Андрей Аксёнов

Поп Гапон и японские винтовки. 15 поразительных историй времен дореволюционной России

Научный редактор Д. Беломестнов

Редактор К. Герцен

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректоры О. Дьяченко, О. Ул

Верстка А. Абрамов

Макет Ю. Буга

Дизайн обложки Д. Изотов

Иллюстрация на обложке Russian Newsboy.

[Between 1900 and 1918] Photograph. Retrieved fr om the Library of Congress

Иллюстрации в книге: Российская государственная библиотека, Нью-йоркская публичная библиотека, Библиотека Конгресса США, Российская национальная библиотека, Центральный государственный архив кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга, фотоархив Московского дома фотографии, Государственная Третьяковская галерея, Государственный музей Л.Н. Толстого, Российский государственный архив кинофотодокументов, архив Музея-усадьбы И. Е. Репина «Пенаты», открытые источники

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Аксёнов А. Н., 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

Предисловие

Обычно история кажется скучным предметом: мы привыкли, что в школе и в книгах на нее смотрят с высоты птичьего полета. Что произошло в 1894 году? В чем цель аграрных реформ Столыпина? Чем отличается футуризм от акмеизма?

Пытаясь ответить на все эти вопросы, мы не видим реальных лиц, а ведь за каждым важным событием стоит цепочка случайностей и множество людей, которые ошибаются, путают даты, ревнуют, подсиживают друг друга, хотят заработать денег. Мечтают о славе. Жаждут любви. Когда начинаешь смотреть на историю под этим углом, оказывается, что те, кто жил 120 лет назад, не слишком-то отличаются от нас сегодняшних.

В этой книге – истории людей: поэтов, банкиров, роковых женщин, мистификаторов, политиков, кинопродюсеров. Некоторые из героев известны, некоторые – забыты, но даже знаменитости здесь не выглядят забронзовевшими. Лев Толстой ссорится с женой из-за денег, а ищущий «горячие» сюжеты фоторепортер исподтишка снимает его. Поэты едут в тур по стране, выступают в небольших клубах, устраивают уличные перформансы и с удовольствием дают поводы для скандальных заголовков в газетах.

Каждое из этих событий имеет последствия. Страна в начале XX века меняется на глазах: растут фабрики и заводы, в деревнях появляются новые школы, русский балет гремит по всей Европе, Московский Художественный театр задает новый мировой стандарт, оппозиционеры ссорятся в Государственной Думе, революционеры устраивают теракты, аристократия ходит на балы. Это время двух войн и двух революций. Это время технического прогресса и новых имен в искусстве. Страна меняется на глазах, и никто не может предсказать, чем все закончится буквально через несколько лет.

Эта книга возникла из подкаста «Закат империи». В каждом его выпуске я рассказываю короткую историю, которая теперь превратилась в главу. Несмотря на общую бесшабашность повествования, каждая глава, каждый герой и каждая ситуация исторически достоверны, все они – объект тщательного исторического исследования. Между собой все эти истории связаны только временем – временем правления последнего императора России. Судьбы героев могут пересекаться, а иногда они могут и не подозревать о существовании друг друга. Эту книгу можно начинать читать с любой главы: тут есть и детективы, и любовные истории, и приключения мистификаторов, и политическая борьба, и финансовые махинации, – но каждая из них дает картину того, чем дышала империя накануне своего заката.

Возможно, узнав больше об этих людях, мы лучше поймем, почему эта империя исчезла. В любом случае скучно не будет.

Где деньги, Лев?

Даже если тебя признает и уважает весь мир, даже если ты стал прижизненным памятником самому себе – все твои заслуги обнуляются, как только ты входишь в свой дом. Особенно если тебя встречает жена вопросом «Где деньги?».

Великий русский писатель и философ, эксцентричная личность, вегетарианец, граф Лев Толстой на рубеже XIX и XX веков был самым известным в мире литератором и активно занимался публицистикой. Он мог позволить себе едва ли не все что угодно, и многое, что другим было непозволительно, ему сходило с рук. Его мнение могло повлиять на любые события внутри страны. Но только не на жену.

Сложно представить, какое именно положение занимал Толстой в то время. Лев Николаевич пользовался всеобщим если не уважением, то вниманием и периодически транслировал в общее культурное пространство духовные идеи. Общество не очень понимало, как к ним относиться, но если и иронизировало над ними, то ласково и с почтительностью. Короче говоря, Толстой был почти живым памятником, а семейная жизнь с памятниками тяжела. Софье Андреевне, жене писателя, приходилось порой несладко.

К 90-м годам XIX века Лев Николаевич не видит себя писателем-беллетристом. Он пишет в дневнике: «Надо покориться мысли, что моя писательская карьера кончена: и быть радостным и без нее». Он приходит к тому, что его миссия в другом. Он говорит об опрощении, о том, что деньги – безусловное зло, о том, что учение Христа и православная церковь плохо сочетаются друг с другом, о том, что Добро лучше Красоты, и заодно – о вегетарианстве.

В декабре 1908 года Лев Николаевич записал в дневнике:

«Если меня и ненавидят, не зная меня, многие, как много людей не по заслугам любят меня. Люди, к[оторые] по своим quasi религиозны[м] взглядам, к[оторые] я разрушаю, должны бы был[и] ненавидеть, любят меня за те пустяки – «Войн[а] и М[ир]» и т. п., которые им кажутся очень важными»[1].

Чуть раньше, в 80-е годы XIX века, Толстому опротивели деньги. Он стыдился того, что его предки веками грабили крестьян и жили за их счет, полагал, что все зло в мире – от денег, и хотел жить просто, довольствуясь малым: рубахой да пшеном. Конечно, кашу из этого пшена готовил повар. В доме были и лакеи, и конюхи. А еще Лев Николаевич любил слушать фортепианную музыку и пополнять библиотеку. Порой он этих желаний стыдился, а порой их не замечал. Простительное свойство для великого человека.

Вначале Толстой даже хотел доход от некоторых своих имений отдавать на нужды бедных, но Софья Андреевна воспротивилась: к этому моменту у них было уже семеро детей, и не все они были готовы к «опрощению». Вернее, готова к этому была только дочь Маша, остальные рассчитывали жить сообразно титулу. Короче говоря, Лев Николаевич нашел компромисс: 21 мая 1883 года он выдал жене доверенность на ведение всех имущественных дел, а себе оставил только самое необходимое.

Софья Андреевна, помимо хозяйственных дел, начала заниматься еще и изданием книг мужа, и это стало приносить неплохой доход. Спустя некоторое время Лев Николаевич решил отказаться от авторских прав на свои произведения, чтобы кто угодно мог печатать и распространять его книги совершенно бесплатно. Он желал, чтобы его новые книги разошлись как можно шире, отношение к своим старым книгам он изменил и денег за них не хотел.

Но эти произведения уже вошли в анналы мировой литературы, гонорары за них составляли существенную часть семейного бюджета, и Софья Андреевна возмутилась. В итоге после долгих переговоров опять был найден компромисс. Права на книги, написанные до 1881 года (в том числе на «Войну и мир» и «Анну Каренину»), Лев Николаевич оставил семье. Что касается прав на книги, написанные Толстым «после духовного возрождения», то в сентябре 1891 года он обратился к редакторам журналов «Русские ведомости» и «Новое время» с таким письмом:

«Предоставляю всем желающим право безвозмездно издавать в России и за границей, по-русски и в переводах, а равно и ставить на сценах все те из моих сочинений, которые были написаны мною и напечатаны в XII томе моих полных сочинений издания 1886 года, и в XIII томе, изданном в нынешнем 1891 году, равно и все мои неизданные в России и могущие вновь появиться после нынешнего дня сочинения».

Удачное решение, учитывая, что прежние произведения продолжали издаваться немалыми тиражами.

Отношения писателя с его детьми всегда были непростыми. Льва Николаевича угнетало то, что старшие сыновья оставались глухи к пропаганде добра и бескорыстия. С дочерьми дела обстояли чуть лучше: Татьяна и в особенности Мария с большим вниманием и почтением относились к отцовским идеям.

К 1891 году деньги и имущество вызывали у графа такое отторжение, что он не готов был даже терпеть обладание ими. Он, уже избавившись от прав на свои произведения, решил разделить все свое имущество между женой и детьми: если имения не будут в собственности Льва Николаевича, значит, моральную ответственность за них будут нести новые владельцы.

Вся семья съехалась в имение. Мучительно долго сыновья, дочери и жена графа делили землю, дома и капитал. Все земельные участки были оценены, после чего их разделили на девять долей. Абсолютного равенства достичь, конечно, не удалось, и доли уравняли доплатами.

17 июня Толстой писал в дневнике: «Дома невесело – раздел». Детям не особенно нравилось участвовать в этом мероприятии, но отец напирал на то, что больше не может терпеть имущество в своей собственности. Маша, которая больше всех стремилась следовать по стопам отца, попыталась отказаться от своей части. Но тут братья и сестры возмутились и уговорили ее не артачиться: иначе все чувствовали бы себя подлецами. Маша заупрямилась, но в конце концов, когда через несколько лет решила выйти замуж, забрала свою долю.

Спустя почти 10 лет Льва Николаевича все еще продолжали мучать воспоминания о разделе:

«Мне теперь смешно думать, что выходит, как будто я хотел хорошо устроить детей. Я им сделал этим величайшее зло. Посмотрите на моего Андрюшу. Ну что он из себя представляет?! Он совершенно неспособен что-нибудь делать. И теперь живет на счет народа, который я когда-то ограбил и они продолжают грабить. Как ужасно мне теперь слушать все эти разговоры, видеть все это! Это так противоречит моим мыслям, желаниям, всему, чем я живу… Хоть бы они пожалели меня!»

В 1891–1892 годах в России был ужасный голод. Неурожай серьезнее всего повлиял на те области, где крестьяне жили особенно бедно. Последствия были катастрофическими, хотя по большей части крестьяне гибли от последствий голода – от антисанитарии, холеры и тифа, а не от недоедания как такового.

К сожалению, вокруг голода 1891–1892 года сложилось достаточно мифов. Одна из причин в том, что советскому государству было выгодно рассказывать об ужасах царизма и при любых претензиях заявлять: «Посмотрите, при царе-то было еще хуже». В первую очередь это касается мифа о «голодном экспорте» – утверждения, что во время голода в конце XIX века большое количество зерна все равно шло за рубеж. Часто в этом контексте приводят фразу, приписываемую И. А. Вышнеградскому: «Недоедим, но вывезем».

Что же было на самом деле? Россия в конце XIX века умудрялась сочетать несочетаемое. Это была аграрная держава, и экспорт зерна приносил в страну существенные деньги. Несмотря на отставание от европейских стран, к концу XIX века зерна в России хватало и для себя, и на экспорт: в этом смысле отсталая империя, совсем недавно избавившаяся от крепостничества, даже выигрывала у позднего СССР. Да, в среднем советский колхозник производил гораздо больше зерна, чем крестьянин в царской России. Но в целом СССР обеспечить себя зерном не мог и был вынужден закупать его за границей[2].

Но как же голод? Как можно одновременно экспортировать зерно и допускать голод в стране?

Дело в том, что в России в то время сосуществовало много разных моделей ведения сельского хозяйства. Главными были две. В крупных латифундиях (в основном на Украине) землю обрабатывали современными методами, использовали удобрения, получали отличный урожай. Там пользовались наемным трудом, работников требовалось сравнительно немного. Полученное зерно (его было много) продавали и за рубеж, и на внутреннем рынке. Вывозных пошлин в империи не было вообще, то есть зерно просто продавалось тем, кто больше платит.

При этом 80 % населения России были крестьянами и жили в деревнях. Питались там очень плохо: если урожая хватало, чтобы перезимовать, это уже считалось удачей. Голод, хотя и не такой жуткий, как в 1891–1892 годах, был нередким, причем ситуация ухудшалась с каждым годом: население страны постоянно росло, а пахотной земли больше не становилось.

В чем проблема? В чрезвычайной неэффективности личного крестьянского хозяйства. Народу в деревне живет много, земли – мало, пашут ее даже не плугом, известным еще древним римлянам, а сохой, об удобрениях и речи не идет. (Кстати, герой этой главы принципиально пахал сохой, а плуг считал вредным нововведением.)

Но одной из самых больших проблем была чересполосица. Земля, принадлежавшая селу, то есть общине, считалась общей и делилась на всех узкими полосками. У каждого крестьянина был не собственный квадрат, где он сеял что хотел, а много-много узких полосок: так удовлетворялось стремление народа к равноправию. Это был самый честный способ поделить общинные угодья, но в такой ситуации всем приходилось сеять одно и то же, работать одинаково и часто одновременно. При этом земля регулярно перемерялась и делилась заново – в зависимости от изменения количества жителей в общине.

В таких условиях удобрять свою землю, заботиться о ней не имело большого смысла: через несколько лет она могла перейти к другому. Кроме того, земли нередко не хватало и, следовательно, в деревне существовал избыток рабочей силы. Но крестьянство считалось носителем духа русского народа и опорой трона, а город – царством разврата, содома и гоморры: пусть-де лучше крестьяне сидят в деревне и не развращаются. Исправлять это начал только Столыпин со своими знаменитыми аграрными реформами, но тогда его время еще не пришло.

Важно также понимать, что в то время землевладение было частным и урожай с земли получал тот, кто ее обрабатывал. Невозможно себе представить, чтобы к крестьянину, как в 1930-е годы, пришел представитель власти и забрал урожай, чтобы отправить его на экспорт в Европу.

Два года аномальной погоды привели к рекордному неурожаю. Рвется там, где тонко: голодать начали крестьяне. Одновременно с этим крупные хозяйства собрали достаточный урожай и продали его за рубеж. Почему за рубеж? Там дороже покупали. Империя того времени уважала частную собственность и не могла позволить себе ни перераспределять урожай в пользу голодающих, ни требовать от частников, чтобы они продавали зерно туда, где за него меньше давали. Рынок тогда регулировался крайне слабо: все имели право зарабатывать и развиваться так, как считали нужным.

Если посчитать весь урожай, то в 1891 году в Российской империи было произведено зерна достаточно и для внутренних нужд, и для экспорта (советское сельское хозяйство при Брежневе, к примеру, не могло похвастать тем же. Тем не менее голод был таким масштабным, что государство все-таки решилось закрыть экспорт зерна, но это оказалось бессмысленным: к этому моменту продавцы зерна и так направляли его на внутренний рынок, потому что цены внутри страны подскочили. Запрет экспорта привел только к тому, что хлебные экспортеры потеряли на Западе рынки, клиентов и доверие.

Государство не только приняло заградительные меры, но и направило огромные средства на закупки зерна и преодоление голода, а впоследствии организовало подробнейшее расследование ситуации. Чтобы катастрофа не повторилась, в России наладили систему продовольственной помощи: крестьян заставляли отдавать часть урожая в специальные фонды, зерно из которых возвращалось им же при неурожае. Если этого запаса не хватало, помогали деньгами и зерном из фондов губернского и общероссийского уровней.

Но государство, конечно, не сразу решило проблему, и Толстой не мог смотреть на мучения народа. Стремясь помочь голодающим, он развил бурную деятельность: организовал комитет помощи крестьянам, открыл столовые для бедных, закупил лошадей для семей, потерявших их. Более того, они с супругой запустили крупнейшую, как это назвали бы сейчас, краудфандинговую кампанию. Софья Андреевна опубликовала в «Русских ведомостях» открытое письмо с просьбой о помощи голодающим. Всего за время голода в виде пожертвований Толстые собрали более 200 тысяч рублей. Деньгами жертвовали даже из-за рубежа: например, из США на имя их комитета пришло около 150 тысяч долларов. Нетрудно оценить, насколько известны и важны для всего мира были и слово Толстого, и участие его в общественных делах.

В этой трагедии Лев Николаевич и Софья Андреевна действовали рука об руку и жена поддерживала мужа. Через три года Лев Николаевич снова воспользовался своей известностью ради блага других, но супруга уже не была так благосклонна. На этот раз Толстой включился в кампанию помощи духоборам.

Кто такие духоборы? Это одна из христианских сект. Духоборы отвергали православную обрядность и даже Библию не считали непререкаемым авторитетом. Вместо нее в их традиции так называемая Животная книга – изустно передаваемые друг другу псалмы и заговоры от зла. Учение секты немного похоже на квакерское.

Один из лидеров духоборов Петр Веригин, будучи в ссылке, познакомился с философией Льва Толстого и, вернувшись, предложил последователям такую программу:

1. Отказ от эксплуатации наемного труда. (Привет, Карл Маркс!)

2. Снижение рождаемости путем полового воздержания и отказа от браков. (Привет, Лев Николаевич.)

3. Раздел имущества поровну между всеми членами общины (с добровольного согласия богачей).

4. Отказ от стремления к обогащению, опрощение.

5. Отказ от военной службы.

6. Вегетарианство.

Последователей Веригина, чтобы отличить от остальных духоборов, стали называть постниками – из-за вегетарианства («Главная основа существования человека – энергия мысли, разум. Пищей вещественной служат: воздух, вода, фрукты и овощи»). Такое реформаторство не могло не прийтись по душе Льву Николаевичу. Но самым важным пунктом был предпоследний: отказ от военной службы, принципиальный пацифизм. Из-за него у духоборов, принявших программу Веригина, предсказуемо начались серьезные проблемы.

В 1895 году несколько тысяч духоборов-постников на Кавказе по совету Веригина заявили властям о своем отказе от военной службы. В ночь на 29 июня они собрали в кучу все оружие, что у них было, и сожгли под пение псалмов. Правительство, чтобы усмирить непокорных верующих, послало казаков, и те действовали чрезвычайно жестоко. Сектантов избивали, грабили, женщин насиловали.

Позже около 4300 духоборов было принудительно переселено, военнообязанных приговорили к заключению в тюрьму и службе в дисциплинарных батальонах, упорствующих ссылали в Сибирь на 18 лет. Столь жестокие репрессии вызвали невероятное негодование, общественность возмутилась, и во главе протеста встал Толстой. Вместе с последователями (а их было немало, даже небезызвестный поп Гапон[3] в свое время принадлежал к их числу) он организовал массовую кампанию в прессе, подключил связи с иностранными СМИ – по всей Европе выходили статьи, в которых преследования духоборов в России сравнивали с гонениями на христиан в Древнем Риме. Было опубликовано воззвание о сборе средств – Лев Николаевич лично дополнил его послесловием, передал в помощь сектантам тысячу рублей и пообещал отдавать страждущим все гонорары, которые получал за постановку своих пьес в театрах.

Тут Софья Андреевна, для которой кампания оказалась сюрпризом, потребовала у мужа разъяснений. Четырьмя годами раньше он отдал право распоряжаться своими текстами жене. Она рассчитывала на эти доходы, детей надо было одевать и воспитывать… Короче, «где деньги, Лев?».

Лев Николаевич такой «бесчувственности» не потерпел, и супруги поссорились. Где уж жене понять: она думает только о тщете мирской, а тут божьи люди страдают, и это при том что один поход Толстого-младшего в театр стоит столько же, сколько еда на неделю для крестьянской семьи!

Толстой упорствовал. Он даже достал из ящика стола незаконченный роман «Воскресение» и принялся за старое: вместо философских и духовных статей пишет роман о трагической любви. Долгожданный «камбэк» тут же перевели на многие языки, а Лев Николаевич, получив гонорар, пожертвовал его на переселение духоборов. Было решено отправить их в Канаду, где они могли бы без притеснений жить согласно своим пацифистским воззрениям.

Лев Толстой за работой в Ясной Поляне

Тут Софья Андреевна ничего не могла поделать: ей передали только права на тексты, изданные до 1881 года, а это произведение было свежее. Тем не менее осенью 1898 года она записала в дневнике:

«Я не могу найти в своем сердце сожаление к людям, которые, отказываясь от воинской повинности, этим заставляют на их место идти в солдаты обедневших мужиков, да еще требуют миллиона денег для перевоза их из России».

«И к чему эти духоборы! Как неестественно. А у самих у нас постоянная забота о семье; им бы, детям нашим, нужен был отец, заботящийся о них, а не искать по всему миру каких-то сектантов».

Но беды с деньгами на этом не закончились. В 1895 году, за год до смерти, Альфред Нобель написал завещание, в котором выделил значительную часть своего состояния на премии за выдающиеся достижения в физике, химии, медицине, в литературе и в борьбе за мир. В 1901 году выбрали первого лауреата премии по литературе. Им стал Сюлли-Прюдом, французский поэт, но не все члены Нобелевского комитета были согласны с этим решением. Сорок девять шведских писателей написали открытое письмо протеста, считая, что немыслимо давать кому-либо такую награду при живом Толстом!

Лев Николаевич забеспокоился: того и гляди ему всучат 150 тысяч крон! Он не хотел получить премию. Он всеми силами старался избавиться от денег, а тут пытаются дать еще! Толстой написал в Нобелевский комитет очень уважительное письмо:

«Дорогие и уважаемые собратья,

Я был очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена. Во-первых, это избавило меня от большого затруднения – распорядиться этими деньгами, которые, как и всякие деньги, по моему убеждению, могут приносить только зло; а во-вторых, это мне доставило честь и большое удовольствие получить выражение сочувствия со стороны стольких лиц, хотя и незнакомых мне, но все же глубоко мною уважаемых».

Но не все было так просто!

В 1902 году имя Толстого опять появилось в списке номинантов. Теперь за него хлопотали несколько уважаемых литераторов из Франции. Выдвинули его и в следующем году…

Лев Николаевич немного нервничал, но до какого-то времени Нобелевский комитет его игнорировал. Потом к продвижению отечественной литературы решили подключиться на родине писателя, и в 1906 году Российская академия наук выдвинула Толстого на Нобелевскую премию. Лев Николаевич не ожидал такого подвоха, но публично отказываться ему было неудобно. Он написал другу, писателю, переводчику его работ на финский язык Арвиду Ярнефельту. Видно, что послание сочинено спешно и в несвойственной ему манере:

«По словам Кони, может случиться, что премию Нобеля присудят мне. Если бы это случилось, мне было бы очень неприятно отказываться, а поэтому я очень прошу вас, если у вас есть – как я думаю – какие-то связи в Швеции, постараться сделать так, чтобы мне не присуждали этой премии. Может быть, вы знаете кого-то из членов, может быть, можете написать председателю, прося его не разглашать этого, чтобы этого не делали».

Времени было мало, до оглашения результатов оставалось всего три недели, но Ярнефельт сделал все, чтобы помочь графу. Он перевел письмо Толстого на шведский язык и отправил его в Стокгольм, в Нобелевский комитет. Там с пониманием отнеслись к просьбе писателя и решили не принимать во внимание документы из Российской академии наук.

Лев Николаевич был очень рад, хотя для решения вопроса и пришлось использовать знакомства. О том, что думала на этот счет Софья Андреевна, история умалчивает.

Алкоголь в Российской империи

Если начинать разговор об алкоголе в Российской империи, то, конечно, в первую очередь придется говорить о водке: она – спиртной напиток № 1 для большинства граждан.

Самое важное, что нужно сказать, – то, что в России с 1894 года существовала винная монополия. Государство практически полностью контролировало производство горячительных напитков и получало доход с их продажи. И большой доход: в 1913 году 26 % поступлений в бюджет обеспечивала винная монополия – причем не от акцизов и налогов, а непосредственно от продажи водки людям. Следующей по доходности была железнодорожная монополия, которая тоже принадлежала государству.

Зачем вообще решили организовать винную монополию? С 1860-х годов до 1894 года в империи действовала акцизная система, примерно такая же, как сейчас. Частные предприятия производили алкогольные напитки, платили акциз, бутылки обклеивали акцизными марками, и после этого спиртное можно было продавать в магазинах, трактирах и ресторанах. Для продажи заведению нужно было купить лицензию, и ограничения были совсем небольшими: в частности, нельзя было торговать алкоголем в воскресенье до окончания церковной службы. Были и требования к обстановке внутри магазинов: например, нельзя было устанавливать там столы и стулья.

Акцизная система приносила прибыль, но не все было гладко. Во-первых, производители были заинтересованы в том, чтобы делать как можно больше алкоголя, и правительству это не нравилось. Во-вторых, ставка налогообложения была не очень высокой, а повысить ее было трудно – мешало промышленно-торговое лобби. Рыночные отношения привели к тому, что победил самый дешевый способ напиться. Все пили водку, которая полностью вытеснила с рынка и пиво, и вино. Проще было все переделать, чем изменить положение вещей к лучшему.

Полностью поменять систему решил Сергей Юльевич Витте, человек обстоятельный и решительный. Государство тогда долго запрягало, никуда не спешило и, пока еще страна не вошла в турбулентный режим, организовывало дела толково и грамотно: винная казенная монополия – своего рода организационный шедевр тогдашней власти.

Самое необычное заключается в том, что государство монопольно устанавливало цены, по которым закупало спирт у частных производителей. Задачи были хитро распределены между государством и частниками, а система в целом – очень тонко настроена.

Спирт как таковой производился исключительно на частных предприятиях. С них брали налоги, причем система налогообложения была гибкой. В наилучшем положении оказывались мелкие сельские производители, и не просто сельские, а работавшие в основном зимой. Почему так? Потому что у крестьян зимой нет работы в поле и дополнительный заработок на таких предприятиях был очень кстати.

Выпускать полностью очищенный 96-градусный спирт было необязательно. Если фильтры и современные ректификаторы были – прекрасно. Если нет, спирт дорабатывался на казенных спиртоочистительных заводах, но в этом случае доход частника был меньше. При этом казенные заводы закупали спирт практически только у местных производителей, невзирая на цену сырья: так поддерживали производство в регионах. Сырьем для изготовления спирта, кстати, в подавляющем большинстве случаев был картофель.

Дальше из спирта надо было сделать водку. Она производилась уже только на казенных заводах, причем выпускали исключительно два ее вида: «обыкновенное казенное вино», так называемая красная головка (по цвету сургуча на горлышке), и «столовое казенное вино» – «белая головка». «Белая головка» была лучше очищена и продавалась дороже, ее покупали меньше[4].

Разливали готовую водку в разнообразную тару. Самой крупной мерой объема было ведро – 12,3 литра. Следующая по величине – четверть, 3,1 литра (четверть ведра). Еще такую тару называли «гусь», причем в женском роде: «одна гусь». Далее шел штоф – 1/10 ведра, и полуштоф. Последний был самой распространенной бутылкой и вмещал 0,615 литра. Но этим дело не ограничивалось: водку разливали косушками (четверть штофа, примерно 300 миллилитров) и чарками (примерно 120 миллилитров). Чарка водки была вписана как вид довольствия в армейский и флотский уставы. Самой маленькой мерой был фуфырик, он же мерзавчик, он же шкалик, – полчарки, 1/200 ведра (примерно 60 миллилитров).

Где же продавалась водка? Во-первых, в казенных винных лавках, или в монопольках, как их еще называли. Это были заведения стандартные, торговали там по твердой цене и только навынос. Никаких столиков и бара не было. Создатели монополии предполагали, что покупатели будут вынуждены нести водку домой, а там жена, дети и пить как-то не с руки. На деле вопрос решался просто: жаждущие приникнуть устами к долгожданному нектару лихо срывали сургуч прямо на выходе из лавки и тут же с удовольствием употребляли. Никого запрета на распитие на улице тогда не было. В лавках можно было купить и чистый спирт, но экономить, покупая его, не имело смысла: цена на водку рассчитывалась исходя из стоимости спирта.

Помимо казенной водки, была и частная. Можно было приобрести лицензию и производить напиток по своему вкусу и по собственной технологии. Однако такая водка тоже сдавалась на казенный винный склад, и государство само определяло рыночную цену на нее. Цена эта была высокой, так что конкурировать с казенной водкой смысла не было никакого. Поэтому частные производители, например Шустов, делали водку намного выше качеством, чтобы оправдать ее стоимость.

Казенный винный склад

Но не одной водкой жили подданные империи. Как насчет пива и вина? Государство всеми силами поддерживало пивоварение и производство вин. Одной из задач монополии было отучить народ от крепких напитков. Акциз на пиво был небольшим, грамм спирта в нем стоил вдвое меньше, чем в водке. Вина российского производства вообще были освобождены от акциза, но, к сожалению, так и не смогли завоевать хоть сколько-нибудь значительный рынок. Простой народ виноградным вином не интересовался, а публика побогаче предпочитала иностранные напитки. В какой-то момент император, чтобы поддержать отечественного производителя, указал поставлять ко двору шампанское «Абрау-Дюрсо» вместо Heidsieck & Co Monopole, но, кажется, не всем перемена пришлась по вкусу.

Продажи пива же росли с каждым годом: к началу Первой мировой войны в России работало около тысячи пивоваренных заводов. Интересно, что многие из них варили пиво по одним и тем же рецептам: самым популярным сортом было «Баварское» плотностью 12,3 % и крепостью 3,4 %.

На импортные спиртные напитки была установлена высокая пошлина, что сразу же переводило их в разряд недоступных простым людям. Дешевое итальянское вино поставлять в Россию смысла не было, а коктейли у нас и вовсе появились только в XX веке – первый бар с ними открылся в 1906 году, в отдельном помещении фешенебельного ресторана «Медведь». Выглядел этот бар так же, как современный: длинная барная стойка, высокие стулья, только бармена по привычке называли буфетчиком. Заинтересованная публика валила валом, а вскоре похожие заведения стали появляться и в других городах.

Спиртные напитки можно было продавать не только в винных лавках, но и в питейных заведениях, однако и тут были ограничения. В Российской империи все заведения общепита официально назывались трактирами и делились на два разряда. Трактиры второго разряда, однако, были обязаны продать любому желающему целую и запечатанную казенную бутылку по государственной цене. Трактиры первого разряда, то есть рестораны, могли продавать любые напитки с произвольной наценкой. Лицензия была недорогой, но некоторые экономили и продавали водку тайно. «Московские ведомости» 20 апреля 1901 года писали:

«18 апреля в чайной лавке крестьянина Катаева, в доме Копытина на Садовой у Земляного вала, вошедший местный городовой Зайцев застал пившего водку посетителя, перед которым на столе стояла поданная в тарелке закуска и чайник с водкой. В присутствии свидетелей городовой хотел отобрать водку, как доказательство, но содержатель лавки Катаев вступил с ним в борьбу и начал вырывать из рук как чайник с водкой, так и тарелку с закуской, причем тарелка разбилась и осколками городовому порезало пальцы. За тайную продажу водки, за которую, по заявлению посетителя, заплачено было 38 копеек, Катаев привлечен к ответственности».

Помимо казенных лавок и трактиров, алкоголь мог продаваться и в особых частных магазинах – ренсковых погребах. Если спиртное хотели продавать в продовольственном магазине, винный отдел должен был иметь отдельный зал и вход.

Еще одной важной задачей винной монополии была борьба с самогоноварением. Как же этот вопрос решался? Очень мудро: чисто экономическими методами.

Цена на казенную водку была максимально высокой, но все еще такой, при которой не появлялся соблазн варить самогон. Постепенно, когда народ привыкал к цене и общепринятому порядку вещей, цену осторожно повышали, чтобы уменьшить потребление спиртного.

При этом важно понимать психологию простого народа: многие источники отмечали невероятное упорство русского мужика в вопросах всеобщего равенства. Говорили, что, если предложить дать ему два рубля, а соседу два рубля и копейку, то мужик предпочтет, чтобы обоим дали по рублю. Любой способ возвыситься относительно окружающих воспринимался на селе в штыки, а если это было еще и нелегально, то соседи моментально доносили.

В целом винная монополия была устроена прекрасно, мудро и честно, работала отлично и давала большой доход казне. Из каждых 40 копеек (именно столько стоила стандартная бутылка водки) 10 копеек шло напрямую в казну. Но, конечно, были и минусы, и главный из них – медийный, а именно угроза образу царской власти в общественном мнении. Все время правления Николая II все активнее и активнее муссировались слухи о том, что царь устроил монополию для поддержания доходов казны и теперь спаивает народ, чтоб заработать побольше денег. Это было совершеннейшей несправедливостью: одной из главных целей организации монополии было как раз здоровье народа – постепенное снижение употребления алкоголя, переход на пиво с вином и искоренение самогона. Тем не менее такое обвинение было чрезвычайно популярным.

В обществе считалось, что русский народ пьет безбожно, и вина за это, как уже было сказано, многими возлагалась на правительство. Однако статистика этого не подтверждает. К 1913 году потребление алкоголя на душу населения в год составляло около 3 литров, и Россия по этой позиции занимала предпоследнее место в десятке наиболее развитых стран. До английского рабочего русскому было далеко.

У казенной винной лавки в Нижнем Новгороде

Почему же у всех было ощущение, что русский мужик пропадает и надо его как-то спасать? Потому что водка была атрибутом престижного потребления. Сейчас у нас есть много возможностей продемонстрировать окружающим жизненный успех и достаток: купить коллекционные «адидасы», выложить в соцсети фотографию с отдыха в Турции, приобрести, в конце концов, последнюю модель айфона. Сто двадцать лет назад такого ассортимента не было. Можно было купить смазные сапоги, поднатужиться и завести патефон или баян, но на все это приходилось копить. Водка стоила дороговато, 68 копеек за литр, – примерно дневной заработок крестьянина. Но крестьянину требовалось еще кормить семью: не разгуляешься.

Так вот, если ты зарабатываешь чуть больше, чем средний крестьянин, самым простым способом продемонстрировать это окружающим было купить водки и напиться, причем не дома: весь смысл в том, чтобы «успех» видели все вокруг! Поэтому было принято прийти в винную лавку, купить, скажем, полуштоф и тут же, не отходя далеко, выпить. Если при этом ты падал без чувств в канаву рядом с лавкой, так было даже лучше: все вокруг видели пьяного, завидовали по-доброму и понимали – вот лежит человек обеспеченный, и поработать умеет, и погулять. Кроме того, выпить водки не отходя от лавки было и выгодно: потому что можно было сразу же сдать бутылку и получить ее стоимость, таким образом прием посуды мотивировал людей к мгновенному употреблению.

Поэтому при сравнительно низком уровне потребления алкоголя казалось, что вся страна буквально усыпана беспробудно пьяными мужиками. Любой праздник – и пожалуйста, возле винной лавки можно собирать урожай «бездыханных тел». Выглядело это, конечно, ужасно, и образованным людям хотелось обязательно что-то предпринять, чтоб спасти погибающую Россию. И меры были приняты, хотя привели совсем не к тем последствиям, о которых все мечтали.

В 1914 году началась Первая мировая война. Император, который всегда с прискорбием относился к тому, что его считают спаивателем Руси, наживающимся на народной беде, ввел сухой закон. С этим была связана сложная интрига: премьер-министр Коковцов понемногу увеличивал цену водки, а народ роптал и винил во всем царя и его непомерные аппетиты. Тогда известный публицист князь Владимир Мещерский, министр внутренних дел Николай Маклаков, финансист Манус, печально знаменитый Григорий Распутин, а также неожиданно присоединившийся к ним создатель монополии Витте объединились, чтобы сместить Коковцова. Витте, несмотря на все свои заслуги и таланты, отличался порой неуместным интриганством и, кажется, до конца жизни лелеял надежду вернуться на политический олимп, с которого сошел в результате революции 1905 года.

Самым удобным рычагом для давления на Коковцова и царя была винная монополия. В результате Коковцова все-таки сняли с поста, но царь не хотел допускать Витте к принятию решений, так что ему эта интрига ничего не принесла. Однако машина пропаганды против винной монополии была запущена. Когда началась Первая мировая война, с пьянством решили бороться запретительными мерами. Сначала в зонах мобилизации объявили ограничения на продажу алкоголя. Закончилось это очень плохо: призывники, ничего не боясь, громили винные лавки и пили напоследок, что называется, как не в себя: хуже, чем фронт, все равно уже ничего не будет. Винные погромы прокатились по Сибири, Уралу, Поволжью и Центральной России. В Кузнецке склад взяли приступом, и несколько дней он находился в руках призывников. Полиция не рисковала проникать внутрь – ограничивалась наблюдениями и донесениями начальству, ожидая, что погром прекратится сам собой. В Барнауле при разгроме склада начался пожар. Постепенно к призывникам начали присоединяться и крестьяне…

Казалось бы, можно было догадаться, что решение приняли неудачное. Однако 22 августа Николай II неожиданно для всех повелел продлить запрет на продажу спирта, вина и водочных изделий для местного потребления – вплоть до окончания войны. Как вы, должно быть, помните, винная монополия давала четверть всех поступлений в бюджет. Введение сухого закона во время войны стало одной из самых больших ошибок, которые совершил царь.

Сразу возникло множество проблем. Например, к тому времени в России насчитывалось более тысячи крупных пивоваренных заводов и около пяти тысяч маленьких пивоварен. Если бы их закрыли, безработица бы выросла, а поступления в бюджет, опять же, уменьшились. Так что пивовары завалили министерство внутренних дел жалобами и запросами.

В правительстве предлагали не запрещать пиво окончательно. Предлагали и снизить уровень спирта – в пиве до 3 %, а в водке – до 37 %. Товарищ министра внутренних дел[5] Владимир Джунковский писал Петру Барку, министру финансов:

«Разрешение продажи пива не может грозить особо вредными последствиями, а между тем, несомненно, устранит надвигающийся для значительного числа лиц экономический кризис».

Но царь закусил удила. Пятнадцать предыдущих лет его регулярно обвиняли в том, что он спаивает народ, и он решил доказать обратное. 10 сентября император собственноручно написал в особом журнале совета министров по поводу всех компромиссных предложений:

«Делу этому не давать хода ввиду того, что я предрешил казенную продажу вина воспретить навсегда».

Официально сухой закон преподносился как мера, направленная на заботу о народном здоровье. (Любопытно, что точно таким же поводом пользовались, когда винную монополию вводили.) Однако на практике последствия нововведения оказались прямо противоположными. Потребление казенной водки в империи, конечно, сократилось, но, например, количество смертей от алкоголизма не уменьшилось: в 1915 году в мае было зарегистрировано 72 таких случая, а до войны, тоже в мае, но 1914-го, – 71. Откуда же народ стал брать спирт, если продавать его запретили? Ответ прост: очень многие пили денатурат. В начале века в Европе были разработаны яркие спиртовые лампы, по всем параметрам превосходившие популярные тогда керосиновые: обходится светильник во столько же, но спирт горит чисто, лампа не загрязняет воздух. Конечно, всем хотелось пользоваться плодами прогресса. Но была проблема: казенный спирт стоил дорого, цена на него была искусственно завышена. Снизь ее – и все сразу примутся пить такой спирт, а казенное «вино» покупать перестанут. Надо было что-то придумать.

Конечно, снимать акциз со спирта было нельзя: страна только что с большим трудом ввела отлично работающую монополию. И правительство объявило конкурс на разработку денатурированного спирта, с наградой 50 тысяч рублей. Требования были строгими. Спирт должен был иметь ужасный запах и вкус, но гореть без запаха и нагара. Он должен был вызывать омерзительное похмелье, но не влиять на здоровье. А еще нужно было сделать так, чтобы из денатурата нельзя было простым способом получить питьевой спирт.

Химики принялись за работу, однако никому не удалось создать удовлетворительный рецепт: то вкус был недостаточно ужасен, то похмелье – недостаточно омерзительно, то лампы пачкались. Часто выходило то, другое и третье одновременно. Идеал оказался недостижим, и премию так никому и не выдали.

В конце концов правительство сломалось и скрепя сердце взяло на вооружение европейский рецепт денатурата: 2,5 % метанола, 1 % омерзительного ароматизатора и 0,25 % фиолетовой краски. Стоил этот состав в 10 раз дешевле питьевого спирта.

Но жизнь показала, что не все европейские рецепты хорошо ложатся на русскую почву. Народ ничтоже сумняшеся принялся пить денатурат: он, конечно, был мерзким, от него болела голова и ломило тело, зато дешево! С каждым днем продавалось все больше такого спирта.

Одновременно с этим начала страдать винная монополия, не выдерживавшая конкуренции. Темпы роста продажи денатурата заставляли беспокоиться. В 1906 году министерство финансов попыталось «провернуть фарш назад»: запретило продажу денатурата. Тут возмутились покупатели и производители спиртовых ламп, которые вложились в современные технологии. Царское правительство частный бизнес уважало, и через год денатурат стали продавать опять, но рецепт изменили, добавив еще 1 % кетонового масла и 0,3 % керосина. Денатурат стал поистине отвратителен!

Не будь первой попытки, возможно, из этого бы что-то вышло. Но у людей уже был опыт употребления отвратительного спирта, и «переход на следующий уровень» оказался не таким трудным.

Пить денатурированный спирт народ продолжил, а вот лампы новый состав пачкал. Вскоре спиртовые светильники уступили электрическим и пропали. А вот денатурат – не пропал! В итоге к началу войны у пьющих людей была привычка обходиться без казенной водки, и, когда она пропала, народ переключился на то, что было доступно.

После введения сухого закона продажи денатурата стали расти в геометрической прогрессии. За первый год войны в Петербурге было продано 8,5 миллиона литров, а за второй – уже 12,5 миллиона. Сообщения в прессе об отравлениях «ханжой» – так в народе называли самодельные напитки с денатурированным спиртом – стали регулярными.

Народная смекалка помогла смягчить неприятные ощущения и улучшить вкус спирта: его проваривали с корочками ржаного хлеба, разбавляли квасом или клюквенной настойкой, смешивали с молоком, очищали солью, добавляли чеснок и перец…

Весной 1915 года власти Петрограда пошли на беспрецедентную меру: запретили продажу денатурата в предпраздничные и праздничные дни. Все прекрасно понимали, для чего покупают такой спирт. Мера действительно помогла: пик статистики отравлений, который раньше приходился на выходные, «размазался» и сместился к началу недели.

Приготовление молочной водки, 1908 год, Якутия

Но не денатуратом единым был жив народ. Для достижения цели все средства хороши. Пили одеколон, что, кстати, привело к любопытным последствиям: у парикмахеров начали массово воровать флаконы с ним. Производители одеколона стали продавать этиловый спирт налево, а в продукцию добавлять метанол. В результате пьяницы начали травиться, а клиенты парикмахерских – получать ожоги.

Помимо одеколона, пили любые аптечные спиртовые капли, бальзамы и настойки. По знакомству можно было достать и чистый спирт. Акцизное управление по Московской губернии в октябре 1914 года обнаружило, что городские аптеки увеличили закупку спирта. Доставали его в основном через врачей, была известна и такса: рецепт на 200 граммов спирта стоил 2 рубля, на 400 граммов – 3.

Во второй половине 1915 года появилась совсем уж экзотическая технология опьянения: дрожжи. Их растворяли в квасе или в клюквенном соке и пили, а иногда даже просто намазывали на хлеб толстым слоем и ели. В Пермской губернии, например, это приняло такой масштаб, что губернатору пришлось издать специальное постановление:

«Воспрещается употребление внутрь с целью опьянения дрожжей как отдельно, так и в смешении с какими бы то ни было жидкостями».

Спирт получали из лака, который можно было достать в железнодорожных и трамвайных мастерских, выделяли его из шеллака, который тогда использовался для глазирования конфет и булочек. Вот несколько выдержек из газет того времени.

«Из Каинска пишут: местные шинкари, несмотря на запрещение продажи водки, не унывают, и торговля у них идет бойко. Правда, предлагается не "очищенная" и не "мерзавчик", а просто денатурированный спирт, настоянный для "крепости" на стручковом перце и для цвета смешанный с красным вином. Смесь эта именуется "горючкой" и является предметом потребления бедных. Для потребителей же людей побогаче предлагается "самосидка" с примесью лимонной кислоты, отбивающей запах. Эти продукты, в массе выброшенные на рынок, имеют то преимущество перед казенкой, что положительно одурманивают людей, и следствия этого дурмана ужасны».

«Алтайское дело», 25 (12) ноября 1914 года

«В одну из больниц пришлось на днях поместить мещанина Б. Е-ва с признаками отравления. На вопрос дежурного врача о том, что принял Е-в внутрь, доставившая его жена ответила: "Перед обедом хватил он чашечку денатуратца, за жареной бараниной выпил две рюмки политуры, да после обеда кофейком с калгановой настойкой угостился, больше ничего"».

«Петроградский листок», 14 (01) октября 1914 года

А вот что пишет в дневнике Михаил Михайлович Пришвин:

«Медицина. Пришел к доктору Михайлову, определил воспаление почек и назначил: ни под каким видом не пить и есть: манную кашу без масла и суп без соли. Пришел домой: пьют. "Ты, – говорят, – не пей, а попробуй". Я попробовал и выпил и напился совсем. После прихожу к Михайлову: надо покаяться, и все рассказал. "Самогон, – спрашивает, – пил?" – "Самогон, – отвечаю, – и после денатурат". – "А чем закусывал?" – "Самогон, – говорю, – закусывал свининой и солеными огурцами, а денатурат пил без закуски". Доктор Михайлов покачал головой и сказал: "Если бы это с образованным человеком случилось, я бы счел за чудо, а у крестьянина во внутренностях и долото сгниет"».

Бардак, мухлеж и банковский крах

7 мая 1901 года на петербуржском Царскосельском вокзале (сейчас он называется Витебским) произошла трагедия. Прекрасно одетый пожилой мужчина с седой бородой, больше всего похожий на купца-промышленника первой гильдии, на глазах у всех бросился под поезд. Поднялась суматоха, вызвали врачей, но было уже слишком поздно.

Вскоре выяснилось, что погибший – один из богатейших людей империи, 66-летний купец, банкир, промышленник и меценат Алексей Кириллович Алчевский.

В биржевых кругах стали сразу называть причиной гибели Алчевского несостоятельность его финансовой империи. Он владел банками и биржей в Харькове, металлургическими заводами в Донбассе и Мариуполе и множеством других, более мелких предприятий. Между тем 1901 год стал самым тяжелым для мировой экономики. Бушевал финансовый кризис, темпы роста критически упали. Частный Путиловский завод, крупнейший в стране, подешевел на две трети. Русско-Балтийский вагонный завод – тоже. За полтора года до этого разорился и попал под суд за злоупотребления Савва Мамонтов, купец-тяжеловес. Разорился миллионер, железнодорожный магнат фон Дервиз. Вместе с хозяевами пошли на дно их банки, предприятия и организации.

Спустя 10 дней после трагедии император поинтересовался у министра финансов Витте причинами гибели Алчевского: покойный был не просто одним из самых богатых людей империи – он еще и активно вкладывал средства в развитие промышленности на востоке Украины. В докладе Витте ответил: «Умерший Алчевский заложил в Харьковском торговом банке разных паев и акций на 6 миллионов рублей; не имея возможности быстро выручить выданные под них деньги, банк затруднен в расчетах».

Это означало, что Алчевский взял миллионные кредиты в банке под залог своих заводов и других предприятий. Но заводы вследствие кризиса едва держались на плаву, их акции ничего не стоили, а в самом банке деньги тоже кончились. Самое интересное, что Харьковский банк тоже принадлежал Алчевскому. Получается, он занял сам у себя деньги, сам себе не смог вернуть заложенное имущество и бросился под поезд? Да, почти так и есть, но, конечно, картина была гораздо сложнее. Отчитываясь императору, Витте прибавил, что покойный владел достаточным количеством активов и, по-видимому, их общая стоимость покроет долги. Министр финансов отправил в Харьков ревизию для тщательной проверки всех дел.

Однако на деле финансовый удар оказался сильнее, чем предполагалось. Банкротство Алчевского повлекло за собой разорение множества других предприятий, и вся эта история получила в прессе громкое название «Харьковский крах».

Между прочим, не последнюю роль в смерти Алчевского сыграл сам Витте. Дело в том, что купец приехал в Петербург не просто так, а на прием непосредственно к министру финансов. Положение его предприятий оставалось тяжелым, но катастрофы можно было избежать.

Алчевский несколько раз ходил к Витте. Сначала он просил дать его предприятиям крупный государственный заказ на производство рельсов. Витте отказал. Тогда Алчевский начал хлопотать о разрешении выпуска облигаций, но и его не получил. Именно после последнего отказа купец понял, что все кончено, он разорен. Тогда Алчевский и бросился под поезд.

Обычно внутренняя кухня финансовых воротил того времени была скрыта от окружающих. Однако банкротство Алчевского повлияло на весь рынок, и его результатом, помимо ревизии, стал открытый суд. Впервые широкая публика увидела, как в действительности обстоят дела внутри крупных финансово-промышленных групп, какие там царят безалаберность, беспорядок, злоупотребления и подтасовка отчетности, и происходило это повсеместно. Кроме того, правила ведения бизнеса тогда сильно отличались от сегодняшних. Многое, что тогда было запрещено, на сегодняшний день не просто легально и естественно, а необходимо для нормальной работы.

Кто же такой Алексей Кириллович Алчевский? Он родился в 1835 году в Сумах. Импозантный, холеный мужчина с умным взглядом, на работе он был деспотичен и спорить с собой не позволял. Алчевский был одновременно консервативным купцом и бизнесменом нового типа, чутко понимающим, во что вкладываться.

Сын мелких торговцев чаем, он тоже начал с небольшого чайного магазина в Харькове, и в 70-х годах XIX века его капитал составлял уже около 4 миллионов рублей. Но этого ему было мало, и он занялся развитием промышленности, построил металлургические предприятия в Донбассе. Фактически у него был холдинг полного цикла: ему принадлежали угольные и железорудные шахты и металлургические заводы, покупало продукцию заводов ДЮМО (Донецко-Юрьевское металлургическое общество) и «Русский Провиданс» (в Мариуполе) в основном государство, которому требовалось очень много рельсов. Страна покрывалась густой сетью железных дорог. К концу XIX века состояние Алчевского превышало 30 миллионов рублей и он был одним из самых крупных промышленников своего времени.

Какова же была структура владений Алчевского? До того как пойти в промышленность, он был в основном банкиром, основным акционером в нескольких банках: Харьковском торговом банке, Обществе взаимного кредита горнопромышленников Юга России, Обществе взаимного кредита приказчиков. Со временем Алчевский превратился в своего рода финансового гуру.

Самые большие доходы ему начал приносить Харьковский земельный банк, и это показывает чуткость Алчевского к веяниям времени. Помещики во второй половине XIX века начали активно продавать и закладывать землю. Имения приносили мало дохода, проще и безопаснее было владеть ценными бумагами. Некоторые дворяне, привыкшие к жизни на широкую ногу, не смогли приспособиться к новым временам и разорились, а заложить имение и земли – самый распространенный в то время способ получить деньги. Для дворян, впрочем, был организован специальный государственный Дворянский земельный банк с неплохими условиями, остальные закладывали собственность частным лицам под бешеные проценты – до 20 % годовых. То есть, к примеру, вы заложили имение, получили 10 тысяч рублей, а через год пожалуйте заплатить проценты – две тысячи рублей. Не можете? Имение уходит кредитору.

Почуяв запах хороших доходов, Алчевский организовал первый в империи частный банк ипотечного кредита – Харьковский земельный банк. Он ссужал деньги под залог земли и недвижимости. Ставка по кредитам 7,5 % годовых сразу же многих привлекла. Если клиент был платежеспособен – банк зарабатывал свои проценты. Если нет (а такое случалось очень часто), заложенная земля или недвижимость оказывалась в руках банка. Причем залоговая цена земли была довольно низкой, стоимость же ее непрерывно росла. В общем, это была золотая жила. В самом скором времени Алчевский заработал первые миллионы и в руках банка оказались обширные территории, в том числе чуть ли не треть нынешней Луганской области.

Тут Алчевский увидел новые перспективы. Земля на востоке Украины, оказавшаяся в его руках, богата углем и железными рудами. Купец для начала сосредоточился на добыче угля, и его Алексеевское горнопромышленное общество к концу XIX века стало третьим в регионе по добыче угля. Логичным продолжением «стартапа» стала добыча железа и выплавка стали…

Здесь нужно упомянуть первую особенность построенной Алчевским империи (и эта особенность покажется нашим современникам удивительной). В его владении был сверхдоходный Земельный банк с миллионами на счетах. Логично было бы, чтобы деньги не лежали мертвым грузом, а «крутились», вкладывались в новый бизнес – в металлургическую промышленность. Что удивительно, банковское законодательство того времени такого не позволяло. В империи существовали банки разных типов, и как раз земельные ипотечные не имели права инвестировать средства практически никуда: таким образом государство пыталось проявить заботу о вкладчиках и клиентах. Уставы этих банков не разрешали им никаких операций, кроме приема в залог недвижимого имущества. Размещать вклады было нельзя. Давать простые, не обеспеченные залогом кредиты – нельзя. А о том, чтобы свой основной или запасной капитал инвестировать в промышленность, даже речи не шло.

Еще неразумнее было то, что банк не имел права накапливать чистую прибыль. По уставу 5 % от нее отчислялось в запасной капитал, а остальное должно было обязательно выплачиваться акционерам и учредителям в виде дивидендов. Выглядит нелепо, но, по сути, государство запрещало бизнесу делать накопления и инвестиции из чистой прибыли. Фактически банк получал огромное количество наличных, но законно использовать их не мог.

Такой порядок на самом деле тормозил российскую экономику. На счетах земельных банков скапливались огромные средства, которые могли бы работать и приносить доход, но государство следило за тем, чтобы эти деньги не инвестировались, а раздавались акционерам.

Раздавать такое количество денег, которые стоило бы вложить в производство и получить еще больше прибыли, было просто невыносимо. Конечно, финансовые воротилы плевали на законы и вкладывали средства банков в свои проекты – особенно если во владении были и «карманный» ипотечный банк, и обычный, и промышленные предприятия. Итак, схема, к которой в конце концов пришел Алчевский, была такой. Он был основным (но не единственным, это важно!) акционером в Харьковском земельном банке и Харьковском торговом банке. Последний суровых законодательных ограничений не имел и мог свободно инвестировать в металлургические комбинаты Донбасса. Оставалось только перекинуть средства из Земельного банка в Торговый. Для этого воспользовались лазейкой: земельные банки могли выдавать другим банкам ссуды. Правда, только краткосрочные и, конечно, не всем своим капиталом, да и то эта возможность не сказать чтобы полностью соответствовала уставу…

Харьковский земельный банк

Алчевский эти ограничения попросту проигнорировал. Пользуясь технической возможностью выдавать ссуды Торговому банку, он все свободные капиталы из Земельного банка переводил в Торговый, а тот, в свою очередь, инвестировал эти средства в заводы.

В то время был устойчивый экономический рост, и нужда и в угле, и в металле постоянно росла. Прибыли тоже росли, и все звенья этой цепочки получали хороший доход. Более того, экономика и промышленность империи развивались быстрее, чем могли бы, именно благодаря тому, что промышленники нарушали законодательство. Акционеры банков были довольны отличными дивидендами, клиенты тоже, все шло прекрасно.

В середине 90-х годов XIX века разбогатевший Алчевский заказал ведущему архитектору Харькова Алексею Бекетову строительство зданий Харьковского торгового банка и Харьковского земельного банка в центре деловой жизни города, на Николаевской площади[6]. Строительство обошлось в 1,2 миллиона рублей, были приглашены лучшие художники и мастера из Европы. Роскошно отделанные здания Земельного и Торгового банков были соединены внутренним переходом, чтобы акционеры и члены правлений могли посещать кабинеты друг друга, не выходя на улицу.

Правления банков были разными по составу, но костяк обоих составляли близко знакомые друг с другом лица и их родственники, а остальных (людей, обладающих титулами и деньгами) Алчевский нанял для придания банкам высокого статуса. В дела банков их не посвящали, в бухгалтерских документах они не разбирались, полностью доверяя финансовому гению владельца. Даже на собрания правления они порой не допускались. Все решалось без них, а точнее, хозяин все решал сам, и слушались его беспрекословно. Однако все члены правления получали неплохое вознаграждение – 15 тысяч рублей в год, подписывали годовую отчетность и выступали перед акционерами. Не глупо ли было брать на себя такую ответственность? Конечно, глупо. Вот что некоторые сотрудники банка говорили на суде:

«Обвиняемые Темницкий и Дракин показали, что, подписывая документы ревизионной комиссии, они вовсе не знали ни о залоге процентных бумаг запасного капитала, ни об убытках, не знали, что долги и убытки банка скрыты по отчетам в счетах дебиторов и кредиторов. С истинным положением дел они не могли ознакомиться, так как правление никогда не приглашало их на свои совещания о текущих делах и вообще игнорировало их. Не имея никакого понятия о бухгалтерии (Темницкий по образованию юрист, Дракин по профессии доктор), они не касались вовсе бухгалтерского отдела, не считая себя способными или даже "нравственно обязанными" исполнять это дело. Ревизию бухгалтерского отдела предоставили всецело третьему члену ревизионной комиссии – Лысогоренко, по профессии бухгалтеру. На их вопросы Лысогоренко неизменно отзывался, что по бухгалтерской части все обстоит благополучно».

Святая простота!

Поскольку вышеописанная схема перекачки денег противоречила закону, отчетность обоих банков была полностью липовая. Конечно, когда приходило время составлять годовой отчет, Алчевский запирался с главным бухгалтером и они «рисовали» цифры, а члены правления просто ставили подписи под готовым документом.

Понятно, что все суммы, которые непрерывно ходили туда-сюда из банка в банк, Алчевский просто держал в голове. Они с бухгалтером, видимо, прикидывали, сколько примерно должно быть средств в каждом банке, если бы там не занимались махинациями, и вписывали в книги эти цифры. Никакой черной бухгалтерии на суде не нашлось: судя по полному беспорядку в делах, все делалось именно что на глазок. На первый взгляд это шокирует: как можно создать финансовую империю и при этом устроить такой бардак в бумагах? Но так и было. И аудит, и ревизии частных предприятий тогда были непопулярны и неэффективны. Пока дела шли хорошо, никому не приходило в голову что-то проверять.

Дивиденды по итогам года тоже рассчитывались не исходя из реальных данных, а просто чтобы показать успешность предприятий. По свидетельству бухгалтера Юркевича, определение дивидендов происходило таким образом:

«Обыкновенно в феврале месяце каждого года члены правления собирались на предварительное совещание, выслушивали сообщение бухгалтера о состоянии счетов, в общих чертах соображали цифры будущего отчета и решали, сколько надо выдать дивиденда на акцию. Правление при этом вовсе не соизмеряло дивиденда с действительною полученной прибылью, а, напротив, к размеру наперед указанного дивиденда поручалось бухгалтерии подгонять и комбинировать соответствующим образом все отчетные данные по книгам банка».

В общем, сам принцип работы этой финансово-промышленной группы подразумевал, что вести реальную отчетность было попросту невозможно. Но, может быть, в остальных документах банков был порядок? Отнюдь! Ревизоры установили, что безалаберность царила везде. Бумаги подписывались без должного внимания, балансы счетов с заемщиками не сводились, пени брались с потолка и вообще никак не были связаны с реальным состоянием средств на счетах. Часто реальные займы вообще не соответствовали указанным в книгах. Операции по учету векселей (то есть по их погашению) иногда вовсе не проводились, проценты по этим векселям в кассу банка не поступали. Когда Алчевскому нужны были деньги, он просто брал их из кассы, оставляя кассиру обычную расписку, что, конечно, противоречило любым нормам. Короче, в делах царил просто невероятный, не поддающийся никакому учету бардак.

Когда широкая общественность впервые узнала о смерти Алчевского и крахе его банков, а ревизия показала около 6 миллионов рублей недостачи на счетах, то газеты, конечно, первым делом стали писать о том, что правления банков и лично Алчевский нагрели вкладчиков, чтобы украсть побольше денег. Естественно: это первое, что приходит на ум, тем более что подобных случаев и раньше было много.

Однако со временем выяснилось: эти махинации проводились не ради воровства. Действительно, деньги противозаконно переводились из банка в банк, но лишь для того, чтобы финансировать те области, которые на тот момент нуждались в средствах. Нужно возвращать деньги заемщикам – переводим их в Земельный банк. Не нужно – переводим их в Торговый и выдаем ссуды заводам. Можно сказать, что это была попытка оптимизации в обход консервативного законодательства, причем выгодная всем – и вкладчикам, и заемщикам, и предприятиям с их рабочими, и государству, нуждающемуся в железных дорогах. Деньги, пущенные в оборот, приносят прибыль всем, через кого проходят, – а значит, их нужно больше. Алчевский начал брать средства в кредит у других предпринимателей. В 1890-е годы он почти ежегодно брал по миллиону рублей у братьев Рябушинских, богатейших московских купцов, и, что характерно, всегда аккуратно возвращал одолженное. Деньги были нужны: предприятия приносили доход, инвестиции лишними не были. К моменту банкротства Алчевский был должен Рябушинским два миллиона рублей, и это привело к важным последствиям.

Но было нужно еще больше денег! Земельный банк все свои свободные средства передавал Торговому, но, помимо этого, еще и выпускал облигации займа под залог своего имущества. Это уже было совсем парадоксально: у банка огромное количество средств, но он еще и берет взаймы – под хорошие проценты, себе в убыток. Для чего? Для того, чтобы еще больше денег перекачать в Торговый банк: там они принесут больше дохода.

Иногда Алчевский брал у банка деньги под залог акций, завышая их стоимость. Например, акции его донецкого завода стоили на бирже 190 рублей за штуку – а банк выдавал ссуду под их залог, исходя из стоимости 360 рублей за акцию.

Короче, вывод средств из Земельного банка велся тысячей разных способов, в основном – противоречащих и уставам банков, и законодательству. Это была просто фантастическая наглость, которая сходила всем с рук только потому, что эффективных средств контроля за банками не было. Все акционеры каждый год видели прекрасную отчетность, получали хорошие дивиденды и переизбирали годами одно и то же правление – оно же отлично руководило банком! Все было прекрасно и безоблачно, доходы росли, пропорционально им росли и кредиты.

Самое интересное, что, по-видимому, абсолютно так же дела обстояли у всего крупного частного капитала в империи. Суровость законодательства компенсировалась тем, что купцы и промышленники вовсе не собирались его соблюдать. Если конкуренты «прокручивают» деньги с утроенной скоростью и получают баснословные прибыли, волей-неволей всем приходится делать то же самое. Просто в Харькове дело всплыло наружу, а во всей остальной империи – нет.

При расследовании, конечно, выявили множество злоупотреблений и в личных целях, но по сравнению с общими суммами потерь это была мелочь. Например, члены правления легко получали кредиты в банке или закладывали акции по завышенной цене. Как-то в 1900 году, когда уже бушевал кризис, банк купил акции Донецкого металлургического общества по курсу 360 рублей за штуку на имя Алчевского и еще одного члена правления, Абрамова. К концу года их стоимость упала до 200 рублей, и документы переделали: якобы произошла ошибка – акции купили не Алчевский и Абрамов, а банк за свой счет, и, соответственно, убытки тоже понес банк.

Безалаберность в ведении дел, конечно, не могла не провоцировать разных сотрудников банка на мелкие нарушения ради личной выгоды. Например, сотрудник банка Суханов, который заведовал работой с векселями, пользовался тем, что получал от клиентов наличные и, возвращая им векселя, деньги не клал в кассу, а относил домой. Как он объяснил следствию, в книгах банка вообще невозможно было разобрать, сколько денег на счетах на самом деле, а он «предвидел угрожающий банку конец и потому хотел доставить семье возможность хорошенько пожить».

Далее Суханов показал, что уже несколько лет занимался этими махинациями – и никогда не был замечен в воровстве. Еще бы кто это заметил при полностью фиктивной отчетности! По словам сотрудника, он однажды нуждался в средствах, принял деньги от клиента, но не положил в кассу, а расплатился с личными долгами, рассчитывая вернуть деньги попозже, и как-то незаметно за 15 лет присвоил около 60 тысяч рублей, то есть около 60 миллионов по сегодняшнему курсу, и – ничего. Более того, тот же Суханов показал, что для многих членов правления делались послабления: с них не брали проценты за просроченные векселя, бумаги принимали задним числом, а то и просто заменяли старые векселя на новые. Короче, даже удивительно, что при таком диком, феерическом, неимоверном беспорядке сотрудник не украл впятеро больше: этого бы тоже никто не заметил.

Сам же Алчевский, похоже, не воспринимал свои банки и предприятия как акционерные общества и отдельные организации. Для него все они были вроде собственных карманов: какая разница, где лежат деньги – в правом кармане под названием «Земельный банк», в левом под названием «Торговый банк» или вообще в заднем, то есть на личном счету.

На самом деле все эти махинации и нарушения уставов не понадобились бы, существуй в то время легальная возможность создавать трасты и холдинговые фирмы. Представим, что один и тот же холдинг владеет акциями разных заводов, банков и так далее. Акции самого холдинга котируются на бирже, их держатели владеют небольшими пакетами акций и заводов, и банков, и всего остального. Все легально, открыто, крайне доступно для инвестиций и кредитования… В США тогда так и было, а в России – нет. Хотя Алчевский и считал все предприятия своими, на деле они принадлежали не ему, а акционерам, причем разным. Конечно, Алчевский был самым крупным держателем акций. Но, переводя средства из одного банка в другой, он распоряжался деньгами, не принадлежавшими ему лично, – как бы забирал деньги у одной группы лиц и отдавал другой. Да, в каждой группе присутствовал он сам, но это дела не меняло: и формально, и фактически он воровал деньги у одних и отдавал другим, а потом – наоборот.

Пока экономика шла в рост, все было прекрасно. Деньги вкладывались в производство, приносили доход, займы погашались, все участники цепочки были в выигрыше, но…

В России из-за несовершенства финансовых институтов постоянно наблюдался недостаток живых денег, а производство при этом увеличивалось. Европу привлекали фантастические дивиденды, которые приносили российские предприятия, – 15–20 % годовых. Западные фирмы, в первую очередь бельгийские и французские, активно инвестировали в Россию, и наши промышленники привыкли к легким деньгам. Но в 1899 году в Европе начался кризис, западные банки уменьшили количество инвестиций и подняли проценты по кредитам, и по России это ударило больнее всего. Почти сразу же обанкротились крупнейшие финансово-промышленные группы – Мамонтова и фон Дервиза. Вслед за этим началась цепная реакция банкротств.

Стало сложно получать займы, и производители, в свою очередь, перестали поставлять свою продукцию в кредит оптовым покупателям. Всем не хватало свободных денег. Появились проблемы со сбытом: торговцы не имели достаточных средств для полной предоплаты товаров. Возник кризис перепроизводства: продукцию продавали даже ниже себестоимости, лишь бы сбыть. Фиктивные предприятия обанкротились первыми, но к 1901 году на грани разорения оказались даже самые солидные организации. Особенно сильно от кризиса пострадала тяжелая промышленность.

У империи Алчевского дела тоже шли хуже и хуже. Производство не останавливалось, рабочим платили зарплату, но сбывать продукцию становилось все сложнее. Подходили сроки возврата кредитов, а денег не было. Деньги превратились в рельсы, а их никто не покупал. Тогда купец еще больше погряз в своих испытанных махинациях по перекачиванию денег и перезакладу одной и той же собственности в разных местах. Спасти его могло завершение кризиса, но тот не кончался. Еще выручила бы помощь государства или крупный госзаказ, и для этого нужно было ехать в Петербург.

Государство, в принципе, помочь могло. Государственный банк скупал акции наиболее крупных компаний, которым угрожал крах. Некоторые предприятия и общества получили адресную финансовую помощь. Госзаказы за границей были урезаны, и бóльшую их часть передали русским заводам. Более того, у местных промышленников государство покупало продукцию по ценам выше средних рыночных.

Государственный банк

Огромную роль в спасении бизнеса, конечно, мог сыграть министр финансов Сергей Юльевич Витте. К счастью, у Алчевского были с ним прекрасные отношения: до кризиса Сергей Юльевич даже планировал создать при участии купца ипотечный горнопромышленный банк.

Однако у Витте был сложный характер. Известно, что он поддерживал многих предпринимателей, но лишь до тех пор, пока они представляли ценность для него и для государства. Потом утрачивал к ним всякий интерес, особенно если у них начинались трудности. В. М. Дорошевич писал о министре так: «У него была божественная наклонность. Сразу танцевать со всеми. ‹…› Правда, кончив танец, С. Ю. Витте сажает своих дам не на стул, а мимо… Так что уж те никогда не могут подняться».

Так получилось с Саввой Мамонтовым, которого Витте вовлек в масштабные и рискованные предприятия, пообещав свою поддержку, но потом, во время кризиса, не стал ему помогать. В подобную ситуацию попал в свое время и директор Департамента железнодорожных дел Василий Максимов. Витте совершенно откровенно писал о нем в воспоминаниях:

«Человек способный, знающий ‹…› но любил различные аферы и запутался в деле постройки дороги, которое вел Мамонтов. Я не могу судить: запутался ли он из интереса или просто из увлечения, но ‹…› он скомпрометировал себя. Поэтому я должен был с ним расстаться».

В общем, Витте не любил неудачников, и ему было известно, что дела у Алчевского идут категорически плохо. Но сам промышленник тем не менее рассчитывал на свое близкое знакомство с министром.

В 1901 году, перед отъездом в Петербург, Алчевский успокаивал главного бухгалтера, утверждая, что операции с заложенными бумагами он урегулирует, получит ссуду от государства и все будет отлично. Помощник бухгалтера получил указание сфабриковать очередной прибыльный отчет таким образом, чтобы можно было выдать дивидендами по 28 рублей на акцию (как обычно, не дивиденды вычислялись исходя из прибыли, а наоборот).

Но, к ужасу купца, старый друг Витте не стал помогать – отказал Алчевскому и в ссуде, и в заказе на рельсы. Это означало полный крах. Денег на счетах не было. Очередные выплаты заемщикам выдать было невозможно. Ревизия мгновенно обнаружила бы махинации в банках, и это понимали все. Алчевскому грозил неминуемый суд, банкротство, арест, скандал, но хуже всего был позор. Промышленник, похоже, не мог смириться с тем, что из крупнейшего финансиста он сделается арестантом, и выбрал самоубийство.

Интересно, что, когда начался суд и на скамье подсудимых, конечно, очутились члены правления, они апеллировали к тому, что не делали ничего плохого. Большинство вообще даже не подозревали о том, что дела в банке идут не так. Те же, кто был в курсе, валили все на кризис, и в этом даже была логика: если бы не он, все предприятия прекрасно продолжали бы работать. К тому же обвиняемые на голубом глазу признавали, что в их способе ведения дел вовсе нет ничего удивительного: так делают все.

Сторона обвинения утверждала в ответ, что кризис тут ни при чем: десять лет до него отчетность так же фальсифицировали, деньги произвольно переводили из банка в банк. Все это нарушало и уставы банков, и законодательство.

Обвиняемые напирали на то, что под прикрытием банкротства фактически происходил рейдерский захват предприятия. В этом была своя логика: после банкротства Земельного банка активы начали прибирать к рукам самые крупные кредиторы – Рябушинские. Любопытнее всего, что после санации они как раз получили, заручившись поддержкой Витте, помощь от государства – те самые 6 миллионов рублей, закрывшие недостачу в Земельном банке. Многие начали обвинять министра финансов и московских купцов в сговоре, но это было маловероятно.

На деле у казны тогда было не так много средств, чтобы спасать всех предпринимателей от банкротства. В очереди к Витте стояли многие, но получали помощь не все. К тому же для министра было очевидно, что Алчевский занимался махинациями, иначе Харьковский земельный банк просто не мог стать убыточным: ему негде было терять деньги, он их только добывал и раздавал акционерам. По крайней мере, должен был так делать – по уставу и закону. Кроме того, у Рябушинских, в отличие от Алчевского, дела как раз шли неплохо, в явных махинациях они замечены не были, поэтому Витте не видел никаких проблем в том, чтобы отдать им банк на санацию.

Но дело дошло даже до подозрений, что Алчевский был убит и заказали это Рябушинские. Выглядело все и вправду сомнительно: Алчевский погиб, все в шоке, ревизия находит злоупотребления, предприятия банкротятся – и все прибирают к рукам деловые люди из Москвы. Еще удивительнее, что Алчевский похоронен внутри ограды церкви. Самоубийц так хоронить не положено!

На самом деле обвинения были беспочвенны. В конце концов, такие преступления были не в стиле Рябушинских, да и банки Алчевского они могли заполучить и без его смерти. Похороны тоже не доказательство: родственникам самоубийц нередко выписывали врачебные справки об умопомешательстве последних, чтобы их можно было похоронить по церковному обряду.

Вернемся к суду: члены правления обоих банков получили сроки от одного до трех лет. Но покойного Алчевского даже при этом любили и уважали настолько, что в 1903 году рабочие Донецко-Юрьевского металлургического общества ходатайствовали о переименовании железнодорожной станции Юрьевка в Алчевское. Вскоре поселок вокруг нее получил то же название (ныне это город Алчевск).

Выдающийся гипнотизер доктор Филиппов

Период правления в России Николая II – время расцвета эзотерики, мистики и духовных практик, и речь идет не о примитивном столоверчении и спиритизме. В России интересовались христианской мистикой, в православии был на пике феномен старчества, вкратце описанный Достоевским в «Братьях Карамазовых». Лев Толстой перевел на русский язык «Дао дэ цзин», Георгий Гурджиев путешествовал по миру в поисках истины, Елена Блаватская организовала теософское общество, Николай и Елена Рерихи изучали буддизм, в Москву приезжали суфии, а в Санкт-Петербурге врач Петр Бадмаев популяризировал тибетскую медицину и вместе с ламой Агваном Доржиевым хлопотал об основании буддийского храма. Кстати, на Западе в то же самое время экспериментировал с гипнозом Зигмунд Фрейд.

Но речь пойдет не о них, а о человеке, к которому внимательно прислушивалась императорская чета. И Николай II, и Александра Федоровна до конца жизни хранили подарки этого человека и ценили его участие. Именно его они называли в личной переписке Друг – с большой буквы… Можно подумать, что речь идет о Григории Распутине, но нет. Этим человеком был Низье Филипп.

Низье Антельм Филипп родился в 1849 году в деревне во Франции. С 14 лет был на воспитании у своего дяди-мясника, помогал тому в работе. В раннем детстве он решил, что имеет необычные способности, а к 13 годам окончательно счел, что обладает даром исцеления. В 1872 году Низье открыл лечебный кабинет в Лионе, где с помощью гипноза и молитвы «спасал» пациентов с самыми различными заболеваниями.

К сожалению для Низье, во Франции такая деятельность требовала медицинского диплома. Получить его он пытался дважды, но оба раза неудачно – то ли способностей не хватало, то ли не прикладывал достаточно усилий, поскольку он больше времени посвящал практике, а она приносила неплохой доход. За незаконную деятельность его несколько раз штрафовали, и он представал перед судом, но, несмотря на это, постепенно Низье приобрел славу выдающегося врачевателя и медиума и его имя стало широко известно как в Европе, так и за океаном.

Одним из первых русских, познакомившихся с мэтром Филиппом, вероятнее всего, был генерал-майор и дипломат Валериан Муравьев-Амурский. В 1900 году он присутствовал в Париже на сеансе по случаю годовщины казни Людовика XVI: мэтр вызвал дух короля. Русский граф был прямо-таки поражен увиденным и поделился впечатлениями со своей приятельницей, великой княгиней Милицей.

Милица и ее сестра Стана (Анастасия), дочери черногорского царя Николы I, обе вышли замуж за русских великих князей. У княгинь при дворе была репутация взбалмошных и глуповатых особ, их называли черногоркой № 1 и черногоркой № 2, а иногда и вовсе воронами или галками. Тем не менее Стана и Милица были очень близки к семье Николая II, потому что сумели завоевать доверие Александры Федоровны. После свадьбы та не смогла расположить к себе двор: высший свет относился к ней холодно. Одинокой императрице не хватало друзей, и черногорки, воспользовавшись этим, быстро нашли путь к ее сердцу. Великий князь Александр Михайлович писал:

«Суеверные, простодушные, легко возбудимые, эти две черногорские княжны представляли собой легкую добычу для всякого рода заезжих авантюристов. ‹…› В своих разговорах они были совершенно безответственны».

Милица и Стана были увлечены мистицизмом и оккультными науками, очень интересовались всевозможными юродивыми, целителями и мистиками. Именно сестры-черногорки впоследствии познакомили императорскую семью с Григорием Распутиным.

Узнав о Низье Филиппе, Милица немедленно, в том же 1900 году, пригласила его к себе – и он прибыл в Россию. Единственный сын княжны Роман в детстве страдал приступами эпилепсии. Низье Филипп провел серию сеансов, и приступы у Романа почти прекратились. Восхищенная княгиня начала всем рассказывать о необыкновенном докторе. И для нее, и для супруга, князя Петра, Низье стал не просто врачом. Милица называла его «мэтром жизни», проводником в закрытый для непосвященных заповедный мир. Она мечтала о тайных эзотерических опытах и практиках, жаждала увеличить свой духовный потенциал, и кое-что у нее даже получалось.

Феликс Юсупов, будущий убийца Распутина, вспоминал, как его отец, отдыхая как-то в Крыму, встретил великую княгиню Милицу в карете с незнакомцем. Он поклонился ей, но та не ответила на поклон, что немного выходило за рамки норм этикета и сильно озадачило князя. Увидевшись с ней через пару дней, он поинтересовался, что произошло. Милица ответила: «Вы не могли меня видеть, ведь со мной был доктор Филипп. А когда на нем шляпа, он и спутники его невидимы».

Вернемся к Александре Федоровне. Супруга Николая II также интересовалась мистицизмом. Кроме того, Милица очень хотела ей помочь, тем более что познакомилась с выдающимся гипнотизером и мистиком…

В чем же Александре Федоровне требовалась помощь? Главная задача любой царицы – родить наследника престола. С первого дня принцессы Аликс в России весь двор возлагал на нее в этом смысле большие надежды. Любое ее недомогание списывали на ожидаемую всеми беременность. Например, великий князь Константин Константинович в декабре 1894 года, менее чем через три недели после бракосочетания Николая и Александры, записал:

«Молодой императрице опять сделалось дурно в церкви. Если это происходит от причины, желанной всей Россией, то слава Богу!»

Императрица Александра Федоровна с дочерями Ольгой и Татьяной

У Александры Федоровны, понятное дело, были лучшие врачи, в том числе и гинекологи: профессор Дмитрий Оскарович Отт и акушерка Евгения Конрадовна Гюнст. Первые роды императрицы были тяжелыми. Как вспоминала младшая сестра царя, великая княгиня Ксения Александровна, младенца «тащили щипцами». Родилась девочка – княжна Ольга.

Императрица, верная долгу, стремительно забеременела во второй раз. В письме к матери в январе 1897 года Николай II сообщал, что «вчера Аликс решительно почувствовала движение – прыжки и толчки». Эта беременность тоже оказалась непростой, на ранних сроках медики опасались выкидыша, но 29 мая 1897 года родилась еще одна дочь – Татьяна.

В этот день великий князь Константин Константинович записал в дневнике:

«Утром Бог дал Их Величествам… дочь. Известие быстро распространилось, и все были разочарованы, т. к. ждали сына».

В ноябре 1898 года выяснилось, что императрица снова беременна. Еще при первой беременности Александра Федоровна передвигалась в коляске, а теперь боли в ногах стали совсем нестерпимыми. 14 июня 1899 года в Петергофе родилась третья дочь – Мария. Вся Россия была разочарована такой «недобросовестностью» государыни. В 1913 году кадет Обнинский писал:

«Свет встречал бедных малюток хохотом… Оба родителя становились суеверны… и когда умер чахоточный Георгий[7], у нового наследника[8] был отнят традиционный титул "цесаревича" из суеверной боязни, как говорили, что титул этот мешает появлению на свет мальчика».

Ксения Александровна, младшая сестра Николая II, пишет в дневнике: «Рождение дочери Ники и Аликс – большое счастье, хотя жалко, что не сын». Сестра императрицы Елизавета Федоровна (Элла) писала английской королеве Виктории: «Радость огромная, и разочарование, что это девочка, меркнет от сознания, что все хорошо».

Царь и царица не отчаивались, и Александра Федоровна понесла в четвертый раз. Ожидание наследника стало невыносимым. В июне 1901 года акушерке императрицы показалось, что наступают преждевременные роды. Из имения в Курской области экстренно вызвали нового врача, профессора Попова, потому что лейб-медик Отт, очевидно, плохо справлялся со своими обязанностями. 5 июня 1901 года в Петергофе родилась четвертая дочь царя – Анастасия. Тут уже никто не сдерживался.

В июне 1901 года в дневнике Ксении Александровны появилась запись: «Аликс чувствует себя отлично – но, Боже мой! Какое разочарование!.. 4-я девочка!» А великий князь Константин Константинович написал в дневнике: «Прости, Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника, и вот – четвертая дочь».

Императрица была близка к истерике, разочарована, невероятно подавлена. Ей казалось, что ее никто не любит, и ей можно было только посочувствовать. Если задуматься, то непонятно, почему все так помешались на обязательном рождении сына у Николая II: в конце концов, законных наследников мужского пола было пруд пруди.

Но царь не хотел передавать престол ни брату, ни дядьям. Он даже начал прорабатывать проект передачи власти в обход существующих законов – старшей дочери Ольге Николаевне.

Тем временем в Министерство императорского двора начали поступать письма из Англии, Франции, Бельгии, США, Латинской Америки и Японии с предложениями сообщить секрет, гарантирующий рождение наследника. Кое-кто был готов помогать за деньги, кое-кто – бескорыстно.

В этот самый момент Милица и решила прийти на помощь подруге. В июле 1901 года она познакомила Низье Филиппа с императорской четой. На царя и царицу целитель сразу же произвел впечатление. После простой беседы с ним Александра Федоровна сразу почувствовала себя намного легче. Удивительное душевное умиротворение отметил и Николай. В августе Александра Федоровна написала мужу:

«Как богата стала жизнь с тех пор, как Мы его узнали, и, кажется, все стало легче переносить».

В дневнике Николая II и в переписке императорской четы Низье Филиппа называют, как уже было сказано ранее, «нашим дорогим Другом» – с большой буквы. (Следующим, кто удостоился такой чести, был Распутин.) Вот, например, запись из дневника венценосца:

«Mr. Philippe говорил и поучал нас. Что за чудные часы!!!»

Для крайне скупого на эмоции Николая три восклицательных знака подряд означали, что переживание действительно было сильным. Однако Низье не просто способствовал душевному успокоению царя и царицы: он потихоньку начал давать политические советы. 22 июля 1902 года Александра Федоровна писала мужу, который отправился на яхте в Германию для встречи с императором Вильгельмом II:

«Рядом с тобой будет наш дорогой Друг, он поможет тебе отвечать на вопросы Вильгельма».

Тем временем Низье устраивает в доме Милицы и Петра спиритические сеансы, вызывает дух императора Александра III. Ходят слухи, что при этом присутствовал Николай II и устами медиума дух отца давал молодому императору советы по вопросам внутренней и внешней политики. Родственники царя, как и всякие родственники в таких случаях, начали беспокоиться и захотели разобраться в происходящем.

В конце июля 1902 года великая княгиня Елизавета Федоровна напрямую спросила ее: кто, собственно, такой Филипп, какие у него отношения с царской четой, почему это все окружено такой таинственностью? Александра Федоровна ответила, что мэтр – исключительно одухотворенный человек, что встречи с ним не тайна, поскольку император и его супруга – люди публичные. Как нетрудно понять, этот ответ не прояснил ничего.

Великая княгиня Элла

На деле, несмотря на беспокойство родственников, отношения царской четы с Низье Филиппом вроде бы не выходили за пределы простых вечерних встреч и бесед о высоком. Слухи о спиритических сеансах и о вызове духа Александра III никогда не были подтверждены. Но слухи все-таки ходили, так что Низье Филиппа начали иногда называть на русский манер – доктором Филипповым, чтобы не предавать контакты с ним излишней огласке.

Надо заметить, что информация об экстрасенсе поступала во дворец из различных источников. Заведующий парижской и женевской агентурой Петр Рачковский по просьбе дворцового коменданта собрал на «доктора Филиппова» досье, где со всей возможной убедительностью показал, что Низье Филипп – шарлатан. Тот каким-то образом узнал об этом и сделал ответный ход. На одном из сеансов медиум вошел в транс и произнес: «Рачковский. Небо определенно требует отставки».

В конкуренции неба и департамента полиции выиграло, конечно, небо, и Рачковского, руководителя заграничной агентуры департамента полиции с 1882 года, отстранили от должности.

Как вы, должно быть, помните, Низье Филиппа беспокоило отсутствие медицинского образования, и княгини-черногорки начали ходатайствовать о том, чтобы Филиппу разрешили медицинскую практику в России и выдали ему диплом. Пожалуй, это был единственный такой случай в истории присуждения ученых степеней в России. Витте в своих воспоминаниях пишет об этом так:

«Вопреки всем законам при военном министре Куропаткине ему дали доктора медицины от Петербургской Военно-медицинской академии и чин действительного статского советника. Все это без всяких оглашений. Филипп пошел к военному портному и заказал себе военно-медицинскую форму».

Получив российский диплом, «доктор Филиппов» захотел подтвердить его на родине. Поэтому великий князь Петр Николаевич, муж Милицы, посетил в 1901 году в Париже президента Франции Эмиля Лубе и просил его «посодействовать» Филиппу в получении французского медицинского диплома. Президент был сильно озадачен просьбой, назвал ее экстравагантной и объяснил, что получение такого документа регулируется законом, по которому соискателю нужно сдать по крайней мере три специальных экзамена, и это касается всех, в том числе и тех, кто «имеет иностранный диплом, достойный уважения». Так что с этим Низье Филиппу не повезло.

Между тем императрица никак не приближалась к заветной цели – родить наследника. Репутация ее при дворе страдала, никто не желал снисходительно отнестись к женщине, которая не могла выполнить свою «прямую обязанность». К чести Николая II надо сказать, что сам он жену искренне любил, был привязан к ней до конца жизни и никогда не предавал, ни словом, ни делом.

За дело взялся Низье Филипп – гипнотизер, экстрасенс, святой человек, а теперь еще и дипломированный медик. Он утверждал, что обладает силой внушения, которая может оказывать влияние на пол развивающегося в утробе матери ребенка. Никаких лекарств, которые могли бы проверить придворные врачи, он не назначал: секрет его искусства состоял в сеансах гипноза и молитвах. После двух месяцев процедур он объявил, что императрица ждет ребенка.

По рекомендации доктора Филиппова Александра Федоровна не допускала к себе медиков все время беременности: это-де могло нарушить действие тонких духовных сил. К весне все заметили, что царица сильно пополнела и перестала носить корсет. О ее беременности было объявлено официально. Императрица перестала ходить, все время лежала – у нее опять разболелись ноги. Лейб-акушер Отт с ассистентами переселился в Петергоф, чтобы быть рядом в нужную минуту, но обследовать императрицу ему не давали.

Срок подошел, но роды не наступали. Прошел месяц после срока – царица еще не родила. Начал уже подходить к концу второй месяц после времени предполагаемых родов.

Профессор Отт начал уговаривать сперва Александру Федоровну, а затем и Николая, чтобы ему позволили обследовать императрицу. Та отказывалась до последнего, но «на одиннадцатом месяце» все же согласилась. Отт установил и объявил, что императрица… не беременна.

Это стало, конечно, страшным ударом по психике Александры Федоровны: ребенка, которого она «вынашивала» с ноября 1901 года, даже не было. Потрясла история и весь высший свет. Ксения Александровна сообщала в письме:

«Мы все ходим как в воду опущенные со вчерашнего дня… бедная А. Ф. оказалась вовсе не беременна – 9 месяцев у нее ничего не было и вдруг пришло, но совершенно нормально, без болей. Третьего дня Отт ее видел в первый раз и констатировал, что беременности никакой нет, но, к счастью, внутри все хорошо. Он говорит, что такие случаи бывают и что это происходит вследствие малокровия».

А в дневнике великого князя Константина Константиновича появляется такая запись:

«С 8 августа ежедневно ждали разрешения от бремени Императрицы… Аликс очень плакала. Когда, наконец, допущенные к ней доктор Отт и Гюнст определили, что беременности нет, но и не существовало».

Ситуация усугублялась тем, что о беременности объявили официально. Надо было убедительно объяснить всей стране, куда делся ребенок: не заявлять же, что царица ошиблась, а профессиональных медиков к ней не пускали! В итоге в официальном «Правительственном вестнике» было опубликовано сообщение:

«Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время, благодаря отклонению от нормального течения, прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившимся без всяких осложнений при нормальной температуре и пульсе. Лейб-акушер Д. О. Отт. Лейб-хирург Гирш. Петергоф 20 августа 1902 г.».

Естественно, в народе поползли разнообразные слухи о том, что царица родила «неведому зверушку». Государственный секретарь А. А. Половцев в августе 1902 года писал: «Во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как, например, что императрица родила урода с рогами», – и характеризовал событие как «постыдное приключение императрицыных лжеродов». Власть подливала масла в огонь: например, полиция приказала исключить из оперы «Царь Салтан» слова «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку». Если кто-то рассчитывал, что слухи после этого прекратятся, то зря: все произошло в точности наоборот.

В результате этой довольно трагической для царской семьи истории за императрицей окончательно закрепилась репутация истерички. Великий князь Александр Михайлович писал об «остром нервном расстройстве», С. Ю. Витте называл ее «ненормальной истеричной особой».

Что же на самом деле произошло с императрицей? Объективная медицинская информация содержится в архивном деле Кабинета Его Императорского Величества Николая II. Документ, находившийся на особом режиме хранения в архиве министерства императорского двора, называется «Объяснения лейб-медика акушера Гирша о причинах ложной беременности Александры Федоровны». На конверте стоит гриф «Совершенно секретно». Вот что там написано:

«16 августа с утра показалось кровотечение, по своему количеству и характеру появления не отличавшееся от обычных месячных очищений (незначительное кровоотделение было, впрочем, отмечено Ея Величеством еще в июле месяце). Указанные выше обстоятельства побудили Ея Величество обратиться за медицинским советом к состоящему при Ея Величестве Лейб-акушеру профессору Отту, который, будучи приглашен к Ея Величеству около 10 часов утра 16 августа, осмотрел Ее Величество в присутствии повивальной бабки Гюнст и установил, что на основании данного исследования исключается всякая мысль о беременности, и не только в конечном ее сроке, но и вообще в такой стадии развития, которая признается акушерской наукой поддающейся распознаванию.

‹…›

К вечеру 19-го числа Ея Величество почувствовала боли, по характеру напоминавшие собою родовые схватки, которые к утру следующего дня утихли, причем во время утреннего туалета обнаружено было произвольно вывалившееся из половых органов мясистое образование величиной с грецкий орех, сферически-продолговатой слегка сплюснутой формы и с относительно гладкой поверхностью. По внешнему виду описанное образование (что подтверждено и микроскопическим исследованием) можно принять за отмершее плодовое яйцо не более 4-недельного развития».

А вот что вспоминает об этом лейб-акушер Отт:

«Это была пятая беременность императрицы. Императрица переходила на два месяца тот срок, в который она, по ее расчетам, должна была родить. Чувствовала она себя хорошо, и я ее не осматривал, да и увидел я ее беременной впервые на седьмом месяце. Роды приближались, и меня пригласили жить в Петергофе. Поражал вид императрицы, фигура ничуть не изменилась, живот отсутствовал. Я ей указал на это и просил разрешения ее осмотреть. Она мне ответила: "Bleiben Sie ruhig, das Kind ist dahinten (Будьте спокойны, ребенок там)".

Образ жизни она вела малоподходящий, почти ежедневно часов в одиннадцать уезжала в Знаменку к великому князю Николаю Николаевичу и возвращалась часа в три ночи, но я не вмешивался.

В один прекрасный день меня спешно зовут к императрице: она сидит взволнованная, на рубашке капли крови. Государь ходит по комнате, очень волнуется и просит ее осмотреть. Осмотр показал, что беременность была, но яйцо не развилось. Это то, что называется мясистый, или кровяной, занос. Благодаря кровотечению он вышел».

Отт вспоминал и о том, что Александра Федоровна почти ежедневно ездила к великому князю Николаю Николаевичу, мужу Анастасии Черногорской. В их доме, собственно, она встречалась с мэтром Филиппом, который и следил за ее беременностью вместо лейб-медиков.

Парадоксально, что и после этого случая императрица не утратила веру в способности Низье Филиппа. В конце того же года он объявил ей, что она все-таки родит сына, но для этого надо съездить к мощам Серафима Саровского. Однако результатов визита «доктор Филиппов» благоразумно решил не ждать и отправился на родину, во Францию, и больше в Россию он не возвращался. Спустя три года он умер.

Николай II начал настаивать на том, чтобы Серафима Саровского причислили к лику святых, и, несмотря на возражения обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносцева и большинства епископов, того довольно спешно канонизировали. (Да, существованием этого святого в православных святцах мы в некоторой степени обязаны французскому гипнотизеру.)

Так или иначе, в июле 1903 года царская семья, следуя совету Филиппа, отправилась в Саровскую пустынь. После посещения там села Дивеева императрица наконец понесла в шестой раз. Эта беременность закончилась благополучным рождением в июле 1904 года цесаревича Алексея.

В переписке между царем и царицей за 1914–1916 годы имя Филиппа неоднократно упоминается с благоговением. До конца жизни в царской семье бережно хранились подарки французского экстрасенса. Анна Вырубова, подруга царицы, писала:

«У Их Величеств в спальне всегда стояла картонная рамка с засушенными цветами, данная им М. Philippe, которые, по его словам, были тронуты рукой самого Спасителя».

Николай II и Александра Федоровна были действительно убеждены в том, что цесаревич Алексей родился благодаря чудесным способностям Низье Филиппа. В долгожданный день рождения наследника Николай написал одной из княгинь-черногорок:

«Дорогая Милица! Не хватает слов, чтобы достаточно благодарить Господа за Его великую милость. Пожалуйста, передай каким-нибудь образом нашу благодарность и радость… Ему. Все случилось так скоро, что я до сих пор не понимаю, что произошло. Ребенок огромный, с черными волосами и голубыми глазами. Он наречен Алексеем. Господь со всеми вами. Ники».

Как спор между революционерами разрушил нефтяную отрасль России

В 1904 году страна заполыхала, а бакинские нефтепромыслы заполыхали в буквальном смысле слова. Более того, стачка рабочих и конфликт между разными революционными организациями доконали нефтяную отрасль России.

К моменту восшествия Николая II на престол страна производила около половины нефти в мире. Первое место по добыче занимали США, но нефтяная индустрия в России росла такими темпами, что в 1898 году империя вырвалась в мировые лидеры. Однако в начале XX века США опять перегнали Россию и, более того, продолжили наращивать объемы, а в России рост добычи прекратился. Правительство забеспокоилось, что нефти не хватит надолго, и перестало выставлять на продажу месторождения. Почти вся нефть тогда добывалась в районе Баку.

Нефтепромышленники приспособились к этому и даже начали извлекать выгоду: когда объемы добычи искусственно сдерживают, цена, понятное дело, растет. Например, цены на керосин за 10 лет увеличились в 20 раз! Но основная цель правительства достигнута не была, потому что общие объемы добычи не только не росли, но даже падали. Предприниматели не были сильно заинтересованы в увеличении объемов: поскольку цена на нефтепродукты растет, то растут и прибыли. Зачем же стараться излишне? А в 1904 году и вовсе произошло событие, которое перечеркнуло на многие годы любые попытки развития индустрии: знаменитая Бакинская стачка.

Знаменита она прежде всего тем, что ей придавала исключительное значение советская историография. В школах рассказывали, что именно в результате этой забастовки был заключен первый в истории России коллективный договор между рабочими и бизнесом (и это правда), а ведущую роль в руководстве стачкой играл местный комитет партии большевиков. Но это далеко от истины – хотя, казалось бы, большевики имели там большее влияние, чем меньшевики.

К 1904 году Российская социал-демократическая рабочая партия уже разделилась на большевиков и меньшевиков и первые полностью взяли под контроль местное отделение РСДРП. Эта организация была знаменита, например, тем, что обладала лучшей подпольной типографией на территории империи. Типография печатала газету «Искра», «Манифест Коммунистической партии», брошюры и листовки на русском, грузинском и армянском языках и даже помогала эсерам печатать нелегальную литературу, чтобы не простаивать зря. В отделении состояло около 300 человек. Неудивительно, что Советская историческая энциклопедия пишет:

«Стачка 1904 – проходила под рук. Бакинского к-та РСДРП. Началась 13 дек. в Балаханах и в Биби-Эйбатском промысловом р-не. В стачечный к-т входили П. А. Джапаридзе, А. М. Стопани, И. Т. Фиолетов и др.».

Эта краткая заметка не дает полной картины интриг, скандалов, инсинуаций и вражды, свойственных любому оппозиционному движению в России. История была бы неполной без упоминания Ильи Никифоровича Шендрикова и его братьев Льва и Глеба. Илья Шендриков, самый известный из троих, отличался энергичностью, красноречием… и неразборчивостью в средствах. Но об этом – позже.

Первым из братьев еще в 1903 году прибыл в Баку Лев. Он организовал рабочий клуб, вступил в единственную деятельную подпольную организацию – РСДРП и сходу стал официальным пропагандистом на бакинских нефтепромыслах.

В 1904 году прибыл Илья. Он также вступил в РСДРП, но оба брата больше тяготели к меньшевикам и не во всем соглашались с остальными социал-демократами. Шендриковых, в частности, не устраивали строгая иерархичность среди большевиков и безусловное подчинение центральному комитету. Также братья обвиняли сопартийцев в том, что они – «интеллигенты», не понимают истинных настроений рабочих, все силы и партийные деньги тратят на ненужные листовки и слепо следуют приказам из центра.

Споры плодов не принесли, и Илья создал «Организацию балаханских и бибиэйбатских рабочих», которая решила уделять больше внимания экономическим требованиям, например борьбе за социальную защиту и восьмичасовой рабочий день. Большевики же традиционно тяготели к крупным политическим задачам: к чему добиваться сокращения рабочего дня, если в стране самодержавный строй?

Энергичностью, красноречием и здравым подходом к делу Шендриковы очень быстро привлекли в свою организацию множество людей – за несколько месяцев там набралось 4 тысячи! Большевики, видя такой наплыв, занервничали и развернули активную пропагандистскую кампанию против бывших соратников, обвинив их в экономизме, анархосиндикализме, авантюризме и дискредитации партии. В результате Шендриковых из РСДРП исключили. Братья же ничтоже сумняшеся продолжали считать себя социал-демократами: в их исключении принимали участие только большевики, а большевики – не вся партия, так что решение силы не имеет!

В 1904 году шендриковцы начали готовить всеобщую забастовку. В ноябре были выпущены «Основные требования», состоявшие из двух частей. Общая не отличалась политической оригинальностью – там шла речь о свободе слова и собраний, созыве Учредительного собрания, равном избирательном праве и, само собой, свержении самодержавия. В частных же требованиях шендриковцы касались интересов рабочих: повышения зарплаты, введения трехсменной работы, сохранения зарплаты на период болезней и отпусков, предоставления бесплатного жилья, медицинского обслуживания, воды и керосина, школ, дешевых столовых, отмены штрафов, увольнения администрации по просьбе рабочих и так далее.

Большевики решительно выступили против стачки – по вполне разумным соображениям. Вся нефть перевозилась морем, на кораблях, из Баку в Астрахань. Зимой навигация закрывалась, нефтепромышленники вообще не были заинтересованы даже в поддержании уровня добычи и сами сокращали ее на две трети. А ведь забастовка – всегда шантаж падением производства! Вместо стачки большевики предложили провести политическую демонстрацию. Они, надо сказать, вообще прохладно относились к стачкам, особенно к таким, которые могли закончиться удовлетворением требований рабочих. Довольные рабочие не особенно стремятся свергать режим, а задачей большевиков было прийти к власти, полумеры их не удовлетворяли.

Проводя эту линию, большевики совершенно откровенно писали в листовках: «Только свергнув царское самодержавие, мы получим все, весь мир, а теперь не добьемся даже тех жалких, мелких требований, которые выставлены отколовшейся от партии группой», – но не уточняли, кто именно имеется в виду под словом «мы».

Так или иначе, призывы большевиков остались без ответа. Утром 13 декабря началась стачка, возглавленная Ильей Шендриковым. Буквально через несколько дней она достигла небывалого размаха – забастовало до 50 тысяч рабочих. Тут большевики поняли, что инициатива уплывает из рук. Но присоединяться к чужой организации они, естественно, не захотели – и вместо этого создали второй забастовочный комитет, скопировали требования шендриковцев и таким образом присоединились к стачке. А еще – подлили масла в огонь, пригласив азербайджанских и армянских социал-демократов.

Все время забастовки шендриковцы и большевики боролись не только с нефтепромышленниками, но и друг с другом – за руководство стачкой. Ради борьбы с конкурентами большевики первыми пошли на переговоры с нефтепромышленниками, но не тут-то было: шендриковцы предприняли все возможное, чтобы сорвать диалог. Большевики убеждали директоров и управляющих, что именно они, большевики, полностью контролируют рабочих, а шендриковцы, чтобы доказать обратное, начали жечь нефтяные промыслы. Окрестности Баку заполыхали. За пять дней сожгли 225 вышек.

Промышленники в панике согласились почти со всеми требованиями большевиков и заключили с ними договор. Они тут же объявили о победе забастовки и призвали бастующих выходить на работу. Но не вышел практически никто: шендриковская «Организация» обвинила большевиков в штрейкбрехерстве, сговоре с полицией и капиталистами, призвав рабочих продолжать жечь вышки с еще бóльшим энтузиазмом. Промышленники поняли, что договорились не с теми.

Еще через два дня Илья Шендриков направил делегацию в измученный противостоянием Совет союза нефтепромышленников и потребовал полного удовлетворения экономических запросов рабочих. Предприниматели согласились на все. В тот же день на территории завода «Электрическая сила», при огромном стечении народа, представители рабочих и нефтепромышленники подписали первый в истории России коллективный договор.

Что же осталось от нефтепромыслов? Пожары нанесли серьезный урон нефтяной отрасли России. И к тому моменту, как промышленники зализали раны, ситуация на рынке изменилась. Себестоимость нефти из-за убытков выросла, а угля – упала. Нефтяникам стало невыгодно увеличивать добычу. Вместо этого они вступили в картельный сговор, договорившись не поднимать уровень добычи и пользоваться тем, что из-за недостатка нефти цена на нее будет продолжать расти. Иностранную нефть в Россию не ввозили – из-за высоких таможенных пошлин. Между тем в США шел бум нефтедобычи. Если в начале века страны были в этом равны, то к началу Первой мировой войны Америка обгоняла Российскую империю в четыре раза.

Тут проявилась характерная черта царской бюрократии. Если дело было интересным, то правительство работало толково, хотя и долго, и создавало сложные, но отлично работающие системы, например винную монополию. Если дело было непонятным или решения не находилось – проблемы копились годами. Нефтяную отрасль можно было вывести из кризиса десятком разных способов: распродать новые нефтеносные участки, снизить таможенные пошлины на ввоз, изменить налоговое законодательство, создать антимонопольную службу… Но сделано не было ничего.

Так из-за неприспособленности правительства к новым историческим реалиям и конкуренции бакинских социал-демократов друг с другом Россия на десятилетия лишилась статуса ведущей нефтяной державы.

Секс в Российской империи

В 1891–1896 годах в Европейской России (без Финляндии и губерний Царства Польского) ежегодно рождалось примерно 4–4,5 миллиона человек. В середине 1913 года население Российской империи составляло около 166,7 миллиона человек – это без учета Финляндии.

Среднее количество детей в каждой семье – пятеро-шестеро. У самого Николая II, например, было четыре дочери и наследник Алексей. Многодетных было много потому, что, во-первых, средства контрацепции были дороги, а во-вторых, аборты были запрещены уголовным законодательством. Все рожали помногу. А если рожали – то, очевидно, занимались сексом.

Когда заходит речь о Российской империи, многие все еще представляют себе религиозную высоконравственную державу, где все ходили в церковь и занимались сексом только с супругами. Это, надо сказать, далеко от истины. Для начала посмотрим на крестьян: в конце концов, 85 % подданных русского царя жили на селе.

В довольно патриархальной крестьянской среде секс до брака, конечно, осуждали, но к началу ХХ века на это уже начали смотреть сквозь пальцы – в первую очередь из-за влияния города. Крестьяне все чаще ездили на заработки, а возвращаясь домой, привозили с собой и свободные городские нравы. Очевидно, что похождения мужчин не осуждались, но и к утрате девушками невинности до свадьбы относились снисходительно. К тому же молодой муж, узнав после брачной ночи, что жена не девственна, мало что мог сделать: развестись было очень трудно[9], рассказывать всем подряд о распутстве жены – бессмысленно и невыгодно, а примириться и смолчать – всем проще будет. Выносить на всеобщее обозрение простыни со следами крови к началу ХХ века почти везде перестали.

Более того, в некоторых деревнях было принято начинать заниматься сексом сразу после того, как будущие родственники сговорились.

Само собой разумеется, после свадьбы секс грехом не был, но не всегда! Крестьяне очень серьезно относились к постам. Поскольку презервативов они не знали, это можно легко проследить по демографической статистике. Если у кого-то рождался ребенок в первой половине декабря, родителя иронически называли «постником», подразумевая, что зачатие произошло в Великий пост. Священник мог укорять такого отца за невоздержанность, а сами крестьяне суеверно опасались, что ребенок вырастет разбойником или больным.

Но самой серьезной угрозой для традиционной семьи в начале XX века были отхожие промыслы. Как было сказано ранее, многие крестьяне, и мужчины, и женщины, не жили круглый год в деревне, отправлялись в город наниматься на завод или на стройку, уходили на чужие угодья заработать денег. Молодой муж сразу после свадьбы мог уехать на заработки и появляться в семье два раза в год, а жена жила без него в деревне.

Еще крестьянина могли забрать в солдаты. Служба в армии была призывной, но призывали не всех и служили по пять лет. Молодые жены солдат оставались в деревне, и, по свидетельствам современников, на их связи с посторонними обращали мало внимания. Даже дети, рожденные солдатками не от мужей, пользовались такими же правами, как и законные. Вспоминается известная картина Николая Касаткина с выразительным названием «Кто?». На ней изображен солдат, вернувшийся из армии к жене, а та обнимает одной рукой маленького ребенка, очевидно незаконного.

Николай Алексеевич Касаткин. «Кто?» (1897)

При чтении некоторых воспоминаний складывается впечатление о доступности русской бабы. А. Н. Энгельгардт в своих знаменитых «Письмах из деревни» замечал, что нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: «Деньги, какой-нибудь платок при известных обстоятельствах, лишь бы никто не знал, лишь бы все было шито-крыто».

Но изменами не заканчивалось. Некоторые крестьяне могли, выпив с почетными гостями, предлагать им и солдаток, и своих жен, невесток и даже сестер. За это иногда даже брали деньги.

По свидетельствам из Орловской губернии, бедные крестьяне без смущения посылали своих жен к приказчику или богачу за деньгами на табак или на хлеб, заставляя расплачиваться своим телом. Конечно, это было не повсеместно, но достаточно для того, чтобы не вызывать удивления, как вызывает у нас.

Но самое поразительное явление в крестьянской среде было распространено настолько, что даже получило отдельное название – снохачество. Например, юрист В. Д. Набоков писал: «Нигде, кажется, кроме России, нет, по крайней мере, того, чтобы один вид кровосмешения приобрел характер почти нормального бытового явления, получив соответствующее техническое название – снохачество».

Снохачество упоминается и в романе Тургенева «Отцы и дети»:

«Холодная усмешка скривила губы Базарова.

– Ну, насчет общины, – промолвил он, – поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные штучки.

– Семья, наконец, семья, так, как она существует у наших крестьян! – закричал Павел Петрович.

– И этот вопрос, я полагаю, лучше для вас же самих не разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах?»

Так что же это такое – снохачество? Это половые отношения свекра с невесткой или невестками. Конечно, это осуждалось, но крестьяне были снисходительны к этой форме инцеста. Более того, иногда о снохаче говорили с сочувствием: «Сноху любит. Ён с ней живет как с женой, понравилась ему».

Иногда склонные к снохачеству мужики могли даже специально женить 12–13-летних сыновей на девушках 16–17 лет и потом пользоваться неопытностью мальчиков. Одной из важнейших причин снохачества были как раз отхожие промыслы: иногда сына, не прожившего с молодой женой и году, отец отправлял работать в дальние места, а жена оставалась одна под слабым контролем свекрови. Из той же Орловской губернии писали: «Снохачество здесь распространено потому, что мужья уходят на заработки, видятся с женами только два раза в год, свекор же остается дома и распоряжается ими по своему усмотрению».

Пользуясь отсутствием сына, а иногда и в его присутствии свекор принуждал сноху к связи. Семьи были патриархальные, мнение главы семьи учитывали все. В ход шли любые средства: уговоры, подарки, посулы легкой работы, принуждение, побои. Волостные суды обычно устранялись от разбора таких дел.

Вот типичное свидетельство:

«Богатый крестьянин Семин, 46 лет, имея болезненную жену, услал двух своих сыновей на "шахты", сам остался с двумя невестками. Начал он подбиваться к жене старшего сына Григория, а так как крестьянские женщины очень слабы к нарядам и имеют пристрастие к спиртным напиткам, то понятно, что свекор вскорости сошелся с невесткой. Далее он начал "лабуниться" к младшей. Долго она не сдавалась, но вследствие притеснения и подарков – согласилась. Младшая невестка, заметив "амуры" свекра со старшей, привела свекровь в сарай во время их соития. Кончилось дело тем, что старухе муж купил синий кубовый сарафан, а невесткам подарил по платку».

Разнообразие сексуальных связей между родственниками не ограничивалось снохачеством. В орловском селе Коневки было распространено сожительство между деверем и невесткой. Иногда младшие братья долго не женились, потому что сожительствовали с женами старших братьев. Те обычно смотрели на кровосмешение сквозь пальцы, да и односельчане не особенно удивлялись – по крайней мере, никто никого не наказывал.

Вопросы брака и развода в Российской империи считались религиозными: гражданский брак не имел юридической силы. Конечно, государство регулировало это: например, установило минимальный возраст вступления в брак (18 лет для мужчин, 16 – для женщин).

Помимо подобной экзотики, необходимо вспомнить про многоженство – легальное и нелегальное. Да, в Российской империи можно было легально иметь несколько жен, и для этого требовалось всего лишь быть мусульманином. Поскольку вопросы гражданского состояния были делом церковным, а не государственным, совершались эти обряды по религиозным правилам. Если религия признавала многоженство, то и государство его дозволяло. Поэтому и в Казанской и Уфимской губерниях, и на Кавказе, и в Туркестане были семьи с одним мужем и несколькими женами.

Однако ислам требует от мужа, чтобы он мог обеспечивать равное благосостояние всем своим женам. Поэтому многоженство не было широко распространено. В Казанской губернии было скорее некоторое количество двоеженцев, причем часто один из братьев брал в жены вдову другого. В Туркестане, как показывает статистика, было всего от 2 до 5 % мужей с несколькими женами. Про обычаи на Кавказе писали, например, вот что:

«Хотя закон магометанский и разрешает иметь нескольких жен, но многоженство не в ходу у горских татар и по следующим причинам: трудно отыскать и одну жену; большие издержки разорительны и для одной свадьбы, тяжело прокормить и одну небольшую семью, главное же – "предки наши не знали этого обычая", т. е. многоженства».

Но я не случайно упомянул про нелегальное многоженство: оно встречалось и среди русских православных крестьян, причем в северных областях это тоже было не то чтобы общепринято, но удивления не вызывало.

Например, в Каргополье полевые экспедиции отмечали полное равнодушие местных жителей при обсуждении случаев многоженства – причем, конечно, речь не шла о случаях, когда мужик заводил любовницу. Речь шла именно о женах, которые живут вместе в одном доме и одним хозяйством. Обычно вторую жену брали, когда первая не могла родить ребенка. Например: «Первая жена она уж заболела тожо дак. Дак она как худа стала, умирать, он взял другую дак»; «…У него было много скотины. Две лошади было, две коровы было. Этих, два теленка, да одна там не справляласи, старовата стала, а он-то еще дебелый. Вот он на второй женился»; «Дядя, вот он был жонат на одной, а потом привел к ей другую жену. Та уже постарше стала, помоложе навязалась просто».

По-разному была устроена и сексуальная жизнь в семье. Иногда определялась очередь, иногда обязанности распределялись: эта жена – по скоту, эта – шьет и готовит, а с этой муж спит (любопытно, что секс воспринимался как одна из домашних обязанностей). Надо добавить, что женщины далеко не всегда стремились к половой жизни. Бабы старше сорока были не прочь отказаться от секса: во-первых, далеко не факт, что они получали от него удовольствие, во-вторых, из-за отсутствия контрацепции секс означал регулярные роды.

При этом, конечно, подобные связи считались греховными: крестьянское общество было убеждено, что за снохачество или многоженство придется расплачиваться на том свете. Конечно, все это было распространено не повсеместно. Далеко не все крестьяне одобряли или даже принимали подобное положение вещей. Но с нашим временем это не сравнить: сейчас подобные случаи как минимум обсуждаются в прессе, а тогда даже не считались чем-то необычным.

Переместимся в город. Уверяю, там тоже есть чему вас поразить. Между городом и деревней в России было больше различий, чем сейчас между соседними европейскими странами, – в быту, в языке. Помимо этого, различались и культура, и образование – как мужское, так и женское. Женщин-дворянок воспитывали в строгости и прививали стандарты высокой нравственности. Считалось правильным, чтобы взрослая женщина думала о сексе как о чем-то постыдном. Более того, считалось, что образованная дама не должна иметь сексуального влечения: если у нее есть такие интересы, то она плохо воспитана. Сексуальное влечение дозволялось животным или хотя бы крестьянам, которые не могли-де совладать с низменными инстинктами. Женщинам из хороших семей полагалось демонстрировать холодность и уравновешенность, подавлять низкие порывы.

Очевидно, при таком положении дел среди образованных женщин девственность до брака была абсолютной нормой. Но из этого следовало еще кое-что любопытное: среди образованных мужчин была популярна идея женитьбы на женщинах из низшего социального слоя. Считалось, что такая жена из благодарности к мужу сможет преодолеть свое естественное отвращение к сексу и начать хоть как-то шевелиться в постели.

Популярна была и идея жениться на разведенных. Вообще считалось, что разведенная женщина – если не падшая, то по крайней мере недостаточно приличная, чтобы принимать ее как ровню. Однако более современные мужчины ценили опытность таких женщин. Известный государственный деятель Витте, к примеру, дважды женился на разведенных, причем ходили слухи, что будущую вторую жену он выкупил у мужа за большие деньги и даже влез ради этого в долги[10].

В целом положение женщин среднего и высшего класса было довольно незавидным. По негласным правилам общества мужчины могли жениться на равных себе и на тех, кто ниже по социальному статусу, а женщины, соответственно, могли выходить замуж только за равных или за тех, кто выше них по положению. Чем выше был статус у женщины в этом «пирамидальном» обществе, тем меньше было шансов создать семью в принципе.

При этом с женским образованием, особенно с высшим, и с работой для женщин в стране было не сказать чтобы благополучно. Брак, собственно, был решением всех жизненных проблем: жена получала социальный статус, доход, занятия, доступ к сексу и к деторождению.

С другой стороны, мужчинам брак давал только одну возможность – иметь законных наследников. Все остальное – социальный статус, образование, доход, занятия, доступ к сексу – у них было и так. Более того, после женитьбы сексуальная жизнь мужа ухудшалась или усложнялась. Мужчина нуждался в браке гораздо меньше, чем женщина, – именно поэтому брак сопровождался доплатой от семьи невесты, то есть приданым.

Если детей было много, а доходов мало, с приданым могли возникнуть проблемы. Дочерей-бесприданниц требовалось как-то пристраивать. Одним из выходов было дать им образование: очевидно, что при прочих равных образованная девушка привлекательнее как невеста. С ней есть о чем поговорить, она знает иностранные языки, разбирается в искусстве и читает модные книги. Восьмилетнее обучение в гимназии обходилось примерно в 600–800 рублей, и вложиться в учебу было куда разумнее, чем покупать на эти деньги сервизы, белье или мебель.

К концу XIX века в России начался быстрый рост числа женских гимназий, и к началу Первой мировой войны число гимназистов и гимназисток сравнялось. С другой стороны, чем больше девочек получало образование, тем меньше преимуществ им это давало. А еще у девушек, в отличие от мужчин, было не так много времени: к 24–25 годам выйти замуж уже было гораздо труднее.

А как же мужчины? Почему доступ к сексу для них был беспроблемным?

Мужчины в образованных семьях обычно начинали сексуальную жизнь довольно рано. Как только отец понимал, что сын вошел в возраст, нанималась (или выбиралась из уже служивших в доме) горничная, и юноша получал с ней первый сексуальный опыт. Это был самый распространенный способ потери невинности в то время. Как вы помните, часто необразованные особы «низкого» происхождения довольно равнодушно относились к «женской чести».

Распространены были и связи с замужними, особенно при том что мужья часто были старше жен, и намного. Как же дворяне относились к супружеской неверности? Если крестьянин, узнав, что его жена «путается» с кем-то, мог ее наказать, избить или даже убить, то среди образованных людей, конечно, это считалось недопустимым.

Совершенно нормальным было вообще не жить с женой, содержать ее и детей, но не общаться. Более того, развод считался гораздо более предосудительным, чем подобное положение вещей. Если, к примеру, гвардейский офицер разводился, ему необходимо было предстать перед полковым собранием и, скорее всего, уволиться из гвардии: развод позорит элиту русской армии.

Однако одним из самых доступных способов реализовать сексуальные потребности, конечно, оставалось посещение борделей. Публичные дома в Российской империи были легальны, распространены повсеместно, и пользовались их услугами люди разных сословий. Ходить к проституткам не считалось чем-то удивительным или противоестественным: 120 лет назад очень многие взрослые мужчины ходили в бордели и удовлетворяли таким образом свои сексуальные желания.

Более того, если денег было недостаточно, например если вы студент, совершенно нормальным было снять одну проститутку на троих.

Например, Антон Павлович Чехов потерял девственность в 13 лет именно в борделе в родном Таганроге. Чехов был вообще довольно большим знатоком борделей, знал заведения и в Москве, и в Питере, и в провинции, не отказывал себе в удовольствии исследовать публичные дома в путешествиях. Например, поехав на Сахалин, он успел заглянуть в бордель и там и даже рассказать об этом в письме:

«Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской шлюхой. Комната чистенькая, азиатско-сентиментальная, ни тазов, ни каучуков, ни генеральских портретов. ‹…› Стыдливость японка понимает по-своему, огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, отвечает прямо, при этом плохо понимая русский язык, указывает пальцами, даже берет в руки, а при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все это время смеется и сыплет звуком "тц!". В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава руками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за "мальчика" ‹…› и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот».

Еще в середине XIX века Министерство внутренних дел разработало правило, согласно которому у каждой женщины, поступавшей в бордель, изымался паспорт. Вместо него выдавался «заменительный билет», в обиходе – «желтый». В документе на последней странице были напечатаны правила содержания домов терпимости. Проституткой можно было стать с 16 лет, а содержательницей публичного дома – с 35. Регламентировались и места размещения борделей: не ближе 300 метров от церквей, училищ и школ. Также обязательны были посещения врача и уплата госпошлины.

В 1901 году в России было зарегистрировано 2400 публичных домов, в которых работало свыше 15 тысяч женщин. Считалось, что легальная проституция позволит контролировать распространение венерических заболеваний, которые были чрезвычайно распространены. Лекарство от сифилиса – сальварсан – изобрели только в 1909 году.

Желтый билет

Одновременно с билетными проститутками существовали те, которые работали не в публичных домах, а на улице. Их называли бланковыми. Как женщины попадали в эту категорию? Полиция могла проводить рейды и ловила уличных проституток, работавших без «желтого билета», вне публичного дома. Пойманных насильно приводили во врачебно-полицейский комитет и выдавали специальный бланк, по которому они и получили название. Бланковым проституткам было практически запрещено появляться в центре города: существовал специальный список улиц, закрытых для них. Клиентов такие проститутки водили к себе на квартиры в злачных районах.

Помимо билетных и бланковых проституток, конечно, существовали и нелегальные, которые не имели ни бланков, ни билетов и работали на свой страх и риск.

В начале XX века настолько безнравственное положение вещей возмущало очень многих, и первыми на защиту прав проституток встали феминистки, заявляя о притеснениях женщин в публичных домах и вне их. Во время революции 1905 года был образован Всероссийский Союз равноправия женщин, и в его программе, помимо прочего, были требования о реформе законов о проституции. В 1908 году в Петербурге прошел первый в России женский съезд, в котором приняли участие почти все женские организации и представительницы всего политического спектра – от либералок до большевичек. Этот съезд прогремел на всю страну, в газетах появились десятки публикаций, в поддержку женщин стали высказываться политики. На съезде было принято более 20 резолюций: о страховании работниц, охране материнства и детства, изменении брачного законодательства и политических правах – и, среди прочего, поднимался вопрос о проституции и ее причинах, причем на съезде присутствовали чиновники из министерств внутренних дел, юстиции и промышленности.

В результате довольно сильного общественного давления в 1909 году был издан закон «О мерах к пресечению торга женщинами в целях разврата». Закон не запрещал проституцию в принципе, но повышал возраст, с которого можно было работать в публичном доме, до 21 года; отдельно оговаривалось наказание за насильственное помещение женщин в бордели.

К сожалению, возраст согласия этим законом так и не был отрегулирован. Если женщина работала не в борделе, а на улице, самостоятельно или под надзором каких-нибудь банд, то за это наказывался сутенер как «виновный в принятии в притон разврата лица женского пола моложе 21 года», но клиенты таких девушек не наказывались. Борьба продолжалась, и в следующем, 1910 году в Петербурге прошел Первый всероссийский съезд по борьбе с торгом женщинами, где говорилось не только о легальной проституции:

«Если бы на одну минуту удалось сорвать покров с тайной проституции столицы, то… в другом виде предстали бы перед нами и различные конторы для найма прислуги, рестораны, модные мастерские, кафе, гостиницы и увеселительные заведения, деятельность которых частью ничем не отличается от деятельности публичных домов».

Если уж зашел разговор про публичные дома, нельзя не вспомнить о средствах контрацепции и предохранения от венерических заболеваний. К началу века презервативы были относительно доступны и назывались «резиновые изделия», «кондомы» или «предохранители». Производство презервативов из каучука было налажено еще в середине XIX века. К началу ХХ века их уже изготавливали и из латекса. Помимо этого, можно было купить презервативы попроще – например, из рыбьего пузыря. Стоили они в любом случае недешево, до 5–6 рублей за дюжину, так что в основном, конечно, обходились без них.

Очень характерное свидетельство положения дел – небольшая брошюра «Половая перепись московского студенчества и ее общественное значение», изданная в 1909 году в Императорском Московском университете (сейчас – МГУ). В ней опубликованы результаты статистического опроса, проведенного среди 2 тысяч студентов университета (примерно половина от общего их числа). Уточним, что речь идет исключительно о мужчинах.

Помимо интересующей нас темы, можно узнать еще несколько отдельных довольно интересных подробностей: например, курила половина студентов, а треть – принципиально не пила. У 11,5 % студентов родители болели туберкулезом (чудовищная статистика!)…

О сексе, однако, вопросов гораздо больше, а ответы весьма любопытны. «Старался ли кто-нибудь дать разъяснение относительно сущности половых процессов?»: «да» – 26 %, «нет» – 73 %. «Читали ли вы произведения изящной литературы, специально посвященные половому вопросу, или нет?»: 96 % студентов ответили, что читали. Как вы думаете, что же в то время считалось такими произведениями? Нет, не порнографические рассказы. Вот список: Леонид Андреев, «Бездна», – 26 %, Леонид Андреев, «В тумане», – 25 %, Лев Толстой, «Крейцерова соната», – 30 %, Эмиль Золя, «Плодородие», – 11 % и так далее. Можно примерно представить себе уровень тогдашних нравственных требований, если «Крейцерова соната» считалась «произведением изящной литературы, специально посвященным половому вопросу»!

В каком возрасте начиналась половая жизнь и при каких обстоятельствах? 65 % студентов имели сексуальный опыт; более того, 6 % получили его еще до 12 лет. На каждый следующий год приходилось примерно по 10 %. Самый интересный вопрос – о первом контакте: 40 % респондентов утратили невинность с проститутками, 10 % – с чужими женами. Оставшаяся половина, не считая единичных случаев опыта с гимназисткой, монахиней или кем-то еще, впервые занималась любовью с горничными, кухарками, нянями, воспитательницами и работницами. Подводя итог, можно сказать, что, в отличие от сегодняшнего дня, практически никто не терял невинности со сверстницами.

На момент проведения опроса 60 % студентов удовлетворяли свои желания с проститутками, 12 % – с чужими женами, 20 % – с прислугой. Только у 15 % были постоянные любовницы.

При этом вероятность подхватить венерическую болезнь была высока: пятая часть опрошенных в течение жизни болели триппером, а 3 % – сифилисом. Для предохранения 16 % использовали презервативы, а 25 % – прерванный половой акт.

Если с середины XIX века еще было принято сетовать на падение нравственности в городе и горевать о тлетворном влиянии городских нравов на простодушных сельских жителей, то к концу столетия в моду начал входить декаданс. Люди свободных профессий – журналисты, писатели, поэты, актрисы, адвокаты, не скованные ни патриархальностью деревенских нравов, ни честолюбием высшей аристократии, – погрузились в разнообразные эксперименты.

Любовные треугольники поэтов, поэтесс и актрис распадались и создавались в немыслимых сочетаниях, жены уходили от мужей и возвращались обратно. В среде социалистов, как положено, начали развиваться и более революционные идеи – заговорили о феминизме, о новом быте. Даже радикальные борцы с режимом не всегда готовы были принять такие шокирующие идеи, как, например, теорию о «стакане воды» – о том, что новой женщине удовлетворить свое желание должно быть так же просто, как утолить жажду.

Что же касается низов – заводских рабочих или прислуги, их отношение к сексу было вполне крестьянским: это и были вчерашние крестьяне. Однако в деревне все всегда на виду, общество замкнуто, а в городе легко затеряться или даже переехать. Между тем крайняя бытовая теснота в сочетании с доступностью и легальностью борделей приводила к тому, что среди прислуги и фабрично-заводских работниц сексуальная свобода была повсеместной. Это доказано статистикой.

Во время Первой мировой войны проводились исследования среди семей столичных нижних воинских чинов, согласно которым доля внебрачных рождений достигала 10 %, причем это не просто незаконнорожденные дети, а дети, родившиеся у незамужних женщин, – и это каждый десятый ребенок. Сколько детей родилось от связей на стороне, подсчитать едва ли возможно.

Институт семьи в больших индустриальных городах переживал серьезный кризис. Экономические условия вынуждали супругов годами жить порознь. Незамужние женщины жили отдельно от родителей, в крайней бедности, без образования, без представлений о гигиене и последствиях сексуальной жизни. При этом, как вы помните, среди обеспеченных и образованных мужчин был огромный спрос на секс…

Многим, в первую очередь социалистам, такое положение вещей казалось логичным и закономерным следствием прогресса. Именно поэтому после революции большевики осуществили несколько реформ, но довольно быстро свернули их. Пожалуй, наиболее важным последствием этого можно считать современное либеральное законодательство о разводах, но отношение к сексу и незаконнорожденным в советском обществе оказалось потом намного более строгим, чем во времена Российской империи.

Любовь, символизм и морфий

В 1904 году два знаменитых поэта, Валерий Брюсов и Андрей Белый, вступили в мистическое соперничество за сердце «демонической женщины» Нины Петровской. Это история душераздирающей и странной любви.

В самом начале XX века в моду вошел символизм. Его последователи и пророки искали и находили в тумане жизни знаки и указания. У каждого поступка, по их мнению, должен существовать скрытый смысл, а жизненные переживания – только отголосок чего-то трудновыразимого, происходящего в неких высших сферах.

Чтобы быть своим для символистов, нужно было понимать этот тайный язык намеков, экзальтации и переживаний, – а что может дать больше переживаний, чем любовь? Но обыкновенная, земная любовь была слишком простой.

Ходасевич, который оставил невероятно искренние и проникнутые тревогой воспоминания о символистах и символизме, писал так:

«Любовь открывала для символиста или декадента прямой и кратчайший доступ к неиссякаемому кладезю эмоций. Достаточно было быть влюбленным – и человек становился обеспечен всеми предметами первой лирической необходимости: Страстью, Отчаянием, Ликованием, Безумием, Пороком, Грехом, Ненавистью и т. д. Поэтому все и всегда были влюблены: если не в самом деле, то хоть уверяли себя, будто влюблены; малейшую искорку чего-то похожего на любовь раздували изо всех сил. Недаром воспевались даже такие вещи, как "любовь к любви"».

Но нельзя было просто любить женщину или мужчину: требовалось любить во имя какой-нибудь идеи или, на худой конец, любить не земное воплощение, а саму внутреннюю суть человека. Например, не Андрея Белого, а Поэта с большой буквы. Если в любовь проникал быт, в кругу поэтов такой любви было делать нечего. Поэта надо было любить во имя его мистического призвания. Сам он его себе придумал или нет – неважно: важно, чтобы в него все верили. А сам Поэт должен был являться перед любимой не иначе как в блеске своего сияния – символического, конечно.

Спустя 120 лет все это очень сложно расшифровывать. Например, вот что писал Андрей Белый своей возлюбленной Нине Петровской:

«Вообще чем больше спадает повязка с глаз, тем ближе видишь, что первоначальная картина множества сущностей (идей), которая так пестрит и тешит взор впервые проснувшегося к Жизни из жизни, – тоже обманчива. Все узнанное еще недавно как сущность оказывается только более тонко прикрытым отношением явлений. Такой образ характеризует мои слова: относительность явлений имеет складки, ложится складками. Начало складок и есть та первоначальная относительность, которая скоро всем становится явной. Тогда линия углубления складок начинает казаться сущностями (такова сущность отчаяния, черта, хаоса, ужаса, бреда, безумия, Души мира, ангелов). Но и это оказывается только покровами, случайно приблизившимися к сущности благодаря именно не прямой, а складчатой линии относительного. Тут-то и начинается искание сокровенного в сокровенном».

Иногда кажется, что мысль, сокрытая в этих строках, становится понятной, – но затем она опять ускользает, и нам, людям XXI века, невозможно ни понять, о чем идет речь, ни разобраться в подтексте этих посланий.

Из всех героев этой истории наиболее «осязаем» Валерий Брюсов. Родоначальник русского символизма, он пристрастился к нему раньше всех крупных поэтов и начал писать символистские стихи тогда, когда это еще не было модно. Десять лет он в безвестности, под постоянными ударами критики, толкал вперед машину символизма, учился, редактировал, работал в журналах. Когда наконец символизм вошел в моду, Брюсов автоматически сделался мэтром. Но теперь его критиковали уже сами символисты: его жизнь не отвечала идеалам и взглядам декадентства.

Брюсов был мещанин, привыкший к уюту. Его жена Иоанна Матвеевна, тоже мещанка, дочь литейного мастера, умела создавать уют и спокойную, рабочую атмосферу в доме. Она знала: несмотря на все свои увлечения, Брюсов вернется домой к ее обеду. Конечно, для вдохновения поэту необходимы символистские музы и возвышенные дамы, но все же Валерий Яковлевич предпочитал для работы спокойную, сосредоточенную домашнюю атмосферу. Желательно – с борщом, а музы, как известно, не умеют варить борщи. Язвительная Зинаида Гиппиус называла Иоанну Матвеевну «вечной» женой: «Так тихо она покоилась на уверенности, что уж как там ни будь, а уж это незыблемо: она и Брюсов вместе. Миры могут рушиться, но Брюсов останется в конце концов с ней».

Кроме того, Брюсов добился своего положения неустанным трудом и самосовершенствованием. Он писал статьи и стихи, выпускал сборники, занимался критикой, давал молодым поэтам советы. Классический совет Брюсова такой: «Неплохо, но надо еще очень много трудиться и работать, чтобы вышло что-нибудь получше». Прочим возвышенным символистам могло показаться, что он ненастоящий декадент и ненастоящий поэт: слишком близок к земле.

Однако Брюсов был мэтром и общепризнанным вождем. Он разобрал всего Верлена по буквам, когда остальные символисты еще в школу ходили, и до него окружающим было как до Юпитера. К тому же он издавал самый передовой, самый важный и чисто символистский журнал «Весы». Короче, это была значительная фигура. Вот что писал о Валерии Яковлевиче тот же Ходасевич:

«…Он вел полемику, заключал союзы, объявлял войны, соединял и разъединял, мирил и ссорил. Управляя многими явными и тайными нитями, чувствовал он себя капитаном некоего литературного корабля и дело свое делал с великой бдительностью. К властвованию, кроме природной склонности, толкало его и сознание ответственности за судьбу судна».

А еще у Брюсова были деньги: он вышел из среды, где все привыкли упорно трудиться и где труд вознаграждался, и к тому же получил наследство, небольшое, но дающее уверенность в будущем.

С какой стороны ни посмотри, не похоже на Поэта, который сидит на Парнасе, не ест, не пьет, а только общается с музами! И стихи Брюсова критиковали – за чрезмерную технологичность и «явную умственность».

Андрей Белый (настоящее имя – Борис Бугаев) был прямой противоположностью Брюсова и воплощал в себе идеал настоящего стихотворца. Когда Брюсов стал выпускником университета, Белый только окончил гимназию. Он был знаком с философом Владимиром Соловьевым, крупнейшим христианским мистиком, и читал Шопенгауэра. Учась на историко-филологическом факультете, он пришел к заключению, что точные науки не дают целостного взгляда на мир, а истина раскрывается только через творчество, которое «недоступно анализу, интегрально и всемогущественно». Уже в 1905 году Белый-Бугаев прекратил посещать занятия в университете, а в 1906 году подал прошение об отчислении и занялся исключительно литературной работой. Он писал стихи, печатался в символистских издательствах, водил знакомства с Гиппиус, Мережковским, Брюсовым и Блоком.

Андрей Белый любил влюбляться и влюблять, но, воспринимая себя Поэтом, изо всех сил старался не запятнать себя земной любовью. Женщины, однако, волновали его довольно сильно. Вот что писал тот же Ходасевич: «Тактика у него всегда была одна и та же: он чаровал женщин своим обаянием, почти волшебным, являясь им в мистическом ореоле, заранее как бы исключающем всякую мысль о каких-либо чувственных домогательствах с его стороны. Затем он внезапно давал волю этим домогательствам, и если женщина, пораженная неожиданностью, а иногда и оскорбленная, не отвечала ему взаимностью, он приходил в бешенство. Обратно: всякий раз, как ему удавалось добиться желаемого результата, он чувствовал себя оскверненным и запятнанным и тоже приходил в бешенство. Случалось и так, что в последнюю минуту перед "падением" ему удавалось бежать, как прекрасному Иосифу, – но тут он негодовал уже вдвое: и за то, что его соблазнили, и за то, что все-таки недособлазнили». Как вы понимаете, любить поэта-символиста было сложно, но все-таки прекрасно!

Итак, Андрей Белый был настоящий символист, Поэт во всем блеске своего сияния, недоступный и от этого еще более сладостный. У Брюсова он работал в журнале «Весы», редактора своего уважал и, возможно, даже побаивался. Вот, например, как он вспоминал оценку Брюсовым своих стихов:

«Помню, как читал у него стихи в первый раз. В первый раз он меня слушал. Не оставил ни одной строчки без строгой критики. Мне казалось, что бездарнее меня нет поэта. Я был в отчаянии, но критика его запала глубоко. Как благодарен был я ему впоследствии».

Вернемся к роковой женщине, поселившей страх и смятение в душах готовых ко всему героев символизма. Нина Петровская была маленького роста, тоненькая, бледная, с огромными черными глазами и пышными черными волосами. Она любила духи с резким запахом, эффектно выглядела и обращала на себя внимание.

Ходасевич писал о ней так:

«Нину Петровскую я знал двадцать шесть лет, видел доброй и злой, податливой и упрямой, трусливой и смелой, послушной и своевольной, правдивой и лживой. Одно было неизменно: и в доброте, и в злобе, и в правде, и во лжи – всегда, во всем хотела она доходить до конца, до предела, до полноты, и от других требовала того же. "Все или ничего" могло быть ее девизом. Это ее и сгубило. Но это в ней не само собой зародилось, а было привито эпохой».

Нина родилась в семье чиновника, окончила зубоврачебные курсы. То время давало женщине не очень много вариантов выбора будущего. Проще всего было выйти замуж, иногда других возможностей и не оставалось. Но Нина, представительница нового поколения, увлеклась модным символизмом, даже пыталась писать стихи сама. В 1903 году 23-летняя Петровская принесла свои стихи, которые она написала, будучи наивной юной девушкой, в издательство «Гриф»; им руководил плохой поэт, но прекрасный организатор и знаток поэзии Соколов (печатался под псевдонимом Кречетов). Он влюбился в молодую поэтессу и познакомил ее с самыми современными и модными поэтами – с Бальмонтом, Брюсовым, Блоком, Белым. Нина вышла за Соколова замуж, но брак этот, истинно символистский, долго не продержался.

Нина была плоть от плоти того времени: экзальтированная, нервная, чувствительная и умеющая быть очаровательной. Осенью 1903 года вокруг Андрея Белого организовался литературный кружок, получивший название «Аргонавты». Петровская вошла в этот кружок и, более того, постепенно стала символистской светской львицей и хозяйкой моднейшего салона: в 1903 году символизм считался самым модным и прогрессивным течением.

В 1904 году Андрей Белый, поэт и мистик, был еще очень молод, невероятно обаятелен и выглядел ангельски: золотые кудри, голубые глаза, интересная худоба. Им все восторгались. Когда он входил в комнату, та будто озарялась светом. Восхищение молодым и прекрасным поэтом разделяла и Нина.

Белый не просто заметил ее и выделил из числа прочих: он предложил ей любовь, стремительную и испепеляющую. Перед его натиском невозможно было устоять: во-первых, это восходящая звезда поэзии, а во-вторых, отказываться от чувств и переживаний доктрина символизма не дозволяла, она требовала нырнуть в пучину эмоций.

Андрей Белый

Белый носил большой черный крест и четки на черной веревке. Вслед за ним точно такие же начинает носить и Нина. Сама она вспоминает об этих днях так:

«Помню я один вечер, угли дотлевали в печке, лицо А. Белого тоскующе пламенело в полутьме. Он говорил:

"Скоро, скоро наступят строгие, пышные дни…"

"А где же? А как же?" – спросила я полушепотом.

Представлялись белые, холодные залы, белые одежды, белые цветы, белыми слезами истекающие непорочные свечи и мы, слиянные в таинстве служения новому Христу».

Нина уже готова была отдать себя без остатка поэту, но тут Белый произвел свой обычный маневр: бежал в самый ответственный момент, «чтобы ее слишком земная любовь не пятнала его чистых риз». Петровская не понимала, что произошло. Она была готова отказаться от земной любви ради любви горней, посвятить всю себя Андрею, или Поэту, или духу поэзии, – но для этого требовалось хотя бы понять, почему Белый от нее отказался. Она написала ему:

«…Вы – странное Существо, живущее вне временных законов. Моя любовь к Вам прошла великий искус, великое страданье. И, верьте, я могу отречься от всей ее здешней яркости легко и радостно, но только бы быть с Вами, опять почувствовать Вашу жизнь рядом со своей. О, слишком много горя! Разве можно жить всегда в такой напряженной безысходной тоске?»

Нормальный человек, не Поэт, мог бы изменить или разлюбить, но Белый не разлюбил, а «бежал от соблазна». К Петровской ходили его друзья, давили на нее, упрекали в том, что она осмелилась осквернить пророка, что ее любовь превратит Андрея Белого в любителя борщей и что совсем не этого все ждут от одного из самых великих поэтов современности. Нина, и без того склонная к истерии, чувствовала себя оскорбленной, брошенной, опозоренной, – а ей внушали буквально следующее: «Вы отбиваете рыцарей у Жены! Вы играете очень темную роль! Вас инспирирует Зверь, выходящий из бездны!»

Как многие брошенные женщины, Нина захотела одновременно отомстить Белому и вернуть его. Тут на сцену вышел Валерий Брюсов и предложил союз. Пока Белый не порвал с Петровской, Брюсов ее принципиально не замечал. Когда же Нина оказалась роковой женщиной, которую инспирирует Зверь, выходящий из бездны, – заинтересовался.

Брюсов в то время занимался оккультизмом, спиритизмом и черной магией, причем не как увлеченный мистик, а как холодный, разумный ученый. Когда Петровская спросила, верит ли он в существование иных миров, он с гневом ответил: «Не верю, но знаю!» Брюсов прекрасно разбирался в истории Средневековья, читал на латыни и изучил в подробностях феномен средневековых ведьм, которыми считались (и считали себя) именно истероидные женщины. Все так удачно совпадало: черная магия, роковая женщина, которая чуть не осквернила Поэта, и к тому же истеричка… Не стоит забывать и про новые эмоции и переживания, которые, как вы помните, для символиста все равно что нефть для петрократа.

В общем, Брюсов положил свой «демонический» глаз на Нину и предложил ей союз. Символически получалось, что есть Поэт, весь в белом и в сияньи риз, – Андрей Белый, змий-искуситель – холодный и мрачный Брюсов, и Ева, то есть бедная Нина Петровская. Мода требовала от нее жертв. Вряд ли она всерьез думала, что мистические опыты смогут вернуть ей бывшего возлюбленного, но вот союз с Брюсовым восприняла как настоящую сделку с демоном. Земная связь не заставила себя ждать: Брюсов полюбил Нину, а она искала в нем и утешения, и утоления гордости, и мщения.

В юности Нина восхищалась Брюсовым и чуть ли не боготворила его. Она знала наизусть несколько сборников его стихов, вспоминала, как еще до знакомства с символистами, будучи юной девушкой, чувствовала ревность, когда кто-то брал с ее книжной полки сочинения Брюсова. Но и теперь она не могла забыть Белого и постоянно говорила о нем «змию-искусителю».

Валерий Брюсов

Брюсов, трудоголик, выплавляющий все свои переживания в металл творчества, одновременно с развитием событий писал знаменитый роман «Огненный ангел», в котором, по словам Ходасевича, «с известной условностью он изобразил всю историю, под именем графа Генриха представив Андрея Белого, под именем Ренаты – Нину Петровскую, а под именем Рупрехта самого себя». Действие романа происходит в Средневековье, историю которого Брюсов, как и было сказано, знал прекрасно. В душе Ренаты борются светлые и темные силы. Она хочет найти своего огненного ангела, графа Генриха, в замке которого когда-то жила. Рыцарь Рупрехт беззаветно влюблен в Ренату и хочет помочь ей найти графа. Для этого он прибегает к помощи темных сил. В конце концов влюбленный Рупрехт вызывает на дуэль Генриха (то есть Белого).

В реальности между Белым и Брюсовым тоже происходила дуэль, но символическая: они писали друг о друге стихи.

Ходасевич вспоминает об одном вечере, когда все были у него в гостях. Нина и Брюсов пришли раньше всех. Валерий Яковлевич попросил разрешения уйти в спальню, чтобы закончить начатые стихи. Через некоторое время он попросил вина, и Нина отнесла ему бутылку коньяка. Прошел час, а может и больше, гости собрались, и Ходасевич заглянул в спальню. Петровская и Брюсов сидели на полу и плакали, бутылка была допита, а стихи – написаны. Ходасевич попросил Брюсова прочитать новое стихотворение при всех и вспоминал это так:

«Брюсов сказал, обращаясь к Белому:

– Борис Николаевич, я прочту подражание вам.

И прочел. У Белого было стихотворение "Предание", в котором иносказательно и эвфемистически изображалась история разрыва с Ниной. Этому "Преданию" Брюсов и подражал в своих стихах, сохранив форму и стиль Белого, но придав истории новое окончание и представив роль Белого в самом жалком виде. Белый слушал, смотря в тарелку. Когда Брюсов кончил читать, все были смущены и молчали. Наконец, глядя Белому прямо в лицо и скрестив по обычаю руки, Брюсов спросил своим самым гортанным и клекочущим голосом:

– Похоже на вас, Борис Николаевич?

Вопрос был двусмысленный: он относился разом и к стилю брюсовского стихотворения, и к поведению Белого. В крайнем смущении, притворяясь, что имеет в виду только поэтическую сторону вопроса и не догадывается о подоплеке, Белый ответил с широчайшей своей улыбкой:

– Ужасно похоже, Валерий Яковлевич!

И начал было рассыпаться в комплиментах, но Брюсов резко прервал его:

– Тем хуже для вас!»

Чем дальше, тем больше Андрей Белый воспринимал Брюсова как черного мага, который воздействует на него телепатией. Временами в его квартире вдруг гас свет, раздавались стуки, шорохи, иногда – даже выстрелы… Белый, который вообще-то все еще работал с Брюсовым в одном журнале, писал:

«С Брюсовым устанавливаются холодные, жуткие отношения; кроме того, я чувствую, что какая-то дверь, доселе отделявшая меня от преисподней, – распахнулась, точно между мной и адом образовался коридор и – вот: по коридору кто-то бежит, настигая меня; чувствую: этот бегущий – враг, меня осенило: враг – Брюсов».

Брюсову же снилось, что они сражаются с Белым на шпагах; просыпаясь, он чувствовал боль в груди.

К 1907 году страсти не утихли. Весной Брюсов читал лекцию в малой аудитории Политехнического музея. После того как лекция закончилась, через толпу протиснулась Нина Петровская, выхватила револьвер и нацелилась поэту в лоб. По одним воспоминаниям, револьвер дал осечку, по другим – Брюсов отвел руку Нины, и она выстрелила в потолок. Револьвер отобрали.

Андрей Белый, тоже бывший на вечере, посчитал, что Петровская хотела убить именно его:

«Ее бреды (обо мне и о Брюсове) длились до лета [1]907; весною 1907 года читал я публичную лекцию; Н*** появилась под кафедрою с револьвериком в муфте; пришла ей фантазия, иль рецидив, в меня выстрелить; но, побежденная лекцией, вдруг свой гнев обернула на… Брюсова (?!) (вновь рецидив); в перерыве, став рядом с ним (он же доказывал Эллису что-то), закрытая, к счастью, своими друзьями от публики, она выхватила револьвер, целясь в Брюсова; не растерялся он, тотчас твердо схватил ее за руку, чтобы эту "игрушку опасную", вырвавши, спрятать себе в карман; Кобылинский увез Н*** домой, провозясь с ней весь вечер, а Брюсов, спокойно войдя ко мне в лекторскую, дружелюбно касался тем лекции».

Летом того же года вышел наконец-то дописанный роман «Огненный ангел». Надо отметить, что в этой книге Брюсов, конечно, приукрашивает реальные взаимоотношения – и делает это осознанно и намеренно: для символистов слово вещественно. И Брюсов, и Белый, а в особенности – Нина не просто описаны в этом романе под другими именами. Это их параллельная вселенная, существующая на самом деле. Это чрезвычайно талантливое и сильное произведение перекроило законы любовного треугольника. Как в романе Рената в конце концов призналась в любви к Рупрехту, так и в жизни Нина перестала бредить Белым и наконец отдала себя Брюсову. Спустя много лет, перейдя в католичество, она примет имя Рената.

Для самого Брюсова Нина тоже стала не одной из череды любовниц, а чем-то бóльшим. В конце концов он выковал эту победу в мистической битве, и любовь к Петровской осталась с поэтом, пожалуй, навсегда. Но тогда, после победы над Белым и рождения книги, получилось так, что в романе Брюсов закончил сюжет раньше, чем в жизни. Со смертью Ренаты в романе не умерла Нина Петровская: напротив, для нее роман безнадежно затягивался.

Нина стала Ренатой, а Брюсов начал уставать от затянувшегося сюжета. Он отдалялся от Нины, заводил новые любовные истории – менее трагические, но дающие больше возможностей для работы. Он стал больше уделять времени литературным делам и всевозможным заседаниям (как вы помните, он был трудоголик и главный редактор журнала), а еще у него был уютный тыл с женой и борщом.

Нина только пережила расставание с Белым, только приняла роль Ренаты, а теперь оказалось, что она вполне может потерять и Брюсова. Она попыталась удержать его тем же способом, что и Белого: заставить ревновать. Она заводила мимолетные романы, но новых своих любовников презирала. Как и в прошлый раз, метод не сработал. Брюсов отдалялся, иногда пытаясь воспользоваться изменами, чтобы расстаться с любовницей окончательно. Нина жила в полном отчаянии, любя и ненавидя Брюсова. Бывало, что она по двое суток без еды и сна лежала на диване, накрыв голову черным платком, и плакала. Порой – приходила в ярость, ломала мебель и била посуду, бросая ее «подобно ядрам из баллисты», как описано в «Огненном ангеле». Она пыталась найти забвение в картах, в вине, а весной 1908 года попробовала морфий… и неосознанно отомстила Брюсову, впервые предложив наркотик ему. Для поэта это стало началом конца. Предводитель и лидер общественного мнения, поэт, принесший символизм в Россию, редактор трех журналов, неустанный организатор, критик и деятель постепенно потерял все, кроме пагубного пристрастия.

Брюсов пытался прекратить это, но морфий был сильнее. Летом 1911 года его лечил доктор по фамилии Койранский, на время поэт отказался от морфия, но потом опять вернулся к нему.

Ходасевич вспоминает о своей встрече с Брюсовым в то время:

«Во время одного разговора я заметил, что Брюсов постепенно впадает в какое-то оцепенение, почти засыпает. Наконец, он встал, ненадолго вышел в соседнюю комнату – и вернулся помолодевшим.

В конце 1919 г. мне случилось сменить его на одной из служб. Заглянув в пустой ящик его стола, я нашел там иглу от шприца и обрывок газеты с кровяными пятнами. Последние годы он часто хворал, по-видимому, на почве интоксикации».

Жорж Дюамель, французский поэт и врач, вспоминает Брюсова после революции, в Париже, в эмиграции:

«Мне вспоминается поэт Валерий Б., приехавший к нам с другого конца Европы. Он как-то пригласил меня и несколько друзей к себе. В полночь мы собрались уходить. Валерий Б. схватил меня за руку и прошептал: "Останьтесь!" Войдя в спальню, он открыл какой-то ящик и вытащил пустой шприц. Его голос внезапно изменился. Он рыдал: "У меня нет морфия, а ночь только начинается. Дюамель, вы врач! Спасите меня, дайте мне рецепт!" Я глядел на него с ужасом. И вдруг он, – обычно такой гордый, – сказал: "Напишите рецепт, или я стану на колени и буду валяться у вас в ногах!"»

Это пример того, как символисты, которые стремились во всем – и в доброте, и в злобе, и в правде, и во лжи – дойти до конца, до предела, доходили до него.

Осенью 1909 года Нина, по-видимому, получила передозировку и чуть не умерла. Через несколько недель она немного оправилась и собралась за границу – «в ссылку», по ее собственному выражению. 9 ноября 1911 года Брюсов и Ходасевич проводили ее на вокзал. Она была еще больна, ее сопровождал врач. Нина уезжала навсегда и знала, что больше никогда не увидит Брюсова.

Кто нас двух, душой враждебных,

Сблизить к общей цели мог?

Кто заклятьем слов волшебных

Нас воззвал от двух дорог?

Кто над пропастью опасной

Дал нам взор во взор взглянуть?

Кто связал нас мукой страстной?

Кто нас бросил – грудь на грудь?

Мы не ждали, мы не знали,

Что вдвоем обречены:

Были чужды наши дали,

Были разны наши сны!

Долго, с трепетом испуга,

Уклонив глава свои,

Отрекались друг от друга

Мы пред ликом Судии.

Он же, мудрый, он же, строгий,

Осудил, не облича.

Нас смутил глухой тревогой

Смех внезапный палача.

В диком вихре – кто мы? что мы?

Листья, взвитые с земли!

Сны восторга и истомы

Нас, как уголья, прожгли.

Здесь, упав в бессильной дрожи,

В блеске молний и в грозе,

Где же мы: на страстном ложе

Иль на смертном колесе?[11]

Поп Гапон и японские винтовки

На следующий день после Кровавого воскресенья священник и лидер рабочих Георгий Гапон обнаружил, что восстания не произошло. После расстрела демонстрации друг и соратник Петр Рутенберг переулками повел его на квартиру к миллионеру и спонсору партии большевиков Савве Морозову. Там Гапону сбрили бороду, переодели его в университетскую студенческую форму, и в таком виде он отправился домой к Максиму Горькому – известному писателю, как и Морозов, стороннику Ленина.

Гапон, надеясь на эскалацию протестов, написал несколько воззваний и выступил перед рабочими: «Пули царских солдат, убивших за Нарвской заставой рабочих, несших царские портреты, простреливали эти портреты и убили нашу веру в царя.

Так отомстим же, братья, проклятому народом царю, всему его змеиному царскому отродью, его министрам и всем грабителям несчастной русской земли! Смерть им всем!»

Несмотря на надежды Гапона, всеобщего восстания так и не произошло. Лидеров рабочих арестовывали одного за другим, самого Гапона искали, чтобы арестовать, и он решил бежать за границу. Рутенберг, будучи членом подпольной революционной партии эсеров, объяснил ему, где и с чьей помощью можно пробраться в Европу, дал адреса и пароли для связи с революционерами-эмигрантами. Однако по дороге Гапон разминулся с ожидающими его эсерами, самостоятельно нашел местных контрабандистов и в конце января один, без документов пересек русско-германскую границу. В него даже стрелял солдат-пограничник, но Гапон ушел невредимым.

Обосновался он в центре русской политической эмиграции – в Швейцарии. В этот момент Георгий Гапон был самым известным оппозиционным политическим деятелем в России и, возможно, даже во всем мире. Газеты шумели о расстреле мирной демонстрации, все обсуждали лидера рабочих. Он был популярен и внутри страны: его имя переходило из уст в уста, и поэтому у профессиональных революционеров он вызывал смешанные чувства. Гапона уважали за способность вести за собой массы, но в то же время немало завидовали его славе и ревновали к ней. Политические эмигранты Плеханов и Ленин, Гоц и Гершуни, Мартов и Струве годами готовили революцию в России: создавали политические партии, выпускали газеты и статьи, спорили и ссорились друг с другом… И тут вдруг, как гром среди ясного неба, какой-то священник-социалист, и именно про него пишут все газеты, именно он – лицо протеста, именно у него больше всего влияния! Конечно, все политические эмигранты хотели заманить Гапона к себе в партию.

Первым это удалось социал-демократам: он зашел в библиотеку за книгой, назвал себя по имени, а библиотекарь оказался из этой партии. Он пригласил Гапона к Плеханову, одному из основателей РСДРП. Тот встретил священника с распростертыми объятиями и устроил ему чествование, на которое были приглашены все авторитетные социал-демократы.

Гапону, конечно, льстило внимание, но «правоверные» социалисты начали поучать его – разъяснять принципы революционной борьбы, экономику марксизма, диалектический материализм и прочие абсолютно необходимые для каждого революционера вещи. Все сошлись во мнении, что Георгию Аполлоновичу, конечно, нужно еще много учиться у маститых и грамотных революционеров. Сам Гапон не очень разделял эту точку зрения: в конце концов, он и без чтения Маркса добился всемирного успеха, а что дал Маркс этим политическим эмигрантам? Кажется, немного.

В местных газетах даже успели объявить, что Гапон вступил в РСДРП. Позже он описывал это так, как будто его взяли в плен и не отпускали. В конце концов он практически сбежал от социал-демократов – и тут же попал в объятия к эсерам. Те были менее склонны к марксистскому догматизму, но активно занимались политическим террором, и на их счету уже было несколько громких убийств.

Лидеры эсеров начали чествовать и обхаживать Гапона, даже знакомили его с видными иностранными политиками – например, с Клемансо, который вскоре после этого стал премьер-министром Франции. Эсеры показались повлиятельней эсдеков, и Гапон решил остаться с ними.

По большому счету партия ему была не нужна: в России у него остался свой независимый профсоюз и тысячи рабочих, готовых следовать за ним. Но в то время Гапон находился за рубежом, где не было русских рабочих, а вся политическая деятельность контролировалась нелегальными партиями. Они выпускали газеты и брошюры, получали финансирование, перебрасывали агентов через границу, и, конечно, чтобы вести какую-либо деятельность, требовалось поддерживать связь с партией. Подружившись с эсерами, Гапон принялся писать бесконечные воззвания, которые его сторонники контрабандой передавали в Россию:

«Вперед! Наступает суд, грозный суд, страшный суд над всеми нашими обидчиками, за все наши слезы, стоны ведомые и неведомые. Разобьемте оковы, цепи своего рабства. Разорвемте паутину, в которой мы, бесправные, бьемся! Раздавим, растопчем кровожадных двуногих пауков наших! Широким потоком вооруженного народного восстания прокатимся по всей русской земле, сметем всю нечисть, всех гадов смердящих, подлых ваших угнетателей и стяжателей. Разобьем вдребезги правительственный насос самодержавия – насос, что кровь нашу из жил тянет, выкачивает, поит, вскармливает лиходеев наших досыта. Да здравствует же народное вооруженное восстание за землю и волю! Да здравствует же грядущая свобода для всех вас, о российские страны, со всеми народностями! Да здравствует же всецело от рабочего трудового народа правление (Учредительное Собрание)! И да падет вся кровь, имеющая пролиться, – на голову палача-царя да на голову его присных!»

Гапону казалось, что по статусу ему положено как минимум занимать руководящую должность, а в идеале – вообще стоять во главе всего оппозиционного движения. Он действительно хотел объединить под своим руководством все оппозиционные партии России для всеобщей борьбы. Это наивная идея: одним из основных видов деятельности революционеров была борьба друг с другом, и этой борьбе посвящалось бесчисленное количество статей и лекций со всех сторон. Однако Гапон верил в объединение против царизма всех сил, от либералов до евреев-социалистов из партии «Бунд», и решил собрать конференцию. С этой целью он начал встречаться со всеми лидерами общественного мнения – и, между прочим, даже приходил с визитом к Ленину.

Надо сказать, у всех эмигрантов новый человек, только что приехавший с передовой, с Родины, вызывал неподдельный интерес. Тем более – овеянный славой Гапон: по воспоминаниям современников, даже Владимир Ильич не устоял перед его грозным обаянием и яростью и написал статью, в которой поддерживал идею объединения против общего врага. Это довольно удивительно: стратегия Ленина обычно заключалась в обратном – лучше расколоть большую партию, но остаться лидером небольшого кружка преданных последователей. Но в этот момент Владимир Ильич не то поддался обаянию Гапона, не то решил заработать политические очки, призывая к объединению и будучи уверенным в том, что оно невозможно.

В апреле 1905 года состоялась Женевская межпартийная конференция. На нее съехались представители 11 революционных партий России, председательствующим был избран Гапон. Представители РСДРП почти сразу же вышли из состава конференции, потому что были недовольны им. Преобладали эсеры, так что широкого объединения всех сил не получилось. Однако именно здесь провозгласили резолюции о вооруженном восстании, созыве Учредительного собрания, провозглашении демократической республики и социализации земли. Еще по результатам этой конференции был создан военный комитет, который должен был организовать вооруженное восстание в России. Большинство мандатов имели эсеры и сочувствующие, и комитет тоже, по сути, контролировался эсерами.

Гапон видел себя руководителем революции и объединителем всех оппозиционных сил, но, к его сожалению, таковые его в этом не поддерживали.

В конце концов, поддавшись уговорам, отец Георгий все-таки вступил в партию эсеров. Ему предложили пост редактора «Крестьянской газеты», что было довольно далеко от позиции лидера всей оппозиции. По словам очевидцев, Гапон пытался подчинить партию себе и хотел руководить всеми ее делами. Едва став эсером, он потребовал, чтобы его ввели в Центральный комитет и посвятили во все конспиративные дела. Ему отказали. Конечно, он остался недоволен: известность и ресурсы позволяли ему претендовать на большее, чем положение рядового члена партии.

По словам будущего лидера партии эсеров Виктора Чернова, Гапон вообще был типичным анархистом, неспособным участвовать в общем деле и «спеваться с другими как с равными»:

«Если хотите, он по натуре был полный, абсолютный анархист, неспособный быть равноправным членом организации. Всякую организацию он мог себе представить лишь как надстройку над одним всесильным личным влиянием. Он должен был один стоять в центре, один все знать, один сосредоточивать в своих руках все нити организации и дергать ими крепко привязанных на них людей как вздумается и когда вздумается».

В итоге, будучи не в силах разрешить все эти противоречия, эсеры попросили Гапона покинуть партию. В России тем временем продолжалась революция, пылали помещичьи усадьбы, рабочие объявляли забастовки, по улицам ходили демонстрации. Самый известный оппозиционер России остался один.

Как известно, если не можешь стать главой уже существующей партии, надо создать новую. В мае – июне 1905 года Гапон принялся собирать новую организацию – Российский Рабочий Союз. С этой целью в Петербург нелегально отправился соратник отца Георгия, рабочий Н. Петров, бежавший за границу после Кровавого воскресенья. Совместно с рабочими Гапон разрабатывал документы будущей партии, главным из которых было «Воззвание рабочему народу городов и деревень от Российского Рабочего Союза». В нем говорилось, что «социалистические партии оказались бессильными взять в свои руки руководство массами», и поэтому группа рабочих Петербурга «решила организовать сначала питерских рабочих, а затем, по мере возможности, и провинциальных рабочих и крестьян в Российский Рабочий и Крестьянский Союз».

На вопросы, зачем нужна еще одна революционная социалистическая партия, Гапон отвечал, что его не удовлетворяет программа и тактика эсеров, а большевиков и меньшевиков и вовсе называл «талмудистами» и «фарисеями».

Новое движение поддержали либералы и многие общественные деятели, даже сам Максим Горький. Он писал, что в Петербурге «быстро и крепко сливается новая партия, исключительно – рабочие, бывшие члены Гапонова общества», и примерно оценивал их численность – 30 тысяч человек. Гапон даже утверждал, что Горький обещал пожертвовать на счет Рабочего Союза 100 тысяч рублей, но тут, кажется, большевики попросили своего писателя опомниться, и деньги перечислены не были.

Летом 1905 года Гапон поселился в Лондоне, где познакомился с местными русскими эмигрантами, в первую очередь – с Кропоткиным, идейным лидером анархистов. Они быстро сошлись. В Лондоне Гапон, как знаменитость, получил от английского издательства заказ на написание автобиографии. Для работы над книгой был приглашен журналист Давид Соскис, писавший под диктовку Гапона на английском языке. Через несколько месяцев книга была готова и вышла большими тиражами под заглавием «История моей жизни» (The Story of My Life).

Помимо этого, священник продолжал писать воззвания и брошюры. Но все же он отчаянно хотел вернуться на Родину, чтобы встать наконец во главе вооруженного восстания. На этом он сошелся с финским социалистом-сепаратистом Конни Циллиакусом.

Кто такие финские сепаратисты и откуда они взялись? Как известно, Великое княжество Финляндское было частью Российской империи, но, строго говоря, финны в Российской империи жили вполне свободно, Финляндия была фактически самостоятельным государством. С 1869 года у нее была конституция, свой парламент, своя валюта, даже календарь был свой, григорианский, – а верховным правителем Финляндии оставался при этом российский император. Финны, в общем-то, никогда особенно не жаловались на свое положение. Но Николай II решил, что их нужно потеснее связать с остальной империей, и принялся издавать законы, ограничивающие свободы в княжестве. Русский язык стал еще одним государственным, началась постепенная русификация. В итоге среди абсолютно лояльных подданных появились сепаратисты, которые стали бороться за независимость, а финское общество их поддержало. Надо сказать, на ошибках российское государство в этом смысле не училось: похожим образом империя умудрилась напрочь испортить отношения с христианами-армянами, так что и в Армении появились национально ориентированные социалисты.

Вернемся к Конни Циллиакусу. В 1905 году в России не только бушевала революция: продолжалась Русско-японская война. Япония находилась в очень тяжелом положении, ресурсы ее были на исходе, и японская разведка искала любые способы навредить России на внутреннем фронте. Конечно, революция в России была ей на руку. Японский военный атташе в Стокгольме Мотодзиро Акаси вышел на финских сепаратистов и предложил им денежную и организационную помощь в покупке оружия и боеприпасов. Те с благодарностью ее приняли и активно использовали.

Например, Международная конференция социалистов в Женеве, организованная Гапоном, была профинансирована финляндской Партией активного сопротивления, а деньги ей дал Акаси. С вооруженным восстанием тоже все складывалось удачно: у Гапона были тысячи рабочих, у эсеров – военный комитет и связи, а у финнов – деньги. Гапон убедил Циллиакуса, что питерские рабочие готовы к восстанию и не хватает только оружия. С. А. Ан-ский писал о Гапоне:

«Между различными фантастическими планами, с которыми он в то время носился, был и такой: десять или двадцать тысяч рабочих собираются к одной из приморских пристаней, поблизости Петербурга, и захватывают ее в свои руки. В это время он, Гапон, подъезжает к пристани на корабле, нагруженном оружием. Рабочие вооружаются, и он во главе их двигается на Петербург».

Согласно плану, Гапон должен был возглавить восстание, эсеры со своим комитетом – организовать переброску оружия и подготовку, а Циллиакус – финансировать все предприятие. Откуда возьмутся оружие и деньги, он не говорил, а Гапон и эсеры не спрашивали, но деньги на операцию опять предоставил японский атташе. Таким образом, во время войны с Японией русские революционеры буквально брали японские деньги для свержения правительства.

Гапон отбыл на яхте в Финляндию и ждал там прибытия оружия, а Конни купил пароход «Джон Графтон» и загрузил его винтовками и боеприпасами – 16 тысяч винтовок, 3 тысячи револьверов, 3 миллиона патронов и 3 тонны взрывчатых веществ – динамита и пироксилина. Пароход вышел из Лондона в Ла-Манш без груза, и прямо в море на него перегрузили оружие с другого судна. Дальше «Джон Графтон» через Копенгаген и Стокгольм отправился к берегам Финляндии. 26 августа 1905 года, рано утром, в 22 километрах к северу от города Якобстада на западе Финляндии пароход сел на мель.

Произошло это очень невовремя, в очень опасное время и в очень опасном месте.

Команда впала в панику: рано или поздно должна была появиться пограничная стража. Команда на шлюпках весь день пыталась перепрятать оружие и боеприпасы на ближайших островках, а затем взорвала пароход для сокрытия улик. Пароход частично затонул, поскольку стоял на мели, зато взрыв слышали за 50 километров, и местные рыбаки, еще днем заметившие необычную активность, предупредили полицию и пограничную стражу. Вскоре российские водолазы вытащили с полузатопленного судна оставшиеся винтовки и револьверы, а полиция поразилась своей удаче. Почти весь арсенал был захвачен, а команда «Джона Графтона» с попутным ветром поспешила в сторону Швеции.

Наверное, этот случай занимает первое место в списке самых идиотских провалов вооруженного восстания в российской истории.

Нельзя сказать, чтоб охранному отделению просто повезло: в России знали об этой операции, получали информацию как минимум из двух источников – от агента в ЦК партии эсеров и от полицейского агента в Париже Манасевича-Мануйлова. Но пароход на мели, конечно, был непредвиденной удачей.

Что делать дальше, было непонятно: оружия нет, без него вооруженное восстание поднять не получится. Тогда Гапон решил вернуться к плану А и начал организовывать собственное политическое движение, благо он уже вернулся в Россию и не нуждался в помощи эмигрантов-социалистов. Он создал Российский Рабочий Союз, объявив его подчеркнуто внепартийным и утверждая, что партийные социалисты действуют не в интересах рабочих, а в своих собственных политических интересах. Ортодоксальные социалисты мечтали о новом обществе на основе, как они считали, научной теории Маркса. К примеру, большевики мнение и реальные интересы рабочих не особенно учитывали: ведь умные марксисты, вооруженные диалектикой, знают лучше и наперед, что хорошо, а что плохо для пролетариата.

Обломки «Джона Графтона»

Так или иначе скоро под началом Гапона собралось внушительное количество сторонников, и это начало нервировать профессиональных революционеров. Георгий Аполлонович убеждал своих последователей, что затея с пароходом от начала и до конца принадлежала ему. Эсеры, в свою очередь, начали обвинять его во лжи и угрожать. Все тут же перессорились и принялись поливать друг друга помоями – в подпольной прессе и листовках, на митингах и демонстрациях.

Тут как раз подоспел Октябрьский манифест, которым Николай II фактически даровал России конституцию. Предстояли выборы в первый российский парламент – Государственную Думу. Ожесточенная полемика в оппозиции перешла на новый уровень: кто-то из революционеров считал, что Октябрьский манифест – это подачка и надо продолжать революцию с оружием в руках до победного конца, кто-то – что выборы надо бойкотировать. Гапон, в свою очередь, думал, что надо участвовать в выборах и продолжать бороться за права рабочих легальными методами, тем более что в Петербурге после Манифеста амнистировали и освободили всех его соратников.

Гапон перебрался в Петербург, и об этом узнал премьер-министр Витте. Он оказался в сложном положении: с одной стороны, амнистия отца Георгия грозила новым витком насилия, с другой, согласно Манифесту, амнистировать его было обязательно. Витте вступил в конфиденциальные переговоры с Гапоном[12], и они договорились: Гапон может вернуться в Россию и участвовать в выборах в Государственную Думу, но при условии, что призовет рабочих прекратить вооруженное восстание. Гапон согласился.

Таким образом, в ноябре 1905 года состоялся объединенный учредительный съезд бывших 11 отделов общества Гапона. Собралось около 4 тысяч делегатов-рабочих, которые представляли интересы впятеро большего их числа. На съезде было принято постановление о возобновлении работы общества и избрано новое правление во главе с рабочим Н. М. Варнашёвым. На собрание явилось и множество представителей конкурирующих революционных партий, в том числе большевиков, меньшевиков и эсеров. Постепенно съезд превратился в яростный митинг. Партийные ораторы всеми силами старались сорвать создание организации, яростно нападая на Гапона. Социалисты, конечно, хотели продолжать революцию и начать вооруженное восстание, но им не удалось переубедить рабочих. Журналист Симбирский написал:

«В этот день невидимая рука Гапона вырвала из рук партии социал-демократов целую армию организованных и сознательных рабочих в 20 тысяч человек, которая за собою могла увлечь еще вчетверо больше. И потому со стороны людей партий пускались в ход все средства».

Терпение профессиональных революционеров подходило к концу. После съезда в газетах появились сведения, что Гапон за переход в легальное поле получил от Витте 30 тысяч рублей[13]. В прессе началась настоящая травля, и терпение социалистов лопнуло. Центральный комитет партии эсеров постановил убить Гапона и поручил это дело своей боевой организации. Ее глава Евно Азеф выбрал в исполнители Петра Рутенберга, того самого друга и соратника Гапона, который прятал его после событий 9 января и помог перебраться за границу.

Рутенберг должен был доказать верность партии делом. Он собрал преданных рабочих и заявил, что Гапон стал предателем. Бывший друг позвал священника на секретную встречу под Петербургом. Там, на даче, спрятав рабочих за стеной, он вызвал его на откровенный и довольно циничный разговор о договоренностях с Витте и желании Гапона вести переговоры с Рачковским, вице-директором департамента полиции. Услышав о последнем, рабочие вышли из-за стены и повесили лидера оппозиции, который не смог найти общий язык с революционерами.

Дача в Российской империи

Представьте, что вы состоятельный гражданин Российской империи и хотите летом поехать с семейством на дачу за город. Какую дачу выбрать? Как переехать? Чем занять себя на досуге? Кто самое страдающее и униженное существо на даче? Как развлекались Маяковский, Чехов и Вахтангов на летнем отдыхе? Куда поехать на ночь танцевать из города и где можно увидеть модных футуристов? Что круче – Малаховка или Куоккала?

Как вы знаете, Россия дала миру многое: «Черный квадрат», спутник, Периодическую таблицу химических элементов и… дачу. Да, это российское явление известно за рубежом! Если вы, к примеру, заглянете в словарь Merriam-Webster, то найдете статью dacha, где сказано: «a Russian country cottage used especially in the summer» («русский загородный коттедж, используемый главным образом летом»).

Как ни удивительно, концепция дачи за 120 лет не особенно изменилась. Еще Николай I раздавал морским офицерам участки под Петербургом, чтобы они возводили там себе дома, устраивали сады и жили летом, – так же, как в СССР заводы давали по шесть соток рабочим. Само слово «дача» означает именно то, что дали.

Ко времени Николая II отдых на дачах стал невероятно популярен. Столицы, как и сейчас, летом пустели на четверть, все более-менее состоятельные семьи на лето уезжали из города. А еще дача была местом активной богемной жизни, там писались картины и романы. Илья Репин в конце XIX века безвылазно сидел на даче и принимал у себя всех знаменитых художников, артистов и писателей. Чехов, тоже известный дачник, постоянно звал к себе гостей, шутливо угрожая расправой в случае отказа. Например, сестру одного из своих знакомых он уговаривал так: «Если она не приедет, то я подожгу ее мельницу».

К началу XX века в столицах и крупных городах вообще жило много более-менее состоятельных людей, средний класс: буржуа, предприниматели, служащие, интеллигенция, чиновники, богема. Содержать свое имение им было не по средствам, но все равно хотелось вывезти семью летом на природу. К началу XX века в России начался настоящий дачный бум, даже издавались специальные газеты и журналы для дачников: «Домовладение и городское хозяйство», «Земельно-поселковое дело», «Поселок», «Дачник» и так далее. Они публиковали рекомендации, житейские советы и, разумеется, объявления. Дачи тогда в основном находились не в личной собственности: земля и дом все-таки не по карману среднему горожанину. В основном дачу снимали на лето.

Итак, представим, что вы – чиновник среднего звена с женой и тремя-четырьмя детьми. Вам хочется отвезти семью летом на дачу. Что делать? Сначала – просмотреть прессу: объявления об аренде дач в журналах появлялись с 20 марта и исчезали в 20-х числах мая. Наконец вы подобрали парочку вариантов. Теперь необходимо съездить туда, чтобы все проверить. На выходных вы садитесь на пригородный поезд и отправляетесь за город – в одно из популярных или доступных для вас мест.

Самые нетерпеливые дачники уже в марте бродят по заснеженным поселкам в поисках съемного угла, за что получили прозвище «грачи». А вот в мае уже прямо на станции вас встретят бойкие домовладельцы – конкуренция нешуточная. Не все подают объявления в журналы, и реальный выбор гораздо богаче. При этом найти хороший дом – большая удача, поэтому многие горожане держат постоянную связь с одними и теми же домовладельцами, снимая у них дачу из года в год. Вы не надеетесь на одни объявления и нанимаете извозчика, чтобы посмотреть места. Извозчик – обычно местный крестьянин. По пути он рассказывает вам о ценах и условиях – но, скорее всего, везет по определенному адресу: там живет его кум, который приплачивает за каждого клиента. А если вы по дороге увидите хорошенький домик, крестьянин скажет, что тут сварливая хозяйка и клопы. Не верьте ему и проверяйте все сами!..

Самые дорогие петербургские направления – это, конечно, окрестности Павловска, Красное Село, Дудергоф, Гатчина и самое крупное дачное поселение – Сиверская. Московские – Малаховка и Тарасовка. Ближе к 1910-м годам появился еще один фешенебельный поселок – Новогиреево. Там пятикомнатная дача с обстановкой стоила 300 рублей за сезон – годовой заработок неквалифицированного рабочего, что-то вроде 250–300 тысяч рублей на сегодняшние деньги. Это себе могли позволить чиновники высокого ранга, профессора (тогда они получали хорошо), гвардейские офицеры. Под Петербургом направления подешевле – Терийоки (теперь Зеленогорск), Боровичи. Под Москвой можно было посмотреть на дачи в Косине, Кускове, Перове и Химках. Дача в Боровичах, по Николаевской железной дороге, с кухней и ледником[14], стоила 80 рублей за сезон.

При этом в том же 1911 году аренда четырехкомнатной квартиры в Петербурге стоила от 50 до 80 рублей в месяц, а за 50 рублей за три-четыре месяца можно было рассчитывать лишь на комнату, снятую в поднаем. Эти варианты были наиболее востребованы среди городской интеллигенции – врачей, учителей, адвокатов, представителей свободных профессий, большинства чиновников.

Самыми дешевыми в начале XX века были дачи в районе Старой и Новой Деревень, а также Удельной. Недорого можно было снять дачу и в Луге: позволить себе отдыхать там могли рабочие. А у рабочих и интересы соответствующие: на 10 тысяч жителей там приходилось 20 трактиров, так что в ходу было выражение «пьяная Луга».

Что вы получите за свои деньги, дорогой чиновник? В хорошем поселке дача за 100–200 рублей за сезон – это не только дом, но и сарай, обычно – кухня и ледник, а еще дрова для отопления в холодную погоду. К началу XX века отдельным шиком стало электричество, а также организованный досуг: в элитные дачные поселки приглашали оркестры и даже театры, предполагалось наличие купален и трактиров.

Если аренда дачи стоит от 50 до 100 рублей – скорее всего, это одна-две комнаты с террасой (обязательный элемент дачи!) и палисадником.

Те, кому эта сумма была не по карману, могли поискать предложение в окрестных селах: там, как правило, можно было снять обычную крестьянскую избу или даже часть избы. В совсем дальних деревнях отдых мог стоить и 5 рублей за весь сезон. Еще можно было взять у дачников в субаренду комнату – за 10–15 рублей.

Предприимчивые русские и финские мужики довольно быстро поняли, куда дует ветер, и принялись переделывать свои избы, чтобы понравиться дачникам:

«Они надстраивали верхние этажи, выводили на них балкончики, именовавшиеся террасами, пристраивали наружные лестницы, не жалели коньков и петушков. Ни одна комната не была одинаковой высоты с другою. Но главную заботу составляли террасы. Мужики так привыкли слышать от нанимающих вопрос: "А терраса есть?" – что со свойственною русскому человеку практичностью немедленно начали городить террасы где ни попало. Пол на этой террасе скрипел немилосердно, сквозь щели между его досками проваливались ножки стульев, а дачи все-таки нанимали».

Но вам, как представителю состоятельного семейства, изба не подходит. Пожалуй, стоит выбрать не самый фешенебельный, но приличный вариант: в финской Куоккале, с почтой возле железнодорожной станции, не на береговой линии (там дороговато), а в отдалении. Четыре комнаты, терраса, ледник – 120 рублей. Напоминаю: вы платите за сезон и можете жить хоть до ноября.

Снимать на лето дачу было гораздо дешевле, чем квартиру в городе. Поэтому в мае вы отказываетесь от съемной квартиры в столице и перебираетесь на дачу.

В начале XX века из Москвы и Санкт-Петербурга на лето выбиралось до четверти всех состоятельных жителей. Если человек не мог отправить семью летом за город, это считалось признаком больших денежных трудностей. Не снимать дачу – вредно и для здоровья, и для репутации.

Воздух в Петербурге был загрязнен дымом фабричных труб, на улицах стоял шум и творилась невыносимая давка, набережные летом превращались в сплошные причалы, а сам город походил на гигантскую строительную площадку – тогда только начиналось строительство нормальной канализации.

Средний класс тогда уже привык к комфорту и хорошим вещам, а дачи «нашего» ценового сегмента сдавались без обстановки. Всё, даже кровати, надо везти из города. Практичный Чехов, любивший гостей, покупал складные походные кровати с матрасом по 5 рублей. Дачными переездами в радиусе до 30 километров промышляли ломовые извозчики. На таком грузовом транспорте можно было перевезти до тонны вещей.

«По улицам тянулись ломовые подводы, нагруженные домашним скарбом: кроватями, мебелью, узлами, кухонными принадлежностями, игрушками, цветочными горшками. На макушке сидела прислуга и держала в руках кошку в кошелке или клетку с попугаем».

На отдаленные дачи переезжали поездом. Если находились дачники-попутчики, грузовой вагон заказывали в складчину. Чем больше было таких попутчиков, тем дешевле обходилась перевозка вещей.

Можно было найти и хорошую дачу с обстановкой. В этих случаях для экономии городскую квартиру все-таки переставали снимать, а свою обстановку перевозили на специальный склад.

…Дачники менее зажиточные, чем вы, нанимают извозчика до вокзала, грузятся в переполненный поезд с вещами, под жалобы и протесты соседей, едут до поселка и там нанимают подводу, а то и садятся в экипаж-линейку – тогдашний аналог маршрутки. К сожалению, от работы вас никто не освобождает. Теперь вы каждый день ездите на службу на пригородном поезде и переходите в особенную категорию: дачный муж.

Семьи побогаче с квартирой в городе могли не расставаться. Отправив на дачу жену с детьми и прислугой, муж оставался в Петербурге и приезжал только в выходные. В будни после службы он имел возможность проводить время в холостых компаниях за бокалом шампанского, но вы, не самый зажиточный чиновник, этого лишены.

Кстати говоря, сразу за Белоостровом, где лежало Великое княжество Финляндское, начиналась ближняя «заграница». Здесь проезжавших подстерегал настоящий таможенный контроль. К ввозу в Финляндию запрещались водка и спирт, а вино, сахар, сладости, табак, чай и игральные карты облагались таможенной пошлиной. Если пассажир вез туда велосипед, ружье, швейную машинку, фотоаппарат, музыкальные инструменты и другие предметы иностранного производства, он был обязан получить на русской таможне свидетельства, что все это вывезено из России. В противном случае при возвращении за ввоз вещей таможня могла потребовать уплаты пошлины. Тем не менее никакого заграничного паспорта для проезда на территорию Финляндии не требовалось и дачники беспрепятственно пересекали границу.

…Вы наконец-то переехали. Как же устроена ваша жизнь?

Начнем с главного – с еды. В основном продукты можно покупать у крестьян из окрестных деревень, которые сами приходят к дачникам. До обеда приезжает мясник, предлагает мясо, кур, зелень. Его сын правит лошадью, а отец рубит мясо, взвешивает и получает деньги.

Также до обеда является разносчик рыбы с кадушкой на голове. За ним, на телеге с большим ящиком на колесах, прибывает купец, торгующий сыром, маслом, колбасой, консервами.

После обеда приедет и мороженщик со специальной ложкой, которой набирает порции так ловко, что внутри шарика образуется пустота.

К пяти часам, когда дачники пьют чай, по улицам разносят кренделя, конфеты и шоколад. Местные продукты – дешевле, а привозные – дороже, чем в городе.

В Куоккале дачная жизнь организована хорошо: местные жители сориентировались на новый рынок и обеспечивают вас всем, чем нужно. В поселках попроще пришлось бы ходить за молоком и зеленью в деревню. А здесь у станции железной дороги, кроме деревянного здания вокзала, в ряд выстроились несколько магазинчиков, лавочек и даже аптека. С левой стороны – булочная, где продают еще кофе, чай и лимонад. За ней – зубоврачебный кабинет. Справа – мастерская портного и торговый дом фруктово-колониальных и хозяйственных товаров. Расплачиваться можно и рублями, и финскими марками. В вечернее время привокзальную территорию освещают редкие керосиновые фонари на деревянных столбах. Недалеко от станции даже есть гостиница и ресторан.

На железнодорожной станции работает телеграф и почта – можно связаться с городом. Вы с женой регулярно получаете и отправляете письма. А к приходу каждого поезда из Петербурга на Станционной площади собираются местные извозчики.

В дачных поселках подешевле и тем более в деревнях не было магазинов с солью, спичками, колбасой и вином, не говоря об аптеке и ресторане. Приходилось запасаться впрок еще в городе.

Впрочем, те, кто все равно каждый день ездил на работу, могли покупать продукты и прочие вещи в городе. Будьте уверены, дорогой чиновник: каждый раз у вас будет список – от жены, от горничной и от пары соседей, с которыми вы успели подружиться. Это отдельная боль дачного мужа.

Железнодорожная станция Куоккала

Водопровода у вас нет: прислуга носит воду из колодца. Чтобы помыться, ее нужно греть. Кроме того, вы регулярно, чуть ли не каждый день, ходите купаться на пляж, где устроены дощатые настилы. Вообще купание, как и сейчас, – одно из главных занятий на даче. Какой дачный поселок без водоема? В приличных местах (та же Куоккала или подмосковные Косино, Кусково, Перово, Черкизово) пруды оборудовали купальнями: так назывались длинные платформы с бортами, с которых шли лестницы в воду. Так у озера или пруда образовывалось огороженное пространство, чтобы никто не смотрел на купающихся женщин, однако любопытная молодежь проделывала в стенках дырки. Например, художник Коровин в воспоминаниях описывает, как отгонял от такой дырки молодого пижона. Тот вовсе не был смущен и упрекал Коровина, что тот ничего не понимает в женской красоте. Этим пижоном был будущий знаменитый режиссер Вахтангов.

Туалет был такой же, как на большинстве современных дач, – дощатая будка во дворе над ямой. Назывался он «ретирадник», то есть место, куда удаляются. Эта конструкция, кстати, довольно прогрессивное явление: в деревнях вплоть до второй половины ХХ века и таких туалетов не было. Крестьяне справляли нужду в поле, а зимой – в хлеву, вместе с коровами.

Электричество – большая редкость и признак богатого дачного поселка. В Куоккале оно появилось только перед Первой мировой, да и то не везде. Освещали помещения керосиновыми или спиртовыми лампами.

Чем же занимались на дачах? Понятное дело, на участках ничего не выращивали, не пололи грядки, не вскапывали, не опрыскивали, не устраивали теплицы. Цветы сажали разве что любители. Так чем же заниматься? Общее во всех воспоминаниях о даче – упоминание скуки. Художник Суриков пишет в своих мемуарах:

«Итак, мы на даче! ‹…›…страшная здесь скука, скука подмосковная, с решетчатыми заборчиками! ‹…› Отвык я от этой гадости».

Просыпались на даче поздно, день проводили в праздности, после обеда устраивали тихий час. В сезон разносчики приносили ягоды, и дачницы охотно варили варенье. Сами дачники в лес за ягодами или грибами ходили редко, хотя случались исключения: к примеру, Владимир Маяковский, по воспоминаниям Лили Брик, «во время грибных походов проявлял дьявольское честолюбие. Количество его не интересовало, только качество».

Заборов не было, все гуляли по поселку и ходили друг к другу в гости. Именно поэтому терраса на даче имела такое значение. Представьте: вы сидите на террасе, на столе – ягоды, газеты, игральные карты. Проходит мимо ваш знакомый, вы зовете: «Александр Иваныч, заходите на чай!» – и Александр Иваныч заходит. В другой раз вы сами прогуливаетесь и машете рукой соседям. Дачное общество крайне демократично, одеты все скромно, общаются запросто. Сидеть на террасе и заниматься чем-то незначительным (например, читать книжку) означает, что вы готовы принимать гостей.

Однако такая демократичность сохранялась лишь на время дачного сезона. Правила этикета предписывали не придавать большого значения дачным знакомствам, специализированные издания советовали дачникам не пытаться «скрепить связь, которая должна быть разорвана переездом в город». Это, конечно, касалось и дачных романов. Сезонные отношения не воспринимались всерьез, несмотря на желание некоторых матерей устроить таким образом будущее своих детей.

В общем, терраса – это было значительное, обязательное место на даче! Из-за бесконечных гостей дореволюционная дача была совсем непохожа на современную. Там формировалось особое общество, где все друг с другом знакомы, играют в крокет и в рюхи[15], перекидываются в карты – в основном в винт и в преферанс, купаются, выпивают, делятся книжками и гуляют по окружающим лесам.

Этой демократичностью пользовались молодые безденежные поэты. Вот что пишет Маяковский в автобиографии о своей жизни в Куоккале:

«Семизнакомая система (семипольная). Установил семь обедающих знакомств. В воскресенье "ем" Чуковского, понедельник – Евреинова и т. д. В четверг было хуже – ем репинские травки. Для футуриста ростом в сажень – это не дело.

Вечера шатаюсь пляжем. Пишу "Облако".

‹…›

Поехал в Мустамяки. М. Горький. Читал ему части "Облака". Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете.

Всё же жилет храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея».

На даче. Куоккала

Дачи были прибежищем не только для поэтов, но и для революционеров: за городом полицейский контроль ослабевал. Представьте, что вы, уважаемый законопослушный чиновник, познакомились с респектабельным инженером Красиным, который отдыхает здесь с семейством. Вы не знаете только того, что Красин – глава Боевой технической группы РСДРП и занимается добычей средств на нужды партии. А на первый взгляд он – типичный дачный муж: работает в Петербурге, навещает семью по воскресеньям.

В июне 1907 года вы читаете в газетах, что в Тифлисе, на площади Эриванского, вооруженные боевики под руководством Камо ограбили инкассаторскую карету, перевозившую 250 тысяч рублей для тифлисского отделения Петербургского государственного банка. Значительную часть награбленного составляли 500-рублевые банкноты, которые очень неудобно сбывать с рук, – тем более что номера банкнот были сразу же внесены в списки. Исполнителем операции был Камо, организацией ограбления на Кавказе занимался Сталин, который тогда был известен под кличкой Коба. Руководил всем именно Красин. После тифлисского налета Камо доставил деньги в Петербург, а оттуда – в Куоккалу, где тогда жили Красин, Богданов и Ленин. Позднее большевистский центр попытался обменять в российских банках 500-рублевые банкноты на более мелкие, а затем – перевести их в иностранную валюту в Западной Европе, но не все прошло гладко.

…Будь у вас было побольше денег, можно было бы выбрать дачный поселок поэлитнее, с организованными дневными развлечениями. Например, в Лигове речка Лиговка была запружена, среди парка получился большой водоем. Неподалеку от берега был островок, а на островке – туфовый грот. Помимо приятных прогулок, катания на лодках, купания и рыбной ловли, по воскресеньям можно было прийти в парк, чтобы послушать музыку. Симфонический оркестр графа Шереметева выступал на особом плоту. Плот с музыкантами отчаливал от берега, становился посреди пруда, и начинался концерт. Вокруг все катались на лодках. Много народа слушало музыку, сидя на скамеечках вокруг пруда или гуляя по прибрежным аллеям.

Еще одним модным развлечением были велосипеды. Вообще типичный портрет дачника – молодой человек в легком костюме, с велосипедом. Циклисты, как их тогда называли, поначалу вызывали сильное раздражение. В особенности степенных дачников возмущали чрезмерно обтягивающие наряды, а некоторые смелые дамы-циклистки, сменившие юбку на штаны, вызывали крайнее негодование. Наиболее добропорядочные семьи даже старались не звать циклистов в гости. Чтобы извести этих возмутителей спокойствия, дачники иногда перекапывали дороги канавами. Мальчишки травили велосипедистов собаками, кидали в них палки и камни. Тяжело быть проводником технического прогресса!

Прекрасным средством от скуки были гости из города. Невероятной энергией в этом отношении отличался Чехов, большой любитель дачной жизни, которому, кстати, грех было и жаловаться на скуку: на даче куча работы, а в Петербург на службу ездить не надо. Да и характер у Антона Павловича был невероятно деятельный.

«Положение Мелихова на большой дороге из Лопасни в Каширу повлекло за собой то, что к Антону Павловичу стали заезжать многие местные земцы и землевладельцы, были ли они знакомы с ним или нет, – вспоминает брат Чехова, Михаил. – Летом же 1893 года было в Мелихове особенно многолюдно. Дом был битком набит приезжими. Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах; ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками – все эти люди, как в калейдоскопе, проходили сквозь Мелихово чередой. Антон Павлович при этом был центром, вокруг которого сосредоточивалось внимание всех: его искали, интервьюировали, каждое его слово ловилось на лету. Но приезжали и люди, плохо понимавшие, что такое деликатность: вваливались охотники с собаками, желавшие поохотиться в чеховских лесах; одна девица, с головою, как определил Антон Павлович, "похожей на ручку от контрабаса", с которой ни он сам, ни его семья не имели ровно ничего общего, приезжала в Мелихово, беззастенчиво занимала целую комнату и жила целыми неделями. Когда кто-нибудь из домашних деликатно замечал ей, что пора, мол, понять, в чем дело, то она немедленно отвечала:

– Я в гостях у Антона Павловича, а не у вас».

От этого многолюдья Чехов, конечно, нередко страдал. Вот цитата из его письма к А. С. Суворину:

«С пятницы Страстной до сегодня у меня гости, гости, гости… и я не написал ни одной строки».

Но даже это не могло укротить безудержной любви к гостям. В том же самом письме Чехов просит Суворина: «Кстати, если увидите Кундасову, то поклонитесь ей и скажите, что мы ее ждем к себе».

Чехов так любил гостей, что занимался чуть ли не шантажом. Вот что он, например, пишет редактору журнала «Север» В. А. Тихонову:

«Ну-с, сударь, за то, что Вы поместили мой портрет и тем способствовали к прославлению имени моего, дарю Вам пять пучков редиски из собственного парника. Вы должны приехать ко мне и съесть эту редиску».

Как видим, Чехов не гнушался огородными работами! Выдающийся человек.

А вот как приглашал он к себе архитектора Шехтеля:

«Если не приедете, то желаю Вам, чтобы у Вас на улице публично развязались тесемки у кальсон».

Зазывая к себе друзей и знакомых, Чехов описывал дачную жизнь в самых ярких красках, как будто составлял рекламное объявление: «Полтавская губ. теплее и красивее Крыма в сто раз; место здоровое, веселое, сытое, многолюдное…»; «Коляска покойная, лошади очень сносные, дорога дивная, люди прекрасные во всех отношениях»; «Купанье грандиозное».

Весь день писатель непрерывно организовывал развлечения для гостей: «Мы устроили себе рулетку… Доход рулетки идет на общее дело – устройство пикников. Я крупье»; «Был у меня костюмированный бал»; «Затеваем на праздниках олимпийские игры в нашем дворе и, между прочим, хотим играть в бабки».

Но главным для дачников было все же убить время до вечера, пока не соберется дачное общество. «Московский листок» описывал дачную жизнь так: «Сидит дама на террасе, книжка интересная, но читать надоело, гулять идти невозможно – жарко, а до вечера на кругу еще целая вечность».

Круг – круглая площадка, где по вечерам собирались самые активные представители дачного населения, преимущественно молодежь, – был центром дачной жизни. На кругу находилась эстрада, где выступали заезжие артисты и музыканты, театральные труппы. Но чаще там проходили самодеятельные концерты и постановки или устраивались дачные балы. Некоторые из них были такими знаменитыми, что туда приезжали танцевать на ночь из города: отправиться в Богородское, протанцевать там часть ночи и как ни в чем не бывало вернуться пешком в Москву считалось делом вполне обыкновенным. Все расходы по устроению таких вечеров дачники брали на себя, объявляя сбор средств.

В Куоккале главным развлечением считался местный театр, где дачники ставили самодеятельные спектакли. Его сдавали и в аренду различным театральным труппам, выступавшим с развлекательными программами, – те менялись два раза в неделю. Перед войной появился даже синематограф!

Куоккала – известное место, где отдыхала богема. В местном театре можно было попасть на выступления Горького и Мейерхольда, Чуковский читал лекции о футуризме и ставил детские спектакли, Репин выставлял свои только что оконченные картины, а футурист Юрий Анненков делал эскизы декораций и костюмов для постановок.

Кроме всего прочего, дачи были детским царством. Детей было полно, на пляже не умолкал их гомон. В дни рождения и именин детей дома и деревья украшали китайскими фонариками, обязательно устраивали фейерверк.

Вот, например, объявление о детском празднике из газеты «Карелия» за 1912 год:

«Праздник состоится в Куоккала на берегу у дачи Бурнса. В программе – духовой оркестр, маски и ряженые. Много десятков детей с дач представят игры. С открытой сцены будут показаны фокусы, которые особенно позабавят детей. Петербургский артист исполнит песни на итальянском языке… В заключение великолепный фейерверк».

Для горожанина, связанного делами по рукам и ногам и не имеющего возможности поехать в большое путешествие, дача была единственной отдушиной. Только чрезвычайные жизненные обстоятельства могли задержать семью с детьми в городе. Для сообщения с дачными поселками летом повсеместно пускали дополнительные пригородные поезда. В разгар сезона они были битком набиты отцами семейств, курсировавшими между городом и дачей. В 1913 году пресса отмечает: «Поездов ходит порядочно, но ровно столько, сколько ходило 5–6 лет назад, а дачные местности разрослись. С пассажирами обращаются как со стадом баранов, вагоны берутся приступом, а мест нет даже в 1-м и 2-м классе». А ведь ездили еще и с вещами, мало того – с продуктами, ведь в дешевых поселках ни магазинов, ни разносчиков не было. Всю провизию возили из города дачные мужья. Словосочетание «дачный муж» было знакомо абсолютно всем и означало непрерывную боль и унижение. Было издано как минимум два сборника рассказов на эту тему: «Похождения дачного мужа» Лярского и «Дачный муж, его похождения, наблюдения и разочарования» Щеглова.

Муж, который приезжал к семье на выходные или ежедневно ездил на работу в город, а вечером возвращался с пакетами и свертками, был постоянной мишенью для шуток и насмешек. Журнал «Дачник» в 1912 году предлагал новые «дачные» поговорки и пословицы: «Назвался дачным мужем – таскай из города кульки» или «Кто на даче не живал, тот кульков не таскал». В отдельном разделе описывалась «дачная фауна»: «верблюд» – дачный муж, «животное вьючное, выносливое»; «олень» – такой же супруг симпатичной женщины.

Антон Павлович Чехов, большой знаток дачной жизни, описывал злоключения Толкачова, дачного мужа, в коротком драматургическом произведении «Трагик поневоле». Главный герой приходит к другу и просит пистолет. Друг же отказывает, так как боится, что Толкачов застрелится. В конце концов герой описывает свои муки так:

«Выходишь из присутствия разбитый, измочаленный, тут бы обедать идти и спать завалиться, ан нет! – помни, что ты дачник, то есть раб, дрянь, мочалка, сосулька, и изволь, как курицын сын, сейчас же бежать исполнять поручения. На наших дачах установился милый обычай: если дачник едет в город, то, не говоря уж о его супруге, всякая дачная мразь имеет власть и право навязать ему тьму поручений. Супруга требует, чтобы я заехал к модистке и выбранил ее за то, что лиф вышел широк, а в плечах узко; Соничке нужно переменить башмаки, свояченице пунцового шелку по образчику на двадцать копеек и три аршина тесьмы… ‹…› (Вынимает из кармана записочку и читает.) Шар для лампы; 1 фунт ветчинной колбасы; гвоздики и корицы на 5 коп.; касторового масла для Миши; 10 фунтов сахарного песку; взять из дому медный таз и ступку для сахара; карболовой кислоты, персидского порошку, пудры на 10 коп.; 20 бутылок пива; уксусной эссенции и корсет для m-lle Шансо № 82… уф! и взять дома Мишино осеннее пальто и калоши. Это приказ супруги и семейства. Теперь поручения милых знакомых и соседей, черт бы их взял. У Власиных завтра именинник Володя, ему нужно велосипед купить; подполковница Вихрина в интересном положении, и по этому случаю я обязан ежедневно заезжать к акушерке и приглашать ее приехать. И так далее, и так далее. Пять записок у меня в кармане и весь платок в узелках».

Затем несчастный муж описывает, как пытался упаковать велосипед с пивом и карболовой кислотой и отправиться на дачу на поезде:

«…Как там ни ломай голову, как ни хитри, а в конце концов все-таки что-нибудь расколотишь и рассыплешь, а на вокзале и в вагоне будешь стоять, растопыривши руки, раскорячившись и поддерживая подбородком какой-нибудь узел, весь в кульках, в картонках и в прочей дряни. А тронется поезд, публика начнет швырять во все стороны твой багаж: своими вещами ты чужие места занял. Кричат, зовут кондуктора, грозят высадить, а я-то что поделаю? Стою и глазами только лупаю, как побитый осел».

К началу XX века дачный бизнес так вырос, что появились застройщики, которые выкупали землю и создавали дачные поселки с нуля. В основном это были помещики и купцы. Первые работали по схеме, которую предлагал Лопахин Раневской в «Вишневом саде»: разделить ставшие нерентабельными земли на дачные участки и сдавать дачникам. Лопахин обещал с каждого по меньшей мере 25 рублей дохода. Раневская, как известно, отказалась. А генерал Казаков согласился, и появилась Барвиха.

Среди застройщиков, которые пришли из бизнеса, нельзя не вспомнить чайного магната Василия Перлова, который создал, пожалуй, самый престижный проект своего времени. В честь основателя поселок получил название Перловка. Сейчас это микрорайон в Мытищах, а в конце XIX века богатые москвичи выстраивались в трехлетнюю очередь, чтобы провести дачный сезон в Перловке. Поселок считался фешенебельным: парк с прогулочными дорожками, купальни на Яузе, санузел в каждом домике, еженедельные выступления столичных музыкантов и актеров в летнем театре.

Чуть позже появился и другой элитный поселок – Новогиреево. Там даже были собственная электростанция и пожарное депо. Пробурили артезианскую скважину, построили водопровод и водонапорную башню. Появились почта, телеграф, телефонная станция, сберегательная касса, охрана и даже отделение полиции. Ради поселка на Курской железной дороге открылась даже новая станция – Гиреево, а от платформы к дачам ходила конка – невероятный уровень комфорта!

Современник вспоминал: «Европейские газоны и палисадники, аккуратные сосны и ясени на участках, ровные мостовые и дренажные канавы создавали полную иллюзию, что поселок находится в пригороде какого-нибудь Парижа, а не Москвы».

В 1909 году в Новогирееве был организован даже свой клуб футболистов, и команда неплохо выступила на московском чемпионате. Футбол тогда был ультрамодным, только привезенным из Британии, можно сказать элитным спортом.

Постоянный рост квартирной платы в начале ХХ века в Петербурге привел к тому, что для средних горожан жить в центре города становилось чересчур накладно. Многие ради экономии переселялись в пригороды. В книге «Санкт-Петербург и его жизнь», вышедшей в 1914 году, читаем:

«…Стремление к заселению пригородных местностей вызвано дороговизной жизни в Петербурге, и в частности жилых помещений. Недостаток жилья, рост квартирных цен, перенаселение квартир, а также вздорожание предметов первой необходимости – все это толкает население в пригородные части».

В столице издавались газеты и журналы, специально посвященные вопросу переселения горожан в пригороды, в том числе журнал «Поселок». В нем, например, дачи рекламировали незамысловатыми стихами:

«Чем за квартиру чужую денежки вечно платить, зимнюю дачу большую можно в рассрочку купить».

Жилье за городом стоило в пять раз дешевле столичного при той же площади. Многие дачные поселки в начале ХХ века были заселены уже круглый год. Вокруг Москвы и Петербурга начала образовываться субурбия, как близ Нью-Йорка или Чикаго. Горожан, зимующих на дачах, называли «зимогорами» или «зимниками». Чаще всего это были люди семейные, поэтому в поселках строились магазины и школы.

Журнал «Земельно-поселковое дело» пишет:

«Устройство низшей и средней школы в поселках, чтобы детям не нужно было каждый день ездить на учебу в Петербург, является самой насущной потребностью дачных местностей».

Все заботы по обустройству быта зимой брали на себя различные местные общества благоустройства. Их деятельность жители финансировали в складчину. Эти общества проводили осушительные работы, налаживали освещение и канализацию, строили и обновляли железнодорожные платформы, а также организовывали досуг.

Зимогорами были многие писатели и художники – например, Репин, который с 1900 года постоянно жил в своем доме в Куоккале (ныне Репино). А вот как описывает это место в воспоминаниях об Илье Репине Корней Иванович Чуковский:

«Зимняя Куоккала была совсем не похожа на летнюю. Летняя Куоккала, шумная, нарядная, пестрая, кишащая модными франтами, разноцветными дамскими зонтиками, мороженщиками, экипажами, цветами, детьми, вся исчезала с наступлением первых же заморозков и сразу превращалась в безлюдную, хмурую, всеми покинутую. Зимой можно было пройти ее всю, от станции до самого моря, и не встретить ни одного человека. На зиму все дачи заколачивались, и при них оставались одни только дворники, сонные, угрюмые люди, редко выбиравшиеся из своих тесных и душных берлог – хоть немного отгрести сугробы снега, доходившие порой до крыш, да покормить изголодавшихся хозяйских собак».

Но все же большинство горожан вело «кочевой» образ жизни, каждую весну съезжая со старой городской квартиры, а осенью нанимая новую. Те, кто был стеснен в средствах, оставались на даче до самых холодов: сезон-то все равно оплачен, а чем позже вернешься в город, тем меньше надо платить за квартиру. Переезд организовывался точно так же, как весной: нанимали ломового извозчика, заново грузили на подводу кровати, книги, посуду, картины, одежду, велосипеды, банки с вареньем… И все это – чтобы через полгода опять вернуться на дачу!

Битва двух киномагнатов

В начале ХХ века в России появился новый вид искусства – синематограф. Вначале его считали ярмарочным развлечением и показывали первое кино в балаганах на ярмарках, между глотанием ножей и бородатой женщиной. Первые съемки были документальными, но к началу 1910-х годов уже появились игровые фильмы, и если Россия и отставала от Европы, то ненамного.

В 1908 году вышел первый игровой фильм, снятый в России по российскому сценарию, – «Стенька Разин», он же «Понизовая вольница» студии Александра Дранкова.

Кем же был Александр Осипович Дранков, оператор и продюсер этого фильма? Урожденный Абрам Иосифович, он был авантюристом и эксцентричной персоной. О его детстве и молодости мы знаем мало – к примеру, известно, что какое-то время он содержал танцевальный класс в Севастополе. Современники оставили нам не очень привлекательные портреты Александра Осиповича: «маленький, толстый, толстогубый, с ярко-рыжими волосами, всегда потный, спешащий, жестикулирующий» или «развязный и нахальный, черт знает что».

Дранков щегольски одевался, но выглядел при этом как жулик, обокравший магазин дорогой одежды. Он предпочитал всегда носить цилиндр, съемные воротнички, манжеты и перстни с бриллиантами, причем фальшивыми. Переехав в Петербург и добившись успеха, он завел в своем гардеробе сотни костюмов, фраков, пар обуви, а в своем доме поселил очаровательных дам – француженку и англичанку, якобы для практики в языках, при том что был официально женат. Жену его, впрочем, никто никогда не видел.

Феерический антураж дранковского стиля дополнял отличный кабриолет, запряженный серым в яблоках рысаком, или шикарный автомобиль канареечного цвета, за рулем которого сидел сам хозяин. Посыльными служили мальчик-африканец и кореец. В доме было полно собак и певчих птиц редких пород. Птиц Дранков обожал: на эмблеме его кинофабрики красовались павлины – возможно, потому, что у мирового лидера, фирмы Pathé, был петух.

Известен был Дранков и кутежами – в ресторанах и игорных домах. Шумная компания его друзей купалась в шампанском, а сам он, непьющий и некурящий, флиртовал с дамами.

Внешне несимпатичный, Дранков был отчаянным бабником и не пропускал ни одной юбки. Начинающие киноактрисы, что называется, проходили через его спальню. К обещаниям он относился легко: до постели мог посулить девушке главные роли, золотые горы и даже свадьбу, а после – вытолкать из дома и запереть дверь. Иногда, чтобы завлечь очередную красавицу, он приглашал ее на съемки, делал вид, что снимает на камеру, но пленку не заряжал – экономил.

Как вы понимаете, Дранков совершенно не стремился создать себе репутацию честного коммерсанта. Он мог обманывать, обещать впустую, мог нанять человека на работу за 1000 рублей, а заплатить 500.

При этом Дранков отличался изрядным умом, хваткой и деловитостью. Человек он был очень решительный, талантливый, готовый к экспериментам. Он очень хорошо понимал, что нужно публике и как заработать на этом, а еще был невероятно предприимчив и брался за дело не раздумывая.

При этом Дранков не был жмотом и скупцом: он содержал всех своих родственников, сорил деньгами, раздавал их друзьям и шапочным знакомым. Когда дела шли плохо, слуги и сотрудники его не бросали – помогали встать на ноги, кормили, поддерживали.

Как же ему удалось из владельца танцкласса в Севастополе стать Поставщиком Двора Его Императорского Величества и первым российским киномагнатом?

В начале века Дранков увлекся фотографией – и поразительно быстро стал столичным репортером и мастером фотоскандалов. Вот что вспоминал другой известнейший кинорежиссер, Александр Ханжонков:

«В начале 1908-го года я посетил Дранкова, Дранков похвастал снимком царя, произведенным с очень близкого расстояния. Тогда не было объективов, и это было трудно, принимая во внимание охрану, свиту и так далее».

Очевидно, для тайной съемки и обмана охраны понадобились и находчивость, и профессионализм!

Затем Дранков открыл свою фотостудию в Санкт-Петербурге и первым начал использовать там искусственное освещение. Это был настоящий технологический прорыв: до этого фотографировали только при естественном свете.

Обороты фотостудии мгновенно взлетели до небес. За счет этого Дранков резко снизил стоимость съемок. Фотография стала доступной всем – кухаркам, лакеям, рабочим, – а доходы хозяина постоянно росли. В результате он открыл целую сеть фотоателье – не меньше 50 – и одним из первых начал делать цветные фотографии. А еще – специально нанимал в приемные хорошеньких девушек и за свой счет одевал их в вольные по тем временам наряды. Народ, не слыхавший о порочности сексуальной объективации женщин, валил валом.

В 1907 году Дранков вошел в кинобизнес. Обратив однажды внимание на шумный успех «движущейся фотографии», в начале года он поехал в Париж и какое-то время наблюдал технологию производства на местных киностудиях, одновременно пытаясь заручиться деловыми связями и выгодными контрактами с французскими производителями. В Петербург он вернулся с кинокамерой и с новой энергией бросился в стихию кинохроникерства. Один из его знакомых так описывал его подход к работе:

«Господа, расступитесь!.. Эй, картуз, куда прешь?.. Мадам, у вас хорошая шляпа, но зачем же лезть в объектив? Мосье квартальный, ради Бога, мосье квартальный… Вот вам за труд… Ваше благородие, поощрите его зуботычиной… Осади, осади назад!..»

За это время, согласно тем же воспоминаниям, Дранков успевал раз двадцать взглянуть в объектив, повертеть ручки кинокамеры, поотбиваться ногой от натиска толпы, отдать приказания помощнику, заискивающе улыбнуться «их благородию». Проявив и напечатав ленту, он носился с нею по петроградским театровладельцам, пристраивал, убеждал, угрожал. Иногда появлялся в Москве – и прямо с Николаевского вокзала с ворохом лент мчался в фирмы Pathé и Gaumont. Он предлагал, настаивал, льстил, однако перед конкурентами и публикой любил прихвастнуть и даже приврать, рассказывая байки об операторах из Лондона, Парижа, Буэнос-Айреса и Вашингтона или о фантастических машинах для съемки лунных пейзажей.

В своем фотоателье он организовал кинолабораторию. Переводил иностранные титры, снимал их на свою камеру, перемонтировал оригиналы. Называл Дранков себя теперь не иначе как первым русским кинофабрикантом и первым русским кинооператором. И считал себя высшим авторитетом в вопросах кинематографического искусства в России.

Александр Дранков

Для большего требовалось заснять какую-нибудь знаменитость – во-первых, ради славы, во-вторых – чтобы продать ленты в Европу, а в-третьих – из азарта. Дранков отправился в Ясную Поляну. Лев Толстой – живая легенда, самый известный мировой писатель и самый уважаемый в мире гуманист и философ – дал кинооператору от ворот поворот, но тот не сдался. Первые в мире съемки Льва Николаевича выглядят так: писатель идет по усадьбе, затем – прямо на камеру, потом как бы в нерешительности стоит перед ней, поворачивается и уходит.

Дело в том, что Дранков, не смутившись отказом, скрылся в уличном туалете в усадьбе, расчехлил кинокамеру и принялся ждать. Спустя пару часов Лев Николаевич отправился по нужде. Вот он подходит к туалету. Дергает ручку. Дверь заперта.

После того как Дранков показал эту пленку Льву Николаевичу, тот смилостивился и разрешил снимать себя легально. Так появилось множество съемок Толстого, а оператор приобрел просто космическую славу. Зная его репутацию, столичные газеты начали подозревать его в том, что съемки подложные, а Дранков просто загримировал артиста. В дело пришлось вмешаться Софье Андреевне Толстой – она подтвердила подлинность пленок.

Но этого Дранкову было мало! Он захотел снимать игровое кино.

Что требуется русскому зрителю, Дранков знал хорошо. Выбор его пал на глубоко русские, исторические сюжеты – иностранных мелодрам на рынке и так хватало. Сначала он попытался снять «Бориса Годунова», но первый блин вышел комом и в прокат фильм не пустили. Кинофабрикант не стал унывать и принялся за следующий сюжет. В результате появилась первая русская картина «Стенька Разин». По современным меркам это клип на песню «Из-за острова на стрежень». Съемки проходили не на Волге, где якобы тонула персидская княжна, а на озере Разлив (где позже скрывался Ленин). Артистов петербургского Народного дома одели в оперные костюмы, взятые напрокат. Разбойники на экране осушают взятые также напрокат из театрального реквизита бутафорские кубки, поют, кричат «ура», размахивают кинжалами, княжна танцует… Есть даже спецэффект: Стенька Разин берет на руки княжну, поднимает ее, чтобы бросить в воду… Мгновение – и в руках у Стеньки манекен, который летит в «Волгу». Дранков первым в России догадался сочетать в прокате звук и видеоряд: он записал на пластинку музыку, и по всей России распространилась пленка «Стеньки Разина» с приложением граммофонной записи.

Успех был не просто огромным – ошеломляющим. Во-первых, первая русская кинолента. Во-вторых, по русскому сюжету. В-третьих, про разбойника. В-четвертых, про любовь. Точно в цель!

Недовольны премьерой оказались разве что композитор Михаил Ипполитов-Иванов, у которого Дранков забыл спросить разрешение на использование музыки, и Василий Гончаров, не получивший отчислений как автор сценария. Гончаров подал в суд, но тот решил, что сценарий был написан для театра, а синематограф – просто какой-то ярмарочный аттракцион, дело несерьезное. Иск отклонили, а сам сценарист ушел от Дранкова ко второму самому известному в России киномагнату – Александру Ханжонкову, предложил ему свои услуги и даже принес три сценария для фильмов.

В 1908 году кинофабрика Ханжонкова приступила к производству очередного фильма – «Песни про купца Калашникова» по поэме Лермонтова.

На собственные средства Ханжонков построил в Москве, у Калужской заставы, съемочный павильон. Актеров для постановки набирали по московским театрам, причем не все театральные режиссеры были рады тому, что у них сманивают людей. Станиславский, например, был категорически против участия своих артистов в синематографе.

В 1908 году Ханжонков был еще неопытным кинофабрикантом: например, некоторые съемки велись на фоне кирпичной стены, из-за чего на черно-белой пленке картинка оказывалась темной. Кинематограф тогда был внове, все, кто в нем работал, друг друга знали и заходили в гости – и прямо перед началом съемок к Ханжонкову зашел не кто иной, как Дранков. Его встретили с распростертыми объятиями и без задней мысли рассказали про «серьезнейшую, по силам разве что французам из студии Le Film d'Art да империи Pathé, киноработу по поэме Лермонтова "Песнь про купца Калашникова"». Предвкушая успех, Ханжонков описал коллеге сюжет, сцены, даже костюмы.

Александр Ханжонков

Каково же было его удивление и даже ужас, когда спустя несколько недель он узнал, что студия Дранкова приступила к съемкам такого же кино!

Это означало неминуемый крах киноленты Ханжонкова, а возможно – и всего предприятия: молодого, подающего надежды, но еще не вставшего на ноги. Дранков был известен своей неукротимой энергией и даже лихорадочностью: картины делал сверхбыстро, имел сеть партнеров во всех крупных городах, ленты его разлетались по России мгновенно. А тут еще, как на грех, студия Ханжонкова уже запустила рекламу фильма – получается, бесплатно рекламируя продукцию конкурента.

В то время все русские кинофабрики были тесно связаны с иностранными. Все будущие российские киномагнаты начинали с распространения зарубежных фильмов, а позже получали у европейских партнеров и киноаппараты, и пленку, и поддержку. Ханжонков связался со своим партнером, директором туринской Itala film Шаменго, и тот, возмущенный недобросовестностью Дранкова, предложил свои мощности для ускоренного копирования мастер-пленки фильма. Работа закипела. В самые короткие сроки съемки были закончены, пленка – размножена. Но это еще не всё! Чтобы распространить тираж по России, требовалось договориться с сетью сбыта, то есть с кинотеатрами, и отправить пленки им. Ханжонков и Шаменго приняли решение отправлять копии киноленты без договоров, без предоплаты, даже без задатка – под честное слово прокатчиков: в спину уже дышал Дранков. Чтобы распространить фильм как можно быстрее, воспользовались услугами железнодорожных проводников.

В этой битве Александру Ханжонкову удалось победить соперника. Только спустя пару недель у прокатчиков появился фильм-конкурент. Сделанный наспех, только для того, чтобы обойти Ханжонкова, он полностью провалился.

Так началось эпическое противостояние между двумя киномагнатами, за которым следила вся Россия. Ханжонков опубликовал открытое письмо, предупреждая владельцев кинотеатров о бесчестности Дранкова. Теперь создание новых картин тщательно конспирировалось: сценарии скрывали даже от операторов и актеров, названия фильмов на период съемок менялись, актеры получали листок с репликами непосредственно на съемочной площадке, никаких репетиций не было.

Александр Алексеевич Ханжонков был выдающимся кинопродюсером и предпринимателем. Он заслуженно считается основоположником российского кино – но первым он не был. Благородный и религиозный, к делу своему Ханжонков относился щепетильно и честно, был не только успешным коммерсантом, но и энтузиастом кинематографа, за которым видел великое будущее. Многие тогда недооценивали новый вид искусства, считая его «театром для бедных», низкопробным, пошлым аттракционом, который только выжимает эмоции из зрителей.

Ханжонков, напротив, считал, что с помощью кино можно и учить людей, и прививать им благородные чувства, даже несколько лет подряд снимал образовательные ленты себе в убыток. В фирме своей он установил порядки дружеские и открытые, даже называл ее «товариществом на вере».

В 1910 году в голове режиссера и сценариста Василия Гончарова (того самого, что пришел с «Калашниковым» к Ханжонкову) созрела очередная идея, довольно безумная: он предложил шефу снять военный «супербоевик» с настоящими войсками и техникой, длительностью более полутора часов. Тогда фильмы редко шли более получаса, так что это была бы настоящая эпопея. Ханжонков отказался. Гончаров настаивал. Александр Алексеевич психанул, дал режиссеру денег на билет до Петербурга и фрак и сказал: если тот не пробьет вопрос о войсках и технике через самого императора Николая, в Москву может не возвращаться. Гончарову удалось: он добился царской аудиенции, а на ней – разрешения на использование в новом фильме расквартированных в Севастополе военных частей и приписанной к порту военной техники. Ханжонкову оставалось только развести руками и приняться за работу.

Съемки «Обороны Севастополя» начались в январе 1911 года Таких масштабов мир еще не видел. Тысячи статистов, настоящие военные корабли, взрывы, стрельба, кровь, затопление российского флагманского линкора (для затопления его привязали к подводной лодке)… В конце ленты были документальные интервью с ветеранами. В начале ноября фильм был смонтирован и показан самому императору. Николаю II кино понравилось настолько, что он наградил Ханжонкова перстнем со своей руки и орденом Святого Станислава II степени.

Эта картина сделала Александра Алексеевича киномагнатом № 1 в России. Однако в то же самое время Дранков вывел в прокат невероятно успешный многосерийный фильм – и заработал много больше Ханжонкова. Неудивительно: это был первый в России детективный сериал, и назывался он «Сонька Золотая Ручка»[16]. Вышло шесть серий. Успех был такой, что после Дранкова фильмы о похождениях Соньки начали снимать и другие кинопродюсеры. К актрисе Нине Гофман, сыгравшей главную героиню, пришли слава и популярность.

Как видите, два киномагната избрали разные стратегии развития. Противостояние продолжалось. Финальной битвой Ханжонкова и Дранкова должно было стать 300-летие дома Романовых. Ханжонков воспользовался успехом «Обороны Севастополя», заручился поддержкой членов императорской семьи и начал снимать историческую картину «Воцарение дома Романовых». Для нее перемонтировали невышедший фильм об Иване Сусанине, а режиссером стал все тот же Гончаров.

Александр Дранков такого упустить не мог. Пользуясь положением поставщика двора его величества, он пробил себе аудиенцию у самого Николая II и добился высочайшего разрешения снимать исторический фильм «Трехсотлетие царствования дома Романовых». Кстати, царь тогда обидел Дранкова, спросив у него: «Это же вы сняли "Оборону Севастополя"?»

Позже Дранков даже написал на конкурента кляузу, в которой тщательно избегал фамилии Ханжонкова, называя его «тот, что снял "Севастополь"». Все начинания конкурента были поименованы «потугами», достижения объявлены сомнительными, а государственная помощь в съемках – чрезмерной.

В этой финальной битве все преимущество было на стороне Дранкова: его «Трехсотлетие царствования дома Романовых» поставил режиссер Александр Уральский из Московского художественного театра, художественной частью заведовал Евгений Бауэр из Большого, компаньоном был владелец старинной костюмерной мастерской Талдыкин. Фильм получился настолько удачным, что его взялась распространять фирма Pathé, мировой лидер кинопроизводства. Но победа Дранкова оказалась пирровой: те же условия французы предложили и Ханжонкову за его юбилейную картину «Воцарение дома Романовых». К тому же обоим продюсерам поставили условие: ленты должны выйти в один и тот же день по всей России.

11 февраля 1913 года в дневнике Николая II появилась запись:

«После обеда смотрели кинематогр. "Избрание на царство Михаила Феодоровича". Хорошо и достаточно верно в историч. отношении».

Какой именно фильм из двух при этом имел в виду император, непонятно.

Битву киномагнатов все-таки выиграл Ханжонков: его обстоятельный подход к делу и внимание к деталям и партнерам оказались выигрышнее на дальней дистанции. После этого Дранков еще пытался конкурировать с Ханжонковым, но у него получалось все хуже и хуже.

Первый российский киномагнат нашел новое направление – комедию – и начал выпускать серии с участием одних и тех же героев: например, с Дядей Пудом, который все время попадал в комичные ситуации, или с Лысым, которого играл Робер Рейнолдс. Названия таких фильмов говорят сами за себя – например, «Лысый хотел, чтобы у него выросли волосы».

При словах «немое кино» первым нам приходит на ум, конечно, комик Чарли Чаплин. Однако в России ни комедии, ни Чаплин популярными вовсе не были. Комедия положений была не близка российскому зрителю, он не особо смеялся над тем, как актер смотрит в шланг, а оттуда начинает хлестать вода, или над тем, как на экране кидаются тортами.

Российский зритель любил драмы, лучше всего – любовные, и желательно, чтобы в конце кто-нибудь умер. Любовь, измена, тайное преступление, роковая ошибка, невозможность раскрыться и финальное самоубийство… Люди шли в синематограф, чтобы переживать. Суперзвезда кино того времени – Вера Холодная, выступающая в одном и том же амплуа: томная красавица, не владеющая своим сердцем, страдающая, как и все вокруг нее. Взлетом своей карьеры, кстати, Холодная обязана как раз Ханжонкову – точнее, его режиссеру Бауэру.

Хеппи-энды русский зритель презирал. Для российского рынка, бывало, переснимали концовки иностранных фильмов, гримируя русских актеров под западных звезд. На Западе в фильме нагнеталось напряжение, все страдали, но в конце бог выглядывал из машины – и главная героиня шла под венец с любимым. Наши соотечественники такого не принимали. Для них идеальным вариантом было, если напряжение нагнеталось, все страдали, тучи сгущались, а главная героиня стрелялась. Достоверно, щекочет нервы, есть о чем подумать, а главное, жизненно…

Все кинопродюсеры понимали и нещадно эксплуатировали эту особенность русского зрителя, за что подвергались презрению со стороны театральных режиссеров и культурной образованной публики. Низменное искусство, даже не искусство вовсе, а так, щекотка нервов для мелких служащих и гимназистов, которых пубертат заставлял каждую неделю смотреть в кино, как Вера Холодная с невероятными тенями на веках и под глазами влюбляется, страдает и погибает от любви…

Короче говоря, на комедии публика не шла. Дранков сумел найти сюжеты и персонажей, которые оказались успешными, так что пальму первенства в русских кинокомедиях можно отдать ему. Тем не менее в 1910-х годах по уровню заработков он уже далеко отстал не только от Ханжонкова, но и от других кинопродюсеров, например Иосифа Ермольева.

Более того, русская любовная драма начала захватывать уже и европейский рынок. Как ни удивительно, в России тогда снимали огромное количество фильмов.

Февральская революция и отмена всех цензурных запретов вновь вызвали у Александра Дранкова творческий подъем. Его неуемная энергия и страсть к репортерской работе как раз подходили для съемок вооруженных восстаний. Он снимал на улице демонстрации, как-то в объектив его камеры даже попала пуля. Дранков быстро понял, куда дует ветер, перемонтировал свой старый фильм по пьесе Горького, который некогда «зарубила» цензура, и назвал его «Драма из жизни Распутина», вовсю эксплуатируя жажду простого зрителя к «жареным» фактам из жизни двора.

Но, как и многое другое, дореволюционный расцвет кино закончился после Октябрьской революции. Впереди были новые фильмы и новые звезды – Дзига Вертов, Сергей Эйзенштейн, Александр Довженко… Дранков бежал от большевиков на юг. Ханжонков переехал в Крым еще весной 1917 года, но после разгрома армии Врангеля эмигрировал из Советской России.

Первым местом, где «отметился» первый русский киномагнат, был Киев, о котором писал Булгаков:

«Город жил странною, неестественной жизнью… Бежали… банкиры со своими женами, бежали талантливые дельцы… адвокаты, общественные деятели. Бежали журналисты, московские и петербургские, продажные, пассивные педерасты. Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров. ‹…› Город разбухал, ширился, лез, как опара из горшка».

Из Киева Дранков отправился в Одессу, где объявил об открытии «Практической киностудии при первой в России кинематографической фабрике А. О. Дранкова», где были «отделы съемочный, лабораторный и операторский», а работу предполагалось вести «под личным наблюдением директора фабрики». На деле это была порностудия с кинотеатром. Нет уверенности, что и в этой области Дранков был первым, хотя и это вполне возможно. Правда, и в Одессе он не задержался – уехал в Константинополь.

Ханжонков в это время строил в Крыму, в Ялте, новую студию. Туда же к нему перебирались из Москвы другие кинодеятели. Во времена Гражданской войны Ялта стала российским Голливудом, центром киножизни. Конечно, это была очень жалкая киножизнь. Пленку покупали у спекулянтов на черном рынке, экономили на всем, чем можно, в ролях героев снимали своих знакомых и друзей. Ханжонкову тогда было сорок с лишним, и он, больной, в инвалидном кресле, все же продолжал строить будущее русского кино. Именно от него СССР получил в наследство Ялтинскую и Одесскую киностудии. Но и он в конце концов уехал в Европу, где экспериментировал с первыми звуковыми фильмами, однако ему постоянно не хватало средств.

Чуть раньше предприимчивый Дранков открыл в Константинополе новое дело и принялся зарабатывать на нем капиталы. Он даже послужил прототипом для Артура Артуровича, героя пьесы «Бег» Булгакова.

Да, тараканьи бега, похоже, придумал именно Дранков, а если и не придумал – то точно организовывал![17] Он понял, что для этого не нужна лицензия и устроить дело довольно просто. Наловили тараканов (благо далеко ходить не требовалось), придумали им имена, взяли ящик, разделили его дощечками на дорожки и дали рекламу: бега открыты! Возможно, даже такую, как описал в своей пьесе Булгаков:

«Стоит необыкновенного вида сооружение, вроде карусели, над которым красуется крупная надпись на французском, английском и русском языках: "Стой! Сенсация в Константинополе! Тараканьи бега!!! Русская азартная игра с дозволения полиции". "Sensation a Constantinople! Courses des cafards. Races of cock-roaches"».

Следующие коммерческие начинания Дранкова в Константинополе оказывались безуспешными. Как указывает Янгиров, летом 1923 года жизнь русской колонии в Константинополе неожиданно осложнилась: лидер младотурецкой революции Мустафа Кемаль (Ататюрк), инспирированный большевистской Москвой, объявил о высылке российских беженцев из страны. В результате Дранков переехал в Соединенные Штаты. Его попытки работать в американском кино оканчивались неудачно. К концу жизни он вернулся к тому, с чего когда-то начинал, – к маленькой фотолаборатории по проявке и печати любительских снимков в Сан-Франциско.

Александр Ханжонков в 1923 году вернулся в СССР, работал в Госкино, но в 1926 году вместе с группой руководителей «Пролеткино» был арестован по статье о финансовых злоупотреблениях. В итоге он был освобожден ввиду отсутствия доказательств, однако получил запрет на работу в кинематографе и был лишен политических прав. Жил он до конца жизни в Ялте, написал воспоминания о первых шагах русского кинематографа.

Последнее упоминание о выдающемся российском кинопродюсере, режиссере, бизнесмене и бабнике Александре Дранкове можно найти на другой стороне Земли, в архиве похоронного бюро «Синай». Из квитанции № 7277 следует, что в воскресенье, 9 января 1949 года, Дранков был похоронен на еврейском кладбище.

Счет за ритуальные услуги:

стоимость стального гроба № 518 – 209 долларов,

хранение в холодильнике – 15 долларов,

участок на кладбище – 140 долларов,

саван № 3 – 25 долларов,

городской налог – 3 доллара,

налог на продажу – 3 доллара 14 центов,

религиозная служба – 15 долларов и так далее.

Всего погребение Дранкова обошлось в 413 долларов 64 цента. На личном счету усопшего, кстати, оказалось лишь 380 долларов.

Балаган в Думе и дуэль со Столыпиным

1 ноября 1907 года приступила к работе Третья Государственная Дума Российской империи. Это был первый созыв парламента, который смог более-менее конструктивно работать с правительством, и единственный, сумевший отработать «от звонка до звонка». Если два предыдущих состава были не просто оппозиционными, а прямо-таки революционными, то этот, по большому счету, работал совместно с премьер-министром Столыпиным и поддерживал его инициативы. Хотя оппозиционеров хватало и в этой Думе, именно она заложила основы парламентаризма в дореволюционной России, показав стране и всему миру, каков русский парламент, как он работает и какие у него особенности.

С учреждением в 1906 году Государственной Думы в России появилась площадка, на которой политики и общественные деятели могли вслух говорить на всю страну. Опыт первых двух созывов (которые были разогнаны) показал, что в законодательном плане возможности Думы сильно ограничены, и она стала активно использоваться депутатами, что называется, для пропаганды и саморекламы. К трибуне в Таврическом дворце (где проходили заседания) было приковано внимание всей страны. Там произносили речи, за которые раньше можно было попасть в тюрьму, а теперь они срывали аплодисменты. Парламентские новости разлетались по всей стране в газетных и журнальных статьях, а речи политиков в перепечатках ходили по рукам. Часто трибуну Думы использовали не чтобы продвинуть тот или иной законопроект, а чтобы ярко выступить, заклеймить противников, получить долю внимания – и с гордо поднятой головой оказаться исключенным на несколько заседаний. Конечно, среди депутатов было множество ярких, эпатажных личностей, которые умело пользовались своими способностями. Пожалуй, в наше время в России такое было только в девяностые. Сегодня мы наблюдаем жалкое, печальное зрелище. Никакого огня в глазах, никакой борьбы, никто не поливает друг друга водой из стаканов, не читает с трибуны стихов на злобу дня… Лишь иногда Жириновский вспоминал былые времена и выкидывал что-нибудь, да, может, золотой пистолет выпадет из кармана чеченского депутата – и все.

Если же почитать протоколы заседаний дореволюционной Госдумы, то там то и дело видишь пометки: «шум слева», «аплодисменты справа», кто-то регулярно подкалывает выступающих, их политические соратники довольно смеются, противники – шикают, а председатель звонит в колокольчик, призывая к порядку. На каждый скандал в Госдуме набрасывались журналисты, каждая статья прибавляла популярности политикам, и чем дальше, тем больше депутаты – и правые, и левые, и либералы – эксплуатировали систему.

Например, крайне правый депутат Пуришкевич, глава черносотенного «Союза Михаила Архангела», один из убийц Распутина, однажды начал речь цитатой из письма Пушкина, имея в виду своего политического оппонента, либерала, лидера партии кадетов Павла Николаевича Милюкова:

Павлушка – медный лоб, приличное названье,

Имел ко лжи большое дарованье.

А когда первого мая левые депутаты пришли в Думу с красными гвоздиками на лацканах, Пуришкевич воткнул гвоздику в застежку брюк. За нарушения Пуришкевича нередко лишали права участвовать в заседаниях. В таких случаях он любил торжественно усесться на руки приставам Думы, которые таким образом выносили его из зала заседаний на руках.

Но не только правые знали толк в скандалах. Например, меньшевик Гегечкори обладал довольно вспыльчивым характером. Однажды с трибуны он назвал правого депутата, священника Гепецкого, «отщепенцем, предавшим интересы своей нации». По регламенту использовать крепкие выражения было нельзя – это грозило замечанием. Но в данном случае бранное слово «отщепенец» первым употребил сам Гепецкий. Поднялся шум справа, раздались крики «Вон негодяя!». Гегечкори, будто бы не слыша протестов, продолжал выступать. Председатель начал звонить в колокольчик, но Гегечкори не замолчал. Тогда председатель нажал на специальную кнопку. На трибуне загорелась красная лампочка, но Гегечкори продолжил, а лампочку закрыл рукой. Тогда председатель свесился со своего места и начал кричать, но депутат все равно не обращал внимания. Тем временем в зале начался форменный бедлам, депутаты стучали крышками столов, кричали. В итоге председатель развел руками, встал и удалился из зала заседаний, что по регламенту означало перерыв в работе Думы на полчаса.

В. М. Пуришкевич

Через положенное время заседание возобновилось, и председатель предложил исключить Гегечкори на три следующих. Но что вменить ему в вину? Слово «отщепенец»? Нет, он повторил формулировку оппонента, так что придется исключить обоих. За упорное нежелание покинуть кафедру? За это – нельзя, тем более что в стенограмму, как на грех, не попало ни одно требование председателя. В итоге председатель предложил исключить Гегечкори за игнорирование самого председателя… и тут обвиняемый заявил, что не слышал ни одного требования покинуть кафедру. Их не было, говорил Гегечкори, посмотрите в стенограмму. Звонок? Простите, не слышал. Лампочка горела? А что, это означает окончание выступления? Нет, посмотрите регламент. В итоге общим голосованием Гегечкори все-таки исключили, но только на одно заседание.

Либералы тоже порой устраивали скандалы. В партии кадетов состоял Федор Родичев, пламенный оратор. Он умудрился сделаться депутатом всех четырех созывов Госдумы, что было большой редкостью, особенно для кадетов. Произошло это потому, что первая Госдума оказалась чересчур оппозиционной, требовала смены правительства и назначения новых министров из числа депутатов (чего Манифест 17 октября, если быть откровенным, не предполагал). Думцы считали, что у них достаточно легитимности, чтобы требовать перемен, но царь вместо этого распустил Первую Думу – поэтому она и не отработала свой срок, прозаседав чуть больше двух месяцев. На дворе стояло жаркое время – 1906 год, революция в самом разгаре. Бывшие думцы поехали в Выборг, на территорию Великого княжества Финляндского, и составили там «Выборгское воззвание», призывая подданных императора к гражданскому неповиновению. Всех подписавших это воззвание осудили (кстати, не вполне правомерно), все они лишились пассивного избирательного права, то есть больше не могли быть избранными. Поскольку большинство этого созыва составляли либералы-кадеты, кадетская партия разом лишилась возможности выдвигать в Думу многих своих лидеров.

Е. П. Гегечкори

Федор Родичев, о скандале с участием которого я вам хочу рассказать, умудрился не лишиться права избираться. Воззвание он, конечно, всецело поддерживал и не подписал только потому, что был тогда в Лондоне. Под суд он не попал и впоследствии стал депутатом всех остальных созывов от той же партии.

Вернемся к скандалу. Обстоятельства его были такими.

Летом 1906 года в нескольких губерниях России случился недород, вызванный не столько засухой, сколько беспорядками и поджогами усадеб и поместий. Страховые хранилища зерна были разгромлены. Урегулировать ситуацию поручили заместителю министра внутренних дел Владимиру Гурко, известной личности, сыну героя Русско-турецкой войны, аристократу и сибариту. Гурко организовал «тендер» на закупку 160 тысяч тонн зерна, а дальше началась история, которая никого в современной России не удивит. Тендер внезапно выиграл некто Эрик Лидваль, известный тем, что был братом знаменитого архитектора и… основателем первого легального казино в Санкт-Петербурге. В сельскохозяйственном бизнесе его не знал никто: прежде он не занимался поставками зерна. В Петербурге находилась крупнейшая в Европе хлебная биржа – Калашниковская, и никто на ней слыхом не слыхал про тендер. Миллионный госзаказ прошел незамеченным для индустрии!

Лидвалю выдали 2,3 миллиона рублей, но он отчего-то не смог поставить зерна. Точнее, поставил, но не 160 тысяч тонн, как требовалось, а всего 15 тысяч. Пресса начала активно писать о провале сделки, Лидваль пошел под суд, а вместе с ним – и чиновник, организовавший тендер, то есть Гурко.

Следствие выяснило, что эти двое знакомы, причем познакомились они в увеселительном саду «Аквариум», и неслучайно: содержательница женского хора в театре и этом саду госпожа Сытова получила от Лидваля 50 тысяч рублей «за знакомство с одним высокопоставленным лицом ввиду поставки хлеба голодающим».

Если сейчас мы можем представить себе шумиху в оппозиционной прессе по поводу распилов и откатов, а то и суд над ответственным чиновником, то в дореволюционной России дело дошло до бурных дискуссий непосредственно в парламенте.

Ф. И. Родичев

В. И. Гурко

Федор Родичев был одним из тех, кто с думской трибуны пламенно клеймил казнокрада и взяточника Гурко. Надо сказать, правительство к тому времени не привыкло к публичной порке. Можно было попасть под суд, оказаться отстраненным от службы – это, конечно, неприятно. Но вот когда общественные деятели начинают поливать помоями высшую аристократию, причем прилюдно, на всю страну, – это совсем другой разговор! Владимир Гурко вспылил – и, несмотря на то что находился под следствием, вызвал на дуэль Федора Родичева, причем опубликовал вызов открыто – в газете «Новое время»:

«Милостивый государь Федор Измайлович.

Вчера в Государственной думе вы позволили себе утверждать, что мною совершены такие деяния, которые в сильнейшей степени затрагивают мою честь. Утверждения ваши, как явно противоречащие тому, что установлено судебным следствием по делу, о котором вы говорили и что вам без сомнения известно, являются вполне сознательной грязной клеветой.

Если бы вы не принадлежали по рождению к русскому дворянству, то я бы ограничился привлечением вас за этот гнусный поступок к суду. Но видя в вас русского дворянина, я ранее, чем прибегнуть к этому средству, предлагаю вам ответить за ваши слова тем единственным способом, которым отвечают в подобных случаях порядочные люди, а именно приняв мой вызов.

Владимир Гурко.

12 мая».

Родичев не был любителем дуэлей. Вся Дума и вся Россия, естественно, обсуждали будущий поединок, вызов же был опубликован в открытой печати. Через день в газете «Русское слово» появляется ответ от думца:

«Милостивый государь Владимир Иосифович!

Вы прислали мне вызов на дуэль, усмотрев в моих словах, сказанных в Государственной думе по поводу ваших действий в роли товарища министра, сознательную грязную клевету и гнусный поступок.

Не касаясь в настоящую минуту значения слов моих, не обсуждая допустимость и ваших выражений, считаю нужным пока заметить, что вы состоите под судом за преступление, не только караемое законом уголовным, но и противное правилам чести.

Пока над вами тяготеет обвинение в том, что вы заведомо сообщали неправду о тех своих действиях, за осуждение коих вы призываете меня к ответу, до тех пор за вами не может быть признано право требовать за такое осуждение удовлетворения путем поединка.

Поэтому, помимо других соображений, я отклоняю ваш вызов.

Федор Родичев».

Времена были уже давно не пушкинские, и отказ от дуэли не считался чем-то позорным. Тем не менее этим история не закончилась. Через несколько дней Гурко написал второе письмо, в котором утверждал, что статьи, которые ему вменяют в вину, не касаются чести, и повторно вызвал Родичева на дуэль, заявив:

«Не желая оскорблять вас предположением, что выставленные вами причины для отклонения моего вызова – лишь жалкие способы сокрытия вашей трусости, я вынужден думать, что вы не прочли тех статей закона, по коим я привлекаюсь к судебной ответственности. Вторичный отказ разоблачит истинные его причины и развяжет мне руки для преследования вас судебным порядком».

За честь Гурко вступился еще один депутат Госдумы, молодой черносотенец Василий Шульгин. Именно он вдвоем с Гучковым примет в 1917 году во Пскове отречение Николая II[18].

Шульгин заявил Федору Родичеву: «если дуэль с подследственным Гурко для вас невозможна, то я к вашим услугам, я вас вызываю». Вызов, что характерно, он тоже напечатал в «Новом времени». Так Родичев получил два вызова на дуэль за неделю. Но и Шульгину он не ответил, заметив в кулуарах парламента, что партия кадетов вообще-то выступает против дуэлей и что «это не Дума, а какой-то тир для стрельбы!».

Расследование завершилось печально для Гурко, но не для Эрика Лидваля. Бизнесмен и владелец казино успел сбежать в Лондон, откуда писал в российские газеты о своей невиновности, однако вернуться в империю больше не рискнул. Владимир Гурко по приговору суда был отстранен от должности по обвинению в «превышении власти и нерадении в отправлении должности», однако уже через год император его помиловал, а через два года с него сняли судимость: Николай II не любил, чтобы верные монархисты и потомки знатных родов обвинялись в нарушении закона.

Надо сказать, что дуэли в начале ХХ века все-таки были анахронизмом. Расцвет их в Европе приходился на XVI – XVII столетия. В России, которая от Европы, как известно, немного отставала, дуэли были популярны в начале XIX века: Пушкин, Лермонтов, Федор Толстой… Но ко второй половине столетия эта практика начала сходить на нет. Молодежь стала не так щепетильно относиться к защите чести. Оказалось, можно не принять вызов, заявить, что культурным людям не пристало драться на дуэли, – и при этом тебя не заклеймят трусом, а даже будут считать молодцом и прогрессивным человеком.

Как известно, почти всегда и почти везде дуэли были запрещены, но сходили всем с рук: нельзя же всерьез преследовать человека за то, что он защищал свою честь! Дуэлянтов максимум ссылали на Кавказ в солдаты, а там при первой возможности возвращали им офицерский чин.

Но поскольку молодежь становилась глуха к зову чести, набралась либеральных замашек и все больше забывала про скрепы и традиции, все это начало вызывать беспокойство. Слыханное ли дело – сегодня вызов не примет, а завтра пойдет метать бомбу в министра! Правительство решило взяться за защиту традиционных ценностей. Как обычно в таких случаях, для этого выбрали довольно глупые методы. В 1894 году, еще при жизни Александра III, военный министр Петр Ванновский издал правила об офицерских дуэлях, таким образом легализовав последние. В правилах подробно описывалось, как и за что можно вызывать на дуэль и при каких условиях она должна состояться. Конечно, это вдохнуло новую жизнь в умирающую традицию, однако если для этого потребовалось законодательное указание, значит, дело совсем плохо. Традиция изжила себя, если возникает необходимость в ее законодательном обосновании.

Дуэли в начале ХХ века переживают некоторый ренессанс, но на деле и в этом ощущался упадок. Поединок эпохи модерна – далеко не старая добрая дуэль. Теперь стрелялись мещане, купцы, даже вчерашние крестьяне: это был простой способ почувствовать свою принадлежность к высшему классу – смотрите, мы, как настоящие дворяне, стреляем друг в друга из пистолетов.

Помимо этого, появился новый, специфический вид дуэлей – политические. Раньше подобного рода споры решались тайно. Дуэль – личное дело, дело чести, выносить это на публику немного неприлично. Политическая дуэль – совсем другое дело. Обратите внимание: все приведенные выше вызовы были не просто брошены противнику, а открыто опубликованы в печати!

Представьте, как наши современники пытаются пристойно и прилично разрешить конфликт в личных сообщениях в соцсетях. Бывают, однако, и такие конфликты, когда противники открыто публикуют у себя на страницах посты: «Ты негодяй!» – «Нет, ты – негодяй!» – и собирают кучу репостов и комментариев неравнодушной публики.

В те времена было так же. Многие дворяне, уважавшие старую добрую дуэльную традицию, сокрушались, что подобные вызовы дискредитируют ее. Однако для политиков такие события означали очередной взрыв интереса и популярности. Например, Александр Гучков из «Союза 17 октября» вообще регулярно пользовался этим приемом – причем, кажется, именно в те моменты, когда популярность его падала. Даже Павел Милюков, лидер партии кадетов, профессор, убежденный противник дуэлей, не мог победить искушения стать героем новостей. Внепартийная газета «Русское слово» в 1908 году с явным сарказмом комментировала предстоящий поединок этих двоих:

«Он заслонил собою все интересы думской жизни, все вопросы, все злобы дня. Конфликт, происшедший между лидерами двух главнейших думских партий, между двумя серьезными общественными силами, покрыл собою все происходившие до сих пор инциденты между отдельными депутатами. Каков бы ни был исход, он, несомненно, по всей своей обстановке имеет историческое значение для третьей Думы».

Из-за этого Дума приобрела некий скандальный ореол. Конечно, там велась большая, скрупулезная и методичная работа, но журналистам и публике всегда интереснее скандал, и в обществе сложилось соответствующее мнение. Нарочно скандализировали образ Думы и те, кому не нравилась сама ее идея: многие правые депутаты были сторонниками самодержавия и могли специально провоцировать других, доказывая таким образом всей России, что из парламента ничего путного не выйдет. Были и левые депутаты, социалисты, которые хотели революции, свержения царя и диктатуры пролетариата, а не вот этого куцего парламентаризма. Им тоже была политически выгодна дискредитация Госдумы. Заинтересованы в хорошей репутации парламента были только либералы. Именно они выдвинули лозунг «Беречь Думу». Но и они, как видите, могли вызывать друг друга на дуэль.

Cтолетиями в России нельзя было высказывать свое мнение во всеуслышание. Нельзя было не только заниматься публичной политикой, но и просто высказываться публично: неслучайно Герцен и Огарев издавали «Колокол» в Лондоне. Когда в 1905 году открылись многие двери и окна, всех как будто прорвало. Когда читаешь речи думцев, иногда сложно понять: чего хочет оратор, что предлагает? А он просто хочет выговориться, быть услышанным, сказать вслух о голоде, о бедности, о неграмотности, о произволе властей. Люди читали эти речи, впитывали идеи, как земля дождевую воду после долгой засухи. Порой было даже неважно, есть ли в речи парламентария хоть какие-то конкретные предложения. Достаточно было слышать, что кто-то говорит вслух на всю страну о том, о чем раньше можно было потолковать только на кухне.

Если в психотерапевтическом плане эта «общенациональная рефлексия» и приносила пользу стране, то законодательная работа в Думе – далеко не всегда. От деятельности думцев старые министерские работники то и дело испытывали испанский стыд.

Перед появлением Госдумы оппозиция и некоторые крупные чиновники, например Витте, пытались убедить царя, что создание парламента закончит революцию. Однако после его созыва ситуация только накалилась. К лету 1906 года либеральная оппозиция перестала контролировать выступления рабочих и крестьян за пределами крупных городов (если вообще когда-либо их контролировала), но при этом неустанно давила на царя и правительство, ужесточая требования. Теперь они настаивали на том, чтобы составить правительство из своих кругов, пытались убедить императора, что, как только они встанут во главе страны, мгновенно наступит мир и благоденствие. Однако было очевидно, что уже никто не сумеет призвать страну к порядку. К этому времени повсеместные народные выступления стали стихийными. Более того, к протестам подключились уже не только профсоюзные организации, но и самые настоящие уголовники. Пользуясь творящимся хаосом, можно было нацепить красные банты, остановить где-нибудь посередине перегона поезд и ограбить его во имя революции.

Суды, прекрасно и объективно работавшие в мирное время, не справлялись с наплывом дел. К тому же законно и справедливо наказывать восставших было очень сложно. Вот, к примеру, совершено противоправное действие: сожжена усадьба. Кого сажать в тюрьму? Как доказать, что именно этот конкретный крестьянин поднес факел к дому? Кроме того, само следствие по процедуре требовало времени. Ни суды, ни следственные органы не были готовы к такому, да и судьи, не говоря уже об адвокатах, симпатизировали восставшим и не сочувствовали царскому правительству.

Летом 1906 года во главе правительства встал Петр Столыпин. Он сразу же принял решительные меры. Вторая Дума была распущена, Третья – еще не собрана, и в перерыве между созывами можно было издавать законы без согласования с парламентом. В августе, выжив после покушения, Столыпин ввел в стране военно-полевые суды, что радикально изменило ситуацию. В губерниях, переведенных в режим чрезвычайного положения, временно вводились особые суды из офицеров, которые разбирали насильственные правонарушения. Передача дела в суд происходила в течение суток после совершения преступления. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор приводился в исполнение в 24 часа. У подсудимых не было никакой защиты, и, конечно, не обходилось без судебных ошибок. Всего такие суды приговорили к смерти около 1100 человек, тем временем поджоги и погромы постепенно сходили на нет.

Традиционно Столыпина называют кровавым палачом, задушившим своими беззаконными судами революцию. Однако за первый ее год одних чиновников было убито 3500. Если посчитать общее количество жертв революции, убитых и раненных за все ее время (включая поджоги усадеб, ограбления и прочее), их оказывается примерно 17 тысяч. Что до военно-полевых судов Столыпина, из тысячи с лишним смертных приговоров, вынесенных ими, в исполнение привели около 700. С другой стороны, террористов и революционеров судили и иные суды. По всем приговорам с 1905 по 1910 год было казнено 3700 человек. Вспомним, что 3500 убитых революционерами – это только государственные чиновники и только в первый год революции.

За полгода после введения военно-полевых судов страна успокоилась. Революция закончилась не вследствие Манифеста 17 октября и не вследствие появления Госдумы. Хаос завершился репрессиями, но в стране появились конституция и парламент, что, конечно было необходимым, давно назревшим и безусловно полезным нововведением.

Итак, третий созыв Думы собрался 1 ноября 1907 года. Дума тоже была оппозиционной, либералы крайне негативно оценивали репрессивные меры Столыпина, называя их беззаконными и попирающими права человека[19]. 17 ноября все тот же кадет Федор Родичев выступил с трибуны и яростно заклеймил душителей революции:

«Стала ли правдой старая статья Основных законов, говорящая, что русская империя управляется на точных основаниях закона? Может ли каждый из нас быть уверенным, что право его не будет нарушено ради государственной пользы, ради мгновенного понимания случайным носителем власти этой пользы? Можем ли мы сказать: "Дом мой есть замок мой"? Можем ли мы ручаться за то, что представителем власти ради успокоения дом этот не будет сожжен? (Рукоплескания слева, протест справа.) Нет, не можем. До тех пор, господа, пока Россия еще делится на разряды, пока права каждого поставлены в зависимость от его заслуг перед властью, стоящей выше права, перед властью, признающей это право не потому, что она сама ему подчиняется, а потому, что она раздает его как привилегию, до тех пор русского гражданина нет, и до тех пор мы, любящие свое отечество, стремимся создать его. (Рукоплескания слева, голоса справа: "В Выборге!"; смех.)»

Речь получилась очень патетическая и длинная. К концу Родичев, распалившись, заявил:

«Правительство мы приветствовали бы, если бы оно бесповоротно вступило на путь права и в область суда не вносило бы угроз. Мы приветствовали бы его, если бы оно сошло с той плоскости силы, которую составляет только оправдание преступлений. При наличности этой психологии рассчитывать на прекращение преступлений – это утопия, потому что тот, кто не осмеливается судить всенародно преступника и казнить его, тот прежде всего сам сомневается в своей правоте. А сомневающиеся в правоте своей насилием не созиждут власти своей, они могут похоронить ее. Вот почему мы защитники порядка (смех), закона и власти… (Шум. Звонок председателя.) Да, господа, я вам скажу более: в то время, когда русская власть находилась в борьбе с эксцессами революции, только одно средство видели, один палладиум в том, что господин Пуришкевич называет муравьевским воротником и что его потомки назовут, быть может, столыпинским галстухом… (Оглушительный и продолжительный шум, возгласы: "Довольно! Довольно! Долой! Вон!" Звонок председателя.)»

Да, это было сильно – Родичев назвал виселицу столыпинским галстуком! Поднялся невероятный шум, выступление было прервано. Столыпин вместе с председателем Госдумы поднялся и покинул заседание. С трибун сбежались депутаты; казалось, Родичева сейчас вынесут на руках из зала. Заседание было прервано, после перерыва оратора отстранили от заседаний на максимальный срок – на 15 недель.

Однако во время перерыва председатель Совета министров, оскорбленный словами Родичева, потребовал от него удовлетворения, то есть, говоря прямо, вызвал его на дуэль. В комнату председателя Думы Николая Хомякова явились министр народного просвещения Петр Кауфман и государственный контролер Петр Харитонов. Они попросили сообщить Родичеву о вызове. Тот явился в кабинет председателя. Как и в прошлый раз, стреляться он не хотел. Родичев принес Столыпину личные извинения, заявил, что совершенно не стремился оскорбить главу кабинета, искренне раскаивается в своих выражениях, которые не так были поняты, и просит его извинить.

– Я вас прощаю, – сказал Столыпин. Объяснение было окончено, но руки Родичеву глава правительства не подал.

Неугомонный Пуришкевич в связи с этими событиями сочинил стихотворение:

За галстук сильно заложив,

Федюша Родичев на кафедру взобрался

И там судить принялся

О галстуках и вкось и вкривь.

«Федюшенька, родименький, приятель,

Пойди, водою окатись, проспись, –

Заметил Феде председатель, –

Ведь все, что порешь, – дичь, пустые словеса,

Коптишь напрасно небеса,

А пользы, ей же ей, не видно для народа

От красноречья твоего.

Уйми, уйми скорей его,

Замоскворецкая колода»!

Куда! Вошел Федюша в раж,

Куражится (его кураж

Кадетам исстари приятен:

Известно, солнце не без пятен,

Об этом знают все, и даже Милюков).

Ну, как бы ни было, но был конец таков

Речам кадетского зоила:

Проснулся старец Хомяков

И Федю за ухо, хотя и очень мило,

С трибуны прочь!

Знай, дескать, честь и не морочь

Нас принадлежностью особой туалета.

Гляди, министры вышли вон,

Ой попадет тебе за это,

Здесь нетерпим кабацкий тон…

‹…›

Струхнул наш витязь лицемерный,

(Кадет, что градусник – погоды спутник верный,

И мощь правительства по нем узнать легко.)

Куда? И след простыл, забывши чин и лета,

С трибуны скок! Спешит недалеко,

К министрам, в недра кабинета.

Проходит час, и вдруг рукоплесканья,

Волнуется кадетская орда.

Сам Милюков – ее звезда,

Отбил ладоши от старанья!

Размяк, сияет, счастлив, мил,

И Маркова поймавши Николая,

Твердит восторженно: «Башка, башка какая

У Феди нашего, министр его, облая

И разнеся, простил-таки, простил!»

Рассказа пояснять нет нужды;

Кадетской гордости пример,

Он говорит о том,

Каких они манер не чужды!

Роковая женщина и пять смертей

Зимой 1903 года высший свет Киева был взбудоражен и заинтригован. Практически на глазах у всех разворачивалась драматичная любовная история. В центре драмы оказалась молодая красавица Мария Тарновская. Ее муж, такой же молодой, как она сама, богач, прожигатель жизни, весельчак и балагур Вася Тарновский был близок к помешательству. Дело в том, что Мария практически на глазах у всех изменяла ему с военным Стефаном Боржевским. В отличие от мягкосердечного Васи, Стефан был прямо образец мужественности – блестящий офицер, поручик. На его счету набралось уже несколько дуэлей и разбитых сердец. Жил Боржевский на широкую ногу, хотя у него не было ни родственников, ни наследства, – говорили, что деньги он берет у богатых любовниц, которые в нем души не чают.

Боржевский потерял голову от красавицы Марии с ее идеальной фигурой, томными очами и безупречными нарядами. Он пытался вызвать мужа Тарновской на дуэль, но не преуспел: стрелять Вася толком не умел, шансы его были ничтожны, и поводы для дуэли он попросту опасался давать. Откровенно говоря, Тарновский боялся любовника жены и по ночам буквально рыдал дома на ее плече. Золотая молодежь Киева уже довольно долго передавала друг другу сплетни и новости о разворачивающейся драме.

После неудавшейся дуэли Мария решила взять дело в свои руки – организовала примирительную встречу и ужин для обоих своих мужчин. Сначала они все вместе пошли в театр, а по окончании спектакля компания переместилась в фешенебельный ресторан в общей зале гостиницы «Палас-Отель». Тарновская считала, что если скандал уже давно стал достоянием публики, то и примирение тоже должно быть публичным.

Для любопытных посетителей ужин выглядел идиллически: мужчины вежливы и предупредительны друг с другом, Боржевский заказывает музыкантам любимые романсы Марии и много смеется, а Вася, наоборот, томится и ждет, когда все закончится. Троица заказывает много дорогого алкоголя, коньяки, шампанское, ликеры и водку. Ресторан – сверхроскошный: мраморный зал с колоннами, лучшая кухня и музыканты, вышколенные официанты. Здесь проводили время все представители высшего света Киева, самые богатые наследники, самые обворожительные дамы, одетые по последней парижской моде.

Наконец мучение завершилось и компания разошлась. Стефан Боржевский чувствовал себя на высоте, много шутил и, совершенно не стесняясь мужа, шептался с Марией. На выходе из гостиницы он целовал Тарновской руки, говорил ей по-французски, что любит ее и жить без нее не может, а она просила его быть потише и настаивала на том, что на следующий день всем троим надо позавтракать вместе – для закрепления мира.

Был подан экипаж. Боржевский на прощание что-то шепнул Марии и поцеловал ее в щеку. Василий Тарновский наконец утратил самообладание, достал из кармана револьвер и выстрелил любовнику жены в голову.

На следующий день, конечно, на первых полосах киевских газет была только эта история. Весь Киев обсуждал роковую женщину Марию Тарновскую. Кто же она?

Мария Тарновская в девичестве носила необычную фамилию – О'Рурк и происходила из старинного ирландского рода. В ее жилах, между прочим, текла кровь королевы Марии Стюарт. Российские О'Рурки давно переселились в империю, обосновались на Украине и верой и правдой служили пяти императорам подряд. С юности стройная рыжеволосая голубоглазая красавица Мария привлекала внимание мужчин. Семья в ней души не чаяла и потакала всем ее слабостям.

В 17 лет девушка окончила Полтавский институт благородных девиц. Там у нее было интересное прозвище – «демивьержка», в переводе с французского – полудевственница. В то же время, в 1894 году, вышла скандальная книга Марселя Прево, которая так и называлась – Les Demi-vierge. В ней рассказывалось о легкой жизни юных парижских девушек, которые уже ведут активную сексуальную жизнь, но формально хранят невинность.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка, А. Н. Чудинова, вышедший в 1910 году, толковал это слово так:

«Демивиерж (фр. demi-vierges – полудевы). Молодые девушки преждевременно знакомые с самыми интимными сторонами жизни и, физически оставаясь девами, не уступают в опытности замужним женщинам».

Как видите, это слово вошло в русский язык, даже попало в словарь, а значит, широко употреблялось. Какую именно сексуальную жизнь вела Мария в то время – неизвестно, но необязательно с мужчинами: возможно, и с соученицами.

В юную Марию без памяти влюбился 22-летний кутила и богач Вася Тарновский, отпрыск богатейшего дворянского рода. Тарновским принадлежало шикарное огромное имение Качановка с прудами, беседками, лебедями и картинной галереей. Последние поколения семьи активно транжирили капиталы предков, однако денег было так много, что пока что хватало и отцу Васи, и самому Васе, – но горизонт, кажется, уже был виден.

Имение Качановка

Юный богатый шалопай, «золотой мальчик», отучился в Петербурге, но нигде не служил и не работал. От военной службы отговорились тем, что у него-де неврастения и дурная наследственность. К тому же Вася, несмотря на молодой возраст, уже начал серьезно выпивать. Он увлекался оперным пением, даже брал уроки, но родственники не очень одобряли эту идею: петь на сцене на потеху публике – как-то нереспектабельно. Увлечение Марией тоже не одобряли: род О'Рурков, конечно, уважаемый и старинный, но небогатый, а у Марии еще и сомнительная репутация. Родители невесты тоже, кстати, не очень радовались предстоящему союзу с Васей, кутилой без определенных занятий. В итоге влюбленным помогла бабушка Васи, Людмила. Она посоветовала внуку похитить возлюбленную и тайно жениться. В 1894 году Василий Тарновский и Мария О'Рурк обвенчались. На свадьбе присутствовали только светские друзья, родителей не было. Жениху тогда было 22 года, невесте – 17.

Родители быстро простили обоих, и у молодоженов началась беззаботная жизнь богатеньких детей. Несколько месяцев в году они проводили в Европе, ужинали в лучших ресторанах Киева, абонировали ложи в театрах, развлекались на балах и раутах. По нашим меркам это была настоящая звездная пара: издавайся в Киеве журнал Tatler, они бы постоянно появлялись на его страницах. У супругов родилось двое детей, сын и дочь. В день рождения последней Вася выступал в киевской опере и пел арию Евгения Онегина и в честь этого назвал девочку Татьяной.

Молодая пара жила безалаберно. Из поздних интервью Марии можно узнать, что Вася был славным малым и хорошим приятелем, детей и жену любил, но отцом и мужем был негодным. Конечно, у него были любовницы до Марии, но и после свадьбы он совершенно не собирался вести примерную супружескую жизнь. Прямо с первых недель женитьбы он начал изменять жене (так, по крайней мере, рассказывала позже Мария). Мало того, он вовлекал молодую супругу в разные смелые сексуальные эксперименты, в которых тоже знал толк. Больше того, Вася прибегал к услугам дорогих проституток и, как бы мы сейчас сказали, эскортниц, а к встречам с ними привлекал молодую жену. Они вместе посещали бордели Москвы и Европы, элитные и не очень.

Молодой, но искушенный муж, таким образом, познакомил свою жену со всеми прелестями жизни и привил ей вкус к сексуальным приключениям. Со временем властная Мария начала активнее участвовать в этих опытах. Она уже сама выбирала мужу партнерш и диктовала сценарии. А Вася принес в семейную жизнь наркотики, в первую очередь – кокаин, тем более что времена в этом отношении были очень либеральные. Кокаин продавался в аптеках запросто. В артистической среде, так же как и в среде золотой молодежи, нюхать его не считалось чем-то ненормальным. Эфиром и морфием пара тоже не пренебрегала. Короче, веселью молодых ничего не мешало: сына Тарновская вообще родила прямо в отдельном кабинете одного из киевских ресторанов. Кажется, за 120 лет жизнь золотой молодежи не сильно изменилась, только вместо клубов с музыкой тогда были театры да, пожалуй, контрацепция и аборты сейчас доступнее.

Тут произошла первая трагедия, связанная с именем Марии Тарновской, или Муры, как ее стали называть в новой семье. Младший брат Василия, Петя, семнадцатилетний гимназист, покончил с собой. Он оставил прощальное письмо, в котором объяснил самоубийство тем, что в течение последних месяцев подделывал оценки учителей в дневнике. Зная жестокий нрав отца, юноша трепетал. Когда выяснилось, что папа поедет в гимназию проверить успехи сына, Петя, не в силах перенести того, что обман раскроется, повесился.

На сегодняшний день это кажется неправдоподобным и даже шокирующим. Но на деле на закате империи самоубийства стали едва ли не нормой. Стрелялись все: студенты, школьники, чиновники, офицеры, купцы, женщины и мужчины. Например, наследники купеческих династий Журавлев, Тарасов и Грибова по предварительному договору застрелились в один день и даже, возможно, в один час, – причем, как писали тогда, без причин, просто от скуки. Даже в этой истории самоубийство было не одно. К тому же в то время больше внимания уделяли чести: быть лгуном – непереносимо. Способствовать решению Пети мог и суровый нрав отца. Однако по Киеву пошли слухи, что виновницей смерти на самом деле была жестокая невестка, красавица Мария: дескать, она играла с чувствами Пети, измучила его, и, разрываясь между любовью к старшему брату и его жене, юноша погубил себя. Так это или нет, неизвестно.

К этому времени деньги у Тарновских начали подходить к концу. Отец Васи продал великолепное имение с картинной галереей нуворишу-сахарозаводчику[20]. Тоже примета времени: старинные дворянские роды, привыкшие к роскоши, уступали свои имения, земли и богатства новым элитам.

Деньги от продажи поделили поровну между отцом, Васей и сестрой Васи, Софьей. Васе с Марией досталось 500 тысяч рублей – очень много, около 5 миллионов долларов по нашим меркам. Но в «умелых» руках это не такие большие деньги, к тому же молодые Тарновские освободились от опеки сурового отца и теперь жили самостоятельно. Оргии, наркотики и развлечения вышли на новый уровень. За пару лет от полумиллиона осталось 180 тысяч. Вася даже подумывал начать новую жизнь, отказаться от гулянок, алкоголя и наркотиков, но чуть попозже.

А сейчас Мария, пресытившись мужем, начала заводить любовников. Мужчин у нее впоследствии было множество, но предпочитала она, похоже, альфа-самцов – офицеров, безрассудных и смелых до наглости. Первым серьезным любовником Тарновской стал Павел Голенищев-Кутузов-Толстой, правнук фельдмаршала.

Вася, всерьез любивший жену, видел, как офицер не стесняясь ухаживает за ней. Ему попадались письма Павла к Муре, в которых он признавался ей в любви и просил о встрече. Позже сестра Василия, Софья, писала:

«Несмотря на рассеянный образ жизни, он жену свою очень любил. Всегда просил его вызвать по телефону, как только жена вернется домой. Главой семьи была жена, она женщина характера сильного, всегда умеет настоять на своем. Дома часто не бывал, иногда любил с приятелями в ресторан поехать. Она любит своих детей, но мало занимается ими. Мальчика любит больше. Развод не состоялся потому, что Мария Николаевна не хотела отдавать ему детей».

До революции, в отличие от сегодняшнего времени, при разводе дети практически всегда оставались с отцом. Считалось, что женщина, особенно разведенная, – существо легкомысленное, к тому же без опоры в жизни: она не работает, не имеет образования, в любом случае доходы ее будут намного ниже, чем у мужчины.

Кроме развода был и другой выход – дуэль, но Вася, как вы помните, уклонялся от нее. Положение его стало жалким. Пытаясь избежать дуэли, он делал вид, что не знает о связи жены с офицером, хотя об этом было известно всему Киеву. А Мура, понимая, что при возможном разводе дети ей не достанутся, начала требовать от любовника вызвать Васю на дуэль и убить его. В этом случае, естественно, она получила бы не только сына и дочь, но и все деньги мужа. Вот что ей ответил на это предложение Павел:

«Жить вдали мне невозможно. Брось все, заклинаю тебя, Мура! Мне тяжело одиночество! Что делаешь ты со мной? Ты меня упрекаешь, что я не сделал последней попытки на вокзале. Я не поступил согласно твоему проекту – он был при встречах так предупредителен, так корректен, что не нашлось повода. Он удалился и был со мною все время сух очень. Я не решился!»

Тарновские уехали на лето в Ниццу, но, пожираемый любовью к Марии, Павел добрался и туда. Он хотел максимально оскорбить честь обманутого мужа, при встрече пытался его ударить по лицу. Вася хотел было отвести руку врага, но не выдержал и дал ему в ответ пощечину. Конечно, теперь дуэль стала неизбежна. Павел, как оскорбленная сторона, выбрал оружие – максимально неудобное для несчастного Василия: шпаги. На пистолетах у Тарновского еще были бы шансы, но поединок на шпагах с офицером, конечно, не оставлял сопернику шанса на благополучный исход.

На дуэли Павел ранил Васю в руку. По тогдашнему дуэльному кодексу, пролитая кровь смывала оскорбление. Тарновский остался жив, план Марии не удался, а она не любила, когда ее планы срывались.

Неудачник Павел отошел в сторону, и у Марии появился новый постоянный любовник – красавец Стефан Боржевский, тоже офицер, небогатый, в отличие от Толстого, но вращающийся в высших кругах. За разгульную жизнь его даже выселили из Варшавы. При любом конфликте он сразу же предлагал стреляться с двух шагов.

Боржевский начал открыто преследовать Марию: брал билеты в соседние места в театре и на скачках. Вася умолял жену отказаться от встреч с Боржевским и даже, по словам прислуги, не мог при этом сдержать рыданий. Как-то, внезапно вернувшись домой, он застал жену со Стефаном – не в спальне, но тем не менее вдвоем. Мария, поклонница огнестрельного оружия, ездила с Боржевским в тир, и человек без средств и занятий окончательно покорил сердце Тарновской тем, что на ее глазах прострелил себе руку.

Вася, чтобы прервать эту связь, решил прибегнуть к испытанному средству. Они с Марией уехали из России за границу, на воды, в Бад-Киссинген в Баварии. Как и в прошлый раз, это не помогло: буквально на второй день, гуляя по местному парку, они увидели Боржевского. Тот с наглым видом заявил, что врач рекомендовал лечить раненую руку именно на местных источниках.

Курорт Бад-Киссинген

По возвращении в Россию Стефан фактически поселился во флигеле в имении, которое сняли Тарновские. Его связь с хозяйкой не была секретом для прислуги. Вечером, как только дети засыпали, он сразу же приходил к Марии. Вася, возвращаясь из города, обязательно предупреждал о своем приезде, чтобы, не дай бог, не встретиться с любовником. Горничная Марии покрывала парочку, за что получила в подарок от Боржевского золотые часики.

Осенью, когда Тарновские вернулись в Киев, жизнь продолжилась в том же духе. Как только Вася уходил из дома, швейцар сразу же звонил Боржевскому, и тот приезжал к Муре. А когда муж возвращался, тот же швейцар предупреждал Стефана, и он уходил через черный ход.

Конечно, все это не было тайной для Васи. Он унижался и плакал, просил прекратить это мучение. Мария смеялась и отказывалась, чем довела мужа до полного нервного истощения. Горничной она говорила так: «Настя, надоели мне эти слезы, и он надоел».

Кстати, Боржевский не был единственным тогдашним любовником Марии Тарновской. Через ее постель проходили и молодые студенты, и адвокаты, и офицеры. Петр Боборыкин, известный публицист своего времени, позже так описывал ее:

«Светская дама с натурой. Хищная охотница за чужими мужчинами, особенно богатыми. Она не только хищна, но и продажна, и пока, до какого-нибудь крупного скандала, еще принадлежит к так называемому "избранному обществу". И жены тех мужей, на которых она охотится, принуждены встречаться с ней в тех же гостиных и принимать ее у себя».

В конце осени 1903 года Тарновские поехали на бал к барону Владимиру Шталю фон Гольштейну. Барон – еще один блестящий офицер. Его предки – рыцари Тевтонского ордена. Он был красив и богат, с благородными, тонкими чертами лица. Жена его – дочь миллионера. Он дружил с Павлом Толстым, предыдущим любовником Марии, – правда, дружба их закончилась, когда Павел в пылу ссоры раскроил Шталю череп шашкой. Кроме того, Шталь состоял в приятельских отношениях со Стефаном Боржевским, дважды дрался на дуэлях сам и трижды был секундантом. В общем, идеальная цель для Марии.

На балу Тарновская проводила все время с Боржевским и Шталем, а мужа демонстративно игнорировала и третировала. Вася, страдающий неврастенией, устроил публичный скандал, и паре пришлось уйти с бала.

После бала Мария жаловалась своему любовнику и требовала предпринять решительные шаги. На следующий день Боржевский пригласил Василия Тарновского в гостиницу «Палас-Отель» – поговорить. В соседней комнате прятался Владимир Шталь, чтобы засвидетельствовать планируемое оскорбление. Стефан Боржевский прямо сказал Тарновскому, что они с Марией любовники, и продолжил: «Если не дашь жене развода – буду бить тебя как собаку. Я не успокоюсь, пока не освобожу любимую женщину от тирана-мужа».

Затем он достал револьвер и предложил стреляться с двух шагов, заявив, что вообще-то сначала хотел убить Васю и покончить с собой. Испуганный Тарновский спросил, женится ли Боржевский на Марии Николаевне, если она разведется, а тот ответил: «Не женюсь, я не настолько богат, у меня нет полумиллиона, а она привыкла к богатству».

Просто представьте себе ужас положения Василия. Он скован условностями чести, которые царят в обществе. Он попал в такой переплет, что, не опозорившись, выйти из него невозможно, и жить так продолжать тоже невозможно, но и умирать тоже не хочется. Вася попытался спустить все дело на тормозах: драться он отказался, разводиться – тоже, точнее, был готов развестись, но детей жене оставить не согласился. Ситуация сложилась патовая. Непривычные к такому офицеры считали Василия трусом – да он им и был. Мария мужа презирала, сам он был на грани умопомешательства.

4 декабря Тарновский сказал своему лечащему врачу: «Ах, если бы вы знали, что со мной делают! Я с ума схожу». На следующий день, пока муж находился в клубе, жена проводила время с Боржевским на супружеской кровати. Любовник ушел только в три часа ночи.

В общем, тут Мария и решила взять все в свои руки. Если невозможны ни дуэль, ни развод, то нужно прекратить скандалы, примирить мужчин и оставить все как есть. С этой целью все вместе и пошли 7 декабря в театр и в ресторан.

Однако на деле скандал вышел такой, что о нем написали не только киевские газеты, но и столичные. Василий, выстрелив в голову врагу, совершенно обезумел, тотчас же нанял извозчика и приказал тому гнать в полицейский участок. Кучеру он сказал: «Зови городового, я человека убил». Пытался застрелиться сам, но, поскольку совершенно не владел собой, ничего не вышло. Его, как человека известного и состоятельного, посадили под домашний арест, причем в доме друга: видеться с женой он был не в состоянии.

Но противника Тарновский не убил! От волнения он промахнулся и только ранил любовника своей жены в шею. Боржевский потихоньку выздоравливал в больнице. Мария была довольна: ситуация складывалась как нельзя лучше. Постылого мужа ждала каторга, а это означало автоматический развод, получение всего имущества, да и дети оставались при ней.

Пока Боржевский лежал в больнице, она завела себе нового постоянного любовника – конечно, Владимира Шталя. У него было несколько преимуществ: во-первых, он богат, во-вторых, новый, а Боржевский уже поднадоел, да и проблему с мужем решить не смог. Мария полностью завладела сердцем Шталя. Как вы помните, он был женат на дочке миллионера, но ради Тарновской развелся. Пока Василий сидел под арестом, а Боржевский лечился, Мария со Шталем уехали в Крым. Там, однако, неожиданно появился Стефан, которого выпустили из больницы. Его появление не входило в планы Марии, но счастью влюбленных он мешал недолго. Выяснилось, что Боржевского недолечили, у него началось воспаление мозга и за неделю он умер. Расстроило ли это Марию? Конечно, экая бестактность – приехать куда не звали и помереть. В часовне около тела бывшего любовника она сказала служанке: «Скорее бы его похоронили, а то он ужасно воняет!»

Мария и Шталь прекрасно проводили время в Ялте и проматывали деньги, доставшиеся Владимиру после развода. Своих средств у Шталя было немного, а Тарновская цинично заявила, что ее любовь стоит дорого.

Спустя три дня у ступеней анатомического театра в Киеве было найдено тело поручика барона Шталя фон Гольштейна, а при нем – записка:

«Сознательно лишаю себя жизни; это мое право. В погребении не нуждаюсь, и свой труп прошу предоставить анатомическому театру. Прапорщик конной артиллерии Владимир Шталь. Письма к родным у меня в кабинете в третьем томе "Истории" Шлоссера».

Как выяснилось, Шталь застраховал свою жизнь на имя Тарновской, и вскоре она получила 50 тысяч рублей. При предъявлении страхового полиса Мария показала и письмо от Шталя, в котором было написано:

«Своим честным словом и всем, что осталось во мне незапятнанного и сильного, обязуюсь я, Владимир Шталь, перед Марией Николаевной Тарновской сделать все, что она мне прикажет во время моего пребывания в Киеве. Заявляю, кроме того, что с моей стороны это не будет жертвой и что я ничего не требую взамен. Я всегда буду действовать во имя той чистой любви, которая овладела всей моей жизнью».

Тем временем начался суд над Василием Тарновским. Суды в то время, особенно громкие суды, – крупнейшие медиасобытия. Ход заседаний и речи адвокатов и прокуроров печатали в газетах, причем не специализированных, а обычных. На судебные заседания ходила публика и потом обсуждала происходящее. Громкие события привлекали журналистов со всей империи.

Конечно, суд над Тарновским был громким и подробно освещался не только в киевской, но и в столичной прессе. По требованию министра юстиции заседания перенесли из Киева в Гомель, чтобы избежать возможного влияния семьи и знакомых. Защищать Василия взялся известнейший адвокат Сергей Андреевский. Вот что он сказал перед присяжными:

«…Видимый закон – против Тарновского, потому что он выстрелил в человека. Но тот внутренний закон жизни, который чувствуется нашей совестью, ясно говорит нам, что из трех участников этой драмы Тарновский несравненно лучше двух остальных, т. е. своей жены и ее любовника».

О Марии Тарновской адвокат говорил так:

«Эта женщина вообще к душевной любви не способна. Вы знаете, скольких мужчин, страдающих от обожания к ней, она легко переменила и безмятежно забыла. Она любила театры, ужины, туалеты, заграничные поездки, блестящую жизнь и поклонение красивых мужчин. Цветущая, здоровая, избалованная, она была уверена, что все ее прихоти естественны и законны».

Марии на суде не было. Василия Тарновского оправдали.

Супруги теперь жили раздельно. Разделили и детей: сын Вася остался с матерью, а дочь Татьяна – с отцом, и бабушка, Екатерина Петровна О'Рурк, несколько раз пыталась выкрасть внучку.

Начался долгий бракоразводный процесс. Мария получала деньги на содержание от мужа, помогали ей и любящие родители. Кроме того, были и 50 тысяч страховой премии после смерти Шталя. Однако Мура привыкла жить широко, ни в чем себе не отказывая. После прогремевшего на всю Россию скандала она перебралась в Москву: в Киеве ее репутация была полностью испорчена, в столице ее бы не приняли, зато в богатой и многолюдной матушке-Москве легко затеряться, а развлечений и мужчин не меньше, чем в чопорном холодном Петербурге. Москва – столица богатейших купеческих родов, мягкосердечная и простая, а денег, дорогих заведений, театров и шикарных кабаре тут хватает.

Бракоразводное дело вел 37-летний адвокат Донат Прилуков. Дворянин, успешный и респектабельный человек, владелец собственной юридической конторы, он был известным специалистом в области права и судебной медицины. У него, трудоголика и умницы, была огромная библиотека на нескольких языках, он следил за открытиями в естественных науках, а кроме того, был любящим мужем и отцом троих детей.

В 1906 году Мария внезапно призналась Прилукову в любви, причем письменно. Донат не знал, что ему с этим делать, и решил проигнорировать признание. Но Тарновская обладала просто какой-то роковой силой: противостоять ей было невозможно. Она пригласила адвоката в свою гостиницу и соблазнила. Надо сказать, что такое поведение было недопустимым для дам высшего общества – и именно поэтому действовало на мужчин сокрушительно. Настойчивая, активная и прекрасная, Мария рушила все устои.

В общем, спустя какое-то время Прилуков, как честный человек, признался во всем своей жене, сказав, что любит Тарновскую и жить без нее больше не может. Впрочем, жену свою и детей он тоже любит и не хочет бросать, так что теперь будет жить на два дома.

Прилуков снял для Марии особняк на Садовой-Кудринской. Понимая, с кем имеет дело, он, не будучи дураком, во всем ограничивал любовницу: она даже не могла выходить одна из дома. Мария поначалу во всем была послушна любимому, но постепенно, полностью привязав к себе Прилукова, начала шантажировать его своей страстью. Она настаивала, что он должен уйти из семьи и принадлежать только ей, имитировала самоубийство с помощью кокаина (да, Мура продолжала употреблять и кокаин, и морфий).

Через некоторое время Прилуков полностью подчинился Тарновской. Как-то она приказала Донату прыгнуть из ложи театра на сцену прямо во время представления. Прыгнул, куда деваться.

Роскошная жизнь, которую вела Тарновская, требовала денег. Ее любимым десертом была клубника в эфире. Она колола себе морфий позолоченным шприцем. Известный московский адвокат мог бы ее содержать, не будь у него семьи, но семья была. Марии же не хватало московских развлечений – необходимо было раз в год ездить в Европу, а на это с ее аппетитами требовалось тысяч сто. Донат разрывался между семьей, работой и любовью всей жизни, а Тарновская говорила, что, если он не повезет ее в Европу, больше не увидит никогда.

В 1906 году Прилуков пропал из Москвы. Мария увезла его за границу. Через некоторые время выяснилось, что успешный московский адвокат залез в кассу своей конторы, а также в деньги клиентов, похитив у них в общей сложности 80 тысяч рублей. Вся Москва недоумевала: как за год из успешного и уважаемого члена общества с безукоризненной репутацией в юридической среде Донат Прилуков стал безвольным беглым преступником? Его объявили в розыск.

Прошел год.

4 сентября 1907 года. Венеция. Площадь Санта-Мария дель Джильо. Палаццо графа Павла Комаровского, российского подданного, богача, героя Русско-японской войны. Раннее утро. В дверь звонит молодой человек в сером пальто и коричневой шляпе. Ему открывает горничная-итальянка, и пришедший просит графа. Вскоре граф спускается в переднюю, жмет руку визитеру, и они о чем-то беседуют по-русски.

Спустя несколько минут прислуга слышит выстрелы. Все сбегаются к передней и видят молодого человека в ужасе, в слезах и на коленях у тела графа. Тот лежит на полу в луже крови, рядом валяется пистолет. Прислуга в шоке, молодому человеку приносят нашатыря. Все убеждаются, что произошло самоубийство, а визитер стал тому невольным свидетелем. Его отпускают, приходит врач и полиция.

Площадь Санта-Мария-дель-Джильо

В больнице обнаружилось, что граф Комаровский получил пять огнестрельных ранений в живот. На суицид это походило мало. Спустя три дня граф умер от потери крови, но успел оставить завещание и назвать имя убийцы: Николай Наумов. Тот, по словам покойного, был безнадежно влюблен в его невесту и совершил преступление из ревности. Все свое немалое состояние граф оставил невесте, а заканчивалось завещание так: «Прошу браслет и письма Марии Николаевны положить ко мне в гроб».

Невесту графа звали Мария Тарновская.

Венецианская полиция начала расследование, пытаясь найти Наумова. Выяснилось, что сразу после убийства гондольер перевозил молодого человека в сером пальто и коричневой шляпе от площади Санта-Мария дель Джильо в гостиницу Danieli. Пассажир сильно нервничал и выложил за поездку необычно большую сумму. В гостинице он остановился под фамилией Дюмон и выписался через час после убийства. Приметы Наумова разослали по Италии, и через два дня его арестовали в Вероне. У него не оказалось никаких документов, даже метки с фамилией были спороты с одежды. Задержанного посадили под арест. Когда с него снимали золотой крестик, он невероятно заволновался и просил его вернуть, говоря, что это семейная реликвия. Впрочем, крестик был самый обыкновенный.

Убитый, 39-летний граф Комаровский, оказался важной персоной, казачьим генералом. Полгода назад у него умерла жена, и он был в трауре. В России в это время гремела революция, политические убийства случались каждый месяц, а то и чаще. Кто знает, что там эти русские не поделили друг с другом? Венецианская полиция привлекла к расследованию петербургских сыщиков. За дело взялся начальник Петербургской сыскной полиции Филиппов.

Через некоторое время, после того как ему привели последние слова графа, Наумов подтвердил его версию – показал следователям телеграмму, в которой граф Комаровский грозил расправой. Молодой человек заявил, что поехал в Венецию потребовать у графа сатисфакции, но тот отказался драться на дуэли. Взбешенный отказом и измученный ревностью, Наумов убил графа, пытался застрелиться сам, но пистолет дал осечку.

Итальянцы были удовлетворены. Горячая кровь, женщина, убийство из ревности, прямое признание – что еще нужно? Но вот Филиппову показаний было мало. Его смущали две вещи: во-первых, очевидно странно, что граф полгода назад потерял любимую жену и уже собирался жениться во второй раз, причем оставил все состояние невесте и скоропостижно умер. А во-вторых, начальнику сыскной полиции, конечно, прекрасно известны были имя и репутация Марии Тарновской. И он начал собственный розыск.

Филиппов встретился с двоюродным братом убитого, графом Ламсдорфом, и тот немного прояснил историю последнего года жизни Комаровского.

Графиня в последние годы болела, и за ней нужен был постоянный уход. Передвигалась она только в коляске. Граф был опечален и отвез жену лечиться в Европу. На курорте Лидо, неподалеку от Венеции, он встретился со своей старой знакомой Марией Тарновской, и у них завязался бурный роман. Вскоре супруга Комаровского скончалась от болезни, и граф, не откладывая решения в долгий ящик, почти сразу же сделал предложение Марии. Та его с благодарностью приняла.

Как рассказал Ламсдорф, родственники были категорически против брака. Во-первых, с момента смерти первой жены прошло слишком мало времени. Во-вторых, репутация Тарновской была известна. Но граф был непреклонен.

Также Филиппов узнал, что после смерти Комаровского выяснился еще один интересный факт: он не только оставил Марии наследство, но и застраховал свою жизнь на ее имя!

Сыщик выехал в Вену, где, по сведениям полиции, в то время обитала Мария. Она жила в гостинице, с ней – преданная горничная, француженка. Гостиничная прислуга показала, что в отдельном номере живет некий господин Зейферт и Тарновская не просто близко с ним знакома – у них явно интимные отношения. Выяснилось, что во время убийства Зейферт выезжал из Вены в Италию, и с помощью итальянской полиции удалось выяснить, что он останавливался в том же отеле, что и Наумов. Также там проживало два австрийских частных детектива – как и Зейферт, они следили за Наумовым. В день убийства их всех видели около палаццо графа Комаровского.

Подозрительных сведений было достаточно, и Зейферта арестовали. Оказалось, что он вовсе не Зейферт, а бывший московский адвокат Донат Прилуков.

За год с лишним путешествий по Северной Африке и Европе деньги у Прилукова кончились, и Мария начала терять к нему интерес. Нужно было непрерывно доказывать ей свою преданность и удовлетворять ее аппетиты. Весной 1907 года они случайно повстречали давних знакомых Тарновской, чету Комаровских, и Мария сделала графа своим любовником.

Донат Прилуков, пользуясь своими юридическими познаниями и умом, начал разрабатывать план убийства графа, чтобы его близость с Марией оказалась полезной. Чтобы наложить лапу на немалые капиталы Комаровского, необходимо было сначала избавиться от его больной жены. Тарновская в то время изображала подругу семьи: ночью – постельная утеха мужа, а днем – примерная подруга и сиделка графини Эмилии. Мария даже делала ей уколы – она это умела, поскольку вводила себе морфий. К сожалению, лечение не помогло, и вскоре после знакомства Эмилия умерла. Граф строго запретил вскрытие, причина смерти названа не была, но, в принципе, этим никто и не интересовался – было известно, что графиня больна.

Свободный граф, полностью отдавшись новой любви, застраховал на имя Марии свою жизнь и с нетерпением ждал свадьбы. Но для этого требовалось развести Тарновскую с Васей, и Комаровский активно работал в этом направлении.

Тем временем у Прилукова было уже несколько планов убийства графа. Сначала он намеревался отравить соперника и изучал яды, потом собирался пустить в ход отравленный кинжал. Прилуков, грамотный юрист, понимал, как совершить преступление, не оставляя следов. При этом он, конечно, знал, что его возлюбленная спит с другим, и принимал это: у него не было денег, чтобы вернуть Марию, поэтому ему требовалось доказать свою преданность и необходимость. Возлюбленная теперь лишь иногда одаряла его вниманием, чтобы не ослаблять поводок.

В конце концов именно Тарновская предложила новый вариант убийства. О том, что Прилуков с нею близок, знали все, и для конспирации нужно было привлечь стороннего человека. Она взяла записную книжку с адресами своих любовников и остановилась еще на одном представителе высшего света – богатом красавце Николае Наумове, сыне пермского губернатора. Николаю было 27 лет, он окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Служил чиновником по особым поручениям при орловском губернаторе. В свое время Мария соблазнила и его, причем он имел страсть подчиняться: просил любовницу стегать его плетью и кататься на нем верхом. Тарновская тушила сигареты о его руку и заставила сделать татуировку с ее инициалами. Такой человек, конечно, выполнил бы все, что ему скажет Мария, и она послала ему телеграмму из Вены с одним-единственным словом: «Дорогой». Наумов тут же приехал в Австрию. Мария вознаградила его за послушание: стегала плеткой, каталась верхом – в общем, подарила Наумову немного так необходимых ему радостей. Потом – поделилась горестями: дескать, граф Комаровский, поначалу так хорошо к ней относившийся, теперь оскорбляет и унижает ее. Прилуков послал Марии от имени графа телеграмму: «Я знаю все. Ваш Наумов – мерзавец. Сожалею о моих хороших чувствах к вам, так как вы – продажная женщина».

Наумов видел, как это расстроило любимую. Она плакала, а кто может устоять против слез женщины, в особенности если эта женщина – Мария Тарновская? Он был готов на все. Тарновская потребовала разделаться с обидчиком. Она благословила любовника, поцеловала, повесила ему на шею свой золотой крестик, а после того, как Наумов сделает свое дело, обещала свадьбу.

Страховать Наумова отправился Прилуков. Из Венеции он отправил третью телеграмму – от имени Наумова: «Вы оттолкнули меня ради Комаровского, но я знаю, где он находится. Я его ненавижу и помешаю браку».

В общем, в результате расследования Филиппова на скамье подсудимых Наумов оказался не один, а вместе с Прилуковым и Тарновской. И если первый суд, связанный с именем Марии, прогремел на всю Россию, то этот – на всю Европу. Следствие продолжалось полтора года, процесс по делу безумных русских страстей привлек репортеров со всего мира. Защитник Марии профессор Марселли говорил, что психика славянской души, движение которой загадочно и непонятно для жителей Западной Европы, требует особого подхода. Тарновская же перенесла тиф, ее кусала бешеная собака, она нюхала эфир и кокаин, у нее была ужасная наследственность: среди родственников – дегенераты, эпилептики, идиоты и маньяки. Ненормальная, невменяемая истеричка.

В России было опубликовано четыре книги о Тарновской. Известная писательница и журналистка Анни Виванти взяла у Марии серию интервью и написала на их основе роман под названием «Цирцея» – от имени самой Тарновской. Книгу тут же перевели на несколько языков. Мария в ней была представлена жертвой жестокого патриархального мира: в современной ей Европе женщины не имеют возможности получить хорошее образование и развиваться так, как им подсказывает природа. Вина за все разрушенные жизни лежит, очевидно, на мужчинах, а в первую очередь – на Васе Тарновском, который, воспользовавшись неопытностью юной Муры, совратил ее, привил страсть к сексуальным извращениям и наркотикам, а она, как подсказывало патриархальное воспитание, была во всем послушна мужу.

Однако Вася, избавившись от жены, в дальнейшем вел жизнь спокойную и достойную. Он оказался превосходным отцом, всерьез занялся пением, так что, похоже, в своих выводах Виванти была не совсем права.

Популярность Марии не ограничилась процессом и книгами. На площади Санта-Мария дель Джильо и сейчас есть бар под названием Tarnovska. Ей посвящено множество статей и воспоминаний. Д'Аннунцио, известный итальянский драматург и писатель, создал по этой истории пьесу, поставленную в нескольких театрах. Поэт, декадент Игорь Северянин посвятил роковой женщине такие строки:

По подвигам, по рыцарским сердцам,

Змея, голубка, кошечка, романтик, –

Она томилась с детства. В прейскуранте

Стереотипов нет ее мечтам

Названья и цены. К ее устам

Льнут ровные «заставки». Но – отстаньте! –

Вот как-то не сказалось. В бриллианте

Есть место электрическим огням.

О, внешний сверк на хрупости мизинца!

Ты не привлек властительного принца:

Поработитель медлил. И змея

В романтика и в кошечку с голубкой

Вонзала жало. Расцвела преступкой,

От электричных ядов, – не моя!.. –

Тарновская.

Это гарем или женский монастырь?

В 1911 году отставной генерал-майор Александр Жиркевич во время посещения тюрьмы в Вильне познакомился со старцем Зосимой. Тот сразу произвел на него впечатление: тихий, незлобивый, он жил в отдельной камере и разительно отличался от обычных узников. Дни и ночи Зосима проводил в молитве, истязал плоть, нося восьмикилограммовые вериги. Камера его, вся в иконах, больше походила на келью. Сложно было представить себе, за что мог быть осужден этот человек. Начальство тюрьмы относилось к нему с симпатией – собственно, именно поэтому Зосиме и разрешили жить в отдельной, а не общей камере.

Жиркевич долго пытался выяснить, за что же был осужден старец: Зосима поначалу не хотел ничего рассказывать. Как в итоге удалось узнать генералу, настоящая причина – в том, что Зосима отказался нарушить тайну исповеди, а подробностей, в силу святости этой тайны, он раскрыть не может. Жиркевич понял, что Зосима осужден несправедливо, начал изучать его дело и встречаться со старцем чаще.

Запись из дневника Жиркевича от 12 октября 1911 года: «Загадка для меня отец Зосима, но от него веет удивительным, подкупающим добродушием. ‹…› Входишь в его каземат и точно попадаешь в оазис мира, молитвы, довольства среди ужасов тюремной жизни…»

Зосиме очень повезло: Александр Жиркевич был кристально честен, добр и сострадателен. Отставной генерал-майор, служивший в военных судах, сейчас выступал как правозащитник, и повезло на самом деле всем заключенным виленской тюрьмы. Вот еще одна цитата из дневника Жиркевича:

«Господи! Дай силы для борьбы! Не всели в меня привычку к чужому страданию! Разбей мое сердце в тот миг, когда умрет в нем сострадание к судимому ближнему!»

Александр Владимирович прошел путь от защитника, помощника прокурора, следователя до военного судьи, но всегда внимательно и сочувственно относился к заключенным и подозреваемым, постоянно пытался спасти невинно осужденных и улучшить условия в тюрьмах. В свое время он даже добился от военного министра смягчения условий содержания под стражей. Помимо этого, Жиркевич – поэт и публицист. Он был знаком со множеством писателей и художников, встречался со Львом Толстым, а Илья Репин писал с него одного из своих запорожцев.

В 1908 году он ушел в отставку, протестуя против усиления мер наказания, и стал общественным попечителем мест заключения и гауптвахт, то есть продолжил бороться за улучшение быта и содержания заключенных.

Жиркевич взялся расследовать дело старца. Чем больше он погружался в обстоятельства осуждения Зосимы, тем больше обнаруживал странностей и несостыковок, а познакомившись со старцем ближе, окончательно убедился: Зосима не может быть виновен.

Официально старца осудили за изнасилование несовершеннолетних девочек 13 и 15 лет, которое он якобы совершил, будучи основателем и духовником Боголюбского женского монастыря в Пермской губернии, в совершеннейшей глуши. Однако в деле выявилось много несообразностей, если не сказать больше. Во-первых, Зосима был скопцом: он сам рассказал Жиркевичу, как отрезал себе «греховный» орган еще в конце предыдущего столетия. Казалось бы, как его вообще могли осудить за такое преступление?

Деятельный Жиркевич связался с Пермской епархией, начал поднимать архивы, переписываться со свидетелями и знакомыми Зосимы. Выяснилось, что следователем был поляк-католик Голишевский, враждебно настроенный к монашеству. Председатель суда барон Зальц, протестант-лютеранин, тоже относился к инокам без симпатии, как и товарищ председателя суда барон Медем. Получалось, что православного монаха судили почему-то остзейские немцы, причем суд проходил за закрытыми дверьми.

В какой-то момент через знакомых Жиркевич даже получил доступ к делу и конфиденциально снял с него копию. Там он обнаружил показания Г. П. Кадесникова. Вот что в них значилось:

«1903 г. декабря 28 дня я был у о. Архимандрита и в это время приходят две сестры Марфа и Анна Горожениновы пали ему в ноги начали просить прощения а именно в том, что дескать мы вас и безвинно напрасно оклеветали и ложно показали, попросили увольнения ехать к товарищу прокурора и объяснить ему чистую правду с кем было сделано и когда наше гнусное преступление и куда мы ходили пушай за етот наш поступок куда угодно девают нас хотя в тюрьму, хотя в каторгу на все согласны».

Но это было не все! Жиркевич начинает копать, почему вообще против какого-то архимандрита возбудили фиктивное дело и вздумали его осудить. Кому нужно мучить тихого и смиренного старца? Тут вскрылись уже совершенно невероятные подробности. Оказалось, что он незаконнорожденный сын еврейки и родился в 1840 году в Черниговской губернии. Евреев в России притесняли пуще всех. Как вообще еврей, тем более незаконнорожденный, мог стать архимандритом и попечителем монастыря? Жиркевич начал изучать биографию Зосимы – и у него буквально глаза на лоб полезли.

Незаконнорожденный еврей Залман Мордухаевич Рашин, перейдя в православие, поступил учиться за царский счет в Главное военно-инженерное училище Санкт-Петербурга. Окончив его с отличием, работал по интендантскому ведомству, но, так как с детства был склонен к религии, в 28 лет наконец стал монахом. Дальше произошел прямо-таки удивительный взлет карьеры, невероятный для незаконнорожденного еврея, хотя бы и выкреста[21]. Зосиму рукоположили в иеродиаконы, затем – в иеромонахи и назначили экономом архиерейского дома в Иркутске – важная и хлебная должность. Затем, после смерти иркутского епископа, Зосима стал экономом и благочинным у красноярского – и принялся строить в семи верстах от Красноярска Успенский мужской монастырь, найдя для этого дела спонсоров.

В 1875 году Зосима – уже настоятель небольшого мужского монастыря под Пензой и духовник женского, по соседству. В 1883 году Зосиму возвели в сан игумена, а в 1886-м – сделали архимандритом. Сан архимандрита для той эпохи был очень почетным, его носили как минимум настоятели средних монастырей и ректоры семинарий. Архимандритов на всю церковь было чуть больше двухсот, большинство – люди либо пожилые, либо со специальным церковным образованием. Как незаконнорожденный еврей сумел стать архимандритом в 46 лет?

Красноярский Успенский мужской монастырь, 1890-е годы

Сам Зосима, похоже, не стремился к славе и почестям. После Пензы он монашествовал в одном из самых строгих и самых значительных монастырей – Соловецком, причем был там простым братом. Но, видимо, и этот монастырь оказался слишком благоустроен для него: после он служил в Николо-Прилуцком, под Великим Устюгом, а затем – и в самом строгом монастыре России, в Спасо-Евфимиевском, в Суздале.

Но и это еще не все. Зосима стремился распространять веру. Жиркевич, видя совершенную несклонность монаха к сребролюбию и комфорту, а также убедившись в его подвижничестве, уже без особенного удивления перешел к следующей странице его жизни. Зосима отправился в совершеннейшую глушь, в Пермскую губернию, в самый далекий красноуфимский уезд, а там занялся миссионерством и крещением местных марийцев.

Через некоторое время архимандрит организовал там женскую обитель, снова нашел спонсоров, и к началу ХХ века это уже был крупный монастырь с колокольней, церковью, трапезной и прочим. Он, кстати, существует и сейчас: это Боголюбский женский монастырь в селе Сарсы, в 170 километрах от Екатеринбурга.

Зосима успешно руководил монастырем. Просто представьте себе: в полной глуши за шесть лет на постройки потратили огромные деньги – около 175 тысяч рублей пожертвований. Жиркевич связался с обителью – и получил оттуда сведения едва ли не о святости Зосимы.

Правозащитник, видя все это, никак не мог найти объяснений, допытывался у старца, чтобы прояснить хоть что-нибудь, но тот упрямился и не хотел раскрывать свою тайну. А тайна, похоже, была.

Изучая дело Зосимы, Жиркевич выяснил, что не он один обнаружил несоответствие между жизненным путем Зосимы и его происхождением. Следователь тоже заинтересовался этим. Однако старец на вопрос о своем происхождении отвечать отказался, заявив:

«Могу дать ответ непосредственно только, и только лично, Помазаннику Божиему, ныне благополучно царствующему Государю Императору».

Жиркевич не отставал. В конце концов Зосима приоткрыл завесу над своим происхождением, но иносказательно. Правозащитник начал поднимать историю – и действительно, некоторые факты подтвердились. Дело в том, что в год рождения Залмана Рашина (то есть Зосимы) и в месте его рождения пребывал юный наследник престола, будущий император Александр II. Более того, Залман родился прежде всех остальных детей Александра, то есть, по сути, мог быть цесаревичем, хоть и незаконнорожденным.

Позже Жиркевич много общался с Зосимой, и тот уже был откровеннее. В дневнике Жиркевича есть запись о встрече отца Зосимы с государыней:

«Юноша знал, что тайна его рождения не была скрыта от Императрицы. По прибытии в Петербург, в Императорский Дворец, Митя[22] настоятельно просил статс-секретаря Морица о встрече с Государыней Марией Александровной. При встрече она просто, по-матерински произнесла: "Митя?" – и протянула молодому человеку руку, которую будущий архимандрит Зосима, опустившись на колени, благоговейно держал, долго не выпуская из своих рук. Встреча с Императрицей глубоко растрогала его, вызвав обильный поток слез на красивом лице, чуть окаймленном курчавой бородкой. Их беседа длилась в течение двух часов. На прощание императрица подарила ему нательную икону, которую тот сохранил до конца своих дней».

Жиркевич начал бурную деятельность по освобождению Зосимы. Он присоединился к уже существующей к тому моменту группе хлопочущих за Зосиму чиновников и общественных деятелей, и наконец, в декабре 1911 года, государь по ходатайству министра юстиции освободил старца от отбытия оставшейся части наказания, заменив его на пятилетнее пребывание под надзором в монастыре.

Синод назначил Зосиме для пребывания Судергский монастырь в Ковенской губернии, и Жиркевич привез туда своего подопечного. Однако к этому времени подвижник был истощен тюремным заключением, и через месяц архимандрит Зосима, прозванный в народе «русским Златоустом», стал мирно отходить ко Господу. До последнего вздоха он читал Иисусову молитву и слабеющей рукой творил крестное знамение. Погребли его на братском кладбище обители, хотя он завещал похоронить себя в Сарсах, в своем монастыре.

Тайна рождения архимандрита Зосимы и описание его жизненного пути хранились в большом бумажном конверте с надписью «Мои сношения со Двором». Конверт, завещанный генерал-майору Жиркевичу вместе с прочими бумагами, безвозвратно исчез из солидного портфеля старца сразу же после его кончины.

Генерал Жиркевич, впечатленный и восхищенный жизнью архимандрита, предпринял серьезные усилия по его реабилитации. Кстати, как и положено образованному человеку того времени, правозащитник был атеистом, но к Зосиме относился с невероятным уважением. Тот даже в знак благодарности завещал Жиркевичу ту самую иконку, которую ему передала императрица. Генерал пишет в поздних воспоминаниях, адресованных дочери:

«Когда твоя Мамочка слегла окончательно перед кончиной, по ее желанию на столик у ее кровати был поставлен складень из трех частей, принадлежавший архимандриту Зосиме, подаренный ему Императрицей, снятый мною с его груди, когда он лежал в гробу».

Александр Жиркевич написал и издал за свой счет две книги. Одна из них – биография старца, другая, «Архимандрит Зосима был невинен», посвящена истории его процесса и разбору жалоб. Книги печатались большим тиражом, их бесплатно раздавали в церквях.

Жиркевич в этот период активно пытался продвигать вопрос об улучшении положения арестантов и их правах через военного министра. И случай с «невинно пострадавшим святым старцем», который волей случая оказался в Вильне, был прямо подарком судьбы. Конечно, приведя яркий пример мученика, которого из-за сбоя бюрократической судебной машины семь лет несправедливо продержали в заточении, можно было добиться гораздо большего успеха.

В монастыре, основанном Зосимой в Сарсах, о нем осталась благоговейная память. После революции монастырь разогнали, а его здания постепенно разрушались. Но в 2008 году обитель возродилась. В 2012 году монахини отправились в Литву и перевезли тело Зосимы в Сарсы, где он и завещал себя похоронить. Однако старец не похоронен: он лежит в специальной раке по левую сторону от алтаря монастырской церкви. Хотя он не канонизирован, в монастыре его воспринимают как местночтимого святого, потому что при жизни он проявлял множество соответствующих качеств и признаков.

Так кем же был на самом деле старец Зосима, он же Залман Мордухаевич Рашин?

Если вас убедила довольно фантастичная история, рассказанная выше, я вам сочувствую, как и Александру Владимировичу Жиркевичу, который тоже, что совершенно очевидно, поверил в историю «цесаревича Мити Рашина».

По материалам дела Зосимы можно более-менее достоверно установить обстоятельства его жизни.

Залман Мордухаевич Рашин действительно родился в 1840 году в Черниговской губернии и был незаконнорожденным сыном еврейки. Конечно, он не был цесаревичем и не имел никакого отношения к императорской семье, да и с императрицей не встречался никогда: этому нет ни малейших подтверждений. Жиркевич в своих выводах полагался только на слова самого Зосимы.

В 12 лет маленький Залман попал в рекруты: при Николае I евреев брали в солдаты с 12 лет, это было одно из проявлений антисемитской политики Российской империи. Рекрутская повинность велась по очередности семей, по сложным правилам. Но евреи, «кагальная»[23] жизнь которых плохо контролировалась властями, на все эти правила плевали и сдавали в рекруты, нагло подделывая бумаги, детей бедняков, в том числе незаконнорожденных. Кто там будет разбираться в этих Мойшах и Залманах? Так что Рашин с большой долей вероятности попал в армию не в свой черед.

Отправили Залмана в кантонистский батальон – специальную военную школу для детей солдат и малолетних призывников. Николай I вообще, по-видимому, считал, что идеальные подданные государства – солдаты, послушные, исполнительные и одинаково одетые. Но вместо порядка и исполнительности в кантонистских школах была бесконечная муштра, дедовщина и постоянные унижения.

Евреям приходилось особенно плохо. На них давили, чтобы они приняли крещение. Никаких преимуществ вроде продвижения по службе оно не давало. Более того, переход в православие ухудшал положение еврея-кантониста: выкресты теряли поддержку бывших единоверцев и после армии не могли вернуться в семью. Это был путь в полное одиночество. Но Залман в какой-то момент крестился и стал Дмитрием Александровичем Рашиным.

В 18 лет Дмитрий Рашин был зачислен на действительную военную службу и попал на интендантский склад в Тамбове, где стал вахтером.

Ни в каком Главном военно-инженерном училище Санкт-Петербурга он не учился: это чистый вымысел Зосимы, призванный подтвердить его легенду. Однако Дмитрий Рашин, безусловно, был выдающимся человеком, упорным и способным влиять на людей. Если бы не ограничения по рождению, он бы, возможно, сделал министерскую карьеру.

Служить Дмитрию предстояло 20 лет, но в 29-летнем возрасте он совершил первый прорыв: договорился с полтавским архиереем и военным начальством о том, что его уволят из армии для поступления в монастырь. Невозможно представить, чтó именно он для этого сделал, но это фантастическое достижение. Служить оставалось еще восемь лет, просто так в монастырь не отпустят, не то вся армия разбежится. Да и обители не сказать чтобы страдали от нехватки людей.

Дмитрий, безусловно, был крайне обаятелен и умел управлять окружающими. Тем более удивительно, что он умудрился устроить все это только по переписке, без личных встреч, которые были, понятное дело, невозможны: он же служил в армии!

Его действительно рукоположили в иеродиаконы, затем в иеромонахи, и он был экономом у двух епископов по очереди. Как бедный еврей без образования, начавший говорить по-русски только после 12 лет, выучил все, что полагается знать и уметь иеромонаху, – причем речь идет не только о языке и богослужебных навыках, но и об общем стиле поведения и культуре? Если вы думаете, что Зосима получил свое положение «через черный ход» (если вы понимаете, о чем я), вы ошибаетесь: в то время это было совершенно невозможно.

Очевидно, что наш герой оказался просто суперспособным.

В Красноярске Зосима действительно успел основать монастырь и найти спонсоров, но в этом монастыре не все было благополучно. Вот цитата из письма енисейского губернатора Лохвицкого:

«В короткое время уже многие из завербованных и поступивших в обитель, по распродаже всего своего имущества и по отдаче денег в монастырь, теперь по разным причинам вышедшие из него, остались совершенно без средств к существованию».

Так что Зосима не просто был убедителен: он умел комфортно устроить свою жизнь за чужой счет. Поклонники молодого монаха буквально переписывали на него имущество и жилье. Но это еще не все! Помимо этого, монах начал устраивать личную жизнь. Для этого, кроме мужской, он устроил еще и женскую общежительную обитель.

Подробностей мало, но, судя по дальнейшей жизни и интересам «святого старца», его деятельность в отношении неграмотных малолетних деревенских девочек очевидна. Если уж он сумел по переписке убедить архиерея забрать его из армии, то уговорить деревенскую девку приобщиться к каким-нибудь «таинствам» мог тем более.

О новой обители пошли разные слухи: монашки-де посещают в мужской монастырь и ночуют там. С Зосимой то и дело замечали какую-то девушку Наташу. Тот же губернатор Лохвицкий в своем письме владыке Антонию упоминал, что в мужском монастыре «оказываются и женщины под видом услуг, в том числе девушка с небольшим 20-ти лет, что положительно воспрещено монастырским уставом. То же делается и в женской обители, где собранные сестры ведут жизнь, приличную проституткам».

С епископом Антонием и его заместителем Зосимой начал бороться местный жандармский полковник Банин. Началось расследование, в монастыре проходили проверки. Обнаружилось, что в мужском монастыре прямо живут женщины – что было, очевидно, против правил. Антоний защищался, дело дошло до Синода, и в результате обоих – его и Зосиму – для предотвращения шумихи перевели из Сибири в Пензу.

Тут показательны действия православной церкви и Синода времен Победоносцева. Сор из избы не выносился, о грехах Зосимы никому не докладывали, главное – соблюсти приличия. Иеромонах и эконом монастыря спят с монахинями? Да быть такого не может! Но скитания Зосимы по разным монастырям были обусловлены именно тем, что при его наклонностях он едва ли мог удержаться на одном месте.

В Пензе Зосима перешел на следующий уровень: опыта-то прибавилось. Он и правда стал настоятелем мужского монастыря и духовником женского. Очень удачно!

В это время он и получил чин архимандрита. На пензенское начальство Рашин произвел прекрасное впечатление, его регулярно принимал губернатор и даже называл «куколкой» – одевался инок с шиком, в самые лучшие шелковые рясы.

Привольная жизнь духовника женского монастыря под Пензой тоже в какой-то момент закончилась. Зосиму сослали в Соловецкий монастырь под личный надзор настоятеля. Конечно, он не сам решил принять скромный монашеский подвиг: вся его предыдущая жизнь говорит нам о том, что иноческая жизнь и Зосима – довольно далекие друг от друга явления.

В указе Синода от 8 апреля не упомянута причина немилости, но в некоторых других документах есть туманный намек на то, что этот и последующие переводы Зосимы сделаны за его «склонность к знакомству с женским полом и другие болезненные поступки».

Зосима умел бороться с судьбой. Он затеял обширную переписку, тем более что у него были сочувствующие и покровители. Он писал и обер-прокурору Победоносцеву, и его помощнику Саблеру множество жалоб на игумена Соловецкого монастыря. Более того, с первых же дней своего пребывания здесь он повел среди монахов агитацию против настоятеля, чтобы самому занять его место. Вместе с братией Зосима отослал донос Синоду о коррупции, царящей в обители. Провели ревизию. Настоятель, архимандрит Мелентий отправился на покой, епископу Архангельскому Александру сделали строгое замечание…

Зосиме это, впрочем, успеха не принесло: его репутация, судя по всему, была полностью испорчена. Его, как порочного скандалиста, перевели с Соловков в глушь, под Великий Устюг, но и там он не скучал. Например, вот что пишет епископ Великоустюжский Варсонофий 14 августа 1892 года в письме:

«Арх. Зосима ведет своеобразную жизнь, не правит своей чреды служения, а вместо того только самовольно исповедует богомольцев, и преимущественно женского пола, самовольно отлучается в соседние села, в которых живут состоятельные лица, искусственно притворяется необычайно благочестивым, и через все это производит соблазн и расстройство в церковной жизни».

В результате архимандрита перевели в Спасо-Евфимиевский монастырь в Суздале – действительно самый суровый в России, что неудивительно: здесь было что-то вроде штрафного батальона православной церкви. Только в этой обители имелась тюрьма для священников и монахов, куда церковное начальство могло упечь инока или попа безо всякого суда, на любой срок. В Суздале возможности общаться с женщинами не было, Зосима непрерывно жаловался на начальство, надоедал всем по всей вертикали православной иерархии – и для него придумали наказание похуже: сослали в Пермскую губернию, из Перми – в Красноуфимск, в глушь, а оттуда – за 150 километров, в марийское село Сарсы. Это было, как сейчас говорят, дно дна.

В Пермской губернии у Зосимы не было прихода и, следовательно, денег от прихожан за требы и таинства. Кроме того, требовалось миссионерствовать. Но шансов обратить язычников-марийцев в христианство почти не было: удача, если десять человек в год уговоришь подарками. Но Зосима был не таков, чтоб сдаваться. В этом положении даже нашлись плюсы: в Красноуфимском уезде никто не знает о грехах архимандрита.

Зосима собрал волю в кулак и начал все сначала. Он использовал все свое обаяние, красноречие, способности, нашел новых почитателей и спонсоров, разослал всем старым знакомым письма с просьбами о пожертвованиях на основание монастыря в землях язычников. В совершеннейшей глуши Зосима построил этот монастырь – естественно, женский. Однако он, накопив опыт, не повторял старых ошибок: по бумагам это был не монастырь, а просто обитель, то есть частное поместье самого Зосимы. Все постройки и хозяйство принадлежали ему лично.

Девушки, которые толпами приходили служить в обитель, поддавшись обаянию и харизме основателя, по документам были не послушницами монастыря, а просто гостьями Зосимы. Для спонсоров же и посетителей это был самый настоящий монастырь – с колокольней, цветником, храмом, покоями и трапезной.

Зосима построил для себя шестикомнатную квартиру, обставив ее со всем доступным шиком, и хвастался, что даже пермский епископ живет хуже. Одевался он только в шелковые рясы на светлой подкладке, а в холодную погоду носил дорогой подрясник на гагачьем пуху.

Слава монастыря росла, и необычайные духовные способности Зосимы привлекали множество паломников и новых послушниц. Он лечил наложением рук, изгонял бесов и пророчествовал, к этому времени полностью перевоплотившись из безграмотного молодого человека в архетипического старца.

Формально во главе обители стояла, конечно, женщина – игуменья Евгения, женщина довольно молодая и безвольная, старая знакомая Зосимы. Она приехала по его зову из Великого Устюга. Каждое слово Зосимы для нее было законом, так что фактически всем управлял он сам. Сестры и послушницы монастыря должны были обязательно называть его «папочка».

Зосима организовал настоящую тоталитарную секту. Женщин из монастыря не выпускали, встречаться с родными можно было только в присутствии духовника. Сестрам и приютанкам он внушал постоянно, что «личного "я" у них не существует, что они безраздельно принадлежат только ему, что он для них все, что над ним особый промысел Божий и что он сосуд помазанный, но с ароматами и что ароматы эти все-таки пробиваются через этот сосуд».

Отправляясь по делам, он обязательно брал хор певчих из тех же молодых сестер, причем некоторых возил с собой в одном экипаже. Все перед ним благоговели и были полностью подчинены его воле. Еще одна цитата из дела:

«Когда он – Зосима рассердится на кого-либо и не встанет обедать, то все приходило в уныние: сестры ходили в слезах и только и слышно было: "папочка рассердился, папочка не обедал"».

Сестры прислуживали Зосиме в его квартире и оставались на ночь дежурить у него. Девушек на дежурства Зосима (тогда ему было около шестидесяти) выбирал лично. Один из свидетелей рассказывал, что как-то он попенял старцу, что у того ночуют молодые девушки. В ответ на это Зосима сказал, что тут нет ничего страшного: вот если бы ночевали мальчики, это было бы подозрительно. А вот молодые девушки старого монаха интересовать никак не могут. Да, кстати, что там с оскоплением? Конечно, Зосима не был евнухом: это он тоже сочинил.

Естественно, Зосима очень убедительно изображал святого человека:

«Он постоянно говорил, что он находится под влиянием Св. Духа; иногда за обедом или чаем засыпал в кресле и говорил с Божией Матерью, или ловил руками Христа, то есть протягивал руки вперед и двигал ими таким образом, как будто хотел поймать что-то. Обыкновенно после таких случаев о. Зосима спрашивал, было ли над ним сияние, было ли "тепленько", и к этому добавлял: "Христос ко мне явился, Христа я видел"».

Еще он любил играть с гостьями в доктора. Вот пример лечения женщины, жаловавшейся на боли «в нутре»: «он осмотрел сначала у нее груди, а потом брюхо, и высказал, что пьяный муж или другой мужик свернул у нее матку и что он – Зосима – поправит это; что далее происходило, женщина не сказала, а только объяснила, что убежала из комнаты».

Как-то Зосиму застали целующимся с послушницей, и он объяснял, что лечил ее от лихорадки. Одна из сестер попыталась занять место старшей любовницы архимандрита, ревновала, устраивала сцены другим девушкам, и ее выгнали из монастыря. Некоторые сестры странно «заболевали»: у них прекращались менструации и полнела фигура. Но Зосима «лечил» их – давал выпить какой-то белой жидкости, и «болезнь» уходила.

Епископ Пермский Петр как-то сказал одному монастырскому священнику, который жил в этой обители: «Ваш архимандрит живет с монашками, как турецкий паша». Почему епископ был так равнодушен к ситуации? Потому что монашки по бумагам были никакие не монашки, а просто частные гостьи в частном доме Зосимы. Церковным властям не было до них дела.

В конце концов разгульная жизнь Зосимы даже в такой глуши не смогла не привлечь внимания властей. В конце 1901 года несколько насельниц Боголюбской обители подали новому архиерею жалобы, в которых обвинили духовника в изнасилованиях и растлении. В 1902 году умер епископ Петр, и его сменил епископ Иоанн. Как вы думаете, что сделал новый епископ, узнав, что архимандрит устроил, как теперь говорят, тоталитарную секту и спит с девушками? Расследовал его деятельность? Нет, конечно: опять перевел его в другой монастырь, но – это было особенное издевательство – в Почаевскую лавру на Волыни, центр черносотенного православия в России. Конечно, еврею там было несладко.

Боголюбовский женский монастырь в Сарсах

В Сарсах же послушницы лишились своего обожаемого «папочки», плакали и страдали. Во главе обители осталась Евгения, а саму обитель забрали из собственности Зосимы, перевели в ведение церкви и организовали обычный монастырь – теперь уже и по бумагам.

Но пострадавших перевод Зосимы не удовлетворил. Через год, в конце 1902-го, они подали жалобу прокурору. Это немедленно изменило все. Провели короткое предварительное следствие, пострадавшие повторили обвинения, открылось следственное производство.

Следствие шло целых два с половиной года, постепенно картина прояснялась. Никто не хотел, чтобы высокопоставленное духовное лицо пало жертвой оговора со стороны двух-трех женщин. Опросили очень много свидетелей, подробно изучили всю обстановку в монастыре. Свидетели разделились: одни продолжали считать Зосиму духовным отцом, другие откровенно рассказывали о его сексуальных похождениях – кто по собственному опыту, кто по пересказам. Набралось так много материала, что следователю пришлось выбирать эпизоды, чтобы составить обвинение. Естественно, отбрасывались все случаи половых отношений с совершеннолетними по согласию. Доказательств подпольных абортов не нашли. Следователь решил не приобщать к делу даже неудавшиеся покушения на изнасилование.

Таким образом, остались два эпизода – изнасилования двух девочек, воспитанниц монастырского приюта, 12 и 14 лет. Обстоятельства преступления были просты: старец выбрал девочек на дежурство, напал на них и изнасиловал, не вдаваясь в какие-либо объяснения.

Суд пришелся на сентябрь 1905 года, революция была в самом разгаре. Заседание проходило за закрытыми дверями, поскольку рассматривались сексуальные преступления против несовершеннолетних. Уложились в один день: Зосима отказался от услуг адвоката и вообще никак не защищал себя. Присяжные (а вовсе не «немцы-лютеране») признали его виновным, и суд приговорил старца к 11 годам каторжных работ. Так как Зосима уже был стар и слаб для каторги, по закону наказание ему заменили на 16,5 лет тюремного заключения. Так он и попал в Виленскую тюрьму, а через несколько лет познакомился с Жиркевичем.

Одна из жительниц монастыря в Сарсах вспоминала: «Зосима предсказывал день своей кончины. Он говорил, что умрет через 10 лет, и приготовил себе могилу около алтаря. Раз на слова, обращенные к Зосиме, что же будет с нами, если не станет его – "папочки", о. Зосима ответил: "Берегите мои косточки, к вам будут ходить, как к Симеону Праведному (Верхотурскому), и будет вам чем жить"».

Он оказался прав: его тело и поныне хранится в селе Сарсы Вторые в Боголюбовском монастыре, по праздникам рака открывается и можно даже приложиться к мощам «цесаревича» Залмана Мордухаевича Рашина.

«Панки» в Российской империи

Панк – это явление, возникающее, когда культура становится слишком утонченной и сложной для восприятия. Когда искусство настолько рафинировано, что его не понять без высшего образования, появляется панк – искусство для тех, кто готов его воспринимать прямо сейчас, искусство, которое делают те, кто просто хочет его делать. Эта история вечна. Конечно, в начале ХХ века «панк» в России был.

«Панки» начала прошлого века – это не представители рабочей молодежи, как в 1970-е в Англии, – хотя бы потому что в России тогда у рабочей молодежи не хватало ни свободного времени, ни денег. Но были представители образованного класса, которым уже поперек горла стояли Пушкин с Толстым, передвижники и балет в Мариинском театре. Конечно, у этих людей был широкий культурный бэкграунд. Панками их стоит назвать за желание выбросить все, что было до них, за презрение к другим, недостаточно революционным деятелям культуры и за несокрушимую уверенность в себе.

Начало XX века – лучшее время для панка: время революций не только в политике, но и в искусстве, и Россия в этом вопросе была наравне с Европой или даже впереди нее. В Москве открылся новаторский МХТ, и система Станиславского перевернула мировые представления о том, как надо играть на сцене. Стравинский изменил представления о симфонической музыке. По миру победоносно шествовала русская авангардная живопись: Малевич, Лисицкий, Татлин, Лентулов, Гончарова, Шагал заставили говорить о себе и европейцев, и американцев. Чехов писал пьесы, которые стали стандартом нового театра. «Русские сезоны» Дягилева взбудоражили всю Европу. Россия была одной из стран, где развивалось авангардное искусство.

Но это был не панк: чтобы устроить новый театр, нужны деньги, а у панков их быть не должно. Панки того времени не имели отношения к музыке: симфоническая слишком рафинирована и переделать ее сложно, а эстрадная – уж слишком утилитарна. Декоративное искусство, попса и мещанство!

Панк, как наиболее демократичное искусство, выбирал простые инструменты. В начале XX века ими оказались поэзия и живопись: и то и другое было чрезвычайно популярно.

Каждый второй гимназист упражнялся в стихосложении, прогрессивная часть культурного общества увлекалась поэтическими сборниками и посещала чтения, а поэты устраивали туры по России. Появлялись и исчезали целые направления, которые в один год завладевали умами, а на следующий выходили из моды. Символисты, акмеисты, футуристы, имажинисты, обэриуты – у всех была своя программа и свои «суперзвезды».

Но, кстати, самый популярный поэт того времени – не Блок и не Есенин, а полузабытый ныне Семен Надсон. Его издавали просто космическими тиражами: до 1917 года его единственный сборник стихов пережил 29 переизданий, и тираж самого последнего составлял 10 тысяч экземпляров. Надсон, безусловно, никаким панком не был. Блок назвал Надсона недоразумением, а Маяковский просил не ставить его книги рядом с надсоновскими, несмотря на то что их фамилии – соседние по алфавиту.

А вот поэт и критик Владислав Ходасевич посвятил творчеству Семена Надсона довольно обстоятельную статью.

«… Неясность надсоновского идеала даже способствовала широкому признанию его поэзии. Восьмидесятые годы не нуждаются в пояснениях. Одному Богу известно, какие внутренние усилия должна была сделать интеллигентская Россия, чтобы не задохнуться в немыслимой атмосфере уныния, тоски, вынужденного бездействия, тупого произвола и бездарного патриотизма – всех этих худосочных порождений тупой реакции. Тучный фельдфебель на ломовой лошади – вот Медный Всадник 80-х годов!

К этой интеллигентской России, к лучшим, но по необходимости скрытым, почти подпольным силам русского общества была обращена поэзия Надсона. Его разочарование вполне соответствовало внутреннему протесту слушателей, но туманность его призыва нисколько не удивляла тех, кто едва осмеливался мечтать о лучших временах. Эта туманность, повторяю, даже способствовала всеобщему признанию Надсона. Его лира, не призывавшая ни к чему в частности, легко объединяла всех, мечтавших о чем-то неопределенно-прекрасном и высоком. Когда увлекают только вперед, к идеалу вообще – всякий волен в это слово вкладывать любое содержание, подразумевать под ним что угодно, какую угодно цель, лишь бы она находилась впереди, а не позади, не на том пути, который уже пройден. Так и было. Легко было признать Надсона как поэта и вождя, ибо мечтания его аудитории были так же смутны, как собственные. Не слова, а голос Надсона, единственного в те дни поэта, призывавшего на борьбу, равно волновал всех. Гром рукоплесканий всех передовых людей сопутствовал Надсону до самой могилы, и неутешный плач разнесся по всей России, когда эта могила была засыпана. Если не над личной судьбой Надсона, то над судьбой его лиры сияла яркая звезда счастья».

Панками того времени были, конечно, футуристы – громогласные, непримиримые, новаторские, хулиганские и провокационные.

Футуризм изначально зародился в Италии, когда Филиппо Томмазо Маринетти[24] выступил 20 февраля 1909 года на страницах субботнего номера болонской газеты Gazzetta dell'Emilia с первым «Манифестом футуризма»:

«До сих пор литература восхваляла задумчивую неподвижность, экстаз и сон. Мы намерены воспеть агрессивное действие, лихорадочную бессонницу, бег гонщика, смертельный прыжок, удар кулаком и пощечину.

‹…›

Красота может быть только в борьбе. Никакое произведение, лишенное агрессивного характера, не может быть шедевром. Поэзию надо рассматривать как яростную атаку против неведомых сил, чтобы покорить их и заставить склониться перед человеком.

‹…›

Мы разрушим музеи, библиотеки, учебные заведения всех типов, мы будем бороться против морализма, феминизма, против всякой оппортунистической или утилитарной трусости».

Русские футуристы, приняв знамя у европейцев, бурно развивали движение. Первыми русскими футуристами были братья Бурлюки, в первую очередь Давид. Для начала он решил стать художником, учился в Казанском и Одесском художественных училищах, в мюнхенской Королевской академии, в студии Кормона в Париже и в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. С 1908 года он активно включился в художественную жизнь, а вскоре стал одним из лидеров литературно-художественного авангарда, участвовал в выставках нового искусства и опубликовал декларацию «Голос импрессиониста в защиту живописи». Импрессионисты тогда считались новаторами, устроившими революцию в реалистическом искусстве, но их звезда уже гасла: новыми «царями горы» стремились стать более прогрессивные художники.

К 1910 году Бурлюк организовал свое движение, где самым странным и невероятным участником, практически пророком, был Велимир Хлебников – поэт, создатель нового языка, «председатель земного шара». По сравнению со всеми остальными окружающими поэтами Велимир был сверхзвуковой ракетой, настолько далеко улетевшей в космос, что даже соратники не всегда были способны его понять. Хлебников настолько чувствовал русский язык, что умудрялся сочинять стихи, в которых каждая строчка была палиндромом. Он придумывал новые слова и дал движению Бурлюка название «будетляне», потому что «футуристы» звучит слишком по-иностранному.

Крылышкуя золотописьмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» – тарарахнул зинзивер.

О, лебедиво!

О, озари!

Велимир Хлебников на Украине

Владимир Маяковский

Давид Бурлюк

Если Бурлюк был организатором, а Хлебников – гуру, то самой главной суперзвездой футуристов стал Владимир Владимирович Маяковский. К тому времени он уже успел отбыть тюремный срок за революционную деятельность, решил, что революция в искусстве – не менее интересное дело, и поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где и познакомился с Бурлюком. Вот как сам Маяковский описывает их встречу:

«В училище появился Бурлюк. Вид наглый. Лорнетка. Сюртук. Ходит напевая. Я стал задирать. Почти задрались.

Благородное собрание. Концерт. Рахманинов. Остров мертвых. Бежал от невыносимой мелодизированной скуки. Через минуту и Бурлюк. Расхохотались друг в друга. Вышли шляться вместе.

Разговор. От скуки рахманиновской перешли на училищную, от училищной – на всю классическую скуку. У Давида – гнев обогнавшего современников мастера. У меня – пафос социалиста, знающего неизбежность крушения старья. Родился российский футуризм.

Днем у меня вышло стихотворение. Вернее – куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю – это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: "Да это же ж вы сами написали! Да вы же ж гениальный поэт!" Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушел в стихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом».

Бурлюк стал платить Маяковскому по 50 копеек в день, чтобы тот покупал себе хлеб, не думал о заработке и писал стихи.

В 1912 году футуристы выпустили сборник стихов «Пощечина общественному вкусу», в начале которого был опубликован манифест:

«Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня? Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Сологубам, Аверченко, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч. и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным.

С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!

Мы приказываем чтить права поэтов:

1. На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2. На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3. С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный вами Венок грошовой славы.

4. Стоять на глыбе слова "мы" среди моря свиста и негодования.

И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма ваших "здравого смысла" и "хорошего вкуса", то все же на них уже трепещут впервые зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова».

Важным «тусовочным» местом Москвы был Кузнецкий Мост – самая модная улица с самыми модными магазинами и кафе. Здесь впервые появилось электрическое освещение, здесь проходили первые уличные перформансы. Футуристы появлялись на Кузнецком регулярно, шокируя публику своим внешним видом.

В начале XX века мужской костюм не поражал разнообразием: брюки, сюртук, возможно, жилет, обязательно – головной убор. На этом фоне Маяковский в желтой кофте с бантом, Давид Бурлюк с искусственным глазом – толстый, похожий на пухлого ребенка, в роскошных костюмах, в цилиндре из черного шелка, с расписанной щекой, с жемчужной каплевидной серьгой в ухе, с огромным лорнетом, Хлебников, который вставлял в петлицу пиджака вместо цветка деревянную ложку или редиску, вызывали не просто удивленные взгляды, а состояние, близкое к шоку. Дети плакали, дамы вызывали полицию.

В первый раз «панки» даже специально подготовились: 14 сентября 1913 года состоялась их знаменитая прогулка по Кузнецкому Мосту.

Лица футуристов были разукрашены рисунками в желтых, красных, зеленых и синих тонах. Правую щеку, шею и отворот воротничка Константина Большакова художница Наталья Гончарова покрыла орнаментом из синих и красных полос и точек, Ларионов при помощи зеркала расписал собственную правую щеку, изобразив зеленый круг и желтые лучи.

Футуристы, понимая, как устроено искусство их времени, привлекли к акции массмедиа: в автомобиле вместе с ними на угол Неглинной и Кузнецкого Моста прибыли газетные фотографы. Высадившись, все отправились гулять. Встречная публика с удивлением глазела на разукрашенные лица футуристов, многие, не сдерживаясь, высказывали свое мнение о них. Между тем герои перформанса снова забрались в автомобиль и отправились в сопровождении фотографов в знаменитое кафе Филиппова, а там – нарочно сели около окна так, чтобы их лицами могли любоваться прохожие.

О футуристах начали писать газеты. Ими интересовались все, к ним пришла скандальная слава. Сборники шли нарасхват, тем более что тиражи были мизерными. В провинции тоже появились доморощенные футуристы, которые скидывали с пьедесталов местных авторитетов. Родители боялись, что их дочери свяжутся с футуристами. Вот, например, что писала Лиля Брик, будущая любовница и муза Маяковского, об их первой встрече (в то время поэт ухаживал за ее младшей сестрой Эльзой):

«Сижу полчаса, сижу час, пошел дождь, а их все нет… Родители боятся футуристов, а в особенности ночью, в лесу, вдвоем с дочкой».

Книг и сборников «панкам» было мало. Они выдвинули лозунг: «На улицы, футуристы, барабанщики и поэты!» – принесли поэзию, живопись и теоретические споры о них на эстраду, на сцены, в клубы и кафе.

В 1913 году общество художников «Союз молодежи» устроило в Петербурге два диспута – «О современной живописи» и «О современной литературе».

Первый диспут состоялся под председательством Михаила Матюшина. Выступали Александр Крученых, Бурлюки, Казимир Малевич и другие. Публика шумела и скандалила.

Крученых, предвосхищая появление плаката и фотомонтажа, говорил о кризисе и гибели академической живописи. Малевич, в свою очередь, начал так: «Господа, я надеюсь, что вы постараетесь сдержать свой восторг, вызванный моим интересным докладом!» И дальше продолжал, не снижая темпа: «…Бездарный крикун Шаляпин», «Вы, едущие в своих таратайках, вы не угонитесь за нашим футуристическим автомобилем!», «Наша тупоголовая печать напоминает тупых пожарных, гасящих огонь всего нового, неведомого. Во главе этих пожарных стоит бездарный брандмейстер Репин».

В зале, естественно, поднялся невероятный шум. Организаторы мероприятия с удовольствием предчувствовали скандал. Что характерно, Малевич, в отличие от прирожденного оратора Маяковского, держал речь абсолютно спокойно, тихим, уверенным голосом произнося фразы вроде «бездарный пачкун Серов». Когда публика с возмущением возражала, он невозмутимо парировал: «Я никого не дразнил, я так думаю» – и продолжал читать дальше.

На втором диспуте на эстраде и за кулисами собрался почти весь «Союз молодежи». Диспут открыл Маяковский обзором работы поэтов-футуристов. Он читал свои стихи и цитировал других поэтов, в том числе Хлебникова.

Затем выступал Давид Бурлюк. Начал он с такой фразы: «Лев Толстой – старая сплетница!» В зале зашумели и засвистели.

После шумного успеха, чуть не закончившегося дракой, футуристы вошли во вкус и поняли, что пора в тур. Издательства не хотели печатать футуристов, издавать сборники самостоятельно было дорого, а распространять большие тиражи – сложно. При этом в провинции про футуристов знали в основном из бульварной прессы, но было жутко интересно, кто они такие. Короче, публика разогрета, можно брать тепленькими.

В 1913–1914 годы футуристы поехали по стране продавать сборники стихов и, как это теперь называют, мерч. Информационную поддержку обеспечивала местная пресса, в красках описывая хулиганов, которые скоро захватят, как варвары, города и веси патриархальной России. Матери, берегите своих дочек, к нам едут футуристы!

С середины декабря 1913 года по конец марта 1914-го Бурлюк, Маяковский и Василий Каменский выступили с докладами и чтением стихов в 16 городах: Харькове, Симферополе, Севастополе, Керчи, Одессе, Кишиневе, Николаеве, Киеве, Минске, Казани, Пензе, Самаре, Ростове-на-Дону, Саратове, Тифлисе, Баку. По-настоящему крутой тур!

Обычно концерт проходил так: сначала Каменский в докладе «Смехачам наш ответ» критиковал современных публицистов – «разных Чуковских, Брюсовых, Измайловых». В этом деле с удовольствием помогали и Бурлюк, и Маяковский.

Дальше последний в докладе «Достижения футуризма» говорил о возникновении новой поэзии, которая неразрывно связана с развитием технического прогресса, и утверждал, что современному читателю, живущему в динамичном современном большом городе, глубоко чуждо творчество Пушкина и других классиков. Конечно, в докладе он читал и собственные стихи, и произведения других футуристов.

Афиша тура футуристов. Выступление в Тифлисе

Местные власти не знали, что с этим делать: чересчур скандально, хотя вроде бы законно, но на всякий случай хорошо бы запретить. Маяковский вспоминал об этом так:

«Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство настораживалось. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. Часто обрывались полицией на полуслове доклада».

В некоторых городах футуристы действительно столкнулись с проблемами. Заявки на проведение вечеров в Екатеринославе, Гродно и Белостоке были отклонены местными властями. В Харькове полиция составила протокол «о прославлении атамана разбойников» за чтение Каменским его стихов о Стеньке Разине. В Николаеве полиция приняла особые меры безопасности и попыталась проконтролировать доклады. В Самаре футуристов заставили выступать не вечером, а днем и ограничили время программы. Тем не менее, если почитать газетные заметки о вечерах кубофутуристов, выяснится, что их выступления в основном проходили шумно, но мирно. Присутствовавшие на них полицейские почти не вмешивались.

Репутация футуристов вызывала определенные ожидания: значительная часть публики приходила на вечера, рассчитывая на скандал. Сами футуристы подогревали интерес местных жителей как могли: прогуливались по городу в цветных одеждах и с раскрашенными лицами, наряжали и посыпали блестками продавщиц билетов и так далее.

Концерты устраивались силами знакомых и друзей. В Одессе благодаря стараниям Василия Каменского вечера футуристов рекламировались уже с 11 января 1914 года. Основной приманкой для зрителей, жаждавших скандала и раскупавших все билеты, была раскрашенная в футуристическом стиле кассирша. Газета «Южная мысль» от 14 января 1914 года писала:

«13 января в Одессе, у подъезда Русского театра был повешен плакат с надписью: "Здесь обилечиваются на футуристов". Обилечивала кассирша с позолоченным носом».

Через день в газете «Одесские новости» появилось сообщение о том, что на лекции футуристов будет дежурить усиленный наряд полиции. Конечно, это только увеличило интерес публики. 15 января приехали Каменский, Маяковский и Бурлюк, и та же «Южная мысль» писала:

«Появление их на улицах города вызвало всеобщее отвращение, хотя толпы зевак и ходили за ними по пятам».

Известна история о том, как однажды футуристы, чтобы скрыться от внимания толпы, зашли в один из одесских ресторанов. Уже через несколько минут все столики в заведении оказались заняты, а хозяин отказался брать с футуристов деньги за заказанное ими пиво. Как вы понимаете, Русский театр на первом вечере 16 января 1914 года тоже был полон. В «Одесских новостях» 17 января 1914 года читаем:

«Вчера вся Одесса обчаялась, обужиналась, окалошилась, ошубилась, обиноклилась и врусскотеатрилась. Сбор был шаляпинский».

Все жаждали скандала, но, как, впрочем, и обычно, ничего особенного скандального не было. К столу, за которым сидели поэты, привязали зеленый воздушный шар. Маяковский выступал в розовом смокинге, Бурлюк демонстрировал картины – свои и брата Владимира, причем картины эти вызывали гомерический хохот в зале: всем казалось, что это забавная провокация. По очереди выступали Петр Пильский со вступительным словом о футуризме и футуристах, Василий Каменский с отповедью критикам футуризма и рассказом о достижениях футуристов в творчестве, Давид Бурлюк с лекцией о кубизме и футуризме, а в конце – Владимир Маяковский с рассказом о достижениях футуризма. После этого Каменский, Бурлюк и Маяковский читали свои стихи.

Как вы понимаете, тур прошел с огромным успехом: о футуристах теперь знала вся Россия, все хотели с ними познакомиться. Футуристы – это было модно, а значит, пришла пора везти иностранных звезд. В 1914 году в Россию прибыл Томмазо Маринетти. Однако желанного скандала тоже не произошло: как часто бывает, мода быстро превратилась в респектабельность. За итальянцем ходили по пятам, брали у него интервью. Разряженное в пух и прах общество внимательно слушало радикала и новатора, хлопало каждому слову, звеня драгоценностями. Первое время русские футуристы даже не хотели встречаться с Маринетти, игнорировали его приезд. Только к концу поездки он смог увидеться с некоторыми из них. При этом в России футуризм все еще был чуть ли не популярнее, чем в Европе и Италии!

Видя, как движение превращается в очередной товар для шоу-бизнеса, российские футуристы устроили в прессе настоящие баталии со сторонниками Маринетти. Мало того, Бенедикт Лившиц и Велимир Хлебников решили устроить акцию на концерте итальянской звезды.

«Мы не только не считали себя ответвлением западного футуризма, но и не без оснований полагали, что во многом опередили наших итальянских собратьев», – вспоминал Лившиц. «Акционисты» отпечатали листовки с воззванием против Маринетти и попытались распространять их во время одной из его лекций. Организатор концерта в ярости вырвал кипу листовок у Лившица, разорвал их в клочья и принялся гоняться по залу за проворным Хлебниковым, чтобы сделать то же с его листовками. Тот, сочтя себя оскорбленным, вызвал организатора концерта на дуэль.

Художница-футуристка Наталья Гончарова на вопрос «Поедете ли вы встречать Маринетти?» ответила: «Меня этот субъект не интересует». Михаил Ларионов, ее муж, заявил в газетной статье: «Мы устроим ему торжественную встречу, на лекцию явится всякий, кому дорог футуризм как принцип вечного движения вперед, и мы забросаем этого ренегата тухлыми яйцами, обольем его кислым молоком! Пусть знает, что Россия – не Италия, она умеет мстить изменникам». Через пару дней он добавил: «Г. Маринетти, проповедующий старую дребедень, – банален и пошл; годен только для средней аудитории и ограниченных последователей».

Русские футуристы не без оснований полагали, что обогнали своих предшественников, а помпезные гастроли в дорогих залах – это не по-панковски. Времена неудержимо менялись, вместе с новым искусством и техническим прогрессом приближались новые испытания.

Тур футуристов проходил прямо перед началом Первой мировой войны, с наступлением которой пришли проблемы и бедность. Маяковский, который сначала рвался воевать и выступал с патриотическими стихами, немного спустя остыл и устроился в учебную автомобильную школу, что исключало отправку на фронт. Одноглазый Давид Бурлюк не подлежал призыву, а вот его брат Николай был мобилизован и воевал с 1916 года.

Наибольшее беспокойство вызывал Хлебников: его тоже мобилизовали, но при этом в бытовом и социальном плане он был абсолютно беспомощен. Через месяц с помощью знакомых его благополучно «отмазали» от армии. Врач-психиатр диагностировал у поэта «состояние психики, которое никоим образом не признается врачами нормальным», что, впрочем, было недалеко от истины.

К концу войны футуристы, как и вся страна, устали от нее и не считали ее своим делом. А вот Февральскую революцию они, конечно, приветствовали. Большевик Маяковский ждал (и дождался) следующей, пролетарской революции, остальные же, воспользовавшись отменой цензуры, начали расширять деятельность. Революция – это очень футуристично, теперь она пришла не только в искусство, но и в жизнь. Бурлюк встретил перемены стрит-артом: вышел на Кузнецкий Мост и стал гвоздями прибивать на дома свои картины. Так, кстати, погибла большая часть его шедевров (как и полагается настоящему стрит-арту).

Революция открывала новые возможности, и у футуристов появился клуб. Осенью 1917 года Василий Каменский и «футурист жизни», первый русский йог Владимир Гольцшмидт, при финансовой помощи московского богача Филиппова основали «Кафе поэтов» в здании бывшей прачечной в Настасьинском переулке. Найти заведение было нетрудно: «В переулке разбитые газовые фонари не горели, но в темноте сверкал оригинальный фонарь, выхватывающий из мрака черную дверь, где карминными буквами было написано название кафе, пронзенное зигзагообразной стрелой».

Интерьер кафе был необычным: комната с низким потолком, пол усыпан опилками, столы грубой работы, скамьи – деревянные, струганые. На черной стене был нарисован огромный багровый слон с поднятым хоботом, бюсты женщин-великанш, головы, глаза и крупы лошадей. Все эти изображения пересекали линии всех цветов радуги. Помимо изображений, на стенах были и надписи, например: «Доите изнуренных жаб», «К черту вас, комолые и утюги», а над женской уборной было написано: «Голубицы, оправляйте свои перышки».

Публика приходила поздно, обычно после представлений в театре. Кроме постоянно выступающих футуристов, на сцену поднимались и зрители из зала – певцы, поэты, танцоры, актеры. Гольцшмидт веселил публику, разбивая доски о голову. «Кафэ пока очень милое и веселое учреждение. Народу битком. На полу опилки. На эстраде мы. Публику шлем к чертовой матери. Футуризм в большом фаворе», – вспоминал Маяковский.

В кафе часто появлялись и анархисты, захватившие дома поблизости, и чекисты, не чуждые новому искусству. Лев Гринкруг, который посещал кафе ежедневно, вспоминал, что анархисты часто устраивали драки со стрельбой. Футуристы, будучи тогдашними панками, конечно, это приветствовали. С каждым днем деятельность анархистов в Москве расширялась, они захватывали все новые и новые здания. В марте 1918 года Маяковский, Каменский и Бурлюк собрались устроить в одном из ресторанов клуб «индивидуаль-анархизма творчества». Однако ЧК, видя нарастающую активность временных политических союзников, решила перевести их в категорию врагов. Весной 1918 года по всей Москве анархистские коммуны были ликвидированы, а вместе с ними – и проект ресторана, и «Кафе поэтов».

Времена, когда свободно высказываться со сцены было можно, заканчивались. Большевики постепенно брали под контроль все. В 1918 году, однако, еще были возможны уличные перформансы, хотя и не без оговорок. Однажды летом Владимир Гольцшмидт вышел на Петровку абсолютно голый, а вместе с ним – две девушки в таком же виде, несшие транспарант, на котором крупными буквами было написано: «Долой стыд!». Первый русский йог стал проповедовать, что человеческое тело – это самое красивое, что только есть на свете, и, скрывая его под одеждой, люди совершают святотатство.

Конечно, толпа с неодобрением окружила голых проповедников, и, разумеется, росла она с каждой минутой. Какая-то старушка начала бить акционистов зонтиком. Толпа стала угрожающе надвигаться на Гольцшмидта и его спутниц. В это время подоспели милиционеры и доставили всех троих в отделение в Столешниковом переулке. «Футурист жизни» и его спутницы сперва оказались в камере предварительного заключения, а потом, после суда, были высланы из Москвы. В провинции первый русский йог показывал фокусы, демонстрировал искусство гипнотизера и разбивал о свою голову разные предметы.

Маяковский и Каменский поставили свой талант на службу Советскому государству. Велимир Хлебников, лишенный возможности получить медицинскую помощь, умер в 1922 году от гангрены. Художники Гончарова и Ларионов после революции оказались в Париже и не стали возвращаться на родину.

Что же касается Давида Бурлюка, он, чудом избежав гибели при ликвидации анархистов в Москве, отправился в 1919–1920 годах в очередной тур с Каменским и Маяковским по Уралу, Сибири и Дальнему Востоку, однако решил на этом не останавливаться и двинулся дальше по Тихому океану. Он эмигрировал в Японию, а затем переселился в США, где прожил долгую, спокойную и счастливую жизнь.

Петухи поют подвале

И вслепую славят свет,

Свод-шатер лиловый дали,

Уходящий путь корвет.

Я Нью-Йорке на панели

Гимн услышал петухов,

Что так радостно запели

Под цементом, под замком…

Под асфальтом трели птицы,

Там, подвале – птичий склад,

Где – приволье ящерице,

Где – мокрицы говорят…

‹…›

Под цементом, под панелью

Не сдаюся и пою

И бунтарской славлю трелью

Бедных жизнь и жизнь свою!

Давид Бурлюк

Последний шанс Керенского

В конце лета – начале осени 1917 года в России сложилась, пожалуй, максимально идиотская ситуация, которая привела к максимально возможным последствиям. По крайней мере она точно повлияла на развитие огромной страны.

Что происходило в стране к началу осени? Николай II, отрекшийся от престола, рубил в Сибири дрова, фотографировал, играл с детьми и никак на политику не влиял. Монархисты тоже оказались в положении политических маргиналов и не имели влияния. Во главе страны стояло Временное правительство и его председатель Александр Федорович Керенский – чрезвычайно популярный лидер. До Февральской революции он был адвокатом и довольно известным депутатом Государственной Думы, а после пережил стремительный взлет политической карьеры.

К началу лета Керенский был чуть ли не единственной надеждой и опорой нашей страны. Его считали тем, кто может всех спасти, называли вождем, создали практически культ его личности. С ним выпускали открытки, девочки мечтали о совместных фотографиях. Он выступал на митингах и на демонстрациях, произносил зажигательные речи, а помимо того, был красив и харизматичен. Он жил в Зимнем дворце и оттуда управлял страной, однако к концу лета уже начал терять популярность: земная слава недолговечна.

Шла Первая мировая война. Страна уже полгода жила без царя, а победы в войне что-то не было видно, продовольствия не становилось больше, рубль падал, преступность росла, жизнь в стране совсем не улучшалась – а от Керенского слышали только лозунги и речи. Всем потихонечку стало понятно: он хорош в публичных выступлениях, но, к сожалению, для управления страной красноречия недостаточно.

Временное правительство состояло из четырех кадетов и нескольких социалистов, которых выдвинул Совет рабочих и солдатских депутатов – орган, управлявший страной одновременно с Временным правительством. Теоретически ответственность за все несли министры, но Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов тоже выпускал декреты, вроде бы обязательные для исполнения. Эти два органа друг перед другом не отчитывались, часто противоречили друг другу, у их членов были разные взгляды на политику, и порой они не стеснялись друг с другом бороться. Конечно, это не способствовало здоровому политическому климату.

Одна из самых больших претензий к Керенскому, Советам и текущей конфигурации вообще состояла в том, что в течение полугода с момента свержения царя никто не смог собрать Учредительное собрание – парламент, который должен разработать новую конституцию, по которой будет жить страна. Если Учредительное собрание решит, что нужна монархия, – хорошо, будет монархия. Решит, что нужна парламентская республика, – ладно. Но в любом случае это собрание должно было появиться, а его депутаты – быть избраны всеобщим, прямым, тайным и равным голосованием.

Так вот, за полгода ни Совет рабочих и солдатских депутатов, ни Временное правительство даже не приблизились к организации выборов. Собственно говоря, оба органа существовали потому, что не было новой конституции.

При этом очень тяжелая война длилась третий год. Гибли сотни тысяч людей, использовались новейшие средства уничтожения – танки, подводные лодки, отравляющие газы, пулеметы, самолеты, дальнобойная артиллерия, колючая проволока. Россия воевала не очень хорошо, но и не сказать чтобы особенно плохо. Германия захватила Польшу, часть Белоруссии и Украины, но сил двигаться дальше у «германца» явно не было.

Большая претензия к императору и к царскому правительству состояла в том, что при старом режиме – душном, коррупционном – невозможно было победить врага. Новая власть, честная, народная, идеалистическая, должна взять управление страной в свои руки, чтобы победа стала неизбежной. Новым силам казалось, что солдаты в царской армии воюют из-под палки, не понимая ни смысла, ни целей войны, и если дать им возможность разобраться в политике и право принимать решения, то новая, революционная армия ясно увидит цель и, конечно, начнет всех побеждать.

Ярче всего состояние русской армии после Февральской революции, политическое противостояние между Советом рабочих и солдатских депутатов и Временным правительством иллюстрировал «Приказ № 1» рабочих и солдатских депутатов – самый первый приказ, который Совет издал. Он гласил, что в армии должны образоваться комитеты, что нижние чины теперь в общегражданской политической жизни равны офицерам и не обязаны им подчиняться. Также отменялось титулование офицеров.

На практике это привело к тому, что солдаты на фронте, образовывая комитеты, могли объявлять офицерам вотум недоверия. Бывало и так, что они обсуждали приказы. Например, поступает приказ: завтра в 4:00 нужно начинать наступление. Солдатский комитет собирается, обсуждает, голосует и решает: «Хорошо, идем в атаку!» – или, наоборот: «Нет, не пойдем – нам кажется, что это неправильно, целям страны и народа это не соответствует».

Естественно, к лету 1917 года состояние армии стало катастрофическим. Армия не подчинялась офицерам и высшему руководству. Но, пока крупных сражений не было, правительство и общество еще надеялись на то, что новые революционные войска не дадут спуска врагу.

В июне должно было начаться большое наступление. Оно очень серьезно готовилось, подвезли подкрепление, оружие, артиллерию, боеприпасы, фураж, коней. Кстати, обеспечением русская армия превосходила австрийскую и немецкую.

Первые пять дней наступления прошли хорошо, русские продвинулись вперед. Но вскоре началось паническое бегство. Оказалось, что солдаты, которые до этого сидели в окопах и слушали пропагандистов – социалистов, эсеров и большевиков, – вообще не хотели воевать. В окопах сидеть хорошо, а вот погибать непонятно за что – не очень. Как только немецкие полки, сохранявшие дисциплину и подчинение высшему руководству, начали наступать, русские солдаты не просто отступили, а разбежались. Дисциплины не было никакой, офицеры, пытаясь сдержать фронт, гибли сотнями и тысячами. Немцы со скоростью пешего марша двигались вперед и к осени взяли Ригу.

Керенский и Временное правительство сместили Верховного главнокомандующего, героя войны генерала Алексея Брусилова, и поставили на его место генерала Лавра Корнилова. Корнилов – сын казака, родом из Сибири, выпускник Академии Генштаба, тоже герой войны, был чрезвычайно популярен и в армии, и в тылу. С одной стороны, он не дворянин, вышел из низов, всего добился сам, с другой – кадровый офицер, всерьез воевавший, пользовавшийся поддержкой армии. Короче, со всех сторон идеальная кандидатура.

Лавр Корнилов

Конечно, Корнилов, как и остальные генералы, был не очень рад происходящему в стране. Ему не нравилось, что армия не очень боеспособна, что дисциплина отсутствует. Очевидно, стране не хватало «сильной руки».

В июле в Петрограде произошел большевистский мятеж. Рабочие, солдаты и матросы попытались захватить власть и привести к власти Советы. Это была уже вторая и не последняя попытка, но в тот раз она не удалась.

Дело в том, что Советы рабочих и солдатских депутатов не очень-то хотели власти – и выступили против большевиков. Получился парадокс: с одной стороны рабочие, которые под влиянием пропаганды большевиков призывали передать власть от Временного правительства Советам, а с другой – гарнизон Петрограда, который, подчиняясь тем и другим, разогнал демонстрации и вооруженные выступления и вернул власть Керенскому, Временному правительству и Совету. Мятежники разбежались, кое-кого, например Троцкого, арестовали. Появилась информация о том, что большевики получили деньги от немецкого правительства.

Это чрезвычайно сильно ударило по репутации большевиков. Они скрывались, Ленин сидел в шалаше в Разливе и писал статьи. Казалось, что их звезда закатилась: появись большевики, их сразу же растерзают в клочки.

Керенский и Временное правительство опасались двух сил, которые могут отобрать у них власть. С одной стороны, это были левые – Советы и большевики, а с другой – правые офицеры, монархисты, черносотенцы, которые могли захватить власть и вернуть ее царю или организовать военную хунту. В составе Временного Правительства в августе 1917 года – левые либералы и социалисты, председатель правительства, Керенский – сам социалист. Левые силы, пришедшие к власти, и общественность больше опасались контрреволюции справа, со стороны офицеров, со стороны своих изначальных политических противников. Большевики все-таки, как ни крути, товарищи, они так же страдали, сидели в подполье, получали сроки, гнили на каторге. А вот дворяне и офицеры нас преследовали и были верны царю.

Как ни бойся власти правых, многие в стране все же были недовольны двоевластием и беспорядком, соглашаясь с тем, что России необходима «сильная рука».

Например, так думал социалист Борис Савинков, революционер, член партии эсеров, бывший глава боевой организации, террорист и организатор политических убийств. В числе прочего он, например, участвовал в подготовке убийства московского генерал-губернатора и убийства министра внутренних дел Вячеслава Плеве.

Во Временном правительстве заслуженный и уважаемый революционер занимал пост заместителя военного министра и консультировался с Корниловым по поводу сложившейся ситуации. Савинков предлагал ввести репрессивные законы, вернуть смертную казнь. Он полагал, что большевики и левые силы могут не принять этого и взбунтоваться, – возможно, бунт поддержит даже Совет рабочих и солдатских депутатов. К такому повороту Савинков был готов, считая, что Временное правительство должно будет подавить такое восстание, а генерал Корнилов – помочь в этом войсками.

Сам Савинков рассчитывал в результате стать генерал-губернатором Санкт-Петербурга. С этой идеей были согласны некоторые крупные промышленники (например, миллионер Алексей Путилов), московские купцы и множество представителей либеральной общественности.

Тут в истории появился человек, которому было предназначено всех запутать и все испортить, – довольно популярный депутат Владимир Львов. Он вращался во всех политических кругах, но был неумен, а возможно, и не вполне здоров психически. Ему казалось, что для спасения России нужно объединить энергию Керенского и силы Корнилова. Для этого он решил прибегнуть к интриге.

Есть свидетельства и тому, что эта интрига была спровоцирована Керенским лично. Возможно даже, что все организовал Корнилов. Но вероятнее, что Львов действовал по собственному разумению, хотя разобраться сложно: все участники событий впоследствии описывали ситуацию совершенно по-разному.

Владимир Львов

В целом ни для кого не было тайной, что есть люди, которые хотят установить твердую власть в стране, и, скорее всего, это офицеры, как-то связанные с Генеральным штабом. Ситуация была нервная. Львов пришел к Керенскому и сказал, что, дескать, в Генеральном штабе идут какие-то приготовления; возможно, это как-то связано со сменой власти и даже с установлением диктатуры, а может быть – с установлением диктатуры во главе с Керенским. В общем, Львов заявил, что готов поехать в Ставку Верховного главнокомандующего и все разузнать.

Керенский в своих мемуарах пишет, что разрешил Львову поехать в ставку, но никаких полномочий и инструкций ему не давал и не уполномочивал действовать от своего имени. А вот Львов настаивал, что такие полномочия у него были.

Так или иначе, но Львов приехал в Ставку на встречу с генералом Корниловым и сказал примерно следующее: «Господин Верховный главнокомандующий, Отечество в опасности, нам нужен Кабинет национального спасения, нужна твердая рука, которая наведет порядок, например – вы». Более того, Львов утверждал, что сам Керенский не против объявить о своей отставке ради того, чтобы навести порядок в стране.

Корнилов выдвинул требования. Первое: Петроград должен быть переведен на военное положение. Второе: вся военная и гражданская власть должна быть передана Верховному главнокомандующему – не обязательно Корнилову, может быть, Алексееву или даже Савинкову. Главнокомандующему, похоже, не очень важно было, кто именно будет управлять страной, лишь бы власть была твердая и надежная.

Корнилов считал, что в новом правительстве найдется и место для Керенского – пост министра юстиции, и для Савинкова – пост министра обороны. Более того, генерал требовал, чтобы перед грядущим переворотом и Савинков, и Керенский приехали в Ставку не позднее 27 августа – ради собственной безопасности.

Обнадеженный Львов уехал в Петроград, а Корнилов отозвал с фронта дивизию генерала Александра Крымова и «Дикую дивизию»[25] – два наиболее боеспособных и жестоких подразделения русской армии, которые сохранили дисциплину. Их перевели поближе к Петрограду. Там же некие офицеры от Генерального штаба пришли к промышленнику и миллионеру Путилову и заявили примерно следующее: «Отечество в опасности. Скоро мы установим здесь диктатуру, разгоним к чертовой матери социалистов и Советы, и нам нужны деньги, чтобы организовать выступления лояльных рабочих и других сторонников». Запросили они 2 миллиона рублей.

Путилов ответил, что с радостью готов помочь, но попросил у офицеров подтверждения полномочий. У них действительно были бумаги от генерала Корнилова, в которых тот просил 800 тысяч рублей на организацию выступлений в Петрограде. Офицеры немного смутились, но сказали, что смету по сравнению с проектом точно надо увеличивать. Путилов не особенно им поверил, но 800 тысяч дал, а за остальными деньгами велел прийти попозже.

Все начали готовиться. Львов приехал к Керенскому и сказал: он-де прямиком от генерала Корнилова и уполномочен им вести переговоры (это не вполне соответствовало истине). Внезапно и для Керенского, и для Корнилова Львов увеличил требования последнего. Керенскому их передали в таком виде: объявить в Петрограде военное положение, передать всю власть, и военную, и гражданскую, лично в руки генерала Корнилова, отправить в отставку всех министров, не исключая председателя – самого Керенского, и передать власть от министров их заместителям – вплоть до образования нового кабинета.

Керенский всерьез перепугался, считая, что Львов действовал от имени Корнилова. Он подумывал о том, чтобы объявить Корнилова предателем и лишить его должности Верховного главнокомандующего, но боялся, что армия взбунтуется.

У кого-то появилась здравая идея: связаться с Корниловым лично и выяснить у него напрямую, что происходит и каковы его действительные намерения. Произошла совершеннейшая фантасмагория: на определенное время все решили «чатиться» по телеграфу, с одной стороны – Корнилов, с другой – Керенский и Львов. Львов опаздывал. Он, как посредник, мог бы, наверное, эту ситуацию как-то прояснить, но, к сожалению, его не было. Керенский, не дожидаясь его, отправил первую телеграмму – о том, что он и Львов у аппарата и готовы разговаривать. Но Львова не было!

Дальше происходит следующий обмен сообщениями:

Петроград, Керенский: «Здравствуйте, генерал! Владимир Николаевич Львов и Керенский – у аппарата. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем».

Корнилов, ставка: «Здравствуйте, Александр Федорович, здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждаю тот очерк положения, в котором мне представляются страна и армия, очерк, сделанный мною Владимиру Николаевичу. Вновь заявляю: события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок».

Телеграмма от имени Львова, которую на деле отправил Керенский: «Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично? Без этого подтверждения лично от вас Александр Федорович колеблется вполне доверить».

Телеграмма от Корнилова: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать Александру Федоровичу мою настоятельную просьбу приехать в Могилев».

Керенский, теперь уже от своего имени: «Я, Александр Федорович, понимаю ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем. Сегодня это сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

Корнилов: «Настоятельно прошу, чтобы Борис Викторович выехал вместе с вами. Сказанное мною Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится и к Борису Викторовичу. Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас».

Керенский: «Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае?»

Корнилов: «Во всяком случае».

Керенский: «До свидания! Скоро увидимся!»

Корнилов: «До свидания!»

Как вы понимаете, все поняли друг друга не так. Керенский посчитал, что должен приехать в Ставку, где его арестуют, – Корнилов же подтвердил слова, сказанные Львовым. Так как Корнилов говорил Львову одно, а Львов Керенскому – другое, проверить, что именно подтверждает генерал, не было никакой возможности. Но все были уверены, что поняли друг друга правильно, и начали действовать сообразно своему пониманию.

Генерал Крымов во главе боеспособных войск начал наступление в сторону Петрограда. Керенский активизировал доступные ему силы и выдвинул гарнизон Петрограда навстречу Крымову, объявил Корнилова изменником и предателем, лишил его должности Верховного главнокомандующего и выпустил воззвание о защите республики и ее достояния. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов также призвал гарнизон Санкт-Петербурга сопротивляться контрреволюции:

«Население Петрограда, на самую решительную борьбу с контрреволюцией зовем и вас. За Петроградом стоит вся революционная Россия. Солдаты, во имя революции – вперед, против генерала Корнилова!»

Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов организовал так называемый Военно-революционный комитет. Возглавил его большевик Каменев. На самом деле это был как раз тот самый момент, после которого Керенский фактически потерял власть: большевики уже давно шли к перевороту, им не хватало только вооруженных людей, которые будут осуществлять этот переворот. И эта сила, причем абсолютно легальная и лояльная им, оказалась у них в руках.

Поскольку Петроградский гарнизон напрочь разложился и абсолютно ничего не мог противопоставить кадровым фронтовым частям, очевидно было, что военное противостояние окончится в пользу генерала Корнилова.

Однако основная ударная сила Петрограда в то время – вовсе не вооруженные части, а агитаторы, суперпрофессионалы, закаленные в борьбе, митингах и выступлениях. С одной стороны к городу подходили боевые части, с другой к ним приближались как раз агитаторы.

В 1917 году политическая ситуация была такой, что солдаты не могли противостоять агитаторам: в пропаганде социалистам не было равных. Дело было поставлено настолько профессионально, что, например, специально для «Дикой дивизии» послали отряд агитаторов-кавказцев, в числе которых был внук имама Шамиля.

Пропагандисты, конечно, победили. Смущенные солдаты уверились в том, что их обманули и направили против революции, что Корнилов – предатель, мятежник и контрреволюционер. Выступление захлебнулось, не дойдя до Петрограда.

Сдача оружия войсками генерала Лавра Корнилова. 1917 год

Офицеры, которые с 800 тысячами в кармане сидели в столице и должны были организовать выступление лояльных сил, увидели, что войска остановились, решили, что найдут деньгам лучшее применение, и растворились. Генерал Крымов, который не очень понимал, что происходит, отправился в Петроград, чтобы выяснить все напрямую у Керенского, а после долгого и тяжелого разговора с ним вышел из кабинета и застрелился.

Корнилов и ближайшие к нему офицеры были арестованы и содержались под стражей до ноября 1917 года. После освобождения генерал стал одним из лидеров Белого движения. А большевики, которые до этого подозревались в связях с германской разведкой и попытке захватить власть, были оправданы в глазах общественного мнения. Их всех амнистировали, выпустили из заключения, и они совершенно спокойно вернулись на политическую арену, а вскорости – пришли к власти.

Библиография

Где деньги, Лев?

Волянская К. Лев Толстой и духоборы; https://ahilla.ru/lev-tolstoj-i-duhobory/.

Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. – М.: Художественная литература, 1973.

Давыдов М. А. Очерки аграрной истории России в конце XIX – начале XX вв. (по материалам транспортной статистики и статистики землеустройства). – М.: РГГУ, 2003.

Давыдов М. А. 20 лет до Великой войны. Российская модернизация Витте – Столыпина. – М.: URSS, 2018.

Марченко Т. В. Русские писатели и Нобелевская премия. – Кёльн: Böhlau Verlag Köln Weimar, 2007.

Толстая С. А. Дневники 1862–1910. – М.: Захаров, 2017.

Толстой Л. Н. Дневники. – М.: Нобель Пресс, 2011.

Шляхов А. А. Лев Толстой и жена. Смешной старик со страшными мыслями. – М.: АСТ, 2011.

Dahl Bruce, Wilson William. Grades/Classes of Hard Wheat Exported from the United States: Analysis of Demand and Trends 1986–2003. – North Dakota State University, 2004.

Алкоголь в Российской империи

Аксенов В. Б. «Сухой закон» 1914 г.: от придворной интриги до революции // Российская история. – 2011. – № 4. – С. 126–139.

«Газетные старости»; http://starosti.ru.

Ерохов И. Печальная история о том, как народ научился пить денатурат; https://story.d3.ru/pechalnaia-istoriia-o-tom-kak-narod-nauchilsia-pit-denaturat-807699/?sorting=rating.

Похлебкин В. История водки. – М.: Центрполиграф, 2007.

Пришвин М. М. Дневники. – М.: Правда, 1990.

Бардак, мухлеж и банковский крах

Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. – Л.: Наука, 1991.

Витте С. Ю. Воспоминания. – М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960.

Герценштейн М. Я. Харьковский крах. – СПб.: Типография Санкт-Петербургского акционерного общества «Слово», 1903.

Дорошевич В. М. Вихрь и другие произведения последнего времени. – М.: Товарищество И. Д. Сытина, 1906.

Карнацевич В. Л. 500 знаменитых исторических событий. – Харьков: Фолио, 2007.

Любарская-Письменная М. Клевета. Мой процесс с бароном Н. О. Тизенгаузеном. – М.: Печатня А. И. Снегиревой, 1906.

Петров Ю. А. Финансы. Кредит. Денежное обращение; https://istmat.org/node/202.

Снегирёв Л. Ф. Процесс о злоупотреблениях в Харьковских земельном и торговом банках. – М.: ЁЁ Медиа, 2012.

Устав Харьковского земельного банка 1898 года.

Выдающийся гипнотизер доктор Филиппов

Витте С. Ю. Воспоминания. – М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960.

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. 1917–1918. В 2 т. – М.: ПРОЗАиК, 2019.

Зимин И. В., Девятов С. В. Двор российских императоров. Энциклопедия жизни и быта. В 2 т. – М.: Кучково поле, 2014.

Зимин И. В. Повседневная жизнь российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. – М.: Центрполиграф, 2011.

Романов А. М. Воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова. – М.: Директ-Медиа, 2020.

Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II. – Берлин: Слово, 1922.

Юсупов Ф. Ф. Мемуары. – М.: Захаров, Вагриус, 1998.

Как спор между революционерами разрушил нефтяную отрасль России

Багирова И. Политические партии и организации Азербайджана в начале XX века. – Баку: Элм, 1997.

Советская энциклопедия. – М.: Советская энциклопедия, 1961.

Секс в Российской империи

Айвазова С. Г. Первый Всероссийский женский съезд: дискуссия о равноправии // Женщина в российском обществе. – 2008. – № 4. – С. 31–45.

Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX – начала ХХ века). Монография. – Тамбов: Изд-во ТГТУ, 2004.

Богданович А. В. Три последних самодержца. Дневник. – М.-Л.: Л. Д. Френкель; Воен. тип. Штаба РККА, 1924.

Булгакова Л. А. Внебрачная рождаемость в дореволюционной России (К вопросу об одной демографической загадке) // Страницы истории. Cб. науч. статей, посвященных 65-летию проф. Г. А. Тишкина / Под ред. Р. Ш. Ганелина. – СПб.: Издательский дом Санкт-Петербургского университета, 2008. – С. 367–380.

Закон 25 декабря 1909 года о мерах к пресечению торга женщинами в целях разврата. – СПб.: Отд. борьбы с вовлечением женщин в разврат, 1911.

Зюбан М. Н. Политика российского государства в отношении женской проституции: середина XIX столетия 1917 г. // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. – 2008. – № 77.

Ильин С. Витте. (Жизнь замечательных людей.) – М.: Молодая гвардия, 2012.

Кон И. С. Любовь небесного цвета. – СПб.: Продолжение жизни, 2001.

Мороз А. Б. Мужчина в кругу своих жен (многоженство на Русском Севере) // Мужской сборник. Вып. 1. Мужчина в традиционной культуре. – М.: Лабиринт, 2001.

Пазин М. С. Запретные страсти великих князей. – СПб.: Питер, 2009.

Сифман Р. И. Динамика численности населения России за 1897–1914 гг. // Демоскоп Weekly; http://www.demoscope.ru/weekly/knigi/polka/gold_fund05.html.

Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Выпуск 14. 1892.

Труды первого всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами и его причинами; https://istmat.org/node/37476.

Тургенев И. С. Отцы и дети. – М.: АСТ, 2022.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. – СПб.: Типография Второго Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1845.

Федоров С. Г. Снохачество и самосуд в обычном праве российской и сибирской деревень во второй половине XIX – начале XX в. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – Тамбов: Грамота, 2015. – № 11 (61).

Членов М. А. Половая перепись московского студенчества и ее общественное значение. – М.: Студенческая медицинская издательская комиссия, 1909.

Чудаков А. П. «Неприличные слова» и облик классика // Литературное обозрение. – 1991. – № 11. – С. 54.

Энгельгардт А. Н. Из деревни. 12 писем. – М.: Наука, 1999.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXVIa. – СПб.: 1899.

Юкина И. И. Всероссийские женские съезды как точки роста феминистского движения в России // Женщина в российском обществе. – 2008. – № 4. – С. 46–53.

Любовь, символизм и морфий

Ашукин Н. С., Щербаков Р. Л. Брюсов. – М.: Молодая гвардия, 2006.

Белый А. Письма к Н. И. Петровской // Минувшее: Исторический альманах. – М.; СПб.: Atheneum: Феникс, 1993. – № 13.

Белый А. Начало века. – М.: Художественная литература, 1990.

Брюсов В. Я. Собрание сочинений в 7 т. Т. 1. – М.: Художественная литература, 1973.

Гиппиус З. Н. Стихотворения. Живые лица. – М.: Художественная литература, 2001.

Гречишкин С., Лавров А. Символисты вблизи. Очерки и публикации. – СПб.: Скифия, 2004.

Демин В. Андрей Белый. (Жизнь замечательных людей.) – М.: Молодая гвардия, 2007.

Петровская Н. И. Воспоминания о Брюсове // Минувшее: Исторический альманах. – М.: Открытое общество: Феникс, 1992. – № 8.

Ходасевич В. Ф. Некрополь. – М.: Рипол Классик, 2017.

Поп Гапон и японские винтовки

Ан-ский С. А. Мое знакомство с Г. Гапоном // Ан-ский С. А. Собрание сочинений. Т. 5. – СПб.: Книгоиздательское товарищество «Просвещение», 1913.

Горький М. Письма 1905–1906 // Горький М. Полное собрание сочинений. Т. 5. – М.: Наука, 1970.

Священника Георгия Гапона ко всему крестьянскому люду воззвание. – СПб.: Издание Партии Социалистов-Революционеров, 1905.

Потолов С. И. Георгий Гапон и российские социал-демократы в 1905 году // Социал-демократия в российской и мировой истории. – М.: Собрание, 2009.

Симбирский (Н. В. Насакин). Правда о Гапоне и 9-м января. – СПб.: Электропечатня Я. Кровицкого, 1906.

Чернов В. М. Личные воспоминания о Г. Гапоне // За кулисами охранного отделения. Сборник. – Берлин, 1910.

Дача в Российской империи

Блохина В., Иванова Т. Дачная жизнь Тайнинки на стыке XIX – ХХ веков; https://www.nedelya-v-okruge.ru/home/kultura/dachnaya-zhizn-tajninki-na-styke-xix-xx-vekov.html.

Брик Л. Ю. Из воспоминаний // Катанян В. В. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.

Глезеров С. Е. Петербургские окрестности. Быт и нравы начала ХХ века. – М.: Центрполиграф, 2013.

Горький М. Дачники // Горький М. На дне; Дачники. Пьесы. – М.: Детская литература, 2016.

Григорьев М. А. Петербург 1910-х годов. Прогулки в прошлое. – СПб.: Российский институт истории искусств, 2006.

Дачная жизнь на страницах газет; https://institutspb.ru/articles/dachnaya-zhizn-na-stranicah-gazet.

Дедушкин А. Дачи Новогиреева и Кусково. Рассказы о Москве; https://www.moskvahod.ru/blog/7858-autosave-v1/.

Засосов Д. А., Пызин В. И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX – XX веков. Записки очевидцев. – М.: Молодая гвардия, 2003.

Иванов Д. Дачи и дачная жизнь в Российской империи; https://statehistory.ru/2199/Dachi-i-dachnaya-zhizn-v-Rossiyskoy-imperii/.

Катанян В. А. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.

Комовский В. Ф. Далекая и близкая, легендарная и реальная Куоккала; http://морепино.рф/?p=5368.

Маяковский В. В. Я сам. – СПб.: Лениздат, 2014.

Петербург и его жизнь. – СПб.: Типография Бр. В. и И. Линник, 1914.

Суворин А. С. Переписка А. П. Чехова и А. С. Суворина. В 2 т. Т 1. – М.: Художественная литература, 1984.

Суриков В. И. Письма. Воспоминания о художнике. – М.: Искусство, 1977.

Федотова М. Санкт-Петербург. Автобиография. – М., СПб.: Эксмо Мидгард, 2010.

Чагадаева О. И свободнее вздохнуть, и пошире оглянуться; https://rg.ru/2018/07/02/rodina-dachi-do-revolucii.html.

Чехов А. П. Трагик поневоле. Шутка в одном действии // А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Т. 12. – М.: Наука, 1986.

Чуковский К. Современники. – М.: Молодая гвардия, 1967.

Битва двух киномагнатов

Булгаков М. А. Бег. – М.: АСТ, 2015.

Булгаков М. А. Белая гвардия. – М.: Азбука-классика, 2021.

Гращенкова И. Н. Кино Серебряного века: русский кинематограф 10-х годов и кинематограф русского послеоктябрьского зарубежья 20-х годов. – М.: А. А. Можаев, 2005.

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. 1917–1918. В 2 т. – М.: ПРОЗАиК, 2019.

Зоркая Н. М. История отечественного кино. XX век. – М.: ТД «Белый город», 2014.

Поздняков А. Вечное пристанище Александра Дранкова // Киноведческие записки. – 2001. – № 50.

Рогова В. И. «Исторический человек» русского кинематографа // Меценат и мир. – 1999. – № 8–10.

Фокин С. Е., Князева С. П. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX – XX веков. Тома 1, 2. – СПб.: Амфора, 2008.

Чумаков В. Когда кино было маленьким / Огонёк. – 2004. – № 17.

Янгиров Р. М. Александр Осипович Дранков // Иванова В., Мыльникова В. и др. Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908–1919). – М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Балаган в Думе и дуэль со Столыпиным

Избранные выступления депутатов Государственной Думы с 1906 года до наших дней / Под общей ред. С. Е. Нарышкина. – М.: Издание Государственной Думы, 2013.

Квасов О. Н. Количественные параметры жертв революционного терроризма начала XX века // Вестник ВГУ. – Серия: История. Политология. Социология. – 2010. – № 2.

Маклаков В. А. О законопроекте об отмене военно-полевых судов (Из стенограммы заседания 13 марта 1907 года) // http://doc20vek.ru/node/3151.

Манифест об усовершенствовании государственного порядка (17 октября 1905 г.) // https://www.hist.msu.ru/ER/Etext/oct1905.htm.

Милюков П. Н. Выборгское воззвание (Народу от народных представителей) // Хрестоматия по истории СССР. 1861–1917. – М.: Просвещение, 1990.

Седова Я. А. Октябрический режим. – М.: Алгоритм, 2018.

Роковая женщина и пять смертей

Андреевский С. А. Защитительные речи. – СПб.: Издание юридического книжного склада «Право», 1909.

Давиденко С. В., Савинова Е. Н. Воспоминания З. Г. Морозовой-Рейнбот // Археографический ежегодник за 1998 год. – М., 1999. – С. 284–301.

Лурье Л. Преступления в стиле модерн. – СПб.: Амфора, 2005.

Лурье Л. Хищницы. – СПб.: БХВ-Петербург, 2012.

Северянин И. Медальоны: Сонеты. – М.: Т8RUGRAM, 2018.

Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Материалы для лексической разработки заимствованных слов в русской литературной речи. Составлен под ред. А. Н. Чудинова. Издание третье, тщательно исправленное и значительно дополненное (более 5000 новых слов) преимущественно социально-политическими терминами, вошедшими в жизнь в последние годы. – СПб.: Издание В. И. Губинского, 1910.

Это гарем или женский монастырь?

Бушмаков А. В. А. В. Жиркевич и дело архимандрита Зосимы // Технологос. – 2020. – № 1.

Данковский М. Дело Архимандрита Зосимы (судебно-уголовный процесс по обвинению в изнасиловании и растлении малолетних приютанок в Боголюбском женском монастыре Пермской губернии Красноуфимского уезда). – Пермь: Издание Пермского Губернского Архивного Бюро, 1923.

Ерохов И. Приключения цесаревича Зальмана; https://erohov.d3.ru/prikliucheniia-tsesarevicha-zalmana-chast-1-1977263/.

Жиркевич А. В. Встречи с Толстым. Дневники. Письма. – Тула: Ясная Поляна, 2009.

Жиркевич А. В. Потревоженные тени. Симбирский дневник. – М.: Этерна-принт, 2007.

«Панки» в Российской империи

Букша К. С. Малевич. – М.: Молодая гвардия, 2013.

Бурлюк Д. Д. Стихотворения. – М.: Академический проект, 2002.

Катанян В. А. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.

Лифшиц Б. Полутораглазый стрелец. – М.: Советский писатель, 1989.

Макашин С. А. В. Маяковский в воспоминаниях современников. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963.

Маринетти Т. Манифест футуризма // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западноевропейской литературы. – М.: Прогресс, 1986.

Маяковский В. В. Я сам. – СПб.: Лениздат, 2014.

Пощечина общественному вкусу. – М.: Издатель Г. Л. Кузьмин, 1912.

Ройзман М. Д. Все, что помню о Есенине. – М.: Советская Россия, 1973.

Харджиев Н. И. От Маяковского до Крученых. Избранные работы о русском футуризме. – М.: Гилея, 2006.

Хлебников В. Творения. – М.: Азбука-классика, 2020.

Ходасевич В. Ф. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 1. – М.: Согласие, 1996.

Последний шанс Керенского

Горький М. и др. История гражданской войны в СССР. В 2 т. – М.: ОГИЗ, 1935.

Деникин А. И. Очерки русской смуты. – М.: Айрис-пресс, 2003.

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. – М.: Республика, 1993.

Костяев Э. В. Российские социал-демократы и приказ № 1 Петроградского Совета от 1 марта 1917 г. // Власть. – 2014. – Вып. 4.

Троцкий Л. Д. Перед историческим рубежом: Политическая хроника. – М.: Т8RUGRAM, 2018.

Рекомендуем книги по теме

Кратчайшая история Советского Союза

Шейла Фицпатрик

Изобретено в России: История русской изобретательской мысли от Петра I до Николая II

Тим Скоренко

Маленькая всемирная история

Эрнст Гомбрих

Сноски

1

Здесь и далее текст дается в современной орфографии. – Прим. ред.

2

Существует мнение, что СССР закупал только фуражное зерно для скота, однако это не так. Основные поставки шли из США (статистика экспорта американской пшеницы доступна). В СССР поставлялось зерно не ниже третьего класса, то есть хорошая, пригодная в пищу пшеница. – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. авт.

3

См. главу «Поп Гапон и японские винтовки».

4

При производстве спирта из него очень трудно удалить некоторые вещества, имеющие неприятный вкус и запах. Когда спирт очищен хуже, в нем лучше сохраняются привкус и аромат исходного продукта. Они отчасти маскируют присутствие вышеупомянутых трудноудалимых веществ. Возможно, многие действительно предпочитали хуже очищенную и более дешевую «красную головку».

5

В современном значении – заместитель или помощник министра. – Прим. ред.

6

Сейчас она называется площадью Конституции, а в здании Земельного банка расположен автотранспортный колледж.

7

Великий князь Георгий, младший брат Николая II, наследник престола.

8

Следующий по старшинству брат императора, Михаил Александрович.

9

Для расторжения брака надо было в бюрократических инстанциях доказать факт супружеской измены или (при определенных условиях) половой неспособности к супружеской жизни. (Яненко О. Ю. Расторжение брака в Российской империи на рубеже XIX – XX вв. // Вестник ЮУрГУ. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2013. № 1; https://cyberleninka.ru/article/n/rastorzhenie-braka-v-rossiyskoy-imperii-na-rubezhe-xix-xx-vv). – Прим. науч. ред.

10

Второй женой Сергея Витте была Матильда Лисаневич.

«С. Ю. Витте был ею совершенно покорен. Стройная, с серо-зелеными грустными глазами и загадочной улыбкой, блуждающей на устах, она излучала ум и какое-то сверхъестественное обаяние. Чувство С. Ю. Витте усилилось еще больше, когда он выяснил, что Матильда Ивановна отличается строгостью нравственных правил: любовную связь с мужчиной она не представляла вне супружеских уз.

‹…›

… как узнал С. М. Проппер, он срочно нуждался в 30 тыс. руб. для уплаты отступного мужу М. И. Лисаневич. ‹…› По слухам, С. Ю. Витте выручил директор Русского для внешней торговли банка Френкель. Сплетня о том, что Витте выкупил жену у Лисаневича, упорно гуляла по гостиным Петербурга. Называлась, правда, другая, меньшая сумма отступного – 20 тыс. руб.».

(Ильин С. Витте. (Жизнь замечательных людей.) – М.: Молодая гвардия, 2012). – Прим. науч. ред.

11

Стихотворение В. Я. Брюсова «В застенке».

12

Любопытно, что переговоры Витте и Гапона организовал тот самый разведчик Манасевич-Мануйлов, который предупредил правительство о пароходе «Джон Графтон».

13

И. Павлов писал: «В этой грязной истории Гапон вступил в борьбу хитрости с Витте (или с кем другим) и был положен на обе лопатки…

Об этих 30 тысячах руб. я знал уже за 9 месяцев до появления о них сведений в печати, и мне они тогда вовсе не казались такими грязными; наоборот, я считал получение их от правительства в то время и по тем обстоятельствам вполне нормальным и естественным. Но, когда к этой истории приложили свои имена Гапон, Витте, Матюшенский и др., то я никак не мог помириться, что речь идет об одном и том же, – до того эти 30 тысяч вывалялись в грязи… Тут мне стало ясно, до какой степени падения может дойти человек, не брезгающий средствами. Между тем Гапон в сущности был аскет, житейское благополучие для него значения не имело, и продать себя за 30 тысяч, да хотя бы и за 300 и за 3 миллиона, в ущерб интересам народа, он не мог, – но для нужд народа он мог их взять, ошибочно учтя последствия. Во всяком случае у Гапона не было цели продать свою идею, – ему хотелось доказать, что идея освобождения может быть осуществлена именно им; он слишком верил в себя и надеялся и на этот раз вывернуться, перехитрить».

(Павлов И. И. Из воспоминаний о «Рабочем Союзе» и священнике Гапоне / Минувшие годы, 1908, книги 3 и 4). – Прим. науч. ред.

14

Ледник – заменитель холодильника, небольшая каморка, теплоизолированная сеном и опилками и наполненная льдом. В леднике хранили молоко и другие продукты.

15

Игра городки. – Прим. ред.

16

Героиня, кстати, была реальной фигурой, легендой воровского мира. Звали ее Софья Блювштейн, и она действительно обладала редким умом, интуицией, знанием людей и к тому же была хороша собой.

17

Историк Рашит Янгиров пишет: «Природная изобретательность навела его тогда на коммерческую идею совершенно оригинального рода, подобной которой, кажется, до того не знала история отечественной индустрии развлечений, – тараканьи бега, столь красочно описанные Аркадием Аверченко, Алексеем Толстым и Михаилом Булгаковым. Впоследствии это экзотическое развлечение было воспринято как яркая художественная выдумка, но исторические данные подтверждают реальность его существования и, что самое главное – причастность к нему Дранкова» (https://chapaev.media/articles/6847). – Прим. науч. ред.

18

Невероятно, но умер Шульгин в 1976 году в городе Владимире. Представьте: Брежнев получает звание Героя Советского Союза, группа Eagles выпускает песню Hotel California, создана компания Apple, в кино выходит фильм «12 стульев» с Андреем Мироновым, в Петушках пьет Венедикт Ерофеев, а в 70 километрах от него умирает тот, кто принял отречение из рук императора.

19

Член фракции кадетов II Думы Василий Маклаков, предложивший законопроект об отмене военно-полевых судов, подчеркивал: «… Под какой закон подпадает теперь преступник? Под любой: он может судиться в палате сословных представителей по одному закону, военно-окружным судом – по другому, военно-полевым судом – по третьему, и все это по усмотрению генерал-губернатора, как ему заблагорассудится – так, этак или иначе!

‹…›

Военно-полевая юстиция есть отрицание закона и его для всех обязательной силы, отрицание главного устоя государственности, есть удар по самому государству.

Но этого мало: не только закон унижен этой юстицией, ею унижен и суд. Я присоединяюсь к словам того депутата, который сказал, что его, как юриста, оскорбляет необходимость называть военно-полевой суд судом. В суде самом строгом есть один элемент – свобода судейской совести, судейского мнения: судьям дают в руки уголовный закон, но им предоставляют право в пределах закона назначить ту меру наказания, которая, по их мнению, справедлива. В военных судах этого права нет…

‹…›

Военно-окружному суду оставалась одна возможность – признать в том случае, когда это было мыслимо, что преступления не было, что разбой не был окончен, что грабёж только предполагался, отвергнуть отягчающий признак, но даже этого права не осталось у военно-полевого суда. Указ от 19 августа говорит, что военно-полевому суду предают только тогда, когда преступление настолько очевидно, что нет надобности в его расследовании. Эти слова предрешают приговор суда. Где найдёте вы подчинённых офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: «Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда, – преступления не было». Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно, и если даже такие люди найдутся, то это всё-таки такое насилие над судейской совестью, что подобный суд судом назвать невозможно». (Маклаков В. А. О законопроекте об отмене военно-полевых судов (Из стенограммы заседания 13 марта 1907 года; http://doc20vek.ru/node/3151). – Прим. науч. ред.

20

Сахар, кстати, был важным экспортным товаром. Если первой статьей экспорта, нефтью того времени, в России была пшеница, то сахар был сравним как минимум с природным газом. Россия занимала второе место в мире по его производству, обогнала ее только Германия.

21

Выкрест – человек, который перешел в христианство из другой религии. – Прим. ред.

22

По словам Зосимы, именно такое имя дал ему настоящий отец – Александр II.

23

Кагал – община. – Прим. ред.

24

У Маринетти была необычная биография: для таких яростных личностей, как футуристы, революция и построение нового общества были родной стихией. Потом он с восторгом принял Муссолини, стал ревностным фашистом, воевал во Второй мировой войне и был ранен под Сталинградом.

25

Кавказская туземная конная дивизия. – Прим. ред.

Content

Андрей Аксёнов
Поп Гапон и японские винтовки. 15 поразительных историй времен дореволюционной России

Предисловие

Где деньги, Лев?

Алкоголь в Российской империи

Бардак, мухлеж и банковский крах

Выдающийся гипнотизер доктор Филиппов

Как спор между революционерами разрушил нефтяную отрасль России

Секс в Российской империи

Любовь, символизм и морфий

Поп Гапон и японские винтовки

Дача в Российской империи

Битва двух киномагнатов

Балаган в Думе и дуэль со Столыпиным

Роковая женщина и пять смертей

Это гарем или женский монастырь?

«Панки» в Российской империи

Последний шанс Керенского

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Сноски