А. МИЧУРИН-АЗМЕКЕЙ

ЛЕСНАЯ СВАДЬБА

ПОВЕСТЬ, РАССКАЗЫ

*

Перевод с марийского

© Марийское книжное издательство, 1985

КОММУНИСТ МИКЛАЙ

Повесть

Перевод А. Спиридонова

Поздняя осень. Утки, собираясь в большие стаи, готовятся к отлету. Я брожу с ружьем по волжскому берегу, по маленьким озерцам на пологом заливном лугу левобережья. Сеется мелкий нудный дождь, монотонный, как жужжание осенней мухи на стекле, и только изредка рванет порыв ветра и осыплет тебя холодными, режущими каплями — будто пригоршню дробинок сыпанет.

Переходя от одного озерца к другому, я заметил вдруг дымок, поднимающийся над оврагом. Подойдя поближе, различил жестяную трубу, из которой шел дым, ниже дверь и окно землянки, вросшей в склон. Две одинаковые пегие собаки выскочили откуда-то и с лаем бросились ко мне. Тут же открылась дверь, и показалась голова хозяина.

— Барабан! Волынка! Место! — глухо крикнул он собакам. Те, поджав хвосты, спрятались в конуру под молодым разлапистым вязком.

Хозяин вышел из землянки. Это был худой высокий старик в солдатской гимнастерке и таких же брюках; темное, чуть-чуть изжелта, лицо его было довольно чисто выбрито, седые волосы аккуратно и коротко острижены. И вообще он производил впечатление строгого, твердого в поступках и аккуратного человека.

На мое приветствие хозяин любезно ответил и протянул жилистую, старчески узловатую, но крепкую еще руку, пригласил войти. Из двери пахнуло в лицо теплом и приятным духом обжитого бивуачного жилья. В землянке топилась печь. Дверка была приоткрыта, и отблески пламени играли на единственном окне, выходящем в овраг, на желтовато-зеленых ивовых прутьях, оплетавших стены, чтобы не сыпалась земля. За печкой виднелся топчан, застланный старым байковым одеялом и овчинным тулупом.

— Эх и погодка, — сказал старик. — Замерзли, наверное? Раздевайтесь, вам надо обсушиться.

Я не стал противиться, а сразу же повесил на стену ружье, сбросил всю свою охотничью амуницию. Честно признаться, я и не мечтал о такой удаче. Старик помог мне, и вскоре от развешанной одежды пошел парок, остро и душно запахло прельцой сохнущей ткани.

Старик, оказывается, сторожил здесь колхозное сено. Узнав, что я из города, он стал расспрашивать, что там сейчас и как, и почему я заехал так далеко, какую добычу взял. Я неторопливо отвечал на вопросы, сидя на чурбаке и вытянув к печке босые ноги, нужно признать, порядком замерзшие после того, как я оступился и зачерпнул в сапоги воды в каком-то небольшом болотце. Сказал, что на охоте второй день, подстрелил пару крякуш и одного чирка, да и ехал-то больше не за добычей, а чтобы просто побродить с ружьецом.

Ему, видимо, это понравилось, и он принялся рассказывать о родных местах, о своих заветных охотничьих тайничках и схоронках, о приметах: в какую погоду где можно взять верную добычу — видимо, был он добрым охотником когда-то.

Мы разговорились и не заметили, как улеглось в печи пламя и угли подернулись нежнейшей пеленой пепла. Увидев это, старик спохватился, выдвинул из-за печки ведро с картошкой, разгреб жар обугленной палкой, служившей, видимо, ему кочергой, и заложил в печь клубни.

За окном темнело, дождь, кажется, усиливался, и хозяин землянки уговорил меня остаться на ночь. Нить нашего разговора затейливо петляла от одной темы к другой, но неизменно возвращалась к этим родным старику просторам приволжских лугов, таинственным чащам лесов, богатству многочисленных луговых и лесных озер.

За ужином из печеной картошки и моих скромных городских припасов старик рассказал мне одну местную легенду. Будто бы в дубняке на берегу озера Удышъер жил когда-то мариец по имени Пашкак. Промышлял зверя, рыбачил, разводил пчел. И было у него пятеро сыновей. Когда сыновья подросли и поженились, решили они отделиться от отца. Один поселился поблизости и назвал свое имение Чак-Марий, что значит ближний. Другой поселился дальше. А поскольку был самым высоким среди братьев, то и назвал свое поселение Кужу-Марий. Третий расчистил среди лесов поляну, стал сеять коноплю и продавать кудель. Свой илем он назвал Муш-Марий, то есть богатый конопляной куделью. Четвертый сын пошел в четвертую сторону. Устроился в лесу у оврага, на дне которого бил родник. И назвал свое сельбище Пам-Марий — родниковым. Самый младший сын остался у Волги. А поскольку он был самым маленьким, что по-марийски — изи, то и место назвали Изинек или, как сейчас говорят, Исменек.

— Я думаю, — заключил мой собеседник, — что все так и было. Ведь народ всегда бережно хранит — в памяти события прошлого.

— Да, конечно, — отозвался я. — Все это отражается то в названиях мест, то в песнях и легендах…

— Скажите, а как вы вышли на эти луга? — спросил вдруг старик. — По какой дороге?

— Как все ходят. Дошел до Тойкансолы, а потом по Мироновой дороге перешел через болото сюда…

— Вот тебе и еще одна легенда! Но это уже случилось на моей памяти. Да, Миронова дорога… — старик замолчал, задумчиво глядя на огонек зажженной им керосиновой лампы, стоящей на окне. Потом сказал: — Возьмите любое событие — и всегда найдется первый человек, подтолкнувший его, направивший в нужное русло. Может быть, в легенду его имя не войдет, но в памяти людей останется, это точно. Вы ничего не слышали о Миклае-коммунисте? Нет? А между тем спросите о нем в наших деревнях — и каждый вам ответит. Хотите, расскажу?..

И здесь же, в землянке, старик поведал историю, которая показалась мне настолько любопытной, что я записал ее…

1

…Посреди деревни Лапкесола, на бугре, сияя на солнце куполами, стоит пятиглавая церковь; с колокольни несется веселый бойкий перезвон. «Тлин-ли, тлин-ли, тлин-ли-лин…» — скликают прихожан колокола. Но местные в этом звоне слышат другое: «Блины, блины, пироги, в кабачок да в лавочку».

Группами, парами, поодиночке прохаживаются по деревне мужики, бабы, ребятня. Женщины в цветастых платочках, в праздничных белых шовырах — холщовых поддевках, расшитых красной тесьмой и яркими лентами всевозможных цветов и оттенков. На ногах — обутые с белыми суконными онучами праздничные девятилычные лапти, что поскрипывают почти как щегольские сапоги местных богатеев с вложенной в подошвы берестой, с голенищами гармошкой и каблуками, обитыми сверкающей, чищенной мелом латунью. И идут они, красиво поводя руками, то в сторону церкви, то обратно, к лавке.

На троицу собрались к церкви люди со всех окрестных деревень. На скамейках под зелеными деревьями, забранными в решетку от скота, сидят беззубые старушки и седобородые старики, о чем-то переговариваясь меж собой. Верно, молодость свою вспоминают, а может, недавние тревожные годы. Ведь война и революция коснулись и здешнего захолустья. Другие, такие же старые, что не ходят в церковь и по-прежнему верны древним языческим богам, стоят у своих ворот, опираясь на палку, и смотрят на проходящих, поворачиваясь то влево, то вправо. Всех выманил на улицу добрый денек.

У открытой настежь двери в лавку Миконора Кавырли собралась молодежь. Парни любезно угощают девушек дешевыми карамельками и семечками. А те, насыпав семечки в уголок передника, охотно щелкают их, а заодно строят парням глазки.

Над дверью блестит на солнце, будто облитая золотой водой, черная лаковая дощечка, на ней белой вязью с золотом выписано:

БАКАЛЕЙНАЯ ТОРГОВЛЯ

ОСТРОУМОВА ГАВРИИЛА

В дверном проеме стоит широкоплечий полнолицый мужик, отвешивая товары.

— Эй, дядя Каврий, весы-то у тебя врут, — наседают покупатели.

Но он молчит, только глянет изредка из-под густых бровей да пригладит свои рыжеватые усы. В будни Кавырля не торгует, на то есть дочь и жена, но сегодня в честь праздника он сам вышел покрасоваться перед людьми. Из открытых окон его пятистенного дома на всю деревню поет граммофон. Под окнами толкутся дети, они рады: не каждый день выпадает послушать такую музыку.

К полудню колокола заговорили громче. От церкви потянулись люди в ярких праздничных нарядах. Запахло вкусным. Повалил из труб серый дым, и ласковый летний ветерок, играя, разогнал его по всей улице.

Но народу все еще много. Люди расходятся по домам. Некоторые заходят к родственникам и знакомым, чтобы пригласить их к себе, и по этой причине сами угощаются.

По обычаю здешних марийцев, на стол выставляется все, что приготовлено для угощения. На то и праздник. А в будни и кислая лапша хороша…

Суетятся женщины, бегают по соседям за посудой — будто ласточки вьются над гнездами. И даже по их легким, щеголеватым движениям видно, что пришел праздник, что они давно готовились и ждали его.

День еще только-только начал клониться к вечеру, а из открытых окон, украшенных березовыми веточками, стали доноситься, громкие разговоры, звон посуды.

И вот уже давно ждавший этого праздника Онтон Микале, распушив свою широкую бороду, потеряв где-то шляпу, топоча и поскрипывая сапогами, направляется к лавке. Вдруг он раскинул в стороны руки и пьяно затянул на всю деревню:

Оло-ло-ло, ала-ла-ла,

Эле-оло, ал, а-ла-а…

Его распахнутую красную в горошек рубашку раздувает ветерок. Одна штанина широких черных шаровар выползла и свесилась на сапог. Соседи, заслышав его, высовываются из окон и провожают взглядами.

Жить, так жить хорошо,

Нынче не умру ни за что-о…

Он и песню свою тянет, как длинную веревку. Увидев ребятишек, Микале закричал:

— Эй, сопляки, посторонись!

Те испугались и разлетелись по сторонам, как цыплята, почуявшие ястреба.

Дай дорогу богачу,

Не то всех поколочу-у…

— Отец, да отец же… Дай денежку на конфеты, — дергает его за рукав сынишка, выпорхнувший из ребячьей стайки.

Пошатываясь, Онтон Микале долго и пристально глядит на него. И, наконец, узнает своего младшенького.

— Деньги? Думаешь, у меня денег нет?! На! — и он вытянул из кармана красную бумажку. — Но… этим голодранцам не давай, — Микале криво ухмыльнулся и ткнул пальцем в сторону столпившихся у ворот ребят. Те смущенно опустили головы.

Тогда он запустил руку в карман и достал горсть орехов, сыпанул их с размаху на лужайку, будто зерно цыплятам:

— Налетай! Собирай!

Дети бросились к орехам, а Онтон Микале, выгнув грудь колесом, с песней направился дальше:

Есть у меня черный мерин в запряжку,

Есть и красавица — посадить в коляску…

Не много времени прошло, как то из одного, то из другого дома стали доноситься песни. Совсем неожиданно послышался вдруг истошный крик: «Убивает!» Взлохмаченная молодая женщина выскочила на улицу и дико закричала:

— Спасите! Соседи, пожалейте-е!..

А вслед ей из окна полетели кочерга, сковородник, глиняный горшок, плошка и прочая утварь.

— Курва, шлюха, убью! — ревет в доме мужской голос, и вторит ему плач малого ребенка…

Праздник начался.

В это время с другого конца в деревню вошел человек и присел на бревна, сложенные у крайней избы.

На нем пропыленная солдатская одежда, поблекшая фуражка с пятиугольной красной звездой, подбородок и щеки черны — верно, давно не брился. Путник сбросил с плеч котомку и пристроил ее у ног. Некоторое время он сидел так, задумчиво поглядывая на деревню.

Деревня шумит, гуляет: от ворот к воротам с песнями ходят супружеские пары, а безмужние — в обнимку друг с другом, напевая:

Крепкий, словно дуб,

Был у меня муж.

Тонкая, словно ива,

Была я сама.

И как птицам парою

Жить бы нам…

И, не допев, умолкают вдруг женщины, промокая уголком платочков глаза.

Наделала бед затянувшаяся война. Некоторые девушки, так и не став женами, успели обзавестись детьми. Что уж говорить о солдатках… Потому-то и выгонял из дому подвыпивший Ямшык Ондрий свою жену, нагулявшую ребенка без него. Япык, сын Онтона Микале, увидев это, хохотал до упаду. Сам он как-то сумел отвертеться от службы.

«Микал Япык через Волгу солдатом плыл, а на тот берег дезертиром ступил», — говорили одни.

«И что бы бабы делали без него?» — смеялись другие.

Еще и война не кончилась, а Япык уже дома околачивался, искал «счастье», нашептывая на ушко разные разности доверчивым солдаткам и вдовушкам. В последнее время, разглядывая на смотринах новорожденных, кумушки подхихикивают и шутят: «Ребенок-то весь в Микала Япыка».

Подвыпив, женщины вспоминают свое девичество, проклинают сиротскую вдовью участь и всхлипывают, утирая глаза, будто обиженные кем-то девчонки.

Женская судьба — что осенний день, говорят в народе. И солнцем одарит, да тут же и дождичком окропит. Да и нет, наверное, таких женщин, что горя не мыкали.

Посидев немного и поглядев на праздничную сутолоку, солдат встал, накинул шинель, повесил на плечо котомку и пошел по улице, прихрамывая на левую ногу. Был он, кажется, чем-то озабочен, хмуро глядел на гуляющую деревню. Но кто же это?

Это — наш герой, Николай Григорьевич Головин. В деревне его называли Кргори Миклаем. Здесь он родился, здесь вырос. Еще мальчишкой ходил с отцом сплавлять лес по Волге. Наслушался разговоров в сплавных артелях о воле, о социалистах, революционерах. А уж после Октябрьской революции ходил по деревне с таким гордым видом, будто сам ее совершил.

Семнадцати лет, оставив молодую жену, пошел с отрядом добровольцев на Казань — бороться с мятежными белочехами. Встретившись у Волги с временно отступавшими красноармейцами, добровольцы присоединились к ним. С тех пор прошло три года. И вот он возвращается в родную деревню, к жене, к дому.

Но почему же соседи не встречают его, не пожимают руку, не расспрашивают? Почему же, встретившись, сторонятся? Быть может, не узнали, забыли…

А и верно — трудно узнать в этом худом, сумрачном солдате веселого и бойкого когда-то парня, каким оставался Миклай в памяти односельчан.

— Смотрите, солдат-то в дом Миклаевой жены заходит, — сказала подружкам одна из девушек, кучкой стоящих у лавки Кавырли.

— Солдат к солдатке всегда зайдет, — обронила вторая.

— Да уж не сам ли Миклай пришел? — заинтересовалась третья.

— С того света не возвращаются.

— А ты откуда знаешь, что он мертвый?

— Дак она ж сама говорила: в последнем письме написал, что ранен, а потом ни слуху ни духу — ни одной весточки не подал.

Что бы ни произошло в деревне, весть об этом сразу же разносится по округе. Все только и будут судачить об этом событии: и мужики, и бабы, и старики, и дети…

Еще и видевшие солдата толком не разобрались, кто он, почему зашел в дом Миклаевой жены, а уж по деревне слух пополз — Миклай вернулся. И потянулись туда люди один за другим, не думая, что, верно, устал хозяин с дороги, отдохнуть хочет. И ожил вот уже три года сиротой стоявший дом — полон соседей. У каждого вроде бы свой вопрос, а оказывается — у всех одно и то же: скоро ли война кончится, не встречал ли где мужа, сына, брата? Всем ответил Миклай как сумел, а в конце разговора коротко заключил:

— Мертвым — земля пухом, а живым пусть будет счастье.

Холодными показались некоторым его слова; многие ждали возвращения родных, близких, а он будто сразу всех их причислил к мертвым. Но никто и слова против не осмелился сказать. А вот хозяйке слушать некогда. Ожила она, расцвела, как весенний цветок, бегает по дому: то одно поднесет, то другое приготовит. На стол собрала, даже где-то самогонки раздобыла — мутной, с запахом гари.

Поздним получился обед. Неразговорчивый, сумрачный сидел Миклай. Совсем отвыкли они с Настий друг от друга. Три года провел солдат в стороне от родного дома и не таким представлял свое возвращение, но, выпив с соседями самогонки за встречу, повеселел. Когда все разошлись, он поднялся, стал ходить по комнате, приволакивая ногу и круто, по-военному, поворачиваясь, потом запел вполголоса:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут…

С улицы тоже доносятся голоса: кричат, ревут… «Уж не убивают ли?» — подумаешь иной раз. Всю ночь слышны песни, крики, шум драк. Некоторые так на улице и ночевали. То здесь, то там валяются рваные рубахи…

Пьянка, драки… Словом, праздник.

И кажется: сто лет пройди, а все так же будет…

2

Празднуют здесь обычно неделю, не меньше. Семейные и пожилые люди за это время успевают побывать у всех родственников и близких знакомых. Молодежь— вдоволь попеть и поплясать под гусли и ковыж[1]. За неделю никто и не подумает о работе. Вот только солдата, Кргори Миклая, не видно на улице, а ведь уж второй день, как вернулся. Здесь же, в деревне, живет его тесть — Маленький Одоким, как прозвали его за малый рост и сухость сложения. Он несколько раз уже прибегал к Миклаю, звал в гости. А тот все отнекивается:

— Никуда не пойду, встретимся еще.

Но все-таки собрался, чтоб не обидеть тестя. В день своего приезда он помылся в бане, побрился, привел себя в порядок с ног до головы — и будто помолодел, будто стал тем же парнем, каким уходил: красивым, улыбчивым, добрым.

Соседи, завидев на улице супружескую пару, наперебой зазывают их в гости. Миклай благодарит, но отказывается.

Тесть его, Одоким, не беден, но и не скажешь, что богат. Зятя с дочкой принимает как самых дорогих гостей: встретил у порога, обнял, похлопал Миклая по плечу, за руку провел к столу и усадил на самое почетное место. И теща расстаралась, нанесла всякой всячины. В центре стола — огромная стопа блинов, будто скирда на гумне, бутыль с самогоном возвышается, как церковная колокольня, там же пшенная каша с маслом, сметана, творожники и прочее, и прочее. Словом, все праздничные марийские блюда на столе.

А сама-то она и так, и этак — все старается угодить зятю, подкладывает лучшие кусочки, а тесть рюмку за рюмкой наливает. Только Миклай каждый раз лишь пригубит чуток и ставит на стол. Ему интереснее побольше о деревне узнать, о жизни односельчан.

Понял Миклай со слов тестя, что дух новой жизни не проник еще в деревню, что живут здесь, как и раньше жили: верховодят два-три богатея, что те скажут — то все и делают. Да вот и подвыпивший Одоким высказался наконец:

— Нам-то все равно, какая власть — лучше так и так жить не будем…

— Ну нет, — воскликнул Миклай, и глаза его остро сверкнули. — Нам не все равно. Наша это власть, наша, понял?! — и снова жестко, в упор, глянул на Одокима. — Рабоче-крестьянская власть, чтоб рабочим и нам, крестьянам, жилось получше…

— Да, трудно нам было без тебя, все-таки два хозяйства… — продолжал о своем Одоким.

— Вот погоди, кончится война — жизнь войдет в свою колею. Только, чувствую, и здесь повоевать придется. Поставим на место богатеев — Епима Йывана, Онтона Микале, Миконора Кавырлю, — хватит им хозяйничать…

Миклай еще долго говорил тестю о Советской власти, о будущей жизни, о всем том, что за три года стало дорого ему.

После его ухода Одоким сказал жене:

— Ты заметила, как изменился зять: и за стол не помолившись, и обратно так же…

Миклай сидел у открытого окна. Ветерок шевелил его волосы, затем улетал, завивая на дороге воронками пыль, снова ласково касался лица, будто кто-то обмахивал его большим крылом. Пронеслась стайка мальчишек. Где-то у церкви слышалось тягуч, ее церковное пение. Потом на улице показалась толпа. Впереди поп с иконой. Миклай понял: ходят по домам, освящают их святой иконой. Ну, это совсем не для него. Он отошел и прилег на сколоченную из досок жесткую кровать.

Заглянула Настий, увидела, что он спит, зажгла на божнице свечку и снова вышла. Миклай открыл глаза…

Через некоторое время он и вправду задремал. Разбудили его топот ног, пение. В дверях стоял поп с большой старой иконой святой Троицы, за ним дьячок, люди со свечками и березовыми веточками. Поп, раскрыв рот для молитвы, посмотрел на божницу, и рука его со сложенными щепотью пальцами застыла в воздухе. Там, на закопченной полочке, он увидел невероятное: не горела, как это обычно бывает, — свеча, а икона стояла повернутой в угол лицом.

— Шли бы вы своей дорогой. Что вам здесь?.. — сказал Миклай, вставая.

Поп перевел взгляд, глаза его еще более округлились, когда увидел он на гимнастерке Миклая что-то блестевшее холодным красноватым блеском, и попятился.

— Ком… ком-му-нист, — сказал он вдруг тихим дрожащим голосам. Наткнулся спиной на дьячка, резко повернулся и уже громко крикнул: — Коммунист! Печать сатаны носит!

Все бросились вон, толкаясь и крича. Церковный староста, собиравший по домам яйца, с двумя — решетами в руках, уже почти полными, оступился на крыльце и упал во дворе прямо напротив двери, локтями в решета. Он пытался подняться, но бегущие толкали его, он снова падал на локти, оставшиеся целыми яйца катились под ноги бегущих и с хрустам лопались под сапогами и лаптями. Дети, видя его измазанную желтком бороду и локти, с которых стекали яйца и прилипла битая скорлупа, скакали рядом и хохотали над ним.

Когда все ушли, Настин разглядела потушенную свечку, повернутую икону и все поняла. Не зная, что сказать мужу, она опустилась на кровать, закрыла лицо руками и заплакала. Миклай присел рядом, обнял ее за плечи и спросил:

— Может быть, я неправильно поступил? Может, быть, не надо было так?

Настий не ответила. А когда выплакалась, сказала:

— Зачем же, Миклай, ты сделал это? Мы и так бедно живем, а сейчас что будет? Да и соседи…

— Нет, Настий. Бог нам не помощник. Поп только головы людям морочит. Разве бедные стали богаче от молитв? Мы сами должны одолеть бедность… А то, что меня коммунистом назвали, это ничего, они хорошие люди. К тому же я и в самом деле коммунист.

Когда Миклай вышел из дому, чтоб принести воды, у ограды все еще стояли женщины, и имя его не сходило с их уст.

Парило. Куры, раскрыв клюв, неподвижно лежали, зарывшись в придорожную пыль. Не тявкали собаки, попрятались в тень, свесив до земли длинные красные языки и часто дыша.

Миклай расстегнул гимнастерку. На голой груди сто красовалась выведенная сине-зеленой краской кудрявая голая женщина с цветочком в руке, обвитая толстой змеей. Рисунок этот выколол тушью один его дружок в госпитале: каких только глупостей не натворишь от больничной скуки! Женщины, разглядев рисунок, отворачивались, а старушки испуганно шептали про себя: «Оспослови, оспослови…»

После того случая слухи один нелепее другого поползли по деревне. Теперь и на жену Миклая стали поглядывать косо, и если что-то случалось, злые языки нашептывали ей: «Все из-за твоего, из-за коммуниста, безбожника». Так и прилипло к нему сразу и навсегда прозвище — Коммунист. Вначале говорили так лишь за глаза, а потом и напрямик стали. Но Миклай ничуть не обижался на это и не обращал внимания на сплетни.

Хозяйство требовало мужской руки. В сарае — ни полена, даже кол от прясла, на котором висели ворота, весь исщепан, будто собака грызла. Крыша совсем сгнила, местами провалилась… И Миклай, не ожидая конца праздника, взял топор, вывел своего хилого гнедого мерина, который и жив-то остался лишь благодаря тестю, запряг его и, поскрипывая телегой, поехал вдоль деревни.

— Эх, Миклай, Миклай! Хоть отдохнул бы немного, — будто бы сожалеюще сказал встретившийся ему Онтон Микале. Он знал, что мужики, хотя и перестали уже пировать, но на работу еще не торопились. Они, уже одетые по-будничному, собрались у лавки, обсуждают, кто как гулял, кто кому рубаху порвал, кто нос разбил… Да и бабенки горазды языком почесать, судачат у ворот вдовы Ляпая Йывана, хихикают, смеются.

— А знаете, — говорит одна, — выхожу я вечером третьего дни из дому Микале, только за сарай повернула — вдруг как из-под земли Миконор Кавырля, лавочник. Трясет рыжей бородищей: «Авдотья, ты ли?» — «Я, — говорю. — А ты что здесь торчишь?» А он: «Тихо!» — говорит и сует мне в руку конфетку…

— Ох и сладкая, видно, была конфета, ха-ха-ха, — смеются все.

— Четыре года без мужика живя, и я бы не отказалась, — вторит другая, помоложе.

— Это что… А вот в Кожлаяле жена Терея, говорят, с дьяконом спуталась.

— Не может быть. Врут все. Это, наверно, Коммунист выдумал. Божьему слуге нельзя так…

— Да нет, чистая правда! Сегодня дьякон со своей женой аж до крови дрались. Ей-богу, своими глазами видела.

Чего только не наскажут, и правому, и виноватому косточки перемоют. Завидев Миклая, женщины вновь зашушукались, искоса поглядывая на него.

Неожиданно налетел ветер. Поднялась столбом пыль. Солнце спряталось за темными облаками. Ударили первые, крупные и обжигающе холодные после жары, капли дождя. Закричали вдруг люди, всполошились собаки. Бешеный порыв ветра задрал чью-то крышу и понес, понес по улице клочья темной прелой соломы. И деревья под окнами закачались из стороны в сторону, как пьяный Микале…

В лесу плачут ели. Миклай оставил лошадь под большой шатровой елью и принялся таскать валежины, обрубая сучья, вершинки. На ветер он не обращал внимания. Деревья скрипели и качались, сшибаясь верхушками где-то в вышине, иногда что-то с шумом стреляло и вслед за тем с треском и глухим ударом падало на землю.

Миклай уже натаскал достаточно дров, как ветер неожиданно стих, стали рассеиваться облака, и выглянуло солнце. Защебетала смелая птаха, а вслед за ней залились звонкими голосами и остальные. Будто и не было ни ветра, ни дождя. Тишина.

Нагрузив телегу, Миклай перетянул воз веревкой и только собрался ехать, как под ноги ему выкатилась чья-то пегая собака. Вскоре пожаловал и хозяин — лесник Епим Йыван.

Жители Лапкесолы и окрестных деревень хорошо знали паскудный характер лесника: он не раз задерживал своих же знакомых мужиков с лесом, отбирал его, заставлял платить штраф, и тот же самый лес тайно продавал потом заволжским чувашам и русским.

Он резво подошел к Миклаю и с налету, даже не поздоровавшись, грубо закричал:

— Ты что это средь бела дня воруешь? А ну, сваливай с телеги сейчас же!

Но Миклая на голос не возьмешь, не на того нарвался.

— Попробуй, коль хочешь, чтоб твоя собака твоим же черепом играла, — он и сам не понял, как сорвались такие слова, но сказанного не воротишь.

Лесник тоже не ожидал подобного ответа. К тому же был наслышан от деревенских о Микале и сразу вспомнил, с кем имеет дело. Он как-то обмяк и уже примиряюще сказал:

— Да, оно конечно, дровишки нужны… Ты человек свой… На войне пострадал… — и отвел глаза.

Лесник больше не сказал ни слова, он забросил ружье на плечо, свистнул собаку и, не глядя на «вора», пошел дальше. А Миклай тронул лошадь и выехал на дорогу. Неожиданно он увидел впереди какого-то человека и тут же потерял его из виду: человек почему-то не хотел, чтоб его узнали, и скрылся в лесу…

3

В Лапкесоле, а затем и в окрестных деревнях, разнеслась страшная весть: в лесу ударом обуха топора по голове убит лесник Епим Йыван.

Раньше всех эту новость принес жене лесника Япык. Он рассказывал, будто, возвращаясь с пасеки, неожиданно увидел на меже убитого. Рассказывал, как он испугался и как сразу же побежал в деревню звать людей.

О случившемся деревенские толковали по-разному:

— Хватит, полютовал! Нашла коса на камень…

— Конец теперь лесному воровству.

— Он, верно, и моего жеребенка куда-нибудь сплавил.

В народе и раньше поговаривали, будто лесник тайно продавал пасшийся в лесу скот. Никто не знал, верно ли это, но многие видели, как к нему приезжали иногда незнакомые люди.

Но как бы то ни было, все сходились в одном: человек все-таки убит; хороший он, плохой ли — у каждого своя цена. К тому же раньше таких страшных дел в округе не водилось.

Исподтишка, незаметно распространился вдруг неизвестно кем пущенный слух, будто лесника убил Коммунист Миклай. Слух этот полз от дома к дому, и ему верили и не верили. Дошел он, наконец, и до самого Миклая. И тот растерялся: все как-то так сходилось, что и возразить, вроде, было нечем. Соседи знали, что в это время только он один ездил в лес за дровами. Знали они, что и на похороны Миклай не пошел, а задумал чинить в тот день вместе с женой крышу. Тоже подозрительно…

Из волости приехал милиционер, с ним еще какие-то люди. Они зашли к сельисполнителю Сопрому Васлию, дяде Миклая, и в тот же день уехали, так и не забрав никого. А на следующий день дядя Васлий пожаловал к Миклаю и, отводя глаза, сказал:

— Завтра думаю собрать людей на сход. Приходи, нужен ты…

— Приду, что ж не прийти, — согласился тот. Он понял, зачем зовут и что думают о нем.

Всю ночь не спал Миклай, размышляя, что скажет он людям, как оправдается.

— Эх, Миклай, — говорила ему Настий. — Что-то завтра придется нам увидеть…

— Ничего. Хуже, чем на войне, все равно не будет, — успокаивал он ее, хотя и сам не мог успокоиться.

Народ к сторожке собрался еще засветло. Внутрь заходить никто не стал, все расселись здесь же, на бревнах. Некоторые устроились на траве. Вытащили кисеты. Только редко у кого был настоящий табак, курили листья хмеля, и вокруг расползался тяжелый удушливый дым.

Подходя к людям, Миклай услышал, как разглагольствовал Онтон Микале:

— И что за жизнь пошла?! Никакого порядку нет. Человека убьют — и отвечать некому. Нет, без царя не удержать народ в строгости.

Он еще что-то хотел сказать, но Сопром Васлий перебил:

— Соседи, — мягко сказал он. — Жизнь еще не установилась, бывают ошибки. По-моему, в своих делах мы сами должны разобраться…

— Знамо дело, так! — зло выкрикнул Микале.

Все снова посмотрели на него.

— Вот недавно Епим Йыван умер… — продолжал дядя Васлий.

— Не умер он — убили! — вновь закричал Микале, и борода его сердито затряслась.

— Подожди, Микале Онтоныч, — сказал кто-то.

— Нечего ждать, пусть Коммунист ответит!

— Что, уж не самосуда ли добиваешься? — выйдя вперед, сказал Кргори Миклай. Он оглядел всех и тихо начал: — Соседи! Я слышал, что меня обвиняют в убийстве лесника Епима Йывана. Да, в тот день я ездил в лес… — и он по порядку рассказал, что делал в лесу, что видел и даже что сказал леснику, а в конце добавил: — Прямо скажу, в борьбе с врагами я не жалел крови, не жалел и себя. А сейчас, когда Советская власть победила, большевикам нет нужды проливать кровь, у них иная забота — как по справедливости устроить жизнь людей.

Хотя и слушали многие Миклая с недоверием, но против никто не высказался. Увидев, как обернулось дело, и Онтон Микале будто воды в рот набрал.

— А сам ты кого обвиняешь? — спросил кто-то.

— Темноту нашу… Мы еще только начали бороться против скверных старых привычек, а уже против поднимается черная сила из всех углов. Но шила в мешке не утаишь — это подлое дело все равно выйдет наружу…

И люди на этот раз разошлись мирно. Поговорив с односельчанами по душам, Миклай ощутил облегчение, будто жернов с плеч сбросил. И Настий обрадовалась, что все обошлось благополучно. Весь вечер этого дня они говорили о жизни, о будущем, о своих мечтах. Так еще они не разговаривали никогда, пожалуй. Ведь и трех месяцев не прошло в их семейной жизни, как Миклай отбыл на фронт в тот счастливый и горестный год…

После похорон Епима Иывана прошла лишь неделя, а Япык стал уже лесником…

Только уляжется на покой солнце, как на Идалмасовом холме собирается молодежь. До поздней ночи не умолкает гармонь. Тут и пляшут, и поют, и в разные игры играют. Шум, гомон долго не дают заснуть старикам, но никто не ворчит, не ругается, потому что и старики в свое время так же шумели здесь, так же плясали, пели, так же, как молодежь сейчас, находили на этом холме свою судьбу и счастье.

Прислушиваясь к веселому гаму, Кргори Миклай сидел по вечерам на крылечке, вспоминал молодость, свои встречи с Настий. И так хотелось ему хоть на мгновение вернуться в те счастливые дни…

Чуть прихрамывая, пошел он по знакомой тропке через луговину, огибая кусты, и сам не заметил, как вышел на холм. Завидев его, умолк гармонист, собрались стайкой девушки, переговариваясь и тихо смеясь. Как-то не принято было здесь, чтоб женатые да замужние приходили на холм. А Миклай весело заговорил с парнями. Те вначале отвечали коротко, неохотно, но потом кто-то попросил:

— Миклай Григорьевич, может, расскажешь о войне?

— Отчего не рассказать. Говорить — не драться, это полегче.

Миклай задумался. Он знал, о чем хотят услышать эти ребята, нигде не бывавшие, кроме нескольких окрестных деревень, многого не знающие, ни разу не встречавшиеся и не говорившие с настоящими, умными, боевыми людьми. Он и сам был таким всего лишь. три года назад.

И потекла беседа: о фронтовых друзьях, о командирах Миклая, о городах, о таких диковинках, как паровоз и аэроплан, и о многом другом.

— Миклай Григорьевич, — спросил вдруг кто-то. — Говорят, ты какой-то красный знак носишь?

— Да, — рассмеялся Миклай, вспомнив, как испугался поп его ордена. — Это награда — за смелость, за то, что хорошо воевал. Так и быть, расскажу вам одну историю.

…Чехи уже отступали. Меня и одного русского, Кавушина, он родом из Санчурска, направили в разведку. Бой еще не утих: то в одном месте, то в другом ударит вдруг орудие, то чьи-то всадники проскачут — неспокойно было… Но задание мы выполнили, разведали расположение войск врага и уже возвращались в часть. День был жарким, таким же, примерно, как сегодня. Под ногами пыль, сухая трава шелестит, от жары губы трескаются, а нигде ни речки, ни болотца, даже лужи не видно. Пришлось завернуть в одно село.

Село большое, богатое, дворов двести. Дома в большинстве каменные, двухэтажные, посреди — церковь, рядом поповский дом.

— Товарищ Головин, — шепчет мне друг. — А вдруг в деревне враги?

«А и верно, — подумал я. — Все может быть».

И, как оказалось, не ошибся мой дружок.

Перебежками — один бежит, другой- прикрывает — добрались до поповского дома. А тут и хозяин у ворот.

— Господа солдаты, что вам угодно? — спрашивает раздраженно. — Что вы здесь ищете?

— А тебе какое дело, — отвечаю. — Напои лучше, кваску дай или чего получше. Принеси из погреба, похолодней.

— Э-э, простите, ничего нет, — говорит поп дрожащим голосом.

Чую, дело нечисто. Как заговорил про погреб, так он сразу в лице изменился.

— Ну так я сам поищу, — и отстраняю попа рукой с дороги.

И что вы думаете?! Стоят в погребе ящики. Открыл, а там оружие: винтовки, пулеметы, шашки. Приглянулась мне одна: клинок хорош, ножны медью отделаны. Не стерпел, взял ее. Тут же, в углу, в бочке, медовая сыта. Выпил ковш, второй… Затем Кавушина посылаю.

Вышел Кавушин из погреба — и на попа:

— Говори, долгогривый, откуда оружие?

— Что вы, что вы! — заюлил тот. — Какое оружие? Я человек мирный, про оружие знать не знаю, ведать не ведаю.

Привели попа в штаб. А уж там-то он заговорил. Оказывается, враг ожидал нашего наступления, с тем чтобы сзади ударить, из деревни, силами местных богатеев. Руководил этим делом какой-то унтер-офицер. И поп был ему первым помощником.

Тут к штабу подлетает конная разведка: враг сосредоточил силы для удара и готовится выступить. Запела труба, все забегали. Комиссар выскочил во двор, крикнув мне:

— Не тяни! Определи попа в рай! Выступаем!

Ну, этой самой шашкой я и спровадил его туда… На фронте и такое случается…

Оружие пришлось кстати. Мало его у нас было — некоторые ходили в бой с пустыми руками. Взяли мы ящик патронов, два «Максима» и около двухсот винтовок.

Только оставили то богатое село, как по нему ударили из пушки, пули вокруг засвистели, будто пчелы во время медосбора — то и гляди ужалят.

— Вперед! — слышим команду. Бросились в атаку. Враг не жалеет патронов. Крики, стоны, рядом падают товарищи. Над головой пыль, дым столбом… Захлебнулась атака.

— Вперед!

Не успел я вновь встать, как почувствовал, будто ногу обожгло. Чую, совсем недалеко бьет во фланг нашим вражеский пулемет. Ну, думаю, раз в атаку не могу подняться, так хоть ему попробую глотку заткнуть. Ползу за кустами, в сапоге мокро от крови. Пулеметчики заняты своим делом, меня не видят. Добрался все-таки до них и — раз, раз! — уложил расчет. Затем разворачиваю пулемет и по вражеской цепи… Много беляков уложил, пока они спохватились. Начали стрелять в меня, а тут наши снова в атаку пошли. Только тогда я и заметил, что меня еще и в бок задело… — закончил Миклай и замолчал.

— А дальше, дальше-то что? — послышался нетерпеливый возглас.

— Дальше? Потом лазарет, госпиталь… Три месяца валялся на больничной койке. А когда выздоровел, награда пришла, вот эта, — Миклай показал на грудь, — орден Боевого Красного Знамени.

А время шло. Потянуло прохладой с Бабьего болота. Некоторые девушки, не дождавшись парней, разошлись по домам, другие придвинулись поближе и с интересом слушали рассказ Миклая.

— Так вот было, девчата, — сказал он и шутливо обнял одну из них.

— Ай, дядя Миклай! — взвизгнула она.

— Щекотливая, — рассмеялся Миклай и вновь приобнял ее за плечи. — Ну, ладно, хватит на сегодня, остальное — потом.

И он, чуть приволакивая левую ногу, зашагал по росистой траве, направляясь к дому.

Над притихшими ребятами с шумом пролетели дикие утки и сели на болоте, изредка подавая друг другу голос: «Вак-вак, вак-вак». Зашумела под ветром осока. Влажный туман подобрался к подножию холма. Тихая летняя ночь на исходе.

4

До сих пор Кргори Миклай ни с кем не разговаривал вот так откровенно. Никто не знал и об ордене. Раньше люди как-то сторонились его, Миклай казался им чужим и странным. И вот теперь разом все изменилось.

Скучно стало по вечерам на Идалмасовом холме. Девушки, так и не дождавшись парней, тихо расходятся по домам. А парни… Парни теперь все вечера проводят у Миклая; у него всегда найдется тема для разговора, и до поздней ночи сидят они, беседуя обо всем. А дома до ругани доходит: «Опять к Коммунисту идешь, — ворчат родители. — Смотри, худому научит…»

Но, несмотря ни на что, по вечерам людно в доме Миклая. Не только молодежь, но и старшие иногда приходят за советом. Ведь Миклай все знает — раз в неделю ездит в волисполком, что в двенадцати верстах от деревни, в партячейку; приезжая, рассказывает новости, привозит газеты, читает их вслух и объясняет прочитанное.

— Да, жизнь не стоит на месте, — говорит он. — Но и не сама по себе идет — люди ее меняют. Вот видите, в деревнях кооперативы открываются…

— А что это такое?

— Ну, как вам сказать… Сейчас у нас один Мико-нор Кавырля торгует в деревне, что хочет — то и делает, наживается за наш счет. А вот объединимся вместе, откроем свою торговлю — тогда и прижмем его. Вот только собрать надо всех, кто пожелает в пай вступить, поговорить с ними.

— А что, это можно, — заметил кто-то.

— Конечно можно, потому и говорю. Вот и в газете так написано: «В укреплении смычки между городом и деревней важную роль играет кооперативная торговля…» Значит, нам надо держать связь с городом, с рабочими, тогда и жизнь полегче станет.

Миклай замолкает. Он думает. Ему самому не все еще ясно. И не ошибается ли он?..

— Какой-то «кырпырочив» придумал, — тихо ворчит жена. Она сидит у оконца и прядет льняную куделю. В избе темно, только, светится чья-то цигарка. — Опять соседи укорять будут, мне уж и так стыдно на улицу выходить.

Никто, кажется, не слушает ее, все ждут, что еще скажет Миклай.

— Если народ будет на нашей стороне, туго придется Кавырле, да и Микал попляшет тогда.

— Уже не своими ли заплатанными штанами торговать хочешь? — снова ворчит жена.

И не у нее одной такие сомнения…

Но вот пропел петух. И молодежь потянулась по домам. На востоке чуть посветлели облака. Летнюю ночь пядью измеришь, говорят в народе. А чтоб зимнюю измерить — и вожжи коротки.

Пришла пора вывозить навоз под озимь. Потянулись в поля телеги. Чтобы не отстать от соседей, вывел гнедого и Миклай. Работы много — за три года целая гора выросла за хлевом.

Поле его, узкая полоска земли, тянется к болоту. В конце, у дороги, стоит часовенка — черная, закопченная свечным нагаром, грубо сколоченная из бревен и увенчанная медным крестом. День и ночь теплится свечка, укрепленная в нише перед иконкой. Приходят сюда люди со всей округи, молятся, ставят свечи. Если кто-то приболеет, то бабка Майра, знахарка, всегда одно и то же нагадает по поясу: поди в часовенку, помолись, и все пройдет…

Из-за этой часовни отец Миклая считал свой участок счастливым. Сам он часто молился здесь: просил у бога хлеба, приплода скотине, здоровья себе и домашним. Да, видно, счастье в другую сторону глядело. И приходилось отцу идти на Волгу и наниматься бурлаком. Возвращаясь из Астрахани, с заработка, заразился тифом, заразил семью… Выжил только Миклай.

Целый день возил Миклай навоз и только к вечеру Добрался до конца участка. Разгрузив последний воз, он подошел к часовне, обошел ее вокруг. Дощатая ограда сгнила, покосилась, местами упала на землю. Былые краски потемнели, кое-где сошли. Ниша обуглилась от частых загораний, икона закоптилась так, что и лика уже не разберешь на ней. «И кому она нужна такая? — подумал Миклай. — Да что с ней поделаешь, пусть стоит себе…»

Вечером, когда он уже распряг лошадь и отдыхал, прибежали парни:

— Дядя Миклай, айда на болото утят ловить!

— Так ведь зелень еще, — возразил Миклай.

— Нет, нет. Оперились уже давно, почти как взрослые утки стали. Наловим — магарыч будет.

— Магарыч — шут с ним. А вот утятинки попробовать не худо.

Миклай вынес из амбара старое, оставшееся от отца пистонное ружье, рожок с порохом, выжженный из коровьего рога, и подмигнул:

— Ну, айда!

В болоте, что за деревней, — птичий рай. Каждый год выводят здесь дикие утки птенцов. Люди не трогают их, пока не оперятся, не окрепнут. И только они начнут подниматься на крыло, молодежь со всей деревни выходит на промысел.

Ребята одевают старые холщовые портки, лапти и, взяв шесты, заходят в осоку, стараясь выгнать утят на чистое место. Охотник с ружьем идет вдоль берега и стреляет во взлетевших уток. Утята же, испугавшись выстрелов и шума, хлопают крыльями и в разные стороны бегут по воде, поднимая брызги. Тут и лови их голыми руками.

Охота на сей раз была удачной. Сменив мокрую одежду, молодежь собралась в доме Миклая. При свете углей в горнушке ощипали добычу, выпотрошили. Вскоре в котле забулькало, и по избе потянул щекочущий, вызывающий слюну запах. Только сели за стол, как на улице забил колотушкой ночной сторож, забегали, закричали люди, ударил пожарный колокол. Парни высыпали во двор. За деревней, у болота, поднимался в небо столб огня и юрких частых искр. На деревьях качалось зарево, а на проплешине чистой воды в болоте играл веселый багровый глянец.

Горела часовня. Наработавшиеся за день люди уже спали, и Кргори Миклай с ребятами прибежали почти первыми. Но бревна были так сухи и смолисты, что потушить огонь удалось только, когда часовня сгорела почти полностью.

Зарево всполошило и жителей соседних деревень. Из Посъяла прискакали на пожарной повозке несколько мужиков. Но узнав, что произошло, пожарные уехали обратно.

Утром разнесся слух, что часовню спалил Миклай, подговорив молодежь. И к вечеру слух этот разнесли по окрестным деревням люди, побывавшие в тот день в лавке Миконора Кавырлн.

5

На землю спустилась вечерняя прохлада. Солнце, в последний раз махнув на горизонте своим красным полотенцем, будто заметая следы, улеглось на покой. В конце деревни, у болота, зазвучала волынка, загудел барабан. Волынка и барабан зовут ребят в ночное. В горячую пору вывозки навоза и других полевых работ обычно гоняют лошадей на отдых в Тосуртов лес. Всю ночь горит костер, взрослые, молодежь и даже дети сидят вокруг него, слушают разные истории, на которые большой мастер Бородач Кузьма.

Имя это досталось ему в наследство от деда. Говорят, у того была очень длинная, борода. Но не из-за длины ее стали звать деда Бородачом. Прозвали его так, когда он потерял бороду. Однажды в морозный день дед Кузьма пил воду из проруби, а борода возьми и вмерзни в лед. И пришлось ее топором обрубить… Вот и дали в насмешку такое прозвище.

На этот раз ребятишки долго уговаривали Кузьму рассказать сказку, но он все отказывался, отговаривался, что мешок-де со сказками потерял. Так и уснули мальчишки без сказки. Угомонилась и молодежь. У костра остались только лесник Япык, его зять Мирон Элексаи да Ош Онисим. Почему они пришли нынче в ночное — никому, кроме их самих, не ведомо. Недаром говорят: зять да шурин — черт их судит. Долго сидели они у костра, совещались о чем-то и вполголоса ругали Миклая. Особенно Япык усердствовал.

— Коммунист в Кужмару часто ходит, а дорога-то вдоль Бабьего болота идет… — шипел он тихонько сквозь зубы.

— Хорошо, если б и завтрашнее дело выгорело, — протянул. Элексан и, прикусив язык, быстро осмотрелся. Но вокруг было тихо, все спали.

— Давай-ка и мы на покой…

Онисим бросил в костер свежесрубленный можжевеловый куст. Огонь притух, а потом вдруг с фырчанием и треском, как порох, вспыхнул, осветив на мгновение сумрачные лица полуночников.

Вскоре все утихло, только изредка позвякивали бубенчики пасущихся коней. А на опушке, в ивняке у болота, заливались-спорили соловьи. Их глубокие и свободные голоса сливались с еле слышным шелестом травы, лопотаньем листьев под ветерком, потрескиванием угольков в костре, звяканьем бубенчиков, пели славу любви и жизни. Заслушаешься их и даже не заметишь, как уснешь. Но короток сон в ночном. С восходом солнца нужно гнать лошадей обратно.

Лапкесола проснулась от голосов возвращавшихся с пастбища парней. Их песня далеко слышна в свежем утреннем воздухе:

Сердце твое — как чистый ключ,

Не вычерпаешь до дна.

Сердце твое — как мягкий пух,

Но не купит его мошна.

Женщины, подоив коров, выгоняют их со двора, провожают до околицы в стадо и начинают готовить завтрак. Вкусный запах плывет по деревне, перемешиваясь с едким летним дымом из труб. И по запаху этому можно узнать, кто что готовит.

Едва взошло солнце, как от дома к дому забегал лувуй[2], собирая народ на сходку. Никто не знал, что случилось, по какой причине в такое время, с утра, собирают.

Пришедшие к караулке ищут глазами сельисполнителя. Но Сопрома Васлия не видно. А место его, когда все собрались, занял Онтон Микале. Взглянув на Миклая, пришедшего последним, он начал разговор круто:

— Друзья, соседи, сколько можно терпеть в деревне Коммуниста?! Он убивает людей, портит наших ребят, спалил часовню. Теперь ему остается только церковь разрушить…

Люди молчали. Вовсе не ожидали они такого разговора.

— Верно, верно, — послышались вдруг два-три голоса сзади. И, словно вторя им, все закричали, заволновались:

— Прогнать!..

— Выгнать его надо!

— Пусть уходит из деревни!

Миклай встал и пошел в круг, расталкивая людей. В кругу он стоял прямо, гордо и спокойно, будто и не было вокруг разгоряченной толпы, ожидая, когда все стихнут.

— Тихо, тихо, — встал с места Мирон Элексан. — Он сам хочет что-то сказать. Послушаем, что врать будет.

Все смолкли. Народ прислушивался к мнению Элек-сана. Ведь он — грамотный человек, в церкви поет, деньги собирает, свечи продает, словом, близкий богу человек.

— Послушайте, люди, — громко и твердо сказал Миклай. — Так дальше жить нельзя. Такая жизнь сердце гложет. Хватит болтать, пора дело делать. Не ждать помощи от бога и попа, а самим строить свое счастье. Верите вы мне или нет — не знаю. Вам это лучше известно, чем мне. И разговор об этом у нас уже был. Но скажу другое: свободу мы обрели, а вот воспользоваться ею, чтоб жизнь свою пустить по новому руслу, не умеем. А ведь все в наших руках. И нет моей вины в том, что часовня сгорела, я…

Миклаю не дали договорить.

— Что его слушать! Гнать его надо! — закричал Япык.

Собрание загудело, как осиное гнездо…

— Ах ты, кровопийца… — только и успел крикнуть Миклай, как кто-то въехал ему кулаком в лицо, кто-то пнул сзади, ударил в грудь, в голову…

Он и не заметил, как оказался на улице, не понял, куда идет, куда спешит, ругаясь и сплевывая кровь. В голове шумело, и он остановился, думая, что его нагоняют. Но сзади никого не было. «Как же так? — думал он. — Ведь многие знают, что не виновен я ни в чем, а вот не осмелились же подать голос в защиту, пошли на поводу у богатеев. И ведь заправляют-то всем этим трое-четверо… Нет, надо что-то делать. Надо открыть глаза людям. Надо освободить их от этого влияния…»

После его ухода у караулки все еще шумели, спорили. Но слышнее всего были проклятья Коммунисту. И только некоторые сидели молча, будто в рот воды набрали, и хмурились.

Элексан, видимо, заметил это и поспешил направить разговор по другому руслу. Утихомирив шумевших, он сказал примирительно:

— Соседи, не это главное. Главное — нам нужно вновь построить часовню на том же месте.

С ним никто не спорил. Для постройки выделили пять человек и сразу же стали расходиться по домам.

А уже в субботу вечером в новой часовне горело перед иконкой несколько свечек. Миклай не видел этого. Он был в то время в волисполкоме.

6

В пору колошения ржи установилась сушь. Земля дышала зноем, как печка, пожелтела, засохла трава. Она ломалась и сыпалась пылью под ногами. В кузнице стало тихо, никто не шел точить серпы, отбивать косы. На лицах людей растерянность.

В послеобеденное время в деревню, звеня колокольчиками, влетела пара лошадей, запряженных в тарантас. Пыль вилась столбом, скрывая седоков. Только по лошадям и по тарантасу догадались люди, что приехали к ним из волости.

Пара остановилась у дома Миклая. С повозки спрыгнули двое. Один в светлой летней одежде, соломенной шляпе; другой — в военной фуражке, френче, галифе и рыжих облупленных сапогах. Это были председатель волисполкома Антонов и военный комиссар волости Миронов.

Военкома знали, он родом из этих мест — из Тойкансолы. С Миклаем он давно знаком и дружен, хотя и старше его лет на десять.

Хозяин встретил гостей на улице, пригласил в дом. К повозке подошли соседи и стали расспрашивать кучера:

— Кто приехал?

— По какому делу?

— Может, опять кого-то хотят забрать?

Кучер ничего не ответил. Он нддел на морды лошадям торбочки с овсом, положил свой длинный кнут, а сам, свеспв ноги, навзничь повалился в тарантас и раскинул руки. Видно, немало верст одолел он сегодня с утра…

Настасья, поздоровавшись с гостями, ушла ставить самовар. Антонов, живой, громогласный, заметив ее недовольный вид, спросил:

— Как с женой живешь, Николай? Не в ссоре ли? Что-то она косо смотрит…

— Да ничего живем, Петр Семенович. Только она все об одном, а я совсем о другом думаем. Ведь вы знаете, какие у меня думы. Здесь больше верят богу, чем людям. Вот и приходится бороться.

— Но не твоими методами, — вмешался в. разговор Миронов. — Оставь свои партизанские привычки. Не нравятся они людям. Вот и побили тебя, и ругают везде. Так ты только отталкиваешь людей от себя.

— Капитон Карпович прав, — добавил Антонов, снимая шляпу с крупной лысоватой головы и вытирая пот. — Помни, что мы говорили на нашем собрании, и не торопись: хорошее дело медленно делается, да споро идет. Понял? Ты должен объяснить людям, какую цель ставит Советская власть на сегодняшний день и как добиться этой цели. А ты…

— Понимаю, понимаю, Петр Семенович. Все понимаю. Мне еще нужно привыкнуть к такой работе, учиться надо.

— Да, работа перед тобой необозримая. И учиться некогда. Учись на деле, на практике. Еще раз скажу: народ ждет от нас не красивых слов, а настоящих дел. Своим примером агитируй. Люди сами разберутся, что хорошо и что плохо, и сами встанут на нашу сторону. И не тяни, на днях нужно обязательно открыть кооператив.

— Об этом я уже вел разговор.

— Ну и как?

— Молодежь не против, а вот старшие…

— Верно, начинать надо с молодых, с бедняков и середняков. И не нужно допускать прежних ошибок. Будь осторожнее с середняками. Не спеши их записывать во враги нашему делу. Нельзя их отталкивать, они тоже должны войти в кооператив.

Антонов помолчал, задумавшись, потом поднял голову:

— В волость поступили промышленные товары: керосин, спички, соль, косы, серпы… Товары мы распределим по кооперативам — нужно поддержать бедноту.

Настин внесла кипящий самовар, и разговор временно прекратился, пока все усаживались за стол. За чаем все дела были окончательно обговорены, и военком вскоре отправился в родную свою деревню Тойкапсолу, тоже по кооперативным делам, а Антонов остался. Нужно было предупредить сельисполнителя, чтоб к вечеру он собрал народ.

Кто и зачем приехал из волости, люди узнали только вечером, когда собрались на сход. Пришли все, не было только Онтона Микале и Мирона Элексана. Вот уже две недели, как они, искупая свои грехи за самовольный сбор людей на сход и учиненную на нем драку, сидят в кутузке.

Собрание открыл Антонов.

— Товарищи! К нам в волость поступили товары от городских рабочих, — сказал он и зачитал перечень товаров, загибая пальцы на крепких руках и глядя прямо в глаза людям. Потом спросил: — А вот как распределять все это? Нужно посоветоваться.

— Бесплатно, что ли, будут давать? — выкрикнул кто-то.

— Можно сказать, да. Но мы…

— Тогда по хозяйствам делить! — перебил его тот же голос.

Миклай поднял голову. Сзади, за спинами других, стоял Мйконор Кавырля. «У-у, коршун, — подумал Миклай. — Прилетел!»

— Но мы думаем так, — продолжал Антонов, сурово сдвинув брови и бросив острый взгляд на Кавырлю. — Сначала нужно открыть свою лавку — создать кооператив. Потом, когда поднакопим деньжонок, приобретем и другие товары для пайщиков.

И он с жаром принялся объяснять, что такое кооператив и что такое кооперативная торговля, и даже как-то подобрел лицом при этом.

— А ведь хорошее дело, — сказал вдруг кто-то из мужиков.

— Торговать нужно уметь. Ежели бог не поможет, то без штанов останешься, — нарочито громко, чтоб слышали все, ворчал Кавырля.

— Да, нам нужно учиться торговать. И мы это сделаем. На это нацеливает нас партия, — ответил ему Антонов.

Народ затих.

— Ну, ну… — не унимался Кавырля. — Торговать — не воровать. Это уметь надо.

Последнее его замечание предисполкома оставил без внимания. Только сказал людям:

— Подумайте, товарищи, над нашим предложением. Мы еще встретимся, потому что в других деревнях тоже организуются кооперативы.

Когда Миклай с Антоновым ушли, все долго сидели II спорили, но так ничего и не решили. А потом незаметно перешли на другие вопросы, как это обычно бывает.

Слово взял Ош Онисим:

— Соседи, вы видите, какая сушь стоит?! Что же будет с хлебами?.. Может, устроим в поле молебен, попросим дождя у бога?

— Верно, верно Онисим говорит, — поддержал его Кавырля.

— Выйдем так выйдем, — согласились остальные.

Молебен был назначен на следующую пятницу, и деревня стала готовиться к нему. Почти неделю стоял над Лапкесолой запах гари: варили квас, пиво, гнали самогонку, ставили медовщину. О кооперативе в эти дни начисто забыли — не до того.

Головин с Антоновым обошли все окрестные деревни, но в общем безуспешно. Все, кажется, соглашались, поддерживали на словах, но на деле вели себя уклончиво.

Одни откровенно не верили в эту затею и говорили: «Коммунист Миклай хочет разбогатеть на наших денежках». Других пугало само слово кооператив, непонятное, неслыханное. «Будь что будет! — отмахивались третьи. — Поживем — увидим». Но были и такие, кому идея эта пришлась по душе.

7

И вот однажды вечером засветился в окнах школы, стоявшей в низине за деревней, огонек керосиновой лампы. Руководил школой издавна Павел Дмитриевич, сын местного попа — отца Дмитрия. Два других учителя менялись почти каждый год, и имена их сразу же забывались. А этот сел здесь накрепко. Обзавелся семьей. Зимой ребят учит, летом работает на своем огороде — держит пчел. Никуда не ходит, и к нему никто ни ногой, разве только если медку кто-то купить надумает. Даже в церкви у отца его не видно. Сам по себе живет. Преподает по старинке. Правда, в последнее время уже не ставит ребят «на колено», не хлопает по головам длинной и жесткой деревянной линейкой.

На огонек собираются люди. И не только из Лапкесолы. Те, кто пришел пораньше, курят в коридоре, переговариваются:

— Осып, у тебя табачок хороший, нет? — говорит Эмен мужику из Яктерйымала. Они старые знакомые, вместе воевали еще в царской армии, были ранены и в одно и то же время вернулись домой. Но как-то, замученные заботами, не находили времени встречаться, чтоб поговорить, вспомнить былое. До того ли крестьянину…

Осып протягивает старому другу свой холщовый кисет.

— Э-э, у тебя тоже самосад, — с иронией говорит Эмен. — А я-то думал, ты побогаче…

— Погоди, вот начнем торговать — папироски курить будем, — смеется тот.

— Что ты говоришь? Мы — торговать? — удивляется Эмен притворно.

— Так ведь мы для того и собрались здесь. Эх ты, темнота, — объясняет Осып.

Когда собравшиеся утихли, в центр вышли военком, Антонов и Миклай. И вновь повели разговор об организации кооператива.

— Так мы и торговать-то не умеем, — послышался чей-то несмелый голос. — Дешево продать — дохода не будет. А без него что за торговля? Вот взять татарина Абдуллу- Саламатина: сколько он ходит по деревням, сколько торгует, а семья его все равно голодает…

— Дело не в доходах. И вы это скоро поймете. Сейчас нам надо выбрать надежных людей, которые наладили бы торговлю. А если затруднения будут, я думаю, нам поможет учитель. Так ведь, Павел Дмитрич? — и Антонов глянул на писавшего что-то за столом учителя.

— Нет, нет, мне некогда, — скороговоркой промолвил тот и снова уткнулся в бумаги, почеркивая в них что-то карандашом.

…А когда пропели последние петухи, когда заря осветила вершину холма Чак-Чора, когда женщины проводили в стадо коров и пастух прокричал уже, щелкнув кнутом, «Выгоняйте овец», в Лапкесоле появился кооператив «Заря», руководить которым поручили Миклаю и молодому парню из бедняцкой семьи — Шапп.

В старом общественном амбаре, что неподалеку от церкви, закипела работа. Здесь будет магазин кооператива Лапкесолы. Стучат топоры, свистят рубанки, звенят пилы. Бегают среди плотников, совсем сбившись с ног, Миклай и Шапи. Забот у них много. Магазин должен быть не хуже, чем у Миконора Кавырли.

До обеда еще далеко, а церковный сторож вдруг забил в колокола. «Что это?» — всполошился Миклай и выглянул на улицу. Плотники тоже оставили работу.

К церкви потянулся народ. Забегавшись, Миклай совсем забыл, что на сегодня назначен молебен. И вот уже с иконами валит по улице толпа. Далеко слышен густой бас попа, блестят медные оклады икон в руках церковного причта, сзади идут старики, женщины. В руках у них свертки с припасами. Все в праздничных одеждах. А позади, на телеге, запряженной в пару лошадей, едет Онтон Микале. Рядом с ним низенький и плотный, как годовалый бычок, Мирон Элексан. Их только вчера выпустили из кутузки. В телеге что-то лежит, прикрытое рядном.

Плотники провожают толпу взглядами, сняв картузы. Только Миклай не снял.

— Темный народ, — как бы сам себе говорит он, вздыхая: — Хлеба последний кусок — и тот попу несут.

Чуть дальше, в настежь открытых дверях лавки, стоит и мелко-мелко крестит рыжую бороду, будто блох ловит, Миконор Кавырля. Рядом лежит его черная псина: шерсть гладкая, блестящая, брюхо раздуто, будто вот-вот лопнет…

С пением толпа вышла в поле и направилась к березовой рощице, где с утра уже горит костер, в большом котле варится кулеш. Мясо давно уже упрело, и от костра волнами плывет по роще вкусный запах. На белых холстинах грудами лежат пироги, овсяные блины, ватрушки и другая снедь. Тут же брага, пиво, бутылки с самогонкой. Чуть дальше стоят лукошки, доверху наполненные зерном: рожь, ячмень, гречиха, овес…

А люди поют и поют, вымаливая у бога дождя. Только слышит ли бог? Ну, об этом знает, наверное, поп..

И вот уже съедено все принесенное, выпита самогонка и брага. Вылиты на землю остатки пива и кваса — обратно ничего нельзя нести! И Онтон Микале уже шепчет своему сыну:

— Япык, собери зерно в мешок и отправь его в амбар отца Дмитрия.

К вечеру, забрав пустую посуду, возвращаются люди домой. Онтон Микале — последний. Дойдя до деревни, он, как всегда в праздники, затянул свою нескончаемую песню:

Слаще сладкого брага у меня,

Горче горького самогонка у меня…

а дальше уже без слов:

Оло-ала, ала-ле-е…

Покачиваясь, переваливаясь с боку на бок, дошел он до подворья кума, постоял и завернул во двор. Ни с того ни с сего началась в доме гулянка.

Из открытых окон несется на улицу пьяный голос Микале:

Дом у меня — как картинка,

Не стыдно захаживать…

— Э-эх! — кричит Микале. — А что, кум, хорошо живем?! — он встает с лавки, покачиваясь, подходит к Кавырле и обнимает его за плечи.

— Бог не выдаст — свинья не съест. Жили до сих пор..

— Живе-ем, уме-ем… Мы… — пьяно мычит Микале.

— Контрибуции избежали и от пр-продраз-зверсткп избавились. Даже если два года подряд неурожай будет — и то переживем… На-ка лучше, выпей.

— Кум, ты еще не трогал спрятанного? — понижая голос, но все же не владея им, с пьяной громогласностью спросил Микале, прищурившись.

— Тс-с! — зашипел в бороду Кавырля. — Тише ты…

— A-а, понимаю, понимаю, — запрокинув голову и упершись затылком в стену, забормотал тот. Но, пьяный, он не умел молчать и потому спросил о другом — Я хочу задать тебе один вопрос, важный вопрос. А?

— Ну, что тебе?

— Сам знаешь… Япык мой больше никуда не должен уходить… Может, отдашь за него дочь?

Кавырля не ожидал подобного разговора и ничего не ответил.

— Да я знаю, что она мне крестная дочь… — продолжал Микале.

— Вот-вот. В том-то и дело. Батюшка не будет их венчать, грех ведь…

— Да какой грех?! Мы ж. не одной крови.

— Так-то оно так, — протянул Кавырля. — Так ведь одна она у меня помощница-то…

Открылась дверь, и разговор их оборвался на полуслове. В..дверях стоял, держа под мышкой свернутый мешок, старый дед Верок. Увидев на столе бутылки, закуску, он смущенно затоптался у порога, стянул с головы помятую, затасканную шляпчонку и, не зная что делать, сказал:

— Приятного аппетита, будьте здоровы! — и попятился назад, собираясь уходить.

— Постой! Проходи к столу, будь гостем, — прогудел в свою пышную бороду Кавырля. Он понял, зачем пожаловал старик.

Но Верок все топтался на месте, не осмеливаясь пройти. Тогда Кавырля встал, налил в большую граненую рюмку водки и поднес старику.

— Не откажись, глотни за компанию…

Верок смущенно принял из его рук водку, крякнул зачем-то и неловко, поперхнувшись, выпил.

— У-ух! — выдохнул он и вытер заслезившиеся глаза. — Крепка казенка-то, оказывается.

— Да мы и сами крепкие, — гоготнул Кавырля. — Говорят, ты тоже скоро только такую пить будешь: сын-то твой, Шапи, торговать собирается…

От этих слов Верок еще больше засмущался.

— Да-а, — подал голос Микале. — Хозяином будешь. Тогда уж нас-то, верно, и на порог не пустишь…

Редкая бороденка старика затряслась от смущения и обиды. Он хотел попросить в долг муки у лавочника. А теперь как попросишь, к кому пойдешь?..

Маловато земли у жителей деревни, и у окрестных мужиков не больше. К тому же бедна земля — сплошь супесь и суглинок. Хлеба до урожая вечно не хватает. Всего три-четыре богача в деревне. У них и скота побольше, а значит, и навозу на полях и зерна в закромах. Засевают они еще и земли некоторых бедняков, кому поля засевать нечем. И таким, как Верок, только и остается бога молить в надежде на милость. Да вот еще кооператив собираются открыть, может, от него помощь будет?..

Но вот, наконец, и пришло долгожданное: завезены товары, открыты двери новой кооперативной лавки. Заслышав про это, потянулись в Лапкесолу люди со всей округи: интересно посмотреть, что это такое — кооператив.

Целый день толкутся здесь люди: заходят, выходят, снова заходят, чтобы посмотреть, как Шапи отвешивает товар, сколько берет; послушать, что говорит; посмотреть и пощупать товары. Можно и на лавочке у входа посидеть, потолковать с соседями.

— Смотри-ка, за тот же товар Кавырля вдвое дороже дерет.

— Да и товаров здесь больше.

— Нет, мужики, надо в пай вступать.

— Шапи говорил, что пайщикам, у кого денег нет, товары в кредит дают, это в долг, значит.

— Теперь попляшет Кавырля. Смотри, к нему никто не идет…

И верно, Миконор Кавырля тоже открыл свою лавку. Стоит у входа, скрестив на животе руки, поглядывает искоса на новый магазин. И всякий раз в глаза ему бросается вывеска, на которой крупно написано «Кооператив «Заря». Редко кто подходит к нему, и Кавырля со злобой думает: «Неужели эти оборванцы осилят меня?»

8

Горько и больно было смотреть на озимые поля. Чахлые, редкие, островками среди голых проплешин стояли хлеба, опаленные засухой. Их собирали и сразу же, не завозя на гумно, складывали на сеновале — скот кормить, поскольку колос так и не вызрел. Яровые тоже не взошли, и поля под ними походили на распластанные шкуры черных овец. Не помогло даже моленье — дождя не было. И только много спустя, уже под осень, разразилась гроза, а вслед за ней будто прорвало небо — каждый день лил мелкий и нудный дождь. Тогда и взошли яровые, стали подниматься, но вдруг похолодало, и пришлось скосить их на корм скоту.

Мужики остались без семян, не смогли засеять и озимые под новый урожай. Лишь богачи отсеялись да те, кто, договорившись с ними, отдавал им под засев половину своего поля. Горе согнуло плечи людей: как пережить зиму? Уже сейчас нет хлеба. Нечем кормить и скотину. Вся надежда на картошку, а ее мало, совсем мало.

Коль желудок есть потребует — горло не завяжешь. И потянулись люди с мешками и корзинами в дубраву.

Такая примета ходит в народе: в неурожайный год желудей много. Наверное, так и есть. Нынче их действительно много. Идут люди в дубраву, сшибают шестами желуди, заготавливая их впрок. Но и тут не все ладно: набежит вдруг Япык и ну кричать: что, мол, это вы лес изводите, ветки ломаете…

— Если б мог, то и за желуди деньги брал бы, — говорят люди горестно.

Только к вечеру возвращаются они домой, озябшие, промокшие под промозглым осенним дождем. Лишь одно утешает — не с пустыми руками. Женщины топят печи, рассыпают мокрые, блестящие, глянцевитые эти ядреные плодики на полу, на полатях и на печи, сушат их, поджаривают на загнетке, потом ссыпают в лари. Что поделаешь: кому пироги да пышки, а кому желуди да шишки.

Со всеми вместе ходят в дубраву и Миклай с женой. Еще недавно, кажется, отвозил он в Казань яйца, масло, шерсть, кудель, вырученные от торговли, и возвращался с новыми товарами. А сейчас торговля пошла на спад, кооператив «Заря» временно закрылся. Закрыл свою лавку и Кавырля. С горем пополам, ожидая худшего, прожили люди осень.

Сразу после того, как выпал снег, ударили морозы. Да такие, что деревья в лесу трещат. Все сидят по домам. Мужики вручную мелют желуди. А женщины из этой желто-коричневой муки пекут лепешки. По вечерам нигде ни огонька, будто вымерла деревня. Но люди все-таки заходят друг к другу, сидят, беседуют, вздыхают в темноте.

Кргори Миклай зашел к старому Верку поздно вечером. Но жена его только еще топила печку, и в избе холодно. Младшенькие, сын и дочка, жмутся к огню, мешая матери, она щедро отвешивает им подзатыльники направо и налево, но они не обращают на это внимания, знают, что все равно мать даст им что-нибудь поесть. Верок сидит на лавке, попыхивая трубкой, и, кажется, ничего не замечает.

— Да-а, — тянет он, — видно; мерина продать придется, а то хоть голову в петлю суй… — и трубка его начинает сердито попыхивать и постреливать искорками.

— Подожди немного, — отвечает Миклай. — Думаю, власти помогут.

— Незнай, незнап, — упрямо трясет бородкой Верок.

В это время девочка у печки жалобно вскрикнула и тоненько заплакала. Мать сунула им в руки по хрустящей недоваренной картофелине, и брат, запихнув свою, горячую, в рот, вырвал другую у сестренки. Верок вдруг сорвался с места, схватил ремень и зло стеганул обоих. Дети не заплакали, а только, испуганно глядя расширенными глазами, мигом влезли на печь и затихли там. Что поделаешь, горе кругом и взрослые злы в такое время. А еще горше становится, когда видишь, что Кавырля, Микале, Ош Онисим да Мирон Элексан живут-не тужат. Все у них есть: и хлеб, и скотина. Да еще на базар ездят Кавырля с Микале, меняют муку из желудей на разные товары, а потом перепродают все заволжским чувашам.

— Вот что, — подумав, поднял голову Кргори Миклай. — Предстоит в ближайшие дни нам одна работенка. Должен прибыть отряд из города, будем забирать у богатеев излишки хлеба.

— Да кто же даст-то? — удивился Верок.

— Дадут! А если не захотят — силой возьмем, ;— уверенно сказал Миклай. — Нам, — беднякам, надо быть готовыми к этому. Мы будем решать: у кого брать и сколько брать…

Не с одним Верком говорил об этом Миклай. Он заходил к самым бедным, успокаивал их, утешал, вселял надежду. Потом еще раз собрал их у себя дома, объяснял, что им предстоит делать, как и почему власть решилась на такую — меру. А по окрестным деревням поползли слухи один страшней другого: придут-де из города люди и все под метелку выгребут из амбаров, даже желудей не оставят. Лишила сна эта новость и богатеев местных, они не спят, не дремлют — готовятся.

Незадолго до прихода отряда однажды вечером забегал по деревне лувуй, стуча палкой в окна и собирая людей. Все сразу же выходили и направлялись к сторожке — дел-то сейчас никаких. Кргори Миклай заболел недавно, он только что попарился в бане, выгоняя простуду, и сейчас прилег отдыхать на жесткую свою кровать. Он не пошел на сход, боясь еще более простудиться, а послал туда Настий.

— Сходи, послушай, что говорить будут, — сказал он, а сам лег спать. Он знал, что это не отряд пришел. В таком случае обратились бы к нему за советом и помощью.

В сторожке полно народу, но почему-то не слышно громких голосов, шуток, как это обычно бывает. Лишь кое-где осторожные перешептывания, тихие невнятные разговоры, в которых чаще всего слышится слово хлеб.

Когда все собрались, в центр, к столу, расталкивая людей, пробрался маленький, плотный, черноусый зять Микале — Мирон Элексан. Он крякнул, приосанившись и как бы говоря всем своим видом, что только он сможет начать такой разговор, осмотрел масляными глазками собравшихся и начал задушевно:

— Друзья! Сегодня ко мне с заволжской стороны приезжал друг — чувашин… — Элексан примолк на несколько мгновений, еще раз внимательно окинул всех взглядом и продолжал: — Так вот, он сказал, что у них народ встал против коммунистов… Да вы сами посмотрите: бог дождя не дал, хлеб не уродился. Вы понимаете, отчего нам приходится голодать? Из-за кого? — и он испытующе глянул из-под нахмуренных бровей на собравшихся. — Вы догадываетесь?.. Да, из-за коммунистов. И не то еще будет! Вот что мне рассказал чувашин: к ним откуда-то приехал обоз и коммунисты принялись шарить у всех по амбарам. Все зерно забрали, скот выводить начали. Вот народ и поднялся. И к нам скоро в волость приедет такой обоз, и у нас все заберут. Потому и говорю: давайте всем миром встанем, не отдадим наш хлеб, нашу скотину. Насмерть встанем!

Элексан вновь вопросительно оглядел людей, как бы желая узнать, какое впечатление произвели его слова. Но в сторожке было тихо, никто не сказал ни слова. И тогда он, уже глухо и подавленно, добавил:

— Я вам передаю чужие слова. А вы уж сами решайте, как поступить.

— Незнай, незнай, — тряхнул головой Верок. — Мне кажется, что все будет совсем не так…

И вдруг, разорвав тишину, раздался громкий, уверенный голос:

— Мой зять правду говорит — надо бороться!

Голос этот, как порыв ветра перед грозой в затихшем лесу, пронесся по сторожке и будто разбудил, всколыхнул людей. Все разом повернули головы к Микале — что он еще скажет. Но тот замолчал.

— Да я за всю жизнь ни разу никого пальцем не тронул, — тоненько выкрикнул Верок.

— Кто не встанет против коммунистов, того самого будем считать коммунистом, — с угрозой произнес вдруг Ош Онисим, и рябое лицо его потемнело, налилось кровью. Не к добру это было — все знали его злой и вздорный характер.

— Так и надо!

— Вставать! Чего бояться!

— Правильно! А то не только без хлеба — вообще без всего останемся! Попомните мое слово.

Словно ураган пронесся по сторожке. Все сразу заволновались, закричали, заспорили: кто говорит, что — не разберешь…

— Друзья, соседи! — кричал Элексан, вновь поднявшись. — Успокойтесь.

Люди не скоро угомонились. Но вот, словно схлынуло весеннее половодье, все улеглось, затихло.

— Соседи! — бойко, уверенно выкрикнул Элексан. — Что долго говорить, лучше запишем: кто вместе с нами встанет, а кто не желает. Чтоб знать…

— Верно, верно, так и сделаем!

Вскоре к столу по одному потянулись люди и на листке бумаги, заготовленном Элексаном, стали выводить свои подписи, неграмотные ставили крестики подле своего имени. Когда процедура эта закончилась, Элексан сложил бумагу, сунул ее в карман и уже тоном приказа, уверенно и властно сказал:

— Сейчас же расставим на перекрестках дорог свои дозоры — будем проверять всех посторонних. Нужно еще отправить людей в Кужмару и Мушмару, и за Волгу тоже, чтобы оповестить весь народ…

В эту ночь не спали и жители окрестных деревень— темные силы делали свое страшное дело.

9

Кргори Миклай не поверил жене: как же так? почему? Он выскочил на улицу и прислушался. Свету нигде не было, но отчего-то вдруг так тревожно стало на душе, когда услышал он поодаль, у сторожки, какие-то выкрики, гул, топот бегущих людей. Он еще постоял, вслушиваясь, и понял: нужно что-то делать, одному остановить этих взбудораженных людей не удастся. Он заскочил в сарай, приготовил широкие охотничьи лыжи и вернулся в дом.

— Тебя, женщину, не тронут, — обнял он Настий. — А мне пора уходить — надо сообщить обо всем кому следует…

Жена заплакала и, хотя по бабьей своей привычке цеплялась за него, не отпуская, — не сказала ни слова против его решения. Она понимала, что, действительно, Миклаю следует уходить, и как можно быстрее.

Оставшись одна, Настий походила по избе, заглядывая в оконце и вслушиваясь тревожно, но так ничего и не услышав, улеглась спать. Она ворочалась с боку на бок, но сон не шел, в голову лезли разные страшные мысли, и, когда она думала о Миклае, сердце начинало бешено стучать. Она заснула только под утро, но вскоре проснулась от какого-то шума и замерла вдруг, заледенела в кровати, будто облили ее водой из проруби. Заслышав громкие голоса, вскочила, кинулась к печке за лучиной, сунула ее в горшок с углями, раздувая их. Пахнуло по ногам холодом, и в дверь ввалились мужики. Вспыхнувшая лучина осветила их мрачные решительные лица, заиграли отсветы на пешнях, топорах, зубьях вил…

— Где Коммунист? Куда спрятался? — грозно рыкнул Ош Онисим и топнул ногой.

— В город, го… — сказала Настий; горло вдруг перехватило спазмой и она громко, надрывно зарыдала.

А мужики уже лезут за печь, шарят на полатях, заглядывают под кровать. Нигде не найдя Миклая, слазили даже в подполье.

— Если самого нет, так жену его прикончить! — зло сказал кто-то.

— Ее-то за что? — прогудел другой голос. — Она же не виновата….

Мужики потоптались еще, матерясь, натыкаясь в потемках на кухонную утварь и срывая на ней зло, потом один за другим покинули избу.

Когда все вновь собрались на улице, Мирон Элексан, не давая остыть злобе, крикнул:

— Айда в Тойкансолу, комиссара возьмем!

— Да его уж свои поди поймали.

— Поймали не поймали — айда!

Тойкансола всего в километре, только пригорок перевалить. С бугра хорошо видно, что в деревне тоже неспокойно, бегают люди, кое-где светятся окна. На разъезде несколько мужиков с вилами — сторожевой пост. И от поста навстречу лапкесолинцам движутся люди с топорами, вилами, кистенями. Их не так много.

— Комиссар скрылся, — сообщили они, сойдясь. — Его кто-то предупредил, не успели…

Волостного военного комиссара предупредил Миклай. И как далеко они теперь — об этом только лыжня знает…

— Айда в Курыкымбал! — решили разгоряченные люди. И всей гурьбой двинули туда. Некоторые же, немного приотстав, тихонько поворачивали и, уже не оглядываясь и не останавливаясь, спешно направлялись по домам.

Курыкымбал — село немалое, к тому же стоит на столбовой дороге — не минуешь. Потому и стекаются сюда мужики со всей округи. Светает. Чуть розовеет за лесом небо, но здесь еще полутьма. И в этой полутьме у Исаевского кирпичного завода гул голосов, какое-то шевеление: видны заиндевелые спины лошадей, сани с охапками сена и соломы, группки людей, что приплясывают и похлопывают рукавицами, — жжет утренний жгучий морозец, аж дышать нечем. И люди потихоньку расходятся по домам — погреться, кипяточку попить.

Вдруг на дороге показался человек, он подбежал к группе отдельно стоящих и о чем-то зло спорящих людей и, запыхавшись, с придыханием сказал:

— Там… на дороге… двое чужих. Сюда идут…

— Эй, приготовьтесь! — сразу же послышалась команда.

— Идут, идут… — зашептались люди, задвигались, потянулись к оружию.

Но на дороге к селу уже стали видны две одинокие, согнувшиеся фигурки, такие мирные и будничные, что и не верилось, будто это могут быть враги. Солнце выкатило над кромкой леса багровую и круглую свою вершинку, словно тающую в морозной дымке; дорога, стволы огромных берез по ее сторонам порозовели, и снег под пологими солнечными лучами окровянился, засверкал алыми ручейками по сугробам и увалам, и еще гуще, кажется, засинел в ложбинках, в тени…

Эти двое были одеты в старые городские пальто, на головах поверх шапок башлыки, замотанные назад, на ногах — старые подшитые валенки с заплатами. Чужаки, видимо, и не догадывались об опасности. Увидев толпу, они повернули и зашагали к ней.

Несколько человек выступили им навстречу, встали на пути.

— Куда подёшь?.. — грозно спросили по-русски.

— Давай токумент!

— Пачпорт, пачпорт кажи!..

Один из незнакомцев развязал башлык, осмотрел людей и громко сказал:

— Уважаемые крестьяне! Мы пришли к вам по доброму делу. Мы от рабочих…

— Какое дело? — закричал вдруг, протискиваясь сквозь толпу, Исай, хозяин кирпичного завода. Он был без шапки, в распахнутом полушубке, видно, только что выскочил из дома. — Коммунисты это! Грабить нас пришли!

— Не слушайте их, бейте! — послышался сзади, еще один выкрик.

— Бей коммунистов! — высоким визгливым голосом истошно закричал кто-то. И голос этот был полон такой нечеловеческой злобы, был так остер и резок, что будто ударил людей. Все сорвались с места, засуетились, закричали, и людской водоворот сомкнулся над двумя путниками…

Когда все расступились, на снегу лежали два растерзанных, измятых человека — будто две кучи окровавленных тряпок.

— Эмен, что ж ты не бьешь? — прошипел в ухо, ударив по плечу односельчанина, Ош Онисим. — Я видел — ты ни разу не стукнул. Хочешь, сейчас всем скажу, что ты тоже за коммунистов? Нет? Так бей!

Эмен, испуганный, затравленный, озираясь, вышел в круг, подошел к избитым, пнул одного, другого… Они не шевелились, и нога не почувствовала живого отзыва человеческого тела, будто пинал он мешки.

— Мертвые, — попятился Эмен.

— Давай их в сани — да в прорубь, — скомандовал кто-то. — Пусть померяют дно Пыжем-озера!

Еще не остывшие, тяжелые и вялые трупы бросили на дровни и погнали коней на лед. Здесь пешнями и топорами расширили прорубь, сунули мертвых пришельцев вниз головой в дымящуюся темную воду и запихнули шестом подальше под лед. И никаких следов не осталось, только среди ледяного крошева плавали в воде кусочки застывшей розоватой пены да несколько испачканных кровью ледышек…

В это время Миклай с военкомом Мироновым шли на лыжах через леса, поля, обходя деревни и людные дороги. Утром, еще до рассвета, добрались они до первой деревеньки — Памашъял. Но и здесь, в лесной глуши, слышны были тревожные голоса, мелькали какие-то тени. Стало ясно: волнения расплеснулись по всей округе, заходить в деревни нельзя! Куда же теперь? Без еды, без огня, без оружия…

Ближе к полудню, уже в Нурдинском лесу, уставшие, в поту, привалясь к дереву, стали держать совет.

— На лыжах далеко не уйдем, замерзнем в лесу.

— Да, до города вряд ли добраться, — подтвердил Миклай.

— Нужно пробираться в Озерки. Там есть телефон.

— Если только и там не поднялись…

— Ничего, начальник почты свой человек, — уверенно сказал Миронов. — Пробьемся.

Да, действительно, волисполком, конечно же, разгромлен, и связаться с городом или с Казанью можно только через Озерки. А туда еще тридцать километров пути…

Три дня шумит не смолкая, как злой ветер, мужицкая вольница. Три дня гуляют по селам злоба и смерть. Уже убиты восемь ни в чем не повинных людей. В Кужмаре убитых сбросили в яму за кладбищем, привалили смерзшимися комками земли, снегом, а двоих оставили посреди улицы — вот так надо поступать с коммунистами! Эти двое были — предволисполкома Антонов и еще какой-то неизвестный русский, только-только приехавший из Звенигова. Их схватили сонных, прямо с постели, разутых и раздетых выволокли на улицу. И сейчас их трупы — черные, обожженные морозом — вмерзли в истоптанный снег у крыльца волисполкома… Около топчутся люди, ругаются, кричат, машут руками… и отводят глаза, когда нечаянно глянут вдруг на мертвых.

Неожиданно все затихли. К волисполкому, спотыкаясь, наступая на полы длинных тулупов, бежали, размахивая руками и что-то крича, два сторожа, что стояли на разъезде за околицей.

— Едут! Солдаты едут!

— Со стороны Мушмары… За ними обоз!..

Все застыли. А потом вдруг спохватились, забегали. Местные кинулись по домам. Жители других деревень спешно отвязывали лошадей, крича на них и нахлестывая вожжами, запрыгивали на ходу в сани и разворачивались широкой дугой, чтобы с ходу выехать на другой конец деревни. Но было уже поздно. Краснозвездные всадники уже мчались мимо них, обходя и заворачивая подводы, закручивая это всеобщее движение в спираль перед крыльцом волисполкома.

Тут же подлетели санки. Из них выскочили военком и Миклай, потемневшие, измученные, с шелушащейся, обожженной на щеках морозом кожей, но возбужденные, с лихорадочно блестевшими глазами. Это они позвонили из Озерков в Казань, дождались отряда и привели его сюда. Увидев убитых, остановились, сняли шапки. В одном из них узнали Антонова.

— За власть Советов… — тихо сказал Миклай, и кулаки его сжались: много друзей пришлось ему похоронить, и вот еще…

Солдаты загнали задержанных во двор волисполкома. Расставили за деревней посты: теперь никто не войдет в деревню и не выйдет из нее без пропуска. Начал работать осиротевший волисполком. Да только работа его теперь не такая, как прежде… Кргори Миклай и военком Миронов поочередно, одного за другим, впускают задержанных. Командир отряда ведет допрос. После допроса кого-то отпускают, кого-то запирают в кутузку здесь же, при волисполкоме. Арестованные смотрят растерянно, иногда умоляют Миклая с Капитоном:

— Вы же свои люди, деревенские — пожалейте…

Но те только жестко смотрят им в глаза и сжимают зубы — кровь за кровь!

Когда всех задержанных у волисполкома проверили, солдаты пошли по деревням, разыскивая и приводя зачинщиков. В Лапкесоле солдат водила по домам жена Миклая, указывала подстрекателей. За эти три дня ей много пришлось пережить, много передумать, и делала она это по своей воле и в убежденности, что так и нужно поступать с теми, кто не дает людям жить в мире и покое. Однако Онтон Микале, Мирон Элексан и Ош Онисим сумели-таки улизнуть. Доказали, что сами они никого не тронули, а в Кужмаре вообще не были — еще до этого уехали в гости к родным и оставались там до самых последних дней.

Неделю шло следствие. Всех причастных к убийствам выявили, узнали, кто, когда, чем и как ударил, почему это сделал. Их же заставили собрать тела всех убитых.

— Товарищ военком, — приказал комиссар казанского отряда. — Возьмешь тела Антонова и рабочего коммуниста и поедешь в Звенигово. Похороните там со всеми почестями. Мы здесь похороним остальных.

В тот день потеплело, солнце засияло совсем по-весеннему ярко и молодо. Высокое небо дышало такой пронзительной свежестью, так блистал разноцветными искрами наст, что некуда было спрятать глаза, и они слезились радужным сиянием на ресницах, изнемогая от обилия света. И только внизу, на желтом отвале земли, на темном четырехугольнике могилы, отдыхал взор. Рядком лежали свежие сосновые гробы, остро пахнущие смолой и стружкой. Стояли понурив головы люди, дальше — строй солдат с кавалерийскими карабинами, отсверкивающими металлом.

Вперед вышел комиссар, снял шапку с красной звездой, кашлянул и тяжело, раздельно, слово за словом, начал говорить:

— Товарищи! За новую, за свободную жизнь сложили свои головы в борьбе с врагами наши друзья. Большевики всегда шли впереди — не щадили себя, не отступали ни перед внешним, ни перед внутренним врагом. Советская власть, завоеванная кровью, очищает страну от пакости. И скоро наша жизнь будет такой же светлой, как сегодняшний солнечный день…

Треснул, будто порвали над головой холстину, залп из карабинов, откатился в сторону леска его отзвук.

Зашуршала мерзлая земля, застучали о доски комья, и вскоре вырос над братской могилой холмик с деревянной пирамидкой, увенчанный поверху крашенной суриком звездой.

10

Тихо в деревнях. Уже звенит капель, ощутимо припекает солнце в тихих безветренных закутках, и растут под скатами крыш сверкающие сосульки. Под окнами у завалинки, на тропке у ворот скапливается талая вода, обнажается мусор во дворе, и куры, кося глазом, что-то выискивают в нем. В полдень яро митингуют воробьи, рассевшись на кольях ограды. И петухи, взлетев на кучи парующего навоза, самозабвенно поют, полощут горло весенней свежестью.

Но приближение весны не радует людей. Даже у зажиточных крестьян оскудели запасы. Бедняки же забивают последний скот. Некоторые уже продали лошадей за четыре-пять пудов хлеба. Из Казани, с заволжской стороны приезжают торговцы и за бесценок скупают все, что им приглянется. Ходят по дорогам нищие в изодранных лаптях, с котомками, просят Христа ради что-нибудь поесть. Бывает, за день пройдет их под окном человек десять-пятнадцать. И редко кто из них сумеет вымолить хотя бы кусочек горького от желудей хлеба…

После декабрьских событий председателем волисполкома назначили, как говорили, какого-то рабочего, прибывшего из Казани. Свою деятельность на этом посту он начал с того, что лично объехал все ближайшие деревни. И жители Лапкесолы узнали вдруг в нем своего земляка, давно пропавшего и не подававшего о себе вестей Йывана Воробьева. Да и кому он здесь мог сообщить о себе — даже место родительского дома давно уж заросло бурьяном.

Давненько покинул он деревню. В 1905–1906 годах восемнадцатилетним парнем, работая на Звениговском пароходоремонтном заводе «Дружина», вместе с рабочими участвовал он в стачках и в забастовке против порядков, установленных хозяином на заводе. Его арестовали, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. И вот он снова в родной стороне…

Выезжая в деревни и видя голодающих крестьян, он делал все, чтобы облегчить их участь. Под его руководством создавались котлопункты, где кормили детей самых бедных крестьян. В Лапкесоле руководить этим делом волисполком поручил Кргори Миклаю. Миклай запрягал лошадь, брал людей и ехал за Волгу за мукой, пшеном и сушеной воблой. Полученных продуктов не хватало для всех голодающих, кроме того, с каждым днем отпускали продуктов все меньше и меньше. И вот из волисполкома пришла бумага, в которой было сказано, что всех сирот, оставшихся без родителей, следует отправить в Казань — в детский дом.

И эту заботу Миклай взвалил на себя. Сирот в Лапкесоле и окрестных деревнях он собрал быстро — все были рады избавиться от дополнительных голодных ртов — и тот же час отправился в путь.

Дорога уже подтаяла, стала рыхлой, и двигались медленно. Детишки, оборванные, худые, с землистыми лицами, мерзли на знобящем весеннем ветру, не спасала и солома, накиданная в сани. Они по очереди спрыгивали с повозки и, скользя на льду мокрыми изношенными лапоточками, падая и поднимаясь, бежали за санями. И, согревшись немного, снова зарывались в солому.

Только уехал Миклай, как жена Эмена, оставшаяся без мужа после кулацкого бунта, проговорилась, что ей удалось отправить с Миклаем в детдом одного из своих детей: «Хоть один избавится от голодной смерти!» И потянулись к Настий женщины, чтобы узнать, как и что, куда везти, кому сдавать детей… Поехали следом на лошадях, пошли пешком: «Дойдем как-нибудь с милостынькой Христа ради…» Жалко отправлять своих ребятишек неведомо куда, а еще жальче глядеть, как тают они день ото дня. Поневоле поведешь…

К тому же неведомо откуда свалился на деревню тиф. Косит всех подряд. Сегодня одного на кладбище повезли, а завтра, глядишь, другого… Кавырля и Микале и здесь выгоду нашли: привезли с казанской стороны какую-то землю, кормят ею людей в счет их будущих заработков. Ну а кто согласен отдать им пашню под засев — тому от щедрот своих дают по полпуда муки.

Заболел, возвращаясь из Казани, и Кргори Миклай. Три дня лежал пластом в жару и бреду. Настий в отчаянии побежала за отцом Дмитрием, но поп не пошел, только сказал злорадно:

— Подыхать стал, так и бог ему понадобился?! Коммунисту бог не поможет, все равно его черти утащат….

И все-таки Миклай выкарабкался из лап смерти. Худой, ослабевший, с заострившимся лицом лежал он в постели.

— Миклай-то как, поправляется? — спрашивали у Настий соседи.

— Да получше ему уже, вот только слаб очень, — вздыхала Настий, но в глазах ее так и сияла радость.

А в деревне слышны злорадные смешки:

— Отец Дмитрий не помог, так черти Коммунисту помогают, что ли…

Во время эпидемии люди остерегались ходить друг к другу, но Шапи, услышав счастливую весть, поспешил к Миклаю.

— Как здоровье? Как чувствуешь себя? — начал он еще с порога.

Миклай поднял голову с подушки, слабым голосом пригласил Шапи войти в комнату. Нерадостен был их разговор. Но Миклай настоял, чтобы Шапи сходил в волисполком, рассказал все.

— Так и скажи: скоро весна, а сеять нечего… Своя власть — поможет чем-нибудь, хоть советом, но поможет!

— Да кто со мной разговаривать-то там будет? Кому я там нужен… Никого не знаю, и меня никто не знает…

— Ничего, дело познакомит.

На следующий же день отправился Шапи в путь. Дорога обтаяла, почернела. Она выступала над осевшими снегами будто черный пояс на белом кафтане. Впереди, крича во весь голос, поднимались в небо грачи и галки, облетали путника стороной, широким полукругом, и снова садились. Чернела на бугре мельница. В последнее время она пуста. Лишь изредка заедет туда кто-нибудь из мужиков побогаче, у которых еще сохранилось зерно. И заскрипят, завизжат тогда жернова — аж сердце заноет.

Хозяин на мельнице другой — и цена другая.

— Что это, уважаемый, цена вздорожала? — спрашивают Кавырлю.

На что он сердито отвечает:

— Раньше один хозяин был, а сейчас их два. Обоим плата нужна…

В волисполкоме Шапи сказали, чтоб он принес список бедняков, нуждающихся в семенном зерне, составленный комбедом. В тот же вечер в доме Кргори Миклая собрались люди. Пришли даже те, чья нога раньше сюда и не ступала. Привели учителя, чуть ли не силой привели, усадили за стол — пиши!

Миклай, облокотившись на подушку, поднялся, сел поудобнее и сказал:

— Пиши аккуратно, обдуманно…

— Как ни пиши — все пойдет, — ворчал Павел Дмитриевич. — А вот кто распишется?..

— Пиши, пиши, — закричал Верок. — Есть у нас такой человек — Миклай свою подпись поставит!

— Мне что, напишу. Только вряд ли толк будет…

«Да, — подумала Настий, слушая этот разговор. — Так все на бумаге и останется…»

Когда Миклай, подписав под бумагой «Комбед Миклай Головин», откинулся на подушку, один старичок, задумчиво пощипывая свою седую бородку, печально сказал:

— А ну как дадут семена — а я уж и участок свой продал…

— Ничего, — утешил его Миклай. — Лишь бы дали. Землей-то уж как-нибудь всех обеспечим.

Утром Шапи выехал на трех подводах в Кужмару. За ночь снежная вода уже проточила местами дорогу. Подмерзший ледок трещит и ломается под полозом, хрустит под копытом. Кажется, и лошади бегут веселее, и голосистые скворцы так свистят, словно ржут маленькие жеребята в небе…

Семена выдали, и Шапи, не дожидаясь, когда подмерзнет дорога, погнал лошадей обратно. В деревню вернулся к вечеру. Привез овес, гречиху, полбу. Замок, висевший на двери кооператива, отомкнули, и народ, увидя открытую дверь лавки, веря и не веря этому, заспешил сюда.

— Что привезли?

— Кому будут давать, по сколько? — спрашивают все друг у друга, и в глазах светится надежда.

После этого зачастили люди к Кргори Миклаю.

— Миклай, помоги семенами, век не забуду твою доброту…

— Пожалей, у меня трое мальцов… Если не засеем — помрут!

— Вот соберем народ, обговорим все, тогда и поделим по справедливости, — отвечает Миклай.

Он уже встает с постели, но на улицу выходить опасается. Подойдет к окну и смотрит, смотрит. А там с каждым днем все более открываются обогретые солнцем и умытые талой водой поля, они сверкают на солнце и дышат теплом. Идалмасов холм уже освободился от снега совсем, на вершине его, на подсохшей уже земле, играют ребятишки. Они, как и всё вокруг, ожили, повеселели и смотрят сейчас на мир с надеждой и интересом.

Глядя на них, Миклай вспоминает отправленных в детдом сирот. Из Казани нет никаких вестей: что там, как живут — не известно.

Верок, остановившись у холма, подумал: «И мой вот так бы сейчас бегал…» — и накатились слезы на его глаза. Младшенький не пережил минувшей зимы.

Настий, идя за водой, долго наблюдала за играющими детьми, улыбалась, вспоминая прошлое: и свое далекое детство, и девичество, когда все вечера проводила здесь, на холме. Улыбалась она и другому, ощущая, как зреет в ней новая жизнь. Она об этом еще никому не говорила, даже Миклаю. Ничего, придет время — сам увидит.

Вот и окончилась эта тяжелая, беспощадная ко многим зима. Вновь открылась дверь кооперативного магазина. Как и прежде, стоит у весов Шапи, он отвешивает людям семенное зерно. Видны на прилавках и остатки прошлогодних товаров. Даже вывеска, омытая первым весенним дождем, кажется подновленной, ярко сверкает на солнце.

Прошла зима…

11

Прошумели первые весенние дожди. Зазеленели, покрылись молодой травкой луга. Взошли яровые. У тех, кто отсеялся раньше, они уже зеленеют нежным ковром, у припозднившихся — только ростки проклюнулись. У иных вообще не засеяно. И поля от этого кажутся пестрым лоскутным одеялом. Но все равно хлеба радуют, вселяют надежду.

Вот уже и скот на луга вывели, и не слышны по дворам жалобные тягучие голоса животных. Волга поднялась, затопила пойменные луга, дошла до самых деревень. Весь день плавают по высокой воде лодки, а ночью костры горят, бросая отсветы до самых звезд. У боды все, даже те, кто не рыбачил никогда. И пахнет в деревне свежей рыбой, илом, травой и речной водой.

Рыба — доброе подспорье весной, когда даже нитка сушеных грибов считается деликатесом. Рыбы всем хватает, остается и для продажи. А скоро появятся молодая крапива, щавель, борщевник, снить, проклюнутся из земли первые грибы вязовики… Так что с пустым желудком никто не останется — лето всех накормит.

Учитель Павел Дмитриевич вернулся домой мокрым с головы до ног. Ходил он ловить рыбу наметом и вот возвращается… Одежда липнет к телу, из голенищ длинных охотничьих сапог при каждом шаге плещет грязная вода, урчит, хлюпает.

— О господи, где это ты так вымок? — встречает его жена.

— Рыбу-то в воде ловят, — бурчит учитель.

Это ничего, что промок, — главное, жив остался, чудом от смерти спасся. Испуг еще не совсем прошел, и Павел Дмитриевич с содроганием вспоминает случившееся. Плотик, на котором он стоял, от неосторожного движения вдруг развалился, и незадачливый рыбак с головой ухнул в воду. Течением подхватило его и понесло на стремнину. На счастье, рядом оказались рыбаки с лодкой, они и выловили учителя.

Павел Дмитриевич сбросил в угол старую одежду, надел белую холщовую рубаху, такие же штаны, босиком прошел к столу и сел на лавку, вытянув ноги. На столе тоненько напевал самовар, лежали свежие лепешки. Зима эта прошла для учителя как обычно, семья не голодала: паек он получал исправно, медку хватало и себе, и на продажу, а что еще человеку нужно?..

Скрипнула дверь, и на пороге появился Кргори Миклай. Учителю он показался взвинченным, злым.

— Как живешь, Митрич? — коротко спросил Миклай.

— Ничего, живем помаленьку, — ответил тот, но войти не пригласил.

Миклай, не церемонясь, прошел к столу, устроился поудобнее, всем своим видом показывая, что скоро уходить он не собирается. Он молча глядел на учителя, и тот, не выдержав взгляда, отвел глаза, спросил с деланной заинтересованностью:

— Ну, как кооперативная работа идет?

— Думаю, скоро сдвинется с места. Не заметишь, как страда подступит, будут нужны серпы, косы, лопаты… Но за товарами нужно ехать в город, сам знаешь. А с этим не всякий справится…

— Да-а.

Миклай молчал, испытующе глядя на учителя. А тот не поднимал головы, смотрел вниз на вытянутые свои ноги, на побелевшие и сморщенные от воды пальцы.

— Вот что, Митрич, пришел я к тебе за помощью, — сказал наконец Миклай. — Нам с Шапи вдвоем не справиться, а ты человек грамотный…

— Нет-нет, — сразу понял учитель. — Мне некогда, своей работы хватает. Вот с пчелами придется еще возиться…

— Да ты хоть грамоте нас подучи. Сам знаешь, на фронте этому не учили. Только расписаться и умею.

Учитель с любопытством посмотрел на Миклая, подумал и сказал:

— Есть такая поговорка: сколь ни учись — все дураком помрешь. Плюнь ты на свою кооперацию. Мужик ты деловой, и без того проживешь. В твои-то годы как грамоте ни учись — все равно в комиссары не выйдешь.

Учитель осекся, увидев, как вспыхнули вдруг яростью глаза Миклая, как заиграли желваку на скулах, сдвинулись к переносице брови. Наверное, дело приняло бы крутой оборот, если бы Павел Дмитриевич не пошел на попятный:

— Ну что, хочешь учиться — так можно и поучить. Сейчас, говорят, всех неграмотных учить будут, даже взрослых…

— Нам без учебы нельзя. Коли власть в свои руки взяли, надо жизнь строить, новую жизнь! А это без грамоты никак не сделаешь.

Возвращаясь от учителя, Кргори Миклай еще издали увидел, как к его дому подъехала кошевка, из нее вышел человек и направился в избу. «Кто это? — недоумевал Миклай. — И конь, вроде, чужой, и седок незнакомый…»

Он, и верно, был не знаком Миклаю. Бритоголовый, грузный, тяжело носил он свое тело по комнате, прогибая половицы. Взблескивал очками, поворачиваясь к Настий и что-то говоря ей тяжелым густым басом.

— Да вот он и сам пришел, — сказала Настий, показывая на мужа.

— Та-акр — грозно протянул незнакомец и одернул серый полувоенный френч. — Так это ты председатель комитета бедноты? — Даже не поздоровавшись, он уставился сквозь очки серыми немигающими глазами на Миклая.

— Да, я, — ответил Миклай. Он выдержал этот тяжелый взгляд, и незнакомец, повернувшись, прошел к столу, бросил на лавку портфель, предварительно достав из него какую-то бумагу, и плотно, по-хозяйски, уселся.

— Так почему вы не дали семена Богомолову Александру Мироновичу?

— Кому? — переспросил Миклай. Он не сразу понял произнесенное по-русски имя и фамилию Мирона Элексана.

— Богомолову… Затем Белкину, Мамутовой Марфе… — незнакомец назвал еще несколько фамилий — все сплошь зажиточных, не подчинявшихся комбеду людей. И такое зло взяло Миклая, что он не выдержал и, глядя прямо в глаза этому начальственного вида человеку, сердито воскликнул:

— А ты-то кто такой?

— Я — Попов, председатель волостного союза взаимопомощи.

Миклай стушевался малость, но ответил твердо:

— Зерно делил не я. Комитет делил, все бедняки. Ну а то, что контре семена не дали, — так это мы правильно сделали!

— «Ты учти, — не отступал Попов. — Я доверенный человек партии. Подумай, прежде чем возражать. Как бы не ошибиться!.. — он снял очки и, прищурившись, пристально посмотрел куда-то в переносицу Миклаю. — Мы еще проверим, кто ты сам-то есть…

— Ты что, пугать? — Миклай обрел вдруг спокойствие и уже тихо, раздельно произнес: — Дуй отсюда! А то я так пугану…

— Могу и уйти, — выдавил Попов. — Но… — голос его осекся, и он нажал на козырек своей белой фуражки, опуская его на глаза. Он больше ничего не сказал и даже не попрощался, когда выходил.

— Хм, — хмыкнул Миклай. — Думает, мы глупее его. — Он подошел к боковому окну, провожая взглядом отъезжавшую кошевку. Настий встала рядом, осторожно подала голос:

— Ты грубо разговариваешь с людьми.

— Не могу терпеть, когда человека зря обвиняют, — сказал Миклай и обнял Настий за плечи. И почувствовал, что злость его уходит, как пена с молока…

Ссора с Поповым не осталась без последствий. Через неделю председателя комитета бедноты вызвали в волость. Миклай, приехав в Кужмару, первым делом направился в волисполком, к Йывану Воробьеву, все рассказал ему: почему его вызвали, что и как произошло. Предволисполкома, выслушав, заключил: Попов невольно или преднамеренно делает ошибки, следует проверить его работу. Вот только заняться этим пока некому…

12

Как и ожидалось, во время цветения ржи погода стояла отменная. Старики, обходя свои полоски, уже прикидывали радостно: «С хлебом будем!»

И у кузницы много народу. Целыми днями звенит там молоток: отбивают косы, правят серпы…

— Ты где такую косу купил? — поинтересуется один.

— В кооперативе. В долг взял, — ответит другой.

— Да, уж лучше там, чем у Миконора Кавырли за двойную цену. И мне нужно бы в пай вступить.

Действительно, каждый день приходят люди к Миклаю, просятся в кооператив. И в лавке товары есть — Миклай вновь стал ездить в Казань. Жизнь налаживалась.

У Миконора Кавырли тоже целыми днями лавка открыта, да только народу там совсем мало бывает. — Выйдет Кавырля из лавки и с завистью смотрит на собравшихся у кооператива людей. Черная его собачонка сидит рядом. Но не та уже стала она, не та — и шерсть взлохмачена, и жирок сполз, а бывает, что хозяин пнет вдруг ни с того ни с сего под ребра…

С каждым днем приближается зеленая сенокосная пора. В лугах сочное разнотравье колышется под ветерком, ожидая острой косы. И сердце нетерпеливо бьется, когда глядишь на эту красоту, на это богатство.

В такую пору в былые годы шумели в деревне свадьбы. Нынче же была только одна: сын Микале Япык женился на дочери лавочника.

Луга! Есть ли еще где-нибудь более прекрасное место, чем волжские заливные луга?! Как волны бегут под ветром тяжелые, гладкие, как атлас, травы. Сверкают на солнце, слепя глаза, небольшие озерца, полные рыбы. Медленно плывут по Волге, гудят как быки, пароходы и баржи. Звенят затачиваемые косы, заглушая пение птиц. И средь зелени лугов, как стая белоснежных гусей, спешат на покос женщины в белых одеждах. Едут мужчины на тарантасах, посадив ребятишек, жен с грудными детьми. Сенокос…

Кргори Миклай с женой и с присоединившейся к ним вдовой Эмена с утра на лугу. Их покос у самой дороги, потому видно всех проезжающих и проходящих.

Увидев молодую вдову, остановил свой тарантас Япык, давно уж поглядывавший на нее. Рядом с ним сидит его молодушка, повязанная белым платочком под подбородок.

— Бог в помощь, Миклай, — сняв картуз, с усмешкой говорит Япык.

— Езжай, езжай, — отвечает Миклай, продолжая косить. — Чего тебе тут надо?

Япык, усмехаясь, перевел взгляд на вдову:

— Эй, дорогуша! Ты что, уже к другому нанялась? А ведь ты должна была у меня работать за долги…

— Какое тут нанялась… Убираться-то надо… А как мне одной?..

— Ладно, придешь и ко мне, — лениво бросил Япык и, хлестнув лошадь, поехал дальше, к озеру Апкалтын.

Миклай, стоя на краю покоса и глядя вслед далеко уже пылящему тарантасу, сказал:

— Вот ведь как, а?! И долг сполна уплати, да еще и работай на него. Не-ет, не выйдет! Не бывать бодыие такому.

Кипит на лугу работа. Кое-кто между делом ловит рыбу. Совсем взбаламутили небольшое озерцо Апкалтын. И сколько ни вычерпывают, рыбы в нем, кажется, не убывает.

Вечером там и тут засветились у шалашей костры. Женщины уходят домой, нужно загнать скотину, накормить, напоить коров. В лугах остаются только мужчины да парни с девчатами. Молодые всю ночь хороводятся на Идалмасовой горке. Поют, пляшут под гармошку. Только стихнет гармошка, как девушки подхватывают мелодию, насвистывая на листочках, зажатых меж губ. Молодое время — мед да масло…

Настий совсем тяжела стала в последнее время — подходят сроки. Потому и не пошла она в деревню. Всю ее домашнюю работу взяла на себя вдова Эмена.

Настий вышла из шалаша, пошла через луг к приземистому молодому вязу, стоящему одиноко среди покосов. Тяжело ей и беспокойно. И что ее тянет туда — об этом лишь она сама знает… Днем Настий вершила стога, кружилась наверху, укладывая, утаптывая охапки сена. Может, потому так быстро подошло это?..

Настий сняла поясок, перекинула через крепкую нижнюю ветку, завязала и, повиснув на руках, принялась тужиться, стонать сквозь зубы, кряхтеть… Никто не видит, как она мучается, а летняя ночь никому не расскажет.

Плывет над лугами нежная девичья песня:

Если б жизнь моя бежала

Будто Волга в берегах, —

Ой, да стали б мне венками

Все цветущие луга…

И кажется, легче стало Настий от этого пения…

За полночь, когда посветлело небо на востоке, голос младенца разбудил спавших в ближайших шалашах людей. Весть о рождении ребенка облетела к утру весь луг.

В поле уже пожелтела рожь. Только в низинах она еще кажется зеленой. Отсутствие хлеба торопит людей— быстрее в поле.

Многие после первого же дня жатвы, даже не сложив снопы в копны, сразу везут их на гумно и, подсушив на солнце, там же обмолачивают. Намолотив два-три пуда зерна, тут же спешат на мельницу; закинув мешки на телегу. У кого нет лошади, те несут в котомках.

Мельничный амбар полон мешков. День и ночь скрипят жернова, трясется мельница, будто собирается передвинуться на другое место.

На помол — очередь. Приехавшие из соседних деревень не расходятся, ждут очереди здесь же. Иные, чтоб пройти пораньше, умоляют Япыка — днем он в лесу, а к вечеру приходит на мельницу подменить отца. Но Япык неумолим, не всякого пропустит без очереди. «А ты пошли сюда жену — ее-то Япык живо пропустит», — смеются мужики над незадачливыми просителями. Ожидая свой черед, они разложили на берегу озера костер, варят в ведре кашу из ржи. А очередь не убывает: приходят, уходят… Приходящих больше, чем уходящих.

У мельничного притвора скандал: уперев руки в бока, кричат друг на друга две бабы, готовые вцепиться друг другу в волосы.

— Кужмарий — большая глотка! — орет одна.

— Чакмарий — голая мышка! — голосит другая.

Они оспаривают очередь. Другие же, посмеиваясь, подзуживают, подливают смолы в огонь. И, наверное, рассыпали бы бабы зерно, порвали мешки, разлохматили в клочья друг другу волосы, если бы не встрял какой-то мужчина и не остановил их.

А смоловшие зерно расположились в домике, что стоит у мельницы. Они ожидают соседей с подводами, чтоб заодно отвезти и свою муку. Пекут хлеб, угощают друг друга: «Нашего попробуйте». Об урожае толкуют:

— Из тридцати снопов два пуда вышло, — хвастает одна.

— И мы с одного воза восемь пудов взяли, — гордо отвечает ей памашъяльский мужик.

Все с аппетитом едят свежий ржаной хлеб, как, наверное, не ели бы и ситный в другое время.

Вот вошел в амбар Япык, потный, красный, с припухшими глазами. От него остро шибает горьковатым перегаром браги. Эмениха, увидев его, подошла и нерешительно тронула за рукав:

— Япык, у меня зерна-то чуть больше пуда. Пропусти, пожалуйста.

Япык мигнул ей и вышел на улицу. Там еще одна очередь. Вдова присела на котомку: придется ждать…

Возвращаясь, Япык бро. сил ей вскользь:

— Ну, где мешок-то? Айда посмотрим…

— Да вот! У меня же совсем мало, на полчаса работы.

— Пойдем, пойдем, — подтолкнул ее Япык к лестнице. Там, наверху, обхватив ее за плечи, потянул в угол, за мешки.

— Япык, Япык, не нужно… Вдруг жена узнает…

Внизу все это слышно. Там перешептываются:

— Жена молодая, а он…

— Некогда к жене-то ходить…

— Ха, чужая курица уткой кажется!..

А жернова будто нарочно еще громче шумят, трясется мельница.

В домике мельника сидят за столом у кадушки с брагой трое, громко, пьяно разговаривают:

— Как ты думаешь, кум… э-э-э… сват Кавырля, сколько еще продержится Советская власть? — спрашивает Микале.

— А это ты у Митрича спроси, он образованный — учитель.

— Я-то откуда узнаю — не ворожея ведь я, — машет рукой Павел Дмитриевич. — Мне все равно, хоть чертова власть будь!

— Это все Коммунист, это все Миклай народ мутит, — мычит Кавырля, расплескивая брагу.

— Что-то тянет Япык с ним. Вон как проворно с Епим Пываном сладил…

— Ну, ну! Язык-то привяжи покрепче, — одергивает его Павел Дмитриевич. Он, как и Микале, пьян, но умеет держать себя в узде, может вовремя осадить и других. Правда, на сей раз хмель оборол его…

Выглянув в открытое окно, он увидел шумевшую мельницу, толпившихся у амбара мужиков, помахивавших хвостами лошадей, но на женщину, спешно ото- шедшую от окна и направившуюся в деревню, он не обратил внимания…

13

С каждым днем пустеют поля. Те, у кого семья большая и работников, стало быть, много, уже закончили жатву и скирдуют снопы на гумне. Но стоят еще местами совсем не тронутые полоски. Это участки должников. Им приходится жать две доли: вначале за долг, а потом уж и у себя. За то время, пока бедняки ломают спину на какого-то дядю, солнце высушит колос на их полях, ветер вылущит зерно, затвердеет солома и скот будет поедать ее с неохотой. Хоть бы вполовину собрать — и то ладно…

Миклай нынче тоже припозднился — семья-то всего ничего. С утра до ночи в поле, разогнуться некогда. Тело зудит от пыли и пота, колются под рубахой остья от колосков. Дойдешь до конца полосы, разогнешься — вот и весь отдых. Да тут еще ребенок заплачет.

— Настий, сходи покорми.

Настий втыкает серп в землю и идет на межу, где лежит ребенок, прикрытый от мух тряпицей. Миклай разгибается, перевязывая сноп соломенным жгутом, глядит на дорогу, что проходит рядом с его полем. Вдруг он видит, что по дороге шагает какой-то человек в гимнастерке, галифе, с котомкой за плечами, и что-то знакомое угадывается в его облике и походке. Ну да, та же самая чуть подпрыгивающая походка, те же черные подстриженные усы над белыми, сверкающими на загорелом лице зубами, те же веселые озорные глаза — Сакар!

Миклай бросился вперед, наперерез этому человеку, встал перед ним, раскинув руки и улыбаясь:

— Ну, жив?! Вот и свиделись!

Путник неузнавающе посмотрел на потного, запыленного человека, выбежавшего ему навстречу, и осторожно сказал:

— Иду вот… Домой иду…

— Сакар, ты что, не узнал?

— Миклай? — неуверенно спросил солдат, потом вдруг лицо его озарилось белоснежной улыбкой: — Миклай!

Они обнялись. Настий, сидевшая в тени под суслоном и кормившая грудью ребенка, с интересом наблюдала за мужчинами: так обниматься прямо на дороге могли только пьяные в праздник святого воскресенья или самые близкие родственники, живущие за много верст друг от друга и долго не видевшиеся.

— Миклай, ты не обижайся, что я не признал тебя. Говорили, что ты убит. А ты жив, значит…

— Как видишь. Живу, борюсь за новую жизнь. Вот и наследника недавно заимел, — показал он в сторону Настий.

Мужчины подошли к ней.

— Настий, помнишь, я рассказывал тебе про Сака-ра из Курыкымбала? Так вот он, мой дружок фронтовой, возвращается со службы.

Они присели поодаль, на межу, и, как это обычно бывает, разговор зашел о былом. Вспоминали друзей, командиров. Затем перешли к сегодняшним дням. Миклай рассказал все: о лавке, открытой кооперативом; о кулацком мятеже; о помощи властей при севе; о своей былой болезни…

Да, поля пустеют с каждым днем, с каждым часом. Еще утром суслонов здесь было как звезд в небе, сейчас они поредели. А скоро все на гумно лягут. Кое у кого за оградой видны высокие и круглые, как церковные купола, хлебные скирды, у других же — маленькие копешки. Тут не приходится гадать, кто есть кто. Все как на ладони. А по вечерам тянет дымком: старики ночью сушат снопы по овинам, а утром над деревней разносится перестук цепов…

Только убрали озимые, как староста принес Миклаю бумагу. В ней написано: «В течение пяти дней следует вернуть из урожая озимых за выданные семена по 60 фунтов за пуд. Председатель союза взаимопомощи «Крестьянин» Попов».

Миклай как раз крутил в руках эту бумажку, когда пришел Сакар. Был он в той же самой гимнастерке, старенькой, но чистой, в тех же ботинках и узких серого цвета обмотках, завязанных тесемками. Все так же весело улыбалось его чистое загорелое. лицо с темными, как уголь, бровями и такими же черными волосами, завивающимися колечками надо лбом.

— На, почитай! — Миклай протянул другу повестку. — Эх, Попов, Попов… — Тряхнул головой и зло сплюнул сквозь зубы.

Сакар прочел бумагу, повертел ее в руках и, так ничего и не сказав, вернул Миклаю. А тот, махнув рукой, перевел разговор на другое:

— Ну, как тебе наша деревенская жизнь?

Может быть, вопрос не понравился, может, по другой причине, но Сакар молчал, задумчиво глядя вниз и покачивая головой.

— Нельзя сказать, что нравится, но… — выдавил он наконец.

— Что «но»? Может, бежать хочешь?

— Зачем бежать? Нельзя нам бежать. А что не нравится — то самим переделывать нужно. Верно я говорю? — улыбнулся Сакар.

— Верно. Я пробовал… Вот только грамотешки мало, а она ой как нужна, чтоб не попасть впросак с такими вот бумажками, — тряхнул он повесткой. — Хожу сейчас к учителю, да толку мало…

— Но ты же грамотный! Читать, писать умеешь.

— Нет, не такая грамота мне нужна… Понимаешь, нужно что-то сделать. А то у нас все поодиночке живут, каждый сам за себя. Что из этого получается — сам видишь. У одного закрома ломятся от зерна, а у другого — шиш ночевал…

На следующий день Кргори Миклай выехал в волость по бумаге, высланной Поповым. И здорово поругался с председателем союза взаимопомощи. Войдя в кабинет и увидев грузную фигуру председателя, он не сдержался, припомнив прошлый разговор, и сорвался.

— Ты что делаешь? — кричал он, размахивая той самой бумажкой. — Сколько зерна мы у вас взяли; столько и вернем — это раз! И не сразу вернем, а в указанные сроки — это два! А три — так это то, что ты поступаешь как контра: ты ведь бедняков разорить хочешь, раз пишешь такие бумажки!

Да, действительно, это так. Раздав долги и заем с озимых, многие бы разорились вконец. Не зря говорят, что жизнь бедняка как сухой колодец: сколь ни лей в него, все равно пересохнет…

14

Выйдя от Попова, Кргори Миклай направился в волисполком к Йывану Воробьеву. В кабинете у него сидели еще двое: военком Миронов и какой-то незнакомый военный.

— Вот, на ловца и зверь бежит! — радостно воскликнул Воробьев. — Легок ты на помине, Миклай. Как раз о тебе разговор зашел. Проходи.

Он усадил его на стул, познакомил с военным, который оказался прибывшим в волость продкомиссаром, расспросил о жизни в деревне, о том, зачем пожаловал сюда.

Миклай выложил свои обиды и заключил рассказ так:

— Больше этого Попова нельзя терпеть. Не понимаю, почему вы его держите…

— Мне казалось, что он поступает правильно. Ну, может быть, чуть-чуть влево гнет. Но если все обстоит так, как ты говоришь, то, конечно, его следует поправить. Пойми, у нас нет грамотных людей, некого поставить. Но мы разберемся, все образуется. Обещаю.

— Что ж, давайте поговорим о сборе налога, — предложил комиссар.

— Нужно все обдумать, взвесить, чтоб не повторить прошлогодних ошибок, — поддержал продкомиссара Миронов. — Ни в коем случае нельзя допускать перегибов.

— Если уж речь зашла об этом, то вот что я хочу сказать, — вмешался Миклай. — Не могу простить себе одного: мне следовало, Капитон, предупредив тебя, бежать в Звенигово, сказать рабочим, чтобы не шли в это время по деревням. Тогда не было бы лишних жертв. Никогда не прощу себе этого…

— Не казни себя, Миклай. Прошлого не воротишь.

— Да, прошлого не вернуть, — продолжал Миклай. — Но одного не пойму: почему ответили за свои дела только те, кто поднял руку на невинных людей. А те, кто толкнул их на это дело, остались в стороне. Как это получилось? Взять из нашей деревни Богомолова Элексана или Коршунова Япыка. Это они народ взбаламутили, а сами спрятались, отсиживались на пасеке. К тому же недавно мне стало известно, что лесника Епима Йывана убил Коршунов. Сейчас он занимает его место и ходит как ни в чем не бывало.

— Это точно? Откуда известно? — насторожился продкомиссар.

— Есть знающие люди. На днях прибежала ко мне одна женщина, жена моего соседа Егора, и рассказала об одном услышанном ею разговоре на мельнице. И говорил об этом не кто иной, как отец Япыка! Да и обо мне у них речь шла. Видно, я им поперек дороги стою. Вот такие дела.

Продкомиссар, достав бумагу, записал все рассказанное Миклаем, переспрашивая, уточняя обстоятельства, фамилии и все мелочи давнего того убийства.

Разговор о сборе налога длился долго. Обговорили, кажется, все. Основной упор делался на помощь комбедов и самих бедняков. А в конце беседы Миронов сказал:

— Сейчас народ приступил к уборке яровых. Продотряду в деревнях пока делать нечего. И чтоб продотрядовцы не скучали без дела, не били баклуши попусту, я хочу предложить им одно нужное дело.

Все насторожились.

— Здесь мы все, кроме продкомиссара, из одной местности. И знаем, что и мы, и отцы наши, и деды возили сено с покосов круговой дорогой. И вообще получается так, что Бабье болото отгораживает наши деревни от мира. А что, если от Тойкансолы проложить через него дорогу? Вот было бы здорово, а! Всего-то и нужно насыпать дамбу в сто-сто пятьдесят саженей длиной…

Миронов взял бумагу, начертил болото, деревни, большак и соединил их пунктиром. Продкомиссар долго разглядывал чертеж, прикидывая что-то, а потом коротко сказал:

— Сделаем!

Заканчивалась уборка яровых, когда Миронов привел в Тойкансолу красноармейцев. Уже пожелтела трава, воздух посвежел, стал тонок, прозрачен и тих — явно чувствовалось приближение осени.

Сначала люди встревожились, не хотели пускать солдат на постой, думая в своей вечной осторожности, что неспроста они здесь, что затевается недоброе. Но вскоре все поняли.

С утра до вечера на берегу болота поднимается в небо дым костров, стучат топоры, звенят пилы, с шумом падают деревья. Когда урожай полностью убрали, свезли на гумно, через болото уже открылась просека шириной в три сажени. Весть о работах на Бабьем болоте давно облетела окрестные деревни, и теперь, когда полевые работы в основном окончились, потянулись крестьяне на стройку. Те, что приехали на лошадях, возили песок, безлошадные утрамбовывали грунт, грузили материалы, солдаты вбивали колья вдоль будущей дороги. А в большущем котле на берегу женщины варили обед. И всюду слышны голоса, смех, песни. Как на гулянке. И не подумаешь, что здесь не гуляют, а работают. И все чаще в минуты отдыха слышны разговоры между людьми, что вот ведь как споро и весело работается сообща, всем миром.

Через десять дней древнее Бабье болото пересекла прямая и широкая, в метр высотой дамба, сблизившая не только деревни, но и людей, объединившая их в одну семью. Последний день работы как-то само собой неожиданно превратился в праздник. Женщины наносили еды. Откуда-то появилось пиво, молодое, ядреное, обильно одетое белой сверкающей пеной. Появилась и четверть с самогонкой. На откосе за болотом прямо на траве разложили угощенье. Слово взял комиссар.

— Уважаемые товарищи крестьяне! — начал он. — Наша совместная работа — только начало. Вы сами увидели, что можно сделать, взявшись вместе, дружно. Недаром в народе, говорят, что дружно — не грузно, а врозь — хоть брось. И пусть ваша жизнь в дальнейшем цветет так же, как вот эти широкие луга цветут по весне…

Потом встал Кргори Миклай и крикнул:

— Товарищи, друзья! Построить эту дорогу предложил военком Миронов. Давайте назовем ее дорогой Миронова!

— Верно! Верно! — заговорили все, а потом вслед за солдатами стали кричать и махать шапками: — Ура! Ура-а!

Праздник у болота продолжался до самой ночи. Долго еще пели и плясали под гармонь парни, девчата, молодые солдаты и все, кто хотел, у кого душа пела после такой работы.

Через несколько дней разнеслась по деревне весть: приезжал какой-то Чека, арестовал Микала Япыка и Мирона Элексана. Их обоих увезли в город. И будто бы нажаловались на них Коммунист Миклай, жена Ляпая Егора и и род комиссар.

— Дыма без огня не бывает, — говорили люди.

Этот арест заставил богатеев приумолкнуть, и сбор продналога прошел без всяких препятствий и осложнений.

А еще через месяц в школе судили Япыка и Элексана. Там-то все и узнали, какими грязными делами занимались эти двое. Когда их увезли после суда в город, люди облегченно вздохнули.

Вот и еще одно красное лето ушло, и темная осень сменилась белоснежной зимой. Горят по вечерам в домах огоньки керосиновых ламп. Ранее темная, мрачная, как кладбище, деревня постепенно преображалась.

Лишь только установились твердые цены, стала налаживаться работа кооператива. В самом начале зимы прошло собрание пайщиков. Отчет перед народом держал Кргори Миклай. Во вновь избранное правление вошел и Сакар. Теперь он возит товары.

И зимой нашлась для мужиков работа — на лесоразработках. Пешие валили лес, конные перевозили его на берег Волги. А ближе к весне стали готовить к сплаву.

Говорят, работа подгоняет время. Наверное, это так. Ушли в прошлое голод, волнения — все плохое забылось. Только хорошее помнится.

А где же наш Миклай? Его вызвали в волость и, словно девушку сватая, стали уговаривать ехать в город на учебу в совпартшколу — самая, мол, подходящая кандидатура. А он и сам хотел учиться, уговаривать его не стоило. Только растерялся вначале:

— Я согласен, но… жена, ребенок…

И вот, передав всю кооперативную работу Сакару, ясным солнечным днем отправился Кргори Миклай в Краснококшайск. «Учиться, учиться!» — крутилась в голове счастливая мысль.

15

В Курыкымбале мало зажиточных. Покосившиеся избы, дырявые сараи, амбары и прочие постройки крыты в основном соломой, дранкой. Посмотришь — сердце обливается кровью. Есть, конечно, и справные хозяйства.

Народ летом в поле да в огороде. Осенью, когда все основные работы окончены, собираются друг у друга или в деревенской сторожке. Некоторые старики всю зиму живут там. Зайдет кто в сторожку — они сказку расскажут, старину вспомнят, беседу заведут. Женщины по домам, продев ногу в лямку, покачивают в зыбках детей и прядут пряжу. Девушки собираются вместе и ходят на посиделки: сегодня в один дом, завтра в другой, чаще всего к какой-нибудь вдове-одиночке. Сидят за прялкой, переговариваясь, потом песню заведут:

Яровые у ворот —

На заре я их пожну.

Мой любимый не идет,

Ой, когда его дожду…

В большинстве случаев собираются они у вдовы Карасимихи. Стариков у нее в доме нет, никто не мешает. Говорят, и сама она играет с каким-то молодцем. Приходят на посиделки и парни. Дом такой называют здесь особняком. Подобные особняки есть в каждой деревне.

— Ох-о-хох, — зевает одна. — Что-то спать сегодня хочется…

— Погоди, вот придут они — живо проснешься, — смеется Карасимиха. — Ой, девки, гляньте, что-то у Анны груди пышнее стали. Отчего бы это?

— Ха-ха-ха, — смеются-заливаются девушки. — Ха-ха-ха!

В это время что-то стукнуло в сенях, послышался топот.

— Идут, идут! — всполошились все.

Распахнулась дверь, в избу ввалились парни. Один из них, кудрявый, бойкий, сразу же прошел вперед, хлопнул в ладоши, щеголевато повернулся на каблуках:

— Как живете-можете? — спросил он, красуясь перед девушками.

Они засмеялись. А парии уже у лавок, расталкивают подружек, усаживаясь между ними:

— Дайте место.

— Дурни, — брыкается Качырий, дочка старика Ведота. Она боится щекотки. — Веретеном бы вас заколоть! — кричит. Все считают ее злючкой и потому еще более подзуживают. А она и в самом деле говорит совсем без тени смущения, — ляпнет, что в голову придет, не разбирая, можно ли это говорить или нельзя.

— А где же Сакар? Не пришел, что ли, сегодня? — спрашивает Карасимиха, оглядывая избу.

Сакар еще холост и, несмотря на заботы в кооперативе, частенько заходит на посиделки.

— А ты посмотри, кто там сидит на пороге, — подшучивают парни.

— Сакар, проходи, проходи вперед, — приглашает вдова. Она любит посмеяться, а Сакар в прошлый раз так насмешил всех. Шутник он — Сакар.

— Кхе-кхе-кхе, — прокашлялся Сакар в кулак и поднялся. Выходя вперед, он передвинул висевшую через плечо кирзовую полевую сумку на живот.

— Давно побираешься? — ехидно спросила Анна. — Эй, киньте кто-нибудь кусок хлеба ему.

А Сакар важно открыл сумку, достал кисет, клочок газеты и свернул длинную самокрутку. Посмеиваясь, зажег от лампы лучину и прикурил. Все это он проделывал так забавно и смешно, что собравшиеся покатывались с хохоту. Даже парням некогда прижимать девок по углам, когда он бывает в компании.

На сей раз Сакар уселся на чурбан посреди комнаты и примолк, затягиваясь так, что самокрутка, потрескивая и вспыхивая, сыпала искрами. Он задувал пламя, разгонял дым рукой, морщась, когда тот попадал в глаза, а потом неожиданно спросил:

— Хотите, я вам кое-что интересное почитаю?

Он достал из сумки газету, развернул, и стал виден ее заголовок «Иошкар кече», что значит по-русски «Красный день». Сначала Сакар прочел новости на марийском языке. В газете рассказывалось о разных событиях в городе и волостях края. Казалось, что все эти события происходят где-то далеко-далеко, хотя иногда встречались названия знакомых деревень, волостных сел. Чтение увлекло, и даже те, кто вначале слушал нехотя, запросили почитать еще что-нибудь. Сакар согласился.

Так и повелось с того вечера. И сидели девушки, и слушали, забыв о веретене; парни поглядывали друг на друга, подталкивали — многие новости были им уже знакомы, потому что они и днем заходили к Сакару.

Под новый год появился в особняке у Карасимихи еще один парень, которого сначала никто и не узнал. Был он красив, высок и весел. Потом, конечно, все узнали, что это Иываи Пашмаков. Он учился в городе, а сейчас приехал домой на каникулы. Парень быстро сошелся со всеми, а особо — с Сакаром.

Обычно смеется он, шутит с девчатами, а потом вполголоса начинает напевать:

Семь звезд в созвездии Плеяд,

Чудным светом они горят…

Все замолкают, слушая. А он вскоре новую начинает:

Добрые люди умны —

Жизнь умеют строить…

— Молодец! Порадовал нас хорошей песней. Спой еще, — и поет Иываи, не заставляет упрашивать себя:

Темная гречиха —

Белые цветы…

Тут уж все девушки тают прямо-таки.

Ожидая солнышка,

Пташки напевают…

Отзвучала последняя песня. Все замолчали.

— Нет, нет! — воскликнула вдруг Карасимиха. — Не в отца ты! Кто ж дал тебе такой голос? Нет, не в отца-молчуна ты уродился!

— Да уж не знаю в кого, а уродился. Только вот если все вместе запоем — еще лучше будет.

— Мы не против, — смеются девушки. — Но слов не знаем. Научи! Откуда ты узнал эти песни?

— Есть в городе один человек, — говорит Йыван. — Палантай его фамилия. Так это он такие песни сочиняет.

— Да, — вздыхает молчавший до сих пор Сакар, — Новая жизнь, революционная свобода дают новых, замечательных людей — писателей, музыкантов. Да мы и сами не должны молчать, побойчее нужно быть, агитировать народ словом и делом. Так или нет?

На следующий вечер Йыван принес какую-то тетрадь и прочитал собравшимся пьесу на марийском языке. Заговорил потом о постановке, о драмкружке. И загорелась молодежь: нужно поставить спектакль. Сакар тоже поддержал и посоветовал поторапливаться: нужно дать представление на рождество, чтоб отвлечь народ от церкви и пьянства в праздничные дни.

И вот в доме Карасимихи каждый вечер звучат песни, голоса, смех. Народ толпится под окнами, слушает: хорошо веселится молодежь! А вечерами разносится по деревне девичья веселая перекличка:

— Анна, айда на спевку!

— Веруш, репетиция скоро!..

Когда все было готово, осталось самое главное — найти подходящее помещение для спектакля.

— А что если в Лапкесоле, в школе, а? — предложил Йыван.

— Лапкесола — деревня большая, с церковью. Весь народ туда потянется, — думает вслух Сакар и добавляет твердо: — Придется идти на поклон к учителю. Там будем ставить спектакль!

— Конечно, сложностей еще много будет, — говорит Йыван. — Учителя уговорим. Факт. Боюсь только, что девушки стесняться будут…

— Ничего, главное, вовремя их поддержать, ободрить.

И вот Сакар с Йываном идут к Павлу Дмитриевичу. Оба они учились в этой школе, только в разное время, Здесь все им знакомо: те же стены, те же столы и лавки, тот же учитель, вроде и не постаревший даже ничуть, вот только икон нет, сняли иконы — не учат теперь закону божьему.

Неохотно принял учитель своих бывших учеников.

— Да вы сами видите, — вяло сопротивлялся он, — в последнее время печи не топили — каникулы. Так что холодина страшная, и дров у меня мало.

— Павел Дмитриевич, — настаивал Сакар. — Вы поймите: новый обычай в жизнь входит, культура… Вы же учитель, должны первым быть в этом деле, а вы тормозите…

— Все так. Но школьный инвентарь… поломают ведь. А на ремонт денежки нужны. Вон прошлый раз сход собирали — так, пожалуйста, ножка у лавки подломилась…

И все-таки после долгих препирательств учитель сказал:

— Ладно уж, попробуйте… — а сам подумал про себя: «От одного коммуниста избавились, так другой на голову свалился».

А Йыван, когда вышли из школы, сказал Сакару со смехом:

— Точно старый толстобрюхий кот — боится с места двинуться. Ничего, скоро забегает, когда новые советские учителя придут в школы!

Проходя мимо Миклаевой избы, Сакар вспомнил друга и спросил:

— Йыван, ты не встречал в городе Миклая Головина? Он в совпартшколе учится.

— Это который кооператив здесь открыл? Нет, не встречал.

— Хороший он человек. Местные богачи ему кличку дали — Коммунист. А он и есть самый настоящий коммунист, — задумчиво сказал Сакар.

— Я недавно в РКСМ вступил. Хочу здесь ячейку открыть. Как ты на это смотришь?

— Ну что ж, действуй. Если помощь нужна будет— поможем.

В те дни многие в деревнях видели объявления, наклеенные на придорожных столбах, у коновязей, у церкви и магазина, на стенах караулки:

7 января в школе силами драмкружка

будет поставлен спектакль «Кто виноват?».

Начало в 6 часов вечера,

до спектакля будет дан концерт.

Неграмотные спрашивали, что написано. А грамотные и сами не знали, что такое спектакль и концерт. Объяснили так: «В школе что-то давать будут». Таким своим объяснением они только взбудоражили все ближайшие деревни.

…Молодежь с нетерпением ждет вечера. Как-то они выступят, как поймут их люди? Ведь это первая проба, никто из них никогда не поднимался на сцену. Сакар с Йываном беспокоятся о другом: пойдут ли люди на спектакль или по старой привычке потянутся в церковь и кабак?

В долгожданный этот вечер все «актеры» собрались в школе. Отгородили сцену, вместо занавеса повесили две сшитые вместе простынки — их дал учитель. На стены наклеили плакаты, лозунги, и от этого школа совсем преобразилась.

Скрипит снег под ногами, свистят полозья саней — идут, едут в Лапкесолу люди. Кто в церковь, кто в гости к родным, а кто и в школу — любопытно, что там будет? Над крыльцом горит фонарь, освещает расчищенную под метелку дорожку, нескольких лошадей, жующих сено, людей, спешащих сюда. «Здесь тоже празднуют рождество, — думают приезжие. — Заглянуть, что ли?» — и поворачивают к школе.

Сакар посмотрел из-за занавески и удивился: сидеть уж негде, а люди все идут и идут: молодежь, старики, женщины.

За сценой зазвенел школьный колокольчик, из-за занавесок вышел кудрявый белолицый парень.

— Товарищи, соседи! — начал он. — Советская власть, партия коммунистов и наш вождь Владимир Ильич Ленин дали свободу всем трудящимся. Освободился от гнета и марийский народ. В вольной жизни широко раскрылись таланты и способности наших людей. Мы сегодня споем вам новые песни, покажем спектакль. Надеемся, что в дальнейшем к нам присоединится и молодежь из других деревень…

— Кто это, откуда? — зашептался народ.

— Это Иыван, сын Степана Пашмакова, — объясняют курыкымбальцы.

Колокольчик звенел еще несколько раз, прежде чем стихли разговоры. Раздвинулся занавес. На сцене празднично одетые девушки и парни. — «Интернационал!»— бойко объявляет тот же кучерявый веселый парень. И люди впервые слышат на родном своем языке гимн трудящихся всей земли:

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов…

Вслед за тем вышел Сакар и прочел стихотворение:

На высоком на дубу

Птичья стая собралась.

— Коль мы вместе, — говорят, —

Нам и ястреб не указ…

И снова песня:

Раз береза, два береза —

Сто двадцать листочков…

Одна мелодия сменяется другой. Веселая песня уступает место задумчивой:

…Горя дитяти мать не знает,

Материнского горя дитя не знает…

Растревожила песня? Зато следующая развеселит! И уже хлопают все в ладоши, просят еще спеть. Ну что ж, все правильно: веселиться так веселиться. И девушки запели горномарийскую песню «Если да за орехами вместе не ходить…» Тут уж не выдержали зрители, закричали:

— Вот как могут!

— Вот это праздник!

— Молодцы!

— А песня-то, песня-то какая!..

И даже Павел Дмитриевич, никогда раньше не слышавший и не видевший такого, ожил и будто помолодел — он уже не сидит насупившись, не трясется над школьным имуществом. Легко на душе.

Перерыв. Школа шумит, как улей. Сидевшие сзади лезут вперед, спорят, отвоевывая себе местечко поближе. Никто и не думает уходить. И уже жарко стало, душно. Люди стягивают шапки, распахивают зипуны и полушубки — и не подумаешь, что школа не топлена несколько дней.

Вновь звон колокольчика. Открывается занавес. Что это такое? Изба, что ли, на сцене? Вот печь, стол, лавки… Сидит за прялкой пожилая женщина. Бородатый старик клянет, ругает дочку… Какая знакомая картина! Затихли зрители. И вот, когда пьяный и жалкий старик в безвыходном горе перекинул через потолочную балку веревку с петлей, когда сунул в петлю голову, так страшно, так жутко стало зрителям, что не выдержали некоторые и хотели уже броситься спасать старика…

Не расходились и после спектакля. Долго еще все вместе пели под гармонь, плясали, играли в разные игры. Нет ни пьяных здесь, ни покалеченных, ни убитых…

16

Сдвинулась, бесповоротно сдвинулась жизнь в деревне. Пока еще вроде бы незаметно для глаза, чуть-чуть, но сдвинулась к лучшему.

Как быстро летит время. Уже и новое лето настало. Кажется, совсем недавно приезжал сюда на каникулы студент педтехникума Йыван Пашмаков. И вот он снова здесь. Идет по свежей весенней траве, осторожно поддерживая под локоток невысокую русоволосую девушку. Они говорят о чем-то, посматривая друг на друга. И спутница Иывана, улыбаясь, поправляет свои пышные волнистые волосы под красной косынкой-пролетаркой.

Кто же эта девушка? Ни за что не узнать! Ни за что не узнать в ней ту маленькую, донельзя худую девочку-стригунка, помощницу Миклая в его трудном весеннем пути в Казань с детьми-сиротами. Это Фрося Андреева. Она была самой старшей в той группе, что отправлялась в голодный год в детский дом. И как же она расцвела, похорошела… совсем взрослая.

— Как хорошо здесь, — говорит Фрося, трогая рукой ветку черемухи, растущей у школы.

— Да, хорошо. Только ты уедешь в Казань, а я останусь здесь, в школе. Буду. учить детей, а может, в ликпункте буду преподавать — куда направят…

— И я потом приеду сюда. Только ты жди меня, ладно?

Увидев их, на крыльцо вышел Павел Дмитриевич.

— А, Пашмаков? — протянул он. — А это кто с тобой? — и он пристально посмотрел на Фросю. — Почему я не знаю?

— Меня? — переспросила Фрося. — Но вы же меня учили. Я Андреева. Фрося. Сейчас живу в Казани, учусь на рабфаке.

— Да-да… Выросла…

— Павел Дмитриевич, а разве сюда никто не пришел? — спросил Йыван.

— Нет. Кто должен прийти? — подозрительно посмотрел на ребят учитель.

— У нас организуется ячейка РКСМ.

Учитель ничего не сказал, только повернулся и направился в свой огород, что-то приборматывая под нос. Когда он отошел, молодежь прыснула от смеха, передразнивая учителя.

На организационное собрание прибыла Зина Антонова, круглолицая, ясноглазая девушка в русском платье — дочь убитого во время мятежа председателя Кужмаринского волисполкома. Заехав в Звенигове в кантком союза молодежи, она нашла время и сходить на могилу отца. Стояла там, вспоминала. А вспоминать было ох как трудно…

Когда собрание уже началось, из Курыкымбала подошел Сакар с молодежью.

— Не опоздали?

— Заходите, заходите! Как раз вовремя, — ответила Зина.

А у школы ходят взад-вперед девчата из Лапкесо-лы, поглядывая на окна: что там, уж не спевка ли?

— Да что же вы ходите?! Идите сюда, — кричит. им Сакар.

Девушки сразу же вошли, но, увидев незнакомых, скромно сели на лавку за печкой. Они сидят, сложа руки и отворачивая лицо, а горожане со смехом тянут их в центр комнаты…

На этом первом собрании в РКСМ были приняты четверо ребят. Руководить ячейкой поручили бойкому и смышленому парню Виктору Осипову.

А что же Миклай? Где он? Куда занесла его бурная волна жизни?

С направлением облисполкома прибыл он в родные места — в Звениговский кантон. Ходит по деревням, собирает людей, беседует с ними, проводит собрания, на которых разъясняет статьи Михаила Ивановича Калинина о Советах и рассказывает своими словами, как будет строиться их работа в дальнейшем. Забот хватает, словом. Нужно подбирать Нужных людей для работы в местных органах власти, агитировать за них народ.

Побывал он и в Лапкесоле. Посмотрел на свой заколоченный дом, заросший бурьяном двор. Уезжая, он отдал все хозяйство тестю, Маленькому Одокиму. А дом так и остался гнить. Миклай присел на повалившуюся ограду, задумался…

— Что смотришь, вернуться хочешь?

Миклай оглянулся. Перед ним стоял Микале.

— Комиссаром стал… — протянул Микале. — Нет уж, теперь не вернешься. Без коммунистов поживем…

— Рано радуешься. Будут в деревне коммунисты! Вот соберем сегодня люден, будем выдвигать активистов для работы в РИКе. Здесь райисполком будет, понял?

— Понял, понял, — пробормотал Микале.

В последнее время он притих. И есть от чего. Арестовали сына. В деревне организуется, говорят, товарищество по совместной обработке земли, и ходят слухи, что будто бы собираются отобрать у них с Кавырлей мельницу. Да тут еще этот РИК…

Вечером на сходе были избраны председатель и секретарь вновь организуемого райисполкома. При поддержке комсомольцев, членов комбеда и кооператива председателем был избран Сакар, секретарем Виктор.

Когда все разошлись, новая власть стала думать, где найти помещение для исполкома.

— Миклай, так ведь твой дом пустует. Может, туда?

— Нет. Дома мне не жалко, вряд ли я буду жить в нем. Но он слишком мал, да неудобно расположен. Нужно бы в центре деревни, да побольше.

— Такой здесь только один — поповский.

— А что?! Верно! Пусть переселяется к дьякону. Тем более, что дом этот ему общество предоставило.

На этом и остановились.

Долго еще говорили друзья в этот вечер, вспоминали былое, думали о будущем.

— А как Настий? Что она делает в городе? — поинтересовался Сакар.

— Настий учится в ликбезе, вступает в партию.

Да, многое пришлось пережить Настий в городе. Первое время жили в общежитии. Работать она не. могла — дочку Ольгу не с кем оставить. Но как только открылись ясли, она сразу же устроилась техничкой в общежитие педтехникума. Подрабатывала стиркой белья учащихся. Потом перешла посудомойкой в столовую совпартшколы. Бывая среди людей, каждый день она открывала для себя что-то новое, и появилось желание учиться. К тому же. по постановлению партячейки школы весь неграмотный обслуживающий персонал направили на курсы ликбеза. Времени стало совсем мало: прямо из столовой, захватив бумагу и карандаш, приходилось бежать на занятия, затем дома готовить ужин для семьи, выполнять заданное на дом учителем. Но Настий нс сдавалась. И постепенно, шаг за шагом шла она по ступеням знаний. А вскоре стала одной из лучших учениц курсов.

— Значит, решила в партию вступать? — переспросил Сакар. — Смотри, скоро тебя догонит.

— А что, и догонит! — улыбнулся Миклай. Он вспомнил, как однажды вечером Настий с ручкой и чистым тетрадочным листком подошла к нему: «Миклай, помоги написать!»

И они сидели голова к голове, а на листе из-под руки Настий появлялись круглые, пока еще неровные буквы, складывающиеся в слова: «В партийную ячейку от Головиной Настасий заявление…»

Она остановилась, посмотрела на Миклая.

— Пиши, пиши дальше, — улыбнулся он ей ободряюще.

Тогда словно ветер просвистел за окнами. Вспомнила Настий все свою прежнюю жизнь, темную и убогую. И почувствовала себя так молодо и бодро, будто заново родилась. Отложив ручку, она закинула руки на плечи мужа и поцеловала его. И будто перенеслась в молодость: в лунную ночь на Идалмасов холм… Сколько времени пронеслось с той поры, когда впервые они встречали рассвет на том холме. И вот теперь перед ними — кипы книг, которые еще нужно одолеть, и светлый путь впереди, рассвет новой жизни.

Вспомнив этот поцелуй, Миклай потаенно улыбнулся. Но Сакар все же заметил его счастливую улыбку и ничего не сказал…

Через несколько дней на бывшем поповском доме красовалась вывеска:

Чакмаринский райисполком

Звениговского кантона

Марийской автономной области.

После упразднения волисполкома в Кужмаре остался только союз взаимопомощи, остальные учреждения и организации перевели в Звенигово. Попов даже обрадовался: «Меньше проверяющих будет, — решил он. — Спокойнее».

Но однажды, придя на работу, он обнаружил положенную на стол газету «Йошкар кече», отогнутую так, что сразу же в глаза бросался заголовок: «Союз крестьянской взаимопомощи помогает только богачам!» Он читал и перечитывал статью, никак еще не веря, что написано это о нем, и не понимая, кто же мог написать. Действительно, договор с владельцами мельницы был заключен, но плату они все-таки брали двойную, причем он об этом знал. И семенное зерно попадало не в те руки — было и такое. И записка мельнику была, чтоб должникам союза зерно не молоть… Кто же это мог знать?

А написали в газету комсомольцы Лапкесолы под руководством своего вожака секретаря райисполкома Осипова. Виктор организовал сбор материала о союзе взаимопомощи, он же отвез весь материал в редакцию газеты.

После этой статьи кантком РКП (б), к которому временно был прикомандирован Миклай, поручил ему разобраться в этом деле, досконально проверить работу союза и его председателя. Время командировки уже подошло к концу, и Миклаю следовало ехать в город, продолжать учебу, но он не- мог бросить дело, тем более, что в каиткоме в это время остался всего лишь один работник.

Проверив работу союза и вскрыв множество злоупотреблений, Миклай вместе с ответственными работниками кантона и райисполкома собрал население окрестных с Лапкесолой деревень, чтобы обсудить результаты проверки и принять совместное решение по союзу взаимопомощи. Попов сбежал с собрания. А народ решил: за свои действия Попов должен отвечать перед судом; союз взаимопомощи, как изживший себя, распустить.

Весна. С откоса бегут в Кокшагу ручьи, звенят, гремят, протачивая в склоне промоины и обнажая желтые пласты глины. Кричат птицы, кружат над крышами бывшего монастыря. Кипит, клокочет молодая жизнь.

В открытую форточку льется вместе с солнцем и запахами весны свежесть нежного ветерка. Настий сидит за столом, — перед ней тетрадь, учебники — ведь она уже учится в совпартшколе.

Сегодня радостный день. Сегодня — выпуск. Вот-вот должен прийти Миклай. Что-то он скажет? Куда-то его направят?

Настий задумалась, загрустила. Передней встала вся ее прежняя жизнь, обычная жизнь темной марийской женщины, скупая на радость, но почему-то так необъяснимо щедрая на горести и беды. П вот сейчас все Меняется…

Она и не заметила, как пришел Миклай. Он стоял сзади и улыбался, глядя на жену. Потом тихонько обнял ее за плечи. Настий вздрогнула, а когда обернулась, лицо ее озарилось радостью.

— Ну как? — спросила она.

— Все, завтра еду! — ответил Миклай. — А вот и направление обкома партии. — И знаешь, кто его подписал? Йыван Воробьев! Вот как высоко взлетел наш земляк. Ну, а теперь собирай мужа в дорогу — чеверын[3], Настий!

Когда хозяин землянки закончил свой рассказ, я посмотрел в окно. Дождь прекратился. Было еще довольно темно, но на востоке уже потихоньку просыпалась заря, четко высвечивая кромку дальнего леса.

Наверное, у старика был свой резон окончить рассказ именно здесь, на эпизоде, когда Миклай с мандатом партии выходит на светлый и прямой путь. Позже я понял это и оценил мудрость рассказчика. Но тогда мне показалось, что он недосказал что-то, и я спросил:

— А дальше? Что было дальше с Миклаем? Как сложилась его судьба?

Старик посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:

— Жизнь сложная вещь. И не важно, как она вертит человеком, — главное, как он сам ее воспринимает, какими глазами видит и как идет по ней. Миклай работал в кантоне: вначале руководил земельным отделом, потом организовывал колхозы, сам был председателем в Лапкесоле. Настий одно время заведовала избой-читальней, потом работала в сельском Совете… Сложное было время. Предвоенные годы…

Он снова замолчал, потом подошел к окну, приставил ладонь козырьком к стеклу лампы и задул ее. Стало темно. Но постепенно глаза привыкли, сизая полутьма утра вступила в землянку.

— Я ведь рассказал это не потому, что Миклай Головин был каким-то особенным человеком, — продолжил старик. — Совсем нет. Судьба его вполне обычна для моего поколения. Таких было много. Все дело в том, что он был первым здесь у нас. Потому его и помнят.

— Да, да, я понял, — сказал я поспешно. — Это как точка отсчета — с него началась новая жизнь в деревне…

Старик ничего не ответил. Он встал и начал одеваться.

— Светает, — сказал он. — Пойду проверю стога.

— Да что с ними может случиться? — спросил я.

— Ну, случится или нет, а проверить нужно. Мало ли: зверь подойдет, человек какой…

Я тоже собрался — если выйду сейчас, то с первым автобусом успею в город.

Мы вышли из душной землянки. В воздухе уже чувствовалась осень: было довольно промозгло и холодно, и я поежился. С бугра виднелась Волга — свинцово-серая полоса воды. Чуть вправо, на лугу, чернели колхозные стога. Над ними, будто опираясь на вершинки стожаров, нависло низкое небо. Было сумрачно, пусто, и я утвердился в мнении ехать домой.

Старик свистом подозвал собак. Они выскочили не из конуры, как я ожидал, а откуда-то сзади и радостно забегали вокруг нас, повизгивая и помахивая хвостами. Хозяин кинул каждой по кусочку хлеба и повернулся ко мне:

— Ну, что ж, прощай, добрый человек. Прости, если что не так, — и подал мне руку.

Я отошел уже довольно далеко, как вдруг будто ударило: как же так, ведь я даже не спросил его имени?

Я обернулся, но старика уже не было видно, даже стога, что он охранял, казались отсюда совсем маленькими. Признаюсь, он заинтересовал меня. Ясно было, что человек этот умный и мудрый, и уж во всяком случае хорошо знает те давние события. Возможно, даже участвовал в них. И коль собрался я описать всю эту историю, то неплохо бы сослаться на очевидца, назвав его и уточнив, кем он был в то время.

Я клял себя на чем свет стоит, пока не пришла в голову мысль, что спроси я в деревне о стороже — мне непременно скажут, кто он.

…А впрочем, нужно ли это? И не мудрее ли всех наших расчетов поступает жизнь, скрыв что-то? Может быть, не старик, а сама память людская, безымянная, но многоликая, говорила со мной сегодняшней ночью…

Тирасполь — Йошкар-Ола

1937–1940—1966

СТОРОНА РОДНАЯ

Рассказы

СЛОВО О РОДНОМ КРАЕ

Перевод А. Смоликова

Говорят, и ворона свое гнездо хвалит…

А что говорить о человеке! Ему особенно дорога родная сторонка. Как далеко ни занесет его судьба, и в свободную минутку, и во сладком сне он обязательно вспомнит родные места.

Часто и я вспоминаю себя, босоногого летом или обутого в лапти зимой, в вышитой рубашке и в холщовых штанах. И тогда же перед моими глазами мигом встает родная деревня в садах со свежей зеленой травкой вдоль улицы.

Деревня наша небольшая была, всего до полсотни дворов по обоим берегам озера. Вокруг него, как сторожа, охраняющие воду, стояли густые приземистые ивы. Густо цвела черемуха, рябина. Вечерами заливались соловьи, а по утрам голосисто грустили кукушки.

Однажды я спросил у дедушки, почему кукует кукушка.

— У одного марийца рано умерла жена, — начал рассказ дедушка. — Остались у него детки малые Акуш и Микуш. Но как можно растить детей без матери? Взял он в жены другую женщину, но та скоро невзлюбила неродных детей и сказала отцу: «Уведи их в лес, а у нас потом свои дети родятся». Увел отец детей в лес, дал им по корзине грибы собирать, а чтоб не затерялись, не заблудились они, научил окликать друг друга: «Аку-уш! Мику-уш!» С тех пор и ходят дети-сиротки по лесам и кличут друг друга: «Аку-уш! Мику-уш!» А эхо разносит по лесу: «Ку-ку! Ку-ку!» Вот и кукует кукушка.

И другое вспоминается мне. Жил в нашей деревне старик Пайгат с белыми, как куделя, бородой и волосами. Двадцать пять лет прослужил он в солдатах. С тремя георгиевскими крестами вернулся домой. Воевал за свободу Болгарии, участвовал при взятии Шипки…

А еще я помню одинокую сосну среди поля. В ствол ее были вбиты клинья, и во время жатвы батраки вешали на них узелки с небогатой пищей…

По берегу Волги тянутся вдоль луга, среди них голубыми призывными оконцами синеют заросшие камышом да осокой небольшие озерки, богатые рыбой, извилистые, усыпанные лопухами старицы…

С детских лет я частый гость у природы, и сколько помню себя, родные леса и луга, реки и озера всегда звали и тянули к себе…

О родимый край! Только с отцом-матерью можно тебя сравнить! Только на зеленом лоне твоем отдыхает душа, обретает снова покой, а мечты наливаются новой силой! В любое время года, в зной, дождь или снег ты согреваешь меня, радуешь душу…

Выхожу я в поля широкие, слушаю переливчатую гусельную трель жаворонка, вхожу в гудящий бор, вступаю на разноцветный ковер луга, на берег чистого, как слезинка, озера, и хочется мне крикнуть:

— Здравствуй, сторона родная, мать любимая!

ДЕДУШКИНА АЗБУКА

Перевод М. Мухачева

Помню, дедушка впервые взял меня в лес.

За спиной у него кузов, в руках сплетенная из тальника корзинка.

У меня через плечо тоже висит кузовок, и несу я такую же, как у дедушки, но поменьше, корзинку.

Мой дед всё умел мастерить: и корзинку, бывало, сплетет из ивовых прутьев, и кузовок сделает из бересты или лубка, и свистульку из глины вылепит. И до сих пор в сарае валяются старые корзины и кузовки. Всякий раз, когда я вижу их, вспоминаю моего доброго и ласкового деда…

Край наш богат лесами. Идешь по лесу, не налюбуешься высокими и стройными соснами. Стволы гладкие, без сучьев, а на вершинах покачиваются зеленые шляпы. Среди сосен, напоминая марийских девушек в белых шовырах и зеленых платках, красуются кудрявые березы. Темно-зеленые ели, по-хозяйски раскинув длинные мохнатые ветви, еле заметно вздрагивают на ветру. Под этими вековыми деревьями, словно привстав на цыпочки, тянется к свету тонкий орешник, бересклет, липняк, рябина, можжевельник. Кажется, что перед тобой стоит сплошная непроницаемая стена. Даже лучи полуденного солнца с трудом находят в ней лазейки, стараясь пробить густой, тихий полумрак.

— Сану, не забывай: поле — с глазами, лес — с ушами, — говорит дед.

Я не понял этой премудрости, но он пояснил:

— В поле далеко видно. Если у тебя острый глаз — не заблудишься. А в лесу друг друга по голосу находят, поэтому надо иметь хороший слух.

Теперь я догадался: дед предупреждает, чтобы я не потерялся.

— Летом лес щедрый, — поучает дед. — Сначала поспевает земляника, потом черника, малина, костяника. Ну, а как только время начнет клониться к осени, после теплого и мелкого дождя высыпают грибы.

Любимые грибы деда — грузди. Они белые, словно гуси, скользкие и чуть мохнатые по краю.

— Грузди ищи среди липняка и елей, в тенистой влажной низине, — советует дедушка. — Грузди, они, брат, хитрые, напоказ себя не выставляют, как другие, а прячутся под листьями.

Я никак не могу найти ни одного груздя и собираю лишь глупые, готовые сами залезть в кузовок, подберезовики. А дед все грузди берет. Я присматриваюсь к нему. Вижу: идет он не спеша, поглядывает по сторонам. Раздвигает листья, а под ними — пара груздей тут как тут.

Он предупреждает:

— Далеко не уходи!

Но как я ни стараюсь, груздей не нахожу.

— Осторожно, не наступи! — И дед срезает гриб у самых моих ног, а потом еще целый выводок…

Мало-помалу и я приноровился: ворошу листья, открываю лесные тайники. Корзины у нас наполнились до краев. Мы пересыпали грибы в кузова и решили сделать привал.

С собой у нас был только черный хлеб да туара[4]. Но в лесу такой обед показался гораздо вкуснее, чем дома.

— Подберезовики растут в березняке, а рыжики — в сосняке, — рассказывает дед. — Подберезовики показываются раньше груздей. Но если тронет иней, они сразу пропадают. Груздям иней нипочем: укрытия у них надежны.

Я заслушался деда и не заметил, как к нашим ногам упала еловая шишка. Дедушка поднял ее.

— Чу, кто-то над нами есть!

— Кто? — совсем тихо спрашиваю я.

— Пушихвост, — отвечает дед.

Он называет зверей не своими именами, а по внешнему виду или повадкам: медведя — «косолапым», зайца — «длинноухим» или «косоглазым», белку — «пушихвостом».

Дед поднялся с пенька. Я тоже встал и так же, как он, осторожно обошел вокруг елки.

— Гляди в оба, — шепнул дед и, вынув из-за пояса небольшой топорик, обухом постучал по стволу.

Тотчас же зверек, чуть поменьше кошки, описав в воздухе полудугу, ухватился за тоненькую ветку соседней ели. Качнулся на ней два-три раза, перебрался на более толстую ветку, стал проворно карабкаться вверх и наконец совсем пропал из виду. Я еще ни разу не видел живых белок.

— Сейчас белки рыжие, с коротким жидким мехом, и стрелять их не к чему, — вслух размышляет дедушка. — А осенью перед снегопадом они наденут теплые светло-серые шубки.

Я еще долго посматривал на верхушки деревьев, но больше не увидел пушихвоста.

— Как-нибудь осенью возьму тебя на охоту, — пообещал дед. — Ты уже спишь не поперек, а вдоль кровати… А сейчас давай собираться.

Мы перекинули через плечи кузова, взяли в руки корзинки и тронулись. Я огляделся: мне показалось, что идем мы совсем в противоположную сторону.

— Дед, а мы не заблудились?

— Откуда ты взял? — удивляется дед и останавливается. Он смотрит на верхушки деревьев, на обросшие мхом ели.

Когда мы вышли на поруб, дедушка подвел меня к пеньку:

— Запомни, Сану, по срезам на пнях можно определить, где юг: годовые кольца в южную сторону шире, а к северу поуже. У растущих на открытом месте деревьев ветки длинные и гуще к югу, а стволы с северной стороны порастают мхом. В лес мы вошли со стороны заката солнца, туда должны и выйти.

И правда, вскоре мы увидели тропинку.

«Мой дед — настоящий лесной кудесник, — подумал я. — У него своя лесная азбука».

ПО ПЕРВОЙ ПОРОШЕ

Перевод З. Макаровой

— Эй, засоня, вставай! — трясет меня за плечо дедушка.

Я уже знаю: если он рано будит меня, — значит, возьмет в лес. Я мигом вскочил и оделся.

Стрелки будильника только близятся к шести, а на улице светло. Глянул в окно — кругом белым-бело. И тут только я вспомнил: дедушка недавно обещал меня сводить в лес по первой пороше на охоту.

Наспех позавтракав, мы бесшумно закрыли за собой дверь.

Снег такой нежный, мягкий — как пух. Погода — словно по заказу: не очень холодная, но и не совсем теплая.

— В такой день никакой охотник не усидит дама, — бормочет дедушка.

Шаг у него бодрый. Весь он выпрямился, изредка посматривает на небо.

Мы миновали поле и, войдя в лес, свернули на просеку. Ветра нет. Вокруг тишина. Кажется, лес забылся в легкой сладкой дреме. Сначала не было слышно ни единого звука, а потом послышался частый, дробный стук дятла, вот вспорхнули с веток елочки шустрые синички и перелетели через просеку. Пройдя сосняк, мы очутились в мелком осиннике, и кто-то громко, почти как человек, засмеялся: «Ха-ха-ха-ха!»

— Это сойка голосит. Почуяла вблизи человека, — подсказывает мне дедушка.

Вдруг он остановился. Я чуть-чуть не наткнулся на него.

— Видишь? — он пальцем показал на снег. — Следы… Какой-то зверь большими прыжками пересек просеку…

«Сейчас дедушка похвалит меня», — обрадованно подумал я и открыл рот, чтобы сказать, что это пробежал заяц-беляк.

— Длинноухий, — опередил меня дедушка. — Шагай за мной! Идем по следу.

Мы углубились в осинник. А там — так и этак, вдоль и поперек — уйма следов, словно это замысловатое звериное письмо, разбросанное на огромном листе бумаги.

— Уй-юй! — воскликнул я. — Тут целое стадо зайцев пробежало!

— Нет! Здесь всего один косой жировал.

Оставив меня у жировки, дед пошел по следу. Не успел я толком прочесть новую, загадочную для меня «грамоту», как он подозвал:

— Внучек, валяй вперед! Отойдешь от меня немного, начинай подавать голос, но не сворачивай со следа. Не потеряешься, не бойся!

Я не боюсь, но недоумеваю, почему я один пойду по следам, ведь и ружья-то у меня нет?!

Иду, время от времени подаю голос: «Уть, а-ать!» Изредка палкой стучу по дереву, и тогда меня обсыпают снежные хлопья.

И вот след оборвался. Я остановился, не знаю, что же дальше делать. Пристальней всматриваюсь: «Э-э, здесь он след в след бежал обратно, мне навстречу. Как же я его не увидел?»

Повернул назад, поглядываю то вперед, то влево. И тут-то я заметил за елочкой другие следы. «Ах, вон оно что?! Заяц хочет оставить меня в дураках».

Снова преследую косого и подаю голос. Он часто петляет. Я вспотел, рубашка прилипает к телу.

Но прогремел выстрел, и лес будто бы проснулся. «Наверное, это дедушка», — обрадовался я.

— Ого-го-го! — подал он голос.

Я поспешил к нему. Дед стоял на том же месте, где остался, а у ног его лежал заяц — такой же белый и пушистый, как и этот первый снег.

НА ТЕТЕРЕВИНОЙ СВАДЬБЕ

Перевод А. Смоликова

Часто я спрашивал у дедушки, что такое тетеревиный ток. Дедушка улыбался, но отвечал загадочно:

— Ты еще маленький. Вот следи, как только сбежит снежок во-он с того поля, что далеко в окне видать, так самая пора приспеет. И мы пойдем с тобой на тетеревиный ток.

Я уже знал, что снег тает весной, и ждал, когда же, наконец, придет долгожданный март. Но вот пришел март, а снег на дальнем поле все не таял. Однажды я даже не вытерпел и побежал по дороге к этому полю. Снег лежал твердой коркой. По нему я даже пробежался взад-вперед. Потом вернулся домой расстроенный и подступил к дедушке:

— Почему ты обманул меня, дедуля? Нехорошо обманывать. Весна пришла, а снег не тает…

— Рано еще, внучек. Вот выйдет на небо яркое солнышко, скворушки прилетят — и погонят зиму с полей да лугов. Тогда и пойдем. А сейчас, видишь, небо насупилось, то зима-матушка тучами свой снежок от солнышка прикрывает.

Скоро, как говорил дедушка, так и случилось. Скворцы прилетели, и солнышко улыбнулось с неба… Проснулся я как-то, глядь, а на дальнем поле темные проталины. Тормошу деда: «Пошли! Пошли на тетеревиный ток!»

— Вот теперь можно. Пока ты спал, я уже сходил в лес, приготовил место для наблюдения за тетеревами. Завтра на заре мы должны быть на ихней свадьбе.

— Как на свадьбе? — удивился я.

— А так. Тетеревиный ток — это и есть тетеревиная свадьба, — улыбнулся дедушка.

И вот до восхода солнышка мы уже сидим в шалаше у небольшой лесной полянки, покрытой твердым снежным настом.

С первым же рассветным лучом прилетел черныш и сел прямо на макушку нашего шалашика. Он протяжно шикнул:

— Ш-ш-шть! Ш-ш-шть!

На его шиканье откликнулся другой косач. Вскоре и он прилетел и опустился на поляну перед шалашиком. Тот, который сидел над нашими головами, тоже спустился на землю. Теперь они оба, растопырив крылья и как бы опираясь на кончики перьев, переваливаются то в одну, то в другую сторону, шикают и бегают между маленькими кочками. А иногда резко подпрыгивают друг к другу, и мне показалось, что клюются.

Я гляжу во все глаза, потом быстро поворачиваю голову и спрашиваю:

— Они дерутся, дедушка? Какая же это свадьба?

— Э-э. Подожди. Поклюются немного, потом плясать пойдут, потом другие прилетят, хороводы начнутся.

Не прошло и минуты, как где-то вдали послышалось, кудахтанье, потом на поляну один за другим опустились еще несколько тетеревов и точно — хоровод завели.

Но вдруг они разом снялись с земли и разлетелись в разные стороны.

— И вся свадьба, дедушка? — спросил я.

Дедушка молчит и озадаченно смотрит по сторонам.

— Да-а, и сам не пойму, что же случилось. Свадьба должна быть в полном разгаре…

Мы еще посидели немного. И вдруг дедушка кого-то заметил и протянул:

— А-а-а! Вот в чем дело… На свадьбу пожаловал гость незваный.

Я глянул туда, куда указывал дедушка, и сразу увидел какого-то взлохмаченного серо-белого зверька.

— Кто это, дедушка?

— Длинноухий.

— Заяц?

— Он. Косой-плутишка. Они в эти дни переодеваются в новые летние костюмчики и тоже устраивают свадьбы.

А заяц смело выпрыгнул на поляну и громко гукнул:

— У-у-у-уть!

Посидев немного на задних лапах, косой сделал скок вправо, скок влево. Потом опять встал на задние лапы и опять гукнул. Тут показался другой зайчишка— и забегали они по поляне, вокруг обгорелого пня. Даже вокруг нашего шалашика пробежались. Затем, видимо, притомились и уселись на солнцепеке друг против дружки. Отдохнули немного и пустились в развеселый пляс — совсем как подгулявшие иа свадьбе.

— Ну вот, внучек, и увидел ты тетеревиный ток и побывал на целых двух лесных свадьбах, — сказал дедушка, когда зайчишки скрылись в чаще…

ВОРОБЬИ И СКВОРЦЫ

Перевод А. Смоликова

Михаил Иванович, наш учитель, как-то в один солнечный мартовский день оставил нас после уроков и всем задал один вопрос:

— Расскажите-ка мне, ребятушки, как каждый из вас подготовился ко встрече гостей…

— Каких гостей? — невольно сорвалось у меня.

— «Каких, каких»! — передразнил меня Петька Янаев. — Ничего наш Галкин не знает, не ведает, хотя фамилия его самая что ни на есть птичья.

— А причем тут птичья фамилия? — огрызнулся я и только теперь пожалел, что в разговор первым ввязался, потому что поднялся такой хохот, что хоть сквозь землю провались.

— Скворцы уже во все горны трубят, а ты, Коля, не поставил скворечник, — разъяснил мне Михаил Иванович…

Рассказывали мне потом одноклассники, что покраснел я тогда до ушей, а как выбежал из класса — сам не помню. И так мне было стыдно, что, пока не поставил я на высоком шесте скворечник, этот стыд не проходил никак.

Ну и дался мне мой первый скворечник! Хотя и показывали на уроках труда, как обтесывать доску, как мерить и сбивать, какой леток вырезать, долго дело у меня не шло. Пока обрабатывал старую доску рубанком, две занозы засадил, потом ножом порезался и, наконец, когда уже все было готово, прибивая под леток гвоздь, чтоб удобнее было скворцам садиться, молотком смазал по гвоздю и разбил свой собственный ноготь. Скажу наперед вам, что ноготь этот вскоре слез…

Ну ладно. С великими муками скворечник я поставил, стыд, кажется, прошел, но муки да тревоги только начинались.

Встаю на другой день, глядь в окно, а на скворечнике моем воробьи чирикают. Выбегаю я на крыльцо, кричу на них, по какому, мол, такому праву в чужой дом забираетесь. А они хоть бы что. Только один этак повернул голову набок, посмотрел на меня одним глазом и — нырь в скворечник…

Я трясу жердь, а воробьи и в ус не дуют. Потом я грустно смотрел, как носила эта суетливая пара в мой скворечник пушок, соломинки — всякую всячину. Гнездо, стало быть, устраивали воробьи.

«И стоило кровь проливать, ладони занозить да ноготь сбивать ради каких-то воробьев!» — досадовал я.

Но самое странное было впереди. Тот самый Петька-задира Янаев на чужой беде тут как тут. Увидел он, что в моем скворечнике творится — и разнес о том по всей школе… И если бы не Михаил Иванович, я в школу бы ходить перестал — смеялись все надо мной, проходу не давали. А Михаил Иванович вот что сказал:

— Завидуйте Коле Галкину. Он увидит скоро такое, чего посмотреть каждому небезынтересно. За его скворечник будут сражаться и спорить воробьи и скворцы… И кто победит в там бою, Коля нам потом расскажет.

Ребята перестали надо мной подсмеиваться, а Петька Янаев подошел ко мне, когда я один на турнике занимался, и спросил:

— Скажи, Кольк, друг я тебе?

— Ну, друг, только зазнаваться любишь и высмеивать.

— Больше не буду. Клянусь. Ты вот расскажи мне, какую доску ты брал для скворечника и какую ветку сзади его прибил. Почему на ней так воробьи любят рассиживать?

— Это пока секрет, — говорю. — Вот проверю, как ты клятву сдержишь, все расскажу.

— Ну ладно, только ты потом, когда драка начнется, будь другом, позови.

На том мы и порешили…

Наконец прилетели скворцы. Защелкали и засвистели на всю округу. Прыгают с ветки на ветку по яблоне, на березе поют, но на скворечник почему-то и не смотрят. Прибежал Петька, рассказал я ему все.

— Что-то тут не то. Пошли к Михаилу Ивановичу!

Учитель успокоил нас обоих:

— Завтра утром, часов в семь, я приду к тебе, Коля. И ты, Петя, приходи. Разберемся, в чем дело.

Наутро приходит Михаил Иванович, Петька прибегает. Скворцов не видать, а воробьи поочередно выпрыгивают из летка и охорашиваются то на веточке, то на гвозде.

Прилетели двое скворцов и сели недалеко, на макушку яблони. А воробьи, как увидели скворцов, так сразу оживились, начали громко чирикать. На их крик слетелись другие воробьи и уселись недалеко на крышах и карнизах построек. Все беспокойно вертятся, подпрыгивают, о чем-то сердито чирикают. Скворцы тоже воинственно настроены. То усядутся на веточке скворечника, то шумно облетят его. Потом улетели куда-то…

— Да-а… — протянул я, — все пропало. Вон сколько воробьев! Где тут справиться с ними двум скворушкам…

— Не горюй, Коля, — сказал Михаил Иванович, — Сейчас они позовут других скворцов…

— Все скворцы сейчас заняты своими гнездами, не прилетят, — засомневался Петька.

— Прилетят. Они друг за друга в любую драку бросятся, в огонь и в воду пойдут, — убежденно сказал учитель. — Вот увидите.

И правда. Поналетело скоро скворцов видимо-невидимо, двое, конечно, те, кто на место претендовали, сразу к летку. Воробьев как ветром выдуло из скворечника. Уселись они на балкон и начали меж собой судачить.

— Михаил Иванович, а о чем они совещаются?

— Сейчас дослушаю — «переведу»… Ну да, конечно же, паникуют. Кто начинать должен — решают. Вон тот, чуть поменьше, трещит: «Ты начинай. Как-никак, мужчина!» Тот, другой, отвечает: «У тебя язык острее, сама начинай».

— А что скворцы говорят, вон как свистят да щелкают? — спрашивает неугомонный Петька.

— Вас. кто сюда звал? — кричит скворец, вынырнувший из летка. — Скворечники, известно, нам, скворцам, ставят. Потому-то и называется домик скворечником. Мы перелетные птицы… — продолжает «переводить» Михаил Иванович.

— А мы вот никуда не летаем, мы здесь терпим и морозы лютой зимой и дожди проливные осенью. Мы здесь раньше поселились, и жилплощадь эта — наша! — трещит воробьиха.

— Вы наш дом заняли. Все равно вытурим, — вторит ей другой воробей.

Тогда вовсю загорланил другой скворец:

— Дальше сарая вы никуда лететь не можете — боитесь, питаетесь и то ворованными у кур зернышками, а мы… Вот начнется пахота…

Дальше Михаил Иванович перестал «переводить» споры да пререкания пернатых, так как началась настоящая драка. Скоро под скворечником на талом снегу оказалось воробьиное гнездо, а сами они куда-то исчезли. А скворцы поочередно громко начали распевать победную песню.

Михаил Иванович и Петька вскоре ушли. Все было ясно: скворцы отвоевали свое жилье. Но я продолжал следить за скворечником.

Попев да пощелкав поочередно и вместе, двое скворцов начали носить в скворечник все, что попадало, но только не остатки от воробьиного гнезда. Потом, видимо, переносив все, что было вокруг: перышки, соломку, сухие мелкие веточки — скворцы улетели. А воробьи тут как тут, и начали сами разорять содержимое скворечника. Скворцы застали их на месте преступления, и внутри скворечника поднялся такой шум — хоть уши затыкай. Вскоре из летка пробкой вылетел растрепанный воробей. Усевшись на заборе, он долго устраивал свои взъерошенные перышки, охорашивался.

Теперь уже скворцы стали улетать из скворечника по очереди за стройматериалом.

Воробьи же потом поселились под крышей надворной постройки.

Вот как закончился бой за мой скворечник. Я все рассказал ребятам в школе. Когда Петька снова пристал, из какой доски я сделал скворечник, я ему ответил почти научно, как мне разъяснял отец:

— Ни доска, ни ветка тут ни при чем. В природе всегда была и будет борьба, а вот мы, ребята, должны жить в дружбе. Тогда и учеба, и труд будут спориться.

И с тех пор мы с Петькой — закадычные друзья, вместе ставим скворечники.

У ЛЕСНОЙ ПОЛЯНЫ

Перевод А. Смоликова

С охоты мы с дедушкой возвращались поздно вечером. Был сентябрь. И хотя солнце днем светило ярко, жары не было. На свежем осеннем воздухе дышать приятно и шагать легко. Сколько верст прошагали — не сосчитать. Если бы по прямой шли — не одна, а целых десять верст получилось бы.

Пройдя частый темно-зеленый ельник, мы вступили в лиственный лес. Шумят высокие стройные осины, липы. Радуют глаз белоствольные березовые рощицы.

Все они стали разноцветными — всяких-разных тонов, как будто их кто-то нарочно разукрасил. Посмотришь на такой лес — глаз не оторвешь: до чего красиво!..

У небольшой лесной поляны дедушка присел отдохнуть на широком пеньке. Я примостился рядом.

Дед набил свою трубку самосадом, не спеша закурил и показал на виднеющийся сосновый бор.

— Это место, внучек, исстари называют Бортевым лесом. Пасекой по-теперешнему.

Я удивленно оглянулся вокруг, но никакой пасеки не увидел.

— А где… пасека? — недоуменно спросил я.

— А вон, видишь? — дед поднял указательный палец в сторону одинокой сосны на краю поляны — Приглядись к ней получше.

Сосна была высокая-превысокая, ну прямо в облачко упиралась, а в ширину — вдвоем не обхватишь. Я присмотрелся, но кроме качающейся на ветру ветхой веревки никакой пасеки не заметил.

— А зачем веревка здесь висит, дедушка? — снова озадаченно спросил я.

— А вот это уже и есть бортевой пасеки веревка. Вон повыше, видишь, дупло темнеет. Там жили, а может, и сейчас живут пчелы. В старину наши деды и прадеды в таких дуплах пчел находили и, свалив дерево, распиливали его, а колоду с дуплом приносили домой и ставили на огороде. У кого же огорода своего не было, те держали такие пасеки в лесу.

— Как огорода не было? У всех есть сады, огороды…

— Э-э, внучек. Это — теперь. А раньше у нашего брата марийца не то что огородов, гроша за душой не водилось. Это Советская власть нам землю дала.

— А зачем веревка? — не унимался я.

— А вот зачем. Ты знаешь, что Мишка-медведь очень любит сладкий медок. Найдет он дуплистое дерево и тут же проверит — есть ли там пчелы. А как найдет — разорит семью своей когтистой лапой. Покусают его бедные пчелки, а косолапому что от того? Окунется в речушку — и всю боль как рукой снимает…

Дед выбил трубку, положил в карман и продолжил:

— Зачем веревка, говоришь? Держит, значит, хозяин лесную пасеку, но чтоб медведь не мог разорить ее, привешивает повыше борти на веревке бревно. И вот взберется медведь по стволу дерева, а у дупла бревно висит, мешает ему. Откинет он бревно, а оно обратно на веревке возвращается. Дальше откинет косолапый — бревно сильнее бьет по нему. Да тут еще пчелы обнаружат незваного гостя и всей гурьбой набросятся, начнут жалить его. Выйдет из себя медведь, изо всей силы отбросит бревно, а оно опять же со всего маху ка-ак ухнет разбойника, так тот срывается с дерева и падает на острые пеньки да колья, вбитые вокруг.

Вот и борть цела, и добыча хозяину.

— Да-а! — протянул я.

— Это еще что! Другие и не такое придумывали… К бортевой летке прикрепят тоненькой веревочкой люльку, а большой веревкой она подвешена к толстому суку повыше дупла на расстоянии от ствола дерева. Залезет медведь на дерево, усядется в люльку этак по-барски и только запустит лапу в дупло, а люлька-то и оторвется от летки. И Топтыгин повисает между небом и землей. Зажалят его пчелы насмерть. Очумеет медведь да и вывернется из люльки. Упадет — тут ему и конец на пнях да на кольях…

— Ну-у, это не по-человечески. Так губить зверей…

— Правильно, внучек. Теперь лесных зверей мы такими дедовскими способами не губим. Не бьем мы их и из ружья…

В ЗАСАДЕ

Перевод А. Смоликова

Много путей-дорог по окрестным лесам и болотам исходили мы с дедушкой на охоте, по грибы да по ягоды, но на тетеревином току после той памятной заячьей свадьбы еще не бывали. Я часто приставал к дедушке с просьбой посетить наш весенний шалашик. Наконец он согласился:

— Знаю, что ты упрям до невозмоги. Вот поспеет брусника — пойдем, так сказать, в засаду…

Как только покраснели несколько брусничек вблизи нашей деревенской околицы, я тут же оторвал их аккуратно от крупных бело-зеленых гроздей и заявился к деду.

— Э-э, внучек, — протянул дедушка, — этой зеленью только оскомину набивать. Нет, не приспело времечко…

Но однажды он сам приносит мне крупную ярко-красную гроздь брусники и говорит:

— Готовься, завтра рано пойдем навещать наших знакомых по весенним свадьбам.

Я мигом собрался — и скорее спать. Опасаясь, что мы проспим и не расслышим звон будильника, я попросил маму поставить его на тумбочку у самой моей подушки. Почему-то я долго не мог уснуть — все изводила меня тревога: «Не проспать! Не проспать!»

И чудо! Я проснулся как раз перед тем, как зазвенеть будильнику. Растолкал дедушку, и пока он вставал, охая, с полатей, я уже был одет.

— Молодец, внучек! Хороший охотник из тебя получится, — похвалил меня дедушка и отключил звонок будильника. — Теперь мы уйдем в лес, не разбудив, так сказать, даже кошку. Настоящие охотники сами к нужной поре просыпаются…

Когда мы прибыли на знакомую гарь, у опушки которой притулился наш обветшалый шалашик, дед первым делом прикрепил чучело тетерева-черныша к тонкому шесту. Потом приставил шест к стройному стволу белой березы и привязал его веревкой. Снизу мне казалось, что на шесте не чучело, а птица, похожая на нашего серого петуха, сидит. Только хвост не торчит вверх, а разветвляется в стороны двумя завитушками. Даже глаза петушиные — горят две блестящие черные бусинки.

— Все, как говорится, по науке, — смеется дедушка. — Теперь войдем в шалаш и притаимся в засаде…

Небо потихоньку начало сереть. Мы сидим в шалаше на сухих еловых ветках. Дедушка подремывает, а я с нетерпением гляжу в щель — жду не дождусь прилета гостей…

Вдруг какая-то птица шумно пролетела мимо над шалашом и с ходу вцепилась в дедушкино чучело.

— Пзэ-эх! Пзэ-эх! — издавала она непонятные звуки и громко колотила крыльями по чучелу.

Я разбудил дедушку, он выглянул из шалаша и ругнулся:

— Ох, окаянная! Ночная блудница! Совсем, внучек, незваный-нежданный это гость! Сова это глумиться сослепу вздумала. Видно, состарилась вконец, не может отличить чучело от рябчика, как говорится. Испортила нам, блудница, всю засаду. Вот я тебе сейчас покажу… — Дедушка хотел было выйти из шалаша, но я остановил его.

— Подожди, дедуль! Давай посмотрим, что она дальше делать будет.

Я еще ни разу не видел сову и во все глаза глядел на нее. А она еще злее вцепилась когтями в чучело и со всего маху колотила его острым клювом.

— Ну хватит, — не утерпел дедушка. — Она, проклятая, так и распотрошит моего петуха! Гей! — хлопнул в ладоши он, сова мигом сорвалась со своей жертвы и со знакомым уже мне звуком «Пзэ-эх!» быстро скрылась, как и прилетела.

Дедушка с сожалением осмотрел свое изобретение, из которого высунулась пакля, и снял его. Потом мы снова вошли в шалаш. Вижу, у дедушки вид совсем мрачный. Посидев так малость, он торопливо открывает свою большую сумку.

— А как думаешь, чайник может заменить чучело? — улыбается дедушка.

— Чайник-то без хвоста, — говорю я.

— Сходи-ка, принеси брошенное чучело, — велит мне дедушка.

Я принес. Мы пристроили к чайнику «хвост».

Дедушка этот чайник всегда берет с собой. Не раз он меня в лесу горячим чаем из него угощал. Заваривал он чай либо стеблем малины, либо смородины, искрошив их на мелкие части. Очень ароматный чай!

Вот теперь опрокинутый черный чайник висит среди ветвей березы. Он заметен издалека…

Взошло солнце. То здесь, то там слышен стук дятла: тук-тук, тук-тук. Он как будто всех птиц зовет приниматься за работу.

Скоро послышалось кудахтанье тетеревов, потом хлопанье крыльев — шумный подъем птиц с земли.

Вот один черный тетерев летит прямо к нам. Приблизившись к чайнику, он вдруг повернул в сторону и сел на дальнюю высокую березу. Потом подлетел к нему второй, третий… Они о чем-то по-своему разговаривают: кыт-кыт-кыт… Смотрят на чайник, вытягивая шеи. Мне показалось, будто они говорят о нем: «Какая, мол, это дурная птица!»

Я слежу за дедом. Он и не собирается стрелять.

— Давай пальнем, — шепчу ему.

— Далеко, не достанем, — ответил он.

Посидев недолго, тетерева шумно поднялись и улетели, так и не приблизившись к чайнику.

— Да, тетеревов обмануть трудно, — разочарованно протянул дедушка.

Потом мы вышли из шалаша, сняли чайник. Принесли в нем ключевой воды и вскипятили чай. На этот раз дедушка заварил чай кистью брусники…

ПЕТЛЯ

Перевод М. Мухачева

Случай этот произошел давно. Тогда у меня над верхней губой не только усов не было, но даже и пух еще не начинал пробиваться.

И ружье я имел не такое, как теперь, не тульскую двустволку, а пистонку, которую мне подарил почти ослепший в старости дядя.

После каждого выстрела приходилось засыпать через ствол порох, потом запыживать, поверх класть дробь и снова запыживать. Если не подстрелишь зайца с одного выстрела, а только подранишь, то хоть кричи ому вдогонку: «Постой, подожди, косой, пока ружье перезаряжу!»

Но и эта пистонка в ту пору доставляла мне много радости…

Как только выдавалась свободная минута, я спешил в лес. Конечно, в чащу я тогда не забирался, а ходил по опушке да порой заглядывал на Бабье или Пиголово болота. Но обычно шел с охоты ни с чем. Лишь однажды удалось мне подстрелить голубую сойку. В тот день я возвращался домой, не прячась за огороды, а гордо шествовал по улице: глядите, мол, я и в самом деле заправский охотник!

Вот тут-то посреди деревин меня и остановил старый охотник — дядя Мирон.

— Кто, думаю, шагает по улице, задрав нос? — Показывая белые зубы сквозь небольшую округлую черную бороду, улыбнулся он. — А это, оказывается, ты — будущая гроза медвежьих берлог. Как-нибудь мы сходим с тобой, и я покажу тебе, где водится настоящая дичь.

Дядя Мирон исполнил свое обещание: дня через три он сам зашел за мной и повел в лес.

Лиственные рощицы в низинах голые, деревья похожи на большие метлы. Миновав ольшаник, мы поднялись на бугор. Отсюда начинался дремучий сосновый бор.

Дядя Мирон присел на пенек, закурил.

— А ты будешь большой — не кури, — сказал он мне. — Не советую тебе табаком баловаться, особенно в лесу. Сам не заметишь, как искру обронишь, а там, глядишь, и пожар случится. От огня может пострадать все живое: звери и птицы — либо погибнут, либо уйдут дальше. Это всегда помни. Курить каждый раз я останавливаюсь, а если понадобится развести костер, вокруг очага копаю канаву и, уходя, засыпаю золу землей.

Я внимательно слушал поучения дяди Мирона. Он покурил, вытряхнул на пенек пепел из трубки, затушил тлевшие остатки табака и, когда мы отошли, еще несколько раз обернулся назад: не горит ли?

— В старое время, — продолжал он, — когда я был таким же, как ты, безусым юнцом, здесь, можно сказать, на каждом шагу из-под ног вылетали тетерева и глухари. А лес-то какой был! Что ни сосна — не обхватишь…

Действительно, кое-где среди кустарника и мелколесья попадались раскидистые смолистые сосны и плотные кусты можжевельника — остатки старого дремучего леса.

Я поглядывал на дядю Мирона: он вроде бы совсем не интересовался поисками дичи, а словно вышел прогуляться.

— Стой! — старый охотник порывисто дернул меня за плечо. — Слышишь?

Я остановился и прислушался. Где-то неподалеку, с правой стороны, послышалось хлопанье крыльев. Через некоторое время оно повторилось. «Что такое?» — подумал я.

Дядя Мирон, видимо, сразу догадался, что к чему, мигом повернулся и быстро зашагал в сторону шума. Я еле поспевал за ним.

Мы протиснулись в можжевельник. Там, запутавшись лапами в петле, билась большая, похожая на пеструю курицу, птица. Завидев нас, она еще сильнее захлопала крыльями.

Дядя Мирон взял ее на руки, осторожно высвободил из петли. Нога у птицы была изодрана до крови.

— Сынок, живо принеси-ка жидкой смолы и тонкую сосновую пленочку, — поторопил он.

Я с радостью поспешил выполнить просьбу старого охотника.

— А теперь будь доктором, — пододвинулся дядя Мирон поближе. — Смажь пленку смолой и оберни ею рану на лапке.

Он ловко держал птицу, прижав ее крылья. Я не понимал, для чего это нужно. Ведь осталось только свернуть пленнице голову и подвесить к поясу…

Когда я залепил птице лапку и мы выбрались из кустов, дядя Мирон подбросил ее вверх. Она взмахнула крыльями и тяжело взлетела на ближайшее дерево. Старый охотник прищурил в улыбке глаза и погрозил пальцем:

— Будь умнее, больше не попадайся!

Пестрая птица, словно благодаря за дарованную свободу, два раза прокричала: «Чык-лок, чык-лок». А потом шумно снялась с дерева и улетела.

— Видел? — лукаво подмигнул дядя Мирон. — Это глухарка.

Я растерянно смотрел на старого охотника. С минуту он молчал, что-то обдумывал. Лицо его помрачнело.

— Кто же это наставил здесь петель? — грозно вылетело из его уст. Он тут же выхватил из-за пояса топорик, срубил с ветки петлю и пинком отшвырнул в сторону.

— Невелика хитрость ловить глухаря в петлю, — сокрушался дядя Мирон. — Так, неровен час, их можно переловить всех, и на развод ни одного не останется. Ладно, что вовремя мы появились, а то не миновать бы глухарке котла.

Не успели мы забыться, как снова наткнулись на задушенную петлей птицу, которая была намного больше первой. Ее черное блестящее оперение переливалось все-ми цветами радуги, вокруг глаз и ушей горели красные каемочки.

— Эх-хе-хе, какой красавец глухарь загублен! Ему бы летать да распевать по весне перенятую от своих сородичей брачную песню, прославлять ею наши леса, — вздохнул дядя Мирон.

В тот день мы порубили, наверное, с десяток веревочных и проволочных петель.

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

Перевод М. Мухачева

Еще задолго до открытия летне-осеннего сезона мой приятель Никита стал навещать меня. Он почему-то переживал больше, чем я, и разговоры вел только об охоте. А ведь ружье-то заимел всего года три-четыре назад.

Мы отправились с ним на старицы, которых много пораскидано вдоль Малой Кокшаги. Вышли с вечера, чтобы опередить своих коллег-любителей. Нам предстояло прошагать около двадцати километров. Если идти с отдыхом, то как раз можно успеть к рассвету, что нам было и нужно. А об охоте на близких старицах мы и не помышляли: там на каждую утку десяток охотников наберется.

Еще при выходе из дома мы почувствовали: будет дождь. Но возвращаться не хотелось. Поглядывая на сгущающиеся облака, мы все же верили, что распогодится. Однако не прошли и пяти километров, как на нас упали первые холодные горошинки. Облака потемнели, дождь разыгрался сильнее. Мы часто останавливались то под одним, то под другим деревом.

— Гляди, а небо-то, как решето, прохудилось! — забеспокоился Никита.

— Раз начало есть, то и конец будет, — обнадежил я приятеля.

К счастью, дорога оказалась песчаной. А по сырому песку идти гораздо легче. Собаки были сначала веселыми, но вскоре приуныли. Поджав мокрые хвосты и поминутно стряхивая с себя капли, они семенили рядом.

Половину пути мы прошли лесом. Впереди показались луга. Дождь хлестал уже как из ведра.

— Хорошо бы нам под стогом укрыться, — зябко поежился Никита.

Я ответил ему знакомым изречением:

— Утро вечера мудренее, поживем — увидим…

В лугах мы наткнулись на большой стог. Сначала пристроили собак, а потом залезли сами под свежее душистое сено. Теперь нам и дождь — не дождь, ведь крыша над нами толстая.

Плащи еще не промокли, белье было сухим, и в стогу мы быстро согрелись. Казалось, само лето нам отдавало частицу своего аромата и тепла.

А дождь все хлестал и хлестал. Как ни старайся, но в такую погоду задремлешь, убаюканный монотонной песней дождя.

Утром Никита разбудил меня. Я раздвинул сено и выглянул: дождь хотя и стих, но не прекратился. Облака — как закопченное дно видавшего виды котелка.

— Знаешь ли, во время дождя утки полощутся, блаженствуют на воде, — заметил Никита.

— Да, блаженствуют, а мы пришли охотиться или отсиживаться под стогом? — пробурчал я.

Не хочется покидать теплое, уютное место. Но ничего не попишешь, выходить надо. И собаки поднялись с неохотой. Они медленно потягивались и зевали. Так и не позавтракав, мы двинулись к ближней старице, которая, изогнувшись подковой, концами уперлась к Кокшаге.

Мы разделились, и каждый из нас со своей собакой пошел вдоль берега, выслеживая уток. Но их не было видно. И только когда мы встретились в конце старицы, Никитина Каштанка согнала с берега одну утку. Но мы не успели даже выстрелить: ее поймали собаки. Утка оказалась подранком.

Дождь не прекращался: он то усиливался, то стихал. С фуражек за шиворот капала вода. Она стекала по спине, и от этого неприятно знобило.

Мы попусту облазили и другое озеро. Нательное белье у нас промокло, и мы решили перебраться через Кокшагу. На том берегу — колхозная пасека, и дорога домой оттуда намного короче. Но как же и на чем переправиться?!

Хорошо, что на извилистом берегу оказался брошенный кем-то старый ботничок. Он едва мог выдержать двоих. Осторожно отталкиваясь длинными шестами, мы перекочевали на другую сторону на этом утлом суденышке, а собаки пустились вплавь…

Не охотник, а кто-нибудь другой, наверное, за любые деньги не согласился бы переносить такие трудности, какие испытали мы в этот день. Промокшие до нитки от головы до пят и уставшие, постучались мы в домик пасечника. Он сочувственно. встретил нас.

— В такую погоду я и собаку не выпущу, а вы с ружьями бродите. Ай-яй-яй! — покачал он головой и, поставив котелок на треножник, развел огонь.

Пока мы скидывали мокрую одежду, наш старый знакомый, дед Николай, накрыл стол. Мы тоже развязали свой рюкзаки.

— На здешних старицах еще неделю тому назад начали палить по уткам, — гневался хозяин, разливая горячий чай. — Я не понимаю, для чего бить утку;, которая еще не поднялась на крыло?! Ведь с нее ни.; мяса, ни пуха не возьмешь…

— Правильно, дедушка! — поддерживали мы его:

— Я тоже в молодости любил охотиться, но не до срока, — продолжал он. — И пчела раньше времени на цветок не садится. Она летит только тогда, когда нектар в цветке наберется…

За разговорами потерялся счет минутам. Я взглянул в раскрытое окно: дождь перестал, в рваных облаках засияли синеватые щели. Они расширялись, оттесняя тучи к горизонту.

Выглянуло солнце. Всеми цветами радуги на листочках деревьев и траве заплясали, словно живые, оставшиеся бусинки дождя.

Пора было покидать домик гостеприимного хозяина. Мы тепло попрощались с ним.

— Будете в наших краях, заходите!. — склонил он в поклоне свою седую голову.

Мы помахали ему картузами.

— День пропал, — стараясь завязать разговор, сказал я. — Так намыкались, а пользы никакой.

— А я иначе думаю, — возразил мой приятель, шагая впереди. — Помнишь, как ты в первый раз соблазнил меня на охоту?..

Никита, по-видимому, вспомнил давно прошедшее. И я вспомнил… «Живот у меня начал отрастать», — жаловался мне Никита. (Он — бухгалтер, человек, постоянно сидящий за столом.) Я посоветовал тогда ему купить ружье и бродить по лесу. А в одно из воскресений дал ему напрокат свою старую пистонку, и мы отправились вместе.

Как говорится, первый блин всегда получается комом. Так и (мы тогда поохотились неудачно. Уставшего, еле живого, я буквально с трудом дотащил Никиту до дому и поклялся больше ни разу не брать с собой.

Когда дня через два или три мы встретились с ним, он первым заикнулся. об охоте:

— А знаешь, я ведь в тот день на целый килограмм похудел.

Пришлось и в следующее воскресенье составить ему компанию. Только на этот раз я не посмел вести его далеко. Насвистывая в манок, я прямо перед носом у Никиты посадил на ель рябчика. Мой компаньон выстрелил и, подхватив птицу, как ребенок, запрыгал от радости.

И я ничуть не удивился тому, что через пару дней Никита повел меня в магазин с просьбой помочь ему выбрать ружье. Появилась у него и собака.

С тех пор много лет мы охотимся вместе, как родные братья. Теперь Никита стойко переносит все охотничьи невзгоды, его не удерживают ни холод и ни зной, не страшит самая дальняя дорога.

СИРОТЫ

Перевод Л. Ятманова

Километрах в двенадцати от нашей деревни есть место, которое давно заприметили охотники. Здесь, у озера, густо разросся ивняк. А позади него сплошной стеной стоят старые, крепкие сосны. Стоят спокойно, величественно, словно охрана какая.

Вот в этом укрытом от ветров убежище дикие утки обычно выводят свое потомство. Ну а когда полыхнет студеным дыханием осени, собираются крылатые семьи в дальнюю дорогу. Тогда-то не зевай, охотник! В такое время есть чем поживиться.

Каждый год и я спешил к Тумъеру (так называется это озеро). Одна такая вылазка особенно запомнилась.

Решил я отправиться на озеро с ночевой, чтобы всласть поохотиться. Добрался до захода солнца, заглянул в свой старый шалаш. Там все в порядке, о ночевке можно не беспокоиться.

Пока солнце не зашло, притаился я на бережку, стал ждать, не покажутся ли утки. Вечером, как известно, они начинают летать в поисках пищи.

Прошло немного времени, прилетела на озеро стая чирков. Хлопотливо рассыпались кто куда, ныряют под ряску, которой здесь видимо-невидимо. Вскоре послышались новые звуки — свист утиных крыльев и характерный «говор» крякушек. На воду они, однако, садиться не стали. Сделали круг над озером и исчезли вдали. Видимо, как я ни таился, они меня заприметили.

Едва я снова укрылся в высокой траве, как вдруг заметил, что из-за кустов выплыли другие крякушки. Шестеро!

Вскинул ружье, да, видно, сделал это неосторожно. Утки с громким кряканьем шарахнулись в разные стороны.

Я, конечно, мог достать выстрелам беспокойно плавающих крякуш. Но внезапная догадка удержала меня от этого. Я понял, что это подросшие утята, пока не умеющие взлетать. Видимо, они рано остались без матери… Может быть, защищая своих детей, она стала жертвой, ястреба…

Я опустил ружье и ушел ночевать в свой шалаш, не тронув утят.

Утром проснулся, когда солнце уже было высоко. Тихонько подошел к озеру. Утята-сироты, спрятав головы под крыльями, крепко спали, пригретые солнышком. Спали на открытом месте, не таясь, не опасаясь никого.

Я долго глядел на безмятежно спящих птиц. Пройдет время, вместе с другими утками улетят они в дальние края, а весной, возможно, возвратятся вновь сюда. Тогда, наверное, я не откажусь от охотничьего трофея. А пока… А пока я стал обходить это озеро стороной, словно боясь, что встречу там и других осиротевших птиц.

ДОБРОТА

Перевод З. Макаровой

Хотя уже начало осени, но солнце палит, как во время цветения ржи. Над головой не видно даже облачка с овчинку: небо чистое, лазурное.

Иной год в эту пору перепадают теплые дожди, в лесу густо выслаиваются грибы, непрестанно раздаются голоса: «Ау-у! А-у!»

Но нынче грибы не уродились. Поэтому кругом стоит тишина. Не слышно веселого щебета птиц. Й все же мы с приятелем, взяв ружья, пошли в лес побродить, освежиться.

В лиственном лесу чувствуется приятная прохлада и свежесть. Вдыхаешь воздух, как целительный бальзам. Мы подняли два-три семейства рябчиков. Они, взлетев, садились на деревья и терялись в ветвях. Мой друг пробовал свистеть в манок, но напрасно: молодь еще не отделилась от матерей и на манок не шла.

Побродив по чернолесью, мы вступили в сосновый бор, где намного жарче и душнее. В горле пересохло, во рту стало вязко, горьковато. Нелегко пришлось здесь моему другу. Одет он был в темно-серый комбинезон, поверх его подпоясался широким патронташем. Топорик, сунутый в чехол, в такт шага бил по бедру. На левом плече — ягдташ, на правом — двуствольная централка. На глазах поблескивали черные роговые очки.

В таком облачении он походил на заправского охотника, от одного вида которого, казалось, струсит даже сам медведь — властелин наших лесов.

— Тебе, Логиныч, наверное, через очки и рябчик с глухаря кажется? — пошутил я.

Друг не удостоил меня ответом. Сняв шляпу, он смахнул со лба крупинки пота…

Мне припомнился такой случай, Логиныч метким выстрелом уложил косого. Я с ехидцей взглянул на друга, а он начал читать:

Крупная шишка

С елки упала —

Сильно зайчишку

Перепугала…

Этот стих потом я прочитал в его детской книжке.

— Как же, Логиныч, ты не пожалел зайца? — как будто в самом деле упрекнул я своего друга.

А он ответил:

— Если и сегодня я вернусь домой с пустыми руками, то в следующий раз жена меня на охоту не отпустит. А я без леса, что рыба без воды…

В этом лесу я бываю почти ежегодно и на ощупь найду каждую тропинку. Знаю, что в начале гари должно быть болото.

Но я попал впросак перед товарищем: от жары болото пересохло. На ветру колыхались лишь осока да камыш. Что же теперь делать?..

Бродя по зарослям камыша, мы напали на лосиную тропу. Лесные звери умные, не случайно ходили по одному следу: значит, где-то поблизости есть вода. И вправду, неподалеку мы увидели вытоптанную лосями яму с рыжей водой. Вода была очень теплой.

— Охотнику не к лицу опустошать готовый звериный источник, — заметил мой друг.

По этим словам я сразу же догадался о его намерениях. Вот он ловко скинул с плеч сумку и ружье, положил их на землю, вынул из чехла топорик. Потом срубил нетолстую, уродливую березку и стал обтесывать ее. Я с завистью смотрел на приятеля и думал: «Он, оказывается, умеет не только стихи писать, но и делать многое другое!» Топор в его руках поигрывал, из-под лезвия, как синички, во все стороны летели мелкие щепки березы.

Через четверть часа мы попеременно откопали глубокую и широкую яму. Не успели выкурить по папироске, как там скопилась прохладная вода.

Прохлада сразу же придала бодрости. Мы почувствовали себя легко, повеселели.

— Ты и о лесных зверях заботу проявляешь, — похвалил я приятеля.

— Я же сын потомственного охотника из села Керебеляк! — отозвался он. — И дед, и прадед до самой своей смерти по лесам бродили. И меня сызмальства за собой таскали… Дед меня по следу поднятого с лежки зайца посылал, а сам, притаившись, поджидал. Я с криком и шумом бежал, словно гончая.

Наш Керебелякский лес до сих пор богат дичью. Тамошние охотники не только постреливают, но и по-хозяйски заботятся о зверях и птицах. К этому они и меня приучили.

Нередко обитатели леса, как и нынче, оставались без воды и пищи. В такое время и дед, и отец мой всегда проявляли о них заботу, старались, чтобы они выжили, приумножались. Ведь в трудный год они покидают облюбованные места. Не случайно наши керебелякские марийцы говорят: «Без медведя и лес не лес!»

Последние фразы мой друг произнес с особенным подъемом.

— Как видишь, лоси не зря потрудились копытами, — продолжал приятель. — Без влаги и растения вянут…

Разговаривая, мы долго лежали у живительной воды. А перед уходом еще раз припали к ней.

В тот день мы так и не успели поохотиться на тетеревов. На болоте еще в трех местах мы откопали ямы. Пусть лесные обитатели благодарят нас, пьют воду на доброе здоровье! А поохотиться мы еще успеем, придем за тетеревами позднее.

— Ну как, Иван Логиныч, — подковырнул я приятеля при возвращении домой, — в какое время войдешь в квартиру с пустыми руками? Когда жена будет дома или выследишь, когда куда-нибудь уйдет?

— Накалил уже свое шило? — улыбнулся он мне. — А знаешь, мне кажется, что я сегодня читал очень увлекательную поэму. Наш марийский лес — это же интересная, никем не написанная книга! И только тот может прочитать ее, кто беззаветно любит природу: для иных она закрыта.

«Он не только мой задушевный приятель, — подумал я, — но и настоящий друг, добрый ценитель природы!»

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

Перевод З. Макаровой

Мы со старшим братом приехали в отпуск к своим старикам-родителям. Невзирая на непогоду, бродим с ружьями у окрестных озер в надежде подстрелить уток, начавших перелет. Оба изрядно промокли, озябли.

— Что же мы лазим по открытым озерам? Утки в такую непогодь на них вряд ли приводнятся. Пойдем-ка лучше на лесное озеро Удышъер.

Я согласился.

Удышъер — длинное и обширное озеро, раскинувшееся в дубраве. Туда мы и направились прямиком по старому дубняку. Северный ветер со всей силой обрушивается на старые дубы, но они не поддаются, сопротивляются и шумят, шумят… Под ногами — мягкая перина из серых, потемневших листьев. В сухую погоду они шуршат, а сейчас наши ноги тихо утопают в них.

При переходе через болотистую низину нам в глаз. а сразу бросились свежие глубокие отпечатки копыт молодого лося и следы чьих-то сапог. Вероятно, кто-то, пользуясь непогодой, преследует благородного обитателя наших лесов.

— Лось — умное животное. Только поднимешь с лежки, а уже догнать и подстрелить его трудно, — говорит брат, уверенно шагая вперед.

Но вот между деревьями забелел просвет, и мы оказались на берегу Удышъера. Ветер, дующий вдоль озера, гонит свинцово-темную воду, собирая ее в волны, и они, сердясь, дробятся о берег.

В такое время на глубоких озерах уток не сыщешь, они укрываются под кустами прибрежного ивняка. Поэтому мы не смотрим на середину, а заглядываем под свисающие над волнами ветки. Прошли почти два километра по берегу, спугнули лишь три небольших табунка кряковых, да и то ни одной утки не взяли. Однако это нас не огорчило, потому что без собаки достать убитую дичь из воды невозможно: она все равно пропала бы зря.

Обогнув озеро, мы стали обшаривать противоположный берег, но особенно не старались, довольны были тем, что хоть увидели уток.

К вечеру ветер еще больше усилился. Под его напором деревья клонились так, что скрипели и стонали… Идешь и думаешь: вот-вот окажешься под рухнувшим деревом.

— Все живое в природе борется за жизнь, — будто угадав мои мысли, рассуждает брат. По профессии он врач, и поэтому он говорит о жизни подчеркнуто, вдохновенно.

— Посмотри, как отчаянно сопротивляются деревья, стараясь поддерживать друг друга, — продолжает он. — Но проходит время, и они погибают, не выдержав схватки со стихией. Со временем вместо них дружно-поднимается молодая поросль.

Я иду рядом с братом, не перебивая его рассказ. Ружья мы держим под мышкой вниз стволами, чтобы в них не попадала вода.

Мы уже прошагали порядочно, когда я, взглянув на противоположный берег, заметил, что кто-то оттуда бросился в озеро.

— Постой-ка! — одернул я брата. — В воду кинулся какой-то зверь.

— Где? — брат взял ружье наизготовку.

— Видишь, в нашу сторону плывет, — указал я на видневшуюся над водой серую голову зверя, который, тревожно оглядываясь, приближался к нам.

— Не волк ли? Смени патрон! — шепчет мне брат.

Мы вставили в ружья патроны с пулями и стали поджидать. Брат отошел от меня метров на десять-пятнадцать, а я остался на месте.

Зверь уже был на середине озера, как вдруг с того берега раздался выстрел. Затем — еще и еще.

«Кто же это палит в плывущего? Надо бы узнать…» А зверь, надрывисто пофыркивая, спешил к берегу. Теперь была видна его голова с двумя маленькими рогами и большими ушами.

Я посмотрел в сторону брата.

«Это же не волк, а молодой лось!»

Наши взгляды встретились, мы разом опустили ружья и стали наблюдать, что же будет дальше.

Выбравшись на сушу, зверь встал во весь рост и, задрожав всем телом, отряхнулся. Он тяжело дышал и, надо думать, был рад тому, что, преодолев широкое озеро, спасся от браконьера. Только не мог он знать, что, уйдя из-под одного ружья, тотчас очутился сразу перед четырьмя стволами.

Оглянувшись на черное, пенящееся озеро, зверь не спеша, уверенно двинулся в чащу. Он напоминал жеребенка-стригунка, но был стройнее и чуть повыше. Красавец, ломая кусты, брел прямо на брата. Я затаил дыхание: «Хоть бы он не выстрелил!..»

Лось прошел всего в метре от брата. Войдя в чащу, еще раз отряхнулся и затрусил рысцой.

— Что же ты не ухватился за его большие уши и не оседлал лося? Вот была бы потеха, — заметил я.

Брат не обратил внимания на мои слова и сказал:

— Да, понятно! Какой-то подлец хотел убить зверя прямо в воде. А ведь в случае удачного выстрела лось все равно бы утонул! И как только рука у него поднялась на такого красавца?

У перешейка озера, напротив мостков, мы присели отдохнуть. Закурили, обдумывая случившееся. В это время мы заметили бредущего через речку человека с ружьем. Был он моложе нас, обут в высокие охотничьи сапоги. «Вот он, преследователь лося», — догадались мы.

— Привет охотнику!

Незнакомец вздрогнул от неожиданности.

— Та-ак, что ли… — промямлил он и попросил папиросу.

— Кто вы, откуда? — поинтересовались мы.

— А вам не все ли равно? — ответил он нехотя, и мы почувствовали, что расспрашивать его бесполезно.

— Что, упустил лося? — подошел к нему брат.

— А я не видел никакого лося.

— Как же не видел, ты же в него трижды стрелял?

Незнакомец не знал, что делать, и только покраснел до ушей. Потом безразличным тоном промолвил:

— Кто бы ни стрелял, а лось-то ничей. Кому повезет, тот и свалит…

— Это не везение, а разбой, грабеж средь белого дня! — не сдержавшись, оборвал его брат.

Незнакомец замолчал, отвел лицо в сторону…

Когда в деревне уже зажглись огни, мы возвратились домой. Выслушав рассказ о случае на озере, наша старая мать коротко заключила:

— Ваш незнакомец — бездушный человек. Такой и людям добра не сделает.

ВСТРЕЧА

Перевод М. Мухачева

«Уже который год мы бродим с тобой по лесным чащам, а еще не повстречались с косолапым. Хотя бы одним глазом издалека взглянуть на него. Тот, кто не встретился и не померялся с ним силой, разве он охотник? Так себе…» — нередко, мечтая испытать свою выдержку, размышлял мой приятель Гаврюша. По профессии он был учителем и любил проводить досуг на лоне природы.

Правда, мы не раз видели медвежьи следы, а сам зверь никогда не попадался. Но однажды желание Гаврюши исполнилось: нам посчастливилось встретиться с медведем. Этот случай хорошо запомнился нам обоим.

В ту осень мы больше всего полевали в нетронутом лесном массиве между Чернушкой и Студенкой, где стояли вековые сосны, седые осины и разлапистые ели, покрытые мхом, а по берегам высились кряжистые, необхватные дубы.

Сюда еще не ступала нога лесоруба, и лес красовался в своей первозданности. Мы всегда возвращались отсюда не с пустыми руками: подстреливали то глухаря, то тетерку, то рябчика…

Как-то мы ходили с Гаврюшей, выслеживая дичь. Собака его — Полкан — крутилась возле меня, а моя Тоська от него не отходила. Полкан — костромич, рыжей масти. Он не мастак на птицу, зато по лисе и зайцу работает самозабвенно! II если возьмет след — гонит зверя вязко.

Тоська — беспородная собачка. Уши у нее не свисают лопухом, как у гончей, и не стоят торчком, словно у лайки. Но Тоська моя — универсал: и птицу, и зверя берет искусно. Азартным лаем подняв с земли и посадив на дерево глухаря или тетерку, она как бы под гипнозом держит птицу до подхода охотника.

Гаврюша нес перекинутого через плечо матерого глухаря, поднятого Тоськой еще поутру. Я тоже взял двух рябчиков. У- Чернушки мы остановились. Попили чайку и, чтобы освежились ноги, скинули сапоги.

Ясным днем поздней осени в лесу тихо и прозрачно. Дышится легко и свободно. Листья облетели, и лишь на вершинах дубов редкие пожухлые листочки порою с кем-то шепчутся на ветру.

Осенний день пролетает быстро. Метко об этом говорит пословица, что летний день и веревкой не замеришь, а осенний можно даже обхватить. Только было утро, глядишь, уже и на вечер повернуло. Не заметишь, как сумерки опустятся.

Солнце клонилось к вершинам деревьев. Мы тронулись к большаку. До него надо протопать без малого семь-восемь километров, да и от леса до дому — не меньше.

Хотя мы шагали порознь, но чувствовали локоть друг друга. Пересекали дубраву равномерно. Полкан и Тоська после отдыха повеселели: сразу же скрылись с глаз. Хотя наши собаки вместе не бродят, но мы знали, что в лесу нас не оставят. Ведь и они до выхода на большак хотят постараться вдоволь.

Слышу: где-то впереди, как будто бы стараясь кого-то схватить, залаяла Тоська.

«На кого же это она?.. — подумал я. — Гаврюша должен быть там. Наверное, все увидит!..»

Тотчас же, словно барабанный бой, послышался трубный лай Полкана. Видимо, он помогает своей напарнице, и теперь они вдвоем принялись за одного. Значит, крупного зверя обложили.

Приминая опавшие листья, я (мигом выскочил с низины на просеку. Услышав призывный крик Гаврюши, отозвался:

— Иду, иду!

— Чего же ты вошкаешься? Давай скорее, — задыхаясь, торопил Гаврюша.

— Что случилось?

— Знаешь, можно было свалить его! — взмахнул он руками.

— Так почему же ты не стрелял? — не догадываясь, в чем дело, спросил я.

Глаза у Гаврюши округлились, как фужеры, а из ствола ружья торчала кривая сучковатая палка.

— Медведь… Медведя видел! Его погнали собаки…

Теперь я все понял. И когда лай собак удалился так, что его уже не стало слышно, Гаврила несвязно начал рассказывать о случившемся:

— Услышал я, как неподалеку, захлебываясь, залилась Тоська. Не подозревая ни о чем, я побежал к ней. И тут, словно из-под земли, вынырнул Полкан. И обе собаки залаяли, перебивая друг друга. Чувствую — они кого-то гонят из чащи. Гляжу, ломая сучья и крутясь во все стороны, на меня наседает медведь. От неожиданности я попятился, и медведь тоже драпанул с перепугу, рявкнув на собак. Я хотел было заменить заряд, но на беду патрон застрял в патроннике.

— А почему ты в ствол кривую палку всунул, да еще с сучками?

— Да вот схватил первый попавший сук, чтобы выбить патрон, а он и застрял…

— Ах вот ка-ак!.. — многозначительно отозвался я. — Значит, ты не только одним глазом взглянул на медведя, но и двумя вдоволь насмотрелся.

— Видеть-то видел, а… — Гаврюша запнулся на полуслове, растерянно почесал затылок. — Как же мне теперь извлечь эту палку из ствола?

Вдвоем мы кое-как вытащили роковую палку, сменили и патрон. Но было уже поздно… Теперь не требовались и пули — медведь оставил на память не шкуру, а только широкие, как лапти, следы.

— Так ведь оно: ходишь, ходишь — и хозяина леса встретишь, когда его не ждешь. А ты все жаловался, что лес у нас большой, а медведей нет. Раз есть лес— и медведи водятся!..

— Медведя свалить — не в нос чихнуть, — улыбнулся Гаврюша, когда мы направились к дому.

— Но ведь ты же не стрелял! — подковырнул я.

— Да ну их к шутам, пусть себе живут на здоровье, не такой уж большой вред они приносят, — успокоил себя мой неудачливый напарник.

ЗАЯЧЬИ ЛАПКИ

Перевод М. Мухачева

Прошлым летом мой сосед то ли всерьез, то ли с издевкой почти при каждой встрече подтрунивал надо мной:

— Ходишь ты, ходишь с ружьем, а нет чтобы раз пригласить пососать утиную шейку или заячью лапку.

— Погоди, — отвечал я ему. — Всему свое время. Вот дождемся осени, тогда угощу.

Обещать — обещал, а у самого-то и гончей собаки нет. Правда, была она, но состарилась и подохла. А взамен вырастить и натаскать щенка не успел. Ведь правду говорят в народе: у сапожника и шило-то сломанное, у кузнеца — топор тупой. А охотник без собаки — разве охотник?

Хорошо, если подстрелишь крякву или чирка на воде. Как-нибудь сам достанешь. А косоглазого без собаки не поймаешь — ноги у него длинные, хвост короткий. Лишь иногда удается подстрелить его на лежке под елочкой пли когда он неожиданно выскочит из-под самых ног. Но так бывает редко. Ждать такого случая — все равно, что найти в стоге сена затерявшуюся иголку.

Незаметно пролетело лето, наступила осень. Охотники, кто накануне выходного, вечером, кто в выходной, утром, со своими лопоухими пегашками или громадными, как рыжий теленок, костромичами, спешат в лес. При виде их сердце у меня начинает тревожно екать. Только и думаю, к кому бы пристроиться хоть на один день охоты, чтобы отвести душу.

Из-за того, что нет своей собаки, не радует и предстоящий выходной. Даже не хочется смотреть на ружье и охотничьи доспехи.

Узнав о моей тревоге, тот же сосед посоветовал познакомиться с его односельчанином-охотником.

— На такой-то улице, в такой-то квартире, — сказал он, — проживает наш деревенский мариец Шырчык Микале (точнее — Михаил Александрович). Работает он на заводе. Ни одного выходного не пропускает: льет ли дождь, снег ли валит — всегда пропадает в лесу. И каждый раз возвращается с добычей. Сказать по правде, когда он уходит в лес — никто не видит. Наверное, он, как и его отец, проживший всю жизнь в деревне, опасается, чтобы завистники не сглазили. Уходит он еще затемно. Зато, возвращаясь домой, не спешит скрыться, долго вертится у крыльца, стараясь показать, мол, видите, с какой добычей я вернулся.

И точно: на спине у него висит рюкзак, а из него через завязку торчат заячьи лапки. Такие белые, пушистые! Впрочем, как бы то ни было, я не помню, чтобы он меня, своего земляка, когда-либо позвал на деликатес. Не слыхал, чтобы он угостил зайчатиной и кого-нибудь из близких соседей. И все-таки ты постарайся встретиться и познакомиться с ним. Может быть, не откажется он взять тебя в лес…

Знакомиться с Михаилом Александровичем через соседа я счел неудобным, постеснялся: как бы между односельчанами не пробежала черная кошка. Чего доброго, подумает Шырчык Микале: «Не было печали, а вот всучил же мне друг кривую палку…»

Думал-думал и придумал другой способ для знакомства с ним. Собрался на охоту в выходной день еще до рассвета и стал за углом дома Шырчыка Микале, чтобы тайком пристроиться к нему.

Стою и жду, когда он появится. Медленно тянется время, ведь хуже того нет, чем ждать да догонять. Но я терпеливо поджидаю. Подбежала ко мне дважды какая-то собачонка, покружилась, обнюхала и убежала прочь.

Осенняя ночь есть осенняя. Начало знобить. Зубы застучали, словно тяпка при рубке капусты. Даже и «Камаринскую» оттопал. А потом осенила мысль: «Может быть, Шырчык Микале с вечера ушел в лес или, чего проще, в тепленькой постели храпака дает?..»

И как раз в это время тихонько скрипнула дверь. Показался человек с ружьем. Он дважды негромко свистнул. Тотчас же к нему подбежала собака, и они повернули на сонную, но освещаемую множеством электрических лампочек улицу.

Я понял: это — Шырчык Микале. Теперь надо, не теряя его из виду, плестись незаметно до поры до времени за ним. И я, отстав немного, зашагал следом.

Из города мы вышли в поле, где было совсем темно. Боясь потерять Шырчыка Микале, я сократил расстояние и так крался вплоть до опушки леса. Только тогда он увидел меня.

— Доброе утро! — вежливо поздоровался я и назвал себя. Он — тоже.

— И вы тоже на охоту собрались? — как бы невзначай спросил я его. Он не ответил, словно не расслышал.

— Идемте, а то дорога длинная, — он тронулся с места.

Теперь мы пошли рядом. Собака его то вперед забегает, то отстает от нас. Молчание казалось мне неловким, поэтому я начал разговор про собаку.

— На какую дичь идет?

— Она охотнее смотрит только на то, что на столе, — как-то загадочно и кратко ответил Михаил Александрович. — Собака не моя… Ничья она, а живет на нашем дворе, ее ребятишки кормят. А чтобы не было скучно одному, вместо товарища беру ее… А что, у вас тоже охотничьей собаки нет? — поинтересовался он.

— Я просто прогуляться вышел… Надоело все время дома сидеть, — отвечаю ему.

Некоторое время мы молчали. Я начал беспокоиться: «Может, он не хочет идти со мной?»

— Далеко ли вы путь держите? — осторожно выпытываю у него.

— Каждый раз я забираюсь в разные (места. Сегодня хочу побывать в Мушаранах. Сказывают, леса там особенно крупные… А вы не хотите, что ли, пойти со мной? — спросил он как бы с тревогой в голосе.

Я понял: друг мой не против побродить вдвоем.

— Вместе так вместе, — облегченно вздохнул я.

К рассвету мы были в Мушаранах. И впрямь — деревья здесь рослые, толстые, как пивные бочки, сосны с седыми верхушками стоят, обнявшись крупными кривыми сучьями.

Посматривая кругом и размышляя о разном, я шел на некотором отдалении от Шырчыка Микале.

Под ногами сплошным красным ковром расстилалась спелая брусника. Взяв ружье на плечо, я занялся ягодами. Неожиданно прямо у меня из-под носа с шумом поднялся глухарь и, пролетев в сторону моего друга, тоже с шумом сел на дерево.

«Михаил Александрович, наверное, его слышал», — подумал, я, а сам, посматривая на каждую верхушку, стал подкрадываться. «A-а, вот он где!»

Глухарь сидел на толстом сучке и, вытянув шею, вертел головой.

Я выстрелил. Птица свалилась, взмахнула раза два крыльями и замерла.

«О-о, с гуся будет. Только не белая и не серая, а черная, с переливающимся блеском», — любуясь птицей, обрадовался я и крикнул:

— Э-гей!

— Я тут, — услышал в ответ. Оглянулся: всего шагах в десяти из-за сосны показался Михаил Александрович. Но в его глазах я не заметил ни радости, ни зависти.

— Почему не стрелял? Не успел подойти, что ли? — спросил я товарища.

— Наверно, одновременно выстрелили, — с безразличием ответил он, а сам достал папиросу и закурил.

— Так, значит, оба стреляли? — повторил я.

— Выходит, так.

— Коли так, то «медведя» пополам, — говорю. Ведь и раньше с одним товарищем я не раз одновременно стрелял по пролетавшим мимо нас тетеревам. Просто он не слышал моего выстрела, а я — его. Только оставшиеся в стволах пустые гильзы убеждали нас в этом.

— Пополам, говоришь? Нет уж, твоя добыча — тебе, а у меня — своя, — отказался Шырчык Микале, выпуская густой дым изо рта.

— Что же, пусть будет так, — и я положил глухаря в рюкзак.

Больше нам ничего подстрелить не удалось. Правда, несколько тетеревов мы подняли, но стрелять по ним было несподручно.

Пообедав на маленькой полянке, мы легли на увядшую траву. Я снова напомнил о глухаре:

— Может, распотрошим птицу и поделим?

— О, нет, глухарь — твой!.. — категорически отрезал Шырчык Микале. Я и на этот раз не стал настаивать…

Вечером, возвращаясь обратно, я завел его в густой ельник возле маленькой речки Чернушки, откуда всегда уходил с удачей.

— Вот что, друг, ты устройся тут, — показываю ему на замшелую колодину. — Сиди тихо, собаку попридержи. А я вот сяду за этой елкой и буду манить рябчиков.

Он сел на указанное место, а собака свернулась в клубок у его ног. Я скрылся за елку и стал насвистывать. Услышал ответный свист. Успел просвистеть раза два — и рябчик, прилетев, сел на нижний сучок ели, обращенный к Шырчыку Микале. Вытянул шею и засвистел.

Я замер, жду выстрела. Но вместо этого услышал только «щелк», а птица, махнув крыльями, стремительно улетела. «Видимо, ружье дало осечку», — решил я.

— Запоздал, что ли, с выстрелом? — спросил я, выходя из укрытия.

— Хороший получился «выстрел». Давно такого случая ждал, — ответил он, а лицо сияет, как у самого удачливого охотника. — Пойдем дальше, иначе ночь нас застанет.

К закату мы выбрались на опушку. Сели отдохнуть около реки Нольки. Шырчык Микале снял рюкзак, развязал его и вытащил две задние заячьи лапки. Выставив их так, чтоб были видны из-под завязки, снова надел рюкзак. Я смотрел на все это молча, не понимая, что он делает.

— Эти заячьи лапки я давно ношу с собой. Их мне подарил знакомый охотник, — объяснил он.

— А лапки-то зачем выставил?

— Зачем?.. Пусть люди позавидуют…

«Вон каков он, этот односельчанин моего соседа. Загадочный охотник!» — удивился я.

Мы уже приближались к городу, и я снова напомнил Михаилу Александровичу о глухаре:

— Охотники и ходят вместе, и добычей всегда делятся.

— Нет, нет! — отрезал он. — Мы друг другу ничем не обязаны!

Через минуту он расстегнул. фуфайку:

— Вот чем я охочусь на дичь и зверей, — он показал фотоаппарат. И мне все стало понятно. — Приходи ко мне послезавтра вечером, только обязательно, — и он стал пояснять мне, где живет и как до него доехать.

Я-то уж знал его дом и ту дверь, из которой он выходил в это раннее утро, но промолчал.

Как мы условились, я навестил Шырчыка Микале. В тот вечер, уже перед самым моим уходом-, он вручил мне пакет:

— Посмотришь, только не здесь, а дома.

В пакете оказались два фото. На одном был я с подстреленным глухарем. Внизу — надпись: «Пусть это будет Вашим последним трофеем». На втором снимке — елка, а на ней — рябчик.

С тех пор и я тоже стал ходить на охоту с фотоаппаратом. А мой сосед так и не дождался заячьей лапки.

НА ОЗЕРЕ ШАП

Перевод А. Докукина

Ночи похолодали. Земля по утрам кажется покрытой белым полотном. Это выпадает иней. Перелетные птицы покинули места гнездовья и улетели на зиму в теплые края. Только утки еще не расстаются с привычными озерами. Они будут у нас почти до ледостава.

Я собрался на озеро Шап поохотиться на уток. Впереди бежит собака Тобик. Утренний воздух свеж, дышится легко. Меня бодрит.

Озеро Шап лежит в лесу, километрах в трех от тракта Йошкар-Ола — Кокшайск. Я часто окликаю собаку, чтобы она не погналась за каким-нибудь зверьком. Тобик подбегает ко мне и смотрит выжидательно. «Зачем, мол, ты меня позвал?» — читаю я немой вопрос в глазах собаки.

— Тобик, назад! — негромко командую ему.

Он слушается меня и тихо трусит следом.

Приблизившись к озеру, приказываю Тобику стоять. Собака послушно смотрит на поднятый вверх указательный палец. Я осторожно, от дерева к дереву, подкрадываюсь к берегу.

Передо мной в просветах между деревьями виднеется озеро. Оно круглое, сверкает на солнце, как серебристая монета. Берег озера окаймлен высоким тростником. Тростник теперь не отливает зеленью, как летом. Время от времени пробегает свежий ветерок по верхушкам тростника, и тогда я отчетливо слышу тихий шелест жухлых листьев.

Не шелохнувшись, простоял я некоторое время, все вглядываясь в зеркальную гладь. Навстречу мне светит солнце и слепит глаза, ничего не видно. Потом я замечаю на середине озера небольшие темные пятнышки. Это — утки.

«Ага, вы тут!» — думаю я, и сердце бьется чаще.

Чем дольше смотрю, тем больше вижу уток. Но все они сгрудились в стайку и никуда не плывут, лишь медленно колышутся на волнах посреди озера. Видно, насытились и теперь нежатся под лучами осеннего солнца.

Тихо пробираюсь к самой воде. Оборачиваюсь и слежу за Тобиком: он тоже неслышно ползет, стелясь по земле. Стоит мне скомандовать: «Вперед!» — собака мигом бросилась бы стрелой, но этого я не позволяю. А Тобик хорошо знает мои повадки: мы с ним ходим на охоту уже пятый год. Ему часто перепадали куски хрустящего сахара за работу на совесть.

Я долго ждал приближения уток на ружейный выстрел. Но они и с места не трогаются. Тогда я дал волю Тобику. Он быстро помчался по берегу. Завидя уток, собака остановилась, начала повизгивать, а утки все сидят и сидят.

Тобик вскоре обежал вокруг озера, встал на задние лапы, потрогал мордочкой мою руку, затем нетерпеливо заюлил. Как быть?

Время уходит. А с какой стороны ни подойди, до уток все далеко.

Нахожу последнюю уловку: «Надо сделать выстрел по уткам, — думаю. — Тогда они поднимутся с воды. А так как других водоемов поблизости нет, то они непременно будут кружиться здесь же над озером. Тогда-то я буду бить их влет, а раненых и убитых достанет Тобик».

Я вскинул ружье и выстрелил. Собака уже совсем хотела было броситься в воду, но я ее остановил: «Нельзя!» Она послушно попятилась назад.

Утки, конечно, взвились в воздух и только начали было делать разворот, как вдруг все разом камнем бултыхнулись в озеро и скрылись под водой — фонтаном взлетели брызги. Не понимая, что случилось, я глянул вверх. И тут увидел, как в воздухе молнией мечется серая птица.

Эге, она отбила от табунка одну утку и сейчас гоняется за жертвой. Утка же отчаянно крякает и бросается из стороны в сторону. Но враг атакует ее снизу, не подпускает к воде.

Я узнал ястреба-тетеревятника. Это — самая хищная лесная птица. Вот они летят прямо на меня. Не задумываясь, вскинул ружье и наудалую выстрелил. Хищник промелькнул в лучах солнца, а утка, как бы подбитая, упала в озеро и исчезла под водой недалеко от меня.

Все это произошло так быстро, что я не успел толком ничего сообразить.

Пока я перезаряжал ружье, над водой сначала появилась голова, а потом и спина утки. Я приподнял было ружье, но меня словно кто-то остановил громким окриком: «Не бей!» А утка преспокойно плывет прямо ко мне, к берегу, хорошо вижу две блестящие черные точечки — глазки. Чую, мой Тобик тоже готов броситься в воду. Я попридержал его рукой.

Теперь утка больше не приближается ко мне, но она держится на одном месте и смотрит в мою сторону. Она словно благодарит меня за спасение.

Ясно, никто не запрещал мне стрелять по утке, но я не мог поднять ружье на нее. Ведь только что спас я утку от верной смерти и зачем теперь стану ее убивать?

Где же остальные утки?.. A-а, вот и они приближаются ко мне: плывут, плывут… Но у меня теперь не поднимается рука на них. И не надо!

В этот день я возвращался без добычи, но на душе было так радостно и легко, будто на озере Шап охота была удивительно счастливая!

У ДОМА ЛЕСНИКА

Перевод В. Борисова

Земля давно промерзла, пора бы выпасть снегу. А день стоял пасмурный, серый. Трудно сказать, что последует после такой погоды: то ли дождь, то ли снег. Но ни того, ни другого не выпадало.

Миновав осиновый лес, давно скинувший блеклую листву, я вышел через сосняк на широкую просеку. Если пройти по этой просеке направо, то до дому мне надо шагать километров десять, а если повернуть налево, то можно попасть на тропку, ведущую к дому лесника.

В этих местах бывал я редко, но близ этого дама проходить приходилось. А кто в нем живет, не знаю.

Я остановился в раздумье, прислонив ружье к стволу низкой сосны, сам опустился на пень. Моя собака, свернувшись калачиком, улеглась у моих ног и ткнулась мордой в пушистый хвост. Так ей уютней и теплей. Мы оба изрядно устали, но разве охотники на это жалуются?

Осенний день уходил быстро. Казалось, совсем недавно был полдень, а уже смеркается. Сидя на пне, я не мог надышаться крепким ароматом бора.

Между тем в воздухе заметно холодало.

Глубокая тишина господствовала в лесу. Птицы, хозяйничавшие днем, угомонились, а звери, охотящиеся по ночам, еще не решались покинуть свои теплые лежки, ждали мрака.

Неожиданно нечто белое и легкое, как гусиный пух, промелькнуло в воздухе и, словно бабочка, беззвучно опустилось у моих ног. Я вгляделся пристальней: снег. Первая снежинка! Немного погодя упала другая, третья…

Откуда-то издалека донесся лай собаки. Я очнулся и встал. Моя собака побежала было вправо, но, увидев, что я направился влево, нехотя последовала за мной.

Пока я шел к дому лесника, почти совсем стемнело. Вдруг большая черная собака выскочила мне навстречу. Она так громко залаяла, что мой Тобик, испугавшись, отпрянул назад. Из темноты выступила фигура хозяина дома.

— Бобик! Бобик! Назад! — окликнул он свою собаку.

Узнав, что я ищу место для ночлега, лесник сказал:

— Добро пожаловать! Рады вашему приходу! — И, может быть, потому, что я заявился поздно, добавил: — Заблудились, наверно? О-о, ведь у нас лес большой.

— Нет, не заблудился, — ответил я. — В ваших краях приходилось бывать и раньше…

Оказалось, и сам лесник только что вернулся из обхода. Его жена тоже была в лесу и набрала целое ведро сочной клюквы, крупной, как орехи…

После холода и усталости горячий чай приятно расслабляет тело. Хозяин, лесник Самсон, от всего сердца потчует меня, наливая чашку за чашкой. Вместо заварки он кладет прямо в чашку по ложке клюквы. Волосы Самсона поседели, а густая борода раскинулась на обе стороны. Должно быть, ему по меньшей мере — за шестьдесят. Его старуха показалась мне еще старше, но во всех ее движениях чувствовалась большая живость.

Сидя за чайным столом, я быстро познакомился с Самсоном и его женой. Оказалось, что они здесь живут шестнадцатый год. Их теперешнее жилье не на большаке, и поэтому редко кто к ним заглядывает.

— Неужели вы так вдвоем коротаете век? — спросил я у супругов.

Они оба чуть ли не враз заговорили:

— Трех сыновей, двух дочерей вырастили, — сказала старуха.

— Вырастили, а они, как дятлы, из родного гнезда улетели, — вздохнул старик.

— Два-то сына наших лесными инженерами стали, — объяснила старуха, — один в здешнем лесхозе работает, а другой — в Карелии. А третий сын не послушался нашего совета, в деревне малышей учит.

— Что ж, это труд тоже большой и почетный, — заметил я.

— Дочкам учительствовать сподручно, а для мужчины лесное дело больше подходит, — сказал убежденно Самсон.

Старик не говорил, а будто пел, делая особый нажим на словах «лес» и «лесное». Видно было, что весь он пропитан лесным духом, и если бы его перевели отсюда в город, он бы, наверно, непременно сбежал обратно.

На дворе залаял его Бобик.

— Сходи-ка, посади собаку на цепь, — приказал Самсон жене и, взглянув на меня, пояснил: — Здесь неподалеку лоси бродят…

— Много ли водится? — спросил я.

— Да есть. Ноне их стало у нас шестнадцать. Если вы не устали, могу рассказать интересный случай.

— Расскажите, — попросил я. — Люблю слушать были.

В избу вошла старуха и сказала, что на дворе идет снег.

— Случилось это, — начал старик, — лет десять тому назад. Однажды февральской ночью, когда в лесу бушевала вьюга, принялась моя Жучка сильно лаять. Ну, лает и лает. Я проснулся, лежу — все слушаю, слушаю… Наконец, не вытерпел, схватил ружье, выбежал на крыльцо и дал два выстрела вверх. Но собака моя до утра лаяла.

Утром я надел лыжи и пошел разведать вокруг усадьбы. Вижу чьи-то следы. Лоси! Шли двое! А там что такое? Э, за ними же рыскали волки! Четверо! Вот отчего лоси всю ночь кружились вокруг сторожки! Так, значит, мы с Жучкой спасли их! Рогачи-то они рогачи, но не без ума, почуяли беду смертную и приблизились к человеческому жилью. С той поры так и повелось: чуть опасность — так. лоси держатся около нас. Благородное животное всегда возле человека спасается. Добрый человек зверю не враг!..

Между тем самовар отшипел и угас, старуха убрала со стола и приготовила мне постель.

— Отдыхайте, мил человек, — сказала она, — а завтра по первому снежку, по свежим следам поохотитесь.

Скинув с себя верхнюю одежду, я лег на мохнатую медвежью шкуру, разостланную на широкой лавке, и после горячего чая со сладкой осенней клюквой крепко уснул в гостеприимной лесной сторожке…

За ночь лес неузнаваемо, почти сказочно преобразился. Оцепеневшие осины и березы, вчера еще такие угрюмые и голые, сегодня выглядели торжественно-седыми, как их старый лесник Самсон. Приземистые пни возле дороги надели на себя белые пушистые береты.

Следуя совету лесника, я пошел домой не по просеке, а по извилистой, едва заметной тропинке.

Моя собака, радуясь обновленному пейзажу, бойко бегала меж кустов, изредка утоляя жажду снегом.

Вот — она завертелась на полянке, стала кидаться то вправо, то влево, потом вдруг попятилась. Распутав, наконец, заячьи следы, она с азартным тявканьем понеслась в глубь леса. Ее лай все удаляется и удаляется. Ясно — она гонит косого. Теперь мне надо было остановиться и ждать: ведь заяц непременно вернется на то место, откуда поднялся.

И я замер под елкой, не дыша и не шевелясь. Вдруг с резким шумом вырвался на меня из чащи громадный зверь дымчатого цвета. Застыв, как вкопанный, он уставился на меня изумительно блестящим взглядом. На его лбу торчали большие ветвистые рога, напоминавшие хитросплетенные сучья дуба. О, эти рога были великолепны, но еще великолепней — сам зверь! Это был один из питомцев лесника Самсона — лось!

Рука не поднимается на такого красавца! Пусть он гуляет и плодится на свободе!

Секунда, другая — и красавец-лось, откинув к спине огромные рога, мигом пересек тропинку и скрылся из виду. Он помчался в ту сторону, где находилась усадьба Самсона.

Я тоже тронулся с места и на ходу подал голос собаке. Вскоре Тобик явился на зов и начал прыгать и хватать меня за края пиджака, словно жалуясь на то, что я не дождался его вместе с зайцем.

А я шел и вспоминал слова старика Самсона: «Благородное животное всегда возле человека спасается. Добрый человек зверю не враг».

Да!

НА ЗОРЬКЕ

Перевод З. Макаровой

Поздней осенью тетерева так же, как и некоторые кочующие птицы, собираются в большие стаи, но зимовать остаются в родных местах. Тогда их по утрам и вечерам во время кормежки можно видеть в ольшанике и на голых, безлистых березах. Но на ружейный выстрел подойти к ним нелегко. С верхушки самого высокого дерева наблюдает вожак-черныш: вытянув длинную шею, он зорко поглядывает по сторонам и в случае опасности предупреждает стаю своим «кыт-кыт-кыт», что на птичьем языке, по-видимому, означает: «Внимание, внимание! Вижу охотника!»

Вероятно, черныш одновременно сообщает и о том, с какой стороны грозит беда. Поэтому тетерева, беззаботно клюющие ольховые, почки или березовые сережки, всегда взлетают в противоположную от охотника сторону. Последним снимается черныш.

Охотиться на тетеревов я обычно хожу с чучелом. Возле места их постоянной кормежки сооружаю из сухих веток неприметный шалашик и располагаюсь в нем. А длинный шест с чучелом тетерева втыкаю рядом с деревом. Если смотреть издали, кажется, что мой тетерев сидит не на шесте, а на дереве.

На зорьке раздается похлопыванье крыльев. Это тетерева летят завтракать. Вот они заметили своего одинокого сородича и безбоязненно садятся на ближайшие березы и ольхи. Теперь стреляй, да не промахнись…

Однажды в ожидании рассвета я сидел в шалаше. Ночь выдалась свежая, подбадривающая. Земля и деревья вокруг закуржевели от инея. Хоть и тепло был я одет, но все же мелко постукивал зубами от холода.

Звезды гасли одна за другой. А на востоке, где-то далеко-далеко, медленно занималась заря. Первым о начале дня своим звонким постукиванием по стволу сухого дерева возвестил дятел.

Я радовался наступлению утра и, устроившись поудобнее, с интересом наблюдал за пробуждением леса. И хотя я видел эту картину не впервые, но снова чувствовал в груди учащенное биение сердца.

Неожиданно совсем рядом прозвучал выстрел. За ним — другой, третий. Я посмотрел на чучело тетерева. Мой «петух» свалился набок, но держался на месте. «Тоже мне охотники, — возмутился я, — куда стреляют».

Я хотел было выйти из шалаша, но что-то остановило меня. Послышались голоса:

— Вот так чудеса! Не падает!..

— Наверное, зацепился!

Около самого шалашика прошли два охотника. Они направились к березе, у которой стояло чучело. Это были молодые ребята. Я выбрался из укрытия. Увидев меня, они испугались и, видимо, не прочь были задать стрекача.

— Не бойтесь, — успокоил я их. — Охотник охотнику всегда рад.

Смущенные ребята виновато поглядывали то на меня, то друг на друга, переминаясь с ноги на ногу и не находя, что ответить. Мы познакомились. Оказалось, зовут их Гера и Дима. Мои новые знакомые вместе учатся, а с ружьями вышли впервые.

— Мы выстрелили в нее, а она не падает. Что это за птица? — признался один из неудачных охотников.

— Не знаю, какие у вас отметки в школе, но за первый урок в лесу я поставил бы вам по двойке, — ответил я. — Вы выстрелили по два раза?

— По два, — в один голос признались ребята.

— Существует неписаный охотничий закон: стрелять надо только тогда, когда видишь хорошо цель. Иначе, не разобравшись, можно пальнуть и по своему товарищу, приняв его за медведя…

Ребята сконфуженно молчали…

Теперь на охоте я нередко встречаюсь с Герой и Димой, и всегда в их ягдташах виднеется или тетерев, или какая-либо другая дичь.

ПОЕДИНОК

Перевод М. Мухачева

Снег выпал ночью. Белым покрывалом лег на землю, на крыши, пышной прошмой[5] украсил ветви деревьев.

Каждый охотник с нетерпением ждет этого желанного первотропья. Ведь оно оставляет множество воспоминаний. Хорошо в такое время бродить по лесу: ходи и читай на снегу замысловатые следы, вникай в них.

Охотник, легший спать темным осенним вечером и вставший светлым зимним утром, не находит себе места. И если ему не удалось выбраться из дому по какой-либо другой причине, сокрушается: «Эх, а день-то какой хороший выдался!»

Я встал еще до рассвета, собрался и направился в заветные угодья. Собака у (меня лайка, по кличке Баркас — старая, глуховатая, не такая резвая, как в молодости, быстро устает. Уже несколько лет подряд я провожаю с ней чернотроп и встречаю первый снег. Именно в эту пору лес, как добрый друг, раскрывает мне свои тайны.

А день, к моей радости, выпал тихий, мягкий. Свежий снег, словно хлопок, пружинил, скрадывая шаги… Поэтому и к зверю по следу можно подойти бесшумно.

По тропе, еще летом проложенной грибниками, я взобрался на гору Чак-Чора. Старики утверждают, что когда-то она была левым берегом Волги. Со временем вода размыла правый берег и отошла, оставив низину. На ней постепенно разросся лес, а кое-где, как осколки великой реки, заголубели глубокие старицы и озера.

Верится в эти предания старожилов. И сейчас от Чак-Чоры до Волги всего шесть километров, а она так и тянется к Звенигову[6] вдоль старого русла реки. От самой кромки горы начинается сосняк.

Опасаясь, что Баркас может устать, я не отпускаю его от себя. Он часто оборачивается, обиженно поглядывает на меня. Я понимаю его. Баркас ждет, когда я крикну: «Вперед!» Но куда мне спешить?! Удастся подстрелить что-либо или нет — меня не очень-то интересует.

Как только рассвело, в утреннем воздухе грянул выстрел. В тот же миг послышался отдаленный заливистый лай. Через некоторое время, словно предупреждая: «Эй, остерегайтесь, лесные жители, охотники появились!» — выстрел повторился.

Перед нами открылась уходящая вдаль широкая просека. Слева стоял сосновый бор, по правую, на месте вырубки, — мелкое разнолесье. Собака, трусившая чуть впереди, начала беспокойно кидаться из стороны в сторону, тыкать носом в снег, что-то обнюхивать. Когда я подошел поближе, увидел, что здесь ночью петлял косой. Баркас, весело поглядывая на меня, завилял хвостом.

— Ну, что же, вперед! — приказал я ему, а сам, приготовив ружье, сошел со следа.

Сначала Баркас подался влево, но вскоре перебежал просеку, скрылся я мелколесье и, взвизгнув от нетерпения, «запел» на разные нотки. Лай удалялся и слышался все слабее и слабее.

По визгу и лаю я понял, что заяц лежал где-то рядом, недалеко от просеки, и Баркас, наткнувшись на косого, поднял с лежки и теперь гнал его. Наконец не слышно стало и лая — косой уводил собаку. Чтобы переждать гон, я нашел пенек, рукавом смахнул с него снег и присел.

Долго ждать не пришлось, снова послышался лай. «Ага, молодец, теперь на меня гонит», — похвалил- я своего Баркаса. Зорко поглядываю на обе стороны просеки. И вдруг на просеку выкатился белый комок. Голос Баркаса все еще слышался в отдалении. Заяц присел, поводя ушами, как бы раздумывая: «Куда же теперь драпануть от собаки?» и пошел прямо на меня. Я взвел курки, взял зайца на мушку, еще две-три секунды и… Но в это время откуда-то вынырнула светлосерая птица. Сверкнув крыльями, она камнем пикировала на косого. Он мгновенно перевернулся на спину, неистово заверещал и задрыгал ногами, стараясь отбиться. Но птица, вновь и вновь взлетая, пыталась вцепиться в зайца.

«Кто же победит в этом поединке?..»

Я стоял, словно завороженный. И до сих пор не могу понять, как выстрелил.

Дым еще не успел рассеяться, а я побежал к месту их схватки. Смотрю: на снегу, распластав крылья, лежит неясыть, а косого и след простыл. Ее большие выпуклые глаза отливали мутным желтым блеском, как перламутровые пуговицы. Голова неясыти напоминала кошачью, только была с крючковатым клювом. Неясыть с трудом повернула ее в мою сторону, укоризненно взглянула на меня и, раскрыв клюв, издала невнятный звук, как бы спрашивая: «А что же плохого я тебе сделала, охотник?»

Баркас ничего не ведал о случившемся. Полаивая, он подбежал ко мне по заячьему следу. Увидев серую, незнакомую ему птицу, хотел броситься на нее, но, понюхав, отступил. Потом с опаской приблизился, еще раз обнюхал ее и отошел в сторону: мол, что же это такое? Я гонял косого, а ты, дружище, подбил какую-то дрянную птицу?

— Эх ты, мой славный песик! Тебе не понять этого, — произнес я, успокаивая Баркаса. — И неясыть— птица, мы из нее чучело сделаем и в комнате поставим.

Конечно, собака не поняла меня, но выразила хвостом свою признательность хозяину.

Взяв неясыть как ценный трофей, я подвесил ее за мохнатые ноги к кольцу ягдташа…

Продолжая охоту, я целый день бродил по лесу, увидел и услышал много интересного. Но ничто так сильно не запечатлелось в памяти, как поединок неясыти с зайцем, поединок не на жизнь, а на смерть в первый зимний день в заснеженном светлом лесу.

ТРЕШНИЦА

Перевод А. Докукина

— Какой из тебя охотник?! Мучаешь, чай, понапрасну собаку да и все. Вот мой сосед Никифор действительно всем охотникам охотник! Не было случая, чтобы он возвратился без добычи. Пояс всегда увешан дичью…

Так частенько подтрунивал надо мной один из сослуживцев — Опанас.

Кто такой этот Никифор — я не знал. Но мне довелось познакомиться с этим «удачливым» охотником позднее.

В одну осень я охотился в лесу у реки Малый Кундыш. Здесь много седеющих ельников, они сменяются березняками, напоминающими стайки марийских девушек. А на песчаных косогорах молодцевато красуются, как деревенские парни, стройные и могучие сосны. Одним словом, леса — что надо.

В каждый выходной бывал я в этих лесах, но ни одного охотника до этого не встречал. Однако всегда чувствовал, как поблизости кто-то меня все время опекает. Вдобавок, неизвестный охотник два раза подряд взял из-под моей собаки зайцев. На этот, последний раз, я попытался с ним встретиться, нарочно. разыскивал, да куда там! Темный лес вора не выдаст. Потом, рассердившись, взял за поводок свою Ракету и — подальше от этого места.

Углубившись в старый ельник, отцепил Ракету. Вскоре нашла она белку. Собака с жаром облаивает ее. Обхожу высокую ель, но трудно обнаружить маленького зверька среди густых ветвей. Тогда я отошел в сторонку и встал под такую же соседнюю елку.

Теперь Ракета стала лаять спокойнее, поглядывая то на меня, то на макушку дерева. Она будто хочет сказать: «Белка не ушла, она здесь».

Мои размышления прервал треск сучьев. Я оглянулся: стоит человек с одностволкой в руке, на голове у него порядком выцветшая шляпа, одет в зеленоватую фуфайку и стеганые брюки.

Оглянувшись по сторонам, он пружинисто направляется к елке, которую облаивает моя собака и берет ружье наизготовку. Заметив постороннего, Ракета с лаем подбегает ко мне.

Наши взгляды встретились. Он поспешно закинул ружье за спину. У меня блеснула догадка: «Не Никифор ли это, сосед Опанаса!»

Я не ошибся: Никифор подходит ко мне и первым называет себя. Как-то неловко улыбаясь, рассказывает:

— Вот подстрелил четырех рябчиков. Собака у меня в кармане, — порывшись за заплаткой на фуфайке, он достает самодельный пищик из обрезка жестянки. — Держать собаку в городе не так-то просто да, пожалуй, и не прокормишь. Иногда, правда, беру с собой собаку знакомого, а своей не держу.

— Видать, зайцев чужих стреляешь?.. — перебиваю его рассказ.

— Как тебе сказать? Бывает, выскочит беляк под самые ноги, тогда как не палить? — оправдывается он.

Больше говорить с Никифором было не о чем, я окликнул Ракету и зашагал прочь, даже не распрощавшись с новым знакомым.

Удаляясь, слышу, как Никифор стучит палкой о старую ель, стараясь спугнуть белку, которую нашла моя собака. Спустя некоторое время до меня донесся выстрел. «Вот какой он охотник Никифор — сосед Опанаса!» — подумал я…

Во второй раз мы встретились с Никифором уже зимой, в последний день сезона. Я пришел в лес посмотреть следы, прикинуть для себя оставшиеся на следующий год запасы промысловой дичи. Говоря откровенно, я нисколько не обрадовался встрече с Никифором. Он шел впереди меня, вдруг остановился и стал что-то рассматривать.

— Гляди, трешница в кармане, — показывает Никифор на беличий след. (Тогда за беличью шкурку платили по три рубля 15 копеек.)

Никифор расплывается в улыбке, словно он нашел самородок золота, и бодро шагает по следам зверька. Я поспешаю за ним.

Проходим через сосняк, но след ведет еще дальше— белка на деревья даже не залезала. Она бежала размашистыми скачками. Впереди — старая вырубка. То тут, то там виднеются груды хвороста. След привел нас к одной из таких куч.

— Вот где она запряталась, — поясняет мне Никифор, указывая на входной под груду сухих сучьев след. — Сейчас мы ее впихнем в ягдташ…

— Не торопись, — говорю я, осматривая местность.

Поблизости стоит тоненькая елочка; вершина ее надломлена, сама наклонилась, похоже, при рубке леса была сильно повреждена. Мне жалко это молодое деревцо: ведь елочка хотела вырасти здоровой, а ее поранили…

— Ты наблюдай, а я пошевелю хворост, — говорит Никифор.

Я отошел за раненую елку и присел на пень, а Никифор, взобравшись на хворост, начал прыгать на нем. Но белка не вылезает. Он берет палку, тычет ею под хворост с разных сторон и опять без толку. А я думаю: «Эх ты, Никифор! Привязать к хвосту собаки копейку — ты бы, наверно, гонялся за нею весь день…»

— Что за чудо, куда делась, а? — мрачнеет вспотевшее лицо охотника. — А знаешь, надо хворост поджечь, — решил наконец Никифор.

— Зачем? — говорю. — Лучше сучья раскидай.

— Можно и так, — согласился он и сразу принялся за дело.

Только откинул Никифор в сторону два-три сучка, как из-под его ног выскочила белка и мигом взобралась на пораненную елку. Охотник этого не заметил и продолжал сучок за сучком раскидывать хворост.

«Пусть помучается!» — думаю я с усмешкой.

— Все равно найду, трешницу зря не оставлю!.. — вслух рассуждает он.

Я любуюсь белкой, а она с вершины елки хитровато поглядывает на Никифора. Наконец он окончил свое дело и застыл в изумлении.

— Вот те на! — чешет он затылок.

— Посиди, отдохни, — говорю я ему. — Покури — успокоишься… — Не глядя на Никифора, протягиваю ему сигарету.

— Так можно трешницу потерять?! Тьфу! — негодует он.

Разговоры о трешнице мне порядком надоели.

— Вот ведь она сидит, — пальцем указываю на вершину елки.

Увидев белку прямо перед собой, Никифор изумился, потом вскинул ружье.

— Постой, — отвожу нацеленное ружье, а сам вынимаю из кармана деньги. — Возьми три рубля.

— На что мне твои деньги? — вспылил Никифор.

— Бери! Бери за то, что ты показал живую белку, — настаиваю я. — А белка пусть живет. К осени здесь много будет их. Тогда поохотимся — и ты, и я. Сейчас не делить же нам белку пополам… Охотничий сезон сегодня кончился.

Никифор потупил голову, а с макушки раненой елочки бусинками острых глазок мирно посматривала на нас живая белка. Он больше не поднимал на нее взгляда. Бросив в снег окурок, выпрямился.

— Пошли! — позвал он меня и встал на лыжи.

На дорогу мы выходили напрямик через вырубленную делянку. Никифор словно воды в рот набрал. Молча иду за ним и я.

На опушке делянки, как нарочно, появился заяц, выскочивший из-за колодины. Неожиданно для себя я резко свистнул, в тот же миг беляк остановился, сел на задние лапки невдалеке от дороги и уставился на нас.

— Хлоп-хлоп-хлоп! — услышал я хлопки в ладоши. Это Никифор спугнул зайчишку.

Заяц немного отбежал и вновь присел на лапки.

— Зачем не стрелял? — удивился я.

— Зачем не стреляю, говоришь? — переспросил он меня. — Все равно бы не попал, рука не поднимается.

— Отчего?

— Пусть гуляет… Осенью вдоволь поохотимся, — добавил Никифор.

ПОГОНЯ

Перевод В. Борисова

У дороги, что пролегла через лес от станции «43-й километр» в сторону села Сотнур, возвышается одинокая лесная сторожка. В ней живет лесник — дед Анисим.

Путники особенно зимой частенько останавливаются у него на отдых. А осенью и зимой к нему часто заглядывают и охотники. Они живут у лесника по два-три дня, а то и больше. Но хозяин не со всеми одинаково приветлив: тех, кто нарушает охотничьи правила, браконьеров, он строго отваживает от богатых дичью лесных мест у серебристой реки Плеть.

Я тоже бываю в гостях у деда Анисима — охочусь на волков, случается, и на медведя хожу, и на пернатых хищников. Поэтому-то, наверно, дед Анисим и прислал мне письмецо: «…Обязательно выкрой время и приезжай. В обход пожаловала рысь…»

Мне хорошо известно: дед Анисим наперечет знает наличие дичи в своем обходе. Еще по первому снегу он подсчитывает ее, затем тщательно заносит в свою записную книжечку — кто кого и когда подстрелил, сколько еще осталось и какой должен быть приплод на будущий год.

Получив письмо, я недолго заставил Анисима ожидать меня: собрал нужные охотничьи доспехи и выехал поездом. Только к закату солнца я добрался на место.

Старик Анисим обрадовался моему появлению: встретил тепло, радушно. Жена его тоже засуетилась. Принесла и поставила на стол шипящий медный самовар. А как приятно в лесной сторожке сидеть у горячего самовара да мирно беседовать!

— Мало остается дичи в лесу, — стал жаловаться хозяин. — Лес вырубают так, будто хлеб убирают комбайном. Даже подлесок не оставляют: сжигают на месте. Буквально негде будет укрыться не только крупным, но и мелким зверькам! А корм для них?

— Так-то оно так, — перебиваю его, — ведь на вырубленном месте сажают новый, культурный лес.

— Э-э, нет уж, — прервал меня старик. — Чтобы вырастить такой лес, какой вырубается за один день, нужно потратить много сил, к тому же, пока он вырастет, пройдет не один десяток лет… При рубке леса дичь уходит в отдаленные места, а какая остается — истребляют непутевые охотники, — закончил дед Анисим, замолчал, глубоко вздохнув. Судьба мирных обитателей леса всерьез беспокоила старика.

В сторожке воцарилась тишина. Не сводя глаз, я смотрю на доброго человека. С момента последней нашей встречи дед Анисим заметно изменился: на лице его появились новые морщинки, а лысина при свете керосиновой лампы мне вдруг напомнила гладь лесного озера в чистом мелколесье, когда на озеро смотришь издалека. Борода его еще больше поседела, а усы, как мне тоже показалось, стали намного длиннее…

Мы одновременно вышли из-за стола. Постель уже была готова. Как всегда, я забрался на полати. Пожелав хозяевам спокойной ночи, я заснул крепким сном…

Тонко скрипнула дверь — я проснулся. Дед Анисим, войдя в избу, как бы про себя сказал:

— После вчерашнего снег не выпадал.

Анисим зажег лампу. Я слез с полатей.

Сборы у охотников коротки. Наскоро закусив, мы взяли котомки, ружья и отправились на охоту.

До полного рассвета мы порядочно отмахали по санной дороге, оставляя за собой на белом ковре свежие следы. Затем свернули на просеку, а потом уже зашли в густой лес. Вскоре стали попадаться следы хорошо знакомых зайцев-беляков и белок. Но мы идем дальше. Нам нужен след рыси…

Дед Анисим идет впереди. Вот он остановился и позвал меня. Когда я подошел, он указал пальцем на снег, сказал:

— Видишь, рысь прошла здесь вечером. Теперь нам придется следовать недалеко друг от друга в один след. А то, чего доброго, можно самим попасть в беду. Рысь хитра: почуяв погоню, она может выйти на свой старый след и напасть на преследователя сзади.

Построились мы так: я немного впереди, а дед Анисим идет по моим следам…

Рысь шла то прямо, большими скачками, то вертелась вокруг свежего валежника. Местами она сидела или лежала на снегу, таилась в ожидании жертвы.

В низине ей удачи не было, рысь поднялась на косогор в сосновом бору. Здесь лес крупный и реже. Пройдя с полкилометра, лесник остановился, я тоже замер на месте. Осмотревшись, взмахом руки дед позвал меня к себе.

— Заслышав идущего ей навстречу лося, — стал объяснять мне Анисим, — рысь поднялась на эту сосну. — Он указывает на полувысохшее дерево. — Потом она спрыгнула на добычу, но, видать, промахнулась, перелетела. Лось на этом месте круто повернулся вправо. За ним погналась рысь…

Мы двинулись по их следам. Рысь, конечно, отстала от быстрого лося и свернула в сторону. Мы продолжали погоню и скоро увидели другую картину: на опушке соснового бора рысь опять поднялась на дерево. Она учуяла выходящего из мелкого ельника другого зверя. На этот раз удачно напала на свою жертву. Весь снег вытоптан, видны пятна крови.

Мы посмотрели в сторону протоптанного на снегу следа. Что-то промелькнуло между деревьями. Я выстрелил и бросился туда. На снегу лежала огневка-лиса, у нее еще сочилась кровь из горла. Оказывается, рысь — здорово поранила лису, а сама, испугавшись выстрела, успела вовремя скрыться. Ее добыча досталась нам…

Короткий зимний день клонился к вечеру. Но нам не хочется оставлять безнаказанным разбойника.

Дед Анисим, задумавшись, постоял немного, потом толкнул меня локтем:

— До Илети будет всего с километр, а там есть рыбацкая землянка. Переночуем, а завтра снова в путь.

Я согласился. Уже через полчаса мы сидели в землянке. Там была железная печурка, сделанная чьими-то умелыми руками из старого ведерка…

На рассвете мы снова отправились на поиски. Ночью выпал небольшой снег, но вчерашние наши следы отчетливо видны. Выйдя на след рыси, решаем во что бы то ни стало настигнуть ее. Она вернулась в большой лес и побежала крупной рысью. Скоро мы нашли и ее ночлег. Ночь провела она на лохматой ели. По тому, что она спрыгнула с дерева очень далеко, нам стало ясно: рысь услышала наше приближение.

Прошли мы много. Я стал уставать. И вдруг сзади меня прогремел выстрел. Я оглянулся: дед Анисим, приложив ружье, стрелял второй раз…

Вот она, перед нами лежит рысь, похожая на домашнюю кошку, но намного больше ее.

Почуяв погоню за ней, рысь намеревалась выйти на свой след и ждать нашего приближения, чтобы напасть на нас сзади. Но выстрел деда Анисима опередил ее…

На закате второго дня мы вернулись в лесную сторожку, усталые, но довольные: жизнь промысловых зверей и птиц теперь вне опасности.

ЦВЕТОК

Перевод З. Макаровой

Своего милейшего приятеля Юрия Сергеевича я называю просто Юриком — он намного моложе меня. Душа у него родниковой чистоты, отзывчивая и теплая, как весеннее птичье гнездо.

Поиск уток завел нас на старицы лесной речки Юшут, впадающей в одну из красивейших рек нашего края — Илеть. Мы изрядно устали и для передышки облюбовали поляну с кудрявой березой, начавшей желтеть.

Осень чувствовалась и в прохладном ветерке, струившемся над лугами, и в проглядывавших среди зеленой листвы деревьев редких, окропленных золотом листьях. Сорвавшись с ветки, они, трепыхаясь подобно желтым бабочкам, летели к земле.

Наблюдая за их полетом, Юрик задушевно начал разговор:

— Знаешь, мать рассказывала мне, что осенью листья жалобно напевают, расставаясь с деревьями, вот так:

Не сбивает нас дождичек меткий,

Сильный ветер не в силах сорвать,

Лишь тогда облетаем мы с ветки,

Когда иней коснется опять…

Я слушал стихи и невольно думал, что постепенно беднеющая к зиме природа навеяла на моего приятеля грусть.

— Посмотри, — продолжал он, — ведь совсем недавно кругом зеленела густая трава, — а на цветах с жужжанием трудились пчелы, в лесу щебетали птицы. Сейчас же луг опустел, и деревья скоро сбросят последние листочки.

— Ну, а это разве не прелесть? — я показал Юрику на цветок, напоминающий желтую пуговицу.

— О, да! Удивительно, как острая коса не подсекла его, — зазвучал радостно голос друга.

— Вот уже скоро иней коснется и этого цветка, — сказал я. — Видно, в жизни всем так суждено. И человек, подобно этому цветку, родится, растет, расцветает, а потом начинает медленно увядать…

— Это, друг, не совсем верно, — перебил меня Юрик. — Загляни сюда на будущий год, и ты увидишь, сколько появится цветов! Человек также оставляет потомство. Жизнь изменяется, но никогда не кончается. Подобно этому цветку, она хорошеет с каждым днем.

— Что верно, то верно! — исправляя свою ошибку, поддержал я Юрика.

…Наше внимание привлекла пчела, опустившаяся на цветок. Она медленно передвигалась по нему, вытягивая хоботком нектар. Вдруг откуда ни возьмись появилась большая полосатая оса. Она с гудением пикировала на цветок. Увидев пчелу, оса повернула в сторону и поднялась в воздух. Но не улетела совсем, как нам показалось, а с жужжанием начала делать большие круги над цветком. Наконец она с маху бросилась на него.

Пчела успела вовремя подняться (видно, ей были известны повадки осы). Цветок покачнулся, и оса врезалась в землю. Пчела же снова уселась на цветок.

Оса лежала довольно долго. Постепенно пришла в себя, расправила крылья и с остервенением закружилась над цветком. Мы ждали развязки.

Оса, сделав несколько кругов, снова бросилась на цветок, но, видно, вспомнив первый урок, сдержалась и стала гоняться за взлетевшей пчелой.

Пчела хотела оторваться от осы, бросалась в разные стороны, но, видя, что та не отстанет, решила дать ей бой. Они вертелись, как два самолета, то расходясь, то идя на таран, но не сталкивались.

Мы думали, что они, встретившись, разобьются. Но нет, каждый раз обе избегали смертельного удара.

Глядя на них, я удивлялся, что такая острая борьба идет из-за одного цветка.

— Сама оса никогда не собирает нектара, — говорит Юрик. — Она хочет, убив пчелу, поживиться готовым трудом.

В это время произошла решительная схватка, и противницы упали наземь.

Мы разом поднялись и поспешили туда. Но опоздали… Голова и крылья у пчелы были отрезаны, а смертельно раненная оса, едва шевелясь; старалась отползти дальше.

— Жаль бедную трудягу-пчелу, — печально промолвил Юрик.

Мой приятель палкой ковырнул землю, устлал ямку желтым листком, положил на него пчелу и, прикрыв ее другим листочком, присыпал. Так появился на поляне неприметный для глаза холмик.

— Весной над этой могилкой вырастет цветок, — задумчиво произнес Юрик.

Мы стали отыскивать осу. Оказалась, уползла она совсем недалеко: большие красные муравьи облепили ее.

Они, по-видимому, и добили злодейку.

— Всему, что мы видели, удивляться не стоит, — продолжал размышлять Юрий. — В природе всегда кто-то кого-то побеждает… Но ясно, с врагом надо драться вот так же — не на жизнь, а на смерть…

— Ты прав, Юрик, — подтвердил я.

Вернувшись к месту привала, мы взглянули на знакомый цветок. Там теперь сидели уже две пчелы и спокойно собирали нектар.

Покидая поляну, мы оглянулись, еще раз посмотрели на цветок. Он, украшая осенний пейзаж, чуть-чуть покачивал желтой головкой. И почему-то он теперь показался нам еще красивее, еще стройнее.

Цветок жил!

УЖ И ЛЯГУШКА

Перевод Л. Ятманова

Охотничья тропа меня привела к лесному озеру. Медленно растаял в воздухе густой, седой туман, и тотчас сквозь лесную чащу на землю легли солнечные лучи.

Уже конец лета, но солнце светит горячо и жарко. Лес в блекло-желтоватом одеянии.

Сижу на берегу, глядя на тихую воду.

Вот из-под корня прибрежной ольхи лениво сползла в воду лягушка и поплыла. Достигнув ближайшей кувшинки, вскарабкалась на широкий лист. Теперь она сидит напротив меня. Из-под зеленого жилетика виднеется на грудке беловато-серая рубашка. На круглом зеленом листке вряд ли заметит лягушку какой-нибудь хищник.

А вот к озеру подполз уж и растянулся на откосе. Его тело, похожее на темное длинное веретено, не отличается от почерневших старых прутьев, которых полным-полно на берегу.

Уж погрелся на солнышке, медленно спустился к воде, чуть приподнял голову, уставился на квакунью. А потом скользнул в воду.

Лягушка тоже, видно, заметила своего врага. Она бесшумно нырнула и вскоре забралась на другой лист кувшинки, неподалеку от того, на котором только что безмятежно грела свое холодное тело. А уж, готовый схватить свою жертву, всплыл как раз перед той, первой кувшинкой. Но там уже никого не было. Он осмотрелся и заметил лягушку на другом листе…

И началась своеобразная игра в прятки-догонялки. Наконец лягушка перехитрила своего преследователя, она совсем исчезла, наверное, уплыла к тенистому берегу. Ужу ничего не оставалось делать, как вернуться на солнечный берег. Он выполз, растянулся на теплой земле и замер. И вдруг, откуда ни возьмись, сверху камнем на него упал ястреб. Схватил острыми когтями извивающегося ужа и взмыл в воздух.

Так устроено в природе: охотник сам становится добычей.

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Перевод А. Мосунова

Даже самый неудачливый рыболов, как мой приятель Антон Семенович, может отличить окуня от сорожки. Окунь — рыба темно-коричневатая, полосатая… со светлым брюшком и красными поплавками, с желтоватыми ободками глаз. Сорожка же, как серебряная монета, белая, а ободки глаз красные.

Рыбаки хорошо знают и другое: окунь сорожке — не друг. Он, окунь, только и выжидает, чтобы проглотить ее, сорожку. Если окунь крутого нрава, то сорожка — очень уж смиренная. Она и питается-то мелкой водяной растительностью и ее семенами.

Вплоть до последних лет люди не знали, что рыбы способны произносить звуки, и поэтому в народе о каком-либо молчуне говорят, что он нем как рыба. Но сейчас наука доподлинно доказала, что и рыбы произносят звуки. В этом мне и самому пришлось убедиться.

Сижу я на берегу живописного озера Шелангуш, что расположено в марийских лугах, в километре от могучей русской реки Волги. Сижу себе да поглядываю на зеркальную гладь. Передо мной — небольшой куст ивняка. Как-то нечаянно я обратил внимание на тень, падающую от кустика на воду, и вижу: лениво подплывает ко мне сорожка. У кустика она остановилась и, медленно шевеля плавниками, уставила глаза на голубое небо.

Не успел я заметить, как сзади сорожки оказался окунь. «Ну теперь бедной сорожке и конец», — подумал я. Но… ничего подобного: окунь, будто не замечая сорожку, как бы вопрошает:

— Каково же ваше здоровье, Сорожка-сестричка?

Та мгновенно повернулась и, увидев так близко от себя Окуня, задрожала: «Не вырваться <мне, все равно проглотит!» Но, осилив страх, она чует: Окунь ничуть не настроен агрессивно. Тогда Сорожка, осмелев, прошептала:

— Не жалуюсь, живу потихоньку. Вот любуюсь янтарным небом и думаю: нельзя ли хоть на короткое время подняться туда, авось, и там есть вода.

— Хм, потихонечку, говоришь? — передразнил ее Окунь, а сам и не смотрит на Сорожку, словно никакого зла не желает ей причинить. — Неужели ты не боишься так близко подплывать к берегу?

— Кого же мне бояться? — робко спросила Сорожка…

Так, встретившись, дружелюбно начали беседовать Окунь и Сорожка, а я словно прирос к месту. Сижу как пень, не шевелясь, и слушаю.

— Будь осторожна, — поучает Окунь, — заявится какой-нибудь Антон Семеныч, ну, рыболов с удочкой, и выволокет тебя за губу.

— Какой такой рыболов? — удивилась Сорожка.

— Где ты жила-была? Аль ни разу не попадалась на удочку?

— Не-ет, такого счастья мне еще испытать не довелось.

— Сча-астья, — протянул Окунь. — Слушай, расскажу тебе об удочке, если ты о ней не знаешь… Сидит на берегу рыбак. В руках у него такая длинная палка, на ихнем языке она называется удилищем. К концу его привязана прочная, почти незаметная нитка, а на конце ее — стальной крючок. На него рыбак насаживает самого жирного червя и, ловко взмахнув палкой, опускает крючок на дно. Тебе кажется, что сам бог послал такой вкусный кусочек, и ты с жадностью набрасываешься на червя. А рыбак ка-ак дернет палку, так прямо и угодишь на-тот свет. Там тебя возьмут, выпотрошат и на раскаленной сковороде изжарят.

— А тебе откуда все это известно? — недоверчиво спросила Сорожка.

— Жизнь заставила узнать, — вздохнул Окунь. — Однажды ранним утром, когда все рыбы еще спали, я поплыл в поисках пищи, чтобы хоть малость утолить голод, — откровенничал Окунь. — Гляжу, прямо на дне озера шевелится длинный червь… «Вот где, думаю, добыча!» Сначала я откусил одну половину его. Понравилось, показалось вкусно. Принялся за вторую половину… И в это время кто-то с силой стал тянуть меня наверх, а в губе — боль нестерпимая. Я и так, и этак сопротивляюсь, а поодаль кто-то во всю глотку орет: «Антон Семеныч, сачком его, сачком хватай!» Ведь до самого берега дотащил, дьявол. Но тут губа у меня лопнула, и я сорвался с крючка. Если не веришь, — посмотри, — проговорил Окунь и, помахивая хвостом, подставил Сорожке продранную губу.

— Да-а! — посочувствовала Сорожка.

— Вот так, сестричка моя. Если будешь частенько подплывать к берегу, и тебе не миновать крючка. Впрочем, эти удильщики не так уж опасны для нашего брата. Они могут поймать лишь таких глупых, как ты. Больше всего сетей бояться надо, — продолжал Окунь.

— А что такое сеть? — еще больше удивилась. Сорожка.

— Ты что это, в воде живешь или где? — вспылил Окунь. — А Сорожка, стыдясь своей неосведомленности, стала смотреть на дно озера.

— Рыбаки всякую всячину изобрели для истребления нашего брата, — изливал дальше свою обиду Окунь. — Сеть — более опасная снасть. Она связана из нитей. А длина — через все озеро! Рыбак закидывает ее в воду, сам-же, встав на лодку, ботает длинным шестом, на конце которого приделана воронка. Ты с испугу туда-сюда мечешься. А рыбак, словно сумасшедший, не дает тебе опомниться. Со страху ты готов и в чертову яму спрятаться. Вот тогда-то непременно и попадешь в сеть. Я собственными глазами ее видел, но тогда я еще был мал. Вместе с крупными рыбами и я плыл от преследователя. Гляжу, что за чудо: многие рыбы уже запутались в сетях, барахтаются. И кого только там нет: и Язи, и злые Щуки, и ленивые Караси, и ваше племя — Сорожки. Только негодяи Ерши не попались. Остальных мне не жаль, а вот дядя мой славный был, зря пропал. А я сам, малышка, отыскал побольше дырку, трык-брык — и проскочил.

— Ай-яй-яй! — помотала головой Сорожка. — Выходит, только в глубокой яме можно уберечься?

— Не спасешься, — наотрез заявил Окунь. — Есть у них снасти и похуже сетей. Люди, которых уж никак нельзя считать за рыбаков, привозят какую-то вонючую жидкость, пьют ее, а в посуду кладут взрывчатку. В горлышко вставляют огненный шнур и забрасывают бутылку в озеро. Прокатывается страшнейший гром — и вся рыба, вплоть до мальков, глохнет, кверху брюхом переворачивается. Попробуй тут спастись.

— Ну-у! — совсем обезумев от этих слов, воскликнула Сорожка.

— Вот тебе и ну-у! — усмехнулся Окунь. — Если вдуматься, то о нас добрые люди заботятся, есть специальный рыбный надзор. Но, как видишь…

— С ума можно сойти, — залепетала Сорожка. — Откуда ты все это знаешь?

— Откуда? А газеты к чему? — Окунь, чувствуя превосходство, колесом выгнал грудь. — Подплыви-ка как-нибудь после выходного дня к берегу — каких только там газет не найдешь! Возьми и читай. А, кроме того, посмотри, что там делается. На берегу раскидают консервные банки, битую посуду и всякие отбросы.

— Благодарю за добрый совет! А пока прощайте! — отплывая, то ли от радости, что уцелела, то ли от набежавшего на нее страха выдохнула Сорожка, хлестнула хвостом воду и нырнула в глубину.

Когда рыбы скрылись и на поверхности озера улеглась рябь, я задумался над подслушанным разговором. А ведь действительно правду рассказывал Окунь Сорожке.

ЗАБАВНОЕ СОБРАНИЕ

Перевод М. Мухачева

Мне никогда не приходила в голову мысль о том, что от зверей да всякой прочей дичи я смогу услышать умные речи. А вот и пришлось!..

Однажды накануне выходного я получил письмо. Взяв в руки, осмотрел конверт со всех сторон: адрес нацарапан незнакомым мне птичьим почеркам. В правом углу конверта — рисунок: стоит высокая сосна, на полусухой нижней ветке сидит белка, зажав лапками шишку. Под сосной, у гнилого пня, растет приземистая елочка. А на пне стоит заяц и читает мораль своему потомству.

Разглядывая конверт с таким сюжетом, я задумался: «Похоже, и меня, охотника, приглашают на собрание общества охраны природы».

Но нет, я ошибся. Вскрыв конверт, прочитал:

«…Вас, нашего уважаемого Охотника, приглашаем в качестве дорогого гостя на собрание зверей и дичи всей округи…

Председатель оргкомиссии — Михайло Косолапый.

Секретарь — Ольга Тетерка».

Мне хорошо знакомы леса нашей округи. И я сразу же направился по указанному адресу — в просторный сосновый бор в окрестностях озера Большой Мартын. Сойдя с большака, двинулся по чуть заметной тропинке в лес. Перед выходом на полянку меня остановил Волк. В руках он держал ольховый кистень. Недружелюбно оглядел меня, спросил, ощерив клыки:

— С пропуском?

Я молча протянул ему пригласительное письмо. Тут он сопроводил меня к Лисице, сидевшей возле подроста. Она вручила мне обрывок бересты и небольшой уголек (вместо блокнота с карандашом).

А что мне довелось увидеть да услышать потом?!.

В лесу собрались представители от всех зверей, от боровой и водоплавающей птицы. Я незаметно приткнулся сзади на, колодину.

Собрание открыл Лось. Избрали президиум: Медведя, Енота, Выхухоля, из боровой дичи — Глухаря с Дроздом. Место стенографистки заняла Дятлиха.

Тут послышался чей-то голос с макушки ели:

— Кыт, кыт, к нам прибыл уважаемый Охотник, предлагаю избрать его в президиум!

Все обернулись в мою сторону. Одни хлопали лапками, другие махали крыльями.

Усевшись в президиуме, я заметил: на верхушке ели сидит Глухарка.

— На повестке дня, — объявил Лось, — обсуждение вопроса о правильном поведении в осенне-зимний сезон. Кто имеет мнение насчет регламента?..

— Дайте слово! — пропищал длинноухий.

— Пожалуйста, товарищ Заяц.

— До-до-докладчику двадцать минут, в прениях выступать по-по пять минут. Вот мое предложение!

— Кто согласен, прошу голосовать, — Лось первый поднял вверх темное копыто. — Кто не согласен? Нет таких…

Теперь предоставляется слово Михайлу Ивановичу Косолапому, — продолжал председательствующий, положив при этом передние копыта на пень и смиренно откидывая назад ветвистые рога.

Выпятив грудь, еле передвигая неуклюжее туловище, к пеньку подошел Медведь. Он оглядел всех сидящих, сверкая белками подслеповатых глаз, потом забасил:

— Люди часто проводят подобные собрания. Какая от этого польза — знать не могу. Но как бы там ни было, собрались и мы. Дело вот в чем: скоро наступит осенне-зимний сезон охоты на дичь и зверей. — Докладчик почему-то покосился на меня. — К этому охотники готовятся тщательно. Да и вы сами знаете: за последние годы число их во много раз увеличилось, и почти каждый — с собакой. Надо помнить: кто не умеет вести себя, как подобает, тому несдобровать…

Докладчик еще раз покосился на меня. Хоть и слишком неприятно, но речь мне пришлось выслушать до конца.

— На нашем сборе присутствует один из представителей охотников, — продолжал далее докладчик. — Пользуясь этим, я должен заявить, что в лесах нашей округи медведи почти все перевелись. А поэтому…

— А что, нас много, что ли? — перебил докладчика Барсук.

— Обождите, вы потом скажете о себе, — вставил Волк.

— Кто еще там завыл? — возвысил голос председатель. — Не мешайте докладчику, — и стукнул копытами о пень.

— Я же говорю, — продолжал Медведь, — мы должны сейчас обсудить вопрос о том, как вести себя всякому зверю и твари в этот период. Наступает нелегкая пора прежде всего для боровой и водоплавающей дичи — для уток, вальдшнепов, рябчиков, тетеревов, глухарей.

— Они крылатые, улетят от любого недруга, — выкрикнул Заяц.

— А у тебя что, разве ноги короткие? — вмешался Еж.

— А ты, Еж, как тут очутился? Вон отсюда! — скомандовал председатель.

На сборище стало шумно, поднялся настоящий гвалт… Потом мало-мальски все утихомирились. Но толком так и не дослушав докладчика, приступили к прениям.

Первым слово попросил Волк:

— Докладчик Михайло Иванович изрек истинную правду, — заявил он, облизывая губы и деланно улыбаясь — Можно сказать, и волчье племя почти на вырождении.

— Так вам и надо! — подал голос кто-то из зверей.

— Пусть говорит! — выкрикнул другой.

— Нас и в самом деле считают хищниками, — обиделся Волк. — Но ведь и наши повадки за последние годы в корне изменились…

— Враки! Волк волком был, им же и остался, — вновь послышалась громкая реплика.

Тут Волк, поджав хвост, удалился с трибуны, то бишь от старого пня. Вслед за ним выступили Рябчик, Барсук, Белка, Куница, Глухарь, Утка. И еще многие. Все говорили. Напоследок захотел выступить председатель собрания Лось. Обобщив мысли высказавшихся до него зверей-ораторов, он предложил проект следующего постановления:

«Отмечая, что из года в год сокращается количество полезного зверя, и учитывая, что число охотников неимоверно возрастает, просить вышестоящие органы:

установить твердые законы отлова и отстрела зверей и дичи, а каждого нарушителя привлекать к суровой судебной ответственности;

учитывая, что в лесу становится медведей все меньше, и принимая во внимание абсолютно незначительный ущерб, наносимый ими людскому обществу, охоту на медведей запретить на несколько лет;

также бдительно охранять жизнь других ценных зверей — барсуков, куниц и прочих;

призвать всех охотников вести решительную борьбу против зверей и птиц, наносящих людям, мирным лесным зверям и боровой дичи вред, истреблять нахалов-волков и рысей, болотных луней, разных ястребов, что-поедают безвинных тетеревов да рябчиков;

завезенного в нашу, округу госохотинспекцией хищного зверя Енота оставить без прописки; его повадки всем известны: он пожирает самых мирных обитателей — рябчиков, тетеревов, глухарей и зайцев, доводит их до полного истребления;

обществу охотников, госохотинспекции и обществу охраны природы разработать меры по подкормке отдельных видов зверей в зимнее время и рекомендовать приступить к немедленному их осуществлению».

Когда зачитывали эти пункты постановления, иные звери сидели, понурив морды, а другие, наоборот, скакали от радости. Звери попросили меня написать о собрании, и я исполнил их просьбу.

А чудное же было собрание!

ДРУЖОК

Перевод М. Мухачева

Не на шутку я подружился с Михаилом Сидорови-чем и ничуть не сожалею, что мой сосед свел нас; теперь каждый выходной мы пропадаем с ним в лесу.

В один из таких походов мы облюбовали для ночлега укромный уголок на берегу реки Малый Кундыш. Развели костер, общипали рябчика и прилегли у огня в ожидании ужина. Хотя мы изрядно устали, но мой друг на этот раз почему-то оказался особенно словоохотливым. От него я услышал любопытную историю.

— Ты ведь тоже бывал в Шуйском лесу, — начал не спеша Михаил Сидорович. — По дороге к нему, если помнишь, у самой опушки есть деревушка Энгеръял. В ней жил Чуваш Метрий, с ним я дружил несколько лет. Совсем молодым он вошел в дом девушки-марийки. Потом и его стали считать марийцем. Только имя Чуваш Метрий так и осталось за ним.

Перед началом охотничьего сезона он ежегодно приглашал меня к себе. А последний год письмо от него я не получил и поехал к нему по старой памяти. До Энгеръяла добрался к обеду.

Раньше, бывало, навстречу выбегала его собака Дружок и радостно прыгала вокруг меня. Теперь же я вошел в тихий двор, где лишь ветер кружил свежие стружки. У крыльца сидела и кормила кур хлебными крошками жена Метрия — тетка Матра. Она даже не заметила моего появления. По ее внешнему виду я сразу понял, что случилось какое-то несчастье. За год лицо Матры совсем постарело, а волосы, выбившиеся из-под пестрого шерстяного платка, были похожи на осенний иней.

— Добрый день, тетушка Матра! — поздоровался я. Она повернула голову и влажными глазами рассеянно посмотрела в мою сторону, казалось, не сразу признала меня.

— Здравствуй, здравствуй!.. A-а, это вы, Михаил Сидорович?

— Я, тетушка. Вот опять к вам пожаловал.

— Так оно, так. Нужно приезжать… Э, да что это я? Заходите в избу, — стряхнув оставшиеся в подоле крошки курам, она медленно поднялась. Куда девалась ее прежняя легкость, ведь ей всего шестой десяток пошел?

В избе она не сдержалась и всхлипнула. На душе у меня стало совсем нехорошо. Да и обстановка в комнате тоже изменилась. Раньше в углу висели ружье, брезентовая куртка и брюки хозяина. Теперь их на этом месте не было. Я понял, что нет больше моего доброго друга. А спросить о нем тетку Матру не решался, ждал, когда сама все расскажет, но она суетилась у печки.

Матра собрала обед, и мы сели за стол. Только теперь я осторожно спросил ее:

— Давно?

— Сегодня уже две недели… Спасибо соседям, помогли собрать в последний путь, — она вздохнула, вытерла слезы.

Мы долго сидели молча. Я поинтересовался:

— А что же я Дружка не вижу? Отдали кому?

— Нет, — ответила хозяйка. — Как похоронили Метри, в тот же день пропал Дружок, исчез куда-то. Хоть бы он-то остался со мной, и то было бы полегче, — пожаловалась старуха.

Предо мною, как живой, предстал дядя Метрий со своей собакой. Я хорошо знал их взаимную дружбу. Во время охоты Метрий всегда делил пополам с Дружком провизию и питье.

Как-то я спросил хозяина:

— Где вы достали такую умную собаку?

И Метрий рассказал:

— Однажды, года полтора назад, весенним утром я проснулся и услышал: во дворе кто-то пищал, как новорожденный ребенок. Что, думаю, такое? Не выдержал, встал с постели. Накинул на плечи шубу и вышел. Смотрю, на снегу возле дома барахтается что-то темное. Оказывается, в дыру ворот, через которую выбегали на улицу куры, кто-то подбросил щенка. Наверно, этот человек знал, что леснику нужна собака.

Взял я щенка за пазуху, занес в избу. Он весь дрожал. Я напоил его молоком через соску, успокоил, а потом засунул в рукав старой шубы. Так он у меня и прижился. А когда вырос, стал брать его на охоту. Он никогда не подводил меня.

Дядя Метрий рассказывал, как он встретился однажды с медведем и растерялся. Впопыхах пальнул в него простой дробью, ранил. Разъяренный зверь бросился на лесника. К счастью, на выстрел успел примчаться Дружок, вцепился в медведя сзади. Пока они возились, лесник успел перезарядить ружье пулей и свалить зверя. Но медведь сильно поранил Дружка. Хозяин принес его домой и выхаживал целый месяц.

На охоте Дружок был незаменим. Особенно хорошо ходил за зайцем. Прислушаешься — и кажется, что в лесу кто-то играет на флейте звонкую мелодию. Смотришь, Дружок уже прямо к ногам охотника подогнал косоглазого…

А теперь вот нет ни хозяина, ни собаки.

— Тетя Матра, может, сводите меня на могилу дяди Метрия, если, конечно, есть у вас время? — попросил я хозяйку.

— Да я и сама сегодня собиралась сходить на его могилу, — и лицо ее немного посветлело. — Сейчас можно, с делами по дому я уже управилась.

И я стал собираться.

— Вещи и ружье оставь, мы ведь не в лес идем, — забеспокоилась она.

— Нет, на могилу друга-охотника хочу прийти как охотник, — ответил я.

Тетушка Матра оделась, и я заметил, что она завязывает в белое полотенце миску. Для чего, я не знал, но спрашивать ее об этом не стал.

Дорогой каждый погрузился в свои мысли.

На могиле дяди Метрия стоял синий крест. Мы подошли и застыли от удивления: рядом с ней лежал Дружок в яме, вырытой им самим. Увидев нас, он помахал хвостом.

— Дружок! — невольно воскликнул я.

— Дружок! Дружок! — не меньше меня пораженная, шептала Матра.

Дружок поднялся, выпрямил ноги, подтянулся, подошел к хозяйке и лизнул ей руки. Затем он обнюхал меня, встал на задние лапы, посмотрел прямо в глаза своим грустным собачьим взглядом. Был он очень худой: ребра торчали, как деревянные обручи на бочке.

Тетушка Матра достала миску, что-то прошептала и стала кормить Дружка.

…На этом рассказчик замолчал. Он снял с рогатины котелок, отставил в сторону, чтобы наша трапеза немного остыла.

— Ну вот так, — продолжал Михаил минуту спустя. — Дружок опростал миску и снова улегся на свое место.

В память о друге я трижды выстрелил, хотя знал, что он меня не услышит.

Уходя с кладбища, мы забрали Дружка с собой. Он нехотя плелся за нами. Пусть в конуре погреется, ведь ночи теперь холодные. А завтра я возьму его в лес.

Когда мы вернулись во двор, Дружок с жадностью стал лакать из корыта воду, поставленную для кур.

Дружок и раньше бывал со мной на охоте. Если его хозяин по какой-либо причине не мог отлучиться из дому, я с Дружком лазил по знакомым лесам и всегда возвращался с добычей.

Однако мой замысел на этот раз не удался: утром Дружка в конуре не оказалось. Наверное, догадывался я, он снова ушел на кладбище! И действительно Дружок оказался там. Я с трудом подманил его. Но заметил: собака была не такая бойкая, как раньше: шла, опустив хвост. А через некоторое время я совсем потерял Дружка. Свистел, звал голосом, стрелял, все напрасно: он не возвращался.

Сами понимаете, без собаки охотник — как без ружья. Мне пришлось вернуться. На обратном пути я опять завернул на кладбище, чтобы забрать Дружка. Привел, накормил, напоил его и посадил в конуру на цепь. Но это меня не утешало, и я сказал хозяйке:

— Так собака совсем изведется. Можно, я возьму ее домой? Буду ходить с ней в лес, может, постепенно и развеется.

Матра возражать не стала:

— Если хочешь, забирай. Ты человек добрый, не обидишь ее.

Увел я Дружка к себе на поводке. Он шел со мной послушно, но как-то вяло, равнодушно. Чтобы собака быстрее привыкла ко мне, я решил пока держать ее в избе. Устроил у двери в углу постель. Дружок лег на указанное место. Но вот новая беда; как лег, так и неделю не поднимался: ни пить, ни есть не вставал. Полежит на одном боку, тяжело вздохнет и перевернется на другой бок. Точь-в-точь как тяжело больной человек.

Я понял, что не стоит больше мучить собаку. Ведь так она помрет с голоду. Подумал, подумал и увез Дружка обратно к тетушке Матре.

…Михаил Сидорович пододвинул ко мне котелок, и мы принялись за ужин. Но я чувствовал: он что-то еще не досказал.

— Ну, а что потом было, не знаете? — спросил я во время еды.

— Как не знаю, знаю. Зимой специально ездил в Энгеръял навестить тетушку Матру. Но дом лесника был на замке и с заколоченными окнами. Узнал от соседей, что тетушка Матра переехала в соседнее село; к замужней дочери. А Дружок еще осенью так и скончался на могиле своего хозяина. — Вот тебе и Дружок… — закончил свое повествование Михаил Сидорович и вздохнул.

В ту ночь я долго не мог уснуть. В памяти снова и снова всплывал образ лесника Чуваша Метрия и его Дружка — настоящего, преданного друга человека. Поэтому теперь я еще с большей теплотой отношусь даже и к простой дворняжке, встреченной на пути.

НА ИЛЕТИ

Перевод Л. Ятманова

Середина зимы. И хотя на улице январь, денек стоит погожий, легкий морозец.

В такой день ни одному охотнику не сидится дома, так и манит его заснеженный лес.

Взяв на два дня запас провизии, я отправился проведать уток. Да, да, уток!

Думаете, зимой все озера и реки скованы льдом, а утки улетают в теплые края? Нет, в нашем марийском крае есть река, которая не замерзает даже в самые лютые морозы. Не верите? Тогда следуйте за мной. Но только тихо: охота на зимних уток запрещена.

По старому Казанскому тракту я дошел до Кленовой горы, у подножия которой стоит могучий, старый дуб. Предание говорит, что под этим дубом останавливался на отдых со своим войском сам Емельян Пугачев. Сейчас «Пугачевский» дуб взят под государственную охрану.

На высокой Кленовой горе расположен лесной кордон, где лесничим — добрый старик Самсон. Он непременно угостит путника горячим чаем из пузатого самовара.

И на этот раз я решил проведать старика.

Но Самсона не оказалось на кордоне.

— Он теперь на пенсии, уехал в родную деревню, — ответил на мой вопрос новый хозяин.

Мы познакомились, разговорились, и я задал вопрос:

— А вы нынче не видели на полыньях Плети уток?

Молодой лесник внимательно посмотрел на меня, но с ответом помедлил. Встав с табуретки, подошел к керосиновой лампе, висевшей над столом, прибавил огня. И только тогда коротко ответил:

— Есть, но…

— А что? — уже не терпелось мне.

— А вы сходите, сами все увидите, — загадочно и несколько неохотно ответил он.

На этом и кончился наш разговор. А утром, чтобы не разбудить хозяина, я бесшумно собрался и вышел…

Плеть! Как слеза, прозрачна ее вода. Не потому ли марийские поэты воспели ее в своих стихах, а классик нашей литературы Сергей Чавайн посвятил ей роман!

Река берет истоки на марийской земле, затем, ненадолго заглянув в соседнюю Татарию, вновь радостно возвращается в родные края и, оставляя узорчатые следы в лесах, вливается наконец в просторные воды матушки-Волги.

В лесах у Кленовой горы вблизи Илети много круглых, как воронки, глубоких провалов — котлованов. Вода в них давно высохла. Со дна котлованов поднялись деревья. Сверху они кажутся игрушечными, хотя на самом деле огромные, высотой метров двадцать — двадцать пять.

Провалы, очевидно, образовались под действием подземных вод, и сейчас со дна Илети бьют теплые ключи. Поэтому здесь река не замерзает. Вот тут-то и остаются зимовать утки. Сюда и вели меня широкие кленовые лыжи.

Дыша зимним свежим воздухом, я прошел километров пять-шесть и совсем не почувствовал усталости. Добравшись до заветного места, остановился за толстой сосной. Потом, осторожно выглянув из-за дерева, осмотрел зеркальную гладь Илети. И как же я обрадовался, увидев, что вода усеяна утками! И вдруг немного поодаль от стаи я заметил… Что это! Уж не льдины ли? Но нет, белые комки поворачиваются то в одну, то в другую сторону и тоже плавают дружно. И тут я понял!

Лебеди!

Восторженный возглас чуть не вырвался из груди, перехватило дыхание, ноги приросли к месту. Смотрю на грациозных птиц и диву даюсь: на Илети, да еще зимой, — лебеди!..

Увидев меня без добычи, хозяин улыбнулся.

— Ну, что увидел-услышал? — спросил он весело.

Выслушав меня, лесник рассказал:

— Летом пара этих лебедей жила на Черном озере, верстах в пяти от Илети. Одну птицу то ли охотник поранил, то ли еще что случилось… А когда озеро стало замерзать, они перебрались на Илеть. Теперь вот зимуют.

Уж не помню сейчас, как долго простоял я тогда на берегу Илети. А вот пара прекрасных белоснежных птиц до сих пор у меня перед глазами.

ДИКИЙ ГУСЬ

Перевод З. Макаровой

Конец апреля. Всю зиму мечтал я вырваться, и вот не сегодня-завтра снова встречусь с родной и любимой природой. Ружье, патронташ и ягдташ уже вынуты из чулана и висят на виду — на вешалке из лосиного рога с пятью отростками. Посмотришь на снаряжение — и в воображении возникают знакомые с детства речки и озера, заросшие камышом болота, леса с корабельными соснами, словно сошедшими с картины Шишкина.

Накануне отъезда заходит ко мне сослуживец и советует:

— Поезжай-ка в наши края! Если хочешь поохотиться на вальдшнепов или тетеревов — лес рядом, а вокруг деревни, на болотах, уток вдоволь постреляешь.

— Пожалуй, — согласился я, — почему бы не съездить, не побродить по приволжским лугам и лесам.

Отъехав немного на поезде, я сошел на одной из станций. Дальше двадцать пять километров нужно мне было добираться автобусом, но я узнал, что из-за распутицы сообщение прервано.

Гляжу: и другие пассажиры тужат. Как же быть?

Тут словно по заказу подвернулась попутная грузовая автомашина. Люди, как пчелы, облепили ее. Стал карабкаться в кузов и я. Но кто-то дернул меня за воротник:

— Ты не по делам едешь! Можешь и пешком пройтись, — заметив, что я городской охотник, грубо осадил меня шофер. Я обернулся, стал упрашивать:

— Будьте добры, не оставляйте меня, пожалуйста! Я же уплачу…

— Я вас не знаю и знать не хочу, — сердито буркнул водитель, словно я встал ему поперек дороги.

Поняв, что спорить бесполезно, я остался на злополучной станции.

В намеченное место я добрался только к утру следующего дня. Мать моего сослуживца посоветовала познакомиться с Николаем Сидорычем — ее соседом и заядлым охотником.

Я так и сделал. Сидорыч оказался простым, сердечным человеком. Мы быстро нашли с ним общий язык.

Сидорыч родился в бедной семье, был пастухом, немало поскитался. Обзавелся семьей и, вернувшись в родную деревню, выстроил дом. Сейчас они с женой трудятся в колхозе, у них уже трое взрослых сыновей.

— Переходите к нам, незачем стеснять старуху, — предложил Сидорыч_4 Жена тоже поддержала его просьбу, и я согласился.

— Если хочешь пойти на уток, — сказал Сидорыч, — далеко ходить не надо. Около деревни есть Красное болото, иди и стреляй. Сами мы здесь не охотимся.

— Нет, — запротестовал я, — возле деревни я тоже стрелять не буду, рука не поднимется.

— Что верно, то верно, — подхватил Сидорыч и пообещал сводить меня на здешние приволжские озера.

— Там и природа чудесная, и уток хватает. Да и недалеко, всего километра три будет.

Утром, перекинув ружье, мы отправились к этим самым озерам. И верно, здесь их много. Сидорыч показал мне Колтак, Отмыл-Сымак, Казенное, Кюзъер, Товаръер… И на каждом озере — табунки уток. Но стрелять их было несподручно.

Сидорыч привел меня к озеру Апкалтын:

— Сюда утки собираются к вечеру. Ты знай себе крякай в манок, а я не стану тебе мешать. Домой доберешься и один, дорогу теперь знаешь.

Я про себя отметил: «Сидорыч понимает, что одиночество на охоте предпочтительнее…»

Солнце клонилось к закату. Я устроился у корней осокоря, сваленного бурей. В поднебесье раздались мелодичные птичьи голоса: «Кигик-когик». Это в мою сторону клином летели дикие гуси.

Но что такое? От стаи отделилась одна птица и стала опускаться к земле. Замыкающий гусь, прижав крылья, спикировал к ней и старался вернуть ее обратно. Но та, уклоняясь, продолжала снижаться. Убедившись в тщетности своих усилий, вторая птица полетела вдо-. гонку стае и замкнула строй.

Я продолжал наблюдать за отставшим гусем. Он стоял посреди озера на льдинке и время от времени подавал жалобный голос. Видимо, в полете он очень устал и теперь отдыхал, отстав от стаи.

Вдруг передо мной опустились на воду четыре «крякушки». Выстрелить по ним — значит спугнуть отдыхающего гуся, а куда он полетит один, на ночь глядя?

Утки не замечали меня и спокойно искали в озере корм. Солнце тем временем спряталось за горизонт. И тут гусь почему-то забеспокоился, начал кричать громче. Утки, испугавшись, поднялись и улетели. Я услышал голоса другой стая гусей. Как только она приблизилась, гусь с криком взлетел со льдины.

Я с тревогой подумал: «А возьмет ли его с собой другая стая?»

Гусь догнал ее. Замыкающая птица уступила ему место впереди себя.

Я остался на берегу один. Мне стало как-то не по себе, и я неожиданно сорвал с головы шляпу, махнул ею вслед улетающей стае.

БЕРЕЗКИ

Перевод А. Смоликова

Вот и вновь я в родной деревне. Много-много лет прошло с тех пор, как я уехал отсюда. Правда, приезжал иногда и потом: то летом, то ближе к осени. Тогда еще были живы отец с матерью. А потом осталась одна мать. Последний раз был я в родных местах, когда провожали ее в последний, путь… Вот тогда-то и встретились мы, три брата, в родном доме.

Хорошо помню: наискосок от нашего дома, через улицу налево, долгое время стоял старый сруб. И крыша его из прогнивших досок, и пол, и потолок были разобраны. А яма в подполье была засыпана мусором, землей и выровнена. Откуда-то залетели сюда березовые семечки. И в укромном месте одна за другой начали подниматься молодые березки.

Мать говорила мне:

— Первая березка появилась в год рождения твоего брата Сергея. Вторая как раз через два года. В тот год родился Йыван. А та, что в стороне от них, поменьше да потоньше, только через пять лет после них — вместе с тобой начала расти. Да как и ты же, росла плохо. Думала, не выживет. Нет, не засохла. Смотри, теперь какая красавица!

Потом, когда старый сруб и вовсе прогнил и развалился, отец сделал ограду из досок, чтобы молодые деревца не поломала скотина…

После смерти матери, когда мы приезжали летом на отдых, березки приветливо встречали нас, качая ветвями, шелестя листочками.

Но потом березок не стало…

Несколько лет назад самая большая березка засохла. Кто-то, сломав доску в ограде, решил полакомиться березовым соком и погубил кудрявую красавицу. А вскоре свалило грозовым ветром и среднюю: она была с почерневшей, прогнившей сердцевиной.

А недавно сестра написала мне, что какой-то бессердечный человек срубил стройную третью березку-красавицу. Столб или колья понадобились…

Долго я не был в родных краях. С грустью вхожу на знакомую до боли в сердце околицу. Думал, что на месте дедовского дома теперь совсем пусто. Но что это? Там, где был дом, — березка. Где тянулся длинный сараи — другая. Потом родственница мне рассказала, что на месте усохшей подрубленной старшей березки и от корней сгнившей средней выросло несколько маленьких березок. Они с мужем в память о моих стариках рассадили их. И вот шумят листочками юные красавицы, растут дружно.

И мне поверилось, что третья, так бессердечно срубленная «моя» березка, тоже посеет на земле свои семена…

РАССКАЗЫ БЫВАЛОГО ОХОТНИКА

Перевод А. Смоликова

В каждой деревне есть свои балагуры-шутники, плясуны, гармонисты, рыбаки, охотники…

Деда Мирона считают лучшим охотником не только в нашей деревне, но и во всей Звениговской округе.

Поглядишь на него — так себе, охотник как охотник, старого, так сказать, покрою. Да и ружье у него не по последней моде, не какая-нибудь двустволка, а самая что ни на есть заурядная одноствольная централка обыкновенного образца.

Отличается дед Мирон от других охотников, пожалуй, больше всего своей бесподобной, тонкой резьбы, дубовой трубкой. Она всегда с ним. Говорят, что если вдруг он все-таки случайно забудет ее дома, то, обнаружив это, не идет дальше, а тут же возвращается домой, если даже прошел уже не один километр.

— Без трубки какой я охотник? — объясняет он жене.

Но если уж пошей дед Мирон на охоту да если трубку не забыл свою, то обязательно вернется с лесным трофеем.

А рассказывать какой мастер дед — не приведи господь, заслушаешься! Попыхтит, раскуривая трубку, сладко затянется и начнет…

Сначала, кажется, и замечаешь вроде, где правда и где придумка деда, сомневаешься: не может того быть. Но дальше — больше… А говорит дед Мирон так искренне, так убедительно и подробно, что скоро-скоро попадешь в магический плен его фантазий и баек. И воспринимаешь ты его лесные были и небылицы за чистую монету. А дослушаешь до конца его речи, тут же хочется пойти и рассказать все это услышанное другим: знакомым и незнакомым.

Мне тоже довелось слушать рассказы деда Мирона. Я записал некоторые из них. Правда это или неправда — судите сами, но только я деду Мирону верю…

1

А вот первого медведя я свалил не пулей, а свистом… Да не сумневайтесь и затылки не чешите. Вот именно свистом свалил.

А было это давненько, и вот как.

Тогда еще только-только провели через наш лес вдоль Хитрой просеки телефонную линию. Мы в ту пору и зимой, и летом обувались, так сказать, в одну обнову — в лаптишки. Это вы сейчас и резиновые, и кирзовые, и хромовые сапоги носите, и бурки, и кисы, и кеды там всякие. Так вот, нарубил я лутошек, надрал большую ношу лык и понес домой. И, конечно же, не прямо по дороге (боже упаси, увидит объездчик), а в обход, лесом. Выхожу я на просеку — гудят-заливаются провода, да на ветру позвенивают стаканчики-чашечки.

И захотелось мне почему-то именно здесь отдохнуть с устатку. Сбрасываю г плеч ношу, закуриваю…

Дед тоже полез за своей трубкой, и пока не раскурил ее, рассказа нс продолжал.

И вдруг мне показалось, что стоит за моей спиной кто-то. Я оглянулся и… Не знаю, вставали у меня на голове волосы или нет, но ружье свое я не нащупал— руки не двигались. За моей спиной, совсем рядом, в двух шагах, стоял огромный медведище на задних лапах… Я сжался в комок — может, не тронет, может, примет за пенек, но не тут-то было. Медведь пошел на меня. Прикорнулся я к сосенке, ни жив ни мертв, а медведь перешагнул через мои лыки, прошел мимо. Подошел он к телефонному столбу и задрал голову… Потом встал на задние лапы, да ка-ак ухнет по столбу. Столб вздрогнул и загудел еще сильнее. Тогда медведь, как заправский верхолаз, полез по столбу наверх. Сначала он осторожно ощупал макушку столба, потом погладил проволоку и, чем-то недовольный, опять ударил по столбу. Я опять начал шарить вокруг и только теперь вспомнил, что ружье-то я не взял с собой. И без того ноша тяжелая.

Я оглянулся и увидел невдалеке человека с ружьем. За ним вышел из леса другой. «Охотники», — пронеслась радостная мысль, и я, окончательно осмелев, заложил два пальца в рот да ка-ак свистну!

Медведь кубарем скатился со столба и был таков, а я на радостях пустился в пляс, словно на свадьбе под волынку. И не пойму — откуда взялись силы!

Тут подошли ко мне охотники. Это были Тулаев Илья с Апасовым Егором. Я рассказал им все по порядку об удивительной оказии.

— И никакой тут оказии нет, — пояснил Илья. — Просто-напросто медведь хотел опять медом полакомиться. В наших лесах много дуплистых деревьев, часто там встречаются пчелиные семьи. Меду бывает по пять-шесть пудов. А медведь — большой охотник до меду… Слышишь, как гудят провода?

И правда, гул натянутой проволоки чем-то напоминает шум пчелиного роя.

— Я думал, — говорю им, — медведь хочет сообщить леснику о моих лыках, гляжу — нет. Он дергает за проволоку. Значит, думаю, медведь рассердился на самого лесничего и теперь пытается оборвать телефонную связь.

— Ну, тут-то ты загибаешь, — заметил Апасов Егор, поняв мою шутку. — Мы хотели наказать Топтыгу за грабеж, а ты, беличья душа, спугнул его.

Из рассказов охотников я узнал: накануне ночью медведь «гостил» на пасеке Тулаева Ильи, лакомился медом. Илья с Егором с утра гонялись за косолапым, но безуспешно. Лишь кое-где видели его следы…

Так я спас лесного сладкоежку от неминуемой расплаты. А он хоть бы спасибо сказал…

2

Ну, ладно, раз начал про медведей, так и быть, еще расскажу… Слушайте.

Знакомый мой Ефим Михайлович, по прозвищу Ефим-Петушок, однажды приходит ко мне и говорит радостно:

— Братишка Миронушка! Бери скорей ружье! Медведь объявился.

Я и на самом деле, рванулся к стене, где на вешалке висела централка.

— Где? Как? — второпях расспрашиваю его. — Рассказывай, — говорю, — по порядку.

— Вот и рассказываю. На Лашманской вырубке медведь задрал корову. Пойдем на ночь в засаду и самого его уложим. Согласен?

«Зачем упускать такую добычу?» — думаю. Мысленно вижу вырубку и на ней убитого нами медведя.

— Согласен, Ефим Михалыч, — только и успел я сказать.

А Михалыч быстро повернулся и выбежал из избы.

— Приходи скорей, буду ждать! — донеслось до меня со двора.

«Ай-яй, какой ты прыткий, Ефим-Петушок! Увидел следы и засуетился».

Ефим из русских. Но по-марийски говорить умеет не хуже иного марийца. Он в деревне нашей к одной вдовушке в дом вошел, вот его и прозвали «Ефим-Петушок». Ефим много лет служил лесным сторожем, но не было слышно, чтобы сказали, мол, Петушок убил медведя. Я тогда еще был молод и мало знал Ефима. Да и сейчас вспоминается мне он чаще всего по той памятной охоте на медведя…

Когда я пришел к Ефиму, он уже собрался и ждал меня. Не мешкая ни минуты, мы тронулись в путь.

Еще в дверях Ефим меня предупредил:

— Не надо попадать людям на глаза: удачи не будет. Пойдем по-за гумнами.

Шагая п) тропинке через поле, он рассказывал:

— Когда идешь по делу да навстречу баба попадет — лучше воротись домой. Все равно удачи не будет. Кошка перебежит дорогу — тоже охоты не будет.

Но на этот раз на опушке леса мы встретили не бабу, не кошку, а мужика из нашей деревни, Ивана Сергеева. Он возвращался домой с Лисьего болота и нес полное ведро клюквы.

Как только мы разминулись, Ефим продолжил:

— Счастливый человек встретился, у него восемь сыновей. Будет и нам удача.

Радуется Ефим. Он все говорит, говорит, я только успеваю поддакивать: «Да-да… Так оно… Верно…»

За сосновым бором тропинка пролегла ложком, а тут мы выбрались и на Лашманскую вырубку. Когда-то здесь очень давно глухо шумели угрюмые ели. Говорят, в царствование Петра Великого их с корнем вырывали и увозили на Волгу, а потом отправляли для строительства кораблей.

Мы свернули с тропинки… Вдруг Ефим вытянул указательный палец:

— Видишь? Вон лежит корова.

Кроме груды хвороста я ничего не вижу.

— Где?

— Да вот же, гляди лучше, — Ефим потянул меня к хворосту.

Под грудой хвороста и в самом деле была корова. Земля вокруг утоптана, видны пятна крови.

— А зачем ты ее закидал сучками? — поинтересовался я.

— Не я закидал, — ответил Ефим. — Медведь ее завалил хворостом…

Солнце опустилось к горизонту, оно освещает теперь только макушки деревьев и скоро совсем скроется. А нам предстоит еще приготовить места, узнать, кому и откуда стрелять.

— Вот как, братишка Миронушка, слушай, — говорит Ефим. — Хоть сердись, хоть не сердись, а в медведя первым я должен стрелять. Если не свалю его, а только пораню, тогда пали ты. Как-никак, я все же старый охотник — десять лет в лесу живу… А вот ты, кроме глухаря да зайца, никого не убивал. Позор! — твердо закончил Ефим и этак пренебрежительно сплюнул.

— Ефим Михалыч, — говорю я, — да ведь и я не в свидетели пришел с тобой в лес и не для того, чтобы помогать тебе ношу нести… Нам обоим надо разместиться одинаково удобно.

— Так-то оно так, — отвечает Ефим, почесывая затылок.

И тут я понял, что ему хочется убить медведя непременно самому.

— Да ведь здесь медведь будет все равно, что на привязи…

— Как разместимся? — перебиваю его рассуждения.

— Как договорились, — отвечает он. — Я заберусь вот на эту ель (показывает на дерево, что около задранной коровы), а ты полезай на ту (он вытянул палец в сторону одинокой ели поодаль от медвежьих запасов).

— Как бы там ни было — медведь… Не шутка вступать с ним в единоборство, — говорю ему.

— Пусть он сначала придет, я уж ему покажу, — прервал меня Ефим.

Пожелав друг другу удачи, мы разошлись. На елке я устроил сиденье, да такое — хоть спать ложись!

«Ждать да догонять — хуже всего», — говорят в народе. И верно. В воздухе влажно, ночь осенняя, знобит. А нам теперь нельзя шевелиться: в ночной тишине каждый шорох слышен далеко. Да и луна отчего-то взгрустнула, светит тускло. Но ничего, медведь не заяц, не промажешь и в потемках.

Сначала я сидел, осторожно прислушивался и до боли в глазах вглядывался в темноту. Потом все это надоело и я задумался: «Корову он задрал совсем недавно, пока еще сытый… Придет ли он сюда сегодня?» И я… задремал. Вдруг раздался оглушительный выстрел. Открываю глаза. От елки, на которой сидел Ефим, покатился большой темный ком, затрещали сучья, зашуршали ветки кустарника, и все стихло.

Я не могу понять, что случилось. Спускаюсь с елки, бегу к Ефиму сам. Он лежит под елкой, ружье валяется в стороне.

— Ефим Михалыч, Ефим Михалыч! — кричу ему. Но он только стонет.

Теперь все кончено — охота не состоится. А как же он-то попал медведю в лапы? Подобрал Ефимово ружье — оно переломлено, два обломка болтаются на ружейном ремне.

Стоять да думать толку мало. Надо спасать Ефима. Я закинул за плечо ружье, принялся поднимать друга. Он тяжело дышит, шагать не может. Я взвалил Ефима на плечи и побрел к дому.

Если бы кто увидел это шествие с охоты, наверно, удивился бы.

Я с трудом дотащил Ефима до опушки леса. А когда сел отдохнуть, услышал первые слова:

— Я живой?

— Живой, живой, Ефим Михалыч, — говорю ему. — Рассказывай, как умудрился под медведя угодить.

— И он стал рассказывать:

— Сижу, смотрю… Глядь, медведь у самой елки, внизу, подо мной. Идет, крадется, совсем как кошка: ни единого звука. Я сразу и обомлел; ружье выронил из рук… Выстрел слышал, дальше не помню.

— Так что ж, выходит, медведь сам стрелял? — говорю ему.

— Выходит, так. После выстрела и сам я с елки сорвался…

— Посмотри, что сделал медведь из твоего ружья, — говорю ему.,

— Вот так-так! — печально протянул Ефим.

— Поэтому оно выстрелило. А напуганный выстрелом медведь удрал.

— Братишка мой, Миронушка, умоляю тебя: никому-никому не говори об этом. Я тебе лесу на сруб дам.

Я дал слово молчать.

— Вот тебе и счастливый Иван Сергеев и его восемь сыновей, — говорю ему. — Вечером мы его здесь же повстречали с тобой.

— Не говори, Миронушка. Я теперь и сам понял: приметам верить нельзя.

3

А еще вот как было.

После уборки хлебов, когда люди стали копать картофель, я закинул за плечи ружье и отправился с ночевкой на Волгу, к устью- Малой Кокшаги. В такую пору утки готовятся к отлету. Сюда они прилетают с верховьев Малой Кокшаги и собираются в большие стаи.

Я вышел к Волге, но уток нет. Что делать? Искать их на озерах и по лугам — толку мало: перелетные птицы редко садятся на озера просторных лугов, а местные выводки напуганы еще в середине лета, во время сенокоса… Сам я охочусь на уток только поздней осенью: перед отлетом они бывают жирные, а их пух — густой и мягкий.

Но утки с верховьев малых рек к Волге еще не спустились. Это значит — осень нынче будет затяжная. Сожалея о потраченном попусту времени, я решил обойти лесные старицы Малой Кокшаги.

Бродя по кустарникам, я спугнул со стариц несколько утиных стаек. Подойти поближе к воде незамеченным невозможно: растительность густая, утки быстро улавливают шорох в кустах. Мне остается одно: пробраться к берегу старицы вечером или рано утром и ждать прилета уток на кормежку. А времени было немногим более полудня.

Я вышел к берегу Кокшаги. На костре согрел чай, закусил да прилег отдохнуть. На противоположном берегу реки дубы оголились, и только на низкорослых кустарниках кое-где еще виднеются пожухлые листочки. Под деревьями лежит пухлый ковер разноцветных листьев. Перевожу взгляд на воду. Прозрачная, она блестит серебром, видно даже дно реки. Временами из воды выпрыгивают сорожки и, блеснув на солнце белыми чешуйками, быстро скрываются в воде. Очаровательная осенняя картина!

Длинные тени на воде от деревьев с берега мне подсказали: пора трогаться. Сидя спиной к реке, я принялся укладывать в котомку съестные припасы.

На той стороне реки зашуршала опавшая листва. Я оглянулся. Из дубравы к реке во всю мочь бежит медведь. Я даже ружье не успел поднять, как медведь оказался в воде и уже плывет ко мне. Следом за ним один за другим кинулись в воду еще два небольших зверя. «Это что такое? Звери идут прямо на меня!» Я спохватился: ружье заряжено дробью, пули с собой я не взял. Медведь доплывает уже до середины реки, а за ним — два волка. «Вот оно что: медведь удирает от своих преследователей!»

Я растерялся: убегать не решаюсь, но и не знаю, кому помочь.

Неожиданно все изменилось: волки оказались рядом с медведем, по обе стороны от него. Медведь повернулся, ухватил лапами одновременно и того и другого да окунул их в воду. Теперь он стоит на задних лапах по грудь в воде, а около него, под водой, барахтаются волки, аж вода бурлит.

Медведь дышит тяжело, оглядывается по сторонам. Один раз даже повернулся кругом. Заплывшие жиром небольшие глаза медведя выпучились, блестят, как два стеклянных шара.

Наконец, вода возле медведя перестала бурлить, волки больше не барахтаются. Медведь вынул из воды сначала одного, потом другого волка, приложил ухо к побежденным врагам, ослушал их. Понятно, волки под водой захлебнулись.

Медведь выволок их на берег, швырнул в первую попавшую яму и деловито зашагал в березняк.

Я сижу и не знаю, как быть.

Спустя некоторое время вновь послышались шаги. Медведь, шельма, тащит охапку хворосту. Притащил, бросил на дохлых волков, поправил хворост и не спеша скрылся в чаще. Ясно: теперь он не вернется, пока как следует не отдохнет. Воспользовавшись этим, я вброд перешел на другой берег и снял с волков шкуры — медведю они не нужны.

Так в тот раз, не подстрелив ни одной утки, я вернулся в деревню с двумя волчьими шкурами за спиной…

4

А еще я вам расскажу, как мне лиса подарила утку…

Известно, осенью, когда вода в реках становится холодной, дикие утки готовятся к отлету в теплые края. К этому времени они накапливают жир и собираются в большие стаи. Весь день они проводят* на просторных озерах. Одна из уток вытягивает шею вверх, поворачивая голову, осматривается по сторонам — сторожит. Остальные, уткнув клювы под крылышки, дремотно нежатся, покачиваясь на волнах, отдыхают. Лишь вечером птицы покидают открытые большие озера и перелетают на богатые пищей мелководные старицы.

С лугов в деревню возвращался скот. Я шел к Дубравному озеру охотиться на уток. Озеро это небольшое, мелководное, берега его отлогие. Оно напоминает большой треугольник: два нешироких рукава как бы приткнуты друг к другу под прямым углом. Кое-где, склоняясь над водой, стоят куртины тальника. У берегов колышется тростник, густо меж тростниками разрослась осока, но теперь, после инея, она пожухла. Листья кувшинок повяли и осели на дно, вода кажется прозрачной. А вокруг озера стоит дубняк.

Весной в половодье Дубравное озеро сливается с Волгой. Тогда в этой тихой заводи рыба мечет икру. А когда Волга войдет в берега и озеро уляжется, здесь появляются мальки; за лето они вырастают в небольших рыбешек, становятся хорошей приманкой для уток. И каждой осенью по вечерам сюда прилетают утки, садятся на воду.

Я укрылся в самом углу озера, на мысочке, и теперь мне удобно бить по уткам: где бы они ни сели, выстрел их достанет. Вокруг себя я расставил ветки, так лучше: утки не сразу заметят.

Солнце меня не освещает, сквозь ветви деревьев его лучи не проникают. В такое время утки должны начать свои полеты. Я вынимаю манок и зову их. Потом прислушиваюсь. Но утки не отзываются. Спустя некоторое время я вновь поманил их…

Легкий прохладный ветерок, погладив мои щеки, проносится мимо. Иногда мне вдруг покажется, будто утка летит прямо на меня, и рука невольно тянется к ружью. А всмотришься получше — это на воду спустился дубовый листок…

Вот и начинаются сумерки… Я последний раз поманил уток и решил немного подождать. Тут я замечаю тень какого-то зверька на противоположном берегу. Он проворно скрылся за огромным дубом. Я замер и стал всматриваться в одну только точку. Из-за дуба показалась голова зверька, что-то высматривающего. Потом он прильнул к земле, подполз к самому берегу и скрылся в пожухлой осоке. Это лиса. Мех ее пока еще не поспел, и стрелять в нее я не думаю. Но зачем она пожаловала сюда — за пищей или воды напиться? Не знаю. А как интересно узнать!

Мои размышления были прерваны: над озером послышался свист крыльев: прилетели утки. Они, видимо, не решаются сразу спуститься на воду, делают сначала круг над озером. Потом почти отвесно все падают вниз, шлепая крыльями по воде. В таких случаях я обычно вскидываю ружье и бью по птицам. Но на этот раз, даже и сам не знаю отчего, словно оцепенелый, я не шелохнулся. А утки сидят на середине всей стайкой и как будто прислушиваются, мол, нет ли поблизости врагов. Потом одна из них негромко прокрякала: «Ва-ах, ва-ах». Видно, это была старшая стаи — вожак. Теперь утки, словно по команде, окунули клювы в воду и стали ее цедить, вылавливая мальков.

Тихо, не двигаясь с места, я взял ружье… Вдруг на том берегу послышался плеск воды и тревожный крик утки: «Ва-ах…» В одно мгновение стая взвилась и улетела. Теперь лишь на той стороне озера, в кустах, слышалось хлопанье крыльев. Наудалую выстрелил по кустам и кинулся в воду. Озеро очень мелкое, и я вброд, не зачерпнув воды в сапоги, перешел его. Неподалеку от берега лежала утка и беспомощно взмахивала одним крылом.

Теперь я понял: лиса приходила охотиться. И пришла она, похоже, на звуки моего манка. Знал бы я, что кумушка пришла на охоту за утками, турнул бы ее отсюда… Как бы там ни было, лиса испугалась вып рела, и ее добыча теперь досталась мне.

«Какого только не бывает чуда в природе», — думал я, неся домой утку, добытую лисой.

5

Была у меня чудесная гончая собака — Ласка. Заливистый ее лай, как звон валдайского колокольчика, до сих пор памятно слышится мне. А любил-то я ее, ну сами знаете, как может любить бывалый охотник настоящую гончую… Что тут говорить!

Дед Мирон грустно свернул самокрутку и закурил.

Все молчали. И хотя ждали продолжения рассказа с нетерпением, вопросы не задавали, не торопили. По всему было видно, что на этот раз Мирон шутить не собирался. Кто-кто, а охотник душу охотника понимает.

— И вот история эта такая, — продолжал дед Мирон. — Стоял я на охране одно лето… Вышку пожарную знаете, что стоит в Звениговском лесу?..

Однажды вечером стою на вышке и слышу не то лай, не то визг… На второй, на третий день — опять то же. «Не волк ли тут по соседству, — думаю. — Если он, то наверняка со своим выводком развлекается».

И вот на утро беру одностволку, пожарный заступ, иду искать логово. Но собаку с собой не взял.

Как говорится, кто кого ищет, тот на того и набредет.

Километрах в полутора от вышки, в мелком ельнике, сперва я заметил на земле песок. А когда рассмотрел поближе, обнаружил само волчье логово. На песке хорошо заметны большие и маленькие следы.

«Вот где добыча!» — подумалось мне.

На всякий случай ружье держу наготове, хотя оно заряжено мелкой дробью (жаль, тогда у меня картечи не было). Обеспокоенно оглядываюсь по сторонам. И вдруг вижу: мелкой рысью трусит худощавый, небольшого роста волк с ношей в зубах. Не раздумывая, я вскинул ружье. Выстрелил.

Не то от неожиданности, не то от боли волк взвизгнул и скрылся в чапыжнике. Конечно, на таком расстоянии дробью не мог я его уложить, а ношу он свою бросил. Это был взрослый заяц, только что пойманный волком, потому что его тушка была совсем теплой.

Понятно, в логове непременно должны быть волчата. Я принялся раскапывать его.

Лаз в нору сначала шел прямо, а потом коленом влево. И тут я увидел прижавшегося к стенке логова желтовато-серенького волчонка. Он весь дрожит. Я беру его за шкирку голыми руками. Волчонок визжит, хочет царапнуть меня.

Я понял: волчица была молодая; она в первый раз ощенилась, поэтому волчонок был один, да и тот попал в мои руки.

Принес я волчонка на вышку. Там, на третьем колене, у меня будочка. А на цепи собака. Она брезгливо посмотрела на волчонка и заскулила. Пришлось успокоить ее, а волчонка посадить в ящик.

В тот же день, как только смерилось, к вышке подошла волчица. и начала протяжно выть. Собака моя лает-заливается. Не выдержал я, вышел с ружьем, выстрелил. Волчица отбежала. Но вскоре где-то поодаль снова завыла.

В эту ночь я не мог заснуть. На следующий день волков уже пришло двое. И опять давай выть. Что делать? Выстрелы им нипочем. Дважды выходил с ружьем. Отбегут, а потом опять — тут как тут.

На третий день посадил волчонка в сумку, отправился в райцентр — в Звенигово, на заготпункт. Опять-таки прихватил ружье, а чтобы без меня волки не наделали беды, взял с собой собаку.

Иду вот по этой же дороге, а собака свободе не нарадуется: то забежит вперед, то заскочит в сторону… И вдруг — неистовый визг! Оглядываюсь — только и видел перескочившего через дорогу волка да на нем мою бедняжку. Запоздалый выстрел не помог.

Вот так отомстили мне волки… Хорошая была Ласка… До сих пор забыть не могу.

6

А вот недавно меня птица поколотила… Пошел я охотиться на рябчика в ельник под горой Чак-Чора. По знакомой тропинке добрался я туда рано — ни свет ни заря, свернул в сторону и присел на пень. О, сколько раз я встречал осенний рассвет, сидя так на пеньке! Передо мной на дне оврага течет, перекатываясь через корни деревьев, говорливый ручеек. Тихой осенней ночью журчание воды так отчетливо слышно — право, можно принять его за настоящую песню. Будь я композитор, обязательно переложил бы тот напев на ноты.

В чуткой дремоте стоят мшистые ели. Тишина. В лесу словно нет ни одной души. А на самом деле тут зверьки, которые днем не показываются, теперь рыщут в поисках пищи.

В ожидании рассвета, от нечего делать, я из липовых веток вырезаю пищики-манки. Сделал один пищик — получился грубоватый, другой, наоборот, слишком тоненько свистит. Мало-мальски удайся только третий манок.

Перед рассветом на землю опустился густой белесый туман. Я сижу, как в дыму, а дышать так легко!.. Грудь сама вздымается. Через минуту-две туман стал подниматься к вершинам елей и начал таять. Появились между деревьями полоски света. «Пора начинать», — думаю. Приложив к губам манок, насвистываю, словно рябчик, подманиваю птиц. Рябчики как будто только и ждали меня, сразу стали откликаться: справа, слева — кругом…

Я замолчал. По опыту знаю: теперь надо сидеть не шевелясь, не то рябчики быстро учуят фальшь и попрячутся. Тогда — прощай, забавная охота!

Немного погодя, еще повторяю вызов. Но почему-то рябчики, будто сговорившись, умолкли разом. «Что за наваждение?»

Я еще несколько раз пытался поманить. Тут на меня вдруг кто-то сверху как налетит, да как начнет долбить по затылку, сорвал я с головы мою старенькую ушанку — и давай бог ноги. Не помню, сколько пробежал. Но помню: стою, разинув рот от недоумения, и думаю: «Что же это такое? Кто так меня исхлестал, а? Неужели сам рябчик отважился налететь на охотника?!»

Робко возвращаюсь, озираюсь кругом — никого. Заглядываю на старую ель. Вижу: на толстом суку торчит нечто похожее на голову котенка, блестят два округлых глаза…

Это был хищник лунь. В голове прояснилась картина нападения и причина. Дело в том, что мой рваный малахай напоминает рябчика — он такой же серый. А жадный хищник выслеживал себе на завтрак добычу и, приняв мою шапку за рябчика, сидящего на пне, набросился на нее…

А рябчики еще до этого учуяли приближение своего врага. Вот почему они и умолкли. Так в тот раз охотник с ружьем в руках попал впросак: птица поколотила.

7

А теперь послушайте-ка три истории про хитрых да «ученых» зайцев…

В воскресенье ранним утром, часов около пяти, мы втроем — Александр Федорович, Никита Иванович и я, взяв двух гончих собак — Анчара с Астой, направились на охоту. Люди еще не проснулись, на улице тихо. За спиной у нас остаются на пороше отпечатки первых следов.

— Я покажу вам сейчас, где обитает мой старый знакомый, — говорит Никита Иванович в пути. — Приведу вас прямо на лежку. За ночь он пожировал и теперь будет спать. Только вы уж сами не прозевайте: заяц ученый, может убежать из-под самого носа…

Скоро мы добрались до указанного Никитой Ивановичем места. На гибких ветках висят ожерельями свежие хлопья снега. Под запорошенными кустами и деревьями мягким войлоком лежит пушистый снег.

Шагаем поодаль друг от друга, читаем охотничью азбуку. Вот на снегу отпечатала следы бойкая белка… А в густом ельнике следов еще больше — они частые и мельче. Прочитать их могут только настоящие любители природы. Но мы на эти «стихи» не обращаем внимания, проходим дальше. Вскоре мы выбрались на вырубку. Здесь виднеются еще не убранные груды хвороста, кое-где лежат срубленные и невывезенные деревья — долготье.

На большом расстоянии друг от друга мы идем к березняку. Собаки, обе вместе, торопливо петляют далеко впереди нас.

«Не иначе, напали на след лисицы или зайца и хотят его распутать. Другие следы не стали бы разбирать», — думаю я, осторожно посматривая на убеленную поляну, где вот-вот может замелькать «ученый» заяц. А вот и в самом деле, перескакивая через коло-дины и пни, катится навстречу Никите Ивановичу белый ком. «Это же заяц!» Он успел почуять собак и теперь спешит удрать от них в чащобу. Анчар же с Астой кружатся по его вечернему следу.

Замечаю, как Александр Федорович нетерпеливо топчется на одном месте, ждет не дождется, когда Никита Иванович выстрелит.

Заяц первым заметил охотника и свернул в сторону. Тогда же дружно залаяли и собаки и, как ошпаренные, помчались за зайцем. Лишь теперь охотник насторожился, вскинул ружье наизготовку. Собаки пробежали мимо и скрылись в чаще леса, откуда мы только что выбрались с таким большим трудом.

Аста подлаивает часто и тоненьким голоском. Анчар же — реже и громче, словно гулко бьет в барабан. Лай собак постепенно удаляется. А мы с Александром Федоровичем, будто сговорившись, тут же направились к Никите Ивановичу.

— Что же ты не стрелял, ведь заяц прошел под самым стволом? — с упреком обратился к нему Александр Федорович.

Нахлобучив на лоб ушанку, Никита Иванович отвечает:

— Пожалел… Уж больно смешно он бежал. И потом… Возьми зайца с утра — таскать целый день измучишься. Да и собакам хочется погонять — пусть поработают.

— Эх ты, растяпа! — в сердцах махнул рукой Александр Федорович. — Теперь понятно, почему твой заяц ученый. Этак ты его и в академики произведешь.

8

Был у меня хороший знакомый — Илья. Сказать вам правду, с Ильей много раз вместе ходил я на охоту, но не помню, чтобы он кого-либо подстрелил, кроме, разве, вороны. Зато, возвращаясь из лесу, в пути, как только увидит какую-нибудь пташку — так сразу вскинет ружье и — бах.

А однажды Илья шел с охоты один. И на опушке леса он подстрелил чужую собаку, приняв ее за волка.

Хозяин подал на Илью в суд. Пришлось несчастному выплачивать в течение полугода по четверти зарплаты штрафу.

Так вот, приходит ко мне этот Илья в канун Нового года и говорит:

— На месте бывшего аэродрома, на клеверном поле, живет русак, большой-пребольшой, как теленок. Но уж та-акой хитрый! Если пойдем с тобой вдвоем, — говорит, — наверняка возьмем его.

В день Нового года принести на ужин зайца, да еще с теленка, мне показалось заманчивым, и я согласился пойти с Ильей.

Новогодним утром мы встретились с Ильей за городом, километрах в семи-восьми. День выдался на славу. Ночью или под утро чуть-чуть запорошило. Все это нам сулило удачу.

Илья старше меня года на три, но ростом — мне под мышки. На ватную фуфайку он напялил задом наперед белую исподнюю рубашку, а поверх брюк — белые штаны. Черную ушанку на голове обвязал белым женским платком. Глядя на смешно разодетого Илью, мне хочется смеяться. Но он шуток не любит и очень близко принимает их к сердцу. Я креплюсь, чтобы не рассмеяться.

Впереди на поле стоят скирды клевера, слышу — Илья что-то кричит мне. Сняв с головы шапку вместе с платком и повесив ее на ствол ружья, он на ходу взмахами указывает вправо. Я понял: косой убежал в ту сторону…

Теперь нам остается лишь тропить его и, где-нибудь залучив, гнать обратно. Но гоняться за русаком по его следам оказалось труднее, чем я полагал… Заяц выскочил на санную дорогу и помчался во весь дух. Ведь всего лишь зверек, а и то соображает, что бежать по снегу трудно!

Я остался ждать, а Илья пошел залучать косого. Вижу их обоих: пробежав некоторое расстояние, заяц встал на задние лапки, посмотрел вперед, потом опять пустился во всю прыть, а Илья, подняв вверх правую руку с ружьем, помахал ему вслед, словно грозя: дескать, ну погоди!

У околицы деревни русак повернул в сторону и поскакал по рыхлому снегу. Я понял, что ждать бесполезно, пошел помогать Илье… Наконец загнали мы косого на огороды деревни Полянур.

Тут Илья и говорит:

— Ты, мол, иди к тому концу деревни, где-нибудь притаись за строениями, а я погоню усталого зайца прямо на тебя.

Я остановился у старой избы без крыши, на самом конце деревни. Илья гонит русака на меня. Я вижу зайца: хитрит косой, перебегает от укрытия к укрытию, раза два проскользнул в просветах между изгородями. А Илья совсем измучился — еле-еле перелезает через изгороди. Вот он обошел вокруг одной бани и остановился, раздумывая. Потом, увидев меня, снял шапку и помахал…

Когда я подошел к нему, он показывает:

— До этого вот места шел по следу. А здесь следы пропали.

Обхожу вокруг бани, а заячьих следов и в самом деле нет.

— Не забрался ли он в баню помыться? — шутя говорю Илье и заглядываю в приоткрытую дверь, Но в бане не видать никого, только у дальней стены лежит полуопрокинутое корыто.

— Тьфу! — сердито плюнул вспотевший товарищ, — Говорил тебе: хитрющий! В прошлый раз я гонялся за ним один, так он на чистом поле меж тремя скирдами меня запутал.

Илья прислонил ружье к стене, уселся на порог бани и стал свертывать самокрутку (Илья курит только махорку). Я вынул папиросу, хотел было чиркнуть спичку, как вдруг Илья закричал так, что у меня коробка выпала из рук.

— Э-э, ах! — раздался его истошный крик. — Ведь через меня перескочил.

Он ощупью ищет ружье, приставленное к стене, глаз не сводит с зайца. Пока мы искали свои ружья — заяц был уже в поле. Тогда Илья снял шапку и помахал ею вслед убежавшему, как говорится, из-под носа русаку.

— Прощай, новогодний ужин! — печально промолвил я.

9

А еще небезынтересно вам узнать, как меня зимой выкупали…

Охотился я однажды у берегов Шуйки. Невелика речушка — в ширину шагов пять-шесть, а местами и того меньше. Бесконечно петляет она в березняках, ельниках да зарослях ольхи.

Бреду по снежному лесу со своим верным Будилой и читаю следы разных зверей. Сначала попадались мне запорошенные снегом еле приметные строчки следов. Но где же, где же свежие следы? Должны же они где-нибудь быть!.. И наконец мой слух обласкал громкий лай Будилы. Вот он напал на утренний заячий след. Вот он стронул с лежки косого и погнал за речку. Я обошел вокруг, выбирая более удобное для обзора место. Но под мшистьими старыми елями сплошняком шел такой частый чапыжник, что увидеть зверя, следить за его ходом здесь было просто невозможно.

По лаю собаки определяю, что он завернул косого и погнал на меня. Но вдруг заяц увел собаку через реку, и они начали гонку по кругу.

Стою и размышляю: где же мне встречать косого?

«Попробую на речке, вблизи проложенной тропы», — решил я и вышел на лед. Но очень скоро я почувствовал, что мои ноги в мягких кисах начинают мерзнуть. Я стал легонько топтаться на месте. И тут то ли уж я сильно топнул ногой, то ли слаб был еще ледок — раздался предательский хруст, и я оказался в студеной воде.

Спешно пробираюсь к берегу, а лед под ногами все трещит и ломается. Когда же я оказался на суше, заяц и собака давным-давно исчезли в чапыжнике.

Вот так меня, старого опытного охотника, выкупал косой в зимний день в ледяной воде. После этого я не бывал больше в тех местах. Говорят, там сейчас развелось много разного зверья, особенно — зайцев.

СКУПЕРДЯЙ

Перевод А. Смоликова

Говорят, в деревне прозвище — второе имя. Но вот расскажу я вам историю, где прозвище было не каким-нибудь вторым-пятым именем, а самым что ни на есть первым.

В общем, речь пойдет о человеке, которого с легкой руки какого-то сельского остряка Скупердяем прозвали. Правду сказать, односельчане уже проводили того человека с миром, но вот помнят его на Звениговской земле…

Как-то мне довелось побывать в тех краях. Места там лесами богаты и, может, потому постройки на редкость добротные, крепко сложены.

Стоят дома — стройные, просторные, один под один, как братья-близнецы. А наличники на домах, а узоры… Посмотришь — во сне не раз потом приснится разноцветная ажурная рябь…

И что важно: у каждого под крышей мачта телевизионная… В дом зайдешь — полотенца, скатерти разными узорами вышиты. И холодильник, газ… Короче, старина и современность в тех краях в дружбе да согласии соседствуют…

Хозяин, приютивший меня, оказался разговорчивым, и мы засиделись до петухов.

— Хорошо у вас тут… Деревня —.дома на подбор. Река, лес. Что говорится, целительная природа-матушка.

— Эт точно! — подтвердил хозяин, пригладив кустистую свою бороду. — Да вот не всегда так было. Природа, она, конечно, живительная сила во все времена, а вот што касаемо деревни, построек наших… Эх, да што там говорить! Прежняя-то жисть, что ночка темная…

Собеседник мой увлекся воспоминаниями, и я старался не задавать ему вопросов, Чтобы рассказ он вел так, как ему самому хочется передать его. Я же попытаюсь вам пересказать услышанное почти слово в слово.

— Поведаю я тебе одну историю, а ты уж сам поймешь, што к чему, — начал старик. — Жил в нашей деревне человек по прозвищу Скупердяй. При крещении его нарекли Кириллом. Мне это больше чем кому-то известно — в одной купели крестили нас.

Росли мы с Кириллом одногодками, а вот дружить— так и не привелось. В школу он не ходил. Семья их бедствовала, и вот с малых лет он спину гнул. Может, потому-то и сгорбился рано.

В тот год, когда я ушел на германскую, в четырнадцатом, Кырля женился. В солдаты его не брали: и ростом не вышел, да и горбат к тому же. В конце шестнадцатого, когда я возвернулся домой по ранению, Кырля уже отделился от отца и завел свое хозяйство. Гляжу, двор у него — што надоть: изба новая, под тесовой крышей, амбар в два этажа, рядом добротный хлев, конюшня, просторный сарай… Словом, не двор, а целая усадьба. Да так все пригнано! Ни щелочки в заборе— мышь не проскользнет.

Потом я узнал, что все это Кырля построил без участия родни и соседей. Тес для крыши, тяжелые половые доски Кырля с женой заготовили сами, по целым дням не отходили от продольной пилы — разделывали толстые бревна. Сами же настлали полы, покрыли крышу, сверху придавили ее тяжелым коньком, по краям укрепили прочным желобом. И все без единого гвоздя, просто кой-где просверлили отверстия да забили туда дубовые колышки.

От непосильной работы жена Кырли выкинула ребенка. И опосля детей у них уже не было. Так и остались они вдвоем.

Между тем наш двор, построенный еще дедом, пришел в полную негодность, крыша прогнила, куда ни глянь — везде прорехи да продухи.

Это я так, не в укор отцу. Ведь и он с японской войны в девятьсот шестом году вернулся покалеченным, да и жил после этого недолго. Кырлю я тоже не попрекаю. В конце концов, он своим трудом все нажил. Да и земельный надел у Кырли был всего на одну душу. И сам он, и жена его день и ночь надрывались на работе, всякую мелочь норовили приспособить в хозяйстве. Осенью, как только управятся они с полевыми работами, идут на болото корчевать деревья, и вместе с корнями и сучьями везут их домой! на дрова. Весной распилят, расколют, сложат на огороде вдоль изгороди в высокие поленницы. А зимой, что же ты думаешь, сидят в холодной избе. А все потому, что Кырля для печи отбирал одно гнилье, хорошие-то дрова берег про запас. Кто его знает, для чего берег.

Наступит лето, они опять уже с утра до вечера пропадают на болоте, серпами стригут кочки, мешками на себе таскают домой сено. А весной, глядишь, пестрая коровенка Кырли на ногах едва стоит, да и саврасого мерина ребра пересчитать можно: выпирают, как деревянные обручи на кадушке. Сарай же битком набит кормом, а за конюшней стоят потемневшие от дождя да от снега два-три стога сена.

— А сами-то они чем питались? — прервал я рассказ хозяина.

— А кто их знает… Масло, что удавалось скопить за лето, телка ли, барашка — все свезут на базар, себе разве что требуху да мослы с копытами оставят. Даже картошку, что покрупнее куриного яйца, и ту обращали в деньги. Думаешь, покупали одежду или какую-нибудь хозяйскую утварь? Как бы не так! Все, что требовалось для домашнего обихода, Кырля мастерил сам. Даже верхнюю одежду ухитрялся шить, а вместо пуговиц прикреплял деревяшки. В общем-то, на все руки мастер был… Может быть, утомил я вас? — обратился ко мне рассказчик. Но, видя мое любопытство, продолжал: — На ночь у Кырли все было на крепких запорах. Ворота изнутри заложены перекладиной, сени, клеть и даже хлев заперты на большущие, замысловатые деревянные замки, сделанные собственноручно хозяином. Никто нс мог открыть такие замки. Запрутся они и сидят до вторых петухов, шьют при свете коптилки.

Табачком Кырля не баловался, а кремень завсегда держал при себе. Когда требовалось в лесу, скажем, али дома зажечь огонь, берет Кырля кремень в руку, ударит об осколок старой косы, высечет искру на сухой трут — огонек готов. Так же и жена его добывала.

По праздничным дням в доме Кырли было тихо-тихо, как ночью на кладбище. В гости к ним никто не ходил, да и сами они чурались соседей. Одним словом, жили вроде среди людей, а держали себя, как дикари какие-то. Вот за все это и получил Кырля прозвище — Скупердяй.

В конце двадцатых годов стали поговаривать про колхозы. Из кантона приехали представители, собрали народ на сходку и давай растолковывать крестьянам, что, мол, сообща работать сподручнее. Тогда-то мы первые, семнадцать бедных хозяйств, сразу записались в артель. Меня председателем выбрали. Получили кое-какую помощь от Кредитного товарищества — семена, плуги, бороны… Перед тем, как выйти на поле, мы вновь, теперь сами, созвали всю деревню на сход. Говорили с каждым. Дошла очередь и до Кырли.

— Кырля, пойдешь в колхоз? — спросили его.

— Да я лучше совсем из дома уйду, на берегу Илети землянку вырою, в ней жить стану, чем в вашу артель запишусь, — ответил он.

Потом стали нам нарезать землю поближе к деревне, плодороднее. И тогда почти все в колхоз потянулись, кроме двух-трех семей, в том числе и Кырли.

Тогда, в начале-то, тракторов и другой техники не было и в помине, все делалось, как и встарь, вручную, и оплата была натурой: что вырастил, то и получай. Осенью на каждый трудодень вышло по восемь кило ржи, по шесть — овса. Перед Октябрьскими праздниками в мешках, на подводах, развозили хлеб по дворам. В день праздника провели торжественное собрание. Пригласили на него и единоличников с женами да детьми. После доклада устроили праздничное угощение со сладкой медовухой.

И знаете, тут же, за столом, единоличники стали пп-сать. заявления о приеме в члены колхоза. А самое удивительное — заявление подал и Кырля.

И что же вы думаете? Наш закоренелый единоличник и жена его весь год работали так, как в своем хозяйстве, не пропуская ни единого дня. А к концу года они заработали столько хлеба, что и на пяти подводах еле увезли. В день праздника урожая им преподнесли ценные подарки. Ему — сапоги, рубаху и суконные шаровары, жене — шерстяной платок, шелковый передник и коленкор для шовыра[7]. Жену Кырли эти подарки до слез прошибли, сам видел.

— Не-ет уж, извини-подвинься! — громко и твердо возразил Кырля.

Прозвище его скоро все позабыли. В деревне словно появился новый человек: уже не Скупердяй, а всеми уважаемый Кирилл Михайлович.

К слову сказать, он стал колхозным активистом — его избрали членом, а жену — дояркой. Бывало, вдет подписка на государственный заем, так Кырля первым подписывается и тотчас же вносит деньги.

— Неужто денег не жалеешь? — спросят его.

— А што их жалеть? Солить што ли? О завтрашнем дне теперь не надо беспокоиться, — отвечает обычно Кырля.

Хозяин мой, оборвав рассказ, кинул взгляд на часы. Было далеко за полночь. В ночной тиши часы тикают особенно четко, словно где-то вдали постукивает молот кузнеца.

— Раз уж начал, расскажу до конца, — продолжал старик. — Так вот, наладилась было наша жизнь, а тут проклятый Гитлер развязал войну. Сколько горя принес!.. Мужчины ушли на фронт. В колхозе остались только мы, пожилые, да бабы. Стали собирать в фонд обороны хлеб, мясо, деньги. Вот тогда-то и удивил всех Кирилл Михайлович. Подошел к столу, раскрыл свою кожаную сумку и вытряхнул из нее целую кучу денег да пачку облигаций. Потом его жена развязала узелок и выложила на стол горку старинного серебра и все свои украшения.

Счетовод принялся было пересчитывать все это богатство, скопленное за многие годы нелегкого крестьянского труда, но ему помешали сами же хозяева.

— Не считайте, все это общее, — Кырля, накрыв ладонью кучу денег и облигаций, быстро перемешал их с теми, что уже лежали на столе. — Нет у нас ни одного сына, некого послать в солдаты. Так пусть хоть этим отблагодарим мы Советскую власть за то, што сделала она для нас. А фашистов побьем, тогда жизнь наша станет еще богаче, — сказал он…

— Вот тебе и Скупердяй! — горделиво закончил свой рассказ хозяин и, подумав, добавил: — Да, Кирилл Михайлович не ошибся. Жизнь наша идет в гору. Жаль, что оба они вскоре после окончания войны умерли. Но про них не забыли: их имена навсегда занесены в Книгу Почета нашего колхоза… Свой дом они тоже завещали колхозу. И сейчас там живет наш агроном со своей семьей.

Рассказ старого колхозника заставил меня задуматься о многом. Меняется жизнь, меняются люди, их отношение к труду, к окружающим. Как бы пошла жизнь у Кирилла Михайловича, не будь на земле Советской власти, — трудно сказать.

Пожалуй, и унес бы он с собой в могилу это обидное прозвище. Так бы и остался в памяти людской Скупердяем…

INFO

Мичурин-Азмекей.

Лесная свадьба: Повесть, рассказы. Пер. с марийского / А. Мичурин-Азмекей; [Худож. А. Г. Орлов]. — Йошкар-Ола: Марийское кн. изд-во, 1985. - 176 с.: ил.; 20 см.

84 Map.

M 70

М 470230000-36/М129-85*45-85

ВОЛЖСКИЕ ПРОСТОРЫ

А. МИЧУРИН-АЗМЕКЕЙ

(Александр Степанович Ятманов)

ЛЕСНАЯ СВАДЬБА

Повесть, рассказы

Перевод с марийского

ИБ № 1219

Редактор Р. М. Апакаева.

Художник А. Г. Орлов.

Художественный редактор Г. В. Тайгильдин.

Технический редактор Э. В. Валитова.

Корректор Э. Я. Балдит.

Сдано в набор 05.05.85. Подписано к печати 10.08.85. Э-02241. Формат 84х108/32. Бумага типогр. № 3. Гарнитура Литерат. Печать высокая. Усл. печ. л. 9,24. Усл. кр. отт. 9, 81. Учетно-изд. л. 9,05. Тираж 30000. Заказ 4005. Изд. 44. Цена 80 к.

Марийское книжное издательство. 424000, г. Йошкар-Ола, ул. Волкова, 141. Республиканская типография Госкомиздата Марийской A(.i 1, 424700, г. Йошкар-Ола, ул. Комсомольская, 112.

…………………..

FB2 — mefysto, 2023

[Адаптировано для AlReader]

Примечания

1

Ковыж — скрипка-долбленка.

2

Лувуй— посыльный.

3

Чеверын — до свидания.

4

Туара — вид творожника.

5

Прошма — кружевная оторочка.

6

Звенигово — город на Волге.

7

Шовыр — верхнее женское одеяние, в виде халата

Content

А. МИЧУРИН-АЗМЕКЕЙ
ЛЕСНАЯ СВАДЬБА
ПОВЕСТЬ, РАССКАЗЫ

КОММУНИСТ МИКЛАЙ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

9

10

11

12

13

14

15

16

СТОРОНА РОДНАЯ Рассказы

СЛОВО О РОДНОМ КРАЕ

ДЕДУШКИНА АЗБУКА

ПО ПЕРВОЙ ПОРОШЕ

НА ТЕТЕРЕВИНОЙ СВАДЬБЕ

ВОРОБЬИ И СКВОРЦЫ

У ЛЕСНОЙ ПОЛЯНЫ

В ЗАСАДЕ

ПЕТЛЯ

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ

СИРОТЫ

ДОБРОТА

СЛУЧАЙ НА ОЗЕРЕ

ВСТРЕЧА

ЗАЯЧЬИ ЛАПКИ

НА ОЗЕРЕ ШАП

У ДОМА ЛЕСНИКА

НА ЗОРЬКЕ

ПОЕДИНОК

ТРЕШНИЦА

ПОГОНЯ

ЦВЕТОК

УЖ И ЛЯГУШКА

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

ЗАБАВНОЕ СОБРАНИЕ

ДРУЖОК

НА ИЛЕТИ

ДИКИЙ ГУСЬ

БЕРЕЗКИ

РАССКАЗЫ БЫВАЛОГО ОХОТНИКА

СКУПЕРДЯЙ

INFO

Примечания