Красный вервольф

Глава 1

Колючий лапник пытался царапнуть по глазам. Я сбился с тропы. Черт! Редколесье неожиданно превратилось в чащу. Кусты цепляли ткань «горки», какая-то ползучая трава норовила схватить меня за казенные берцы.

Я тихо матюгнулся, отплевываясь от налипшей на небритую морду паутины. Остановился, поправив висящий на плече карабин. Довоенный раритет на базе «Мосинки» — машинка безотказная, но громоздкая. Ствол постоянно норовил увязнуть в ветках, а приклад всю задницу уже отбил.

Пахнуло вдруг сыростью, тиной и портянками. Солнце спряталось за свинцом нависшей тучки. Того и гляди дождь ливанёт.

— Света! Игнат! — заорал я, сложив ладони рупором.

В ответ лишь ухнула сова. Странно, эти птахи, вроде, ночью за мышами вылезают, днем спать должны. И местность я совсем не узнаю. Что за хрень? Снова прокричал имена друзей, а в ответ тишина.

Эти двое уединились в зарослях возле нашего лагеря, типа прогуляться пошли, и как в воду канули. Вроде как, ягодку собирать поперлись. Интересно, только какую в начале июня? Наша дружная компашка походников отправила на поиски сладкой парочки, конечно же, меня. Как единственный среди них охотник и знаток здешних лесов, естественно, я больше всех подходил на роль спасателя. Да и ствол был только у меня. И нахрена только я его потащил с собой на сплав? Два раза чуть в Оредежи не утопил. А теперь еще и за ветки цепляется и шаг тормозит.

Огляделся. Так… Мох на елке здесь, значит север там. Лагерь наш за спиной. Нужно возвращаться. Не могли эти гаврики так далеко уйти. Либо их медведь, не дай бог, сожрал, что маловероятно, (сытые они нынче и добрые, как мой бывший тесть), либо они уже сидят в лагере и потягивают вискарик с колой. Жмутся друг к дружке и хихикают, вспоминая недавний «сбор ягод». А я, как чудище лесное шатаюсь по чащобам и Аленушку зову. Эх…

Вытащил смартфон, чтобы посмотреть время. Сети нет. Странно… Была вроде раньше стабильно. Уже восемь вечера, пора трапезничать. Мысли о горячем шашлыке и холодном пиве, что ждали на привале грели душу.

Хотя нет. Пиво, наверное, уже теплое, ну и пофиг. На безрыбье и ворона — соловей. После моих прошлых командировок в джунгли банановых республик, наш сплав казался прогулкой по ботаническому саду, где тропинки посыпаны крошкой, а из хищниц, только бабуля экскурсовод. Так и казалось, пока я не отправился за Игнатом и Светой.

Природа вдруг не такая стала. Заросли гуще и тропа сгинула. А тени от трухлявых пней слишком длинны и зловещи, как в сказке про Финиста. Что же я сегодня курил? Да вроде ничего такого. Гадость жидкостную из новомодной курилки. Что туда китайцы напихали?

Я сунул руку в карман и вытащил вейп-устройство. Сделал затяжку, поморщился. Бл*хя, ну и дрянь. На природе такое курево совсем не заходит. Отшвырнул в кусты глянцевый прибор за пять косарей и вдохнул полной грудью лесную свежесть.

Все, бросаю курить. А то дыхалки нет. Раньше стандартный комплекс по физо (десять километров кросс, полоса препятствий, и три спарринга после в придачу) как орешки щелкал. А сейчас напрягаться приходится. Молодняк в спину дышит. Дяде Саше, то есть мне, даже пару раз по тыкве прилетело перчаткой в последних спаррингах. Старею видать.

Сорок лет, конечно, для мужика не возраст. И Ленка не жалуется. Да и другие девки тоже, впрочем… А вот по физо — зелень обставляет меня уже. Ну, это разово. Успокаивал я себя. Хорош тот боец, что годами удар держит, а не в коротком поединке одолел.

Мне так-то на пенсию по выслуге уже лет пять назад как слинять можно было. Но я ведь больше ничего не умею. Да и дома что делать? Пивоприёмник растить, чтобы хвостик сох? Да в зомбоящик пялиться? Не привык я на месте сидеть. Даже сейчас в отпуске поперся на сплав в леса под Вырицей. Набрал бухла, друзей (подруг не взял, тела их нежно-ботексные для комариков очень лакомые, а шпильки туфелек во мху вязнут) и рванул в водный поход на надувных лодках.

Я продирался сквозь заросли в поисках пропавшей тропы. Но почему-то она не хотела находиться. Сумерки незаметно легли на плечи и, казалось, мешали идти.

И так, из-за туч и зарослей ни фига не видно, еще и темнеть начало. Бзыкнул телефон. О! связь появилась. Вытащил китайца, но и он меня обманул. Батарея почти сдохла и торжественно возвестила меня о переходе на энергосберегающий.

Странно. Вроде половина заряда была, когда сеть проверял. Как я мог столько бродить? Похоже не только в пространстве потерялся, но и во времени. Надо было пивка с собой прихватить. Все ж плутать веселее было бы.

Ба-бах! — раскаты грома прокатились канонадой. От неожиданности я чуть не зарылся мордой в траву, рефлекторно хотелось залечь во впадинку и обхватить голову руками, как и положено по инструкции. В голове звучала фраза «вспышка слева». Но это всего лишь гром, хотя почему-то без молнии. Напугал, зараза. Профдеформация, блин.

Деревья наклонились, разгоняя ветер. Я поежился. Брезентовая «горка» хороша, не продувается, но откуда-то потянуло холодом. Будто из могилы.

Через минуту на голову обрушился дождь. Без всякого предупреждения, как война в сорок первом. Я накинул капюшон, передёрнул плечами от холодных капель, попавших за шиворот. Бляха! Не было же дождя по прогнозу. Похоже, опять синоптики проспорили ящик водки больному ревматизмом.

Ливень бил нещадно. Еще немного и «горка» не спасет«. Нужно спрятаться под самую дремучую елку. Я огляделся в поисках подходящего древа, и тут мой взгляд зацепился за нору. Точнее это был целый лаз.

Ого, интересно, что за пещерка среди леса? Того и гляди оттуда кролик в цилиндре выскочит. Я подошел ближе. Да это, похоже, землянка. Откуда здесь ей взяться? Браконьеры выкопали? Вряд ли. Сейчас у всех сверхлегкие палатки-автоматы имеются. Ставятся за секунду взмахом руки. Алиэкспресс еще и не такое выдумать может.

Я протиснулся в нору и очутился в довольно просторном помещении. Потолок выложен из бревен лиственницы. Старые, как окаменелые экскременты мамонта, но совсем не гнилые. Не гниет такой материал от избыточной влаги, только силу набирает.

Только успел укрыться в землянке, как сверкнула молния и стало совсем темно. Будто кто-то щелкнул невидимым выключателем. Всегда недоумевал почему его так называют. Не любит у нас народ работать, вот и включатель назвал выключателем. Нет, я конечно патриот. По работе положено. И в заграничных командировках часто приходилось отстаивать репутацию России-матушки и ловить косые взгляды «буржуев». Им Россию не понять. Как сказал один сатирик, только у нас считают скотину по головам, а правительство по членам.

Ба-бах! Бах! — разошелся дождь, бравируя раскатами грома. Хрен ты меня напугаешь больше. Пуганный. Лан… Надо согреться как-то. Костерок развести пока совсем все не отсырело.

Врубил фонарик смартфона. Сияющий глаз бил ярко, но не продуктивно. Скрепя душой, впечатал нежный корпус «Ксиоми» промеж бревен потолка. Так-то лучше. Сгреб сухую листву в кучу, которую намело в землянку. Чиркнул подарочным «Зиппо» (остался еще со времен употребления табака) и закашлялся от едких клубов. Знал же, что от листьев больше дыма, чем огня. Зачем поджигал? Но даже теплый дымок дарил ощущение безопасности. Это, наверное, еще от обезьян нам досталось или от питекантропов. Хотя нет. Те костры не жгли, и вообще питекантропы не предки человека. Боковая ветвь. Вот фашисты, например, запросто могли от них произойти, не даром они считали себя не такими как все…

Фонарь потух, выжав из батареи телефона остатки заряда. Я привалился к земляной стене и прикрыл глаза. Холодно, но жить можно. Рядом примостился друг-карабин, обнимая меня прохладой стали ствола. Эх… Даже зайца с тобой не добыли. Ну и ладно. Дождь кончится, и в лагерь вернусь. А там нефильтрованное и шашлык из Пятачка. Сам мариновал по-сибирски на перезрелых помидорах. От таких мыслей чуть слюной не подавился и задремал…

Проснулся от того, что истошно вопила какая-то птица. Рассветная дымка пробралась в землянку и норовила проникнуть в рукава и за шиворот. Бр-р… Я поежился. Птица завопила вновь. Как-то тоскливо и совсем по-человечески даже. Что за кукушка там вопит?

Выбрался из землянки. Ну ни хрена себе, уже белый день. Эко меня отключило. Крик повторился. Только не птица это была, а женщина. Я хотел броситься вперед, но сдержался, подумывая вернуться в землянку за карабином. Любопытство взяло верх. Осторожно пробрался через заросли и увидел метрах в пятидесяти картину маслом. Группа людей в немецкой форме времен ВОВ выстроила на опушке ряженую в полулохмотья хмурую массовку. Ого! Как они здесь очутились? Кино что ли снимают? Решил понаблюдать, не мешать съемкам. Присел на корточки.

Я устроился поудобнее, поерзал, чтобы выпирающий из земли корень не мешал, отвел от лица ветку куста. Вот теперь обзор был отличным, вид на поляну — самый что ни на есть киношный.

Парень в форме оберштурмфюрера, отошел в сторонку, сорвал травинку и принялся ее жевать с философским видом. На самодовольном лице блуждала улыбка, будто думал он о чем-то приятном. Остальные шестеро нацистов деловито суетились вокруг грузовичка.

Borgward B3000 здорово смахивал на настоящий. Только слишком уж новехонький для такой старой машины. Маринка, конечно, размахивала руками, доказывая, что реконструкторы воссоздают эпоху до мельчайших деталей, но мне как-то в голову не приходило, что до такой степени, чтобы машины заново воссоздавать… Хотя, что я придираюсь? Есть же двинутые на ретромобилях… Этих самых Бургвардов трофейных должно было в Союзе остаться тысячи. Прикупил за бесценок ржавеющее барахло, приложил прямые руки, и вот тебе, пожалуйста — новенький, как с конвеера, грузовичок, из которого ряженые нацики ссаживают угрюмую толпу, одетую под мирняк. Хотя с достоверностью перебор на мой вкус. Ладно, взрослые могут сходить с ума как хотят, но детей на такое действо тащить… Ну такое себе…

А вот тому мужику с бородой прикладом наподдали прямо чувствительно, так и ребро могли сломать, а то и парочку… Интересно, а стоп-слова в таких постановах есть? Или там заранее в сценарии расписывается, кого можно по-настоящему стукнуть, а кто готов просто для массовки с испуганным видом постоять.

Мирняк, тем временем согнали в живописную кучу. Мужики, женщины и дети жались друг к другу. Пацан лет десяти сжимает в одной руке ладошку растрепанной девчонки лет семи. А та обнимает уродливого плюшевого мишку.

Ух, даже меня проняло от безнадежности на их лицах. Я подался вперед, выискивая глазами оператора. Ну не могут же они устроить такое действо и никак его не зафиксировать? Я могу еще поверить, что зрителей эти реконсы могут не любить, мол, смысл их развлечения — полное погружение в эпоху, а шатающиеся вокруг придурки со смартфонами ну никак не вписываются в реалии сороковых годов двадцатого века.

Оберштурмфюрер выплюнул травинку и бросил по-немецки (язык я понимал, по работе положено):

— Гоните этих свиней туда, — махнул рукой в сторону невысокого вала взрыхленной земли. Явно не так давно выкопанная траншея. Нацики, весело похохатывая и переговариваясь принялись толкать мирняк куда приказано.

Нет, все-таки перебор.

Неужели участие в таких мероприятиях и правда может кому-то нравиться? А главное — на фига? Нет, я, конечно, в чем-то понимаю еще всяких любителей разбежаться по окопам и пострелять друг в друга из игрушечного оружия, защитив предварительно нежные части тела, чтобы пластмассовые пульки, не дай бог, какого вреда не причинили… Но чтобы вот так? Получать удовольствие от того, что ты ведешь себя, как скот? Причем с любой стороны. Одних, как скот гонят на убой, и они безропотно топают. Другие… Я высунулся из-за дерева, чтобы лучше видеть лицо оберштурмфюрера. Тот стянул с головы кепи, вытащил из кармана платок и промокнул взмокший от начинающейся жары лоб. И к костюму не придраться, все идеально. Видал я раньше всяких ряженых в Выборге. Так тамошние викинги и рыцари частенько щеголяли в берцах, как попало замаскированных намотанными тряпками, а из-под длинных платьев прекрасных дам то и дело выглядывали кроссовки. А эти прямо задурились. Интересно, если их до трусов раздеть, то там тоже все будет достоверно? Или все-таки соблюдается только внешний антураж? Надо будет подойти расспросить, когда действо закончится.

До этого момента мирняк вел себя пришибленно и тихо, но когда дело дошло до построения в линию на краю траншеи, одна из женщин громко взвыла и бросилась под ноги нацикам.

— Ребятишки, не убивайте! Христом Богом молю, хоть детишек пощадите!

Нацики хором заржали, один из них, типичный такой истинный ариец с лошадиной рожей, забросил автомат за спину, приподнял тетку за плечи, дернул вверх и поставил прямо. Приобнял, будто собирался сделать с ней совместное фото.

— Ганс, перестань паясничать, мы и так уже долго возимся, — породистое лицо оберштурмфюрера презрительно скривилось. На немецком эти нацики шпарят, конечно, прямо как на родном. Хороший препод, даже акценты поставил. Их главный явно откуда-то из Штутгарта, шепелявящий швабский акцент отчетливо проскальзывает.

Женщину водворили обратно в строй. За ее юбку тут же уцепилась та девочка, с мишкой. Пацан тоже стоял рядом, с видом суровым и несломленным. Два оскара этим детям! Даже в фильмах про войну так не играют!

— Огонь! — лениво скомандовал оберштурмфюрер и махнул рукой. Нацики вскинули шмайссеры, затарахтели выстрелы, поволокло знакомым запахом порохового дыма.

Я обалдело наблюдал за сценой рассрела. Потер кулаками глаза, тряхнул головой. Я правда вижу то, что вижу? Фигуры мирных жителей сломанными куклами валились в траншею, места попадания пуль набухали красным, брызги крови…

Да как, черт побери, это сделано?! Мешочки с кетчупом и петардами внутри? А детонация? Петарды поджигать все-таки надо, а я что-то не вижу ни у кого в руках зажигалок…

Твою мать, да после такого реалистичного зрелища, которое какие-то любители устроили сами для себя, у меня возникает масса вопросов к современным киноделам насчет потраченных невесть куда миллионам, при реалистичности на уровне зажопинского драмкружка…

Один из нациков повернулся в мою сторону и то ли из баловства, то ли по недосмотру дал очередь. Мне на голову посыпалась труха и срезанные пулями ветки.

Заученный инстинкт моментально швырнул меня на землю еще до того, как в голове пронеслась бешеная мысль: «Это никакая не постановка!»

Глава 2

Ярость залила глаза, и я чуть не бросился на фашистов с голыми руками. Даже про «мосинку» свою забыл. Горло бы перегрыз на хрен, в клочья порвать отморозков! Вот ни струя же себе они тут развлекаловку устроили, по живым мишеням палить! Реалистичность у них, сука… Всякую дрянь у нас за бабки можно купить, но чтобы такое. В башке не укладывается. Я разное в жизни повидал, но чтобы вот такое… И где?! В благоустроенных и причесанных лесах Ленинградской области?!

Метнулся в землянку за оружием. Рванул карабин так, что чуть плечо не ободрал. Быстро вернулся на позицию. Посмотрел на деловито отдающего распоряжения оберштурмфюрера через прицел.

«Ты горячку-то не пори!» — сказал я сам себе. Внутренний голос, бл*ха. Исторически сложилось, что глас рассудка я всегда слышу в озвучке Корнейчука. Ленивый такой скучающий басок, который в учебке устраивал разнос по косточкам. В мосинке — четыре патрона. Фашиков передо мной десяток. При лучшем раскладе четверых я положу, эффект неожиданности. За остальными придется бегать с ножом. В принципе, шансы есть… «А пулемет? — снисходительно уточнил Корнейчук в голове".

Точняк, пулемет же еще… Вон из люльки мотоцикла выглядывает хищное дырчатое дуло. И фашик сидит, каской крутит и лыбится во всю харю.

Я убрал закостеневший палец со спускового крючка. Спокойно, дядь Саш. Положить гадов я всегда успею, и для этого необязательно самому под пули подставляться. По лесу эти г*ндоны все равно быстро ехать не смогут, прослежу, откуда их черти принесли. Заодно может и выясню, кто эту гнусь тут устроил. И, мамой клянусь, все там будет полыхать до самого горизонта… В тюрягу посадят потом, да и хрен с ним. Надо же, бл*ха, пока я по джунглям и пустыням скакал, интересы родины защищая, под самым носом расплодилось… Это… Это…

Словарь матерных выражений в голове даже как-то не сразу подобрал подходящее определение тому, что я только что увидел.

Оберштурмфюрер, тем временем, сорвал цветочек и прицепил его себе на кепи. Эстет, мать его!

Остальные фашики погрузились по машинам, радостно перехохатываясь и обсуждая сиськи какой-то Лильки.

— Куда теперь? — спросил по-немецки высунувшийся из окна грузовика водила.

— В Плескау, — махнул рукой оберштурмфюрер. — С остальным тут Ганс разберется.

«Почему они до сих пор не перешли на русский? — озадаченно подумал я. — Играть теперь вроде больше не перед кем…»

Или мероприятие устроили для приезжих туристов?

Меня снова затрясло от злости. Это кем надо быть вообще? В воспаленном мозгу на пару мгновений вспыхнуло рекламное объявление: «Полное погружение в эпоху! Реалистичность — 100 процентов! За отдельную плату патроны и жертвы будут настоящие!»

И, такие, — фрррррр! — полетели купюры… А на их фоне в яму падали срезанные пулями старики, женщины и дети.

Грузовик и мотоцикл синхронно взревели моторами, из-под колес полетели ошметки земли. Фашики в кузове бодро затянули какую-то развеселую песенку.

Я машинально прислушался, пытаясь разобрать слова.

Ein Heller und ein Batzen,

Die waren beide mein:

Der Heller ward zu Wasser,

Der Batzen ward zu Wein

(С копейкой и с полтиной

Расстанусь я легко:

Копеечку — на воду,

Полтину — на вино!)

Мотоцикл и грузовик скрылись за деревьями. А я все лежал неподвижно, сжимая мосинку так сильно, что казалось, что она сейчас сломается в железной хватке моих пальцев. Нахлобучило. Мозг отказывался принимать реальность происходящего. Вот травинка нос щекочет. Паук с пестрым брюхом деловито исследует мой рукав, прикидывая, как бы его приспособить к строительству паутины, которую я сломал, когда падал.

Бззззз… Комар над ухом. Кровопийца мелкий. В колено корень упирается, надо бы ногу отодвинуть. Солнечный луч пробился через хвойно-лиственный купол и припекает плечо. Пахнет сухой летней травой, тающей на жаре смолой, чем-то цветочным еще.

Вот же он, лес. Такой знакомый и обычный — елки, осинки, пни трухлявые, кусты колючие. Пичужка какая-то над головой заголосила.

А может не было никаких фашистов? Ну, сон приснился реалистичный, с кем не бывает? Вот сейчас я встану на ноги, отряхнусь от налипшего лесного мусора, а на поляне — никакой ямы, никаких трупов, никаких следов от колес.

Я поднялся, чувствуя себя деревянным, как тот буратино.

Черта с два это сон. Кислый запах пороха вплетался в коктейль мирных лесных ароматов. Взрыкивал в отдалении мотор грузовика, заглушая бодрую песенку про немецкого любителя прибухнуть. А посреди поляны в земле зияла яма, на краю которой беспомощно задирал лапы плюшевый медвежонок.

Чтобы идти по свежему следу от колес в лесу, никакого навыка следопыта не требуется. Но шел я осторожно. Не пытался догнать до визуального контакта, но и не тормозил. Обстановочку тоже срисовывал, мало ли что?

Ну и к местности тоже пытался привязаться. Мой внутренний компас все еще показывал мне фигу. Я точно знаю, где мы выволокли на берег свои лодки еще вчера, места вроде насквозь знакомые, хоженые-перехоженые. И туристы всякие вроде нас там частенько тусят. И дорог в лесу накатанных хватает.

Вот только я будто забрел куда-то не туда. Кому расскажи, на смех поднимут. В трех елках между Лугой и Вырицей заблудился, хорош разведчик! Маразм подкрался незаметно?

Что-то белое валяется, бумажка какая-то… Со следом протектора недавно проехавшего по ней колеса. Машинально подобрал, перевернул. Глаза почти бездумно пробежали по тексту листовки.

«Обдумай!

С перебежчиками обращение еще лучшее, им выдается усиленный паек и по желанию их устраивают на работу по специальности»

И чуть ниже, сразу под фашистским орлом, сжимающим в лапах свастику, мелкий шрифт:

«Эта листовка действительна как пропуск для бойцов, командиров и политработников!»

Рука сжалась в кулак, сминая желтоватую бумажку.

Только пульс грохотал в пустой голове.

Я прибавил шаг, поняв, что почти уже не слышу впереди шум моторов.

Свежая колея разошлась в две стороны. С одной стороны эти фашисты приехали, а в ту сторону уехали. И отчетливо пахнуло дымом свежего пожара.

Колебался я всего пару секунд. Никуда, на хрен, этот грузовик от меня не денется. А там может выжил кто…

Что именно произошло, я примерно уже понял. Там деревня. Жителей согнали, отвезли к яме и перестреляли. Дома подожгли, вот дымом и тянет.

И уехали в какой-то Плескау, оставив наводить порядок какого-то Ганса.

Плескау… Плескау…

Слово какое-то знакомое, если бы на лекциях по истории на сиськи однокурсниц не пялился, может и раньше бы вспомнил.

Плескау — это же Псков! Фашисты его когда взяли, то переименовали на свой манер и свои порядки там установили. Так это я в Псковской области, получается?!

То-то мне лес кажется каким-то не таким, и привычных ориентиров найти не получается. Только вот как я сюда попал? Уснул под Вырицей, проснулся за полторы сотни километров?

От географических размышлений меня отвлек бодрый ржач и возмущенный возглас на немецком.

— Эта тварь мне руку прокусила!

Я замер, где стоял. Потом медленно двинулся в сторону голосов. Остановился и осторожно выглянул из зарослей.

Нда, картина маслом…

К смолистому стволу дерева привязана растрепанная светловолосая девушка. Одежда, вроде гражданская, но увешана пучками трав. Рядом три солдафона.

Одежда на груди пленницы разорвана, лица не видно, ветка закрывает. А вот на грудь отличный обзор как раз… Бл*хя, меня даже могила не исправит! Какой бы трэш вокруг не творился, я все равно буду пялиться на сиськи! Стыдно должно быть, дядь Саш, пятый десяток разменял почти…

— Ты смотри, Ганс, как бы она тебя бешенством русским не заразила! — каски фашистов затряслись от смеха. — Если будешь по ночам в медведя превращаться, я тебя первый застрелю!

— Откуда у тебя серебряные пули, Йохан? Оборотней серебряными пулями убивают! Так что перегрызет тебе Ганс горло, гавкнуть не успеешь!

— Да замолчите вы оба, шутники нашлись!

Двигался я медленно. Чтобы ни один лядский сучок не треснул, ни одна веточка не шелохнулась. И слушал их бодрый треп во все уши. Девчонку к дереву явно не за то, что у нее отличные сиськи привязали. К соседней березке была прислонена винтовка явно не немецкого образца. «Светку», самозарядную винтовку Токарева, я в руках сам никогда не держал, только на фотографиях видел. Винтовка с громоздкой оптикой, явно для снайперских дел предназначена. На прикладе насечки — счет убитых. А эта самая девушка из этой самой «Светки» (как я понял из трепа немцев) троих фашистов успела снять до того, как ее взяли. И теперь гордая троица в касках и с двойным «S» в петлицах ожидала, когда сюда явится какой-то герр Киснер, потому как надо допросить «эту советскую тварь» и узнать, где остальные партизаны.

Кроме этих троих — никого. Во всяком случае, пока.

— Красивая девка-то! Может пока ждем, того, а? Используем по назначению? — пускал слюну один из фрицев с закатанными по садистки рукавами.

— Уверен, что у нее там зубов нет? А то вернешься к своей Матильде, а детишек делать нечем будет!

— Но-но, ты мне сказки свои рассказывать брось!

Один из фашиков сунул привязанной девушке руку под юбку. Остальные заржали.

— Герр Киснер сказал, что сам будет ее допрашивать…

— Так мы ее рот трогать и не будем! Даже кляп вставим, чтобы не кусалась больше! Ганс, придержи ей голову!

— Не-не, Йохан, я не участвую! Меня дома невеста ждет. Как закончим здесь, поженимся. Думаю, к ноябрю управимся. А ты чего молчишь, Макс?

— У меня в октябре день рождения, я собирался его уже в Мюнхене праздновать, мы с друзьями договорились.

— Пойду отолью. Ну если Киснера услышу, крикну, чтобы вы успели штаны натянуть.

В моей голове пронеслась тысяча мыслей. Теперь ясно, что никакая это не постановка. Передо мной реальные фашисты времен ВОВ и самая настоящая девушка-снайпер.

В рот просроченный компот! Как такое вообще может быть?! Может, меня молнией шарахнуло во время вчерашней непогоды, и лежу я сейчас на сырой земле под кустиком и «мультики» смотрю в отключке. Или меня нашли, напичкали сильнодействующими, от которых мозг так заглючил?

Но нет… Реальность от сна я пока еще могу отличить. Во сне невозможно рассмотреть свои ладони. А я каждый узор на пальце вижу. И шрам от ножа араба-суннита все также перечеркивает мое запястье еще с командировки в Сирию. От осознания того, что я очутился в прошлом, на секунду впал в ступор.

Облизнул пересохшие губы и сглотнул. Как только судьба надо мной не изгалялась, на такой подлянки я не ждал. На-ка, выкуси, старушка! Саша Волков и не в таких передрягах бывал.

Соберись солдат, и слушай боевую задачу! Ликвидировать живую силу противника в количестве трех человек. Освободить пленницу и вступить в контакт с местными. А дальше будем посмотреть…

Приказы раздавать легко, особенно самому себе. Вот только, как все обстряпать по-тихому? Если фрицы на каждом шагу — стрелять не вариант. И еще сюда идет какой-то герр Киснер. Старший их получается. Ясень пень, что не один идет, а в составе группы.

Мои мысли прервал Ганс, что поперся отливать в кусты. Ублюдок выбрал те самые, в которых я притаился. Защитного цвета «горка» скрадывала мою фигуру на фоне окружающей зеленки, и немец не утруждался вглядываться в заросли. Чувствовал себя как дома, паскуда.

Вот Ганс совсем близко и уже расчехляет на ходу стручок. Как говорится, на ловца и фриц бежит. Я рефлекторно ощупал голень, где обычно пристегнут тактический нож, но оружия, естественно, там не оказалось. Я ж в поход пошёл, блин, а не на войну. Зато есть карманный складишок.

Я аккуратно, словно ребенка, положил карабин в траву, и вытащил перочинку из нагрудного кармана. Раскрыл игрушечный клинок. Эх… Таким только колбасу резать, а не людей.

Между тем, Ганс подошел вплотную к кусту и стал бессовестно его обсыкать, водя отростком по листве. До меня меньше метра. Я даже мерзкий запахов его «анализов» почувствовал.

Вот гад! Никто не имеет права обоссывать боевого офицера!

Рука моя выскочила из зарослей, как локомотив из тоннеля. Вонзила в удивленный глаз клинок по самую рукоять. Глаз противно всхлипнул, пропустив острие дальше в мозг.

Фриц икнул и обмяк, но по инерции продолжая журчать. Я юркнул из кустов и схватил его за плечи. Осторожно уложил на землю и утянул в заросли. Только мокрое пятно осталось от немца. Минус один, бл*ть.

Остальные двое уже отвязали девчонку. Один повалил ее на землю и мостился сверху, осклабившись и отплевываясь от назойливых травин, что лезли в его наглую рожу. А второй вцепился в руки девушки и растянул их как на дыбе за голову. Девчонка брыкалась, шипела, но ни проронила ни стона. Кремень. Ни истерики, ни соплей. Лишь стиснула зубы и глаза горят ненавистью. Теперь я смог разглядеть ее лицо. В гневе оно прекрасно.

Я выскочил из укрытия и ударом ботинка прямо в голову потушил свет у того, кто был сверху. Бил сходу, но прицельно, будто по мячу во время пенальти. Височная кость щелкнула и приказала долго жить. Насильник распластался на пленнице безвольной тушкой воронкой вверх со спущенными до колен штанам. Минус два.

Третий уронил челюсть и отпрянул назад, перехватываясь за болтавшийся на спине MP-40. Но не успел даже ствол направить в мою сторону, как я в один прыжок очутился возле него и воткнул утлый складишок в район сердца, чиркнув по бляхе. Раз! Раз! Раз! Несколько дырок за пару секунд. Вместо аорты фарш. Фриц булькнул кровью, будто его стошнило и, вытаращив стеклянные глаза, завалился на спину. Минус три.

Щелк, щелк! — сзади послышался характерный звук затвора.

Я обернулся. Раскрасневшаяся деваха схватилась за снайперку и держала меня на мушке. Высокая грудь бесцеремонно выбивалась сквозь разорванную одежду. Но даме было не до моветона.

— Хенде хох! — звонко отчеканила она.

— Ты что, милая? — я на всякий случай поднял руки, с окровавленного ножичка на ухо шлепнулась теплая капля. — Я ж свой. Гитлер капут, мать его за ногу. Русский я.

Девушка опустила оружие и рукой прикрыла грудь:

— Форма у вас странная. У наших нет такой.

Вот блин. Моя охотничья горка и казенные берцы явно выбивались из антуража эпохи. В таком одеянии я, наверное, был очень похож на диверсанта.

— Какое сегодня число? — уточнил я на всякий случай, хотя уже почти принял мысль о своем переносе в прошлое.

— Двадцать первое августа.

Жутко хотелось спросить про год. Но девчонка, судя по всему прошла спецподготовку и в руке у нее не коромысло, а самая настоящая снайперская винтовка со штатной оптикой. Не хочется глупыми вопросами на себя лишних подозрений навешивать.

С другой стороны, что за диверсант такой, который в годах потерялся? Так-с… Если мы под Псковом и сейчас август. Наши его отобьют только в сорок четвертом, кажется, а сейчас немцы ведут себя слишком беззаботно. И мирняк расстреляли, и деревню сожгли. Вряд ли сейчас сорок третий. Тогда уже с деревеньками разобрались под чистую, кто был лоялен к партизанам. Да и винтовочка у девчушки не затертая, будто с конвейера. Только насечками смерти «обезображена». Судя по внешнему виду, не так давно в эксплуатации. Короче, если рассуждать логически, то сейчас…

— Двадцать первое августа сорок первого года, — пробормотал я будто разговаривал сам с собой, но при этом краем глаза наблюдал за снайпершей.

Недоуменной реакции с ее стороны не последовало. Есть! Дядя Саша молодец! Год угадал. Уже можно дальше думать. Получается, Псков сейчас в глубоком тылу у немцев. Регулярной армии красных здесь нет. Только партизанские отряды. Стало быть, и пленница из числа партизан. Забросили ее в тыл с заданием. Или может к отряду случайно прибилась.

Легенда пришла на ум спонтанно:

— Ты на форму не смотри. Не положено мне такое с рядовым составом обсуждать. Отведи меня к командиру. У меня важная информация.

— Вообще-то я младший сержант, — фыркнула девушка.

— Ну так представься по форме, — строго проговорил, придав голосу командирские нотки.

— Младший сержант Сотникова, — выпрямилась девушка, но руки по швам не убрала, придерживая порванную одежду.

— А имя у младшего сержанта есть? — прищурился я.

— Наташа, — растеряно проговорила она.

— Александр, — кивнул я в ответ. — Фамилию и звание не называю. Сама понимаешь. Веди меня в расположение отряда. Далеко идти?

— Не слишком, километров шесть.

Я собрал у фрицев оружие и личные документы. Добычей стали три «МР-40» с прямыми, как палки, магазинами, и неказистый «Вальтер Р38». Пистолет оказался только у безглазого «ссыкуна». Очевидно, он был командиром отделения.

Сдернул с командира ранец, вытряхнул оттуда требуху в виде запасного белья, консервов и прочих носков и набил его поясными патронташами, снятыми с трупов. Поймал на себе недоуменный взгляд Наташи. Сообразил, что консервы сейчас, тоже на вес патронов. Сунул их обратно в ранец. Ни карт, ни важных бумаг, естественно, у троицы я не нашел. Птицы невысокого полета.

Наташа наблюдала за моими действиями с некоторым благоговением. Руки мои умело обшаривали трупы, будто делали это каждый день после завтрака.

Да. Бывало и такое… И после завтрака, и после ужина. Всякое случалось.

Нагрузился трофейным добром, как узбекский ослик. Чем больше трофеев принесу, тем больше веры мне будет в отряде. Хотя у меня есть живой свидетель. Наташа…

Я невольно загляделся на ее загорелое личико. В сочетании с соломенными волосами, смотрелось она, как с обложки. Только губы нормальные, советские. Не как у ботоксных утконосов в моем времени.

— Сержант Сотникова, — скомандовал я. — Я готов. Веди к командиру.

Девушка чуть улыбнулась и, закинув винтовку за спину, зашагала в сторону чащи. Я поспешил следом. Взгляд невольно уцепился за перекаты ее ягодиц. И даже пуританская юбка ниже колена, которую бы даже строгие бабки на лавке возле дома сочли бы приличной, не способна скрыть их наливную упругость.

Я вздохнул. Не о том думаешь боец. О Родине думать надо. И о себе любимом немножко. Задача номер р-раз на сегодня — выжить любой ценой.

Что ж… Начало вроде положено. Вот только смутные сомнения терзают мозг разведчика. Нет у меня никакой информации и документов при себе нет. Чую, встреча со своими предстоит неоднозначная. Ладно, где наша не пропадала. У меня есть часа полтора, чтобы обкатать в мозгу свою новую легенду.

Глава 3

— Отскочу за кустик на минуту, хорошо? — с виноватым видом проговорил я и развел руками. Вовремя сообразил, что прежде чем топать в логово партизан, надо бы избавиться от содержимого своих карманов. Фиг с ними с берцами и камуфляжем, тут хоть отболтаться можно. А винтовка у меня так и вовсе как родная в этом времени смотрится. Но вот «Ксиоми», даже со сдохшим аккумулятором, вейп с плещущимися там остатками жижи (его я все-таки подобрал после того как зашвырнул вчера в кусты, жаба задавила выбрасывать), китайский мультитул и прочие рассованные по карманам мелочи, привычные для века двадцать первого, в веке двадцатом вызовут вопросики. Я бы даже сказал, ВОПРОСИЩИ.

Я присел за здоровенным выворотнем и выгреб все из своих карманов. Криво ухмыльнулся, покрутил в пальцах сверхтонкий дюрекс. Выглянул в щель между корнями. Наташа деликатно стояла ко мне спиной. Чтобы не заставлять ее долго ждать, я зубами надорвал упаковку презерватива, спихал в скользкий от смазки мешочек все свои компрометирующие мелочи. Секунду подумал и добавил туда же туго скрученный рулончик рейхсмарок, который я незаметно сунул себе в карман, когда Ганса обыскивал. И часы на цепочке из его же кармана. И тогда рассмотреть не успел, и сейчас особенно было некогда. Уместил все это богатство в ямку, прикрыл сверху куском дерна, швырнул горсть прошлогодних листьев. Медленно огляделся, мысленно фотографируя ориентиры. Приметный камень с отколотым краем. Гриб на дереве двойной, красноватый. Косо упавшая сосна с обгорелым стволом. Есть, запомнил. При необходимости отыщу свои сокровища, как два пальца об асфальт…

Я вернулся к Наташе, деловито поддергивая штаны.

— Ну что, двинулись?

Наташа шла по лесу уверенно. Я двигался за ней след в след, наблюдая, как она гибко уворачивается от веток, как ставит ноги в кирзовых сапогах четко в те места, где ничего не может хрустнуть или провалиться. Пока фашистов обыскивали, она даже как-то успела привести себя в порядок. Безжалостно растерзанная рубашка, которая еще полчаса назад смотрелась сущими лохмотьями, снова приобрела относительно приличный вид, была застегнута на чудом сохранившиеся пуговицы, а сверху еще прикрыта кофтой, которую я сначала даже на ней не заметил. Впрочем, я тогда был занят тем, что пялился на ее голую грудь, я и парадный мундир марсианской морской пехоты бы не заметил. И волосы растрепанные причесала. Теперь они были скручены аккуратным узлом на затылке. Гребешок у кого-то из фрицев подрезала, наверное. Или свой был.

Девушка вдруг замерла и подняла правую руку. Она напряженно прислушивалась, а я опять залюбовался ее профилем. Ммм, эта выбившаяся прядь волос над розовым ушком… У меня даже сердце чаще забилось.

Она бросила на меня взгляд через плечо, и ее губы тронула легкая улыбка.

Я сделал шаг к ней поближе.

— Что там? — прошептал я ей на ухо, мимоходом коснувшись плеча. Я ничего подозрительного не слышал. Пичужки беспечно щебечут, в траве стрекочут кузнечики.

Она снова стрельнула в меня веселым взглядом, потом сжала ладонью мой локоть. Молчи, мол.

Приложила руку к губам и издала пронзительный птичий крик. Потом ее губы зашевелились, будто она считала до пяти. Повторила трель. Снова пауза. И еще раз.

Появился он не то чтобы внезапно. Наверное, кто другой бы не заметил, но у меня взгляд тренированный, так что перемещение кучи веток и травы я сразу засек.

— Наташка! Живая! — дозорный стащил с головы шапку, утыканную пожухшими уже ветками и порывисто обнял девушку. — А Степка сказал, что тебя того… Повязали… А это кто еще такой пятнистый? Ненашенское лицо какое-то…

— Это Саша, он меня у фрицев отбил, — Наташа торопливо освободилась от его объятий и глянула на меня. Сначала на камуфляж, потом на ботинки. На ботинках взгляд ее задержался надолго… — Степка вернулся, значит? Девчонок привел?

— А мы сегодня свиньей разжились, так что ужин будет барский! — гордо заявил дозорный. — А может этому Саше все-таки глаза-то завязать? Иваныч ругаться будет…

— Он троих фрицев убил! — огрызнулась Наташа и посмотрела на меня как будто виновато.

— А ежели он для отвода глаз только? — дозорный подозрительно прищурился и осмотрел меня с ног до головы. А я его, соответственно. Пожилой уже дядька, под полтос ему, пожалуй. Впалые щеки покрыты пегой щетиной, пальцы на правой руке желтые, курит много, видать. Махорку или беломор какой-нибудь. Такого типуса легче всего представить где-нибудь на завалинке возле сельпо в райцентре. Но винтовку держит уверенно. И взгляд цепкий, а не мутный, как у какого-нибудь деревенского синюгана.

— Ежели он расположение наше потом фрицам сдаст, а? — напирал он.

— Да что ты такое говоришь вообще?! — Наташа нахмурилась. На меня она больше не смотрела, на щеках заиграл румянец. Или злится, или стыдно ей за недоверие этого хмыря.

— Больно ты доверчивая, Наташка! — он погрозил ей пальцем и зыркнул в мою сторону.

— Зато ты такой бдительный, аж тошно! — фыркнула Наташка. — Фрицы все еще под Ольховкой стоят?

— Утром манатки собрали и уехали, — бодро отозвался мужик.

— И танк?

— И танк.

Повисло молчание. Наташа сверлила взглядом ни в чем не повинную елку, партизан-селянин сосредоточенно сопел и нежно поглаживал пальцами свою «мосинку».

— Правила есть правила, — сказал я с демонстративным добродушием. — Валяйте, завязывайте мне глаза. Не те времена нынче, чтобы первому встречному доверять!

— Вот это ты молодец, вот это дело! — партизан сразу засуетился и потащил из кармана сероватый платок. Вместе с тканью из кармана посыпалась табачная крошка и какой-то прочий мелкий мусор. «Фу…» — подумал я. Но виду не показал. Старательно корчил лицо добродушного, но не очень умного парня. Улыбался, руки в стороны разводил, ладони демонстрируя. Глазами хлопал простодушно. Приемчики примитивные, но вполне работают даже на тех, кто знает, что никакой я не пентюх с сельских выселок. Психология, мать ее ети. Даже самый бдительный хрен поневоле расслабится. Правда, по этой методичке много кто воспитывался, так что не думаю, что этот номер прокатит, когда меня начнут с пристрастием расспрашивать о том, кто я такой, откуда взялся и что это за ботинки такие нацепил, и где взял.

Тьфу ты, бл*яха, дались мне эти ботинки… Можно подумать, у меня кроме ботинок докопаться не до чего. Если до трусов разденут, то что? Врать им, что мне мама на трусах имя вышивала, чтобы в школе чужое белье не натянул в раздевалке? Что на самом деле меня Кельвин Кляйн зовут, или что там за лейбл у меня на трусах и майке?

— А звать-то тебя как, дядя? — спросил я, глядя как партизан деловито складывает мятую тряпочку удобной для завязывания глаз полосой. Чуть на заржал над его ответственным лицом, мировую проблему решает мужик, не меньше!

— Для тебя Сергей Гаврилович, — ответил он, старательно сопя. Вредная тряпочка никак не хотела нормально складываться, а еще ему боком приходилось держать винтовку, так что стоял он в позе цапли, решившей одновременно вздремнуть и почесать о дерево задницу. — До моих лет дорастешь, буду Серегой…

— А ты какого года рождения? — спросил я. Партизан нахмурил брови и посмотрел на меня исподлобья. Я радостно оскалил лицо в улыбке доктора Ливси. — Ну эт я чтобы понимать, когда до твоих лет дорасту!

— Одна тысяча девятьсот первый, — с важным видом ответил Серега, у которого наконец получилось превратить платок в нужной ширины полосу. Фиг его знает, чего он так долго с этим возился, мог бы просто мешок какой на башку мне натянуть, делов-то…

— Так это тебе целый сорокет получается? — присвистнул я с уважением. И прикусил язык, чтобы не ляпнуть, что я думал, что все пятьдесят с гаком. — Может мне присесть, дядя Сережа? Тебе тогда вязать будет удобнее…

Платок вонял махоркой и хозяйственным мылом. Но кажется в него не сморкались. Я такие платки помню, у меня бабушка всегда похожим волосы прикрывала. Белый в мелкую точку. А она как раз из этих мест была.

— Все, готово! — заявил Серега. Я его не видел, но отчетливо представил, как он встал, гордо подбоченившись. Орел-мужчина! — Теперь не подсмотрит! Веди в расположение.

— А ты? — спросила Наташа, и я почувствовал, как ее ладонь крепко сжала мои пальцы.

— А я на посту! — ответил Серега, и зашуршали ветки. Ага, шапку маскировочную снова натягивает. — Мне тут еще до ужина куковать! Свининки мне там оставьте только!

Мы двинулись. Глаза мне Серега завязал старательно, но неумело. Я спокойно мог смотреть себе под ноги, видел пятки наташиных кирзачей, траву, выпирающие из едва заметной тропы корни.

— Мы пришли… Саша, — Наташа смущенно споткнулась на моем имени и отпустила мою руку. Я стоял, опустив руки и ждал, когда она снимет с меня повязку. Так-то я и сам мог, руки же не связаны, просто мне хотелось, чтобы Наташа подошла еще ближе и прикоснулась ко мне.

Ее пальцы тронули мои щеки, я прикрыл глаза, чтобы не ослепнуть, когда она снимет повязку. Огляделся.

Я стоял в центре вытоптанной круглой поляны. Справа из-под травяной «челки» виднелся вход в землянку. Рядом с утопленной в землю дощатой дверью, прямо на сосне, доска объявлений. Бл*хя, я даже глазам своим не поверил! Натуральная такая доска объявлений! В правом верхнем углу — гордый профиль Сталина, левую половину фанерного листа занимает желтоватый газетный лист, на правой пришпилено несколько бумажек. И черно-белая фотокарточка бравого парня в тельняшке. А под ней на полоске бумаги выведено четкими чертежными буквами: «Степану Мурзину объявляется торжественная благодарность за проявленные смелость и героизм!»

А еще правее висел треугольный вымпел. Но он был скукожившийся, так что прочитать, что на нем написано, мне не удалось.

Чуть в отдалении стояли, прикрытые лапником, две телеги с прилаженными на них станковыми пулеметами. Тачанки, надо же! Чуть не прослезился от умиления, но тут же выдал себе мысленного леща. Можно ржать сколько угодно, но смертоносность этой штуки была весьма впечатляющей. Но раз тут стоят тачанки, значит и лошади у этого подразделения тоже имеются. И лагерь на самом деле сильно больше, чем кажется на первый взгляд.

Ага… Вон там за сплетенной из мелких сосенок стенкой — кухня. Дальше я заметил вход в еще одну землянку, не такой благоустроенный, как тот, рядом с которым я стоял. Двери на ней не было, просто квадратная нора в земле. Погреб-холодильник явно.

— Ты мне голову-то не морочь, нос не дорос! — донесся до меня чей-то противный сварливый голос. Такой мог принадлежать и бабке, и деду. Причем совсем необязательно это могут быть персоны почтенного возраста, некоторые и в молодости латентные бабки. И говорят точно вот так…

— Да говорю же, сначала надо картоплю закинуть, а уже потом лучок меленько покрошить. Только на картопле сначала должны поджарки появиться, а ежели лук сразу бросить, то получится размазня вареная, хрустеть не будет.

— Умный больно, я смотрю! Молча сиди, советы он мне тут будет давать…

— Так вкуснее же будет!

— Заботливый ты наш! Картошку давай чисти и не возникай! Вкуснее ему!

Видно собеседников мне не было, только слышно.

Вообще, немаленький явно лагерь. И не времянка. Нормально так окопались партизаны. По беглым прикидкам их тут не меньше пары сотен человек. Такая боевая единица не может работать стихийно. Наверняка есть связь с регулярными частями РККА. Хреново, блин. Так просто «Петрушкой» не прикинешься.

Одно дело навешать лапши мужикам с ружьями, другое дело кадровым офицерам. Наверняка командир при звании, а не председатель колхоза. Не удивлюсь, если еще и особист у них свой имеется.

По сути партизанский отряд в сорок первом — сборная солянка из крестьян, чекистов, НКВДшников, перебежчиков (батрачивших на немцев), военных, отбившихся от своих частей, партработников, оставшихся на оккупированной территории и прочих неприкаянных душ. Мне легче было притвориться каким-нибудь заблудшим козликом, дескать, деревню сожгли, и мамку потерял, вот и мыкаюсь по лесам. Возьмите в отряд. Ух, как за деревню свою бить гадов буду!

Но моя чертова одежда и «манеры» поведения с фрицами (три трупа за десять секунд), никак не вяжутся с образом деревенского Ваньки. Получается, что надо косить под армейскую разведку. Это сложнее. Вспомнить бы ее структуру. Такс… ГРУ еще не народилось, значит разведка сейчас относится к какому-нибудь управлению Генштаба Красной армии. Вроде к пятому. Или к четвертому? Эх… Историю разведки в академии лучше надо было учить в свое время.

Мои размышления прервала Наташа.

— Пойдем к командиру, — потянула она меня за рукав в сторону той землянки, возле которой торчала колоритная доска с объявлениями.

Постучала в дощатую дверь и, приоткрыв, просунула голову:

— Разрешите, товарищ капитан?

Землянка в ответ, что-то буркнула. Девушка обернулась ко мне и кивнула, мол, подожди пока, а сама юркнула в темный проем. Через пять минут из землянки вылез моложавый конопатый красноармеец в телогрейке (жара такая, как он не упрел?) и тыкнул пальцем на мою тушку, обвешанную шмайсерами, карабином и прочими трофеями, как елка новогодними игрушками:

— Дядя, оставь оружие у входа, я покараулю.

Я скинул с себя тяжелую ношу. Приятно снова ощутить легкость, но без оружия чувствовал себя будто голым.

— И пистолет тоже, — углядел «Вальтер» рыжий боец.

Пришлось отстегнуть кобуру. Свалил все в кучу у входа. Снял ранец и подсумки с патронами.

Я вошел в подобие пещеры, только стены выложены смолистым нетёсаным кругляком. Внутри помещение оказалось просторнее, чем выглядело с улицы.

Дощатый стол, лежанка, полки. Вместо табуретов — пни. Похоже на штаб и жилую комнату командира одновременно. За столом на единственной лавке сидел усатый мужик с лицом хмурого гусара. Даже усы подкручены совсем не по-пролетарски. Гимнастерка с петлицами капитана Красной армии никак не вязалась с аккуратно выбритой бородкой и по-графски белой необветренной кожей. Так и хотелось спросить: «Ваше благородие, что вы забыли в партизанском отряде?».

Рядом переминалась Наташа. Поглядывала то на меня, то на капитана.

— Садитесь, — кивнул тот на сосновый пень напротив него. — Я командир партизанского отряда капитан Слободский Федор Ильич. Расскажите о себе. Фамилия, звание. Какие у вас задачи?

Прежде чем усесться на «табурет» я хотел протянуть руку местному «боссу», но тот восседал с каменным лицом и не собирался делать ответных поползновений. Что ж… Будем держать марку. Раз ты капитан. Значит, я не ниже.

— Капитан Волков Александр Николаевич. Первое отделение войсковой разведки штаба фронта, — проговорил я, добавив в голос официоза и холода.

— Из самой столицы к нам пожаловали? — прищурился Слободский. — Какими судьбами, товарищ капитан?

— Я не уполномочен распространяться о задании в присутствии посторонних, — покосился на Наташу, та нахмурилась, а я незаметно улыбнулся ей уголком рта, дескать, извини, родная, служба.

— Сотникова, выйди, — кивнул девушке капитан.

Та, закусив нижнюю губу, поспешила к выходу. Видно все-таки на меня обиделась. После того, что «между нами было», я открыто выразил недоверие к ней.

Дверь за ней хлопнула слишком сильно. Струйка песка с потолка щекотнула за шиворотом.

— Рассказывайте, — сверлим меня испытывающим взглядом командир.

— Моя группа была закинута в окрестности Пскова для организации секретной операции. В ходе десантирования, самолет был сбит. Выжил только я.

— Что за секретная операция?

— Немцы уже на подступах к Ленинграду и его окрестностям. По данным разведки вместе с Германской армией «Север» прибыли и уже вовсю действуют немецкие искусствоведы, которым поручено описать и вывезти как можно больше предметов, представляющих художественную ценность. Одной такой ценностью, является Янтарная комната. Великое культурное наследие России, жемчужина летней резиденции российских императоров в Царском Селе.

Слово «Россия» употреблять сейчас не принято, но я специально это сделал, уловив в происхождении командира аристократические черты. И вроде не ошибся. Тот принялся меня подробно расспрашивать об этой Янтарной комнате.

В наше время каждый знает, что ее похитили фашисты в октябре сорок первого и с тех пор она бесследно исчезла. Моих поверхностных знаний туриста (бывал я на экскурсии, видел восстановленный дубликат комнаты) вполне хватило, чтобы выглядеть убедительным экспертом в этом вопросе и рассказать о тоннах ценного и редкого по степени прозрачности янтаря, флорентийских мозаиках, в сочетании с двумя тоннами золотых и серебряных подсвечников и прочих украшений.

Командир слушал с неподдельным интересом, а затем спросил:

— Объясните, товарищ Волков. Одного не пойму. Где мы и где Царское село. Почему вас забросили именно сюда?

— По нашим сведениям вывозить ценности будут через Псков, — уверенно вещал я, так как помнил, что Псков во время ВОВ стал неким тыловым плацдармом для фашистов, гады даже считали его своим. — Немецкое руководство, которому поручен вывоз ценностей, находится здесь. Моя задача предотвратить хищение Янтарного кабинета.

Командир согласно закивал. Есть! Зацепил вояку за живое. Хотя на вояку он не похож. На офицера — да, причем белогвардейского. И звание у него не особо высокое для командования таким количеством рыл. Может из бывших? Разжалованных? Ну, это мы еще прощупаем.

— И как вы теперь собираетесь осуществить задание в одиночку? — спросил Слободский.

— Вы мне поможете, — с каменной мордой кивнул я.

— Мы? — капитан растеряно накрутил на палец ус, отчего стал вдруг похож на Барона Мюнхгаузена.

— В таком случае ваше руководство, должно выйти на наше, и если будет приказ, то…

— Вы не понимаете, капитан. Это все долго. Я налажу агентурную сеть в оккупированном Пскове. От вас нужна лишь огневая поддержка в нужное время и в нужном месте. Но повторюсь. Операция секретная. Никто не должен знать цели моего пребывания здесь.

Чем безумнее идея, тем легче в нее поверить. Если бы я сказал, что обычный разведчик и собираю данные о количестве сил противника в прифронтовой зоне, то все непременно бы кинулись устанавливать мою личность. Делать радио запрос, или какая там у них сейчас связь организована с центром? А так был шанс остаться в тени. Мол, птица я важная и не лезьте ко мне с вашими мелочами. Могло прокатить. Но, как оказалось, не в этот раз.

— И все же, — капитан встал. — Товарищ Волков, для начала мы должны убедится, что вы тот, за кого себя выдаете.

— Согласен, — кивнул я, хотя ни хрена я был не согласен и даже матюгнулся про себя. — Где мне можно расположиться?

Если все-таки они взялись меня проверять, то ночью слиняю. Эх… Придется раздобыть нормальную одежду и попробовать примкнуть к другому отряду. Поменьше. Интересно, есть они здесь еще?

К регулярной армии прорываться резона нет. Особисты примут под белы рученьки и к стенке. А так еще повоюем. До сих пор перед глазами стоит расстрел крестьян. Три фашика уже есть на моем счету. Но этого мало, чтобы стереть образовавшуюся сегодня травму «детства».

— Простите, товарищ капитан, но подходящего помещения у нас нет для условно задержанных, придется вам в яме подождать.

— В какой еще яме? — чуть не добавил к фразе «на х*р».

— Для задержанных. Сами понимаете, камер не имеем. Так что не обессудьте.

— Спасибо за гостеприимство, товарищ Слободский, — капнул я ядом. — Ведите в вашу яму.

— Пелепчук! — крикнул командир.

— Я! — дверь распахнулась и в проеме нарисовался конопатый с винтовкой.

Ствол неуклюже зацепился за косяк. Красноармеец поправил его и принял вид бравый, но чуть придурковатый.

— Уведите, задержанного, — кивнул на меня капитан.

— Есть!

Ах, вот как. Значит, я все-таки задержанный? Тогда линять надо прямо сейчас. Из ямы хрен потом выберешься.

Я уже прикидывал, как выключить капитана ударом в челюсть. Как снять у него с пояса «ТТ», как отобрать винтовку у «ребенка» в фуфайке, но за спиной рыжего вдруг показались еще две фигуры с автоматами наперевес. Видно капитан заранее готовился к такому сценарию. Вот черт… В яму так в яму. Не хочу погибнуть от рук своих и тем более кого-то из них убить.

Глава 4

«Самое время философски закурить», — подумал я, задрав голову. На самом деле, выбраться из этой ямы не то, чтобы очень сложно, конечно… Но дело-то ведь совсем не в этом. Вот, что значит, слепил легенду на коленке, не озаботившись предварительным изучением противника.

Хотя засада, конечно, доказывать своим, что я тоже свой. Что я костьми тут лягу, чтобы фашистскую гадину истребить, что…

Ну да. Только этот командир с породистым лицом мыслей читать не умеет. А видит он, что явился какой-то хрен в непонятной одежде и лепит сходу всякую ерунду. А у них тут настоящий ад, фашисты как у себя дома ходят, и Красная армия отступила. И в лесу ямы с расстрелянным мирняком. Поневоле начнешь параноить, какое уж там доверие с первой встречи?

Да ладно, дядь Саша, чего ты раскис, в самом деле? Живой, руки-ноги целы, побарахтаемся еще!

— Саш… — раздался сверху тихий шепот. — Саша? Ты как там?

— Лучше всех, Наташенька, — криво усмехнувшись, отозвался я. — Обед из трех блюд и спальня с балдахином.

— Все шутишь… — пробормотала она. — Я тебе поесть принесла. Сейчас, бечевку привяжу, спущу.

— А того борзого типа, который меня охранять вызвался, ты куда дела? — спросил я. — Отправила в Москву со срочным донесением?

— Скажешь тоже… — она тихо фыркнула и засмеялась. — Вот, лови!

Вниз пополз солдатский котелок на бечевке. И к ароматам сырой земли и плесени добавился аппетитный запах мяса с картошкой. Кучеряво живут партизаны… Даже на подозрительного шпиона еды хватило. Впрочем, война же еще только началась. Два месяца всего. До голода еще…

Я опять мысленно себя обматерил, что в свое время историю учил с пятого на десятое. Тут читаю, тут не читаю, тут мы в покер с парнями на задней парте играли. И сейчас испорченный гуглом мозг мне только какие-то ошметки знаний об истории этого времени подкидывает. Ну да, немецкие и советские танки я перечислю, даже если меня среди ночи разбудить, а вот, что там с точными датами и ходом боевых действий — начинается сплошной туман.

Я поймал котелок, накрытый сверху горбушкой серого хлеба.

— Спасибо! — прошептал. На самом деле жрать хотелось уже так, что казалось, что еще чуть-чуть, и обозленный желудок начнет методично обгрызать весь окрестный ливер.

— Я не верю, что ты шпион, — прошептала сверху Наташа. — Ты какой-то странный, это правда, но в то, что ты за фрицев, я не верю ни капельки!

— Это хорошо, — не очень внятно пробормотал я, потому что рот был занят.

— Все обойдется, — после паузы прошептала Наташа. — Командир у нас умный…

Я промычал что-то одобрительное, выскребая со дна котелка остатки густой похлебки, щедро сдобренной чесноком и перцем. Хорошо, но мало. Еще бы пару раз по столько…

— Спасибо, Наташ, — совершенно искренне сказал я и привязал котелок к свисающей сверху бечевке. — Спасла от голодной смерти, можно сказать.

— Да чего уж там… — смущенно проговорила она, и потащила котелок обратно наверх.

«Надо было подольше есть, — подумал я. — А то ведь сейчас она уйдет, останусь в яме один, наедине с упадническим настроением…»

— Пить хочешь? — спросила она и завозилась. Отлегло. Кажется, она поудобнее устраивается, не собирается прямо сейчас уходить.

— Ага, — отозвался я. Через минуту сверху поползла привязанная к той де бечевке фляжка. Открутил крышечку, сделал большой глоток. Вода была теплой, с заметным илистым привкусом. Как бы меня тут понос с непривычки не прохватил! Мне, конечно, всякое в жизни приходилось пить и жрать, но тут вряд ли в питьевую воду обеззараживающие таблетки кидают.

— Наташ! — прошептал я, сделав еще один глоток. — А ты как в партизанский отряд попала?

— Ну… — она замялась. — Когда война началась, отца сразу в армию забрали, он в Красной армии еще в гражданской воевал. А мама с малыми засобиралась к родне в Воронеж. И меня с собой звали, но я не поехала, сказала, мол, потом вас догоню, куда спешить-то? На самом деле, мне было как-то совестно вот так убегать. Мамка-то понятно, у меня двое братьев и сестра, младшему пять лет, старшей двенадцать.

Она помолчала, вздохнула, будто собираясь с мыслями.

— А потом… Потом уже было поздно, — она издала нечто среднее между смешком и всхлипом. — Псков начали бомбить, мост взорвали, армия отступила, кто-то успел эвакуироваться, кто-то нет. Потом были те два фрица. Дом обшаривали на отшибе. И винтовку один оставил прямо у дверей, а я в сарае пряталась. Страшно было, ужас. Но что было делать? Они бы иначе меня нашли. Я выбралась, винтовку схватила и застрелила обоих. И в лес. Четыре дня пряталась, а потом меня командир нашел. Ну вот с тех пор и… Это сколько, получается? Месяц почти я в отряде.

Она снова помолчала, повозилась, потом ее голос зазвучал ближе, будто она к решетке ближе придвинулась.

Опа… Я задумчиво поскреб щетину на подбородке. А я думал, Наташа штатный снайпер со спецпдоготовкой (вспомнил, как она держалась с той покойной троицей фрицев). Считал, что прибилась от регулярных частей или из НКВД, а она оказывается, самородок. Или нет?

— У меня же разряд по стрельбе, я в Осоавиахим со школы занималась, — уже быстрее и увереннее продолжила она. — На соревнования ездила, два раза в области первое место занимала…

— А звание сержанта тебе командир дал? — спросил я. На самом деле, даже как-то не думал ее на чем-то подловить, слушал историю, подперев щеку кулаком. Как страшную сказку, практически. В военное время со званиями та еще чехарда творилась, а уж в партизанских отрядах, которые спешно сколачивали из всех подряд, так и вообще…

— Ну… — Наташа вдруг споткнулась. Я прямо всей кожей ощутил эту заминку, будто я в какое-то неподходящее место ткнул. — Я это… Наврала про сержанта, вот. Ты такой грозный в тот момент был… Хотелось как-то… Что-то такое сказать, чтобы ты ко мне серьезно отнесся. Вот.

Я задрал голову, чтобы рассмотреть лицо Наташи. Но видно мне было только край ее подбородка. Встроенного детектора лжи у меня в ушах нет, конечно, но что-то она тут накрутила! Может и правда наврала про сержанта тогда, а может сейчас старательно лепит что-то… Вот только зачем?

А она продолжала торопливым шепотом рассказывать истории из своей партизанской жизни. Про Степку, с которым они вели по лесу близняшек Иверневых, которые в лесу заблудились. И нарвались на фрицев там, где вообще не ожидали. Уходили по кустам, Степка с девчонками скрылся, а она попалась. Про свинью, которую в лесу поймали. Сбежала, видать, от фрицев, когда те деревню грабили. Сначала думали, зарезать хрюшку, но командир сказал, что свинка — герой, а героя на обед пускать — это не по-советски. Так что пока я с командиром разговаривал, для хрюшки отдельное укрытие соорудили. Будет теперь в отряде свинья-партизан.

Она тихонько рассмеялась, и я вместе с ней. Мои сомнения постепенно улетучивались. Подозревать в чем-то девчонку вздумал! Ее там вообще-то фашики насиловать собирались, она могла что угодно наплести с перепугу. Уметь стрелять и быть солдатом — это все-таки не одно и то же…

Она вдруг замолкла на полуслове и прислушалась к голосам где-то в стороне. Мне из ямы было не слышно, что там за суета началась. Наташа вскочила на ноги.

— Вы чего такие суровые? — спросила Наташа у кого-то.

— Надо этого пятнистого достать, — хрипло ответил кто-то и хрипло заперхал.

— Освободить приказали? — обрадовалась Наташа.

— Натаха, в сторону отойди, а то решеткой зашибем еще, — пробурчал второй голос. Сверху посыпалась сухая хвоя и прочий лесной мусор. — Эй ты, как там тебя? В сторону сдвинься, я лестницу спущу.

Я увернулся от сбитой из жердей лестницы и, не дожидаясь приглашения, полез наверх.

— Эй, ну что за дела, братцы? — я скривил удивленную и даже обиженную физиономию. — Да свой же я! Советский! Что вы за оружие-то схватились?

Одного я уже видел, давешний конопатый в телогрейке. А две другие рожи незнакомые. Вид у них типично рабоче-крестьянский, робы черные, кепочки. Но рожи серьезные, прищур у обоих такой подозрительный.

— Шагай давай, не дергайся, — хрипло сказал один из них и снова заперхал. Второй стоял с прямой спиной, как шпалу проглотил. Здоровый, кстати, этот молчаливый черт. Перхающий курильщик почти на голову его ниже.

— Куда идти-то? — спросил я, лениво поднимая руки вверх. Злить этих ребят, кто бы они там ни были, мне не хотелось. Все-таки на одной стороне воюем, работа у них нервная.

— Вперед иди, — сказал конопатый и подтолкнул меня в спину винтовкой. — Поговорить с тобой хотят.

«Как все устаканится, леща тебе пропишу, рыжая морда!» — беззлобно подумал я. Снаружи было хорошо после душной затхлой ямы. Дневная жара слегка отпустила, стало прохладнее, комары, правда, активизировались, да и хрен с ними! Между деревьями чуть в отдалении горел костерок, вокруг него восседал десяток темных фигур, с энтузиазмом работающих ложками. А еще подальше, за брезентовой «ширмой» кто-то даже песенку пел, подыгрывая себе на чем-то струнном.

Куда меня ведут, ежу было понятно. Обратно в ту же землянку. Что там «Благородие» еще спросить меня хочет? Время у меня было доработать легенду. Еще кучу деталей придумал. Буду стоять на своем и попробую даже надавить на капитана. Авось, прокатит?

Краем глаза видел, как Наташа стоит чуть подаль, прижав кулачки к груди. Волнуется девка. Ну хоть кто-то за меня беспокоится в этом новом-старом времени.

Завели внутрь. В этот раз конвойные не вышли, а остались в землянке. Будто, ждали скорого приговора на мой счет, по законам военного времени, так сказать. Похоже, что дело пахнет керосином. Я огляделся, прикидывая пути отхода.

За столом на лавке восседает командир, а рядом с ним чернявый тщедушный тип с мордой пронырливого хорька. Глазки-бусинки меня буравят, будто я насолил ему сильно. На петлицах по три кубика, старлей значит. Наверное, заместитель командира отряда. Но на обшлагах гимнастерки пришита красная звезда. Да и петлицы с кубарями — синие. Форма политсотатва. Вовсе не старлей это получается. А политрук. Сейчас у них общевойсковых званий нет. Политрук он и в Африке политрук. Похоже теперь вопросы будет задавать он.

Меня усадили все на тот же пенек.

— Здравствуйте, товарищи, — чуть ухмыльнулся я, изображая беззаботный вид. — Хотелось бы уточнить на счет ужина.

Никто не удостоил меня ответом, а хорь проскрипел (даже голос не как у мужика, а как у зверька):

— Особый отдел НКВД младший лейтенант Хайдаров Мурат Радикович.

Вот блин… Особист пожаловал! Все-таки как политрук он мне больше нравился. Тебя только не хватало! Все мои планы рухнули, как карточный домик. Только фуражка у особиста не васильковая, как в кино показывают (поэтому не признал его сразу), а цвета обычного защитного. Либо маскируется от снайперов, либо врали киношники, когда всех особистов представляли на экранах в приметных фуражках НКВД.

— А можно ваше удостоверение посмотреть, товарищ Хайдаров, — не моргнув глазом выдал я.

Нет, я, конечно, верю, что он — особист. Вот только для легенды моей положено документы проверять. И потом, не мешало бы в памяти освежить структуру особых отделов. Думаю, в ксиве все прописано.

Хорь поморщился и полез в нагрудный карман гимнастерки, вытащил красную книжицу и чинно развернул ее перед моей мордой.

Я спешно просканировал взглядом разворот. Фотокарточка скреплена гербовой печатью. На другой стороне такая же печать ОСО НКВД полевого управления Северо-западного фронта. Должность прописана стандартная — оперуполномоченный. Звание — младший лейтенант госбезопасности. Графы заполнены чернилами, почерком брутальным, но корявым, как моя нынешняя жизнь. Ксива была новехонькая, будто заполняли ее от силы пару месяцев назад, никак не больше.

— Капитан Волков Александр Николаевич, — холодно кивнул я в ответ. — Должность мою товарищ Слободский, думаю, вам уже сообщил. — Я многозначительно покосился на стоящих за моей спиной красноармейцев, дескать лишние они здесь.

Но Хайдаров и глазом не моргнул, не повелся на мои намеки.

— А теперь назовите свое настоящую фамилию, — процедил он. — И звание, если таковое имеется.

— Что значит "если", старлей? — гневно зыркнул я на него. — Сам понимаешь, на задание документы не берем.

— Сдается мне, товарищ Волков, что нет такой формы одежды у войсковой разведки, — кивнул он на мою «многострадальную горку». У итальянцев похожая имеется, но не у нас.

— Это новый экспериментальный образец. В серию не пошел еще, — уверенно накидывал я версии.

— Мы сделал запрос в штаб, — Хайдаров впился в меня взглядом. — Официальный ответ придет по радиограмме завтра. Но предположительно, уже известно, что никакого капитана Волкова в первом отделении ВР штаба фронта нет. Я предварительно узнал.

Вот, паразит! Шустро сработал. Я-то рассчитывал прибиться к дремучим партизанам. Откуда тут вообще контрразведчик взялся? С фронта «выписали»? Или может он у них тут в штате? Отряд большой, вот и прикомандировали, наверное. Тогда почему его не было при первом допросе. Наверно, отлучался в соседний отряд. Он как современный участковый, на одно рыло несколько деревень, то бишь отрядов. Скорее всего так и есть. Мда… Маленько я не рассчитал с внедрением. Контрразведке лапши не навешаешь. Эх. Надо было в лес уходить, когда Натаху спас. Ну, кто ж знал, что тут меня особист поджидает.

— Запрос — это хорошо, — кивнул я. — Уверен, что скоро вы получите обо мне всю исчерпывающую информацию. И смените мне жилплощадь. А то уже от ваших апартаментов у меня задница отсырела.

— Ничего, в яме посидишь, — старлей вдруг перешел на «ты».

— Попрошу, товарищ старший лейтенант, — прищурился я. — Соблюдать субординацию. Я капитан Красной армии.

Врать, так врать. Главное время потянуть и улучить момент для побега. Ночевать я в яме совсем не собирался. Потому как, это будет последняя ночь в моей жизни.

— И распорядитесь выдать мне одеяло, — добавил я, видя, как особиста перекосило. — Ночь будет прохладная.

— Сено вам постелим, — ухмыльнулся Хайдаров. — Одеял самим не хватает. Лучше скажите правду, Волков. В случае сотрудничества, я сохраню вам жизнь. Иначе, после того как придет ответ на запрос, и окажется, что вы врете, я лично вас расстреляю. Но перед этим еще раз допрошу. С пристрастием.

Вот, гнида! Он уже меня в шпионы конкретно записал. А командир отряда сидит и помалкивает, будто особист здесь главный. Хотя в таких случаях, как со мной, контрразведчик полномочий больше имеет, чем командир партизанского отряда. Я так понял, он даже расстрелять меня запросто может по единоличному решению. Ведь транспортировать меня за линию фронта никто не будет. Хлопотно это и опасно. Вот влип… Тут я понял, что хорячьи глазки особиста буравят мое задумчивое лицо с хищным таким вниманием. И правая рука непроизвольно так подрагивает. Не нужно быть телепатом, чтобы понять, о чем он сейчас думает. Аршинными буквами на лице написано: «Давай, Волков, дернись прямо сейчас! Я тебя просто пристрелю, и разбираться не придется!»

Я тут же сделал лицо попроще и отвернулся.

Придется ночью бежать. Эх, боюсь, что без жертв не обойтись. Теперь точно меня в шпионы запишут. Что ж… Не я такой, а жизнь такая.

Меня увели под дулами автоматов (жирно живут партизаны, с ППШ ходят, или это только конвой так вооружён?) и снова посадили в яму.

Я смотрел на почти уже черное небо через решетку и представлял, что скоро придет Наташка. Как-то попрощаться с ней надо деликатно, чтобы ничего не поняла.

Но вместо прекрасного улыбчивого лица, на фоне неба над моей головой нависала бородатая морда часового с вонючей самокруткой в желтых зубах…

Глава 5

Прошел примерно час, наверху что-то зашуршало. Я прикинулся ветошью. Закрыл глаза, привалившись к прохладной земляной стенке. Сволочь Хайдаров, так сена и не распорядился принести.

— Саша, — послышался сверху знакомый девичий шёпот.

Сердце радостно ёкнуло. Пришла-таки! Открыл глаза — на фоне звезд точеный девичий силуэт. Будто фея с небес спустилась.

— Уйди, Наталья! Не положено! — буркнул на нее часовой.

— Я на минуту, дядя Егор, одеяло только скину. Федор Ильич разрешил.

— Ну, ежели командир добро дал, то я пока за махоркой схожу. Ты смотри за ним. Возьми винтовку мою.

— Обойдусь, — фыркнула Наташа.

Послышались удаляющиеся шаги часового, мы, наконец остались наедине. Девушка просунула сквозь решетку ватное одеяло. Оно еле пролезло в узкую ячейку. Пришлось потянуть снизу.

— Спасибо, красавица, — улыбнулся я. — И командиру спасибо.

— Командир не знает, — заговорщически проговорила она.

— Ты, смотри, не подставляйся, а то Хайдаров тебя мигом в предатели Родины запишет.

— Ну, ведь ты же не шпион, Саш, — всплеснула “сержант” руками. — Говорят, завтра по тебе информация придет. И все прояснится. Что молчишь? Не шпион ведь? Да?..

— Свой, я Наталья. В доску свой… — я немного замялся. — Вот только не придут на меня никакие данные.

— Как это? — голосок ее дрогнул.

— О том, что я здесь, знает очень узкий круг лиц. Не могу тебе все рассказать, но боюсь, что все-таки меня в предатели запишут.

— Что же делать?

— Ничего, завтра разберемся. Есть у меня одна мыслишка.

Наверху закашлял часовой, предупреждая о своем появлении.

— Ты главное помни, Наташ. Что бы ни случилось, Саня Волков не шпион.

— Что может такого случиться?

— Всякое. Война ведь. Ладно, спасибо за ватник, иди не маячь возле пленного. Мало ли как растолкуют такое поведение.

— До завтра, — прошептала девушка с грустью в голосе.

В ее душе я посеял тревогу и неопределённость. Как ей еще объяснить, что я не засланный казачок? Не скажу же, что из другого времени попал.

Наташа ушла. Часовой заглянул в яму, его бородатую морду осветил огонек газетной самокрутки. Он убедился, что я на месте, и снова скрылся из виду.

В какой-то из землянок еле слышно играла гармошка. Тихо и заунывно. Не спят партизаны. Я подождал еще полчаса. Все стихло. Только одинокий сверчок усердно стрекотал где-то в ночи. Да иногда слышно, как кряхтит и кашляет часовой. Все, пора…

Я снял ботинок и каблуком стал ковырять стену «темницы». Земля поддавалась плохо, еще и делать надо было это очень тихо. После часа усердной работы, под ногами у меня образовался пригорок. Небольшой, но все-таки приступок имеется. Утрамбовал горку. Встал на нее вытянул руку вверх, меряя расстояние до решетки, сделанной из ржавой бороны со сбитыми зубьями.

Снял с пояса офицерский ремень. Пряжка квадратная, массивная — то, что надо. Встал на горку и закинул ремень на борону. Звяк! — пряжка предательски ударилась о метал и отскочила вниз.

Я спрятал ремень под одеяло, которое накинул на горку. Первая попытка не получилась.

Только успел сесть на землю, как сверху показалась бородатая морда. Видно лишь силуэт. На фоне неба Егор выглядел будто Бармалей.

— Ты чего там? — зашевелилась борода.

— Да камешек выкинул, — позевнул я. — В бок давил зараза, вот и пришлось его швырнуть наверх.

— Смотри мне, не шали, — грозно пробухтел «Бармалей». — Если что — пальну! Велено сразу стрелять, коли чего выкинуть вздумаешь.

— Да куда я из ямы денусь? — лениво проговорил я. — Камень. Говорю же…

Морда скрылась, а я задумался. Так… С первого раза закинуть ремень не получилось. Возможно не получится и со второго и с третьего. В следующий раз байка про камень может не прокатить. Значит ждем, когда Егор по нужде отлучится. Не может же он всю ночь стоять и в туалет не отойти? Или может? Хотя если отойдет, то не далеко, скорее всего. Или прямо на посту справит мелкие надобности.

Стал ждать. Час прошел, второй. Даже сверчок прикемарил, а я продолжал судорожно вслушиваться в каждый шорох. Наконец, Егор покряхтел и пошлепал куда-то в сторону. Я насторожился. Через несколько секунд послышалось журчание. Это мой шанс.

Я вскочил на пригорок и снова закинул пряжку наверх. Та звякнула и уцепилась за узкий угол ромбовидной ячейки. Я осторожно, не дыша, потянул ремень в сторону, загоняя пряжку поглубже в острый угол сочленения рамы. Есть контакт, пряжку заклинило. Подёргал, ремень застрял надежно.

Подтянулся по нему, упираясь ногами в противоположную стену. Тренированное тело быстро оказалось наверху. Уцепился руками за решетку, освободил ремень. Уперся затылком и руками в стену, а ногами в противоположную. Обратная планка, блин. Тело дрожало от перенапряжения, а шею заломило. Долго так не продержусь.

Послышались шаги, часовой возвращался. Из-под моих ботинок, которые я с силой вдавливал в стену, осыпалась земля. Но Егор не услышал. Тогда я еле слышно свистнул. На звук часовой заглянул в яму. Его кирзачи оказались прямо возле моего лица. Даже в темноте я увидел как его физиономия вытянулась от удивления, когда он разглядел меня в позе «морской звезды», распластавшегося над ямой.

Но сделать он ничего не успел. Я молниеносно схватил его за ногу и рухнул вниз, продёргивая сапог в ячею решетки. Часовой крякнул и завалился на борону, отбив себе промежность. Уже было завыл, но я, перехватившись за решетку одной рукой, второй зарядил ему снизу в челюсть. Попасть было несложно — его морда застряла в одной из ячеек.

Хрясь! И Егор в отключке. Удар получился добрый, хоть и на весу. Не зря у нас на полосе препятствий рукоход имеется. Привычен я к таким трюкам.

Надо скорее выбираться. Но ситуация осложнилась, тем, что сверху решетки, теперь лежала туша часового. Я изворачивался и пытался оттащить его в сторону. Хрен! Сделать это одной рукой, когда висишь на другой, почти невозможно. Пыхтел минут пять, чуть плечо не сорвал, толкая «Бармалея». Но дядька тяжелый оказался. Еще и руки вниз свесил. Бл*дь! Что делать?!

Снова прицепил ремень, продев через прут уже петлей. Спрыгнул вниз и перевел дух, лихорадочно прокручивая в голове варианты освобождения. Думай, боец, думай! В любую минуту Егор очнется и тогда хана.

Вскарабкался наверх, просунул руку за спину часовому, и стал сдергивать с него винтовку. Чертов ствол несколько раз лязгнул по металлу. В ночной тишине звук казался предательски громкий. Бля, скорее!..

Едкий пот заливал глаза, во рту пересохло и чувствовался привкус железа. Наконец мне удалось стащить с плеча часового винтовку и затянуть ее в яму. Бухнулся без сил вместе с ней вниз.

Дыхание оглушительно шумное. Несколько секунд передых и снова попытка. Встал на пригорок, перехватил «Мосинку» за ствол и упер приклад в край решетки, противоположный, где лежало тело. Надавил что есть мочи.

Конструкция поддалась и чуть сдвинулась в сторону, а ноги стали проваливаться. Кочка, миленька, потерпи, на рассыпайся! Еще немого. И р-раз, и р-раз! Толкал, обдирая ладони о мушку и дульный срез. Решетка вместе с тушей отъезжала в сторону. Медленно, но верно. Наконец, образовалась сносная щель. Я отбросил оружие и снова вскарабкался по ремню наверх. Последний рывок, протиснулся в щель.

Есть! Вдохнул полной грудью свежий воздух, выбравшись на поверхность. Егор зашевелился. Не вовремя, блин. Шею свернуть делов — на пару секунд. Только последнее дело — своих убивать, даже ради собственного спасения. Надо рвать когти, пока часовой не очухался и не поднял тревогу.

Наспех обыскал тело, но пистолета не нашел. Жаль. Пригнувшись, мелкими перебежками пробирался через лагерь. Где-то еще дозорные бдят, не может лагерь без охраны оставаться. Так и есть. Чуть не наткнулся на одного. Тот стоял под деревом спиной к лагерю. Пришлось сделать крюк, обогнув дозорного подальше.

Вот и крайняя землянка, а за ней спасительная стена леса. Неожиданно дверь землянки распахнулась и на пороге нарисовалась знакомая тщедушная фигура Хорька на фоне тусклого света керосинки. Падла, что же ты не спишь?

Тот застыл, увидев, как на него мчится из мрака чья-то тень. Даже сообразить ничего не успел, как я ударом ноги впечатал его обратно в землянку. Он закатился внутрь. Захрипел и попытался встать, но получил контрольный удар ботинком по голове. С особистом церемониться не стал.

От удара Хорек поплыл, но на мое удивление не вырубился. Пришлось добавить кулаком в челюсть. Есть! Тушка обмякла и распласталась на земляном полу, раскинув руки.

Я сдернул с него кобуру с ТТшником и выскочил из землянки.

Где-то в стороне уже вопил Егор, поднимая тревогу. Я нырнул в чащу, и спасительная темнота меня проглотила.

Рванул напролом, как лось во время гона. Еще немного и за мной организуется погоня. Но хрен они меня догонят в лесу. Зря что ли я кроссы на службе наматывал? Бежал, что в ушах свистело, пока дыхание совсем не сбил. Все-таки через чащу ломиться, это покруче чем полоса препятствий.

Я перешел на шаг, а потом остановился совсем. Звуков погони не слышно. Похоже оторвался. Искать беглеца в ночном лесу бесполезно. Можно и выдохнуть. Фу-ух… Сел, привалился спиной к дереву. Не глядя выдернул травинку и сунул ее в зубы.

Клочья тумана шевелили ложноножками между стволами деревьев. В предрассветных сумерках это шевеление вызывало всякие потусторонние ассоциации. Мол, призраки тянут ко мне свои мертвые лапы и пытаются что-то сказать на своем потустороннем языке.

Впрочем, если задуматься, все, кого я здесь встретил, призраки. Они ведь все давно умерли, больше восьмидесяти лет прошло. И страны, которая войну ведет, нет уже давно. Но я здесь. Каким-то хреновым чудом, волей непонятного случая.

“Недосып сказывается, — подумал я. — На мистику потянуло. Стареешь, дядь Саша”.

Но ведь зачем-то я здесь оказался? Переродился или что?..

Тьфу ты, бл*ха! Я заставил себя встать. Если буду дальше сидеть на этой мягкой кочке, меня того и гляди срубит. А у меня под боком отряд партизан в две сотни рыл, и сейчас там поднялся неслабый кипиш. Утром пойдут меня искать, а я вот он, тепленький. Свернувшись калачиком, цветные сны смотрю.

Так что не фиг рассиживаться, шагай давай, дядь Саша, а не конспирологией всякой развлекайся. Никакой в этом нет пользы, кроме вреда.

Надо бы сориентироваться…

Я медленно и очень внимательно оглядел окружающий меня «призрачный» лес. Глупо будет сейчас заблудиться и вывернуть обратно к партизанскому лагерю. Прямо в хорячьи объятия Хайдарова. Ведь бежал я не разбирая дороги.

Сссука… Кулаки сжались инстинктивно. Сдается мне, никакого запроса этот хорек не отправлял. Щеки надул, в уши напел “его благородию” Слободскому. Зыркнул глазенками своими злобными, все и заткнулись. При слове “контрразведка” даже в наше время все приседают и три раза “ку” делают, а уж здесь в сорок первом…

Да и знаю я таких гнид, у него прямо на роже синдром вахтера написан. Таким волю дай, они за неправильно подшитый подворотничок будут расстреливать.

Я со всей дури долбанул сжатым кулаком по ближайшей сосне.

Полегчало.

Мистическую меланхолию, которой я недавно чуть было не начал страдать, как ветром сдуло. Как и желание прилечь под ближайшей сосной и отрубиться.

Шпион, значит.

Значит, шпион…

Между прочим, эту самую янтарную комнату ведь и в самом деле фрицы похитили. Точнее, ПОХИТЯТ. Демонтируют, сложат в ящики и отправят в Европу тайными фашистскими тропами. Выставят ненадолго в Кенигсберге, после чего след ее навсегда потеряется. А руководит всем этим какой-то немецкий хрен благородных кровей, фамилию которого я конечно же забыл. И вести будут действительно через Псков, до которого тут всего-то пара лаптей по карте…

Губы сами собой начали расплываться в довольной лыбе. Есть ли у тебя план, мистер Фикс?

А ведь получается, что есть, я же сам его буквально несколько часов назад изложил командиру. А мужик сказал — мужик сделал!

Я почапал бодрее, уворачиваясь от колючих веток и то и дело смахивая с лица паутину. А ведь даже хорошо, что меня из партизанского отряда поперли. Ну, если можно так сказать, конечно. Потому что если я буду шарохаться по лесам и охотиться на фрицев, то никаких подробностей про янтарную комнату я узнать не смогу.

Надо в Псков идти. Или, как выразился недавно один оберштурмфюрер, в Плескау. На немецком я могу шпрехать как на родном, даже, если поднапрячься, могу вполне достоверно изобразить швабский и баварский диалекты. Сойти за коренного жителя Берлина, никогда не выезжающего за пределы Ганзафиртеля — тоже запросто.

Только здесь это не потребуется. Нет-нет, идти к немцам и выдавать себя там за своего — это тупой план. Мне там прострелят башку еще до того, как я им начну Германа Ленса цитировать.

Я сунул руку в карман и достал смятую бумажку. Ту самую, где было про работу по специальности и обещания прочих благ перебежчикам. “Гутен таг, фашистики, я Саша Волков или по вашему Алекс Вульф, Россию люблю, коммунистов ненавижу, работаю учителем немецкого языка и физкультуры в средней школе села Вырица, могу быть переводчиком и приносить всяческую пользу делу Великого рейха. Зиг хайль, и все такое”…

А что? План не плох. К нашим не получилось внедриться, так может к фрицам получится? А там разузнаю про янтарную комнату. И чем черт не шутит, попробую сорвать планы по ее похищению. Тогда уже свои к стенке не поставят. Наверное…

Аж присвистнул от глобальности своих намерений. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!

Только вот одежку надо все-таки сменить. На что-то более подходящее для учителя немецкого из сельской школы. А то есть подозрение, что немцы вряд ли поверят, что в Вырице ученицы старшей школы изобрели ткацкий станок для производства камуфляжа, а берцы мне вечно пьяный сапожник дядя Вася из Луги склепал. При помощи сапожного шила, такой-то матери и трех бутылок самогона.

Менять надо одежду, это точно. Только вот где ее взять?

Память услужливо подбросила сцену, которую я сначала считал любительской театральной постановкой. И скучающий басок Корнейчука, озвучивающий в особо важные моменты мой внутренний голос, сказал: “Ну что ты встал зенки выпучил? Ты точно знаешь, где лежит много людей, которым их одежда больше ни к чему…”

“Да как-то стремно это, нет?” — уже своим голосом подумал я.

“Стремно было в Сирии, когда твоих пулями изрешетили, а ты сделать ничего не мог, потому что тогда твоя миссия пошла бы по бороде…” — зло отозвался Корнейчук.

Ну да, как обычно. Вот тебе, дядя Саша, два стула. Или ты займешься бытовым мародерством и налутаешь в расстрельной яме какие-нибудь штаны и рубаху. Либо тебя в твоем камуфляже еще раз повяжут, и окажешься ты в той же самой яме только слоем повыше.

“Волков, ты чего раскис-то? — снова забасил Корнейчук. — Если бы меня фашисты расстреляли со всей семьей, я бы только рад был, если бы мои штаны потом этим фашистам в глотки забили. Ну, это я фигурально выражаясь. В смысле — послужили правому делу”.

Кроме того, у меня там неподалеку нычка под вывороченным корнем…

Теперь дело за малым. Сориентироваться, где это самое место. Из партизанского лагеря я сбежал примерно в ту сторону, откуда мы с Наташей пришли, значит где-то невдалеке должна быть сожженная деревня. И дорога. По которой уехал немецкий грузовик.

Но пока я топал прямо по целине, безо всякого даже намека на тропинки. Рассвет уже практически вступил в свои права, до восхода солнца явно осталось всего ничего. Зачирикали первые утренние пичужки. Ориентироваться стало проще.

На ближайшую тропу я наткнулся почти сразу. Топтаная-перетоптаная, ровненькая, явно ходили по ней много и часто. Так… Прикинем… Партизанский лагерь отсюда примерно к северо-западу, после пробежки топал я примерно час с чем-то, значит прошел еще километра три. И если я сориентировался верно, то эта тропа должна вести в ту самую деревню. Хотя бы одним из своих концов…

Через метров триста рядом тропа пересекалась с другой лесной дорогой. И к дереву на перекрестке кто-то заботливый прибил самодельную фанерную табличку, на которой было крупными кривоватыми буквами написано “ЗАОВРАЖИНО 2 КМ”. Ого, знакомые места.

Кажется, я все-таки чутка заблудился, забрал севернее, чем планировал. Но зато теперь у меня появилась четкая привязка к местности, потому что где находится Заовражино я хорошо знал. Можно сказать, в этой деревне мое детство прошло. Когда мелким был меня к бабе Нюре отправляли, у нее в этом самом Заовражино был здоровенный дом на отшибе, сразу за забором лес. Эти места я отлично знал, излазил здесь все, когда мы клад с пацанами искали. Кто-то нам рассказал по секрету, что фашисты здесь клад зарыли, вот мы и…

Тут меня, как пыльным мешком по голове ударило.

Заовражино. Баба Нюра. Она здесь провела всю войну, и в Питер ее родители перевезли, когда мне было уже тринадцать. Он даже Ленинградом уже быть перестал.

Получается, что сейчас… Она там? Моя баба Нюра, только не суровая седая старуха с черной тростью, а молодая девка. Сколько ей было в сорок первом? Девятнадцать?

Опа… По спине пробежали мурашки.

Прямо откровение за откровением меня с недосыпа накрывает. Или, как там модно сейчас среди всяких инфоцыган выражаться? Инсайт за инсайтом…

Накрыло что-то настолько сильно, что я снова нашел кочку помягче и присел.

Бабушка всегда жила одна. Никакого деда рядом с ней никогда не было, а на мои детские расспросы о нем она только шикала, грозила пальцем и огрызалась, что это не моего ума дело.

Потом уже, когда мне было лет одиннадцать, я подрался со Славкой Батраковым, сыном директора клуба. Не помню, из-за чего была драка, но нос я ему расквасил. И он прогундел, что я такой злой, потому что фашист, как и мой дед. Вытрясти из него много подробностей мне не удалось, просто его бабушка говорила соседке, что все знают, что Нюрка в войну с фашистом путалась, вот поэтому у нее и дом огромный, и еды всегда было вдоволь, и вообще.

Я закусился и даже провел целое расследование.

Очень уж мне хотелось, чтобы то, что сказал Славка, оказалось враньем. Но хрен там угадал. Его бабушка говорила чистейшую правду. И отцом моего отца был вовсе не капитан дальнего плаванья и не космонавт, улетевший на Марс на секретном космическом корабле. А самый что ни на есть настоящий фашист. С замысловатым именем Анхель Вольфзауэр. Я нашел в бабушкином альбоме с фотографиями черно-белую карточку, на которой она, высокая, красивая и смеющаяся стоит рядом с парнем в серой рубахе с закатанными рукавами. Только лицо парня было затерто. Будто по карточке долго и старательно возюкали чем-то острым. Я решил тогда, что это он и есть.

Я ни с кем об этом потом не разговаривал, даже с родителями.

Но… Это что же получается? Мой дед сейчас где-то здесь? И он легко мог оказаться одним из тех трех фрицев, которых я вчера положил, когда Наташу спасал?

Нет-нет, там никакого Анхеля не было. Там были Ганс, Йохан и Макс…

А если я его убью ненароком, тогда что? Мой отец не родится, и сам я тоже исчезну? Растворюсь в воздухе, как тот Марти Макфлай? Так что ли получается? Охренеть!

Я встал и побрел, раздавленный новым открытием. Это что получается? Теперь прежде чем фашика замочить, я у него имя спрашивать каждый раз должен? Что бы пращура своего на тот свет не отправить и генетику не прервать? Дела, блин…

— Стоять! — прохрипел чей-то голос.

В думках я и не заметил, как из чащи прямо передо мной вырос бородатый мужик с двустволкой и в брезентовом плаще до пят. Это что еще за хрен с горы? Явно не партизан.

— Руки подыми! Ну! — тряхнул охотничьим ружьем «лесовик».

Глава 6

— Спокойно отец, — я задержал дыхание, примериваясь к трофейному «ТТ», что болтался у меня на поясе. — Русский я. Свой…

Кобура расстегнута, патрон в патроннике, курок на боевом взводе. Только ствол выхватить и вскинуть. Но… Не успею. Если дед пальнет дуплетом, да еще и если картечь у него заряжена, то даже целиться с такого расстояния особо не надо. В решето меня в миг превратить, прежде чем за пистолет схвачусь. И морда у него хмурая и решительная, как у Герасима перед утоплением собачонки. Того и гляди, шмальнет и как звать не спросит.

— Вижу, что не немчура, — проворчал незнакомец. — Морда у тебя самая, что ни на есть нашенская, слишком правильная. Потому и пристрелю тебя на месте, дернись только.

— За что, отец? — я поднял руки и соображал, на чьей-же все-таки стороне «Герасим».

Похоже, что не на нашей, раз на мушку русских берет. Только на полицая он не очень похож. Те с повязками белыми ходили, с карабинами и прибалтийским акцентом (хотя здесь с русским говором). Да и староват он для полицая.

— Кто таков? — проигнорировал мой вопрос дед.

Бляха… Что ответить? Скажу, что партизан — точно пристрелит. Может, сказать, что на немцев работаю? Тогда, что я в лесу делаю один? А, была не была.

— В Псков я иду. В комендатуру отметиться и на службу наняться. Листовку я видел, что принимают нашего брата в городе и заработок платят, если ты идейно против красноперых настроен.

— Покаж листовку, — дед недоверчиво качнул ружьем.

Я потянулся в карман, где лежал смятый листочек. Хорошо, что его в клочья не изорвал, несколько раз хотелось очень.

— Что это у тебя? — насторожился бородач, увидев кобуру у меня на поясе. — Пистолет? Как же ты к германцам собрался ну службу устраиваться? С оружием? И одёжа у тебя диковинная. В Заовражино и окрестных селах такой не сыщешь. Объегорить меня решил, паря?

— Пистолет нашел, думал на сало обменять или картоху, — включил я режим «дурачка». — Нужен тебе «ТТ»? Недорого отдам.

Я аккуратно вытащил листовку и швырнул ее к ногам деда, но тот и не подумал за ней наклоняться. Не повелся, гад.

— Пистоль бросай, — ткнул он столом в сторону моей кобуры. — Только без дури, а то чай пальну ненароком.

Пришлось отстегивать кобуру. Снял с пояса, но швырнул себе под ноги. Пистолет из нее наполовину вывалился. Соблазн его подхватить очень велик, но дед просек мои мысли и приказал:

— Шагай взад!

— Чего? — огрызнулся я.

— Вертай взад, говорю. Отойди от пистоля. Дальше! Вот… Стой.

Я повернулся и сделал несколько шагов. Теперь был спиной к старику. Не самая удобная позиция, но не безысходная. Навострил уши.

Отчетливо услышал, как тот подошел к пистолету и закряхтел. Разбитые артритом суставы, видно, так просто не дают присесть. По любому ствол от меня отвел, чтобы наклониться. Сейчас или никогда. Я резко развернулся и заехал ногой с разворота по стволу, который смотрел в землю.

Бах! — дед от неожиданности нажал на спуск, всадив в мох заряд свинца, но ружье из рук не выпустил.

Бах! — прогремел второй выстрел, но я броском уже успел вцепиться в стволы мертвой хваткой. Крутанул двустволку так, что у деда локти заскрипели. Он охнул и выпустил ее из рук. Я отшвырнул ТОЗ в сторону (все равно разряжено) и подобрал пистолет. Повесил его обратно на пояс и процедил:

— Мне нужна другая одежда. И покажешь где Псков находится.

— Портки не отдам, — удрученно затряс головой старик. — Лучше сразу пристрели…

Оглядел дедка. Комплекцией меня поменьше гораздо, но шмотье советское всегда было свободного кроя. Можно влезть в его обноски, там плюс-минус два размера.

Но заглянув в его пустые глаза, как-то рука не поднялась мародерничать. Тьфу! Хрен с ним. Пусть живет. Подобрал ружье и спросил:

— Псков в какой стороне?

— Туда шагай, — отрешенно махнул рукой дед на запад. — К дороге выйдешь через пару верст. Она в город приведет.

Я закинул «ТОЗ» за спину и зашагал прочь. Патроны не стал забирать, один хрен с ружьем в город не попрешься, немного отойду и зашвырну его в кусты.

Отошел уже метров на десять.

— Служивый, — вдруг окликнул меня дед. — В доме есть у меня одежда. От сына осталась. В пору тебе будет. Здесь недалече…

* * *

Дед привел меня к лесной избушке. Я с подозрением оглядел бревенчатый домишко, вросший в мох почти по самые окна.

— Один живешь? — достал я пистолет, опасаясь ловушки.

— Один, — вздохнул дед. — Нету больше у меня родичей. Убили их германцы. Сам теперича путеец я. За рельсами смотрю. А в прошлом — лесником был.

— И после этого ты на фашистов работаешь?

— А меня разве кто спрашивал? Нагрянули кодлой. Сказали, так как леса я здешние знаю, буду следить за путями… И за лесом приглядывать, чтобы енти самые пути никто не подорвал. А иначе с меня шкуру спустят. Вот и в тебя целился. Думал, что ты рельсы подрывать пришел.

Мы вошли в дом с единственной комнатой. В углу топчан, у окна колченогий стол со скамьей. На стене рядом с печкой-мазанкой какие-то пучки трав висят.

— Вот, возьми, — дед снял с гвоздя штаны из черного сукна, рубаху и что-то среднее между потёртым бесформенным пиджаком и робой.

— Как звать-то тебя, отец? — поинтересовался я.

— Кузьма я. Михайлович по батюшке.

— А меня «Служивым» зови, — разрешил я.

Не нравится что-то мне лесник. Не люблю предателей.

Дед крякнул, но промолчал. Я переоделся. Одежда оказалась впору. Заношенная, но выстиранная. Берег Михалыч, видно, вещи сына. Даже не понимаю, почему мне так легко отдал.

— Пожрать бы еще не мешало, — прищурился я. — Угостишь путника?

Дед кивнул и выставил на стол чугунок с вареной картошкой. Уже остывшей, но выглядевшей аппетитно. Посыпана укропом и зубчиками чеснока.

Затем вытащил из-под стола зеленоватую бутыль с длинным горлом, закупоренным смятой газетой. Внутри бултыхалась чуть мутноватая жидкость.

— Самогон будешь? Из свеклы делал…

— Наливай, — кивнул я уже запихивая в рот целиком картофелину.

Пойло хозяин разлил по железным кружкам. Плеснул сразу до трети объема тары. Я взял свою с отколотым краем:

— Ну, Михалыч! За Победу. Только чокаться с тобой не буду. Спасибо за штаны и рубаху, только с прихвостнями фашистов не чокаюсь. Не обессудь.

Я проглотил вонючую жидкость с запахом сивушных масел.

— Крепкая зараза, — прокашлялся я, занюхивая рукавом. — Градусов пятьдесят не меньше.

По жилам разлилось приятное тепло.

— Самогон у меня ядреный, — кивнул Михалыч и опрокинул в глотку свою дозу, даже не поморщился, лишь засопел и закусывать не стал.

Налил еще по одной.

— Ты куда коней гонишь? — пробубнил я с набитым ртом. — Закусывай картохой.

— Не берет меня сивуха, — как-то с горечью выдохнул обходчик. — Как Розы и Петьки не стало, с тех самых пор не берет. И сна нет почти…

— Вот что я тебе скажу, Михалыч. Ты сам виноват, что спать не можешь. Трус ты самый настоящий. Мог бы и к партизанам податься, чем фашистам прислуживать.

— Дык говорю же! — хлопнул кулаком по столу лесник. — Семья у меня была. Бабка да сын тридцати годков. Хромой он был, непригодный службе военной. Когда немцы пришли и грозились всех порешить, у меня выбора не было. Стал я путейцам подсоблять, да в обходчиках ходить. А потом, все одно убили они и Петьку, и Розу.

Дед утер рукавом глаза. Плечи его беззвучно задергались. Он с шумом выдохнул и снова схватился за бутыль:

— А давай еще по одной, служивый.

Я кивнул, хотя и так уже было хорошо. Расслабляться мне никак нельзя, но с местным населением оперативные позиции налаживать самое-то под спиртное.

— Пусть земля им будет пухом, — сказал я и сделал маленький глоток, чтобы не налегать на пойло.

— Зачем твоих убили? — продолжил я разговор. — Ты ведь на них работал?

Хотя я догадался зачем. Имя у жены лесника-обходчика было самое, что ни на есть говорящее. Но все равно спросил, пусть выскажет наболевшее.

— Еврейских корней у меня Роза была, — дед снова заглотил всю порцию бормотухи, но в этот раз зажевал картофелиной. — Стало быть и сына выродком посчитали. Вот ты говоришь в партизаны податься. Так меня там сразу к стенке поставят. Все знают, что лесник Кузьма на германцев работает. Эх… Жизнь моя бедовая, дряннее горькой редьки. Как жить-то теперь? Скажи, служивый?..

Михалыч снова махнул рукавом по глазам и пробормотал уже чуть заплетающимся языком:

— Вот тебе только это и смог поведать за два месяца. Душу облегчить. И сивуха меня пробрала, наконец. А то не было мочи на сухую рыдать. Будто сдох я вместе с сыном и жинкой.

— А хочешь отомстить? — я перестал жевать и испытывающе уставился на деда. —Убийцам твоей семьи.

— Да ежели бы мог. Да я… — дед сжал морщинистые кулаки и затряс длиннющей бородой. — Что один могу? Только сидеть и за шкуру свою страшиться…

— Есть у меня кое-какой план… — кивнул я. — Саней меня зовут.

Мы разговаривали долго и обстоятельно. Опустошили почти всю бутыль. Ночевать я остался у Михалыча, а утром отправился в Псков. Он подробно рассказал мне об устройстве города. Свою старую одежду и пистолет я велел Михалычу надежно припрятать. Камуфляжный наряд и оружие, уверен, еще мне пригодятся.

* * *

По дороге к городу наткнулся на поселение. Или уже пригород, или окрестная деревенька, сразу и не понял. Возле криво сколоченной деревянной тумбы кучковались местные жители. Меня они не видели, развесистый куст надежно укрывал от любопытных глаз. Впрочем, кажется, им настолько не было ни до кого дела, что я спокойно мог выйти прямо на раздолбанную дорогу и сплясать цыганочку с выходом. Разговаривала компашка шумно, перебивая друг друга и размахивая руками. А вот предмет их обсуждений мне с моего наблюдательного пункта было не видно — яблоко раздора было плоским, бумажным и пришпиленным к той самой тумбе.

«Объявление какое-то обсуждают», — догадался я. До меня из разговора обитателей деревни доносились только отдельные слова, но суть была понятна — возмущены они сверх меры и вовсе не горят желанием тащить в школу мясо-млеко-яйки на прокорм захватчикам. А на школе, одноэтажном белом здании на другой стороне небольшой площади, уже красовались красные полотнища со свастиками, а у крыльца поблескивал черными лаковыми боками Опель-капитан.

Дверь школы распахнулась, на крыльцо вышли три человека. Одеты они были как местные, да и рожи вовсе не истинно-арийские, у того, что справа, на скуле набух яркий кровоподтек, мужичок в центре, несмотря на полосатый пиджачок и модный картузик, явно любит прибухнуть при случае и без такового. На носу написано сизым цветом. Единственным существенным отличием от тусовки возле тумбы были белые повязки на рукаве. И они были вооружены.

От компании «возмущенцев» отделился особенно смелый и воинственно настроенный дедок. Приблизился к троице на крыльце и принялся что-то горячо им втолковывать, размахивая для подкрепления своих слов руками.

Зря я остановился посмотреть, что за шум. Я отлично знал, что сейчас произойдет. Никаким Нострадамусом быть не надо.

Троица слушала деда недолго. «Сизый нос» первым соскочил с крыльца и со всей дури всадил приклад своей винтовки деду под дых. Тот согнулся, сразу же получил еще несколько ударов. Еще секунда — и троица явно новонанятых полицаев пинает беспомощного деда начищенными сапогами.

Вот же мразота…

Рука сама собой потянулась к поясу и замерла на полдороге. Вспомнил, что оставил ТТ у Кузьмы. Бл*ха, как бы он сейчас пригодился-то!

«Горячку не пори, дядь Саш», — сказал я сам себе. Да, сейчас они деда пристрелят. Или повесят, чтобы патроны не тратить, вон там как раз рядом со срубом колодца подходящее дерево растет, можно штук трех буянов рядком вывесить… И это стопудово будет сделано, не позволят фрицы и примкнувшие к ним полицаи такому воспитательному ресурсу зря простаивать.

Так что давай, дядь Саша, шевели батонами и по сторонам особенно не оглядывайся. Всех не спасешь.

Я выбрался из своего укрытия между кустом и единственной уцелевшей стеной разрушенного дома и нырнул под прикрытие леса обратно. Идею шагать по дороге гордой походкой и сдаться первому же патрулю я отбросил, как категорически негодную. Если так сделаю, то рискую даже в сам город не попасть. Сочтут здоровым и сильным, определят в какой-нибудь из окрестных лагерей. И буду я махать кайлом и лопатой, возводить линию «Пантера» на радость фашистским захватчикам.

Нет. На хрен.

Выходить из тени надо уже в городе, поближе к центру событий.

Правда, дорога займет чуть больше времени, но ничего. Не маленький, потерплю уж.

В Пскове я бывал, конечно. В будущем Пскове. Вполне благополучном симпатичном городе, полным туристических достопримечательностей, белокаменных церквей и прочих благ цивилизации. Сейчас же здесь еще не было многоэтажных спальных районов и асфальтированных улиц. Пригород, через который я пробирался, мало чем отличался от деревни. Я видел раньше черно-белые фото оккупированного Пскова, но одно дело смотреть на карточки не очень хорошего качества, а совсем другое — пробираться через реальные разбомбленные окраины. То тут, то там попадались покореженные сожженные машины и танки. Снесенные до фундамента дома чередовались с уцелевшими.

Но было заметно, что с момента взятия города прошло уже некоторое время. Трупы на улицах не валялись, завалы кое-где явно начали разбирать, выбитые стекла уже заменили чем пришлось — фанерками, одеялами или досками.

Но разруха, конечно, была совершенно дикая. На улицах разверстыми ранами зияли воронки от сброшенных бомб, за заборами рядом с домами скорбными холмиками натыканы свежие могилы.

Отдельный сюрреализм в картину этого апокалипсиса вносили прикрученные на столбах матюгальники. Я прислушался к мелодичной классической музыке. Что-то знакомое… Не то, чтобы я ценитель и знаток, но это точно что-то знаменитое…

Ну да, конечно же. Вагнер, увертюра к «Тангейзеру»!

Надо же, символично как… Герой этой оперы отправился в изгнание вместо смерти. Как я практически.

Крался я чертовски аккуратно, чтобы не попадаться на глаза как обитателям домов, так и патрулям. Пока я не получу документы и не легализуюсь, вступать в контакт с кем бы то ни было мне противопоказано. Даже в этой задрипанной одежонке, я все еще здоровый молодой мужик, а значит ко мне обязательно прицепятся, и далеко не факт, что отконвоируют туда, куда мне надо.

Бл*ха, еще один патруль!

Совсем было собрался выскочить из своего укрытия в палисаднике ветхого, но большого деревянного дома, как раз парочка белоповязочников скрылась в дверях магазина. А тут эти еще… Эти серьезнее, фрицы, трое, в серой форме, на рукавах — черные ромбы с буквами SD.

Опа… А ведь это немецкие коллеги хорька-Найдарова. Контрразведка. Расслабленно идут, вроде как гуляют. Переговариваются, прелести Лили Марлен обсуждают. Смеются.

Я выглянул. Остановились рядом с подъездом двухэтажного жилого дома. Прицепились к двум женщинам у подъезда. С понтом флиртуют. Ну да, ну да… Кобуры расстегнуты, руки держат так, чтобы пистолеты выхватить моментально можно было. Флиртуют они. Случайно прогуливаются…

Та из женщин, что помоложе, попыталась улизнуть в подъезд, но один из фрицев ухватил ее за руку.

Тут послышался звон разбитого стекла, остальные двое сд-шников ломанулись через кусты на другую сторону дома, выхватывая оружие. Бахнуло два выстрела.

Пора!

Я выскочил из своего укрытия и перебежал открытое пространство. Юркнул в щель между двумя заборами. Если меня кто-то и заметил, то вряд ли запомнил.

Пригнувшись, я пробрался через заросли крапивы на параллельную улицу. Разборка осталась за спиной. За мной никто не погнался.

Центр Пскова выглядел более узнаваемым. Во всяком случае, я то и дело натыкался взглядом на смутно знакомые дома. Широкая улица… Кажется, Советская, если мне память не изменяет. Но не уверен… Думал, что неплохо знаю Псков, но привязку к местности мне, похоже, придется заново делать. Десяток хмурых мужиков в серых робах под присмотром радостно ржущих фрицев ремонтируют дорогу. Заделывают яму от упавшей авиабомбы. Логично. Неудобно же фрицам на их хорхах и мерседесах по разбомбленным улицам ездить.

А вот дальше пробираться огородами и подворотнями не получится. Народу на улицах чем ближе к центру, тем больше. Вот конкретно в этом месте, если бы не воронка, то вообще никаких особенных разрушений нет. Даже в чем-то идиллично… Я посмотрел под ноги. На земле валялись круглые очки. Одного стекла не было, второе расколото. Присел, подобрал, покрутил в руках.

Очкарик воспринимается безобидным ботаном. А если я собираюсь прикидываться учителем немецкого… Я выдавил остатки разбитого стекла, протер оправу об полу рубахи и нацепил очки на нос. Ну вот, дядя Саша, теперь ты как настоящий интеллигент выглядишь. Я как мог отряхнул штаны, сорвал с них налипшие репьи и еще какие-то цеплючие семена.

Авось, не докопаются раньше времени.

Я вывернул из подворотни и побрел по улице. Скромненько так, по краю. Стараясь двигаться как местные. Бочком, как бы извиняясь.

Слился с пейзажем и антуражем, в общем и потихоньку почапал дальше в центр. Всем своим видом как бы говоря: «Не смотрите на меня, ничего интересного. Я самый заурядный прохожий, скучная личность, лучше посмотрите направо…»

— Сашка?! — окрик прозвучал неожиданно громко. Услышав свое имя, я вздрогнул, но не обернулся. Мало ли здесь кроме меня Сашек. Может это вообще женщина собаку зовет. — Сашка! А ну стой!

За спиной раздался торопливый топот и тяжелое дыхание. Женщина схватила меня за плечо и с силой развернула.

Глава 7

— Ты совсем уже стыд потерял, кобелина проклятый! — заголосила совершенно незнакомая барышня лет эдак тридцати. Настоящая такая русская баба, из тех, кто слона на скаку остановит и хобот ему оторвет. — И идет еще такой гоголем, да ты…

Тут она замолчала, сообразив, что перед ней какой-то другой Сашка. Может быть, тоже кобель, но стопроцентной уверенности у нее не было. Она охнула, на лице ее отразилась сложная гамма чувств, от обалдения до досады.

— Ох, а ты еще кто такой? — она подбоченилась и подозрительно осмотрела меня с ног до головы. Скучавший на перекрестке патруль из двух фрицев с интересом начал поглядывать в нашу сторону. Вот один что-то другому сказал на ухо. Второй выплюнул прямо на тротуар окурок. И вот оба они уже пялят зенки в нашу сторону. Вот же черти принесли эту бабу скандальную! Не завидую ее Сашке…

— Милая, прости меня дурака, — я шагнул к ней и взял ее за руки. Так быстро, что она даже не сообразила увернуться. — Сил моих нет больше без тебя жить!

— Да что ты такое говоришь? Ты кто такой?!— завозмущалась она и попыталась вырваться. Ага, так я и отпустил! Втравила меня в разборку, так что терпи теперь. Я притянул ее к себе, обнял и зашептал на ухо.

— Барышня, милая, не губи, сделай вид, что я твой Сашка и есть, и что ты меня простила, — на середине моей фразы она даже перестала вырываться. — Иначе меня патруль заграбастает.

Я заглянул в ее округлившиеся глаза и крепко поцеловал.

— Ну пойдем уже домой, милая, — проворковал я и поволок уже не упирающуюся тетку в ближайшую подворотню.

Каждую секунду ожидая, что за моей спиной раздастся грозное: «Хальт!»

Не раздалось. Уф. Добро пожаловать в Псков, дядь Саша. Вот тебе адреналинчика щедрой рукой.

— А тебя в самом деле Саша зовут? — уже кокетливо спросила тетка, заправляя выбившуюся прядь волос под косынку.

— Только тссс! — я усмехнулся и приложил палец к губам. — Это военная тайна!

Я бросил быстрый взгляд на улицу, но патруля уже не увидел.

— Спасибо, барышня! — я легонько чмокнул в щеку свою «спасительницу» и устремился к другому выходу из дворика.

— Меня вообще-то Маруся зовут! — раздался мне вслед слегка разочарованный голос.

Самым сложным было не крутить башкой, как оголтелый турист. В принципе, народу вокруг уже было столько, что если не буду пялиться на все, как баран на новые ворота, то никто на меня и внимания не обратит. Так что я медленно шел с опущенной головой, выхватывая взглядом из окружающего пейзажа разные подробности.

А потом снова опускал взгляд к брусчатке и смотрел на свои стоптанные кирзачи. Посреди улицы — трамвайные рельсы. Вдоль них прихрамывающая лошадка со спутанной рыжей гривой волочет утлую телегу, из которой в разные стороны торчат гнутые ножки стульев, полированные бока тумбочек и прочая, как попало сваленная, мебель.

Еще несколько шагов. Слева — вывески магазинов. Такие мирные, пасторальные. Булочная, аптека… Кажется, эти вывески еще до революции нарисованы. Вообще не помню в Пскове этого места…

Бл*ха, надо отключить уже в голове попытку натянуть то, что я вижу на то, что я помню! А то мое лицо со стороны точно будет выглядеть сосредоточенным, что может вызвать лишние подозрения. Прими уже, дядь Саш, что это ДРУГОЙ Псков. Вообще ни разу не похож на тот, по которому ты гулял с Ленкой и пивас в летнем кафе посасывал, провожая глазами быстроглазых девчонок в летних платьях. Разве что старые крепостные стены и церковные купола те же. Остальное… Остальное чужое. Незнакомое.

Я бочком переместился ближе к другой стороне улицы, поближе к потоку местных жителей, подальше от троих парней в оливковой форме, которые деловито вколачивали в улицу указатель с надписями на немецком. Судя по сытеньким и самодовольным рожам — фрицы. Кто это еще такие? Фашистский стройбат какой-то?

Запомнил форму.

Увернулся от доски, которую волок прихрамывающий босой мужик с тоскливым выражением на лице.

Придержал за локоть симпатичную девушку в летнем платьице в цветочек. Та капризно дернула плечом, едва глянув в мою сторону. Понятно, ее платьице и завитые локоны предназначены вон для тех парней в пузатеньком кабриолете, определить марку которого на глаз я сходу не сумел. Бравые эсэсовские офицерчики в отглаженной форме. Что ей какой-то там унылый очкарик-оборванец в самом деле…

Поток людей вынес меня на площадь, заполненную народом.

Арки гостиного двора, прилавки, собранные из чего попало, среди черных проплешин недавних пожаров. Разрушенное и целое, все вперемешку. Немецкие солдаты обступили бабулю в платке. Та бойко трещит по-немецки, мол, нашли чем удивить, ребятишки. Были тут уже ваши, только в тот раз я была молодуха с сиськами торчком.

Это в какой, интересно, прошлый раз? В первую мировую?

Надрывался в середине регулировщик, выкрикивая немецкие команды.

Голосили зазывалы.

Из матюгальников неслась бравурная музыка.

Троица симпатичных девчонок с букетами цветов спешит куда-то, сверкая задорными улыбками.

Стайка чумазых пацанов в подворотне воровато зыркает глазами. Что-то эта шпана явно затевает…

«Надо же, будто и не война вовсе…» — я подпер плечом стену какого-то дома в тени дерева и выдохнул. Жарища, трындец, конечно… Взмок уже под этой робой своей, как мышь.

Сначала думал, что рядок полулежащих людей на другой стороне улицы — это просто работяги какие-то отдыхают. Тем более, что другой отряд таких же копался в пожарище, оставшемся от торговых рядах, растаскивая в стороны обгорелые деревянные балки.

Бл*яха…

Дядь Саш, а ну собрался! Умилился он, девок с цветочками увидел, слюни распустил!

Забыл, куда пришел что ли?

По распахнутому глазу ближайшего ко мне тела ползла жирная зеленая муха. Соседний лежал, свернувшись каралькой, чуть ниже сползшей кепки в виске зияет черная дырка.

Десять трупов, в сторону которых аборигены старательно не смотрят. Галдят, торгуются, товары свои рекламируют.

— Слыш, мать, а эти… Кто? — вполголоса спросил я у старушки с корзинкой, пристроившейся в том же теньке, что и я.

— Неместный что ль? — отозвалась бабка.

— Ага, только пришел, — покивал я.

— Так они неделю уж почти лежат, их немцы убирать не разрешают, — бабка вздохнула и покачала головой. — Семнадцатого расстреляли. Соладтика ихнего нашли убитого, в колодце. Сказали, что ежели убивца не выдадим, то… — она пожевала бледными губами и снова вздохнула. — Вот видишь, как оно получилось? Похватали, до кого дотянулись, и расстреляли. Командир ихний сказал, что ежели кто тронет тела, то рядом ляжет. Аграфена, подруженька моя, убивается. Внук там ведь ее лежит. Вон с того краю в синей рубахе. Пятнадцать ему всего, какой из него убивец?

Я зло сплюнул. «Привыкай, дядь Саша», — в очередной, уже хрен знает какой раз, сказал я себе. И принялся обшаривать взглядом торговую площадь в поисках подходящей для моей цели кандидатуры.

Тугой рулончик рейхсмарок надежно покоился под голенищем сапога. Марки — это хорошо, явно еще пригодятся, но светить ими рановато. Откуда у пришлого учителя немецкого могли взяться вражеские деньги? Барыга нужен. Достаточно смелый, чтобы взять часы с дарственной надписью на немецком. И при этом недостаточно ушлый, чтобы не сдал меня немедленно со всеми потрохами.

Трофейные марки и часы я выудил из схрона, в тот день когда выпивал с Михалычем, прогулялись с ним по лесу. Один бы я долго плутал в поисках тайника. Надеюсь вербовка лесника удалась. Но если даже он меня и сдать захочет, то кроме имени ничего не знает. А о моих «великих» целях, я ему еще не поведал. Проверить сначала соратника надобно в деле. Так сказать, кровью «договор» подписать. А сейчас о жилье подумать надо, и реализовать часики, чтобы было чем за угол заплатить.

Мое внимание привлек чернявый парнишка, что ловко орудовал сразу двумя обувными щетками, полируя сапоги пузатого фрица. Портупея утягивает китель, но брюхо все равно вываливается поверх ремня.

Я наблюдал за пареньком. Внешность прям как у Яшки-цыгана из «Неуловимых мстителей». Как его еще под нож не пустили? Цыгане и евреи для фашистов, как красная тряпка для быка. Если он здесь околачивается, значит должен знать, как мне барыгу нужного найти.

Я подождал, когда он закончит с фрицем. Пройдется по сапогам ветошью и с корявеньким акцентом воскликнет заученную фразу на немецком: «Аertig, herr!».

Мол, все готово, господин. Фриц недовольно осмотрел свои сапоги, покривился. Счел их блеск недостаточно зеркальным и отвесил смачный подзатыльник чистильщику, презрительно швырнув монетку в дорожную пыль.

Паренек подхватил медяк, кивнул в ответ стандартное «данке», но в глазах его промелькнула злость. Видно не доплатил фашист, а может паренек на затрещину обиделся. А, может, и то, и другое. Мальчик для битья — так себе работка.

Я подошел к «цыганенку». На вид не больше двадцати. Поджарый, смуглый, непослушные вихры уже слишком отросли и лезут в глаза. Взгляд заискивающий, как и подобает «лакею». Но в глубине почти черных глаз — еле уловимая ненависть и холод.

— Привет, — я уселся на стул перед парнем.

Тот оглядел мои убитые кирзачи и поморщился, но тут же натянул на чумазое лицо дежурную улыбку и спросил со скрытой издевкой:

— Как чистить, дядь, будем? С воском?

— Моим чеботам воск не поможет, ты мне лучше скажи, где здесь часики продать можно по сходной цене. От бабушки достались.

— А мой какой интерес? — поняв, что клиента из меня не сделать, чернявый немного приуныл.

А малый не промах. Тот еще коммерсант. Ну не платить же ему рейхсмарками. Жирно будет, да и палево.

— Пока никакой, — прищурился я. — Но, если поможешь, в долгу не останусь.

— Гуляй дядя, много вас таких ходит, только никто еще Евдоксия ни добрым словом, ни рубликом не отблагодарил после обещаний пустых.

— Опа… Что же ты такой злой? Помочь не хочешь русскому человеку.

— А по мне, что русские, что… — Евдоксий осекся. — Все здесь одинаковые.

— А сам ты, стало быть другой, да? И не прислуживаешь новой власти?

— Да, другой. Грек я, дядя, а денежки приходится зарабатывать, чтобы с голодухи не пухнуть.

Я чуть наклонился и прошептал:

— Из тебя такой же грек, как вон из той бабки, что шалями вязанными торгует, артиллерист. Сдается мне, что тебя Рубин зовут, ну или Алмаз. Какие у вас там имена еще бывают кроме драгоценных камней, не помню…

Парнишка испуганно дернулся:

— Грек я. Самый настоящий. Батька мой в Крым до революции еще переехал, когда турки их с насиженных мест погнали. А я уже здесь родился. Не баламуть воду, дядя. Гуляй, говорю, и не занимай место, мне работать надо. — Он повернулся к проходящему мимо фрицу и крикнул еще одну заученную фразу на немецком. — Господин, не желаете сапоги почистить?

Но тот даже не обернулся, а я остался сидеть на правах клиента.

— Что-то очереди я к тебе не заметил, — усмехнулся я. — Ды, ты не кипишуй. Мне все равно кто ты, ромал или Ефросий.

— Евдоксий я, — фыркнул парнишка.

— Без разницы. Ты мне скажи, где скупщика найти, а я забуду, что твои предки коней воровали.

— Видишь того хмыря в шляпе? — цыган (а в том, что он цыган, я уже не сомневался) кивнул на щеголя с портфельчиком и в костюме из сукна в полоску. — Он местный спекулянт. К нему тебе надо.

— Спекулянт? А, как же власть на его делишки смотрит? Стоит как цапля на болте, за версту видать.

Парень понизил голос:

— Он с новой властью душа в душу. Если надо марки по курсу обменять, или дефицит какой достать, то к нему обращаются.

— Спасибо, Евдоксий, — улыбнулся я. — Вот так бы сразу и сказал, увидимся еще.

— Без нормальных сапог не приходи, — буркнул напоследок псевдогрек.

Я подошел к барыге и переключил режим с «пройдохи» на «лошка». С таким ухо надо востро держать. Если он с немчурой «вась-вась», то скорее всего стоит на агентурной связи с Абвером или СД.

— Извините, — я поправил очки и заискивающе улыбнулся, чуть ссутулившись для театральности образа. — Вы не знаете кому можно продать вот эти часы?

Выудил из кармана увесистые серебристого цвета часики на цепочке, которые отжал в лесу у Ганса.

Барыга взял часы, повертел в руках.

— Где украл?

— Что вы? — всплеснул я руками так сильно, что чуть очки не слетели. — Они мне от покойной бабушки достались. Но, вот нужда, знаете ли, заставляет их продавать.

В том, что часы старинные, я не сомневался. Уловил хищный блеск в глазах перекупщика. Да и выглядели они презентабельно.

— Сто рублей, — небрежно бросил барыга. — Так и быть, куплю их у тебя. Мои сломались намедни.

— Извините, но мне кажется это слишком маленькая цена, — я добавил в голос плаксивости. — Бабушка говорила, что они стоят как две коровы.

— Да на них царапина, — поморщился торгаш. — И вообще, может время неправильно показывают, врут, откуда мне знать.

То, что часы не врут, барыга сразу определил, лишь только прочитав название швейцарской фирмы на циферблате «Buren». Но я виду не подал, что просек его.

— Что вы? Нет там никакой царапины. И время они точно показывают. Минута в минуту. Извините, отдайте часы, я передумал их продавать.

— Двести рублей, — «сделал ставку» барыга, но опять не угадал.

После взаимных препираний мы сошлись на двух тысячах. Никогда не думал, что умею торговаться. Жизнь заставит, и не так расторгуешься.

Каждый остался доволен сделкой. У меня на кармане два штукаря деревянных (будет теперь на что снять угол, не засветив марки), а спекулянт радовался, что отхватил заветный раритет, ведь цена ему, судя по его довольной роже, гораздо выше.

Я занес в «картотеку» своего мозга этого ушлого типа. Запомнил его прикид и наглую, чуть вытянутую, как у выдры, морду с тараканьими усиками. Он мне еще пригодится. Если с фрицами на короткой ноге, можно потом выуживать из него нужную информацию. Пусть и не бесплатно, но все же. К тому же он сообщил мне, где можно снять жилье.

Шум перекрыла пронзительная трель свистка. И торговая площадь как по волшебству начала пустеть. Торговцы спешно спихивали товары по торбам и грузили кто на тачки, кто на телеги, а праздношатающиеся и покупатели моментально расползлись по окрестным улицам и подворотням.

Ага, понял. Торговый день по свистку положено закончить, кто не спрятался, в того стреляем.

Вот я сначала в шутку подумал, и сразу же принялся выцеплять взглядом серую форму фрицев. Проверять, стреляют или нет, не рискну, пока не изучу тут обстановочку полностью, буду вести себя как все.

Я торопливо юркнул на одну из боковых улиц, просочился между двухэтажками. Крышу одного дома явно разнесло прямым попаданием, на втором окна почернели от пожара. Но жители уже заметно подсуетились, заменили стекла фанерками, а кто-то даже начал оттирать гарь со стены.

Дальше через двор, уютный такой, с яблоньками и яркими детскими качелями.

И еще дальше… Хм, а этот дом явно фрицы для себя реквизировали, у входа горбят спины два черных опеля, и рослый ариец в оливковой форме прилаживает вывеску. Что написано я разглядывать не стал.

Ага, а вот и берег. И массивная круглая башня, при взгляде на которую сразу представляются былинные витязи верхом на богатырских конях и прочие дела былинные.

Вывороченный взрывом пролет моста… А вот и понтонный мост, временный.

А рядом с ним фрицы устроили себе настоящий пляж, сверкают загорелые спины, оттуда доносится музыка и девичий смех. Кучеряво устроились…

Барыга сказал, что дом почти на берегу, приметный такой, с зеленым крыльцом и флюгером на крыше.

И этот самый понтонный мост фрицевский в берег неподалеку от нужной улицы должен утыкаться…

Так, вот он, кажется. Флюгер, крыльцо зеленое. Точняк, значит мне сюда.

Миленький дворик, ряд деревянных сараек, на веревке белье сушится. И три кумушки в одинаковых косынках на головах шушукаются.

— Ты, Клава, где умная, а где дура дурой! — сварливым тоном говорила одна. — Вчерась бензин сожгла в примусе, а новый кто доставать будет?

— Так где же я его возьму? На рынок сегодня ходила, там никто не продает, всем самим надо…

— О хоспадя, всему тебя учить надо! Ты косыночку то сними, пуговки расстегни на кофточке, да к немцу подойди какому. Выбирай того, кто в машине один или двое. Глазками поиграй эдак вот, подмигни да намекни, что бензинчику бы тебе, детки малые каши хотят. Он тебе по дешевке и отдаст!

Тут кумушки заметили меня и замолчали.

— Здравствуйте, девушки! — я поправил очечки и отвесил им вежливый поклон. — А как бы мне с Марфой Васильевной встретиться?

— А на что тебе Марфа Васильевна? — одна из «девушек», лет пятидесяти, подбоченилась и смерила меня оценивающим взглядом. Голова повязана косынкой, платье подпоясано фартуком. Над губой прямо под носом — толстомясая родинка с торчащими из нее волосами.

— Да вот слышал я, будто комнату у нее можно снять внаем, решил вот удачу попытать… — я широко улыбнулся и простодушно развел руками. Мужичок-лопушок во всей красе.

— Тихо ты! — шикнула вдруг она и зыркнула по сторонам тревожно. — Мало ли, чего кто болтает…

Вторая «девушка», помоложе, на вид всего лет сорок, подорвалась и, грохоча каблуками, взбежала на зеленое крыльцо.

— Ох, простите великодушно, не подумал, — я подошел ближе и перешел на шепот. — Мне на торговой площади один серьезный человек посоветовал, так я сразу к вам и пришел.

— Вот ты непутевый, орешь на всю улицу! — громким шепотом напустилась на меня Марфа Васильевна. Ясно уже было, что это она и есть. — Знаешь, сколько налогов дерут с тех, кто комнаты внаем сдает, уууу! Ежели сдаст кто, будешь из своего кармана оплачивать, понял?

— Дурак, виноват, исправлюсь! — я снова развел руками и прошептал. — Так есть что ли комната?

— Марфа, это кто там? — раздался из окна второго этажа женский голос.

— Да племянник мой двоюродный приехал! — махнула рукой Марфа. — В их деревне евреев нашли, а он ноги успел унести! — повернулась ко мне. — В дом пошли, непутевый. Звать-то тебя как?

— Саша я, — шепнул я ей на ухо. — Спасибо огромное!

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Марфа Васильевна на ходу извлекла из кармана фартука связку ключей. Остановилась у второй двери и снова повернулась ко мне.

— Только давай сразу договоримся, чтобы никакого шума, и в доме не курить! — прошептала она. — Столоваться будешь где хочешь, кормить не буду. Если примусом пользуешься, бензин приноси свой. Стирать белье будешь тоже сам, понял?

— Как скажете, Марфа Васильевна, — я согласно кивнул.

— Про деньги при посторонних ни слова чтобы, понял?! — она сверкнула на меня глазами, и родинка над губой снова угрожающе задергалась. Будто таракан в боевой стойке.

— Ни-ни, мамой клянусь! — пообещал я, прижав обе руки к груди. Плечи уже ныли от интелигентско-забитой сутулости.

— Смотри у меня! — она погрозила пальцем и открыла, наконец, дверь. Мы оказались в просторной комнате с двумя окнами, плотно закрытыми толстыми льняными шторами. Пол покрывал толстый ковер, стену над кроватью с пышным ворохом подушек — гобелен с гордым оленем. В серванте за стеклянной дверцей художественно расставлен чайный сервиз с яркими маками. На круглом столе — белая скатерть с вышитым краем. Обои в цветочек. Люстра с висюльками. Пианино.

— Плату вносить строго заранее, — деловитым тоном заговорила она вполголоса. — Комната у тебя будет маленькая, но уютная. И с видом хорошим, прямо на реку. Прямо сейчас с тебя пятьсот рублей залог, и триста рублей за неделю. Итого восемьсот. За следующую неделю деньги принесешь в субботу.

— Ого, — присвистнул я. — Это больно…

— Ты мне жалостливое лицо тут не строй! Или плати, или выметывайся на все четыре стороны! А надумаешь права качать, то управа на тебя живо найдется!

Она сжала губы в ниточку и воинственно подбоченилась.

Глава 8

Ушлая бабка. Я постоял, поморщился для вида, и горестно выдохнул, выуживая рублики из кармана:

— Договорились.

— Вот и славно, — глаза Марфы хищно сверкнули при виде купюр. — Пошли, комнату тебе твою покажу.

— А это разве не она? — растерянно кивнул я на помещение, в которое мы зашли.

— Раскатал губу! Это моя опочивальня. У тебя на чердаке угол. Говорю же, комната маленькая, но уютная.

Я на миг задержал руку с деньгами и задумался. Покупать кота в мешке, не осмотрев коню даже зубы, так себе идея. Но, поразмыслив секунду, отдал требуемую плату. Все-таки выбора у меня особого нет. А подвинуться в цене хозяйка явно не желала, понимала цену спроса и, мать его, предложения. На мое место постояльца за день найти можно.

Скрипучая деревянная лестница с хлипкими перилами привела на чердак. Самый настоящий, с пылью, паутиной на балках и прочими запахами крысиных хвостов. Того и гляди летучая мышь из темноты выскочит.

На чердаке отгорожена коморка, запертая на навесной замок. Марфа ловко провернула в нем ключик и распахнула дверь. Вошли внутрь. Мда-а… Жилище больше на кладовку похоже. Почувствовал себя мальчиком со шрамом на лбу, что жил под лестницей. Но тут хоть оконце есть. Маленькое, как бойница, но в случае чего пролезть в него можно.

Вместо кровати — сколоченный из досок топчан, вместо шкафа для одежды — вбитые в стену гвозди. Стол крошечный, больше на широкий табурет похожий.

В углу на стене «мятый» рукомойник, под ним ржавое ведро — вот и все удобства. Но зато, с другой стороны, если шухер какой начнется, то сразу через окно на крышу можно сигануть. А там на соседние дома и дворами, закоулками смыться. Надо только еще изнутри дверь укрепить досками. Чтобы запираться можно было нормально, а не как в шалаше.

— Ну как? — тетка оглядела меня с таким видом, будто ждала излияний восторга.

— Замечательно, — скривился я. — А где у вас тут еду готовить можно?

— Внизу общая кухня. Примуса имеются, но всегда пустые. Свое горючее заливай. Все, что не сожжешь, вмиг на общаг уйдет. Но потом приноровишься, сколько лить, чтобы зараз израсходовать. Свет после семи не включай. Комендантский час.

Я щёлкнул выключателем, лампочка на заскорузлом проводе, что висела на уровне глаз, и не думала загораться.

— Света и так нет, — возмутился я.

— Ишь ты… Зачем тебе он? Светло ведь. Лектричство не всегда есть, столбы еще не восстановили. Все, я пошла. Если что, знаешь где меня искать, а лучше попусту не беспокой. Только ежели съезжать задумаешь, то предупреди. Клопов будешь давить, в окошко выбрасывай.

Марфа скрылась, ловко спустившись по крутой лестнице, а я немного приуныл. Клопов только мне не хватало. Еще и душ на улице. Водоснабжение тоже не восстановили после бомбежки, но даже если бы была вода, скорее всего Марфа все равно бы обязала всех воду с реки таскать в душевую бочку, что примостилась во дворе на сколоченном постаменте, больше напоминавшем уличный туалет. Ладно, прорвёмся…

За стенкой вдруг раздались женские стоны. Прислушался. Нет, это снизу. Ведь нет у меня за стенкой соседей. Один я в «скворечнике» поселился.

Стоны между тем усилились и повторяли толчки скрипучей кровати. Кому война, а кому секс среди бела дня. Что там за молодожены поселились?

Спустился вниз на разведку, посмотреть где кухня и есть ли там общие кастрюли, чашки и прочие ложки.

В коридоре натолкнулся на фрица в мышиной форме офицерского кроя. Тот с раскрасневшейся мордой вышел из комнаты, что аккурат располагалась под моим чердачным жилищем.

Я даже опешил. Какого рожна здесь делает хер офицер? Рефлекторно чуть не заехал ему кулаком промеж глаз. Показалось, что он за мной пришел. Но нет… Китель нараспашку, фуражка набекрень и баварская харя расплылась в довольной лыбе, как в рекламе немецкого нефильтрованного. Казалось, он меня даже не замечал. Бренчал пряжкой, вправляя на ходу ремень.

Я почтительно посторонился, пропуская его, чуть наклонил голову и пробормотал:

— Хорошего дня, гер офицер, — а про себя добавил. — Повезло тебе, ублюдок, что не в лесу на меня наткнулся, а в доходном доме.

В проеме комнаты, откуда вывалился довольный фриц, показалась рыжеволосая девица в легком шелковом халатике явно не советского пошиба. Кружевные полы бессовестно чуть распахнулись, обнажая темные каемки сосков и линию треугольника между скрещенными стройными бедрами.

— Да-а свиданья Гольда, — подмигнул ей на прощание фриц. — Ти лючшая.

— Приходи, Альбертик, — девица отвесила воздушный поцелуй, сложив пухлые губы в куринную жопку.

В ее больших зеленых глазах сверкнула игривость и деланная похоть. Я невольно задержал взгляд на путане. Хороша Маша, да не наша. Фашику дает. И судя по всему, не одному Альбертику. Денежку заколачивает древним ремеслом. Мда-а… Устроился я «удачно». Под боком публичный дом с фрицами.

Между тем девушка разглядела в полумраке мою сгорбленную «учительскую» тушку. Кокетливо запахнула халатик и прощебетала:

— А вы новый жилец?

— Новый, — буркнул я. — А вы, стало быть, на дому работаете?

— Я танцую в баре… Тут недалеко.

— Ну-ну, — скривился я, вспомнив, что ближайший отсюда бар, который я проходил, расположен в старинном особняке (хотя сейчас он, не такой уж и старинный), построенном до революции каким-то аристократом на углу улиц Детской и Набережной.

Сейчас это, судя по всему, была гостиница, кабаре-бар и публичный дом в одном флаконе. В мое время, по иронии судьбы, в этом здании будет размещаться псковский дворец бракосочетаний. А сейчас на особняке висит лаконичная многообещающая вывеска: «Bordellhaus».

Неплохо фашики себе досуг оборудовали. Пока на фронте идут кровопролитные бои, они тут обживаются и даже секс-услуги для своих организовали. По всему северо-западу оккупированной зоны такие заведения скоро разрастутся, как репей на пустыре. Бордели даже поставят на армейское довольствие, прикрепят врача и управляющего. Все для великой победы Рейха, бля…

— Знаю, как вы танцуете, — я многозначительно скривился.

— Каждый выживает, как может, — улыбнулась рыжая бестия. — Меня Златой зовут.

— Ну, конечно, — хмыкнул я. — А настоящее имя?

— Это и есть настоящее. Немцы Гольдой называют.

— Золото, получается.

— А вы понимаете по-немецки? — девица явно со мной кокетничала.

— Александр, — кивнул я, убавив спесь, ведь надо держать образ. — Учитель немецкого в недавнем прошлом.

— Алекс, — хохотнула рыжая.

— Мама, мне уже можно заходить? — сзади раздался детский голосок.

Я обернулся. Мальчик лет восьми-девяти скромно стоял у стены.

— Да мой, хороший, — Злата выскочила и подхватила его за руку.

Сердце неприятно екнуло. Ребенок, проходя мимо, отшатнулся, избегая смотреть в глаза. Мать и сын скрылись в комнате. Теперь мне немного стали ясны мотивы проститутки. Не от хорошей жизни зарабатывает потрахушками с врагом. Но один хрен, как-то мерзко это выглядит…

Да пофиг. Что я буду за каждую падшую женщину переживать? А вот то, что она с фашистами «вась-вась», это может мне пригодиться. Надо будет, как-нибудь к Злате на чаек заглянуть. Наладить неформальное общение в оперативных целях, так сказать.

Зашел на общую кухню. Дощатые столы, пара рыжих примусов, заляпанных подгоревшим жиром, и наглая черная муха, похожая на Адольфа. У стены старинный буфет из облезлого массива, внутри простенькая железная посуда.

В углу раковина с засохшим водопроводным краном, латунные барашки которого покрылись белесым налетом. К ним явно давно никто не прикасался. Сейчас водопровод заменял рукомойник с ведром, и таз для мытья посуды. Отель — ползвезды с натяжкой. Большой такой натяжкой.

Так-с… С жильем все понятно. Теперь надо с работой вопрос решить (каждый житель оккупированного города обязан был работать на немцев) и легализовать свое пребывание здесь. Чем больше город, тем легче спрятаться… И тем проще мне будет осуществить то, что я задумал. А планов у меня, ой, как много. Даже не знаю, за что первое хвататься.

* * *

День обещал быть жарким. Опять. Я остановился на крыльце и потянулся, разминая ноющие от постоянной сутулости плечи. Вдохнул еще прохладный утренний воздух. Прислушался. Радостно чирикали птички, где-то возле реки мерно урчал мотор какой-то машины. В соседнем дворе слышались женские голоса. Идиллию летнего псковского утра нарушали только резкие, как лай, выкрики на немецком.

Ну что, доброе утро, дядя Саша. Сегодня важный день, пора легализоваться и превращаться в законопослушного гражданина особой провинции Великой Германии.

Я зло сплюнул. Встряхнулся. Ссутулил плечи, поправил очки. В общем, нацепил обратно маску нерешительного интеллигента. Сколько ее еще придется носить, хрен знает… Поглядим по обстоятельствам.

Я вывернул из двора и поплелся обратно в центр. Где там искать биржу труда, мне на пальцах уже объяснили, так что заблудиться вроде не должен.

Миновал Торговую площадь, пустынную и обгорелую. В воскресенье торговый день начинался только в десять. А по свистку в два часа дня все должны были разойтись.

К воротам псковского кремля выстроилась вереница из нескольких грузовиков с красно-черной эмблемой ОТ. Что-то такое забрезжило в памяти… Ах, вот это чья оливковая форма! Организация Тодта! Ну да, логично. Эти гаврики строили дороги, бункеры, батареи и прочие военные сооружения. Приехали, значит, чинить взорванные мосты и «Пантеру» возводить.

Ну ничего-ничего, не поможет вам ваша «Пантера». Мы еще забьем вам в глотки ваши свастики…

Патрульный немец с интересом задержал взгляд на моем лице. Я торопливо стер с него кровожадное выражение, опустил взгляд на носки своих стоптанных сапог и засеменил дальше.

Фух. Не прицепился, повезло.

Ты уж как-нибудь контролируй себя, дядь Саш!

Найти биржу труда оказалось не сложно. Рядом с двухэтажным домом конторского вида уже кучковался народ. Сбившаяся стайка людей топталась возле явно недавно вкопанной доски объявлений, а часть народа выстроилась в длинную очередь к дверям, рядом с которыми была приколочена новенькая табличка с готическими буквами.

Arbeitsverwaltung.

А чуть ниже, специально для русских буквами помельче и без вычурных завитушек приписано.

«Управление труда».

И еще чуть ниже:

«Выдача рабочих паспортов происходит с 8 часов до 16 часов 30 минут. Для мужчин от 14 до 65 лет.

Командир хозяйственного управления БЕККЕР. Оберлейтенант».

Вставать в очередь я не торопился. Для начала примкнул к толкущимся возле доски объявлений. Почитаю, послушаю, понюхаю, так сказать, воздух.

Доска была набита объявлениями, распоряжениями и приказами от и до. Свободного места не осталось, до последнего сантиметра все было забито крупными печатными буквами, увещевающими и предписывающими.

Я пробежал глазами распоряжение о получении рабочих паспортов и временных удостоверений личности. Скользнул взглядом по правилам нового порядка — комендантский час, пользование электричеством, выключение света после семи вечера… На каждой объявке, даже самой коротенькой, в конце имелась приписка, что неисполнение влечет за собой немедленное и жестокое наказание. Слово «расстрел» на доске было упомянуто восемь раз. Посчитал как-то чисто машинально.

— Ахтунг! — бодро заявил паренек в серой униформе с двойным S в петлицах и треугольной черно-серебряной нашивкой на рукаве.

Толпа расступилась, пропуская мелкого эсэсовца к доске объявлений. Ясноглазое лицо этого парняги было преисполнено важности и гордости. Будто пришпиливая бумажку, он прямо-таки мировую проблему решает, не меньше.

Он критически осмотрел доску, выбирая подходящее место. Затем решительно налепил свою бумажку поверх распоряжения по поводу цен на товары на рыночной площади. Вздернул подбородок, оглядел нас презрительным взглядом и удалился. Растолкав очередь у двери.

Новое объявление было написано еще более крупными буквами, чем все предыдущие.

«Всем евреям надлежит незамедлительно явиться в комендатуру и получить особый нагрудный знак. Еврей, пойманный на улице без соответствующего знака после 1 сентября, будет подвергнут немедленному расстрелу».

Толпа зашушукалась и стала потихоньку рассасываться.

Часовой у входа пока еще не проявлял ко мне какого-то особенного интереса, так что я остался. Тем более, что к доске подтянулись другие горожане.

Я делал вид, что смотрю на доску, даже шевелил губами, как будто медленно читаю, а сам бросал быстрые взгляды, не поворачивая головы.

Очередь двигалась. И не сказать, кстати, что желающих зарегистрироваться было слишком уж много. Мужиков моего возраста и помладше там почти не было. В основном безусые подростки и разной степени потасканности дедки. Ну да, логично. Мужики призывного возраста отправились в армию. Которая отступила. И здесь в Пскове остались только те, кто не успел эвакуироваться.

Легенду свою я перед сном в общих чертах уже продумал, сейчас прокрутил в голове ключевые моменты и решил, что сойдет. Должно прокатить.

Кроме желающих получить рабочие паспорта, в дверь то и дело входили и выходили разномастные нацисты, в основном унтерофицеры. Молодые, деловитые, с папками и коробками для бумаг. Распаковываются на новом месте, саранча фашистская… Хотелось зло сплюнуть, но я сдержался.

Очередь почти рассосалась. Утренний поток желающих влиться в новый мировой порядок почти иссяк.

Пора, пожалуй… Я ссутулил плечи еще сильнее, тревожно зыркнул по сторонам и пристроился в конец очереди. Следом за толстячком, чья круглая лысинка блестела прямо перед моим носом.

План послушать разговоры местных перед биржей труда провалился с треском. Потому что никто не вел здесь никаких разговоров, даже шепотом. Лица всех были похожи на резиновые маски из магазинчика ужасов.

Дверь скрипнула, и из нее просочился бледный, как поганка, лысик. Бегающими глазками старался не встречаться со мной. К груди он прижимал несколько листов бумаги. Он проскользнул мимо меня к выходу, ну а я взялся за ручку двери.

Просторная квадратная комната. Стены, крашенные до половины зеленым. Белый потолок, побелка явно не очень-то свежая, вдоль потолка уже пооблупилась. Прямо — письменный стол, над столом — здоровенный портрет Гитлера. По бокам — красные полотнища со свастиками.

На секунду в голове вспыхнуло иррациональное чувство нереальности происходящего. Мозг как будто отказывался принимать, что это на самом деле происходит. Кино. Постановка, бл*яха…

— Имя! — без всяких вежливых «здрасте» гавкнул плешивый косоглазый тип, сидящий за столом прямо под гордо глядящим в будущее фюрером.

— Волков Александр Николаевич, — смиренно ответил я.

— Паспорт! — тип заскрипел ручкой в толстой конторской книге.

— Вы понимаете, какая история… — заискивающим тоном начал я.

— Ты что, очкарик, правила не читал? — злобные глазки плешивого уставились на меня. — Явиться положено со всеми метриками!

— Так метрики это… При пожаре сгорели, — я прижал руки к груди. — Мне бы временное удостоверение получить…

— А откуда я знаю, что ты не шпион? Удостоверение ему…— прорычал плешивый.

Я молча повесил голову, наблюдая за реакцией сидящего за столом сбоку шарфюрера СС. Рядом с ним стояла бледная, как моль, девица в глухом сером платье, воротник которого прямо-таки врезался в тощую шею. Она вполголоса переводила на немецкий наш разговор с плешивым.

— Спроси его, почему он не в армии, — сказал эсэсовец.

— Вас просят ответить, почему вы не в армии, — бесцветным голосом проговорила моль-переводчица.

— По здоровью не прохожу, — ответил я и развел руками. И, вспомнив бравого солдата Швейка, добавил. — У меня ревматизм.

Переводчица залопотала не немецком, споткнувшись на слове ревматизм. Посмотрела на меня затравленным взглядом.

— Кранкайт (болезнь), — сказала она. Выкрутилась, ага. Немецким она владеет на уровне старших классов средней школы, конечно.

— Больным он не выглядит, — пробормотал шарфюрер, усаживаясь поудобнее. — Продолжай работать. Клара, скажи этому, чтобы он продолжал опрос.

— Продолжайте работать, Арсений Павлович, — сказала переводчица.

— Так что же, получается я ему документ должен выписать, когда он без метрик явился? — возмущенно выпрямился плешивый.

Эсэсовец посмотрел на переводчицу. Та перевела. Лицо шарфюрера закаменело. Он подался вперед.

— Переведи этому обм*дку, что его работа — записать данные каждого, кто сюда приходит, регистрировать и выдавать аусвайс и рабочий паспорт. И если его куцых мозгов не хватает, чтобы понять, что ловить шпионов и высказывать тут свое ценное мнение — это не его задачи, то я прямо сейчас готов его отправить на другую работу, более подходящую. Ты все поняла, что я сказал? Переведи!

— Арсений Павлович, вам сказали записать данные и выдать документ, — пролепетала переводчица. Судя по ее лицу, ей уже хотелось мимикрировать под зеленые стены. — И еще… Что если вы не будете работать, то вас отправят в другое место.

Плешивый икнул, втянул голову в плечи и сунул нос обратно в конторскую книгу.

— Год рождения? — спросил он.

— Одна тысяча девятьсот первый, — ответил я.

Потянулась вереница вопросов, ответы на которые я заготовил еще вчера перед сном. Сообщил, что родился Александр Волков в Санкт-Петербурге, ныне Ленинграде, происходит из семьи потомственных инженеров, имеет высшее филологическое образование и работать изволит учителем. Евреев в роду нет. Не судим, не состоял, не привлекался. Сначала думал прикинуться совсем уж местным, но когда потерся среди них, понял, что черта с два у меня получится. И дело даже не в специфическом говоре или чем-то подобном, а скорее в том, что слишком уж маленький город Псков, скорее большая деревня. И учитель немецкого, которого никто из местных не знает, точно вызовет массу ненужных вопросов и подозрений.

Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату, не обращая на нас никакого внимания, вошли двое. Длинный, как жердь с торчащими в стороны ушами и квадратной челюстью мужик со знаками различия гауптштурмфюрера СС и элегантный седеющий мужик в светлом гражданском костюме. Шарфюрер моментально подобрался и вскочил по стойке смирно.

— Сидите, Шульц, — махнул рукой лопоухий, и двое прошагали в дверь смежной комнаты.

— Как-как вы сказали? Поганкины палаты? — спросил гауптштурмфюрер своего спутника.

— Да, это помещение отлично нам подходит, раньше там тоже был музей, но нищий, как и этот город, — ответил седой.

— Чему ты учишь? — прокаркал плешивый.

— Что? — переспросил я.

— Какие уроки ты преподаешь? — раздраженно переспросил он. И, не дожидаясь моего ответа, повернулся к шарфюреру. — Я забыл, где у нас бланки временных удостоверений…

— Неужели во всем городе не нашлось кого-то поумнее на эту должность? — в воздух бросил шарфюрер. — Я уже готов пристрелить этого придурка. В коробке номер три на стеллаже. Пусть оторвет свою ленивую задницу от стула и возьмет. Переведи ему! Или я должен сам ему подать?

— Разрешите мне? — сказал я по-немецки. — Арсений Павлович может не дотянуться.

Я решительно подошел к стеллажу и снял с него коробку с крупной цифрой «3».

Глаза шарфюрера вылезли из орбит, челюсть отвисла.

— С вашего позволения, я преподаю немецкий язык, — сказал я, поправив очки. — Я знаю его, как родной, потому что мой отец родом из Германии.

— Почему тогда у тебя русская фамилия? — спросил эсэсовец.

— Мать поменяла ее, когда коммунисты расстреляли моего отца в двадцатом, — ответил я. — Волков. Фамилия моего отца — Вольф. На русском она звучит как «Волков».

Говорил я гладко, имитируя лишь очень слабый акцент.

— Я приехал из Ленинграда в Псков, как только узнал, что его освободили от власти коммунистов, — сказал я ровным голосом. Сдержанно. Мог бы, конечно, выкатить глаза и разразиться горячей речью о том, что последние годы молился на портрет Гитлера-освободителя и мечтал о том дне, когда доблестная армия Великой Германии вернет Россию в лоно цивилизации.

— Я не разрешал тебе говорить! — почти завизжал ничего не понимающий Арсений Павлович.

— Заткнись, — бросил Шульц. — Переведи этому обм*дку, чтобы он заткнулся.

— Вы хорошо говорите по-немецки, герр Вольф, — шарфюрер покровительственно покивал. — Нам нужны хорошие переводчики.

Он бросил неприязненный взгляд на бледную девочку, которая немедленно побледнела еще сильнее.

— Буду рад служить, — я слегка поклонился и воспользовался этим, чтобы бросить взгляд в приоткрытую дверь смежной комнаты.

Плешивый трясущимися руками открыл коробку, достал из него желтый бланк временного удостоверения и принялся быстро его заполнять. Понял, крыса такая, что еще один косяк, и будет он болтаться на дереве рядом с доской объявлений как наглядное пособие служебного несоответствия.

— Очень интересно, — раздался из смежной комнаты голос лопоухого гауптштурмфюрера. — Ваш отец инженер, вы говорите?

Глава 9

— Он работал на «Адмиралтейских верфях», — сказал я, переключая свое внимание на лопоухого. Выглядел он, конечно, комично, с такими ушами можно без локаторов работать в дальнем обнаружении авианалетов, но из всех присутствующих он явно был самым старшим по званию. Мужик в штатском, кто бы он ни был, тоже явно перед лопоухим прогибался. — До этого работал в концерне Фридриха Круппа, но предпочел Российскую Империю.

— Получается, он был предателем Родины? — губы лопоухого презрительно скривились.

— Насколько я знаю, на рубеже веков у России и Германии были обширные экономические связи, — я поправил очки и принял несколько рассеянный вид. — А потом… Я был еще мал, чтобы интересоваться политикой. Но если вы хотите знать мое мнение, то предательство было ни при чем. Отец просто очень любил мою мать. А когда началась война, было уже поздно возвращаться. А потом к власти пришли большевики и расстреляли его, как шпиона и пособника империализма, — я горько усмехнулся. — Сожалею, что не могу рассказать больше. В те годы я больше интересовался германской поэзией и лирикой, чем реальной жизнью.

— Так вы разбираетесь в искусстве? — живо вступил в разговор мужик в светлом костюме.

— Больше в литературе, чем в живописи, — сказал я.

Бл*ха, главное сейчас самому не заржать. Давненько же мне не приходилось косить под заучку-отличника!

— Не могли бы вы в таком случае… — «светлый костюм» раскрыл папку и протянул мне лист бумаги, исписанный мелким, но ровным почерком. — Переведите это!

Я снова поправил очки и пробежался глазами по тексту.

— Живописец-портретист Виргилиус Эрикссен написал картину «Столетняя царскосельская обывательница с семьей» по заказу императрицы Екатерины Второй, — заговорил я по-немецки. — Простота и строгость композиции, спокойный, торжественный ритм фигур, сдержанность эмоций и приглушенность цветовых соотношений…

— Достаточно! Достаточно! — воскликнул «светлый костюм». — Герр гауптштурмфюрер, можно вас на пару слов?

Штатский взял лопоухого под локоток и уволок в смежную комнату. Они прикрыли дверь, и оттуда раздались звуки приглушенного спора.

Я опустил взгляд, чтобы бдительный шарфюрер не срисовал на моем лице слишком уж радостное выражение. Есть, бл*ха! Заарканил и подсек! А вот хрен тебе к носу, плешивое чмо! По роже твоей бл*дской вижу, что ты хотел меня за колючку в какой-нибудь трудовой лагерь определить камни таскать. Но хрен тебе, рожа косоглазая!

Хотя расслабляться рано. Я снова поднял кроткий взгляд на шарфюрера, лучащегося самодовольством и спесью. Его сытенькая арийская ряшка уже явно предвкушала, как он будет пропивать премию за найденный среди бестолковых русских ценный кадр.

Дверь распахнулась, и в проеме снова появился лопоухий.

— Его документы готовы? — спросил он, обращаясь к переводчице. — Ну что ты вытаращилась? Переводи этому!

— Он спрашивает, готовы ли документы… — пролепетала она.

— Вот еще только… — заикаясь проговорил плешивый.

— Что там?! — прорычал шарфюрер.

— Одну графу не заполнил только… — Арсений Павлович втянул голову в плечи. — Вероисповедание у тебя какое?

— Лютеранин, — на долю секунды задумавшись, ответил я.

* * *

Я покинул биржу труда со строгим предписанием следовать домой, никуда не сворачивая. В кармане у меня покоилось новенькое удостоверение личности и предписание явиться в комендатуру завтра к девяти утра. Лопоухий гауптштурмфюрер подробно выспросил меня, где я поселился, и сообщил, что завтра меня ждет важный разговор, от которого зависит моя судьба. Веди себя хорошо, герр Алекс, и будет тебе счастье.

На рыночной площади я притормозил, чтобы разжиться чем-нибудь съедобным. А то живот уже натурально начал прилипать к спине от голода. Прикупив несколько пирожков у подслеповатой старушки и пучок свежей морковки, я еще раз обалдел от цен. Такими темпами от моего стартового капитала скоро мало что останется. Хотя, чертс ним, я не в том положении, чтобы заниматься долгосрочным планированием бюджета! Купил еще бутылку кваса и выслушал длинную тираду бородатого продавца о том, что тару завтра надо вернуть. А то у него стеклодувного заводика нету!

* * *

Из общей кухни доносились голоса. Соседи мои общаться изволят. И обсуждают новости. Когда до дома шел, по радио передавали, что германские войска вышли на подступы к Таллину, заняли Лугу, овладели мостом через Днепр… В общем, стремительно и неостановимо продвигаются к победе Великой Германии.

— Здравствуйте, товарищи, — произнес я, встав в дверях кухни. Все тут же заткнулись, и пять пар глаз уставились на меня. А я, соответственно, на них. Какая, однако, компашка-то тут занимательная собралась! Ближе всего к выходу на колченогом табурете сидел чернявый подросток с ярко-красным шрамом через всю щеку. Этакий Джокер на минималках, с навсегда застывшей на лице жуткой кривой улыбкой. Над примусом колдовал субтильный тип в полосатом халате и с гладко зачесанными назад волосами. Пожалуй, мой ровесник или чуть младше. Выглядел бы интеллигентом, если бы не лисье выражение на остроносом лице. Третий старик. Седоволосая шевелюра колыхалась вокруг головы серебряным нимбом, а одет будто на великосветский прием собрался, только пиджак накинуть забыл. Белоснежная рубашка, узорчатая жилетка, галифе, сапоги блестят, что в них можно как в зеркало смотреться. Четвертый и пятый — типусы попроще. Здоровые парняги самого что ни на есть призывного возраста. Один чуть больше, с квадратной челюстью и узким лбом тугодума, второй помельче, но жилистый. Из-под сероватой майки выглядывают края татуировок.

— Ты что ли новый сосед? — спросил подросток со шрамом.

Лет пятнадцать? Или все-таки побольше, просто косит под мелкого?

— Ага, вчера поселился, — кивнул я. — Аусвайс вот ходил получать. Услышал, что вы разговариваете, заглянул познакомиться.

— Племянник Марфы Васильевны? — понимающе покивал седой и жестом фокусника достал из жилетного кармана часы. Щелкнул крышечкой. Опа, знакомые какие часики-то…

— Двоюродный, — усмехнулся я и поправил очки. — Саша меня зовут. — Александр Волков. Кстати, я тут пирожков прикупил, может кто еще желает…

Я подошел к столу и развернул газету «За Родину». Судя по дате — позавчерашняя. Передовицу сопровождает портрет Гитлера. Хм, по тонкому льду ходит бабуля, которая мне пирожки-то продала! За такое обращение с портретом фюрера ее могут и на виселице вздернуть, не посмотрят, что слепая.

— О, пирожки! — полу-Джокер вскочил со своего табурета и сцапал один. — А ты что ли правда в Псков по своей воле пришел? И драпать не стал, как другие?

— Правда, — кивнул я, тоже взял пирожок и принялся жевать. Бабка сказала, что пирожки с картошкой и салом. Но за первый укус до начинки я не достал.

— И патрули тебя не сцапали на подходе? — невнятно пробурчал чернявый. Рот был занят пережевыванием пирожка.

— Я незаметный, — я усмехнулся и поправил очечки.

— А что у тебя очки-то без стекол? — спросил седовласый, хитро прищурившись.

— Разбились, пока шел, оправу жаль было выкидывать, — простодушно ответил я. — Подумал, найду мастера, починю.

Прокачивают меня ребятки. Пока что довольно вежливо и без перегибов, но заметно, что у них тут сбитая компашка. Слаженная такая, без слов друг друга понимает. Самый здоровый как бы невзначай переместился к двери и встал на выходе, как бы расслабленно подперев косяк. Лисья морда обменялся многозначительными взглядами с седым и продолжил с невозмутимым видом помешивать свое варево в кастрюльке.

— И как там, на рыночной площади с утра? — спросил «лисья морда». — Никого не расстреляли еще?

— Суета, — развел руками я. — Колонна грузовиков подъехала, еще фрицев привезла. И гражданских каких-то франтов.

— Белоэмигранты, — зло выплюнул поджарый-расписной. — Крысы на корабль возвращаются. Сбежали, поджав хвост, а теперь вот снова приползли.

Седой бросил быстрый взгляд на расписного, и тот заткнулся. Кто же вы такие, ребятки? На партизан не то, чтобы очень похожи. Двое здоровяков должны бы с доблестной Красной Армией сейчас отступать, пацан этот… Я снова посмотрел на парнишку со шрамом. Рядом с табуреткой валялся ботинок. На вид вполне целый, но что-то он с ним делал, когда я зашел.

— Вкусные пирожки! — сказал он, хватая второй. — У бабы Фроси купил?

— Имя спросить не догадался, — хмыкнул я.

— А откуда, говоришь, ты приехал? — прищурился «лисья морда».

— Из Ленинграда, — ответил я. И тоже взял второй пирожок. А то этот пацан со шрамом весь мой завтрак пополам с обедом так сожрет.

— Скучно у нас, может анекдот какой расскажешь? — «лисья морда» выключил примус и накрыл кастрюльку крышечкой. — Ты не обижайся, что пирожки твои не ем. Гастрит у меня. Доктор запрещает что-то кроме овсянки.

— Анекдот, говоришь… — я задумался, вспоминая что-нибудь подходящее. В голове как назло не было ничего, кроме дурацких мемов с котами. Хотя… — Едет немецкая автоколонна по дороге. Видят, колхозник в поле картошку окучивает. Из первого грузовика высунулся старший и спрашивает: «Где у вас тут партизаны?» Колхозник тыковку почесал и отвечает: «Так в лесу, вестимо!» «А где лес?» — спрашивает фашист. Колхозник на тяпку облокотился и говорит: «Да как бы тебе объяснить половчее, морда ты арийская… Едьте себе прямо через село. Там будет речка и мостик. Если вы, значит, на этом мостике подорветесь, то хорошо. А если нет, то как раз и попадете в окружение к партизанам!»

Несколько секунд царило молчание, первым заржал парень со шрамом. А потом и все остальные. Обстановочка в кухне, которая еще минуту назад была накаленной, что даже воздух дребезжал от напряжения, резко расслабилась. Седой широко улыбнулся и потянулся к кучке пирожков. Громила оставил свой пост рядом с дверью, а «лисья морда» шагнул ко мне и протянул руку.

— Степан меня зовут, — сказал он. — А этого шалопая — Митька. А очки твои Лазарь Иваныч может починить, он у нас часовщик.

— Простые стекла же вставить нужно? — седовласый хитро прищурился.

* * *

Я уже почти задремал, зарывшись в дырявое одеяло, из которого клочками торчала пожелтевшая вата, когда снизу раздался знакомый скрип кровати. Твою мать, Злата вышла в ночную. Интересно, а куда она сына сплавила? Снова выперла погулять? Но уже почти полночь. Жалко мальца.

От таких думок поежился и перевернулся на другой бок. Но сон никак не шел. Мысли, что где-то по темному коридору шарахается в одиночестве ребенок, никак не мог отогнать. Еще и к чертовому скрипу кровати добавился стук, будто спинка билась о стену. Бляха… Это одному мне слышно? Скорее всего да. Комната Златы «на отшибе». До комнат других соседей ее отделяет кухня, неработающая ванная и всегда закрытая уборная. А до меня рукой подать.

Остальные жильцы давно десятый сон видят. В связи с комендантским часом, спать горожане ложились рано. Чуть ли не в девять часов вечера укладывались, а вставали с рассветом. Только я еще не перестроил свои биологические часики на «режим оккупации». Вот, сегодня лег пораньше, но уснуть не вышло. Сейчас еще немец подопьет и песни начнет горланить, любят они петь, хоть и не умеют.

Пойду посмотрю, как там малец. Страшно, наверное, одному под дверью шататься. Странный он какой-то немного. Нелюдимый и в глаза никогда не смотрит. Конечно, с такой жизнью можно легко с катушек слететь, тем более психика еще неокрепшая. Дай бог, чтобы из него вырос нормальный человек. До освобождения Пскова еще года три мыкаться.

Встал, оделся, и побрел вниз, стараясь не скрипеть лестницей. Темно, как у Абамы в одном месте. Надо бы свечку прикупить, но, стоит она, зараза, аж целых пятьдесят рублей. Это при том, что зарплата, например, уборщицы в городе — чуть больше двухсот, а у дорожного рабочего — чуть за триста.

Местные, считай, на хлебе и воде живут. Хлеб еще по приемлемой цене можно прикупить. Буханку со вкусом отрубей — за рубль пятьдесят. А вот кило свинины под две сотни аж стоит. А про сахар вообще молчу. Почти полтыщи за кило просят. Если зарабатывать «честным» трудом, то выжить, конечно, в оккупации можно, но сложно. Поэтому местные на рынке приторговывают, кто чем может. Начиная с бабушкиных икон и заканчивая вязанными носками.

Лестница неожиданно кончилась, и я споткнулся, чуть не завалившись на пол. Вовремя удержался за стену. Блин… Чертовы фрицы! Свет включать запрещают, но не для того, чтобы самолеты не могли засечь населенный пункт (знают гады, что по своим Красные бомбить не будут, сами-то жгут круглосуточно), а чтобы проще было контролировать рабов. Чем меньше прав у людей, тем больше они похоже на стадо, которым легче управлять.

Скрипы кровати из комнаты Златы не прекращались. Из-под ее двери пробивалась желтая полоска от керосинки. Для обслуживания гадов, свет Злате был нужен, а окно она закрывала куском фанеры и плотными шторами.

Я рассмотрел перед дверью чей-то силуэт. Замер и пригляделся. Фигура ростом метр с кепкой, судя по всему это ребенок. В комнате все стихло. Тогда мальчик потянул за ручку двери и просунул голову в щель.

— Убери этого выродка! — донесся выкрик на немецком. — Мы еще не закончили!

Но мальчик распахнул дверь сильнее:

— Мама, — пролепетал он. — Мне страшно…

Бух! По голове его ударил брошенный сапог. Мальчик упал навзничь и затих, видно, потерял сознание.

Вот, сука! Что творит!

— Фима! — вскрикнул Злата.

Судя по звукам, она порывалась к нему проскочить.

— Мы еще не закончили, шлюха! — оборвал ее попытки гавкающий окрик на немецком.

Послышалась возня, сдавленные вскрики.

— Пусти! Там мой сын!

Далее последовали хлесткие звуки пощечин, и всхлипы Златы. Потом глухой удар и стон девушки.

— Ах ты, тварь! — шипел фашист. — Ты меня поцарапала! — Пристрелю тебя, как бешеную собаку!

Послышался звук передёргиваемого затвора. Больше медлить нельзя. Я ворвался в комнату и застал такую картину. Рыдающая Злата в кружевном пеньюаре лежит на полу и беспомощно тянет руки в мольбе. Фашист в одних кальсонах (носили они калики или нет?) направил на нее ствол «Вальтера».

— Добрый вечер, — я прикрыл за собой плотно дверь.

Фриц вздрогнул и обернулся.

Хрясь! Я рубанул ребром ладони по руке с пистолетом. Ударил так сильно, что запястье врага хрустнуло, а «Вальтер» с грохотом упал на пол. В туже секунду впечатал кулак другой руки мясистый нос противника. Фашист даже не успел понять, что происходит, не то что вскрикнуть. Лицевые хрящи на его морде лопнули, разметав брызги крови.

Оглушенный он завалился на спину, но не вырубился, хлопал глазами в шоковом состоянии. Я подскочил к нему и, перевернув на живот, накинул на шею захват «гильотина». Сдавил. Фашист в это время пришел уже немного в себя и засучил ножками по полу. Пытался закричать, но передавленные голосовые связки выдавали лишь шипение и хрип.

Злата смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами. Но в них читался не ужас, а ярость и злорадство. Фриц продолжал дергаться и не хотел подыхать. Живучая тварь!

Я навалился всем телом и поднажал на горло. Хрустнул кадык и немец поплыл. Обмяк безвольной тушкой. Я продержал захват еще с полминуты, передавливая сонную артерию. Его дыхание прекратилось. Сейчас сосуды мозга спазмируются и нервные клетки начнут отмирать.

Отпустил труп.

Злата выскочила в коридор и спешно занесла бездыханное тело мальчика. Положила на кровать. Я пощупал пульс на его шее:

— Жив, скоро очнется. В отличие от твоего клиента.

— Спасибо, Саша, — пробормотала девушка, теперь в ее глазах читался испуг. — Но за это нас расстреляют… И будут пытать.

Она зарыдала, склонившись над сыном, покрывая его лицо поцелуями, будто прощалась с ним.

Я взял ее за плечи и поставил на ноги. Посмотрел в ее стеклянные глаза и твердо проговорил:

— Не убьют, если будешь делать то, что я скажу, — немного ее встряхнул. — Ты слышишь?

— Да, — почти беззвучно пробормотала она. — Кто ты, Саша?..

Глава 10

Я усадил Злату на стул, набулькал из графина полстакана воды и присел напротив нее.

— Злата, вдохни, сосчитай до четырех и выдохни, — тихо сказал я, глядя ей в лицо. — Дыши неглубоко и носом. Когда станет полегче, попей водички. Мне сейчас очень нужно, чтобы ты хотя бы немного успокоилась. Хорошо?

Она кивнула. В глазах ужас, сердце колотится бешено, но в истерику вроде впадать не собирается.

— Дыши как я сказал! — я сжал ее локоть и поднялся. Перешагнул растянувшегося поперек комнаты голого фрица. Его серый китель висел на спинке стула. Посмотрим, что за птицу заарканила Злата… Я быстро обшарил карманы и вывалил все находки на стол. Потертый складишок, горсть плоских камешков, портсигар с орлом и свастикой, еще всякая мелочевка… Ага, удостоверение! Я поднес серую книжицу поближе к керосинке. Ох ты ж, вот ничего себе! На корочке пухлощекого арийца кроме орла со свастикой красовался еще один знак. Меч и петля, окруженные рунами. Аненербе! Так ты непростой человек, Карл Гогензайм! Зондеркоманда «Х»… Я напряг мозг, вспоминая все, что я вообще когда-либо читал об этой организации. «Наследие предков» — это двинутые на мистике и тайных знаниях фанатики. Устраивали экспедиции в Тибет, Карелию, на Кавказ и прочие «места силы». Искали секреты могущества и всякие артефакты. Раскопки устраивали. В архивах рылись… Точно! Архивы… Зондеркоманда «Х» — это отряд, который собирал списки ведьм по материалам процессов. И как тебя занесло в Псков, герр Гогензайм? Или здесь в Пскове тоже жгли ведьм во времена оны?

Идея вспыхнула в голове совершенно дикая.

Из-за вот этого самого удостоверения. Сначала моя мысль, что делать с внезапно образовавшимся трупом, была проста, как грабли. От дома до реки — два шага. У понтонного моста охрана, конечно, но там же неподалеку и стихийный пляж, на котором сами же нацисты и купаются. Если дотащить тело до реки и спустить в воду, то есть шанс, что течение к утру оттащит его в сторону от города, и найдут его нескоро. А если все-таки выловят, то решат, что герр Гогензайм пошел пьяный купаться, треснулся башкой и утонул. А вот, кстати, и его вещи на берегу. Тонкий момент тут был один — охрана моста. Понтонная команда относилась к ней со всей серьезностью, даже вышку с прожектором поставили. Плюс взорванный мост уже принялись активно ремонтировать, так что на берегу еще и «тодты» тусовались в больших количествах. Проскочить мимо них всех было можно, конечно, но…

— Он говорил, что они тут давно, еще до войны, — тихим голосом сказала Злата. Об стол звякнул стакан. — С тридцать девятого года под Заовражино экспедиция стояла.

— О как… — я взял один из камешков и поднес к лампе. Точно, на них выгравированы руны. Только комплект вроде как неполный. — Ты как?

— В прошлый раз за мертвого фрица расстреляли десять человек, — сказала она. — А он был обычным рядовым.

Точно успокоилась. Дрожи в голосе не слышно, панических ноток тоже. А она кремень-девчонка!

— Злата, слушай меня внимательно, — сказал я, снова сел напротив нее и заглянул ей в лицо. — Сейчас мы от него избавимся, но мне понадобится твоя помощь. Не испугаешься?

— А теперь-то уж что? — бесцветным голосом сказала она. — Если бы он ушел живым, то завтра фрицы бы пришли за Фимой. У Даши дочку забрали, потому что она сильно заикалась и хромала… А Фима…

Она резко вздохнула, будто всхлипнула.

— Тихо-тихо, никто ни за кем не придет, слышишь? — я взял ее за плечи и легонько встряхнул. — Нам придется немного повозиться, но все будет хорошо, поняла?

Она кивнула. Шмыгнула носом. Вытерла глаза и сжала зубы.

— Я готова, Саша, что нужно делать? — в глазах вспыхнула решимость.

— Для начала давай натянем на него штаны, — сказал я.

Чтобы привести его в относительный порядок, нам пришлось повозиться. Потом я взял его китель и натянул на себя. Фуражку тоже. Сунул за пояс «вальтер». Надеюсь, не пригодится, но на всякий случай пусть будет. Ох, надеюсь, мальчуган не очнется пока нас нет, и не поднимет крик.

Взвалил мертвое тело себе на плечо, кивнул на дверь и прижал палец к губам. В доме все уже давно спали, коридор был погружен в законопослушную тьму. Стараясь не шуметь, мы выбрались на улицу. Со стороны борделя слышался развеселый шум, смеялись девицы, пиликала губная гармошка. Расслабляются, оккупанты хреновы. Время позднее, значит есть шанс, что поднабрались они уже порядком. Я поставил мертвого фрица вертикально и закинул его руку себе на плечо.

Злата подхватила тело с другой стороны. И мы потопали. Неспешно, держась в тени домов и деревьев. Нам нужно всего лишь пройти мимо галдящих пьяных фрицев, а дальше там небольшой сквер, а за ним — тот самый дом, который я наметил нашей целью. Крыша разрушена прямым попаданием, но стены сохранились.

Двигались мы медленно. Я слышал взволнованное дыхание Златы. Фуражка была мне великовата и норовила сползти на глаза. Голова мертвеца мотнулась и стукнула меня в скулу. Бл*ха! Злата почти беззвучно что-то пробормотала, освободила левую руку и ухватила мертвеца за волосы на затылке.

Еще несколько метров. Мы миновали торец дома. Дальше — самый опасный участок, где на нашу троицу могут обратить внимание. Теперь мне было отлично видно компашку фрицев у входа. Человек семь. В одних штанах и майках, по кругу передают бутылки. Они оккупировали скамейку, были видны вспыхивающие огоньки сигарет, вокруг крутилось несколько полуголых девиц.

Шаг. Другой. Третий. С каждым следующим тело Гогензайма, кажется, наливалось свинцом.

— Хэй! Это кто там бродит? — раздался со стороны борделя нетрезвый окрик. Нестройно голосящий хор замолк.

— In München steht ein Hofbräuhaus: oans, zwoa, g’suffa … Da läuft so manches Fässchen aus: oans, zwoa, g’suffa (В Мюнхене стоит Хофбройхаус: Раз, два — выпили! Там течёт из многих бочонков: Раз, два — выпили!)… — громким и пьяным голосом запел я. Почувствовал, как от неожиданности вздрогнула Злата. Но буквально через секунду пьяно засмеялась.

Парочка нетрезвых голосов подхватили песню.

— Это ты Гейнц? — выкрикнул кто-то.

— Я-я, — отозвался я и громко рыгнул. От борделя раздался хохот, снова зазвучала губная гармошка. Мы двинулись дальше. Еще пара метров стены кирпичного дома. И поворот через сквер. Густые кусты и угол борделя скрыли нас от фрицев.

Теперь налево. Еще несколько метров, и будет стена дома.

Чертов Гогензайм болтался между нами чугунной тушей. Злата тяжело дышала и иногда всхлипывала. Но не похоже, что плакала. Скорее просто от волнения.

Мы заволокли тело через зияющий дверной проем внутрь полуразрушенного дома. О-сто-рож-но, главное сейчас даже не то, чтобы не шуметь… Ноги бы не переломать на россыпях кирпичей. Злата тихонько ойкнула, споткнувшись. Я подхватил тело фрица и осторожно привалил его к стене. Перевел дух, вытер пот со лба.

— Присядь, отдохни, — прошептал я. — Дальше я сам.

Злата послушно опустилась на обломок кирпичной стены. Я огляделся. Слабого лунного света, проникающего сквозь проломленную крышу было вполне достаточно, чтобы сориентироваться. Для моих целей нужна относительно чистая площадка… Ага, вот это подойдет! Когда-то тут была большая комната, несколько досок от пола уже оторвали и растащили, но осталось достаточно. Я ухватил мертвого фрица за руку и взвалил себе не плечи. Крякнул от напряжения. Увесистый, гад!

Перебрался через обломки кирпичей и штукатурки и медленно опустил тело на пол. Ужасно хотелось бросить его, но лишний шум ни к чему. Припозднившиеся у борделя фашики нормально так нас маскируют, конечно, но мало ли, принесет патруль какой-нибудь прямо сюда, и амба. Я разложил тело в форме звезды и расстегнул на его груди рубаху. Достал из кармана складишок. Так, сосредоточься, дядь Саша. Сейчас нужно придать этой картине преступления мистическую окраску. Чтобы коллеги нашей жертвы мертвой хваткой вцепились в это дело и принялись искать такого же сумасшедшего, как и они сами, убийцу.

Я склонился к лицу мертвеца. Поморщился. Перед смертью наш герр Гогензайн влил в себя не меньше бутылки местного самогона.

Уверенным росчерком вывел на его лбу ножом перечеркнутую букву «Z» — вольфсангель, волчий крюк. Знак вервольфа. Кровь из раны уже не текла. Недостаточно. Надо напустить побольше мистики. Я ухватил нож покрепче, повернул его к коже острием, с силой вдавил и прочертил косую глубокую царапину. И еще две, параллельно. Следы когтей. Маловато. Сунул руку в карман кителя. Побренчал камешками. Хе! Добавим символизма, пусть мозг себе сломают, гниды! Я взял два плоских камешка и положил мертвецу на глаза. Криво усмехнулся. Судьба шутит забавные шутки. На правом глазу оказался грозный символ «Хагалаз» — рок, разрушение, неотвратимость. А на левом — «тейваз». Знак силы и справедливости. Сунул лезвие ножа в рот фрицу, разжал его зубы. И запихал в рот еще одну руну. Не посмотрел какую, все равно.

Отступил, оглядывая плоды своего творчества. Приколотить бы его еще кольями к полу, но не рискну, так что пофиг. И так неплохо получилось. Впрочем… Последний штрих. Я присел на корточки и быстрым взмахом нанес два разреза на ладонь. Потом перешагнул тело и повторил манипуляцию над второй. Вот теперь все.

Уфф. Снова вытер пот со лба и прислушался.

Гулянка все еще продолжалась. Где-то вдалеке раздался приглушенный треск одиночного выстрела.

Я сделал шаг в сторону Златы, замер. Повернулся обратно к телу и стянул с себя китель. Разложил его поверх тела. Обтер тщательно рукоятку складишка и сунул обратно в карман кителя. Ничего не забыл? Ах да! Я хлопнул себя по лбу и вытащил из-за пояса пистолет. Помедлил, сжав рукоять. Нет, никаких трофеев. Завтра тут будет шум до небес, нужно быть чистыми, как агнцы. Обтер пистолет. Вернул в кобуру. Фуражку положил рядом с головой.

Прислушался.

Все вроде чисто.

— Ты как? — шепотом спросил я, присев рядом с неподвижно сидящей Златой. Ее глаза блеснули в полумраке.

— Нормально, — едва слышно отозвалась она.

— Сейчас нам надо добраться до дома, — сказал я. — Тихо и незаметно, как мышки. Справишься?

Она кивнула.

— Вот и славно, — я сжал ее локоть.

Напряжение отпустило, только когда дверь комнаты Златы тихонько за нами закрылась. Девушка бросилась к кровати. Малец заворочался и тихо захныкал.

— Злата! — тихо позвал я. — Кто знал, что он у тебя?

— Да многие знали, — растерянно проговорила она.

— Если тебя спросят про сегодняшнюю ночь, скажи, что все было как обычно, — сказал я. — Пришел, влил в себя самогон, сделал свои дела, натянул штаны и ушел в районе полуночи.

Она выпрямилась и посмотрела на меня немигающими глазами. Долго, молча.

— Кто ты, Саша? — одними губами прошептала она.

— Вервольф, — криво и зло усмехнулся я. — Спокойной ночи, Злата. Завтра я зайду к тебе, и мы поговорим, хорошо?

* * *

Комендатура расположилась в другом здании. Недалеко от биржи, но дом побогаче. Фрицы явно не желали себе в чем-то отказывать. Когда я подошел, лопоухий гауптштурмфюрер уже топтался возле входа, всем своим видом изображая нетерпение.

— За мной, — гавкнул он и повел меня внутрь. Через роскошный холл, по мраморной лестнице на второй этаж, потом по коридору, застеленному ковровой дорожкой.

Я ничего не спрашивал, ясен пень. Семенил следом, опустив глаза и смиренно сложив руки. Вокруг деловито сновали фрицы. И в форме, и в гражданском. Рабочий день у них, бл*ха. Все при деле. Бумаги таскают, серьезные разговоры ведут.

Но с той стороны, куда мы направлялись, доносилась музыка. Несмотря на качество звука, мелодию я опознал. Незнакомый баритон выводил арию Вольфрама из «Тангейзера». Такой себе способ взбодриться в начале дня, на мой вкус…

Дверь любителя прекрасного была распахнута. На одной из створок табличка: граф Эрнст-Отто фон Сольмс-Лаубах. Я аж присвистнул про себя. Личность этого типа запомнилась еще с прошлой жизни. Этакая смесь циничного фашиста и ученого — навсегда запала в память.

Помню, еще на экскурсии в Янтарную комнату нам рассказывали про него, что этот самый тип имел докторскую степень по искусствоведению. Именно он и занимался вывозом наших музейных ценностей на оккупированном северо-западе. Именно он, буквально через два месяца, похитит и перевезет Янтарную комнату через Псков в Кёнигсберг, а после, ее следы в конце войны бесследно исчезнут и великое культурное наследие России будет навсегда утрачено.

— Герр граф… — лопоухий приостановился на пороге.

Кабинет поражал шиком. Сразу видно к графьям попал. Паркет застелен красными дорожками, которые ведут прямиком к массивному столу из красного дерева с орнаментами. Вещь явно старинная и музейная и у советского государства стыренная (не приволок же он эту бандуру с собой из Германии). На столе — патефон «Одеон», из которого и голосил рыцарь-певец. На окнах портьеры с золотистыми кисточками, у стен сверкающие благородной полиролью комоды на изогнутых ножках.

За его креслом на стене нет привычных для таких мест красных полотнищ с черной свастикой, как у военачальников, а лишь висит неизменный портрет фюрера. На ростовом изображении Адольф скривился в экстазе пламенной речи, выставив вперед руку.

За столом восседает хозяин кабинета. Сухой, поджарый, но уже не молодой в элегантном костюме цвета вороньего крыла в еле заметную серую полоску. Лицо с утонченными чертами изрезано морщинами, но пепельная шевелюра без проседи и проплешин. На вид ему около полтинника. Он сидел, прикрыв глаза. А его руки с длинными аристократическими пальцами порхали в воздухе в такт голосу оперного певца. На породистом лице такое блаженство, что даже как-то неудобно. Будто застали его в тот момент, когда он дрочит.

— Герр граф… — лопоухий вежливо покашлял. Граф недовольно сморщился, но глаза не открыл. Только рукой дернул небрежно так. Мол, подождете, не развалитесь.

Ария закончилась, раздался мерзкий скрип иглы о пластинку. Хозяин кабинета приоткрыл затуманенные глаза. Изящным движением он вернул патефонную иглу на место.

— Восхитительно! — с чувством выдохнул он и продекламировал. — О, нежный луч, вечерний свет! Я шлю звезде моей привет!

— Приветствуй ты ее, звезда, от сердца, верного ей всегда! — закончил я вполголоса.

— Разрешите обратится, герр граф? — мой сопровождающий принял стойку смирно. — Это русский, я вам про него докладывал, тот самый с арийскими корнями.

Лицо хозяина кабинета чуть скривилось. Он поморгал, будто только что нас заметил. Скользнул равнодушным взглядом по лопоухому гауптштурмфюреру, потом его прозрачные светлые глаза остановились на мне.

— Оставьте нас Карл, — кивнул граф.

— Но герр граф, — возразил лопоухий, бросив на меня короткий взгляд. — Мне бы не хотелось оставлять вас с этим русским наедине. Мы же не убедились, что…

— Я сказал, оставьте нас, Карл! — в голосе графа зазвучала сталь.

Лопоухий вздрогнул, вытянулся в струнку, щелкнул каблуками, выкинув правой рукой «зигу», и удалился. Я стоял и мялся в пороге, заискивающе лыбился, нагнав на свой растерянный вид восхищение от окружающей обстановки, от патефона с золотистой трубой, и от прочих старинных ваз, что сияли витиеватыми орнаментами по углам просторной комнаты.

Вот гад! Ну, точно уже успел обчистить наши музеи. Приглянувшимися экспонатами украсил свой кабинет. Сидит, как во дворце. Если бы не стопка грампластинок возле патефона и не телефонный аппарат на столе, то казалось, что я попал в век эдак семнадцатый-восемнадцатый.

— Герр Волков, — кивнул граф прищурившись, будто пытался проникнуть в мою душу взглядом. — Проходите, садитесь.

— Спасибо, герр граф, — ответил я по-немецки и засеменил к стулу с бархатным сиденьем, который стоял напротив стола.

Сел, ссутулится, обхватил колени руками и, снова натянув на морду дурацкую лыбу, проговорил:

— Для меня большая честь познакомиться с вами лично.

— Хм-м, — фриц вскинул аккуратно подстриженную бровь. — А вы раньше слышали обо мне?

— Ну как же? — всплеснул я руками. — Насколько я понял, вы тот самый человек, который занимается спасением культурных ценностей, вывозя их из варварских стран.

— Вы считаете свою страну варварской? — он продолжал испытывающе на меня смотреть.

— Скажем так, я не совсем считаю эту страну своей. Нет, я ее гражданин, но советские люди не вправе выбирать себе государство. Эмиграция у нас запрещена. И мысли о Родине отца, о Великой Германии, все эти годы жили лишь у меня в мечтах.

— Как вы очутились в Пскове? С какой целью сюда прибыли?

— Случайно, еще до начала войны. У меня была возможность эвакуироваться с беженцами, но я предпочел остаться на «новой Земле» третьего Рейха. Моего отца, чистокровного немца расстреляли коммунисты. Мне пришлось даже взять русскую фамилию.

Я продолжал накидывать заученную легенду, перемежая монолог короткими вздохами для правдоподобности.

В кабинет постучали. Дверь приоткрылась и на пороге показалась цаца в военной форме с серебристым подносом в руках:

— Разрешите, герр граф?

— Входи, Марта, — кивнул аристократ.

Цаца прошла, постукивая каблуками и потряхивая в такт шагам выпирающими из-под форменного жакета грудями.

— Ваш кофе, — чуть улыбнулась она, сдув с лица выбившийся пшеничный локон, и поставила поднос с замысловатой фарфоровой чашечкой под гжель и белоснежным платком под ней.

Девка удалилась, а граф отпил из чашки, прихватив ее двумя тонкими, но крепкими, как когти орла пальцами. Подул, скривив тонкие губы, и снова отпил.

— Расскажите еще о себе, — закинул ногу на ногу и откинулся в кресле с резной спинкой.

— Рассказывать особо нечего, — пожал я плечами. — Проработал всю жизнь учителем немецкого в Ленинграде.

— Жена, дети? — сканировал меня взглядом собеседник.

— Как-то не сложилось, — хохотнул я, и тут же наморщил лоб, будто переживал личную трагедию, что меня девки не любят.

— Врешь, собака! — неожиданно рявкнул граф и плеснул в меня горячим кофе.

Глава 11

Я лишь вжался в стул и не подумывал уворачиваться от выплеснутого напитка. Не кипяток конечно, но коричневая жижа чувствительно обожгла щеку и шею.

— Что вы делаете, господин граф? — воскликнул я. — Я говорю правду!

Взгляд его вдруг смягчился, так же неожиданно, как и он плеснул в меня кофе:

— Простите, герр Вольф. Или как мне вас лучше называть? Алекс Вольф, если вы Александр Волков?

— Да, пожалуй, — я нарочито морщился от боли, хотя легко мог ее стерпеть.

Да и увернуться я мог легко от этого выплеска. Но стервятник явно меня проверял. Нет ли у ботаника реакции бойца или разведчика. Судя по его дружелюбному тону, экзамен я прошел достойно. Даже в пальцах дрожь изобразил. Не думал, что так умею, но получилось, блин…

— Еще раз прошу прощения, господин Вольф, — сухо улыбнулся фашист. — Думаю вы мне подходите. Можете сегодня же приступать к своим обязанностям.

— Извините, а вы не будете больше на меня кофе лить? — я заискивающе улыбнулся уголком рта.

— Смотря как будете служить целям Великого Рейха, — царственно усмехнулся собеседник. — Мне нужен переводчик. Желательно, носитель языка, как вы.

— Рад стараться, — кивнул я. — Надеюсь, моя скромная работа принесет пользу вам и Германии.

Граф поднял черную массивную трубку телефона. Покрутил диск и проговорил:

— Марта, дорогая, сделай мне еще чашечку кофе. Свою я нечаянно пролил…

В кабинет снова вплыла блондинистая Марта. Скосила на меня непонятный взгляд. Не то игривый, не то сочувствующий. Наклонилась над столом, форменная юбка обтянула крепкие ягодицы. Играет, сучка фашистская! Я изобразил на лице смущение, зажал ладони между коленями… Так, надо бы не переиграть. А то недостоверно начнет смотреться.

— Что-нибудь еще, герр граф? — выпрямившись, спросила Марта.

— Нет, можешь идти, — граф взмахнул своей аристократской кистью с длинными пальцами. На манжете его белоснежной рубашки холодным лучиком сверкнул крупный сапфир. — Хотя подожди. Герр Волков не может работать моим переводчиком в этих ужасных обносках. Принеси со склада… — граф покрутил руками, явно пытаясь подобрать слова. — Что-нибудь на свой вкус, я тебе доверяю.

— Тогда мне нужно снять с него мерки, герр граф, — Марта снова стрельнула в меня глазами и уголки ее губ дернулись.

— Ну так сделай это! — воскликнул граф и вскочил со стула.

С сантиметром Марта крутилась вокруг меня намеренно долго. Она прижималась ко мне своими внушительными сиськами, то и дело невзначай задевала. То на голую кожу на шее, то за штаны спереди. Ее внимательные холодные глаза все время пытались поймать мой взгляд. Но в глаза я ей не смотрел. А смотрел я на манипуляции графа.

Тот извлек из книжного стола картонный короб и перенес его на стол.

Потом плюхнул сверху еще одну папку, уже из ящика своего стола.

— Герр Алекс, вот ваш фронт работ на сегодня, — сказал он, игнорируя крутящуюся вокруг меня Марту. Или это наоборот был продуманный маневр. — Все эти журналы — на русском языке. Я хочу, чтобы вы перевели их на немецкий. А с завтрашнего дня…

Дверь кабинета графа бесцеремонно распахнулась.

— Герр Отто, а ты пробовал этих русских раков? — в кабинете появился еще один персонаж. В черной форме, увешанной крестами и свастонами, на рукаве — красная повязка. В петлицах — дубовые листочки, на правом плече — плетеный погон. Штандартенфюрер, как Штирлиц. На левом рукаве — серебряный шеврон «старого бойца». И нашивка «SD» с серебряной окантовкой — гестапо. Подтянутый, моложавый, нижняя губа презрительно оттопырена. Хотя нет, это он не настроение изображает, у него просто лицо такое. — Это настоящие звери, длиной с мою руку, клянусь! Я глазам своим не поверил, пока не увидел… А это еще кто?

Ледяные иглы глаз гестаповца впились в мое лицо. Марта, которая как раз обхватывала меня руками, чтобы сделать явно не очень-то нужный замер, на шаг отступила и выпрямилась.

— Мой новый переводчик, Алекс, — отозвался граф. — Раки, ты говоришь? Я не представляю, как это можно есть.

— Отто, ты даже не представляешь, что теряешь! — штандартенфюрер продолжал смотреть на меня. — Сегодня в офицерском клубе… Это тот самый русский, про которого вчера что-то болтали?

— Алоиз, ты же знаешь, что я не люблю шумные мероприятия, — граф поморщился. — Хотя, признаться, ты меня раззадорил… Раки, хм…

— Отто, мне не нравится его рожа, — гестаповец шагнул ко мне, бесцеремонно ухватил пальцами за подбородок и заглянул прямо в глаза. — Никто мне так и не смог внятно объяснить, откуда он явился. А я, знаешь ли, не люблю таких удивительных совпадений. Три дня назад ты стенал на все управление, как тебе не хватает переводчика. А вчера, как черт из табакерки, появляется этот вот… Гейне, небось, цитировал?

— Алоиз, ты ведешь себя бесцеремонно! — сказал граф, но никакого возмущения в его голосе я не услышал. Так, пикировка старых приятелей.

— Отдай его мне на денек, — гестаповец с силой сжал пальцы. Сссука, синяк на подбородке останется! Как клещами сжал. — Мои ребята живо вытрясут, кто он таков и откуда взялся. А может он и сам сейчас все расскажет, а? Слышь, ты, как там тебя? Живо признавайся, на кого ты работаешь?

— На герра графа… — проговорил я и сглотнул. Придал лицу выражение тревожной решимости. — Я пришел сюда, потому что хочу победы Великой Германии. Моего отца расстреляли коммунисты. Моей матери пришлось…

— Алоиз, оставь мальчика в покое, — граф усмехнулся и покачал головой. Я чуть не фыркнул. Мальчика, серьезно? Хотя ладно… Кто скажет, что я девочка, пусть первый бросит камень. В графа. — Так что там было про раков? Они правда съедобные? И на что это похоже?

— Я спрашивал про этого Волкова, — гестаповец разжал, наконец, пальцы и посмотрел на графа. — Твоя непозволительная легкомысленность…

— Алоиз, не припомню, чтобы я просил твоего совета, — голос графа заметно похолодел. — Решения я всегда принимаю сам.

— Кроме тех случаев, когда твое решение может быть опасным для нашего общего дела, — отчеканил гестаповец.

— Отстань, Алоиз, мне не нравится твоя подозрительность, — граф поморщился и капризно дернул плечом. — Ты же знаешь, что я отлично разбираюсь в людях. Я знал, что возьму к себе Алекса, с первой секунды, как он вошел в дверь. Марта, почему ты еще здесь? Я же приказал принести новую одежду. И еще это… Что там полагается по форме три? Паек, карточки на посещение столовой, пропуск в бани… В общем, ты знаешь все сама, что я тебе объясняю?!

— И все-таки… — гестаповский штандартенфюрер продолжал смотреть на меня.

— Этот разговор закончен, Алоиз, — вот теперь в голосе графа зазвучал лед и сталь. Эти двое встали друг напротив друга и несколько секунд сверлили друг друга своими холодными арийскими глазами. Штандартенфюрер сдался первым и отступил.

— Так я беру на тебя пропуск на сегодняшнюю вечеринку в офицерском клубе, Отто? — как ни в чем не бывало спросил он, как будто забыв в одно мгновение он моем существовании.

Гестаповец ушел, наградив меня напоследок долгим подозрительным взглядом. Не отцепится этот хрен, стопудово. Перед графом он пасанул, конечно, но мне явно не верит. И будет копать.

Бл*ха, принесло же его. С раками этими дурацкими…

«Василий Иваныч, там белые пиво с раками пьют!»

«Да нет, Петька, не с*раками, это у них рожи такие!»

Ладно, не ссы, дядь Саш, прорвемся. И не из таких передряг выбирались! Хотя, конечно, мог ли я вообще когда-нибудь подумать, что буду устраиваться переводчиком к немецкому аристократу-искусствоведу, а его друг из гестапо будет подозревать меня в шпионаже?

Работой граф меня завалил еще до того, как Марта вернулась. В коробке были каталоги из музеев царского села. Описания экспозиций и содержимого запасников. Журналы выглядели свеженькими, кто-то явно снял для графа копии. Кто-то из музейных работников.

— Я прикажу оборудовать тебе рабочее место, — сказал граф, стремительно перемещаясь по кабинету. — Сегодня поработаешь за журнальным. Если что-то будет нужно, зови Марту. Но к вечеру все должно быть готово!

Я приступил. Через полчасика вернулась Марта, нагруженная массой всякого добра. Две смены белья, галифе, пара рубах, гимнастерка, похожая на форменную, но советскую, а не немецкую. Без знаков различия. Новехонькие хромовые сапоги. Картонная коробка, набитая жестяными банками и бумажными пакетами. Продуктовое довольствие, понятно. Кроме того, мне полагалось двухразовое питание в столовой для «русской администрации» и баня. Баня — это хорошо. А то мне уже даже думать не хочется, какой от меня запах исходит…

Между делом, пока я скрипел по бумаге неудобной перьевой ручкой, выяснил, что завтра у графа на утро назначено совещание с рабочей группой из русских и немецких деятелей искусства, насчет организации местного музея. Поэтому ему понадобится и переводчик, и журналы, которые я сейчас перевожу. За ночь граф собирался изучить каталоги, чтобы утром отдать распоряжение, что именно он желает заполучить в первую очередь. Ассортимент ценностей изучить хочет, хрен аристократичный…

Пальцы от долгой писанины ныли, чернилами я с непривычки заляпался весь. Оправдался тем, что меня контузило недавно, поэтому я такой неловкий.

— Все готово, — сказал я и положил на стол перед графом каталог на немецком. — Я не стал переводить шифры, потому что…

— Да-да, конечно! — граф хищно вцепился в вожделенный каталог и принялся листать свежеисписанные страницы.

— Герр граф, — я кашлянул.

— Да-да, ты можешь идти! — граф махнул рукой. — Приходи завтра в девять. Только не сюда, а… Проклятье, как же это место называется? Поганкинхаус! Знаешь, где это?

— Герр граф, сейчас половина одиннадцатого вечера, — сказал я. — Если меня на улице задержит патруль, то…

— Ах это! Марта! — крикнул он. Но рабочий день Марты уже закончился, так что девушка не отозвалась. — Ладно, придется самому…

Он выдвинул ящик стола, потом другой. В третьем он, наконец, нашел, что искал. Бланк одноразового пропуска.

«Сим удостоверяется, что предъявитель сего гуляет после начала комендантского часа по моему приказу и для блага государства. Эрнст-Отто фон Сольмс-Лаубах»

— У меня только пропуск на две персоны, другие бланки, наверное, закончились, — граф прижал к заполненному бланку свою личную печать. — Но сгодится все равно. Если какое-то быдло попытается вас задержать, Алекс, скажите им, что завтра я с них шкуру спущу. И порежу на фигурные ремни. Хорошего вечера, Алекс.

Я сунул пропуск в карман, подхватил новообретенное богачество и направился к выходу. Час был поздний, в комендатуре уже почти никого не было. Часовой на выходе скучал, но докапываться не стал. Выпустил без всяких вопросов.

Я пошлепал домой вдыхая ночной воздух. Если бы не отсутствие уличного освещения и очертания развали, то город бы казался вполне мирным. Хотя и непривычно пустым.

Первый рабочий день прошел удачно. Но наверняка будут еще проверки на мой счет. Граф человек продуманный. Возможно, что-нибудь мне подсунет этакое «секретное» и проследит, что я дальше делать буду. Но я не вчера родился, выкручусь.

Получается, что вся инвентаризация музейных ценностей, которые фрицы будут вывозить из страны, будет проходить через меня. Это очень гуд. Лучшей должности для осуществления моей цели и не придумаешь.

Бах! — совсем рядом прогремел выстрел.

— Хальт! — тут же раздался окрик.

Я остановился обвешанный коробками и шмотьем, как вьючный ослик. Из темноты улицы на меня выскочила чья-то фигура. Увидев меня, человек остановился, пригнулся и, прихрамывая, нырнул в подворотню.

Следом выскочил патруль из троих фашистов. Старший с автоматом, а двое с карабинами. Меня они не заметили, я успел отойти в черноту под раскидистый вяз и наблюдал из «укрытия».

Фрицы остановились на перекрёстке, оживленно жестикулируя и что-то обсуждая, а затем разделились. Один побежал прямо по улице, второй свернул на соседнюю, а третий с автоматом, рванул в тот проулок, куда скрылась фигура.

Там тупик. Я точно знал, так уже успел немного изучить эту часть города. Либо беглец не местный, либо просто решил там спрятаться, так как не может быстро бежать. Хромал ведь. Я пошел следом за автоматчиком, оставив коробки под деревом. Нагрудный карман приятно грела бумажка-пропуск, можно не опасаться, что меня сграбастают.

Шел, не скрываясь и шумел, попинывая камешки. В проулке темно. Впереди вырисовывается силуэт фрица. Он водил автоматом по сторонам, в поисках беглеца и резал лучом фонарика темноту.

— Герр офицер! — окликнул я его на немецком.

Тот резко развернулся и тыкнул в мой сторону стволом, казалось, еще секунда и он полоснет по мне очередью:

— Стоять!

Я поднял руки:

— Не стреляйте. Герр офицер. Мое имя Алекс Вольф, я служащий и работаю на графа Сольмс-Лаубаха.

Фриц подбежал ко мне и, не отводя автомата, вонзил лучик фонарика в лицо:

— Покажи документы!

— Мое удостоверение еще не готово, но есть пропуск. Вот, посмотрите, — я вытащил спасительную бумажку.

Немец посветил на бумагу с двух шагов, не приближаясь и держа меня на мушке:

— Что ты хотел?

— Я видел, что вы кого-то преследуете, решил вам помочь. Он побежал туда, — я махнул рукой в сторону основной улицы.

— Кто это был, лицо разглядел?

— Я видел только силуэт.

Фашист зло плюнул и, оттолкнув меня плечом, рванул в указанном направлении. Я сделал вид, что выхожу из тупика, поплелся, не торопясь за фрицем. Но лишь он скрылся из виду, вернулся в проулок.

— Можешь выходить, — сказал я дереву, что одиноко торчало на обочине. — Он ушел.

Оттуда показалась чья-то тень. Хрен знает кто это, но на всякий случай я приготовился встретить незнакомца, приглядев на дороге обломок кирпича, встал возле него.

— Спасибо, — проговорила фигура знакомым голосом и вышла на свет луны.

— О, старый знакомый, — усмехнулся я, разглядывая испуганного цыгана-чистильщика обуви, который на площади косил под грека. — Кажется тебя зовут… Евдоксий.

— А, это ты, дядя? — облегченно выдохнул цыганенок. — Ты меня спас…

— Какого хрена ты шляешься по ночам?

Парень сник и пробормотал:

— Я хотел убить. Хотя бы одного, — он вытащил из-за спины руку с ножом, сглотнул и продолжил дрогнувшим голосом. — Отомстить… Они всех убили, дядя. Понимаешь? Мануша, Баро, бабушку Зару, Виту… Всех, лишь только потому, что они цыгане. С-суки… Ненавижу этих тварей. Нож в его руках затрясся.

— Ну, так ты много не навоюешь, — я подошел к нему и положил руку на плечо. — С ножом на патруль? Каким местом ты думал?

— Да я хотел возле бара подкараулить одного. Кого-нибудь, кто пойдет забор обоссывать пьяный. А тут эти откуда-то появились. Я хотел убежать, но быстро не мог. Меня сегодня один из фрицев на площади сапогом поддых дал так, что до сих пор ребра ломит. За то, что я ему обувь не начистил как-надо. А у меня просто щетка от ваксы слиплась. Надо было новую купить, а он приперся, сел на стульчик передо мной и сапоги свои вонючие в морду мне сует, мол, чисти, свинья. Если бы не ребро, не догнали бы они меня.

— Так… Понятно. А сейчас слушай меня, Евдоксий, или как там тебя по-настоящему зовут?

— Рубин, — тихо пробормотал парень.

— Другое дело, — улыбнулся я. — Получается я угадал твое имя при первой нашей встрече. А сейчас слушай и запоминай. Если повезет, убьешь гада, а они потом десять мирных казнят. Сам можешь сгинуть, и других под удар подставишь.

— Тебе, хорошо, дядя. Ты смотрю на них работаешь, устроился жирно. А убийцы моей семьи живут и могилы моих родичей топчут. Чем ты лучше, чем они?

— Отставить ересь! Я разве говорил, что их не надо убивать?

Парень насторожился и внимательно на меня уставился.

— Их не то что убивать надо, каленым железом выжигать, — процедил я. — Но так, чтобы никто из своих не пострадал. Я знаю, как это сделать. Парень ты, смотрю, толковый. Если не трус и готов мне помочь, то я научу тебя, как гадов давить.

— Я?.. Да я! — цыган прижал кулак с ножом к груди. — Да ты только скажи, что делать! Я им зубами глотки буду грызть.

— Зубами не надо, наше главное оружие — это голова. Пошли, провожу тебя до дома.

— Так патрули же?

— Не ссы, у меня пропуск имеется, как раз на двоих. Только переоденься.

— Мы вернулись на улицу к дереву, где бросил коробки, я дал ему одну из рубах что выдали мне сегодня. Одежда оказалась не по размеру большая. Но не критично. Сейчас многие носили вещи не со своего плеча.

— А как мы их убивать будем? — нетерпеливо спросил цыган.

— Узнаешь, — многозначительно кивнул я. — А пока план такой… Все как всегда, работаешь на площади и не привлекаешь к себе лишних подозрений. Слушай, что вокруг люди говорят. Особенно полицаи, которые из русских. Подмечай и мне будешь докладывать.

— А где тебя искать? Как с тобой связаться?

— Придет время, я сам тебя найду на площади.

К дому Марфы я подошел, когда совсем уже полностью стемнело. Шел, стараясь не выронить ничего из рук, чертыхался под нос. Почти свернул уже во двор, но вовремя замер и отпрянул обратно.

Голоса. Во дворе кто-то тихо разговаривал. Я осторожно выглянул из своего укрытия. Да, точняк, какая-то пара темных личностей злостно нарушала комендантский час. Один доставал из окна первого этажа какие-то коробки, а второй принимал и составлял их на тачку.

Глава 12

Воры? Марфу кто-то решил обокрасть? Я напряг слух, но больше темные личности не разговаривали. Продолжали свое дело молча и слаженно. Я насчитал девять коробок, перекочевавших из окна в тачку. Потом подающий спрыгнул ко второму, они пошушукались, и тачка, едва слышно скрипнув, канула во мрак противоположной стороны двора вместе с одним из этих двоих. Оставшийся поднялся на крыльцо. Чиркнула спичка, потянуло табачным дымом. Но огонек было не видно. Тертый калач этот некто, сигарету в кулаке прячет.

Я кашлянул, и, не скрываясь, вошел во двор, бормоча про непроглядный мрак.

Тень дернулась, огонек осветил куцые рыжие усишки и острый нос.

— Вечер в хату, дядя Степа, — прошептал я.

— А, это ты, — “лисья морда” с некоторым даже облегчением выдохнул. — А я думал, тебя уже фрицы расстреляли, раз до комендантского часа не явился.

— Рабочий день затянулся, — ухмыльнулся я. — Но возвращаться в неурочное время бывает познавательно.

— Ты бы осторожнее, Саша, а то длинный нос могут и подрезать, — в тон мне ответил “лисья морда”.

— Да ничего такого, Степан, — примирительно сказал я. Пока что меня их темные дела не касались. Я еще в тот вечер понял, что эта компашка мутит что-то криминальное. Но может это даже и хорошо. Никогда не знаешь, когда могут пригодиться услуги жуликов. Особенно с опытом работы, а это был явно тот самый случай. — Каждый занимается своим делом, и мало ли, что мне могло тут почудиться от усталости, ведь так?

— Верно мыслишь, дядя Саша, — “лисья морда” торопливо затушил сигарету и юркнул в дом. Нда, теперь понятно, почему у нас петли на двери так хорошо смазаны. И пол не скрипит практически. Хотя на вид дом — типичная старая развалина, тут у каждой доски должна быть своя нота, а у двери так вообще целый оркестр.

* * *

Фрицы называли Поганкины палаты на свой лад — Поганкинхауз. В будущем я в этом белокаменном доме-крепости с вычурным крыльцом, конечно же был. Это место входит в число обязательных достопримечательностей. Историки считают, что эту толстостенную громаду построили купцы, когда их вместе с их богатствами поперли из Псковского Крома, главной крепости. Мол, ваши ценности, вы и защищайте, нефиг общественным ресурсом пользоваться. Ну и купцы, чтобы обезопасить себя от то и дело устраивающего всякие бунты и беспорядки народа, возвели вот это. Надежное укрытие, и все такое.

Вроде бы, перед войной тут тоже был музей. Но сейчас сводчатые залы были пусты, никаких экспонатов, витрин и стеллажей. Будто все собрали и куда-то унесли.

В один из величественных залов стащили столы и стулья и расставили полукругом.

Граф усадил меня за своим правым плечом, чтобы в нужное время я вступал, как переводчик.

Зачем ему это понадобилось, стало понятно чуть позже. В рабочую группу по вопросам искусства входили как немцы, так и русские. Кто-то из последних немного балакал на немецком, но большинство языка не знали.

Через час обсуждений работы будущего музея я заскучал и даже начал глазеть по сторонам. Переводил, конечно, но для этого мне даже напрягаться не нужно было.

Ну да, эти гаврики уже распланировали, что именно из Царского Села они куда поставят, хотя само Царское Село фрицы еще не взяли. Хоть и хотелось как-то съязвить и сбить с них спесь, что, мол, шкуру неубитого медведя делите, эстеты ср*ные, но я-то знал, что это и правда вопрос пары недель.

На этих двоих я сначала внимания не обратил. Оба в гражданском, но заметно, пиджаки на них сидят, как седло на козе. Рожи обветренные и такие… Одухотворенные что ли. Именно с такими лицами сидят возле костра, дергают гитарные струны и поют про приключения пролетающей мимо снежинки. Один постарше, с седеющими уже волосами и длинными вислыми усами. Второй помоложе, смотрит на первого преданным взглядом влюбленного кокер-спаниеля и держит на коленях тощенькую картонную папку.

Граф прослушал выступления нескольких участников заседания, и слово взял только под конец собрания. Величественно поднялся со своего места. Прошелся перед всеми взад-вперед, выдерживая паузу.

— Многим из вас, должно быть известно, что в Царском Селе находится особняк статского советника и церемониймейстера двора Его Императорского Величества Василия Петровича Кочубея, — начал он и сделал паузу, чтобы я перевел. Потом продолжил. — Этот человек интересен нам, прежде всего тем, что был страстным коллекционером. Его библиотека была восхитительно богатой, и некоторые раритеты были там в единственном экземпляре. Увы, дремучие и скудоумные большевики разграбили эту сокровищницу совершенно по-варварски. Как и все, впрочем.

Я перевел. Публика внимала.

Граф ударился в историю. Принялся рассказывать про этого самого статского советника, про его масонские связи, про изумительную образованность и все такое. Публика внимала, даже с некоторым благоговением, а я все пытался понять, к чему граф это все рассказывает.

Но к делу он перешел минут через двадцать. Когда в подробностях расписал архитектурные особенности особняка в Царском Селе, изысканность его мебели и убранства, и биографические подробности хозяина.

— Мы встречались с герром Базилем в Цюрихе, — голос графа вдруг перестал напоминать заунывную речь лектора по истории искусства. Взгляд его снова стал цепким и острым. — И в числе всего прочего он мне рассказал, что в его особняке в Царском Селе осталась одна коллекция ювелирных украшений. Он заказал ее у самого Карла Фаберже, настаивал, чтобы работу мастер сделал сам, а не поручил своим многочисленным подмастерьям. Так что все девять предметов изготовлены руками маэстро от ювелирного искусства. По образцам ныне утраченных украшений из царских курганов скифов. Герр Базиль сказал, что оставил большевикам все, все свои сокровища. Кроме…

Граф замолчал, вскинув подбородок и прикрыв глаза. Повисло молчание, которое нарушило только шушуканье “на задней парте”, где сидели те самые “двое против ветра”, служебную принадлежность которых я пока что не определил.

— Дорогие друзья! — граф театрально раскинул руки в стороны. — Мы с вами много обсуждали, что для открытия нашего с вами музея нужен особый экспонат, так сказать, гвоздь программы. И я рад вам сообщить, что он у нас будет!

— Простите, герр граф… — кашлянул с заднего ряда старший из “бывалых туристов”.

— У вас есть возражения, герр Шредер? — холодные глаза графа сузились до щелочек.

— Мне очень неудобно, но да, есть, — сказал потрепанный Шредер и встал. Одернул полы пиджака. — Видите ли, эта коллекция представляет не столько культурный, сколько исторический интерес. По нашим данным, герр Фаберже, когда работал над “Скифской сказкой”, действительно пользовался настоящими артефактами. Так что, в некотором роде…

— Переходите к делу, герр Шредер, — раздраженно бросил граф и дернул рукой.

— Эти украшения требуется должным образом изучать, прежде чем выставлять их на всеобщее обозрение, — пожевав губами, сказал Шредер. — Видите ли, есть версия, что герр Базиль Кочубей оставил коллекцию не случайно. И кровавый след, сопровождающий эти украшения за их весьма недолгую историю, позволяет нам думать, что…

— Вы морочите мне голову, — породистое лицо графа скривилось. — Никто не мешает вам изучать украшения в то время, пока музей закрыт. Кроме того, вы можете заставить своего лакея, и он сделает вам сотню фотокарточек со всех сторон.

— Вы меня, кажется, не поняли… — чуть извиняющимся тоном проговорил Шредер. — Публичный показ этих украшений может привести к непредсказуемым последствиям, и пока мы их тщательно не изучим…

— Герр Шредер, — по буквам отчеканил граф, сверля ледяными глазами лицо Шредера. — Это официальная позиция Аненербе?

“Аненербе! — мысленно воскликнул я. — Так вот кто эти замухрыжки! Археологи, скорее всего. Копатели древностей и фанаты полевой романтики пополам с эзотерикой”.

— Нет, герр граф, — Шредер покачал головой, по его высокому обветренному лбу поползли морщины. — Я надеялся на ваш здравый смысл.

— И вы не напрасно надеялись, — высокомерно заявил граф. — Именно мой здравый смысл позволит нам заполучить эту восхитительную драгоценность много раньше, чем наши доблестные войска доберутся до Царского Села. Уже через несколько дней их доставят в Псков. И никто, слышите, НИКТО! Ни Аненербе, ни Сталин, ни черт с рогами не сможет мне помешать устроить им триумфальную экспозицию. Ясно вам?

— Да, герр граф, — Шредер опустил взгляд. — Но мы еще вернемся к этому разговору…

Последнюю фразу граф проигнорировал.

Заседание завершилось, все суетливо загромыхали стульями и начали расходиться. Граф кивком головы приказал мне следовать за собой, и мы вернулись обратно в комендатуру.

* * *

Мой новый кабинет аскетичен и не чета графским «хоромам». Два письменных стола, кособокий шкаф и несколько стульев. На окне засохший кактус. Это же сколько его надо было не поливать? Моя новая соседка по кабинету явно не беспокоилась за судьбу умирающего растения, как любая нормальная женщина. Ее больше заботила собственная безупречная внешность. Она то и дело подкрашивала губы в кровавый цвет, поправляя белокурые локоны.

Форма ей однозначно была к лицу, этакая фашистская фурия. Она это прекрасно понимала и любила ловить на себе восхищенные взгляды сотрудников комендатуры. Но никто и мысли не допускала флиртовать с секретарем самого графа.

Насколько я понял, сам Отто тоже не проявлял никаких сексуальных поползновений к своей подчиненной. Либо он примерный семьянин, и где-нибудь во Франкфурте ждет его стареющая Гертруда. Либо женщины его вовсе не интересуют. Нет, не то чтобы граф производил впечатление извращенца, напротив, мужицкий стержень в нем ясно проглядывался. Но он был слишком помешан на своих историко-культурных «артефактах». И Марту, как самку, в упор не замечал, хотя та, каждый раз, когда заходила к нему в кабинет, походку рисовала грациозную от бедра так, что казалось на ней нет одежды вовсе. Настолько эффектно смотрелись перекаты ее ягодиц и утянутая в слишком в тесный жакет грудь.

А теперь мы с этой беловолосой бестией с хитрыми, как у лисы глазами, заседаем в одном кабинете.

Мне выделили стол как раз напротив ее рабочего места. На столе Марты пишущая машинка «Rheinmetall», угольного цвета с обтекаемыми формами под стать хозяйке. На моем столе стакан с перьями для письма и чернильница.

Признаться, я не ожидал от графа, что он потеснит свою подопечную и подселит меня. Я был уже готов разместиться в коридоре перед его кабинетом, где кропал переводы за журнальным столиком в первый день работы.

Думаю, он сделал это неспроста. Судя по всему, Марта — его доверенное лицо, и теперь я под ее чутким присмотром. Что ж… Будем держать ухо востро.

Вот только мысль о переброске в Псков новой партии музейных ценностей не давала покоя. Пока я не придумал, как спасти Янтарную комнату, можно начать с чего-то попроще. С этих же Фаберже, например. Граф твердо намерен выставить их экспозицию в городе для окультуривания нациков. Надо перехватить «товар» по пути в новый музей. Там его выцепить в центре города будет уже сложнее. Знать бы, как и когда приедет груз. Насколько я понял, граф подготовил на этот счет соответствующий документ (или написать какой именно — приказ, распоряжение, транспортный наряд или что там они писали?)

Мне — кровь из носу, надо раздобыть эти сведения и попытаться перехватить груз. А для этого необходимо проникнуть в кабинет шефа и найти пресловутый документ. Глянуть на него хотя бы одним глазком. Но как?

Один ключ от кабинета у самого Отто, второй должен храниться на проходной у дежурного комендатуры. Незаметно взять его не получится. Блин, задачка, однако…

С этими мыслями я корпел над переводом текста инвентаризационного описания каких-то византийских черепков. Марта стучала по клавишам машинки, изредка бросая на меня любопытные взгляды. А девка определенно заинтересовалась русским переводчиком. Или это граф ее науськал? Пока не разобрался.

Приятнее думать, что ей до тошнотиков намозолила глаза холеность арийских рыжих морд, а тут под боком брюнет с обветренным лицом и крепкими плечами. Хоть я пытался скрыть свою стать сутулостью, но от этой ведьмочки ничего не ускользнуло. Когда она снимала с меня мерки, как бы невзначай ощупала каждый мой мускул. Определенно, рыхловатые сотрудники комендатуры выглядели бледнее на фоне учителя немецкого. Еще и новая гимнастерка оказалась мне впору, подчёркивала силуэт и в такой одежде мне уже сложнее было косить под «юродивого». Да и хрен с ним. Пусть думают, что все русские такие, даже никчемные интеллигенты-очкарики как я, ведь вместо крови у нас течет водка, под одеждой шерсть медведя, по снегу в лютый мороз мы ходим в лаптях или вообще босиком, а кашу едим из топора.

Дверь нашего кабинета распахнулась и на пороге появился граф:

— Марта, я сегодня уйду раньше. Как закончишь, документы положи мне на стол.

— Слушаюсь, господин граф, — отчеканила девица, сверкнув жемчужинками зубов.

Ага… Значит у Марты есть еще один ключ от кабинета начальника. Это немного меняет дело. В голове моей зрел план. Коварный, но не кровавый…

Я решил сегодня задержаться на работе. Нас особо никто не контролировал, ведь единственным русским здесь был я. Совсем до ночи сидеть тоже опасно, лишние подозрения ни к чему. Вот только Марту надо тоже немного задержать на работе. Для налаживания контакта в оперативных целях, так сказать.

Вечерело. В конце рабочего дня я решил немного потянуть время и перешел в наступление.

— Марта, — обратился я к блондинке. — Помоги мне, пожалуйста разобраться в этих запутанных бумагах. Граф приказал оформить список этого музейного хлама справкой. Сколько места оставить под угловой штамп? А еще — я посадил кляксу. Теперь этот лист переписывать? Или так можно оставить?

— Если текст читается, — девушка встала и подошла ко мне. — То переписывать не надо.

Она взяла из шкафа какую-то бумажонку и положила мне на стол:

— Вот тебе для образца, Алекс.

— Спасибо, Марта, — выдохнул я с улыбкой, исподлобья поглядывая на ее грудь.

Смотрел будто бы украдкой, но так, чтобы девка это заметила. Потом я стал задавать еще подобные дурацкие вопросы, попросил другое перо для письма и всячески физически сокращал с ней дистанцию. В очередной раз, помогая мне разобраться в бумажках, Марта склонилась надо мной очень низко. Ее волосы щекотали мою щеку, но она не отстранялась, даже когда я будто невзначай мягко задевал ее плечом. Эх… На что только не пойдешь ради Родины.

— Алекс! — отчитывала меня немка. — Ну, что тут непонятного? Вторую справку пиши как и первую.

— Прости, Марта… — я поправил очки и пробормотал, чуть запинаясь. — Ты такая… Такая красивая, что мне трудно сосредоточится.

Немка улыбнулась и снисходительно провела рукой по моей щеке:

— Какой ты колючий, Алекс

— Я не купил еще бритву, — сделал я виноватый вид. — Жалование мне еще не выплатили.

— Твоя щетина… В ней есть, что-то звериное.

Я поймал ее ладонь и поцеловал, сделал это несмело, по-пионерски, зажмурив глаза.

Марта подхватила меня за плечи и потянул вверх.

Я неуклюже встал, изобразив в глазах восхищение от неожиданных прикосновений и такой близости ее тела.

Она сняла с меня очки (теперь они выглядели настоящими, стекла я вставил обычные у часовщика), положила на стол, грубо притянула меня к себе и впилась в мои губы жадным поцелуем.

— Что ты делаешь? — выдохнул я, но при этом дрожащими руками обхватил ее изящный стан. — Боюсь, что графу не понравятся такие неуставные отношения.

— А мы ничего ему не скажем, — в глазах немки сверкнули бесенята.

— Но я не могу… Я всего несколько дней на работе и…

Она толчком усадила меня на стул, а сама запрыгнула сверху. Я сидел и изображал бревно, но ерзающие тугие женские ягодицы на моих бедрах предательски выдавали мое мужское естество.

Горячая сучка, но не будем забывать, что я ботан. Марта взяла мои руки и положила себе на грудь:

— Ну, же, Алекс, я не кусаюсь… Сожми их. Вот так, покрепче. Да.

Ее рука скользнула вниз и протиснулась между моих бедер:

— О, а ты не так уж меня и боишься. Возьми меня, Алекс.

Я стал торопливо и неуклюже расстегивать пуговицы на ее жакете и бормотать всякую ересь, типа, как же она хороша, и как мне, простому русскому учителю несказанно повезло. Неумелые комплименты получились искренними, и девка совсем завелась. Стул под нами заскрипел и вот-вот готов был развалиться.

Я намеренно покачнулся на нем, и мы чуть не свалились на пол. Марта ойкнула, но в следующий момент вскочила, спешно застегнула пуговицы на груди и потянула меня за руку:

— У меня прекрасная мысль. Пошли, Алекс, там нам будет удобнее.

Я мысленно улыбнулся, ведь мой план похоже сработал. Девушка вытащила из ящика стола ключ и первой вышла из кабинета. Я за ней. В коридоре она заговорщически огляделась. Соседние кабинеты уже пусты и закрыты. Свет горит где-то внизу на посту проходной. Судя по всему, в здании мы почти одни.

Она вставила ключ в замочную скважину графского кабинета, провернула его и распахнула дверь, призывно на меня посмотрев.

— Граф это не одобрит, — пробормотал я, сделав маленький шажок назад.

— Смелее, Алекс, — девка вцепилась в мое запястье и затянула внутрь по направлению к кожаному дивану…

Глава 13

Дверь за нами захлопнулась. Марта торопливо заперла ее на ключ изнутри. Хищно прищурилась и набросилась на меня, вцепившись ногтями в мою спину. Даже сквозь одежду, я почувствовал ее «когти».

— Ты пахнешь грубым мужиком, Алекс, — бормотала она, покрывая мое лицо и шею поцелуями.

Ее горячее дыхание становилось все чаще. Пора переходить в наступление. Корчить дальше из себя лошка — уже перебор. Да и сдерживаться совсем не хотелось.

Я схватил Марту за упругую попку и притянул к себе. Прижал так плотно, что почувствовал ее тепло внизу.

Она пыталась расстегнуть пуговицы на горловине моей гимнастерки, но ухоженные ноготочки не справлялись с грубой тканью. Тогда она рванула ворот, и пуговки покатились по паркету. Спешно стянула с меня гимнастерку и провела ладонью по моему торсу, сжимая пальцами бугры грудных мышц:

— Какие у тебя мускулы, Алекс! — восхищено выдохнула она.

— Это все деревенская жизнь, — ухмыльнулся я.

Сбросил с нее жакет и принялся стягивать юбку. Вещи наши вперемешку летели по сторонам. Кружевной бюстгальтер повис на рупоре граммофона. Марта терлась об меня грудью и укусила за ухо. Я чуть не ойкнул.

А девка любит жестко. Что ж… Это я ей могу устроить. Больше недели у меня не было женщины. Я швырнул ее на диван и навис над ней, как стервятник над вожделенной добычей.

Вошел в нее грубо, одним толчком. Диван возмущённо покачнулся и заскрипел. Марта охнула и застонала, закатив глаза. Я схватил ее за волосы на затылке, а второй рукой за грудь. Скрип дивана усилился, но нам было не до него.

Потом я перевернул девку на живот и прикусил зубами ее за спину, где она переходит в шею. Как лев за загривок львицу. Марта выгнула спину и снова застонала. Черт! Только бы нас никто не услышал.

Я грубо зажал ей рот ладонью, и снова вошел в нее. Несколько сильных толчков оказалось достаточно, чтобы довести ее до апогея. Тело ее скрутил спазм блаженства. Она всхлипывала и извивалась подо мной, а через несколько секунд обмякла.

Все… Больше можно не сдерживаться. Я уткнулся ей в плечо, чтобы самому не издать вопль.

Через минуту мы лежали голые на диване и тяжело дышали. Перед глазами плыли круги, а кабинет утонул в густом, как вата воздухе, сквозь который ничего не слышно, кроме нашего дыхания.

— Ты лучший, Алекс, — наконец, смогла пробормотать Марта, поглаживая меня и пропуская между пальцев волоски на моей груди.

Я лишь глупо хмыкнул, что-то пробормотал на счет ее божественной красоты, изобразил пионерско-смущенный вид, а про себя подумал, что в этом плане женщины на дядю Сашу никогда не жаловались. Но немка тоже хороша. Та еще штучка…

— Я хочу курить, — сказала Марта и вспорхнула с дивана.

Я невольно залюбовался ее безупречным телом и мраморной кожей. Хоть и не люблю бледных девиц, но такая бледнота, цвета молочной кости, смотрелась дорого и аристократично.

— У меня нет сигарет, — виновато пожал я плечами.

Хотел сказать, что не курю, но в последний момент сдержался. Некурящих сейчас почти нет. Некурящий вызывает подозрение.

— Я сейчас, — девушка наспех оделась, пригладила взлохмаченные волосы и глянула на себя в зеркало.

Лицо поцарапано моей щетиной, но в голубых глазах нескрываемое блаженство.

Много ли для счастья надо фашистке? Хорошо отыметь и все. Похоже, у Марты был недотрах. Взял себе это на заметку, нужно знать слабые места каждого врага. Хотя сейчас, врагом она не казалась. Но если надо будет, я ликвидирую ее без колебаний. А секс… Секс просто оружие. Так уж получилось, что оружием я владею.

Марта отперла кабинет и выскользнула в коридор, обернувшись и подмигнув мне:

— Жди здесь. Я тебя замкну. Схожу вниз и попрошу у постового сигарет.

Блин… Ведет себя так, будто это она меня отымела, а не я ее. Хотя по началу так и было. Все-таки додик, которого я старательно продолжал изображать, не сразу раздухарился.

Я слышал, как щелкнул запираемый замок. Времени мало. Скорее… Вскочил с дивана и подбежал к столу графа. Так! Что тут у нас?

Стол завален бумажками. На некоторых штамп «секретно». Некоторые, судя по печатным орлам и обилием каких-то еще непонятных штепсельных регалий, являются крайне важными документами. Рука сама потянулась к бумагам, но мозг разведчика вовремя дал команду «СТОП».

Слишком подозрительно, что такие важные бумаги валяются в рабочем беспорядке на столе графа. Почему он не убрал их в сейф?

Ответ пришел сам собой. Я пригляделся. Ага, а бумажки-то не просто так валяются. А выложены в каком-то хитром порядке. Их верхние углы образуют некую фигуру в виде изогнутой лесенки. Вроде бы лежат хаотично, ан нет… Будто кто-то выложил их, придав хаосу определенную запоминающуюся форму.

И вот еще, еле заметная белесая ниточка прицепилась к листочку крайнего документа. Если его сдвинуть, ниточка тоже сдвинется, а сейчас она образует петельку. Причем если этот документ не трогать, а взять соседние, то все равно эта ниточка, с большой вероятностью, сместится и петелька разрушится.

Ну, граф! Ну, хитер бобёр! Проверить меня решил. Ловушек на столе настроил.

Бля-я… Это, что получается? Это не я Марту в кабинет заманил, а она меня? В рот просроченный компот! Все-таки это она меня трахнула. Вот сучка, все было заранее спланировано.

Но проверку я, кажись, прошел вполне успешно. А Марта та еще актриса. Но в сексе не похоже, что она притворялась. Трудно изобразить такой экстаз и страсть. Да и зачем? Целью было — оставить меня одного в кабинете графа. Значит, девка просто получила от «работы» удовольствие. Ей определенно понравилось задание, которое ей поручил граф. Что ж… Надо быть настороже.

Я пытался разглядеть в бумажках, не сдвигая их, хоть какую-то полезную информацию. Но документы просматривались лишь фрагментарно, в виде сплошных наложений. Хитро разложены, что ни хрена не разглядишь.

А мне не давала покоя мысль о музейных ценностях, которые должны были доставить в ближайшее время в Псков из Царского села. Оно еще не захвачено, и груз вывозиться будет тайно. Мне, ой, как нужна информация о том, кто, как и куда именно его доставит. Если узнаю, то попробую отбить у фашистов эти самые Фаберже.

Только вряд ли такая секретная инфа будет вот так свободно валяться на столе, даже ради проверки. Слишком рискованно это. Скорее всего на столе представлена бутафория, либо документы, уже утратившие актуальность. А настоящие секреты граф хранит в сейфе, который примостился черным «гробом» в углу кабинета.

Я осмотрел старый сейф, окаменевший от многочисленных слоев старой краски. Так-с… Замок на толстенной двери — сувальдного типа. Судя по величине и виду замочной скважины — ключ очень массивный. В виде стержня и двух бородок на конце.

Вряд ли такой ключ граф будет каждый день в кармане таскать. Громоздкий он слишком. А на работу он ходит без портфеля, папки и прочих сумок. Значит, ключ спрятан где-то в кабинете.

Я бегло осмотрел обстановку. Заглянул в каждую вазу, за каждую картину. Нет, это все банальщина для тайника. Нужно найти такое место, на которое в жизни никто не подумает, что там ключ храниться может. Что здесь такого есть?

Взгляд мой зацепился за граммофон с огромным сверкающим рупором. Граф, тот еще меломан. Правда обычно он слушает компактных патефон, а граммофон, может быть…

Запустил руку в медный рупор, напоминавший гигантский цветок. Пошарил внутри. Есть! Нащупал скрытый крючок, а на нем висящий ключ. Поспешил к сейфу и открыл его.

Ну-с, посмотрим, что ты хранишь в сейфе, хер граф.

Я замер, тщательно фиксируя предметы, заполняющие бронированный шкафчик. Эх, все бы их внимательно рассмотреть, но, боюсь, времени у меня совсем немного, так что прикинем хрен к носу, где тут может лежать то, что мне нужно. Вдох, сосчитать до четырех, выдох.

Поехали. Кожаный футляр с вычурной пряжкой — это явно не то. Судя по виду, в нем какие-то цацки. Наверняка устрашающе дорогие и дико антикварные, иначе бы граф их не стал складывать в сейф. Пачка писем, перевязанных лентой. Изящный почерк и едва заметный тонкий аромат духов. Любовная переписка? Не то… Тетрадь в кожаной обложке с золотым тиснением… Открыл страницу, пробежал по мелким буквам на немецком. Стихи? Граф еще и поэт? Ну а, собственно, почему нет? Он у нас человек, отягощенный чувством прекрасного во всех областях, так что… Опа! Чуть не пропустил! Почти ведь отложил этот «тайный дневник Лоры Палмер», внимательнее надо быть, дядя Саша! Под задней обложкой лежал сложенный вдвое листок, исписанный крупными, почти печатными буквами. И немецкий для человека, который это написал, явно неродной.

«Дорогой Отто! Я все сделала, как вы написали — устроилась медсестрой в госпиталь в том особняке, и мне представился случай проверить ту самую нишу. В ней действительно оказался нетронутый тайник, до которого не дотянулись загребущие руки кровопийц. Шкатулка у меня. Я передам ее своему доверенному лицу, и если ничего непредвиденного не случится, то он доставит ее на станцию Заовражино. Тридцатого августа ваши люди смогут забрать ее на перроне. Как узнать моего человека и пароль вы знаете.

Жду не дождусь освобождения.

Всегда рада вам служить.

М».

Вот оно! Сердце радостно заколотилось. Значит, какая-то с*чка в Царском Селе работает на фашистов и с нетерпением ждет, когда его захватят. Вот дрянь… Даже кулаки сжались. И перед глазами мелькнули старые фотографии, на которых было запечатлены «освобожденные» дворцы и особняки этого уютного питерского пригорода. Этого ты ждешь, дрянь, да? Как авиабомбы разнесут в щебень всю красоту твоего родного городка?!

Я сцепил зубы и стал сосредоточенно возвращать на места предметы. Здесь вроде не было никаких скрытых ловушек, вряд ли граф нафаршировал ими весь свой кабинет. Но в любом случае, все должно лежать как было.

Футляр, тетрадь, пачка писем… Так, письма лежали чуть неровно, вот так.

Я отступил, посмотрел на распахнутый сейф еще раз. Отлично, как ничего и не брал.

Теперь осторожно прикрыть дверцу сейфа, чтобы металл о металл не лязгнул. Дважды повернуть массивный ключ.

Замок скрежетнул. Я осторожно извлек ключ из скважины.

В коридоре раздался стук каблучков Марты. Она пританцовывала и мурлыкала под нос какую-то задорную песенку. Длинным прыжком я переместился к граммофону и сунул ключ в рупор. Когда дверь распахнулась, я уже сидел на уголке дивана, в том самом месте, где Марта меня и оставила.

— Алекс? — она ослепительно улыбнулась, ее быстрый взгляд обежал кабинет. Точняк, эта горячая блондинистая стерва с самого начала знала, что затащит меня сюда. Сейчас молчала, потому что заготовленное «Что ты делаешь?!» ей сказать не удалось.

— Граф не будет против, что я ненадолго позаимствовал книгу? — невинно сказал я и приподнял с колен томик Германа Ленса. Надо же, какая ирония судьбы! Торопливо отступая на стартовые позиции, я схватил с полки книгу под названием «Вервольф». Этот культовый нацистский бестселлер я не читал, просто знал, что он существует, и что там про бедного крестьянина, у которого в Тридцатилетнюю войну убили всех родных, и он начал кроваво мстить, набрав себе банду таких же отморозков.

— Мы ему не скажем, — хитро улыбнулась она, подмигнула и провела рукой по влажным волосам, — Я не слишком долго отсутствовала? Не скучал? Я приняла душ.

Посвежевшая после душа, она выглядела еще очаровательнее, в этом ей не откажешь. Даже в штанах стало немного теснее.

Но у Марты явно были другие планы.

— Уже поздно, нам пора по домам, — воркующим голосом сказала она и прижалась ко мне упругой грудью. — А книгу лучше вернуть, граф не любит, когда трогают его вещи. Ты же понимаешь, о чем я?…

И наградила меня таким двусмысленным взглядом, что я чуть не покраснел. Не дождешься, соблазнительница! Я сжал ее за талию, с силой притянул к себе и тут же отпустил. Поправил очки, одернул гимнастерку.

— Да, ты права, пора по домам! — сказал я. Вернул книгу на полку, и мы покинули кабинет графа. Марта щелкнула выключателем, и роскошное убранство погрузилось во мрак.

* * *

Комендатура стояла на ушах. Гвалт стоял везде — в коридорах и кабинетах. Суть разговоров я просек сразу же — нашли тело задушенного мной Гогензайма в разрушенном доме. Долго же они тележились, почти двое суток он там незамеченным пролежал. Пока я протискивался мимо одетых в стандартные «фельдграу» мундиры к своему кабинету, я успел услышать сразу несколько версий. Что горло гауптштурмфюрера было разодрано зубами хищного зверя. Что кто-то ночью слышал завывания волка, и это «Ууууу!» явно было неспроста. И что один парень сказал, что слышал в офицерском клубе, что вроде бы наш Гогензайм допрашивал деревенскую ведьму, а та его прокляла, вот поэтому так все и получилось.

Я сел за свой стол, с трудом сдерживая довольную лыбу. Молодцы, фашистики! Предсказуемые вы, мои склонные к мистике твари!

Явилась Марта. Во всем блеске своей холодной красоты, поздоровалась царственным кивком и, виляя упругим задом прошла мимо меня на свое место.

Как ни в чем не бывало, ага. Застрекотали со скоростью пулеметной очереди кнопки ее печатной машинки. Очередной рабочий день стартовал.

Я мысленно ухмыльнулся и склонился над каталогом антикварной мебели. Пальцы заныли, предвкушая очередной день бесконечной писанины.

Звякнул телефон на столе у Марты. Она подняла тяжелую черную трубку, выслушала указания и посмотрела на меня.

— Алекс, герр граф требует тебя к себе.

Первой мыслью было, что граф, сволочь такая, заметил, что я рылся в его сейфе. Оставил какие-то ловушки на которые я не обратил внимания, и сейчас там вместе с ним сидит его приятель-гестаповец и уже готовит для меня специальный подвал.

Тьфу ты, бл*ха! А ну-ка соберись, дядь Саша! Я встал и с максимально безмятежным видом двинулся к двери.

— Вы хотели меня видеть, герр граф? — поправив очки, спросил я.

На столе перед графом опять стоял граммофон. Величественным жестом он указал мне сесть на диван и заткнуться. Что я и сделал.

С благоговением на лице он опустил иглу на вращающуюся пластику и прикрыл глаза. Кабинет заполнили звуки музыки. Я присел и смиренно принялся слушать, как Венера расписывает Тангейзеру, как прекрасен ее грот, нежная перина и все такое. Граф покачивал головой в такт, руки порхали, на губах играла блаженная улыбка. Грот любви, значит. Наверняка ведь не случайно он устроил сегодня именно эту музыкальную паузу! Стопудово, именно он приказал Марте меня соблазнить, вряд ли это была ее собственная инициатива.

Голос певицы умолк, игла заскрипела о пластинку, и граф открыл глаза. Затуманенным взглядом посмотрел на меня.

— Восторг, чистый восторг… — пробормотал он. — Однако нам надо заниматься делами. Герр Алекс, у меня сегодня к вам будет особенное поручение. Я написал распоряжения для рабочей группы, и мне нужно, чтобы вы перевели это все на русский. Для тех участников, которые не владеют немецким языком.

— Понял, — кивнул я. Похоже, я все-таки прошел очередное испытание. Граф протянул мне стопку листов, исписанных его изящным почерком.

— И еще кое-что, — сказал он, когда я уже подошел к двери. — Можете пользоваться моей библиотекой. Вечера здесь бывают долгими и скучными, литература — отличный способ их скрасить.

Губы его едва заметно дрогнули, глаза ехидно сверкнули. Марта уже успела все ему доложить! Интересно, с какими подробностями? И чем еще, что принадлежит ему, я могу пользоваться? Смотрел он куда-то вниз, мимо меня. Я проследил за его взглядом. Рядом с диваном валялась пуговица от моей гимнастерки. Бл*ха, я думал мы все их подобрали…

Я опустил глаза, подавил ухмылку. Позволил крови прилить к щекам. Я же ботан, мне положено краснеть от таких намеков.

— Спасибо, герр граф, — сказал я и прикрыл дверь.

Сегодня я искал всевозможные поводы, чтобы выйти из нашего с Мартой закутка и потолкаться по коридорам комендатуры. Выходил в туалет, ходил наполнить графин свежей водой, вызывался донести бумаги до кабинета на другом этаже. Утром я услышал одну важную вещь — что мои манипуляции с трупом Гогензайма вызвали ровно те пересуды, каких мне и хотелось. Теперь мне хотелось убедиться, что второе мое предположение тоже окажется верным. Что «Аненербе» захочет провести вдумчивое следствие убийства своего сотрудника и не позволит полицаям просто устроить очередную экзекуцию на площади.

С одной стороны, «Аненербе» здесь были не то, чтобы в супер-авторитете, пока что всем рулила армия, все-таки прифронтовая пока что территория. И вообще, я уверен, не всем было понятно, чем занимаются эти загадочные ребята, изучающие наследие предков, германские древности, всякий оккультизм и мистику. Некоторые из них на вид вообще лохи какие-то, вроде тех двоих, которые на заседание искусствоведческого совета приходили.

Но с другой стороны, у «Аненербе» была весьма инфернальная репутация, они устраивали массу опытов над людьми, да и сам фюрер им благоволил, ибо… Ибо. Эх, все-таки, не хватало мне академических знаний этой области! Но ничего, я это восполню!

Если аненербовцы мой крючок заглотили, то как-нибудь должны найти в себе силы убедить дойчен-зольдатен в том, что столь странное убийство их сотрудника — это внутреннее дело.

К обеду шумные обсуждения в основном стихли, видимо начальство пресекло пустопорожний треп. Так что приходилось довольствоваться обрывками кулуарных разговоров.

— …Густав рвет и мечет.

— Что так? К нему же вроде супруга приехала, он должен быть добр и благостен.

— Только вместо супружеского долга ему придется заниматься кое-чем другим.

— Да что ты говоришь? Дело поручили Густаву?

— А кому еще? Не Бебенбергу же!

— А кто поручил?

— Энгельмайер.

— А ему-то что за дело? Отправил бы громил Киппа, они бы живо заставили этих русских свиней выдать убийцу.

— А ты разве не слышал? А, тебя же не было на внеочередной планерке! Я думал со Шредером истерика случится, но потом поднялся Эндельмайер и балаган прекратил. И сказал, что делом займется Густав. И дал ему неделю. Мол, если за неделю не найдет этого зверя, то можно будет спустить на местных Киппа и его карателей из сто четвертой.

Достаточно. Я услышал все, что хотел! Я спустил в унитазе воды, вышел из кабинки, смущенно поддергивая штаны, и просочился мимо двух эсэсовцев, чей разговор я только что слушал. Они проводили меня равнодушными взглядами и переключились на обсуждение новенькой шлюшки в местном бордельхаузе.

* * *

— Грек-пиндос — соленый нос, — вполголоса сказал я, поставив ногу на ящик для чистки обуви перед своим старым знакомым. — Приехал в Афины продавать маслины.

— Это что еще за… — Рубин резко выпрямился, глаза его возмущенно сверкнули. — А, это ты, дядь Саш! Уф… Экие у тебя сапожищи новехонькие.

— Вот и делай вид, что их чистишь, — сказал я, придав лицу спесивое выражение. Насмотрелся уже на представителей местной «русской администрации». Они все тут ходили с такими рожами, значит и мне надо, чтобы не выделяться. И продолжил тихонько, не глядя на парня, который принялся с энтузиазмом размахивать сапожными щетками. — Значит так, сейчас я пойду через площадь, потолкусь у прилавков, куплю какой-нибудь мелочевки. А ты собирай свои манатки и дуй за мной. Встретимся… У того тупичка рядом с деревом.

— Дело есть?

— Военный совет будем устраивать, — хмыкнул я. — И кое с кем тебя познакомлю.

Глава 14

— А ведь я тебя помню, — задумчиво проговорила Злата, разглядывая Рубина. — Три года назад, на празднике в парке. Номер с цыганским танцем, там еще девушка была с бубном. И очень красивый парень с гитарой. Все мои ученицы в него тогда влюбились…

— Это Мануш… — Рубин вздохнул. — Был.

Цыган резко отвернул лицо и шмыгнул носом.

— У тебя были ученицы? — быстро спросил я, чтобы замять трагичную тему.

— Я же хореограф, — улыбка Златы получилась тусклой. Тень улыбки, скорее. — Работала в доме культуры, девчонок учила балету. А моя подруга играла в театре. Ой, мы же с ней встречались недавно. Их из труппы только десять человек осталось, кто-то успел эвакуироваться, кто-то погиб. И неделю назад к ним явился этот… Ну, знаете, Черепенькин, учитель-выскочка. Его фрицы в отдел пропаганды взяли, он возомнил себя режиссером и пьесу принес. Будем, мол, ставить. Чтобы русским показать, что с немцами сотрудничать полезно. Говорят, скоро театр снова откроют.

— Это который Черепенькин? — встрепенулся Рубин. — На жабу похож? Вся морда в бородавках и рот кривой?

— Да-да, — Злата покивала. И принялась торопливо рассказывать историю про свою подругу, которой в новой пьесе досталась роль умницы-студентки, которая доказывает своим дремучим родителям, что немцы хорошие, а коммунисты плохие.

Рубин заметно оживился, у них со Златой нашлось масса общих знакомых, которых они азартно обсуждали. Смеялись. Я в разговор не вмешивался. Пусть они будут на одной волне, работать вместе будет легче.

Да и план мы уже обсудили, зачем по сто раз одно и то же перетирать?

Что Марфа или еще кто из соседей услышит, я не волновался. В дом Рубин пробрался через окно, никто его не видел. А то, что в комнате Златы происходит, было слышно только на моем чердаке.

— Евдоксий… — почти пропела Злата и засмеялась. — Что за имя такое? Никогда не слышала, чтобы кого-то звали Евдоксий. Ты где его взял вообще?

— Да ты что?! — возмутился Рубин. — Это же знаменитый греческий мореплаватель!

— Ой, не могу! — прыснула Злата. — Никогда о нем не слышала! И чем же он прославился?

— Однажды он нашел обломок корабля с головой коня, — важно заявил Рубин.

— Ах, коня! — фыркнула Злата. — Это, конечно же, великое открытие!

— Не смейся! — надулся Рубин. — Это батюшка рассказывал в воскресной школе. Я туда тайком убегал, чтобы родные не знали. А когда пришел в табор… Ну… Тогда… — глаза его снова подернулись слезами. — Там было серо от фрицев. Меня тоже схватили, но я закричал, что я грек. И что меня зовут Евдоксий. Потому что только это имя и вспомнил.

Я вполуха слушал их разговоры и крутил в голове наш план. Эх, не хватает нам для расклада еще одного человека. И я даже знаю, какого, только вот как с ним связаться? Я здесь, а он там, в лесу. Причем как раз рядом с Заовражино, где коллекцию и собираются передать…

— Рубин! — воскликнул я и внимательно посмотрел на цыганенка. — Ну, то есть Евдоксий. Надо привыкать так тебя называть, а то из фрицев еще услышит кто…

Злата и Рубин замолчали и уставились на меня.

— Ты же можешь незаметно выбраться из города? — спросил я. Сам-то я мог, конечно, но я же теперь на службе, если возьмусь у графа отпрашиваться к родственникам в Заовражино сгонять, на меня странно посмотрят.

— Обижаешь, дядя Саша! — гордо выпрямился Рубин. — Конечно, могу! Их лопоухие постовые нипочем меня не заметят!

— Тогда есть одно дельце, — я подался вперед. — Злата, водится у тебя в комнате карандаш и бумага?

— Да, Фима любит рисовать, — Злата встала, выдвинула ящик из комода, достала альбом для рисования и стакан с множеством огрызков цветных карандашей. Пролистала страницы, нашла чистую, аккуратно вырвала. Хм, а рисунки у ее Фимы какие-то совсем даже не детские, насколько я успел заметить. Глянул на мальчишку. Тот сидел, спрятавшись за креслом. Раскачивался и беззвучно шевелил губами. Будто пел песенку или считалочку повторял. В нашу сторону он не смотрел.

— Вот, держи, — Злата протянула мне бумагу и карандаши. — Или нужно несколько листов?

— Давай второй, — кивнул я. — Записку еще напишу.

Я быстрыми штрихами набросал план окрестностей Заовражино, обозначил место, где стояла избушка Кузьмы. Отметил еще пару приметных мест. Глянул на Рубина. Тот морщил лоб, соображая, где это.

— А, я понял! — просиял он. — В Заовражино еще вокзал такой с башенкой. А эта дорога заброшенная. И еще там развалины охотничьего домика барского какого-то недалеко, так?

— Точно, — кивнул я. — Сможешь туда метнуться по-быстрому и одному хорошему дядьке про наши дела рассказать?

* * *

Когда я явился на работу, Марта уже сидела за своим столом и деловито стучала на печатной машинке. Я устроился за своим рабочим местом, разложил бумаги, заправил ручку чернилами, даже умудрился не обляпаться в этот раз. Бл*ха, а я прямо чувствую, как вживаюсь в роль конторского служащего! Очечки на носу, стол весь бумагами завален, на службу к девяти, как штык. Даже задумался, а не обзавестись ли нарукавниками, которые бюрократы прошлого носили. А то с непривычки уже обзавелся на новенькой гимнастерке несколькими выразительными чернильными пятнами…

Обе двери в кабинет графа были закрыты — и от нас, и из коридора. Значит кого-то он там принимает с утра пораньше. Ну и ладно, значит возьмусь пока очередной каталог на немецкий переводить. Работой он меня завалил с запасом.

Только я нацелился кончиком пера на чистый лист, на столе Марты звякнул телефон.

— Герр граф просит тебя зайти, — сказала она и положила трубку.

Рядом с роскошным графским столом терлись два фрица. Серая форма, погоны с зеленым кантом, у каждого на рукаве — черный ромб с буквами SD.

— Вы же понимаете, обершарфюрер, что у моего переводчика и так много работы? — с едва заметным, но нескрываемым превосходством проговорил граф.

— Герр граф, но ведь мы уже договорились, — тот, кто говорил, был невысокого ростика, слегка полноват в талии, и слишком сильно затянутый ремень делал его похожим на колбасу.

— Надеюсь, это не займет много времени, — сухо проговорил граф. — Герр Алекс, вы пойдете с ними. Слухи о вашем таланте переводчика уже заполонили всю комендатуру. Герр обершарфюрер, вы обещали, что к полудню вернете его на рабочее место!

— Непременно, герр граф! — «колбаса» обрадованно расцвел. — Мы можем идти?

— Ступайте уже! — раздраженно бросил граф и уткнулся носом в книгу. Ту самую, что я вчера случайно снял с его полки. «Вервольф» Германа Ленса.

СД-шники рванули к двери с явным облегчением на лицах. Да уж, граф все-таки тот еще фрукт. Даже безопасники ходят перед ним на цыпочках. Вроде у него имелось какое-то воинское звание, но я ни разу не видел его в мундире. Только гражданских костюмах. Исключительно изысканных и наверняка устрашающе дорогих. Сегодня, например, он был одет в светло серый с жемчужным отливом. И на запонках кроваво поблескивали рубины.

Снаружи к молодым СД-шникам снова вернулось самодовольное выражение лиц. До объяснений, что именно мне предстоит переводить, они не снизошли. Просто потопали напролом через рыночную площадь, на которой царила деловитая суета перед открытием торговли.

Вдоль ряда домов несколько фрицев с винтовками конвоировали группу из двух десятков молодых парней. Красноармейская форма на них висела мешками, лица… Разные. Кто-то безнадежно повесил нос и плелся, загребая носками брусчатку. Кто-то с ненавистью зыркал и на самих конвоиров, и на торгашей, раскладывающих на прилавках свои товары. Пленные.

Стайка ребятишек носилась вокруг, то и дело подсовывая нашим пацанам корки хлеба, яблоки, еще какую-то снедь. Когда мы почти прошли мимо, один из пленных поднял на меня взгляд. От горящей в нем ненависти я даже поперхнулся. Отвел глаза. Ничего, парни. Я за вас отомщу. А если получится, может и из пересыльного лагеря этого проклятого вам побег устрою.

СД-шники, ни на кого не обращая внимания, топали вперед. И шли они той же самой дорогой, которой и я хожу каждое утро. С рыночной площади повернуть на Советскую, то есть, как она теперь называется, Берхрессаденер Штрассе, потом свернуть на Детскую, в сторону Бордельхауза, к реке Великой. Кого-то из шлюх допрашивать собрались?

Но изящный особняк борделя они обошли стороной, потом свернули в тенистый двор и двинули к очень хорошо мне знакомому зеленому крыльцу.

Мать честная! Так они ко мне домой пришлёпали? В дом Марфы! Уж не по душу ли Златы? Ну, да, скорее всего…

Вероятно, про убитого мной фрица спрашивать будут. Ведь он в последний свой вечер был у нее. И от этого никак не отвертишься. Эту информацию легко установить. Ни для кого не секрет, что фашики, которые посещали красивую русскую девчонку, потом делились своими впечатлениями и хвастались, наверное, друг перед другом и солдатами рангом пониже, своими сомнительными достижениями.

Так-с… Я, конечно, ожидал такого расклада, что к нам могут такие гости заявиться, и заблаговременно проинструктировал Злату на счет возможных допросов, но это были не просто дознаватели. Такие хуже зверей. Уволокут ее в «казематы» и будут медленно резать на мелкие кусочки. Злата девочка стойкая, но изощренные пытки вряд ли выдержит. Ёптить! Боевая готовность номер р-раз!

— Саша, — окликнула меня хозяйка Марфа и уже хотела, наверное, предъявить мне плату за проживание в счет очередной недели, но увидев моих сопровождающих в недвусмысленной мышиной форме, осеклась и поспешила убраться к себе в комнату.

Мы вошли внутрь. Странное дело, СД-шники даже не спросили никого о том, где проживает объект их допроса. Значит, точно за Златой пришли. Слишком многие знают ее адрес и комнату.

Я уже мысленно примеривался к обершарфюреру. Как лучше свернуть ему короткую свинячью шею. Второй фриц, не такой массивный. Его можно будет положить двоечкой в голову. Бить в челюсть, чтобы наверняка вырубился. Работать надо быстро, чтобы до пистолетов не успели добраться и пальбу не устроить. На выстрелы вмиг «саранча» слетится.

Обершарфюрер беспечен, насвистывают какую-то мерзкую мелодию, кобура на его поясе наглухо закрыта. Это гуд. Значит, быстро пистолет выхватить не сможет. Только потом с трупами что делать? А ничего не сделаешь. Следы замести уже не получится. И граф знает, что я с ними ушел. Придется ликвидировать этих двоих и прорываться отсюда с боем.

В городе затеряемся, а там в лес к Михалычу. Эх… Плакала моя работенка под прикрытием и мечты о спасении Янтарной комнаты. А все так красиво и чинно начиналось.

Обершарфюрер постучал в дверь Златы, двусмысленно ухмыляясь и подмигивая своему напарнику. Судя по его масляным похотливым глазкам, он явно уже здесь раньше бывал, только в другом качестве.

Напарник наклонился и что-то шепнут старшему. Они переглянулись и загоготали на весь коридор.

Хм-м… Их настрой мне явно нравится. Не похоже, что они пришли на жесткое задержание подозреваемой. Держатся небрежно, оружие не достают, шуточки распускают.

Я разжал кулаки и немного расслабился. Побелевшие от напряжения пальцы снова наполнились кровью.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Злата.

В легком халатике она сначала изобразила томный взгляд скучающей без мужской ласки женщины, думала, что встречает очередного клиента, но увидев, что визитеров в немецкой форме двое, а за их спиной маячу я, сразу все поняла.

Я беззвучно прошептал ей, мол, все нормально, прорвемся. Играй роль, которую научил. Затем незаметно кивнул на спины фрицев и провел большим пальцем себе по горлу. Мол, будь готова если что мочить будем этих ублюдков.

Тень тревоги пробежала по лицу девушки, но она быстро взяла себя в руки и натянула дежурную улыбку:

— Что угодно господам? По двое не работаю. И вообще, у меня сейчас другой клиент должен прийти.

— Что она говорит? — обернулся ко мне старший.

— Чаю предлагает, — пожал я плечами. — Но говорит, что сахару только на одного.

— Переводи, — зыркнул на меня «колбаса» и проговорил. — Фройляйн Злата, у нас к вам несколько вопросов. Мы можем войти?

Опа… «Фройляйн», «мы можем войти». Как-то слишком вежливо для допрашивающих. На сердце немного отлегло. Похоже ее никто не подозревает. По крайней мере пока. Сейчас, главное, на допросе не проколоться. Фу-ух… Надеюсь выкрутится девчонка. Не зря с ней битый час отрабатывал ответы на всевозможные каверзные вопросики. Но все предусмотреть невозможно. Рано расслабляться.

Мы вошли в комнату, а я сразу занял себе табурет с острыми углами. Таким башку проломить сподручнее будет. Благо СД-шники каски не носят, ведь на передовой не работают и в окопах не сидят. Но такие крысы еще опаснее регулярных частей. Хитрые, мерзкие и садистские наклонности у каждого второго, а то и первого.

— Сынок, погуляй на улице, — Злата спешно выпроводила Фиму из комнаты и закрыла дверь.

Я снова незаметно кивнул ей. Она поняла меня и щелкнула задвижкой на двери.

— Правильно, — кивнул фриц, — Не хочу, чтобы нам кто-то мешал.

Его напарник встал под дверью. Соблюдают меры безопасности. Все-таки предполагают, что Злата захочет от них смыться? Или это они просто инструкцию соблюдают? Хрен их разберет. Надо мне нож складной на рынке прикупить и носить с собой для таких случаев. С ножом мне привычнее обращаться, чем с табуретом.

— Фройляйн Злата, — «колбаса» впился в девушку испытывающим взглядом. — Два дня назад к вам приходил гауптштурмфюрер СС Карл Гогензайм. Так?

— Да, — кивнула Злата, и игриво тряхнула волосами, поправила под халатиком грудь, будто вспоминала их «яркую» встречу.

— Во сколько это было?

— Я точно не помню, но уже стемнело. Примерно в одиннадцать вечера.

— Зачем он приходил?

— Известно зачем, — надула губки девица. — За тем же, что и вы недели две назад.

— Десять дней назад, — уточнил обершарфюрер, чуть улыбнувшись одним уголком рта.

Ага… Не все так плохо. Интересно, в «подвал» Злату не потащили из-за того, что она оказывала свои особые услуги «колбасе» и он на нее запал? Нет, вряд ли… Запал-то запал, вот только такие крысы ничем не гнушаются. Скорее всего, у Златы есть покровитель званием повыше. Она мне ничего о нем говорила. Хотя, возможно и не знает, что кто-то из ее клиентов попросил дознавателя обращаться с ней деликатнее. Много всяких чинов через Злату проходят, а она в них особо не разбирается.

Так-с… Надо устранить этот пробел. Составить список поимённый и со званиями всех ее постоянных клиентов. Может пригодится. Имя Злата сможет запомнить, а вот в погонах и нашивках разбирается, как тракторист в балете. А что, если?.. В голову неожиданно пришла полубезумная мысль. Что если попросить Фиму запоминать, а потом рисовать погоны всех, кто вхож к ним в комнату. Мальчик явно одаренный в рисовании. Хоть и считают его ущербным в общении и социализации. Как там эта болезнь называлась? Не помню, когда ты вроде отсталый, но в то же время гений. Какой-то нестандартный вид аутизма, вроде…

— Во сколько господин Гогензайм ушел? — продолжал спрашивать дознаватель.

— Так почти сразу и ушел, — скривилась Злата. — Буквально на пол часика его и хватило. А еще солдат называется.

— Он не солдат, — уточнил фриц, как бы принижая сексуальные достоинства своего земляка. ¬— Зондеркоманда «Х» Аненербе не солдаты. Он что-нибудь рассказывал про свою деятельность?

— Конечно, — закивала Злата, — Много чего рассказывал. Но не в тот вечер, а раньше. А в тот вечер, как мне показалось, Карл, то есть господин Гогнзайм, куда-то очень торопился. Был чем-то крайне обеспокоен. У нас даже не сразу все получилось с ним. Ну… Вы понимаете?

— Куда торопился? — насторожился дознаватель и даже перестал покачивать на стуле ногой.

— Я не знаю.

— Что именно он вам рассказывал?

— Так кто ж его разберет? — фыркнула девушка. — Я по-немецки не понимаю. Болтал всякое на своем. Ручки целовал. А-а… Песню еще пел. Ну эту, которая на площади всегда играет. Не знаю название.

— И куда он ушел, вы не знаете?

— Нет, но думала, что домой. Время уже позднее было. Тут либо домой, либо в бордельхаус. Но, говорю же… Ему и меня много в тот вечер было. Какой ему бордельхаус?

— Ясно, — процедил СД-шник явно не удовлетворенный полученной информацией. — Не возражаете, если мы все тут осмотрим? В вашей комнате?

— А если и возражаю, кто ж вас остановит, немчура проклятая? — с ясной улыбкой проговорила девушка, и незаметно скосив на меня взгляд, добавила. — Ты это им, Саша, не переводи.

Я молча кивнул, а про себя подумал: «Ясен перец». Но с такими выражениями поаккуратнее надо быть. Некоторые слова эти гады понимать могут. Или фразы даже. Но наши СД-шники оказались полными профанами в русском языке, а перевел я им фразу Златы, как «конечно, господа, делайте, что считаете нужным. У меня от властей нет секретов».

Фашики принялись обыскивать комнату. Сначала, как бы деликатно, а потом совсем разошлись. Перевернули все вверх дном и даже ковер с пола стянули. Я глянул вниз. Твою мать! Там, между половиц присохло пятнышко крови. Черт! Это с убитого натекла, когда я ему нос вмял. Ковер то мы постирали, пятно на нем затерли, а вот несколько капель просочилась между досок. В ночной темноте мы и не заметили.

Фрицы рыскали по комнате, и «колбаса» приближался уже к тому месту, где присохла злополучная кровь.

Я встал с табурета и поставил его впереди себя, на то самой место, где была улика.

— Простите, обершарфюрер. У меня много работы. Я могу быть свободен?

«Колбаса» задумчиво почесал двойной подбородок, поводил по комнате рыбьими глазками и проговорил, игнорируя меня и обращаясь к девушке:

— Прошу прощения, фройляйн Злата, за причиненный беспорядок. Мы уходим. Но я надеюсь скоро нанести вам визит в другом качестве. Как насчет завтрашнего вечера?

— Завтрашний вечер у меня свободен, — выдавила улыбку девушка, а я с облегчением выдохнул.

Вроде пронесло… Бляха, повезло СД-шникам.

Глава 15

Кузьма остановил кюбельваген перед крутым поворотом дороги.

— Дальше не повезу, — сказал он. — Тут, значицца, тебе лучше свернуть в лесок и срезать напрямки. На околице иногда патруль дежурит, лучше не попадайся.

— Понял, — кивнул я.

— И смотри еще на станции не шибко высовывайся, там в крайнем доме живет Федя, однорукий, его на охоте медведь поломал. Так вот он доносчик фашистский. Ему делать весь день неча, вот он и высматривает.

— Не переживай, отец, даже высовываться не буду, — я похлопал его по плечу и выскочил из «лоханки», как такую машинку фрицы называют. Кюбельваген для псковских лесов — отличный агрегат. Проходимый, неприхотливый. Хоть и на вид неказистый, с фарами на ножках и запаской на морде. Я не стал спрашивать, за какие заслуги Кузьма заполучил этого зверя в свое единоличное пользование. Видать, ценный кадр. На восстановление железной дороги фрицы массу сил тратят, рабочих по шестнадцать часов в сутки работать заставляют… Готовятся трофеи вывозить со страшной силой, твари.

Я махнул Кузьме рукой и нырнул в придорожные кусты. Волосы после бани были еще влажными. Под этим предлогом у меня сегодня был сокращенный рабочий день, да и в бане я изо всех сил старался быть заметным, спор с одним деятелем из «новой русской администрации» устроил. Пришлось даже слегка осадить, чтобы до драки дело не дошло. Драки оккупанты не одобряют, можно даже в карцер загреметь за такое дело. Но главного я добился — все, кто слышал нашу перепалку, запомнили, что я был в бане на Плехановском посаде. Алиби есть.

Я шел через знакомый-незнакомый лес осторожно, внимательно оглядываясь и подмечая все мелочи. От барского охотничьего домика в моем времени остался только заросший фундамент, и про него рассказывали массу баек, разной степени ужасности. Здесь в сорок первом изящный домик из красного кирпича был еще почти целым. Ну, в том смысле, что добротные кирпичи рачительные деревенские хозяева еще не растащили для своих бытовых нужд, так что строение и впрямь было похоже на небогатую дореволюционную дачку. И даже плотина на ручье еще сохранилась и выполняла свои функции — перед домиком поблескивал небольшой круглый пруд. Берега уже заболотились, конечно. Но еще видны полусгнившие сваи. Видать, хозяин постройки когда-то любил посиживать на крохотном пирсе и удить рыбу. Ну или курить трубку…

Я тряхнул головой, отгоняя ворох нахлынувших воспоминаний детства. Не время сейчас умиляться ностальгическим воспоминаниям, вот что.

Железнодорожная станция в Заовражино тоже была весьма примечательной. И строил ее явно тот же архитектор, что и лесной домик, мимо которого я недавно прошел. Памятник архитектуры со сложной судьбой. Дореволюционный хозяин этих мест был изрядный эстет. Он не поленился возвести на местной тупиковой одноколейке настоящий маленький замок из красного кирпича. Увенчанный башней с часами. Часовщика, поговаривали, чуть ли не из Парижа приволок, чтобы все было на уровне. Как в этих ихних столицах. В советское время здание, как водится, изуродовали, покрыли тонной штукатурки и красили в скучные желто-серые цвета. Таким я его и застал в детстве. Первоначальный вид ему вернули только в двадцатых. А сейчас он представлял собой зрелище плачевное, но все еще довольно величественное. Часы, правда, не работали. По моим расчетам, время сейчас было где-то около семи вечера, а на них стрелки застыли в вечном два часа пятнадцать минут. Дверь вокзала забита досками, окна ощерились осколками выбитых стекол. Только витраж целенький остался.

Наблюдательным пунктом я выбрал кусты рядом со старой водонапоркой. Оттуда можно было запросто в случае чего нырнуть в почти вплотную прилегающий лес. Ну и тень от башни в сочетании с густой листвой неплохо скрывала меня в моей «горке» от любопытных глаз. Ага, вот как раз от того однорукого хрена за забором…

Но как раз в мою сторону хрен не смотрел. Его больше занимали три сочные девки, оживленно сплетничающие возле колодезного сруба. Мне даже захотелось высунуться из своего убежища, чтобы рассмотреть, нет ли среди них бабы Нюры.

Опа… Девки, только что азартно размахивающие руками, резко замолчали. Головы в одинаковых светлых косынках как по команде повернулись куда-то в сторону.

К колодцу приближалась высокая стройная девушка с коромыслом. Так вот ты какая была, баба Нюра… Хороша! Подбородок гордо вздернут, лицо непроницаемое. Н-да, не любят тебя местные сплетницы, лица всех трех аж перекосило.

Баба Нюра… Хотя какая, к чертям собачьим, баба Нюра? Красавица Анюта! Не обращая внимания не злобные лица деревенских девок, она поставила ведра на землю и принялась крутить ворот.

Обалдеть, конечно… Мог я вообще себе представить, что увижу свою бабушку вот такой? Совсем молоденькой, с чеканным профилем и косой толщиной в руку. Хоть картины пиши, эталонная русская красавица!

Бл*ха, так засмотрелся, что чуть не пропустил то, зачем вообще сюда пришел!

На перроне, ныне совершенно бесполезном, потому что поезда в эту сторону не ходили, толклось довольно много народу. Компашка престарелых дядек устроила сходку прямо напротив заколоченного входа в вокзал. Старые пердуны о чем-то шушукались, изредка бросая вокруг подозрительные взгляды. Несколько бабулек оборудовали импровизированные прилавки со всякой снедью. Хотя, кажется, пришли не столько продавать, чтобы просто занять чем-то время.

Ну и еще всякие люди слонялись туда-сюда. Сходу и не определишь, кто из них тот самый человек, который приволок сюда посылку. Поезда не ходили, так селяне перрон использовали как филиал базарной площади. Вроде никто в сторонке с независимым видом не стоял, все как будто свои.

Лоханка-кюбельваген фыркнул и остановился на углу здания вокзала. Из дверцы выбрался рослый детина, такой здоровенный, что, казалось, эта не самая маленькая машинка ему должна в плечах жать. Настоящий великан, с*ка. Потом вылез второй. На фоне первого — настоящий карлик. Хотя вряд ли сильно ниже меня. Эти двое подошли к машине со стороны водителя и принялись шушукаться через окно. Трое.

Все в серой форме, в самом высоком звании — здоровый. Целый оберштурмфюрер. А вот водила, похоже, вообще в гражданском. И чуть ли не русский, морда у него какая-то неарийская. Хотя может мне просто через стекло кажется, что слишком уж картофельный нос у этого типа, и ряшка круглая, а не вытянутая лошадиная, как у его камрадов.

Они пошушукались, потом мелкий решительно направился на перрон. Двое из стариков-разбойников торопливо дернули в противоположную сторону. Оставшиеся шестеро расселись подальше друг от друга, один даже достал кисет и принялся трясущимися пальцами скручивать козью ножку.

Фриц с деловитым видом прошелся по перрону взад-вперед. Ущипнул за задницу зазевавшуюся девку, пошевелил брезгливо пальцами пучки ароматных трав на прилавке у одной бабульки.

Подошел к дедку с козьей ножкой, что-то спросил. Тот посмотрел на него округлившимися от ужаса глазами. Тогда фриц достал портсигар, извлек сигарету, сунул в зубы и пальцами изобразил, что, мол, прикурить дай, дед!

Дед затрясся и полез в холщовую котомку. Долго там рылся, потом достал коробок спичек. Пальцы слушались его плохо, первая сломалась, второй он бесполезно чиркал о коробок раз десять. Тогда фриц заржал, похлопал его по плечу самым что ни на есть дружеским жестом, отобрал у него спички и прикурил сам. Вернул коробок. Потом подмигнул и протянул открытый портсигар. Дед сначала вроде как потянул грабки, но потом резко отдернул и помотал головой. Показал свою корявую «козью ножку». Мол, только самосад курю, ваши эти соски с фильтром мне ни к чему.

Фриц курил, щурился на вечернее солнышко и выглядел совершенно расслабленно. Как будто такой и был план — прикатить с двумя друзьями в Заовражино и с философским видом покурить на недействующем перроне. Завел разговор с сидящей на приступочке теткой. Ничем не примечательная такая тетенька, лет пятьдесят, в корме уже тяжеловата, как и большинство селянок ее возраста, в пальцах спицы мелькают, что-то вяжет. Перед ней — ящик, на ящике — носочки шерстяные. На фрица не смотрит. Губы шевелятся, но может это она петли считает. Ничего необычного. Вроде как.

Опа… А ведь похоже, это она и есть тот самый курьер!

Фриц наклонился, будто стереть со своих начищенных сапог пятнышко грязи. Хоп! Рука его почти незаметно скользнула за ящик, потом он как-то развернулся, что видно мне было только его спину.

И вот он уже поправляет китель, пуговицу верхнюю застегивает. И слегка сутулится, маскируя что-то выпирающее на груди.

Потоптался еще.

Махнул деду, который нервно дымил своей самокруткой. Бледный, как та поганка.

И, насвистывая, направился обратно к машине.

Есть!

Дальше можно уже не ждать! Я быстро нырнул из кустов у водонапорки под надежное укрытие густого подлеска и рванул со всей возможной скоростью прямо напрямки. В Псков отсюда они могут поехать только одной дорогой, и пока они будут по ней петлять, я успею добежать до нашей оговоренной точки «Х».

Я мчался через лес, как лось в период гона. Сшибал по пути кустики и тонкие деревца, прикрываясь рукой от веток, что норовили выцарапать глаза. Пригибался под колючим лапником и перепрыгивал через поваленные гнилушки.

В голове крутилась противная назойливая мыслишка: «Только бы не споткнуться и ногу не подвернуть! А то не успею». Времени впритык. Машинёшка не быстрая, но идет по дороге, а я через чащу ломлюсь. Ноги в траве вязнут. Эх! Уже пожалел, что заранее не прорубил подходящую тропу, но времени на подготовку операции особо не было.

Минут через десять выскочил к условленному месту. Фу-ух! Успел вроде. За поворотом машины еще не слышно. В этом месте дорога делает петлю, огибая овраг, и этот отрезок грунтовки до самого последнего момента не видно. До Пскова километров десять по проселку.

Огляделся, наших нет. Твою ж мать, где они?

— Эй! — крикнул я.

— Не ори Санька, — прошипел на меня откуда-то появившийся лесник. — Не буди лихо, пока оно тихо.

— Я думал, вы смылись, — с облегчение выдохнул я.

— Да мы тут в кустиках притаились, — хохотнул цыган. — Решили проверить, сможешь нас найти или нет.

— Оставить прятки, — приказным тоном сказал я. — Теперь все по-настоящему будет. Так, а у тебя почему руки до сих пор не связаны?

Я гневно зыркнул на Рубина.

— Дык, щас я его спеленаю, — к нему подошел Кузьма с куском пеньковой веревки. — Давай сюды грабли, Одиссей.

— Не Одиссей я, а Евдоксий, — буркнул Рубин. — Дед, неужели трудно запомнить?

— А ты до моих годков доживи, — проворчал лесник, наматывая на запястья парня веревку. — Посмотрю, как помнить все будешь.

— Ой, больно! Кожу прищемил, старый хрыч! Больно, говорю!

— Воешь, как баба, — ворчал старик. — А еще Одиссеем кличешься. Терпи солдат…

— Ты там не переборщи, — вмешался я. — Туго не затягивай, надо чтобы освободиться смог в нужный момент.

— Так ежели не туго будет, фрицы мигом прочухают, и руки ему заново перевяжут. Уже капитально. А я вот хвостик оставил. Вот, за него он зубами потянет и узлы тугие распадутся. Петли растянет и обмотку скинет.

— Хитро, — я одобрительно закивал. — Так, приготовились. Слышите? Машина гудит!

Я нырнул в кусты и уже вещал из укрытия:

— Все. Играем по плану. Садитесь к ним в машину и режете двоих ближних фрицев. Я выскакиваю и ликвидирую третьего. Только все одновременно надо делать, пока они за оружие не схватились. Я посмотрел Рубину в глаза. Тот стиснул зубы и думал о чем-то своем.

— Ты точно сможешь человека убить?

— Они не люди, — процедил цыган. — Смогу… И не одного.

— Ну, ты не хорохорься. Убивать приходилось раньше?

— Нет.

— Надеюсь, не подведешь. Твоя задача ликвидировать одного, который будет ближе к тебе. Бей в область сердца или в шею. Или куда попадешь, ближе к центру корпуса, чтобы органы повредить. Ударил раз, бей еще и еще, пока на сдохнет. Человек — скотина живучая, бывает, что с одного удара ножом не захочет умирать. По сторонам не глазей. Сосредоточься только на одном, будто в целом мире кроме вас двоих больше нет никого. Остальных мы на себя возьмем.

— Да понял я, дядь Саш. Ты мне это уже тыщу раз повторял. Не боись, прорвемся, — парень тряхнул угольной шевелюрой. — Боевая готовность номер р-раз!

Я улыбнулся. Рубин уже разговаривал моими фразами. Хороший он парень. Посмотрим, как себя в бою покажет. Это первая операция моей диверсионной группы, и руки мои непривычно подрагивали.

Не за себя боялся. Уже терял друзей на войне. До сих пор ночью приходят, сядут рядом и молчат. А я вот все думаю, что они предъявить мне хотят, что не уберег их дядя Саша.

Хотя психолог на реабилитации эту хрень, которая со мной во сне творится, какими-то умными словами назвала. Забыл термин. В общем, это когда ты сделать ничего не мог, а потом поедом себя грызешь, и винишь в беде приключившейся. Да и командование мое не усмотрело в моих действиях нарушений. Даже медальку повесили мне на грудь, как единственному выжившему в той операции. А мне не легче. От медальки и от психолога друзья-товарищи не перестали по ночам приходить. Хотя, нет… Как сюда попал, перестали. Точно! Может не зря я здесь очутился. Может, старушка судьба дала мне шанс все исправить?

Я сидел и наблюдал из-за кустов. Лесник, вооруженный старой двустволкой, вышел на дорогу и не спеша побрел в сторону Пскова. Впереди него семенил Рубин со связанными руками. Голова безвольно опущена на грудь, босые ноги цепляют землю. Бредет, как на расстрел. Артист, однако.

Лоханка, больше похожая на бронированного пучеглазого навозного жука, подкатила к ним сзади.

— Хальт! — рявкнул верзила оберштурмфюрер, и машина встала.

Фашисты схватились за автоматы.

Вот блин! Разве не видно, что Кузьма свой в доску. Его же каждая собака знает. И повязка белая на рукаве. Но видно, люди графа лесника видели впервые и взяли его на мушку.

— Ви хто? — бугай резво выскочил из машины тыча стволом в деда. — Хенде хох!

— Герр офицер, — поднял руки Кузьма. — Свой я. Станционный смотритель. Вот, и докУмент у меня имеется. Гляньте!

Старик полез в карман, но тут же получил сильный тычок стволом под дых.

Бл*ть! Не понимают они его. Наверное, подумали, что за пистолетом потянулся.

Кузьма выронил аусвайс и согнулся пополам.

Второй фриц сдернул ружье с его плеча и закинул его в «говновозку». Наш план пошел прахом! Ёпт!

Я переместился в кустах поближе к действу. В одной руке сжимал нож, а в другой трофейный особисткий ТТ. Но стрелять никак нельзя. На станции дежурный наряд. Завяжется бой и вмиг примчатся. Уйти мы, конечно, успеем. Но потом опять начнутся репрессии против мирняка. А хотелось все по-тихому сделать. Эх!

Но не все потеряно. Бугай, не будь дураком, все-таки поднял выпавшую из рук Кузьмы бумажку и внимательно осмотрел ее. Поморщился, сплюнул и с подозрением глянул на Кузьму, который, сидя на карачках, старательно изображал из себя жертву страшных побоев.

— Что же вы братцы делаете? — стенал он. — Покалечили обходчика. Кто же теперь за путями следить будет?

Молодец старик. Играет натурально. Или его вправду покалечили? Блин. Надеюсь, что нет.

Оберштурмфюрер ткнул сапогом Кузьму:

— Ауфштейн! Вистать!

Дед, постанывая выпрямился:

— Цыгана я поймал, — ткнул он пальцем в Рубина. — Джуд, джуд он! Цыган! Нехорошая кровь! В комендатуру веду. Обещались мешок муки за каждого пойманного выдавать. Это уже третий у меня. Забирайте сами его тогда и везите! Не нать мне муки. Только отпустите меня от греха подальше!

Дед приближался к машине, стараясь сократить дистанцию для удара ножом. Но бугай вскинул на него ствол и приказал:

— Шаг назад, русская свинья!

Крикнул он по-немецки, но по угрожающему виду было и без слов понятно, что требует. Кузьма не отступил, но остановиться ему все же пришлось. Если еще шагнет, явно пулю схлопочет.

Что же вы такие осторожные, гады? Кто вы вообще такие?

— Что он там бормочет, Густав? — спросил на немецком старшего мелкий фашист. — Пристрели его и дело с концом. У нас важная миссия, в пути останавливаться нельзя! Граф с нас шкуру спустит, если что-то случится с грузом.

— Заткнись, Клаус! Если такой умный сам и стреляй. Похоже, чертов старик стоит у нас на довольствии. Сам потом с СД объясняться будешь!

— Ну, так отпусти их, пусть проваливают!

— Нет! Похоже старик взял в плен еврея. Грузи его в машину! Сдадим в комендатуру.

Они посадили Рубина на заднее сиденье своей лоханки. Черт. Опять все не по плану. Лесник должен был с ними сесть. И там уже резать их. А Рубин один против троих явно не справится. Или сможет?

Кузьма, прихрамывая, подошел к машине. Я видел, как он примеривается выхватить нож из-за голенища. Нет, отец! Не дури! Не успеешь. Пускай едут. У нас есть еще план «Б». Ты же, надеюсь, об этом помнишь?

Шептал я эти слова беззвучно, но Кузьма, будто меня услышал. Оглянулся на кусты, где я прятался, и отступил. Отвесил поклон фрицам:

— А ружьишко-то верните! Герр офицер! Я говорю, пиф-паф мой отдайте. Ружье! Мать вашу за ногу! Не понимаете ни черта!

Но бугай оттолкнул старика стволом в сторону, запрыгнул в машину и похлопал по плечу водилу в мешковатом пиджаке советского пошиба:

— Поехали.

Лоханка рыкнула мотором, хрустнула передачей и покатила по дороге в сторону Пскова.

Лишь только скрылись они за поворотом, я выскочил из кустов.

— Не ругай меня Санька, — виновато тряс бородой лесник. — Не сподручно было резать их. Никак не подойти! Сам видел, всю печёнку отбили ироды проклятые, не посмотрели на платок белый на руке и на докУмент мой. Дурные нам фашисты попались. Неправильные.

Глава 16

— Не досуг причитать, Кузьма! — прервал я оправдания напарника. — Переходим к запасному плану. Помоги скорее!

Я спешно стал разгребать заваленную лапником лоханку лесника. Припрятали мы ее тут же в рощице на обочине. Теперь придется догонять и импровизировать. Но стрелять в любом случае нельзя. По дороге, что ведет из Заовражино в Псков, частенько патрули курсируют. К этой грунтовке примыкают еще и ответвления из соседних деревень, где фашистские старосты назначены и полицаи из местных. Вот и держат связь фашики с деревенской администрацией через эту самую дорогу.

Машина затарахтела, дед сел за руль, я рядом.

— Газуй, отец, — я сжал нож. — Догнать гадов надо!

Лоханка дернулась и резво побежала по дороге.

— А может пальнуть по ним? — перекрикивая тарахтелку, спросил Кузьма.

— Нельзя!

— А ну, как девка не справится? Дерево повалить — сила нужна.

— Ты же его подрубил основательно? — я недовольно зыркнул на лесника. — Или нет? В чем сомнения?

— Дык рассчитать на все сто не можно. Подрубил я березу, но за верёвку дернуть тоже силушка нужна.

— Твою мать! Кузьма! Ты это только сейчас мне говоришь? — я подпрыгнул на кочке и чуть не вылетел через открытый верх, но вовремя уцепился за поручень. — Больше значит нужно было рубить, чтобы наверняка.

— Не можно больше, Саня, повалиться от ветра сама березка может раньше времени и патрули все собрать на себе, — старик перекрестился. — Хоспади, дай силушки девчоночке нашей! Пущай она древо повалит.

План «Б» был не так хорош, как основной. Злату мы оставили на заросшем пригорке, где дорога круто огибает сопку. Оттуда отличный вид на дорогу. В ее задачу входило наблюдать за проезжающим транспортом, и, если в машине она увидит кого-то из нас, значит наш основной план провалился, и нас повязали. Тогда, она должна была спустится с другой стороны сопки и повалить подрубленное дерево, потянув за привязанную к макушке веревку.

Уже изрядно стемнело, но фары мы не включали. Лоханка бежала на ощупь, старик знал каждую кочку, каждый поворот на этой дороге. Даже в потемках мы вскоре нагнали немцев.

Они нас не слышали и не видели. Их корыто тарахтело сильнее нашего.

— Нету березы-то! — сетовал лесник. — Вот здесь должна была быть.

Я злобно плюнул, и вцепился в поручень:

— Тарань тогда гадов, отец! Другого выхода нет! Живы будем, не помрем!

Лесник поддал газу и бормотал очередное прошение к Господу, когда вдруг прямо на дороге появилось нечто.

Фары впереди идущей машины высветили… Мать честная! Это что? Привидение?

Женщина с белой, как мука, кожей в разорванной до пят рубашке, больше похожей на погребальный саван и распущенными волосами, отсвечивающими мертвенно-бледным серебром, шла прямо по дороге. Вернее, плыла. Как переступают ноги, не видно. Будто и впрямь призрак.

Старик перекрестился, а по моей спине пробежал холодок.

— Сгинь, нечистая! — пробормотал лесник, сбавляя ход.

— Не тормози! — крикнул я ему, поняв наконец в чем дело. — Это же Злата!

Я не сразу узнал ее в гриме.

Впереди идущая лоханка вильнула вбок и увязла в кустах. Похоже их водитель нагадил в портки и не посмел переехать «призрака».

Фашики тоже задергались, схватились за автоматы. Что-то орали на водителя, махали руками. Тот пытался сдать назад, но машина прочно увязла в зарослях, беспомощно выбрасывая куски дерна из-под колес.

Злата растворилась в темноте так же неожиданно, как и появилась. Это наш шанс.

— Стой! — я хлопнул лесника по плечу.

Машина резко кивнула и встала. Мотор заглох. Мы выскочили из нее и побежали к ругающимся немцам. Они уже надавали тумаков нерадивому водителю, и пытались вытолкать лоханку. Их суетливые движения выдавали страх. Похоже, что лесное приведение произвело должный эффект. Немцы во чтобы то ни стало пытались побыстрее покинуть страшное место. Тыкали стволами в темноту, озирались и сыпали ругательства в адрес водителя.

Я бежал быстро, но аккуратно. Почти бесшумно. На мое удивление старик почти не отставал. Мы выскочили из темноты в тыл нашим врагам.

Но в последний момент под ногой Кузьмы предательски хрустнула ветка. Бугай стоял ближе всех. Он услышал и развернулся, но ствол его автомата чуть запоздал. Немец не успел взять меня на мушку, когда я подскочил и ударил ножом.

Чертов фриц выпустил из рук автомат и в последний момент перехватил мою руку. Острие лишь скользнуло, царапнув бляху на его форме, а нож провалился в пустоту. Я ударил его коленом в живот, но бугай оказался выше чем я думал, мое колено не достало даже до его «фаберже». Удар уткнулся в середину бедра.

Здоровяк рыкнул и отшвырнул меня как пушинку. Я затормозил спиной о дерево. Приложился так, что нож выпал из руки и утонул где-то в траве. Подоспевший Кузьма уже вступил в схватку со вторым фрицем. Тот мелок, но шустрый как мангуст. Благо автомат он отложил в сторону, когда выталкивал машину.

Дед ткнул его ножом в брюхо, но «мангуст» легко увернулся и зарядил старику кулаком в нос. Лесник пошатнулся и отступил, махая перед собой ножом. Фашист попытался схватиться за автомат и потерял долю секунды. Лесник снова атаковал. Ударил ножом сверху, когда немец нагнулся. Тот успел подхватить автомат и саданул им Кузьму в грудь. Я слышал, как щелкнули ребра. Дед охнул и упал навзничь, выронив нож.

Все это произошло за пару секунд. Я в это время уже успел встать на ноги и снова броситься на бугая, который тоже уже почти поднял автомат с земли, но еще стоял в позе «зю».

Ударом ноги я выбил у него оружие. Автомат улетел в кусты. Потом зарядил двоечкой в голову. Достал, так как фриц еще не успел выпрямиться.

Кулаки хлестко щелкнули по носорожьей морде. От таких ударов нормальный человек в нокаут улетит, но «носорог» лишь пошатнулся и распрямился, нависая надо мной серой тушей.

Он схватил меня за горло ручищами и сдавил кадык так, что чуть глаза на лоб не вылезли. Я снова шваркнул его коленом, на это раз достал до паха, но либо яиц у него нет, либо они тоже бронированные.

Бугай, рыча оторвал меня от земли, как беспомощного куренка. Перед глазами поплыли красные круги, еще мгновение и я отключусь от удушья.

Я схватил обеими руками его за правое запястье и резко вывернул «рычагом» наружу. Какой бы силы ни был человек, против физики «рычага» не попрешь.

Щелк! Запястье хрустнуло, а бугай взвыл, отпустив мою шею. Но я вцепился в его сломанную кисть, как бультерьер. Вывернул ее так, что фриц, повинуясь болевому распластался на земле, уткнувшись мордой в траву. Ударом пятки в затылок я вдавил его голову глубже в мох. Вторым хрястнул по шейным позвонкам. Массивный берц пробил толстую шею. Позвонки щелкнули, и фриц затих.

В это время второй фашист уже вскинул автомат на меня:

— Хальт! — крикнул он.

Лесник корчится от боли на земле, до вооруженного фашиста шагов пять. Никак не достану. Чуть дернусь и полоснёт по мне очередью. Ёпт! Прилыли однако.

Тяжело дыша я поднял руки. Фашист вдруг дернулся и вытаращил на меня глаза. Захрипел и снова дернулся. Его руки упали безвольными плетьми и выронили автомат. Он завалился вперед. На его спине висел цыган. Упал вместе с ним, но продолжал кромсать его спину и шею ножом. Бил, как отбойный молоток:

— Сдохни! Тварь! Сдохни! На! На!

Я оттащил парня от трупа:

— Все кончено Рубин. Ты молодец. Он сдох.

Парень смотрел на меня округлившимися глазами.

— Я справился, дядь Саш? Не подвел вас?

— Еще как, справился.

Плечи его задергались, он беззвучно зарыдал, уткнувшись мне в плечо.

— Ну, все. Все, нормально. Ты молодец. Прекращай это мокрое дело. Надо трупы быстрее убрать.

Я быстро огляделся. Ага, картина маслом. Громила растянулся поперек дороги, раскинув руки, мелкий скрючился прямо на бугре муравейника, водила валяется мордой вниз на обочине… А среди моих орлов потерь нет. Ну разве что Кузьма облокотился на «лоханку», тяжело дышит и держится за грудь. Крепко саданул его хренов фриц. Главное чтобы без внутренних повреждений обошлось, а то медицина-то сейчас… Не двадцать первый век, в общем. Рубин стоял посреди дороги с дикими глазами и сжимал в правой руке окровавленный нож.

Злата переступила босыми ногами и запахнула рубашку.

— Все получилось?.. — тихо сказала она.

Выдох. Я еще раз обежал взглядом «театр боевых действий». Замер. Подозрительно прищурился и вернулся к водиле. Что-то не помню, чтобы его кто-то убивал, какого черта он валяется тогда трупом?

Я положил руку на ТТ и шагнул к нему. Толкнул ногой в бок.

— Эй ты, хрен в пальто! — сказал я по-немецки. — Хватит прикидываться!

Сначала тот никак не отреагировал, валялся безвольной тряпичной куклой. Но лезть проверять пульс я не спешил. Из такой позы не то, чтобы легко выпрыгнуть и воткнуть заботливому «проверяльщику» нож в незащищенное место, но вполне возможно. Правую руку его я не видел, так что там может быть, что угодно, вплоть до гранаты.

— Эй ты! — я пнул его еще раз, посильнее. Тело издало сдавленный полустон-полуписк. Водила зашевелился, но прыгать на меня не стал. Сжался, прикрыл голову руками и заголосил на чистейшем русском с отчетливым поволжским акцентом.

— Братцы, не губите! Я свой, нашенский, бес попутал, вот на службу к фрицам и подался! Только не убивайте, клянусь, я не выдам! Мамой клянусь, землю жрать буду, но ни слова не скажу проклятущим фашистам!

Голосил он знатно. Особенно для человека, скрючившегося в позе зю мордой вниз. Спина мелко дрожит от напряжения, по шее сползают капли пота, хотя на улице, прямо скажем, уже не жара.

— С чего бы мне тебе верить? — хмыкнул я. Расслабился чуток, но не слишком. Ну, допустим, сейчас он на меня не бросился, но кто ему мешает по возвращению в Псков явиться в комендатуру и выложить ребятам из абвера, СД и прочим разновидностям полицаев все, что он тут видел? И хрен я тогда успею из города ноги унести, как пить дать, болтаться мне на фонарном столбе, в назидание особо строптивым поселянам.

— Чем хошь клянусь, вот те крест! — водила понял, что убивать сию секунду я его не собираюсь, и рискнул приподняться. Половина лица в грязи — глаза выпучены, а лицо такое беспомощно-жалостливое. — Я бы сказал тебе, что детишки у меня малые, но так ведь нет никого, один я! А порешишь меня сейчас, так и не успею я семейством обзавестись совсем… Не губи, братишка! Что хочешь для тебя сделаю…

— Много болтаешь слишком, — нахмурился я и взялся за рукоять ножа.

— Порежь его, дядь Саша, да и дело с концом, — хмуро проговорил Рубин. — Трепач он какой-то, выдаст, это к гадалке не ходи…

— Христом-богом молю, не губите… — снова заныл водила. Его круглая ряшка скривилась и он сразу стал похож на сердитого младенца. Правда, отягощенного щетиной и толстомясым сизым носом.

— Каким еще Христом-богом ты клянешься, паскуда, — ласково проговорил распрямившийся Кузьма. — Отродясь жиды так не клянутся.

Я удивленно воззрился на лесника. Надо же, как в его исполнении прозвучало уничижительное слово «жид». Не как оскорбление вовсе, а даже как будто нежно так.

— Дядько Кузьма? — дикие глаза водилы вперились в лесника. — Не признал сразу… Дядько Кузьма, скажи им, что я не выдам! Ты же тоже… Того-этого… С фрицами…

Я фыркнул, не сдержав смешок. Чуть в голос не заржал. Бл*яха, поседеешь тут с этими коллаборациями-перебежками. Хрен поймешь, кто свой, кто чужой.

— Михалыч, этот хрен что, правда еврей? — спросил я и сплюнул.

— Яшка-то? — захохотал Кузьма. — Ну ежели человека зовут Яков Моисеич, то кем же ему еще быть-то? Рожей вот только не в отца пошел, тот кучерявый был, как негр почти. А у этого рожа рязанская. Метрику-то купил поди, чтобы фрицы тебя не раскололи?

— Две тысячи рублей отдал, все чин-чином сделали! — водила явно приосанился. — Теперь я не Яков Шпиро, а вовсе даже Дуньков Колька! Во как! Аусвайс могу показать, ежели стрелять не будете!

«А повеселел, я смотрю, наш перебежчик…» — подумал я и криво ухмыльнулся.

— Да много мы тут разберем, в потемках, — сказал я и махнул рукой. — Так, орлы, надо наводить декорации и валить отсюда. Нам еще в город надо пробраться, чтобы никто не заметил.

Яшка, счастливо избежавший гибели, активно включился в работу. Тело здоровенного оберштурмфюрера нам пришлось ворочать вчетвером, и то чуть не надорвались. Как слон, с*ка, весит.

Тэк-с, как бы нам вас так расположить, ребята, чтобы камрады из «Аненербе» за это дело еще прочнее уцепились? Сейчас нагоним мистического тумана, штаны свои нацистские обделаете!

Кладбище старое — это очень удачное соседство. Но размещать мертвые тела на могилах я не стал, незачем память оскорблять. Для «мизансцены» выбрал ложбинку впритык к покосившейся оградке. Руки громилы связал веревкой, которая нашлась в машине у фрицев и подтянул к нижней ветке. Теперь фриц сидел, задрав руки. Башка завалилась на бок. Ага… Быстрым росчерком вырезал ножом на лбу перечеркнутую «Z» — вольфсангель. Почти как Зорро, с поправкой на время. Так, что там еще? А, точно. Следы когтей же! Я рванул его китель, обнажая безволосую могучую грудь. Выцарапал три следа когтя.

— Подожди! — Злата тронула меня за плечо и хихикнула. — Вот так еще можно!

Она водрузила на его голову сплетенную из веток конструкцию, приблизительно похожую на пирамиду. Мы отступили на шаг, полюбовавшись на результат. А, точно! Камешек с руной. Я припрятал с того раза оставшиеся. Надо бы как-нибудь на досуге нового антуража накорябать.

— Придержи его голову, — попросил я Злату и сунул громиле между зубов нож. На мгновение показалось, что в его открытых остекленевших глазах мелькнула ненависть. Фу ты, пропасть! Показалось… Я сунул ему в зубы плоский камешек, не разглядывая, что там на нем было нарисовано. Почти стемнело уже, не до разглядываний.

Так, теперь второй.

В ожидании своей очереди мелкий фриц лежал, завалившись на бок между стволами двух сосенок. Гвоздями бы его ладошки прибить, распятый он бы еще более странно смотрелся… Но гвоздей не запасли, придется обходиться веревкой. Я отчекрыжил свободный конец веревки, потом разрезал ее на две части. Одна рука — к одной сосенке, другая — ко второй… Да, бл*ха! Мелкий был весь в муравьях, и эти мелкие твари норовили заползти мне в рукава! Я постряхивал их с себя, как мог, и приступил к художественному оформлению. На лоб — вольфсангель, китель разорвать, следы когтей… Ну хоть рот ему раскрывать не надо, сам раззявил, прежде чем дух испустить.

— А для этого есть корона? — спросил я, повернувшись к Злате.

— Да, как раз заканчиваю… — девушка возилась, скручивая ветки в замысловатую конструкцию. — Бабушка у меня такие штуки делала, вроде как мор они зимой от скотины отгоняют…

— Надеюсь, от этих гадов мор они уже не отгонят, — хохотнул я.

Пока мы возились, создавая мистический антураж, новообретенное сокровище Яшка без умолку трещал.

— Я когда в Плескау вернусь, такую им историю задвину, они враз обос*утся! — вещал он, размахивая руками. — Скажу, что на дорогу выплыл призрак мертвой женщины, глаза красным горят, а во рту — зубищи, во! А потом налетело чудище с волчьей головой и железными когтями! И как начало кромсать! А меня только в сторону отшвырнул, видать, только на истинных арийцев охотится!

— А вдоль дороги — мертвые с косами стоят… — пробормотал я. — И тишина…

— Чего? — удивленно выпучил глаза Яшка.

— Да так, вспомнилось кое-что, — отмахнулся я. — Ты мне лучше вот, что скажи. Ты когда к графу явишься, думаешь тот тебя сразу же не пристрелит? Вы все-таки большую ценность везли, а в живых только ты остался. На тебя ведь первого подумают.

— Да отболтаюсь я, дядь Саша, — круглая ряшка Яшки расплылась в довольной улыбке. — У меня язык — что помело, уже столько раз доводил и до Киева, и до Ленинграда. А захотел бы — и до Парижа бы довел. Так что ты не переживай, дядь Саш, я выкручусь, я привычный. Ты мне лучше вот, что скажи. Подходит эта вот моя сказулька про оборотня или ты другое чего измыслил?

— В самый раз, — хохотнул я. — О, кстати о ценном грузе… Михалыч, тащи свой фонарь, давай хоть посмотрим, что они такое везли.

Кузьма поставил квадратную бандуру фонаря на землю и убрал заслонку. Я взял в руки кожаный чехол-ларец с замысловатым тиснением и принялся возиться с пряжками. А родная упаковка-то у драгоценностей! С выдавленным клеймом «К.Фаберже». Надо же, а я считал, что он только яйца делает, а он оказывается еще и на украшения мастер…

Когда витые латунные замочки поддались, чехол распахнулся, как книжка. Я сунул его в луч фонаря, и мы все пятеро присели вокруг, стукнувшись лбами.

Глава 17

— Етишкин кот… — прошептал Михалыч. Выражая, пожалуй что, общее мнение. Цацки из золотого кружева были закреплены на коже чехла так, что когда он раскрылся, они предстали перед нами во всем своем великолепии. Нда, умел этот Фаберже свою работу подать, ничего не скажешь. Дорожный чехол выглядит покруче иной музейной витрины. Широкое ожерелье, сплетенное из золотых зверей и завитков. Громоздкие серьги в форме полумесяцев. Два браслета из ажурных квадратов. Если присмотреться повнимательнее, то видно, что на каждом квадрате изображена сценка. Охотник и хищный зверь. Девушка, танцующая с двумя змеями. Трое воинов, которые не то бьются, не то танцуют… Девять предметов, если считать серьги за один, а браслеты по отдельности. На вид эти украшения и впрямь выглядели так, будто их извлекли из какой-то царской гробницы. Нарочитая грубоватость сочеталась с невероятным мастерством исполнения.

Крут мастер по изготовлению яиц, ничего не скажешь…

Настоящее сокровище, даже боюсь предположить, сколько такое может стоить.

Какие-нибудь коллекционеры за такое удавятся.

Злата протянула руку, замерла на несколько секунд, потом осторожно коснулась золотого кружева кончиками пальцев.

— Богачество-то какое… — прошептал Рубин. — И что мы теперь делать с этим будем? Партизанам передадим?

Вообще-то сначала у меня самого была в голове такая же идея. Но сейчас, когда цыган ее озвучил, она показалась мне не очень дальновидной. Потому что партизаны, как и мы же, находятся у немцев в тылу. А золото, особенно такое, им там как не пришей кобыле хвост. Что они с ним делать будут? Зашлют в город своего парня, чтобы тот цацки на хлеб и мясо выменял? Ну да. И попадет это сокровище в руки какого-нибудь барыги, который потом этот комплект или по частям распродаст, или вообще переплавит от греха. Чтобы не спалиться на такой заметной вещи.

И пропадет произведение искусства.

— Нет, не партизанам, — я покачал головой и закрыл футляр. Чтобы эти гипнотические кружева перестали взгляд притягивать. — Война только через несколько лет закончится, нужно такой тайник устроить, чтобы когда Красная Армия эти места освободит, можно было найти.

— А ты почем знаешь, когда война закончится? — встрепенулся Кузьма.

— А я и не знаю, — спохватился я. — Просто… Ляпнул первое, что в голову взбрело.

— В голову взбрело ему… — проворчал Кузьма и закряхтел, поглаживая отбитые ребра.

Бл*ха, вот я лопухнулся только что! Орлы-то мои не в курсе, что я прямиком из будущего прибыл. А рассказывать им такое — так они же сами меня под белы рученьки подхватят и проводят до ближайшего психиатра. Нет-нет, дядь Саша, ты лучше базар-то фильтруй!

— Я знаю, где мы это спрячем, — сказал я. — Тут недалеко есть домик заброшенный…

— Барская дача! — воскликнул Рубин.

— Вот там и спрячем в фундаменте, — сказал я.

Улыбнулся. Короткой волной нахлынули воспоминания о том, как мы с пацанами в этом фундаменте копались, пытаясь клад найти. Не помню уж, почему нам это в голову взбрело. То ли «Острова сокровищ» насмотрелись, то ли кто байку какую сочинил.

— А ежели убьют нас всех, тогда что? — Рубин похлопал ресницами.

— Тогда пацаны какие-нибудь деревенские откопают, — усмехнулся я.

А вдруг… А вдруг я и правда сейчас поменяю историю, что сам же потом это сокровище и найду, а?

И тут же меня нахлобучило другой мыслью, которая мне уже приходила. А если я убью случайно своего деда, то просто исчезну? Или что? Как звали деда, я отлично помню. А что за имена были у тех двоих, которых мы положили сегодня?

Мысль была настолько болезненной, что я даже незаметно ущипнул себя за руку. Не растворяюсь пока что в воздухе, нет?

Встряхнулся.

— Так, орлы, хватит нам тут прохлаждаться, пора за дело, — я резко поднялся и сунул чехол с цацками себе за пазуху. — Михалыч, найдешь куда в лесу лоханку и прочие трофеи спрятать?

— Да это я завсегда, — подбоченился Кузьма. И тут же лицо его сморщилось, зубы скрипнули. Сломал все-таки ему фриц пару ребер. У меня спина тоже слегка заныла. Громила меня нормально так приложил, саднит в районе лопаток.

— Тогда делаем так, — я оглядел лица своих соратников. Молодцы у меня орлы, глаза азартно блестят, щеки раскраснелись. Остановил взгляд на Злате, которая почти уже стерла со своего лица белый грим. — Злата, я же совсем забыл! Ты как додумалась этот спектакль устроить? Ты же должна была дерево уронить…

— Вообще-то я еще раньше подумала, что… — Злата смутилась и опустила глаза. — Ну, когда мы тогда… В том доме… В общем, я же много разговоров фрицев слышу. Они страшные истории всякие обожают. Вот я и подумала, что если они увидят привидение, то их кондратий может хватить. А с деревом… Саш, я пыталась. Услышала мотор, дерг-дерг… А оно никак. Ну я тогда одежду скинула, и на лицо муки сыпанула. Прихватила с собой чуть-чуть… С тобой не обсуждала, извини. Подумала, что посчитаешь глупостью…

— А если бы они стрелять начали? — спросил я.

— Ну не начали же… — усмехнулась Злата и лукаво посмотрела на меня. А хороша все-таки чертовка, а! Не удивлен, что фрицы на нее все, как один западают!

— Так! — я встряхнулся. — Вернемся к нашим баранам, в смысле делам. Михалыч…

— Да я понял, беру ихний кубель и в лесу прячу. И ружьишки ихние тоже прихвачу, не в в город же вам их тащить…

— Рубин, — я повернулся к цыгану. — А твоя задача будет провести нас обратно домой твоими тайными цыганскими тропами. Сможешь? Или они только на выход работают?

— Обижаешь, дядь Саша! — Рубин расплылся в улыбке и стукнул себя в грудь кулаком. — Только, чур, меня слушаться по дороге!

— Есть, сэр! — засмеялся я. — Тогда что, разбежались? Михалыч, ты ребра только побереги, не перенапрягайся, лады?

— А я? — подал голос неожиданно долго молчавший Яшка. — А! Я знаю! Я приползу на КПП в ужасе и расскажу им, как на нас в лесу напал оборотень и мертвая женщина. И что я еле выжил, едва убег… А еще!

— Соображаешь, — я хлопнул его по плечу. — Не спеши только, лады? Поныкайся в лесу подольше, в город иди ближе к рассвету. Чтобы раньше времени не переполошились. Точно уверен, что отболтаешься? А то ведь подвесят тебя за ноги, начнут кожу на ремни резать…

— Отболтаюсь! — решительно заявил Яшка. — Не впервой!

— Как знаешь, Яков Моисеевич… — я покачал головой. Недоверия к этому парню у меня почему-то не осталось. Отчаянный тип, мне такие нравятся. Понятно, что предателем может кто угодно оказаться, но если в каждом видеть предателя, то кукушкой поехать можно. Если уж поверил в парня, значит поверил.

Я переоделся обратно в шмотки, которые мне еще в тот раз Кузьма выдал. С самым большим сожалением расставался с берцами. Очень пригодились сегодня мои удобные ботинки… Но в город в них нельзя.

Мы с Рубином и Златой направились через лес к заброшенной барской даче. Яшка залег в кустах рядом с дорогой. А Кузьма завел лоханку и укатил.

Операция закончена. «Один — ноль в мою пользу, фашисты!» — подумал я, и тут же отвесил себе мысленного подзатыльника. Будешь так говорить, дядь Саша, когда на своем чердаке окажешься и одеялом накроешься до носа. А в город еще пробраться нужно.

— Здесь подождите, — прошептал я, когда мы подошли к постройке из красного кирпича. Почему-то дернуло, что внутрь дома я должен идти один. Наитие как будто. Наваждение.

Злата и Рубин не стали спорить и остановились возле раскидистого дерева. Я поднялся на невысокое каменное крыльцо и вошел в зияющий дверной проем.

Так… До моего времени доживет только эта самая лестница, фундамент и половина печки. Пола нет уже сейчас, доски давно утащили. На дрова или, там, сарай подправить. Справа — заваленная обломками кирпичей яма подпола. По центру печь. Еще целая, с трубой. Видел я сейчас только очертания. А вполне отчетливо — только каменную облицовку печи, освещенную падающим с пролома в том месте, где было окно, светом луны. Вычурная такая печь, скорее даже камин… Кресло-качалку поставил напротив, и будет картина идеальной пенсии. Помнится, я что-то такое себе и представлял. Что вот состарюсь, будет у меня такой домик с креслом-качалкой. А на стене — дробовик. Потому что… Так, дядь Саша, не отвлекайся.

Я присел на корточки рядом с печкой. Помнится, я пацаном долго возился, отколупывая эти каменные плитки… Но за ними такой чехол не спрячешь. Разве что…

Наклонился ниже, сунул руку в зольник по локоть. А ведь если чуть-чуть присыпать всяким мусором, то никому и в голову не придет искать там что-то. Что можно — уже давно разграбили, кому охота руками в мусор лезть?

Я вытащил ларец-чехол и запихал его поглубже. Нагреб кирпичной крошки пополам с мусором, присыпал сверху. Добавил пару обломков кирпичей. Колосник уже давно уволокли, так что искать здесь, вроде как и нечего. Посмотрел с одной стороны, с другой. Присыпал еще немного. Вроде незаметно.

Встал, отряхнул руки. Оглядел темный заброшенный домик еще раз. Погладил рукой шершавый камень.

— Удачи тебе, Санек, — прошептал я. Развернулся и вышел.

* * *

Время было уже далеко за полночь, когда мы добрались до окраин Пскова. Широкомордая луна с удивлением таращилась сверху на странного вида компашку: мужика, чернявого парня и изящную девушку, которые пробирались среди развалин и колючей проволоки, пригнувшись и пытаясь слиться с землей.

Черт! Ночное светило слишком сегодня ярко горит. Не полнолуние, а светит, как фонарь, блин. Хотя с другой стороны — полнолуние было бы нам на руку. Байка про Вервольфа заиграла бы новыми красками. Странные эти фашики. Верят в артефакты, колдовство и прочие сказки про Красную шапочку. Получается, что полнолуние — самое время для проделок Вервольфа.

— Сюда, — Рубин махнул рукой и нырнул в зияющую черной дырой катакомбу. Возможно это был подвал развороченного дома, или какая-то старая канализация, в темноте не разберешь. Фонарик не включали. Опасно.

Мы осторожно пробирались через обломки бетонных конструкций, ловя каждый пучок лунного света, что сочился через редкие щели.

— Ой! — Злата споткнулась и чуть не свалилась в ямку.

Я успел ее подхватить, а сам при этом чуть не напоролся глазом на торчащую арматурину.

Ядрён пистон! Так без зенок можно остаться.

— Ну где вы там? — откуда-то впереди раздался голос Рубина. — Не отставайте.

— Ты, как кошак в темноте видишь? — прошипел я. — Куда нас завел, шею свернуть на раз плюнуть!

— Так это и есть цыганская тропа, дядь Саш! Я тут каждый камешек знаю, а в темноте не вижу. Фонарик включи!

— Нельзя!

— А ты его не слишком ярко включай.

— Как это? — сначала не понял я и хотел уже возразить, что не народились еще такие светодиодные приборчики, где режимы меняются, но вовремя опомнился, а потом до меня дошло, что цыган имел в виду.

Я скинул сапог и снял носок. Надел его на фонарь и щелкнул кнопочкой. Рассеянный свет теперь не ярок, но вполне себе освещает путь. Привыкшим к темноте глазам — сносное освещение.

— А-а! — завизжала вдруг Злата.

— Ты что орешь? — я с перепугу чуть фонарь не уронил.

Подскочил к девушке и зажал ей ладонью рот:

— Что случилось?

— Там крыса! — пробубнила девушка сквозь мою ладонь, тыча пальцем прямо перед собой.

В паре метров от нас на куске бетона, будто на троне, восседал «крысиный король». Таких огромных крысюков я еще не видел. Гораздо крупнее кошки. Глазки-бусинки немигающе уставились на нас. Усы подрагивают. Из открытой пасти торчат желтые резцы, размером почти с мизинец.

— Сгинь, падла! — замахнулся я сапогом, но крысюк неожиданно ринулся в атаку.

Злата снова взвизгнула и спряталась за мою спину. Грызун попытался вцепиться в мою голую ногу, будто сразу понял, что она не защищена. Умный гад!

Я огрел его сапогом. От удара тот отлетел в сторону, словно футбольный мячик. Прокатился по обломкам кирпичей и встал на лапы, ощерился и злобно пискнул. Я швырнул в него сапог. Крысюк увернулся и скрылся из виду.

— Я боюсь, Саша, — запричитала Злата, — тут крысы. Я их с детства боюсь…

— Это всего лишь грызуны, — успокаивал я ее, натягивая сапог.

— Скорее! — торопил нас цыган.

Он уже успел уйти вперед и призывно махал рукой. Мы догнали его.

— Вы чего так орете? — шикнул на нас Рубин. — Крыс раньше не видели?

— Таких — нет, — пробормотала Злата, прижавшись ко мне.

Я с трудом отлепил ее от своего тела и поволок дальше в глубину катакомб, как вдруг где-то под потолком темноту резанули лучи фонарей.

Один из них через пролом нырнул вглубь и вычертил в темноте фигуру Златы.

Твою мать! Патруль услышал-таки ее крик.

— Хальт! — раздался сверху окрик.

Я рванул девушку за руку увлекая ее вглубь «пещеры».

Вовремя. Сверху застрекотал автомат. Пули били искрами по плите, где мы только что стояли. По ногам хлестнули осколки бетонной крошки. Злата снова вскрикнула. Я спешно утянул ее в темноту, подальше от фашистского фонаря.

Мы бежали по подземелью, спотыкались, падали, вставали и снова бежали. Сзади слышалась возня. Бух! Кто-то тяжелый уже спрыгнул вниз. Черт! Из оружия у меня один нож. Все трофеи по моему приказу захомячил Кузьма. Ведь в городе ствол опасно носить.

— Сюда! — из темноты вынырнул Рубин и дернул меня за рукав.

На моем плече висит перепуганная Злата. Мне и самому впереди мерещатся крысы, фашисты и прочая нечисть.

Мы свернули в узкий тоннель с развороченными трубами. Пригнулись и чуть ли не на четвереньках карабкались куда-то за Рубином.

Еще пропетляли непонятными проходами и лазами и выбрались наружу среди каких-то развалин. Над головой тихое ночное небо. Вроде погони нет, потеряли нас в катакомбах.

— Фу-ух! — я смахнул со лба пот и сел, привалившись спиной к развороченной стене, Злата села рядом. — Ушли…

— Вы не ранены? — Рубин крутился возле нас и посмотрел на Злату, больше адресуя вопрос ей.

Та с побелевшим лицом беззвучно мотнула головой, казалось сил отвечать у нее не было.

— Некогда рассиживаться, — деловито заявил Рубин, взяв на себя временное командование нашей диверсионной группой. — Сейчас фрицы обойдут развалины и нас караулить будут. Пошли скорее, пока они еще под землей плутают.

Мы выбрались на тихую улочку. Рубин довел нас до дома «козьими» тропами, а сам растворился в темноте ночного города.

Первая наша совместная миссия прошла успешно. Хотя несколько раз норовила пойти псу под хвост. «Первый блин всегда комом» — вспомнил я шуточный девиз парашютного клуба.

* * *

Еле продрал глаза. Давно и прочно тренированный навык просыпаться точно в то время, когда нужно — отличная штука. Вот только мне уже давно не двадцать, когда после пары часов сна я вскакивал бодрым, и моего боевого задора вполне хватало на десяточку кросса в полной выкладке. А сейчас я выполз из-под одеяла деревянный, как тот буратино. Ушибленная спина болит, в башке — вата. Ну ничего, сейчас взбодрюсь! Я нарочно заранее проснулся, чтобы успеть до речки сбегать и смыть с себя следы ночных похождений. Я же по легенде вчера в баню ходил, если на работу явлюсь весь, как чушка грязный, ко мне точно возникнут вопросы. В баню, я, конечно, сходил, вот только, что от той бани осталось к утру-то…

Я рысцой доскакал до берега, скинул портки и бросился в воду. Брррр! Купаться в конце августа в этих широтах — это уже далеко не для всех удовольствие, но зато всякие там «буратиновые» симптомчики снимает как надо. Отфыркиваясь, я выбрался на берег, приплясывая, завернулся в прихваченную как раз для этих целей простыню. Ничего похожего на полотенце в моей каморке просто не нашлось.

Со стороны вышки раздался жизнерадостный гогот. Я посмотрел туда. Ну да, дежурные фрицы скалятся. Помахал им рукой и тоже натянул на лицо лыбу. Как бы они про мою разукрашенную спину где попало не разболтали. Хотя по фиг. Не осталось в живых того парня, который меня спиной об дерево приложил.

Вернулся в спящий еще дом. Заглянул на общую кухню, где в углу висело старое, покрытое черными разводами зеркало. Нормально вроде выгляжу. Очки нацеплю, и снова превращусь в ботана-переводчика при графе.

На работу я шагал в приподнятом настроении. И даже мурлыкал мотивчик, наподобие пивных песен, которые каждый вечер фрицы у бордельхауса горланят. Прошел по коридору, покивал, здороваясь со всеми встречными.

И чуть не споткнулся, увидев что рядом с моей дверью трется мужик в черной форме. Многозначительно так топчется, вроде как, мимо шел, но загляделся на узор из трещинок на стене.

— А, герр Алекс! — во все зубы оскалился гестаповец, когда я приблизился. Приветливую улыбку изображает, не иначе. — Вот так встреча!

Глава 18

— Доброе утро, герр штандартенфюрер, — я вежливо кивнул, опустил глаза и попытался прошмыгнуть мимо него в дверь своей каморки. Ага, хрен там угадал, как говорится… Гестаповец как бы невзначай оказался у меня на пути и оперся рукой о косяк. Намек понял, херр фриц… Что-то тебя от меня нужно, морда фашистская.

— Меня вот один вопросик все мучает и не отпускает, — не прекращая улыбаться, произнес Алоиз. — Ты вроде как сказал, что из Ленинграда сразу нам навстречу пошел. Вот только не выпускали из Ленинграда с десятого июня без спецпропуска. За что же таким пропуском удостоили простого учителя немецкого языка, а?

Опа, прокол… Не знал этой подробности, мой косяк! Надо выкручиваться!

— Так я же учитель, — я развел руками и простодушно уставился в его ледяные глаза. — У нас уроки как заканчиваются тридцатого мая, так я вещички собираю и — фьюить! — на все лето в деревню. Так и в этот раз было. А про начало войны я по радио услышал.

— И в какой же деревне ты был? — с нажимом спросил гестаповец.

— В Вырице, — не моргнув глазом, ответил я. Вот уж, что я хорошо знаю, так это Ленинградскую область. Фиг подловишь! — Знаете, может, на реке Оредеж, там еще рядом…

— В Вырице, говоришь? — усмехнулся гестаповец. — Знаю, конечно. Ее наши войска как раз вчера заняли без единого боя… Мог бы никуда не ходить, просто там нас подождать.

— Терпеть сил уже не было, герр штандартенфюрер, — я снова развел руками и ссутулил плечи, как мне, ботану, по образу и полагалось.

— А при каком пожаре ты свои документы утратил? — быстро спросил гестаповец.

Вот, сучонок! Копает ведь под меня, франт хренов. А в форме черной ходит, наверное потому что она выглядит помпезнее, ее же вроде отменили уже давно. Я ведь все это рассказывал только на бирже труда, значит херр гестаповец взял в оборот Арсения Павловича вместе с его «приятелем» шарфюрером.

— А это еще до того, как все началось было, — сказал я. — Сарайка у нас загорелась. Пока тушил, метрику умудрился спалить, незадача какая. А чтобы новую выправить, надо было в Ленинград ехать.

— Действительно, незадача, — покивал Алоиз. — Как вовремя, главное…

— У вас еще есть ко мне какие-то вопросы, герр штандартенфюрер? — невинно спросил я. — Если что, я всегда готов отвечать, на рабочем месте я с девяти утра…

— Нет, герр Алекс, больше вопросов у меня нет, — гестаповец прищурился. — Иди работай. Пока…

Он убрал руку, преграждавшую мне путь и зашагал к приоткрытой двери кабинета моего босса.

Выдох. Вдох.

Зарррраза… Какое настроение испортил, все ведь так отлично складывалось, почти забыл про этого гаврика. А он выпрыгнул, с*ка, как чертик из коробочки.

Рванул на себя дверь, зашел в кабинет, сел на свое рабочее место.

— Алекс, у тебя что-то случилось? — поинтересовалась Марта, поднимая голову от печатной машинки. — Какой-то ты… Взъерошенный.

— Все нормально, — немного натянуто улыбнулся я и подмигнул. — Я немного скучаю, между прочим. Может быть, задержимся сегодня и поработаем… Сверхурочно на благо Великого Рейха, ммм?

— Это очень заманчивое предложение, — ее бледные щеки порозовели, Марта многозначительно облизнула губы. — И я его очень внимательно рассмотрю.

Снова застрекотала печатная машинка, ну и мне пора было приниматься за работу.

Из кабинета графа вдруг раздался грохот. И сразу следом громкий вопль.

— Что значит, напали?! Кто напал?! Я сказал, чтобы по прибытии немедленно шли ко мне в кабинет, почему их до сих пор нет?! Вы морочите мне голову, слышать ничего не желаю!!!

И снова грохот. И сразу следом — звон чего-то разбитого. Похоже, досталось вычурному вазону возле окна.

— Что происходит? — прошептал я и посмотрел на Марту.

Та пожала плечами, и мы, не сговариваясь, вскочили со своих мест и бросились к двери, почти стукнувшись лбами.

— Алоиз, это черт знает что! — рычал граф. — Никому ничего нельзя поручить! Что сложного — взять вещь и проехать несколько километров на машине. Алоиз, это в двух шагах, у нас кругом патрули, все вокруг твердят, что в Плескау безопасно почти как в Берлине, и что?!

— Отто, здесь не может быть безопасно, мы все-таки ведем войну, — надо же, каким тоном гестаповец умеет говорить. Будто ребенка успокаивает. — Партизаны…

— Да к черту твоих партизанов! — срываясь почти на ультразвук, заорал граф. — Это отребье даже не представляет ценности той вещи, которую они похитили…

— Отто, успокойся, — почти нежно проговорил гестаповец. — Мы обязательно разберемся с этими свиньями. И найдем твою вещицу…

— Алоиз, ты не понимаешь! — в голосе графа появились истерические нотки. Да что там! Целая истерическая симфония там появилась, а не нотки! — Это же была скифская коллекция Фаберже! Драгоценности, считавшиеся утраченными! Их видели единицы! И я хотел выставить их на открытие музея! А эти… Эти…

— Отто, Отто! — штандартенфюрер приобнял графа и похлопал его по плечу. — Тебе надо развеяться, а ты сидишь сычом в своем кабинете. Прогуляйся на свежий воздух. Между прочим, ребята Гольдера как раз сейчас собираются в карательный рейд в Куштовку. Донесение пришло, что там партизан подкармливают, надо разобраться. Поезжай с ними, проветрись. Хочешь, я тебе свой парабеллум дам?

— Ты прав, Алоиз, нужно выпустить пар, — уже спокойнее проговорил граф. — Гольдер, ты говоришь? Это тот, что на губной гармошке вчера играл в клубе?

— Да-да, отличный парень, ручаюсь за него! — сказал гестаповец.

— Откуда они отправляются? — граф так резко встал, что его стул грохнулся на пол. — Веди меня к ним немедленно.

— Кстати, Отто… — вкрадчиво проговорил Алоиз. — А ты не хочешь прихватить с собой своего этого… Переводчика? Как его там, Алекс же вроде?

— Переводчика? — переспросил граф. — Зачем мне переводчик? Я не собираюсь общаться с этими русскими свиньями!

— Он перспективный парень, — усмехнулся гестаповец. — Можно выводить его, так сказать, в свет. Может быть, он покажет себя еще с какой-нибудь стороны…

— Хм… — граф побарабанил пальцами по столу. — В твоих словах есть резон…

Я чуть не выматерился. Вот сволота фашистская! Придумал мне очередную проверку, тварь такая…

* * *

Штандартенфюрер был настолько любезен, что предложил подвезти нас на своей машине. Ездил этот пижон, разумеется, не на утилитарной «лоханке»-кюбельвагене и не на практичном «опеле». Возил гестаповца здоровенный сверкающий черным глянцем мерседес-бенц-770. Настолько отполированный и начищенный, что казалось, что он декорация из кино, а никак не настоящее средство передвижения. А я-то думал, чью это пижонскую машину я то и дело вижу у комендатуры. Военного коменданта я видел, тот предпочитал бэху. В своем ретро-варианте она тоже выглядела стильно, но до мерса все-таки не дотягивала. Впрочем, это для меня ретро. Для всех остальных машины псковской верхушки были самыми что ни на есть современными и передовыми.

На самом деле я понимал, что разглядывая машины, я «ищу пуговицу». Потому что шел я следом за графом и его жизнерадостным приятелем из гестапо, как на плаху. Я отлично понимал, что задумал штандартенфюрер. Этот херр меня подозревает. Раз он уже целый полкан, значит звание свое он чем-то заработал. Гестапо — это все-таки не ансамбль песни и пляски, а государственная тайная полиция Третьего Рейха. А у Алоиза взгляд цепкий, пронзительный. И чутье явно звериное. И я ему не просто не нравлюсь, он меня подозревает. Вот и решил устроить проверку. Идеальную. Давай, мол, Саша Волков, покажи, какой ты сторонник Великой Германии. Возьми в руки оружие и постреляй в своих. Сможешь?..

Так что, пока мы шли до машины, я как будто распался на две половины. Первая шагала рядом с графом, поддерживала разговор и изображала смущенное возбуждение. Проявлять горячий энтузиазм перед военной операцией ботану-Алексу было не по характеру. Так что я придерживался позиции «рад служить, но никогда ничего такого не делал». А вот другая половина выла и рычала от неизбежности того, что должно было сейчас произойти.

Немного отлегло, когда колонна двинулась от казарм, когда-то бывших школой, в сторону моста через Великую. Я до самого последнего момента опасался, что под нож собирались отправить жителей Заовражино. Судьба любит такие шутки.

Отлегло.

Но не слишком.

Можно подумать, в Завеличье в деревнях живет чем-то отличающийся мирняк.

Машину свою штандартенфюрер оставил на парковке перед бывшей школой, его приятель Гольдер, критически осмотрев блестящий агрегат, сообщил, что для русских дорог это прекрасное средство передвижения не предназначено. Завязнет, мол. Или сломается. Так что и Алоиз, в своей щегольской форме от Хьюго Босса, и граф, в темно-сером костюме и лаковых ботинках, ну и я, разумеется, демократично сидели на лавках в грузовичке рядом с десятком жизнерадостно скалящихся немецких солдат.

А следом ехала вереница мотоциклов с люльками.

Много народу нагнали. Больше, чем тот рейд, который я увидел первым. Хорошо хоть по дороге разговор поддерживать было не надо. Рычал двигатель, и изрядно трясло. Так что Алоиз перестал лезть ко мне с расспросами, как он делал всю дорогу по городу. Ссс*ка. Я отлично понимал, что он делает. Поэтому продолжал играть роль, нельзя, чтобы этот хрен меня раскусил.

Нельзя.

Никак нельзя.

Но готов ли я взять оружие и выстрелить в… В кого?

Как называется деревня, я не узнал. Из крытого кузова видно ничего не было. Я понял, что мы доехали, когда машина вдруг резко остановилась, мотор заглох и снаружи раздались бодрые выкрики по-немецки.

По-русски, правда, тоже кое-что было…

— Староста где? — с лающим немецким акцентом орал Гольдер. — Тащите сюда староста! Где этот русский свинья?!

Потом он перешел на немецкий и отдал своим приказ согнать всех на площадь.

Двое фрицев помогли графу выбраться из грузовика, штандартенфюрер молодцевато выскочил сам, демонстрируя неплохую физическую форму. Я прыгать не стал, спустился осторожно, навесив на лицо маску некоторого волнения и озабоченности тем, как бы в грязь лицом не ударить. Никто не должен знать, что творится в моей голове.

«А зажиточная деревенька», — отметил я, когда осмотрелся. Ладные домики, на площади даже трибунка имеется для выступающих. Куда сейчас и забрался Гольдер. Невысокий, шебутной такой. Дергается все время, как будто лягушка под током.

— Всем слушайт меня! — заорал он, оглядывая жмущихся друг к другу селян. Им явно не хотелось слушать это выступление, но за спинами их стояли вооруженные фрицы. Пока еще никто не стрелял, но если кто-то дернется… Люди это знали. Так что слушали с тоской и страхом. Мужчин среднего возраста почти не было. Женщины старики и дети.

— Ахтунг! Вниманий! — снова заорал Гольдер. — Партизанен? Коммунистен?

Толпа безмолвствовала. На самом деле, не так уж и много было людей, человек семьдесят. Немного для чего?..

Зато я понял про себя, что стрелять в мирняк я не стану. Сначала постараюсь выкрутиться, а если не получится, то положу долбучего гестаповца, а вместе с ним и еще кого-нибудь, кого успею. Выживу — уйду в леса. А не выживу… Ну, значит так тому и быть.

— Эй, Ганс! — подал голос гестаповец. — Мы же привезли с собой отличного переводчика! Он может лучше донести до их куцих мозгов твои слова.

— О, это прекрасно! — быстрые глаза Гольдера уставились на меня, и он быстро-быстро замахал мне рукой. Мол, давай ближе, парень!

Я вышел в центр и встал рядом с трибункой. Гольдер выпрямился и простер руку вперед. Подражая, понятно, кому. Я вздохнул и принялся переводить.

— Великая Германия позаботилась о том, чтобы скинуть с ваших спин ярмо коммунизма! — вещал Гольдер. — Теперь вы свободны! Но некоторые из вас, кажется, не понимают своего счастья! Они продолжают упорствовать и прячут в своих погребах этих краснопузых свиней, которые разорили дома, вас и ваших родителей, сделав нищими и бесправными.

«Какой бред он несет…» — думал я, озвучивая на русском его слова. На народ я старался не смотреть, знал, что ничего хорошего в их взглядах не увижу.

Граф подошел ко мне и одобрительно похлопал по плечу. Встал рядышком. В глазах заблестело любопытство и азарт. На губах — хищная предвкушающая улыбка. Он примерно с таким выражением лица иногда музыку слушает…

— Если через пять минут вы выдадете тех из вас, кто укрывает коммунистов и снабжает едой укрывшихся в лесах партизан, то ничего плохого ни с кем из вас не случится, — продолжал вещать Гольдер. С*ка, фюрер недоделанный. Цицерон, бл*ха, непризнанный…

Площадь ответила гробовым молчанием. Даже слышно, как воробьи в пыли дерутся.

— Я ждать! — выдержав паузу рявкнул каратель.

Вперед вышел старик. Не смотря на жару, одет в лоскутную жилетку из свалявшегося меха и матерчатую кепку.

— Герр офицер! — взмолился он, сминая кепку в трясущейся морщинистой руке. — Не губи люд невинный. Нету у нас партизан и отродясь не было. А ты сынок, — старик посмотрел на меня мутными выцветшими глазами. — Переведи ему. Может господин военный не понимает чего… Какие партизаны? У нас только бабы, де дети малые. Из мужиков я, почитай, самый молодой остался. Переведи как надо сынок, слышишь? Хоть ты и не нашенский. Сразу видно, что Родина по боку тебе, но Христом Богом прошу, замолви за нас словечко сынок. Ты же русский был… На одной земле родились.

Бах! — прогремел выстрел, а толпа приглушённо вскрикнула.

На груди старика появилась аккуратная дырочка. Красная струйка, сбежала по жилетке и окропила деревенскую землю. Ненасытный песок жадно впитал кровь. Дед посмотрел на меня и с трудом пробормотал. В его глазах стояли слезы:

— Не за себя прошу, сынок… Не за себя…

Он рухнул на землю и затих.

— Я же не перевел вам его слова, герр Гольдер, — скрежетнул я зубами, стараясь не броситься на фрица прямо сейчас.

— Я почти все понимайт, что он есть говорить! — ответил тот. — Он нагло врать! Так будет с каждым из вас, кто будет нагло врать Великий Германия!

Каратель ткнул еще дымящимся стволом «Вальтера» на ближайшую женщину с ребенком на руках:

— Ты! Кам цумир! Подойди! Бистро!

Женщина отступила назад на полшага. Тихо завыла, мотая головой и прижимая к груди ребеночка.

Каратель махнул подручным. Двое с карабинами за спиной, будто цепные псы, по команде бросились к женщине и приволокли ее к Гольдеру. Он приставил пистолет к ее голове:

— Следующий труп будет она и ее выродок! Считаю до трех! Если не расскажете про партизанен, пристрелю, как бешенный пес! Анц, цвай, драй!

Бах! — прогремел выстрел, но он показался глухим и далеким. Раскатами донесся из близлежащего леса.

Каратель застыл с пистолетом в руке и удивлённо посмотрел себе на грудь. Там кровоточила дыра.

— Шайсе! — пробормотал он и рухнул замертво.

Люди попадали на землю, закрывая головы руками и прикрывая собой ребятишек. Фрицы забегали, как тараканы с криками: «Алярм! Шарфшютце!» (Тревога! Снайпер!).

Я глянул в сторону леса. Затем обернулся назад и увидел за спиной убитого Гольдера и березку с расщепленным суком.

Так! Пуля пробила ублюдка и застряла в березе. Быстро прикинул ее траекторию, совместив две точки по прямой: дерево и тело карателя. Снова глянул в лес, туда, где примерно залег снайпер. Увидел отблеск оптики. Мигнул он, буквально, на долю секунды и тут же погас, но я успел заметить.

Спешно огляделся. Фрицы бегают и прячутся за деревья, машины и сараи. Гестаповец куда-то пропал, а граф вертит башкой, не понимая откуда стреляли. Он единственный в костюмчике и с «парадной» тросточкой. Сразу выдает себя, мол, птица я важная, стреляйте мне в глаз.

Я мысленно обратился к снайперу: «Давай родной, сними гада, за землю нашу, за кровь, пролитую!»

Глава 19

Но потом опомнился. Твою мать! Если графа убьют, то и мне конец. Сожрет меня Алоиз, как пить дать! А если не сожрет (что очень вряд ли), то вместо графа пришлют другого искусствоведа, и не факт, что ему я буду нужен в качестве переводчика.

Тогда в лучшем случае попрут меня со службы, а в худшем — в концлагерь упекут. И накрылась моя диверсионная деятельность тазом медным, а сверху чугунным. Сука! Никогда не думал, что захочу спасти врага.

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за секунду. Снова бликанула оптика. Снайпер стрелять не торопится, явно кого-то выцеливает. Ясень пень, кого. Графа! Остальные уже залегли и палят куда ни попадя в сторону леса, а этот мусьё прется куда-то, не склонив головы. Гордый сука. Еще секунда и его барский костюмчик будет попорчен насквозь.

Я бросился, сломя голову, и орал херотень паникерскую всякую, мол, полундра, спасайся кто может. Изобразив перепуганного страуса. Подскочил к графу и как бы по нелепости случайной сшиб его с ног.

Заваливаясь в деревенскую пыль, тот успел зыркнуть на меня злобно и замахнуться тростью, но в тот же миг набалдашник его трости из черного дерева разлетелся в щепки от прожужжавшей пули.

Набалдашник находился именно в том месте, где был граф долю секунды назад. Щепа хвостнула графа по лицу. Его глаза округлились. Впервые я увидел в них ужас.

— Простите, герр граф, — заорал я, поднимая его за костюмчик, тот затрещал аж. Рванул я добро, что есть силы, граф вмиг оказался на ногах.

— Бежим! Олух! — вскрикнул граф, дошло до него наконец, что для снайпера первостепенная цель не «мышиные» мундиры, а его драгоценнейшая персона.

Мы заскочили за грузовик. Граф белый, как гипсовый бюст.

— Простите, простите! — причитал я. — Костюмчик вам измарал, герр граф. Испугался я. Нерасторопный совсем. И выстрелов боюсь!

— Ты что, Алекс? — граф схватил меня за плечи и тряхнул, прекращая мою «истерику». — К черту извинения! Ты разве не понимаешь? Ты только что мне жизнь спас!

— Я… Я не понял. Все побежали, и я побежал…

— Вот ты глупец! Моя трость! Она разлетелась на куски. На ее месте, должен был быть я. Ты неуклюж и нерасторопен. Но это сыграло подарком судьбы. Если бы ты не сбил меня с ног…. Граф осекся. — Русские свиньи! Они смеют по мне стрелять!

— Это партизаны, граф, это все они, — кивал я китайским болванчикам. — Нет их в деревне, ежу понятно. В лесу прячутся морды краснорожие. Отправьте туда солдат! — я ткнул в направлении, которое градусов на сорок отклонялось от позиции снайпера. — Там они! Я видел бородатую морду. Огромную. Даже в очках своих разглядел. Как медведь страшная! Там они граф! Бедный Гольдер убит, вы сейчас за главного. Прошу, отправьте туда солдат, пока нас всех не перестреляли!

Я даже испуганно икнул для правдоподобности.

— Где ты их видел? — переспросил немец.

— Вон там, аккурат в берёзовой рощице, что в опушку врезается.

— Внимание! — Граф выскочил на видное место, но при этом держал грузовик между собой и лесом. — Партизаны в той роще! Идите и принесите мне их головы!

Солдаты, приглушенно переговаривались, и не решались выйти из укрытий. Командир их убит. Пока мы трепались, снайпер положил еще с пяток фрицев. Молодец браток. Так их…

— Встать! Трусы! — рявкнул граф, — или я самолично вас расстреляю!

А могёт искусствовед. Тот еще зверь. Он вытащил «парабеллум» и пальнул в воздух за спинами залегших фрицев. Те вздрогнули. Бах! После второго выстрела, они поняли, что перец в костюмчике не шутит. И теперь заменяет их погибшего командира. Вскочили на ноги и отчаянно бросились бежать в сторону указанной рощицы.

Я наблюдал за позицией снайпера и мысленно давал совет: «А сейчас, браток, уходи. Хватит на сегодня. Ну, положишь ты еще пару-тройку псов, вычислят твою позицию и цепью пойдут. Загонят тебя, как зверя. Уходи, брат. Слышишь?»

Снайпер меня «услышал». Больше не стрелял. Отблеска оптики я больше не видел. Растворился в лесу, как призрак. А немцы уже постреливали в березовой рощице. За каждой корягой им чудился партизан.

Народ между тем с площади рассосался. Смылся под шумок перестрелки.

«Нужно собрать гильзы», — мелькнула в голове дельная мысль. Вряд ли снайпер успел это сделать, не до этого ему было.

Пока граф метался и отдавал распоряжения, я просочился в деревушку, сделал крюк, перемахнул через плетень и, пригнувшись, прячась за кустами, домчался до опушки леса.

Нырнул в спасительную чащобу и побежал к тому месту, откуда стрелял снайпер. Несся на всех парах, минут десять меня точно никто не хватится. Должен успеть.

Так… Вот удобное место для позиции. Ага, веточка надломлена. След вдавленный от ботинка или сапога. Маленький след, аккуратненький. Черт! Сердце мое екнуло. Женский размерчик… Наташа?

Я пробежал дальше, вот и ее лежка. Трава примята гильзы винтовочные тускло поблескивают хаотичной россыпью. Быстро собрал их. Так вроде все. А это еще что?

Что-то белеет среди кустиков, аккурат там, где снайпер лежал. Листочек. Будто из блокнота вырванный. Текст карандашом выведен. Аккуратным почерком, женским, но буквы дрожат и трясутся, будто волнение чувствуют, того кто записку писал. Я схватил листочек и спешно пробежал глазами. Похолодел.

Всего три слова: «Саша, ты следующий…».

Я стиснул зубы и беззвучно завыл. Нет… Не с ними я Натаха! Не с ними-и!!!

* * *

«Смешанные чувства», — думал я, глядя на породистое лицо графа, прикрывшего глаза. — Это когда ты вышел утром во двор и увидел на своем “лексусе” гвоздем нацарапанную надпись “Саша, ты лучший!””

Граф переворачивал пластинку уже в третий раз. Снимал стресс после поездки в деревню. Взмахивал руками в такт музыке. На сей раз я не мог опознать, что именно он слушал, не такое уж и глубокое у меня было музыкальное образование. А вот граф был явно настоящим ценителем. Оперный баритон тоскливо завывал на немецком о своей несчастной судьбе, потом ему вторило женское сопрано, потом вступал оркестр… Потом все начиналось сначала.

Я скромно сидел на уголке дивана, зажав ладони между коленями. Мои попытки убедить графа, что все получилось по чистой случайности, что никакой моей заслуги в этом нет, он резко обрывал. Слушать, мол, ничего не хочу. С его точки зрения, я повел себя как настоящий герой. Самоотверженно, рискуя собой, и все такое.

После того, как Наташа открыла огонь по карателям, они еще до вечера прочесывали леса. Мирных жителей никто уже трогать не стал, не до них было. Гольдер сдох, а фрицы были озабочены поимкой снайпера. Но, вроде, никого не нашли. Надеюсь.

А искусствовед, по приезду в комендатуру, расставаться со мной не пожелал. Слушал патефон в моем обществе. Алоиза отшил, когда тот попытался поделиться с ним сомнениями на мой счет. Кажется, это все еще выйдет мне боком. Уж теперь-то гестаповец убедился, что знает обо мне недостаточно. И что чутье его не обманывает ни разу, несмотря даже на резкую отповедь графа, который потребовал от приятеля, чтобы тот перестал его опекать. Потому что это не его опека спасла графу жизнь. И что если бы он тогда его послушал, то сейчас лежал бы с простреленной башкой.

Алоиз ушел. Алоиз умный. Не стал доводить логические умозаключения графа до “а не сам ли ты, друг сердечный, задумал сжить меня со свету?”

Но до этого граф сам не дошел. Включил музыку и погрузился в негу.

В компании с молчаливым мной, потому что вся остальная комендатура уже давно разошлась по домам.

— Герр Алекс! — граф резко открыл глаза и убрал иглу с пластинки. — Как вы относитесь к шнапсу?

— Положительно, если не злоупотреблять, — осторожно ответил я.

Судя по заблестевшим глазам графа, в его голову пришла какая-то идея, которую он был намерен немедленно претворить в жизнь.

— Музыка — это прекрасно, — граф резко поднялся и захлопнул крышку граммофона. — Но закончить сегодняшний вечер нужно по-другому. Идемте!

— Да, герр граф, — я послушно встал.

Задавать вопросы не стал, ясное дело. Особого настроения на “продолжение банкета” у меня не было. Больше всего хотелось закрыться в своей каморке и… Да, хрен знает, что! Хваленая моя тренированная стрессоустойчивость, ага. Перевести бы дух, собрать мозги в кучу.

“Ага… Принять ванну, выпить чашечку кофе… — язвительно сказал мой “внутренний Корнейчук”. — Сопли подбери. Мозги ему в кучу собрать. Ретрит устроить еще скажи. Релаксацию с психотерапией, ну!”

Я встряхнулся.

Граф легкой походкой шагал по брусчатке. Уверенный, как атомный ледокол. Какой-то патрульный дернулся, было, в нашу сторону, но моментально отшатнулся и скрылся в темноте.

“Делай, что должен, дядя Саша, — сказал я сам себе. — И делай там, где ты можешь больше всего”.

Я приосанился. В башке прояснилось, мутный туман накатывающей смертной тоски, от которой хотелось не то выть нечеловечески, не то бросаться на первых же встречных фашистов, чтобы глотки им грызть, отступил. Призрак застреленного старика растаял, пробормотав что-то вроде: “Всех не спасешь, сынок…”

И стал одной из сонма теней где-то глубоко в подсознании.

Все потом.

Направлялся граф к симпатичному зданию с островерхой башенкой, которого в будущем Пскове я тоже не видел. Отдаленно похоже на какую-то бывшую церковь, но не православную, а какую-то лютеранскую или что-то в этом роде. Над входом висел фанерный щит, на котором крупными готическими буквами было намалевано “Остланд”. А чуть ниже табличка с шрифтом помельче — “офицерский клуб”.

— Герр граф, а разве туда можно входить гражданским? — спросил я.

Тот обернулся ко мне, глаза его сверкнули в темноте. Открыл рот, чтобы ответить, но промолчал и только широко улыбнулся.

Распахнул дверь и шагнул внутрь.

Намек был понятный и недвусмысленный, так что я последовал за ним.

Изнутри на храм это помещение было уже совсем не похоже. Прямо по курсу на невысокой круглой сцене пританцовывала тоненькая девушка в длинном облегающем платье, искрящемся в свете электрических ламп.

Чуть в тени сбоку расположился небольшой оркестр. Все как один в серой форме, на лицах — восторг и вдохновение. Они играли, девушка пела.

— Возле казармы, в свете фонаря

Кружатся попарно листья сентября,

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

Вокал был неплох, чувственный такой, с хрипотцой. Певичка явно подражала Марлен Дитрих, и даже неплохо это делала, в целом.

Все мужчины, кроме меня и графа, были в форме. В первый момент, когда мы только появились на пороге, ненадолго повисло молчание. Но графа опознали моментально, тут же веселый гомон снова наполнил помещение. Ну да, он тут в авторитете, может с собой притащить хоть коня, хоть черта с рогами, ему сойдет с рук все, что угодно.

Я машинально поискал глазами Алоиза. Но его не было. Его черную форму я бы заметил.

Огромные окна были прикрыты бархатными портьерами, которые когда-то, кажется, были театральным занавесом. Вдоль правой стены — барная стойка. По залу в хаотичном порядке расставлены столики. Атмосфера — самая что ни на есть непринужденная. Женщин было немного, и на шлюх они были совершенно не похожи. Элегантные, с изящными прическами, в туфлях на высоких каблуках и длинных платьях. Понятно, за шлюхами герры офицеры идут в бордельхаус. А тут место приличное, здесь высший командный состав изволит бухать и общаться. Орднунг, как говорится, есть орднунг. Впрочем, вечеринка еще явно не набрала обороты, так что через час-другой все может поменяться.

Граф махнул кому-то рукой и решительно направился к одному из столиков. Точнее, к двум сдвинутым вместе столикам, которые оккупировала развеселая компания, как раз, когда мы подошли, они разразились громогласным хохотом.

— Добрейший вечерок! — жизнерадостно прощебетал граф. — Что вас так развеселило?

— Отто! — из-за стола поднялся очень колоритный тип — длинный, абсолютно лысый и в круглых очках. Судя по знакам отличия — штурмбаннфюрер СС. — Какими судьбами? Обычно ты не жалуешь наши собрания!

Длинный приветливо распахнул объятия, они с графом похлопали друг друга по плечам. Остальная публика зашевелилась, загрохотали стулья — нам оперативно организовали место за столом.

— И все же, что вас рассмешило? — граф изящным жестом поддернул штаны и сел за стол. — У меня был тяжелый день, и я тоже не против посмеяться.

— Герр Юрген рассказал анекдот, — сказал кто-то.

Лица пока что сливались, ярко была освещена только сцена, в остальном зале царил уютный полумрак.

— Герр Юрген, может повторишь для нас с герром Алексом? — граф повернулся к лысому.

— О, разумеется! — лысый оскалился в улыбке, и от этого его жутковатое лицо стало еще более жутким. — Я правильно понимаю, что это тот самый герр Алекс, который спас тебя сегодня от русского снайпера?

— Тот самый, — покивал граф и похлопал по свободному стулу рядом с собой. Я присел. — Мой скромный герой. Плесните ему шнапса, кстати.

— Ах да, анекдот! — снова заговорил лысый Юрген, опираясь на стол. На пальце его тускло блеснуло кольцо с черепом. — Германский офицер разговаривает с евреем. “Как ты думаешь, Мойша, почему Германия проиграла в Великой войне?” А еврей ему отвечает: “Из-за еврейских офицеров, конечно!” “Но как же так, в нашей армии ведь не было еврейских офицеров!” “Зато на противоположной стороне они были!”

На этот раз смех был пожиже. Граф улыбнулся одними губами, поднял стакан и пригубил. Я последовал его примеру. Сделал вид, что пью. Напиваться в мои планы совершенно не входило.

Пауза длилась недолго, уже через несколько секунд разговор снова стал непринужденным. Сыпались шуточки, обсуждали чью-то личную жизнь, и ни слова о чем-то важном, будто существовал негласный запрет на обсуждение актуальной повестки. Мол, про дела мы говорим на работе, а в клубе мы расслабляемся, обсуждаем женские прелести, спортивные состязания и играем в настольные игры. Может, кстати, так оно и было.

Гвоздем программы был лысый. Он балагурил, сыпал анекдотами и шуточками, подкалывал всех подряд. А вот его как-то цеплять будто бы опасались. Что за хрен такой, интересно? Вроде как он из Абвера…

Да уж, а офицеры-то явно не бедствуют. Стол ломился от закусок и разномастных бутылок. Певичку они явно тоже привезли с собой, на местную она не похожа совершенно. В центре появилось несколько танцующих пар. Упустить возможность “понюхать воздух” я не мог, так что улучил момент, когда граф увлекся разговором с лысым Юргеном и пошел побродить по клубу.

Слово “вервольф” я услышал где-то через один столик от компании лысого штурмбаннфюрера. Приостановился, прислушался.

— Он вылетел из кустов, огромный, под три метра ростом, с волчье головой и горящими глазами, — полушепотом рассказывал молодой гауптман с мертвой головой на фуражке. — Бросился на них. Пули ему были нипочем, когтями он рвал направо и налево. Пять секунд — и все было кончено!

— Брешешь, — заржали за столом.

— Так это же не я видел, это шофер рассказывал, который с ними ехал, — гауптман выпучил глаза. — Я просто пересказываю.

— А шофера тот вервольф почему не сожрал тогда?

— Шофёр русский, русское мясо вервольфы на дух не переносят!

— Да брось! И ты поверил?!

— А может просто вервольф этот был русским, вот своего и не тронул?

— Русский вервольф? Хм…

Тут кто-то бросил на меня взгляд, и я двинулся в сторону стойки, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне. На губах сама собой зазмеилась лыба. А молодец Яшка-то наш! Уже дошла история до герров-офицеров, вовсю судачат, добавляя от себя драматические подробности.

— …он тогда говорит: “Дави ее, прибавь скорость!” Шофер прибавил, а мертвая баба руку протянула, и машина колом встала, чуть не перевернулась.

— Тело человеческое, а голова волчья. И черные когти, вооот такие!

— Сначала с кладбища ледяной туман наполз, а потом они появились, и началось…

— Говорят, что капище какое-то на кладбище раньше было…

— Серебряные пули нужны, се-ре-бря-ны-е!

— А может волчья голова не настоящая? Может, прикидывался просто…

— …ничего не говорят, ничего не рассказывают, государственная тайна!

Я присел на свободный табурет у стойки. Бармен вопросительно взглянул на меня.

— Шнапс, — сказал я и кивнул. Тот поставил передо мной рюмку, набулькал в нее прозрачной жидкости. И тут же потерял ко мне интерес.

Ну, с маленькой победой, дядь Саша.

Я залпом хлопнул немецкое пойло, занюхал рукавом. Мысленно пожал себе руку. И еще раз помянул добрым словом Яшку. Надо будет его найти и узнать, как у него дела.

И вернулся за стол к графу, чтобы тот не начал нервничать, что меня что-то долго нет.

Гулеванить герр граф изволил где-то до часу ночи. После полуночи язык и ноги у него начали заплетаться, еще через пару стаканов он склонился к моему уху и пробормотал.

— Герр Алекс, боюсь, что я вынужден просить вас меня проводить…

Нести его, к счастью, не пришлось. Шагал он нетвердо, но все-таки сам. Мурлыкал песенку про Лили Марлен, даже пытался пританцовывать. Я довел его до дверей дореволюционного особняка, где он занимал один весь второй этаж. Убедился, что с лестницей он справился — его окна засветились.

И почапал домой. Запоздало подумав, что надо было выпросить пропуск что ли, а то будет глупо как-то, если меня сейчас заметет патруль и посадит в карцер до выяснения.

Не замел. Голова была ясной. Настроение…

Я обдумывал это как раз в тот момент, когда подходил к дому. Шел я дворами, тихонько. Понятно, что если попадусь, уже утром граф меня из застенков вытащит, но ночевать в карцере — то еще удовольствие.

Почти дошел. Уже шагнул за угол дома, к крыльцу. Но замер, услышав шум двигателя.

В наш двор со стороны Детской въехала машина. Фыркнул двигатель, и здоровенный черный мерседес замер у зеленого крыльца.

Машину эту я знал. И даже сегодня ездил на ее заднем сидении.

Это был мерседес Алоиза.

Глава 20

Первой мыслью было, что гестаповец приехал сюда по мою душу. Я слышал, как они с графом обсудили меня на повышенных оборотах, кажется, приятели даже рассорились из-за моей персоны. И перед тем, как выйти, Алоиз наградил меня настолько многообещающим взглядом, что ежу понятно, что подозрений своих он не оставил. Даже наоборот — только еще сильнее в них утвердился.

Так что с него станется — устроить все так, что завтра мое тело всплывет в Великой, и никаких подозреваемых, никакого расследования… Мол, все видели, что он был пьян, решил искупаться, напоролся на арматурину взорванного моста — их еще не все из реки достали — и, как результат, погиб. Очень жаль, герр граф, но не переживайте, мы найдем вам другого переводчика, умнее, красивее и вообще девушку.

Из машины раздался тихий женский смех, потом звук долгого поцелуя.

Хм. Похоже, в этот раз Алоиз здесь не из-за меня…

Дверца открылась, из машины выпорхнула Злата. Потом наклонилась к открытой двери, прощебетала:

— Гутенахт, майн либе!

И скрылась за дверью дома. Мерседес рыкнул могучим мотором, развернулся и выехал обратно на улицу.

Злату я догнал у двери в ее комнату. Она долго возилась с замком. Услышав мои шаги, она вздрогнула, резко обернулась, глаза ее испуганно блеснули в темноте.

— Тихо! — я прижал палец к губам. — Это я…

— Ты за мной следил?! — на выдохе всхлипнула она.

— Нет, просто возвращался домой, — пожал я плечами. Каких-то подозрений на ее счет у меня и правда даже не ворохнулось. Подозревать своих в такой ситуации — это недопустимая отрава для мозгов. Каждый из нас ходит по настолько тонкому льду, что малейшая напряженность внутри группы способна ко всем чертям ее разрушить. — Вовремя заметил машину, спрятался в тени.

— Ты пил? — она потянула носом воздух.

— Самую малость, — усмехнулся я. — Давай помогу.

Я забрал у нее ключи и открыл дверь. На языке у меня крутилась масса вопросов. А в голове сложилось наконец-то, почему «колбаса-дознаватель» из СД со своим напарником были такими вежливыми. Фройляйн, и все такое… Так вот кто у Златы покровитель. Но я твердо знал, что требовать от нее откровенности я не буду. Разве что она сама захочет мне что-то рассказать. Злата приглашающе кивнула. Заходи, мол.

Я шагнул в ее комнату. Девушка зажгла керосинку. Окна ее были плотно закрыты на проверенную фанерку и шторы, снаружи света никто не заметит.

Фима сидел, сжавшись в комочек, в углу кровати. В нашу сторону не смотрел. Злата обняла его, погладила по голове. Всхлипнула. Повернулась ко мне. В огромных зеленых глазах стояли слезы.

— Ты же хочешь меня расспросить, что у меня с… Этим? — проговорила она, мотнув головой куда-то в сторону.

— Как можем, так и выживаем, — усмехнулся я. — Если не хочешь, можешь ничего не рассказывать, ты не должна…

— Нет, должна, — Злата шмыгнула носом, отбросила с лица рыжий локон, забралась с ногами на кровать и обхватила коленки. — Я стала шлюхой еще в июле. Не смотри так, это слово уже давно не режет мне слух. Это только в начале было стыдно. Сейчас уже нет. Знаешь, как это было? Нас тогда просто согнали в актовый зал школы, и три дня никуда не выпускали. Потом явился такой жирный… Заставил всех построиться и начал тыкать пальцем в тех, кто ему понравился. Мне было уже настолько все равно, что я бы не испугалась даже расстрела. Но нас просто вывели во двор. Перед толпой гогочущих солдат. Сорвали одежду. Хватали за всякие места. А потом один на ломаном русском сказал, что нам дадут красивую одежду, мыло, еду и будут платить. Что нам оказана великая честь. Не до всех сразу дошло, что он имеет в виду. Моя подруга Стеша, когда поняла, закричала, что никогда она ничего такого не позволит, и что они проклятые захватчики… Матом еще обложила. И тогда один фриц намотал ее волосы на руку, швырнул на колени и прострелил голову.

Злата замолчала. Слез в ее глазах уже не было. Они горели яростью и ненавистью.

— На самом деле, к нам не так уж и плохо относились, — проговорила она, не отводя глаз. — В бордельхауз притащили чуть ли не лучшие кровати со всего Пскова. Рояль. Бильярдный стол. Нам принесли ворох красивых платьев, можно было выбирать любое на вечер. Косметику тоже принесли. Шлюхи для простых солдат живут гораздо хуже. Их пригоняют прямо в солдатские дома и казармы, и там к ним выстраивается очередь. А у нас… А мы могли выбирать только по одному партнеру на вечер. А можно и вообще никого. Чертовым херрам просто должно быть весело с нами. Я сначала с ними вообще не спала, просто танцевала. Я же… Хореограф. Но… Но спать выгоднее. Проще, понимаешь? Раздвинула ноги, потерпела чуть-чуть, и к тебе больше нет никаких вопросов. А если все время отказываешься, то они начинают злиться, а закончиться это может… Как угодно. А у меня Фима… Без меня он пропадет. Так что…

Злата прикрыла глаза, перевела дух, потом ее горящие глаза снова уставились на меня.

— Алоиз появился… — она чуть наморщила лоб, будто пытаясь посчитать. — Давно. Может, месяц назад. Он пришел в бордельхаус с кем-то за компанию, весь вечер смотрел, как я танцевала. Когда видел, что кто-нибудь пытается утащить меня в койку, то давал мне денег, чтобы я танцевала дальше. Потом послал кого-то за букетом цветов. Подарил мне. А утром пригласил на прогулку. Я не очень хорошо понимаю по-немецки, но… Кажется, у него не так давно погибла жена, а я очень на нее похожа. Или что-то такое, я точно не уверена. И с тех пор мы встречаемся. Он никогда не спал со мной в бордельхаусе или у меня дома. Всегда забирал на машине к себе. Никогда не был со мной грубым. Сегодня говорил, что хочет увезти меня в Берлин, когда война закончится. Чтобы я учила немецкий, — Злата хихикнула. — Я не верю, что он хочет на мне жениться. Кажется, его на самом деле устраивает, что я почти не понимаю, что он говорит. Так, с пятого на десятое. А я вот очень жалею теперь, что немецкого не знаю… Французский в школе учила.

— Ты знаешь, зачем он здесь? — спросил я.

— Он на кого-то охотится, — Злата потерла виски кончиками пальцев. — Ягд — это же охота, да? Кажется, он кого-то упустил еще в Германии, принялся выслеживать, и следы привели его сюда, в Псков.

— И кого он ловит? — я понял, что до сих пор стою и сжимаю пальцами спинку стула. Я обошел его и сел.

— Предателя, преступника, не знаю, — Злата дернула плечом. — я так поняла, что он сам не знает его личность. Дело какое-то долгое и темное, уже два или три года тянется. Наверное, я знала бы больше, если бы понимала их чертов язык… Понимаю, что подвожу тебя сейчас, но это правда все, что я знаю… Чувствую себя такой бесполезной, — Злата резко встала и сжала кулачки. — Хочешь, в следующий раз я его зарежу?

— Нет-нет, ни в коем случае! — воскликнул я. — Тогда ты первая же попадешь под подозрение, и тебя расстреляют. Придет время, и он за все заплатит…

Я посмотрел на нее и вздохнул. Красивая. Злата была не просто симпатичная или хорошенькая, она была красива той диковатой магнетической красотой, от которой невозможно отвести глаз. Даже темные тени усталости под глазами не портили ее. Красота оказалась и ее спасением, и ее проклятием.

— Ты устала, — сказал я и встал. — Завтра будет очередной тяжелый день, так что вам двоим уже давно пора спать.

— Ты же не… Не презираешь меня? — спросила Злата, хватая меня за руку.

— Я тобой восхищаюсь, — совершенно честно ответил я. — Ты сильная и умная, я очень рад, что с тобой познакомился. А если кто-то на тебя косо посмотрит, скажи, я сломаю ему нос.

Я засмеялся и подмигнул. Злата еще несколько секунд испытующе на меня смотрела, потом тоже рассмеялась. С явным облегчением.

* * *

«Что еще за новости такие?» — подумал я, когда вышел утром к Рыночной площади. Там царила суета, но совсем другого толка, чем обычно. Торговцев вместе с их импровизированными прилавками согнали с насиженных мест, и они недовольной кучкой толпились рядом с тачками и телегами. В центр согнали человек двадцать военнопленных, которые возводили там из досок что-то похожее на сцену. А звуковое сопровождение всей этой движухе обеспечивал оркестр, играющий бодренький немецкий марш. Ого, а у оркестрантов-то тотенкопфовские эмблемы! «Мертвая голова» вроде как квартирует где-то под Псковом, но в городе я их пока что не видел.

— Шишка что ли какая приезжает сегодня? — спросил я у Марты, когда зашел в кабинет.

— А ты разве не слышал? — удивилась она. — Лил Даговер приехала вчера вечером! А сегодня будет выступать с десяти утра! Обожаю ее фильмы!

— Ничего себе! — я присвистнул. Кто это такая, я понятия не имел. Имя впервые слышал. — Неужели уже приехала?

— Ага, — энергично покивала Марта. — Ее в гостинице поселили, я встречала ее кортеж! Ее машину танк сопровождал, в танковой дивизии ее брат служит.

— И мы тоже пойдем смотреть? — спросил я, усаживаясь за свое рабочее место.

— А как же! — Марта улыбнулась, глаза ее заблестели. — Герр граф ее большой поклонник, он не может пропустить это мероприятие.

После вчерашнего граф выглядел, как огурчик. Даже не подумаешь, глядя на его благообразную рожу, что буквально несколько часов назад он был "ни петь, ни свистеть". Одет в тщательно отутюженный белоснежный костюм, на галстуке льдисто сияет бриллиант. В руках — корзина с белоснежными розами. И где только достал такие роскошные цветы…

Комендатура в полном составе двинула на площадь. От коллектива я отрываться, ясное дело не стал, скромненько последовал за графом, который категорически отказывался расстаться со своей корзиной. Простых псковичей тоже была тьма, даже на крышах люди сидели. Кто-то явно пришел по своей воле, в кои-то веки развлечение не имело отношения к повешенью, расстрелу или еще какой публичной экзекуции. Но кого-то явно пригнали чуть ли не пинками. Особенно лица торговцев были недовольными. У них и так рабочий день был не очень длинным, в два часа они были обязаны свернуть торговлю, а сегодня им и вовсе запретили работать. А столы, стулья и ящики, которые они использовали вместо прилавков, убрали, как ненужный хлам.

Так что в десять площадь была полна народа. Всякого разного — в мундирах и без. А чтобы поддерживать порядок, по краям стояло вооруженное оцепление. Оркестр наяривал очередной задорный марш.

«Надо же, уже десять минут одиннадцатого, а актриса еще не прибыла, — подумал я с некоторой иронией. — И где эта хваленая немецкая пунктуальность?»

Оркестр замолчал. Со стороны Псковского кремля заревел могучий двигатель. Толпа зашевелилась и начала торопливо расступаться. Началась давка, кому-то дали в дычу, но «серые мундиры» по-быстрому пресекли беспорядок.

Потом раздалось всеобщее «Ааах!» — на рыночную площадь медленно въехал танк. На морде — балкенкройц, балочный крест, и череп с костями. А на башне, среди скалящихся парней в офицерских мундирах «тотенкопфа» восседает немолодая, но весьма расфуфыренная дамочка. На голове — нечто среднее между чалмой и шляпкой, плечи покрыты накидкой из перьев, длинное платье расшито сверкающими на солнце стразами так, что их сияние слепило глаза. Она широко улыбалась и махала. Немецкая часть толпы разразилась приветственными воплями, русская — что-то залопотала, дескать, какая диковинная курица. Танк прошел через расступившуюся толпу и подкатил прямо к сцене. Один из офицеров перескочил на деревянный помост и галантно подал актрисе руку.

Та тоже попыталась лихо перескочить, но туфли на каблуках не позволили. Но упасть ей не дали, другой танкист подхватил дамочку на руки и бережно передал первому.

Актриса вышла на середину сцены, рассылая в толпу воздушные поцелуи. Потом что-то сказала, но из-за шума ничего слышно не было.

— Всем тихо! — гаркнул тот офицер, что помог ей взобраться на сцену. И пару раз пальнул в воздух из своего пистолета.

Воцарилась мертвая тишина.

— Я так счастлива быть здесь, дорогие друзья! — театрально воскликнула актриса. — Доблестные солдаты всегда были моей слабостью!

Она жеманно засмеялась, фрицы зааплодировали.

Заиграл оркестр, и гостья хрипловатым голосом запела.

— Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen die Fenster und die Türen.

(Когда солдаты маршируют по городу,

Открывают девушки окна и двери).

Сотни луженых немецких глоток подхватили:

— Ei warum? Ei darum!

Ei warum? Ei darum!

(А почему? А потому!

А почему? А потому!)

Я стоял рядом с графом, тот не сводил восхищенного взгляда с актрисы. Цветы явно предназначались ей. Вокруг нас сотрудники комендатуры, Марта справа от меня. Пользуясь, тем, что все внимание приковано на сцену, сжала мою ладонь:

— Ах, как давно я не была в театре, Алекс? Ты любишь театр? — девушка вдруг легонько дернула меня за руку к себе, собираясь, что-то шепнуть на ухо, и я послушно отклонился в ее сторону.

Бах! — в то же мгновение прогремел выстрел, будто гром. Музыка его чуть приглушила, но звук отчетливо разнесся над площадью. Гулко и раскатисто. Палили явно не из пистолета, а из калибра побольше. Я сразу не понял, что произошло, и даже не сразу почувствовал, как плечо обожгло нечто.

Пуля! Мелькнула в голове чуть запоздалая мысль. Гимнастерка на левом плече рассечена, кровь уже залила ее до локтя. Впереди стоящий унтер свалился замертво. Пуля прошла через мою руку и застряла у него в спине.

Началась суматоха. Фрицы схватились за оружие, визжащую певичку уволокли за танк, граф рванул с корзинкой за ней. Толпа хлынула с площади. Визги, крики и лающий ор фашистов смешались в одну какофонию.

Оцепление рассредоточилось, выискивая человека с оружием. Кто-то отдавал команды, чтобы хватали всех подряд, но напуганные горожане, просочились сквозь цепь, и большинство уже смылось с площади.

Все это произошло буквально за несколько секунд. Я обернулся. Сзади меня дом на краю площади. До него не больше сотни метров. Пуля задела мое плечо и пронзила поясницу фашиста. Значит траектория — сверху вниз. Похоже, что стреляли с чердака.

От этой мысли я похолодел. Стрелял явно снайпер. Но в кого? В графа? Хрен-то там! Ясень пень — в меня! Если бы не Марта, лежал бы сейчас мордой в брусчатку, на месте этого унтера.

— Ты что застыл? — Марта дернула меня за руку, уворачиваясь от пробегавших мимо и топчущих ноги фрицев и гражданских. — Алекс, боже! Ты ранен! У тебя кровь!

Я изобразил испуганную мину:

— Уйдем отсюда!

Мы просочились сквозь толпу, которая редела на глазах. Оцепление пыталось сдержать народ, но на всех их не хватило. Фашики пока не поняли, что сработал снайпер.

— Тебе надо в медпункт, — Марта уверенно тащила меня куда-то, а я все оглядывался назад, и мозг сверлила пронзительная мысль:

«Стреляли в меня! В меня, твою мать! А это значит… Наташа в городе!»

Я оглядывался назад, к площади уже подтянулись дополнительные расчеты. Только бы не догадались проверить чердак в том доме. Но сволочи догадались. Кто-то из командиров, наконец, сообразил, что звук выстрела донесся не с центра площади, а с окраины. А дохлый унтер находился в момент выстрела в толпе, следовательно — стреляли сверху. Удобная позиция — это окна прилегающих многоэтажных домов.

Немцы мигом сняли оцепление с площади и по команде моего вчерашнего знакомца, лысого штурмбаннфюрера Юргена ринулись цепью к прилегающим к площади домам.

— Уходи! — прошептал я, поглядывая на чердак.

— Что ты бормочешь, Алекс? — Марта тянула меня к западной окраине площади, хотелось стряхнуть ее руку и рвануть назад. — Тебе плохо?

— Терпимо, — поморщился я, хотя рана была явно неглубока, так вскользь зацепило. Вот и медпункт. Это самый центр города, все рядом.

Марта подтолкнула меня внутрь:

— Иди, я сейчас вернусь, мне нужно найти графа.

Я чуть помедлил, подождал, когда девушка растворится в суматохе, и поспешил назад. К тому дому, откуда предположительно стрелял снайпер. Солдаты уже оцепили его и соседние строения. Несколько человек обшаривали квартиры, пока до чердака доберутся, времени еще немало пройдет. Они думают, что стреляли из окна.

В доме один подъезд. Я шмыгнул туда, пытаясь проскочить мимо оцепления. Дорогу преградил фельдфебель вскинув на меня карабин:

— Ауфштейн!

Я скрипнул зубами. Башку бы тебе свернуть, но в поле видимости шныряют фрицы. Как же мне пройти сквозь тебя, погань фашистская? Огляделся. Мысли в голове пронеслись со скоростью звука. Придумал!

Глава 21

— Герр офицер, меня ранили! — проблеял я безобидным козликом, выставив вперед окровавленную руку. — Мне срочно нужно домой. Я живу в этом доме. Прошу вас! Пропустите!

Фриц презрительно сплюнул и пропустил меня. Никто не станет подозревать раненного в том, что он и есть снайпер. Натуральный видок терпилы сыграл мне на руку.

Приволакивая ногу, будто мне совсем невмоготу, я проковылял в подъезд. Наверху слышен грохот и лающие крики. Фашисты наводят шмон в квартирах. Мимо меня пронеслись еще двое с карабинами напревес. Я вжался в закуток лестничной площадки, пропуская их.

После выскочил из укрытия и поспешил наверх на чердак. То, что стреляли именно оттуда, я не сомневался. Вероятность, что огонь велся из конспиративной квартиры (а их в Пскове уже, скорее всего было не мало с самого начала оккупации) крайне низкая. Квартира тогда засвечена будет.

Вот и последний этаж и лаз на чердак. Под ним металлическая лестница. Лаз караулит рядовой с карабином. В черный проем один не решился лезть, ждет подкрепления.

— Хальт! — фриц взял меня на мушку.

Вот, бл*ть! Да сколько же вас?

— Я здесь живу, я ранен, — снова завыл я, прикидывая, на какую дверь ткнуть мне пальцем, чтобы выдать за свою хату.

Блажил намеренно громко, чтобы слышно было даже на чердаке. Сработало. В проеме лаза показалось девичье лицо. Сердце мое ёкнуло. Стараясь не смотреть наверх, чтобы не привлекать внимания, я увидел ее лишь краем глаза, но сразу узнал это родное мне лицо. Наташа…

Услышав, что фашист отвлекся на воющего человека, она осторожно выглянула вниз и тут же спряталась. Все-таки она еще здесь! Какого черта она не покинула позицию? Возможно, просто не успела. От момента выстрела, до того, как здесь нарисовались ближайшие фрицы, прошло буквально пол минуты. Скорее всего, они загнали ее обратно наверх.

— Вот мой дом! — подскочил я к одной из дверей на площадке и отчаянно забарабанил кулаком. — Вера! Открой! Это я! Вера!

Фриц за моей спиной немного расслабился, а за дверью послышались шаги. Черт! Лучше бы квартире никого не оказалось. Сейчас дверь распахнется, и моя постановка рухнет. Но цель достигнута — рядовой опустил карабин и не ждал подвоха.

Поехали! Я резко развернулся и ударил его кулаком в кадык, одновременно подхватывая его карабин. Тот не смог даже вскрикнуть, от удара словил спазм и голосовые связки лишь выдали сдавленный хрип.

Пришлось работать двумя руками, превозмогая боль от раны. Вторым ударом в челюсть я повалил фрица на пол. Он шваркнулся каской о стену. Карабин оказался у меня в руках. Я перехватил его поудобнее и прикладом размозжил фрицу висок, целясь под каску.

— Давай вниз, скорее! — крикнул я, задрав голову. — Наташа!

Девушка с ловкостью белки спустилась на площадку. Она видела как я разделался с немцем. В ее расширенных глазах недоумение, ярость и страх одновременно.

— Я же тебе говорил, что свой я! Уходим! — я потянул ее вниз. — Возьми меня под руку, будто в медпункт мужика своего ведешь. Да прижмись ты ко мне, дуреха! Свой я!

— Саша, — пробормотала она. — Я тебя чуть не убила… Ты ранен. Прости! Я не знала, что ты…

— Разберемся, а сейчас валить надо. Что ты делаешь в городе? — мы торопливо спускались по ступенькам.

— У меня задание… Убить тебя…

Блин… Так и знал, что Наташа не просто партизанка. Тогда при первой нашей встрече, обмолвилась, что в звании сержанта состоит. Потом все отрицала. Видно, многого я о ней еще не знаю.

Между тем, мимо нас наверх пробежало еще трое фрицев. Я изобразил умирающего лебедя, выл, что жить мне осталось недолго, а Наташа меня как «верная жена» успокаивала и волокла на себе по ступенькам.

Таким "макаром" нам удалось выбраться на улицу и нырнуть в подворотню. Сейчас обнаружат труп рядового и за нами организуется погоня. Морду мою вряд ли кто-то запомнил, не до этого всем было, но надо спешить.

В глазах вдруг потемнело, а ноги стали ватными. Я проморгался, но теперь появились звездочки. Твою мать! Как же не вовремя я начал сдавать от потери крови. Рана плевая, но беготня разогнала кровушку, и… Сейчас точно упаду. Я пошатнулся. Наташа меня подхватила:

— Что с тобой?

— Все… Дальше одна, — я привалился спиной к стене дома. — Не дойду. Выдохся дядя Саша. — Беги в тот проулок. Там дальше улица, но держись дворов. А дальше…

— Я знаю дорогу, — оборвала меня Наташа.

— Все, беги. Да отцепись ты от меня. Беги говорю! Ну…

Девушка нехотя оторвалась от меня, а я сполз по стене.

— Прости, Саша, — пробормотала она и побежала прочь.

Но не туда, куда я сказал. Взяла левее. Блин. Что же ты делаешь? Там открытое место.

Навстречу ей из-за угла неожиданно выскочил патруль. Она напоролась на него почти в упор. Солдаты скрутили ее и куда-то поволокли.

Твою мать!!!

Улица враз посерела от мундиров. На Наташу навалилось сразу четверо фрицев. Отбивалась она яростно, но какое там… Я сидел, привалившись к стене дома. И мне оставалось только кулаки сжимать от бессилия и надеяться, что ее не пристрелят прямо сейчас. Опять появился этот лысый и принялся отдавать команды. Пара фрицев двинулись в мою сторону, но кто-то меня опознал.

— Это переводчик графа, его ранило! — выкрикнул кто-то.

— Больница, мне надо в больницу… — пробормотал я, выглядывая, что там с Наташей. Ей скрутили руки за спиной и дернули вверх. Из разбитой губы сочится кровь, рубаха разодрана, рукав болтается на честном слове. Правый бок в грязи, колено наливается одной сплошной кровавой ссадиной. Чьи-то руки подхватили меня и потащили в другую сторону.

Бл*ха… Куда ее потащили? Крутить головой было нельзя. Да и что бы я там увидел, меня почти сразу утащили за угол. К тому медпункту, который был рядом с биржей труда.

Для русских. Престарелый доктор взглянул на меня поверх очков. Во взгляде — смесь осуждения и мук совести в одном флаконе. Разговаривать со мной он не пожелал. По глазам видно, для него я предатель, а он — другое дело. Он остался здесь лечить своих, а я работаю на фашистов по своей воле.

Да и хрен с тобой, не буду же я доказывать престарелому эскулапу, что я не верблюд…

Свое дело знает, и ладно.

А дело он действительно знал — обработал рану четко, перевязку наложил грамотно, здесь претензий никаких. Гимнастерку только отстирывать придется. И рубаху. И зашивать. Но это не страшно.

Короткая передышка в медпункте помогла мне прийти в себя и собрать мысли в кучу.

Я вышел на улицу и поспешил обратно в комендатуру. Типа, работа превыше всего. Умри, но работу сделай!

На самом же деле, в комендатуру мне нужно было по совсем другому делу — выяснить, куда дели Наташу. Дирижировал облавой лысый Юрген, а это разведка, а значит… Да черт его знает, что значит. Надо развесить уши и слушать, что говорят в кабинетах и коридорах.

Я прислонился к стене рядом с окном, положил на руку на перевязи картонную папку и уткнулся в нее так, будто зачитался прямо на ходу, и ничего вокруг не замечаю. Через приоткрытую дверь кабинета был слышен разговор троих фрицев. Обсуждали они только что произошедшее на площади. Горячая тема, сейчас все ее будут обсуждать.

— Не понимаю я этих русских, — ленивым баском говорил один. — Зачем они уже второй раз покушаются на герра графа? Вот что им граф? Можно подумать, на площади не было других достойных целей!

— Ты бы язык-то не распускал, Мартин, — второй голос был знакомым, кажется этот тип был вчера в офицерском клубе. — Может это вовсе и не в графа стреляли.

— Ты сам-то веришь, что не в графа? — послышался голос басистого.

— Да, там больше не в кого было, — присоединился к разговору третий. Голос противный такой, сразу почему-то представляется прилипчивый толстяк с чемоданом ненужного барахла, которое он пытается тебе впарить.

— Мне кажется, мы зря с вами переливаем из пустого в порожнее, — опять второй, который знакомый. Только вот убей не помню, кто. Точно не этот лысый Юрген, его голос я теперь навсегда запомнил. — Допросят снайпершу, вот все и узнаем.

— Так это еще и женщина стреляла? — пробасил первый.

— Ее уже взяли, так что скоро мы все узнаем…

Больше ничего интересного за этой дверью я не услышал, так что пришлось поправить очечки, рассеянно закрыть папку и топать дальше по коридорам комендатуры. Кто-то здесь обязательно должен проболтаться, где именно держат Наташу. Брал ее Абвер под руководством Юргена. Но притащить ее могли куда угодно, мест для содержания заключенных фашисты в Пскове устроили массу. И Наташа могла оказаться где угодно — в шталаге-372, в Завеличье, в Песках, в больнице, которую тоже превратили в тюрьму. В любом из десятка укрепленных подвалов… Спрашивать напрямую нельзя. Нет, можно, конечно, изобразить на лице праведный гнев и потребовать, чтобы мне устроили свидание со снайпером. Мол, она меня почти убила, хочу в глаза ей посмотреть, сучке… И граф даже, скорее всего, оценит порыв и развернет бурную деятельность, чтобы меня привели в те застенки, где держат Наташу. Вот только нельзя, чтобы кто-то из фрицев видел нашу встречу. Наташа ведь наверняка не постесняется обложить меня по матери, и будет несложно сделать вывод, что мы знакомы. Потому что мой «друг» из гестапо тут же сделает стойку и примется раскручивать эту ниточку. А потом… В общем, плохая идея — проявлять явный интерес. Так что буду и дальше слоняться по комендатуре, типа ношу туда-сюда бумаги, работаю, несмотря на ранение, молодец такой. Кто-то обязательно проболтается.

Обязательно проболтается!

Практически все были уверены, что задевшая меня пуля была предназначена графу. Сомневающиеся считали, что может и нет, может метили в кого другого, просто криворукий снайпер промахнулся. И никто не считал, что стреляли в меня. Не приходило в их фашистские головы, что снайпер явился в город по душу какого-то там переводчика. И это было отлично, было бы сильно хуже, если бы мое имя полоскали в каждом кабинете. Лишнее внимание мне сейчас ни к чему. А еще то тут, то там всплывала тема «русского вервольфа и его мертвой невесты». Мистически настроенные фрицы уже даже придумали какую-то легенду о том, что у этого оборотня убили невесту, и когда он ее не нашел, он немедленно одичал и вышел на тропу войны. Хотя может это и не фрицы придумали вовсе, а бредогенератор по имени Яшка продолжает скармливать им свои страшные сказочки.

Через час хождений туда-сюда пришлось все-таки сесть за свой стол и поработать. Конечно, больше для вида. Пялился в бумажки и восстанавливал силы. Беготня с кровопотерей ослабила тело.

Потом настало время обеда, и граф великодушно взял меня с собой в столовую для немецкого персонала. Как же, я ведь герой. Еще и раненый. Опять же, зря что ли я делал страдальческое лицо, то и дело морщась как будто от боли. На самом деле, ранение-то было пустяковое, уже было почти не больно. Но графу об этом знать необязательно.

Фрицы в столовой и глазом не моргнули, когда мы вошли. Кого-нибудь другого может и пристыдили бы, что он приволок своего наемного работника «грязной крови» в столовую «только для белых». Но графу прощались и не такие эксцентричные выходки.

Столовая была поделена ширмами на два неравных сектора. Тот, что поменьше, был предназначен для местной «белой кости» и вид имел даже в некотором смысле ресторанный — на столах белые крахмальные скатерти, фарфоровые тарелки, приборы… Ну, не то, чтобы столовое серебро, но уж точно не гнутый алюминий. И стоять в очереди за своей порцией тоже было не надо, еду нам доставлял молоденький парнишка в белом колпаке и фартуке. От ресторана эта часть столовой отличалась разве что отсутствием возможности выбрать блюдо. Вкушала верхушка комендатуры то, что приготовили. Разве что с расставленными на столе закусками было побогаче.

На удивление, граф был весел и жизнерадостен. В очередной раз справился о моем здоровье. Рассказывал мне про свой музей в Страсбурге. Про особенно ценные экспонаты, которыми он гордится. Про коллекции, которые удалось спасти и перенести в музей после еврейских погромов. Как будто старался меня отвлечь от моего ранения, развлекал как мог. Я поддерживал разговор, восхищенно кивал, не забывая морщиться от боли периодически. Но слушал в основном не его, а тех, кто сидел за соседними столиками. Жевал медленно котлету по-киевски, чтобы подольше находиться здесь.

Опа! Есть! Справа у стены за стол приземлились толстый эсэсовец из управления труда и какой-то унтер-офицер из Абвера.

— И куда ее повели? — спросил толстяк. Невнятно, потому что с набитым ртом говорил и причавкивал.

— На Плаунер-штрассе, конечно, — уверенно заявил разведчик. — Нечего с ней долго возиться, допросят сегодня-завтра, а потом повесят прилюдно.

— А симпатичная снайперша-то хоть? — толстяк сально заржал, брызнув крошками изо рта.

— Хорошенькая, — вздохнул абверовец.

— Сидела бы дома детишек нянчила, — толстяк покачал головой. — Но нет же, туда же, на войну лезут. Будет, значит, болтаться в петле…

Я закашлялся, как будто подавился. Изобразил бледный вид, начал закатывать глаза.

— Герр Алекс, что с тобой? — озабоченно воскликнул граф, прерывая рассказ о своем обожаемом историческом музее. — Тебе плохо?

— Нет-нет, герр граф, все в порядке, — запротестовал я сдавленным дрожащим голосом.

— Я бесчувственный чурбан! — граф хлопнул ладонью по столу. — Тебя ранили, а я даже не подумал, что тебе нужно отлежаться! Вот что, герр Алекс. Сейчас мы закончим обед, и ступай домой. Нет-нет, никаких возражений не принимается! Скоро тебе предстоит очень большая и важная работа, и ты мне понадобишься в полных силах. Так что, марш домой и чтобы два дня в комендатуре не показывался!

— Слушаюсь, герр граф, — я кивнул. — Но может я сначала закончу переводить каталог садовых скульптур?..

— Герр Алекс, еще одно слово, и я начну сердиться! — глаза графа недобро сверкнули.

— Понял, герр граф! — кивнул я. — Доедаю обед, иду домой и изо всех сил выздоравливаю.

— Так-то лучше, Алекс, — шеф снисходительно похлопал меня по здоровому плечу.

* * *

После сытного обеда домой я не пошел, я прямиком направился на площадь. Там уже все успокоилось, будто ничего не произошло. Певичка укатила на танке, рабочие разбирали сцену.

— Здорово, Одиссей, — сказал я, поставив ногу на ящик перед Рубином. Тот радостно вскинулся и схватился за щетки.

— Добрый день, господин Алекс. Только я Евдоксий! А что у вас с рукой? — громко сказал он. И добавил шепотом. — Есть какое-то дело, дядя Саша? Видел утром заварушку здесь? Говорят, кого-то из наших схватили…

— Все так, — пробормотал я едва слышно. — Когда уйду, сворачивайся и дуй к Злате.

— Понял! — цыган тряхнул смоляными кудрями и принялся с энтузиазмом наводить блеск на мои сапоги.

Я бросил в плошку перед ним монету, потрепал по плечу по-отечески так. Подмигнул и потопал к своему дому. Времени было чертовски мало. Действовать нужно было сегодня, потому что завтра для Наташи никакого может и не быть. Плаунер — это самый центр города. Может быть, вытащить ее оттуда будет чуть проще, чем из шталага. Прежде чем идти на площадь, я послонялся чуть-чуть вокруг того дома, где квартировало одно из полицейских подразделений Пскова. Вообще было немного странно, что абверовцы именно сюда ее притащили. У них была своя штаб-квартира. Хотя, у них тут в Третьем Рейхе в межведомственных хитросплетениях черт ногу сломит. Так что может мне и повезло… По крайней мере, это не крепость, вроде штаба восемнадцатой армии. Там весь квартал обнесли колючкой, а на углах поставили вышки с автоматчиками. Черт знает, может ее определили именно сюда, чтобы до места казни было ближе вести…

Бл*ха, и оружия никакого нет… Голыми руками придется Натаху вытаскивать. И одна рука у меня плохо работает…

Глава 22

Я еще раз посмотрел на изрисованные листы бумаги. План, конечно, у меня был тот еще… Слабоумие и отвага во всей красе. Но другого нет. Вариант «дождаться, когда Наташу поведут на казнь и отбить по дороге» — еще хуже. До виселицы там два шага. А на публичную казнь фашисты пинками сгоняют половину города.

Так что идти надо сегодня ночью, ничего тут не попишешь.

Глаза Рубина азартно блестели. Он сжимал и разжимал правую руку, уже мысленно стискивая рукоять своего ножа и втыкая его в горло очередному фрицу. Это хорошо, что парень безоговорочно мне доверяет. Излагая свой план налета на застенки, сомнения я оставил при себе и озвучивать не стал. Так что звучало это как легкая увеселительная прогулка на десять минут — зашли и вышли, сущие пустяки.

Из плюсов — использовался в здании только подвал. Четыре верхних этажа были пустыми, в них еще пока только готовились заселить. Не в прямом смысле, обустраивают там все явно не под жилое. Но там явно будет еще какая-то контора. Во дворе стоит фургончик с эмблемой ТОДТ, а внутри и вокруг работники из местных горожан с унылым видом таскают мешки с песком и банки с краской.

Вообще ремонт города шел полным ходом. Пригодные к заселению здания ремонтировались, причем спешно так, с матерками и авралом. Явно скоро должна прибыть волна всяческих переселенцев. Они и так постоянно прибывали — белоэмигранты возвращались целыми обозами под предлогом, что наконец-то страну освободили от коммунистического гнета, значит можно вернуться из своих заграниц и начать возрождать прекрасную Россию будущего. Правда, местные жители не сказать, чтобы с распростертыми объятиями этих хлыщей принимали…

Я почесал в затылке и подвигал перед собой листы с планом. От перестановки ничего не поменялось. Ну что ж, придется работать как есть. В расчете на оружие, захваченное у противника, суматоху и тесноту помещений.

Из минусов — один вход. Полуподвальные окна уже заварили грубой железной решеткой. Так что выход тоже только один. Плана внутренних помещений у меня нет. Из плюсов — оно довольно небольшое, не заблудимся.

Опять же, из минусов — нет никаких данных о том, кого еще там держат, кроме Наташи. Нет расписания смен караулов, рядом нет увеселительных заведений для немцев, любой шум привлечет внимание…

Нда, зашкаливающее количество белых пятен.

— …за голенищем сапога! Можно же так, дядя Саша? — спросил Рубин, и я понял, что слишком глубоко задумался и не слушал, о чем он говорил.

— Подожди… — я потер виски, пытаясь ухватить за хвост ту мысль, которую обмозговывал. Про шум.

К нам домой пробраться после начала комендантского часа несложно, потому что стоящий по соседству бордельхаус здорово маскирует шаги. Можно как слон топать и даже через кусты ломиться, гогот и пивные песни фрицев все равно не перекроешь.

А вот этот самый дом на Плаунер… Слишком тихо вокруг. Слишком тихо.

В голове вспыхнула безумная идея. Я резко вскочил.

— Дядя Саша, что-то случилось? — встрепенулся Рубин.

— Сидите здесь, я скоро вернусь, — я шагнул к двери. — Да не волнуйтесь, я недалеко. С соседями поболтаю.

Злата и Рубин проводили меня тревожными взглядами. Но идею мою нужно было воплощать в реальность сразу. Возьмусь обдумывать, тут же сочиню десяток аргументов, почему она плохая. А у меня сейчас не то чтобы склад разнообразных идей.

Первым делом я заглянул на кухню. Вдруг троица моих мутных соседей спустилась чаю попить. Но нет, там я застал только самую пугливую из соседок. Видел ее всего пару раз, и каждый раз эта дамочка убегала, даже познакомиться не получилось. Когда я заглянул, она тоже дернулась. Если бы я остался и начал с ней разговаривать, то в окно бы, наверное, выпрыгнула.

Так, самую большую комнату занимает часовщик Лазарь Иванович — угловую на первом этаже. С большими окнами в две стороны. И примыкающая каморка тоже его. Именно через ее окно той ночью передавались загадочные коробки. А Степан квартирует на втором этаже, в противоположном конце коридора от Златы. Степан, ну-ну. На самом деле, его имя Стефан. А фамилия — Ковальски. И в Польше его разыскивают, чтобы предать справедливому суду за мошенничество. Что-то он там такого умудрился набедокурить, что поляки озверели и чуть ли не награду за его голову назначили. Правда, было это еще до начала войны, несколько лет назад.

Я остановился перед дверью часовщика. Дверь была обита толстым войлоком в три слоя. Или утепление, или звукоизоляция, или и то, и другое. Вежливо постучал в деревянный косяк. Подождал несколько секунд. Поднял руку, чтобы еще раз постучать. И в этот момент дверь распахнулась.

Седобородый Лазарь Иванович был одет в темно-бордовый халат и расшитые тапочки, вроде тех, которые подошли бы старику Хоттабычу. Шагов его я не услышал, потому что весь пол в его комнате был устлан толстым узорчатым ковром. На свободных стенах тоже висели ковры. Комната за его спиной отчасти была обставлена с цыганской роскошью — бархатный балдахин на витых столбах над кроватью, люстра с хрустальными висюльками, на спинку кресла-качалки накинута волчья шкура, на стенах — уютные бра из стеклянной мозаики. Но часть комнаты у окна была сюда как будто перенесена из какого-то другого места. Там стоял громоздкий стол-бюро без всяких завитушек и финтифлюшек. Настольная лампа на металлической ноге. Аскетичный стул с высокой спинкой. И стеллаж, на котором в идеальном порядке расставлены коробки и почему-то картонные папки. Как в канцелярии какой-нибудь.

— Добрый день, Лазарь Иванович, — сказал я. — Не уделите мне минут десять?

Часовщик скупо улыбнулся, но взгляд остался цепким. Внимательным. Он сделал шаг назад, пропуская меня в комнату. Ага, а вот и рыжий Степан. Сидит на пуфике за журнальным столиком. Столик накрыт газетой «Псковский вестник», явно чтобы скрыть от глаз гостя то, что на нем разложено. Газету бросили торопливо и несколько небрежно. Из-под края выглядывает немаленькая такая пачка немецких марок. А ближе к Степану под газетой — что-то очертаниями чертовски напоминающее пистолет.

Митьки в комнате не было. Где-то этот шельмец бегал.

Ну что, будем импровизировать…

— А вот скажите мне, товарищи, ежели, чисто теоретически, одному хорошему человеку потребуется небольшая услуга, не вполне, так сказать, законная, но для очень хорошего дела, — начал я, глядя прямо в глаза часовщику. — То может он обратиться за помощью к другим хорошим людям?

— Ежели человек и вправду хороший, то отчего бы ему и не обратиться? — с философским видом проговорил часовщик и сел в кресло-качалку. И, не спуская с меня взгляда, сложил руки на коленях.

— Тогда допустим, чисто опять же, теоретически, — продолжил я. — Что этому хорошему человеку нужно провернуть одно дельце после заката. Вот только там может шум случиться, который привлечет совершенно ненужное внимание. А вот если бы другие хорошие люди устроили рядом какой-нибудь мааааленький переполох…

— Чисто теоретически? — криво ухмыльнулся Степан.

— Ну разумеется! — кивнул я. — Тогда бы шум отвлек нехороших людей и позволил бы хорошему человеку дело закончить.

— А хороший человек понимает, что устраивать шум — это подставляться под пули? — спросил Степан. — Ну так, чисто, опять же, теоретически?

— Хороший человек на то и хороший, чтобы понимать, что услуги такого толка не бывают бесплатными, — вздохнул я. — И еще он предполагает, что информация подчас стоит гораздо дороже денег.

— А дельце-то точно хорошее? — спросил Лазарь Иванович.

— Лучше не бывает, — ответил я.

Лазарь и Степан многозначительно переглянулись. Не очень я, если честно, люблю всех этих жуликов. Но мои соседи вроде бы из тех, кто выбрал не своих соотечественников обирать, продавая им корку хлеба в обмен на фамильные драгоценности. Они мутят что-то с фрицами. Не то склады их обворовывают, пользуясь давними какими-то ходами, не то нашли среди них таких же жуликов, и крутят вместе свои мутные схемы, набивая карманы деньгами. Кроме того, вроде есть у них какие-то свои законы чести или что-то подобное… А, вообще, я просто в довольно отчаянном положении, когда хватаешься за любую соломинку. Авось возьмет и сработает. За спрос денег не берут.

— Просто шум нужен? — спросил Степан, уже без витиеватых экивоков. — От какого места нужно фрицев отвлекать и когда?

— Сегодня ночью, — ответил я. — Плаунер-штрассе, дом три. Ну, то есть…

— Тю… — Степан присвистнул. — А хороший человек не боится, что его там пристрелят на месте?

— Отбоялся уже хороший человек, — буркнул я. — Так что, можете помочь? Денег у меня может и не очень много, но я работаю в немецкой комендатуре, так что как-нибудь сочтемся.

Степан и Лазарь снова переглянулись и обменялись быстрыми жестами.

— Будет тебе шум, Саша, — сказал Лазарь Иванович. — В районе Довмонтова города. Там на неделе деревянный склад отгрохали, вот на нем и пошумим немного. Ты только не начинай, пока взрыв не услышишь. А сочтемся потом…

— Но задаток все же внеси, — губы Степана растянулись в улыбке. — Денежка — она, знаешь ли, доверие как-то повышает.

Ну вот и пригодился мне тугой рулончик немецких марок, которые мне от покойного Ганса в наследство достался…

«Слишком легко они согласились, — подумал я, когда дверь за мной закрылась. — Наверное, сами что-то такое планировали, а я просто удачно попал со своим «чисто теоретическим» предложением. На территории Довмонтова города вольготно расположилась военно-строительная организация Тодта. Их с каждым днем прибывало все больше, а еще больше становилось в городе обычных псковичей, которые носили на руке повязку с их эмблемой. В городе они ремонтировали разрушенное бомбардировками, а за городом — возводили линию укреплений. И склад этот деревянный я тоже видел, конечно. Наверняка мои жулики-соседи вознамерились чем-то там поживиться. Или прикрыть следы того, что уже поживились…

* * *

Ночной воздух наполнен гнетущей тишиной. Дьявол! Слишком тихо. Как на кладбище. Мы притаились возле нужного дома на Плаунер-штрассе. Здесь в многоэтажке под номером «три» обосновалась полицейская тюрьма. Окна горят только на первом этаже, на остальных глухая чернота. Уже легче…

— Долго еще? — Рубин дрожал то ли от нетерпения, то ли от ночной прохлады.

Надеюсь не от страха.

— Ждем взрыва. Соседи подсобить должны, — прошептал я, нервно жуя травинку. Только бы не обманули.

— Саша, — Злата взяла меня за руку, она была горячей. — Будь осторожнее. Прошу.

— Если что пойдет не так, — строго проговорил я. — Сразу уходи. Слышишь? Ты не с нами и знать нас не знаешь.

— Не говори так, — прошептала она. — Я пойду с вами. Внутрь. Отвлеку их.

— Нет, останешься здесь, — я выдернул свою руку, выражая твердость своих намерений. — Следи за подходами. Если, кто-то подойдет, то лучше здесь отвлеки. Притворишься, пьяной и гуляющей по ночному городу. Алоиз потом тебя прикроет от нарушения комендантского часа. Ну, а мы как-нибудь сами с усами. Не поминай лихом, если что.

— Не нравится мне твой план Саша, — Злата поежилась. — Как вы вообще внутрь попадете?

— Увидишь. Немцы не особо бдительны, они считают город полностью своим. Подполье еще не окрепло. На этом и сыграем, — Не волнуйся, нормальный план. Рабочий. Охраны там, предполагаю, мало. Все-таки полиция здесь еще не расквартирована. В комендатуре говорили, что здесь эстонский батальон разместят. Повезло нам, можно сказать, что не прибыли они еще. Соответственно и заключенных в тюрьме пока мало. Большинство задержанных не держат в застенках. Вешают, либо в концлагерь отправляют. А таких диверсантов, как Наташа, и вовсе один. О других я не слышал.

Я повернулся к цыгану:

— Рубин, ты помнишь, что твоя задача прикрывать мне спину. На рожон не лезь. А если что, бей ножом, как в прошлый раз. Только не так истово, времени на каждого у нас немного будет.

— А если там еще кто-то есть. Узники наши? — выдохнул цыган. — Мы их что? Бросим?

— Будем действовать по ситуации, если там…

Но договорить я не успел.

Ба-бах! Бах! Со стороны псковского кремля прокатились раскаты грома. Только взметнувшееся в небо зарево свидетельствоало, что это вовсе не гроза.

— Работаем! — скомандовал я и короткой перебежкой достиг стены дома. Вжался в кирпич почти возле самого крыльца.

Притаился. Сталь самодельного ножа, который я прикупил на базаре, зловеще отсвечивала от луны. Добрый ножик, и хват удобный. Его лезвие до остроты бритвы довел часовщик.

Сзади почувствовал горячее дыхание Рубина. Его клинок в нетерпении скрежетнул по кирпичу.

— Тише! — прошипел я. — Слейся со стеной.

Ждать пришлось недолго. Изнутри лязгнул засов, сердце мое сжалось. Только бы не больше трех вышло, только бы не больше трех! С четверыми по-тихому не справимся.

Дверь распахнулась и на улицу вывалился хряк. Фашист в кителе нараспашку и без ремня. Пузо переваливается через штаны.

Мать его свиную ногу! Где остальные? Ну?… Сейчас хряк повернется и нас заметит. Но мы стояли с западной стороны от входа. А свинорыл, что-то дожевывая, пялился, естественно, в противоположную. В сторону бухнувшего склада.

Я выждал еще секунд пять. Они показались вечностью. Похоже, никто больше не выйдет. П*здец! Остальные внутри, что ли засели. Эх! Была не была. Нельзя больше медлить.

Прыжком я очутился возле немца и вонзил ему нож в шею. В спину бить нельзя, клинок коротковат, такой слой сала пробить. Вонзил острие под затылочную кость со всего маха и сразу провернул, разъединяя шейные позвонки.

Сталь лязгнула о кость. Хрусь! — щелкнули хрящи. Фриц даже не понял от чего умер. Упал безвольным кулем. Я спешно выдернул из его кобуры «ТТ» (вот сука, у кого-то из наших отжал), и передернул затвор на ходу. Бесшумной тенью нырнул внутрь.

Пустой холл встретил тусклым светом робкой лампочки. Внутри никого.

— Что за чертовщина? Дядя Саша? — дыхнул мне в спину Рубин. — Где все? Это что? Ловушка.

Нехорошая мысль вздыбила волоски на моем теле. Кто нас сдал? Часовщик и рыжий? Или Алоиз прочухал?

За долю секунды в голове пронеслась тысяча мыслей. Но назад дороги нет. Если попали в капкан, то снаружи нас уже по-любому ждут. Хрен вам с маслом! Ублюдки! Живым не дамся, я вскинул пистолет. Вот только парнишку жалко… И Наташа! Эх.

Но нас никто не повязал, никто не гаркнул мерзкое «Хальт». В полной тишине под потолком о лампочку бился одинокий мотылек, шурша обожженными крыльями.

— Стой здесь и смотри в оба! — приказал я и побежал по основному коридору. Где-то здесь спуск в подвал. Свернул куда-то и уткнулся в лестницу. Щербатые ступени ведут вниз в полумрак. Блин, но почему так тихо? Как в могиле.

Дальше пошел осторожно. Как рысь на охоте. Ступал, затаив дыхание. Впереди показались отблески света. Потянуло сыростью и холодом. Я заглянул за угол. Мрак растолкала по углам настольная лампа с железным колпаком. Она одиноко торчала на столе ключника. А где он сам? Послышались шаркающие шаги откуда-то сбоку. Там обзора мне нет. Я нырнул обратно за угол и прижался к стене.

— Зигфрид! — недовольно пробурчал чей-то хриплый голос на немецком. — Где тебя носит, кабанья твоя башка? Твоя очередь на ключах сидеть. Я еще вздремнуть хотел. Имей совесть, хотя у тебя ее никогда не было. Слышишь? Зиги! Если, ты сейчас же не сменишь меня, я в жизни тебе больше не займу на шнапс! Как бы ты не умолял меня!

Но Зиги уже был в аду. Я снова выглянул. Возрастной, но жилистый фашист сел за стол с дымящейся кружкой, составив одинокой настольной лампе компанию. Раздувая щеки, с шумом отхлебнул из кружки.

Я быстро просканировал обстановку взглядом. Часовой сидел боком и не замечал меня. Карабин привален к стене. На поясе у фашика пистолет. Кобура наглухо застегнута. Это есть гут! Главное, чтобы заорать не успел, не верится, что кроме него и жирного Зиги в здании больше никого нет. Нужно торопиться. Жирную тушу могут в любой момент обнаружить. Но до часового так просто не добраться, успеет меня срисовать и крикнуть.

Я вытащил из кармана монету и швырнул ее в дальний закоулок коридора. Та звонко поскакала по темноте, отдавая серебристым эхом.

— Зиги? Это ты? — фриц всполошился и схватился за карабин.

Кружка опрокинулась и залила основание лампы. Немец дернул затвор и навел ствол в темноту на звук:

— Зиги! Не шути так. Я же выстрелить могу! Выходи, жирный ублюдок! Это не смешно!

Он шагнул в закоулок коридора, тыча впереди себя стволом. Есть! Теперь стоит ко мне спиной. Я выскочил из укрытия, как хищник. Только клык у меня один и железный. Он вонзился под левую лопатку немцу, пытаясь достать до сердца. Его худоба позволяла это сделать. Хрен знает, достал или нет, только фриц и ойкнуть не успел, как клинок погрузился в его плоть еще несколько раз. Моя рука подхватила карабин, чтобы тот не грохнулся о каменный пол. Фашист тихо булькнул и завалился. Я придержал его и уложил на холодную твердь.

Минус два. Схватил со стола ключи и бросился к камерам. Их оказалась всего три в этой части подвала. Две нарастопашку, одна наглухо закрыта. Дверь деревянная, но толстенная, с запечатанным смотровым окошком. Скорее… Наташа должна быть там. Больше негде ей быть. Я воткнул массивный ключ в скважину, и повернул. Один оборот, второй. Замочные сувальды хрустели слишком громко. В тишине казалось, оглушительно. Есть! Ригель утонул в двери, освободив ее. Я дернул ручку на себя. Свет настольной лампы робко протиснулся вслед за мной в камеру. Кирпичные стены, окно-бойница и лавка. На полу на ворохе соломы неподвижно лежит Наташа. Одежда изорвана. Вся в крови. Вот суки! Уже успели допросить с пристрастием. Лежит словно мертвая. Я подскочил о потрогал лоб. Горячий. Жива девчоночка! Подхватил ее на руки и потащил к выходу.

Вот и коридор. Где-то здесь должен быть Рубин. Черт! Почему его нет? Я посадил осторожно Наташу на пол, привалив к стене и схватился за пистолет.

Высунулся из-за угла. На полу лежит Рубин с окровавленной головой. Он тихо застонал.

Я резко развернулся, но в затылок уперся холодный ствол.

— Стоять! — проговорил ледяной голос на немецком. — Брось пистолет! Подними руки.

Бл*ть! Как глупо я попался! Все-таки это была засада? Но почему мне не ломают руки? Понял. Потому что фриц один. И голос мне его кажется до боли знакомым. Где я его слышал? Раздумывать некогда. Я бросил пистолет, но не далеко, а намеренно себе под ноги. В тот момент когда он брякнулся о пол, я резко ушел в сторону и с разворота ударил по тому месту где должна быть рука противника с оружием.

Бах! — грянул выстрел. Раскаты поглотили толстенные стены, а в меня вцепилось тело. Не успел разглядеть кто. Заехал ему в челюсть, но гад увернулся и врезал мне поддых. Такой прыти я от часового не ожидал. Невольно согнулся пополам, но в ту же секунду бросился ему в ноги. Схватил за сапоги и дернул их вверх. Фриц грохнулся спиной, и должен был отбить позвонки, но как-то в последний момент перекатом ушел сторону. Бл*ть! Да кто ж ты такой? Он тут же вскочил на ноги. Мы одновременно глянули на валявшийся пистолет, примериваясь к броску до него. Кто первый рискнет и на миг останется беззащитным? Я поднял на него глаза, а он на меня. Мы оба узнали друг друга. Твою мать! Ни хрена это не часовой. Это же…

Глава 23

— Стой, идиот! — свет лампы бликанул на лысой, как яйцо, башке противника.

На долю секунды я даже опешил. И этого мгновения Юргену хватило, чтобы двинуть мне по руке. Пистолет, за рукоятку которого я успел схватиться, выпал из моей руки и загрохотал по деревянному полу. И только тут до меня дошло. Он сказал это ПО-РУССКИ!

— Что с Зиги и Марком? — быстро спросил он.

— Уже ничего, — огрызнулся я. Руки еще подрагивали от адреналина боя, мозг лихорадочно пытался подстроиться под новые обстоятельства. Этот лысый штурмбаннфюрер говорит не на ломаном русском. Он говорит, как истинный русский! А значит…

— Времени мало, — сказал Юрген, быстро пересекая коридор. — Через полчаса — смена караула, я принес одежду для девушки. Забирай ее и уходи… Ты из отряда Слободского?

— Так ты свой! — воскликнул я.

— Молодец, догадался, — фыркнул Юрген. — Давай, шевели руками быстрее! Черт, надо же, как ее отделали…

Он склонился над бесчувственной Наташей и похлопал ее по щекам.

— Наташа! Наташа, просыпайся, надо уходить! — он повернулся ко мне. — Да пошевеливайся ты! Что там снаружи за шум?

— Налет на склады Тодта, — ответил я, приподнимая Наташу, чтобы Юрген смог натянуть на нее платье. Обычное такое селянское платье, размеров этак на пять больше, чем ей требуется. Зато с натягиванием поверх ее изодранной в лохмотья одежды никаких проблем.

— Хорошо, значит там не до нас, — облегченно выдохнул Юрген. — Ты устроил? Неплохая задумка. Но если бы здесь был полный караул, положили бы тебя тут с твоим пацаном, как пить дать…

— Выбора не было, — огрызнулся я. Наташа что-то простонала и приоткрыла глаза. — Наташа! Милая, приходи в себя!

— Больно… Жжет… — простонала она.

— Сейчас я тебя вытащу, родная, потерпи немного, — прошептал я ей на ухо.

Она нетвердо встала на ноги. Ее затуманенный взгляд остановился на Юргене.

— А это… Кто? — пробормотала она. Лицо ее скривилось, будто она собиралась заплакать. Потом взгляд вдруг прояснился. — Ты Шалтай!

— Я не понял… — проговорил Рубин, отлепившись от стены. Еще в самом начале нашей драки с Юргеном он попытался вмешаться, но лысый подходя отшвырнул его, шандарахнув об стенку, и тот только что опомнился. — Этот лысый что ли русский?

— Надеюсь, пацан, когда ты отсюда выйдешь, то забудешь этот факт, — прищурился Юрген. — Иначе мне придется тебя убить.

Его очки блеснули, когда он выпрямился. И по лицу было не очень понятно, шутит он или нет. Не шутит, стопудово. Получается, что внедрен он уже давно, еще до войны. Может быть, он и есть тот самый человек, по чью душу сюда приехал Алоиз из самой Германии…

— Слушай внимательно, — Юрген положил руку мне на плечо и тряхнул. — Дислокацию отряда Слободского кто-то сдал. Завтра на лагерь партизан планируется налет. Вот план атаки, — он сунул мне в руку запечатанный конверт. — Я хотел отправить только Наташу с донесением, но одна она может не дойти. Так что бери ее, и уходите.

— В каком смысле сдали? — спросил я. — Разведка сработала?

— В самом хреновом, — Юрген скривил губы и сплюнул. — В отряде предатель. Крыса. Туда посмотри!

Он мотнул головой в сторону стола, над которым висела фанерная доска. Фото Наташи было одним из четырех пришпиленных к ней. И даже с подписью: «Наталья Сотникова, 1919 года рождения, снайпер. Брать живой!»

Рядом с ней висела фотография благообразного командира Слободского. Двух других я никогда не видел. Так вот почему Наташу сцапал патруль. Будто знал ее в лицо. Так и есть. Знали, кого искать. Крыса, скорее всего, сообщила, что Наташа идет в город.

Снаружи раздались крики на немецком и беспорядочная стрельба. Через узкое окно скользнул яркий луч фонаря.

— Суматоха вам только на руку, — сказал Юрген. — Двигайте, пока караульные не явились. А здесь я разберусь.

Я открыл было рот, но тут же его захлопнул. Вопросов мне хотелось задать ему кучу, конечно. Но он был прав, тормозить сейчас нельзя.

— Можешь идти? — спросил я Наташу, придерживая ее за талию.

— Дддда, — сквозь зубы прошипела она и даже сделала несколько нетвердых шагов.

— Не пойдет, — я мотнул головой. — Придется тебе немного покататься верхом. Прости уж за неуважение, милая.

Я подхватил ее на здоровое плечо и повернулся к цыгану.

— Ну что, Рубин, теперь ты парадом командуешь, — сказал я. — Сможешь провести нас через этот шалман так, чтобы никто не заметил?

— Обижаешь, дядя Саша! — в полумраке сверкнули в широкой улыбке зубы цыгана.

Мы двинулись к лестнице наверх. У самого выхода я оглянулся на Юргена. Тот стоял в середине коридора и провожал нас взглядом. В руке держал пистолет. Надо же, вот ведь лысый Штирлиц, а! Офигеть просто, в голове не укладывается…

Цыган выглянул на улицу и повернулся ко мне.

— Можно, — он покивал и выскользнул наружу. Я следом, придерживая на плече Наташу. Тела толстого Зиги рядом с дверью не было. Уф… Значит, справилась Злата, золотце наше. Когда этого жирного прирезал, подумал мимоходом, как она его в кусты сможет оттащить, тушу такую. Но тела не было. И даже натекшей из его шеи крови незаметно, кто-то заботливо присыпал лужу сухой землей.

Со стороны сараек раздался тихий свист.

— Сюда, — шепот Златы. Мы с цыганом протиснулись через щель между сарайками. Как их не снесли еще, остальной двор уже почти расчистили… — Все получилось?

— Да, — коротко ответил я. — Нам с Рубином надо идти, а ты не могла бы…

И тут я посмотрел на тело толстого Зигмунда. Он полулежал, привалившись к дощатой стене сарайки. На его лбу красовалась перечеркнутая «Z». Голову венчала плетеная из веток пирамидальная «корона». Из приоткрытого рта выглядывал плоский камешек. А на досках над его головой кровью были нарисованы три угловатых знака. Похожих на руны, но явно просто так от балды нарисованы.

— Я подумала, что у вас не будет времени на все это, — сказала Злата. — Вот я и…

— Злата, ты просто чудо! — восхищенно прошептал я.

Хотелось обнять девушку, но с Натахой на плече делать это было неудобно. Так что я просто потрепал ее раненой рукой по плечу.

Автоматная очередь раздалась совсем рядом. Похоже, напротив арки выхода из двора.

— Все, расходимся! — шепотом скомандовал Рубин.

— Злата, береги себя! — сказал я ей напоследок и нырнул вслед за цыганом в заросшую каким-то бурьяном щель.

К счастью, в этот раз тайная цыганская тропа обошлась без пробирания через развалины. Один раз нам понадобилось пересечь довольно широкое открытое пространство — перейти улицу. Потом мы нырнули в подворотню, прошли через закрытый двор, спустились по подвальной лестнице, прошли через короткий темный коридор, поднялись. Вышли в другом дворе. Попетляли через лабиринт тесно настроенных домов, снова просочились через подвал, прокрались в тени кустов вдоль реки…

— Все, дядь Саша, — сказал Рубин, когда мы оказались на опушке леса. — Дальше не пойду, вернусь в Псков, проверю, как там Злата. В той стороне — старая дорога на Заовражино. Если чуть-чуть пройти прямо, то…

— Да, я уже сориентировался, — я кивнул, опустил Наташу на кочку и выпрямил спину. — Спасибо тебе, Рубин.

— Да чего там, дядь Саша, — смутился он. — Все, я помчал обратно!

Цыган пригнулся и припустил к крайнему дому.

— Саша… — тихо проговорила Наташа. — Ты уж прости меня…

— Незачем, — я присел напротив нее и взял ее руку в свои. — Ты делала свою работу, я свою. Оба выжили, и хорошо.

— Они все знали… — одними губами прошептала она. — Они все знали, представляешь? Мое имя, имя командира, задание. Не знали только, в кого я стреляла. Я ничего не сказала, Саша.

— Ты настоящий герой, милая, — сказал я, сжимая ее ладонь. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь идти сама? Ноги не ломали? А то боюсь, что до отряда я не смогу тебя донести.

На самом деле, уже было тяжко. Раненое плечо горело огнем, перед глазами плыли темные пятна и цветные круги.

— Нет, — она помотала головой. — Спина только… Горит. Саш, это что же получается? Что кто-то из наших… Кто-то…

Даже в темноте было заметно, как ее лицо побледнело от гнева. Она даже не смогла произнести то, что хотела сказать.

— Да, в твоем отряде предатель, — кивнул я. — И нам с тобой надо. кровь из носа, добраться до вашего укрытия, чтобы командиру эту новость сообщить.

— Тогда чего же мы сидим? — глаза ее сверкнули.

Она оперлась рукой о ствол дерева и тяжело поднялась. Охнула от боли, но тут же справилась с собой и гордо выпрямилась. Серое платье висело на ней мешком. Где Юрген взял вообще этот чехол для бегемота? С другой стороны, такая хламида какую хочешь фигуру замаскирует…

Шли мы медленно и осторожно. И с частыми привалами. Наташа быстро выдыхалась, да и я сейчас тоже был не в той форме, чтобы марш-броски устраивать.

Уже забрезжил рассвет. Наташа совсем обессилила и отключилась. Ее лоб горел огнем. Мне снова пришлось тащить ее на себе.

— Стой, кто идет?! — раздался из кустов приглушенный окрик.

— Свои! — буркнул я, узнав голос дозорного.

Это был тот самый «престарелый» Степан, который при первом моем визите в отряд завязывал мне глаза пахнущим махоркой платком. И снова он на часах. И снова на том же месте.

— Ну что застыл? — бросил я в сторону куста, откуда торчал ствол винтовки. — Помоги! Не видишь? Наташа ранена.

— Это ты что ли, пятнистый? — кусты недоверчиво зашуршали. — Замри, сволочь! Покежь, кто у тебя на руках.

Степану не верилось, что бесформенное существо у меня на плече и есть Наташа.

Я осторожно положил ее на землю. Она застонала и приоткрыла глаза:

—Саша, мы дошли?

— Да, все хорошо… — я погладил ее по горячей щеке. — Вот, Степан уже в меня стволом тычет.

Девушка снова закрыла глаза и отключилась.

— Наташка! — выскочил из кустов Степан, но продолжая держать меня на мушке. — Что с тобой?

— Много вопросов задаешь, Степа, — буркнул я. — Видишь, слаба совсем. Хватай девочку и веди меня в лагерь. Ей нужна срочная помощь. Да, пукалку-то свою убери от меня. Пуганый уже.

— Ты нашего особиста чуть не угробил, — с подозрением процедил партизан. — И убёг. А потом тебя в городе видели, как ты фрицам помогаешь.

— Эх, Степа… У каждого свой фронт. Ты вот в лесу окопался, а я под боком у фашистов дела делаю. Жизнь — штука сложная. Иногда, всё не то, чем кажется.

Часовой нахмурился, почесал лоб, сдвинув шапку на затылок. А потом закинул за спину винтовку и подхватил Наташу на руки. Я уже сам еле шагал. Рана моя открылась, пропитав кровью гимнастерку, вытягивала силы.

* * *

В землянке командира пахло сырым мхом и табачным дымом. Меня снова усадили на чурку напротив стола, за которым восседали Слободской и «хорек» Хайдаров.

— Как Наташа? — спросил я.

— Пока без сознания, — нахмурился Федор Ильич. — Досталось девахе.

— У меня есть для вас важная информация, но… — я кивнул на рыжего красноармейца, который стоял за моей спиной, наставив на меня карабин. — Для начала, уберите лишних. Поговорим с глазу на глаз.

— Больше такой номер не пройдет, — прошипел особист. — Второй раз не сбежишь!

— Стал бы я к вам приходить, если бы хотел сбежать, — пожал я плечами.

— Говорите при всех, — покачал головой Слободский.

— При всех не могу, — скривился я в полуулыбке. — Слишком на кону много поставлено. Ну если боитесь, что сбегу, тогда руки свяжите. Только пусть остальные покинут землянку.

— Да, не слушай ты его Ильич! — брызгал ядом Хайдаров. — Не просто так он вернулся, задумал, паскуда, что-то, — он злобно зыркнул на меня. — Где мой пистолет, сволочь?

— Пистолет служит на благо Родины, — хмыкнул я. — Со мной он больше пользы приносит, чем с тыловой крысой.

— Ах, ты сука! Да я тебя! — Хайдаров схватился за кобуру.

— Погоди, Мурат! — осадил его Слободский. — Он вообще-то Наташу спас.

— Ага, — шипел тот. — Это он нам так наплел. А девчонка молчит пока. И не известно, выживет ли вообще.

— Типун тебе на язык, Мурат Радикович, — махнул рукой командир. — Выживет. Наташа девочка крепкая. Очнется и все нам расскажет.

— Вот пока не рассказала, в яму этого недобитка! Чую, неспроста к нам приперся. У него на роже написано, что засланный казачок. Ответ на запрос из Центра пришел. Нет там никакого капитана Волкова. И никогда не было.

Вот, сучонок. Что на это ему скажешь? Что моя миссия настолько засекречена, что я ни в одних картотеках не числюсь. Можно, конечно, попробовать, но у меня другой козырь есть. Пакет от Юргена. Не могу я его здесь вручить при всех. Не хочется, чтобы крыса узнала. За моей спиной молодой рыжий и еще один красноармеец в пороге трется. Я обернулся. Блин. Так это же Степан. Он что? Никогда не спит? Ночь на часах отстоял, а теперь конвойным «подрабатывает».

— Товарищ командир, — холодно проговорил я. — У младшего лейтенанта Хайдарова личная неприязнь ко мне на почве халатно утраченного им «ТТ». Еще раз повторю. У меня крайне важная и конфиденциальная информация для вас.

— Ну, хорошо, — Слободский кивнул подчиненным. — Степан, свяжи ему руки. И выйдете все.

Степан перемотал мне пеньковой веревкой кисти. Красноармейцы вышли.

— Этот тоже пусть за дверью подождет, — кивнул я на особиста, хотя, особо не рассчитывая на выполнение моей просьбы.

Все-таки в вопросах «смерть шпионам» Хайдаров по полномочиям постарше будет даже командира отряда.

— Ты что о себе возомнил? — брызнул слюной «хорек». — Может тебе еще из Ставки кого-нибудь пригласить?

— Мурату Радиковичу я полностью доверяю, — вмешался Слободский. — Можете при нем говорить.

— У меня в сапоге письмо от Шалтая. Адресовано вам. Там план ликвидации вашего отряда.

— От какого Шалтая? — удивился Слободский.

Блин… Получается он не в курсе разведчика Юргена. Я считал иначе. Раз Наташа его опознала, думал и в отряде его знают. Но нет. Получается, чуть не выдал Юргена. Но почему его знает Наташа? В моей голове снова крепла мысль, что не простая она партизанка и не случайно попала в отряд снайпером. Много я о ней еще не знаю. А сейчас надо исправлять ситуацию. И Юрген меня не проинструктировал, как на счет него изъясняться. Времени в обрез было.

— Кто такой Шалтай? — зло повторил вопрос командира Хайдаров, вытаскивая у меня из сапога конверт.

Вот тебе, паскуда, я точно этого не скажу. Может, ты и есть крыса?

— Мой человек, вхожий в штаб, — стал я импровизировать. — Он выкрал эти документы. Завтра будет полномасштабная зачистка с применением авиации. Ваша дислокация в лесу раскрыта. Нужно немедленно уходить. Судя по всему, у вас в отряде предатель.

Хайдаров разорвал конверт и развернул лист на столе перед Слободским. Оба спешно пробежали по тексту глазами.

— Это провокация, Ильич! — пел на ухо командиру особист. — Хочет нас согнать с укрепленного и обжитого лагеря, а потом навести на нас немцев.

— Если бы я хотел вас сдать, — спокойно проговорил я. — То пришел бы сюда не с Сотниковой а с батальоном СС.

— Так ты не знал наверняка, — не успокаивался особист. — Здесь ли мы еще. Пришел проверить. И, возможно, дорогу не запомнил. В темноте ведь сбежал, а Сотникова тебя навела. А бумажку эту состряпал. Тут печати свежие, сразу видно, что вчера только состряпал.

Вот сука! Захотелось встать и залепить сапогом ему в морду, руки-то связаны. Но в моем положении разборки нельзя наводить. Пристрелит ведь прямо здесь и скажет, что я на него напал.

— Ясень пень, — процедил я. — Что печати свежие. Думаешь отряд ликвидировать за месяц планировали. Я вообще не понимаю, почему немцы еще не здесь? Все у них по плану, видать должно быть. Педанты, мать их. Только завтра здесь все с землей сравняют. И тогда посмотрим, кто из нас предатель.

Глава 24

В дверь осторожно поскреблись, потом она скрипнула, и внутрь просунулась вихрастая башка молодого партизана. Видел его в прошлый раз, но имя не запомнил.

— Командир… — с немного виноватым видом произнес он и шмыгнул носом. — Там это… Натаха пришла в себя и требует, чтобы ее к вам впустили…

— Так впусти, дурья башка! — сорвался Слободский. Даже со стула привстал. Парень резво скрылся, дверь распахнулась, и в землянку вошла Наташа. Бледная, осунувшаяся, глаза покраснели. Но слез не видать, на лице мрачная решимость.

— Товарищ командир, у нас в отряде предатель, — выпалила она без всяких приветствий и реверансов.

— Твой дружок нам об этом уже доложил, — процедил «хорек», но командир глянул на него косо, и тот заткнулся.

Наташа выпрямила спину и кратко и емко изложила, что случилось с ней в городе. Про Юргена — ни слова. По ее версии вытащил ее из застенков я один. Прямо супермен получаюсь, нда… Но придираться к ее рассказу не стали. Даже особиста уже куда больше волновал вопрос, кто выдал фрицам расположение отряда.

— Эй, Кирюха! — крикнул командир.

— Да, товарищ командир? — вихрастая голова снова просунулась в приоткрытую дверь.

— Зови сюда Званского, Федорчука и Михно, — сказал он. — И быстро! Чтобы одна нога здесь, другая там, понял?

— Есть, товарищ командир! — вихрастый Кирюха скрылся.

Потянулись долгие минуты молчания. Наташа присела на чурку у самой стены. Хайдаров сверлил глазами то меня, то командира, то Наташу. Его лицо от шевелящихся в голове подозрений стало похоже на резиновую маску. Командир не смотрел ни на кого. Опустив голову, разглядывал свои пальцы.

Наконец, дверь снова распахнулась, и в землянке сразу же стало тесно. Бородатый здоровяк, весь перемотанный пулеметными лентами, худощавый дядька с забинтованной головой и совершенно седой, но явно еще не старый мужик с прямой, как доска, спиной.

— У меня для вас две новости, товарищи, — Слободский поднял лицо и посмотрел на своих подчиненных. — Обе плохие. Фрицам известно расположение нашего лагеря. В нашем отряде предатель.

Все трое заговорили разом. Говорили разными словами, но примерно одно и то же — что они бы ни в жисть, и что за ребят своих ручаются.

— Тихо всем! — рявкнул Хайдаров и грохнул ладонью по столу. — Вот сейчас и будем разбираться.

Воцарилась напряженная тишина. Такая, что было слышно, как за стенкой крот ворочается. Но взгляды были очень даже красноречивые. И командир, и пришедшая троица избегали смотреть на Хайдарова. Ох, похоже, не любят тебя в отряде, хорек, не умеешь ты с людьми ладить…

— Михно, ты третьего дня должен был вернуться со своими до рассвета, а пришел только за полдень, — процедил Хайдаров, сверля глазами бородатого.

— Так я же сразу доложил, — «борода» побледнел. — Там колонна грузовиков фрицевских на дороге застряла, не высунуться было…

— Предатель должен был появиться в отряде совсем недавно, — сказал я. — Уже после того, как я ушел.

— Это ты с чего это взял? — прищурился в мою сторону «хорек».

— Он доложил о месте вашей дислокации фрицам, передал им фотографии Слободского и Наташи. Но не знал, в кого она должна была стрелять. Про меня вообще ни слова. Кто-то из вас разве не знал, зачем в Псков направилась Наташа?

Снова повисло молчание, но на этот раз было слышно, как облегченно выдыхают все собравшиеся. Включая даже Хайдарова. Не совсем же он идиот, чтобы не понимать, что очень скоро и его персону начнут разбирать по косточкам. А достал он тут всех, похоже, изрядно…

— А может это кто-то из тех? — седой мотнул головой в сторону двери. — Неделю назад прибились, красноармейцы, что из окружения вырвались…

— У одного еще вальтер трофейный, говорит, что патруль голыми руками положил, а сам мозгляк! — подхватил бородатый.

— Чьи ребята сейчас ближе всех к землянке? — резко сказал Слободский и подался вперед.

— Мои, — подал голос забинтованный. — Только пришли, им на кухне поесть оставили.

— Кликни кого-нибудь по-тихому, пусть возьмут красноармейцев, — тихо приказал командир и посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но промолчал.

Скрипнула дверь, забинтованный вышел. Хайдаров поднялся со своего места, вынимая из ножен нож. Медленно, как бы нехотя двинулся ко мне и перерезал веревку, связывающую мне руки.

— Здесь сиди, — буркнул он. — Под ногами не путайся.

Ну да, не очень-то и хотелось… Держался я уже, если честно, из последних сил. Раненое плечо саднило, бессонная ночь тоже давала о себе знать. Не двадцать уже все-таки… Я оглянулся на Наташу. Та выглядела не лучше. Ободряюще подмигнул.

Снаружи раздались звуки возни, крики. Выстрел, затем второй. Хайдаров и Слободский ринулись туда. Бородатый и седой тоже. В землянке остались только мы с Наташей. В пепельнице дымился незатушенный окурок Хайдарова.

— Ты как? — тихо спросил я.

— Справлюсь, — сжав зубы, ответила она. — Спасибо тебе.

— Не за что, — я покачал головой.

— Если бы не ты, то Шалтай меня бы убил, — медленно проговорила Наташа. — Не стал бы он так рисковать.

— И что тогда было бы с отрядом? — спросил я. Хотя понимал, что она права. Пожертвовать одним партизанским отрядом или глубоко законспирированным разведчиком? Раз у него на пальце «мертвая голова», значит внедрили его уже больше трех лет назад. Выбор очевиден. Бл*ха… Как и у меня тогда в Сирии, один в один.

— Но все обошлось, — натянуто улыбнулся я.

— Да, — устало кивнула Наташа.

Шум снаружи на какое-то время прекратился. Было слышно голоса, но слов за закрытой дверью было не разобрать. Потом грохнул одинокий выстрел.

— Что там? — заерзала на чурке Наташа. — Стреляют?

— Да сиди ты, товарищ сержант, — я подошел и легонько обнял ее. — Без тебя разберутся.

— Скажи, Саша, — пробормотала девушка, задрав голову и заглядывая мне в глаза. — Кто ты?

— Свой, — пожал я плечами.

— Знаю, что свой. Как в себе уверена. И Шалтай тебе доверился. Хотя он мало кому доверяет.

Я задумался. Возможно, Юрген меня собирался завербовать, чтобы иметь выход на комендатуру. Присматривался ко мне. А тут, бац! И вербовать не надо, я оказался своим. Интересно, какая у него цель? И знает ли он, что по его душу приехал Алоиз. Злата говорила, что он примчался из Германии за одним важным человеком, которого выслеживал много лет. Наверняка это Юрген. Все сходится. Чертов гестаповец выслеживает Юргена. Надо бы его предупредить.

— Почему молчишь? — Наташа уставилась на меня пытливым взглядом, будто учительница на школьника, не выучившего урок.

— Я пока не могу сказать, кто я… — я хитро прищурился. — И тебя тоже не спрашиваю. Ведь ты тоже не просто обычная партизанка. Так?

Девушка опустила глаза, собиралась, что-то сказать, но дверь землянки распахнулась и ввалились трое. Командир, Хайдаров и красноармеец Федорчук.

— Убежал, ссука! — выдохнул особист, заталкивая пистолет в кобуру.

— Вы не взяли предателя? — насторожился я.

— Неделю назад, — начал рассказывать Слободский. — К нам прибилось двое. Сержант и рядовой. Сказали, что вышли из окружения, якобы мотались по лесам почти неделю. Заплутали и на наш расчет напоролись. Документы у них в порядке. Сами, видно, что лиха хлебнули. Одежда изодрана, худющие и голодные. Лица закопчённые, будто только из боя. Ну не скажешь, что засланные.

— Мы даже их проверили, — кивнул особист будто в свое оправдание, это ведь он диверсантов прощелкал. — Поставили в дозор ночью и наблюдали. Никто из них не отлучался. Честно отстояли на часах. Думали, если диверсанты, значит схрон у них должен быть с радиостанцией. Но нет… Казалось, обычные парни и морды уральские. Да русские они, и говорок московский.

— Русские, — кивнул я. — Сдались в плен, там их завербовали, подготовили и к вам пустили. Говорю же, они ваши фото передали немцам. Вот только где они их взяли?

— Так на доске объявлений фотографий не хватает, — вмешался Федорчук. — Мы думали, ветром оторвало, а оно вон как получается.

— А как они передали фото в Псков? — спросил я. — Если никуда не отлучались.

— Шут его знает, — задумался командир.

— Да как же не отлучались. Один уходил на цельный день аж, — опять вмешался красноармеец.

— И ты молчал? — рявкнул на него особист, перекладывая с себя ответственность.

— Дык, а что? Он же на охоту пошел. Двух зайцев и куропатку притащил. Вы же сами, товарищ младший лейтенант из них похлебку вкушали.

— Хреново дело, — присвистнул я. — И где они сейчас?

— Одного пристрелили, когда сбежать пытался, — ответил Слободский, — второй сумел смыться. Шустрый зараза. Сейчас его по лесам наши ищут.

— Нет времени, товарищ капитан, погони устраивать, — заявил я. — Нужно срочно срываться и менять дислокацию. Лишь только он доберется до немцев, уверен, они перенесут операцию по зачистке с сегодняшнего вечера на время пораньше.

— Согласен, — кивнул командир, поглядывая на наручные часы. — Сейчас десять утра. Пока до города доберется, пока начнут. Часов пять у нас есть.

— Нет у нас пяти часов, товарищ капитан, — возразил я. — Он не пойдет в город. Долго это и опасно. У него схрон есть и радиостанция, скорее всего. Уходить надо прямо сейчас.

— А что же они тогда нас раньше не накрыли? — капнул яда Хайдаров. — Если знали, где мы находимся.

— В Пскове работает наша разведка, — многозначительно кивнул я, вспомнив Шалтая. — Возможно, фрицы думали, что вы держите с ними связь, когда отправили в город Наташу. Они не хотел раньше времени спугнуть. Их задача была, взять Сотникову живой и выйти на разведку или подполье.

— Так и было, — кивнула Наташа. — Они меня пытали и все расспрашивали о каких-то диверсантах в Пскове. Только я ничего не сказала. Ведь я и правда ничего об этом не знаю.

Молодец Натаха, складно лукавит. Конечно, она знала про Шалтая, только не выдала его. Что у них там за делишки? Настолько секретные, что даже командир отряда и особист не в курсе. Ладно… Когда-нибудь сама расскажет. Наверное.

— Теперь ясно, — кивнул командир. — получается, что мы под колпаком были все это время.

Хайдаров припух. Сидел, опустив глаза. Ведь я только что сделал его работу. Дал весь расклад по последним загадочным событиям.

— Федорчук! — гаркнул командир. — Объявляй общий сбор!

Через две минуты весь партизанский отряд собрался на «площади» перед землянкой командира.

— Слушай, мою команду! — громогласно проговорил Слободский. — По имеющимся данным наше местоположение раскрыто и известно немцам!

Разношерстный люд с винтовками и автоматами, в телогрейках и гимнастерках, зароптал.

— Разговорчики! — гаркнул Слободский. — На сборы десять минут! Приказываю срочно сменить дислокацию.

— Товарищ капитан, виноват, — вперед вышел «вечный часовой» Степан. — Да як же мы за десять минут управимся? Тут скарба на несколько телег наберется.

— Отставить! — прервал его командир. — Берем только самое необходимое. Оружие, патроны, медикаменты и продукты. Остальное все бросить, — капитан обвел отеческим взглядом партизан и уже смягчившимся голосом добавил. — Я все понимаю, товарищи. Но времени, правда, нет. Если что, потом отправим расчёт за оставшимися вещичками. Если повезет. Все… Выполнять приказ.

Началась суматоха. Двух имевшихся лошаденок загрузили под завязку. На одной из телег разместили раненных. На второй ящики с боеприпасами. Продукты раскидали по вещмешкам и распределили между партизанами. Спешно выдвинулись, растянувшись цепочкой. Отошли буквально метров двести, как над головой раздался характерный гул.

— Воздух! Скорее!

Ба-бах! Бах! В той стороне, где остался лагерь, гремела канонада взрывов.

Лошади заржали и встали на дыбы. Одна бомба упала слишком далеко от лагеря и слишком близко к обозу, накрыв крайних партизан волной земли и осколков.

Стоны раненых, взрывы, команды командиров и крики бойцов все смешалось.

— Уходить надо в чащу! — заорал я. — Бросайте телеги! Они не пройдут.

Командир грозно на меня зыркнул, ведь я взял командование на себя, но поразмыслив секунду, согласился со мной и гаркнул:

— Берем оружие и в лес! — Оставьте лошадей. Раненых на себе понесем.

Я снова подхватил на руки Наташу, а к командиру подбежал Степан:

— Товарищ капитан, неможно лошаденок бросать! Рыжуху я еще жеребенком выхаживал. И ящики на телегах. Не унесем на руках.

— Ты приказ слышал? — вмешался Хайдаров. — Или под трибунал захотел?

— Товарищ капитан, — Степан не обращал внимание на особиста. — Дозвольте я с лошадьми останусь.

— Сгинешь, дурак! — буркнул командир.

— Не сгину. Я под елочками с телегами укроюсь, вон они какие густые, столетние. Авось пронесет, не заметит нас немец. Ведь это только авиация. Нету пехоты. Не успела бы она так быстро до нас дойти.

— Ладно… Действуй, — командир обнял красноармейца. — Удачи тебе, Степан.

Отряд укрылся в чаще и стал недоступен для авиации. Самолеты разбомбили лагерь, покружили еще над лесом и скрылись.

Все-таки я оказался прав. Диверсант сообщил по рации, и время зачистки перенесли на утро. Вот только батальон СС не успел до нас добраться. Это нас и спасло.

— Спасибо вам, товарищ капитан, — Слободский пожал мне руку, а хорек промолчал, недовольно отвернув морду. — Если бы не вы… Сравняли бы всех с землей бомбардировщики.

— Служу Советскому Союзу, — улыбнулся я и пожал в ответ крепкую руку, а затем многозначительно покосился на особиста. — Надеюсь, теперь вы мне доверяете?

— Как самому себе, — кивнул Слободский.

— С вашего позволения, я вас покину, у меня свое задание, так сказать, еще не выполнено. Куда вы сейчас?

— Командир развернул на траве карту и ткнул карандашом. — Вот здесь болота. Фриц туда не сунется. Но мои люди знают «фарватер». Там дальше ложбина есть. Это наша резервная точка для разбития запасного лагеря. Я ее еще месяц назад присмотрел.

— Месяц назад? — нахмурился я.

— Да ты, не беспокойся, капитан. Пока о ней знаем только ты и я. Никому не рассказывал.

— Добро, — пожал я еще раз на прощание руку командира. — Просьба у меня есть. Личная. Пригляди за Наташей, товарищ Слободский. Выходи ее… И как очнется, попрощайся за меня. Не буду ее беспокоить. А мне пора.

— Не боись, капитан, — хитро улыбнулся Слободский. — На ноги поставим, будет как новенькая. Еще вернешься и лично поцелуешь. Нам тоже без нее никак. Единственный снайпер в отряде.

* * *

— Лежи уже, набегался! — прикрикнул на меня Кузьма, и я послушно снова натянул на себя одеяло. — Сам же сказал, что выходные у тебя, значит сегодня никто не хватится. У меня переночуешь, как раз и одежа твоя высохнет. А завтра я тебя после обхода до города на лоханке подвезу.

— Твоя правда, Михалыч, — сказал я, выдохнул и коснулся тугой повязки на плече. А здорово он меня подлатал. Думал, по дороге кончусь, пока до сторожки его дополз. Хорошо, что в воспаленном мозгу хватило разума к нему пойти, а не соваться сразу в город. Там бы меня и взяли под белы рученьки — грязного и в кровище.

Я посмотрел, как Кузьма старательно отстирывает в тазу кровь с моей гимнастерки. Рубаха уже сушилась на веревке, протянутой поперек комнаты. От «обезболивающей» порции самогона в голове шумело. В ушах все еще стоял грохот разрывающихся снарядов.

Но сейчас снаружи было тихо. Чирикали птички, в траве звенели всякие насекомые. На примусе булькала, распространяя ароматный запах особенно лечебная похлебка, какой-то секретный семейный рецепт Кузьмы. Не знаю уж, что там за тайный ингредиент он добавил в картошку с мясом, сдобренные щедрой порцией дикого лука и чеснока. Но пахло невероятно вкусно, в желудке от одного только запаха случилась революция с канонадой на Петропавловской крепости.

— Вот, теперь как новенькая стала! — сказал Кузьма и повесил выстиранную гимнастерку рядом с рубахой. — Фу, проветрить надо, а то карболкой воняет…

Он распахнул дверь, впуская внутрь свежий воздух. Удушающе-приторный запах его домашней дезинфекции начал выветриваться.

— А скоро похлебка-то твоя поспеет? — спросил я, приподнимаясь на локте.

— А ты не кипишуй тут мне! — сварливо прикрикнул Кузьма. — Когда поспеет, тогда поспеет! Хочешь спать — спи!

Но сам при этом склонился над котелком. Ага, спи! Я бы уже давно вырубился, если бы так жрать не хотел! А тут еще запах этот…

— Вот, трескай давай! — Кузьма поставил на стол железную миску, до краев наполненную смесью рассыпающейся картошки пополам с тушенкой, отпластал от серой ковриги щедрый ломоть, и добавил к этому всему свежую луковицу. — Жрать хочешь — значит к утру, как огурчик будешь.

Я смолотил густое варево, откусывая от луковицы, как от яблока, по заветам Буратино. Попросил добавки и с легкостью сожрал еще полтарелки. Повалился обратно на кровать и уснул, даже не успев укрыться одеялом.

Продрых я, наверное, часов шестнадцать, не меньше. Проснулся, когда солнце уже давно встало, а Кузьма утопал по своим делам. На столе стояла миска с десятком вареных яиц, ломоть хлеба, крынка с молоком и миска черничного варенья. Никаких записок Кузьма мне не оставил, незачем, вчера он довольно четко изложил свои планы — на работу он отправился. А чтобы мне тут скучно не было, еды оставил.

Ну что ж…

Я поднялся, осторожно размялся, чтобы не потревожить раненое плечо. Вышел наружу, поплескался в запруженном ручье, смыв с себя вчерашние грязь, пот и кровь. Вернулся в дом, умял пяток яиц, запил молоком и завалился обратно на кровать.

Передышка.

Прикрыл глаза, разрешив себе хотя бы какое-то время ни о чем не думать и слушать, как снаружи чирикают птички. Где-то в глубине мозга шевелились всякие мыслишки, что надо немедленно вскакивать и бежать. Но я успешно с ними справился.

Выдох, дядя Саша. На работу ты должен прийти свежий и отдохнувший. Чтобы граф не полез задавать вопросы, в каком-таком санатории я провел выделенный мне от щедрот короткий отпуск.

Кузьма явился, когда солнце уже клонилось к закату. Приволок за уши увесистую тушку зайца.

— Вот, Саня, сейчас свежатинки поедим! — радостно сказал он. — Только давай я рану твою сначала посмотрю…

Состоянием моего плеча Кузьма остался доволен. Но помогать себе не позволил все равно. Отправил валяться на кровати и пялиться в потолок, пока он русака разделывает и в еду превращает.

— Ну что, готов? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы. — Лихорадки нет?

— Неа, — я мотнул головой. — Готов ехать, Михалыч.

Чувствовал я себя и правда неплохо. Рана, оставленная временно в покое, нормально заживала, заражения не случилось. В желудке — приятная тяжесть. Следов крови на одежде нет. Надо только прореху заштопать, и все вообще в ажуре будет.

— Еще бы денек тебе тут поваляться, конечно… — Кузьма с сомнением покачал головой. — Ну да ладно, черт с тобой, с шебутным…

Кузьма крутил баранку, и болтал всю дорогу, практически не затыкаясь.

— В Черновицах уже полотно починили, ты представляешь? Там же взорвано все было, так вот туда нагнали военнопленных, завалы разобрали, рельсы новые положили, очень уж фрицам нужна железка на Ленинград.

Я только слушал. Все свои новости я Михалычу еще вчера рассказал, повторяться не хотелось.

— Ох! — вдруг спохватился Кузьма. — Еще вчера сказать хотел, да как-то запамятовал. Яшка-то наш!

— Что Яшка? — насторожился я. Как раз думал, что когда в город вернусь, обязательно поинтересуюсь, где он и как. Его россказни очень уж фрицев впечатлили, везде уже нападение вервольфа обсуждают. Надо хоть спасибо парню сказать…

— А ты не знаешь? — Кузьма нахмурил кустистые брови.

— Неа, — я покачал головой.

— Эх, кулема! — фыркнул он. — А еще разведчик!

— Да что с ним такое, говори уже! — прикрикнул я.

— Да в дурку его сдали! — выпалил Кузьма. — Как раз в Черняковицах. Он болтал-болтал про оборотня да его мертвую невесту, так его дурачком и признали.

— Фух… — с некоторым облегчением выдохнул я. — Ну, дурка — не концлагерь. Раз живой, значит вытащим.

И рукой махнул. Очень легкомысленно. Даже слишком.

Глава 25

Я стоял на кухне и смотрел, как на сковороде шкворчит яичница. Решил расстараться в честь своего второго законного выходного — завтрак себе сгоношить полноценный. И Злата как раз поделилась свежими яйцами, когда рассказывала, что случилось в городе, пока я по лесам бегал. Склад Тодта сгорел начисто, и по этому поводу утром всех выгнали на площадь и жабомордый Черепенькин долго разорялся на тему законопослушности и дисциплины. Сообщил, что все виновные уже пойманы и наказаны. Ну да, пойманы… Рыжий Степан ранним утречком сидел и курил на крыльце с чрезвычайно довольным видом. Явно перед этим считал денежки, только это действие доставляет ему такое удовольствие.

С другой стороны, это вполне может быть уловка. Мол, подумают виновные, что всех поймали, расслабятся, и вот тут-то их и сцапают.

Еще по городу поползли слушки про оборотня-мстителя. Теперь уже не среди немцев, а по рынку, среди местных. Немцы как раз-таки эти убийства со спецэффектами всеми силами старались скрыть.

Слухи — это хорошо. Чем больше шумихи, тем больше путаницы…

— О, Саша! — раздался от двери голос Марфы. — А что это ты прошлую ночь дома не ночевал?

— Так вроде не школьник уже, чтобы перед вами отчитываться, а? — хохотнул я.

— Ты мне это дело брось, Саня! — Марфа уперла руки в боки, явно нацеливаясь на разборку. Вот, бл*ха, только этого еще не хватало!

— Да бросьте, ну что вы в самом деле? — примирительно протянул я. — Личная жизнь у меня. Может даже любовь на всю жизнь. Давайте я вам лучше денежки принесу за комнату.

— Личная жизнь у него… — пробормотала Марфа слегка недовольно. — Личная, понимаешь…

Развернулась, чтобы выйти, но вдруг повернулась обратно.

— Ох, совсем голова пустая стала! — она хлопнула себя по лбу. — Письмо же тебе принесли вчерась! А ты гулеванил где-то…

Она сунула мне в руку мятый треугольник и торопливо почапала из кухни.

Подписано «Саше Волкову». И больше ничего.

— А принес-то кто? — спросил я ей вслед.

— Малец какой-то, не знаю я его, — отозвалась из коридора Марфа.

Хм, письмо… Интересно даже, кто это мне может письма писать…

Я развернул треугольный лист сероватой бумаги. Всего несколько строчек.

«Шалтай-болтай сидел на стене того самого дома, в котором волк прыгнул в первый раз. Скучно, даже радио только что выключили».

В первый момент опешил. Что за галиматья такая? Хотя… Стоп. Во дурак. Шифровка же.

Шалтай-болтай — это лысый Юрген. Дом, где волк в первый раз прыгнул… Волк. Первым трупом с вольфсангелем на лбу был Гогензайм из Аненербе. И разложили мы его в полузарваленном доме тут неподалеку. А радио… Ну да, точно. Радио — это время! Выключают радио в девять вечера, после заката уже.

Получается, он вчера меня там ждал? Раз письмо вчера принесли… Или сообразил, что я все еще не в городе, и сегодня тоже придет?

Ладно, это несложно проверить.

Ах ты, бл*ха! Задумался, чуть яичницу свою не спалил!

Я торопливо выключил примус.

****

«Какой-то национальный праздник у них сегодня что ли?» — подумал я, пробираясь кустами мимо бордельхауса. Шум и гвалт стоял такой, что я мог во весь голос орать гимн Советского Союза, и хрен бы меня кто услышал. Фрицы горланили песни кто в лес, кто по дрова. Пиликали невпопад губные гармошки, кто-то дудел в трубу. Даже барабанов несколько штук притащили. Девки визжали и хохотали. Кто-то даже подпевать пытался. Новости не слушал, вот что. Может фрицы где победу одержали крупную? К Ленинграду подобрались, гниды, не иначе…

Но сейчас мне шум был очень даже на руку. Фрицы гулеванят, и до меня им никакого дела нет. Охренели от безнаказанности. Даже позавчера взорванный склад их не насторожил.

Ага, вот он этот дом с провалившейся крышей. Я замер, прислушиваясь. Вдруг там внутри засел взвод эсэсовцев? Хотя какое там, хрен что услышишь… От борделя грянул бодрый хор. Хм, новая какая-то песня, раньше не слышал. Похоже, какое-то народное творчество по мотивам недавних событий.

Солировал один, с особенно луженой глоткой. В куплете повествовалось про русского вервольфа, который выполз из какой-то помойки. Каждый раз он пытался напасть на доблестного немецкого солдата. И каждый из этих самых солдат побеждал его каким-то особенно нелепым способом — первый бросил в него куском вишневого пирога, и вервольф подавился косточкой и умер. Второй, званием повыше, ходил отлить, и вервольф поскользнулся, третий раздевался и кинул сапогом, попал вервольфу в лоб. А припев подхватывали все. «Ай-лю-лю, ай-лю-лю, и вервольф уполз».

Мечтатели, бля.

Ладно, хватит уже топтаться на месте. Я шагнул в пролом стены и огляделся. Углы скрывают густые тени, там можно черта с рогами спрятать запросто… А может и нет никого на самом деле? Юрген же вчера письмо прислал, кто мне сказал, что он сегодня тоже будет меня ждать?

Тень в одном из углов зашевелилась, выпрямилась, превращаясь в человеческую фигуру. По очертаниям ни разу не похожую на бравого штурмбаннфюрера СС. В какой-то ватной хламиде, на голове — кепка до самых глаз.

— Ты кто? — громким шепотом спросил я. — А ну стой на месте, стрелять буду!

— А пистолетик-то у тебя есть, стреляка? — отозвался язвительный голос. Фух. Это Юрген. Просто под местного замаскировался.

— Вывел я Слободского, — сказал я. — Ушли партизаны от атаки. Хотя ты уже знаешь, наверное.

— Знаю, — кивнул Юрген. — Ты вот скажи мне, друг сердешный, а кто ты вообще такой и откуда взялся?

— Свой, — буркнул я. — В одном ведомстве зарплату получаем.

— Только вот меня насчет тебя никто не предупредил, — хмыкнул он.

— А меня — насчет тебя, — в тон ему отозвался я. — Или ты хотел, чтобы наши личные дела в общественной библиотеке хранили?

— Твоя правда, — он снова кивнул. Похоже, такое объяснение его полностью устроило. Ну да, в разведке режим секретности — наше все. И если правая рука не знает, что делает левая, то она не сможет ее сдать, если вдруг попадется.

— Придурошный этот болтун — твой человек? — вдруг спросил Юрген.

— Кто? — сначала не понял я.

— Ну, Коля, или как там его на самом деле зовут, — пожал плечами Юрген. — Документы у него поддельные. Рассказывал тут всем, размахивая руками, как на машину напал волк-оборотень высотой до небес и его мертвая сподвижница.

— А! — ухмыльнулся я. — Да, мой. Кстати, я тут узнал, что его в психушку определили…

— Это я его туда, — перебил меня Юрген. — Его собирались допросить с пристрастием, нужно было вывести из-под удара парня. Артистичный черт, я подумал, что пригодится.

— То есть, в любой момент можно будет вытащить? — с облегчением спросил я.

Ответить Юрген не успел. В лицо ему со стороны пролома ударил яркий луч фонаря.

— Я так и знал! — раздался за моей спиной ледяной голос Алоиза. — Обе птички попали в клетку.

В помещение вбежал расчет СД-шников. Три автоматчика и Алоиз собственной персоной. Твою мать! Вот так подстава!

— Руки вверх, господа! Поднимите выше, чтобы я их видел, — гестаповец сиял от осознания своей блестящей победы.

Сначала я подумал, что меня подставил Юрген, но тот тоже вскинул руки и зло зыркал в мою сторону, вероятно, тоже меня подозревал, но увидев, как меня обшаривает автоматчик, понял, что я не при чем, а Алоиз просто нас обоих переиграл.

— Долго же я за вами бегал, — гестаповец повернулся к Шалтаю. — Не думал, что целый штурмбаннфюрер СС работает на русских. Хотя, наверное, вы и есть русский? Признайтесь, герр Рихтер. Как ваше настоящее имя? Молчите, дорогой, Юрген… Ну, ничего, вы у меня заговорите. Еще как заговорите! Вы просто не представляете, какие методы развязать язык, я вам придумал. А вы герр Алекс, — гестаповец повернулся ко мне. — Ничего не хотите рассказать? Если вы поведаете мне про вашего друга Юргена, то могу обещать, что смерть ваша будет быстрой и почти без лишних мучений. А иначе… — садюга многозначительно хихикнул в предвкушении пыток.

Я молча скрежетал зубами, как этот сучонок нас вычислил? Скорее всего, вышел-таки на Юргена и следил за ним. А тут и я нарисовался. Меня он точно тут не ожидал увидеть, поэтому так обрадовался.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Двое автоматчиков держат нас на мушке. Третий обыскивает Юргена. Гестаповец стоит с пистолетом в руке. Дело совсем дрянь.

Вот автоматчик вытащил у Юргена «Вальтер». Тот стоит с поднятыми руками. Ну, же… Шалтай! Ты привел этого шакала, помоги нам теперь выпутаться.

Я присмотрел подходящий обломок кирпича на земле и потихоньку придвинулся к нему. Юрген уловил мой взгляд. Мы, не сговариваясь, поняли друг друга без слов.

Автоматчик с пистолетом Юргена отступил назад и повернулся к нему спиной. Но руки у Шалтая длиннющие. Он схватил СД-шника и рывком притянул его к себе, используя как живой щит. Схватил его за кадык крепкими, как когти коршуна, пальцами так, что автоматчик выпустил из рук оружие и захрипел. Пистолет брякнулся на землю, а автомат повис у него на шее.

— Брать живым! — заорал Алоиз и выстрелил в «щит» Юргена.

Бах! Бах! Пистолетные пули проделали дырочки в серой форме. Заложник обмяк, а Юрген упал на землю вместе с ним, продолжая им прикрываться.

Второй автоматчик бросился к Юргену, а третий держал меня на мушке. Бах! Прогремел выстрел и бежавший к Юргену СД-шник упал. Шалтай успел подхватить с земли пистолет и лежа палил из-за трупа, как из-за укрытия.

Мой автоматчик развернул ствол и саданул очередью по Юргену. Но не попал, потому что за мгновение до этого я носком ботинка швырнул в него обломок кирпича. Обломок угодил ему в бок и «сбил прицел». Я метнулся в сторону и укрылся за плитой.

Бах! Бах! Пули выщелкивали из плиты искорки. Судя по звуку, по мне палил Алоиз.

Юрген пришил в это время второго автоматчика. Отшвырнул с себя уже не живой щит и перекатом ушел за полуразвалившуюся стену.

— Бросай оружие, Юрген! — выкрикнул Алоиз, выглядывая из-за угла. — Через десять минут здесь будут все патрули города. Они слышали выстрелы! Вам не уйти.

Бах! Бах! Шалтай и гестаповец обменялись выстрелами. Я сидел за плитой немного сбоку от них.

Черт! А фриц прав. Звуки выстрелов невозможно не услышать в ночном городе. Мы здесь как в ловушке. Гнида Алоиз нас не выпустит. Он просто будет держать нас здесь до прибытия подкрепления. Притаился за полуразрушенной кирпичной стеной, хрен его достанешь.

Можно попробовать в окно сигануть, но тогда придется выбраться на открытое пространство, и он снимет меня как в тире. Под ногами захрустели старые доски. Ботинки увязли в каком-то тряпье.

В голову пришла шальная мысль. Я пошарил по полу руками. Нащупал две доски, сбитые в крестовину. Я спешно скинул с себя гимнастерку и нацепил ее на эту крестовину. Верхний конец «креста» обмотал тряпкой, будто голова. Чучело готово. В темном углу, где притаился я, легко такую конструкцию спутать с человеком.

Ну! С Богом! Я выставил «манекен» над плитой.

Бах! Бах! Он колыхнулся, словив пули. Но не упал. Чертов Алоиз, наверное, сильно удивился, почему я не падаю. Он прицелился тщательнее. Бах!

Но я уже полз в обход. Только бы не увидел. Если повернет голову, я тут как тут. Но он озаботился манекеном и все внимание перевел на него.

Я же передвигался с такой скоростью, с которой в жизни никогда не ползал. Обдирал руки, колени и голый живот, оставляя за собой кровавый след на камнях. Но боли нет. Лишь цель впереди. Черная фигура гестаповца.

Вот я его уже ясно его вижу. Вот он спрятался за кирпичную кладку и перезаряжает пистолет. Щелк! Магазин встал на место, но поднять руку с оружием Алоиз не успел. Потому что рывком из темноты на него навалилась моя туша. Смела и прижала к земле.

Я ударил его руку с оружием о камень, и пистолет выпал. Алоиз извивался подо мной как пойманный хищником кабанчик. Отчаянно пытался вцепиться мне в глаза. Я перехватил его правую руку и резко вывернул кисть. Хрусь! Сустав в запястье лопнул, а гестаповец взвыл. Хрусь! Сломал запястье левой руки.

Встал на ноги и спешно подобрал пистолет. К нам уже подбежал Юрген. Он схватил воющего гестаповца за волосы и приподнял. Вставил ему ствол «Вальтера» в рот и процедил:

— Кто еще знает про меня? Говори, сука, ну!

Алоиз выл, а Юрген с силой провернул ствол. Зубы фашиста хрустнули, а изо рта хлынул кровь.

— Никто! Никто, не знает! — глухо пробубнил Алоиз, еле ворочая разодранным языком.

— Врешь! — Юрген даванул пистолетом еще раз, а фашист захрипел от боли.

— Клянусь, это правда, — побулькал он кровью.

Бах! Мозги гестаповца вылетели со стороны затылка с фрагментами черепа.

— Уходим! — Юрген, — хлопнул меня по плечу.

— А трупы? — воскликнул я. — Много мирных за них казнят.

— Мы завали их взрывом, у меня здесь схрон, — Юрген, нырнул в темный закуток и разгреб строительных хлам. Вытащил пыльный вещмешок. Вытряхнул из него связку гранат. Две протянул мне. Бросать надо одновременно, под ту стену, что опорой является. Тогда крыша рухнет.

Они разгребут завалы и найдут трупы, — мотал я головой.

— У тебя есть другие предложения? — раздраженно процедил напарник.

— Да! Снимай одежду.

— Зачем?

— Наденешь вот это, — я кинулся снимать немецкую форму с одного из мертвых СД-шников. — Скорее!

Юрген напялил немецкую форму, а его «лохмотья» я нацепил на труп. С шеи трупа сорвал амулет на цепочке, с пальца снял обручальное кольцо. Татуировок и родимых пятен на его коже нет. Это гут.

Затем взял тяжеленный обломок плиты и размозжил трупу голову. Вмял его морду так, что теперь его невозможно было бы узнать.

— Умно, — усмехнулся Юрген. — Разгребут завалы, и подумают, что Алоиз столкнулся здесь с партизаном. Который подорвал себя вместе с ними.

— Все! Уходим!

— Давай, на «три», — кивнул Юрген на гранаты. — Раз, два… Три!

Бабах! Взрывы слились в один. Кирпичная стена рассыпалась, и крыша заскрежетала. Покачнулась, будто раздумывая, падать или нет, и через мгновение с громким вздохом ухнула вниз, накрыв наше побоище.

Мы выскочили из теперь уже окончательно разрушенного дома и растворились в темноте ночного города. Где-то сбоку черноту резали лучи фонариков приближающихся патрулей. Слышались крики и немецкая брань.

Мы заскочили за угол и сбавили шаг. Все… Успели.

* * *

Я провалился в сон, кажется, не успев донести голову до своей тощей подушки. Странный это был сон. Реалистичный настолько, что я ощущал всей кожей горячий летний воздух, ощущал запах цветов и сухой травы. А в траве заливались звоном кузнечики. Как будто это был вовсе даже не сон… Нет, не сон! Я же ясно помню этот день из своего детства, в самых мельчайших подробностях! Тогда в девяностых я будучи школьником гостил у бабы Нюры в Заовражино.

— Да нет тут ничего, набрехал нам Славка Батраков с три короба, а мы повелись! — Костик отшвырнул в сторону обломок кирпича, встал и отряхнул колени. — Айда лучше купаться. А то мне дома опять влетит, что мы угваздались…

Жара в то лето стояла уже месяц. Сухая земля была как каменная, пучки сухой травы торчали из скелета фундамента «барской дачи». Про клады в этих местах было много баек. Мол, и русские музейные работники прятали, когда немец пришел, чтобы врагу не досталось. И немцы, когда отступали, тоже зарывали награбленное. А потом кто-то погиб, все смешалось, а сокровища так и остались лежать в земле.

Развалины этого домика в лесу были скучными. Остался один только фундамент, несколько ступенек крыльца, и основание печи. Мы даже играть сюда особо не приходили, хватало в окрестностях Заовражино и более интересных мест. Но на днях балабол Славка рассказал очередную «правдивую» историю про клад. Мол, его точно там спрятали, еще до революции хозяин домика, какой-то там князь или граф, замуровал под полом свое богатство, а потом его большевики и сцапали.

И мы с Костей повелись. Сбежали сюда прямо с раннего утра, чтобы до жары. Изрыли, кажется, весь фундамент. Обломали ногти, ободрали колени. Ничего не нашли, разумеется.

— Санька, только давай никому не скажем, что мы тут были, — Костя шмыгнул носом. — Засмеют же, наверняка Славка все выдумал, чтобы над нами поржать, простачками…

— Ага, — кивнул я и тоже встал. Солнце уже палило со всей дури, треугольная шляпа, свернутая из газетного листа, казалось, вот-вот загорится. — Молчок-рот на замок. Скажем, что просто в лесу гуляли, ежей выслеживали.

— А почему ежей? — встрепенулся Костя. — Может лучше лису? Федька говорил, что видел лису с лисятами, представляешь, как было бы здорово лисенка поймать? Эй, ну ты чего там возишься, пошли уже!

— Сейчас я, подожди… — что-то такое меня дернуло, когда я посмотрел на останки печи. Хотя она на печь была уже не очень похожа, так, куча кирпича и обломков каменной облицовки. Я присел рядом, разгреб кирпичную крошку, освобождая дыру зольника. Взметнулось облачко пыли, я отгреб в сторону хрустящий под пальцами мусор. Сунул в темный зев зольника руку по локоть.

— Санька, да хватит уже, ясно же, что ничего там нет! — Костя топнул ногой. — Что ты как дурачок-то?

— Да подожди ты! — огрызнулся я. Пальцы коснулись чего-то гладкого, мягкого и неровного. Будто… Я ухватил это непонятное «нечто» и поволок наружу.

— Что это?! — Костя одним прыжком оказался рядом со мной и присел. Мы едва не стукнулись лбами над моей находкой. Что-то вроде кожаной шкатулки-чехла. Чуть подгрызенный мышами с одного бока, но пряжки целые. — Ну чего ты телишься, открывай давай!

Мы с Костей в две пары рук принялись сражаться с пряжками.

— Ух ты, Фаберже! — сказал Костя, пыхтя над застрявшим ремешком. — Это который яйца всякие делал?

Пряжки наконец поддались, и чехол раскрылся перед нами как книжка. Яркие солнечные лучи заиграли на золотом кружеве, в котором сплелись звери, невиданные цветы, люди в доспехах и пышных нарядах. Старинные украшения, как на картинках из учебника истории за пятый класс! Массивное ожерелье в форме полумесяца… Браслеты из квадратных секторов…

— Ничего себе… — прошептал Костя и захлопал выгоревшими на солнце ресницами. — Это же золото, да? Золото?

Кажется, мы бесконечно долго сидели на останках старого фундамента, не решаясь дотронуться до своей находки. Как будто боялись, что нам все это снится, и если потрогать, то оно просто исчезнет.

— Это клад, Костя! — я решился наконец оторвать взгляд от магнетического золотого кружева. — Мы нашли настоящий клад!

* * *

— О, Алекс, наконец-то! — на лице Марты засияла искренняя улыбка, глаза озорно заблестели. — Герр граф сказал, что ты сегодня уже должен прийти. Как ты себя чувствуешь?

— Готов работать с энтузиазмом, — я подмигнул Марте. — А работы, как я посмотрю, поднакопилось…

На моем столе возвышалась стопка картонных папок с очередными описями, каталогами и прочими музейными документами, которые графу поставлялись в промышленных масштабах прямо-таки. Пальцы правой руки заныли, в предвкушении многочасового корябанья ручкой по бумаге.

Дверь в кабинет графа распахнулась, на пороге стоял он сам, собственной персоной. Как всегда при параде, в светло-сером костюме в полоску и в белоснежной рубашке. К груди он, как сокровище, прижимал толстую картонную папку.

— Герр Алекс, у меня для тебя очень важное задание, — сказал он, и глаза его при этом лихорадочно блестели. Надо же, обычно он звонил Марте по телефону и просил меня зайти, если ему было нужно. Что же такое приключилось, что он сам пришел в нашу крохотную конуру? — Отложи в сторону этот весь мусор и немедленно принимайся за перевод этих документов.

Граф бережно, как хрустальную вазу, положил мне на стол ветхую папку.

— Марта, я хочу, чтобы его переводы ты напечатала на машинке, — сказал, повернувшись к девушке.

— Я же еще не закончила с дневниками профессора… начала, было, Марта.

— Бросайте все! — воскликнул граф, взмахнув руками, словно дирижер. — Все в пекло! Принимайтесь за янтарную комнату! Я хочу, чтобы сегодня к вечеру записки Растрелли и письма фон Гете и Эрнста Шаха лежали у меня на столе! Крайний срок — завтра утром! И не уходите с работы, пока это не будет выполнено!

Граф развернулся и с грохотом захлопнул дверь. Не от злости и ярости, его потряхивало от предвкушения и возбуждения.

Я провел пальцами по папке. Открыл обложку. Пожелтевшие ветхие листы. Выцветшие чернила… Какие-то схемы, планы, стрелочки… Что же за крыса сидит у тебя в Царском Селе, герр граф? Это ведь явно даже не копии документов, а их оригиналы. Некто стащил их из архива музея и передал через линию фронта. Потому что насколько я помнил, Царское Село все еще не взяли. Уже скоро, где-то вот-вот… Но пока что фрицы точно там не хозяйничают настолько, чтобы мочь стырить уникальные документы.

Сердце забилось сильнее.

Вот оно! Началось как раз то, чего я больше всего ждал. Граф собирается планировать вывоз янтарной комнаты…

— У меня аж руки вспотели, — вдруг заявила Марта. — Герр граф такой радостный. Может, пойдем выкурим по сигаретке на крыльце, прежде чем начать? Нам ведь придется чуть ли не до утра сидеть, папка толстенная…

— Ага, пойдем… — рассеянно сказал я, поправляя очки. Встал, положил поверх драгоценной папки, посвященной янтарной комнате парочку других, из соседней стопки. И вышел из-за стола.

Марта протянула мне тяжелый серебряный портсигар. Я взял сигарету, кивнул, поблагодарив. Так-то я не курю, но для вида можно и подымить, чтобы Марту не обижать. Здесь все курят, так что надо соответствовать…

Но сунуть кончик сигареты в огонек зажигалки я не успел. В этот момент к комендатуре вырулил чуть запыленный, но от этого не менее роскошный красно-белый мерседес. А следом за ним крытый грузовик. На крыльце тут же стало многолюдно, нас с Мартой оттеснили в сторону многочисленные высыпавшие из комендатуры «серые».

Из машины выбрался, приветственно помахивая рукой и широко улыбаясь франтоватый тип в бархатном костюме. Усики модняво так подкручены, а прическу кажется ему парикмахер прямо в дороге уложил.

— Что за франт? — тихо спросил я Марту.

— Как? Ты не знаешь? — она округлила глаза. — Вчера же объявляли… Ах да, тебя же вчера не было! Это Вольфрам Зиверс, генеральный секретарь Аненербе.

Щелк… Картотека в мозгу живенько выдала мне кусочки информации, которые я помнил. Зиверс — это тот самый тип, который занимался всякими административными работами, когда нужно было превратить очередной концлагерь в лабораторию для изуверских нацистских опытов. Но ведь… Но ведь Зиверс никогда не приезжал в Псков! И всякие свои дела творил где-то там в Дахау или вообще под боком у какого-нибудь Гиммлера…

— …они там в «Аненербе» перевозбудились от наших новостей о красном Вервольфе, — продолжала болтать Марта. — Говорят даже кто-то сделал доклад фюреру, и тот приказал немедленно начать исследовать русскую ликантропию. Поэтому герр Зиверс и здесь. А заодно он собирается основать тут исследовательскую клинику, и на той неделе приедет его друг и сподвижник Зигмунд Рашер. Он такой жуткий, меня в дрожь бросает от одного его взгляда! Хорошо, что комендант распорядился выделить им психиатрическую больницу за городом, значит хотя бы не будем ежедневно встречаться…

— А какую психиатрическую больницу? — спросил я, чувствуя как по спине ползут капельки холодного пота. Такого не было! Этого не было, точно не было…

— В каких что Черновотсах… Черновиксах… — Марта наморщила свой гладкий белоснежный лобик.

— Черняковицах? — быстро спросил я.

— Да, точно! — лицо Марты просияло. — Никак не могу привыкнуть к этим местным названиям! Давно пора их уже переименовать на германский манер! А что ты так побледнел?

— Все нормально, просто рана иногда немного беспокоит, — ответил я, взял из рук Марты зажигалку и глубоко затянулся сигаретным дымом.

Франтоватый Зиверс уже шагал к крыльцу, опираясь на трость. Улыбался он прямо как кинозвезда, щедро рассыпал улыбки и комплименты. На долю секунды я встретился с ним глазами. Лишь на мгновение. Затем он поднялся на крыльцо и скрылся за тяжелой деревянной дверью комендатуры.

Дверь бабахнула об косяк пушечным выстрелом.

В голове вместе с грохочущими ударами сердца билась мысль: «Я изменил историю. Вот только в нужном ли направлении она свернула? Я убил одного злодея, но на его место пришли двое других…»

Догоревшая сигарета обожгла пальцы. Я крепко зажмурился и сжал кулаки. Ну нет, твари! Черта с два я так просто сдамся! Может и хорошо, что этот Зиверс сюда приехал, значит можно сделать так, чтобы до Нюрнбергского процесса этот гад не дожил.

— Пойдем, Марта, — сказал я и потрепал свою коллегу по плечу. — У нас куча работы!

9 июня 2023 года.

Content

Красный вервольф

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25