, когда задумывается, и снова заговорила:

— Странно, что вы спросили меня именно о «Мессменде». Я как раз вот сейчас лежу и думаю о ранней своей идее, родившейся более полувека назад.

Она чуть приподняла толстый том, лежавший перед ней на одеяле:

— Видите эту книгу? Верстка четвертого тома моего Собрания. Весь том посвящен советскому рабочему классу. И хотя здесь свыше шестисот страниц, пришлось пожертвовать больше чем половиной очерков — места дали мало. Отбирала очерки, ни о чем особенном не думая; писались они в течение многих лет. И до, и во время, и после Отечественной войны. А когда прочитала всё подряд, уже в верстке, произошло как бы открытие для меня самой. Ездила из конца в конец всей нашей земли, с завода на фабрику, с фабрики на завод, с рудника на шахту. Все было разное — люди разные, производства, стройки, города разные. И вот когда прочитала — только один человек встал передо мной: рабочий нашей страны, социалистический рабочий...

Она воодушевилась и, забыв обо мне, говорила будто для себя:

— Помню, в двадцатых годах мне как-то случилось на известинской машине подвозить одного датчанина, капиталиста, говорившего по-русски. Мы всю дорогу спорили о нэпе, и тогда я, честно говоря, не сумела ответить ему толком. Он мне сказал: «Душа капитализма — личная инициатива, свобода предпринимательства. Чистильщик сапог может стать миллионером. Социализм убьет личную инициативу, уничтожит предпринимательство. Вы сейчас в нэпе пытаетесь спасти свое производство введением микроскопической дозы предпринимательства. Но при социализме это все не даст никаких ростков, окажется бесполезным».

Я горячилась, отвечала «по линии» патриотизма, героизма и т. д. И вот, прочитав теперь саму себя, вижу, что личная инициатива, предприимчивость отнюдь при социализме не исчезают, не заглушаются, они только меняют смысл и адрес. Они переходят к рабочему! В своих очерках я описывала новатора, выступившего с личной инициативой, стахановца! — имя, не имеющее предков в лексике, словарях, энциклопедиях. Наши рабочие — это особые «предприниматели». Ростки их личной инициативы — всюду, на каждом производстве, — стали составной частью причин, дающих рост производительности труда. Вот что такое новый, социалистический рабочий. Это не чистильщик сапог, ставший миллионером. Деяния нашего рабочего идут на пользу всей страны, и предприимчивость при социализме превращается в творчество. Нужно только разумно направлять и стимулировать эту инициативу...

Она почти задохнулась от торопливости своего неожиданного монолога, а я молчал, боясь ее прервать. Потом вдруг посмотрела на меня и спросила другим голосом:

— Вы что-то хотели у меня узнать?

— Я уже все узнал, — ответил я и, чувствуя, что она утомилась, двинулся было к выходу из палаты, но вспомнил и сконфуженно остановился:

— Мариэтта Сергеевна, а как ваше здоровье?

— С этого надо было начать, — ответила она. — Вот видите эту книжку? — Она взяла с тумбочки томик в пестрой обложке. — Из последних романов Агаты Кристи. Читаю на ночь. — И, пробежав на 113‑й странице английский текст, тут же перевела фразу: — «При ревматоидном артрите бывают до того жестокие и отчаянные боли, что может быть введен морфий». Ну, так у меня ревматоидный артрит, но я к морфию не прибегаю. — И захлопнула книгу с победоносным видом, словно подчеркивая свое превосходство над английскими больными.

XVIII

В конце марта 1973 года Мирель Яковлевна[20] позвонила мне и предложила поехать к Мариэтте Сергеевне в Переделкино. Весьма кстати, подумал я: повезу верстку статьи к ее восьмидесятипятилетию.

По дороге Мирель рассказала, что Мариэтта Сергеевна озабочена тем, что не может раздобыть ни одного нового английского детектива.

— Решила, что ей в свои восемьдесят пять — пора и честь знать: не писать надо, а только читать хорошие детективы. Ну, вы знаете маму: тут же заявила, что ей для своих мемуаров нужно съездить в Швейцарию.

Мирель хохочет, да так увлеченно, что того гляди руль выскользнет у нее из рук.

Мариэтта Сергеевна встречает нас на лестничной площадке. Уверенный, что обрадую ее, торжественно протягиваю оттиски статьи и фотографии.

И вдруг взрыв:

— Какой ужас! Как вы смели дать этот снимок! На кого я тут похожа? Не разрешаю, не смейте печатать!

Мирель пытается успокоить ее:

— Мама, это же дивный снимок, ты здесь милая, спокойная, с гладким хорошим лицом. Что тебе еще нужно?

— Ты ничего не понимаешь, хотя и художник. Погоди, я напечатаю в своих воспоминаниях самую скверную твою фотографию. Будешь тогда знать!

И снова — ко мне:

— Константин Багратович, раз вы выбрали этот пакостный снимок, значит, вы совершенно меня не понимаете. Значит, годы нашей дружбы ничему вас не научили. Я и статьи не буду читать. И всем своим близким не разрешу читать ее.

Пробую объясниться, показываю оттиск с другой фотографии.

— Почему вы не дали ее? Она же гораздо лучше.

— Но здесь же у вас рот открыт, — осторожно заметил я.

— Мало ли что открыт? Он всегда у меня открыт. И никто никогда мне его не закроет!

Через некоторое время мы — теперь уже втроем — возвращаемся в Москву.

Едем молча.

Прощаемся. А через час раздается звонок.

— Ну как вы там? Какие новости? Приезжайте завтра ко мне. Я вам расскажу кое-что интересное. (Пауза.) Да, вот что еще. Какой глупый заголовок вы дали к статье! «Мудрость движения». Какая мудрость? Какое движение? Что за чушь!

Тут я не выдержал и сказал:

— Мариэтта Сергеевна, должен вам сообщить, что эти слова взяты из вашего очерка, опубликованного в четвертом томе Собрания ваших сочинений. И в статье, которую, может быть, вы когда-нибудь все-таки прочтете, цитируется отрывок из этого очерка, где вы пишете о мудрости движения.

— Мало ли что я пишу! Не все надо цитировать, а тем более выдергивать слова из текста.

И повесила трубку...

На второй день поехал к ней. Две большие вазы на столе с огромными букетами красных роз. Она не без гордости говорит, что эти розы прислали ко дню ее рождения незнакомые читатели.

Потом спрашивает, вышла ли газета. Я протягиваю ей свежий номер «Литературной газеты».

О снимке и заголовке уже — ни слова, а статью стала читать внимательно. Кончила, вздохнула и сказала:

— Эта статья меня окончательно убила. Нет, вы не виноваты. Вы написали то, что чувствовали. Статья не дышит жизнью, тем порывом, с которым вы раньше писали обо мне. Потому что уже нет и во мне порыва. Потускнела мысль, устал мозг. И не заметить этого вы не могли. Подсознательно, изнутри почувствовали то, что стало со мной на самом деле...

Посмотрела на меня и снова сказала:

— Не огорчайтесь. Статья всем понравится — вот увидите. Но мне она радости не принесла. Вы пишете о моей мысли, о сюжете, о теме, о проблеме, о том, что я исследователь и философ. Но вы меня не раскрываете как художника. Может быть, виновата в этом я...

Махнула рукой и опять:

— Сегодня перечитала последние свои писания. Они мне совершенно не понравились. Плохо, скучно. Читаю, и у меня не вспыхивает мысль, не возникает интереса. Наверное, мне больше писать не надо. А надо умирать.

Я невольно сделал протестующий жест.

— Ну ладно, ладно... Идите домой. Я вас утомила своими жалобами. И мне пора спать.

Хотел ей что-то сказать, возразить, но она замахала руками:

— Не надо ничего мне объяснять. Все знаю, что вы скажете. Вот я снимаю аппарат, чтобы вас не слышать.

Стал надевать пальто. Она пошла к себе в спальню. И вдруг крикнула оттуда:

— Погодите! Погодите!

Вышла в коридор:

— Ну, не расстраивайтесь. Вы ни в чем не виноваты. Да и я не виновата. Всему приходит конец. Все, что начинается, — кончается. Чего тут расстраиваться!..

Через три дня Мариэтта Сергеевна дала мне прочесть главку из новой своей книги. Я был потрясен. Художник, публицист, философ слились воедино в этом отрывке. И какой художник!

XIX

Ноябрьской ночью выпал обильный снег, и машина делала первую борозду по пушистому белому покрову вчера еще сухой дороги, ведущей к даче Мариэтты Сергеевны в Переделкино.

— Приехали? Сейчас буду кормить вас. Я здесь блаженствую. Одна во всем своем царстве. Белом и тихом. Меня даже белка и голубь покинули. Одна осталась. Ну и пусть...

Я хотел было что-то спросить.

— Погодите, вскрою эту толстую бандероль. — Читает: — От Сименона, из Лозанны. Вот молодец, книгу прислал! А ну-ка, посмотрим какую? — Аккуратно срезает ножницами краешек пакета. — Молодчина, прислал ту, которую я не читала.

Переводит надпись на книге: «Доктору Мариэтте Шагинян. С превеликим почтением и искренней симпатией. Кланяюсь Вам в ноги. Жорж Сименон. 1973».

— Истый француз. «Кланяюсь в ноги». Каков, а?

Слева от титульного листа — портрет: в белой сорочке с бабочкой, в очках, с трубкой во рту, гладко причесанные волосы.

— Какой симпатяга, а? Люблю его читать. Мегрэ очень реалистичен, как живой, и настолько добр и человечен, что хочется иметь этого сыщика своим другом. По глубине и выразительности Сименон — писатель бальзаковского типа. Я не преувеличиваю: настоящий детектив — высокое творчество. «Шерлок Холмс» или «Лунный камень»[21] — это же классика! Вы небось Сименона читаете по-русски. В переводе исчезает весь аромат его языка. Сименон требует евангельской простоты перевода, как, впрочем, и любой крупный писатель.

Я знал, что Мариэтта Сергеевна неравнодушна к жанру детектива. Почему?

— Детектив — это современная художественная сказка для взрослых, — сказала она. — Как и в детских сказках, в нем добро побеждает зло. Мне детектив служит превосходным отдыхом. Но он и научил меня многому. Сказка учит детей, детектив — взрослых. Ну, хватит. Вы пока тут почитайте что-нибудь, а я пойду стряпать.

Убеждать ее, что я сыт и что ей не стоит беспокоиться, было совершенно бесполезным.

XX

«Тот, кто учится... спит хорошо, становится собственным врачом. С учением связаны самообладание, целеустремленность, повышение знаний, созревание человечности». Мариэтта Шагинян приводит эту древнюю индийскую мудрость и потом пишет: «Надо быть взрослым, очень пожившим человеком, чтоб ясно представить себе проблему школы, ощутить ее как среду для своего роста. И тогда он начинает сильно корить и жалеть себя за легкомыслие своего детства и юности, когда мог бы взять от благодатного школьного времени куда, куда больше, чем взял. Я тоже поняла это очень поздно, в возрасте сорока пяти лет, когда подала заявленье о приеме в Плановую академию...»

Пристрастие к педагогике — чрезвычайно важная особенность всего ее творчества. Она пристально следит за новыми веяниями в педагогике, за судьбою ученых, рационализирующих методы преподавания, и в то же время выступает за развитие и претворение в жизнь гуманистических идей классической педагогики.

Она исследовала учение Яна Амоса Коменского и опубликовала о нем работу, в которой показывает, как созвучны нашему времени его великие гуманистические принципы, изложенные еще в XVII веке, — принципы «равенства людей любой расы и национальности, любого состояния, пола...»; как непоколебимы во времени его идеи о «пансофическом» — всеохватывающем — образовании, «основанном на методе сближения и связного изложения научных сведений»; каким нестареющим оказался его учебник «Orbis pictus». Шагинян не только творчески излагает бессмертные идеи великого педагога, гуманиста и демократа, но сопоставляет их с нынешней системой нашей школы, делает глубокие и актуальные выводы.

Помимо специальных работ по педагогике, таких, как «Об учителе», «Надо знать иностранные языки», «Не включаясь в спор», «Мысли к съезду» и других, почти во всех произведениях Шагинян рассыпаны мысли о школе, о воспитании нового человека. Она изучила педагогику древней Индии, Ирана, Израиля и других восточных стран, новейшие педагогические веяния в Болгарии. И, конечно, более всего — русскую педагогическую мысль, в особенности педагогическую деятельность К. Д. Ушинского и И. Н. Ульянова.

А практику дореволюционной русской школы с ее плюсами и минусами она прошла сама. И, как всегда, Шагинян умеет проложить «логический мостик» между прошлым и настоящим и заговорить о современных проблемах. Ну, скажем, о «резерве», который нужен и в производстве, чтобы иметь некоторый запас сырья, и в здоровье человека, чтобы перенести болезнь, и в искусстве, потому что, если у творца вдохновения «в обрез», «это не настоящий творец». Не может быть правильного планирования «без наличия какого-то запаса, дающего возможность маневрировать. Наконец, коротка та любовь, у которой все, что есть, расходуется сразу и в одночасье, как вода на донышке. И плох тот учитель, кто идет в класс с наличием только того знания, какое нужно для проведения данного урока». Писательница со всей страстью ратует за то, чтобы в педагогику, непосредственно для обучения детей и юношей, шли высокообразованные люди, которые «приносили бы в класс знание многого такого, чего нет в учебниках и не вычитаешь в пособиях».

Личность учителя — вопрос, который всегда волновал классическую педагогику, — с особой остротой стоит и сегодня. И второе — методика преподавания. Объем знаний растет, поток информации неуклонно, в нарастающем темпе увеличивается, и методика обучения, основанная на запоминании, уже не годится. Как же надо изменить эту методику, размышляет писательница, чтобы из школы выходили молодые люди, обогащенные живым мироощущением, творческим пониманием идей и перспектив современной науки, чтобы знания становились твердой основой для дальнейшего духовно-нравственного совершенствования человека?

В дни учебы в Плановой академии Мариэтта Шагинян обратила внимание на то, что в разных науках одни и те же вещи называются разными терминами. «Почему те же самые понятия параметров, координат нельзя опознать, как доброго знакомого, в высшей математике, в физике, в электротехнике, в механике, ну даже в ткачестве, хотя бы они там назывались совсем по-разному, не аргумент и функция, а, скажем, основа и уток?» Или такое понятие, как рычаг, рядящееся в разные названия в различных областях знаний? Как легко было бы целостно охватить любую науку, если б размаскировать эти термины, привести их к унификации, но при этом рассказать о специфическом значении их изменений в каждой науке! «И какая экономия времени получилась бы при таком «сжатии» предметов...»

Мечтая об этом, Мариэтта Шагинян написала статью о создании сжатого «компендиума знаний», в которой изложила свои соображения об унификации терминов разных наук. И написала ее более тридцати лет спустя, уже в шестидесятых годах, когда развитие естественно-математических наук привело к их сближению, когда были стерты межи, разделявшие, скажем, физику и химию, и когда создание такого компендиума приобрело особую актуальность. Общий язык естественных наук — проблема сейчас активно и широко обсуждаемая, решение которой, очевидно, будет способствовать новому прогрессу самих наук.

Мариэтта Шагинян — писатель-педагог. И не только в книгах своих педагог. А и в жизни. Хотя часто не воспринимаемый собеседниками в этом своем качестве.

Есть у нее любимое гётевское стихотворное изречение: «Всё могли бы мы утратить, оставаясь тем, что есть».

Человек, который не растет, теряет и то, что он имеет. И Мариэтта Сергеевна старается, чтобы в человеке проросли семена тех творческих возможностей, которые заложены в нем самом, но еще неведомы ему. В этом — особенность ее педагогического дара. Но это не дидактизм, не учительское навязывание чего-то постороннего, а искусство, как бы подобное «повивальному» мастерству Сократа, умевшего пробуждать в своем собеседнике мудрость, «вытягивает» ее. Надо, однако, оговориться: не с каждым она может так беседовать — есть люди, невосприимчивые к такого рода педагогике.

Как читать? Вернее, как научиться читать? «Научить человека читать очень трудно. Еще и потому трудно, что сделать это никто не может, кроме самого человека...» — пишет Шагинян и цитирует Гёте, сказавшего незадолго до смерти: «Добрые люди не знают, сколько времени и усилий стоило иному, чтобы научиться читать. Я потратил на это восемьдесят лет и еще сейчас не могу сказать, что достиг цели».

Мариэтта Шагинян считает процесс такого научения особой формой взаимодействия с книгой. «...Чтоб книга вам дала, вы ей должны дать, — do ut des, — отдача-получение, вечная великая двоица процесса жизни!» Чтоб книга вам «протянула смысл», нужно «приложить работу к чтению книги». Как-то Мариэтта Сергеевна сказала, что можно зачитываться множеством книг, переходя от одной к другой, стать своего рода «всезнайкой» и в то же время остаться совершенно необразованным человеком. Но можно прочитать только одну книгу, хотя бы такую, как «Путешествие на корабле «Бигль» Дарвина, прочитать творчески, умно, с прилежанием, до глубины постигнув замысел и пафос автора, беспрестанно сопоставляя со своим духовным опытом, и от прочтения одной этой книги больше приблизиться к типу образованного человека, чем от проглатывания сотен книг.

Интерес к педагогике у Мариэтты Шагинян не ослабевает никогда. Ей пишут со всех концов страны, из-за рубежа — преподаватели, учащиеся. Спрашивают, советуются, делятся опытом. Она отвечает на каждое письмо. Однажды, перебирая почту, она заметила:

— Самой важной задачей сейчас я считаю образование и воспитание нашей молодежи. Я хочу написать о новейших приемах преподавания. Мы много говорим о научно-технической революции, но порой забываем, что неизбежным ее спутником должно быть коренное обновление методов преподавания. Я считала бы себя счастливой, если бы смогла суммировать все зачатки новых приемов преподавания, которые, как искры, вспыхивают в разных концах нашей страны у разных талантливых педагогов в различных областях знаний. А мы часто не только не изучаем, не суммируем, не поощряем эти новые революционные приемы, не только не делаем их достоянием всей нашей школы, но глушим и тормозим их. Вот, например, педагог-профессор П. Эрдниев из Элисты. Ведь он открытие сделал в преподавании арифметики, чуть ли не вдвое ускорил процесс освоения детьми первых четырех арифметических действий. Или возьмите новый метод преподавания сольфеджио... А чего только с этими остроумными, нужными приемами, с этими педагогами-рационализаторами не делает кое-кто из ученых-рецензентов!.. Повторяю, я была бы счастлива написать на эту тему, если хватит у меня сил.

...В самом заглавии одной из ее значительнейших книг есть слово «урок» — «Четыре урока у Ленина». Стараясь как можно ближе подойти к неисчерпаемому духовному миру вождя революции, она берет у него уроки человечности, уроки борьбы, уроки знаний и тяги к знаниям, к совершенствованию, то есть всех тех слагаемых, которые делают человека личностью.

XXI

В 1968 году мне довелось беседовать с Мариэттой Шагинян на Ереванской телестудии. Поначалу все шло хорошо. Я спрашивал, а Мариэтта Сергеевна отвечала. К концу передачи я взглянул на часы: в запасе оставалось несколько минут, и я придумал еще один, как мне тогда показалось, коронный вопрос:

— Мариэтта Сергеевна, когда же вы начнете писать мемуары? Ведь вы так много...

Договорить я не успел. Она сердито прервала меня:

— Мемуары?

— Да, мемуары, — почуяв недоброе, осторожно и тихо повторил я.

И тогда Мариэтта Сергеевна, словно забыв, что ее видят и слышат сотни тысяч телезрителей, обрушилась на меня... Это был взрыв возмущения:

— Вы уже не первый раз задаете мне этот неуместный вопрос. Никаких мемуаров писать не собираюсь!..

Я совершенно ясно понял, что провалился. В страхе посмотрел на сигнальный глазок, потом на контрольный телевизор, что стоял слева: господи, какая растерянность на моем лице! Я попытался вместе со стулом медленно уползти в сторону, чтобы исчезнуть с экрана. Но оператор то ли умоляюще посмотрел на меня, то ли пригрозил взглядом — сейчас уже не помню, — и я вынужден был досидеть до окончания передачи, чувствуя жар, охвативший мою несчастную голову. Одним словом, на другой день я избегал показываться на улице...

Я не раз вспоминал этот кажущийся мне теперь забавным случай, последовательно — по частям — читая новую книгу Мариэтты Шагинян «Человек и Время» — воспоминаний, публиковавшихся в журнале «Новый мир» в течение семидесятых годов.

Она не любит заранее говорить о не начатых еще книгах, потому, наверное, так сердито восприняла мой вопрос в тот памятный вечер ереванской телебеседы. Да и нельзя назвать «мемуарами» ее рассказ о прошлом, больше похожий на исповедь.

Ну а теперь? Могу ли я спросить теперь, когда перед сотнями и сотнями тысяч читателей прошли молодые годы Мариэтты Шагинян? И я спросил, конечно. И у нас состоялся разговор, начатый тем же злополучным вопросом о мемуарах и мемуарности; разговор после выхода в свет пяти частей «Человека и Времени» — в них автор рассказал о первых двадцати трех годах своей жизни. Рассказал так, что далекое прошлое ожило, вспыхнуло ярким светом. Воспоминания пропитались острым чувством современности, и писательница как бы заглянула вперед. «Люди созданы так, что глаза у них посажены только спереди... Человек может глядеть только вперед, и только вперед; даже когда он обернется назад, он смотрит назад, как вперед». Этой своей мысли, высказанной еще в «Воскрешении из мертвых», Мариэтта Шагинян подчинила книгу «Человек и Время».

Я тогда решил не спрашивать, когда будет шестая часть и о чем она будет. Я спросил, как сама Мариэтта Сергеевна относится к создаваемой книге.

— Эта книга для меня больше чем книга, это нечто почти мистическое, вроде гоголевского «Портрета». Я как бы перехожу в нее из собственной жизни, живу вторично, старея вместе с ее продолжением. Дело в том, что огромное число «биографий», прочитанных мною об интересных для меня людях, до сих пор, как вспомню их, наполняют меня ужасом от своей приблизительности, скользящей неточности, иногда просто вранья и выдумки. Когда мне самой пришлось воскрешать самых разных и по-разному дорогих мне людей, живших в самые разные эпохи, я старалась бороться с этой приблизительностью, звала на помощь чувство личной любви к ним, поиски и нахождения душевно-духовной общности между нами или хотя бы крохотные общие черточки в характере. Так я писала о Шевченко, Гёте, Иозефе Мысливечке, Низами, баснописце Крылове — и все же ужас неточности преследовал меня. Казалось, сами покойники вставали из гробов, грозно неподвижные; вставали, требуя полного восстановления себя такими, какими были в прожитой жизни. Может быть, этот ужас от их беспомощности перед потомками, ставшими хозяевами их неточных портретов, и скрытый страх, что станут (если, конечно, станут) писать обо мне после моей собственной смерти, заставил меня взяться за перо. И надо сказать, произошло тут нечто странное. Я поняла, что страх ушедших индивидуальностей из-за искажения чего-то сугубо индивидуального в них — это, в сущности, пустой страх, вызванный некоторой ограниченностью самого человека, видящего себя при жизни только лишь в оглоблях своей «индивидуальности». А она ведь, индивидуальность, черта временная, смертная, сделала свое дело на земле — и уходит. Главное — передать сверхличное, общечеловеческое, то, к чему человек стремится сквозь свое индивидуальное и до чего дорастает. Вот это надо уметь воскрешать!

— Но позвольте, Мариэтта Сергеевна, разве в человеке не интересно его индивидуальное, то, что отличает его от других?..

— Я вам рассказываю о своем опыте. Любить надо в человеке не это индивидуальное, из-за гибели чего мы, в сущности, и переживаем муку утраты любимых людей. Вот если любить главное в людях, в человеке, общее для всего живущего и мыслящего, то ведь оно... оно тогда никогда не утратится, оно всегда останется. По мере писания «Человека и Времени» я все больше теряла свою индивидуальность — она сохранялась лишь в ощущении сегодняшнего, сейчасного мгновения самого писания во мне самой, — а под пером возникал человек вообще, в плохом и хорошем, человек, как он есть. Это очень трудно объяснить.

— Пусть так, но как же совместить это ощущение с историчностью?

— Когда я пишу главу за главой, человек у меня возникает последовательно, подобно течению времени. Я чувствую это течение времени, верней сказать, втечение его. Словно вода, втекающая в ладонь, — так материально я это чувствую. Мне кажется, время втекает, по-настоящему втекает. Оно втекает в чашу жизни, переполняет ее до краев, и, когда потечет через край, надо подставлять другую чашу. Время претворяется в жизни другого человека. Вот и думаю иной раз, что ошибаются люди, воображая процесс времени необратимым, то есть всегда уходящим. На самом деле оно всегда приходит. Оно обратимо больше, чем что-либо другое на земле, оно обратимо в самом себе, сама природа его есть обратимость... Нет, вижу по вашему лицу, что вы или не согласны со мной, или не понимаете меня. И физики, наверное, разорвут меня на части за подобную неграмотность. Но хочу ответить на ваш вопрос правдиво, а это и есть правда, как я ее понимаю. Историчность для меня — тоже особая, гегелевская.

Она замолчала. Ушла в себя...

Прервав молчание, я все-таки спросил, сколько еще частей книги «Человек и Время» она собирается написать.

— Одну или две. Я хочу довести книгу до Октябрьской революции... Ну, а вся остальная моя жизнь после Октября лежит перед читателем, почти уже рассказана во всем, что я за эти шестьдесят лет написала, живя и работая в новом мире, служа новому общественному строю. Конечными страницами «Человека и Времени» будет мой приход к Ленину... Я еще не знаю, как и что выйдет — работы много. И «Человек и Время» не последняя моя книга. Последней будет начатая параллельно этой, тоже очень личная, небольшая книга «За чтением Ленина». В ней я от писания как бы перехожу к чтению, сама становлюсь читателем.

XXII

Несколько лет назад в одном из своих интервью, Мариэтта Шагинян вспомнила прочитанный ею в детстве в какой-то немецкой книжке рассказ о бабочке.

Родилась бабочка, и перед ней открылась долгая-долгая жизнь. Сперва было утро со множеством минут и секунд, и ей оно показалось нескончаемым — так много она перевидела и налетала; потом пришел бесконечный день — целая вечность дня. И, наконец, вечер — сперва золотой от солнца, потом он порозовел, покраснел, посинел. Все это длилось и длилось, и бабочка устала. Потом пришла темнота, и с ней — конец жизни.

— Прочитав рассказ, я вдруг почувствовала протяженность времени: какое это большое, какое огромное количество времени — один-единственный день. И задумалась о том, как надо прожить свое время — не впустую, не зря, а всерьез, на пользу другим людям, чтобы, когда придет конец жизни, сказать себе удовлетворенно: сделала все, что могла, не испортила жизнь, не потеряла драгоценного, отмеренного мне времени.

Быть может, в особом осознании долготы времени — и одного-единственного и всех дней жизни — кроется еще одна разгадка колоссальной творческой энергии Мариэтты Шагинян.

...Это было в преддверии новой юбилейной даты — ей исполнялось девяносто лет. Семьдесят пять из них отданы литературе. Случай редкостный! И сейчас она пишет — почти каждое утро.

А здоровье? — спросит читатель. Может быть, этот феномен объясняется неслыханно крепким ее здоровьем. Нет, природа неумолима. К ней она была даже жестока. Природа лишила тринадцатилетнюю девочку слуха. Лишила на всю жизнь. И Мариэтта Сергеевна привыкла к этому. Теперь, в старости, природа подкралась к зрению...

Я застал ее среди великого множества пакетов. Они громоздились на столе, на стульях, на подоконнике. Груды пакетов с конвертами, пачки аккуратно перевязанных бумаг. Мариэтта Сергеевна рылась в них, то и дело наклоняя голову чуть ли не вплотную к бумагам и приставляя к прищуренным глазам большую лупу.

— Чем это вы заняты? — спросил я.

— Привожу в порядок архив... Но вот беда, почти ничего не вижу.

Я предложил свои услуги, сам, правда, не зная, в чем они могут состоять.

— Нет, вы только напутаете. Если хотите, поглядите кое-что. Здесь есть интересное.

Беру наугад один из пакетов. На нем надпись: «От ученых наших и зарубежных. 1935 г.». Не глядя запускаю руку в пакет и вынимаю на счастье первую попавшуюся бумагу.

Это не письмо, а чья-то рукопись. Английская. Откуда?

Мариэтта Сергеевна разглядывает рукопись.

— А-а, это мои сокровища с XV Международного конгресса физиологов в Ленинграде в 1935 году. Я там была корреспондентом «Правды» и за 16 дней ухитрилась написать 17 очерков и репортажей. Два последних прошли в одном номере. Под одним стояла подпись «Мариэтта Шагинян», под другим — скромнее: «М. Шагинян». Конгресс был замечательный, и мне удалось заполучить для «Правды» две статьи от крупных ученых — английского физиолога Арчибалда Хилла и японского физиолога Генити Като. Оригиналы остались у меня. То, что вы вытащили, и есть рукопись Хилла.

Другой конверт из Швейцарии. И опять с громким именем ученого — «тайного медицинского советника», биохимика и физиолога Эмиля Абдерхальдена.

— У этого письма своя маленькая история, — заметила Мариэтта Сергеевна. — На обеде у академика Штерн Лины Соломоновны меня посадили рядом с гостем из Швейцарии; с ним нужно было говорить по-немецки. Узнав, что я писатель, Абдерхальден спросил, нет ли у меня книги, переведенной на немецкий. А в то время как раз вышла на немецком моя «Гидроцентраль», и на следующий день я ему эту книгу послала в гостиницу. Позже узнала, что обо мне справлялся профессор Борис Ильич Збарский. Оказалось, он получил письмо от Абдерхальдена, который просил сообщить ему адрес «дамы, что сидела рядом с ним на обеде у Штерн». Прошло месяца полтора, и вот пришло от него письмо уже мне. Вы его держите в руке.

«...Я читал Ваше произведение с огромным интересом... Шлю Вам сердечное спасибо за то, что Вы его сделали доступным мне...» — писал ученый.

— Ну, вытягивайте еще «билетик на счастье», — с полуулыбкой сказала Мариэтта Сергеевна.

Из другого пакета я вытянул сразу несколько писем. От академика Вячеслава Петровича Волгина: он писал Мариэтте Шагинян, с каким большим вниманием прочел ее работу «Утопия» Низами». От Игоря Грабаря — о ее книге «Гёте». Открытка на итальянском языке от Бруно Понтекорво...

А вот письмо, подаренное ей «Литературной газетой». В июне 1957 года газета опубликовала большую статью Шагинян об Альберте Швейцере. Это был ее отклик на речь восьмидесятидвухлетнего ученого, требовавшего прекратить испытания атомной бомбы. Статья стала известна знаменитому врачу, и он прислал письмо в «Литературную газету» с теплыми словами о «мадам Шагинян».

Письма, письма... Датированные еще дореволюционными годами — от профессора Александра Евгеньевича Грузинского, профессора Дмитрия Николаевича Овсянико-Куликовского, даже от Петра Струве, когда он редактировал «Русскую мысль» в Петрограде. Вот письма Андрея Белого, Зинаиды Гиппиус... Читатель о них уже знает по главам «Человек и Время». Много писем Сергея Рахманинова — об этом тоже написано в воспоминаниях. От Блока, Ромена Роллана. От Ахматовой, Мандельштама, Елизаветы Полонской, А. Ф. Кони, Заболоцкого, Зощенко, Слонимского...

Особый пакет с письмами Надежды Константиновны Крупской, Марии Ильиничны и Дмитрия Ильича Ульяновых. Дмитрий Ильич подарил Мариэтте Сергеевне свою тетрадь с рукописью воспоминаний о детстве Владимира Ильича. Эти письма и эта рукопись сослужили большую службу, они помогли писательнице создать свою Лениниану. Есть в архиве письма от Серго Орджоникидзе и Александра Мясникова, от Елены Дмитриевны Стасовой и Отто Куусинена. Более пятидесяти — от Дмитрия Шостаковича.

И тысячи, тысячи от «простых» читателей. Этими письмами Мариэтта Сергеевна особо дорожит. В них не только благодарность за созданные книги, но откровенные рассказы о своем житье-бытье. Есть и жалобы, которые она никогда не оставляла без внимания. Письма читателей... Писательница умеет услышать в каждом из них живой голос своего незримого собеседника.

Мариэтта Шагинян — всегда в авангарде нашей публицистики. Так было раньше. Так остается и сейчас: достаточно вспомнить сравнительно недавние ее статьи «Право не быть равнодушным» в «Правде», «Мысли о десятой пятилетке» в «Известиях», «Завтрашний день» в «Литературной газете», «Искусство убеждать» в «Советской культуре».

Перебираю пакет за пакетом, письмо за письмом...

— Неужели такая огромная переписка не отвлекала, не обременяла вас? — вырвалось у меня.

— Нисколько. Это не просто «переписка» и не «ведомственные» послания. У меня таких нет, я ведь никогда не была администратором. Это общение мое с внешним миром, с интересными, мыслящими людьми из самых различных уголков нашего необъятного Союза и зарубежных стран. Внутри этих конвертов — человеческая речь. Она — в буквах заменяет мне беседу в звуках. Я ведь не слышу! А потом, многие письма были для меня поучительны, будили воображение — чего стоит, например, общение — вот эта толстая пачка — с переводчиком моим, японским профессором Ито. Он немецкую литературу преподает в Японии, перевел моего Гёте, «Семью Ульяновых». Посылает свои собственные статьи. Общение — нужное, переходящее в дружбу, — ведь это тоже вклад в нашу борьбу за мир.

Я снова просматриваю письма и неожиданно для самого себя спрашиваю:

— А не хотели бы вы опубликовать эти...

Тут я осекся: не покажется ли мой совет ей неуместным? Подсказок Мариэтта Сергеевна не терпит.

— Что ж вы замолчали? Да, да, я отберу и опубликую архив. Надо сделать, пока я жива. Буду печатать с комментариями. Никто за меня этого сделать не сумеет.

Почта писателя... Почта десятилетий жизни Мариэтты Шагинян. Три революции свершились на ее глазах. Прогремело несколько войн. Октябрь семнадцатого она, одной из первых среди дореволюционных писателей, приняла как событие кровно для себя необходимое, как исторически неизбежное, по-народному великое. Интеллигент по происхождению и воспитанию, она незамедлительно включилась в борьбу за строительство нового мира, с головой погружаясь в любое нужное этому миру дело, и опыт этот преобразовывался потом в строки, страницы, книги художника — летописца времени.

Какой же захватывающе интересной будет книга архива с комментариями, сделанными человеком, прошедшим столь большую жизнь! Какие важные подробности она сможет прибавить к биографиям тех, кто писал ей, и к своей собственной биографии.

В этот вечер Мариэтта Сергеевна поведала мне еще о другом своем замысле.

На нижних полках книжного шкафа в тесном ряду стоят десятки толстых тетрадей, порядком потрепанных, в поблекших обложках. Это дневники. Писательница ведет их с июля 1915 года и по сей день. Шестьдесят три толстенные тетради, исписанные мелким, бисерным почерком. Кое-где к листам аккуратно подклеены вырезки из газет и журналов, документы, короткие записки, автографы рабочих, инженеров, ученых, фотографии. В трех первых тетрадях отражены военные и предреволюционные годы. В остальных — ежедневные записи о своей работе, разъездах, «вмешательстве в жизнь» — все то, что видела, что узнала, чем жила она шестьдесят с лишним советских лет.

— Вот и с дневниками мне нужно поработать. Нельзя умирать, пока не просмотрю и не выберу, что годится для печати. Это огромная работища. Отберу все существенное и, быть может, если найдется издатель, — опубликую. Но прежде закончу «Человек и Время», потом займусь всем этим.

Было уже поздно, и я собрался уходить.

— Погодите, погодите. Небось думаете, что все это мне не под силу: слепнет, мол, старуха, ходить ей трудно, руки слабеют...

— Нет, не думаю, — совершенно искренно сказал я. — Но хотел бы все-таки знать, годы-то сказываются?..

— Извольте присесть и выслушать. — И сама села за стол, отодвинула в сторону листы бумаги, флакон с чернилами и старую ученическую ручку с английским пером, давая мне знать, чтобы я не вздумал записывать при ней. И заговорила:

— В возрастных состояниях — детства, юности, зрелости, старости — самое интересное то, что человек, когда он переходит в следующий возраст, чувствует себя, будто всегда был в этом возрасте. Мне было дано чудесное чувство пребывания в молодости почти до последних лет. Я бегала, могла проходить свободно до двадцати километров за день и почти все, что свойственно молодости, способна была переживать. Но зато, когда пришла старость, это была уже настоящая старость. Тут у меня и ноги стали отниматься, и полуослепла. Напали на меня, как волки, со всех сторон разные болезни. Особенно трудно стало переносить потерю книги — невозможность чтения. И тогда начал действовать великий закон освоения своего возраста. Не надо впадать в панику, возмущаться природой. Как я раньше чувствовала, что всю жизнь была молода, так сейчас я чувствую, что всю жизнь была старая. И у этого возраста есть свои привлекательные стороны. Во-первых, появилось много свободного времени. Оказывается, чтение пожирало у меня массу времени и сил. Особенно чтение ненужных, бесплодных, неумных книг. Я, например, могла зачитываться всякого сорта детективами несколько дней, читать их ночами, за обедом, даже иногда во время прогулки шла себе по дороге, уткнув нос в книгу. Сейчас такое отпало. И та малая возможность чтения, которая осталась теперь, доставляет мне колоссальное наслаждение и пользу. Недавно я получила вторую книгу «Размышлений натуралиста» В. И. Вернадского. Раньше бы я начала читать сразу и целиком. Сейчас увидела в оглавлении самое интересное для меня — 3‑е приложение «Правизна и левизна» в связи с Пастером и Пьером Кюри. Вопрос этот занимает меня давно, я писала о нем, когда посетила дом в городе Доле во Франции, где родился Пастер. Статья-приложение оказалась коротенькой, всего в две странички, и я прочла ее с помощью лупы за два дня. Прочла и подумала: слепота помогает ценить настоящее и оберегает от ненужного и лишнего. Конечно, мне бы хотелось сохранить эту маленькую долю зрения подольше. То же самое с движением. Ноги отнимаются, а какое удовольствие дает прогулка от дома до ворот и обратно — без опоры на кого-нибудь, а только на одну палку! Вообще старость приносит немало удовлетворения, если при этом думаешь, что ты всегда был старым... А теперь — спокойной ночи, — вдруг сказала она и выключила слуховой аппарат.

Вышла за порог. И помахала мне вслед своей маленькой рукой.

XXIII

«Вы никогда не хотели никому бросаться в глаза...» — писал Александр Блок Мариэтте Шагинян в мае 1921 года. Эта проницательно подмеченная Блоком черта сохранилась у нее на всю жизнь.

Наступал день ее девяностолетия. Она не хотела никаких чествований. Друзья настойчиво уговаривали.

— Вы же десять лет назад, в день вашего восьмидесятилетия, пригласили всех, кто был в ЦДЛ, на свое девяностолетие!

— Мало ли что... То было десять лет назад. Теперь раздумала...

В конце концов ее сопротивление удалось «сломить».

Кто-то предложил устроить вечер в зале Чайковского.

— Ни в коем случае. Только в ЦДЛ! Десять лет назад я пригласила всех именно туда, — ответила Мариэтта Сергеевна.

Кто был на этом вечере, тот ощутил, наверное, необычайную его атмосферу. При всей, я бы сказал, уникальности события, на вечере отсутствовала какая-либо гиперболизация личности юбиляра, отсутствовали юбилейные переоценки. Ведь бывает порой, что на подобном торжестве незримо возникает особый, юбилейный образ человека — будто иного, чем тот, которого знаешь. Горячие в своем воображении ораторы стараются перещеголять друг друга в панегирическом азарте, а подлинный — живой и реальный человек, юбиляр — ерзает в кресле от смущения. Бывает, правда, что и не ерзает, а принимает все всерьез.

На девяностолетии Мариэтты Шагинян не было преувеличений, хотя были высокие эпитеты, соответствующие ее могучему таланту и энциклопедическим знаниям, ее редкостному трудолюбию и неугасимому творчеству.

Так же как в день восьмидесятилетия, Мариэтта Сергеевна смущенно вышла на сцену в строгом зеленом платье. На нем сверкали Золотая Звезда Героя Социалистического Труда, лауреатские знаки Ленинской и Государственной премий. Юбиляр держала пухлую черную сумочку, то и дело прикрывая ею глаза от ослепительных прожекторов.

Зал был полон. Проходы забиты. Долго не утихали аплодисменты. Константин Симонов поднял руку и указал на юбиляра: хватит, мол, а то ведь она устанет стоять.

Позволю себе привести цитаты из некоторых выступлений на вечере: они, мне кажется, дополнят штрихи к портрету Мариэтты Шагинян.

К. Симонов:

— Для меня большая честь председательствовать на этом вечере. Мы отмечаем девяностолетие Мариэтты Сергеевны Шагинян — замечательного писателя, ученого, деятеля нашей советской культуры, человека удивительного, даже необыкновенного. Не знаю другого такого человека, который бы столько сделал и который в такие годы продолжал бы столько делать. Я обратил внимание, что в четвертом номере «Нового мира» на странице 179, где оканчивается очередная часть нового произведения Мариэтты Шагинян «Человек и Время», стоит дата: «31 декабря 1977 года». Под самый Новый год она завершила шестую часть своей замечательной книги...

М. Шагинян (с места):

— Я уже и седьмую закончила.

Потом погас свет, и с экрана донесся звонкий голос, появилось изображение молодой Мариэтты Сергеевны, выступавшей в 1932 году в Лорийском ущелье на открытии Дзорагэса, где она писала свой знаменитый роман «Гидроцентраль» (за участие в строительстве электростанции она получила тогда свой первый орден — орден Трудового Знамени Армянской ССР). Такая же страстность в голосе, убежденность, раскованность, что и сегодня, такая же неуемность натуры...

Когда загорелся свет и смолкли аплодисменты, Константин Симонов развел руками и тихо произнес:

— Ну, что тут сказать? Даже и не знаешь...

С. Михалков:

— Я никогда еще не поздравлял такую историческую личность. Может быть, и можно дожить до девяноста лет, но — остаться такой молодой писательницей! Вот с кого нужно брать пример нам. Мы постараемся дожить до вашего столетия, Мариэтта Сергеевна. Постараемся, чтобы поздравить вас с новым юбилеем!

И. Андроников (подходит к Мариэтте Сергеевне, целует ей руку):

— Я написал вам письмо, — и тут же читает своим мягким, бархатистым голосом, «укладывая» каждое слово в душу слушателя: — «Когда я думаю о Вас (а думаю я о Вас постоянно), то первая черта Вашего необыкновенного характера, которую я называю, — это отвага. Отвага во всем. Вы не вступаете в разговор — Вы бросаетесь в него, глубоко уверенная в своей правоте и готовая переплыть океан. Отсюда Ваша непосредственность и та искренность, которые так привораживают к Вам сердца Ваших читателей и, прежде всего, Ваших друзей. Вы никогда не уходите от спора, если не согласны со своим собеседником. Вы звонко смеетесь — не над ним, а потому, что знаете истину и не можете понять, как она может быть недоступна другому. И этот смех не может обидеть, потому что он выражение той же Вашей открытости. Но Вы можете спорить с горящими глазами, и спорить яростно, неукротимо, когда дело идет о неприкосновенном.

Каждый раз Вы увлечены своей работой и теми, о ком пишете. Эта увлеченность сохраняется в Ваших книгах, которые и по прошествии десятилетий сохраняют прежнюю раскаленность...

Не могу передать, как импонирует мне сочетание в Вас пылкого характера и глубокого аналитического ума, как дорого мне соединение в Вас писателя и ученого-исследователя, выдающегося мастера синтеза и анализа. Именно это сочетание помогло Вам в работе над Вашей Ленинианой. Каждая Ваша книга — это новый путь, каждая неповторима и отражает Вас всю с Вашим характером, ибо в каждой фразе, невидимая, а иногда и видимая, присутствуете Вы сами, дорогая, любимая и глубоко уважаемая, чудесная Мариэтта Сергеевна!

Ваш Луарсабыч».

И хотя десять минут назад юбиляр заявила, что целоваться ни с кем не будет, опасаясь гриппа, однако не выдержала и обняла Ираклия Луарсабовича.

А. Барто:

— Я написала стихотворение. Называется оно «Мариэтта».

Великолепна Мариэтта!

В ней сочетание поэта

С великой прозой НТР.

Великолепна Мариэтта —

Страстей шекспировских пример.

Ее шекспировские страсти

Посвящены советской власти.

Она все видит и все слышит,

Отлично знает, кто чем дышит,

И пишет, пишет, пишет, пишет.

И это вечное перо

Живет, сражаясь за добро.

Она и в гневе хороша!

Она кричит: «Я протестую!»

И, пять редакций сокруша,

Она берется за шестую.

Великолепна Мариэтта!

И пусть сверкает имя это —

Пусть в небе новая планета

Так будет зваться — «Мариэтта»[22].

Юбиляр, окончательно презрев угрозу гриппа, целуется с Агнией Барто.

А. Гребнев (заместитель главного редактора «Известий»):

— Низкий поклон вам от коллектива журналистов «Известий», поклон благодарности и восхищения вашим талантом писателя и публициста — вы у нас сотрудничаете 52 года! И история «Известий» самым тесным образом связана с историей вашей деятельности. У нас принято говорить о публицистической школе Шагинян: это написано по-шагиняновски, это стиль Шагинян. Вот каков ваш вклад в историю нашей газеты, в историю советской публицистики.

Председатель объявил, что сейчас выступит лауреат международного конкурса Дина Иоффе и исполнит «Времена года» Чайковского. Пианистка села за инструмент.

М. Шагинян:

— Погодите, погодите! Дайте мне подойти. Отсюда я не услышу. — Прошла по краю сцены, присела поближе к роялю, огорченная, что не успела наладить слуховой аппарат...

И. Кобчикова (главный редактор журнала «Крестьянка»):

— Многие годы Мариэтта Сергеевна была членом редколлегии нашего журнала. Не пропускала ни одного заседания, не только критиковала активно, но и активно рекомендовала, что и как улучшить. Никому ничего не спускала, в то же время была добра и внимательна. Время пребывания Мариэтты Сергеевны в наших рядах сказалось на всем облике журнала. И если тираж «Крестьянки» вырос с двух миллионов до шести — в этом есть доля усилий Мариэтты Сергеевны...

М. Шагинян:

— Это была счастливая пора в моей жизни. Я знаю нашу «Крестьянку» с первых номеров, видела, как журнал тянется к теплым ленинским словам, чтоб дошли они до деревни, до нашей жизни.

К. Симонов:

— Позвольте прочитать одну из многих сотен телеграмм, поступивших на имя Мариэтты Сергеевны. Телеграмма из Армении: «Накануне Вашего юбилея геологоразведочная экспедиция в Кафане нашла богатую золотоносную жилу. Горняки назвали новую жилу именем Мариэтты Шагинян...»

Потом пел Евгений Нестеренко. И снова приветствия, адреса, цветы...

И вот встала Мариэтта Сергеевна. Взяла в руку микрофон и сильным, таким же звонким голосом, какой раздавался сегодня с экрана, спросила:

— Вы меня слышите?

По залу прокатилась волна веселья.

— За все доброе, за все хорошее, что было здесь сказано, глубоко вас благодарю. Мне хочется сказать вам простой секрет той большой трудовой жизни, которую я прожила. Тут читали много стихов. Андрей Вознесенский великолепно прочел даже одно мое стихотворение, которое сама я забыла. Я хочу прочесть тоже одно, не свое, стихотворение, а поэта двенадцатого века Низами Гянджеви. Это — басня, приложенная к поэме «Сокровищница тайн». Царь Соломон вышел однажды отдохнуть в поле и увидел там землепашца. Увидел, как он трудится на сухом, безводном пустыре. И вот царь говорит ему: «Брось бесполезный труд — тут нет воды, и земля не взрастит зерно». Старик отвечал:

Царь, прости мой ответ, —

Не думаю, есть ли вода или нет,

Водою мне, — видишь, — мой пот на спине;

Концы моих пальцев — лопатою мне.

Великим мне счастьем бывает зерно...

— Вот я и забыла. Вот старость! — И обернулась назад: — Дайте мне сумку, там у меня шпаргалка... Вот беда. — Глянула на бумажку и снова:

Великим мне счастьем бывает зерно,

Когда получаю семьсот за одно.

Не сей никогда с сатаной на устах —

И ты с одного будешь при семистах!

— Так вот, товарищи, если у меня есть какая заслуга — это то, что я никогда, ни к какому труду не подходила с сатаной на устах. Я ругаюсь, я бешеный человек, я могу обидеть, но когда я подхожу к труду, к какой-нибудь работе, все равно какой — не только творческой, — я подхожу с благоговением, с уважением, и, может быть, потому мне удается с одного зерна вырастить семьсот. Вот и весь мой секрет...

Поздним вечером я спросил по телефону Мариэтту Сергеевну, довольна ли она вечером.

— Нестеренко доставил мне огромное наслаждение. «О Дельвиг, Дельвиг!» Шостаковича — моя любимая вещь. А какой голос! Ну, спокойной ночи...

XXIV

В седьмой части воспоминаний «Человек и Время»[23] есть такие строчки: «...Алянский принес мне... от Блока... длинное запечатанное письмо от 22 мая, которое у меня хранится под стеклом. На письмо я ответила, лично снесла его Л. Д — не[24], но не получила уже на него ответа ни письменного, ни устного...[25]

Мариэтта Сергеевна считала свое письмо потерянным. И вот...

Прошло с тех пор 58 лет. Доктор искусствоведения И. С. Зильберштейн нашел это письмо в архиве Менделеевых. В конце февраля 1979 года он позвонил мне и спросил: не знаю ли я, где сейчас находится Мариэтта Сергеевна, он хочет прочитать ей письмо, этот, как он выразился, необычайной силы документ.

В те дни Мариэтта Сергеевна лежала в больнице после глазной операции и, к счастью, через час после моего разговора с Зильберштейном позвонила мне и с торжеством, давно не ощущаемым в ее голосе, сказала:

— Мне сняли повязку. Я счастлива! Снова вижу мир и свет. Грешно мне жаловаться на судьбу. В 91 почти год — вы подумайте! — сделали операцию. Выходит книга! Что мне еще нужно?! Хочется только одного — знать, что жизнь не прошла даром, что ты еще действуешь и что ты еще нужна.

Я сообщил ей о письме. Она буквально вскрикнула:

— Неужели нашлось? Завтра вместе с Зильберштейном приезжайте ко мне. Буду ждать...

Мы ее встретили в коридоре. Она шла, поддерживаемая внучкой Леной. Узнала меня сразу. Это хороший симптом — значит, лучше стала видеть, подумал я. Завела нас в палату. Перед чтением письма Зильберштейн не удержался, чтобы не сказать ей, какая она мудрая, какая замечательная и какое это бесценное, не имеющее себе равного в эпистолярной литературе письмо. «Это письмо века», — заключил он.

— Ну, ладно, ладно, читайте. Посмотрим, имеет или не имеет себе равных, — сказала она.

— Только не перебивайте меня, — пошутил Илья Самуилович, — тем более, что я старше вас.

— Вы поглядите на него — он старше! Малютка вы по сравнению со мной.

— Вы отчаянная дама!

— Не дама, а отчаянная девчонка. Ну, читайте же.

Читал он медленно, внятно, отчеканивая каждое слово этого действительно удивительного письма по беспощадности самоанализа, откровению, а главное, — по глубине понимания поэмы «Двенадцать». Можно без преувеличения сказать, что Мариэтта Шагинян — одна из первых, кто так верно постиг и оценил историческое значение «Двенадцати». В этом письме и тревога за больного Блока, отягощенного душевными метаниями, напором злобствующих эстетов из среды буржуазной интеллигенции, пытавшихся снять с него «клеймо большевика», оторвать от революции.

Мариэтта Сергеевна слушала свое письмо молча, напряженно-внимательно, иногда кивала головой в знак согласия с тем, что утверждала сама пятьдесят восемь лет назад, иногда улыбалась, а в конце даже всплакнула... Потом наступило молчание.

— Вы знаете, на меня сейчас дохнуло воздухом Октября. Какое было время! А он, он прочитал это письмо, как вы думаете?

— Может, и прочитал, — сказал Зильберштейн. — Но ответить уже не мог. Угасал...

Письмо Мариэтты Шагинян Александру Блоку будет опубликовано в четвертой книге 92‑го тома «Литературного наследства». Мариэтта Сергеевна разрешила мне процитировать некоторые места из этого, написанного мелким почерком на шести страницах, письма. Что я и делаю.

«...Не знаю, как и благодарить Вас за все, что Вы... написали, а главное за то, что так скоро прочитали пьесы.

Только в одном Вы, пожалуй, ошиблись (лестным для меня образом!): «Не особенно органический язык»[26]: «недостаточная пристальность взгляда» — у меня вовсе не почетный порок символистов, преодоленный сильнейшими из них в настоящий классицизм. Это у меня не «печать школы» и не временное несовершенство, — а самое тяжкое личное бремя, которое преодолеть мне не суждено; я могу лишь постепенно создать себе условный стиль из стремления его преодолеть... Дело в том, что у меня матовое восприятие мира (плохо слышу и вижу), и нет своего языка. Органичен язык лишь тогда и там, где он речь. Но я не знаю речи; остатки своего слуха я невольно приспособляю к бескрасочному услышанию, то есть напрягаюсь услышать, что мне сказали, а не как; на музыку, на связь, на очарованье речи уже ничего не остается, ибо внимание приковано неизбежно к понятиям. И вот, постоянно силясь понимать, я неизбежно разучаюсь слушать. Где уж тут питаться живой органикой речи! Остается книга, и свой собственный «потенциал». Но через книгу и от книги (даже самой стихийно-народной) родится только «книжность и производность». А «потенциал» у меня почти бессилен: я — русская армянка, инородка, с испорченной расовой памятью; речь моих предков мне не «вспоминается» (не знаю ее), речь родного по духу русского народа — тоже не «вспоминается», потому что не отложена в моей крови. Трагедия же для меня не столько в отсутствии своего языка, сколько в присутствии своей «темы», которая все время развивается и набухает внутри и никак не может разродиться в органически-целое. Вот Вам полная правда обо мне, как о поэте...»

Прежде, чем привести вторую цитату, следует сказать: Мариэтта Шагинян со временем создала свой, своеобразный, ни на кого не похожий стиль. Он рожден ее мышлением. Выражению своей мысли — точной и емкой — она подчиняет такой же точный и емкий язык. Мысль и язык у нее нерасторжимы. В «плотный язык» уложены и пейзаж, и портрет человека, и диалог. Но эта плотность свободна, она как бы раскрепощена. Она движется, дышит, живет. И в этом, мне кажется, необъяснимая тайна шагиняновского почерка.

И тем не менее, прочитав письмо Блоку, я спросил у Мариэтты Сергеевны, как бы она сейчас объяснила эти свои строки?

Полушутя, полусерьезно, но решительно она ответила:

— Я никогда не была символисткой, ни в какое время не причисляла себя к символизму, и когда Блок упрекнул меня за неорганичность языка — «общий порок «символистов», от которого ни один из нас не был свободен», — я, чтобы резко оградить себя от причастности к символизму, свела вопрос о языке к своему происхождению. Гордыня, самолюбие заиграли во мне...

И далее уже о «Двенадцати»:

«Для меня «Двенадцать» — символ веры, художественная формула сокровеннейшего религиозного опыта, который пережили немногие из нас, «интеллигентов», и почти все «простонародныя» души в октябрьскую революцию. Вы дали тончайшую, точнейшую реакцию на реальнейшую, но невесомую и невидимую действительность. Людям, пережившим ту правду, Ваши «Двенадцать» были связью, встречей друг с другом. Я жила на юге России, в самом глухом одиночестве, и когда контрабандой (через украинскую границу) к нам из красного Харькова в белый Ростов завезли скверную перепечатку «Двенадцати» Блока и она попала мне в руки, я (простите мне эту неприличную нескромность) молилась Богу над нею и плакала от счастья, что Вы увидели и воплотили. Потом дошла до нас и Ваша статья, кончающаяся заповедью «Слушайте музыку революции»... Вы — умны, как Пушкин, у Вас ясное сознанье и Вы эту ясность отлагаете в кристаллах мысли»...

XXV

И на этот раз я застал Мариэтту Сергеевну за письменным столом, на котором лежали листы бумаги, исписанные непривычным для нее крупным почерком — как в букваре. Увидев меня, она сняла с глаз какое-то странное соооружение, напоминающее трубочку на глазу у часовых дел мастера. Три месяца назад ей сделали операцию катаракты. На девяносто первом году жизни. И вот теперь, когда все позади, я спросил ее, как она решилась на это?

Она спрятала сооружение в специальный ящичек, надела обыкновенные очки и сказала:

— Это долгая история. Признаюсь вам, за время моей почти полной слепоты, да еще с каждым днем усиливающейся, я думала не столько об операции, сколько об одной очень важной проблеме: о пересадке органов и регенерации. Пересадка чужих органов, особенно сердца, с самого начала возбуждала во мне неприязнь. Во-первых, потому, что для нас, материалистов, личность человека создается из каждого его атома, и каждый орган носит в себе частицу индивидуальности. Пересадка организованной материи из одной биологической структуры в другую не может не нарушить индивидуального целого введением в него чужеродной частицы другой биологической структуры. Совсем другое дело регенерация: подлечивание органа, на время освобождаемого от своих функций, в результате которого человек как бы возрождается к новой жизни.

Я была против изъятия из глаза хрусталика. Правда, смелый и талантливый хирург Федоров вставляет в глаз вместо негодного старого хрусталика пластмассовый. Но к живому хрусталику еще древние греки относились с благоговением. Они называли его «богом философии». И мне всегда казалось, что живой хрусталик связывает отражаемое с его осмыслением в мозгу человека, и я боялась операции, ни за что не хотела ее. Но когда наступила слепота — выхода не было. И мне пришло в голову: а не придет ли такое время, когда можно будет «омолаживать» хрусталик каким-то способом, подвергнуть его регенерации? Каждый день у нас оперируют глаза у сотен людей и выбрасывают, как негодный хлам, отживший хрусталик. А ведь в нем еще теплится зерно индивидуальности. Что, если я попрошу хирурга не выбрасывать мой хрусталик, а положить беднягу в бутылочку с физиологическим раствором? Найдут, должны же найти в конце концов ученые, думала я, способ опрозрачивания хрусталика. Вот мой пусть и лежит до того времени. И это стало моей, как говорится, «idee fixe». Я была уверена, что почти все хирурги посмеялись бы над моей просьбой или не приняли бы ее всерьез. И тут, в одной из больниц, я познакомилась с замечательным хирургом, удивительным в своем отношении к больным человеком. Он совершенно серьезно выслушал мою просьбу и обещал выполнить ее. Не знаю, может быть, c его стороны это была благородная хитрость. Во всяком случае, я согласилась на операцию, великолепно проведенную этим хирургом. Сейчас прошло более трех месяцев со дня операции, и я осваиваю новую технологию зрения, которая, надеюсь, позволит мне хоть немножко, но читать своими глазами.

Мариэтта Сергеевна говорила все это с каким-то особым, восторженным увлечением, и я остерегался отвлечь ее не только случайно оброненным словом, но и жестом, а когда она закончила, сказал:

— Это очень интересно, но все-таки как вы перенесли операцию? Когда я навещал вас в больнице, то лечащий врач сказала, что, учитывая возраст, вам сократили дозу наркоза до минимума, но вы ни разу не пикнули и даже не вздрогнули.

— Во-первых, я понимала, что каждое мое неосторожное движение могло помешать хирургу. А во-вторых, мне помогла моя привычка «воображать». Я представила себе, что многие и многие больные переносят куда более серьезные испытания и что такое моя боль перед их болью?! С помощью воображения и сравнения человек может облегчить себе любую боль.

Мариэтта Сергеевна открыла ящичек, достала оттуда свою новую оптику, надела ее и поднесла к глазам книгу с крупным шрифтом.

— Медленно, но читаю. Это же счастье!

XXVI

В июльский вечер 1978 года в Малом театре шел спектакль «Возвращение на круги своя». В антракте я увидел Мариэтту Сергеевну, сидевшую в первом ряду с краю. Подошел к ней.

— И вы тут? Присядьте и послушайте, что я вам скажу. Сегодня закончила «Человек и Время». Не знаю, что получилось, но точку поставила. — Помолчала и снова: — Спектакль, по-моему, тяжелый. А Ильинский играет превосходно. Кажется мне, он очень похож на Толстого — и голос, и движения, и мимика.

Признаться, я пожалел, что она перешла к своим впечатлениям от спектакля и ничего больше не сказала о новой книге.

...В девятом номере «Нового мира» за тот год вышла седьмая часть «Человека и Времени», в одиннадцатом — восьмая, завершающая. На последней ее странице мелким шрифтом значилось: «90 лет и 4 месяца. Переделкино — Москва». А весной 1980 года вышла книга.

Итак, почти девять лет из девяноста Мариэтта Шагинян посвятила воспоминаниям о своей жизни, виденному и пережитому в тяжелые и светлые, но всегда трудовые, творческие годы. Я сказал привычное — «воспоминания о своей жизни», но это неточно. В конце книги она пишет о тирольском поэте Адольфе Пихлере, оставившем человечеству четверостишие, мудрость которого «можно применить как совет, как указание каждому человеку». Цитируя четверостишие по-немецки, она дает его пересказ: «Молод только тот, кто находится в процессе становления, в процессе роста, кто продолжает развиваться, хотя бы и с седыми волосами. А-тот, кто недвижно пребывает (окопался, окаменел, застоялся) в своем времени, в узком кругу своего времени, тот пусть себе ложится в гроб». И, комментируя, замечает, что Пихлер имеет в виду два времени: одно, развивающееся из прошлого в будущее, — это Время с большой буквы, и другое — сегодняшние часы и минуты, свое, узкое время, «в котором застаивается, окаменевает человек, как муха в клее».

Мариэтта Шагинян живет и всегда жила во Времени с большой буквы. И книга ее — о жизни человеческого духа, человеческой совести, исканий истины в большой эпохе, в большом мире.

Время, его природа — давний предмет интереса у Мариэтты Шагинян. Сначала было восторженное и робкое прикосновение к теме времени в стихах:

Тебе, кому миры подвластны,

Кто чередует свет и мглу,

Мой скромный стих, мой слабогласный,

Споет ли должную хвалу?

Это из «Оды Времени», написанной в 1915 году. Потом мысли о Времени возникали в разных произведениях. В 1959 году она пишет статью «Время с большой буквы» — размышления, навеянные научным трудом астрофизика Н. А. Козырева. В 1970‑м публикует философскую работу «О природе Времени у Гегеля».

И вот — книга воспоминаний. Время, необратимый ход которого направлен из прошлого в будущее, предстает в ней как «великая ведущая сила жизни». Человек не просто пребывает во Времени, он сам несет его в себе — как частица, как элемент неотделимого от бытия Времени-силы.

Девять лет на воссоздание последнего десятилетия девятнадцатого века и первых двух десятилетий двадцатого.

И тем не менее тридцать лет — это лишь условное ограничение времени воспоминаний об эпохе и своей жизни в ней. Рассказ о том, что было в тридцатилетие, ведется человеком, обладающим живой памятью десятилетий последующих. А эта память, накопившая колоссальный опыт в самых различных областях жизни и творчества, в самых различных науках, которые постигала Мариэтта Шагинян (и постигает по сию пору), освещает события прошлого с высоты сегодняшнего дня. И нередкие, лучше сказать — постоянные, в решающих пунктах текста осуществляемые «выходы» автора из прошлого к событиям нынешним раздвигают временные рамки книги и превращают ее, по сути, в концентрированное духовно-философское повествование об огромном периоде жизни человека-мыслителя, притом страстно-эмоционального, чуткого и к законам истории, и, начиная с самого первого ощущения бытия, к деталям, в которых скрыто пульсирует ощущение времени.

«Тогда, в самом начале пути, я еще не предчувствовала, каким большим путешествием будет моя жизнь». Ее жизнь-путешествие было поистине большим. И сложным. Противоречивым. Начиналось оно с домашнего воспитания и учения. Учения, которое не прекращалось никогда. Проходило сквозь всполохи 1905 года. Когда схлынула волна первой русской революции, для нее, как и для части тогдашней молодежи, наступил период напряженных духовных исканий. Участие в религиозном кружке новоселовцев — и уход из него. Увлечение идеей религиозной революции — и разрыв с этой проповедью Зинаиды Гиппиус и Мережковского, как и с «голгофским» движением во главе с епископом Михаилом Старообрядческим...

Разбитая, опустошенная, она вернулась из Петербурга в Москву и в первый же день сказала сестре: «Линуха, все кончено. Передо мной стена». Лина ответила: «Вот и слава богу, что стена, значит, ты — у поворота, а раз у поворота — все будет по-новому». Поворот к новому, однако, наступил не сразу. Еще одно искушение пережила она — уход в «чистую науку», «чистую культуру». Но пришло наконец осознание социальной правды Времени, обретение рубежей истины. И это было неизбежно — ведь сквозь тяжкие испытания души, сквозь наносные влияния студенческих лет в ней прорывалось, развивалось заложенное еще с детства и юности демократическое начало подлинной культуры. Оно ширилось, оно дало ей прозрение, оно привело ее к Революции. Вот уж когда правомерно сказать: гражданскую позицию, основанную на марксистско-ленинском мировоззрении, этот человек, главный персонаж книги, выстрадал, выносил в себе!

В восьмой, завершающей части своей книги Мариэтта Шагинян подводит как бы нравственный итог пройденному: «Я пишу о себе, о своем самочувствии. Так встает передо мной прожитое прошлое. Оно никогда не мешало мне мыслить, писать и говорить то, что я думаю, в чем убеждена. И могу сказать в лицо моим детям и читателям: я не знала за эти творческие рабочие мои годы ни лжи, ни фальши, ни соскальзывания с простой и прямой дороги чести. Не могу не сказать этой правды в конце жизненного пути, потому что в этой правде о себе я берегу как дорогую для меня драгоценность историческую правду эпохи».

Первого января 1900 года она, одиннадцатилетняя девочка, записала в ученическую тетрадку фразу, услышанную от незнакомого человека: «Правильно жить!» И эти два слова со временем стали ее жизненным лозунгом, оберегавшим от фальши, от «соскальзывания с простой и прямой дороги чести»; они стали духовной силой, которая помогла ей преодолеть «хаотические противоречия» раннего своего творчества, освободиться от юношеской религиозности, порвать с идеализмом.

А какие незабываемые встречи были в этом большом путешествии! Андрей Белый, Сергей Рахманинов, Николай Метнер, Максим Горький... Об этих встречах — вдохновенные страницы книги, написанные с максимальной точностью и открытостью, без малейшего утаивания порой даже нелестных для автора деталей. И переписка с Блоком, с которым она не была знакома лично, впервые вблизи увидела великого поэта на смертном одре и всю ночь при свече в одиночестве читала псалтырь. Это, может быть, самые сильные по своей искренности страницы книги!

Я назвал знаменитые имена, и, конечно, не все, но в книге много героев, среди них люди и с малоизвестными именами — те из современников, кто встречался Мариэтте Шагинян на жизненном пути: однокурсницы, педагоги, церковники, ученые, библиотекари, рабочие, артисты, коллеги по перу... С кем только не сталкивала ее судьба! Характеры, взгляды, поступки — об их многообразии и об их типичности рассказывается зримо, динамично, страстно. Вместе с автором к одним проникаешься глубоким уважением, порой искренней любовью, другие вызывают, как и у автора, осуждение. Разбросанные по книге портреты людей, органически вплетенные в канву повествования, могли бы, однако, жить самостоятельно. Это портреты-размышления, портреты-эссе.

Лишь один человек не может жить вне всей канвы книги, поскольку он почти повсеместно сопровождает ее страницы. Это младшая (всего на полтора года моложе) сестра Мариэтты Сергеевны — Лина. Редкостно одаренная — художник, музыкант, педагог, — она посвятила себя старшей сестре: стала ее советчиком, помощником, верным другом, совестью, наконец.

Ее совестью осталась она и после ухода из жизни в 1961 году... Строки о ней — волнующее признание в неугасимой любви к сестре, вечная благодарность за самоотверженность в дружбе.

Но не только это. Я повторяю уже цитированные мной однажды слова Мариэтты Шагинян о том, что творческий акт, в котором рождается истинное произведение художника, — «не просто воспроизведение наших жизненных наблюдений и чувств. Он даже и не только одна переплавка их из пережитого в написанное. Он прежде всего и главнее всего — преодоление личного материала жизни в нечто абсолютно надличное, общечеловеческое». Об этом именно преодолении думаешь, «подсматривая», как ее личные воспоминания о сестре превращаются в художественный портрет, художественный образ, становясь надличными.

Есть, мне кажется, чрезвычайно примечательная особенность этой мемуарной книги. Писательница меньше всего пишет о том, что, как и когда она создавала. Но по той широкой панораме общественной жизни и тем ее «микроклиматам», которые рисует автор, угадываешь, ощущаешь истоки и принесшей Мариэтте Шагинян первую известность стихотворной книги «Orientalia», и серьезной исследовательской работы «Путешествие в Веймар», и повести «Перемена», романов «Своя судьба», «Приключения дамы из общества», и остросоциального романа-сказки «Месс-менд», «Гидроцентрали» и т. д. А уж истоки и общественный фон, на котором исподволь созревала ее главная книга, ее Лениниана, ощутимы повсюду. Жажда знаний, общественной активности, поисков истины, самоанализ и умение учиться на ошибках, ее изо дня в день труд, в котором она видит главное призвание, — путь к совершенствованию — не могли не привести ее к Ленину, к ленинскому пониманию истины — стало быть, к Лениниане.

«И тут я опять хочу — да простит мне мой терпеливый читатель! — свернуть по ассоциации в сторону...» Такую или подобную оговорку в книге встречаешь не раз. Но читатель только благодарен автору за «сворачивания» в сторону от сюжетной магистрали — тут совет, выношенный работой мысли, опыт, урок, актуальная проблема:

педагогики, например: когда автор повествует о болгарском опыте проблемного обучения как наилучшем способе развивать самостоятельное детское мышление. Или: об умении видеть в человеке всю целостную личность, а не обладателя только одного качества;

музыки, например: что такое мелодическое целое?

нравственности: никогда не быть требовательной, если любишь;

политэкономии и философии... В сорок три года Шагинян поступила в Плановую академию, чтобы прочитать и понять все три тома «Капитала» Маркса; рассказ о том, как постигала «тайну прибыли» и что такое труд, подводит — в этой же главке — к размышлениям о социалистическом планировании.

Так со страниц книги глядит на вас глубоко увлеченный наукой, творчеством, мыслящий, пытливый ее герой, и вы вместе с ним испытываете каждый раз радость обретения новых знаний, новых открытий. В этой книге — вся мудрость одной яркой, незаурядной человеческой жизни.

«Человек и Время» писалась с перерывами. Мариэтта Шагинян, как всегда, продолжала жить интересами современности. За эти девять лет на страницах наших журналов и газет неоднократно появлялись ее проблемные статьи и очерки. Работу над книгой прерывали и болезни. Но, читая главу за главой, не ощущаешь никаких перебоев, никаких спадов, хотя годы шли... Нет, ни на йоту не убывает тяга к чтению, к продолжению чтения этой книги. И, как всегда, нигде не блуждает авторская мысль. Она пробивает себе путь уверенно, зная все повороты своего русла, все его глубины и подводные камни. И мысль развивается, расширяется, как река, — от истоков своих по мере течения становится шире и полноводней.

Почему так живы и свежи события многолетней давности? Почему с такой ясностью, четкостью встают перед читателем картины и детали давно ушедших дней и лица, как живые, появляются из теней прошлого? Талант художника? Да. Но не только. Еще и огромная ответственность перед законами Истории и как я уже сказал — перед ее конкретностью, совестливая ответственность перед памятью тех, кто встретился ей на пути. И, наконец, перед Читателем, которому она передает на суд исповедь своей жизни.

Дневники писательница ведет, как о том упоминалось, с 1915 года. Они, надо думать, многое напомнили ей и во многом помогли. Но этого было мало. Она читала, изучала комплекты газет и журналов тех лет, о которых писала. Читала, чтобы войти в атмосферу времени, услышать голос эпохи. Она поехала в Гейдельберг, где жила еще в 1914 году, готовя магистерскую диссертацию о малоизвестном немецком философе-идеалисте Якобе Фрошаммере, но не написала — помешала война. Съездила в Веймар, куда в том же далеком 1914 году она, восторженная и убежденная гётеанка, совершила паломничество. Отправилась и в Цюрих, памятный тем, что здесь, все в том же грозном 1914-м, она провела месяц с сестрой Линой, вызволившей ее из баден-баденского лагеря для интернированных. Но особенно тем памятный, что этот город «стал местом зарождения» в ней «будущего нового человека». Она услышала здесь доклад члена думской фракции большевиков, излагавшего совершенно неожиданную тогда, потрясшую молодую пытливую душу ленинскую точку зрения о необходимости поражения царской России в империалистической войне. То был для нее первый урок ленинской диалектики.

И вот, уже в 1973 году, в Цюрихе она целые дни, с утра и до сумерек, проводит в городской библиотеке. «Пусть смеются надо мной ученые. Но я должна признаться: «живой фермент труда», созидающее начало у Карла Маркса в его «Капитале», как ни невероятно это, был последним толчком, заставившим меня наконец в восемьдесят пять лет вернуться к моей покинутой диссертации о Якобе Фрошаммере».

Она скрупулезно собирала материал в Цюрихе, Берлине, в Москве и Ленинграде. Собрав материал, не сумела, однако, осилить его — резко ухудшилось зрение. Но к тому времени она завершила другой свой, несравненно более значительный труд — книгу «Человек и Время». Эту диссертацию жизни можно считать защищенной.

«Не знаю, что получилось...» — сказала Мариэтта Сергеевна в тот памятный вечер в Малом театре. Позволю себе ответить: нужная людям, глубокая, правдивая книга об истории человеческого становления, о Человеке и его высокой причастности ко Времени.

XXVII

Ей пошел девяносто четвертый год. У нее много книг — едва ли не столько, сколько ей лет. А ее творческая активность, ее жизнедеятельность поразительны.

Она продолжает писать, хотя уже не может прочесть написанного. Иногда буквы набегают на буквы, слова на слова, строчка на строчку. Но она пишет. Потом ей читают, и она исправляет. А если написанное ей не нравится — выбрасывает в корзину. И начинает снова. Никаких поблажек, никаких скидок на старость она не позволяет себе в творчестве. Все должно быть «по-шагиняновски» — и язык, его ритмика, и начало, чтобы захватило читателя, и сюжет, и концовка, которая сама образуется, как точный ответ при правильном ходе решения математической задачи; и, главное, мысль — глубокая и ясная.

В ее статьях и очерках последнего времени есть и факты прошлого, встречаются и даты, и цитаты... Как же она, лишившись зрения, находит их в книгах, справочниках? Только и остаётся, что пожать плечами.

— Теперь я живу копилкой памяти, — объяснила она.

Ну, а то, что ей необходимо прочесть своими глазами — не на слух понять, а зрительно увидеть и продумать, — помощница переписывает ей из книг такими большими буквами, чтобы она могла разобрать, да и то в лупу.

Она в курсе событий в стране и в мире. Она слушает телевизор, приблизив к нему микрофон слухового аппарата, и видит, если изображение дается крупным планом.

Недавно она сказала:

— Как это ни странно, но интенсификация огромного внимания прибавляет мне и зрения, и слуха. А что прибавилось или убавилось в моем творчестве? Я приобрела лапидарность, лаконичность стиля. Это — преимущество старости, за это надо благодарить годы... Если мозг продолжает творчески работать, старость учит человека. Учит двигаться дальше, развиваться.

Не по годам и ее непоседливость, страсть к путешествиям, к новым открытиям для себя и через себя, через свои книги — для читателя. Вот и теперь она собирается в Ленинград и помышляет об очередной зарубежной поездке...

В чем же тайна этой уникальной жизнедеятельности и огромного творческого трудолюбия? Ответ на это, пожалуй, можно найти в этическом и философском содержании понятия «получение и отдача» или «отдача и получение». Чем больше отдаешь людям, тем больше получаешь от самого процесса жизни; чем больше тратишь творческой энергии, тем больше она возрастает у человека, подобно тому как донор, отдающий свою кровь, усиливает ее воспроизводство в организме. Это утверждается всей жизнью и всем творчеством Мариэтты Шагинян. Она щедро отдает людям свои знания, свой талант, свой труд, свое время, испытывая великое чувство удовлетворения от полезности своей работы. Отдача — это единение с людьми, с обществом, с миром.

Мариэтта Шагинян как-то процитировала афоризм великого армянского поэта Аветика Исаакяна: «Мыслящие люди и в старости сохраняют молодость души. Мысли обладают долголетием». И приписала от себя: «Молодость души — это способность чувствовать; долголетие мозга, тянет за собой сердце, освежает и омолаживает сердце...»

СОЛНЕЧНАЯ СКАЗКА

1

Крестьянский сын, он стал великим художником.

Прожил девяносто два года и ушел из жизни, оставив людям свой дивный — сарьяновский — мир.

Его называют певцом радости, певцом солнца. Можно подумать, что он безоблачно прожил свой век. Нет, он перенес и обиды, и горести, и сильные душевные потрясения. Его, было время, называли и эпигоном, и формалистом, а он, ни на йоту не отступая от своих творческих идей, создавал неповторимый «стиль Сарьяна».

Он обладал непобедимым упорством и до конца дней остался верным себе, своей художнической правде.

В 1915 году, когда разразилась страшная трагедия армянского народа, когда под турецкими ятаганами гибли сотни тысяч беззащитных людей и «оргия смерти разливалась по... гигантскому человеческому морю до седого Арарата»[27], Сарьян покидает Москву и едет в Армению, чтобы помочь беженцам из султанской Турции.

Потрясение от увиденного и услышанного было слишком сильно. Сарьян очнулся в Тифлисе: друзья, заметив признаки душевной болезни, спешно вывезли художника из Армении. Придя в себя, он пишет натюрморт. Яркий, жизнеутверждающий натюрморт с древнеегипетскими масками; они символизировали вечность, неистребимость жизни...

В 1928 году от пожара на французском пароходе погибло сорок работ Сарьяна с персональной парижской выставки.

Художник преодолел этот тяжелый удар. В созданной тогда картине «Осенний мглистый день» торжествует не забиваемая ничем зелень деревьев.

В жизнелюбии — тайна искусства Сарьяна. И потому оно общечеловечно.

Но жизнелюбиво не только творчество художника. Жизнелюбие было в его человеческом поведении, в его повседневном бытии. Иначе он не смог бы выразить этого бесценного качества с такой искренностью, яркостью, обобщенностью и простотой форм, чистотой и открытостью цвета.

«Каждый — день — торжество, — писал Сарьян, — солнце поднимается и по-новому раскрывает все... Лучи света как будто осязают землю, заставляют ее дышать, и все вокруг начинает оживать, двигаться. Какое это чудо!»

Его вера в жизнь и его преданность искусству были лучшим снадобьем от невзгод. А творческие взлеты окрыляли, прибавляли сил.

Сарьяна однажды спросили: к какой школе он принадлежит? Художник ответил: «Ни к какой: я человек».

Мысль здесь более широкая, чем в общеизвестном: «Стиль — это человек». Человек больше, чем любой стиль.

Его удостоили самых высоких почестей. Он был лауреатом Ленинской премии, Героем Социалистичесского Труда, народным художником СССР, академиком. При жизни он получил мировое признание, стал классиком. И остался простым, добрым человеком, каким был всегда.

О нем написано много.

Может быть, мои краткие заметки, рожденные впечатлениями от встреч с Мартиросом Сарьяном, а главное, радостью, испытанной от его картин, хоть еще немного расширят представление о художнике.

2

Когда я впервые перешагнул порог этой мастерской, у меня захватило дух. От цвета. Казалось, здесь и воздух напоен цветом. И ты дышишь им, цветом.

Пламенела живая природа в самых различных своих проявлениях. Вдруг почудилось, что стою на склоне горы. Внизу расстилается слепяще желтая долина, в буйной зелени пестреют села, по дороге бредут волы, древние, библейских времен. Вдали взметнул в жгучую синеву неба свою холодную вершину сияющий, как светлая мечта, Арарат.

Одно видение сменялось другим... Знойный полдень. Все неподвижно: и легкие листья кустарника, и воды реки, просветленные прямыми лучами солнца.

Скалы, крутобокие скалы. Звонкий, прозрачный воздух. И сочные плоды земли. Это восторг художника.

Все гармонично: и природа, и плоды человеческого труда. Монументальное видение, широкое, смелое обобщение характера природы, ее души и колорита.

Полотна Сарьяна действуют на зрителя сразу. И целиком. Деталей, которые стоит рассматривать отдельно, немало. Но они — в едином звучании, нет побочных или существующих каждая сама по себе. Все — главное.

Так и с цветовой гаммой. Художник сам сказал по этому поводу: «В сочетании с общим каждый цвет должен иметь свою определенность, должен воздействовать определенно подчеркнутыми объемом и сочностью. Цвета в сочетании должны обладать общей звучностью, но не терять свою ценность, не тускнеть в среде, а получать от нее силу».

На стене висит автопортрет работы 1909 года. Лицо испещрено стремительными линиями, излучающими свет. Это живописное изображение мечты молодого Сарьяна. Мечты о том, чтобы каждый человек излучал свет и чтобы художник имел силу и право передавать его на холсте.

Один возле другого, целая галерея портретов наших современников — ученых, рабочих, писателей, музыкантов, врачей. У каждого своя мысль, своя судьба, свои искания. Художник выразил это остро и емко. И за каждым образом, тоже озаренный светом, родной пейзаж. Так сплетается внутренний мир человека с внешним...

Андрей Белый, который провел однажды с художником целый день, сказал Мариэтте Шагинян: «Как тихо, какая тишина стоит в присутствии Сарьяна».

Слова эти пришли на память, когда я вдруг заметил, что в мастерской, кроме меня, находилось еще четыре человека. И был Сарьян. Было тихо. Очень тихо. Лишь иногда художник почти шепотом произносил короткие фразы. Я спросил его:

— Скажите, что же такое цвет?

Он хитровато посмотрел на меня, побарабанил двумя пальцами по столику и медленно проговорил:

— А вы знаете?

— Откуда же мне знать, если даже Пабло Пикассо признался, что за всю жизнь не сумел разгадать этой тайны?

— И вы хотите, чтобы я разгадал? А потом скажете, что вот, мол, Сарьян какой умный — Пикассо не знает, а Сарьян, видите ли, знает.

Я был «изобличен», а Мартирос Сергеевич продолжал «давить» на меня:

— Да вы же сами недавно напомнили мои же слова о том, что цвет — это настоящее чудо! А разве чудо можно объяснить? Удивляться ему, восторгаться им можно. И пользоваться... А объяснить? Могу добавить, что цвет выражает состояние души, ее отношение к миру, к жизни. Умение же им пользоваться зависит от того, насколько ты честен в творчестве... Что же такое цвет? Бог его знает!

Я рассматривал портрет внешне непривлекательного человека. Мартирос Сергеевич, будто угадав мое смущение (как все-таки цепка привычка ожидать от живописи внешней красивости!), сказал:

— Не чертами лица красив человек, а красотой души. Важно через внешнее передать внутреннее. А в литературе разве не то же самое? Нужно лишь уметь это делать.

В этой комнате навечно поселилось солнце. Впрочем, свет здесь излучает человек. Его мысль, его страсть, его гений. Сарьяновское солнце неповторимо, но изобразить свет солнца, думается, все-таки легче, чем свет человеческой души. Человек изменчив и сложен, как ничто в природе.

...Художник выходит в небольшой сад возле дома. Выхожу за ним и я. Все вокруг — и окрестные горы, и деревья, и глубокое небо — светится теми же красками, что на полотнах, только что виденных, — сильными, страстными, звучными, без компромиссных полутонов. Час назад я не замечал этой силы красок. А теперь чудится, будто природа засверкала палитрой Сарьяна. Да, теперь все видится глазами Сарьяна.

В саду, огибая стволы деревьев, бежит ручеек. Художник берет лопату и прорывает канавку к дереву, что осталось без влаги...

3

Не помню сейчас, какое уж дело привело меня тогда к Сарьяну, помню только, что тайной моей целью было вызвать его на разговор об искусстве. Со мной был фотокорреспондент Михаил Трахман, давно мечтавший побывать у художника. Я представил его Мартиросу Сергеевичу. Гость быстро отошел в сторону, навел на художника объектив и стал «щелкать» — аппарат был наготове.

Сарьян с любопытством посматривает на гостя.

— Мартирос Сергеевич, вы на меня не обращайте внимания. Меня здесь нет, — говорит фотокорреспондент.

— Ну, и вы на меня не обращайте внимания. Меня здесь тоже нет, — полушутя-полусерьезно отвечает художник.

Я рассматриваю в это время картины, висящие на стенах гостиной. Уже в который раз рассматриваю! Всякий раз краски говорят со мной по-новому, не так, как прежде. Нет, зеленый цвет остается зеленым, а синий — синим. Не цвет меняется, а жизнь цвета. Поистине тайна цвета — это тайна души художника.

— Ну что вы все смотрите, смотрите... Не надоело? — прервал меня Мартирос Сергеевич. — Вы, кажется, хотели что-то спросить у меня. Забыли? Спросите, пожалуйста. А то и я забуду, что вы пришли.

Я смутился и пошел за художником по крутой лестнице, ведущей в мастерскую. Сарьян, чуть касаясь рукой перил, бодро поднимался вверх. Но гость опередил его. И опять стал «щелкать».

— Что вы меня сверху снимаете? Я и так не высок ростом, а на снимке получусь совсем коротышкой.

Поднявшись, добавил:

— Сверху все кажется маленьким. Снизу — большим. Лучше смотреть прямо. На себя и на других.

Вошли в мастерскую. Сарьян взял со стула синий выцветший халат и по обыкновению надел его, хотя работать не собирался.

— Так я больше похож на художника. Теперь снимайте сколько вам угодно.

Потом подошел к столику, где рядом с полевыми цветами стояли в банках кисти. Взял одну и ласково погладил ее пальцами.

— Любите? — спросил я.

— Кисть — это смычок. Коснешься холста — зазвучат краски, как скрипка. Вы слышите краски? — И, не дожидаясь моего ответа, продолжал: — Краски должны петь, а зритель должен слышать музыку картины. Музыка может быть разной — нежной или суровой, тихой или громкой. Но молчать картина не должна. И кричать не должна. Кричат только бескрылые натуралисты, стараясь заглушить чужое творчество. А молчат эпигоны, потому что сказать своего не могут. Им нечего сказать... Впрочем, натуралист тоже эпигон. Он повторяет, а не создает.

Художник положил кисть на место. Взял другую. И опять нежно провел по щетинке пальцами.

Я почувствовал, что Мартирос Сергеевич расположен к разговору, и спросил:

— Где заметнее фальшь — в музыке или живописи?

— Фальшь не скроешь ни в живописи, ни в музыке. Конечно, от тех, кто обладает хорошим слухом и хорошим зрением. А чтобы не сфальшивить, нужна искренность. Ключ к познанию мира — мировоззрение художника, его гуманистическое восприятие жизни; оно, будучи искренней потребностью души, помогает выразить время. А это высшее призвание истинного творца.

Мартирос Сергеевич в тот день говорил охотно и увлеченно: о взаимосоотнесенности и взаимосоотносимости науки и искусства (искусство помогает науке совершать великие открытия, а наука помогает человечеству созидать мир, рожденный в лучших мечтах искусства), о преемственности в искусстве и о его будущем...

За широким окном, выходящим в сад, постепенно тускнело, исчезало солнце. Темнота заволакивала небо. Художник зажег настольную лампу. Гость перестал наконец «щелкать». Мы собрались уходить.

Прощаясь, Мартирос Сергеевич спросил Трахмана:

— Сколько же вы сегодня Сарьянов сделали? Тридцать, пятьдесят?

— Не считал, Мартирос Сергеевич, — ответил фотокорреспондент, но если хоть пять хороших кадров получится, буду считать, что мне повезло.

— Получится, получится. Теперь часто фотографы становятся художниками. Это хорошо. Но вот когда художники фотографами... — не договорив, Сарьян махнул рукой.

4

Трудно привыкнуть к тому, что в этом городе жгучего солнца, долгой и мягкой золотой осени вдруг нежданно-негаданно где-то в середине календарной зимы выпадет обильный снег и наступят холода. А еще удивительнее, когда в этакую белую стужу созревают напоенные солнцем арбузы и тыквы, виноград, персики и айва.

Такое привелось мне повидать в самом начале 1964 года в доме Сарьяна в Ереване. Стряхнув с обуви липкий снег, я поднялся по узкой деревянной лесенке в комнату с высоким потолком.

И зимы как не бывало — все светилось, играло, словно в солнечных лучах. Ярче всего горели в круглой корзине огромные красно-желтые, зеленые и синие плоды. Старый мастер создавал их с увлечением, с удовольствием почти гурманским.

Художник встал, посмотрел на свое полотно. Потом подошел к заиндевевшему окну, подержал теплую руку на тонкой ледяной корочке — сад открылся сквозь маленькое отверстие; сад, лежащий в тишине белых сугробов. А в комнате — неистовая летняя жизнь...

Я спросил художника, почему это зимой ему захотелось нарисовать плоды.

— Вам нравится? — ответил он вопросом на вопрос.

— Очень!

— Вот и хорошо. Весь год, значит, будут у нас красивые плоды.

Помолчав, добавил:

— Красота всегда нужна людям.

— Сколько времени ушло у вас на этот натюрморт?

— Как вам сказать — и мало и много: три часа и еще... восемьдесят три года, — ответил художник.

5

Может быть, впервые видит Мартирос Сергеевич Сарьян, как создает художник Сарьян свои полотна...

Это было в Москве на просмотре кинофильма «Мартирос Сарьян». В зале был и художник.

С экрана смотрит его лицо — мудрое и страстное. Неистово работает рука, и под кистью рождаются сарьяновские цветы, опаленные жаром сердца художника. Впрочем, все прошло через его сердце — и горести, и радости. И синяя египетская ночь, и голубые тени на багровых армянских горах, и туманный палевый уголок Парижа, и таинство утренней зари. И образы современников, запечатленные на портретах. Эти портреты — тоже часть Сарьяна, «мемуары» его души. Он сам сказал однажды: «Надо смотреть глазами, а писать сердцем».

Музыка фильма — как сарьяновские мазки: кажется, что звучат сами краски, и тогда достигается редкостное слияние живописи и музыки.

Музыку написал сын художника — Лазарь Сарьян. Тихо, на ухо я сказал Мартиросу Сергеевичу:

— Ваш сын умеет слушать вас.

Художник обернулся.

— Не слушать, а подслушивать. — Он улыбнулся и снова стал глядеть на экран.

Кинофильм о художнике, думал я, это огромная выставка. Ее смогут посмотреть миллионы зрителей — никакие экспозиции и репродукции не сравнятся здесь с возможностями фильма. Пожалуй, это сильнее и любых монографий, потому что, смотря на экран, непосредственно, глазом проникаешь в тайны творчества. Детали на экране укрупнены, аппарат задерживает внимание на мазке, на разрезе глаз, просто на одном дереве, вросшем в суровую скалу; аппарат помогает пристальней всматриваться в ту игру цвета, из которой слагается картина, тем более если хороша передача цвета, если она максимально близка к подлиннику... Очень нужны документальные фильмы о больших художниках!

...Сарьян идет по севанскому берегу. Холодный ветер бьет в лицо. А Сарьян улыбается. Это его стихия, его жизнь.

Фильм кончился. Секунды три было тихо... Потом раздались аплодисменты, и все повернулись в сторону Сарьяна. Он встал и сказал:

— Чего ради вы мне аплодируете? Я же не артист. Это вы им аплодируйте. — И показал на режиссера Лаэрта Вагаршяна и оператора Марата Варжапетяна. — Я своим делом занимался, — продолжал художник, — а они снимали. Даже не спрашивая меня, снимали. Вот и получилось что-то. И еще поблагодарите Илью Эренбурга за текст. Ну, если хотите, и моего сына, Зарика.

И, подмигнув мне, добавил:

— Он у меня по‑слуш‑ный сын.

6

Ровно год назад, помнится, сад этот лежал в снежных сугробах. День был бессолнечный, и казалось, все вокруг скрыто под одним цветом — монотонным и немного грустным.

Теперь же солнце светило во всю свою незимнюю мощь, и такой же щедрый свет лился из мастерской художника: живая природа и ее воплощение соперничали.

В проеме высокой стены я заметил картину, которая раньше не бросалась мне в глаза: рыжая, холодная земля и густое, пронзительно синее небо, легким инеем схваченные деревья, а вдали в девственной чистоте — Арагац, сверкающий как близкая надежда. Картина написана в последнюю военную зиму...

Художника в мастерской я не застал. Он сидел за мольбертом в маленькой комнате, стены которой украшали знаменитые «Маски» и «Константинопольские собаки», «В роще на Самбеке» и «Утро в Ставрине», «Любовь» и «Портрет девушки» — ранние работы Сарьяна.

Старый мастер положил на столик кисть и с какой-то еле уловимой детской радостью в глазах оглядел стены, как бы говоря: «Это моя молодость».

— Ну, а теперь взгляните сюда, — сказал художник, показывая на окно.

Напротив сносили ветхие глинобитные домики, прокладывали улицу, воздвигали новые большие здания. Куда-то торопились люди. Ребятишки играли в мяч...

Отвернувшись от окна, я увидел на мольберте почти завершенное изображение того, что было на улице. Заоконный пейзаж обретал иную, вторую жизнь. Здесь было то же сарьяновское обобщение формы и цвета, те же сильные сарьяновские светотени, те же смелые тона, что и в ранних работах художника, развешанных в маленькой комнате. Мастер рассказывал на полотне о жизни, озаренной гордой идеей обновления, он воплощал мечту, к которой прикоснулся в далекую военную зиму, живописуя чистую вершину Арагаца.

В комнате на полу лежал неприхотливый макет: домик с сараем, акации в два ряда, колодезь и обозначенная стеклышками речка. В нижнем его углу — металлическая пластинка с выгравированной подписью: «Дорогому земляку от учителей и учащихся чалтырской средней школы». В этом домике в селе Чалтырь, что неподалеку от Ростова-на-Дону, провел свои детские годы Мартирос Сергеевич.

Художник нагнулся к макету и заговорил:

— Как-то малышом я бродил в здешних окрестностях. Устал и уснул в душистой траве. Когда открыл глаза, увидел необыкновенную красоту: высокое небо, солнце, цветение земли. В моей памяти это первое видение мира. И тогда я впервые ощутил счастье жизни. Это ощущение я пронес сквозь все свои годы. Искусство мне хочется сравнить с цветением растений, корни которых уходят глубоко в землю. Они, если это не пустоцветы, обязательно дают плоды. Так и искусство...

7

Когда мне хочется посмеяться, я смотрю на этот рисунок...

Была весна 1966 года. Художника я застал в отличном, несколько шутливом настроении, какое бывает у людей, удачно завершивших сложное дело.

Оказалось, в тот день он дописал картину, которая долго стояла в мастерской, прислоненная лицевой стороной к стене.

И вот картина готова. Еще не просохла, пряно и тепло пахнут масляные краски.

Я полюбопытствовал, почему он не закончил ее раньше.

— Не мог найти краску, — ответил Сарьян.

— ?

— Не понимаете? Что же тут непонятного? Краска то же, что и слово. Разве не бывает, что литератор долго и мучительно ищет нужное слово? Вот и я искал нужную краску. А сегодня нашел. И знаете как? Увидел на улице мальчугана в клетчатых штанишках необыкновенно пестрой расцветки. Шел он себе беззаботно и что-то насвистывал, размахивая сумкой. Я остановил его и стал разглядывать штанишки. А он — или испугался меня, или решил, что я того, — Мартирос Сергеевич повертел пальцем у виска, — состроил мне гримасу и удрал. Но я запомнил цвет...

Художник придвинул к себе лист бумаги, взял фломастер, посмотрел на меня и снова сказал:

— Вы сейчас очень смешно выглядите. То ли решили, что я выдумываю, то ли вам, как тому мальчику, кажется, что я чудак какой-то. Лицо у вас очень смешное. Вот я вас нарисую, сами увидите.

Тут я поднял голову повыше, постарался сосредоточиться — одним словом, принял позу.

— Вы что все портите?! Сидите, как сидели! — рассердился художник и стал быстро водить фломастером по бумаге, приговаривая: — Нос у вас и без того большой: увеличивать не буду. И на лбу зализы порядочные...

Мартирос Сергеевич рисовал шарж, и я был в восторге.

— Не радуйтесь заранее. Скоро огорчитесь. И не заглядывайте сюда. Нетерпеливый вы, однако. Таким и нарисую.

Прошло минут двадцать, и Мартирос Сергеевич, хитровато улыбаясь, протянул мне рисунок.

Конечно, я выглядел смешно. Но меня удивили маленькие, беглые рисунки вокруг головы, и я спросил, что это означает.

— Шарж — не моя область, — ответил художник, — хотя отношусь я к нему серьезно. Не черты лица нужно утрировать, доводя их до смешного, а обнажать смешное в характере. Как в портрете — искать внутреннее содержание. Повторяю, я не карикатурист, поэтому не уместил на вашем лице все то, что хотел. Вот и нарисовал вокруг эти атрибуты.

«Атрибуты» действительно выражали смешные стороны моего характера. А какие — о том предпочитаю умолчать...

— Шарж — дело нелегкое, — подчеркнуто серьезно сказал художник. — Да разве есть в искусстве что-либо легкое?

8

Несколько лет назад мне довелось побывать на Ямале. Более трех тысяч километров пролетел я тогда на вертолете.

С высоты открывалась тундра. Пустынная, унылая тундра. Но как преображалась она, когда светило солнце! В какие цвета — редкие, нигде, казалось, не виденные — окрашивались ее неторопливые реки и бездонные озера, ее просторы, покрытые нежным ягелем и карликовыми деревьями!

Я вспомнил краски тундры, читая книгу Э. Кузнецова «Пиросмани». Есть там такие строки: «Принято считать, что яркая многоцветная палитра Сарьяна отразила в себе краски Армении — «солнечной Армении». Но это недоразумение. Природа Армении не богата и не многоцветна... Сияющие, открытые краски Сарьяна не столько отразили особенности природы Армении, сколько выразили важную эстетическую потребность ее народа, может быть, именно потребность в цвете... Собственные творческие устремления Сарьяна счастливо совпали с устремлениями молодого (?! — К. С.) армянского искусства».

Мне бы хотелось, чтобы автор этих строк хоть раз взглянул (если ему до сих пор не посчастливилось взглянуть) на холодную землю Ямала, залитую лучами летнего солнца. Какое многоцветье он увидел бы здесь! Солнце — чудо, способное заставить гореть яркими красками даже тундру!

Что сказать тогда о цветовой гамме армянских гор и озер, ущелий и долин? Они ведь куда щедрее озаряются всепроникающим солнечным светом. Надо только уметь видеть «краски» солнца. Сам Сарьян говорил: «Исток цвета и света у меня был в Армении».

Как-то в осенний день, когда с деревьев уже опадали листья, художник гулял по саду. Он шел молча, поминутно останавливался, разгребал ботинками опавшие листья, прислушиваясь к их шелесту. Под широким платаном он поднял с земли желтый лист, разгладил его на ладони и спросил меня:

— Какого цвета лист?

— Желтого, — не задумываясь ответил я.

— Теперь идите сюда, — сказал Сарьян и, выйдя из-под тени платана, протянул лист навстречу солнечным лучам. — Смотрите, здесь и красный, и коричневый, и зеленый, и лиловый... В какие только цвета не красит его солнце! А мне чаще всего нужен один только цвет.

— Какой? — спросил я.

— Этого я пока не знаю...

Ну, и попутно о «молодом» армянском искусстве. Истины ради не следовало бы предавать забвению богатые традиции многовекового армянского искусства, его больших мастеров (ну, хотя бы знаменитого миниатюриста XIII века Тороса Рослина или Григора Татеваци, творившего в XIV веке), чье творчество помогло Сарьяну стать Сарьяном.

И создать свои традиции.

9

Он умер весенним днем 1972 года. Спокойно, словно заснул.

За несколько часов до смерти он, не открывая глаз, прошептал:

— Солнце армянское, с чистого неба дай мне воды напиться.

Так перед уходом из жизни Сарьян снова обратился к солнцу. Может быть, за самым нужным в те минуты — живительным глотком; к солнцу, силой и ритмом которого было одухотворено его искусство, да и вся его жизнь.

А за месяц перед тем, он, сидя за столом и набрасывая черным фломастером свои последние пейзажи Армении, спросил молодого друга, хранителя музея и знатока его творчества Шаэна Хачатряна:

— Что такое жизнь? — И сам же ответил: — Остров. Люди выходят из моря, идут через этот остров и снова уходят в море. Но эта короткая жизнь — вечна и прекрасна.

Среди последних его рисунков-пейзажей, созданных воображением, а может быть, и по памяти, потому что Армению он знал как свой дом, есть один удивительно символичный. На нем три дерева. Стволы их крепкими корнями вросли в землю. Внизу художник написал: «Катя, я и Лусик».

Всматриваюсь в рисунок, в кроны деревьев. В коротких и тонких линиях замечаю три старческие головы — Екатерины Сергеевны, сестры художника, самого Сарьяна и Лусик Лазаревны, его жены.

В гармонии нетронутых белых пятен бумаги и черных линий чувствуется свет, излучаемый лицами этих людей. И линии живут, будто колышутся седые пряди волос. Или живые кроны деревьев.

Не изобразил ли он здесь графически то, что написал несколько лет назад? «Человек... не умирает, так как он — сама природа. Познание этого есть познание бессмертия, вдохновляющее человека. С этой верой я прожил жизнь, ставшую житницей моей личной истории, жизнь, наполненную стремлениями, горестями, радостями и победами. И как единственный и державный ее властелин и страж, я не раз имел повод производить в ней изыскания».

10

Уже несколько лет этот дом из розового туфа с мозаичным пейзажем на фасаде живет без Художника. Трудно поверить, что, войдя сюда, вы не увидите старого мудрого человека в белом ореоле волос, с тонкими, крепко сжатыми губами, с цепким, одновременно суровым и добрым, взглядом чуть суженных глаз, почти век наблюдавших мир.

Ненадолго пережила мужа и Лусик Лазаревна. Ушла из жизни, словно истаяла, эта добрая подруга художника...

Ушел Сарьян, навсегда оставив живую плоть своего великого труда, одарив людей радостью общения с неугасимым искусством...

Я хотел повидаться с Шаэном — он оказался в Италии. Уже четвертый месяц там экспонировались пятьдесят работ Сарьяна.

Обошел залы музея, снова и снова всматриваясь в знакомые полотна. Они вспыхивали сочной зеленью лугов, четкими силуэтами далекой горной гряды, многоголосьем полевых цветов, яростью солнца... Блеснул красный язычок собаки, лениво побрел в гору буйвол, потянулся к травке ослик — все жило, двигалось, дышало в этом мире Сарьяна.

Дольше других я стоял перед небольшой картиной — столь же фантастической, сколь и земной. И называется она «Земля». Художник посмотрел на нее сверху — на свою Землю, на общую нашу Землю. Сверху, с воображаемой высоты космоса. И она открылась ему еще прекраснее — вся в многообразии цветов, трепетная, одухотворенная. «Земля как живое существо, она имеет свою душу...» — писал художник.

Сарьян открыл людям радостную мудрость постижения родного дома — Земли.

Потом я поднялся в мастерскую художника — давно не был там. Дверь открыла смуглая девушка, сотрудница музея. Открыла беззвучно. Так же беззвучно ступая по полу, вошла и молча поманила меня, будто сказала: «Не будем тревожить мастера».

Потоки полуденного солнца лились сквозь стеклянный потолок. И эта небольшая, по сути, комната показалась огромной от бесконечного простора неба, подступившего к широким окнам, и от сарьяновских далей на пейзажах.

Со спинки стула, что стоял у мольберта, свешивался тот самый синий выцветший халат мастера. На столике, покрытом текинским ковриком, лежали две палитры с застывшими красками, на тумбочке — банки с кистями, пузырьки с разбавителем. А на мольберте — картина. Незаконченная картина. Последняя.

Что он изобразил на ней?

В левом верхнем углу на синем облаке желтела луна. А под ней, в ее сиянии — большая собака в стремительном беге. Справа в образе ребенка — оранжевое солнце, освещающее землю. Колорит как на картине «Земля». Кое-где холст остался не тронутым краской — Сарьян не успел...

Это была сказка. Возвращение к детству, «к тем отрадным временам, когда предо мной раскрылся мир со всеми своими чудесами». Может быть, девяностодвухлетний мастер вспомнил свою любимую собаку, кудлатого Полкана, что лаял на луну и жил у них в степном хуторе Приазовья? А эти желтые пятна на земле? Не берег ли это речки Самбек, заросшей камышом? А может, баштан, что сторожил отец и где созревали крупные полосатые арбузы и такие же большие желтые дыни? А ребенок? Только что начинающий жить, солнечный, светлый ребенок, чудо жизни?

Рассказывают, что перед смертью к постели художника подвели правнучку. Он погладил ребенка по головке и тихо произнес:

— Я ухожу, а ты начинаешь. Так все и продолжается...

На холсте была сказка. Ранняя тема творчества. Мне вспомнились строки поэта:

...Невидимо склоняясь и хладея,

Мы близимся к началу своему...

Художник не закончил свою сказку. Сказка продолжается.

КАРТИНА ПРОВОЖАЛА СВОЕГО ТВОРЦА

Картину эту я знаю с детства: старинная крепостная стена с двумя башнями, освещенными багряным восходом солнца. Перед нею — плетень, кустарник, за стеной — неоглядный простор долины, в бледной дымке — мерцающая лента реки, темная полоска леса. И, наконец, в глубокой дали — хоть глаза сощурь — сверкающие белизной башлыки устремленных в небо Кавказских гор. Легкий воздух — такой, что хочется вдыхать и вдыхать его живительную утреннюю прохладу.

Я поднимался на ту возвышенность, откуда еще в прошлом столетии глядел на мир вокруг себя художник и где, быть может, он мысленно вдохновенно писал свою будущую картину. Я чувствовал то же обилие воздуха, видел те же далекие дали, ту же, но уже не ту долину. Ее пересекали ломаные линии Алазанского канала, по ней стелились широкие массивы виноградников, на ней желтели уже скошенные нивы. Разрослись, расцвели села, и нет уже там покосившихся хижин со струйками унылого сизого дыма.

На вершине горы примостился Сигнахи — редкостно живописный городок. Поднимаешься к нему и думаешь: почему это люди забрались на такую высоту? Только ли потому, что на ней, за крепостной стеной, безопаснее было жить? А не потому ли еще, что горный хребет Кавказа кажется с этой высоты на уровне вытянутой руки? Недаром Геворг Башинджагян — уроженец Сигнахи — говорил: «Вот если бы человек жил вечно и любовался красотами природы».

Он любил природу тонкой и сильной любовью. Однажды на рассвете, взяв кисть, краски, мольберт, художник направился к склону горы. Пробыл там он долго и вернулся... с чистой кистью и не тронутым красками холстом. Величие, очарование природы «было столь властным, — вспоминал Башинджагян, — что я забыл обо всем. Как завороженный смотрел я неотрывно вокруг и не мог насмотреться...»

Природа родного края была для художника милей всего. Он восхищался воспетой многими мастерами кисти природой Италии, но предпочитал другое: «Неприхотливый сельский пейзаж, сбегающая вниз горная речка, убогая деревенская хижина с трудолюбивыми обитателями говорят сердцу моему гораздо больше, чем прибранные горы с воздвигнутыми на их склонах пышными замками, фонтанами и искусственными парками, где разгуливают аристократические дамы и павами выступают разнаряженные мадонны... Природа Италии не может пленить сердца того, кому ведома величественная природа Кавказа».

Но вернемся в Сигнахи, в этот уютный, чистый городок, где необыкновенная тишина, где люди говорят спокойно и негромко. Ровных мест в городке мало. Он весь в подъемах и спусках. Его перерезают глубокие овраги и обрывы. Домики тесно прижались друг к другу. И не только своими стенами. Иногда крыша одного дома подступает к нижнему полуподвальному этажу другого. Каждый свободный клочок земли отдан деревьям и кустам. Иначе скучно было бы жить людям на этой горе, вознесенной над долиной. Вот и сомкнули они свои жилища — в тесноте, да не в обиде, родственники, друзья и просто знакомые — все рядышком, каждому до каждого рукой подать. А немного напряги голос — можно и поговорить между собой, не спускаясь с балкона спросить о здоровье, пригласить в гости.

Домики кирпичные, каменные. На крышах с фасадной стороны незатейливые украшения из жести — малюсенькие силуэты петуха, голубя, овцы...

Летом в Сигнахи много зелени. Особенно хорошо на Телавской дороге. И хотя есть небольшой городской сад, однако сигнахцы, по старой привычке, любят прогуливаться по этой дороге, где веет прохладой, свежестью трав. Вечерами тихие голоса людей и песни слышатся отчетливо, звонко. Внизу расстилается долина, мерцающая множеством огней. Как звездное небо, опрокинутое наземь.

Говорят, нет нигде города, похожего на Сигнахи. А все-таки по очерку, по краскам и свету есть у него далекий близнец в итальянской провинции Перуджа — знаменитый Ассизи. Знаменит он тем, что стены основанного Франциском Ассизским местного монастыря расписаны Джотто. Ассизи тоже угнездился на взгорье и глядит с высоты своей на голубую долину. В Ассизи тоже теплится свет нетронутой старины и на узких улицах лепятся друг к другу каменные дома, покрытые потускневшей черепицей. И седые ноздреватые руины этрусских городских стен, как и сигнахской крепости, загораются по утрам живыми бликами солнца. И расположены эти два города почти на одной параллели, — значит, и сила солнечных лучей одинакова.

В далекие годы я часто бывал в Сигнахи. Сюда меня привозил отец — тоже уроженец этого городка, с детства друживший с Геворгом Башинджагяном.

Поездом из Тбилиси мы доезжали до станции Мелани, а потом — двадцать километров — на лошадях до Сигнахи.

Дорога в то время была немощеной, и мы, оставляя за собой длинный хвост пыли, небыстро ехали мимо веселых солнечных полян, поросших высокой травой и цветами, мимо курчавых перелесков и островков желтых хлебов на косогорах. А если все-таки в пути нагоняли другую линейку или фаэтон, а чаще медленную, скрипучую арбу, запряженную парой могучих и покорных буйволов, то пыльная туча обволакивала и нас с ног до головы. И тогда мне казалось, что пыль — это самое большое зло природы, что она умеет очень хитро мстить тем, кто будоражит ее покой.

Однажды, когда я впал в столь серьезные раздумья, возница — в маленькой кахетинской куди[28] на голове, краснощекий, с черными усиками, — будто угадав мои думы, глянул на меня через плечо и все сразу разъяснил:

— Лубиш катаца — луби и пил глатат.

И, лихо хлестнув в воздухе кнутом, подбодрил своих лошадей...

Но бывало, до Сигнахи мы добирались и другим путем: доезжали поездом до конечной станции Цнори, расположенной на юге Алазанской долины, а оттуда пешком, в гору, по дикому, в мелком кустарнике ущелью.

Подъем был изнурительно крутой. Но зато как красиво вокруг!

Эту дорогу любил Башинджагян.

С каждым шагом раздвигался горизонт, в дневном мареве долина перекатывалась желтыми, зелеными, лиловыми волнами, и узкий, только недавно заключенный в окне железнодорожного вагона мир становился вдруг беспредельным и голубел, постепенно сливаясь с бездонным небом. А горы по ту сторону долины, эти синие с белыми макушками горы, пребывающие в безграничности прошлого и будущего, все выше вытягивались перед тобой в рост.

Разморенные полуденным солнцем, добирались мы наконец до городка. Но прежде чем направиться в маленький кирпичный домик с крохотным садиком, где росли вишня, тута и унаби[29], сворачивали на узкую тропку и, цепляясь за колючую ежевику — только берегись, а то, чего доброго, угодишь в обрыв, — спускались к роднику с ледяной вкусной водой. Родник здесь называют «тавгатехили» — разбитая голова. Откуда такое название — никто толком не знает. Но воде этой — особый почет у сигнахцев. Если в жаркий день вы зайдете к знакомым, на столе тут же появится красный глиняный кувшин, обернутый влажным полотенцем, и вам дадут напиться «тавгатехили»...

А еще раньше, в Тбилиси, отец водил меня домой к художнику. Дом стоял на узенькой горбатой улице недалеко от нынешнего памятника Руставели.

Уже с подъезда «открывался» художник — стены и потолок вестибюля были покрыты росписями на аллегорические темы. Содержание их позабылось. Но помнится, входя в подъезд, я всякий раз испытывал почти суеверный страх: что-то таинственное наплывало на меня в сиянии неземных красок. А однажды мне почудилось, что в дверях стоит сам бог — таким божественно красивым, величавым и строгим было лицо художника — бледно-матовое, с большими зелено-голубыми глазами, обрамленное густыми вьющимися волосами. Но лицо вдруг изменило свою божественность: широкая и добрая улыбка осветила его, и мое оцепенение мгновенно исчезло.

В просторной мастерской, где тепло пахло масляными красками, художник показывал отцу новые работы. Всей прелести полотен я тогда не понимал. Лишь детским своим нутром чувствовал, что их рисовала волшебная рука. Уже позднее, когда я бродил по сигнахским окраинам, стал видеть, что краски многих башинджагяновских полотен «сняты» с этих мест. Но «сняты» не доподлинно, а с той благородной закваской душевного волнения и фантазии, что отличает истинного творца от ремесленника и позволяет нам сызнова и по-новому увидеть нашу землю и небо, дерево и колос, озеро и ручей. Увидеть глазами художника.

И, глядя на синеву далеких гор, вставших над Алазанской долиной, мне снова вспоминалась картина со старинной крепостной стеной и двумя башнями, освещенными багряным восходом солнца. Эту картину художник подарил отцу еще в молодости (теперь она висит в доме моей дочери). Отец прожил свой век в больших и малых, близких и далеких от Сигнахи городах и к концу жизни вернулся в родной городок, где вскоре умер — в том же домике с крохотным садиком и в той же комнате, где родился. Умер весенней ночью, тихо, никого не тревожа. Я похоронил его у той крепостной стены, что нарисована на картине Геворга Башинджагяна...

И вот я снова — уже по гладкой асфальтовой дороге, без пыли, за два часа из Тбилиси вместо прежних шести — приехал в Сигнахи. Обошел знакомые и близкие сердцу места, побывал, конечно, и на старой улочке, именуемой теперь улицей Челюскинцев, где рядом с круглой крепостной башней, над которой сигнахцы когда-то пристроили церковную колокольню (правда, тут уже нет ни колоколов, ни креста), стоит простенький одноэтажный домик — в его окна стучатся ветви инжира и сливы, а у двери вьется виноградная лоза. На стене — мемориальная доска: «Здесь в 1857 году родился выдающийся художник Георгий Захарьевич Бажинджагян».

От того ветхого жилья, в котором художник провел свои детские годы, говорят, уцелели лишь две стены. Не на этих ли стенах двенадцатилетний мальчуган, чтобы восполнить убогую обстановку, нарисовал диван, изобразил вешалку, да так искусно, с таким неожиданно точным воспроизведением предмета, что гость, приняв ее за настоящую, хотел было повесить шапку, а она упала на пол. Не в тот ли угол уткнулся трехлетний братишка художника, горько плача... а повод оказался вот какой: однажды Геворг получил в подарок от тифлисского товарища набор акварельных красок. Кистей в посылке не оказалось. Юный художник обычно мастерил их из собственных волос, но на сей раз решил воспользоваться мягкой шевелюрой младшего брата и не задумываясь срезал у него кудрявый локон.

Семья Башинджагянов жила в нужде, особенно трудно пришлось ей после смерти отца будущего художника. Четырнадцатилетний Геворг писал вывески, получая за каждую от маляра Михака 20 копеек. Как-то маляр снизил плату на 5 копеек. Художника это обидело, и он не закончил очередного заказа — вывеску «Духан», написав лишь первые две буквы.

Духан был на маленькой грязной площади, у почтовой станции. Теперь духана и в помине нет. На его месте — выложенный тесаным камнем родник. Здесь в хмурое дождливое утро осени 1874 года беспокойно ржали лошади, увязая копытами в липкой глине, а ямщик в потрепанном армяке ворчал под нос, мол, пора трогаться, а пассажир задерживается... Сюда пришли тогда проводить Геворга родные и товарищи. Юный художник уезжал в Тифлис попытать счастья.

Он бедствовал, но учился. Вначале в Тифлисской школе рисования при Кавказском обществе поощрения изящных искусств. Затем, скопив немного денег от продажи исполненных им копий с известных картин, отправился в Петербург и поступил в Академию художеств. Его преподавателем был М. К. Клодт, а нередким советчиком — И. К. Айвазовский.

В 1883 году, окончив Академию с серебряной медалью, Башинджагян вернулся на Кавказ. С мольбертом и красками он бродит по горам и долинам Грузии и Армении, очарованный красотами родной природы, пишет этюды. Пишет без устали — ведь замыслов так много! Трудно сказать, чего было больше в его неуемной натуре — увлеченности или трудолюбия? Скорее одно порождало другое.

Картины создавались позже, в мастерской, когда отстаивались впечатления от виденного, пережитого, когда эскизы и этюды — эти слепки с природы — рождали мысль более широкую, чем впечатление. Тогда воображение помогало создавать произведение искусства. А этюды и эскизы оставались, как дневниковые записи писателя, как наброски, из которых уже почерпнуто все нужное для книги...

Пришло признание. Выставки в Тифлисе, Баку, Петербурге, Москве, Париже... Пресса единодушно отмечала незаурядное мастерство пейзажной живописи, тонкий вкус Башинджагяна, его поэтическую душу, его демократизм. Ованес Туманян посвятил художнику стихи.

Годы учебы Башинджагяна в Петербурге совпали с периодом творческого взлета и идейных побед передвижников над консервативным академизмом. Еще тогда Башинджагян примкнул к передовой реалистической школе, а позже стал ее проводником в армянском искусстве. Он никогда не изменял своим взглядам, всегда был верен подлинно реалистическому искусству. За реализм он боролся не только кистью, но и пером. Боролся против формализма в искусстве, против лжеискусства — за правду. Башинджагяну принадлежит мысль о том, что истина является матерью двух сестер — искусства и литературы.

Более двух тысяч полотен создал художник за сорок творческих лет и вошел в историю искусства как основоположник армянского реалистического пейзажа.

Позже Мартирос Сарьян назовет Геворга Башинджагяна «самым крупным художником на Кавказе до революции». А Аветик Исаакян припомнит: «Наше поколение восторгалось его произведениями... На меня он произвел чарующее впечатление. Какой глубокий патриотизм жил в его сердце!»

Геворг Башинджагян прожил большую, истинно вдохновенную жизнь. От изображенной на стене вешалки — первой пробы рисовальщика — до великолепных полотен, воспевающих Казбек, Ясную Поляну, Арарат, Севан, в которых уже зрелое мастерство рисовальщика вступило в нерасторжимую гармонию с искусством живописца, овладевшего магией красочной палитры.

Иные называют Башинджагяна художником безлюдных пейзажей. Так ли это? Разве на его полотнах вместе с живой природой не живет человек? Безлюдно ли вспаханное поле? А дымок, вьющийся над сельской хижиной? А стог сена на лугу? Или лодка, проплывающая по трепетной лунной дорожке? В каждой картине есть дух человека, следы его жизни, его труда. Не говоря уже о пейзажах с силуэтами людей — у костра, на дороге, в поле.

Давно расставшись с детством, мы живем воспоминаниями о нем. Нет, наверное, ничего устойчивей впечатлений детских лет. Откуда на полотнах Башинджагяна так много воздуха, откуда такое широкое небо — и утреннее, и полуденное, и ночное? Не жило ли всегда в его памяти обилие сигнахского воздуха, огромное небо, которое во всей глубине своих красок видится с горы? И не были ли эти впечатления детских лет столь сильными, что питали творчество художника всю жизнь? Мне думается, что небо на многих полотнах Башинджагяна — не просто необходимый «компонент» пейзажа, а главный его объект, примат-объект, сообщающий всей картине и характер, и настроение, и смысл. И даже там, где, кажется, можно «урезать» небо, художник не делает этого, а предоставляет ему естественный для него простор. Пожалуй, лучше сказать: вынужден не делать этого. Как в литературном произведении — созданный воображением писателя образ героя порой уходит из-под повиновения автору и сам диктует ему свои поступки, действия, степень своего участия в рассказе, повести или романе.

Башинджагяновское небо живет в самых разных состояниях. Оно и мягко-голубое, безмятежное и ровное, как глянец («Роща на боржомском плато»), и озаренное лилово-красным светом («Закат на Арарате»), и неяркое, неподвижное, как полотно на заднем плане сцены («В окрестностях Парижа»), и напряженно-свинцовое, предгрозовое («Дарьяльское ущелье»), и ночное — особенно любимое художником, — где желтая луна плывет среди густо-зеленых облаков и освещает кровлю одинокого домика, затерянного в горной мгле («Почтовая станция в лунную ночь»).

Художник Башинджагян обладал и литературным даром. Писал рассказы, путевые очерки, воспоминания, отмеченные тонкой наблюдательностью, искренностью, благородной простотой языка. Но самым высоким проявлением его литературных интересов была безмерная любовь к Саят-Нова. Владея тремя языками народов Закавказья, художник многие годы занимался исследованием армянских, грузинских и азербайджанских текстов великого ашуга.

Известный армянский историк и писатель Лео отмечал, что Саят-Нова был для Башинджагяна «святая святых» и что «среди армян нет такого второго авторитетного саятновиста».

Авторитетный исследователь был и неутомимым пропагандистом творчества гениального поэта XVIII века. Он устраивал литературно-музыкальные вечера, посвященные Саят-Нова, хлопотал об издании произведений поэта, приглашал к себе тифлисских ашугов, раздавал им тексты его песен...

А в 1912 году обратился с воззванием к армянскому народу собрать средства и воздвигнуть памятник на могиле Саят-Нова. Воззвание было горячо поддержано, и в 1914 году памятник по эскизам Башинджагяна был сооружен.

Мне помнятся похороны Геворга Башинджагяна в Тбилиси в октябре 1925 года. Многолюдная процессия разлилась по б. Головинскому проспекту, пересекла Эриванскую площадь (ныне имени Ленина), затем втянулась в крутые, извилистые улицы, ведущие к церкви св. Геворга. Здесь, у притвора, рядом с мраморным надгробием, под которым покоится прах великого Саят-Нова, зияла свежая могила.

По пути процессии, на одном из ветхих деревянных балконов, кто-то вывесил пейзаж Башинджагяна. Угол рамки был обвит траурной лентой.

Картина провожала в последний путь своего творца, сама оставаясь жить и жить…

ДОЛГ

Около семидесяти лет провел он вдали от родины. Побывал в десятках стран мира.

Писал романы, рассказы, поэмы, стихи, критические статьи, искусствоведческие исследования, философские трактаты. Писал по-армянски. По-французски, по-английски, по-итальянски.

Печатался в Париже, Брюсселе, Риме, Константинополе, Софии, Бостоне, Нью-Йорке... В Париже издавал журнал, который иллюстрировали Пикассо, Делонэ, Леже, Шагал. Встречался с Верхарном, Драйзером, Буниным, Цвейгом, Ремарком, Лоркой, Мачадо, Унамуно, Пиранделло, Валери, переписывался с Тагором...

Армянский язык, язык своих предков, своего народа, он изучил, когда минуло ему уже двадцать четыре года. Однажды Эмиль Верхарн просматривал французские стихи молодого тогда поэта Костана Заряна.

— На каком языке вы молитесь? — спросил Верхарн.

— Я неверующий.

— Ну, а если б верили в бога?

В его памяти вдруг всплыли слова выученной в детстве молитвы. Он тихо произнес их на армянском языке.

Эмиль Верхарн внимательно слушал молодого друга и, когда тот умолк, сказал:

— Поэзия — тоже молитва...

Костан Зарян поехал в Венецию и около двух лет пробыл на острове Сан-Лазаро в старинном армянском монастыре. Долгими часами он просиживал в келье, изучая древнеармянский и новый армянский язык. В той самой келье, в которой когда-то изучал этот язык мятежный Байрон.

Лучшие свои произведения Костан Зарян создал на армянском языке. В 1963 году в Ереване вышел его роман «Корабль на горе». Первое издание на родной земле. Роман — о судьбе Армении в тяжелые предреволюционные годы, о крушении абстрактного «национального романтизма», владевшего умами многих интеллигентов, о становлении революционного самосознания армянских трудящихся.

Эту книгу Зарян написал по живым впечатлениям. Он прожил в Армении последний период дашнакского режима и первые годы советской власти. Потом снова уехал за границу — он многого не понимал тогда...

На родину Зарян вернулся в 1962 году.

— Я нередко заблуждался. Но никогда не блуждала тоска моя... Ею я был пригвожден к родной земле, только к ней, — сказал Костан Христофорович в тот сентябрьский день 1965 года, когда я впервые навестил его в Ереване в просторной квартире на улице Абовяна. — Однажды в Париже, в кафе на бульваре Сен-Жермен, я познакомился с Иваном Буниным, и он тут же спросил меня: «Вас тянет на родину?» — «Очень. Я глубоко переживаю разлуку с ней. А вы?» — в свою очередь спросил его я. «Да, слишком глубоко. Россия во мне, и я не могу без нее», — ответил Бунин. В тот вечер мы говорили мало. Наверное, потому, что каждый из нас чувствовал свою вину: тоска не только мучила, но и осуждала...

— А еще раньше, — продолжал Костан Зарян, — я встретился с человеком, судьба которого показалась мне не менее трагичной. Это был Теодор Драйзер. Я говорил ему о том, как тяжело жить вдали от родины. «А что сказать мне, когда и в своей стране я одинок...» — признался Драйзер.

Костан Христофорович то и дело подходит к полкам с книгами. Вот эта в желтом переплете с тисненным золотом заголовком, поэма «Невеста из Татрагома», вышла совсем недавно. В поэме есть такая строка:

Песня хватает бурю за горло...

Этим многое сказано. Поэзия Костана Заряна — не на услужении у горя, она рвется сквозь ненастья судьбы, сквозь грозу...

«Невеста из Татрагома» — поэма о национально-освободительной борьбе армянского народа и о судьбе девушки Сана. В трагические дни народ сплотился в священной борьбе и даже:

Горы армянские стали плечом к плечу.

Не раз Костан Зарян возвращается к образу природы, к образу гор — символу непоколебимости духа народа:

Буря вокруг.

И над суровыми горами Армении

Сердитые боги бродили.

И в прозе — даже в самом названии романа «Корабль на горе» — тот же символ. К поднебесью, где веками боги бродили, равнодушно взирая на несправедливость жизни, человек поднимает корабль.

Костан Зарян роется в большом, обитом железными прутьями сундуке. В нем — архив. Где только не побывал этот старый сундук с потертым на углах металлом! Это не просто архив, а «живой свидетель» творческой биографии писателя. Кстати, однажды один из молодых его друзей извлек из сундука неопубликованную поэму, написанную двадцать лет назад, о которой автор даже позабыл.

— Говорят, писать — удовольствие, печатать — ответственность. Я часто доставлял себе только удовольствие.

Накануне писателю принесли армянский перевод поэмы Данте: Костан Зарян взялся редактировать его и уже написал письмо Ренато Гуттузо — просит прислать из Италии иллюстрации для армянского издания.

Костан Христофорович перелистывает страницы «Божественной комедии»:

— Трудно подниматься по чужим лестницам, говорил Данте. Может быть, потому моя поэма и лежала до сих пор в сундуке... Но что мы говорим только о прошлом? — Зарян снова подошел к полке и неожиданно заговорил на другую тему: — Вот поглядите, этот альбом я привез недавно из Скандинавии. Впрочем, теперь никого не удивишь абстракционизмом. Здесь работы шведского художника Йонеса. Поглядите.

На глянце альбома был изображен глаз из... расслабленной металлической пружины. Казалось, что и художник смотрит на мир таким же неживым металлическим глазом, потому что все остальные его работы, собранные в альбоме, словно были пропущены через мертвенное око.

— Это не значит, — сказал Костан Христофорович, — что на Западе господствует только такого рода искусство. Какие бы трудности оно ни переживало, время всегда рождает художников, у которых живые, честные глаза.

А я хотел вернуться к литературной теме и спросил, какого он мнения о теории умирания романа.

— Теория эта, как мне кажется, — выражение внутренней сумятицы ее сторонников. Иное дело, когда спорят о реалистических тенденциях развития романа. Каждый выдающийся роман по-новому раскрывает наш старый мир. И именно этот новый аспект кое-кому кажется отрицанием «старого романа». Не претендуя на оригинальность, скажу, что в создании романа «Война и мир» участвовали и Пушкин, и Гоголь. Роллан, не освоив творческого опыта Стендаля и Бальзака, не мог бы стать духовной гордостью Франции. Нет, роман не может умереть, он мне представляется неумирающей традицией литературы. А если кто считает иначе, что поделаешь, — слепого светом не удивишь.

— Как вы думаете, есть ли прямая связь между развитием техники, большими скоростями века и литературой?

— Мне думается, что некоторые писатели просто все еще никак не могут правильно воспринять и осознать высокие скорости века, ставшие уже нормальными. Говорить о сверхскоростях — бесплодно, как и о некой сверхлитературе. Это патология. Каждого человека, со всеми его сложными особенностями, я представляю микрокосмом в макрокосме. У него и свои скорости, и свои законы измерения этих скоростей. Человек безграничен. Безграничны его душа, его стремления. И мечты. И знаете что? Как бы быстро ни развивалась техника и, так сказать, ни ускорялись скорости, в этом процессе сравнительно легко увидеть, что полезно человеку и что может лучше служить ему. В литературе это труднее. Но истинный писатель создается именно в таких трудностях. Для него мерилом всех скоростей всегда остается человек.

Однажды ехал я с Костаном Заряном по дороге из Еревана к Севану. Машина взяла подъем, и город, огромный, сверкающий в свете майского солнца, лежал уже внизу. По обе стороны широкого шоссе зеленели сады, мелькали новые дома. А впереди были горы, еще покрытые снегом. По этим местам Костан Зарян проезжал — подумать только! — сорок семь лет назад, будучи корреспондентом итальянской газеты «Мессаджеро». Тогда по дороге шли гонимые нуждой, бездомные люди — голодные, уставшие, изнуренные. Упавших некому было поднять...

— На какой из этих вершин вы видели корабль, описанный вами в романе? — спросил я молчавшего всю дорогу спутника.

Он ответил не сразу:

— Корабля я не видел. Я его придумал. Правда, позже я слышал, что этим же путем люди действительно тащили к Севану корабль. Но так и оставили его где-то в горах. Я же о другом корабле писал и о других людях.

Внезапно за поворотом открылся Севан. Спокойный, синий. У причалов и на рейде стояли белые корабли. И хотелось думать, что среди них был и тот, что когда-то с берегов Черного моря переправлял на это заоблачное озеро герой романа Заряна — безумец Ара Герян.

Когда мы вернулись в Ереван, Костан Христофорович снова пригласил меня к себе. Он сварил кофе, сказав, что очень любит и умеет это делать. Напиток был действительно превосходным. То ли поездка к берегам Севана настроила на воспоминания, то ли густой кофе приободрил старого писателя, но в тот вечер он говорил увлеченно. Я поражался его ясной, ничем не замутненной памяти...

— Нет, нет, об этом не надо, — сказал Костан Христофорович, когда я уходил от него после долгой беседы.

Что поделаешь — просьбу следовало выполнить, и в статье о Костане Заряне (она была напечатана в «Литературной газете») я умолчал о том, что как раз и взволновало меня больше всего.

Но вот года через два, побывав в Ереване, я навестил писателя и снова попросил у него разрешения написать «о том».

— Мне кажется, это очень личное. А впрочем, если считаете нужным... Одним словом, решайте сами — ответил он.

В тот памятный вечер, вечер нашей долгой беседы, когда я уже положил в карман блокнот и авторучку, Костан Христофорович сказал:

— Есть еще одно, о чем я всю жизнь вспоминаю... Вы знаете, я в долгу у Ленина.

— То есть?

— Возьмите, пожалуйста, с полки вон ту книгу и раскройте заложенную страницу.

Это был 47‑й том Полного собрания сочинений В. И. Ленина.

Читаю на странице сто шестьдесят третьей:

«21. Tavistock Place,

London, W. C.

Дорогой товарищ Гюисманс!

Товарищ Исецкий (Salomon, Rue Goppart 78, Bruxelles) Вам, вероятно, уже сообщил, что три русских товарища, члены Российской социал-демократической рабочей партии, Сара Равич, Ходжамирян, Богдасарян, арестованные несколько месяцев тому назад в Мюнхене, находятся в условиях чрезвычайно...[30]

...что они протестовали голодовкой (по-немецки Hungerstreike), [я не знаю], можно ли сказать по-французски «протестовать голодовкой»).

Их адвокат, немецкий социалист Бернгейм, нам пишет, что абсолютно необходимо доказать, что арестованные являются членами социал-демократической партии. Я ему послал свое официальное заявление, констатирующее, что арестованные являются членами нашей партии. Но он считает, что моего заявления недостаточно и что необходимо иметь подтверждение Международного социалистического бюро.

Я надеюсь, дорогой товарищ, что Вы...

...чтобы свидетельство, констатирующее, что три лица, арестованные в Мюнхене, являются членами социал-демократической рабочей партии, было подписано представителем или же секретарем Международного социалистического бюро, а его подпись была заверена нотариусом. Товарищ Исецкий (Salomon) перешлет это свидетельство в Женеву...

Примите, дорогой товарищ, мой братский привет.

Вл. Ульянов (Н. Ленин)»

Костан Христофорович опередил мой вопрос:

— Богдасарян — это я...

Тиграном Богдасаряном он стал случайно: купил паспорт у одного парижского сапожника, персидского подданного. Этот паспорт должен был уберечь его от возможных преследований — в то время К. Зарян, член РСДРП, печатал свои вольнолюбивые стихи в журнале «Радуга», издававшемся в Женеве. Он приехал в Париж в конце 1907 года — как раз в ту пору, когда сюда были переправлены деньги после знаменитой «тифлисской экспроприации», осуществленной легендарным Камо. Группе товарищей поручили разменять русские пятисотки. Эту операцию, во избежание случайностей, нужно было провести одновременно в разных городах Европы. С. Равич, М. Ходжамирян и Т. Богдасарян выехали с этой целью в Мюнхен. Но здесь полиция арестовала их и упрятала в тюрьму. В каких условиях содержались заключенные, можно понять из приведенного письма Ленина. В конце концов адвокату удалось доказать, что они действовали как революционеры, а не как уголовные преступники. Их выпустили из тюрьмы.

Костан Зарян (Тигран Богдасарян) вернулся в Париж. Положение молодого человека, оказавшегося в чужом городе без денег, было нелегким. Помощи ждать не от кого. Отец Костана Заряна был офицером царской армии, и родители отреклись от сына сразу же, как только узнали, что он стал социалистом.

Зарян пришел в редакцию газеты «Пролетарий» и, встретив там знакомого, откровенно рассказал ему о своих затруднениях.

— Одну минуту, — сказал товарищ и куда-то скрылся.

Послышались быстрые шаги. Вошел Ленин, поздоровался. Узнав, что Зарян хочет ехать в Брюссель для продолжения образования, Ленин вынул из внутреннего кармана 50 франков:

— Это вам на первое время.

Владимир Ильич поинтересовался, чем занимается его молодой собеседник, как собирается зарабатывать себе на жизнь. Прервав самого себя, вдруг спросил:

— Вы завтракали?

— Нет.

— Идите подкрепитесь и снова приходите сюда.

Когда Зарян вернулся, Ленин протянул ему конверт с письмом на имя Гюисманса:

«З0/VII 09.

Дорогой товарищ Гюисманс!

Позвольте рекомендовать Вам подателя настоящего письма, товарища Богдасаряна, члена нашей партии. Этому товарищу, вышедшему из тюрьмы, родственники отказали во всякой поддержке, и он не может больше продолжать занятия в Университете. Он хорошо знает французский язык, и я надеюсь, что Вам не будет затруднительно подыскать ему какую-либо умственную работу.

Заранее благодарю Вас и шлю Вам свой братский привет.

Н. Ленин»

Прощаясь, Ленин сказал:

— А вот вам комплект «Пролетария». В тюрьме вы оторвались от нашей партийной жизни. Почитайте.

В тот же день Зарян уехал в Брюссель. Камиль Гюисманс выполнил просьбу Ленина, устроив Заряна переводчиком к специалисту, занимавшемуся археологией Кавказа.

Много позже, когда уже свершилась Октябрьская революция, Зарян встретил в Италии Л. Б. Красина и попросил передать Владимиру Ильичу свой долг — пятьдесят франков. Красин только рассмеялся...

Писатель умолк. Заметно было, что он взволнован. Я спросил его:

— Мне кажется, вас что-то тревожит? Может быть, то, что вы так и не сумели выразить Ленину свою признательность за его внимание к вам?

— Дело не только в этом... На протяжении многих лет, в каких бы сложных перипетиях я ни находился, передо мною вставал образ этого великого человека, проницательного и простого... Для меня то, что произошло, этот случай, который кажется не столь уж и значительным, неотделим от образа Ленина в целом — от образа человека, о котором я думаю постоянно... В годы первой мировой войны под натиском шовинизма рушились многие гуманистические устои и идеалы, отчаяние охватывало значительную часть западной интеллигенции. Что греха таить, заблуждался и я, когда отошел от социал-демократического движения, замкнулся, ушел в «чистое» искусство. Это была тяжелая пора духовного кризиса... Немало пришлось пережить... Но шли годы. И пример яркой и прекрасной жизни Ленина укреплял во мне веру в будущее, помогал снова обрести себя... Для человека интеллектуального труда бывает совершенно необходим моральный ориентир, духовная опора, воплощающаяся в образе какого-то другого человека. Вспомните Ромена Роллана. В трудные годы он обратился к жизни Бетховена, нашел здесь источник оптимизма и человечности. Для меня таким источником стал Ленин. Его жизнь, его борьба, его вера в человека... Я в долгу у Ленина. Я обязан ему тем, что жизнь моя обрела смысл... И тем, что вернулся на родину...

— Так, значит, можно написать об этом? — спросил я.

— Решайте сами.

...Костан Зарян был тяжело болен. И все-таки на столик у своей кровати время от времени он клал исписанные тонким почерком листы бумаги. Это были стихи. Последние стихи уходящего из жизни поэта.

«Я — ЧЕЛОВЕК. Я ВСЕ МОГУ»

В русскую литературу река орлиного имени Кодо́р вошла с рассказом Максима Горького. Рассказ этот о том, как в один из осенних дней голодного и мрачного 1892 года его автор стал восприемником нового жителя «земли русской» — человека «неизвестной судьбы». Кто знает, что стало с тем крохотным человеком, который громким криком на берегу горной кавказской реки возвестил о своем появлении на свет божий и которому Горький от всего сердца пожелал:

— Шуми, орловский! Кричи во весь дух...

Может, так и вышло, что имя и голос этого орловца прошумели в новой жизни, на обновленной русской земле. Только этого мы, к сожалению, не знаем. Но зато хорошо известно, как сложилась судьба целого народа, который живет по обоим берегам Кодора, Бзыби и в горах, возвышающихся над этими реками и теплым морем. А ведь в те далекие годы и его судьба была неизвестной. Небольшой народ этот, абхазцы, издревле населял землю, похожую на рай. Но жизнь абхазцев была подобна жизни в преисподней, и впереди — ни лучика, ни просвета. Десятки, сотни лет было в обиходе абхазском тоскливое, как плач над покойником, слово «махаджиры».

Кто они, махаджиры? Для многих было загадкой, как могло случиться, что люди, живущие в райском уголке земли, стали покидать родимые гнезда и кинулись за море, на чужбину. Ну что ж, сейчас ответ прост и ясен. Его даст вам каждый абхазский школьник: замучили князья и они же задурили народу головы.

Среди махаджиров — переселенцев — была и большая семья крестьянина Урыса Гулиа из села Уарча, что стоит на правом берегу реки Кодор. На утлой фелюге переправилась эта семья через Черное море и пристала к чужому турецкому берегу. Но, хлебнув здесь горюшка горького, пустилась в обратный путь — помочь взялся турецкий рыбак. Плавание было опасным — шла война России и Турции. Но судьба уберегла махаджиров от турецкого свинца, они вернулись в свою Абхазию и поселились уже на левом берегу Кодора, в селе Адзюбжа — как раз напротив того места, где прежде стоял их дом, сожженный аскерами, воинами султана.

Старшему сыну Дмитрию (в детстве его называли Гач) было тогда четыре года. Когда Семья Урыса плыла домой и в безветренные часы на мачте увядали паруса, Гач тоже брался за весло — малыш, он жаждал поскорей услышать плеск кодорской волны.

Нет! Мы запомнили

жгучие слезы

у махаджиров

в кровавых очах,

и не заставят нас войны,

и беды, и грозы

бросить родимый очаг! —

напишет он позже.

В тот год, когда на берегах Кодора родился крикливый орловец, Дмитрию было восемнадцать лет. Он уже учительствовал. Бывал и в Сухуме, и в Очамчирах, разъезжал по селам. А двадцатичетырехлетний Горький строил дорогу Сухум — Новороссийск и однажды, увидев одинокую женщину, у которой начались роды, принял ребенка. Не смею утверждать, что Дмитрий Гулиа встречал на абхазских тропах высокого, худого, скуластого русского парня. Но мог и встретить — ведь оба они ходили вдоль одной и той же реки, пили одну и ту же светлую воду быстрого Кодора — глаза человека видят в жизни великое множество людей, но люди проходят чередой и исчезают из памяти...

Новую судьбу абхазского народа определил Октябрь. И судьба эта воплотилась в человеке с берегов Кодора — известном теперь всем поэте, романисте, драматурге, ученом, просветителе Дмитрии Гулиа.

В семнадцать лет он создал абхазскую азбуку. Написав эту фразу, я поймал себя на том, что, наверное, грешно о таком огромном просветительском и научном подвиге говорить так просто: «создал азбуку...» Какими обширными знаниями вообще и родного языка в особенности нужно было обладать, чтобы в семнадцать лет придумать для родного народа его буквы и написать первый букварь! А ведь юноша проучился в горийской учительской семинарии всего четыре месяца, заболел тифом и был отчислен по той причине, что «местный климат не подходит для слушателя Дмитрия Гулиа». Он учился сам — читал философов, историков, географов и этнографов, изучал латынь и греческий, библию, коран и талмуд, классическую литературу России и Грузии, Запада и Востока...

Азбука — книжечка в сорок пять страниц — пришла в самые глухие абхазские села. А Гулиа — автор ее — принялся обучать читать и писать на родном языке детей и взрослых. То были годы удивительного подвижничества. Гулиа — и преподаватель начальных школ, и учитель старых горцев, и главный советчик своих земляков, и сочинитель прошений — защитник обездоленных. Он просветитель и борец. Просветитель-борец. Бескорыстный и бескомпромиссный.

Он заряжен неиссякаемой энергией. Он настойчиво и умело преодолевает преграды, которые ставят на его пути сначала царские чинуши-администраторы, а затем и меньшевики.

Его духовные, творческие силы поразительны.

В 1912 году впервые на абхазском языке выходит книга стихов. Автор ее — Дмитрий Гулиа. Это дата рождения абхазской художественной литературы.

В 1919 году начала издаваться первая абхазская газета «Апсны». Редактор ее — Гулиа.

В 1921 году открылся первый абхазский театр, тогда еще только передвижной. Его руководитель и режиссер — Гулиа. Он же перевел с русского и грузинского первые пьесы для этого театра.

В 1925 году выходит в свет первый том «Истории Абхазии» — плод многолетнего труда Дмитрия Гулиа. Потом год за годом — новые стихи, рассказы, пьесы, роман, переводы, статьи, собрания абхазских пословиц и загадок, словари...

Поистине: Человек-Энергия. И вся эта энергия, все усилия — родному народу.

Как-то Гулиа записал: «Когда мне слишком «левые» абхазские товарищи рисовали картину «мировой революции», в которой Абхазия всего-навсего малозначащая капля, у меня — не скрою — невольно выпадало перо из рук. Стоит ли трудиться ради капли, которая все равно испарится? Но жизнь показала, что стоит, что можно и должно работать во имя даже капли. Если хорошо потрудиться — она не испарится. Она устоит. Тем более если тебе помогают более многочисленные народы».

В другой раз он рассуждал так: если бы мы «попытались рассматривать горе человека «с мировой точки зрения» и, не дай бог, принялись бы подсчитывать при этом проценты, то горе Анны Карениной оказалось бы горем одной двухмиллиардной частицы человечества и, может быть, с точки зрения статистики, малосущественным делом. При таком подходе и смерть героя «Овода» была бы смертью всего-навсего одной двухмиллиардной человеческой особи с соответствующим ничтожно малым процентным числом...»

Так думать может лишь тот, у кого сердце открыто для всего человечества и для каждого человека в отдельности.

Я вновь перечитываю это рассуждение, и мне кажется, оно не только о судьбах людей — о судьбах народов.

Гулиа написал немало стихов о любви человека к человеку. Он был проникновенным лириком. Опыт собственного сердца — а он был чист и прекрасен, этот опыт, — Гулиа выразил так: «Что выше человеческой любви есть на земле? Попробуй назови!»

И в автобиографии он сказал об этом замечательно: «В работе мне помогала моя жена. К слову хотелось бы заметить, как важно для писателя иметь хорошую жену-друга. Я бы не сделал и десятой доли того, что сделал, если бы не Елена Андреевна — женщина, готовая на самопожертвование, когда дело касается литературы, искусства».

Долгие годы Дмитрий Гулиа оставался один-одинешенек в абхазской литературе — и ее основанием, и ее вершиной был одновременно. И как он обрадовался, когда рядом с ним встал собрат по перу. Это был Самсон Чанба, в будущем — председатель ЦИК Абхазии.

Он оказался не только незаурядным поэтом и прозаиком, но и сподвижником Гулиа на ниве культурного возрождения народа. Потом, в первые советские годы, в абхазскую литературу пришел одаренный поэт Иуа Когониа. А в народе уже зрели новые духовные силы и поднималась молодая литературная поросль. И вместе со своим народом, со своей литературой развивался талант Дмитрия Гулиа, чье творчество покоряло высоким благородством и общественным темпераментом. Сын Абхазии, основоположник родной литературы, он стал мастером всей советской социалистической культуры, общесоюзным творческим авторитетом и нравственным примером.

В 1954 году он написал:

Как ручейком

рожденная река,

поэзия народа глубока.

Невиданно быстрый скачок от фольклора, от устного творчества к литературе письменной, многожанровой — одно из чудесных знамений нашего времени, нашего общества.

Кодор, Кодор,

шумливая река —

горячий конь, скакун

с боками в мыле...

Течет река, неся с высоких гор чистые воды, и незамутненными дарит их морю. Как и прежде, по осени «в белой пене Кодора» кружатся, мелькают «желтые листья лавровишни», которые показались тогда Горькому похожими на маленьких, проворных лососей.

Как и прежде... Да, как и прежде, несет Кодор свои воды в Черное море. Но все изменилось на его берегах с той давней поры, когда молодой Горький задумчиво прислушивался к неумолчному шуму реки. Все изменилось. К лучшему. И с каждым мгновением меняется. К лучшему. Жизнь, как и река, без устали движется. И поистине — нельзя ступить дважды в одну и ту же реку.

Течет Кодор. По берегам его живут земляки первого поэта Абхазии. Выращивают цитрусы и чай. Справляют свадьбы, мечтают. И колхоз свой нарекли именем Дмитрия Гулиа. В селе оберегают место, где чернеют камни фамильного гулиевского очага. Стоит неподалеку и могучее красное дерево, посаженное предками поэта. Растут, зеленеют деревья и у школ села Киндг и села Тамш — их сажал Дмитрий Гулиа. Неизгладимый след оставил он на родной земле и в душе народа.

«Я — человек. Я все могу». Это написал восьмидесятидвухлетний Гулиа. «Превосходная должность — быть на земле человеком...» — знаменитые слова Горького из рассказа «Рождение человека», навеянного случаем, происшедшим на берегу реки Кодор.

Все, что положено человеку, смог сделать в жизни Дмитрий Гулиа. И превосходно исполнил свою должность человека на земле.

ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛО

Он был уже плох. Почти ослеп. Исхудал. Лицо пожелтело. Тонкие пальцы, казалось, просвечивали насквозь. Острый сахарный диабет медленно, но необратимо подтачивал его силы.

Бороться против недуга было тяжело. И врачам, и ему.

Жил он тогда, в последнюю свою осень, на даче в Окроканах. Это недалеко от Тбилиси, в большой складке горы Мтацминда. Там тихо, безветренно, прохладно. В тот предвечерний час пьяно пахло скошенной травой и свежевыпеченным хлебом.

Симон Чиковани сидел на балконе, укутанный в теплый халат. Из комнаты доносился гул стадиона и голос ведущего телепередачу. Симон Иванович слушал: футбол был его слабостью, и он живо реагировал на все, что творилось на поле. Я дождался окончания игры и только тогда подошел к нему.

— Приехали? Вот хорошо, — сказал он. — Рассказывайте московские новости...

Он внимательно слушал мой сбивчивый рассказ — о том о сем. Иногда прерывал, задавал вопросы, а после вечернего чая сказал:

— Ну, а теперь давайте побеседуем на нашу тему.

Слово «нашу» он произнес с особой интонацией, как бы давая понять, что помнит наш уговор — поговорить о поэзии. А я, признаться, думал, что он позабыл, не до того ему сейчас. Напоминать же было неловко, а в таком его состоянии даже неуместно. Но раз он сам сказал, значит, ему хочется, поэту хочется говорить о поэзии.

Мы были не одни. С нами был неразлучный и преданный друг Симона Чиковани — критик и литературовед Георгий Маргвелашвили. В тяжелые для поэта дни он счел своим долгом записывать его «мысли вслух», тут же, по ходу той или иной беседы, фиксируя раздумья поэта, человека огромной культуры. А если эти своеобразные монологи Симона Чиковани звучали по-грузински, но предназначались для русской прессы, то они сразу же переводились и записывались по-русски. Далее текст зачитывался автору и уточнялся. Так родились некоторые последние по времени статьи Симона Чиковани, опубликованные в газете «Заря Востока», в журналах «Вопросы литературы» и «Литературная Грузия». Частично, кроме моих вопросов и ряда ответов, так фиксировалась и эта наша беседа.

Зная пристрастие Симона Чиковани к теме, затронутой им в иной форме во многих его стихах, я спросил, какое содержание вложил бы он в распространенное понятие «поэтическое ви́дение мира» и в чем он лично видит различие между поэтическим образом в лирике и в эпическом творчестве? Я не ошибся — в ответ прозвучал взволнованный монолог поэта:

— Я, пожалуй, редко задумывался над вопросом: что же такое «поэтическое ви́дение мира»? Для поэта это такое же органическое свойство, как свидетельства всех пяти чувств для любого человека, и поэт так же мало думает об этом своем «воспринимающем аппарате», как и любой человек о своем зрении, слухе, обонянии. Для меня поэзия — это накопление интенсивных впечатлений, сгусток пережитого и продуманного, разрядка накопившихся мыслей и чувств. Я однажды писал, что сфера поэзии — это покорение действительности вдохновением и создание новой, поэтической действительности. Поэзия всегда является чудесным результатом непростой, напряженной, драматической встречи поэта и мира, искрой, высеченной при их столкновении, независимо от того, гармония или конфликт связывают поэта с миром. Равнодушие неспособно высечь эту искру, то есть неспособно к зачатию стиха.

Но ваш вопрос можно, разумеется, толковать и более узко. Мне вспоминается разговор, происшедший у меня в конце тридцатых годов с крупнейшим нашим поэтом Галактионом Табидзе. Как-то утром я встретил на улице этого обычно несловоохотливого человека, и он с ходу смутил меня неожиданно серьезным вопросом: что я считаю поэзией и как воспринимаю окружающий мир? И не дожидаясь моего ответа, сам же стал отвечать на него — настолько сильно было у него, видимо, желание высказаться. Он сказал, что у каждого предмета и явления в природе, вообще в действительности есть своя музыка, свое звучание и что он слышит эту музыку предметов и явлений, всего, что он видит и ощущает. Всякий подлинный поэт и должен воспринимать тончайшие нюансы этой музыки бытия, улавливать тональности предметов и явлений, чтобы воспроизвести это на струнах своей души. Пример такой полифонической поэзии являют нам Блок и Рильке, хотя можно назвать и очень больших поэтов одной (и, как правило, до предела напряженной) интонации.

Меня тогда очень обрадовала, — продолжал Чиковани, — эта доверительная откровенность поэта, редко высказывавшегося о стихах не в стихах. Мне понравилась определенность его суждений, созвучность их его собственному поэтическому опыту. Вне всякого сомнения, у Галактиона Табидзе поэтическое восприятие мира проистекало из его музыкального восприятия, поэтический образ порождался у него музыкой жизни.

Это, конечно, не значит, что все поэты воспринимают окружающее музыкально. Иные, насколько я знаю, видят в предметах и явлениях их пластическую, живописную сторону, воспринимают мир «весомо и зримо», и вещи открывают им свои линии, краски, объемы, их оттенки, переливы, светотени. Поэзия, порождаемая таким восприятием, в равной мере естественна и закономерна.

А разве нет поэтов, которым одновременно доступна и музыкальная, и живописно-пластическая палитра жизни? Такая универсальность придает еще большую глубину поэтическим творениям. И, акцентируя, выделяя свой основной принцип жизневосприятия, тот же Галактион Табидзе вовсе не утверждал, что ему чужды иные стороны предметов и явлений. Лично я, говоря откровенно, никогда не пытался приводить в стройную систему доступные и свойственные мне способы покорения действительности поэзией. Я старался доверять своему поэтическому чутью. Доминанта могла возникнуть и возникала объективно, без сознательных усилий, прилагаемых к этому. Но главным для меня всегда были не пластика или музыкальность восприятия и ви́дения, а драматизм связей вещей, что и определяло мою интенсивность переживания мира.

Здесь мне хочется сказать о метафоре, которая для меня также не просто поэтический аксессуар и тем более не декоративно-украшательский прием, не орнамент, а своего рода телескоп или микроскоп, через который раскрывается мир, вернее, тайны мира, недоступные обычному невооруженному глазу. Именно поэтому становится поэзия орудием открытия и познания мира, его далей и глубин. Вместе с тем метафоричность — могучее средство выражения душевного строя поэта, одно из самых органических свойств лирики. Метафора — это специфически поэтическое средство открытия и утверждения сложной связи в предметах, явлениях, она — орудие ассоциативного освоения мира, и она не самоцельна, ибо всегда является слугою мысли, осваивающей мир, вскрывающей связи времен, событий, явлений, предметов. Метафора, как и лирика в целом, является, говоря словами Гоголя, проявлением «верховной трезвости ума»...

Тут я повторил Симону Ивановичу вторую половину своего вопроса о различии поэтического образа в лирике и стихотворном эпосе.

— Это разграничение, — сказал он, — думается, очень условно, и нужно оно, на мой взгляд, больше литературоведам и теоретикам литературы, чем поэтам и их читателям. Разумеется, имея в виду эту условность, можно сказать, что в лирике доминирует непосредственное отношение автора к действительности, а в поэтическом эпосе преобладают объективные картины и образы мира, но в обоих случаях нельзя отделить субъект от объекта и речь должна лишь идти о преимущественном акценте. Спор о «самовыражении», возникший в свое время, неудачен, по-моему, из-за того как раз, что стали противопоставлять друг другу оба возможных и закономерных акцента. Но ведь, выражая себя, поэт — если он, разумеется, не отгораживается от мира, живет его заботами, вдохновляется его передовыми тенденциями, — отражает и мир, им воспринимаемый, так же как, отражая мир, он выражает и свое отношение к нему. Не случайно возникло само понятие лирического эпоса для точной характеристики тех произведений, в которых на равных началах идет речь о времени и о себе.

Я воспользовался наступившей паузой, чтобы напомнить Симону Ивановичу тему, обсуждавшуюся незадолго до моего приезда к нему в «Литературной газете», — о сюжетной и бессюжетной, лирической и повествовательной поэме, и спросил его мнение на этот счет.

— Спор этот закономерен, если он обогащает поэта многообразным опытом. Поэзия отнюдь не монополизация того или иного жанра или жанровой разновидности. В любом случае, если говорить о поэме — будь она сюжетной или повествовательной, — она не должна быть зарифмованной прозой. То, что может быть выражено прозой, не должно выражаться поэзией. Ибо сами принципы повествования в поэзии иные, чем в прозе. Да и сюжет-то далеко не всегда является в поэзии свидетельством эпичности. Ведь существуют сюжеты, если можно так сказать, метафорические, закрепляющие своей композицией движение и развитие метафоры, ее, как говорится, «реализацию». Таковы сюжеты «Облака в штанах», «Человека», «Про это» Маяковского, таковы сюжеты ряда новейших поэм, — тут мой собеседник на секунду остановился, — например Беллы Ахмадулиной и Андрея Вознесенского. В этом они перекликаются с Маяковским и Пастернаком, с Цветаевой, Антокольским и Кирсановым. Лично мне этот путь лирического эпоса ближе, чем поэзия собственно повествовательная, хотя я с удовольствием признаю, что и в этой сюжетно-повествовательной области советская поэзия достигла таких вершин, как... — Симон Иванович вновь на секунду прервался, подыскивая наиболее убедительные, с его точки зрения, примеры, — ...как «Улялаевщина» Сельвинского, «Дума про Опанаса» Багрицкого, «Василий Теркин» Твардовского. Но, скажем, «Человек предместья» или «За далью — даль» тех же Багрицкого и Твардовского говорят о многообразии и разнообразии принципов поэтической выразительности даже в творчестве одного и того же поэта. Поистине, поэт творит по художественным законам, им самим себе предписываемым. И, добавил бы, им открываемым.

В стихах Чиковани очень большое место занимают образы, связанные с природой. Я спросил, существует ли, на его взгляд, чисто пейзажная лирика, или для поэта природа является лишь средством раскрытия внутренней лирической темы? И еще: может ли существовать в лирике пейзаж-описание?

— Поэт чаще всего опирается на образы природы, чтобы высказать свое настроение, свое отношение к миру, свое миросозерцание. Если природа вдохновляет поэта, она живет в стихах полноценной жизнью. Французские «парнасцы» хотели создать чистую пейзажную лирику, где доминировала бы описательность. Мне такая лирика чужда, хотя и сами «парнасцы» оказывались часто выше собственных установок и схем. Для меня тютчевское ви́дение природы и его драматизм являются высшим родом поэзии. Природа в поэзии должна раскрывать внутреннюю лирическую тему поэта. Такое восприятие природы с неслыханной экспрессией и драматизмом проявилось в поэзии Важа Пшавела, а среди новейших поэтов — у Пастернака, у Тихонова и Заболоцкого. У всех у них «портрет природы» одновременно и собственный «автопортрет». Природа — волшебное зеркало, отражающее душу и характер каждого, кто умеет в него заглянуть.

Ответ был, что называется, недвусмыслен и категоричен. Я пошел дальше. Я начал рассуждать о том, доступна ли лирике вообще задача описания, а значит, в некотором смысле и сюжетность. Существует мнение, что лирика бессюжетна, что она представляет собой чистый монолог, фиксацию мгновенного состояния внутреннего мира. Но если это правильно, как быть тогда с теми миниатюрными «романами», которых столь много среди шедевров мировой лирики. Ну, взять хотя бы пушкинское «Я помню чудное мгновенье», кстати, совершенно не метафорическое по своему образному строю. Ведь перед нами, по существу, целая история взаимоотношений двух людей, и, однако, это лирический шедевр. К таким же лирическим шедеврам можно отнести многие сонеты Шекспира, в которых тоже есть сюжет как история чувств...

— По-моему, лирику нельзя, — Чиковани прервал меня энергичным жестом, — понимаете? нельзя делить на сюжетную и чистый монолог. Зачем опять-таки противопоставлять союзников?! Возьмите пушкинское: «Я вас любил: любовь еще, быть может...» — это же чистый монолог, чистое лирическое излияние, здесь действительно нет метафоричности. Но вот другое — «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор...»), в котором и обращение к друзьям, и описание природы, и воспоминания. И то и другое стихотворения написаны с подлинно лирической духовной проникновенностью. Далее. Если первое стихотворение оставляет впечатление (только впечатление) мгновенно рожденного, то «19 октября» явно подготовлено в душе поэта, оно — следствие большого накопления впечатлений.

Как-то, будучи в Тбилиси, Маяковский сказал мне, что «Необычайное приключение...» он писал семь месяцев. Я удивился.

— Нет, это не значит, что я семь месяцев писал, — сказал Владимир Владимирович, — я его вынашивал семь месяцев...

Сколько стихов Симон Чиковани написал в дороге, путешествуя... Я спросил:

— Как вы смотрите на закономерность «дорожных» стихов и когда, на ваш взгляд, поэту сопутствует в них творческий успех?

— Мне кажется, что так называемым дорожным стихам предрешен успех лишь в том случае, если поэт духовно подготовлен к путешествию. Без такой подготовки путешествие лирического героя будет просто перемещением его в словесно фиксируемом пространстве, когда новые впечатления не обогащают ума и памяти ни поэта, ни читателя. Мы все время возвращаемся к Пушкину. Заметили? Так вот, Пушкин считал, что путешествие в поисках вдохновения — это «смешная и нелепая причуда».

Для меня сегодня как поэта такого рода циклы, связанные с путешествиями, психологически и творчески непривлекательны, хотя я сам в свое время отдал дань этой форме.

— И еще вопрос: в чем вы видите своеобразие грузинского поэтического образного строя и значение этого своеобразия?

— Образный строй грузинской поэзии, — ответил Симон Иванович, — тесно связан с развитием образной природы грузинского языка, народной грузинской речи, с ее идиоматическим богатством, природой ее метафор. Изначально язык является не только оружием утилитарного общения людей, но и оружием эстетического освоения действительности, язык — это материализация духовной культуры народа, он — его высшее творение. В 1946 году Борис Пастернак как переводчик, приобщившийся к тому времени к грузинской поэзии — классической и современной — и во многом познавший ее тайны, писал: «В ряду искусств Грузии ее новая поэзия занимает первое место. Своим огнем и яркостью она отчасти обязана сокровищам языка. Народная речь в Грузии до сих пор пестрит пережитками старины и следами забытых поверий... Явления словесности, например, красота иного изречения или тонкости какой-нибудь поговорки, больше, чем византизмы церковной мелодии... соответствуют впечатлительности и живости грузинского характера, склонности фантазировать, ораторской жилке, способности увлекаться». Как видим, здесь по-своему выражена, подчеркнута связь между исторической жизнью народа, его характером, народной речью, языком. Историческая судьба народа и его психические черты закрепляются в языке, но не застывают, а динамически развиваются вместе с ним. Поэтому и национальная форма, начиная от ее первоосновы — языка — и кончая тем, что вы назвали образным строем поэзии, находится в вечном движении, в постоянной динамике, в процессе развития и обогащения. Этот процесс безграничен, как безгранична сама история.

Нельзя исключать из процесса взаимовлияния исторической жизни народа и культурного его развития, фиксируемого языком, речью, поэзией, образным строем этой поэзии, и другие факторы, например географический. Как-то Николай Тихонов, говоря о грузинской поэзии, справедливо подчеркнул, что на материю языка, на плоть и ткань речи определенно влияют географические условия жизни народа. Я помню, он сравнивал русское «вода» и грузинское «цкали», видя в первом словно отзвук плавного течения русских долинных рек, а во втором — отголосок буйного плеска грузинских горных потоков.

Через язык, им созданный, народ оказывается соавтором любого поэта. Вспомним пушкинские французские, тютчевские немецкие или церетелевские русские стихи. Эти поэты владели другими языками совершенно, а вот стихи, о которых я говорю, нечего и сравнивать с произведениями, созданными Пушкиным, Тютчевым, Церетели на родном языке. Поэт, вспомним Маяковского, всегда «подмастерье» народа-«языкотворца».

Чиковани умолкает. Он заметно утомлен. Мы с Георгием Маргвелашвили собираемся уходить.

Симон Иванович, сидя за столом, протянул свою тонкую руку, и хорошо, что я вовремя заметил, как он чуть-чуть повел ею из стороны в сторону, отыскивая мою ладонь...

Небо светилось чистыми звездами. И воздух был такой же чистый. Тонкий, легкий — надышаться им было невозможно.

Мы шли молча. В молчании гор. И каждый, наверное, думал об одном и том же. Но Георгий вдруг заговорил. Стихами Симона Чиковани:

В Гегути ночь еще не побледнела,

когда во мраке теплом и густом

стыдливый светлячок — цицинатела

над придорожным вспыхнула кустом.

Не устремляйся к небу понапрасну, —

твой свет холодный звездам не родня.

Погаснешь, а вослед и я погасну —

цицинатела! Пожалей меня...

В ту ночь стихотворение это звучало томительно-печально, и Георгий читал его с сжимающим горло волнением:

Ночным цветком гори в грузинских селах,

над Грузией стыдливо расцветай,

светись во мраке кос ее тяжелых.

Моя свеча! Не тай! Не улетай![31]

Не думал я, однако, что никогда больше не увижу поэта...

ПРИБЛИЖЕНИЕ ПРОШЛОГО

Факт остается фактом — наш разговор сначала не состоялся. Обычно такой общительный, веселый собеседник, Ираклий Абашидзе был немногословен. Он сказал мне:

— Поэту трудно говорить о своих стихах, о своих планах. Лирику не запрограммируешь, иногда стихотворение рождается вдруг. А в другом случае его вынашиваешь годами. Как говорил Маяковский: «долго ходят, размозолев от брожения».

И тут же, словно сворачивая разговор, Абашидзе говорит:

— Вообще же у лирика есть большое преимущество перед прозаиком — он говорит о себе в своих стихах.

— Значит, мне просто надо читать ваши стихи?

— Это всегда приятно автору.

Здесь я почувствовал, что интонация в моем вопросе была не та: ведь я достаточно хорошо знал, часто читал стихи Абашидзе. Но вот писать о нем мне приходится впервые, а мой вопрос никак не способствовал тому, чтобы «подогреть интерес» к нашему разговору.

И все же мы договорились встретиться снова.

У каждого поэта, наверное, есть стихотворения и строчки, наиболее точно выражающие природу его дарования, своеобразие его личности. Для меня Ираклий Абашидзе полнее всего раскрылся в «Приближении» (1955) и в «Памяти невысказанных стихов» (1957). Первое написано, наверное, в минуты особенной откровенности, когда поэт был на пороге своего пятидесятилетия и почувствовал необходимость спросить самого себя:

Неужели в словах

Заведется излишек рассудка,

Непосредственность речи

Степенною скукой сменив,

Перестанет строка

Отзываться бессонно и чутко

Шуму ранней листвы

И осеннему шелесту нив?..

И в конце:

Если мир прекратит

Предо мной открываться, как внове,

Если крылья мечты

Отрешит от себя вышина...

О раздумье мое!

Обрываю тебя на полслове —

Эта весть роковая

До слуха дойти не должна![32]

Во втором стихотворении поэт пишет о «невысказанных стихах», о тех, что жили в нем и жгли огнем душу:

И вот во мне звучите вы опять,

Не силясь грешный опыт воплощенья

Проделать, чтобы памятником стать... [33]

В этих строчках, я думаю, секрет поэтической личности Ираклия Абашидзе. Есть лирика, как ее называют, интеллектуальная, главное обаяние которой в движении мысли поэта. Для лирики же Ираклия Абашидзе чрезвычайно характерно искусство быть непосредственным — не казаться, не принуждать, не заставлять себя, а быть им, когда слово поэта действительно сохраняет «чуткость веток чинары», дышит землей, а не «призрачной эдемской синевой».

— Ну вот, вы говорите о том, как важна лирическая непосредственность. Но не ограничивает ли это поле лирики? Не суживает ли ее горизонты? Ведь если только в этом сила поэта, то очень многое, важное просто-напросто выпадает из поля его зрения.

— Дорогой мой, — улыбается Ираклий Абашидзе (сегодня он весел, открыт и, как всегда, располагает к себе), — во-первых, я не сказал, что только непосредственность важна для лирики. Это одно из возможных качеств, вовсе не обязательное для каждого лирического поэта. Твардовский и Бажан, Расул Гамзатов, Паруйр Севак или Леонид Мартынов — это прекрасные, но совершенно разные поэты... Да, надо найти себя! Это очень важно. Но это, конечно, далеко не все.

Великие проблемы мира проходят через человеческое сердце. Они просто не существуют без этого. Так вот, когда они преломляются в человеческом сердце, то всякий раз находят форму очень естественную, зависящую именно от данного человека, иначе сказать, они принимают форму его, в хорошем смысле слова, обыденных чувств, для выражения которых и нужны собственные поэтические средства. Найти себя — значит самому найти великие проблемы, сделать их своими. Тогда и форма выражения будет твоя.

Слушая поэта, я думал о том, как это важно для лирика — удержать в стихе мгновение. Но не ради него самого, этого мгновения, нет! Никакой импрессионизм, никакая свежесть впечатлений не спасает поэта, если он пишет, не открывая чего-то нового читателю. Поэт, как чуткая мембрана, ответствует своему времени, наполняется его содержанием. Писать для себя, пусть непосредственно, пусть до предела тонко, — это занятие для «герметистов», а не для настоящих поэтов. Высказываю это собеседнику. Ираклий Абашидзе согласно кивает головой:

— Тем более не для наших поэтов.

— Кстати, и на Западе, — замечаю я, — поклонников поэзии, отрешенной от забот времени, становится все меньше. А у нас это просто нелепо. И когда, скажем, у некоторых молодых поэтов встречаются отголоски таких индивидуалистических настроений, это скорее модничание, чем выражение найденной, выстраданной позиции. У Гёте есть мысль о том, что мелкую, «замкнутую» в своих никчемушных переживаниях тему даже гениальный поэт не сделает большой.

Ираклий Абашидзе улыбается и в свою очередь продолжает:

— Писатель каждый день сталкивается с людьми, и, наверное, очень легко перенести свои впечатления на бумагу. Гораздо труднее, сохранив непосредственность впечатлений, раскрыть нравственный облик людей, новизну их мироощущения, органичность идеалов того мира, который строит наш многонациональный народ. И это я должен сделать именно как лирик. Встречаясь с людьми, как бы встречаешься с собой. А думая о своем, приходишь к общему. Но для такого двуединства, очевидно, нужна соответствующая настроенность души.

— Хорошо, — говорю я. — Но разве своя форма выражения, о которой вы сказали, автоматически следует за своей формой чувствования больших, общечеловеческих проблем? Очевидно, нет. Но тогда обязательна ли новая поэтическая форма? Если я по-старому, привычно переживаю проблемы, зачем мне искать новую форму?

— Подождем немного, — смеется Ираклий Абашидзе, — и я окажусь в рядах формалистических экспериментаторов, а? Но нет! Большие чувства и мысли в поэзии, в литературе — не банальность, которую надо лишь скрыть увертками формы. Нет и нет! На мой взгляд, формализм — это когда поэту нечего сказать людям об общеинтересном и свою пустоту он хочет «компенсировать» словесной игрой, эквилибристикой, а то и просто чудачествами. Повторяю: в настоящей литературе большие чувства и мысли, касающиеся больших проблем, всегда существуют в неподдельно индивидуальной форме внутреннего бытия. А задача — сделать его «внешним», твою форму чувствования превратить в нужную другим, принятую другими. Вот тут и возникает необходимость новой — уже художественно новой — формы. Как нельзя представить себе спутник Земли или космический корабль без ракетоносителя, так и поэзия бессильна подняться на высокую «космическую» орбиту без ракетоносителя — новой, современной формы. Наше время требует, просто требует от литературы поисков, новаторства — подлинного, конечно.

— Вы имеете в виду не только глубину поэтической передачи человеческой психологии?

— Конечно, не только. Вы знаете, как расширилась сейчас «карта» интересов нашей поэзии, в том числе и «географически» расширилась...

Я прерываю Ираклия Виссарионовича и говорю о том, что «карта» его личных литературных странствий внешне выглядит довольно причудливо. В ней нет какой-либо видимой последовательности: Индия, Ближний Восток, Соединенные Штаты Америки, Китай, Палестина, Турция, Италия...

— Нет, последовательность есть. Для нас жизнь — это человек, человеческая душа. Но она по-разному устроена. И дело здесь не только в национальных особенностях. Ты ездишь по свету, встречаешься с проявлениями простых человеческих чувств и понимаешь, что при всей общности эти чувства говорят о разных социальных мирах. Почти из каждой поездки я привозил с собой книжки очерков. Не буду говорить о них как о каких-то художественных дерзаниях. Мне было просто интересно запечатлеть увиденное. Я привозил также из этих поездок и новые лирические стихи. Но я ничего не мог написать в стихах, скажем, о Китае (я был там в шестьдесят четвертом году). Какая-то странная унификация в проявлении человеческих чувств сковывала мое воображение. Не поймите меня так, что я признаюсь только теперь в этом, но в размеренно регламентированных встречах в Китае с людьми, которые нас окружали в поездке, я чувствовал себя как-то неуютно. Словом, не получил я возможности прикоснуться к миру человеческих чувств — добрых, искренних, чрезвычайно содержательных, которыми, я знаю, живут все люди истинного труда.

И сейчас, когда думаю об опасном авантюризме китайских руководителей, меня больше всего волнует то неуважение к народу, к человеческому достоинству, признаки которого я видел уже тогда в Китае.

Ираклий Абашидзе замолкает.

Как это хорошо сказано: «Поэт — эхо мира». Настоящий поэт. Каждый по-своему — эхо. И труд поэта — это, конечно, не подбор рифм позвучнее, не просто выражение собственного внутреннего голоса, фиксация его на бумаге. Это прежде всего постоянная способность глубокого сопереживания того, чем живут люди.

В творчестве Ираклия Абашидзе последних двадцати лет легко прослеживается постоянная тема — руставелевская. Еще в цикле стихов «Из индийской тетради» есть стихотворение «По следам Руставели». Поэт много раз возвращался к образу великого отца грузинской поэзии. Абашидзе писал об этом и как поэт, и как исследователь. Но прежде всего — как поэт.

Вот и сейчас, когда мы сидим в комнате, где все напоминает о Руставели — и чеканка, и фотокопия знаменитого портрета, найденного на колонне Крестного монастыря в Иерусалиме, и фолианты «Витязя в тигровой шкуре», — Абашидзе показывает мне отлично изданные книжки с навевающим грусть названием «Палестина, Палестина!..». Это цикл стихов Ираклия Абашидзе, продолжающий ту же руставелевскую тему.

Стихи рождались в раздумьях о судьбе поэта, в странствиях по следам Руставели, в долгих поисках по далеким дорогам Востока.

«Минуя семь веков», наш современник по всей Индии искал «заветный след, — там, где на пыль дорог семь тысяч ливней пало, семь сотен лет прошло, — и след свело на нет». Искал он этот след и там, где Руставели «ловил неумолимый пророческий напев, где сердцем услыхал, как в верности клялись... друг другу побратимы, увидел, как встает в Арабском море шквал».

Наконец, Абашидзе — в Иерусалиме, у порога Крестного монастыря, где, по преданию, нашел последнее пристанище Руставели. После долгой череды тщетных поисков он, Абашидзе, несказанно гордый, исполненный высокого благоговения, восклицает: «Ты здесь...»

И вот далекий потомок Руставели, «услышав» в Крестном монастыре Его голос, Его исповедь, «просит» у него счесть «услышанное» за действительно услышанное и поведать людям о том, что Он «думал и переживал... в последние дни жизни» семьсот лет тому назад.

И со страниц «Палестины, Палестины!..» звучит голос Руставели. Звучит у стен монастыря, в монастыре, в оливковом саду, у колокольни, в белой келье, у Катамона, у Голгофы... Каждая главка — монолог великого поэта. И каждый монолог — своя высокая тема: разума и сознания, которые он почитал «высшим даром», поскольку они «из всех существ недаром лишь человеку только и даны»; тема родины, которая была его «дыханием когда-то»; родного языка, позабыть который не дано даже «в минуту кончины»; и снова тема отчизны, которой ниспослать «покой и процветанье» он молит бога...

Читаешь, перечитываешь цикл и чувствуешь, как прошлое удивительным образом приближается, как голос Руставели пробуждает мысль о нашем сегодня. Почему сегодня? Да потому, что он созвучен высокому гуманизму, который рожден всем строем нашей жизни, постоянно развивается и духовно обогащается. Бережно, с поразительно тонким чувством времени автор рассказал о своем герое.

«Палестина, Палестина!..» — это не только поэтический взлет Ираклия Абашидзе, но, не побоюсь гиперболы, и лучшее из того, что создано в грузинской поэзии о ее бессмертном отце.

Этот поэтический взлет не был случаен, он готовился исподволь, долго, может быть, даже незаметно для самого поэта, как скрыта от взора жизнь растения под землей, пока оно не пробьется наружу.

И взлет этот, рожденный и вскормленный силой могучего примера, преподанного Руставели, — его гуманизмом, нравственной чистотой, неистребимым чувством высокой любви, мудростью и патриотизмом, — открыл в творчестве современного поэта новые горизонты. А былая неуверенность в долговечности своей музы — «Мой стареющий стих... Что ему суждено впереди?» — тяготившая поэта на пороге полувека, сменилась верой в силу своего призвания:

Душа поэта — Разъяренный лев,

Иль колесница, мчащая над бездной,

Иль древний Рим,

где, все преодолев,

Сойдутся все:

и царь и раб безвестный.

В какой руде

Столь стойкий сыщешь нрав,

Иль, может,

в камне, или же в алмазе,

Чтоб все принять,

не сгинув, не пропав,

Как свет Помпеи или свод Армази?..[34]

Так прилив вдохновения, творчества поглотил сомнения, словно морской прибой мелкую гальку.

В конце той встречи поэт сказал:

— В жизни человек чувствует себя счастливым тогда, когда он в первый момент, развивая, продолжая что-то, стремится к новому, к началу чего-то нового.

«Стремится к началу чего-то нового» — может быть, в этом и есть разгадка неугасающего поэтического горения Ираклия Абашидзе? Во всяком случае, он пришел к своему семидесятилетию не только как к знаменательной дате, но и как к новому этапу в творчестве.

Я встретился с ним в Москве. Он был, как всегда, приветлив — этот высокий, статный мужчина с выразительными чертами открытого лица, с внимательным, участливым взглядом.

Это было на второй день после юбилейного вечера в зале Чайковского, где Ираклия Абашидзе чествовали торжественно и по-дружески, а он сидел, стараясь скрыть неловкость «неопытного юбиляра» (его реплика). Потом сосредоточился, и казалось — он не «виновник», а лишь участник торжества и слушает речи не о себе, а о ком-то другом, но близком человеке...

Я поздравил его с присвоением звания Героя Социалистического Труда, и у меня вырвалось:

— Ну как, не легко нести груз такой славы?

Он неожиданно сделал очень серьезное лицо и ответил своей иронической строкой:

— Хожу я как литературное наследство! — и широко улыбнулся.

— И все же? — переспросил я.

— Сказать, что слава мне не нравится, — не могу, слава, как и любовь, вдохновляет. Но привыкать к славе, как и к любви, — нельзя. Ни в коем случае! Иначе все станет скучным и томительным. Слава — тоже рубеж, с которого опять нужно начинать.

...Есть у Ираклия Абашидзе слова, которые я часто вспоминаю. Это слова о том, что человеческая жизнь похожа на вечность, если это подлинно человеческая жизнь, когда ты

...Все живешь, тревожась и тревожа,

И начинаешь снова начинать.

Глубоко правдивы эти слова. По отношению к истории человечества и к судьбе человека. По отношению к любви. К труду. К поэзии.

ТРУДНОЕ РОЖДЕНИЕ РОМАНА

Полчаса езды от Берлина, и сквозь лесную чащу выглянули светлые домики дачного поселка Цигенхальс.

Большой пушистый кот, черный с белыми лапками, чинно подошел к остановившейся машине и деловито мяукнул. Тут же вышел хозяин дома. Невысокого роста, энергичное лицо в резких морщинах.

Мы прошли в кабинет. Это был строгий рабочий кабинет писателя. Книги, стол, кресла. Все аккуратно и рационально. Ничего лишнего, ничего случайного, ничего отвлекающего. Может быть, только десятки великолепных курительных трубок из вереска и морской пенки, веером разложенные на низкой круглой тумбочке. Трубки — моя слабость, и я не мог не поглядеть на них с любопытством.

Хозяин молчал, как бы давая мне время освоиться. Потом, когда я посмотрел на длинные ряды книг, выстроившихся по стенам, он указал на полку, где стояли тома изданных на немецком языке мемуаров советских военачальников, и сказал:

— Мои настольные книги.

Это понятно: роман, принесший Дитеру Ноллю широкую популярность, — «Приключения Вернера Хольта» — произведение о второй мировой войне. Роман исповедальный, во многом автобиографичный. Нолль сам сказал об этом: «Позиция Хольта в романе адекватна моей тогдашней жизненной позиции — позиции антифашиста на подступах к социализму. В подобной ситуации находились в ту пору многие люди. Однако этого было недостаточно. Из противника нацизма надо было стать строителем социализма. Это означало также — и порой этот процесс был очень болезненным, — что необходимо оторваться от прошлого и стать на новый путь — и в собственной жизни, и в литературе».

В 1946 году Дитер Нолль вступает в ряды коммунистов. Работает в журнале «Ауфбау», жадно присматривается к жизни. Через несколько лет публикует книги очерков о том новом, что возникало в те годы в Германской Демократической Республике. Так, быть может, из сопоставления современной действительности с последними годами войны возникли идеи «Приключений Вернера Хольта», где столь отчетливо выражена позиция художника-гуманиста. Роман был удостоен премии имени Генриха Манна, переведен на многие языки мира.

— Да, я очень рад, что моя книга... — Нолль выбивает пепел из трубки, — что моя книга оказала известное влияние на молодых людей нашей страны. И прежних молодых, и нынешних. Их сознание тоже надо формировать. Никто готовым строителем социализма не рождается.

Мы вышли на веранду. Перед ней весело зеленела лужайка с низко подстриженной травой. Вдоль лужайки горели кусты роз. А дальше плескались зеленые воды озера Кросин с плакучими ивами по берегам и темной полоской леса на горизонте. И утки плавали, и лебеди, и белые паруса маячили вдали — все как на старинной, чуточку сентиментальной акварели. От слегка сумрачного неба краски были приглушены... Я спросил:

— Вы любите писать природу?

— Критики упрекали меня за пейзажи, и я перестал их писать. Но...

Он умолк. А я был настойчив:

— Что значит ваше «но»?

— А то, что я пишу природу только для себя.

— И этого вам достаточно?

— Видите ли, когда я пишу пейзаж, я не только вторично вижу его, но вживаюсь в него. И это острое ощущение природы питает творческие силы. Мне тогда легче даются психологические ситуации. Да что угодно легче! Могу еще признаться: пишу и стихи. И тоже только для себя. В литературе я скорее рационалист, но эмоции мне нужны. Хотя бы для душевного равновесия.

Супруга писателя поставила на стол поднос с чашечками и кофейником.

— Вот кто ухаживает за лужайкой, — сказал Дитер Нолль. И добавил: — Но Моника помогает мне и в работе. Я диктую — она стенографирует.

— Когда вы работаете?

— Ежедневно с пяти до десяти утра.

— И сколько страниц диктуете за эти часы?

— Бывает, до двадцати. Потом недели четыре правлю. Для последнего романа — «Киппенберг» — я написал пять тысяч страниц. Предварительно создал подробные биографии героев, чтобы знать всю их подноготную и лучше владеть материалом.

— Какая часть из пяти тысяч страниц вошла в роман?

— Лучшая, — сразу же ответил он, но тут же оговорился: — Впрочем, и остальное не пропадет...

«Киппенберг» вышел в 1979 году и быстро завоевал признание читателей, заждавшихся нового слова Дитера Нолля: интервал между «Приключениями Вернера Хольта» и «Киппенбергом» составил пятнадцать лет!

— Мое длительное молчание, — объяснил Нолль, — ничуть не удручало меня. Напротив, оно помогло избавиться от бремени успеха после «Хольта». Я решил, что если от меня не ждут ничего большего, то со временем можно предложить читателю нечто новое. Совсем новое. «Киппенберг» — не продолжение «Хольта», это новая проблематика.

Главный герой романа Иоахим Киппенберг — ученый. Но дело не в профессии героя. Это роман о человеке нашего времени. О гражданском долге, об ответственности за свое дело. Герою приходится решать сложные проблемы, требующие мужества, которого ему не хватило в необходимый момент. Отсюда острота конфликтной ситуации, чреватой серьезными нравственными уроками. И отсюда успех у читателя. Я спросил Дитера Нолля, как зародился замысел романа.

— После «Хольта» я работал над повестью, сюжет которой мне подсказала газетная заметка. То был случай, связанный со смертью девушки, отравившейся газом. Признаюсь, получалась душещипательная сентиментально-любовная драма. И для того чтобы изобразить несчастную любовь девушки к женатому человеку, мне нужен был персонаж, чье общественное положение и психологический склад определили бы развитие сюжета. Так я придумал доктора Киппенберга. Но герой — ничто, если он действует вне общественно-социальной среды. И к Киппенбергу я приставил еще несколько сотрудников и даже целый институт создал. И вот случилось так, что первоначально задуманный сюжет повести оказался лишь подступом к большой и серьезной работе. Неопубликованную повесть «Последнее дело Крузе» я называю теперь «Пра-Киппенберг»...

Медленно и величаво со стороны озера подошел кот.

— О-о, Мориц, давно тебя не было, — сказал хозяин, взял кота на колени и потрепал за ухо. — Ты что, опять за ондатрой охотился?

— ?

Дитер Нолль понял мое недоумение и пояснил, что в озере водится много этого зверька и Мориц наловчился истреблять его.

«Кот-браконьер», — подумал я про себя, но промолчал. И снова спросил:

— О чем будет следующий роман?

— Опять-таки о становлении нового человека, о развитии человеческой личности. А это, как вы знаете, процесс нелегкий. Пока, правда, я не могу сказать, в каких конкретных ситуациях будет действовать мой герой. Возможно, им будет артист. У меня уже есть ансамбль персонажей. Труппа, так сказать, подобрана, скоро начну репетиции. Но характеры и действия участников романа будут создаваться в процессе писания. Ведь известно, что герои не всегда подчиняются писателю. Порой они сами диктуют ему свою волю. Писатель — это не режиссер, требующий от артистов повиновения... — Нолль отпил кофе и неожиданно спросил: — А вас интересует, как у нас читается советская книга?

— Да, конечно.

— Расскажу о таком случае. Один из моих сыновей подружился с молодым человеком из семьи с мелкобуржуазными привычками и католическим духом. У молодого человека не было — как это сказать? — конструктивного понимания нашей новой действительности. Он попросил помочь составить ему «круг чтения». И я порекомендовал в этот «круг» трилогию Константина Симонова.

Дитер Нолль продолжает рассказ о юноше, которому романы Симонова открыли глаза на многое. А Серпилин и Синцов стали для него, по его же определению, «людьми, которыми хочется быть».

— Он сейчас в армии, — говорит писатель, — и книги Симонова помогли ему найти цель в жизни...

Через день на Александерплац я встретил... Но прежде о том, что происходило в пятницу, 31 августа, на этой большой берлинской площади.

В тот день Александерплац выглядела необычно. За прилавками нарядных киосков, увенчанных гербами немецких городов, стояли редакторы и сотрудники редакций более ста газет Берлина и всех других крупных городов ГДР, руководители издательств, радио и телевидения. Что только не продавалось здесь! Дивные саксонские гравюры из Дрездена и нежные гладиолусы из сельскохозяйственного кооператива Гентин; сверкающие внутренним огнем куски горных пород, добытые в Тюрингии, и фиолетовые упругие кочаны капусты с огородов Ребеля; всевозможные календари, альбомы, изготовленные в Лейпциге, и открытки с видами Веймара — этого старинного очага классической немецкой культуры; детские игрушки и сдобные крендели; плюшевые мишки — эмблема Олимпиады‑80 — и книги, книги, книги... По площади шмыгали мальчишки, потея в теплых, не по сезону, традиционных костюмах берлинских газетчиков, с пухлой сумкой через плечо, в фуражке с блестящим черным козырьком и, выкрикивая, предлагали публике факсимильные экземпляры первого номера «Берлинер цайтунг» от 21 мая 1945 года.

Это был десятый ежегодный праздник журналистов ГДР — День международной солидарности.

Многое из того, что было на стойках киосков, выработали сверх плана рабочие предприятий и безвозмездно передали в фонд солидарности. Зарубежные корреспонденты «Нойес Дойчланд» прислали чешское стекло, кубки с берегов Ла-Платы, палестинские головные уборы... А берлинцы (их побывало на площади более 150 тысяч) за ценой не стояли и нередко платили за покупки в двух- а то и в трехкратном размере.

...Блистая остроумием, журналист Ганс Узлар зазывал людей на аукцион сувениров и сам же собирал деньги в большую пивную кружку. Художник Герхард Вонтра со скоростью урагана рисовал портреты с натуры. Гельмут Шельхарт, дублировавший на немецком языке Берта Ланкастера в киноэпопее «Великая Отечественная», продавал снимки кадров из этого фильма.

Одним словом, фантазия бурлила, кипела у организаторов праздника, по внешнему облику, пестроте и многолюдности напоминавшего былые городские ярмарки, а по содержанию отражавшего новые человеческие отношения, интернационализм, истинную гуманность. В прошлом году, как мне сказали, вся выручка этого дня была послана во Вьетнам, в нынешнем — пойдет на помощь никарагуанцам.

Весь день играла музыка, с речами выступали журналисты и писатели, пели популярные артисты... Здесь-то я и встретил Дитера Нолля. Он стоял за прилавком киоска «Нойес Дойчланд» и продавал свой новый роман «Киппенберг», который давно уже исчез из магазинов. Выстроилась длинная очередь, и каждый, отходя от киоска, разглядывал автограф известного писателя. Наконец Нолль как-то виновато улыбнулся и сказал:

— Все. Больше книг нет.

Был он в светлой куртке, таких же брюках, в модных, немного грубоватых туфлях и с неизменной трубкой. Выглядел Нолль весьма моложаво, и я сказал ему об этом.

— Еще бы, — ответил он, — я продал сейчас сто «Киппенбергов», и большинство покупателей были девушки.

— А когда вы будете продавать свой следующий роман? Неужели... — я не закончил фразу.

Дитер Нолль рассмеялся:

— Понимаю, понимаю. Нет, следующую книгу я напишу гораздо быстрее. Долгая работа над «Киппенбергом» даст мне теперь большой выигрыш во времени. Труд ведь всегда окупается сторицей. Новый роман я напишу за пять лет. Значит, через пять лет снова помолодею, потому что надеюсь, вот так, как сегодня, буду продавать его красивым девушкам на Александерплац.

ПРОСТОТА ДУХА

Это был его второй приезд в Армению. Впервые он побывал здесь в 1935 году. Тогда познакомился и подружился с Егише Чаренцем. И Чаренц сказал ему: «Ты пишешь по-английски, и все-таки ты армянский писатель». Спустя год в Нью-Йорке вышла книга Уильяма Сарояна «Вдох и выдох» с авторским посвящением: «Английскому языку, американской земле и армянскому духу».

И вот он снова в Армении. Для него это не экзотическая страна, а родной край, земля его предков, где он слышит язык, на котором мать учила его молитве в калифорнийском городе Фресно — туда привела ее горькая доля таких, как и она, скитальцев из западно-армянского города Битлиса.

Чаренца уже не было... Был его друг — поэт Гурген Маари, ставший другом и Сарояна. Подружился он и с прозаиком Рачием Кочаром — умным собеседником, владевшим различными армянскими диалектами, в том числе битлисским, и с драматургом Ашотом Папаяном, чьи родители, как и у Сарояна, родом из Битлиса. Да мало ли с кем свели его насыщенные встречами яркие осенние ереванские дни 1960 года?

Непосредственный, импульсивный, быстрый в движениях, он тогда, в свои 52 года, казался непоседой. На представлении своей пьесы «В горах мое сердце» трижды вставал с места и, нагнувшись, быстро пересаживался в другой ряд. Невольно думалось: как же он подолгу сидит за письменным столом?

А за стол Сароян садится ежедневно. Даже когда находится в путешествиях. Вот и в те дни он каждое утро отстукивал на машинке, которую повсюду возит с собой, три-четыре странички, а то и больше — и только после этого выходил из гостиничного номера. Иначе как бы он мог создать свыше тысячи рассказов, больше двадцати романов и пьес, написать множество сценариев, очерков, эссе, как?

———

Сестра Кочара пригласила Сарояна к себе в село Джанфида — недалеко от Еревана.

Приехали к обеду. У дома собрались сельчане поглядеть на знаменитого писателя. Сароян вышел из машины и стал радушно здороваться со всеми: «Здравствуй, брат, здравствуй, сестра».

К дому прилегал виноградник. Из-под зеленых листьев выглядывали спелые желтые гроздья. Сароян быстро оказался среди лоз. Сорвал гроздь, попробовал:

— Такой в Калифорнии не родится.

— Кушайте, кушайте, — послышались голоса.

Он нарвал целую охапку и вышел из виноградника.

— Берите, кушайте, — предлагал собравшимся.

Никто, конечно, не брал. Обеими ладонями прижимая к груди гроздья, он стал подниматься по лестнице, вдоль которой стояли хозяева дома — взрослые и дети.

— Берите, кушайте, — продолжал он.

Все заулыбались.

— Странно, такой почтенный виноград, а вы не пробуете.

Он любит слово «почтенный» и часто «прикладывает» его к людям, предметам, животным.

Уселись за стол. Гроздья он аккуратно положил рядом с собой. Кочар провозгласил тост за гостя. Сароян пригубил рюмку и закусил виноградинкой.

— Теперь давайте выпьем за этот виноград, за эту землю и за руки, что оживляют ее, — сказал Сароян.

Всегда трудно угадать, что сейчас скажет Сароян и что он, непоседа, сделает. В самом разгаре обеда, когда внесли дымящиеся душистые шашлыки и появились шампуры с нанизанными на них крупными, чуть подгоревшими, будто покрытыми красно-черной политурой, помидорами, зеленым перцем и густо-синими баклажанами, Сароян вдруг встал, взял высвободившийся шампур, обошел стол, надел чью-то папаху и уселся на тахту, поджав под себя ноги и взлохматив свои черные усы.

— Похож я на фидаи?[35] Похож?

— Шашлык остынет, — заметил ему Кочар.

— Не беда, лишь бы память не остыла. Нужно помнить свое прошлое, тогда и шашлык и виноград вкусней будут.

Кто-то запел песню армянских фидаи.

Все подхватили. Пел и Сароян.

Прощаясь, он спохватился:

— А виноград? Мой виноград! Я сохраню косточки и посею их во Фресно. Пусть растет там армянский виноград.

Ашот Папаян — величавый, с бело-сизой гривой свободно спадающих на лоб волос, с грозным и в то же время ласковым взглядом больших глаз — статный, красивый мужчина.

— Ты настоящий битлисец, — сказал ему Сароян. — Моя мать и дядя говорили, что в нашем городе все были красавцы.

Сароян побывал в доме Папаяна. Мать драматурга Грап (ей тогда было уже восемьдесят) поцеловала Сарояна в лоб, а он склонился и нежно поцеловал ей руку.

Разговорились. И Сароян узнал в тот вечер, что Папаяны жили в Битлисе по соседству с его родителями — отцом Арменаком и матерью Такуи — дом к дому. Старая Грап вспомнила, что во дворе у Сароянов росло большое тутовое дерево. Его крупные белые плоды были сладки как мед. Летом мальчики взбирались на дерево, трясли ветки, и спелые ягоды сыпались на полотно, разостланное на земле. В такие дни Сарояны приглашали Папаянов полакомиться сочной тутой.

— Жаль, меня не было тогда на свете, а то бы и я съел. — Помолчал и, как бы про себя, добавил: — Может, когда-нибудь побываю в Битлисе. Ведь я никогда там не был.

Спустя два года ему удалось съездить в Битлис — «в город, выстроенный в горах», где и улицы «были пробиты в горах». Позже он сообщил Ашоту Папаяну, что без труда разыскал отчий дом — так точны были рассказы матери, дяди и старушки Грап.

Руины Звартноца, храма VII века. Суровая голизна громадных камней, четкий орнамент на низвергнутых капителях: орел, виноградная гроздь, гранат. И — будто туго закрученная пружина — символ «вечного движения».

Сароян ходит молча, непривычно медленно, погруженный в себя. «Удивляться надо молча», — скажет он позже.

Я был тогда корреспондентом «Литературной газеты» по республикам Закавказья и конечно же собирался написать репортаж о пребывании Уильяма Сарояна в Армении. Вот и поджидал удобного момента, чтобы побеседовать с ним.

Когда был закончен осмотр Звартноца и Сароян вернулся к привычной своей общительности, я попросил его об интервью.

— Хоть сейчас. Задавайте вопросы.

Тут по моей просьбе хотел было вступить в свои обязанности переводчик: мне казалось, что Сарояну будет легче изъясняться по-английски. Он категорически отказался от услуг переводчика и повел разговор на армянском языке. Иногда затруднялся, искал подходящее слово, но ни разу не перешел на английский. А о беседе и о том, как она далее обернулась для нашего гостя, скажу чуточку позже.

Сароян уезжал из Советского Союза. Рачия Кочар, Ашот Папаян и я решили проводить его до Тбилиси, откуда он отправится в Батуми, потом морем — в Грецию.

Ровно в девять утра, как условились, мы выехали из Еревана. В машине я спросил Сарояна, неужели и сегодня он успел поработать, «настучать» свои странички.

— Это для меня так же необходимо, как выпить чашечку кофе или побриться, — ответил он.

Остановились на Севане. Подошли к берегу. Вода в озере, согретая летним горным солнцем, успела уже остыть. Было довольно зябко. Ашот Папаян скинул с себя костюм: купаться, купаться!

— Вот это битлисец! — с гордостью сказал Сароян.

Пока мы с Кочаром наблюдали, как здоровенное тело Ашота барахтается в холодной воде, Сароян куда-то исчез. Мы обернулись и увидели его совершающим какие-то странные перебежки. Он прыгал через камни, останавливался, нагибался к земле, вскакивал и снова устремлялся вверх по крутому берегу.

— Что случилось, Уильям? — крикнул Кочар.

Сароян не унимался. Наконец остановился и, держа что-то в руке, стал внимательно рассматривать.

Мы подошли к нему.

— Почтенное животное. Солнце любит. А какие глаза! — с детской восторженностью говорил он.

В руке у него была обыкновенная, серая, как камень, маленькая ящерица с удивленно выпученными глазами.

— Как она смотрит, а? Как смотрит! — снова сказал он и бережно опустил ящерицу на плоский валун. Она тут же скрылась.

Этот эпизод показался мне особенно примечательным после того, как я прочитал в сборнике Уильяма Сарояна «Меня зовут Арам» рассказ «Гранатовая роща». Там есть тонкий, смешной, порой нарочито несуразный, внешне предельно простой, а по сути многозначительный диалог Арама и дяди Мелика. Позволю себе процитировать некоторые места.

«Рогатая жаба выползла на поверхность прямо у него из-под ног. Дядя стиснул мне плечо и замер в благоговейной неподвижности.

— Что это за животное?

— Это крохотная ящерица?

— Это мышь с рожками. Что это такое?

— Не знаю наверное. Мы их зовем рогатыми жабами...

— Она не ядовитая? — сказал он.

— Если ее съесть? Или если укусит?

— В том и другом случае, — говорит дядя.

— По-моему, они несъедобные, — говорю я. — Но, кажется, безвредные. Я их много ловил. В неволе они тоскуют, но не кусаются. Поймать ее?

— Пожалуйста, — говорит дядя.

Я подкрался и схватил рогатую жабу, а дядя за мной наблюдал...

Я протянул рогатую жабу дяде. Он старался показать, что ничуточки ни боится.

— Прелестная крошка, правда? — сказал он не совсем твердым голосом.

— Хотите ее подержать?

— Нет, — сказал дядя. — Лучше ты сам. Я никогда так близко не видел этих зверюшек. Гляди-ка, да у нее есть глаза! Она, наверное, нас видит.

— Конечно, — говорю я. — Она смотрит прямо на вас...

— Какие огромные глаза для такого маленького создания. Ты уверен, что они не сердятся, когда их хватают руками?

— Они, наверное, сейчас же забывают об этом, как только их отпустишь.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Да, вряд ли у них хорошая память.

Дядя выпрямился и глубоко вздохнул.

— Отпусти ее с миром, — сказал он. — Не надо быть жестоким с невинными тварями божьими. Раз она не ядовитая и не злопамятна... отпусти эту робкую крошку на землю. Будем добры ко всем зверюшкам, которые живут на земле вместе с нами».

Сначала я подумал, что диалог этот навеян эпизодом, случившимся на Севане. Но потом узнал, что рассказ «Гранатовая роща» написан задолго до этого, и тогда... тогда меня поразило, как сильно и непосредственно живут в художнике творчески уже выпестованные детали. Ведь на севанском берегу Сароян вел себя прямо по рассказу — сам по своему рассказу...

Мы уже принялись за еду в прибрежном ресторане, когда появился посиневший от холодной воды Ашот Папаян. Он обтирал платком затылок, шею, потом просунул платок под сорочку. Заметив насмешливый взгляд Кочара, объяснил:

— Не просох. Полотенца-то не было.

— Не смущайся, хорошенько ощупай себя — не застряла ль где под мышкой форель? Выпусти беднягу в озеро, пока мы не уехали отсюда. Будем добры с невинными тварями божьими, — неожиданно произнес Сароян.

Позади остался перевал. На смену суровой пустынности гор хлынули нам в очи зеленые волны леса. Дохнуло терпким воздухом хвои и прохладой ручьев.

— Армянский рай! — воскликнул Сароян. — Тут не машина нужна — велосипед. А еще лучше — пешком. — Улыбнулся и добавил: — Ашот быстрее бы просох.

Позже в одном из интервью он скажет: «Вершиной лечения считаю ходьбу и езду на велосипеде». И еще скажет: «Не могу жить без иронии».

Миновав Дилижан, поехали лесным ущельем реки Агстев. Среди деревьев мелькнули фигуры людей в пестрых одеждах.

— Это кто, цыгане? — спросил Сароян.

— Нет, курды, — ответил Кочар.

— О, это страшно интересно! Остановите машину.

Кочар, владевший курдским языком, тут же установил контакт.

— Они из Тбилиси. Невесту везут на свадьбу, — сказал он нам после того, как обменялся с курдами быстрыми вопросами-ответами.

— А можно взглянуть на невесту? — не унимался Сароян.

Кочар перевел на курдский его просьбу, и нас подвели к невесте. Это была прехорошенькая девушка в длинном пунцово-желто-зеленом платье, увешанном поверху тяжелыми рядами ожерелий из монет. Она кротко сидела на камне со своей подружкой и, когда обернулась к нам, вся зазвенела.

— А кто здесь ее отец? — спросил Сароян.

— С отцом я и разговариваю, — ответил Кочар.

Сароян пожал руку рослому, крепкому человеку, — и если б не огромные, низко спадающие усы, которые придавали приличествующую возрасту солидность, отца девушки вполне можно было бы принять за ее жениха.

— Вот это усы! — Сароян был в восхищении. — Сколько лет понадобилось, чтобы отрастить такие?

Переговорив с носителем огромных усов, Кочар объяснил:

— Он стал отпускать их двадцать лет назад. Теперь только подрезает.

— Пожелай ему много внуков с такими же усами.

В машине Сароян сказал:

— За кого, интересно, он меня принял? Наверно, за странствующего бизнесмена или чудаковатого клерка.

— Нет, я сказал, что ты писатель, — ответил Кочар.

— А он?

— Он сказал, что раз писатель, значит, почтенный человек.

— Неправда, он не сказал «почтенный».

— Ну, «уважаемый».

— Это не одно и то же.

— Уильям, почему ты лишаешь меня права на вымысел?

— Потому что мне нужна правда о человеке с такими почтенными усами.

— Не вздумал ли ты написать о нем?

— Нет, чтобы написать о нем, мне понадобилось бы узнать все его беды.

— Но если они у него и есть, сегодня он их забыл. Сегодня у него такой важный день! Пожалуй, даже счастливый день.

— Может, и счастливый. Но, дорогой Кочар, день погаснет, наступит ночь, а она может оказаться чересчур темной. Ты заметил тревогу в его добрых глазах? Он, наверно, и сам не чувствует ее, а глаза выдают.

Кочар неожиданно спросил:

— Уильям, в чем ты видишь призвание писателя?

— Помогать человеку познавать самого себя.

В Тбилиси мы распрощались с Сарояном. И с тех пор я его не встречал. Он еще дважды приезжал в Советский Союз и оба раза был в Армении. Я читал в газетах беседы с ним, видел на фотографиях заметно изменившееся лицо. Он отрастил усы, пожалуй, еще длиннее, чем у того счастливого (с тревогой в глазах) отца, что встретился нам за Дилижаном.

Ну, а теперь об интервью с Уильямом Сарояном, том самом, о котором я не договорил.

Мы отошли под тень разрушенной колонны Звартноца. Сароян провел рукой по камню, которому тринадцать столетий назад безвестный резчик придал дивный орнамент. Мне показалось, что Сароян прикоснулся к этой резьбе так, словно желал благодарно пожать руку своему далекому предку, что оставил людям не покоренную никакими невзгодами красоту.

— Ну, так спрашивайте, что хотите, — снова предложил Сароян, возвращая меня к конкретному, сиюминутному делу.

Я спросил, и он ответил:

— Вас интересует мое мнение о динамике советского развития? — И, улыбаясь, добавил: — О, я «крупный эксперт» в области политики и экономики... Но шутки в сторону. Второй раз, приезжая в Советский Союз, я вижу прямо-таки невероятные изменения к лучшему. Нельзя не уважать этих огромных достижений. И думаю, что в предстоящем десятилетии успехов у вас будет больше, чем за все прошедшие сорок с лишним трудных лет. Америка не может не замечать перемен, и не случайно она опасается, что Россия перегонит ее. Американцы были ошеломлены, когда увидели ваши спутники, — они вдруг постигли, что стали уже второй, а не первой державой в мире. Америка вынуждена будет учиться у вас, и прежде всего тому, как относиться к другим народам. Простые американцы начали понимать русских еще во время войны, когда увидели, как советские люди защищали Ленинград, Сталинград, Одессу, и они любят русский народ. Но у него есть в Америке и враги... Людям прежде казалось, что спорные вопросы надо решать только силой. Теперь всем пора бы понять, что нельзя в спорах прибегать к мечу, ведь меч стал слишком большшим и слишком страшным. Смысл слова «победить» ныне изменился. Он стал бессмысленным... Нам надо жить в мире. Спорить, соревноваться. Без меча! Русские учат терпению. Надо быть терпеливыми всем: теперь война — самоубийство. А далеко не все хотят быть самоубийцами...

Наш разговор продолжился во второй день встречи. В девять утра я пришел к Уильяму Сарояну в гостиницу. У него уже были гости — артисты, студенты. В номер вошла пожилая женщина. Видно было, что Сароян ждал ее. Они трогательно обнялись. Это была его родственница. Судьба скитальцев-армян разбросала их по разным странам. И вот они встретились. Впервые в жизни: крупный писатель, познавший на чужбине приютскую жизнь, труд продавца газет, батрака на калифорнийских фермах, чернорабочего, и уже старая Марта, лишь в советские годы вернувшаяся на родину и обретшая здесь душевный покой.

Зашел разговор о литературе. Я спросил Сарояна его литературных симпатиях и антипатиях.

— Я читаю только по-английски. Поэтому могу судить лишь о произведениях, написанных на английском языке. Но на каком бы языке ни писать, я всегда считал, что писать нужно так, чтобы литература помогала людям. Иной литературы я не признаю. Литература должна быть близка человеку, потому что она живет его жизнью... Русский народ великодушен, и о величии его души мир знает из произведений Толстого, Достоевского, Чехова, Горького, Маяковского...

— Что вы думаете о современном романе?

— Литература двадцатого столетия не должна быть похожа на литературу прошлых веков. Времена изменились. Раньше люди передвигались пешком и на лошадях. Теперь, как известно, со средствами передвижения дело обстоит совсем иначе. Современный человек очень занят, у него нет времени и терпения читать неторопливые и объемистые романы. Такие романы люди читают, когда лежат в больнице. А если мы пишем не для больных, а для здоровых, то должны писать лаконично. Существует много хороших писателей, которые этого мнения не разделяют. Они пишут объемистые вещи, и люди их читают. Больные и здоровые. И не ловите меня на противоречии...

Сароян посмотрел на часы:

— О, уже десять. Надо спешить к Мартиросу Сарьяну. Он пожелал написать мой портрет. Это большая честь для меня.

Вот, собственно, и все ответы на мои вопросы. Они вошли в репортаж, напечатанный в те дни «Литературной газетой».

Вернувшись в Америку, Уильям Сароян получил письмо из государственного департамента...

Нет, все-таки опять придется прервать рассказ об интервью, потому что мне довелось видеть — правда, в течение короткого времени, — как Сарьян писал Сарояна, и хочется вспомнить о тех минутах.

Художник усадил писателя на стул, а сам стал медленно обходить его то с одной, то с другой стороны. Потом уселся перед мольбертом, взял со стола палитру, выбрал в банке кисть, выдавил из тюбиков краски. Лицо художника, до тех пор задумчиво-спокойное, неожиданно напряглось, и он пронзил гостя своим острым, цепким взглядом. Вскоре быстрые, решительные движения его руки вывели на полотне первые контуры будущего портрета.

Никаких указаний, как сидеть, как держать голову — наклонить ее или приподнять, — художник не делал. Писатель понимал его каким-то тонким чутьем, будто сам был художником. Сароян понимал Сарьяна.

Художник, сделав очередной мазок на полотне, вдруг чему-то улыбнулся, откинулся на спинку стула, расслабился и сказал:

— А нас ведь легко перепутать: Сароян, Сарьян...

— Выиграю я, — заметил Сароян.

— Скромничаете, — ответил Сарьян и снова ушел в работу.

Не знаю, только ли сходное звучание фамилий имел в виду Сарьян, но я подумал: как, однако, много общего между художником Сарьяном и писателем Сарояном!

Сыны одного народа, перенесшего в своей истории жестокие испытания, они сохранили неистребимость духа и жизнелюбие. Оба они несут в себе доброту, душевную чистоту, человечность. Искренность, непосредственность. И простоту. Большую, необходимую в жизни и в искусстве простоту.

«Художник должен обладать той простотой духа, которая позволяет ему думать, что он пишет лишь то, что видит... И, даже отступая от натуры, он должен быть убежден, что делает это в целях более полной ее передачи», — это слова Анри Матисса. Их, я думаю, справедливо отнести и к полотнам Сарьяна, и к книгам Сарояна.

Пейзажи и портреты Сарьяна — это биография виденного и пережитого, глубокие размышления о жизни, изображенные не изощренно-сложными формами, а простыми, действенно красочными.

То же и у Сарояна. Его рассказы, пьесы, романы в основе своей жизненно-конкретны, более того — автобиографичны. Потому-то, наверно, в них так остро ощущение жизни, такая достоверность образов, естественность всех деталей; потому-то в них так рельефно лирическое начало и так глубинна и ясна философия жизни. Это и есть та высокая простота духа, о которой писал Матисс.

В творчестве Сарояна живет все то, что он впитал в себя с молоком матери, все то, что он видел и пережил в детские годы и с чем встречается по сей день, — национальные черты, обычаи и нравы, горести и радости, житейские неурядицы и удачи, надежды и иллюзии армян-иммигрантов, давно покинувших свою «старую родину» и расселившихся в калифорнийской долине Сан-Хаокин, в городе Фресно. Армянские мотивы, армянские образы, опоэтизированные талантливым пером художника, обрели звучание всеамериканское и всечеловеческое. И это тоже роднит его с Сарьяном. Хотя у Сарьяна горы и небо своей «старой родины» и люди, живущие в иных условиях, иной жизнью; его отличает иное мироощущение, иные взгляды на устройство мира, на пути и способы обретения человеческого счастья. Но двух творцов из разных по социальному строю стран объединяет вера в силу и доброту человека...

Портрет Сарояна Сарьян дописал на второй день. Писатель долго смотрел на полотно. Отходил от него, снова приближался, даже, как говорят, принюхивался к теплым краскам. И, сердечно поблагодарив художника, сказал:

— Теперь я себя буду знать лучше.

Как всегда, и в этом портрете Сарьян выразил характер человека, главные черты его личности, его души, быть может, увидел то, что не видит другой, даже сам Сароян. Это был простой и емкий рассказ о человеке, созданный кистью, — такой же простой и емкий, как рассказ Сарояна, созданный словом.

Кстати, поэт Геворг Эмин, побывавший немало лет спустя во Фресно, сказал мне, что Сароян очень увлекается рисунком и украсил квартиру своими работами.

Но — снова об интервью, теперь уже не сворачивая в сторону.

Итак, вернувшись в Америку, Уильям Сароян получил письмо из государственного департамента США:

«У нас возникли сомнения относительно точности заявлений, приписываемых Вам московской «Литературной газетой» в номере от 29 сентября 1960 года. Прилагаем к сему фотокопию статьи и ее перевод».

Еще шла «холодная война», все, кто подозревался в «антиамериканской деятельности» там, в Америке, брались на заметку, и похвалы Сарояна нашей стране бесследно не прошли.

Ответил он не сразу. Спустя год. Ответил, как подобает писателю. В автобиографической книге, которую он тогда написал. Вышла книга в Нью-Йорке под названием «То приедет, то уедет, сами знаете кто». В ней есть глава «Паспорт». И в этой главе такие строки:

«Уважаемый Паспортный отдел государственного департамента!

Ваше письмо я прочел, с приложениями ознакомился. Что-то не пойму я из этого письма, ждете Вы от меня ответа или нет. Но, с другой стороны, я ума не приложу, с какой бы стати было Вам посылать мне письмо с приложениями, если бы Вы не ожидали моего ответа. Или, может быть, я просто-напросто не понимаю языка, на котором изъясняются различные правительственные ведомства? Как знать, быть может, на самом деле тут черным по белому написано: «Вам лучше бы ответить, не то...»? Иначе как объяснить связь между Паспортным отделом и тем, что я недавно побывал в России? Я привык говорить то, что думаю, или, во всяком случае, стараться говорить то, что думаю. Я не умею читать между строк, разглядывая скрытый смысл того, о чем вообще ни слова не говорится.

Уж не кроется ли здесь завуалированная угроза — так, кажется, это называется?

Ну, если это и впрямь завуалированная угроза, значит, так уж, наверно, положено, чтобы взяли да и адресовали мне завуалированную угрозу...»

И далее каждой своей строкой писатель высмеивает попытки вырвать у него что-то вроде «покаяния» или отречения от высказанных им в советской газете взглядов. Своим ироническим замечанием (вспоминается его: «не могу жить без иронии») по поводу «сухой газетной манеры» изложения его высказываний Сароян еще сильнее подчеркивает свой решительный отказ подчиниться подсказке госдепартамента опорочить содержание интервью. А ведь именно эта «газетная манера» и могла бы послужить удобным предлогом для «отречения».

«Так чего же Вы хотите — чтобы я написал Вам письмо такого вот содержания: «Не беспокойтесь, мистер Паспортный отдел. Я патриот. Я люблю Америку и ненавижу Россию»?

Ну, а я не стану этого делать. Если бы Вы рассчитывали получить от меня ответ такого рода (а очень и очень возможно, что как раз на это Вы и рассчитываете), мне пришлось бы считать себя оскорбленным подобным отношением ко мне... Так что, увольте, не могу пойти Вам навстречу. Отказываюсь.

Я ведь не состою на государственной службе. И никогда не состоял... Куда бы я ни ездил, я езжу на свои деньги и говорю от своего имени.

Если Ваше письмо нужно понимать как предписание не высказываться даже от моего собственного имени, то, простите, подобные инструкции для меня неприемлемы...»

Много воды утекло с тех пор, многое изменилось. «Холодная война» сменилась годами разрядки. Но вот снова на горизонте мира повеяло холодом. И мне захотелось спросить Уильяма Сарояна о том же, о чем я спрашивал его двадцать лет назад.

Я узнал его телефон во Фресно и в Париже, где он нередко бывает, и собрался было позвонить. Но не сделал этого. Я был уверен, что честный, добрый и мужественный человек Сароян и честный, добрый и мужественный писатель Сароян ответит так же здраво, как и двадцать лет назад. Что он, собственно, и делал не раз за эти двадцать лет — и в Москве, и в Ереване, и в Софии, и в своей стране. Я мог бы легко привести здесь цитаты, которые перекликались бы со старым интервью. Но еще раз спрашивать, чтобы, чего доброго, госдепартамент снова запросил от Уильяма Сарояна разъяснений?..

Я не стал ему звонить.

Когда эта книга готовилась к печати, из США пришла печальная весть о том, что в городе Фресно (штат Калифорния) в возрасте 72 лет скончался один из крупнейших современных американских писателей Уильям Сароян.

Позже стало известно, что в своем завещании Уильям Сароян просил, если это окажется возможным, захоронить часть его праха в Армении, на земле предков.

Примечания

1

Стоянках (фр.)

2

Полное собрание сочинений, т. 6. Л., «Наука», 1978, с. 555.

3

Дела III отд. об А. С. Пушкине. Изд. Балашева, 1906, с. 91.

4

Спустя семь с половиной лет, узнав о гибели Пушкина, сюда, к храму святого Давида, придет писатель-декабрист Александр Бестужев-Марлинский, находившийся тогда в южной ссылке. Он позовет священника отслужить панихиду на могиле Грибоедова. «...И когда священник запел: «За убиенных боляр Александра и Александра», рыдания сдавили мне грудь — эта фраза показалась мне не только воспоминанием, но и предзнаменованием... Да, я чувствую, что моя смерть также будет насильственной и необычной, что она уже недалеко...» — писал Бестужев-Марлинский своему брату Павлу Бестужеву. Не прошло и пяти месяцев, как Александр Бестужев-Марлинский был убит на мысе Адлер.

5

Создатель армянского алфавита.

6

Нанизанные на нитку ломтики грецкого ореха, облитые виноградным соком — дошабом.

7

Персики, начиненные молотым орехом.

8

И то и другое — верхняя одежда из оленьей кожи, отделанной песцом или выдрой. Но только палица, в отличие от малицы, без капюшона.

9

Перевод И. Сельвинского.

10

Перевод Н. Чуковского.

11

«Танки, вперед!» (нем.)

12

Хозяин (перс.).

13

Мелкая монета.

14

Мастер (арм.).

15

В архиве Аветика Исаакяна хранится черновик его письма, адресованного Мариэтте Шагинян по поводу ее книги «Путешествие по Советской Армении».

«Браво, Мариэтта!

Превосходную книгу ты написала: глубоко научную, исполненную большой эрудиции, литературной культуры.

Читатели-неармяне полюбят Армению, проникнутся уважением к ней и к ее мудрому народу. Подобной книги о других республиках я не читал.

Ты написала горячо, с любовью.

Не знаю, как отозвались другие, — я отсутствовал в Армении два месяца, болел, — однако убежден, что все честные читатели скажут то же самое.

Наша интеллигенция, включая и меня, вряд ли так хорошо знает географию, экономику, облик Армении, как ты. Везде ты побывала — на лошади и пешком исходила всю страну, чувствовала ее, переживала, огорчалась и любила.

Особенно признателен за написанное обо мне. Очень и очень тронут» (перевод с армянского).

16

Так первоначально называлась эта книга, потом переименованная в «Рождение сына». А название «Семья Ульяновых» перешло на всю тетралогию.

17

В тот год предстоял 100‑летний юбилей Ованеса Туманяна, и Мариэтта Сергеевна просила меня узнать, когда намечены празднества.

18

Хорошо, очень хорошо! (арм.)

19

Врач, лечивший Горького.

20

Дочь писательницы.

21

«Лунный камень» Уилки Коллинза перевела с английского на русский Мариэтта Шагинян еще в двадцатых годах, и с тех пор этот роман издавался у нас множество раз.

22

Две завершающие эту поэтическую шутку Агнии Барто строчки оказались пророческими: спустя два года, 27 апреля 1980‑го, в печати появилось сообщение о том, что Международный планетный центр утвердил названия новых малых планет, открытых за последние годы советскими астрономами, и что одна из планет «названа «Мариэтта» — в честь старейшей писательницы, Героя Социалистического Труда М. С. Шагинян».

23

«Новый мир», № 9, 1978.

24

Любовь Дмитриевна Менделеева — жена Блока.

25

В феврале 1921 года издательство «Всемирная литература» предложило Мариэтте Шагинян отредактировать новый перевод вагнеровского «Кольца нибелунгов». «Я должна была исправлять этот перевод, а над моими исправлениями редактором стал Блок. Эту совместную работу мы делали, не встречаясь... и не знакомясь друг с другом до самой его смерти». Но была переписка. М. Шагинян получила от А. Блока три письма. Кроме того, «Всемирная литература» передала Мариэтте Шагинян отзыв Блока о ее работе. Он писал: «Работа М. С. Шагинян исполнена и талантливо, и внимательно. В редких случаях, когда у меня возникало сомнение, я делал заметки и предлагал варианты. Перевод, несомненно, очень выиграет от таких поправок; поручение их переводчице может помешать делу (не потому, что перевод плох, а потому, что от своего труднее отказаться). Поэтому, по-моему, было бы целесообразнее всего заказать эту большую и плодотворную работу М. С. Шагинян...» По совету С. М. Алянского — издателя «Алконоста» — Мариэтта Шагинян послала Блоку свои пьесы: «Дом у дороги», «Чудо на колокольне», «Самопознание», «Истинно-Суженый», «Разлука по любви» — «те самые с замаскированной проблематикой Октября, пронизанные духом моего религиозного большевизма, которые писались для себя лично, без надежды на печатанье их во дни деникинщины». Об этих пьесах и писал Александр Блок в своем третьем письме Мариэтте Шагинян — 22 мая 1921 года.

26

У Блока так: «...Язык не особенно органический (общий порок «символистов», от которого ни один из нас не был свободен)».

27

М. Сарьян. Из моей жизни. М, «Изобразительное искусство», 1970, с. 242. Далее цитаты из этой же книги.

28

Головной убор из войлока (груз.)

29

Сладкий, ароматный плод размером с кизил в тонкой коричневой кожице и с мелкой косточкой.

30

Здесь и далее несколько слов не разобраны. — Ред.

31

Перевод А. Межирова.

32

Перевод А. Межирова.

33

Перевод А. Межирова.

34

Перевод Ю. Ряшенцева.

35

Воины — участники народно-освободительной борьбы против османских поработителей.

Content

Константин Серебряков
ДОРОГИ И ЛЮДИ
Очерки, литературные портреты, эссе

I

ПУТЕШЕСТВИЕ К ПОЭТУ

«...ПОДВИЖНИКИ НУЖНЫ, КАК СОЛНЦЕ»

ТРИ ЧУДА

ЧЕЛОВЕК В ТАЙГЕ

НА ЯМАЛЕ

ПЯТЬ СТРАНИЧЕК Из блокнота военного корреспондента

1

2

3

4

5

ОДНОПОЛЧАНИН

II

УРОКИ ЖИЗНИ Штрихи к портрету Мариэтты Шагинян и беседы с ней

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

СОЛНЕЧНАЯ СКАЗКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

КАРТИНА ПРОВОЖАЛА СВОЕГО ТВОРЦА

ДОЛГ

«Я — ЧЕЛОВЕК. Я ВСЕ МОГУ»

ВОЛШЕБНОЕ ЗЕРКАЛО

ПРИБЛИЖЕНИЕ ПРОШЛОГО

ТРУДНОЕ РОЖДЕНИЕ РОМАНА

ПРОСТОТА ДУХА

Примечания