Мелани Челленджер

Мы – животные. Новая история человечества

How to Be Animal

A New History of What It Means to Be Human by Melanie Challenger

Опубликовано на русском языке по договоренности с Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE и агентством «Ван Лир».

How to Be Animal

A New History of What It Means to Be Human

Text copyright © Melanie Challenger, 2021

© Юлия Медная, перевод, 2021

© ООО «Феникс», 2022

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Глава 1

Неизгладимая печать

…Человек со всеми его благородными качествами, сочувствием, которое он распространяет и на самых отверженных, доброжелательством, которое простирает не только на других людей, но и на последних из живущих существ, с его божественным умом, который постиг движение и устройство Солнечной системы, словом, со всеми его высокими способностями, все-таки носит в своем физическом строении неизгладимую печать низкого происхождения.

Чарльз Дарвин

Сегодня в мире доминирует животное, которое таковым себя не считает. И будущее представляет себе животное, которое не хочет быть животным. Это важно. С тех пор как несколько миллионов лет назад прямоходящая обезьяна высекла искры из камня, эволюция пришла к лишенному волос примату с технологиями, которые могут изменять срок жизни молекул.

В настоящее время люди являются более мощной движущей силой эволюции, чем половой отбор или селекция. Благодаря достижениям в области геномики[1] и технологиям модификации генов биологию животных – и людей – можно во многом изменить. Мы создали грызунов с гуманизированной печенью или мозгом, частично состоящим из человеческих клеток. Мы создали лосося, который растет по заданным нами показателям. Ученые могут создать ДНК, которая уберет смертельные мутации у целой популяции диких животных. Тем временем во всем остальном живом мире царит кризис. В наших океанах, лесах, пустынях и степях многие другие виды сокращаются с беспрецедентной скоростью. Говоря языком геологии, мы – ледниковый период, огромная метаморфическая сила. Наши города и индустрия оставили свой отпечаток в почве, в клетках глубоководных существ, в далеких частицах атмосферы. Проблема в том, что мы не знаем, как правильно вести себя в жизни. И эта неопределенность существует отчасти потому, что мы не можем понять, какое значение имеют другие формы жизни – и имеют ли они значение вообще.

Люди склонны согласиться с тем, что мы в некотором роде исключительны. Веками люди жили так, как будто на самом деле имеют неживотное происхождение. В человеке есть нечто особенное, уникальное, будь то рациональность или сознание. Религиозные сообщества рассматривают человека не как животное, а как существо, наделенное душой. Сторонники светского подхода, например гуманизма, предполагают свободу человека от предрассудков. И все же большинство опирается на свою видовую принадлежность как на некую магическую грань.

Такой подход всегда сопровождался проблемами. Но с течением веков оправдывать его становилось все сложнее. Большинство из нас поступают, руководствуясь интуицией или принципами, согласно которым потребности человека должны превосходить потребности любого другого живого существа. Но когда мы пытаемся изолировать что-то в человеке как в животном и превратить его в личность, имеющую мораль и душу, мы создаем себе трудности. Мы можем прийти к ошибочному убеждению, что в нас есть нечто небиологическое, неизбежно хорошее или важное. И это приводит нас к тому моменту, когда кто-то стремится найти способ жить вечно, расширить возможности ума или стать роботом.

Ничто из вышесказанного не означает, что между нами и всеми остальными нет заметных различий. Наше осознанное взаимодействие с миром – восхитительный пример того, насколько может эволюционировать жизнь. Мы болтаем друг с другом об абстрактных идеях и высекаем свои образы из камня. Подобно той красоте, что несет в себе мурмурация[2] скворцов, наш опыт кажется чем-то большим, чем сумма наших отдельных сторон.

С самого детства у нас есть ощущение самобытности, калейдоскоп воспоминаний. Эти навыки и знания, которые мы используем в жизни и воспроизведении себе подобных, включают в себя способность фантазировать и обманывать, контролировать определенные желания и воображать будущее. В вихре чувств, эмоций, внезапных порывов и личных историй мы мечтаем и предвкушаем. Человеческий ум – это удивительное природное явление. Но в то же время наш тип интеллекта – в том числе обладание субъективным самосознанием – дает нам намного больше, чем насыщенная переживаниями жизнь. Он дает нам ту гибкость поведения, которой не было бы без него, особенно по отношению друг к другу.

Неудивительно, что большую часть истории мы провели, утверждая, что человеческий опыт обладает значимостью и ценностью, которая отсутствует в суровой жизни других животных. Конечно же, в нас есть нечто такое, что невозможно свести к обычному животному поведению. Кое-кто может сказать, что если нас лишить культуры, то мы станем больше похожи на других живых существ, населяющих Землю, полагаясь на ум и тело, чтобы добыть необходимую для выживания энергию. Многие произведения искусства намеревались преподать этот урок, заигрывая с воображением и показывая человека, отданного на милость сил природы. Но даже учитывая все это, мы понимаем: у личности есть возможность к осознанию, что для жизни в нашей Солнечной системе, насколько мы знаем, является уникальным. И вот что мы имеем. Восхитительную странность: мы так явно похожи на все, что нас окружает, и при этом заметно отличаемся.

Мы – мифическое создание, которое наши предки когда-то рисовали на скалах – териантроп[3]: наполовину животное, наполовину бог.

У нас есть тело животного – та часть, что стареет и истекает кровью, и есть исключительная часть, которая, похоже, берет начало в нашем интеллекте и самосознании – наш дух. Как писал Джордж Катеб, мы «единственное животное, которое больше, чем животное, единственный вид, который частично неестественен». Эта идея находит подтверждение всюду. Мы – животные, когда мы прижимаемся друг к другу и когда наши окровавленные младенцы выходят из женского нутра, но не когда мы приносим клятвы. Мы – животные, когда вгрызаемся в плоть нашей пищи, но не на рабочем месте. Мы – животные, когда лежим на операционном столе, но не когда говорим о правосудии. Нам говорят, что этот раскол в человеческом состоянии не только спас нас от бессмысленной жизни, свойственной другим существам, но и сформировал основу мира, в котором мы живем. Он вознес нас на самую высокую позицию в иерархии жизни. Из-за него у нас создалось впечатление, что человеческий мир богат, а животный мир – его бледная тень. И он привел нас к такому мировоззрению, где наше процветание – это важнейшее благо.

Конечно, вполне можно верить, что люди – это животные, не имеющие какого-то особенного происхождения или смысла, либо даже особо опасные животные, без которых мир был бы лучше. Однако люди редко ведут себя, полагаясь лишь на собственные взгляды: они обычно живут, исходя из понятий и правил поведения человеческого мира, какими бы плохими или хорошими они им ни казались.

Возможно, на этом и следовало бы закончить. Но беспокойство никуда не исчезает. Многие из наиболее часто встречающихся наших убеждений происходят из глубинного неприятия того факта, что мы – органические существа. Нам некомфортно осознавать фактические доказательства животной жизни. Животные страдают и умирают по воле случая. Быть существом, связанным со всем – от дуба до медузы, – означает, что твоей жизни сопутствуют такие опасности, как патогены, травмы, изменения в психике и – чисто человеческое – нравственные метания. Все, что мы любим и ценим, должно быть вырвано из дикого природного ландшафта. Это одновременно пугает и смущает. С этой точки зрения быть животным – стыдно. Но что еще хуже – это опасно.

Однако история внушила нам надежду, что мы отличаемся от прочего населяющего Землю сброда. То, чем мы являемся на самом деле, спасет нас от судьбы животных. И если удел животных – страдать и погибать, то у нас есть дар спасения, будь то в раю, в светлом будущем или превратившись в бессмертного робота. Мы можем быть чем-то большим, чем наши биологические тела или даже наша органическая природа. Самое важное в нас каким-то образом защищено от влияния сил природы, над которыми, как мы опасаемся, у нас нет власти. Впрочем, это создает странную амнезию. Убеждая себя, что существует реальная и радикальная разделительная черта между нами и всеми прочими организмами, мы кажемся неразрешимой загадкой.

Из-за этого нашу взаимосвязь с животным существованием иначе как странной не назовешь. Большинство из нас испытывают некоторую тревожность от ощущения, что мир вокруг будто бы перевернулся. Многое из того, что мы ценим больше всего – наши отношения, романтические чувства любви и привязанности, беременность и роды, наслаждение весной или приемом пищи, – является физическими, в основном неосознанными и явно животными вещами. То, чего мы больше всего хотим избежать – страдание, унижение, одиночество, боль, болезни, смерть, – проистекает из животных инстинктов и является общими потребностями организма. Какая часть человеческого опыта является истинной – животные, телесные чувства или же духовные искры волевого, последовательного интеллекта? Проблема в том, что все это не имеет смысла. Учитывая наше многослойное восприятие мира, можно было бы сказать, что мы оставили позади грубую реальность животной жизни. Но это утверждение далеко от истины. Человеческая жизнь, конечно, может быть смесью биологии и мечтаний, но эти мечты по-прежнему принадлежат животным. Они не существуют отдельно от тела, в котором возникают. То, что наши таланты делают нас чем-то большим, чем животное, – это полная чушь.

Можно сказать, что мы живем за невидимой перегородкой, которую можно в любой момент пересечь и обнаружить себя по другую сторону. Открывая глаза, мы оказываемся перед истиной о том, кто мы на самом деле – думающая и чувствующая колония энергии и материи, обернутая в драгоценную плоть, которая покрывается мурашками, когда ощущает любовь или холод. Мы – существо из органики и электричества, которое может получить травму, стать чьим-то ужином и распасться на молекулы, чтобы вернуться в круговорот таинственной физики Вселенной. Правда в том, что быть человеком означает быть животным. Это трудно признать, если мы росли с верой, что мы – особенные.

Наше поколение отличается тем, что теперь мы знаем нечто такое, что совсем недавно считалось бы богохульством. Мы знаем не только то, что Земля не является центром Вселенной, но и то, что мы – не центр жизни. Человек – животное, которое осознает, что он – животное, связанное темной тканью времени и энергии. Человеческий вид – это неотъемлемая часть жизни на планете, а не выдающееся творение само по себе.

Если бы мы по-прежнему жили небольшими группами в африканской саванне, возможно, это знание ни на что бы не повлияло. Но сейчас миллионы людей расселились по всем континентам земного шара. Технологические и промышленные достижения настолько отдалили нас от нашей животной природы и залечили организм до такой степени, что некоторые из нас считают свое тело неисправной частью самих себя. Нынешняя правда о нашем состоянии может быть шокирующей. Нас удивляет наша слабая плоть, подверженность тела страстям и болезням. Мы тратим миллионы, чтобы замедлить процесс старения, еще больше – на борьбу с заболеваниями, и живем в эпоху проекта, нацеленного на то, чтобы вынести процесс размножения за пределы наших спален и материнских утроб.

Но в попытке достичь благополучия для человека во время нынешней промышленной революции мы обратились к проектированию жизни. И важность этого сложно переоценить. Работающие с нашей биологией технологии служат постоянным напоминанием о том, что мы – животные. А для тех, кто не хочет быть ими, – это проблема. Технологическая революция, основанная на анатомии, физиологии и поведении живых организмов, может оказаться несовместимой с человеческой психологией. Мы рискуем столкнуться с бесконтрольным процессом, где наш страх перед собственной животной природой толкнет нас на создание еще более пугающего мира – пугающего не в том смысле, что он будет более мрачным или жестоким, но в парадоксальном уповании на технологии, которые лишь усугубляют лежащие глубоко внутри нас экзистенциальные страхи.

Есть веские основания полагать, что при столкновении с ужасающей реальностью мы захотим еще сильнее отделиться от остальной природы. В какой форме это будет выражено, пока неясно. Возможно, мы решим разделаться с другими животными или вывести их из дикого состояния и подчинить. Проще всего было бы сделать акцент на человеческой исключительности либо попытавшись сделать нас сверхлюдьми, либо укрепив успокаивающие нас убеждения. Но есть еще один возможный вариант – вместо этого покончить с человечеством. Все эти варианты, конечно, могут показаться преувеличенными… но лишь до тех пор, пока мы не оглянемся вокруг. Каждый из них уже активно исследуется.

Эта книга – слово в защиту того, что значит быть животным. В ней не будет принижения людей или игнорирования очевидных черт, которые выделяют нас среди других видов. И не будет спутанных аргументов в пользу того, что можно считать естественным. Скорее, она является доводом в пользу более глубокого понимания того, что мы думаем о жизни. Наше животное происхождение – это история о нашем месте в мире. Оно лежит в основе того, каким образом мы наделяем жизнь смыслом. И эту задачу невозможно выполнить, не признав сначала, что люди являются животными. Это должно быть ясно, но – нет. Честно говоря, мы живем внутри парадокса: совершенно очевидно, что мы – животные, но какая-то часть внутри нас в это не верит. Важно попытаться найти в этом логику. И затем, когда мы признаем, что мы – животные, подумать о том, что из этого следует.

В поэме 1980 года Голуэй Киннелл пишет о том, что живые существа, должно быть, содержат внутри себя подобие любви к своей уникальной биологической форме. Можно сказать, что это принцип выживания. Но он признает, что «иногда необходимо снова показать существу его красоту». Текст ниже – это попытка понять, что мы за существа. Но это и нечто большее. Это предложение освежить в памяти прелесть того, что значит быть животным.

Глава 2

Мечта о величии

И, однако, разве само человечество не повинуется слепо мечте о своем величии и могуществе – мечте, которая гонит его на темные тропы великой жестокости и великой преданности? А что есть в конце концов погоня за истиной?

Джозеф Конрад[4]

Падая вверх

Люди – часть длительного процесса происхождения жизни, который связывает нас со всем, что мы видим вокруг. «Из такого простого начала, – заявляет Чарльз Дарвин в завершающих строках “Происхождения видов”, – развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм». Мы пока не знаем, каким образом первые живые клетки появились на ранних этапах истории Земли. В то время наш мир был суровым местом с каменистым ландшафтом, где не было ни голода, ни осуждения, ни всех этих возмутительно ярких лугов с травами и цветами. Стоит представить себя стоящим посреди этого дымящегося мира, испещренного кратерами от ударов метеоритов, и не думающим при этом о происхождении жизни. Каким-то образом в жаре глубоководных источников или в мелких озерах этой грубой, задымленной поверхности с помощью необычной деятельности – сохранения энергии и обмена ею – начали шевелиться и собираться вместе примитивные клетки.

«По сути, жизнь – это побочный эффект реакции освоения энергии», – говорит биохимик Ник Лейн. Или же, как объяснял это австрийский физик Эрвин Шредингер во время серии публичных лекций, которые он читал в 1943 году, – в то самое время, когда в Сталинграде завершалась самая кровавая битва в военной истории, – живая материя, похоже, «избегает быстрого распада, уходя в инертное состояние равновесия». Вне зависимости от того, считаем ли мы такое химическое явление редким или неизбежным, мы можем сказать, что это одна из самых важных вещей, которая отделяет живое от неживого.

Поскольку вся жизнь, какой мы ее воспринимаем, сохраняется, опираясь на окружающую среду, – будь то богатые барием воды гидротермального источника или внутренняя часть клетки животного, – все известные формы жизни на Земле несут в себе одну и ту же элементарную биохимию. У жизни есть еще одна общая черта – наследственность, то есть существует различие между живостью блестящего гребня волны и теми организмами, которые она может нести в своих водах. Потому что хотя и тому и другому требуется энергия для принятия своей формы, только жизнь порождает дитя, похожее на родителя. Будь то кишечная палочка (лат. E. coli) или слон, новая жизнь создается на основе деления одной-единственной клетки. Более того, во всех живых клетках на нашей планете хранятся частички наследия в виде дезоксирибонуклеиновой кислоты и протекают определенные химические реакции, идущие с участием молекул рибонуклеиновой кислоты.

Более трех миллионов лет назад эти протоклетки[5], скорее всего, стали первым видом бактериальной жизни на Земле. Задолго до того как глаза животных смогли увидеть расстилающийся перед ними пейзаж, в океанах Земли царили бактерии. Со временем эволюция произвела захватывающие изменения и скалы заселили колонии цианобактерий[6] – тонкие нити голубоватых живых организмов, которые делали нечто такое, что впоследствии изменит мир: использовали солнечный свет для стимулирования своего жизненного цикла, производя взамен кислород. По мере роста этих бактериальных колоний совокупный эффект их присутствия создал условия для появления фотосинтезирующих растений и легких у подобных нам млекопитающих, но в то же время ограничил возможности других, таких как прекрасный Spinoloricus cinziae[7] – животное, обнаруженное несколько лет назад в Средиземном море, которое приспособилось жить при полном отсутствии кислорода.

В 1967 году Линн Маргулис выдвинула идею, что животные и растения, отличающиеся от первых бактериальных форм жизни, во многом обязаны своим происхождением явлению, которое называется эндосимбиозом. Это процесс, во время которого одна клетка поглощает другую, не переваривая ее. Теория Маргулис встретила активное сопротивление. С момента публикации и до момента, как эта теория стала общепринятой, она десять лет подтверждалась генетическими исследованиями. Доказательством эндосимбиоза служит наличие митохондрий в клетках животных, которые делятся самостоятельно и обладают собственной ДНК. Наши митохондрии, поглощающие питательные вещества и отдающие энергию, – это потомки тех бактерий, которые когда-то попали внутрь наших предков.

Представьте, что вы стоите на том же самом месте, что и во времена дымящейся безжизненной Земли, но теперь царит кембрийский период – около пятисот миллионов лет назад – и появились первые животные. В морях процветают такие существа, как аномалокаридиды – похожие на креветок животные с двумя закрученными придатками, чтобы отправлять себе в рот других животных. Именно в этот период в палеонтологической летописи появляется большинство животных окаменелостей, за ним следует обширный этап появления новых видов. Одна из теорий, объясняющих такой бурный рост жизненных форм, предполагает, что стало больше свободного кислорода. Более новые исследования говорят о том, что произошло резкое увеличение концентрации кальция в воде. Третьи предполагают, что виной тому гонка вооружений между хищником и добычей, а также эволюция зрения. Но наверняка не знает никто.

В то же время невероятное разнообразие жизненных форм, которое мы видим в сланцах Бёрджес[8]: окаменелые скелеты, различия в анатомическом строении останков мужских и женских особей, покрытые шипами или приспособленные к захвату очертания охотника и добычи, – показывает нам, как сильно мы связаны с обширной системой энергетических взаимодействий. И это обычное положение вещей для живых существ и окружающей среды, в которой они выживают, подвергаются изменениям и умирают. Формы жизни могут этому временно противостоять, но они не могут делать это вечно.

Ученый НАСА Майкл Рассел, в кабинете которого висит великолепная копия «Большой волны в Канагаве», однажды посоветовал мне помнить, что жизнь – «генератор энтропии». Другими словами, жизнь снижает внутреннюю энтропию, задействуя свободную энергию из окружения и рассеивая ее в виде тепла, что, в свою очередь, создает в окружении еще большую энтропию. Энтропия – это степень рассеивания энергии между частицами в системе. Тем, кто не владеет физикой, это мало о чем говорит. В этом случае на помощь приходит Пол Симон. Как он поет в хите 1972 года, «все связи рано или поздно распадаются…» Вспомните джин-тоник. Замерзшая в кубиках льда вода обладает меньшей энтропией, чем окружающее ее алкогольное море. Атомы в джине могут свободно плескаться вокруг и заполнять форму любого стакана, в который они попали, но атомы во льду организованы менее хаотично и теряют свою форму только тогда, когда тепловая энергия освобождает их.

Упорядоченный внешний вид жизненных форм можно рассматривать как временное состояние низкой энтропии, созданное за счет поиска и использования энергии. С точки зрения физики поедание других животных абсолютно оправданно, когда их вокруг достаточное количество. В забавной заметке, написанной биологом Александром Шрайбером в попытке борьбы с неверными представлениями антиэволюционистов, кратко описывается обмен энергией и продуктами жизнедеятельности между животными и окружающей средой: «Все организмы поддерживают свое состояние низкой энтропии, “поедая” свободную энергию и испражняясь энтропией». Энергия необходима для регуляторных процессов нашего организма, а беспорядок нужно вынести в отходы, которые мы отделяем и удаляем. Рассел предполагает, что, возможно, и сознание может быть способом «использования излишков энергии».

В то же время физик Джереми Инглэнд недавно утверждал, что размножение у организмов – это «отличный способ рассеивания [энергии]». Он разработал теорию, согласно которой второй закон термодинамики, или же закон возрастания энтропии, может влиять на то, что материя организуется в сложные структуры, включая и живые организмы. Если выяснится, что это правда, мы обнаружим основополагающий процесс, общий для живого и неживого, забавное сходство между снежными барсами и снежинками. «Очень заманчиво думать о том, какие явления природы мы можем подвести под общую крышу управляемой рассеиванием организации».

Жизнь на нашей планете можно условно разделить на автотрофов и гетеротрофов: организмы, которые используют энергию Солнца и химических реакций, и организмы, которые получают энергию от тех, у кого она уже есть. Наш вид необычен тем, что нам удалось использовать все больше и больше энергии, не эволюционируя при этом в другой вид. Мы достигли этого, сочетая социальное обучение, сложную культуру и технологии. Нам не нужно становиться другим видом, чтобы получить когти, как у аллозавров[9]; мы можем обменяться информацией, чтобы создать боеголовку или электростанцию. Другими словами, мы меняем наши инструменты, а не организмы. Огонь и копья работали сотни тысяч лет, пока мы не придумали, как одомашнить источники пропитания. Следующее большое изменение пришло с механизацией процессов, которая привела к промышленной революции. И это позволило нам использовать энергию богатых органических месторождений, которая накапливалась там с момента зарождения жизни.

Чтобы популяция доросла до одного миллиарда, потребовалась вся история человечества. Сразу после начала первой промышленной революции население по всему миру выросло более чем на пятьдесят процентов. За сто лет до 1920 года объемы сельского хозяйства увеличились вдвое. После 1920 года они увеличивались вдвое примерно раз в десятилетие. Ко второй половине XX века наша популяция начала расти примерно на миллиард в каждые десять – пятнадцать лет. Обычно основными ограничениями для роста групп живых существ выступают конкуренция, хищники и паразиты. Но рост численности нашего населения привел к научному ренессансу. За последние сто лет мы обнаружили несколько невероятных способов увеличения продолжительности жизни и ограничения опасности таких факторов, как болезни. Историки окрестили эту эпоху Великим ускорением. Она подарила нам все – от антибиотиков до генной модификации.

Но по мере того как растет наше население и потребности, растет и наше влияние на критически важные аспекты земных систем. По большей части это широко известно. Сегодня наш мир условно делится на пессимистов, которые видят неизбежный крах на горизонте; оптимистов, которые верят, что все устаканится и мы разумно подойдем к созданию более устойчивого мира; и футурологов, которым не нравится ни один из сценариев, и они ищут инвестиции для побега. Поэтому некоторые из нас бьют в тревожные колокола, другие изобретают экологически чистую энергию, а остальные пытаются переехать на Марс. Таково наше время.

Мы можем быть уверены в одном: однажды наша планета снова станет безжизненной. Если мы на секунду представим себя на месте Земли, мы увидим, что массовые вымирания форм жизни периодически случались в основном из-за комет, астероидов или ледникового периода, вызванного смещением оси вращения, – с разнообразными последствиями для следующего поколения живых существ. Но так будет не всегда. Со временем, спустя сотни миллионов лет, высокие уровни солнечной радиации спровоцируют генетические и структурные изменения, которые ограничат фотосинтез. От бурного многообразия растений, в том числе таких, как Nothia aphylla[10], чьи отпечатки сохранились в райниевых чертах[11] на севере Шотландии, количество растительности будет постепенно сокращаться, и в конечном итоге ее не станет совсем. Смерть растений ознаменует конец большинства оставшейся жизни. Мы склонны относиться к растениям небрежно и невнимательно, но именно они закладывают возможность для существования многоклеточных животных, таких как мы. Без них мы пропадем.

Отмотайте еще на миллиарды лет вперед, и динамическое вращение, преобразующее потоки внутри земной коры, – бурлящие расплавленные формы элементов, которые подарили нам железный век и монету с выгравированными словами “In God We Trust”, – перестанет приводить в действие магнитное поле. Вместе с ним пропадут и защитные механизмы, которые мы принимаем как должное, а также проявится губительное влияние солнечного ветра. Наша атмосфера, с ее солнечными днями и прохладными осенними утрами, будет уничтожена. Наши океаны испарятся. Возможно, перед этим еще сохранятся некоторые выносливые виды, например Deinococcus radiodurans[12] по прозвищу Конан-бактерия, способная выжить в самых агрессивных условиях. Но спустя еще более значительный срок поверхность Земли расплавится, и вся жизнь на ней прекратится.

По сей день никто из нас не знает наверняка, почему мы здесь и что находится в центре космоса. Мы точно знаем одно: живые организмы и силы, которые помогают им появиться на свет, могут быть весьма недружелюбными, даже катастрофическими. В известном смысле жизнь, возможно, появилась в результате жестокости, будь то энергия или экстремальная жара. Солнечная система и окружающая среда Земли творят ужасные вещи по отношению к животным, даже если это в конечном счете приводит к увеличению разнообразия и изменениям. Комета размером с деревню, из-за которой появился кратер Чиксулуб и временно снизилось биоразнообразие на Земле, тоже дала дорогу новым существам, в том числе и нам. С одной точки зрения астероид – зло, но с нашей – дар небес.

И все же мы живем в соответствии с правилами, определяющими, что есть доброе и правильное. Мы уверены, что наша любовь и опыт представляют собой ценность, и мало кто хочет оспорить эту точку зрения. И тем не менее сложно обосновать значимость того, кто мы есть и что из себя представляем, потому что в мире, где мы родились, нет ничего по-настоящему хорошего. Когда мы выглядываем в окно, мы видим качающиеся на ветру деревья, чьи листья поражены грибком, птица невдалеке разбивает скорлупу змеиного яйца, чтобы добраться до мягкого существа внутри, и нам сложно найти ответ на вопрос: какой же смысл мы вкладываем в жизнь? Когда мы пытаемся найти нечто совершенное, мы натыкаемся на вирусы, бактерии, вредителей и хищников. Насколько мы являемся частью всего этого?

Правда в том, что настроения и ощущения, которые придают нашим переживаниям и опыту такую интенсивность, возникают из исходного материала того мира, который находится перед нами. Мы находим красивым хоровод деревьев, и мясо птицы может казаться нам восхитительно вкусным. Все то, чем мы наслаждаемся, появилось в результате событий и процессов, которые совершенно не волнует, считаем мы это правильным или нет. Нравится нам это или не нравится, но то, чему мы придаем значение в жизни, похоже, происходит в мире, в котором нет никакого очевидного морального смысла.

Прошлым летом я ездила на раскопки в пустыне Юта. Там в руслах рек, где когда-то бродили динозавры в поисках пищи и возможностей, находят кости, которые когда-то им принадлежали. Когда динозавры перестают быть охраняемыми экспонатами музеев, в мозге происходит важный ментальный сдвиг. Одна бедренная кость, которую осторожно очищал палеонтолог, была выше моего ребенка. А такими крупными были не только ноги. Явно заметен был и огромный размер зубов и когтей, их целесообразная агрессивность. «Вот что, – подумала я, – может дать тебе потребность в энергии».

Незадолго до отъезда молодой человек, который показывал нам окрестности, указал на темную линию скал вдалеке. «Мы пока не уверены, – сказал он, – но там, возможно, лежат свидетельства существования ранних млекопитающих». Прищурившись, мы с мужем смотрели на пыльные скалы – возможные места обитания мелких ночных хищников, которые могли превратиться в класс теплокровных млекопитающих, к которым принадлежим и мы.

Основополагающие принципы распределения энергии могут временно создавать условия для таких профессиональных убийц, как T. rex[13], или отдавать предпочтение суперорганизмам вроде муравьев. Как бы то ни было, в это вовлечены силы, которые не предполагают движения вперед или неизбежной доброты. В эволюции жизни страдания как минимум столько же, сколько удовольствия, а напряжения столько же, сколько нежности. В дикой природе, где мозг должен быть чуточку больше, чем у одомашненных существ, танец охотника и добычи является неиссякаемым источником созидания. За увеличение интеллекта или закрепление поведения в диких условиях часто ответственны столкновения того или иного вида со смертью. Суровая правда в том, что большинство новорожденных животных умирает в течение первого года своей жизни. Эволюция достаточно практична, чтобы избавить маму-лосося от привязанности к сотням икринок, которые она может отложить во время нереста, ведь лишь два процента из них достигнут зрелости. Лучше не знать, что станет с остальными четырьмястами восьмьюдесятью пятью из пяти сотен, которые окажутся в желудках других животных и даже других лососей или на блинчиках, которые люди едят на вечеринках.

Но страдания и смерть, которые приносят хищники, могут поддерживать экосистему в целом с ее изобилием и разнообразием видов. Хищники существуют на всех уровнях природной системы, такие огромные и энергичные, что практически невозможно выделить какое-то одно животное или предсказать его влияние. Хищничество может изменить все – от динамики болезней в популяциях животных до связывания углерода. Классический случай общего преимущества некоторых хищников – заселение волками парка Йеллоустоун в 1995 году. Присутствие волков запустило череду изменений, которые до сих пор дают о себе знать. Последние волки в этой области были убиты охотниками в 1930-х. Пока их не было, увеличилась численность лосей. Когда волки вернулись, лоси стали больше двигаться, ивы – отращивать то, что активно объедалось, восстанавливая источник пищи для бобров, которые распространились и изменили динамику реки, невольно предоставив среду обитания рыбам и певчим птицам. Совершаемые волками убийства также стали давать дополнительный источник пищи многочисленным падальщикам – от воронов до медведей гризли. С точки зрения биоразнообразия волки необходимы и являются добром. Но от этого хищничество не становится более приятным событием в жизни других животных. Исследования Лианы Занетт и Майкла Клинчи показали, что уязвимость перед хищниками запускает в организмах жертв нейронные цепи страха, которые все еще заметны недели спустя. Подобного рода стресс может быть оправдан с точки зрения благополучия животного в целом.

Мы появились, исходя из этой логики, подобно всем остальным живым существам на Земле. В большинстве важнейших видов деятельности наше поведение не сильно отличается от поведения других животных. Мы часто убиваем и едим других животных ради получения энергии. Мы избавляемся от отходов жизнедеятельности нашего организма в виде кала и мочи. Мы чувствуем исходящие от тела другого человека химические вещества и реагируем на них. Мы общаемся, ищем пару и растим наших потомков. Однажды нечто обрывает жизненные процессы нашего организма, и он практически полностью разлагается армией микробов. В этом мы подобны всем остальным животным. Мы – из одного источника. Наши тела и чувства – часть нестабильного течения жизни, которая давала нам устрашающие механизмы и методы так же часто, как и приносящие пользу. И в целом мы тоже принесли как минимум столько же боли и страданий на эту дискотеку жизни на Земле, как и любой другой хищник. И мы сами должны чувствовать боль и страдание.

Но люди зачастую не понимают, что у эволюции нет определенного направления. Вспомните многоклеточные виды растений, грибов и животных. Они эволюционировали в ряде случаев, но там также были и возвраты к одноклеточности, особенно среди грибов. Одна из теорий предполагает, что мы получили многоклеточные организмы в результате сотрудничества различных видов одноклеточных организмов. Эта идея кажется привлекательной. Но также можно рассмотреть возможность, что при делении одноклеточного организма возник сбой. Клетки, которые не разделились, позже развились в отдельные ткани. Также не определена роль вирусов. Сейчас они – бич нашего времени и источник болезней и смертей, но существуют трасологические доказательства, что гены некоторых вирусов способствовали тому, что разные клетки стали отдельными органами и тканями организма животного. Суть в том, что жизнь не является ни откровенно хорошей, ни прогрессивной.

Все это могло быть невыносимо, если бы не вероятность того, что люди – особенные. Нечто важное охраняет нас от угрожающих сторон земной жизни. Нам говорят, что это идет из глубины человеческой природы, некоей важной части внутри нас. Мы не можем ее увидеть, не можем измерить, но она выделяет нас как самую важную форму жизни на Земле. Те, кто глубоко верят в Создателя, считают, что у нас есть душа, уникальная для каждого человеческого тела. С точки зрения светских гуманистов, у нас есть подобные душе ментальные силы, уникальные для человеческого мозга. Все это становится причиной, почему люди не являются животными полностью. По крайней мере, не в самых важных особенностях.

Это, в свою очередь, лишь отголоски намного более старых представлений о живых существах. Вспомните о тех философах и писателях, которых можно грубо объединить в одну группу механистов, веривших, что душа отвечает за рациональную деятельность ума и странным образом крепится к телу, что без нее человек является лишь машиной. Они спорили с анимистами, которые считали, что у всей живой материи есть анима – душа, и виталистами, которые рассматривали живую материю как бы пронизанную особой субстанцией, вызывающей движение и изменение.

Те же, кто верит, что мы созданы сверхъестественной силой, говорят нам: «Истинная природа Человека в том, что он – не животное, а человек, созданный по образу и подобию Бога». Так написано Международным комитетом по человеческому достоинству. Возникшая в Европе эпохи Ренессанса гуманистическая мысль гласит, что, когда мы становимся личностью, мы больше не являемся всего лишь биологическим организмом. Мы возвышаемся «над всеми прочими существами на Земле», как пишет Кант. Его утверждение – лишь капля в море огромного количества подходов к этой теме. По словам американского философа Эрика Т. Олсона, видного сторонника анимализма – ветви философии, которая утверждает обратное, – «эти философы говорят, что каждый из нас не является животным, но каким-то тесным образом с ним связан».

Эта идея – или нечто на нее похожее – служила источником глубокого утешения бесчисленному количеству человеческих жизней. Будь то душа или иная материя, всегда существуют способы вытащить человека за пределы невероятно анархичной природы. Все это – методы спасения людей от трудностей, с которыми сталкивает нас безнравственность природы. В разные времена и в разных местах эта идея может приобретать различные оттенки. Но в людях всегда есть нечто выдающееся, что спасает нас. Таким образом, от главных теорий о значимости человеческих жизней скорее веет психологической необходимостью, чем рациональностью.

Те, кто выступает против индивидуализма, присущего западным демократиям, склонны чрезмерно романтизировать реалии взаимоотношений человека и животного в других культурах. Хотя многие незападные традиции считают, что и люди, и животные – наследники духовной сферы, даже в такой системе верований, как буддизм, чья история включает в себя достаточное количество междоусобных войн и употребления в пищу животных, перерождение в другое животное не является поводом для торжеств. Также и образ вегетарианских последователей индуизма далек от реалий человеческой жизни. В Индии, где восемьдесят процентов населения считают себя индуистами, лишь двадцать процентов соблюдают вегетарианскую диету. В «Тайттирия-упанишада» бог Шива ясно дает понять, что люди уникальны в своей способности действовать на основе знаний.

Как бы то ни было, для наших все более тесно переплетающихся между собой популяций и экономик некоторые идеи о человеческой жизни становятся почти универсальными. Сегодня в мире распространена идея человеческого достоинства как чего-то, чем мы все обладаем, и как эксклюзивного набора руководств о том, как мы должны себя вести. Обсуждая историческое дело в южноафриканском суде против высшей меры наказания «Государство против Макуаньяне», судья Кейт О’Реган отметила, что «признание права на достоинство – это признание присущей человеческим существам ценности». Концепция, которую мы сейчас используем, была заложена в психику и правовые документы европейских наций уже тогда, когда семьи продолжали репатриировать умерших во Второй мировой войне. В немецкой конституции 1949 года заявляется, что «достоинство человека неприкосновенно».

Тут будет поучительна небольшая предыстория. В немецком языке слово die Würde близко к английскому worth – ценность/достоинство. Достоинство само по себе проистекает из древнеримской концепции влиятельности, мастерства и характера, которые мужчины – но не женщины – накапливали в течение жизни. Так же, как и слово value (стоимость/достоинство) в английском языке означает некую неудобную смесь репутации и моральной целостности, идея ценности и достоинства всегда ассоциировалась со статусом. Старофранцузское слово value как социальный принцип было позаимствовано из суждений о художественных полотнах в XVIII веке и попало в современный язык примерно в то время, когда миллионы молодых европейцев разрывало на части на землях Франции и Бельгии.

Современная концепция «ценности» как особой или внутренней стоимости когда-то была единым целым со старым английским понятием manworth, которое ранжировало людей согласно той цене, которую можно было заплатить Господу, если убивали одного из его подданных. Изначально возникшие в законах Хлотхера и Эдрика, эти кровавые деньги были придуманы не только для выплаты компенсации за потерю различных частей тела – рук, ног и так далее, – но также для определения социального статуса индивида. Благородный человек, например тан, мог оцениваться в 1200 шиллингов компенсации. Неотесанный свободный простолюдин (ceorl), от названия которого произошло слово churlish (грубый), оценивался максимум в 200. Жизнь слуги стоила мало или вообще ничего. Когда речь заходит о том, что имеет значение, общества всегда испытывают сложности с тем, чтобы не выбирать власть, богатство и статус.

Но настоящие трудности возникают из-за глобального распространения идеи, которая не может адекватно объяснить, что же мы подразумеваем под словом «доброта». Это очень актуально, учитывая, что люди настолько загрязнили свою среду обитания, что Всемирная организация здравоохранения заявляет о семи миллионах преждевременных смертей от загрязнения воздуха в год. А это более чем в десять раз превышает количество смертей, вызванных москитами Anopheles[14]. Разрушение нами окружающей среды было настолько масштабным, что опубликованный в 2020 году обзор сообщает о потере двух третей позвоночных планеты, опираясь на долгосрочные тенденции в численности популяции. Мы можем придираться к цифрам, но факт остается фактом: наносимые нами разрушения затмевают то хорошее, что в нас есть. И начинает казаться, что достоинство или любое другое представление о превосходстве, которые, как мы считаем, у нас есть, хороши только для нас самих. Более того, они хороши только время от времени и часто лишь для некоторых из нас. Учитывая все это, как мы считаем: то, что мы делаем, разительно отличается от ампул Лоренцини[15], позволяющих акуле почувствовать электрическое поле добычи? Уникально? Да. Но хорошо ли?

Любить, как орангутан

Конечно, мысль о том, что лишь человеческие склонности обладают полным моральным авторитетом, ободряет. Но ее сложно примирить с тем фактом, что мы являемся животными. Веками светская и научная мысль стремилась выбраться из безнравственного земного болота. Осознавая болезненные и печальные аспекты того, как живые существа преодолевают проблемы выживания, мыслители попытались превратить наши моральные принципы во что-то абстрактное. Нам говорят, что мы не можем с помощью природы или природных качеств определить, что же хорошо. В философии это известно как «натуралистическая ошибка». По сути, эта ошибка призвана продемонстрировать, почему сложно, а то и невозможно понять, что нам следует делать или ценить, опираясь на что-то в природе. Так родилось современное убеждение, что нравственные идеи – это достижения человека, которые существуют за пределами нашей биологии. Это кажется разумным.

Но идея, что мы можем воспринимать человеческий моральный опыт как нечто абстрактное, не имеющее отношения к тому факту, что мы животные, ущербна в своей внутренней логике. Современное желание разорвать отношения, создать непреодолимую пропасть между нами и остальной жизнью на планете является в конечном итоге желанием провести психологическую и нравственную границу, которая сможет одновременно удовлетворить нас и придать смысл миру, который мы хотим видеть.

Проблема в том, что большая часть того, что мы ценим, связана с нашим животным происхождением. Вспомните связь между родителями и детьми. Это правда, что мы любим своих детей за то, кем они являются, за их уникальную индивидуальность, а не только из-за влияния гормонов в нашем организме. Любовь – это не только химическая хитрость. В случае с людьми любовь естественным образом включает в себя предысторию и взаимопонимание. Но представьте, что будет, если взять любовь ребенка и передать ее машине – это будет скорее набор алгоритмов наподобие собрания тех картинок, которые смартфоны выдают нам, чтобы подвести итоги года нашей жизни, нежели животные побуждения, причины, мотивация и чувства, которые и вызывают любовь. Тот факт, что мы дарим друг другу любовь и поддержку, является не частью нашего рационального мышления, а результатом наших животных побуждений.

Только некоторые животные могут испытывать чувство, отдаленно напоминающее любовь, но готовы ли мы использовать этот факт как аргумент в пользу того, что они не обладают моральной составляющей любви в нашем понимании? Орангутаны примечательны тем, что их жизненный цикл схож с нашим, по крайней мере в том, что касается матерей и детей. Беременность у них длится чуть меньше девяти месяцев. В течение первых нескольких лет жизни младенцы живут рядом с матерью, цепляясь за ее тело, питаясь ее молоком. Они живут рядом и учатся у нее последующие десять лет, а затем навещают ее даже тогда, когда становятся самостоятельными. Нам говорят, что такое поведение нельзя называть любовью. Возможно, это справедливо. Но неужели эти инстинкты не сопровождаются чувствами? И вопрос в том, имеют ли чувства значение? Воспитывают ли самки орангутанов своих детей столько лет себе в убыток, потому что они их любят? Или потому, что необходимость в этом обусловлена их природой? Мы можем сказать точно, что их биология дала им основание вести себя подобным образом. Так их дети выживут и будут процветать.

Некоторые считают, что связь «родитель – ребенок» на самом деле является препятствием к нравственному поведению, подталкивая нас к фаворитизму или даже к межплеменной вражде. Но у людей забота о потомстве связана не только с физическим и психическим благополучием, но и с энергетическими затратами, которые несет воспитатель. Эту роль по-прежнему по большей части берут на себя женщины, и эта деятельность настолько ценна для общества, что остается только поражаться, что мы не только не платим матерям, но и часто наказываем их за взятые отгулы. Даже узкий элемент воспитания детей имеет собственную логику. Это не только помогает развивать чувство самосознания у детей, но и определяется временем и энергетическими затратами, необходимыми для любви, особенно у женщин. По крайней мере, так все устроено у нас, у млекопитающих.

Главный вопрос «что является правильным?» заключается не в том, естественно ли это, а в том, нравственно ли. И сложность для нас состоит в том, чтобы найти ответ на этот вопрос. Люди убеждены в своей точке зрения, но весомые доказательства найти сложно. Как бы то ни было, полный разрыв между нами и другими животными трудно оправдать. Довольно легко принять подобное утверждение, когда речь идет о жгучей крапиве или поганке, но если задуматься о других живых организмах, появляется ощущение, что что-то не так. Когда речь заходит о таких созданиях, как слон – с большим мозгом, сознанием, чувствами к своему потомству, сильно отличающихся от нас внешне, но довольно похожих во многом другом, – на каком основании нам стоит поверить в непреодолимый барьер? Однако большинство из нас в это верит.

Проблема в том, что это неправда. И вопрос не в том, существует Создатель или нет. Происхождение от общего предка не доказывает и не опровергает наличие Бога. И нет ничего плохого в том, чтобы признать, что наша уникальная биология важна для нас. Людям не обязательно нужно быть превосходными или сверхъестественными, чтобы обладать уникальными потребностями. Но ничто из этого не отменяет чувств и желаний других животных. Для тех, кто хочет жить без магии или мифов, кто гордится несущей истину наукой, наши отношения с остальной жизнью на планете являются проблемой, с которой мы пока не разобрались. Сознание других животных, несмотря на явные доказательства, что мы окружены огромным количеством альтернативных психологий, продолжают отодвигать в сторону. Те, кто хочет верить в нравственный прогресс человеческой цивилизации, должны признать, что наши отношения с другими животными по-прежнему остаются в состоянии холодной войны.

Некоторые считают, что у нас нет обязанностей по отношению к другим формам жизни, потому что они не могут ответить взаимностью на наше сострадание. Конечно, сложно сильно заботиться без отдачи. Но это оправдание, а не аргумент. Единственный способ избежать распространения морального сострадания к жизни других животных – придумать явную ложь. Мы убедили себя, что наши взгляды не имеют ничего общего с остальным живым миром. В конце концов, сознание и намерения животных отличаются от наших. Но опираясь на эту старую идею, мы обременяем себя крайне непоследовательной моральной системой. И эта непоследовательность начинает давать о себе знать. Сложность заключается в фундаментальном нежелании принять тот факт, что мы тоже являемся животными и что наша животная природа имеет значение. Это давит на наше поколение новыми и эффективными способами. В поисках смысла мы говорим себе, что мы – единственное животное, которое по-настоящему ценно. Но наше сознание, возмутительным образом связанное с животными, терпит это лицемерие, только если мы отрицаем, что являемся животными. В наше время эта напряженность по-прежнему остается нерешенной. Вера, которая на протяжении тысячелетий подпитывала цивилизацию, исчерпала свою полезность.

Тысячелетие в поисках души

Нет никаких сомнений, что люди очень необычны. Наша жизнь заметно отличается от жизни любого другого вида. Когда листаешь интернет или смотришь видео, где люди передвигаются по поверхности Луны или спорят о всемирной безопасности на заседании Генеральной Ассамблеи ООН, это становится совершенно очевидно. И со временем этих различий возникает все больше. Разница между людьми XXI века и другими животными кажется бесспорной, когда занимаешься отправкой спорткара в космос.

Многое обусловлено культурой. Достижение культуры заключается в хранении информации вне тела. Муравьи достигли успеха по всему миру, разделившись на четырнадцать тысяч видов, но у людей приспособление к окружающей среде не так выражено. Homo sapiens[16] создал свою культуру. Наша популяция состоит из более чем семи миллиардов человек, которые делятся своими культурными знаниями, – это то, что позволило нашему поколению посетить Луну, в то время как мужчины и женщины, рисовавшие на стенах пещеры в Ласко, даже не изобрели колесо. Они не были менее умными, а наш мозг сейчас не больше и не мощнее, чем тогда. Просто мы наследуем знания, которые со временем совершенствовались. С другой стороны, как отметил эволюционный биолог Джозеф Хенрич, без доступа друг к другу или к культуре мы можем оказаться менее приспособленными к выживанию на Земле, чем многие иные животные.

Джон Бергер писал, что животные когда-то стояли «рядом с человеком в центре его мира». Но это уже не так. С каждым прошедшим веком люди все больше отдалялись от остального живого мира. Да, сейчас это верно не для всех человеческих обществ – все еще существуют племена в джунглях Амазонки, племена скотоводов в монгольских степях, небольшие сообщества, живущие бок о бок с природой. Но факт остается фактом: более половины населения мира сейчас живет в городских районах. В следующие несколько десятилетий их, скорее всего, станет три четверти. Сегодня люди, живущие в черте города, часами поглощают новости о человеческом мире. Потребляя рацион из роликов на YouTube о технологической гениальности, мы ощущаем большую, чем когда-либо, уверенность в полном различии между нами и другими животными. Тем не менее, несмотря на эти диковинные достижения, мы так и не можем устранить препятствия, которые создает вся остальная часть Земли.

По прошествии веков из мира природы не появилось ни одного доказательства, которое поддерживало бы наши взгляды на самих себя. В общем и целом случилось нечто противоположное. По мере того как мы все глубже всматривались в грандиозные масштабы того, что нас окружает, представление о том, что люди – особенные и стоят обособленно от всех прочих существ, стало еще более запутанным. Вспомните о распространенной когда-то теории, что люди являются центром мироздания. Когда средневековый астроном Тихо Браге открыл сверхновую звезду, возникло подозрение, что человеческую жизнь нужно понимать в намного более тревожном контексте. Несколько лет назад я общалась с Мэри Бэрсони из Института SETI[17], и она рассказала о том, как люди реагируют на работу космологов. «Мы устроены так, что не можем не искать смысл, – сказала она, – но его сложно перенести в мир природы. Какое животное ни возьми, оно находится в центре Вселенной. Однако нас ограничивает не только то, что мы знаем, – добавила она, – но и то, что мы можем осознать». Голая правда в том, что мы в своей нынешней форме существуем несколько сотен тысячелетий во Вселенной, которой около тринадцати миллиардов лет. Некоторые все еще цепляются за возможность того, что все события, которые привели к появлению Homo sapiens, являются частью антропного принципа. Другими словами, Вселенная каким-то образом возникла для того, чтобы каким-то образом появились мы. Но подобного рода утешения – это авантюра. Особенно когда существует столько неизвестного.

Астроном из Аризонского университета Крис Импи ссылается на тот факт, что жизнь, похоже, возникла в экстремальных экологических нишах. Но что случается тогда, когда появляется жизнь? Неизбежно ли, что при определенных обстоятельствах возникают многоклеточные формы жизни? Или пройти путь от амебы до папоротников и хвощей сложно? Относительно новая наука об экзопланетах – планетах, на которых могла бы существовать жизнь, – выдвигает целый ряд предположений о том, что именно делает некое место благоприятным для жизни. Охота на планеты, похожие на Землю, началась почти случайно, когда команда телескопа Кеплер из НАСА в 1995 году обнаружила скалистую планету. Но первую настоящую экзопланету, Глизе 581 с, открыли в 2007 году Мишель Майор и Дидье Келос. С тех пор мы обнаружили тысячи экзопланет. На основании этого ученые предсказали, что в одном только Млечном Пути может быть от десяти до двадцати миллиардов пригодных для обитания миров. Это будут не слишком жаркие и не слишком холодные планеты, с источниками воды и энергии. Сейчас НАСА ищет признаки кислорода, водяного пара, возможно, даже горения углеводородов.

Но решающее значение для возникновения жизни имеет время. На то, чтобы на Земле развились примитивные животные, потребовалось несколько миллиардов лет, и еще несколько миллиардов лет – чтобы прийти к животному с такими технологиями, как телескоп. У других обитателей нашей планеты есть культура и стратегии для социального обучения, особенно у млекопитающих. Но свою возможность адаптироваться млекопитающие получили частично благодаря изменениям в поведении хищников, когда девяносто процентов жизни на Земле было уничтожено случайным метеоритом. «Если мы являемся последствием той возможности занять чью-то нишу, – говорит Импи, – то насколько часто могут встречаться такие возможности?» Тех, кто рассматривает это как благоприятное ожидание того, что мы не одиноки, расстраивает тот факт, что жизнь может быть не таким уж и частым явлением во Вселенной. Но другие считают благом, что нам не удалось столкнуться с инопланетянами лицом к лицу. Антропный принцип неоспорим, пока мы – это все доказательства, которые у нас есть.

Конечно, существует очевидный способ объяснения антропного принципа – все отрицать. Талмуд, центральный текст раввинистического иудаизма, столетиями влиял на умы ученых и привел к широко распространенному убеждению, что Земле около шести тысяч лет. Привлекательность юной Земли в том, что она выглядит планетой для людей, местом, чья история – это лишь история доминирования нашего вида. Но к XVIII веку шотландский геолог Джеймс Хаттон признал, что естественные процессы эрозии и седиментации требуют новой концепции времени – времени породы и камня, которую он назвал «глубоким временем». Стали распространяться новости о странных объектах и еще более странных костях, выкопанных из земли. С каждым десятилетием появлялись все новые доказательства существования ранних видов людей, которые угрожали убеждениям многих поколений мужчин и женщин о том, что они – смертные в недавно созданном Богом мире. Неизбежно должен был последовать вывод: медленно эволюционировал не только окружающий нас ландшафт, но и мы сами.

Однако по-прежнему существуют миллионы людей, для кого подобные факты остаются предметом спора. Младоземельный креационизм[18] удивительно широко распространен среди некоторых ветвей христианства, особенно внутри движений евангелистов, которые приобрели силу благодаря популярным телешоу. С 1982 года институт Gallup[19] в США опрашивает американцев об их убеждениях касательно эволюции человека. Даже среди аспирантов в последние годы более двадцати процентов продолжают верить, что люди были созданы в их нынешнем виде менее десяти тысяч лет назад. Это лишь напоминание, насколько рьяно люди могут использовать свой разум, чтобы отрицать нежелательную действительность. Тут нет ничего нового. На протяжении всей истории есть немало примеров того, сколько проблем могут создавать старым надеждам новейшие знания. В течение десятилетий ученые и мыслители XVIII века спорили о последствиях находок великих охотников на динозавров.

Споры на самом деле были вызваны не противоречивыми данными, а, скорее, психологической реакцией на угрозу, которую эти доказательства представляли для бережно лелеемых религиозных и мифических объяснений человеческого происхождения. Но спустя десятилетия тщательного изучения геологии Европы и обеих Америк стало невозможно отрицать ледниковый период, который, должно быть, однажды изменил ландшафты и благодаря которому появились некогда бродившие по Земле и ныне вымершие крупные животные, например пещерные медведи. Земля сама по себе превратилась в гигантское повествование об истории творения, чьи герои были вписаны в окаменелости и артефакты, сохранившиеся на страницах грунта и горных пород. Земля говорила за нас и с большим авторитетом.

Но ничто не могло подготовить людей к тому, что принесет им Чарльз Дарвин. Человеку, наблюдавшему, как Дарвин постепенно проявляет свои взгляды на эволюцию, находясь на борту «Бигля», относительно по́зднее признание, что мы в своей анатомии и поведении схожи с другими животными, потому что у нас в далеком прошлом был общий предок, причиняло «острую боль». Дарвин и капитан Роберт Фицрой уже не сходились во взглядах на политику. Фицрой был тори[20] и поддерживал рабство, а Дарвин – вигом[21] и аболиционистом[22]. Фицрой яростно отрицал новые геологические теории о возрасте Земли и отказывался поддаваться скептицизму, который начинал влиять на умы окружающих. Известна история, что во время дебатов об эволюции, проходивших в музее Оксфордского университета в 1860 году между Уилберфорсом и Хаксли, Фицрой держал над головой Библию, осуждая Дарвина. По словам очевидцев, он сказал толпе: «Я верю, что это истина, и если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, я бы не взял его на борт “Бигля”».

Уровень беспокойства после дарвинизма достиг колоссальных размеров. Сам Дарвин испытывал сильное чувство неловкости за свои теории. В 1860 году он написал великому американскому ботанику Эйса Грею, что его чувство, что «в мире слишком много страдания», заставило поставить под вопрос свою веру. «Я не могу убедить себя, – продолжал он, – что… Господь мог бы намеренно создать Ichneumo-nidae[23], чтобы они питались телами живых гусениц». Если мы и все прочие являемся частью окружающей природы с паразитами, метеоритами и слепыми обменами энергией, то Бог, должно быть, создал мир именно таким. Но если бы это было так, мир бы предложил намного более сложное мерило нашей ценности.

Много говорилось об опасности, которую дарвинизм представлял для буквальной истины господствующих религий и мифов о сотворении мира. Но Дарвин знал, что еще большую опасность его теории представляли для нравственных убеждений. Если мы – животные, стоит ли нам рассматривать нравственность как нечто естественное? Учитывая, какой неприглядной может быть природа, каким образом наша животная сущность может дать нам какие-то подсказки о том, как себя вести? И эти сложные вопросы продолжают беспокоить нас до сих пор. С тех пор как мы поняли, что человеческая жизнь происходит из того же источника, что и вся остальная жизнь на Земле, мы пытаемся сдержать распространение значимости этого знания в нашей нравственной жизни. Но оно незримо распространяется, как вода проникает в щели.

Религии предлагают источник нравственности, лежащий за пределами сложностей природы. Но без Бога наши убеждения кажутся еще более ненадежными. Американский философ Мортимер Адлер описал панику, которую переживают люди, когда их просят подумать об отказе от уникального нравственного статуса человека. «Почему в таком случае группы сверхлюдей не должны иметь возможность оправдать порабощение, эксплуатацию и даже геноцид групп посредственных людей на том фактическом и нравственном основании, на которое мы сейчас опираемся в отношении животных, которых мы используем как тягловую силу, которых мы режем ради еды и одежды или которых уничтожаем как распространителей болезней или опасных хищников?» Едва ли стоит упоминать тот факт, что на протяжении большей части истории современной цивилизации объединения самопровозглашенных сверхлюдей именно этим и занимались. Нравственное поведение и нормы всегда были изменчивыми. И все же сегодня это осознание подрывает нашу уверенность в том, что нравственность существует внутри природы и происходит из нее. Отсюда логически проистекает: любой ценой мы не должны допустить, чтобы нравственная природа людей была связана с миром животных.

Возможно, тысячелетиями решением было считать восхитительной всю жизнь – прыжки кузнечика, подрагивающий хвост охотящейся кошки, окрас певчей птицы.

Тем, чьи взгляды на мир можно в целом описать как анимизм[24], разница не кажется такой уж и большой. И если с помощью какой-то магии усилить жизненную силу живых существ, то люди являются просто частью общего священного мироздания. Следы этой изначально нуминозной[25] картины все еще видны. Они сохранились во многих культурах охотников-собирателей и слабо присутствуют в политеистических мировоззрениях, но, как правило, не пережили перехода к крупным аграрным сообществам.

История демонстрирует, что знание ведет не обязательно к просветлению, а лишь к поиску иного источника света. За каждой научной или интеллектуальной угрозой нашему исключительному статусу следовал раскол существующих убеждений и возобновление усилий по обоснованию нашей обособленности от всей остальной жизни. Одним из решений было сместить акцент на становление человеком. Можно было найти утешение в той возможности, что, по словам Томаса Хаксли, мы, может быть, и «произошли от них», но «мы – не они». С тех пор это повторялось на разные лады. Часто можно услышать, что хотя наука и говорит нам, что мы – животные и подчиняемся тем же законам, что и другие организмы, люди «однозначно уникальные». Таким образом, ученые стерпели дарвинизм, но по-прежнему остаются невосприимчивы к его влиянию.

Идея в том, что мы сначала не были людьми, а потом ими стали. И когда мы стали людьми полностью, мы перестали считаться животными. Эта идея стала популярной в течение десятилетий после публикации книги «Происхождение видов». Были обнаружены свидетельства существования наших ранних предков, и философы и ученые направили свою энергию на определение момента, когда мы стали людьми в сегодняшнем понимании этого слова. Они хотели найти уникальные биологические черты, которые позволили бы установить время зарождения нашего вида.

К концу XX века среди ученых было широко распространено мнение, что около 40 000 лет назад, в эпоху, которая называется поздним палеолитом, произошел когнитивный скачок, в результате которого племена Homo sapiens в Западной Европе начали действовать и вести себя особым образом, который и выделил их как людей. О «революции позднего палеолита», как ее стали называть, говорили как о чудотворном временном промежутке, когда у мужчин и женщин появился набор таких навыков, как абстрактное мышление, использование сложных инструментов, язык и создание символических изображений, что в невероятно сжатые сроки превратило их из обезьяны в сверхсущество. Если Бог и не создал людей в совершенном виде, то, по крайней мере, эволюция почти сделала это. Но этот источник утешения вскоре столкнулся с проблемами.

Если бы значение имели лишь биологические доказательства отличий, то как бы мы могли отделить нашу биологию от культурного поведения? В век смартфонов большинству из нас понятно, что культурные новшества могут появляться мгновенно, и при этом люди, изобретающие их, физиологически не меняются. И вполне вероятным может оказаться не только то, что не было никакой «революции позднего палеолита» (а были лишь некоторые стадии быстрого развития и много фаз медленного), но и то, что базовые когнитивные способности, которые привели к современной действительности, уже существовали за десятки тысяч лет до Homo sapiens, не говоря уже о неолите. Как считает американский антрополог Салли МакБриарти, «поиски революции в западной мысли были отчасти поиском души, той изобретательской мысли, которая отличает людей от всего остального царства животных».

Альфред Уоллес, пришедший к своей теории эволюции примерно в то же самое время, что и Дарвин, понимал преимущества такого подхода для психического благополучия людей. Чтобы возродить наши надежды на спасение, мы могли бы объяснить возникновение тела естественными причинами, но при этом выделить некоторую сущность, которая была источником «высшего разума». Именно из-за подобных идей современным ученым не нужна уникальная душа. Достаточно верить, что границы устанавливаются нашими сложными когнитивными способностями. Имеется в виду не граница между бессмертным созданием и его физическим телом, а непревзойденные качества человеческой разумности. Человеческая психика содержит ряд способностей, которые возвышают нас над природой.

Это казалось особенно привлекательным для тех, кто следовал идеям гуманистов, зачастую глубоко сострадательным, чтобы поставить интересы людей в центр суждения. Согласно светскому гуманизму, некоторые животные, возможно, разумны и даже в какой-то мере осознанны, но у них нет ни чувства самости, ни знания того, что хорошо, а что плохо. У них нет эмоционального сознания. Таким переживаниям, как удовольствие, придавалась внутренняя ценность, чтобы мы могли указать на обязанности, которые из него проистекали. На практике все это лишь вычленяло присущие человеку качества, чтобы затем использовать их как аргумент, почему у нас есть обязанности лишь по отношению к людям. Это был ловкий трюк. Гуманисты воздвигли нам памятник и спрятали инструменты, которыми он создавался.

В то время как просвещенный гуманизм во многом выступал за науку как настоящее выражение человеческой мощи, наука в своей погоне за мелочами отказывалась следовать намеченной линии. Научные данные продолжали говорить, что человека в таком понимании не существует. Характерные черты и внешний вид, отличающие животных, появились в процессе эволюции. Они не являются ни шкалой, ни конечной точкой. Большинство из высоко ценимых нами возможностей развивалось постепенно и по крайней мере частично присутствовало в наших предках, которых мы сегодня не наделили бы никаким особым статусом.

Иэн Таттерсаль, опытный таксономист[26] и почетный куратор Американского музея естественной истории, прекрасно осознает, что «биология не допускает четких границ». Однако история доказала, что многие из нас «неохотно признают разнообразие». Более вероятно, что биологическая структура может появиться до того, как в дело вступит поведение.

Взять, к примеру, язык. Среди гуманистов язык часто рассматривался как один из аспектов уникальной сущности, которая делает нас больше чем животными. Но по поводу происхождения языка существует масса разногласий. Некоторые из них сводятся к тому, как мы определяем язык. Один из специалистов-лингвистов, Дерек Бикертон, считает, что «настоящий язык» появился только у Homo sapiens, и это было «катастрофическим событием». Тим Кроу утверждает, что это было видообразующим событием, а Ричард Кляйн – что язык мог появиться еще позже. Но американский лингвист Рэй Джекендофф входит в группу ученых, которые верят, что язык развивался постепенно, начиная примерно с двух миллионов лет назад, когда появилась ветвь эволюции Homo.

Долгое время также предполагалось, что другие виды гомининов[27], например неандертальцы, вымерли потому, что у них не было таких навыков, как человеческий язык. Но в 1983 году в останках неандертальца была обнаружена подъязычная кость. Подъязычная кость – это небольшая забавная деталь нашей анатомии в форме подковы, которая, как считалось, была необходимым условием для сложной речи. Некоторые полагали, что эта кость была нужна скорее для пения, чем для разговоров. Но другие верили доказательствам, указывавшим на речь. Если владение языками – это то, что оправдывает наш особый статус, то сейчас мы должны как минимум признать, что оно было присуще не только Homo sapiens, но и всем гомининам. Это обескураживает намного сильнее, потому что может привести к выводу, что эволюция языка восходит к общему предку. Недавно проведенный анализ образцов зубов показывает, что эти два вида разделились как минимум восемьсот тысяч лет назад. Но обмен генами между двумя видами продолжался, и это затуманивает нам всю картину, если мы надеемся найти чистый источник нашей исключительности. Если бы нам пришлось переместиться назад во времени, чтобы понаблюдать, как наши первые предки болтают друг с другом, сидя вокруг костра, мы бы, возможно, увидели горстку волосатых животных с крутыми лбами.

И, вероятно, там было бы больше человекоподобных животных, чем хотели бы признать историки. В 2019 году африканский антрополог Йоханнес Хайле-Селассие обнаружил полностью сохранный череп гоминина в местечке Милле в Эфиопии. Находка вызывала разочарование, потому что до этого момента считалось, что современные люди произошли напрямую от анамского австралопитека (лат. Australopithecus anamensis), а затем от афарского австралопитека (лат. Australopithecus afarensis). Однако этот образец показал, что, скорее всего, эти два наделенных интеллектом прямоходящих примата пересекались друг с другом, будучи разными видами. Похоже, что человеческая эволюция не прямолинейна, а состоит из множества ветвей. Хайле-Селассие и другие считают это доказательством того, что наши предки развивались под влиянием более общих эволюционных тенденций и адаптировались к климатическим изменениям и нехватке продовольствия. В том же году команда Рассела Чиочона успешно определила возраст скелетных останков Homo erectus[28] в Нгандонге на Яве: около 108–117 тыс. лет. Похоже, что человеческий предок, который когда-то считался прямым прародителем, тоже пересекался с нашим видом.

Пока что никто не знает всей истории, но идея переворотов смягчает реальность, которая кажется нам странной и тревожной. Если язык, как утверждают некоторые историки вроде Роберта Беднарика, постепенно эволюционировал в течение эпохи плейстоцена, когда же мы внезапно перешли ту непреодолимую грань, которая отделяет нас от других животных? Большая часть того, что мы можем увидеть в палеонтологической летописи, указывает на медленные стадии развития всего, что мы в себе ценим. Сомнительный яшмовый камень – небольшой кусок породы, похожий на человеческое лицо. Он интересен тем, что его нашли рядом с костями африканского австралопитека (лат. Australopithecus africanus) в пещере в Южной Африке. Находка не является свидетельством существования искусства, и мы не можем доказать, что живое существо того периода осознанно им владело. Но как еще камень мог туда попасть? Нигде в окрестностях этого региона нет яшмы. Что если это существо, не относящееся к ветви приматов Homo, его приметило и этот предмет что-то значил для него, был для него сокровищем?

Этому кусочку яшмы миллионы лет. Но похоже, что уже примерно восемьсот тысяч лет назад гоминины стали разборчивы и отличали обычные предметы от необычных, например кристаллов. Примерно к этому же времени относят признаки, указывающие на вероятно символическое использование пигмента. Еще один притягательный, но неопределенный предмет – фигурка из Тан-Тана, которой примерно пятьсот тысяч лет. Визуально она кажется очень неоднозначной. Это полуобветренный кусочек камня, похожий на фигуру женщины. Его форма естественна, но исследовавшие его люди уверены: есть доказательства, что бороздки, придающие камню сходство с человеком, были увеличены искусственно.

Наименее противоречивое из подобных ранних свидетельств более активного сознания – создание чаш по всему миру в эпоху раннего палеолита. Это углубления в скалистой поверхности, как будто в них ставилась небольшая чаша. Они созданы намеренно с помощью ударов твердым предметом. Некоторым экземплярам в пустыне Калахари более 400 000 лет. Какие-то из них, возможно, еще старше. Они широко признаны специалистами по каменному искусству как одна из первых попыток самовыражения живых существ через символы. Часто рядом находятся сотни таких же, что похоже на крупный план поверхности клубники.

Для того чтобы сделать одну такую чашу, возможно, потребовались тысячи ударов по твердой скале. На выдалбливание камня необходимы время и энергия. Так зачем же это делалось?

Искусствовед Эллен Диссанайк считает, что подобные ритуальные отметки стимулировали выработку в мозге опиоидов, создающих у небольших групп людей чувство доверия и безопасности. Был ли звук ударов похож на раскаты грома или на скачущий табун? Подпевали ли наши предки в такт этому ритму? Никто не знает. Но эти существа, должно быть, были не только сильными хищниками; они были также и добычей. Хотя они не являлись современными людьми, их склад ума, каким бы он ни был, обладал достаточной гибкостью, чтобы создать ритуал.

Подобные проблески сложной истины имеют значение. Они важны потому, что демонстрируют нам, что мы являемся частью постепенного метаморфического развития жизни. Поиск революций или природных черт, которые свойственны исключительно Homo sapiens, несомненно, представляет интерес. Но он также является принуждением для тех, кому необходимо найти объяснение дарвинизму. Поэтапный подход делает мораль менее безусловной, ослабляет уверенную основу нашего исключительного нравственного статуса. То, что следующие за Дарвином поколения так усердно охотились за сигнальными метками, лишь указывает на более глубокую психологическую подоплеку этого поиска.

Ничто из этого не означает, что мы не должны соответствовать особым возможностям людей, каковыми мы являемся сегодня. Каким бы путем мы ни эволюционировали, человеческие создания удивительны, и мы должны соответствовать определенным требованиям. Но почему то же самое не распространяется на прочие виды? Как часто мы игнорируем культуру или язык других, столь разнообразных видов, как, например, кустарниковые сойки или афалины? Работы эволюционных биологов, в частности Эндрю Уитена, показали, до какой степени другие животные используют социальное обучение для уменьшения пищевого стресса. Шимпанзе, которые, как известно, используют более тридцати видов инструментов, применяют в качестве инструментов природные материалы, позволяющие им разбивать предметы, когда в засушливый сезон их фруктовое меню истощается. Орангутаны пользуются методом наглядного обучения между мамами и детьми, чтобы показать важные для выживания инструменты, например использование веток для добывания термитов. Шимпанзе ловят термитов точно так же, и есть свидетельства, что они жертвовали инструменты менее способным молодым особям внутри своей группы – себе в убыток.

Стоит помнить об этом, когда более шестидесяти процентов приматов находятся под угрозой исчезновения, в основном из-за нашего поведения. С 1960-х годов популяции шимпанзе сократились вдвое. В конце концов, мы мало что делаем, чтобы остановить эти потери, потому что мы уверены в существовании непреодолимого барьера между нами и ними. Их смерти – всего лишь погасшая свеча. Мы забываем, что так мы относимся не только к приматам, но и к нашим недавним предкам, которым мы обязаны своей жизнью.

О жизни морального хищника

Сотни лет отрицания того факта, что мы – животные, привели нас к противоречиям и запутанности. Но при этом усилия по выявлению той тонкой черты часто вели к решительному отрицанию того, что мы можем найти смысл нашей жизни с точки зрения биологии. Когда энтомолог Э. О. Уилсон предположил, что интеллектуальные области можно объединить в нечто под названием «социобиология», чтобы начать должным образом изучать человеческую природу, плевки интеллектуальной общественности на страницах серьезных изданий привели к ожесточенным спорам. Студенты проводили демонстрации против профессоров. Люди, которые поддерживали идею биологического изучения человеческой природы, подвергались агрессивным насмешкам. Во время одной из лекций в конце 1970-х годов антирасистская группа вылила на голову Уилсона кувшин воды.

Частично эту истерию можно объяснить близостью данных предположений к ужасам Второй мировой войны. Для оправдания расистских фантазий наука не только была искажена в угоду фашистской идеологии, но также немалая часть генетики процветала в условиях удручающей вседозволенности исследований, проводимых в нацистской Германии. Все попытки объяснить или охарактеризовать людей через их биологию попадали в область ужасных воспоминаний. Люди стали бояться классификации человеческой жизни на основе биологии.

Но значительная часть современного мира все еще держится на иерархических мифах того или иного типа. Большинство религиозных обществ рассматривают жизнь как цепь бытия с Богом во главе и мужчинами, следующими сразу за ангелами. Мы никогда не станем свободны от этой лестницы жизни. Светский гуманизм обещал освободить нас от заблуждений веры. Но гуманизм стер Бога и возвел самоактуализированную личность на собственноручно созданные небеса. В 1930-х годах эмигрировавший из Германии невролог Курт Гольдштейн в своей книге «Организм» утверждал, что животными движет потребность реализовать свой потенциал. Психологи-гуманисты, такие как Абрахам Маслоу, представили это в виде пирамиды, где люди поднимаются от удовлетворения базовых животных потребностей к окончательному достижению своих полных когнитивных возможностей.

Иерархическое мышление подобного рода должно было остаться в прошлом вместе с Дарвином. Но тем не менее оно сохранилось. Мы в значительной степени игнорировали написанную Дарвином самому себе пометку не использовать в дискуссиях слова «высший» или «низший». Это особенно верно для мыслительных процессов, которые мы привычно относим к «высшему порядку» или «низшему порядку». Многие из нас сейчас полагают, что лишь один вид мышления по-настоящему ценен. Или, что еще более радикально, будто существует лишь один вид мышления и только люди на него способны. Это не только неверно, это обедняет весь живой мир.

Каждый день мы получаем все больше свидетельств очевидных признаков наличия чувств и намерений в жизнях других существ. То, что другие животные думают или ведут себя не так, как мы, или обладают не теми же потребностями, важно лишь до определенного момента. Мы видим, что животные вносят свой вклад в общее развитие ныне существующей среды обитания на нашей планете и что у них насыщенная, сложная жизнь, включающая в себя чувства и ментальный контроль. Сюда входят даже насекомые. В исследовании, опубликованном в 2016 году в журнале Американской академии наук (PNAS), Эндрю Бэррон использовал снимки мозга животных, например медоносных пчел, чтобы показать, что средний мозг задействован в памяти и восприятии поведенческих реакций. Обычно на это возражают, что человеческое сознание все же более сложное и, следовательно, более ценное. Но ранжирование биологических черт едва ли в наших интересах. Возможно, человечество питает слабость к иерархиям, но они редко когда помогают нам. Даже беглого взгляда на историю достаточно, чтобы стало ясно: хотя люди всегда склонялись к идее, что человек – существо особенное, они не всегда сходились во мнении, кого же именно считать человеком.

Сегодня принято считать, что человеческий мозг – самый сложный объект во Вселенной. Этой часто повторяемой фразой мы обязаны Джеймсу Д. Уотсону, величайшему биологу XX века, одному из первооткрывателей ДНК. И для Уилсона, и для Уотсона люди являются животными, что можно понять, если уделить должное внимание тому факту, что мы – биологические существа. Но если Уилсон надеялся, что признание биологической сущности человека просветит нас, то Уотсон верил, что это поможет нам улучшиться, если мы того захотим. Уотсон полагает, что наука, особенно генетика, может создать лучший мир, состоящий из более здоровых, умных, красивых людей. В конце XX века он говорил, что родители должны иметь возможность использовать технологии. Он пригрозил судебным разбирательством газете Telegraph за неверное цитирование его высказывания о том, что женщина должна иметь возможность сделать аборт, если считает, что жизнь ее ребенка будет разрушена из-за гомосексуальности[29]. Но в документальном фильме о ДНК канала Channel 4 он рассуждал о преимуществах отбора «наименее способных десяти процентов, кому по-настоящему сложно даже в начальной школе». Люди, говорил он, уверены, что в этих низких показателях виновата бедность, но «возможно, это не так. Поэтому я предпочел бы избавиться от этого (фактора), чтобы помочь»[30].

При всем этом важно знать, что Уотсон был одним из тех, кто подписал третий гуманистический манифест, опубликованный в 2003 году. Первый манифест был опубликован в 1933 году. В то время движение называлось «религиозный гуманизм», чтобы подчеркнуть, что люди сами являются творцами своей жизни. Религиозный гуманизм стремился к «полной реализации человеческой личности». Учреждения существовали для «улучшения человеческой жизни». Все тридцать четыре подписавших его были выдающимися людьми.

Вторая мировая война сильно подорвала уверенное заявление о естественном превосходстве человечества, но в 1970 году появился второй манифест. Слово «религиозный» было опущено. В нем признавалось грубое злоупотребление промышленными технологиями, которое привело к созданию концентрационных лагерей, но тем не менее отмечалось, что это было время «зарождения новой эры, готовой к выходу в космос и, возможно, к освоению иных планет». Технологии могут «контролировать окружающую среду… открывать простор для новых возможностей». И опять целью был рост «каждой отдельно взятой личности», за счет чего мы могли придать «смысл и значение человеческой жизни».

Ошибка гуманистического движения была в отказе отпустить основополагающую мечту о человеческом превосходстве. Чтобы держаться за иерархическое видение мира, гуманистам нужно было нечто, присущее с рождения, нечто нерелигиозное, но настолько же исключительное. Однако пытаясь сделать человека особенным с помощью разумного самоанализа, они обнаружили лишь то, как человеческое животное относится к себе и другим. На самом деле есть лишь один этап нашей жизни, который разительно отличается у человека и у других животных. И так, медленно и урывками, гуманистическая мысль создала мир, в котором эта стадия – фаза общественного сознания, дающая нам идею личности, – имеет первостепенное значение. Для тех, кто по-прежнему мечтал о собственной версии рая, личность внутри нас стала новым вариантом души. Но, сделав это, они привели гуманизм к некоторым запутанным проблемам. А как же быть с теми людьми, у которых нет личности?

Большинство тех вещей, которые мы считаем уникальными свойствами нашей психики, отсутствует у младенцев, у тех, кто пребывает в коме, и у всех тех, кто, как мы сейчас думаем, заслуживает соответствующего ухода и обращения. Отсутствуют они и у некоторых людей с тяжелой степенью инвалидности. С одной стороны, если мы примем, что мы – животные, все станет немного проще. Когда мы признаем, что у людей есть жизненный цикл, мы сможем лучше понять наше побуждение заботиться о тяжелобольных или то, что должно лежать в основе наших действий по отношению к эмбрионам. Различные стадии этого цикла предъявляют к нам отдельные требования. Только когда мы выделяем черты, мы теряем из виду истину о том, что, будучи животными, мы динамичны и разнообразны в своих формах.

Если мы принимаем тот факт, что люди являются животными, и не прибегаем к заявлениям о превосходстве, мы можем признать тех из нас, на кого повлияли генетическое наследие или мутация, – от сросшихся близнецов до людей с синдромом Ангельмана[31].

Инвалидность или старение рассматриваются не как угрожающие отклонения от жизненно важного состояния человека, а как нормальные явления, встречающиеся среди живых организмов. Это не означает, что мы ничего не делаем, чтобы облегчить сопутствующие им страдания или улучшить качество жизни; мы лишь не смотрим на этих индивидов как на отклонение от исключительной человеческой сущности. Ни от кого не ожидается, что он будет соответствовать некоему среднему образу того, каким должен быть взрослый человек, и никто не будет оцениваться по максимальному значению человеческих возможностей. Но гуманизм избрал иной путь. Вместо этого светские формы спасения искали отличительные черты в природе и выставляли их как оправдание. Но если в нашей биологии есть нечто такое, что делает нас самыми важными или даже единственно важными живыми существами, то как же мы перестанем брать биологические черты за основу своего отношения друг к другу?

Именно сквозь эту щель и просочились нацисты. Aktion T-4 (по названию улицы, где была написана эта программа) – это программа насильственной эвтаназии, которая работала как минимум с 1939 года до конца Второй мировой войны. Первым местом действия программы Т-4 стал Бранденбург, где тысячи детей были убиты из-за того, что, по словам Гитлера, они были “lebensunwertes Leben” («жизнями, недостойными быть прожитыми»). И это было не в новинку. В 1920 году Карл Биндинг и психиатр Альфред Хохе опубликовали книгу «Разрешение на уничтожение жизни, недостойной жизни». И подобные идеи не ограничивались национал-социалистической Германией. В 1927 году в Америке Верховный суд постановил, что нет ничего противоречащего Конституции в том, чтобы принудительно стерилизовать людей с умственными или физическими недостатками. В статье об этой истории преследований американский писатель Кенни Фрайс рассказал о своих недостатках: «Те из нас, кто живет с недостатками, находятся на передовой постоянно ведущихся обсуждений о том, что же делает жизнь ценной… И слишком часто [наши жизни] не ценятся». Они не только недооцениваются, говорит нам Фрайс, их боятся. Тела с инвалидностью становятся отрицанием установленного образца человеческого превосходства.

После Второй мировой войны многие люди считали достоинство мощным интуитивным инструментом, выступающим в защиту всей человеческой жизни. Как идея оно стало сборной солянкой всех тех типов мышления, которые мы надеемся пробудить в отдельных личностях и социальных институтах. Но достоинство в том виде, в котором его представляют сейчас, является лишь ментальным приспособлением. Оно возникло как оправдание, почему те, у кого нет признаков субъективного сознания, могут быть все еще для нас важны.

Взять, к примеру, Всеобщую декларацию прав человека. Она предусматривает, что у всех есть право на признание своей личности перед законом и что мы все рождаемся равными в своем достоинстве. В «Речи о достоинстве человека» философа эпохи Ренессанса Пико делла Мирандолы Бог объявил человечеству: «Мы поставили вас в центр мира». Достоинство возвращает людей на центральное место в мире, потрясенном знанием. Возможно, достоинство и является важным интуитивным представлением о том, как мы должны относиться друг к другу, но в своей нынешней инкарнации это лишь еще одно качество, которым могут владеть только люди. Более многообещающей возможностью того, что мы называем достоинством, была бы подготовка сознания к уважительному отношению к другим, людям или кому-либо еще, но эта возможность была проигнорирована теми, кто не хочет быть животным.

Джеймс Уотсон верил, что его самой большой удачей в жизни были родители-атеисты, поэтому у него «не было никаких проблем относительно души». Когда мы придем к более сжатой версии гуманистического манифеста, распространенной в 2003 году, нам скажут, что гуманизм – это прогрессивная философия, которая опирается на науку как апофеоз прогресса, а ее этика проистекает из «внутренне присущей ценности и достоинства» человеческой жизни. Сегодня светский гуманизм является крупнейшей альтернативой религиозному господству, но это лишь еще один миф о власти. Для неверующих нужно было придумать целый ряд зачастую абсурдных или предвзятых объяснений, чтобы оправдать насаждение иерархии в современном устройстве человеческого общества.

С одной стороны, гуманисты объявили, что мы являемся следствием эволюционных процессов, как и все другие животные. С другой стороны, их вера в то, что наши жизни и смерти значат больше, чем жизни и смерти других животных, не имеет ничего общего с эволюцией. Их предположение, что мы можем использовать других животных как пожелаем, никак не подтверждено научно. Хотя гуманистическая мысль осторожно заверяет, что мы среди себе подобных не опираемся на степень превосходства, процветание других животных не имеет значения, по крайней мере, не на индивидуальном уровне. И это потому, что мы решили, что наши природные качества стоят гораздо выше их качеств.

Гуманизм опирался на концепцию внутренних ценностей, на идею, что кажущиеся уникальными свойства нашего вида могут сформировать основу неотъемлемых нравственных принципов. Мы постоянно утверждаем, что у животных нет тех или иных способностей и что их отсутствие может послужить основой для оправдания нашего поведения. Мы ищем линии на песке. Способность страдать. Способность иметь намерения. Но мы проскакиваем серые зоны, которые угрожают системе наших принципов. Мы либо игнорируем угрозу, либо стараемся придумать какие-то особые условия, объясняющие, почему в нашем случае мы не можем закладывать в основу всего любую из этих способностей. Против этого существует бесконечное множество сильно раздутых аргументов, и некоторые из них чертовски изобретательны. Но если все они строятся вокруг идеи, что некая наша часть не относится к животным, они обречены.

Истинный источник нашего нравственного замешательства находится в чем-то на удивление простом. Многие испытываемые нами противоречия проистекают из диссонанса, который неизбежно присущ хищнику с богатыми нравственными качествами. То, что мы принадлежим к животным, которые ищут и убивают других животных, но при этом способны на поразительную нежность и эмоциональную глубину, является важной частью нашей естественной истории. В дикой природе немало убийств и зачатков доброты, в основном среди млекопитающих. Лисы без всяких сожалений давят жуков своими хищными зубами, но тем не менее те лисицы, которые в этом году не размножаются, присматривают за детенышами своих сестер, играют с ними, кормят их. Молодые лисы, которые тянутся мордой к солнцу, валяясь в траве, определенно знают толк в удовольствиях этого мира.

Насколько по-другому все могло бы быть, если бы наш вид интеллекта произошел от травоядных? Что если бы нравственная система возникла среди бобров в Канаде? Или среди популяций ламантинов, тихо плавающих по Амазонке, или – как сейчас – рядом с ядерными электростанциями во Флориде?

То, что мы не можем признать, что мы – животные, лишь подтверждается глубиной нашего отрицания. Все, что мы делаем, мы делаем как животные. Но мы оправдываем это как люди. Наш подход к организации мира является не более чем интуицией животного, которое руководствуется интересами своего вида. Но мы почти никогда этого не признаем. Вместо этого мы говорим себе, что у нас есть душа. Или, если мы не хотим называть это душой, мы говорим, что внутри нас есть личность, более важная, чем тело, из которого она состоит. С этой точки зрения тела других животных ничего не значат. Они лишь части механизма, заменяемые детали. Мы можем делать с ними все что пожелаем.

Вся наша система ценностей – искусственно созданный нами дом. В английском языке современное значение слова «животное» – «существо, отдельное от цивилизованных людей» – возникло примерно в то же время, что и гуманизм. Как писал Аласдер Макинтайр, «с самого начала его использования в XVI веке в английском и других европейских языках слово “животное” и другие связанные с ним выражения применялись как для того, чтобы обозначить класс, включающий в себя пауков, пчел, шимпанзе, дельфинов и людей… так и для того, чтобы обозначить класс, состоящий лишь из отличающихся от человека животных. Именно последний вариант стал доминирующим в современных западных культурах, а вместе с ним закрепился и в мышлении».

Стоит отметить, что независимо от того, насколько глубоко мы проникнем в физическую сущность организмов, мы так и не найдем там границу. Не существует четкой разделительной черты между нами и другими животными, нет ничего, что могло бы дать нам неопровержимую нравственную категорию. Наука сегодня показывает нам, что жизни других организмов не только более сложны и разумны, чем мы хотели бы признать, но также что наши собственные характерные черты – в большей или меньшей степени – это вещи, которые природа может заново воспроизвести. Возможно, это удар по Богу. И намного более сильная угроза рациональному животному, убежденному, что он является центром всего.

Несмотря на то что малейшее понимание нашего опыта показывает, насколько необходимо заботиться о человеческих жизнях, это не отделяет нас от остальных живых существ на планете. Человеческая жизнь остается жизнью животного. Наша осознанность и наш обмен мыслями делают нас сильным и чувствительным животным, но ничто из этого не прекращает нашу жизнь в качестве животного. Лишь сейчас становится ясно, насколько сильно эта идея повлияла на человеческое сообщество. Сейчас это становится очевидным более чем когда-либо, поскольку десять тысяч лет эволюции явили миру животное, которое не считает себя животным.

Мир первоцветов

В апреле 2019 года израильский космический аппарат совершил аварийную посадку на поверхность Луны, возможно, привезя с собой тихоходок – странных крошечных экстремофилов[32] с нашей планеты. Не было никакого публичного обсуждения по поводу засорения Луны жизнью с Земли, а также не было никаких хорошо аргументированных этических обоснований для этого акта. Были лишь деньги и технологии. Тихоходки, зафиксированные для путешествия на липкой ленте, могут находиться в состоянии анабиоза до тех пор, пока условия вокруг не станут приемлемыми для жизни.

За всем этим стояла команда Arch Mission Foundation («Миссия Ковчег»), цель которой – сохранить «резервную копию планеты Земля», чтобы «распространить наиболее важные знания человечества во времени и пространстве». Создатели этого эксперимента надеются на то, что, какая бы судьба ни была уготована человеческим цивилизациям, их архив в виде надежной записи о нашем существовании будет собран в окрестностях Солнечной системы. Это «гарантирует, что наш вид и цивилизация никогда не будут потеряны». Существует несколько похожих проектов: библиотека Long Now[33] – обширная память о цивилизации в виде архива, Memory of Mankind[34] и организации EarthLight Foundation, цель которой – нести «семя жизни в ныне мертвые места». EarthLight Foundation – это свободный коллектив по большей части преуспевающих индивидов с миссией «поддержания распространения жизни и человечности за пределами Земли». EarthLight признается в «бережном хранении и прославлении жизни». Тем временем Arch Mission Foundation основал Нова Спивак, технолог и футуролог. И чем он это мотивировал? «Помочь нам спасти человечество». Кроме того, у нас есть Всемирное семенохранилище на Шпицбергене, которое глубоко спрятано – не без иронии – в заброшенной угольной шахте в вечной мерзлоте арктической Норвегии. Внутри находятся семена самых разнообразных растений, хранящиеся на случай всемирного кризиса. Помимо растительных, есть и генные банки, где с помощью жидкого азота хранятся сперма и яйцеклетки животных на случай, если нам понадобится восстановить биоразнообразие. Подобные репозитории начали появляться по окончании холодной войны. Они приобрели еще бо́льшую значимость, когда люди стали осознавать, как действия человека влияют на всю остальную жизнь на Земле. Столкнувшись с картиной вымирания, наши умы неизбежно обратились к собственному потенциалу.

В первый День Земли в 1970 году, чтобы предотвратить сокращающуюся численность других видов, на уличные демонстрации вышло поразительное количество американцев – двадцать миллионов. Тогда меня еще не было на свете, и с тех пор ничего подобного не повторялось. Но и при моей жизни и без того небольшое количество некоторых наиболее примечательных видов – от львов и тигров до жирафов и горилл – также продолжало сокращаться. В настоящее время численность тигров составляет примерно семь процентов от их исторической численности. То же самое относится и ко львам в Африке. Летом 2019 года мир встрепенулся после публикации результатов совместной работы китайских и австралийских ученых, обнаруживших, что к концу этого века исчезнет более сорока процентов видов насекомых, населяющих Землю.

Люди всегда влияли на окружающие нас ландшафты и природные системы, но есть большая разница между влиянием племени из Серенгети и влиянием миллионов людей с автомобилями. Сильнее всего такие перемены отражаются на организмах, на которые обычно мало обращают внимание, то есть тех, что растут на растениях – это мхи, печеночники и орхидеи. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что в моей родной стране, откуда началась индустриализация, до перехода к новым производственным процессам в конце XVIII века популяция эпифитов была на восемьдесят процентов больше.

Некоторые назвали этот период исчезновения видов антропоценом – так Пауль Крутцен определил новую эпоху человечества. Возможно, сейчас лучше придерживаться термина «голоценовое вымирание». Как минимум со смерти шерстистого мамонта и до исчезновения странствующего голубя пути нашего влияния на изменения в популяциях живых организмов были сложными и разнообразными. Но можно с уверенностью сказать, что воздействие, которое мы оказываем на Землю и большинство населяющих ее организмов, непропорционально велико.

Наша борьба с животной природой затрудняет оценку роли человека в изменении жизни на планете. Из-за этого становится еще труднее понять, что нам следует делать. Когда речь заходит о сокращении видов, некоторые указывают на то, что вымирание – естественный процесс в эволюции жизни. Некоторые даже утверждают, что нынешний процесс вымирания, возможно, внесет свой вклад в создание условий для новой эры разнообразия. Трилобиты, которые преобладали на Земле в течение двухсот миллионов лет, встретили свою смерть во время массового вымирания, когда исчезло более девяноста процентов морских животных. Это случилось не за одну ночь, а, скорее, за десятки тысяч лет. Но какими бы ни были основные причины – переизбыток углекислого газа в морях, серия массовых извержений вулканов, еще один астероид, – они привели к подъему: к огромным, устрашающим рептилиям и появлению теплокровности у некоторых ранних млекопитающих. В свою очередь, млекопитающие процветали после вымирания практически всех динозавров.

Будучи доминирующим животным, мы еще раз сыграли свою роль в уменьшении разнообразия млекопитающих. Недавние исследования Мэтта Дэвиса, Сорена Форби и Йенса-Кристиана Свеннинга показали, что с тех пор, как современные люди распространились в новых регионах, вымерло около трех сотен видов. У всех этих видов была древняя родословная. В попытках подсчитать, сколько лет эволюционной истории было потеряно в результате этих вымираний, Дэвис и другие пришли к цифре в два с половиной миллиарда лет. Стоит ли нам переживать из-за этого? Некоторые скажут, что мы тоже часть природы, поэтому наше влияние на окружающую среду естественно. Пусть природа возьмет свое.

Такой образ мышления опирается на тот факт, что наши действия выгодны для одних видов, но не выгодны для других. Иногда мы избавляем мир от орхидей и млекопитающих, но иногда наполняем его первоцветами. Примула кьюская[35] – это гибрид двух цветов, первый растет на известняковых скалах Йемена, а второй родом из Гималаев. У него мучнистые зубчатые листья и красивые цветки, желтые, как спелый лимон. Подобно весеннему обряду, этот ранний цветок появился в начале XX века в крупнейшем в мире саду. Ботанические сады Кью, созданные на землях старых королевских владений в Лондоне, – это смесь претенциозности и рая, призванная в жизнь за десять лет до того, как Дарвин потревожил умы викторианцев. Первоцвет Кью – доказательство работы эволюции, новый вид, который возник случайно из-за нас, красивый результат наших действий. Люди цепляются за истории, подобные историям о примуле кьюской, как за напоминание о том, что скорбеть о вмешательствах в другие виды и потерях означает обладать закостенелыми взглядами на природу. Они говорят о неизменном, лишенном дискриминации движении эволюции, в результате которого возникают новые формы жизни и гибриды. Суть в том, что влияние человеческой деятельности на живые существа не единообразно. Неважно, что мы делаем, некоторые виды могут выиграть, а другие – исчезнуть. Смысл в том, что жизнь – это изменчивая сила, а не постоянное состояние. Те, кто исходит из подобной логики, верят, что мы избирательны и произвольны в своих взглядах на другие виды и ландшафты.

Но те, кто приводит подобные аргументы, не применяют ту же логику к нам самим. И легко понять почему. Потому что она предполагает, что наше вымирание было бы таким же естественным процессом. Когда речь заходит о человеческих жизнях, нам не нравится аргумент, что что-то хорошо, потому что это естественно. Если аргументы основаны на том, что мы – живой организм либо являемся частью земных или космических процессов, где у горы и жука есть нечто общее, мы быстро понимаем, что это бросает тень на ценность многих вещей, которую мы хотели бы сохранить. Природа – не тот критерий, на основании которого стоило бы делать свой выбор. Для нас естественность – частичное оправдание.

Ярче всего это проявляется в современном движении по охране природы. В 2018 году правительство Новой Зеландии запустило план «Без хищников 2050», чтобы защитить местное биоразнообразие за счет избавления от горностаев, крыс и опоссумов, прибывших на остров с людьми. Несмотря на опасения ученых по поводу ошибочности некоторых исходных предположений этой политики, в ее логике есть еще более серьезные проблемы. Прежде всего, за счет чего биоразнообразие становится ценным, если отдельные жизни животных, похоже, не имеют никакого значения? После того как вымерли динозавры, в Новой Зеландии жили в основном эндемические виды, преимущественно птицы и насекомые, а млекопитающих было мало. Ее флора тоже была особенной, с самыми большими в мире деревьями. По запасу древесины новозеландское каури[36] превосходит все виды на Земле. Неудивительно, что, когда на острове появились млекопитающие-люди, а именно европейские поселенцы, почти все каури были спилены.

Полинезийские крысы появились с первым прибытием маори[37] и привели к исчезновению некоторых животных, особенно гнездящихся на земле птиц. Кроме того, маори много охотились, в том числе на знаменитую птицу моа. Европейские колонисты привезли с собой домашних кошек. Последовали новые исчезновения. В целом появление в Новой Зеландии людей привело к катастрофическим потерям видов и экосистем. А сейчас все внимание сосредоточено на хищниках, которых привезли в эту страну невольно. Мало что говорится об огромном влиянии на молочные стада страны или об аграрном загрязнении людьми рек и озер. Ценность биоразнообразия обсуждается в расплывчатых терминах – либо в контексте преимущества здоровой, сбалансированной экосистемы, либо того, что другие животные и ландшафты способствуют борьбе с наводнениями, поглощению углерода или опылению. Но эти так называемые естественные услуги еще меньше объясняют, почему мы можем пристрелить горностая, чтобы спасти козодоя. Почему козодой так нас интересует? Никто пока не дал внятного ответа на этот вопрос.

В любом случае жизнь – это сложная отправная точка. Команда EarthLight объявила о важности сохранения и прославления жизни. Но идет ли речь только о многоклеточных животных или мы включаем сюда все формы жизни, например шигелла дизентерии[38] – вид бактерий, которые вызывают сильный кишечный грипп? Ценить дуб, растущий в саду за домом, довольно легко. Намного сложнее найти в себе любовь к жуку-короеду, который прогрызает дыры в нашей дубовой мебели.

Люди в движении

Но на горизонте ожидает большая расплата. Большинство религиозных мировоззрений и различные формы гуманизма разрываются от беспокойства за свои собственные организмы. Каждое из этих мировоззрений, в общем, сводится к тому, что наши столь неприкрыто животные тела в нас не главное. Есть нечто большее, что является настоящей живой субстанцией. И это нечто хранит нас от всех проблем животной жизни.

Те, кто считает тело священным сосудом, в котором временно живет душа, придают ему во всех его формах – от оплодотворенной яйцеклетки до трупа – особую ценность. С точки зрения гуманистов, наш мозг обладает уникальными среди всех животных навыками, дающими нам достоинство, нравственные качества, нашу способность к логическому мышлению. Наука и образование как высшие формы рациональности считаются важнейшими средствами для совершенствования людей. И между этими двумя взглядами идет ожесточенная борьба.

Эта борьба особенно явно проявляется в слиянии биологии и техники. В 2016 году основатель Всемирного экономического форума Клаус Шваб опубликовал свой трактат о четвертой промышленной революции. Эта следующая ступень прогресса включает в себя геномику, искусственный интеллект, синтетическую биологию, робототехнику, а также проектирование на микро- и наноуровнях.

Нам говорят, что эти новые отрасли потенциально могут поднять все человечество на новую ступень всеобщего счастья и благосостояния. В то же время растет беспокойство, что где-то там мы можем «потерять свои сердца и души».

По мере того как ширится технологическая пропасть между нами и животными, мы чувствуем себя более чем когда-либо уверенными в своей уникальности. Но в то же время научное знание идет вперед, сокращая разрыв между нами и другими видами. В этой революции мы ничем не отличаемся от других организмов в наших лабораториях. И в том, чтобы улучшить наши человеческие жизни, мы сейчас полагаемся именно на наше физическое животное наследие. В эту новую эпоху мы отдаемся на милость естественных процессов, которые мы – осознанно или неосознанно – считаем враждебными.

В своей книге «Видения будущего» американский экономист Роберт Хейлбронер утверждает, что человеческие общества прошли через три стадии восприятия будущего. Долгое время мы считали его по большей части неизменным. Затем, подстегиваемые научными достижениями и пьянящей дозой уверенности, мы начали видеть будущее как восхитительный дар. Сейчас же, напуганные мировыми войнами и агрессивными темпами изменений, мы вызываем в воображении видения об утере контроля, о возможных опасностях, о неуверенности и неопределенности. Наиболее часто наше воображение рисует картины, что человеческая форма каким-то образом изменится, деформируется или повредится под воздействием неконтролируемых энергий, будь то болезни или наши собственные изобретения. Эти страхи небеспочвенны. Члены наших обществ транслируют горячечную обеспокоенность новыми технологиями примерно в той же степени, в какой другие эйфорично вещают о беспрецедентных возможностях. Это предупреждающий сигнал о том, что что-то выходит из-под контроля. Не случайно именно сейчас на поверхность выходят наши сложные взаимоотношения с животной природой.

Биоинженерия создает проблемы любому мировоззрению, которое в какой-либо степени отрицает, что мы – животные. В 2003 году ученые и предприниматели успешно секвенировали[39] человеческий геном, опередив свое время. Это была поразительная международная попытка применить к людям то, что впервые увидел Альфред Стертевант в 1911 году, когда рисовал генетические связи плодовой мушки дрозофилы фруктовой (лат. Drosophila melanogaster). Событие объявили окончательным прорывом медицинской науки и поворотной точкой в истории человечества. Затем в 2005 году французский ученый опубликовал работу о бактерии термофильный стрептококк (лат. Streptococcus thermophilus), содержащей фермент, названный Cas9[40], с помощью которого микроорганизмы могли распознавать вирусы и расправляться с ними. Открытие положило начало новой технологии CRISPR/Cas9[41], которая пользовалась ферментом как «молекулярными ножницами», разрезавшими ДНК в определенном месте генома, позволяя тем самым внести изменения, которые встроятся в геном во время самовосстановления поврежденной ДНК. Это положило начало относительно дешевому и простому методу редактирования геномов биологических организмов. За счет изменения последовательности ДНК растения или животного редактирование генома могло применяться для предотвращения наследования болезни, для создания нового биологического материала или даже нового животного. Еще до этого, в 1970-х, начали развиваться идеи о синтетической биологии – объединении биологии и инженерии, – с помощью которой в лаборатории можно было создать совершенно новые генетические последовательности. Это привлекло внимание к тому, что синтетический биолог Ники Виндбихлер описал как «направленную модификацию биологических систем для определенных целей». Первую полностью синтетическую бактериальную клетку обнародовала в 2013 году лаборатория Крейга Вентера – частная коммерческая организация. Да, она была невероятно маленькой, но все равно считалась первым целенаправленным созданием новой формы жизни. Таким образом, сегодня в наших лабораториях мы обладаем инструментами для ваяния эволюции – от генов до геномов, от стволовой клетки до одноклеточного организма – в целях улучшения человеческих жизней.

В 2018 году исследования в области геномики достигли еще одной вехи. Появилась информация о том, что команда китайских ученых успешно клонировала первых приматов. Чжун Чжун и Хуа Хуа – две длиннохвостые макаки. Их создали, взяв ядра клетки у одной макаки и поместив каждое из них в яйцеклетку другой – с удаленным ядром. Затем получившиеся эмбрионы были подсажены взрослой макаке, выступавшей в роли суррогатной мамы. Из шести беременностей выжили только два малыша-макаки.

Целью этих экспериментов было использовать клонированных обезьян в биомедицинских исследованиях, чтобы в долгосрочной перспективе люди могли жить дольше и лучше. Кто-то умилялся, глядя на Чжун Чжун и Хуа Хуа. Другие же в ужасе отшатывались. С длиннохвостыми макаками нас связывает длинная и запутанная история. На их родине, в Южной Азии, этих макак иногда объявляли сельско-хозяйственными вредителями, а иногда почитали как священных животных. Но в роли лабораторных животных они ценятся потому, что, подобно нам, являются приматами. Именно из-за этого некоторые люди испытывают ужас. Если мы можем клонировать макак, мы можем клонировать людей.

С одной стороны, клонированный человек ничем бы не отличался от любого другого человека, в том плане что он был бы личностью, созданной из человеческого биологического материала. Но если мир держится на какой-то сущности, которая навсегда отделяет нас от других животных, мысль о клоне является однозначно провокационной. В романе Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня» клон описывает, что лишь одного взгляда на него было достаточно, чтобы обычного человека «бросило в дрожь». В воображении Исигуро – и в умах многих, кто их представляет, – клоны вызывают интуитивную реакцию, чувство отвращения.

В настоящее время биомедицинская работа по клонированию человека не имеет ничего общего с выращиванием эмбриона до стадии ходящего и говорящего взрослого. Но того факта, что в теории мы могли бы это сделать, достаточно, чтобы явить ту неуравновешенную территорию, которую мы сами себе создали, основывая все на своем отличии от остальной жизни. Неудивительно, что вскоре за этим появилась Декларация ООН о клонировании человека. Она создавалась как попытка организовать всемирный запрет, в том числе на терапевтическое клонирование, но в итоге стала декларацией, не имеющей обязательной силы. Согласно этой декларации, клонирование «противоречит достоинству человека и выступает против защиты человеческой жизни».

Мы видели, как появилось это беспокойство после рождения овечки Долли. Терапевтическое клонирование в общих чертах работает за счет того, что называется пересадкой ядра соматической клетки, то есть в яйцеклетку, лишенную ядра, имплантируется ядро клетки тела, от которого может получиться новая жизнь. Именно так родилась Долли. Вскоре за объявлением о рождении Долли последовал шквал публичных обсуждений клонирования, и те, кто непосредственно работал с этими технологиями, начали получать письма и звонки от женщин, желавших стать суррогатными матерями своим умершим родителям и предлагавших другие подобные способы преодоления невыносимой быстротечности человеческой жизни. Рюзо Янагимачи, который первым начал клонировать мышей на заре нового тысячелетия, оказался под прицелом тех, кто был на грани отчаяния. «Пара, чей мальчик умирал в результате автокатастрофы, просила меня взять клетку и клонировать его», – рассказал он репортерам.

В 2002 году Папа Иоанн Павел II опубликовал заявление, в котором утверждал, что клонирование сводит личность до «простого предмета». «Когда убираются все нравственные критерии, – сказал он, – научное исследование, в том числе источников жизни, становится отрицанием жизни и достоинства личности». Примерно в то же время в Канаде возникло движение раэлитов, веривших, что все люди были созданы с помощью биоинженерии более развитой инопланетной цивилизацией. Группа предпринимала последовательные попытки собрать средства для того, чтобы в какой-то момент развития человечества провести частное клонирование. Им удалось вовлечь в это дело молодую пару, которая потеряла ребенка в результате медицинской халатности. Но их замысел не осуществился.

Спустя двадцать лет изначальная паника вокруг клонирования стихла настолько, что стало возможно продолжать исследования. Но неприятное лицемерие по-прежнему остается и продолжает сбивать нас с толку. Сегодня практически нет законов, которые запрещали бы клонировать питомцев, чтобы развеять скорбь их запутавшихся владельцев. Такие компании, как, например, ViaGen pets в Техасе, предоставляют своим клиентам клонов их горячо любимых собак, кошек и многих других животных за умопомрачительные суммы. Эта практика возможна, потому что другие животные находятся за пределами нашей зоны ответственности. Мы должны придерживаться определенных согласованных ограничений в отношении страданий, но неизбежные смерти, возникающие в результате такой «грязной» процедуры, как клонирование, считаются допустимой потерей.

Разумно предположить, что наша чувствительность будет искать и другие лазейки в снисходительной коммерческой среде. Примерно через десять лет после того, как технология стволовых клеток стала широко известна, начали множиться нелегальные клиники, предлагающие привлекательные лечебные процедуры, не прошедшие клинических испытаний. Стоит ожидать, что в последующие годы нечто подобное произойдет и с другими технологиями. И они тоже, скорее всего, будут опираться на смесь алчности и печали.

В декабре 2019 года китайский ученый Хэ Цзянькуй был оштрафован и арестован за участие в создании первых в мире детей с генетически модифицированной ДНК, участки которой отвечали за возникновение невосприимчивости к ВИЧ. Мир отреагировал на его эксперименты быстро и жестоко, и китайские власти посчитали, что ученый гнался за «личной славой и состоянием, самостоятельно собирая средства и умышленно уклоняясь от надзора». Но в то же время работа Хэ протекала на фоне других, получающих щедрое финансирование, научных прорывов Китая, включая первые изменения генов нежизнеспособных человеческих эмбрионов в 2015 году.

Любое исследование истории промышленных революций должно подать нам идею, что мы редко когда можем предсказать риск. То, чего мы боялись, часто не случается вовсе, а катастрофой оказывается то, о чем бы мы никогда не подумали. Но если мы не задумаемся над тем, что многое из того, что в человеке важно, имеет достаточно общего с его животной природой, то в будущем мы столкнемся с использованием технологий, которые будут контролировать или полностью устранять любую биологическую преграду, стоящую между нами и нашими желаниями. И если многие из нас будут и дальше думать о природных чертах и склонностях с точки зрения иерархии, в будущем прессингу по улучшению человека будет очень сложно противостоять.

Конечно, это умный ход – представить биотехнологии в виде отличной возможности для тех, кого традиционно изолировали, будь то ВИЧ-инфицированные, инвалиды или женщины. Но, скорее всего, выиграют лишь немногие власть имущие. В 2014 году Facebook[42] и Apple объявили заморозку яйцеклеток преимуществом для работающих у них женщин. Затем к ним присоединился Google. На обложке журнала Bloomberg Businessweek было написано: «ЗАМОРОЗЬТЕ ЯЙЦЕКЛЕТКИ, ДАЙТЕ ДОРОГУ СВОЕЙ КАРЬЕРЕ». Это преподносилось как предел мечтаний, но на самом деле это была всего лишь еще одна лазейка для увиливания от сложной работы по удовлетворению различных медицинских и финансовых потребностей женщин.

Думать как кожа

В попытке разобрать нас до основания, чтобы найти какой-то способ исправления или улучшения человеческого организма, мы продолжаем проливать свет на домыслы, на которых базируются наши эксперименты. Сара Франклин, много писавшая о сомнительной этике, окружающей биотехнологию, отмечает, что «сложность определения слова “жизнь” приводит к использованию в качестве руководства к нравственному поведению нескольких часто конфликтующих между собой и непоследовательных этических моделей».

Способы, которыми люди законодательно закрепили право собственности на свою личную жизнь, берут свое начало в демократических традициях гуманистов, например Джона Локка. Принцип владения самим собой проложил путь многим высокоценимым нами социальным изменениям, в том числе эмансипации женщин и отмене рабовладения. Но кто может считаться владельцем частей тела, для которых нет субъекта права? В случае дела Джона Мура против Регентов Калифорнийского университета разногласия возникли на почве использования ткани, полученной из селезенки Мура, для производства нового фармацевтического препарата. Дело завершилось запретом на единоличное владение тканями собственного организма.

Мур еще раз подал в суд на своего доктора, Дэвида Голда, исследователей и организации, использовавшие его клетки, а также на фармацевтическую компанию Sandoz. Суд отклонил соображение, что человек обладает абсолютным правом на уникальные продукты своего организма, потому что клетки «Мура не более уникальны, чем химическая формула гемоглобина». В суде также объявили, что оспариваемой собственностью были не клетки, а клеточная ткань, которая впоследствии была из них создана. Но по большей части решение основывалось на опасении, что любое расширение прав собственности помешает огромному количеству медицинских исследований.

Суть в том, что человеческая клетка, будь то клетка кожи или селезенки, является живой и при этом практически не обладающей ценностью, пока не появится технология, которая сможет задействовать ее скрытую силу. Мы эволюционировали для того, чтобы понимать или развивать нравственные взаимоотношения не с клетками, а с людьми, с человеческими особями. И мы построили наши юридические системы на основе идеи, что только наличие личности имеет значение. Это вполне понятно, учитывая, насколько важную роль то, что мы называем «личностью», играет в нашем выражении друг другу своих потребностей. Но появление личности – это естественное событие в рамках жизненного цикла человека. И оно не происходит прямолинейно.

Общественное нравственное сознание у людей появляется тогда, когда оно необходимо. Для функционирования взрослых особей нашего вида в репродуктивном возрасте важны социальные взаимодействия и передача социальных знаний. Это вовсе не означает, что младенец обладает меньшей ценностью, чем мы; неважно, вырастет ли он когда-нибудь в здорового взрослого или нет. Как пишет Франклин: «Применение опирающихся на биологию сроков для установления этических параметров… не решает основные этические вопросы. Вне всякого сомнения, двухнедельный человеческий эмбрион является живым существом и формой жизни. Это неоспоримо. Но при этом он является живым человеческим существом не больше, чем таковыми являются яйцеклетка или сперматозоид, или, если уж на то пошло, кровяная клетка». И если сейчас клетку кожи можно превратить в личность, что мы должны думать об этих практически невидимых следах жизненного потенциала?

Рассмотрим новую технологию искусственного гаметогенеза. Большинство из нас знакомы с ЭКО. Этот метод управления репродукцией человека стал нормой в обществе, несмотря на изначальные страхи. Но многим пока неизвестна идея экстракорпорального гаметогенеза (ЭКГ). После того как эмбриологи провели первое оплодотворение в конце XIX века, ортодоксальное мнение заключалось в том, что к живому рождению может привести лишь яйцеклетка, оплодотворенная сперматозоидом. Но попытки до конца понять механизмы оплодотворения привели к появлению новой технологии с использованием клеток кожи, которая, как надеются ученые, поможет женщинам, чьи ограниченные запасы яйцеклеток не позволяют иметь детей. В 2017 году японские ученые применили ЭКГ, чтобы создать мышонка из кожи его мамы. Моментально появились заголовки о мужчинах, которые заводят детей друг с другом, и о женщинах, которые рожают ребенка без участия мужчины. Это показывает, насколько поддается манипуляциям материя, из которой мы все созданы. Что касается людей, то ЭКГ в теории обещает будущее с клиниками, обладающими технологией для создания практически безграничных запасов спермы, яйцеклеток и эмбрионов. Для пары, которая проходит лечение от бесплодия, ЭКГ мог бы означать, что вместо выбора лучших эмбрионов из десяти доктора могли бы выбирать из сотен. Возможно, в этом есть свое преимущество, но оно может «вызвать к жизни призрак “эмбрионных ферм” доселе невиданных масштабов, что может обострить волнения об обесценивании человеческой жизни», – писали авторы статей в 2017 году.

Те, кто верит в существование души, сопротивляются столь грубому вмешательству в работу Бога. Те, кто верит в гуманистическую идею о человеческом достоинстве, настаивают на продолжении, потому что это может улучшить человеческие судьбы. А вред, попутно нанесенный другим видам, – это в основном вопрос бумажной работы. В университетах по всему миру появляются комитеты по этике, перед которыми поставлена задача: придумать, как обосновать классификацию объектов, созданных в лабораториях с помощью стволовых клеток или редактирования генома. Правовой прецедент и политика, как правило, используют этическую неоднозначность и сомнения. Наши технологические прорывы опираются на предположение, что люди обладают полным моральным статусом. Нам нельзя убивать или вредить друг другу ради улучшения здоровья. И часто это обосновывается нашими когнитивными способностями, например способностью к осознанию и рациональному мышлению. Но как осмыслить химер с мозгами, которые частично состоят из человеческих клеток?

Сейчас мы даем ученым право на трансплантацию человеческих клеток некоторым животным, например свиньям и обезьянам, в надежде, что однажды мы сможем получить от них органы, но мы не можем в точности сказать, почему необходимо убедиться в том, что в этих трансгенных созданиях не проявятся человеческие черты – мыслительные или какие-либо иные. В докладе Академии медицинских наук Соединенного Королевства о животных, содержащих человеческий материал, с уверенностью утверждалось, что следует пресекать значительные модификации животного мозга с целью приблизить его к человеческому, а также эксперименты, которые могут привести к тому, что животное будет выглядеть так же, как мы.

В сентябре 2018 года в противовес предыдущему курсу Национальный институт здоровья объявил, что он не будет поддерживать исследования с «химерами людей и животных», пока более пристально не изучит научные и социальные последствия. В своем заявлении институт утверждал, что он беспокоится о том, что «когнитивное состояние» животных может измениться, если они получат мозговые клетки человека. Эти шаги Национальный институт здоровья стал предпринимать после того, как узнал, что ученые начали подобные эксперименты при поддержке других финансовых источников, в том числе работающего со стволовыми клетками агентства в штате Калифорния. Помесь человека и животного создавалась путем внедрения человеческих стволовых клеток в эмбрионы животных, которым было несколько дней, а затем вынашивания их самками.

Первая в истории трансгенная мышь была создана в 1974 году. В эмбрион мыши внедрили ДНК-вирус, чтобы показать, что подвергшийся манипуляциям ген присутствовал в каждой клетке. С тех пор модификациям для разных целей подвергались трансгенные мыши, крысы, даже козы и свиньи. Возможно, в этих генетических гибридах не возникнет ничего «человекоподобного», что могло бы представлять для нас нравственную проблему. Но некоторые исследования, где использовались химеры с мышино-человеческим мозгом, показали, что мыши-гибриды обладали повышенной способностью к учебе и запоминанию по сравнению с теми, у кого не было человеческих клеток.

Одним из первых историков, заметивших эту неопределенность, была София Руст. Она провела многомесячное исследование с генетиками и синтетическими биологами и четко сформулировала возникшее недоумение: «Я слышала, как ученые задавали вопрос: “Что это за существо? Что это значит – иметь новые формы жизни, содержащие гены настолько разного происхождения?”». Как отмечает философ Майкл Сэндел, новая технология «вызвала подобие нравственного головокружения… нам нужно встретиться лицом к лицу с вопросами, которые по большей части были забыты в современном мире – это вопрос о нравственном статусе природы и о надлежащем отношении людей к данному миру».

Дилеммы, с которыми мы сталкиваемся в своих деяниях по отношению к живой природе, в том числе к собственному телу, не связаны с экономикой или ресурсами. Они – отголоски того мира, который мы предпочли игнорировать. Мы лишь сейчас начинаем узнавать о трудностях, которые эти новые силы создают для животного, в течение двух тысяч лет отрицавшего, что является им. Сейчас мы все еще предполагаем, что интересы человека лежат вне природы. Но также часто слышим, что, если мы чувствуем щепетильность по отношению к новым технологиям, нам стоит вернуться к природе. Учитывая, что в нас уже есть половина общих генов с бананом, почему мы должны быть против введения гена какого-нибудь земноводного, который улучшит наш иммунитет?

Эра новых технологий открыла нам, что в том, из чего мы сделаны, нет ничего важного. Животные больше похожи на геномные колонии, чем на чистые генетические сосуды. А жизнь, похоже, восхитительно нестабильна и переменчива. Это донкихотский процесс боеготовности. Она случайна и наполнена возможностями. Стоит лишь только подтолкнуть – и могут произойти невероятные вещи. Несколько лет назад заслуженный генетик Джордж Черч произвел фурор, когда игриво заметил, что «отважная человеческая самка» могла бы в теории стать суррогатной матерью клонированного малыша-неандертальца. Позже, чтобы смягчить эти слова, он отметил, что в качестве альтернативы рассматривается модификация шимпанзе – с тем, чтобы одна из самок приматов смогла полноценно выносить гибрида неандертальца. Из-за этого Черча считают подстрекателем. Но он всего лишь озвучил неприятную правду, которая спустя столетие после смерти Дарвина все еще отрицается.

Полушутливое высказывание Черча о неандертальском суррогатном материнстве – за исключением того невысказанного факта, что ответственность за возвращение других видов ляжет на человеческие гены, – повторил в другом словесном каламбуре Дэвид Бараш. Американский профессор психологии Бараш выдвинул идею, что мы могли бы применить новые технологии для создания хуманзе – гибрида человека и шимпанзе. Новость разлетелась по всему миру, потому что Бараш утверждал, что этот эксперимент «покажет нам нашу истинную природу». И мы начинаем задаваться вопросом: а что если люди столь же податливы, как глина, и сделаны из химерического состава, который может воспринимать гены другого животного или которому можно придать желаемую форму?

Похоже, что внутренняя сущность исчезает, ведь с помощью правильно подобранной биологической добавки можно изменить все что угодно – от пола до вида. Поэтому нас так беспокоят технологии, подобные клонированию или ЭКГ: мы скатываемся в нравственную категорию всех прочих животных. Мы больше не чудесные личности, а частички материи, которую можно отобрать, изменить и использовать для непредсказуемых целей. Это служит четким напоминанием о том, что мы настолько же принадлежим жизни, насколько пытаемся отдалиться от нее. Поскольку мы – животные, большая часть того, чем мы являемся, непрерывно меняется. И в этом даре к метаморфозам нет никакой внутренней сути или справедливости. Есть лишь глубокие противоречия.

Глава 3

Гражданская война разума

Сначала был естественный человек; затем внутри него появился человек искусственный; и теперь под этой оболочкой идет гражданская война длиною в жизнь.

Дени Дидро

О личностях

Внутри электрохимического шторма, того, что, как утверждают, является самой сложной вещью во Вселенной, находятся те качества, которые мы считаем ценными: разум, интеллект, нравственность. Еще там находятся мысли и воспоминания человека. И именно этот человек может участвовать в общественной жизни, владеть собственностью или быть гражданином государства. Вот уже многие столетия считается, что основная черта человека – быть личностью. То есть мы – это та наша часть, которая думает. Мы подразумеваем, что наши воспоминания и осознанность, наше самоощущение и самостоятельность есть суть того, чем мы являемся. Личность несет ответственность за свои действия. Из этого возникают нити тех структур и систем, которые мы растянули по всей планете.

Аристотелю человеческий разум казался «иным видом души, отличающимся тем, что одно – преходяще, а другое – вечно». В мгновение ока Аристотель убедительно обосновал, почему мы бродим туда-сюда в одежде, обсуждая метафизику, в то время как другие животные все еще копошатся в грязи. Начиная с самых первых вопросов о поразительных различиях между человеком и животным, душа переместилась в сознание. Душа внутри всех живых организмов стала инстинктом.

Но все же, как сказала философ Хелен Стюард, это не совсем справедливо по отношению к Аристотелю. «Возможно, Аристотель и правда перегнул палку с рациональной частью души, но… о психике тогда и речи не шло». Аристотель считал, что если мы – животные, то и наши личности – животные, а не какая-то абстракция внутри нас. Но эта маленькая деталь была опущена. В Средние века человека определяли как individua substantia – индивидуальную субстанцию, обладающую разумной природой. Эта идея возникла в Европе в ходе жарких теологических споров о природе Бога. В 1689 году Локк определял человека как «мыслящее, интеллигентное существо, обладающее не только сознанием, но и самосознанием, которое позволяет индивиду рассматривать себя как один и тот же мыслящий предмет, в разное время занимающий различные положения в пространстве»[43].

Сегодня мы говорим о неопровержимой ценности человеческой личности. Обитающая в теле душа – это признак справедливости. Без нее мы менее ценны. Но когда она есть, мы становимся способны определить себя: объект, гражданин, агент морали. Мы поднимаемся над ограничениями природы к свободе разума. Но в эпоху биотехнологии и искусственного интеллекта есть некоторые вещи, над которыми стоит задуматься. За тысячи лет развития современной цивилизации мы стали ценить бурлящий и бесконечный психологический интеллект, который озаряет нас в самосознании и познавательном штурме. Но настоящие, фактические свойства личности по-прежнему не ясны. Нужно ли обладать языком, чтобы быть личностью? Нужно ли быть умным или нравственным? Нужно ли быть человеком или иметь тело? Правда в том, что мы точно не знаем, что такое личность. Это означает не то, что наша точка зрения относительно самосознания неверна, а лишь то, что ее невозможно извлечь и измерить. Но в то же время именно этот блуждающий огонь дает нам такой юридический и нравственный статус, которого нет у прочих животных.

Некоторые считают, что именно личность делает человека уникальным. Другие – что личностью может быть кто угодно, поскольку это – физическая иллюзия, которую можно воссоздать с помощью искусственного интеллекта. Первая группа уверена, что душа в теле делает нас людьми. Вторая – что люди могут создать душу. Они приходят к согласию лишь в одном: что тело животного практически не имеет или вообще не имеет значения. И нас не должно удивлять, что подобная точка зрения ставит наши тела и прочие формы жизни под угрозу.

Психологические уступки

В моменты просветления мы осознаем, что с нашим пониманием личности что-то не так. Где-то в процессе мы забыли спросить, почему животное может быть человеком. Мы недостаточно задумывались о том, что случается, когда есть самосознание. Другими словами, что для нас значит быть личностью? Одно можно сказать наверняка: суть личности – не только в нашем разуме и психологии. Похоже, что быть личностью – это значит познавать не только других, но и себя. Это скорее действие, а не вещь.

Когда мы говорим об уникальных аспектах человеческого разума, мы, в общем, говорим о нашей социальной психологии. Чтобы сохранить нам жизнь, эволюционная история одарила нас личным пониманием своего собственного тела и жизненного опыта. Мы, в свою очередь, располагаем возможностями увидеть чужой опыт. Но когда мы даем имя саморефлексирующей части себя, мы персонализируем некоторый спектр процессов, скрытых внутри наших животных тел. В тени этой идентичности находится смесь эпизодических воспоминаний, образов и гормонов. Личности, вокруг которых сейчас вращается мир, являются инструментом нашего открытого и гибкого поведения.

Понимание себя и других во многом дает нам то, что мы стали называть нравственностью. То, что мы именуем других личностями, – это не только знание о том, что у нас самих есть ум, мысли и переживания; это осознание, что этими качествами обладают и другие. Наши умы – это генераторы разума. Они проделывают работу по генерированию личности. Таким образом, личность – это живое существо, обладающее мыслями, чувствами и потребностями. И у людей получается, что рыбак рыбака видит издалека. Говоря о великодушии, мы обращаемся к чужому жизненному опыту. Так это видит наш разум. И это не обязательно должны быть люди. В своих мыслях мы можем представить разум других живых существ и даже машин. Вера в то, что еще кто-то или что-то обладает умом, мыслями или чувствами, – это древний способ, позволивший более-менее агрессивному примату ладить с другими. Но поскольку мы – животные, наше сознание является продуктом экологии, того, насколько мы вписываемся в окружающую среду. Самосознание, которое дарит нам столь богатый опыт жизни на планете, в конечном итоге проистекает из социальных взаимоотношений, которые могут быстро измениться.

Людей влекут за собой невидимые потоки конфликтов и сотрудничества. Подобно другим млекопитающим хищникам, например медведям, мы очень общительны. Фактически, если судить по другим социальным хищникам, мы необычайно сговорчивы.

Мы живем большими группами, состоящими из родственников и неродственников, и мы работаем вместе на невероятном для вида приматов уровне. Но социальность часто сталкивается с противоборствующими тенденциями и механизмами. Существуют пределы, которыми ограничивается наше желание узнавать жизнь других, особенно если мы хотим использовать их или напасть на них. Таким образом, у людей есть арсенал механизмов, которые одновременно объединяют нас и позволяют игнорировать друг друга. Социальный ум человека – податливая вещь, способная менять симпатии так же быстро, как и создавать их. Есть в человеческой психологии нечто неспокойное – ментальные сделки, тернистые и запутанные.

Отголоски этого можно встретить в захватывающем дух разнообразии способов нашего поведения по отношению друг к другу. Рассказ большинства людей о себе включает в себя самовосхваление, отвращение, жалость, стыд, честолюбие и противоречия. Но при этом вся эта переменчивость мотивов маскируется общественными нравами и знаками отличия, которые каким-то образом не дают этому хаосу развалиться. С помощью общего символического мира мы достигаем активного сотрудничества друг с другом. Мы выполняем одновременно деликатные и чрезвычайно сложные задачи. Мы можем помочь незнакомцу с поломанной машиной и можем скооперироваться, чтобы построить мост через большой водоем. Но вспомните о цифровой паутине интернета. Он должен был стать свидетельством командной работы. Но сейчас он является безнравственной демонстрацией грубости. То, что могло стать доказательством склонности человека к добрососедству и обмену, обернулось алгоритмическим трайбализмом[44].

Ежечасно миллионы из нас объединяются и общаются друг с другом. В то же время исследование психолога Роберта Фелдмана выяснило, что шестьдесят процентов людей врут как минимум один раз в течение десятиминутного диалога, а в среднем – два или три раза. И женщины и мужчины врут часто, но женщины «скорее, врут для того, чтобы тот, с кем они разговаривают, почувствовал себя лучше, в то время как мужчины чаще всего врут для того, чтобы казаться лучше». В другом исследовании специалист по полиграфу Чарльз Хонт определил, что люди врут примерно в двадцати пяти процентах социальных взаимодействий. Что-то из этого является лестью и социальными ухищрениями, но суть в том, что человеческим отношениям часто свойственно коварство. Эволюционный биолог Роберт Триверс и психолог Дэн Ариели изучали человеческий обман и независимо друг от друга пришли к заключению, что люди не только лгут друг другу, они лгут и самим себе – причем еще больше, чем другим. Логика здесь в том, что если сможешь убедить себя, то, скорее всего, сможешь убедить и кого-то другого.

И это не считая всего того вреда, который мы приносим друг другу. Одной из самых больших несправедливостей современного мира является объективация кого-либо. Многим своим идеям по поводу объективации мы обязаны философам-гуманистам эпохи Просвещения. Следуя примеру Канта, американский философ Марта Нуссбаум выделила некоторые ключевые черты объективации: считать кого-то лишь средством достижения своих целей и отрицать человечность и личность. Исследователи неоднократно доказывали, что подвергающиеся объективации с большей вероятностью обезличиваются. Иными словами, то ощущение, что кто-то другой обладает значимыми мыслями или чувствами, сильно приглушено, когда мы хотим этого человека использовать.

Незначительные изменения во властных структурах могут нарушать человеческие отношения с удивительной скоростью. В 1970-х годах Давид Кипнис предположил, что обладающие властью обесценивают тех, кого считают стоящими ниже себя по иерархической лестнице. В эксперименте, моделировавшем тюремные условия, группы студентов начинали обращаться с заключенными в авторитарной и репрессивной манере, когда им доставалась роль охранника. Деперсонализация усиливается, когда люди являются инструментами в политической борьбе. Вспомните о поддержке убийства «ожерельем» во время борьбы против апартеида в Южной Африке. Или пытки водой мятежных филиппинцев военными силами США в начале XX века. Ни одно общество не застраховано от подобных вспышек жестокости.

Но мы редко когда признаем, что эти вещи тесно связаны с организацией приматов. Вместо этого мы говорим, что к этим действиям привели социальные и исторические условия. Наши политические лидеры и правовые системы не упоминают роль, которую тут может играть животная природа. Но эту уверенность легко разрушить. Подумайте, как могла бы работать мораль, если бы наш жизненный цикл был другим. Каким было бы право на собственность, если бы мы были общественными насекомыми? Как работала бы личность, если бы мы были колониальными животными, например сифонофорами, которые кажутся единым существом, а на самом деле состоят из тысяч организмов? Субъективный опыт и наше чувство долга друг перед другом сильно отличались бы у существ, которые состоят из полуавтономных частей. Если мы признаем, что подобные естественные истории повлияли бы на наши системы ценностей, мы можем признать, что наши собственные системы частично основаны на нашей биологии.

Когда мы определяем человека как разумного индивида, существующего во времени, и как самостоятельного решающего свою судьбу субъекта с правами и обязанностями, мы загоняем людей в форму, которая им изначально не подходит. Человеческие личности – кем бы они ни были на самом деле – были созданы силами, которые ищут варианты, а не обоснования. Мы создаем в уме личность, чтобы симпатизировать другим. Мы разрушаем в уме личность, чтобы перестать чувствовать эмпатию. И иногда мы отрицаем, что где-то есть разум, несмотря на все доказательства обратного.

От «я-разума» к «мы-разуму»

Истоки нашей социальной психологии не совсем ясны. Настоящие жизни животных настолько сильно запутаны в один тугой хаотический клубок, что практически невозможно выделить какую-то одну причину. Но если мы вернемся на два миллиона лет назад в Южную и Восточную Африку, мы наткнемся на Землю, которая становится чуть холоднее, а лес немного редеет. Нашим предкам, как и многим другим живущим рядом с нами видам, нужны были новые стратегии, для того чтобы пережить эти изменения. Объем мозга первых прямоходящих приматов не сильно отличался от объема мозга современного шимпанзе. К тому моменту, когда мы дошли до Homo erectus, он увеличился вдвое. Мозг большинства современных людей примерно в три раза больше мозга шимпанзе, хотя и несколько меньше того, который когда-то был у неандертальцев.

Антрополог Стивен Оппенгеймер отметил работу Сары Элтон, которая потрясла «наше понимание уникальности человеческой жизни». Она сняла размеры мозга с нескольких ископаемых черепов приматов за период в миллион лет, живших около двух с половиной миллионов лет назад. Сара Элтон опиралась на виды из двух основных ветвей гомининов – Homo и Paranthropus (парантропы). Она также рассмотрела обезьян Theropithecus (териопитеки), которые питались фруктами, орехами и клубнями. В то время как мозг териопитеков оставался неизменным, обе ветви гомининов продемонстрировали значительный рост объема мозга. Это особенно интересно с учетом того факта, что парантропы, скорее всего, были вегетарианцами. Если мы не рассматриваем рост мозга как прямое следствие типа питания, мы должны сделать вывод, что была еще одна или несколько причин, которые постоянно влияли на выбор в пользу ментального интеллекта.

Одна из теорий утверждает, что некоторые виды приматов столкнулись с сильным давлением со стороны хищников в плейстоцене и изменяющимися условиями для поиска пищи. Чтобы преодолеть эти трудности, животные начали координировать свое поведение в более крупных группах. Это, в свою очередь, сделало приоритетным социальное обучение, передачу полезного поведения в течение жизни, а не врожденные инстинкты или привычки. В пользу этой теории говорит и то, что нам известно о шимпанзе: они полагаются на использование инструментов и социальное обучение, которое увеличивается, когда истощаются привычные источники пищи.

Конечно, наверняка этого никто не знает. Но верно одно: линия Paranthropus вымерла. Интересно, куда бы их мог привести путь развития мозга, если бы они выжили. Сегодня мы остаемся последним и единственным видом Homo. Мы можем лишь предполагать, что самосознание и понимание умонастроений других помогло нашим предкам узнавать, обучаться, рефлексировать и управлять поведением, когда проживание группами стало скорее вопросом выживания, чем преимуществом. Но если мы думаем, что человеческая личность – это результат взаимодействия, то мы ошибаемся. Это правда, что люди – социальные животные, которые выживают за счет жизни группами. Но не стоит трактовать эту картину слишком упрощенно.

Будучи совокупностью индивидов, мы при этом не являемся суперорганизмом. Люди склонны собираться в группы лишь при определенных условиях, и наша духовная жизнь становится яснее, когда мы понимаем, что мы не всегда жаждем взаимодействия. Это верно не только для отдельных личностей, но и в целом для коллектива. Люди помогают друг другу, но лишь до определенного момента. А еще они конкурируют. В самом деле, было бы разумно предположить, что мы – единственный сохранившийся человеческий вид среди прочих видов потому, что мы не только превосходили своих конкурентов, но и убивали себе подобных. Как сказал палеонтолог Ник Лонгрич: «Нам интересно, каково это – встретиться с другим разумным видом, похожим на нас… И очень печально осознавать, что однажды мы уже встречались».

Вне всякого сомнения, тот тип самосознания, которым мы обладаем, та помнящая и контролирующая себя личность, которая развивается по мере взросления человека, возникла по той причине, что мы – живущие группами животные. Обладание сознанием – это не только глубоко биологическое явление, но также результат взаимодействия животных и изменения их отношений. Среди людей это моделируется тем типом отношений, которые мы бы хотели иметь друг с другом. Нас, скорее, определяет не сотрудничество как таковое, а гибкость в этом сотрудничестве. В этом вся разница. Наша личная точка зрения дает нам некоторую степень самоанализа. Но когда наш разум делает этот шаг, становятся возможны и более мрачные варианты.

Слово «коалиция» изначально возникло в средневековой Франции и означало «срастание частей». Оно происходит из ранних идей братства и от латинского слова, означающего объединение. Экологи-бихевиористы изучают широко распространенный среди животных феномен, который тоже называется коалициями. Это группы разных индивидов, которые кооперируются для достижения общей цели или против общего врага. Этот тип сложных взаимоотношений свойственен высоко социальным видам, например дельфинам, шимпанзе и нам.

В 2010 году Джон Туби и Лена Космайдес опубликовали работу о том, как люди создают коалиции. Подобно другим животным, мы защищаем себя, кооперируясь с теми, кого считаем частью нашего альянса, и сражаемся с теми, кто находится за его пределами. Коалиции, особенно среди мужчин, и соперничество между различными группами – это универсальная особенность человеческого общества. Многое из того, что мы выделяем как уникальное человеческое поведение – общее чувство культуры, наше понимание себя и других, наши глубокие системы морального поведения, – найдет свое применение в социальной экологии, которая благоприятствует образованию коалиций. Сегодня коалиции могут проявляться в самых различных формах: в политике, войнах, этнических и религиозных конфликтах, кастах, в противоборстве бандитских группировок, в социальных клубах, спортивных командах, видеоиграх и военной реконструкции. Как сказал Туби, это «богатая, многогранная» реальность. Но чтобы это работало, должны существовать механизмы, которые позволят осуществлять временную кооперацию. Особенно сильно это проявляется в сообществах, где живут бок о бок родственники и неродственники, – там полно различных тенденций, мотивов и есть предыстория постоянных изменений.

Сейчас пока сложно сказать, насколько коалиционные стратегии адаптивны, но различные лагеря, изучающие коалиции, тем не менее сходятся на том, что они являются таковыми. Теории нравственности, разработанные Джонатаном Хайдтом и Джесси Грэхэмом, строятся на убеждении, что примитивные моральные принципы наших объединившихся в группы далеких предков послужили основой для более поздних нравственных убеждений и ценностей. С этой точки зрения моральные принципы эволюционировали за счет естественного отбора, чтобы продвигать и поддерживать социальный порядок, необходимый для жизни в группе. Хайдт и Грэхэм считают, что, когда животные руководствуются набором врожденных нравственных правил, их группы становятся более успешными из-за более высокого уровня сотрудничества и более низкой степени конфликтности. Еще одним видом приспособления может быть наличие посредника, который бы обращался к группам и сообществам.

Другие исследователи делают акцент на том, как относительно небольшие приматы могли конкурировать с опасными хищниками вроде львов и гиен. Майкл Томаселло выдвинул теорию о том, каким именно образом разумы животных объединились вместе для совместной реализации своих целей как минимум в течение определенного периода. Он ссылается на небольшие объединения, которые существуют среди таких животных, как гринды[45], волки, косатки, дельфины, пустынные канюки и сурикаты. Эти животные должны обладать каким-то знанием себя и представлять намерения других внутри своей группы. У людей подобный вид совместного обмена мыслями мог привести к появлению коллективного умышленного намерения – от «я-разума» к «я и ты-разуму», а затем и к «мы-разуму». Согласно этой теории, жизнь в группе стала одной большой совместной деятельностью, создавая более обширный общий мир, культуру. Или, возможно, общий для группы разум, почти что общее чувство личности.

Но стратегии и социальное поведение нестабильны и колеблются вместе со сменой условий. Возможные источники конфликта возникают на всех уровнях – индивидуальном и групповом, между родственниками и незнакомцами, между женщинами и мужчинами и так далее. Доказательства различающихся мотивов и тактик можно обнаружить в том факте, что у людей имеется половой диморфизм. Мужчины пропорционально сильнее женщин, в среднем на семьдесят пять процентов – в верхней части тела. Исследования физической агрессии среди представителей разных культур показывают, что мужчины значительно чаще используют это в качестве тактического приема.

Рассмотрим важную проблему: когда заниматься сексом. Если бы интересы и усилия у всех совпадали, этот вопрос был бы не столь значительным. Но это не так. Гульманы – вид обезьян, встречающийся почти по всей Индии. Их небольшая черная мордочка обрамлена белыми волосами, из-за чего они выглядят как мудрые старейшины.

Как и люди, самки гульмана скрывают период своей фертильности, в отличие от многих других млекопитающих, которые демонстрируют готовность к оплодотворению набуханием и покраснением, обнажением своих гениталий, выделением феромонов. Большинству видов со скрытой овуляцией присуща некоторая степень свободы в связях, а также вероятность того, что самцы будут убивать неродных детей. Также у большинства из них младенцы требуют круглосуточного ухода, и это означает, что для выращивания ребенка необходимы и самцы и самки.

Приматолог Сара Блаффер Хрди многое сделала для того, чтобы улучшить наше понимание кооперации и конфликтов, необходимых для разрядки неизбежного напряжения, с которым сталкивались самки во время выращивания детей, когда они были уязвимы в течение многих недель. В то же время Паскаль Ганье обнаружил, что более пятидесяти процентов детей шимпанзе, рождавшихся в исследуемой группе, воспитывались самцами из других групп. Во время течки самки незаметно исчезали и возвращались через несколько дней. Осознавая свою способность к размножению, самки шимпанзе пытались избежать внимания самцов в своих группах и найти им альтернативу. Как писал Ганье в своей статье, «эти наблюдения ясно свидетельствуют о влиянии, которое высокий интеллект может оказывать на репродуктивный успех».

Среди людей мужские и женские коалиции будут иными. Одна из наиболее очевидных причин перераспределения власти среди индивидов заключается в том, необходимо ли распределять ресурсы или их можно монополизировать. И один из таких ресурсов – те, с кем мы хотели бы размножаться. В общинах охотников-собирателей акцент на согласованность между мужчинами был сильнее. Но в ранних сложных сообществах, например в цивилизациях ацтеков и инков, доступ к женщинам строго регулировался, и мужчины, обладавшие более высоким статусом, имели более широкий выбор. Если ресурсы нужно объединить, то возникает необходимость в большем эгалитаризме[46]. Но если ресурсы можно монополизировать, толерантностью и пониманием жертвуют в борьбе за власть.

Британский антрополог Ричард Рэнгем считает, что тот тип групповой жизни, который появился у наших предков после отделения от шимпанзе, скорее всего, включал в себя подобие самоодомашнивания. Работа над домашними фенотипами подразумевает, что не нужно делать выбор в сторону кооперативного поведения, оно само возникает как побочный эффект при отборе эмоциональных или агрессивных систем. И Дарвин, и Франц Боас уже отмечали, что у людей есть внутренние, домашние фенотипические признаки. Недавние весьма интригующие работы Саймона Кирби и Джеймса Томаса показали, что одомашнивание бенгальских зябликов, лис и собак со временем приводит к увеличению жестов, вокализации и снижению реактивной агрессии.

Неврологические основы агрессии у различных видов на удивление схожи. Но Рэнгем говорит – было бы ошибочно полагать, что существует лишь один тип агрессии. Агрессия может быть, например, реактивной или проактивной. Реактивная агрессия возникает в ответ на прямую угрозу; проактивная нацелена на контроль или принуждение, на получение господствующего положения или статуса. Похоже, что шимпанзе свойственна как высокая проактивная, так и высокая реактивная агрессия. Но у людей реактивная агрессия низкая, а проактивная – высокая, что зависит от уровня кортизола. Это говорит о том, что для достижения успеха в человеческом подходе к общению друг с другом что-то радикально изменилось. Рэнгем выдвигает теорию, что наши предки-мужчины убивали тех, кто негативно влиял на сплоченность группы. Но некоторые из этих изменений, возможно, появились в результате предпочтений в выборе партнера как для размножения, так и для сотрудничества. Психолог Алисия Мелис обнаружила, что схожие темпераменты у шимпанзе влияли на результаты выполнения заданий таким образом, что более успешно с ними справлялись поставленные в пару шимпанзе с высокой толерантностью.

Каким бы ни был процесс, в результате которого появились люди, вероятнее всего, что когда наши предки начали сотрудничать на определенном уровне, они стали самим себе средой для отбора. К такому заключению пришел в 1970-х годах биолог Ричард Александр. «Мозг человека эволюционировал в условиях социального взаимодействия и конкуренции», – писал он в своей основополагающей работе «Эволюция социального поведения». Внутри кооперативных групп обман является жизненно важным инструментом. Можно заключить союз с теми, с кем запрещено это делать, путем тайного обмена едой или груминга – услуг, за которые в дальнейшем можно потребовать плату. В отношениях между всеми членами группы постоянно происходят оценка и пересмотр условий. И для этого полезно что-нибудь знать о том, кто что думает или планирует. Также необходимо обладать определенным уровнем самоконтроля.

Александр утверждал, что социальная конкуренция продолжала оказывать эволюционный эффект потому, что покидать группу было невероятно рискованно. Но это не значит, что дело было исключительно в преимуществах. Скорее всего, древние люди пережили ряд переходов между кооперативными и конкурентными социальными иерархиями. Более того, для связей за пределами границ группы требовались еще и изменения психологической среды. В 1976 году английский философ Ник Хамфри в своей работе «Социальная функция интеллекта» утверждал, что человеческий мозг и наш «беглый интеллект» развивались для того, чтобы справиться со сложностями социального взаимодействия. Вполне вероятно, что наш тип сознания прошел проверку временем наподобие гонки вооружений друг с другом. То, что приносило пользу индивиду, могло не совпадать с нуждами других членов группы. С помощью социального обучения и использования орудий труда, воспитания и группового взаимодействия люди начали уменьшать влияние враждебных дарвиновских сил природы. Но благодаря этому основной враждебной силой могли стать другие люди. Вместо того чтобы адаптироваться к враждебной среде, мы пытаемся перехитрить самих себя.

Когда мы признаем, что мы – социальные приматы, чьи убеждения о мире и других людях меняются в соответствии с нашими желаниями, наше лицемерие становится более предсказуемым. Наша социальная психология не только определяет наши взаимоотношения с другими живыми существами, но и глубоко влияет на то, как мы относимся друг к другу. Использование иерархических идей для оправдания наших отношений с другими людьми и живыми существами – это следствие нашего социального поведения.

Змея на стене пещеры

Сегодня расхождение во взглядах на человеческую уникальность может привести к ожесточенным разногласиям между людьми. Но для остальной жизни на нашей планете все останется по-прежнему. Все остальные формы жизни имеют лишь ограниченную ценность, но мы обладаем душами и умами, которые делают нас особенными существами с шансом на бессмертие. Мы говорим себе, что только люди являются личностями, следовательно, относиться с уважением следует только к людям. Только наши жизни и смерти по-настоящему имеют значение. Других животных можно убивать, их жизни не несут для нас аналогичной ценности. Нас это касается лишь до какого-то определенного момента.

Вне зависимости от того, оправдана ли такая точка зрения, она необходима тем, кто хочет использовать других животных, причиняя им страдания или уничтожая их. В то же время мы тратим огромные деньги на благополучие наших животных-спутников, даем им клички, отмечаем дни рождения, скорбим об их смерти. Золотистый ретривер, спящий у изножья чьей-то кровати, не умнее и не особеннее свиньи, которую хозяева ели на ужин. Но ретривер состоит в партнерстве с человеком. Что между собакой и свиньей общего, так это то, что их ценность была произвольно определена на основании того, каким образом с ними хочет взаимодействовать человек. Собака – друг человека, и поэтому собака наделяется индивидуальностью и подобием разума. Свинью же, которая является таким же разумным и чувствительным существом, можно лишить сознания, повесить на конвейер и сделать ей разрез прямо под челюстью, чтобы перерезать одновременно яремную вену и артерию.

Способность наблюдать за своим поведением и создавать его мысленный образ в рабочей памяти называется «контролем». Это способ скорректировать свое поведение в соответствии со своими мыслями и чувствами. Попросту говоря, мы вызываем образ самих себя, чтобы обеспечить себе большую гибкость во взаимодействии с другими. Но психолог Майкл Корбаллис отмечает, что человеческая память ненадежна. Непохоже, что она развивалась лишь для того, чтобы записывать прошлое. Нейробиолог Дэниел Шактер предполагает, что «ее функция заключается в том, чтобы создать личную историю, которая может лечь в основу концепции своего “я”, а также в основу дальнейших поведенческих выборов».

Разговоры и вербальное размышление поддерживают наше ощущение собственного «я» через повествование, но связь между эмоциями и действиями происходит через память и манипуляцию образами. Образы собираются воедино, создавая схему «я» во времени и окружающей обстановке. Вместе с коллегой, Бренданом Гессером, Шактер показывает, что ментальные образы используются в работе визуальной памяти, когда человек вспоминает прошлое или думает о будущем, а также когда принимает моральные решения. Например, когда испытуемым предлагают ситуацию, описывающую участь другого человека, то представление о том, как они помогают ему, или воспоминание о похожем случае помощи кому-то в прошлом повышают их намерение прийти на помощь человеку сейчас.

Чтобы думать о чьей-либо участи, нам нужно сделать заключение о чужом уме или переживаниях. Эксперименты Уты и Криса Фрит установили то, как люди понимают чужое сознание. Иногда это называют теорией разума, иногда – ментализацией. Ребенок в возрасте восемнадцати месяцев, возможно, имеет некое представление о том, что у других людей есть психическое состояние. Но уже к пяти-шести годам дети совершенно явно определяют, что у других существ есть разум и личностные качества. При этом последовательно активируются определенные области головного мозга: медиальная префронтальная кора, височная доля и впоследствии – верхняя височная борозда. Согласно исследованиям супругов Фрит, эти области мозга могут выполнять разные функции в общем сложном восприятии нами другого думающего индивида. Верхняя височная борозда – область, которая, по мнению некоторых, также интерпретирует визуальную социальную информацию. Она может быть тем самым местом в мозге, где происходит процесс понимания действий.

Толчком для исследования послужила публикация работы американского психолога Дэвида Премака под названием «Есть ли у шимпанзе теория разума?». Премаку было интересно, могут ли другие приматы строить предположения касательно умонастроения так же, как это делают люди. После выхода этой работы Ута и Крис Фрит и другие стали выделять медиальную префронтальную кору как область, которая «занимается представлением собственных и чужих ментальных состояний, не связанных с реальностью». Ментализация – это не просто понимание собственных мыслей, чувств и убеждений, но также построение успешных догадок о психическом состоянии других людей.

Но когда существует чувство личности, осознанные и неосознанные манипуляции могут создать более широкий спектр моделей поведения. Воспоминания могут сливаться воедино или разделяться для создания воображаемых событий будущих социальных взаимодействий. Раньше я часто думала о том, можно ли намеренно использовать ментальные образы для включения различных нейрохимических реакций.

Роберт Беднарик предположил, что саморефлексирующее животное может намеренно управлять визуальной неоднозначностью, например, видеть змею на месте корня дерева. «Задействованная тут познавательная функция глубоко укоренилась в психических процессах, свойственных многим видам животных, например, реакция бегства, вызываемая силуэтом хищника». Если это так, то мы, возможно, можем представить, что наш враг – это угрожающее животное, чтобы использовать физические изменения, к которым может привести подобная встреча. И подобная манипуляция может принимать различные формы.

В наших организмах есть ряд гормонов, к примеру окситоцин, которые могут менять наше настроение во время процессов «снизу вверх» и выработку которых наш мозг может регулировать во время процессов «сверху вниз». Эти гормоны оказывают значительное воздействие на наше поведение. Исследования Карстена де Дре повышают вероятность того, что у нейробиологии есть обратная сторона. Активируя системы, которые помогают организмам отличать друга от врага и добычу от партнера, мы можем играть со своим собственным сознанием и желанием видеть разум в других. С торможением тех частей нашего организма, которые повышают понимание, частично справляется «усиленная синхронизация мозга с мозгом» внутри одной группы. В свою очередь это повышает выработку таких гормонов, как окситоцин, который отвечает за формирование связей. Мы считаем окситоцин гормоном «любви». Но он также снижает влияние автоматических реакций на сигналы бедствия от тех, кто с нами не связан. Другими словами, окситоцин не просто поощряет установление связей, он побуждает к исключительности. Де Дре считает, что понимание чужих мыслей и чувств может впоследствии стать непрямым способом защиты против конкурентов или тех, кого мы хотим использовать в своих целях. Конечно, позже тело может использовать те же гормоны, чтобы снова включить распространение эмпатии за пределы группы. Но этого можно избежать.

Если мы можем подтасовывать ментальные образы и предположения касательно чужого разума, чтобы включить различные нейрохимические реакции и модели поведения, то мы можем прийти к возможному объяснению одной из наших наиболее универсальных и неприятных привычек. Нечто ужасное, что мы можем совершить, – это обесчеловечить кого-то, думая о нем как о животном или о ком-то, кто обладает меньшим количеством признаков разумного или эмоционального. Для этого мы можем использовать образы других животных, особенно тех, кого мы боимся или считаем отвратительными. В работе Альберта Бандуры о нравственном отчуждении он вместе с коллегами провел серию экспериментов, в которых участников попросили бить током других людей. Те, о ком говорили, будто в них было меньше человеческого, получали больше ударов током.

Одним из первых философов, обративших внимание на идею дегуманизации (обесчеловечивания), был Кант. У Канта речь шла о том, чтобы рассматривать кого-то как средство, а не как личность с присущей ей ценностью. С тех пор значительное внимание этой широко распространенной черте человеческого поведения уделяли немногие, но философ Дэвид Ливингстон-Смит возродил обсуждение этого явления. В своей книге «Меньше, чем человек» он цитирует Моргана Годвина, американского священника, который в 1708 году писал об африканских рабах как о «созданиях, лишенных души, которых нужно поместить в один ряд с неразумными животными и относиться к ним соответственно». В своем наиболее крайнем проявлении такой вид зверской дегуманизации не только снижает эмпатию, но и активно призывает к насилию. Целые группы людей могут быть лишены разума так, что, когда прозвучат призывы к насилию, их могут убить. В 1993 году в эфире «Свободного радио и телевидения тысячи холмов» прозвучала фраза «Вы должны истреблять тутси[47], они – тараканы». Затем последовал геноцид в Руанде. Двадцать лет спустя Жолт Байер сказал о цыганах в Венгрии: «Эти ромы – животные, и ведут они себя как животные… Эти животные не должны существовать».

Ливингтон-Смит считает, что эта проблема берет начало в идее о сущности, об основополагающем и невидимом свойстве, которое присуще определенным видам живых организмов. Он уверен, что люди мыслят категориями сущности интуитивно. Таким образом, считает он, настоящая дегуманизация не только отрицает человечность, но и присваивает другому созданию нечеловеческую сущность. Этот механизм может включать в себя замещение человеческой сути той, что свойственна опасным или неприятным для нас организмам, например крысе или вирусу. И это может происходить внутри тела. Все, что регулируется окситоцином, может привести нас в более расслабленное и открытое состояние, в котором мы начинаем объединяться. Но все может быть и по-другому. Мы можем обманом заставить наш организм делать вещи, против которых в других обстоятельствах нас предостерег бы наш разум. Обсуждая левосторонний терроризм в Италии, Донателла делла Порта отметила, что эта идеология «предлагала различные способы снижения психологической ценности участия в террористических организациях» за счет дегуманизации политических противников, которые часто изображались как «свиньи» и «инструменты капиталистической системы» и поэтому заслуживали самых жестких, самых жестоких наказаний.

Нюансы наших взглядов на кого-то или что-то другое предполагают, что ментальные образы и значение, которое мы им придаем, могут быть невероятно важным инструментом. В большинстве обществ люди из низших слоев считают, что в других группах личности обладают чуть меньшим количеством признаков человеческой уникальности, чем в их собственной. «Как правило, – отмечает американский социолог Уильям Саммер в своей книге «Народные обычаи», – обнаруживается, что коренные жители зовут людьми лишь себя. Другие же являются чем-то иным. Слово “дойч” переводится как “человек”. Племя масаев называется “хадзабе”[48], или “я – это личность”. Слово “инуит”[49] приблизительно переводится как “люди”».

Внутри коалиции мы начинаем считать наше мировоззрение интеллектуально богаче. Но вследствие этого мы также можем считать тех, у кого иное мировоззрение, обладающими меньшим разумом, чем у нас. В 2019 году невролог Паскаль Моленбергс провел исследование, где сканирование с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии показало значительную разницу в том, как люди из одной группы реагируют на слова, лица и действия членов своей группы и на людей из другой группы. Следовательно, нам намного проще понимать тех, кто принадлежит к нашей группе. С другой стороны, мы меньше думаем о мышлении тех, кто находится за пределами группы. В исследовании, проведенном психологом Джонатаном Леви с израильскими и палестинскими подростками, воспитанными в атмосфере давних разногласий, обе стороны отключали автоматическую реакцию мозга на боль тех, кто находился по другую сторону.

Эксперименты Жака-Филиппа Лейнса показали, что люди считают первичные эмоции (например, страх или счастье) более примитивными и звероподобными, а такие вторичные эмоции, как вина или стыд, более уникальными, присущими людям. Эти вторичные эмоции считаются более сложными признаками работы мозга. Во время этих экспериментов люди систематически замечали больше вторичных эмоций – позитивных или негативных – среди тех, кто был в их группе. Похоже, что все культуры и этнические группы поступают так же. В Америке темнокожие люди и латиноамериканцы в публичных дискуссиях выглядели более бесчеловечно. Но после урагана Катрина темнокожие и латиноамериканские участники исследования приписывали намного меньше негативных вторичных эмоций белым жертвам этих событий. Другими словами, они заключали, что белые жертвы страдали меньше, вне зависимости от того, какие травмы они получили на самом деле. Это, в свою очередь, повлияло на их склонность к волонтерской работе или желание добровольно помогать белым жертвам.

Работы Сьюзен Фиске и Ласаны Т. Харрис показали, что люди пользуются ментальными ярлыками, влияющими на то, в какой степени они считают человека достойным уважительного обращения. Это подкреплялось нейровизуализацией. Люди считали, что наркоманы и бездомные находятся настолько низко по разработанной Фиске шкале, что обладают лишь общими человеческими чертами. При разглядывании этих людей не задействовалась медиальная префронтальная кора – важнейшая для социального познания часть мозга. Одновременно при рассматривании тех, кто, как считалось, обладает меньшим количеством позитивных человеческих качеств или не обладает ими вовсе, активизировались области мозга, связанные с отвращением, – островковая доля и амигдала[50]. Таким образом, уязвимые слои населения могут попасть в замкнутый круг, когда они больше всего нуждаются в поддержке и заботе, в то время как окружающие считают их наименее достойными таковых.

Будучи склонными к самоанализу приматами, мы являемся, по словам писателя Йэна М. Бэнкса, «небольшой частью Вселенной, раздумывающей над собой». То, что эти мысли несовершенны, а иногда и иррациональны, – не отрицательная сторона нашей логики, а в первую очередь условие того, что в нас есть индивидуальность. Когда существует образ себя, который связан с воспоминаниями о прошлом и представлениями о будущем, разум становится той вещью, с которой можно играть. Понимание, принижение или отрицание чужого опыта – важная составляющая нашего поведения по отношению к другим людям.

Когда мы задумаемся о том, что наша социальная психология подарила нам возможность одновременно выявлять и отрицать чужой разум и чувства, мы сможем приблизиться к пониманию, почему размышление о разуме как о душе вызывает намного больше тревоги, чем сама изначальная идея души. Не так уж и сложно представить, что, изобретая мифы о человеческой уникальности, ранние общества могли невольно породить метафоры, которыми глубинные эгоистичные стороны нашей психологии могли воспользоваться. Быть человеком означает обладать превосходящими других качествами ума. Уникальность становится своего рода оружием. И выдвигая эту идею на передний план, мы, возможно, продвигали также мощное оружие для борьбы с предрассудками.

Важность «видения в»

Живя в XXI веке, мы не знаем, сколько животных убили, хотя, по некоторым оценкам, каждый день мы убиваем примерно три миллиарда животных, чтобы прокормить себя. Список стран, которые используют животных для опытов, включает в себя Великобританию, США, Канаду, Китай и Японию, а также многие страны Западной Европы. Опять же, мы не знаем точных цифр, но приблизительно это более ста миллионов животных в год. Мы оправдываем использование других животных, потому что утверждаем, что они не обладают разумом, что могло бы заставить нас сожалеть об этом. Мы полагаем, что наша выгода от использования других животных перекрывает тот вред, который мы наносим, потому что наше процветание превыше всего. И мы редко говорим об этом в открытую, потому как это соответствует нашим целям.

Многие правовые системы мира юридически закрепили необходимость защиты некоторых животных от чрезмерной человеческой жестокости. Но не потому, что эти животные обладают какой-то внутренней ценностью вроде индивидуальности и чувства собственного достоинства. Такие качества, как нам говорят, можно обнаружить только у людей. Именно поэтому люди с тяжелой инвалидностью обладают правоспособностью и получают поддержку в соблюдении своих интересов. А у животных, как нам говорят, никаких интересов нет.

Подобного взгляда можно избежать. В других культурах считалось, что разум и тело животных отличаются, но при этом они являются значимой формой субъектности. В книге «Разум в пещере: сознание и истоки искусства» археолог Дэвид Льюис-Уильямс описывает момент, когда живущий в XVII веке француз Рубен де ла Виале входит в пещеру в Арьеже, таящуюся в тени лесистых Пиренеев, и царапает свое имя и дату своего визита – 1660 – рядом с тем, что он и другие считают граффити недавно побывавших там туристов. Но это не граффити. Сам того не осознавая, он оставляет отметки на художественных работах древних охотников-собирателей. В свое время, напоминает нам Дэвид Льюис-Уильямс, западные мыслители понятия не имели о предыстории человеческой жизни. Неудивительно, что де ла Виале даже не подумал о том, что разрушает уникальный доисторический памятник. Он не понимал «важность того, что видел, и поэтому, по сути, он “не видел” его вовсе».

К XIX веку, когда дон Марселино Санс де Саутуола обнаружил в своих владениях пещеру Альтамира, униформизм и эволюция уже начали менять исходные черты людей. Но история его семьи – это пример жестокого влияния заблуждений. Нам нравятся научные открытия, уничтожающие рак, но не те, которые уничтожают оберегаемые нами убеждения. В таком случае люди, как часто бывает и сегодня, могут быть особенно жестоки, отвергая истину, которую они не в силах принять. Когда стало известно о том, что Саутуола обнаружил доисторическую живопись, волна изначально возникшего интереса быстро превратилась в агрессивную защиту прежней ортодоксальности. Над ним смеялись до самой его смерти, считая мистификатором или жертвой мистификации. И все же правда была не на стороне тех, кто оклеветал Саутуолу и отвернулся от него. Завораживающие изображения животных в Альтамире, а также в ныне всемирно известных пещерах Ласко и Шове, были нарисованы древними людьми тысячи лет назад.

Когда попадаешь в Альтамиру, кажется, будто попал в чертоги Фрейда – странную подавленную область ума. Сама по себе пещера не особо большая. Чтобы до нее добраться, нужно проскользнуть через узкий проход в скале в полость со сталактитами, которые, кажется, с каждой каплей воды обращают время вспять. Кто знает, возможно, именно тут некоторые наши предки сидели вокруг костра, укрывались от непогоды, шили одежду, вместе обедали и пели.

Сейчас потолок покрыт колониями бактерий актиномицетов, которые мерцают, когда на них попадает свет, превращая темную скалу в планетарий сверкающих серебряных и золотых галактик. Место наполнено магией – и это еще до входа в знаменитую «полихромную комнату». Встаньте спиной к светлому входу, поверните налево в узкий коридор – и вы попадете в длинную комнату с потолком, разделенным надвое крупным, привлекающим взоры разломом. По обе стороны разлома, часто намеренно используемого, разбросаны поражающие воображение рисунки животных, выполненные углем и охрой. Их огромное количество опьяняет. Но просто стоять и глазеть на них нет смысла. Надо наклониться или – еще лучше – проползти на корточках по всему пространству, подняв глаза вверх. И тогда бизоны и лошади оживают, мерцают сквозь двумерное изображение, их мускулы подергиваются, а глаза следуют за вами, куда бы вы ни направились.

Специалист по пещерному искусству Дерек Ходжсон уверен, что наскальная живопись зародилась в результате пристального напряженного наблюдения охотников за животными. Тени в пещерах – это триггеры, намеки на опасность. Обстановка пещеры и игра света в ней могли стать имитацией настоящей охоты. Как пишет Ходжсон, «зрительная кора мозга охотников эпохи палеолита не только специализировалась на обнаружении наиболее значимых частей животных, но и научилась остро воспринимать очертания животного – в результате ежедневной практики на охоте». Приглушенное освещение пещер и риск наткнуться на хищников, например пещерных медведей, «активировали» нейронные цепи. Когда эти люди видели в пещерах и скалах похожие на животных очертания, они рисовали поверх них то, что увидело в тенях их испуганное воображение.

Есть и другие намеки на это древнее внимание. В недавнем исследовании амигдалы невролог Флориан Морманн обнаружил, что, когда людям показывают изображения достопримечательностей, людей и других животных, наибольшая мозговая активность возникает в момент рассматривания животных, будь то домашняя собака или змея. В результате дальнейших исследований стало ясно, что реакция на животных возникала в правой части амигдалы. Эта однобокость поддерживает более раннюю теорию о том, что правое полушарие мозга в большей степени задействуется во время реакций на неожиданные, но значительные изменения или стимулы в окружающей среде. Поскольку мы сами являемся животными, именно другие животные – неважно, враги они, друзья или еда – заставляют двигаться наши тела.

Пытаясь объяснить пещерное искусство, антропологи провели опрос сохранившихся до наших дней охотников-собирателей, живущих общинами в обширной части Южной Африки и продолжающих рисовать внутри пещер. Изучавших племя Сан антропологов поражало, насколько тщательно те изображали животных, на которых охотились. В некотором смысле охотники сами становились животными, чтобы понять, как может вести себя их добыча. И это вылилось в ритуал. В рамках шаманской культуры племя Сан использует гипервентиляцию и ритмичные движения, чтобы создать состояние измененного сознания.

На финальных стадиях транса, пишет Льюис-Уильямс, «люди иногда чувствуют, как они превращаются в животных и подвергаются другим пугающим или возвышающим трансформациям». Антрополог Ким Хилл считает, что наблюдение за животными и определение, кого съесть, а кого опасаться, могло слиться в «один процесс», предполагающий, что у животных есть человекоподобные намерения, которые «оказывают влияние и на которые можно повлиять».

Какой бы ни была причина ее появления, наскальная живопись наших предков представляет нам ошеломляющие видения людей, превращающихся в других животных, и животных, которые ходят как люди. На стенах пещеры Ласко изображены человек-птица и колдун. Человеколев – доисторическая костяная статуэтка с человеческим телом и львиной головой, найденная в пещере Холенштайн-Штадель в 1939 году. Это мир, где можно познать разум и душу живых созданий и в возвышенных состояниях обменяться ими. Во время этого похожего на оборотничество действа сущность охотника может вселиться в его добычу, и наоборот.

Ходжсон считает, что зрительная кора мозга человека особенно искусна в том, что называется «видение в» – способность присвоить отнесенность к любой наводящей мыслеформе. Сама идея «видения в» возникла из интуитивных представлений британского философа Ричарда Уоллхейма о сознательном опыте человека – как ответ на работу Людвига Витгенштейна. Витгенштейн писал о «видении как», где мы воспринимаем что-то таким, какое оно есть. Но в случае «видения в» мы можем увидеть в изображении что-то еще, как, например, в случае со знаменитым рисунком утки, которая также может быть кроликом.

Идея Уоллхейма демонстрирует нашу способность менять форму того, на что мы смотрим. Но люди меняют и разум. Мы можем не только видеть в одном изображении разные вещи, но и иные разумы в других вещах.

При этом неудивительно, что символизм охотников-собирателей приписывает отнесенность другим животным. Охотники должны были предсказать, как поведет себя их добыча, и перехитрить любого из хищников, которые могли счесть их едой. Льюис-Уильямс уверен, что религиозные взгляды этих групп являлись неким договором между охотником и добычей. «Силы потустороннего мира позволяли людям убивать животных при условии, что люди отвечали на это определенными ритуалами, например, приносили фрагменты животных в пещеры и вставляли их в “оболочку”». Это подтверждается в племени Сан. Как и в других шаманских обществах, их практики отношений между людьми-охотниками и их добычей связаны табу, полученными из обширных естественных знаний. Эти практики предполагают, что чествование может быть одним из способов смягчения смятения от убийства. Стоит сказать, что это смятение не обязательно возникает потому, что в убийстве человеком другого животного есть что-то в корне неправильное, а просто потому, что мы осознаем акт убийства.

Представители племени Сан считают, что животные обладают особыми сущностями. И в этом они похожи на большинство небольших культур, живущих бок о бок с дикими животными. Одна из таких идей записана как ! gi: ten / ! gi: xa[51], и выражает сверхъестественную силу, свойственную крупным животным, в частности африканской антилопе канне, которая может перейти в человека. У других животных есть не только навыки и намерения – они также могут переходить в людей таким образом, что люди получают их навыки. С современной точки зрения это сочли бы наивным антропоморфизмом. Но какая точка зрения ближе к реальности? Та, где успех в охоте на животных определяется предположением, что у них есть интеллект, или же та, где на животных делаются деньги, потому что у них нет разума?

Сегодня мы все еще изучаем собак и кошек, живущих под нашим кровом. В одном японском исследовании доктор Михо Нагасава вместе с коллегами обнаружил, что у людей и их питомцев-собак резко повышается уровень окситоцина, когда они смотрят друг другу в глаза. Но в остальном животные практически всегда считаются якобы неразумными существами, которых мы можем использовать. Даже внутри природоохранного движения отдельные животные или даже целые популяции могут быть бессовестно заменены или убиты во имя воссоздания некоего идеала биоразнообразия – каким его представляет человек.

Должна быть какая-то причина, по которой члены крупных урбанических сообществ видят будущее разума в фрагментах механизмов и кода и совершенно не замечают его внутри мыши или горбатого кита. Это своего рода безумие. Каким-то образом идея об уникальной человеческой душе восторжествовала над целым миром душ. А когда идея об уникальности человеческой души была поставлена под сомнение, понятие уникального человеческого разума перечеркнуло изобилие разумов.

В пещере Чатал-Хююк в Турции стены украшены изображениями десятков мужчин с копьями в руках, окружающих утрированные разновидности диких существ. Они одеты в набедренные повязки из шкур анатолийских леопардов. Изображения женщин практически полностью отсутствуют, за исключением нескольких, похоже, беременных. Это мужской мир, в котором почитание животных, по-видимому, уступило место насмешкам. Святилище охотников было обнаружено в 1960-х годах во время проводимых Меллаартом раскопок в Чатал-Хююке. Это место первого относительно крупного поселения с одомашненными животными, основанного более девяти тысяч лет назад. Но изображений домашних животных там нет.

На самом деле, по мере того как происходило окультуривание растений и одомашнивание животных, на древних изображениях встречается все меньше и меньше их диких сородичей. Количество рисунков с горными козлами снижается на протяжении неолита с более двух тысяч до менее чем сотни. Та же тенденция наблюдается среди всех диких существ, с которыми когда-то встречались охотники эпохи палеолита. Вместо этого есть единичные сцены травли и убийства, например целого стада оленей – самцов, самок и детенышей – в Кова делс Каваллс. Мы можем интуитивно понять, что, когда звери стали вьючными животными, скотом и источником шерсти, больше не было никакой необходимости считаться с живущими рядом существами. И, вероятно, уверенность в том, что другие животные не могут думать, – это даже преимущество. Возможно, повсюду, где десять тысяч лет назад процветало фермерство, животные начали терять свой разум.

Существует несколько анекдотов о скотобойнях, которые говорят в пользу этой вероятности. Исследования эмпатии по отношению к животным показывают наиболее низкие значения среди фермеров и работников скотобоен. В начале этого века журналистка Гейл Эйсниц провела сотни интервью. «Когда я работал наверху, вытаскивая внутренности кабанов, я мог убеждать себя, что работаю на продуктовой линии, помогаю кормить людей, – рассказал ей один рабочий, – но внизу, в свинарнике, я не кормил людей. Я убивал существ. Я думал: “Это просто животное. Убей его”. Иногда я смотрел так же и на людей».

Во время работы над своей диссертацией Анна Доровских обнаружила, что рабочие скотобоен испытывали подобие стресс-опосредованных реакций, которые – она уверена – основаны на участии в травматической ситуации. Это подтверждается обширной работой криминалиста Эми Фицджеральд. Давно уже подтверждено документально, что уровень преступности в Америке, в частности уровень домашнего насилия и жестокого обращения с детьми, повышается в соседствующих со скотобойнями областях. Предполагалось, что это связано с демографической ситуацией и уровнем безработицы в округе. Что касается рабочей силы, в таких областях много молодых одиноких мужчин, поскольку платят там круглый год. Годами господствовавшая гипотеза «быстро растущего города» за счет трудящихся-мигрантов привела к недооценке последствий убийства животных. Но Фицджеральд первой решила проверить данные эмпирическим путем.

С учетом поправок на ключевые переменные, работа на скотобойне по-прежнему была связана с повышенным уровнем преступности, в отличие от других сравнимых с ней отраслей промышленности. Сильнее всего это проявлялось в ситуации с промышленным забоем. Вскоре после этого появились другие исследования в разных странах. Возможно, принять эти открытия непросто, но они могут послужить также источником утешения. Какими бы ни были изначальные причины этого явления, возникает ощущение, что мы не являемся простыми хищниками. Исследования последних лет показали, что от пятидесяти до восьмидесяти пяти процентов потребителей мяса не хотят убивать, чтобы его есть.

Американский профессор психологии Хел Херцог отметил, что нам не нужно углубляться в детали того, насколько наше обращение с животными правильно или неправильно с моральной точки зрения. Достаточно понять, что оно непоследовательно. «Моральные принципы – продукт человеческой психологии», – говорит он. А если моральные принципы, берущие начало в нашей психологии, непоследовательны, то они будут влиять на нас в той же степени, что и на других животных. Можно предположить, что наши методы оценки ментального восприятия оборачиваются серьезными последствиями и для нас самих.

Жужжащие умники

Люди обладают лишь мимолетным сознанием, когда дело в целом касается личности. Часто мы пребываем в состоянии перцептивного восприятия, которое не сильно отличается от того, что испытывают многие другие животные. Еще чаще мы совершаем тысячи выборов или решений, для которых практически не требуется никакой осознанности. Примерно треть жизни мы проводим во сне. Ничто из сказанного не означает, что самосознание не является важным или невероятно обогащающим элементом. Но суть не в этом. Суть в том, что мы используем эту богатую ментальную жизнь для того, чтобы отрицать ценность наших собственных тел и переживания других живых существ. И правда здесь не на нашей стороне.

Вполне вероятно, что подобного рода осознанное мышление играет одну из важнейших ролей в центральной нервной системе животных. В результате исследования мозга насекомых Рэндольф Менцель приходит к выводу, что ни один мозг не является «простым по своей структуре». Он отмечает, что у медоносной пчелы, по последним подсчетам, имеется девятьсот шестьдесят тысяч нейронов. Объедините это в коллективный разум примерно в пятьдесят тысяч особей – и вы получите мощный коллективный мозг в сорок восемь миллиардов нейронов. Довольно много для жужжащих умников. В следующий раз, когда вы пойдете на прогулку по залитому солнцем лесу, подумайте о том, что в головах у маленьких муравьев у вас под ногами находится примерно двести пятьдесят тысяч нейронов. А затем вспомните, что в среднем в одной колонии живет более трехсот миллионов особей.

Безусловно, удивительно, что у домашней свиньи примерно столько же нейронов, сколько и у нашей собаки. Бесспорно также, что столь же много нейронов у больших млекопитающих – львов, медведей и жирафов. И если взглянуть на приматов, например шимпанзе, орангутанов и горилл, у которых это число резко возрастает, становится понятно наше место во всей остальной природе. У нас вдвое больше нейронов, чем у нашего ближайшего родственника – гориллы. Но при этом слон превосходит всех нас.

Интересно также отдельно рассмотреть количество нейронов в переднем мозге, оно, по-видимому, является самым высоким у экспрессивных социальных животных. Если взглянуть на цифры, то рейтинг возглавляют собаки, наряду с такими животными, как попугаи, лошади и вороны. Величественный слон теперь находится ниже человекообразных обезьян. А киты выплывают вперед. Неужели это возможно, что в черно-белом теле гринды, умелого группового охотника, скрывается больше нейронов, чем у нас? И о чем же на самом деле говорят эти цифры? У морской губки нет нейронов, нет мозга или нервной системы. Справедливо будет сказать, что это снижает многообразие ее поведения. С точки зрения удовлетворения жизненных потребностей наши взаимоотношения будут сильно отличаться от тех, что вступают в действие, когда мы реагируем друг на друга. Но в то же время губки – это поразительные создания. Их похожие на растения тела могут послужить убежищем тысячам других животных. Некоторые проводят в сумерках морского дна до двух сотен лет, безразличные к философии жизни и при этом неизменные. Эти животные населяют Землю уже около миллиарда лет. У них мало врагов-хищников. Умеющие пережить загрязнение и потрясения, они являют собой образец устойчивости. И кто мы такие, чтобы заявлять, что их ценность лишь в том, чтобы соскребать грязь с наших спин?

Недавно теплым солнечным полднем я сидела на станции в ожидании поезда и наблюдала за муравьем, который тащил в свой муравейник безжизненное тело мухи через большой участок с камнями. Почти тридцать минут крохотное создание пыталось проложить свой путь с учетом этой тяжелой ноши – примерно как если бы мы тащили на себе тело афалины через огромные валуны. Я наблюдала, как он пробирался через череду препятствий. Столкнувшись с очередным из них, он прятал муху, искал обходной путь, а затем возвращался за мухой и продолжал свое движение. И в результате невероятных усилий он добрался до муравейника. Стоит ли спорить о том, был ли это инстинкт или более динамичный интеллект? Есть нечто ошеломляющее в существе, которое меньше самого крохотного ногтя на пальчике моего ребенка, но которое при этом так впечатляюще решает проблемы с насыпанной человеком кучей щебня на захолустной железнодорожной станции.

Вокруг нас повсюду есть доказательства, что интеллект и осознанность являются нормальной частью жизни. Будь то инстинкт или нечто другое, все вокруг нас демонстрирует не поддающийся количественной оценке уровень сложности и мастерства. Почему мы не можем ценить все это более высоко? Сью Сэведж-Рамбо использовала простые навыки работы на клавиатуре в Йеркской лаборатории, чтобы шимпанзе смогли продемонстрировать, что они обладают зачатками индивидуальности. Ученый из Кембриджского университета Ники Клейтон успешно научил кустарниковых соек запоминать, какая еда по прошествии пяти дней становилась неприятной на вкус. Это дает возможность предположить, что даже у животных без языка может присутствовать подобие эпизодической памяти.

Когда эксперт по попугаям Ирэн Пеппербер начинала свою работу по изучению когнитивных способностей птиц, это считалось «безумной нишей». Сейчас, говорит она, существует множество исследований о процессе познания у птиц, практически невозможно оставаться в курсе их всех. Когда работа только начиналась, контроль за изучением интеллекта других животных был достаточно жестким. Подозрение в инсценировке умного Ганса – удивительной лошади, которая на самом деле реагировала на неосознанные подсказки исследователей – затрудняло сбор данных. Даже сегодня на исследование интеллекта у животных выделяется намного меньше средств, потому что, как говорит Пепперберг, «у всего этого нет очевидного применения». Но, потратив на исследования всю свою жизнь, Пепперберг абсолютно уверена в том, что попугаи умеют проводить визуальные поиски и у них есть образное мышление.

Она проводила тест с подносом, где лежали прикрытые баночками разноцветные помпоны. Поменяв баночки местами, она просила своих попугаев найти определенный цвет. В среднем люди выбирают правильный вариант примерно в шестидесяти процентах случаев. Ее попугай смог достичь пятидесяти процентов, а если баночки не менялись местами, то он выбирал правильно в ста процентах случаев. Но попугаи не являются маленькими пернатыми людьми. Как и мы, они живут долго и строят свое общество на основе социальной иерархии. Но они видят мир в ультрафиолетовом свете. Они создают одну пару на всю жизнь, поют друг другу особые песни в период спаривания. Во все прочее время они живут большими стаями. Если наличие разума настолько ценно, как мы должны отнестись к тому факту, что поставили под угрозу вымирания пятьдесят процентов всех видов попугаев, а примерно четверть из них практически истребили? Грубо говоря, если мы обладаем внутренней ценностью на основании того, что у нас есть интеллект, то все это, конечно же, верно и для попугаев.

В 2009 году топовый европейский институт сельскохозяйственных исследований опубликовал вывод, что «высокая степень сознания имеет место» среди других животных. За этим в 2012 году последовала Кембриджская декларация о сознании, которую подписали десятки ведущих ученых, тем самым подтверждая, что «животные понимают и осознают, в том числе птицы, млекопитающие и осьминоги». Более того, утверждают авторы, обращаться с ними следует соответственно. Есть ли у них личное мнение, подобное тому, каким нас наградило наше социальное сознание? Насколько оно должно иметь значение?

Наша индивидуальность позволяет нам верить в самовыражение, свободу желаний, право на образование и свободу. Эти представления об обычных потребностях и благополучии отдельных людей одновременно глубоко продуманы и разумны. Но они не являются доказательством отсутствия разумов, чувств или внутренней ценности у других животных. И также они не являются доказательством нашего эволюционного превосходства. Как сказал мне один из изобретателей CRISPR, биохимик Дэвид Лю: «Эволюция – не прямая линия и не непрерывный процесс, она похожа на дерево. Если сделать срез по верхушкам деревьев и взять все точки на плоскости, станет понятно, что мы – не конец эволюции».

Это имеет огромное значение, когда мы решаем задачи, связанные с крупномасштабными потерями биологического разнообразия в результате произведенного нами отбора. Когда мы отрицаем чувства, интеллект или потребности тех, кто нас окружает, мы не оставляем обладателям этих качеств ничего иного, кроме как подвергнуться эксплуатации или исчезнуть. Во время проведения глобальной переписи биомассы, проведенной в 2018 году Йиноном Бар-Оном и другими исследователями, выяснилось, что использование людьми морских млекопитающих привело к пятикратному сокращению их количества с того времени, как появился современный человек. Также обнаружилось, что общий вес и количество диких млекопитающих снизились примерно в семь раз. Вместо этого примерно семьдесят процентов млекопитающих на планете составляют животные, которых мы едим. Какая самая распространенная в мире птица? Домашняя курица.

Знакомьтесь: алгиники

Проблема XXI века в том, что современные общества все еще ведут себя так, как будто старые мифы о человеческой уникальности говорят нам правду о естественном состоянии природы. В нашу технически продвинутую и одержимую наукой эру мы все еще основываем свои правовые системы на мечтах об ангелах. Это должно касаться каждого, кто руководствуется здравым смыслом. Чтобы ориентироваться в социальном мире такого животного, как мы, мы отрицаем интеллект или ценность тех, кто представляет для нас угрозу или стоит у нас на пути. Жестокая ирония в том, что в результате мы можем отрицать интеллект своего собственного организма. Если столь высоко ценимое нами самосознание началось с образов тела, помогавших ему в движении, то по иронии природы самое осознающее себя животное не хочет жить с организмом, ради познания которого оно эволюционировало. Мы рассматриваем наше тело сквозь некую призму представлений об индивидуальности, где это животное можно убить ради разума.

Сегодня какая-то часть нас все еще сопротивляется мысли, что в чувствующем, физическом состоянии без выраженного субъективного опыта есть нечто ценное. Это ощущается так сильно, будто субъективность – это нечто абстрактное, своего рода дух. Будто рядом с богатым осознанным переживанием есть переключатель «ВКЛ./ВЫКЛ.», либо «я есть», либо огромная, лишенная чувств пустота. Считать, что наша осознанная ментальная жизнь тесно связана с нашими животными организмами – значит противоречить нашим интуитивным представлениям. Частично мы обязаны этим странным свойствам собственному самоанализу. Многим из нас было бы сложно представить нежность или сострадание без какой-либо степени самосознания. Отчасти это также связано с относительной свободой, какую, как нам представляется, имеет наш разум по сравнению с телом.

Мысли рабыни Харриет Джейкобс[52], жившей в Северной Каролине в XIX веке, были по-прежнему свободны. Даже сегодня во многих странах, например Пакистане или Иране, можно арестовать молодых мужчин-геев, но только их тела, а не их воспоминания о плоти друг друга. Для новозеландца Ника Чисхольма, пережившего в двадцать семь лет несчастный случай, было настоящей пыткой жить полноценной умственной жизнью внутри обездвиженного тела. «Временами это было невероятно одинокое существование. Удивительно, как много времени у меня появилось с момента несчастного случая, чтобы подумать о разных вещах. Есть куча мыслей, которые я даже не пытаюсь выразить». Все мы чувствуем, что мы – нечто большее, чем могут увидеть другие люди. И те, кого презирают или не понимают, должны чувствовать это еще острее. На более привычном уровне мы все проходим через чувство разобщения, когда нас поражает болезнь или вирус. Или когда наши тела начинают стареть, появляются бородавки и неровности кожи, мышцы ослабевают и обвисают, а сила, которой мы когда-то обладали, снижается, но при этом мы по-прежнему чувствуем себя столь же бодрыми, как и двадцатилетние. Всем нам в той или иной степени может казаться жестоким то, что мы привязаны к органическому предмету. Считая тело тюрьмой, мы жаждем сломать замки и освободить независимую, летающую по ночам сущность внутри нас. Несмотря на это, мы знаем, что испытываем нечто приятное и чувственное и без усиленной работы собственного «я». Весьма насыщенное субъективное переживание может появиться за счет одних лишь мысленных образов или даже невидимого сплетения ароматов.

К концу XX века одной из самых популярных стала фантазия о перепрофилировании человеческого тела с помощью технологий для полного раскрытия человеческого потенциала. Институт Лесэй-Фэйр в Швейцарии объясняет это «заботой трансгуманистов и либертарианцев о достижении технологического прогресса, контролировании природы, расширении власти отдельных личностей над природой». Эта точка зрения вращается вокруг интеллектуальных способностей людей, намерения усовершенствовать работу человеческого тела и противостоять смерти. Но эти современные гуманисты хотят сохранить не наши тела, а наши умы. Они мечтают максимизировать возможности ума и продлить жизнь тела до того момента, когда ум можно будет спасти. Эти новые формы гуманизма представляют собой лишь светские теологии спасения. Подобно всем молодым религиям, они начинают свой путь, будучи экспериментальными, радикальными и второстепенными. Но так же, как и в случае с более древними верованиями, наши животные тела являются врагами освобождения.

В 1957 году брат Олдоса Хаксли, эволюционный биолог Джулиан Хаксли, придумал название для зарождающегося движения. «Человеческий род может, если пожелает, превзойти себя, – писал он, – и для этой веры нам нужно новое название. Возможно, подойдет трансгуманизм: человек остается человеком, но выходит за пределы себя, реализуя новые возможности своей человеческой природы на ее же благо». Современные верующие по-прежнему придерживаются этой точки зрения. Австралийский специалист по этике Джулиан Савулеску писал, что биологическое улучшение – это «игра в человека», а не игра в Бога. «Я хочу быть таким человеком, который живет дольше и лучше, а не меньше и хуже». И он не одинок в своих мыслях. Джеймс Мартин – компьютерщик, которого иногда называют «ботаником», предсказавшим появление интернета. Он также был футурологом, верящим, что мы «способны сделать мир намного лучше». Он считал, что мы должны изменить себя, чтобы стать «лучшим существом по сравнению с тем, кто мы есть сегодня». Философ Мэри Миджли однажды назвала этот тип мышления «алгиния» в честь средневекового алхимического понятия. Подобные алгиники мечтают превратить простой человеческий металл в некое «невообразимое золото».

Футуролог доктор Ян Пирсон отметил, что «в девяносто пять никто не хочет жить вечно», но если бы можно было жить вечно в теле двадцативосьмилетнего, многие бы стремились к этому. Однако вопрос о том, к чему может привести достижение совершеннолетия в обход детства, никак не рассматривается. Также мало внимания уделяется и наличию у социальных млекопитающих менопаузы, например у слонов и людей, чьи пожилые особи играют важную роль в передаче знаний молодым. Уделяя повышенное внимание репродуктивной стадии человеческой жизни, мы игнорируем преимущество отключения репродуктивной функции, позволяющее животному принять на себя новую роль, свободную от суеты сексуальности.

Философ Ник Бостром признает, что с аргументами в пользу совершенствования тесно связана идея эффективности. На своем сайте он пишет об «ограничениях существования в режиме человека» как о «настолько широко распространенных и привычных, что мы часто их не замечаем». Частично эта мысль об эффективности берет свое начало в механических и компьютерных метафорах о человеческом интеллекте. Книга Памелы МакКордак «Думающие машины» – первая история об искусственном интеллекте, написанная в 1970 году, когда эта идея только зарождалась. МакКордак считает, что мы тысячелетиями приписывали нашим изобретениям разум и свободу воли. Она указывает на распространенное до христианства идолопоклонничество, а также возведение в культ предметов – будь то тотемные столбы или магические мечи. Такой перенос разума называется антропопатизмом, или персонификацией. С его помощью мы видим дух в любом созданном человеком объекте. Но существует два способа получения думающих предметов – поклонение и хитрость. Искусственный интеллект (ИИ) можно рассматривать одновременно как интеллектуальный квест и поиск спасения, смесь строгости и сказочной фантазии с щепоткой циничного предпринимательства. Основные принципы ИИ на самом деле были заложены в XIX веке в попытках построить системы мышления. Сегодняшняя одержимость ИИ в конечном счете является ответвлением от гуманизма и споров о том, что такое личность и как мы можем улучшить себя. Когда он восторжествует, мы сможем отказаться от биологического акта творения, мороки с женщинами и матками и стать создателями сами себе.

МакКордак рассказывает историю Парацельса и его гомункула. «Если на сорок дней закрыть в герметичном стеклянном сосуде сперму, закопанную в лошадиный навоз и должным образом намагниченную, она оживет и начнет двигаться. После этого она обретает форму и сходство с человеческим существом, но прозрачным и нематериальным. Затем это существо вскармливается человеческой кровью, пока не достигнет сорока недель, и тогда оно выживет». Это существо не только выживет, но и будет обладать интеллектом, и Парацельс предлагает подробные инструкции, как его следует воспитывать. Более того, он злорадствует: «Мы станем как боги. Мы повторим величайшее божественное чудо – сотворение человека».

Одним из нескольких выдающихся технологов, выразивших опасения из-за высокого ИИ, который может появиться в нашем веке и представлять реальную угрозу человеческим жизням, был американский предприниматель Илон Маск. В 2014 году он сравнил перспективу появления интеллекта у машины с «призыванием дьявола». Но нам стоит переживать не столько из-за возможности, что нечто вроде живого интеллекта вот-вот появится из силикона и проводов, сколько из-за образа мышления тех, кто в первую очередь изобретает подобные технологии. Летом 2019 года Маск отчитался, что его компания Neuralink создала искусственные нити, которые могут позволить создать технологический протез для человеческого мозга. Как это часто бывает со спорными разработками, публике сначала преподнесли это как обещание освобождения от пугающих или изнурительных заболеваний. «Нейронное кружево» будет впервые использоваться для оказания помощи при определенных неврологических заболеваниях. Но конечная цель в том, чтобы дать нам возможность стать киборгами – наполовину людьми, наполовину машинами – на тот случай, если вдруг искусственный интеллект перехитрит нас и нам понадобится прокачка умственных способностей.

От метаморфического дара заглядывать внутрь сознания нам досталась философия, которая поощряет нас создавать свой собственный разум. В то же время сейчас мы привыкли считать, что наше будущее связано с компьютерами, которые мы когда-то изобрели как развлечение. А теперь рассматриваем их как возможную угрозу нашему статусу. Подобно уроборосу[53], логика кусает собственный хвост. Чтобы спастись от превосходящего нас интеллекта, который, как мы боимся, будет обращаться с нами так же, как мы обращаемся со всеми прочими животными, нам говорят, что мы должны сами стать машинами. Но это стремление улучшить себя грозит сокращением тех эмоций, которые приносят нам удовольствие в жизни. Поэтому мы можем неосознанно убрать важные части нашего социального поведения, которые остаются нашей самой большой надеждой на какое-то подобие добродетели. И если мы не проникаем в сознание других животных, то это не потому, что его нет или мы не можем это сделать. Это потому, что мы не хотим. А теперь нам говорят, что все должны уступить место величайшему изобретению человечества – искусственному интеллекту. И это более опасное заблуждение, чем все, что было придумано церковью. В этом культе свободы мало говорится о последствиях для примерно восьми миллионов видов, которые живут рядом с нами. А также мало что говорится о том, как исчезнет тот разум, который заключен в плоти и костях, перьях и клыках.

Последний рубеж

Для тех, кто верит, что именно наше субъективное сознание спасает нас от ничтожной жизни остальных видов на нашей планете, технологии, которые могут имитировать это, кажутся великим спасением. Если у человека в мозге имеются сенсорные отпечатки, их можно воссоздать или даже загрузить. Подобные нам личности могут стать последним рубежом технологического мастерства. Создание человека стало конечной целью в долгом исследовании того, как из биологической материи возникает мысль. Но оно слилось с идущим параллельно исследованием, как можно спасти от смерти думающих существ. Те, кто с этим связаны, ищут происходящие в мозге события, потому что они, похоже, предлагают более многообещающий способ жизни без наших тел.

С одной стороны, люди – это тела, которые научились познавать сами себя. Льюис Уолперт предположил, что контроль движения послужил предшественником интеллекта. Первое «я» могло быть не более чем простым образом тела, которое помогало ориентироваться в этом мире. Другие мысленные образы, возможно, помогали отличать друга от врага, еду от хищника. Частично такое распознавание могло происходить по запаху и вкусу. Но чаще всего важны были визуальные подсказки. Как напоминает нам Антонио Дамасио, разум, который у нас есть, базируется на «телесных ощущениях, первичных и модифицированных», и, как и у всех организмов, его функция заключается в «успешном регулировании жизни». Но когда люди поверили, что они являются личностью с точки зрения основных современных культур, они перестали думать, что их тело имеет какое-то огромное значение. Стесняющее тело, с его капризамии и жирными складками, вырезается из кадра. По словам философа Дерека Парфита, «тело ниже шеи не является важнейшей нашей частью».

И легко понять почему. Когда мы концентрируемся, наши собственные мысли настолько поглощают нас, что мы можем моментально забыть, что у нас есть тело. А затем что-то возвращает нас обратно. Муки голода. Какой-то шум. И эта обширная парящая мысленная проекция нисходит обратно в тело и в полное осознание себя и комнаты. Это одновременно и завораживающе, и немного странно. Наша интуиция подсказывает, что мы – это не только существо из мышц и костей, которое смотрит из зеркала. Мы имеем сознание в наших головах. Таким образом, нам не нужно верить в дуализм, чтобы попасть под его влияние. Мы попали в ловушку ощущения личного опыта.

Во второй половине XVII века английский философ Джон Локк разработал мысленный эксперимент, чтобы пролить свет на нечто пугающее в человеческой личности. В его эксперименте есть принц, чья душа после смерти попадает в сапожника; то есть однажды утром принц открывает глаза и смотрит на мир глазами другого человека. Суть здесь в том, что большинство из нас интуитивно чувствует, что сапожник стал принцем. И это, похоже, доказывает, что мы – это скорее наш разум, чем наше тело. Наш ментальный опыт – это некое создание спектральной красоты и целостности, которое может счастливо существовать как в куске искусственного силикона, так и в мифическом крылатом грифоне. Подобно содержимому чемодана, то, чем мы являемся, можно вынуть и сложить куда-то еще. Следовательно, если личность ментальна, будь то душа, вещь мыслящая[54] или отрывок компьютерного кода, то при определенных обстоятельствах личностью может быть все что угодно. Мысленный эксперимент Локка – это насмешка над нашей естественной склонностью верить, что у живых субстанций есть скрытая сущность. На эту тему есть работа, созданная в 1980-х годах йельским психологом Фрэнком Кейлом. Он изучал, как маленькие дети понимают природные категории. Когда их спрашивали: если дикобраз однажды проснется кактусом, он останется колючим животным или теперь он – колючее растение, дети чаще всего придерживались мнения, что кактус все еще остается дикобразом. Но это не работало с неодушевленными предметами, например с машиной или столом. Если бы машина проснулась кактусом, она бы больше не была машиной. Эксперименты Кейла показали, что детям свойственно мыслить категориями сущностей.

Как и мы, Локк знал, что люди – это чудесным образом самоорганизующиеся формы, и лежащая в их основе биология сохраняется в течение всей жизни и до самой смерти, которая приведет к разрушению и необратимому изменению. Но Локк вырос в религиозной культуре, где серьезные размышления на тему воскрешения были обычной частью теологической дискуссии. Части тел святых были разбросаны по всей Европе, их разносили по разным церквям, воровали, продавали. Каким же образом эти части тел могли собраться воедино во время воскрешения, когда наступит конец света? Чтобы ответить на этот вопрос, Локк задумался о возможности разума переключаться между богатыми, практически неисчерпаемыми воспоминаниями прошлого и переживанием настоящего. Он пришел к убеждению, что эта способность путешествовать во времени составляет уникальную черту личности.

Идеи Локка обладали большим влиянием. Именно его размышления логически обосновывают, почему такая страна, как Саудовская Аравия, дарует гражданство роботу, в то же время продолжая нарушать права своих женщин из крови и плоти. Если личность – это набор редких умственных способностей, тогда мы можем создать таких людей, которые не являются личностями, и гуманоидов, которые ими являются. Однако в Саудовской Аравии женщинам отказано в правовом статусе личности на том основании, что они не обладают достаточными возможностями для самостоятельного ведения своих дел. Похожие предубеждения оправдывали антисуфражистское движение в Британии начала XX века. Как говорил в свое время лорд Керзон, у женщин нет «душевного равновесия», чтобы принимать разумные решения. Те же самые аргументы приводили противники движения за избирательные права темнокожих в Америке. В 1821 году во время Нью-Йоркской конвенции Сэмюэль Янг заявил, что «сознание черных не приспособлено для голосования». Борьба за равенство – и равенство с точки зрения различных человеческих личностей – была необходимым шагом против предубеждений.

Но, как ни странно, некоторые из нас, в основном в тех странах, которые первыми сражались за возвышение личности, сейчас радуются идее, что личности не реальны. Светским людям стала казаться чрезвычайно привлекательной идея, что та самая вещь, которая, как мы думаем, придает важность нашей жизни, на самом деле является нейрохимическим обманом. Такая вот связка сильных упрощенных убеждений с древней породой дуализма.

Одно из самых любимых доказательств взято у американского ученого Бенджамина Либета, умершего в 2007 году. Эксперименты Либета, похоже, доказали, что решение действовать принимается за миллисекунды до осознанного понимания. Его эксперименты были взяты в качестве доказательства, что один из основополагающих принципов личности – тот, что мы называем свободной волей, – это мираж. Неважно, что свободная воля и средства осознанного выбора могут не совпадать. Подобные исследования возмущают и восхищают. Казалось, они демонстрируют, что наше глубоко личное самосознание – всего лишь уловка мозга. И этот обман обнадеживает тех, кто хочет доказать, будто наш разум может быть сведен к физическим частям, из которых состоит мозг. Таким образом, можно создавать людей для определенных целей. Если мы сможем выяснить, что есть личные мысли и как их раскодировать, мы сможем снова записать их уже на своих условиях.

Следует признать, что некоторые из рассуждающих о «самообмане» на самом деле спорят против «я-идеи» как чего-то, что мыслит отдельно от нас. Это справедливо. Ощущение, что мы – это «нечто», живущее в теле, не является биологическим фактом. Разумные люди ничем не отличаются от известных им животных. Но похвальные усилия, направленные на развенчание этой точки зрения, сводятся на нет популярными заявлениями, что индивидуальность и свобода воли – это иллюзии. Подобные люди заканчивают тем, что приводят один абсурдный аргумент ради того, чтобы разрушить другой.

Настоящая проблема такой реакции на доказательства Либета заключается в представлении, что бессознательное – встроенный механизм познания – представляет собой угрозу самостоятельности. Идея о том, что животное поведение иллюзорно, проистекает из ошибочного убеждения, что между инстинктом и рациональным выбором существует какая-то четкая граница. Тем, кто надеется, что лучшее в человеке – это осознанно обрабатывать информацию и обладать мыслями, а не быть животным, которое чувствует, трогает или рожает, ничего не стоит обменять то, чем мы являемся, на бессмертную форму. Кроме того, мы сможем записать себя в искусственные формы, свободные от всего, что нам не нравится в живом существе. Если все это – огромная иллюзия, нам не стоит волноваться по поводу ее действия в каком-то другом месте. Нет никого, чью подлинность мы могли бы нарушить. И если это мираж, почему бы нам не перейти к иллюзии, которая длится вечно?

Конечно же, мы пока не знаем, сможем ли мы разобрать мозг на части и найти те, из которых сделаны наши осознанные мысли. Наше сознание может быть дикой загадкой, где есть только путь вверх, но нет пути вниз. Немногие из тех, кого завораживают исследования мозга, останавливаются и задумываются, насколько странная это идея – что можно извлечь иллюзию. Похоже на сцену из «Питера Пэна», когда его тень, случайно отрезанная закрывшимся окном, через которое он вылез, подобно отрезу ткани хранится в ящике комода, ожидая, когда ее пришьют обратно. Если «я» – это тень, появляющаяся при свете опыта, то что же будет вшито в ткани машины?

Все, что сделали наши эксперименты, – показали нам, что мы являемся существом, насквозь пронизанным великолепием инстинкта. Наблюдая за его работой, мы оступаемся лишь в том случае, если забываем, что наш сознательный опыт – это особенность нашего тела. Когда мы поглощаем слишком много литературы о том, что люди – не животные, мы впоследствии можем удивиться тому, что сознание, или индивидуальность, или рациональность – это физические составляющие наших жизней. То, что наше субъективное сознание – физическое явление, работу которого может нарушить все что угодно, от диеты и заболевания до депрессии, лишь подтверждает, что мы – живой организм. Боль тоже можно предотвратить введением химических веществ или воздействием сигналов на мозг, но мы не говорим солдату, потерявшему ногу под обстрелом, что его опыт – иллюзия.

Достаточно бегло изучить себя, чтобы понять, что осмысление каждого процесса или действия, которое необходимо совершить телу, парализует нас. Сознание, помимо всего прочего, заведомо экономно. От осознания цепочки действий, запускающей инстинкт, оно не становится иллюзией, как не становится иллюзией и само тело. Также наше сознание не становится от этого дисфункциональным или недееспособным. Скорее, наше ощущение себя – это целенаправленное расширение потребностей нашего тела.

Современные ангеловеды

Величайшие умы средневековой Европы когда-то потратили немало времени, пытаясь понять ангелов. Как мог ангел, эфемерное создание без глаз и ушей, узнать мать Иисуса – Марию – среди всех прочих женщин Галилеи? Фома Аквинский считал, что дело было в способности ангельского сознания выделять уникальную сигнатуру человеческих мыслей. Фома Аквинский не брал во внимание тот незначительный факт, что ангелы могли быть плодом человеческого воображения. Ангелы могли сказать о животной жизни то, чему сложно было противостоять. Если такие бестелесные создания, как ангелы, по рангу стояли выше людей, это означало, что интеллекту не нужно тело. И переход на ступень выше лежит через отказ от плоти.

Сегодня у нас есть собственные ангеловеды. Робототехник Ханс Моравек видит будущее «эксов» – то есть экс-людей – в постбиологическом мире. «Физическая активность – говорит нам Моравек, – постепенно трансформируется в сеть все более чистой мысли, где каждое незначительное взаимодействие будет представлять собой осмысленный расчет». Сейчас подобных отрицателей плоти можно встретить повсюду. Футуролог Джулио Приско считает, что великие космические рубежи «будут колонизировать не мягкие, хрупкие и недолговечные люди из плоти и крови… Это предстоит детям нашего постбиологического разума». Наше просвещение, утверждают эти люди, заключается в освобождении от наших животных тел.

Сегодня подобные взгляды мотивируют целые исследовательские программы и коммерческие организации, посвященные идее человеческого существования без нашей животной природы. Критикуемый всеми швейцарский многомиллиардный исследовательский проект «Человеческий мозг», финансируемый Евросоюзом и «Хьюлетт-Паккард», был задуман для создания полноценной симуляции человеческого мозга в суперкомпьютере. «Конечная цель должна заключаться в моделировании уникальных способностей, которые отличают людей от животных». Примерно в то же время русский медиамагнат Дмитрий Ицков основал «Стратегическое общественное движение «Россия 2045», цель которого – продление жизни человека в форме компьютерных аватаров. Оно стремится «создать технологии, позволяющие перенести личность человека в более продвинутый небиологический носитель».

Не желая отставать, Ларри Пейдж из Google запустил проект по продлению жизни Calico, а технический директор Google Рэй Курцвейл несколько лет назад объявил, что «инъекции, наполненные нанороботами, однажды позволят нам копировать в тончайших деталях наши знания, навыки и личности в файлы и хранить их на компьютере». Даже физик Стивен Хокинг[55] заявил, что «теоретически возможно скопировать мозг в компьютер и таким образом создать форму жизни после смерти». Как человека, которого предало собственное тело, мы вряд ли можем его за это винить.

Постгуманисты – это интеллектуальные наследники древних дуалистических идей о том, что наши тела не имеют отношения к тому, кем мы являемся. Будучи ответвлением гуманизма, постгуманизм считает человеческое состояние не более чем технической проблемой, которую мы пока не смогли решить. Сегодня постгуманисты убеждены, что человек – это нечто среднее, «ни то ни се», пока в нем присутствует личное сознание. Подобные Ицкову и Приско люди говорят: «К черту тело. Мы можем перегрузить личность в бессмертную форму или спроецировать ее в космос, словно человеческая мысль стала беспроводной связью». Они считают, что животное тело – проблема, с которой было бы неплохо разобраться раз и навсегда. И если когда-то гуманистов занимал вопрос о том, как материя стала мыслью, постгуманисты задумываются над тем, как мысль может избежать материи. Довольно необычный поворот древней истории.

Стоит отметить, что есть и другие постгуманистические проекты, совершенно иного свойства. Впервые предложенные такими философами, как Рози Брайдотти, они более адекватно подходят к видению мира после гуманизма. Эти постгуманисты ищут не способ обойти животную природу, а способ избежать ограниченных представлений гуманистов о том, кто такие люди. По словам Элизабет Гросс, они переосмысляют мир «за пределами ограниченного взгляда личных интересов человека».

Несмотря на некоторые сложности, по-прежнему остается великой мечтой, что наш разум может спасти нас от животной природы. Обусловленный капитализмом и либертарианскими фантазиями о личной автономии и границах, наш опыт должен быть нацелен на выживание. Дайте только время – и мы сможем освободиться от плоти. Проблема животной природы будет решена навсегда. Некоторые активные сторонники наслаждаются разговорами о том, как компьютерное моделирование человеческого интеллекта перенимает эстафету жизни от несчастных созданий из плоти и крови, которых эволюция выбросила за борт. Но привлекательность машин и алгоритмов как следующей стадии эволюции служит явным напоминанием, что нами движет не рациональность, а страх.

Вольтер однажды остроумно сказал: «Человеческий мозг – это сложный орган, обладающий поразительной силой: он позволяет человеку находить причины, чтобы продолжать верить в то, во что он хочет верить». Ища возможность извлечь нашу личность из тела, подобно устрице из раковины, постгуманисты просят нас поверить, что можно заменить то, что обладает невосполнимой ценностью. Какая безрассудная идея. Они полностью перечеркнули ту самую вещь, которую надеются спасти.

В любом случае сначала необходимо провести эксперименты и испытания в реальном мире. Для этого нужно использовать животных и лишь потом перейти к испытаниям на людях. В современном мире это означает заявки на гранты, набор правовых параметров и обращение в комитеты по этике. Исторически мы оправдывали эксперименты над животными, потому что у них нет осознанности, которой мы могли быть чем-то обязаны. Параллельно мы оправдали необходимость исследований и инноваций, потому что прогресс человеческого сознания считается нравственным делом. Но в данном случае нам необходимо прийти к выводу, что человеческое сознание реально и у нас есть перед ним нравственные обязательства. Как тогда мы можем утверждать, что это всего лишь физическая иллюзия, которую мы должны стремиться заменить?

Проблема также заключается в том, что эти дискуссии ведутся обычно в расплывчатых прогрессивных терминах. В книге о наследии Алана Тьюринга Рэй Курцвейл писал об «освобождении человеческого ума от жестких ограничений его объема и протяженности как о необходимом следующем шаге эволюции». По его мнению, эволюция «является целью жизни… Мы будем жить – мы выживем – как отдельные индивидуумы, как общество и как вид только в том случае, если преодолеем собственные границы». Кажется, эволюция движется в сторону «большей сложности, большей элегантности, бо́льших знаний». И в последнее время это настроение встречается довольно часто.

Поборники технологий, которые видят следующую ступень эволюции человека как освобождение от наших органических тел и обращение к искусственному и обновленному интеллекту, объединяют предположения, что материя объясняет умственный опыт и что умственный опыт – это по большей части набор правил для решения проблем. Но также они заимствуют древнюю философскую мечту, что сознание олицетворяет реальную ценность. Таким образом, говорят они, алгоритмы можно превратить в душу.

То, о чем рассуждает Курцвейл, – это эволюция на диете. Взять один аспект эволюционного процесса в качестве основополагающего принципа – все равно что взять движение, чтобы объяснить реку. Дарвин никогда не совершал подобной ошибки. В основе эволюции лежат динамические взаимодействия, а не прогресс. Жизнь достигает бесконечного разнообразия форм за счет слепых генетических мутаций и рекомбинаций, и некоторые из них становятся более распространенными, потому что помогают отдельным особям в течение жизни. Такое дифференциальное выживание и репродукция приводят к физическим изменениям внутри видов. Но появляющиеся изменения происходят не в одном направлении, и они не обязательно нацелены на улучшение.

Эволюция может создавать более сложные организмы (что очень похоже на тенденцию), не создавая при этом улучшенные формы, которые могли бы придать направлению цель. Иногда эволюционные изменения могут происходить невероятно медленно, как в случае с редкой акулой-гоблином, бледным, будто составленным из разных частей существом, которое сохранялось в практически неизменном виде на протяжении более ста миллионов лет. Она живет в самых глубоких частях океанов, медленно плавает, ест лишь тогда, когда еда подплывает слишком близко. Мало что может нарушить спокойную жизнь этого существа в том сумрачном мире. Иные эволюционные изменения могут быть стремительными и существенными, но в целом малозаметными по своим эффектам. Пятнистых лягушек древолазов в Амазонии тридцать лет разделяло шоссе. С виду различия не заметны, но генетически они сильно отличаются друг от друга.

По генетическим маркерам сложно сказать, произойдет ли видообразование или же маркер приведет к развитию новых повадок. Еще менее понятно, что образовавшийся вид может сказать об относительной важности живых существ. «Если через три тысячи лет, – сказал мне африканский антрополог Чарльз Мусиба, – какие-то люди из будущего вернулись бы назад и увидели народ Мбути (пигмеев охотников-собирателей из региона Конго), показались бы они менее важными, менее развитыми?» Как бы то ни было, эволюция – это не процесс улучшения. Говоря о спасении языком эволюции, постгуманисты используют науку, чтобы оправдать предрассудки.

Более того, наша биология во многом искажает то, что мы думаем о личностях. Локк хотел считать человека созданным из его взаимоотношений с памятью о прошлом и представлениями о будущем. Когда люди думают об индивидуальности, большую часть информационного наполнения составляют особо ценные и даже болезненные воспоминания. Но при этом какую бы часть себя люди ни хотели спасти, они склонны выделять стадию здорового взрослого. Люди предпочитают взрослого человека, обладающего репродуктивной функцией. Не нужно долго размышлять, чтобы понять, почему мы отдаем предпочтение именно этой фазе жизни. Но насколько это значимо для престарелых, для юных, или для людей с отличающимся восприятием, например с аутизмом, или для детей с синдромом Дауна? Скорее всего, они не настолько ценны, чтобы их спасать.

Ранние теологические споры строились вокруг похожего набора дилемм. Если после конца света люди воскреснут, на какой этап жизни они вернутся? Возродится ли их плоть или только дух? Останемся ли мы навсегда в том же возрасте, в котором умерли? И так все время: именно животное тело и его жизненный цикл вызывают путаницу и упрямую тягу к тем дням, которые мы считаем лучшими в своей жизни.

Радуга из плоти

Это странно, когда ложишься спать и просыпаешься во сне в комнате, полностью идентичной той, в которой уснул. Те же шторы, та же кровать. Все детали те же, только они – сон, выдумка мозга, огромная физическая комната, сжатая до электрохимических импульсов внутри мозга, который находится внутри черепа, который лежит на подушке. Эта комната неизведанна, в ней никто никогда не был. Но при этом спящий полностью осознает и воспринимает ее. В ней есть текстура, пространство и звук. Это такой же полноценный мир, как тот, который спящий воспринимал до того, как прилег поспать.

А что, если спящий пройдет по комнате, не подозревая, что это копия во сне? Он бы посмеялся над предположением, что это лишь призрачный сон, электрический импульс внутри куска материи. Какая нелепая идея! И все же в любой момент фантом может исчезнуть от какого-то звука или вспышки света, который выведет спящего из сна. И увиденное во сне тут же мгновенно сотрется, ничего после себя не оставив, ни единого следа.

Однажды мне приснился короткий сон, в котором я лежала, бодрствуя, в своей постели, в то время как моя точная копия одевалась, включала свет в ванной, а затем спустилась в темноту на лестнице. Когда я полностью проснулась, я встала с кровати и прошла по пути этого сна, будто машина, которую тянут по дороге предыдущей поездки. Казалось, будто я на мгновение обманула время и заглянула в скучное и обыденное будущее, на несколько секунд опережающее реальность, в которой я была. Что было более реальным? Будущая я? Или я, застывшая не в настоящем, как полагала, а в каком-то прошлом состоянии? Механическая фигурка, вырезанная невидимой рукой, идущая по предопределенному маршруту. Воспоминания об этом полусне все еще тревожат меня. Из-за какого-то искажения я чувствовала, будто на мгновение увидела закулисье, скрывающееся за роскошным фасадом настоящего момента.

В 1775 году в письме к лорду Кеймсу шотландский философ Томас Рид задал вопрос, который впоследствии стал известен как парадокс дубликатов. Рид хотел знать: если его мозг умрет, но каким-то образом сотни лет спустя сможет быть воскрешен и воссоздан в новой форме, «смогу ли я считать его собой? Или если два или три подобных существа будут созданы из моего мозга, то могу ли я полагать, что они – это я и, следовательно, одно и то же разумное существо?» Другими словами, существует ли преемственность или оригинал исчезает, а новая копия его заменяет? Вопрос дубликатов – серьезное дело для тех, кто стремится стать архитекторами нашего побега от животной жизни.

Позднее философы Энди Кларк и Дэвид Чалмерс придумали гипотезу расширенного сознания, которая основывается на «активной роли окружающей среды в управлении мыслительными процессами». Когда Чалмерс говорит о расширенном сознании, он подразумевает все человеческое тело и окружающую его среду. Подобные философские дискуссии могут быть довольно своеобразными. Представьте, что мы возьмем это расширенное сознание и заменим биологическую часть на внешнюю деталь, которая будет проводить какую-то часть мыслительной работы. Сознание по-прежнему участвует в мыслительном процессе, но перед нами больше не человек. «Мыслительный процесс и умственные состояния объекта могут частично состоять из структур, которые находятся за пределами объекта в силу того, что объект взаимодействует с этими структурами через восприятие». Эта теория не только предполагает, что все тело и окружающая среда являются частью нашей психической жизни, но также допускает возможность того, что биология может быть несущественна.

Мысленные эксперименты дают философам возможность попробовать осмыслить, из чего состоит психическая жизнь и как ее можно классифицировать. Но это всего лишь теории. Возможно, некоторую долю процессов, происходящих в теле, можно передать искусственным частям, но это не доказательство того, что это сработает со всеми частями. В конце концов, определенные части тела более важны для психической жизни, чем другие. Мы допускаем, что можно удалить конечность – и жизнь будет продолжаться без каких-либо радикальных изменений в том, кем мы себя считаем. Но также можно представить момент, когда критический уровень повреждений тела либо полностью трансформирует субъективный опыт так, что в итоге получится другая личность, либо – в какой-то момент – вообще уничтожит ее.

У сиамских близнецов-дицефалов две головы и две личности находятся в одном теле. Эбигейл и Бриттани Хенсель, сросшиеся на уровне туловища, рассказывали, что одна из них может быть горячей, а другая прохладной на ощупь и что одна из них может чувствовать боль в животе со стороны, противоположной той, где находится ее голова. «Разве это не забавно?» – однажды заметила одна из девушек. У подобных близнецов разные личности, и иногда их можно успешно разделить. Похоже, это поддерживает нашу интуитивную идею о том, что внутри каждого из нас есть отдельная личность, потому что мы, похоже, можем без последствий изменить тела таких близнецов. Важно то, что сознание этих близнецов сохраняется.

Но дело становится более запутанным, если подумать о редком случае сиамских близнецов-краниопагов. Родившиеся в Канаде в 2006 году Татьяна и Криста Хоган срослись головами. У каждой девочки свои отличительные психические особенности, но их переживания поразительно общие. У них два отдельных головных мозга, как у близнецов-дицефалов, но при этом имеется и то, что нейрохирурги назвали «таламическим мостом» – пучок из нервных волокон, соединяющий их разумы в один. Одна девочка любит кетчуп, а другая отказывается его есть, при этом обе чувствуют его вкус. Каждая из них чувствует прикосновения к другой, даже если не видит этого. До какой-то степени они даже знают мысли друг друга, не высказывая их вслух. Они называют это «разговором в голове». Криста и Татьяна – объединенная личность. Но частное обладание сознательным опытом у них разное. При этом в их переживаниях нет ничего странного или нелепого. Они лишь две девочки в радуге из плоти. Означает ли это, что мы можем заглянуть в будущее, где сконструированная версия их таламического моста может освободить сознание подобно тому, как надрез на клене освобождает сироп из дерева?

Это все прекрасно, пока мы всего лишь выдвигаем всевозможные идеи. Но ситуация немного меняется, когда споры доходят до операционной. В последние десять лет или около того итальяно-китайская команда неврологов пыталась разработать инновационную форму пересадки головы. Серджио Канаверо считает, что «я» – это «просто иллюзия, которой можно манипулировать по желанию». Канаверо полагает, что «все аспекты того, что мы считаем уникальным и присущим лишь нам, находятся в мозге. Тело – лишь система поддержки». Вместе со своим коллегой Жень Сяопином он проводил эксперименты на собаках и обезьянах, а также на телах мертвых людей. Недавно они заявили об успешной пересадке другой головы на тело живой крысы. Работа была встречена смесью гнева и недоверия, а также обвинениями в обнародовании результатов до проведения экспертной оценки. В некотором смысле это типично для передовой медицины. Еще не так давно с тревогой и неприятием относились к пересадке сердца, а теперь она приветствуется повсюду. И если личность, которой мы являемся, – это лишь ловкость рук, а тело – просто сложная трость, то о чем тогда волноваться? Тем не менее до настоящего момента трансплантация органов несет в себе значительное психологическое бремя.

В результате исследования пациентов, переживших пересадку почки, Кончетта де Паскаль выяснила, что трансплантация – довольно изнуряющий процесс, несмотря на то что продлевает жизнь. Новый орган нарушает работу всего организма человека – от нейронных сигналов до гормональных изменений. Трансплантация может привести к «психосоматическому кризису, который требует мобилизации всех биопсихосоциальных ресурсов человека во время процесса адаптации к новому чужеродному органу». Это, говорит де Паскаль, может привести к изменениям в «самоидентификации, с возможными психопатологическими последствиями». В следующие после операции месяцы пациент может испытать то, что называется «психозом со спутанностью сознания», а также чувство тревоги, галлюцинации, дезориентацию и внезапные перемены настроения. Что же тогда может произойти, если это будет не один невидимый орган, а целое новое тело?

Сны китов

Сегодня мы, похоже, забыли, что большинство наших основных представлений об окружающем мире остаются догадками. Не потому, что методы науки работают некорректно. Наука дала нам достаточно доказательств. Но определенные вещи ускользают от нас. А возможно, что какие-то вещи мы поняли неверно. Это не должно нас удивлять. В истории полно неверных идей. Но эти пробелы в нашем понимании может быстро занять человеческая потребность в поиске объяснений, которая практически незаметно сливается с идеями, кажущимися нам разумными. Почти сто лет мы считали мозг электрическим и логическим компьютером, встроенным в мясной агрегат. И к этому компьютеру мы обращаемся, когда хотим понять, чем мы являемся и что делает наше тело. Но однажды, возможно, на эти идеи будут смотреть так же, как на ведущих врачей Европы, которые препарировали лягушек, чтобы разобраться, как функционирует душа. Возможно, еще пятьдесят лет спустя такое же интеллектуальное головокружение охватит и преподавателей нейроэссенциализма.

Как отмечает нейробиолог Алан Ясанофф, большинство ученых не верит в дуализм, «по крайней мере, сознательно». Но, говорит он, все еще сохраняются античные представления о том, что разум и тело каким-то образом полностью независимы друг от друга. Одна из проблем заключается в популярном утверждении, что «мы – это наш мозг». Другая проблема – в метафоре, что разум – это программное обеспечение. За последние несколько десятилетий мы везде опираемся на алгоритмы, как на правила для решения проблем. И за счет использования этой формы интеллекта компьютеры стали невероятно мощными. Но при этом ни в одном из них не промелькнуло даже проблеска сознания, близкого черепахе или любому другому живому существу. Возможно, одна из причин заключается в том, что сознание может больше зависеть от нейрофизиологии – разнонаправленного взаимодействия клеток, нервной системы, гормонов. Оно сильно связано с «мокрыми и скользкими частями» нашего тела, говорит Ясанофф. Он призывает нас помнить, что наш мозг получает свою энергию благодаря химическим соединениям и глиальным клеткам. При этом последние, составляющие примерно половину клеток мозга, не являются электрически активными. Эти клетки, не будучи нейронными, тем не менее являются частью центральной и периферической нервной системы.

В последнее десятилетие стало понятно, что существует постоянная связь между нашим мозгом и нашим кишечником благодаря определенным химическим веществам и специфическим клеткам. Длина кишечника настолько велика, что у него есть своя внутренняя нервная система, которая взаимодействует с центральной нервной системой. Основой для развития этой нервной системы служат прогениторные клетки[56] нервного гребня. Эти мигрирующие клетки заселяют кишечник по мере того, как ребенок развивается в матке, и покрывают пограничные ткани желудочно-кишечного тракта. Миллионы и миллионы микроорганизмов в нашем кишечнике, называемых микрофлорой, играют решающую роль в поддержании хорошего самочувствия всего нашего организма, в высвобождении медиаторов воспаления, витаминов и питательных веществ, способствующих протеканию таких жизненно важных процессов, как, например, работа иммунной системы и метаболизм, а также регуляция функций мозга. Алан Гольдштейн окрестил наш кишечник «вторым мозгом».

За последние десять лет все чаще проводятся исследования влияния микрофлоры нашего кишечника на эмоции или поведение, предполагающие, что состояние микрофлоры может играть роль в развитии депрессии и шизофрении. Исследования, в ходе которых кишечные бактерии находящихся в депрессии людей помещались в кишечник мышей, показали, что мыши демонстрировали изменения в поведении, похожие на депрессию. Другие исследования выявили частое появление желудочно-кишечных симптомов у людей с расстройствами аутистического спектра. В поисках закономерностей в случаях с различными людьми исследователи обнаружили, что на такие черты характера, как добросовестность или невротизм, влияет высокий уровень протеобактерий в нашем кишечнике, например хеликобактерий или сальмонелл. Люди с так называемым «синдромом дырявого кишечника» (когда через слабую стенку кишечника проникает большое количество бактерий и токсинов) отмечают изменения в своей психике, что чаще всего выражается в тревожности, а также в систематических иммунных реакциях, например воспалениях.

Исследования функционирования и возможностей организма проводились как на грызунах, так и на приматах. В 2018 году была продемонстрирована новая методика, с помощью которой мертвых мышей можно сделать прозрачными, как пластик, чтобы получить уникальную возможность взглянуть на взаимодействие клеток в организме. Эта технология называется vDISCO[57], она позволяет увидеть, в какой степени травмы головного мозга влияют на иммунную и нервную систему в целом. Мертвые мыши пропитываются растворителем и очищаются от жиров и пигментов. Наноорганизмы, несущие в себе флуоресцентные зеленые маркеры, пропускаются по сердечно-сосудистой системе крохотного тельца, которое начинает светиться под микроскопом. На изображениях прекрасно видно сверкающую синергию животного тела. Эти изображения показывают, с чем нам предстоит столкнуться при отделении разума от тела.

В июне 2018 года, когда я училась в США, я отвела семью в Океанографический институт Вудс-Хоул на Кейп-Коде. Там я встретилась с колумбийским нейробиологом Рудольфо Льинасом. Последние несколько десятков лет он занимался изучением гигантского синапса кальмаров – самого большого химического контакта в природе. Он является основой реактивной двигательной системы, толкающей это существо по глубоководным морям. Расположенный в мясистой мантии кальмара, гигантский синапс помог нам получить представление о том, как работают все химические синапсы.

Нужно признать, сказал он мне, что мы имеем смутное представление о том, что мы понимаем под интеллектом и сознанием. По мнению Льинаса, сознанию можно дать два отдельных определения: это состояние осознания и реагирования на свое окружение, а также феноменальное чувство осознанности, где, похоже, есть личность, которая все это ощущает. Интеллект – это способность применять знания или навыки, и он может основываться либо на знании, либо на инстинкте. Интеллект присущ всем живым существам. «Это свойство клеток».

Некоторые виды осознанности позволяют живым существам общаться на интеллектуальном уровне, чтобы выжить. Когда системы объединяются в многоклеточную структуру, необходимо некое подобие внутренней организации. Но количество возможностей начинает снижаться. В то время как растения получают информацию, приводящую к изменениям в растении, нервная система животных является специализированной. Как только появляется распределенная нервная система, необходимость упорядочить движения тела приводит к появлению мозга. Льинас считает, что некоторые виды сознания могут быть нужны для того, чтобы координировать сложные движения у животных, обладающих несколькими подвижными частями. Это может быть связано с клетками Пуркинье – разветвленными клетками, находящимися в мозжечке, которые регулируют движение. В 1980-х годах Льинас вместе с коллегами открыл кальциевые каналы P-типа внутри клеток Пуркинье у млекопитающих. Оказывается, каналы P-типа жизненно важны для нервной системы и сердца, а также для высвобождения гормонов на концах возбуждающих или тормозных синапсов.

Когда мы пытаемся определить, что для нас имеет значение, мы прибегаем к чувству субъективного сознания, которым мы обладаем, но это может помешать нам увидеть более сложную реальность. Мы все еще не знаем, каким образом возникает сознание, хотя оно связано с огромным количеством внутриклеточных свойств. Мозг животных, возникших на нашей планете, имеет общие универсальные черты. С учетом высокой степени схожести между телами и мозгом многоклеточной жизни на Земле, принцип рациональности подразумевает, что как минимум у некоторых животных есть субъективные переживания. В некотором роде, по словам Льинаса, субъективность – это «то, для чего нужна вся нервная система даже на самых примитивных уровнях развития». Сознание – лишь удобное название, означающее общую функцию, которая возникает из нашей непосредственной анатомии, но выходит за ее пределы. Личность, вокруг которой мы строим свою жизнь, является следствием тела, взрывом чувств и интерпретаций, значимым содержимым центральной нервной системы.

Что бы ни происходило, это одновременно чрезвычайно сложно и глубоко встроено во все тело и в его окружение. У млекопитающих центральная нервная система связана с каждой частью тела столь протяженным сплетением нервов, что ими можно было бы обмотать половину Земли. Она включает в себя кишечник, ганглии и всю длину позвоночника. И наша анатомия не только приспособлена к нуждам организма, она адаптируется к нашей собственной планете. У людей есть большое затылочное отверстие – отверстие для спинного мозга, расположенное по центру в задней части черепа. Изящное объяснение этому таково: большой мозг перевешивал бы нашу голову относительно тела. По мере того как увеличивался размер мозга наших предков, отверстие смещалось вперед, чтобы мы могли ходить. Мы восхищаемся своей способностью путешествовать на Луну, но мы не принимаем во внимание тот факт, что мы не сможем по ней ходить. Вдали от нашего земного дома, под влиянием других гравитационных полей, движение и мышление были бы другими. Наш мозг и наше тело великолепно адаптированы для условий нашей планеты, на которой мы родились. Мы – привязанные к Земле существа, и наше сознание «зависит от субстрата». Другими словами, судя по многолетним исследованиям Льинаса, мы вряд ли сможем отделить сознание от тела каким-либо простым способом.

Льинас не верит, что сознание можно создать внутри неорганических форм. «Способность оставаться живыми на всех уровнях системы» в органических формах – это то, что ограничит сознание в машинах. Интеллект – да. «Печень разумна, – сказал он мне, – как и сердце. Они прекрасно работают, но у них нет самосознания». Таким образом, легко понять, почему мы можем создать интеллект внутри машины и, конечно же, почему мы можем имитировать сознание при его отсутствии. Но в современных опасениях по поводу машинного интеллекта есть что-то фальшивое.

Пока мы общались тем солнечным июньским днем, коллега Льинаса пришел в лабораторию, чтобы поработать на стоящей позади нас аппаратуре. Это добродушное вмешательство сместило тему нашего разговора на сны. Льинас пошутил о том, что он говорит своим внукам, будто «умирает каждую ночь», когда ложится спать. На самом деле в фазе быстрого сна (но не в других фазах) присутствует некое подобие сознания. Большинство наземных млекопитающих испытывают БДГ-сон[58], во время которого могут возникать сновидения, это подтвердит любой, кто когда-нибудь держал на коленях спящую кошку. Но исследования некоторых видов китов в неволе позволяют предположить, что киты тоже могут проходить через фазу активного сна. Зависая в пятнадцати метрах под поверхностью океана, как марионетки на невидимых нитях, какие образы они видят в своем отдыхающем мозге? Почему мы так мало этим интересуемся? Если мы все еще не верим в возможность наличия сознания у других окружающих нас форм жизни, с чего мы взяли, что мы поймем его у машины?

Когда мы встретились, Льинасу было около восьмидесяти, а его любопытство не знало границ. Что похоже на сознание, не будучи им? Какие физические процессы способствуют возникновению осознанности личности? Похоже ли это на выделение пота? Или этот механизм больше похож на генерацию напряжения в мышечных волокнах? Где-то есть важная информация, которую мы упускаем. «Если бы я знал, что кто-то по-настоящему понял проблему сознания, – сказал он мне, – я мог бы умереть, не узнав себя».

Глава 4

Чуждый творению

В то время как у всех существ есть свое место в природе, человек остается метафизически заблудившимся созданием, потерянным в жизни, чуждым творению.

Эмиль Чоран

Паника, патогены и хищники

Несколько лет назад, сильно устав от ухода за своим маленьким сыном, я гуляла в лесу неподалеку от дома. Был жутко холодный день. Иглы льда пронизали влажную почву, и небольшие их осколки искрились, будто зима отложила в землю свои икринки. Я чувствовала себя достаточно счастливой. Но вдруг на доли секунды в моем безоблачном настроении мелькнула тень. Сердце забилось как сумасшедшее, а ладони начали потеть. Будто бы неконтролируемые компоненты внешнего мира передались мне и уничтожили мое ощущение себя.

То, что я описываю, называется панической атакой. Некий внезапный ужас, животная тень, захлестывающая человеческую форму. Как будто нечто дикое лишь спало, погруженное под внешний слой рассудка. А затем по неясной причине, когда ничто больше не сдерживает его, оно сбегает и становится еще более неуправляемым из-за прошлых ограничений. Чувства взвинчиваются до предела и обостряются. Обычные переживания внезапно превосходят невидимые ощущения организма.

Тот, кто поддается подобной иррациональной панике, спутанно пытается убедить себя попробовать собраться и вернуться к состоянию самообладания. Уверения, что «все хорошо, все хорошо», незамедлительно перечеркивает убедительное чувство, что мир вот-вот рухнет. И в то время как языковые центры мозга придумывают любые слова, которые могли бы помочь, другие органы нашего тела выбрасывают норадреналин и серотонин, чтобы подготовиться к воображаемой угрозе. Икроножные мышцы напрягаются, готовя нас бежать со всех ног. Но вскоре паника начинает отступать. Выброс страха испаряется, возвращается спокойствие бытия. Любой, кто когда-либо переживал подобный момент беспричинной паники, упрекает себя за чрезмерную реакцию, а затем снова впадает в панику. Наконец, эмоции начинают стихать. Их место занимает болезненное настроение, смесь унижения и удивления. Что за странное, неконтролируемое состояние это было?

Некоторые мгновенно узнают это чувство. А другие, возможно, нет. Но даже если человек никогда не испытывал панических атак, мы все имеем представление – каждый свое – об этих загадочных и тревожных особенностях личности. Что бы ни служило спусковым крючком для паники – будь то полный стресса период в жизни или какой-то пустяк, – она обычно принимает форму гиперчувствительности ко всем ощущениям тела, будто ты заперт внутри чего-то и вот-вот умрешь. Тем зимним днем я обнаружила, что мое сердце заходится в непостижимой тревоге. Но спустя примерно пятнадцать минут я поняла нечто совершенно очевидное. Впервые я сознавала, почему мое тело было напугано. Оно боялось за себя.

Быть животным страшно. Подобно всем прочим организмам, нашим телам можно нанести вред – от нежелательного сексуального домогательства до травм и стресса. Многим из нас не нравится то, что мы узнаем о своих животных телах и о тех опасностях, с которыми они сталкиваются, – от выделения фекалий до размножения раковых клеток. Но физические угрозы, например патогены и хищники, оказывают глубокое воздействие на все живые существа. А у животных есть большой набор способов, как победить организмы или вирусы, стремящиеся овладеть ими.

Когда мы занимаемся весенней уборкой, стоит на секунду задуматься о древесном таракане, который испражняется в собственном доме, потому что его фекалии обладают противогрибковыми свойствами. Некоторые жуки перекатываются по земле, чтобы покрыть свои тела антимикробной грязью. Корсиканская лазоревка устилает свои гнезда лавандой, чтобы отвадить москитов. Термиты отпугивают опасность, окуривая свои термитники нафталином.

Да, необходимость опередить хищников подарила жизни на нашей планете поразительную коллекцию моделей поведения. Одной из наиболее известных защит от хищников владеет жук-бомбардир, который может создать внутри себя взрывоопасную смесь химических веществ, чтобы уничтожить угрозу. Защитная окраска – удивительная способность некоторых животных быть похожими на свое окружение. Это жизненно важный навык. В классическом исследовании начала XX века натуралист Алессандро ди Чеснола выборочно поместил несколько коричневых и зеленых богомолов в смесь растительности. В течение восемнадцати дней птицы систематически съедали всех насекомых, которые не были похожи на окружающий их фон.

Но, конечно же, конкуренция и агрессия существуют и между особями одного вида. Для того чтобы обхитрить соперника, в ход идут любые уловки. Приматолог Дороти Чени рассказывает историю двух живущих в неволе самцов шимпанзе, Люта и Ники. Парочка боролась за превосходство в течение долгого времени. Однажды Лют попытался спрятать невольно возникшую гримасу страха и подчинения, сжимая губы пальцами, пока Ники этого не видел. Лишь когда он смог контролировать выражение лица, он повернулся навстречу своему сопернику. И стратегии для преодоления опасностей будут различаться не только между видами, но и между особями внутри видов. В исследовании биолога Дитриха фон Хольста тупайи[59] демонстрировали различные реакции на проигранное сражение. Одной из реакций было подчиниться и продолжать жить, в то время как другие сдавались и умирали.

Как можно ожидать, наши тела тоже обладают мощными стратегиями для ухода от опасностей. Чувства жажды и голода помогают нам избежать обезвоживания или недоедания. С помощью интуиции мы можем выбрать и употребить подходящую еду. Наша иммунная система дает нам возможность внутренней борьбы с патогенами и другими источниками болезней, и у нас также есть психологические качества, например чувство брезгливости, которое отвращает нас от возможных источников заражения, например гнилого мяса и отталкивающих запахов.

Все млекопитающие демонстрируют эволюционные преимущества эффективной системы реагирования на угрозы. Даже у простейших есть способность обнаруживать свет, чтобы почувствовать опасность. Но в случае с животным, у которого есть развитая возможность получать информацию и до определенной степени регулировать некоторые свои переживания, мы приходим к поистине сложным и многообразным моделями поведения. Мы осознаем все то, чего стремится избежать любое животное: болезни, травмы, неспособность самосохранения. Понимание не означает, что мы все время об этом думаем, но подразумевает, что мы – сознательно или нет – знаем об угрозах, с которыми связана деятельность живого организма. Это знание о враждебных действиях внешнего мира оказывает огромное и зачастую невидимое влияние на всю нашу жизнь.

Американский нейробиолог Джозеф Леду начинал свою работу с изучения реакции грызунов на угрозы, но обрел популярность после того, как в 1977 году вышла его книга The Divided Mind («Разделенный разум») об открытиях, касающихся человеческого мозга, которые они вместе с Майклом Газзанига совершили практически случайно. Работая с пациентами, прошедшими через гемисферэктомию (удаление одного полушария мозга), Леду и Газзанига обнаружили, что мы определяем возможную опасность за доли секунды неосознанного восприятия, но при этом оставшаяся часть мозга строит осознанное описание, чтобы вызвать чувство страха. Они узнали об этом, когда листали перед пациентами картинки, изображающие опасность или вызывающие тревогу, так быстро, что испытуемые не могли осознать, что же видят; при этом отмечалась реакция страха в их организме по участившемуся пульсу и потеющим ладоням. Затем пациентов спрашивали, почему они напуганы. Несмотря на то что пациенты не могли вспомнить, что видели, они давали подробные и не связанные с изображениями объяснения своему страху.

Когда я встретилась с Леду в один из теплых дней в Вильямсбурге, недалеко от Бруклина, он был занят работой над «древней историей людей». В последние годы он утверждал, что причина тревожных расстройств кроется в измененной обработке опасности. Он уверен, что наше понимание страха и тревожности следует разделить на две системы, а не рассматривать их как одну. Есть поведенческие реакции и соответствующие физиологические изменения в мозге и теле, и есть осознанные чувственные состояния, выраженные в собственных оценках страха и тревоги. Это могут быть спутанность восприятия, инстинктов, автоноэтическое сознание (мысленные путешествия во времени), свойственные людям. В нашем теле возникает напряжение, но не потому, что наш тип сознания неестественен, а потому, что мы хотим каким-то образом логически объяснить те ощущения, которые часто скрыты от осознанного анализа. И, возможно, потому, что мы знаем некоторые вещи, о которых лучше бы нам не знать.

«Страх – это когнитивная оценка того, что вы в опасности, – говорит нам Леду, – точка зрения, дающая дорогу страху, который просыпается из-за активизации цепей выживания или беспокойства за свою жизнь». Мы реагируем на хищников и защищаем себя от травм и патогенов. Но мы также распознаем угрозы, например, своему состоянию, которые, по сути, немного отличаются. Причина по-прежнему адаптивна, а вот последствия уже отдалены. Изначально статус означал приоритетный доступ к ресурсам в условиях конкуренции. Снижение статуса могло стать вопросом жизни и смерти, и оно посылало тревожные сигналы по всему телу. Болезнь, смерть и старение, особенно у самцов приматов, могли означать катастрофическую потерю силы и положения в иерархии. И сегодня перемены в нашем социальном статусе по-прежнему приводят к заметным изменениям уровня серотонина и андрогенов.

Сегодня людей с тревожными расстройствами лечат, воздействуя на миндалевидное тело – древний эмоциональный отдел мозга, – но лишь с частичным успехом. Причина такого внимания к миндалевидному телу кроется в том, что известны случаи, когда люди с повреждениями в этой области не могли выражать физической реакции на угрозы. Леду считает, что такое объяснение слишком упрощает происходящее. Есть и другие стороны функций мозга, которые мы только начинаем понимать. Известно, что работу миндалевидного тела регулирует вентромедиальная префронтальная кора головного мозга, усиливая или подавляя реакцию на угрозу при изменении ситуации. Неспособность этого механизма вмешаться в процесс может привести к неконтролируемым вспышкам гнева. После первых экспериментов с расщепленным мозгом Майкл Газзанига углубился в развитие своих теорий о том, что левое полушарие выступает в качестве интерпретатора, логически объясняя и оправдывая реакции после того, как они произошли. Газзанига вместе с коллегами пролил свет на значимость левого полушария, которое оказалось причастно к описанию единого опыта. Он назвал его «интерпретатором».

При проведении исследований существует тенденция искать основную причину того или иного поведения. Но все, что мы на данный момент обнаружили, должно предостеречь нас от упрощенных причин. Газзанига ясно показывает, что упрощенные объяснения работы мозга не способны охватить обширную матрицу обработки данных, которые составляют то, что мы понимаем как интеллектуальное поведение. Похоже, что большая часть когнитивных процессов человека проходит в определенном беспорядке, во время которого ряд внутренних систем и процессов, а также внешних воздействий сталкиваются между собой. Из-за этого сложно вывести однозначную теорию эволюции, поскольку некоторые из этих процессов будут обладать явными адаптивными свойствами. А другие могли просто попасть под общую гребенку, потому что многие наши качества по различным причинам были объединены. Таким образом, когда дело доходит до постановки простых целей, соотносимых с нашими качествами, мы оказываемся весьма ограниченными существами, но именно поэтому у нас и появляется такая поведенческая многогранность.

Динамическая взаимосвязь наших тел и наших идей – это критически важная черта человеческого опыта. В нашем сознании находится запутанный клубок реакций между эволюционировавшими импульсами, многовариантными стереотипами поведения, внешними факторами и воспоминаниями. Это проблема, с которой мы всегда сталкиваемся, пытаясь разобраться в себе. Какой смысл пытаться упорядочить вид, чей описательный ум является смесью поразительного понимания и столь же поразительного хаоса? Когда мы пытаемся свести свой вид до простого объяснения, мы обнаруживаем, что ясность то появляется, то исчезает, будто кто-то щелкает пультом по каналам.

Но признавая, что у людей есть внутренние реакции на угрозы, свойственные и большинству других форм жизни, мы можем видеть, что наша интерпретация риска, в сочетании с памятью и окружающей нас в реальном времени социальной средой, создает эксцентричные взаимоотношения с первоначальной угрозой. Наше сознание, бесконечно пытающееся найти себе логическое объяснение, должно что-то сделать с чувством опасности.

К сожалению, мы больше не признаем изначальные источники многих наших чувств и порывов. Наш социальный интеллект заслоняет их. Большинство из нас живет в обществе, которое убеждает нас, что быть человеком означает быть рациональной личностью, полностью контролирующей свои решения. Но при этом мы видим проблески альтернативной реальности в исследованиях того, как мы реагируем на угрозы. В психопатологии специалисты давно ассоциируют многие наиболее часто встречающиеся нарушения психики с подобием защитного механизма. Британский клинический психолог Пол Гилберт предположил, что паранойя соотносится с угрозой враждебного отношения других людей; ипохондрия и навязчивые расстройства – с повреждением тела или с контактом с чем-то травматичным. Социофобия связана с последствиями снижения статуса; страх разлуки – с потерей источника защиты или поддержки.

Несмотря на тот факт, что большинству из нас это предельно ясно, мы все еще предпочитаем отрицать, что мы – животные. Мы уверены, что наша культурная и интеллектуальная жизнь освободила нас от влияния сил природы. Но мы забываем на свой страх и риск, что то, как мы воспринимаем мир и друг друга, остается функцией социальной психологии приматов.

Вместе лучше

Переход к социальности у многих видов животных рассматривается как один из крупнейших этапов эволюции. Животные многих видов – от бабочек до бабуинов – могут собраться вместе, чтобы получить больший доступ к потенциальным партнерам и лучшим способам добывания пищи. Но жизнь группами в определенной степени объясняется также тем, что таким образом отдельные животные получают преимущество перед опасностями. Например, бегущее стадо зебр создает похожий на слепящую рябь эффект, который сбивает с толку хищника. Или стая птиц может снизить свою «зону опасности» в отсутствии места, где можно спрятаться.

Но эволюция не разворачивается как точная последовательность трудностей, которые преодолевают выжившие. Она опирается на группу структур и событий, из которых возникает то, что мы вряд ли можем прямо назвать успехом. Каждое эволюционное достижение уязвимо. Хотя социальным животным лучше всего держаться вместе, группы порождают новые проблемы и дилеммы. И одна из них – конкуренция. Кроме того, совместное проживание открывает паразитам, вирусам и бактериям фантастические возможности для размножения.

Когда в конце 2019 года в китайской провинции Ухань появился новый коронавирус, вызвав опасения о возможности еще одного инцидента, аналогичного SARS, эпидемиолог Марк Вулхаус сказал журналистам, что «никто не удивится, если новая вспышка случится в Китае или где-то в той части света». Причина в том, что Ухань – город с большой плотностью населения, где живет примерно одиннадцать миллионов человек. Вирусологи сразу же высказали предположение, что респираторный вирус передался людям от одного из многих животных, которых содержат на оптовом рынке морепродуктов в Китае, где и до этого было зарегистрировано большинство первых случаев. Подобная близость создает условия для зоонозных заболеваний. Какое животное ни возьми, плотность – один из путей передачи.

В таком случае неудивительно, что существует множество способов, с помощью которых живущие группами животные усиливают свою индивидуальную защиту. Новое понятие, называемое коллективным иммунитетом, было впервые введено в 2007 году эволюционным биологом Сильвией Кремер; оно означало «коллективные действия или альтруистические поведенческие методы зараженных индивидов, направленные на благополучие колонии». Сначала эффект изучался исключительно на насекомых. У общественных насекомых различные коллективные механизмы препятствуют некоторым хитрым способам инфицирования паразитами или патогенами членов колонии. Одни виды удаляют трупы из гнезд. Другие изолируют инфицированных особей. У многих видов муравьев есть то, что можно назвать инстинктивными кладбищами. У муравьев вида Темноторакс лихтенштейн есть специальные камеры для родственных им мертвых муравьев. Мертвые тела неродственных муравьев они хоронят внутри гнезда. Такого рода механизмы групповой защиты можно найти и у животных с быстротечной фазой социального поведения, например у мигрирующих кузнечиков (Melanoplus sanguinipes), у которых есть адаптивное поведение – они избегают есть мертвых особей, зараженных определенным видом грибка-паразита.

Желтоногие термиты, склонные к заражению грибными спорами, превращают свои тела в систему сигнализации, вибрируя, чтобы предупредить других об инфекции. Затем термиты из той же колонии закрывают этих особей в ячейки, чтобы они не заразили остальных обитателей. Это часто напоминает гонку вооружений между опасностью и животными. Малый ульевой жук (Aethina tumida), живущий в Южной Африке, паразитирует на медоносных пчелах, питаясь молодыми пчелами и другими источниками пищи в улье. Поэтому взрослые пчелы загоняют любых обнаруженных жуков в небольшие тюрьмы, сделанные из древесного сока. Чтобы не умереть с голоду, эти жуки приспособились использовать свои усики, чтобы щекотать охраняющих их взрослых пчел, что имитирует один из способов того, как пчелы кормят друг друга. Иногда они могут обмануть пчел, и те дают им мед.

Проведенное недавно исследование Сары Уорсли и других обнаружило гонку вооружений между муравьями-листорезами и паразитическим грибком под названием «эсковопсис» (Escovopsis). Этот грибок нашел свою нишу, вырастая на источниках пищи колонии листорезов. Рабочие муравьи добывают свежие листья, на которых произрастает гриб белошампиньон (Leucoagaricus gonglyophorous), потому что он превращает растение в удобную для муравьев пищу. Со временем грибок эсковопсис приспособился использовать эти небольшие сады. За несколько поколений тела муравьев стали вырабатывать подобие пестицида, а грибок смог противостоять этому своими внутренними веществами, которые блокировали муравьиную защиту. И гонка вооружений продолжается.

В 2015 году идея коллективного иммунитета была усовершенствована Джоэлом Мейниром, который стремился переосмыслить его как любой механизм, «как минимум частично из-за антипаразитической защиты, которую он дает другим участникам группы». Классическим примером коллективного иммунитета среди приматов является аллогруминг – выбирание паразитов из чужой шерсти. Пережиток этого можно наблюдать в том, с каким удовольствием мужчины и женщины ходят к парикмахерам (не говоря уже о том, сколько денег они на это тратят).

Но у людей возможности для помощи своей внутренней иммунной системе за счет скоординированных действий поразительны. Спустя несколько недель после появления нового вируса у нас есть международные агентства, которые дают рекомендации, внутренние протоколы, лаборатории, способные проанализировать новую угрозу и опубликовать свои выводы о том, как ее сократить или уничтожить, а также международная инфраструктура из больниц, врачей и медикаментов, с помощью которых мы можем поддерживать друг друга.

Методы, с помощью которых животные взаимодействуют для сдерживания опасности, связаны с идеей социальной буферизации. Совместное времяпрепровождение может также улучшать самочувствие некоторых социальных животных вроде нас. Это явление, которое, оказывается, существует у различных животных – когда присутствие других членов того же вида может снижать пережитый особью стресс. Исследование приматолога Франса де Вааля показало, что груминг между макаками замедляет сердцебиение. Социальные млекопитающие быстрее восстанавливаются после стрессовых или опасных ситуаций, когда собираются вместе. Как следствие, особи видов, которые ведут себя подобным образом, могут испытывать в одиночестве чрезвычайно сильный стресс.

В работе с крысами, проведенной Джейсоном Йи с коллегами, методы создания социальных связей у молодых животных снижали влияние стресса на тело и коррелировали с большей продолжительностью жизни и более низким уровнем определенных заболеваний. В дальнейшем эти преимущества были обнаружены у других разнообразных животных – летучих мышей, львов, лошадей, сурикатов и оленей.

Когда беличьи обезьяны видят недалеко от себя змею, их небольшие тела высвобождают гормон кортизол. В 1950-х годах известный эндокринолог Ганс Селье первым попробовал объяснить гормональные реакции на стресс. Гормоны высвобождаются, чтобы подготовить наши тела к опасности, но со значительными последствиями. Это было продолжением работы Уолтера Брэдфорда Кэннона. Когда животные в дикой природе сталкиваются с ситуацией, которая может угрожать их жизни, они проходят через то, что мы стали называть реакцией «бей-или-беги». Частично это состояние перевозбуждения возникает в мозговом слое надпочечников и миндалевидном теле головного мозга позвоночных и вызывает гормональный каскад, что приводит к ускорению сердечного ритма, замедлению работы пищеварительной системы, вызывает сужение кровеносных сосудов тела, а также высвобождает энергию для мышц. Именно реакцию «бей-или-беги» мы ощущаем во время панической атаки.

Гормоны нашей симпатической нервной системы реагируют на угрозы и подкрепляют это тем, что мы называем эмоциональным переживанием. Они переключают функционирование тела на те процессы, которые могут подпитывать или стимулировать. Они заставляют наши сердца биться, а нашу кожу – покрываться потом. Но влияние этих физических реакций может быть пагубным. Чтобы смягчить последствия, мы и другие животные обладаем рядом защит против факторов стресса, включая высвобождение глюкокортикоидов, которые изучал Г. Селье, защищающих организм от реакции на стресс и помогающих предотвратить потерю гомеостаза.

Пытаясь понять социальную буферизацию, мы выяснили, что, если рядом с беличьей обезьяной оказался член ее группы, количество кортизола, высвобождаемого в ответ на угрозу, снижается. То же самое верно и для нас. И эти эффекты частично усваиваются или по крайней мере изменяются в процессе воспитания. Когда беличьих обезьян растят вдалеке от их семей, они не демонстрируют те же социальные преимущества, что их товарищи, которые выросли под присмотром своих матерей и социальной группы. Чтобы беличьи обезьяны или люди получили преимущества от совместного пребывания, особям нужно научиться поддерживающим реакциям через первые критически важные взаимоотношения на ранних этапах жизни. Если мы не проходим через оберегающие или заботливые отношения в младенчестве, то снижается вероятность того, что мы получим преимущества управляемой реакции в стрессовых ситуациях.

Социальная поддержка у людей значительно влияет на высвобождение кортизола в момент сложных переживаний, а также на реакцию сердечно-сосудистой системы и кровяное давление. Психолог Марио Микулинцер с коллегами обнаружил, что важность хороших взаимоотношений для нашего общего физического здоровья велика настолько, что осознание опасности, особенно угрожающей жизни, увеличивает те усилия, которые люди прилагают, чтобы завести отношения – от дружбы до романа. Израильский социальный психолог Гилад Хиршбергер также заметил, что страх увеличивает время, проведенное в романтических отношениях.

Задумайтесь на минуту о том, что мы делаем. Каждый день мы прикасаемся друг к другу – рукопожатие, дружеское похлопывание по плечу. Переживая период стресса, кто-то пойдет плавать, чтобы вода гладила его тело. Кто-то, возможно, запишется на массаж и будет тихо лежать, пока массажист ритмично водит руками по его коже. Если у нас нет средств на подобную роскошь, мы, вероятно, сходим на прогулку в парк. Или будем сидеть дома, обнявшись друг с другом. Наши дети кувыркаются вместе и смеются. Как часто мы проводим рукой по их волосам, гладим или наклоняемся, чтобы вдохнуть особенный, как нам кажется, запах, исходящий от их волос на макушке? Легко принимать все это как должное, но это – богатая часть животного опыта подобных нам существ, благополучно живущих в обществе. На протяжении сотен тысяч лет нашим предкам лучше жилось вместе, чем порознь. Возможно, мы потеряли это знание где-то в глубине наших культурных убеждений, но наши тела об этом помнят.

Утешение в общей мечте

Когда случилось 11 сентября, я училась в Великобритании, но позже, когда мне исполнилось двадцать лет, я отправилась в Нью-Йорк и провела там много времени. Отчетливо помню свой первый визит на то место. Я приехала на станцию Фултон-Стрит и пошла по направлению к руинам, которые по-прежнему были огорожены. Место было окружено камерами видеонаблюдения и суровыми охранниками в оранжевых жилетах и касках. Смотровые площадки были переполнены туристами, которые ели мороженое и без всякого выражения смотрели на пустое пространство перед ними. Несколько табличек вопрошали: «Что здесь происходит?» – и описывали этапы реконструкции, которая разворачивалась за пределами видимости прохожих. Рядом с табличками висели белые постеры с надписями: «Пожалуйста, внесите пожертвование на Мемориал, посетите www.buildthememorial.org» и – жирным шрифтом – «Сейчас самое время». Несмотря на предупреждения о недопустимости неофициальных постеров или сообщений, там были имена, даты и фотографии. И еще – сердца, звезды и другие символы с именами погибших, написанные разными чернилами.

Я ненадолго задержалась там, а затем мое внимание привлекло деликатное позвякивание колокольчиков вдали. Я свернула в первый поворот налево и попала в более тихий, затененный квартал, где явно слышался звук колокольчиков, и пошла вперед. Прямо перед собой я увидела дерево, поблескивающее в свете солнца. Колокольчики свисали с его ветвей, покачивались на ветру, танцуя в воздухе, а с небольших веточек рядом с листьями свисали полоски бумаги. Я выбрала одну из них и прочла ее. Позже тем вечером я записала эти слова в свой дневник: «Имей мы крылья, / Тянуло б нас / Лететь от памяти»[60]. Тогда я узнала эти строки, но никак не могла вспомнить, откуда они. На следующий день я быстро нашла их в интернете. Это стихотворение Эмили Дикинсон. Последний ее образ – как птицы наблюдают за тем, как «Прочь от души своей / Сбежал человек». И мы видим людей, которые разлетаются прочь от того, что их тревожит в их собственных умах, подобно воздушным шарикам, которые выпустил из рук рассеянный ребенок.

Трагедия 11 сентября – и не обязательно именно эта исключительность идеологий, мотивов, агрессии и отчаяния, но и вообще любая другая человеческая трагедия из любого времени и культуры – это типично человеческое явление. Нет таких горилл или ягуаров, которые предпринимали бы суицидальные попытки или убийственные атаки друг против друга ради того, что творится у них в голове. В этом мы уникальны. Но когда происходят ужасающие случаи человеческого насилия, мы по-прежнему прибегаем к объяснениям, которые надежно удерживают нас под контролем. Мы обращаемся к экономике, или идеологиям, или урокам истории. И мы нечасто обращаемся к истории наших тел. Но те, кто стоит у власти, давно знают то, что остальные не хотят признавать. Люди – это животные, которые реагируют на угрозы достаточно предсказуемо, чтобы это можно было использовать.

Подобно другим социальным животным мы находим безопасность в количестве, а комфорт – во взаимоотношениях с остальными членами группы. Но для животного с нашим типом интеллекта все чуть сложнее. Люди рассматривают обычные угрозы своим животным жизням сквозь призму необычайно гибкого ума и интерпретируют их по-настоящему творческими и экстравагантными способами. Как у социального животного наши мировоззрения объединяют нас и дарят нам утешение в общей мечте. Мы ухаживаем друг за другом, держа в уме концепцию спасения. Мы массируем друг друга, помня об обещанной нам неуязвимости. И мы до самого конца защищаем эти взгляды, потому что они спасают нас от смерти. Поэтому, в то время как другие животные ищут способы преодоления угрозы, люди психологически склонны защищаться от того, что угрожает тем идеям, с помощью которых эти угрозы преодолеваются. Иначе говоря, мы сражаемся и иногда убиваем других и друг друга за идеи, которые должны нас поддерживать.

Некоторые интригующие исследования прошлых десятилетий обнаружили, что, когда мы видим опасность – реальную или воображаемую, – большинство из нас ищут силу в том мировоззрении или культуре, к которой, как нам кажется, мы принадлежим. Дальнейшие исследования показали, что угрозы могут также привести к более сильному желанию соответствовать нормам группы. Психолог из Гарварда Карлос Наваррете вместе с коллегами разработал серию исследований, во время которых участники обдумывали сценарии, содержащие адаптивные задачи. В шести исследованиях, проведенных в США и Коста-Рике, Наваррете продемонстрировал, что среди участников, рассматривавших ряд угроз, давление которых может быть снижено в социальной группе, все утвердились в поддержке пронационалистического автора, а не социального критика, по сравнению с теми, кого просили думать о нейтральных вещах.

Некоторые ученые, занимающиеся исследованиями нашего поведения, обнаружили доказательства взаимосвязи между прямой угрозой и превалирующей системой взглядов. В спорном исследовании, проведенном в тридцати странах, общее присутствие паразитов в сообществе связывалось с аспектами политической идеологии. Страны с большим количеством инфекционных заболеваний чаще имели авторитарные режимы и были более склонны к религии и коллективизму. Ученые также обнаружили, что те, кто обладал большей чувствительностью к потенциальным возможностям патогенов, демонстрировали более сильное уважение к традиционным нормам. Это исследование нужно рассматривать с осторожностью. Вышесказанное не означает, что идеологический выбор напрямую вызван патогенами или нашей чувствительностью к ним. Но похоже, что патогены и то, как мы на них реагируем, могут быть одним из факторов, из-за которых мы в большей или меньшей степени склонны выбирать нашу группу. Даже если эффект незначительный, он может стать таковым в будущем мегаполисов с населением в десятки миллионов человек, живущих в непосредственной близости.

Другое исследование показало, что страшные события или угрозы могут вынуждать нас повторно подтверждать нашу приверженность группам, с которыми мы себя идентифицируем. Патриотические идеи, например национализм, похоже, повышают наше чувство безопасности. Изучение этого феномена проводилось в разных культурах. Психолог Хонгфей Дю из Гонконгского университета обнаружил, что механизм получения некоторой свободы от угроз за счет приверженности традиционным ценностям существует во всех культурах, но его конкретный характер зависит от норм той или иной культуры. Влияние на благополучие совпадало с идеалами коллективистских культур, например, в Китае, в то время как участники из Австрии в исследовании больше тяготели к западным индивидуалистическим культурам. Таким образом, угроза нашей культуре или мировоззрению может казаться людям атакой на нашу иммунную систему.

Из этого следует, что иногда вызов, с которым сталкивается чья-то группа или мировоззрение, может привести к ощущению опасности с некоторыми сильно неприятными последствиями. Психолог Джероен Ваес уверен, что страхи или предполагаемые угрозы могут сподвигнуть людей считать участников своей группы более человечными. Таким образом, люди, находящиеся за пределами группы, могут чувствовать, что имеют меньше человеческих качеств, на которых основывается моральная ответственность. Во время исследования, проведенного среди израильских участников, Гилад Хиршбергер обнаружил, что экзистенциальная тревога вынуждает людей искать подтверждения, что их система убеждений превосходит другие. Этого можно достичь, пытаясь обратить последователей в свою веру или отвергая тех, кто продолжает бросать вызов их мировоззрению. «В особенно ужасных случаях, – пишет он, – люди поддерживали или участвовали в убийстве тех, кто угрожал их системе ценностей». Другое исследование, проведенное Джеффом Шимелем, показало, что при угрозе культурному мировоззрению чаще появляются мысли о смерти. Эффект сохранялся, даже когда эмоциональное состояние участника находилось под контролем. В экстремальных случаях, когда нам кажется, что наша культура может быть в опасности, некоторые из нас могут ощущать это как угрозу для своей жизни. Парадоксально, но некоторые отдельные люди даже жертвуют собой во имя группы, конечная цель которой – сохранять им жизнь. Именно таким образом положительные эффекты товарищества могут оборачиваться для нас деспотичным или жестоким отношением.

После событий 11 сентября проводились обширные исследования с целью отследить их влияние на политику. В 2001 году национальное обследование взрослого и детского населения в США обнаружило, что более 90 % испытывали один или более симптомов стресса, имеющего отношение к атаке, а большинство говорили, что в поисках утешения они обращались к религии, к друзьям и к группам, с которыми себя идентифицировали. Дальнейшие обследования, проведенные некоторое время спустя, обнаружили, что эти симптомы у большей части наблюдаемых исчезли, за исключением тех, кто находился в непосредственной близости от событий. Однако ряд исследований, проведенных начиная с середины 2000-х годов и заканчивая недавним опросом в 2018 году, выяснил, что большинство тех, на кого напрямую повлияли атаки, изменили свое мнение в сторону более консервативной политики. Теория гласит, что люди склонны защищаться, когда сталкиваются с тем, что угрожает легитимности или стабильности их системы убеждений. В случае с 11 сентября – угрожает самой сути Америки.

«Консервативный» – это термин, в который входит широкий спектр различных политических и исторических значений. Сейчас мы обозначаем этим словом явную приверженность традиционным ценностям, которые часто встречаются в преобладающем в стране мировоззрении. Консерватизм, в удаленной от политики интерпретации, привлекателен тем, что он рисует понятную, последовательную и стабильную реальность. Спорная, но заставляющая задуматься статья Джорджа Боннано и Джона Джоста выявила, что «смещение в сторону консерватизма» среди выживших во Всемирном торговом центре в последующие месяцы и годы после событий было связано с желанием отомстить и нарастить военную силу и одновременно с повышенным уровнем депрессии и стресса. Но это не означает, что консерватизм вгонял людей в депрессию. На самом деле исследования, которые совсем недавно провел Джост, выявили, что те, кто считал себя консервативными, чувствовали себя и более счастливыми. Получается, что все наоборот. Переход к мировоззрению, кажущемуся более надежным и незыблемым, происходит в результате сильного потрясения от страха.

Чума на всех вас

Когда мы занимаемся интерпретацией всего через линзу политической истории и культуры, мы лишаем себя некоторых ценных источников понимания. Когда мы упускаем из поля зрения тот факт, что мы являемся животными, мы теряем из виду причины, которые могут толкать нас на какие-то действия. Бесспорно, люди невероятно чувствительно реагируют на любые намеки на предопределенность в их политических или религиозных предпочтениях. И, конечно, нужно интерпретировать подобные находки с определенной долей осторожности. Но тем не менее мы можем быть уверены, что используем наши реакции на угрозы в интересах своих идей.

Профессор психологии Джейми Голденберг изучал основные реакции отвращения по отношению к животным, а также к человеческому телу, продуктам метаболизма и жизненным процессам. Все это – часть наших индивидуальных иммунных ответов. Но похоже, что эти реакции отвращения усиливаются, когда нам страшно или мы находимся под влиянием стресса. В исследовании 2001 года участников одной группы попросили написать о своей смерти, а участникам другой группы были предложены контрольные вопросы. Затем их попросили заполнить анкету о чувстве отвращения, разработанную Джонатаном Хайдтом с соавторами. Когда речь заходила о продуктах жизнедеятельности тела («Вы видите испражнения, которые кто-то не смыл в общественном туалете») и о животных («видите таракана»), чувства отвращения были выше у тех, кого просили думать о смерти. И мы, будучи социальными существами, можем манипулировать подобными врожденными механизмами в более негативных целях.

Использование вызывающих отвращение метафор против тех, кого мы сторонимся или на кого нападаем, происходит повсеместно. Когда конфликты и тяжелая жизнь привели к увеличению миграции в Европу из стран Ближнего Востока и Африки в 2016 году, газета «Сан» писала, что Британия «наводнена толпами мигрантов и беженцев». Даже британский премьер-министр Дэвид Кэмерон назвал кризисом «толпы людей, надвигающихся со Средиземноморья». Те, кто мог бы вызвать к себе сочувствие, были отнесены к категории вирусов или вредителей. И подобные разговоры пугают.

Задумайтесь о мире будущего, с нехваткой ресурсов и еще несколькими дополнительными миллиардами человек. Подумайте также о том, что может случиться, если к обширной миграции добавится изменение климата. В одном только 2017 году девятнадцать миллионов человек сменили место жительства из-за природных катаклизмов. До этого волна массовой миграции, охватившая примерно десять процентов населения мира, случилась за несколько десятилетий до 1914 года. Затем случился еще один период – после потрясений Второй мировой войны. Что может произойти, если развернется череда угроз? Возможно, при смешении популяций и этнических групп мы будем наблюдать временные или даже экстремальные формы защиты мировоззрения. Намеки на это уже можно увидеть в подъеме национализма и популизма в странах-представителях старой демократии.

В 2017 году изобретатель Всемирной паутины Тим Бернерс-Ли признал, что «деятельность человечества, объединенная сетевой технологией, похожа на антиутопию. Существует онлайн-абьюз[61], предрассудки, предвзятости, поляризация, фальшивые новости; все во многом работает не так, как надо». В исследовании, проведенном Всемирным экономическим форумом, отмечалось, что цели так называемого «киберрасизма» – распространять расистскую пропаганду на групповых сайтах и форумах и за счет этого укреплять свою собственную группу. Было обнаружено, что групповые предубеждения в онлайне укладывались в чрезвычайно похожие схемы, вне зависимости от взглядов группы. Методы привлечения людей включали использование интерактивных игр, использование юмора для манипуляции способами получения информации, а также выборочное использование новостей, которые подходили под их задачи.

И нам полезно знать, что определенные типы лидеров особенно преуспели в эксплуатировании наших страхов, чтобы повысить приверженность их власти. Для тех, кто стоит высоко в иерархии власти, угрозы – это инструмент для мобилизации населения. В 1984 году Рональд Рейган выпустил фильм под названием «Медведь». В фильме показывался бродящий по лесу медведь – символ угрозы со стороны Советского Союза. Фильм лег в основу его избирательной кампании и стал оправданием повышенных расходов на армию. В 2004 году, когда Америка жила в тени событий 11 сентября, политическая кампания Джорджа Буша выпустила листовку, которая показывала кружащих по лесу волков. В последние дни напряженной предвыборной борьбы между Джорджем Бушем и Джоном Керри подразумевалось, что волки символизируют угрозу национальной безопасности, с которой могут столкнуться американцы, если Керри победит на выборах. Эти выборы, говорил Буш своим сторонникам, определят «войну против террора». В рекламном ролике диктор говорит аудитории, что либералы и демократы урезали расходы на разведку и защиту в годы после взрыва Всемирного торгового центра. Керри немедленно отреагировал на митинге во Флориде, заявив, что оппозиция «использует стаю волков, бегущих по лесу, чтобы напугать вас». Но это сработало.

Не так давно, анализируя арабские аккаунты террористической организации ИГИЛ, политолог Сара Хамад Аль Курайни и ее коллеги обнаружили, что там постоянно использовались определенные приемы, чтобы спровоцировать насилие против жителей Запада или других мусульман с иными мнениями. Манипуляции начинаются с тактики дистанцирования, которая включает в себя использование пропаганды, описывающей «целевую группу как недолюдей, жестоких, плохих» и не способных на тепло или порядочность, в отличие от своих собратьев. Это быстро подводит к оправданию их пути к насилию.

Исследование античеловечной риторики, которой пользовались недавние кандидаты в президенты в Америке, выявило, что прочие кандидаты применяли от нуля до восьми дегуманизирующих комментариев за всю избирательную кампанию, в то время как Дональд Трамп использовал четыреста шестьдесят четыре. Нет никаких сомнений, что через границу США идет поток нелегальных мигрантов из Мексики, но Трамп постоянно называл этих неизвестных людей «животными» и «паразитами». Подобная риторика настораживает слушателя, снижает сочувствие по отношению к ситуации в целом и поощряет жителей или избирателей усилить свою приверженность собственной групповой идентичности. И это важно, независимо от того, какова твоя позиция – за или против политики лидера. Если ты обладаешь властью, играя таким образом на страхах людей, избирателям бывает очень сложно понять, манипулируют ими или нет.

Эксплуатация нашей системы страха и социальных тенденций не обязательно связана с принижением аутсайдеров. Иногда приверженности власти можно достичь за счет укрепления превосходных качеств группы, культуры или нации. Недавно китайские власти под предводительством Си Цзиньпина направили деньги на широкую программу мероприятий по продвижению достижений и идеалов коммунистического правительства и подрыву авторитета недоброжелателей. Журналисты Луиза Лим и Джулия Берджин, проведя обширное исследование, обнаружили, что методы поддержки китайской «исключительности» включали в себя все – от цензуры на выставление истории в неприглядном свете до монополизации СМИ. Надежда, как выразился Си, заключается в том, чтобы «правильно рассказать историю Китая». Подобные рассказы о превосходстве государства скорее типичны, чем необычны. Так называемая «мягкая пропаганда» стала характерной чертой государственных мероприятий во всем мире. Но есть четкая грань между гордостью и принуждением.

Разумно признать, что эти нисколько не поучительные тенденции иногда могут быть опасными. Если мы считаем, что действия других в какой-то степени представляют угрозу нашему мировоззрению, мы можем попытаться подавить их. Считая их выбор – будь то сексуальные предпочтения, вера в другого бога или другого политического кандидата – угрожающим, мы оправдываем свою антипатию к ним. Более того, если мы их дегуманизируем, пусть даже завуалированно, мы, скорее всего, будем отрицать, что у этих людей есть полноценный разум и такие же чувства, как у наших товарищей. И если мы сможем вызвать чувство отвращения к их образу жизни, мы даже можем найти оправдание жестоким способам их подавления. Там, где уровень страха высок, стоит следить за тем, что мы говорим.

Миф о человеке

Современные цивилизации до сих пор пытаются избежать ограниченности наших родовых тенденций и превратить человечество в универсальный источник сочувствия и сострадания. Эту цель определенно ставили перед собой многие социальные реформаторы и законодатели после ужасов Второй мировой войны. Прогрессивные идеалы опирались на концепции об уникальности, что предполагало наличие естественной системы, в которой наш относительный статус будет высоким – просто потому, что мы являемся Homo sapiens. Но использовать иерархическую по своей сути идею для предотвращения опасностей иерархического мышления – все равно что использовать молоток вместо кувалды. Полезно помнить, что идея о том, чтобы «быть человеком», в основном описывает принадлежность к группе, а не к виду. И это оказывает на нас определенное давление, хотим мы этого или нет.

В наше время столько людей отдают предпочтение идеологической системе убеждений, уверяющей, что мы – уникальное и, по сути, высшее существо, что этим можно пользоваться в исследовательских целях. Индекс Ктейли рассматривает графическое описание развития человека, отображающее психологическую и культурную эволюцию людей от обезьян ко всесторонне развитой личности. Это представление строится на основе убеждения, что мы эволюционируем прогрессивно и что современные люди – это венец творения. Но насколько разумно прибегать к ложной предпосылке, чтобы выявить лучшее в нас?

Главный недостаток состоит в том, что это превращает нашу действительность в угрозу. То, чем мы являемся, противоречит тому, кем мы себя считаем. Раз у нас есть иерархическое мировоззрение, отрицающее факт нашей животной сущности, тогда все, что предполагает иное, подрывает это мировоззрение. Все, что напоминает нам о том, что мы – животные, может быть неприятным или даже оскорбительным. В определенных обстоятельствах это могут быть и наши собственные тела, и тела других животных.

Существуют некоторые характерные признаки этого, в частности то, как мы реагируем на идею смерти. М. Хайдеггер[62] однажды сказал: «Только человек умирает. Животное околевает. У него нет смерти ни впереди, ни позади него». Нечто подобное утверждалось столетиями. Человеческая смерть понимается практически как главное посягательство на то, кем мы являемся. Но есть утешение в убеждении, что финал человеческой жизни может быть благородным. Тем временем в жизни других животных смерть не считается нами чем-то значительным. За последние десятилетия эту точку зрения сильно поколебали. В 2017 году мальчик из Аризоны снял на видео, как ошейниковые пекари – разновидность свиней из Нового Света – подталкивают, обнюхивают и навещают мертвое тело одного из своих сородичей. Они вели себя подобным образом десять дней, пока койоты не прервали бдение и не добрались до трупа. Приматолог Сара Хрди рассказывала, как однажды ее окружила стая гульманов[63], которые пытались добраться до трупа одного из своих малышей. Сара – одна из тех, кто работает бок о бок с другими обезьянами и мартышками – рассказывает нам о распространенной практике среди обезьян носить мертвого ребенка. Другие рассказывают истории о молодых приматах, которые отказываются отходить от тела мертвого родителя. В 2018 году интернет некоторое время пестрил фотографиями тихоокеанской косатки, которая семнадцать дней не отпускала своего мертвого детеныша. Работающие с этим сообществом китов исследователи отметили тот факт, что эта группа находится под угрозой вымирания, как и их источник пищи – чавыча. Почти три года косяку не удавалось успешно вырастить детеныша. «Киты стремятся присматривать за своим потомством, – сказал канадский специалист по косаткам Джон Форд, – это, похоже, относится и к детям, которые умирают сразу после рождения».

Конечно, тот факт, что смерть может иметь значение для живых существ, вряд ли является откровением, как и то, что смерть имеет значение для нас, людей. В конце концов, все мы когда-нибудь умрем. Дыхание и сердцебиение замедлятся и остановятся. Мышцы потеряют свой тонус, будто их открепили от этого мира. Рот откроется, кожа обвиснет, а часть испражнений, ничем не сдерживаемых, выйдет наружу. Тело будет неподвижным и холодным вплоть до наступления трупного окоченения, когда наши глаза могут закатиться, будто опаленные уголки бумаги. Все, что мы когда-то видели в этом мире, исчезнет.

Как раз накануне мой маленький сын после укладывания в кровать прокрался назад в мою комнату и встал у двери. Его лицо висело в темноте, будто луна. «Я сейчас подумал, – сказал он, – как странно, что мы живы». – «Да, – ответила я. – Я знаю, любовь моя. Но сейчас нужно ложиться спать». Конечно, вряд ли этот ответ его удовлетворил, но этот день был такой длинный… Сын замешкался: «Как ты думаешь, что-нибудь от меня останется тут, когда я умру?»

Приматолог Томас Саддендорф писал о ментальных путешествиях во времени, которые, как он считает, дают людям уникальную форму сознательного опыта. В своей книге на эту тему он трогательно пишет о том, к чему может привести подобное человеческое воображение. «Когда я был маленьким, – говорит он, – я пытался смириться с самым неприятным озарением: тем фактом, что однажды я умру. Я лежал в кровати, уставившись в потолок, и пытался представить, как это – не существовать. Я думал, что у меня это получится, потому что это состояние, казалось, ничем не отличается от сна без сновидений. Но я никак не мог смириться с мыслью о том, что я больше никогда не буду существовать – что никогда не проснусь, что исчезну навсегда. Даже сейчас от одной этой мысли меня тошнит».

За несколько десятилетий ученые из различных областей науки провели огромный объем исследований наших реакций на смерть. Они показали, что человеческий ум странным образом искажает смерть. В то время как для некоторых смертность – это ужас наяву, для большинства других это подавленная тревога. И тому есть весомые доказательства, помимо здравого смысла собственного опыта. Даже в своих самых крайних проявлениях тревога влияет на огромное количество людей, и, по некоторым подсчетам, это одно из самых распространенных психических расстройств в мире. Но более мягкие формы переживаний – мимолетные иррациональные страхи перед болезнью, внезапная озабоченность ощущениями в теле, всплеск чувств по поводу смерти – встречаются практически повсеместно. Более того, большая часть тревоги, которая есть у людей, ждет своего часа, затаившись в теле, не имеет осознанной связи с изначальным ее источником. Тревога остается, даже если у нас есть весомые причины быть уверенными в существовании бессмертной загробной жизни.

В исследовании 2001 года американским студентам колледжа показали эссе, якобы написанное студентом другого местного университета на предложенную тему. Называлось оно так: «Самые важные вещи, которые я узнал о человеческой природе». Эссе утверждало, что «…граница между людьми и животными не такая уж огромная, как думает большинство». И далее: «Хотя нам нравится думать, что мы особенные и уникальные, наши тела во многом работают так же, как и тела других животных. Будь то ящерицы, коровы, лошади, насекомые или люди, мы все сделаны из одних и тех же базовых биологических продуктов».

В альтернативном эссе заявлялось: «Хотя мы, люди, и имеем нечто общее с другими животными, люди – поистине уникальные создания». И затем: «У людей есть язык и культура. Мы создаем предметы искусства, музыку и литературу, которая позволяет нам жить в абстрактном мире воображения, что не под силу ни одному другому животному». Во время исследования ученые обнаружили, что, когда студентов колледжа заставляли задуматься о своей смертности, они отдавали явное предпочтение тому эссе, которое описывало человеческую уникальность, а не эссе о схожести человека с другими живыми существами.

С тех пор было замечено, что, если люди предварительно думали о смерти, они с большей вероятностью будут жертвовать деньги той благотворительной организации, которая подчеркивает различия между людьми и животными. В еще одном исследовании, рассматривавшем отношение к животным-компаньонам, психолог Рут Битсон просила испытуемых прочитать короткий абзац о людях и других животных. Когда их наталкивали на мысль о смертности, участники оценивали своих питомцев менее позитивно. Эти результаты особенно примечательны, потому что это были владельцы животных с позитивным отношением к другим видам. Похоже, что наши страхи и убеждения о животной природе переплетаются весьма причудливым образом.

Хотя Фрейд сейчас уже не столь популярен, именно он предлагал рассматривать людей как существ, которые подавили свои животные инстинкты ценой своего рассудка. Величайшая догадка Фрейда состояла в том, что в основе обычных человеческих переживаний лежит пласт тревожности. Некоторые его выводы были совершенно нелепы, но тем не менее он вызвал призрак животного, воющего на свое отражение в зеркале, – мыслящее существо, обеспокоенное странным разрывом между своими импульсами и представлениями. Это был образ, с которым с тех пор боролись многие.

Эрнест Беккер был культурным антропологом, написавшим популярную книгу о склонности людей искать способы преодоления экзистенциальной тревоги. «Человек, – писал он, – это животное, которое воспринимает себя, размышляет о себе и приходит к пониманию, что его животное тело представляет угрозу для него самого». Тело – это «препятствие для человека», «угроза его существованию как самосохраняющегося существа». И Беккер был не одинок в своем мнении. С начала и до середины XX века он общался с группой теоретиков, среди которых были Ролло Мэй, Эрих Фромм и Отто Ранк. Мэй – философ-экзистенциалист, чье столкновение со смертью и три года в санатории легли в основу его теорий, считавших тревогу доминирующим состоянием людей. На его взгляд, мы все ведем мысленную борьбу с нашей животной природой, и за всем этим кроется аморфный страх небытия. Фромм считал, что в центре человеческого опыта лежит «парадоксальная природа – тот факт, что он наполовину животное, наполовину символ». Это психическое напряжение, заключает Фромм, приводит к побуждению освободить себя от животной половины.

У меня есть подержанная копия работы 1973 года «Отрицание смерти», благодаря которой Беккер стал известен. Книга исчеркана вдоль и поперек и содержит комментарии и мысли предыдущего владельца. Кто бы ни отдал этот экземпляр на перепродажу в книжный магазин, он пытался смириться с событиями, связанными с террористической атакой на Всемирный торговый центр. Внутри, на первой странице, есть огромное примечание:

В: Кем были «настоящие» герои 9/11?

В предисловии предыдущий владелец нарисовал выразительную стрелку, указывающую на один из абзацев. В нем было следующее: «Идея смерти и страх перед ней преследует человеческое животное как ничто другое; он является основной движущей силой человеческой деятельности – деятельности, которая направлена главным образом на уход от неизбежности смерти, на преодоление ее за счет некоего отрицания, что это и есть конечная участь человека». Если Фрейд считал, что неврозы появились из-за того, что люди не верили, что они могут умереть, Беккер видел все общество в целом как кодифицированную систему героев. «Общество повсюду – это живой миф о значимости человеческой жизни», – писал он.

В 2012 году дизайнеры Фред и Фарид создали серию рекламных роликов для джинсов Wrangler под названием «Мы – животные». «Человек – это животное – сказали дизайнеры. – Но он больше об этом не знает». Некоторое время спустя американские психологи Шелдон Соломон, Том Пижчински и Джефф Гринберг провели небольшое исследование этой рекламной кампании. Взяв идеи Эрнеста Беккера, Соломон с коллегами предположили, что подсознательный страх смерти создавал ощущение бессмысленности и незащищенности нашего положения в мире. Когда страхов много, люди склоняются к идее о человеческой уникальности как к способу защиты. Во время исследования была создана альтернативная реклама со слоганом: «Мы – не животные». Те, кого преследовали мысли о смерти, предпочитали исправленную рекламу, которая говорила о человеческой уникальности.

Можно легко найти культуры, которые используют смысловые системы, объясняющие то или иное событие, чтобы справляться с экзистенциальными страхами. Духи-проводники в загробную жизнь существуют в большинстве культур. Начиная с древних культов бога плодородия Осириса, когда пророщенные семена пшеницы сеяли в виде силуэта фараона, будто с каждым зеленым ростком он восставал из мертвых, и заканчивая реинкарнирующим атманом[64] в индуизме, системы верований сходятся на избавлении нас от опасности. Конечно же, существует множество мировоззрений, которые считают смерть переходом и нормальной частью жизненного цикла. Но это не обязательно означает, что люди не продолжают ограждать себя от своей смертности. В Варанаси, с протекающей сквозь него рекой Ганг, смерть и повседневная жизнь неотделимы друг от друга. Это одно из святейших мест в Индии, и люди входят в воды, чтобы очистить и подпитать свои души. Над водой висит дымка из человеческих частиц – это пепел сотен тел, которые каждый день сжигают на берегу. Во время сезона дождей трупы могут отрываться от швартовочных камней и уплывать вниз по реке. Смерть и река текут вместе, как необычные близнецы.

С точки зрения индуизма люди могут перерождаться бесконечно. Завершение этого цикла достигается через мокшу[65]. В священном городе Варанаси на берегу Ганга душа разрывает оковы животной жизни и возвращается к чистому духу Брахмана. В одном исследовании ученые работали с двумя группами людей, живущих рядом с Варанаси. Люди из первой группы регулярно сталкивались со смертью, а из второй – редко. Они обнаружили, что те люди, которые работали вдалеке от Ганга (например, фермеры), испытывали острую необходимость защищать свое мировоззрение, когда их просили подумать о смерти. Подобного всплеска не наблюдалось у рабочих на погребальных церемониях, но лишь потому, что они уже демонстрировали хронически высокий импульс к защите своего культурного мировоззрения. Исследователи пришли к выводу, что близость смерти не помогала людям привыкнуть к мысли о смерти, а лишь заставляла их защищаться.

Аналогичные исследования были проведены среди аборигенов Австралии около десяти лет назад. Это особенно убедительный пример, поскольку австралийским аборигенам свойственна глубокая связь с остальным миром живой природы. Похоже, что мысли о смерти заставляют людей, знакомых как с основной австралийской культурой, так и с самобытностью коренных народов, укреплять свою веру в систему ценностей коренных народов.

Но смерть – не единственное вопиющее доказательство нашей животной сущности. Есть еще один небольшой вопрос – то, как мы рождаемся. Из-за своей висцеральной роли в репродуктивном процессе женщины служат мощным напоминанием тому, что мы – животные. После нескольких исследований об отношении к женщинам психолог Кристина Ройланс пришла к выводу, что вера в то, что люди – уникальный и превосходящий другие вид, может дать преимущества перед страхом смерти, но ценой подобных убеждений может стать унижение женщин. Чаще всего угнетение следует за мужским контролем репродуктивной функции женщин. Но если женские тела представляют угрозу идеологиям, оправдывающим патриархат, то эта двойная игра может быть намного масштабнее. Во время исследований Джейми Голденберг обнаружил повышенную реакцию на публичное кормление грудью среди тех, кому предварительно угрожали. А эксперименты Марка Ландау показали, что гетеросексуальные мужчины, испытывающие более высокий уровень страха смерти, считают чрезмерно сексуальных женщин менее привлекательными.

Таким образом, пытаясь понять наше время, стоит помнить, что многие люди – осознанно или неосознанно – не любят, когда им напоминают, что мы – животные, до такой степени, что могут неосознанно восставать против всего, что способно отнести их в эту категорию. Выделения, менструация – все эти жидкие и грязные проявления нашей органической природы – могут вызывать у нас внутреннее содрогание. Если добавить это к тем вещам, которые вызывают в нас тревогу – травмы тела, болезни, – мы обнаружим, что животная природа терзает наше воображение, особенно когда мы чувствуем себя уязвимыми. Даже беглый взгляд на поврежденное тело вызывает в нас ужас, который мы не можем ни видеть, ни контролировать. Подобно злому гению, который скорее крадет, чем дает, он вызывает в нас видения того, как мы растворяемся в ничто.

Конечно же, идея о том, что мы боимся своей смерти, вряд ли нова. Но возникает вероятность, что мы не считаем себя животными, потому что не хотим ими быть. «Что хорошего может быть в жизни, – сокрушался Цицерон много веков назад, – если мы денно и нощно вынуждены думать о неминуемом приближении смерти?» Решение, отмечает Цицерон в трактате «О презрении к смерти», заключается в возможном бессмертии души. «Я хочу, чтобы дела обстояли именно так, – пишет он, – а даже если это не так, то мне по-прежнему хочется убедиться, что так». Цицерон понимал, что наши страхи можно подсластить возможностью человеческой уникальности.

Сейчас нам нравится думать, что в наше время мы избавлены от большинства опасностей. Мы сократили большую часть популяций свирепых хищников. Мы строим более крепкие и чистые дома. У нас есть масса медицинских технологий для продления и охраны наших жизней. Даже наши войны друг с другом в последние десятилетия стали менее кровавыми, хотя потенциальная угроза остается. Необычные тенденции последних столетий заставили нас убедиться (более чем когда-либо), что у наших тел будет пища и возможность прожить долгую жизнь. И все это породило оправданное чувство контроля. Но чем меньше мы отдаем себя силам природы, тем меньше мы хотим отказаться от чего-то вообще. И поэтому большинство из нас совершенно не готовы считать себя животными.

Лекарство от вымирания

Мы живем в эпоху вымирания. В 2019 году биолог Мелани Монро вместе с BirdLife International[66] провели исследование, рассматривающее видовые потери с различных точек зрения. Сравнивая фоновые показатели с показателями вымирания за последние пять сотен лет, они получили цифру примерно в две сотни утраченных видов птиц вместо ожидаемых четырех-пяти. Просматривая категории от вызывающих наименьшие опасения до находящихся на грани полного исчезновения, они обнаружили общую тенденцию к сокращению. А если взглянуть на ожидаемую продолжительность жизни вида в исторической перспективе, то они полагают, что позвоночные просуществуют примерно три миллиона лет, до того как начнут вымирать. С сегодняшними темпами вымирания видам повезет, если они продержатся еще пять тысяч лет. То же самое можно сказать о многих таксонах по всему миру. Это плохо сочетается с человеческой психологией.

Я начала изучать вымирание видов много лет назад, когда мне было чуть больше двадцати лет. Тогда привлечь внимание к этой теме было очень трудно. Но сегодня про вымирание говорят в ежедневных новостях с постоянными заголовками о потенциальных угрозах, с которыми мы и другие животные можем столкнуться. Какую реакцию это может вызывать в сознании животного, которое не только знает о проблеме, но еще и является ее причиной? Идея вымирания – это вызов для любого общества, которое оправдывает свой моральный статус тем, что находится на вершине эволюции. Возможно, мы и предпринимаем усилия по сохранению живой природы по всему миру, но наравне с этим ищем и другие решения.

В финальной сцене футуристического фильма «Облик грядущего» по сценарию Г. Уэллса губернатор технократического общества Освальд Кэбел наблюдает, как в ночное небо взмывает капсула. Отправленная в космос выстрелом из гигантской пушки, капсула несет в себе дочь Кэбела и сына его друга, Рэймонда Пассуорти, а также многих других межзвездных мигрантов. Наблюдая, как их дети покидают Землю, Кэбел говорит, что человечество должно все время двигаться вперед, преодолевать природные ограничения, путы планеты и затем «все законы духа и материи, которые привязывают нас к ней». – «Но мы всего лишь слабые животные, – возражает Пассуорти. – Если мы не более чем слабые животные, то должны довольствоваться толикой счастья, что нам отмерена, страдать и исчезать, как и другие животные». Но Кэбел не верит в эти слова. Напротив, он убежден, что люди могут избежать участи, уготованной всем прочим рожденным на Земле существам. Он говорит, что, если мы не хотим просто жить, страдать и умирать, у нас нет иного выбора, кроме как стремиться выбраться в необъятный космос. Вселенная – или ничто. «Что же мы предпочтем? – спрашивает Кэбел. – Что мы предпочтем?»

Пассуорти мечтает о будущем, в котором мы будем исключительными. Английское слово exception (исключение) восходит к латинскому excepire, которое означает «вынимать». Считая себя исключительными созданиями, мы отделяем себя от остальной природы. Мы намерены избежать обычной судьбы животных. Одно ясно наверняка: человеческая история всегда была борьбой против бесконечно смещающейся черты. Мы будто все время двигались к концу радуги и с каждым шагом вперед изменяли место, где находится потенциальный предел. Мы так долго отодвигали эту границу, что начали верить, будто она иллюзорна. Поэтому сейчас огромное количество людей убеждено: конечной точки для человечества не существует, нет никакой границы, за которой наш вид перестанет существовать и станет частью истории Земли.

Мы могли бы обратить внимание на тот факт, что многие из крупнейших всемирных технических корпораций недавно инвестировали средства в робототехнику, искусственный интеллект, в программы межпланетной колонизации и усовершенствование мозга. Мы живем в странное время, когда мечты становятся инновациями, а инновации могут упразднить само значение мечтаний. Мы также можем наблюдать, что попытки избежать вымирания стали любимым оправданием многих из тех, кто ищет инвестиций. Лишь тот, кто спровоцировал вымирание, может фантазировать о том, чтобы спастись самому.

Нам говорят, что одно из решений – отправиться в космос. Сейчас в наших странах есть обладающие властью элементы, которые стремятся к экспансии в Солнечную систему. В конце 1990-х годов было основано Марсианское общество, чтобы обучать людей и продвигать идеи заселения Марса. Недавно я нанесла визит его основателю, Роберту Зубрину, на Марсианскую пустынную исследовательскую станцию в штате Юта, представляющую собой скопление белых космического вида строений в окружении засушливого пейзажа из пыли и костей динозавров. «Марс – это ресурс, – сказал он мне, – потому что ресурсы создаются человеческим воображением и технологиями». Он сослался на уже достигнутый за последние несколько сотен лет прогресс – в плане продолжительности жизни, благополучия и продуктивности.

Работы Зубрина и его коллег – это своего рода ответная реакция на доклад 1972 года «Пределы роста», выпущенный Римским клубом. В нем говорилось о результатах компьютерного моделирования экономики и роста человеческой популяции на фоне исчерпания природных ресурсов. Авторы доклада предположили, что, если не произойдет никаких изменений, проблемы с ростом человеческой экспансии на Земле возникнут приблизительно к 2072 году, что приведет к внезапному и неконтролируемому снижению численности населения и промышленности. Его раскритиковали в пух и прах. Но в последние годы оказалось, что некоторые предсказания этого моделирования были верны. Как бы то ни было, «Пределы роста» сподвигли некоторых людей доказать несостоятельность этих идей. Зубрин был одним из них. Его по-прежнему сильно беспокоит пессимизм, свойственный современным публичным дебатам, и он обладает заразительной уверенностью в человеческой изобретательности и необходимости сохранять оптимистичный взгляд на вещи.

Но не все считают подобные амбиции реалистичными. Проведенное Брюсом Яковски (научным руководителем финансируемого НАСА исследовательского проекта по Марсу) и геологом Кристофером Эдвардсом исследование утверждало, что углекислого газа на Марсе недостаточно, чтобы создать на этой планете атмосферу. Есть еще одна проблема: возможно, когда-то у Марса и было расплавленное ядро и магнитное поле, как у Земли, но сейчас это уже не так. А без этого практически невозможно создать достаточно плотную атмосферу для таких животных, как мы.

Майкл Рассел, будучи ученым, посвятившим всю свою жизнь изучению происхождения жизни, и ветераном НАСА, считает, что «у нас больше шансов решить проблему бедности, чем построить где-то вторую Землю». Он полагает, что одержимость Марсом – это отказ признать, что «невозможно победить законы термодинамики». Римская империя распалась, потому что у нее закончилась древесина. Промышленная революция стала возможна из-за большого количества свободной энергии поблизости от центров индустриализации, но наши источники энергии обернулись проблемой для сегодняшних обществ. Современные люди твердо намерены найти новые способы производства большего количества энергии для своих нужд. И мы, несомненно, этого добьемся. Но за все придется платить.

Возможно, позже, в этом столетии, при поддержке Земли у нас будут поездки на Марс в один конец. Но на создание атмосферы уйдет огромное количество денег. И, вероятно, нам понадобятся такие технологии, как восстановление ДНК, чтобы выжить в условиях радиации на поверхности планеты. Можно сказать, что в желании отправиться вглубь Солнечной системы нет ничего такого, и, возможно, эта идея кажется нам волнующей. Но могут быть вопросы к причинам, ради чего это делается. Сейчас полет на Марс – это спонсируемый миллиардерами авангард. На Земле важнейшим ресурсом является вода. Что если у нас будут компании, которые захотят, чтобы сообщества платили за воздух на Марсе? Разве то, как сейчас управляются с финансами на нашей планете, не позволяет предположить, что на Марсе тоже не будут следовать правильным принципам финансирования?

Роб Лиллис – один из специалистов по Марсу, занимающийся исследованиями в Университете Беркли при финансировании НАСА. В целом он не против идеи отправиться на Марс, но беспокоится, не являются ли люди, которые больше других хотят туда попасть, частью либертарианской культуры, выступающей против регулирования. Нет никаких очевидных признаков, что те, кто пытается построить где-то в другом месте новые общества, задумывались над совершенствованием наших нынешних этических структур. «А если и задумывались, – сказал он мне, – разве они не инвестировали бы в первую очередь в устранение неравенства, свойственного жизни на Земле? Почему они не пытаются направить свои деньги и изобретательность на добычу пластмасс из океана или на изобретение новых, более экологичных материалов? Почему вместо этого они так одержимы бессмертием и колонизацией?»

Но сейчас мы стремимся убежать не только с Земли. Для нашей эпохи характерно и стремление сбежать из собственных тел. Когда Йейтс писал в стихотворении «Плавание в Византию» о своем сердце «желанием больное, / Привязанное к умирающему зверю»[67], он озвучил практически универсальное чувство. Но его мольбу «и заберите / Меня в творений вечных мастерскую» инженеры начала XXI века восприняли всерьез. В мире, где есть огромный разрыв между богатыми и бедными, гигантские суммы передаются из рук в руки в погоне за вечностью.

Некоторые стремились к биологическому бессмертию с помощью фермента под названием «теломераза», который удлиняет последовательности ДНК, теряемые нами с возрастом. Другие обратились к электронному бессмертию, слиянию нашего сознательного опыта с машинами. В фильме Спайка Джонза «Она» рассказывается история романа между интеллектуальной компьютерной программой Самантой и молодым человеком. «Я раньше так волновалась о том, что у меня нет тела, – говорит Саманта, – но теперь… мне это на самом деле нравится… то есть, меня ничего не ограничивает. Я могу быть одновременно везде и нигде. Я не привязана ко времени и пространству так, как если бы я застряла в теле, которое неизбежно умрет».

Не задумываясь о том, что это может значить для общего баланса жизни на нашей планете, исследования продолжаются. Первой громкой историей успеха была таблетка под названием RTB101, изобретение бостонской биотехнологической компании resTORbio, которая, казалось, снижала влияние старения на наши иммунные системы, повышая устойчивость к вирусам простуды и гриппа. RTB101 появилась в результате крупных инвестиций в инициативы по борьбе с ограничителями продолжительности нашей жизни. Недавние исследования команды из Калифорнии предполагают, что может быть возможно обратить вспять эпигенетические часы организма – биохимический тест, позволяющий определить биологический возраст человека. Используя смесь лекарств, ученые обнаружили снижение предполагаемого возраста иммунной системы и возрастных маркеров в геноме участников.

Коммерческие стартапы, превращающие страх смерти в выгодный продукт, внезапно появились по всему миру – от компании Rejuvenate Bio в Гарварде, которая надеется перейти от продажи продления жизни собак-питомцев к тому, чтобы позволить людям жить сотни лет с «телом двадцатилетнего», до индийской компании Advancells, которая намерена использовать «безграничные возможности стволовых клеток человека для создания естественного лекарства против любых недугов, от которых страдают наши тела». Никто не сомневается, что подобные компании уверены в явных преимуществах увеличения продолжительности жизни и улучшения здоровья стареющих людей, но какой ценой? Похоже, эксплуатация нашей биологии считается новым рубежом прогресса и спасения. Но фактически мы должны убить идею самих себя, чтобы провести исследование, которое нас спасет. Вопрос стоит не только о том, какую жизнь стоит прожить, но и о том, каким образом стоит умереть.

Google – крупнейшая интернет-компания, расположенная в Калифорнии, – используется по всему миру миллиардами людей, посылающих через эту платформу более триллиона поисковых запросов в год. В культуре Google нас в первую очередь должно интересовать ее влияние. Это важно, потому что один из главных инженеров Google совершенно четко заявил о своей стратегии – «не умирать». «Смерть – огромная трагедия, – сказал Рэй Курцвейл, – значительная потеря… я ее не приемлю… я думаю, что люди обманывают себя, когда говорят, что они спокойно относятся к смерти». Если Курцвейл не сможет решить проблему смертности за свою жизнь, его тело будет плавать в жидком азоте в Alcor Life Extension Foundation[68] среди песков Аризоны, пока кому-нибудь не удастся сделать это. И он будет не один. Там, в ожидании своего воскрешения, в мешках для хранения находятся сотни тел, а иногда и просто голова или мозг. В «КриоРус» на окраине Москвы, в Институте Крионики на равнинах Мичигана люди и их питомцы сдерживают свой распад. В своем исследовании о трансгуманистах «Быть машиной» журналист Марк О’Коннелл цитирует Наташу Вита-Мор, известную участницу этого движения: «Мы – вид неврастеников, потому что смертны, потому что смерть всегда дышит нам в затылок».

Тем временем, пока мы ждем своего шанса жить вечно, есть альтернатива – каким-то образом улучшить нашу биологию. Современные евгеники стремятся создать лучшую жизнь. Они редко распространяются о том факте, что тогда нам придется перестать заниматься сексом и вынашивать детей так, как мы это делаем сейчас. Обычно внутри у младенцев-девочек уже находится миллион или больше яйцеклеток. Немного напоминает матрешку – каждое поколение в большом количестве находится внутри другого. И лишь недавно было обнаружено, что в организме женщины новые яйцеклетки могут расти на протяжении всей жизни. Сегодня есть люди, которые предпочли бы извлечь эти яйцеклетки и оплодотворить их за пределами матки, чтобы можно было выбрать самые лучшие эмбрионы. Сторонники этого метода утверждают, что люди всегда вмешивались в результаты секса, будь то выбор партнера или использование контрацепции. Но эта надежда на преемственность обманчива. Выбор партнера и презервативов – это вопрос усилий, а не значимости. Ничто из этого не эквивалентно принятию решения о том, из чего, по нашему мнению, должен состоять улучшенный ребенок.

Те, кто помешан на мечтах об улучшении, отказываются признавать, что есть тела, о которых они забывают. Плоть бедных, плоть людей с отклонениями или инвалидов, плоть матерей. Действительно, некоторые физические аспекты материнства устареют. Многие, возможно, посчитают это благом. В знак признания, что непомерное бремя, лежащее на матерях, накладывает ограничение на то, чего могут достичь в своей жизни отдельные женщины, материнство стало чем-то таким, что нужно сократить во благо развития женщин. Это все чушь. Женщины выиграют от свободы и независимости, а не от того, что их спасут от материнства. Вместо этого нам стоит задуматься о конечной цели тех, кто хочет все переделать, не исключая даже свое появление на этот свет. Эти сторонники моногенеза[69] надеются стать собственноручно сотворенными богами.

Наряду с фантазиями о генной инженерии ведутся разговоры и о том, как неживые формы жизни, например машины, будут совершенствовать людей – или, возможно, и вовсе их заменят. Это будет бессмертный аналог той личности, которой мы являемся. Из животного, осознавшего себя, мы станем покинувшим себя знанием. Но будут ли эти эфемерные личности стареть? Будут ли они проживать воображаемое детство? Когда говорят о передаче наших навыков и личностей, имеют в виду только говорящее субъективное сознание, которое возникает позже с течением человеческой жизни. Сознание человеческого эмбриона в эту картину не вписывается. Человеческие эмбрионы не знают, что такое «ты». Они переворачиваются и растут за счет кровотока и плоти матери. Означает ли это, что этот опыт – ненужный этап?

Стоит отметить тот факт, что многие из тех, кто инвестировал в подобные высокотехнологичные решения проблемы животной природы, также были связаны с анализом нашего возможного вымирания. В каждом из ведущих университетов мира есть недавно возникшие центры анализа рисков вымирания: один – в Кембридже, другой – в Оксфорде, третий – группа «Будущее жизни» – в Массачусетском технологическом институте. В центре внимания этих исследований находятся злоупотребление новыми технологиями и попытки замены естественных человеческих популяций искусственно созданными сверхлюдьми. Спонсорами подобных проектов, связанных с экзистенциальными рисками, являются такие важные в области технологий фигуры, как Яан Таллинн и Питер Тиль. Но не стоит удивляться тому, что мечты о превосходстве возникают в кругу богатых предпринимателей одних из самых благополучных стран. Вымирание нашего вида – это в конечном счете отрицание идеи, что люди находятся на пути развития от животных к богам. И это может беспокоить тех, кто достиг в этой жизни всего.

Вариант получше?

Возможно, мы – ершистое территориальное животное, способное на отвратительное поведение. Возможно, мы странным образом чувствуем себя не в своей тарелке оттого, что мы – животные. Но при этом важно помнить, что это всего лишь часть того, кем мы являемся. Другая наша часть стремится быть заботливой, сострадательной и дружелюбной. Те же исследования, которые показали, насколько вспыльчивыми и иерархическими мы можем быть, также пролили свет на некоторые более привлекательные наши качества. При изучении отвратительных реакций, на которые мы способны по отношению к сексуальным партнерам, было обнаружено, что мысли о любви приводят к смягчающему это отношение абстрактному представлению. В некоторых исследованиях людей, крайне агрессивно настроенных по отношению к другим группам, первые же размышления о ценности сострадания уменьшали их враждебность по отношению к людям с иными взглядами.

Группа исследователей из Канады провела масштабные исследования дегуманизации. Кимберли Костелло полагает, что тенденция считать других людей более похожими на животных «может брать свое начало в базовых иерархических убеждениях о превосходстве человека над животными». Но вместо того чтобы сделать заключение о том, что превосходство человека – это неизменная данность, исследователю было интересно выяснить, изменит ли сокращение кажущегося разрыва между людьми и другими животными побуждение к дегуманизации. Костелло обнаружила, что этот способ мышления на удивление легко поддается внушению.

В экспериментах, проведенных Костелло и ее коллегой Грэхэмом Ходсоном, студенты университета, убежденные в явной человеческой уникальности, были более предвзяты по отношению к иммигрантам, в то время как те, кто разделял идею «животные похожи на нас», проявляли меньшую дегуманизацию и большую эмпатию по отношению к иммигрантам. Поразительно, но Костелло и Ходсон обнаружили, что можно было снизить или временно устранить чьи-то дегуманизирующие убеждения не за счет манипуляций с тем, как они воспринимают людей, но побуждая этих индивидов подумать о других животных. Подобная переоценка не работала, если кого-то просили низвести людей до уровня животных, но работала, если кого-то призывали считать как людей, так и животных ценными созданиями с общими нуждами и чувствами. В другом эксперименте после просмотра видео, которое поощряло понимание жизни других животных, вера детей в явные различия также уменьшалась. В обоих случаях мысль о более добрых взаимоотношениях защищала от неприятных импульсов. Но не потому, что эта идея сама по себе настолько убедительна, что наша рациональность берет верх. Эту работу делают за нас наши тела. Активизация физических процессов поддерживает в нас формирование привязанности друг к другу. Идея лишь служит спусковым механизмом, а тело к этому подводит.

В последние годы ученые пытались сосредоточиться на физических явлениях, которые приводят к феномену, известному нам как эмпатия. Они сходятся на том, что эмпатическое поведение возникает в результате целого комплекса процессов и переживаний, а не какой-то одной причины. Часть работы строилась вокруг нашей общей с некоторыми другими млекопитающими возможности разделять эмоциональные состояния через отзеркаливание. Зеркальные нейроны, впервые обнаруженные у макак, возбуждаются в мозге, когда мы что-то делаем, например хватаем, но также и тогда, когда мы наблюдаем, как это делают другие. Теория заключается в том, что мы и другие животные напрямую отмечаем представления о движении или ощущение от наблюдаемого действия. Это может проявляться во множестве вариантов. Если мы, например, видим фотографию кого-то с выражением отвращения на лице, то наш мозг проявляет активность, аналогичную непосредственному переживанию чего-то отвратительного. Но если мы видим, к примеру, проявление любви, мы улыбаемся в знак признательности. Эта способность мозга полезна во всем – от социального обучения до социальной навигации – и может быть важным инструментом эмпатии. Другие исследования изучали мимикрию. Многие животные наблюдают других животных и синхронизируются с ними. Но людям достаточно просто представить чей-то поступок, чтобы вызвать у себя всплеск кортизола или внезапный приступ смеха. Таким образом, идея, которая заставляет нас отражать позитивную эмоцию, может значительно изменить наши реакции.

Механизмы эмпатии обеспечивают временное понимание переживаний другого человека или даже другого вида. Но то, что мы называем эмпатией, не обязательно заканчивается реакцией, соразмерной той, которую наше сопереживание позволяет нам видеть. То, что мы делаем с пониманием, впоследствии модулируется желаемым нами отношением. Скорее всего, у нас есть различные процессы, направленные на защиту от автоматических механизмов, сходных с мимикрией, если мы по какой-либо причине не хотим идентифицировать себя с другим человеком.

Среди тысяч живущих на этой планете видов возможны различные типы взаимоотношений. В научной литературе описано несколько способов того, как собираются вместе разные виды, чтобы создать подобие партнерства. Комменсализм – термин, обозначающий союз на основе терпимости. Стоит понимать, что подобные термины – это удобные, но не идеальные способы говорить о вещах, которые мы не до конца понимаем. Странное слово «комменсализм» пытается описать явление, когда одно животное получает одно или несколько преимуществ от близости с другим, в то время как второе терпит его присутствие, даже если ничего не выигрывает и не проигрывает. Примером тому могут послужить многие африканские птицы, которые используют больших млекопитающих в качестве насестов и защиты от хищников.

В других случаях взаимоотношения являются или становятся мутуалистическими. Среди птиц, которые катаются верхом на спинах крупных животных, есть буйволовые скворцы. Они тяготеют к млекопитающим, имеющим значительное количество клещей. Таким образом, они не только получают для себя источник пищи, но и приносят пользу другим животным, сокращая число паразитов на их теле. Зебры и страусы – два стайных вида животных – также образуют двусторонние союзы. У зебр фантастически острый слух и отличное обоняние, но плохое зрение. Тем временем страусы хорошо видят, но менее чувствительны к запаху опасности. Как следствие, зебры и страусы, на которых охотятся одни и те же хищники, путешествуют вместе, и одни выступают в роли глаз, а другие – ушей и носа. Если грядет беда, один предупреждает другого.

В возникающие между животными отношения могут быть вовлечены все виды биохимии и познания. Но то, что мы начали называть привязанностью, – это уже немного другое. Привязанность, использовавшаяся сначала для описания скоординированного избирательного репродуктивного поведения таких животных, как морские птицы, а позже – для моделей поведения между родителями и потомством, стала через какое-то время более-менее общим термином, объясняющим взаимные отношения, выходящие за рамки временного удобства. Когда мы гладим лошадь, сердечный ритм животного замедляется, а концентрация окситоцина повышается. Когда человек общается со знакомой ему собакой, у них снижается кровяное давление даже больше, чем в состоянии покоя.

Под влиянием окситоцина, вырабатываемого в гипоталамусе всех млекопитающих, и других органических соединений, таких как дофамин, привязанность между двумя людьми и даже двумя видами всегда носит взаимный характер. В привязанностях любого вида всегда присутствует что-то хорошее, общее для всех и пронизанное удовольствием. Даже не такие близкие, но взаимные отношения обоюдно приятны. Привязанность между парой морских птиц может быть более инстинктивной. Но в любом случае отношения полезны для каждого индивида лишь тогда, когда они приносят пользу каждому. Хотим мы это признавать или нет, большая часть того, о чем мы на самом деле говорим, когда подразумеваем доброту или счастье, берет начало в подобных отношениях.

Но отношения могут развиваться и другими путями. Представьте домовую мышь. Похоже, что мыши приспособились к оседлому образу жизни людей в позднем плейстоцене. Сегодня потомки этих крохотных созданий с черными глазками, живущие на наших чердаках и в подвалах, стали домашними из-за главного достижения тех мышей, которые могли переносить присутствие человека. Но отношения между мышами и людьми не превратились в привязанность. По правде говоря, мыши либо не оказывали никакого положительного влияния на жизни людей, либо выступали в роли вредителей. Преимущество было только на их стороне. Однако наблюдая, как человек и собака вместе играют на пляже, мы можем вспомнить, что это стало возможно из-за того, что нескольким волкам в древности было выгодно питаться остатками еды в человеческих поселениях. И в определенный момент этим отдельным животным стало выгодно расширить свои отношения с людьми, что в дальнейшем обернулось привязанностью, от которой оба вида получили что-то ценное.

Естественный отбор на фоне присутствия человека пошел по еще одному пути для тех копытных, которые были достаточно спокойными или смелыми, чтобы пастись на пшеничных или ячменных полях Плодородного полумесяца[70]. То, что подходило им тогда, привело к отношениям, которые сейчас чаще всего выгодны только тому животному, которое сажало пшеницу. Сегодня лишь у некоторых коз, свиней или коров есть такие отношения с людьми, которые приносят им пользу.

Появление в жизни Земли того, что сейчас принято называть экосистемой, кажется невероятным. В промежутке между двумя мировыми войнами английский ботаник, который однажды провел год, обучаясь у Фрейда в Вене, подарил нам концепцию экосистемы. «Хотя организмы могут претендовать на наш главный интерес, – писал Артур Тенсли в 1935 году, – когда мы пробуем мыслить фундаментально, мы не можем отделить их от особой окружающей среды, вместе с которой они образуют одну физическую систему». И снова мы лишь пытаемся найти слово, которое может объяснить нечто столь запутанное. Никто из нас не знает наверняка, что мы подразумеваем под экосистемой. И еще меньше мы знаем о своей роли в ней. Но, похоже, когда существует большое разнообразие форм жизни, мир приходит к временным условиям, которые работают на обеспечение жизни. Стоит только серьезно вмешаться в это разнообразие, как диапазон и изобилие видов сократятся.

Когда-то мы были полностью интегрированной частью африканской экосистемы, и деятельность, продолжительность жизни и популяции наших генетических предков напрямую контролировались хищниками и скудностью питания. Но, как отметили антропологи, например Иэн Таттерсаль, на каком-то моменте истории нашего вида культурные и генетические черты позволили нам преодолеть некоторые ограничения, накладываемые на нас крупными хищниками, и мы стали находить коллективные средства защиты и выживания. Когда это случилось, влияние нашего вида начало меняться. В опубликованной в 2018 году статье утверждалось, что Homo sapiens и, возможно, другие человеческие виды начали влиять на вымирание крупных млекопитающих как минимум 125 000 лет назад. Сначала эти потери понесла Африка, а потом тенденция распространилась и на другие регионы по мере миграции человека.

Крупные млекопитающие, будь то хищники или травоядные, оказывают широкомасштабное влияние на экосистемы – от переработки питательных веществ до ограничения популяций других животных. Под влиянием нашего вида численность других млекопитающих стала медленно сокращаться, потому что мы стали причиной вымирания более крупных видов и особей. «Экосистемы в будущем будут очень, очень отличаться. Последний раз сообщества млекопитающих выглядели таким образом и имели настолько маленький средний размер тела после вымирания динозавров», – сказала автор исследования Кейт Лайонс. Миграция наших предков имела и другие последствия. Чаще всего наше присутствие сопровождалось деградацией растительного покрова, а также эрозией сельскохозяйственных почв и загрязнением окружающей среды. В 2019 году председатель Межправительственной научно-политической платформы Роберт Уотсон заявил, что «здоровье экосистем, от которых зависим мы и другие животные, ухудшается невиданными темпами».

Нам не стоит сильно зацикливаться на том, что и насколько является естественным или насколько полно мы что-то понимаем в области биологии. Стоит нам взглянуть на то, как Homo sapiens взаимодействовал с остальным живым миром, мы увидим возникновение однобоких отношений с Землей и прочими населяющими ее видами. Блага доставались только нам, это явно заметно. У подобного дисбаланса имеются последствия. Многие из дилемм, с которыми мы сейчас сталкиваемся, происходят оттуда. Но если мы ничего не предпримем, то нет никаких сомнений, что нас остановит что-то извне. Конечно, было бы лучше, если бы мы сами установили себе ограничения. И для этого нам придется использовать сильные стороны нашей социальной психологии.

Думаю, что наши древние предки из числа охотников-собирателей, возможно, видели нечто интересное, проявляя свободу воли во всем. Возможно, для них это был чисто практический способ перехитрить свою добычу, который проник в их мировоззрение. Но различные пути к человеческому опыту эмпатии объединяет желание думать о чем-то или о ком-то другом и подстраивать наше поведение под нужды другого. Если мы хотим достичь подобия мутуалистического подхода к жизни вокруг нас, нам придется учитывать потребности других организмов. Мы все еще находимся на пороге открытия того, что все животные и даже процессы эволюции сами по себе являются глубоко разумными и сложными. И при этом все, что мы узнали о жизни нашей планеты за последние несколько тысяч лет, дает нам рациональное основание для пересмотра ценности, которую мы придаем другим живым существам.

И среди тех вещей, которые нам, возможно, придется переосмыслить, находится и сама смерть. Смерть – это нормальное и необходимое свойство экосистемы. Возможно, глубоко внутри себя мы знаем, что смерть не просто обыденна, она крайне важна. К ней не стоит стремиться. Но ее не стоит и бояться как удара по тому, кем мы являемся. Свежий взгляд на смерть недавно предложил писатель и биолог Бернд Хайнрих. Он считает, что вся Земля – это организм, который непрерывно высвобождает и снова восстанавливает энергию. Смерть в таком случае – это подарок, который можно обменять на то, чтобы привнести в этот мир больше пчел и бабочек, больше людей и ястребов, больше цветов и зерна. Хайнрих видит во всем этом практичность. Сопротивляясь этому обмену, люди превратили смерть в монстра, а свою животную природу – в ловушку. Однако «все тела состоят из связанных друг с другом атомов углерода, которые в дальнейшем распадутся и станут углеродом… углеродом, который является строительным материалом для появления маргаритки или дерева, поступающим из миллионов источников: разлагающегося уже неделю слона в Африке, вымершей цикады из каменноугольного периода, полярного мака, вернувшегося в землю месяц назад». Не хотят участвовать в этом только люди.

Глава 5

Поденщина звезд

Я верю, что листик травы не меньше поденщины звезд,

И что не хуже их муравей, и песчинка, и яйцо королька.

Уолт Уитмен[71]

Мы – звездная пыль

Тьма космоса, в которой мы вращаемся, не окрашена в цвет смерти и пустоты. Это живой черный. Это тень, через которую однажды прошла квинтэссенция всех живых существ на Земле – и наша в том числе. Где-то там, примерно раз в секунду, экстравагантно умирает звезда, с последним выдохом излучая элементы жизни. Ее смерть – титанический взрыв, во время которого высвобождается больше энергии, чем произведет наше Солнце за всю свою жизнь. Это потрясающий способ уйти.

Но спустя несколько недель огромная звезда становится сверкающим кладбищем материи посреди космической тишины. Находясь вдали от этой последней и постоянной тишины, мы можем увидеть, что она дала нам – гигантский набор элементов: серы, аргона, кобальта и многих других, созданных мощной волной энергии и нейтронов. Мы родились из смерти звезды. Однажды умрет и наша звезда. Мы лепим свои убеждения из темного изобилия Вселенной, в масштабах которой наши жизни – мучительно краткий миг. Солнце, дарящее жизнь и так долго бывшее символом магии и святости, – всего лишь стареющая звезда, чье гелиевое сердце однажды начнет отказывать, освобождаясь от своей энергии, набухая красным колоссом, медленно поглощая Меркурий, Венеру, затем нашу Землю и, наконец, окутывая свою могилу голубыми, сиреневыми и опаловыми останками самой себя. Во всех уголках Вселенной другие, более крупные звезды могут внезапно и резко распасться, взрываясь осколками ослепительного света, выбрасывая те самые элементы, которые когда-то подарили нам жизнь, возможно, давая им шанс на появление другого невообразимого и прекрасного существа.

Мы, Земля и все ее прочие формы жизни сделаны из осколков мертвой звезды. К тому моменту, когда мы достигаем зрелости, наши тела содержат внутри себя более шестидесяти элементов – остатков самого первого вымирания. Мы – скопление пустого пространства и древнего электричества, невообразимого числа атомов, несущих протоны, нейтроны и вращающиеся электроны. Наши тела – это совокупность триллионов клеток, часть которых много раз обновляется на протяжении нашей жизни. Мы – миллиарды букв генома и целое гудящее микробиологическое сообщество бактерий, дрожжей, вирусов и паразитов-гельминтов, например круглых и ленточных червей. Не встречая никаких препятствий, мы являемся приматами с мозгом, содержащим огромное количество нервных клеток, связанных вместе в сложную структуру, из которой каким-то образом возникают наши мыслительные процессы.

Все, что мы видим вокруг – в лесах, пустынях и морях, – относительно. Двоюродный брат. Троюродный брат. Или брат, связанный очень дальним родством. Но тем не менее все они родственники. Большинство людей считают червей не более чем слегка противными существами на заднем дворе или чем-то, что можно накопать для рыбалки. Но первые свидетельства двусторонней симметрии, придающей нам форму, слегка напоминающую песочные часы, были обнаружены у вида червей, живших шестьсот миллионов лет назад. Первый позвоночник появился у бесчелюстной рыбы, обитавшей в одно время с трилобитами.

Наши мышцы сокращаются и двигаются, как и у других животных, потому что мышечные волокна, отвечая на нервную стимуляцию, изменяются под действием химической энергии молекулы, которую мы называем аденозинтрифосфатом и которая содержится в клетках всех живых существ. Подобно всей прочей жизни на Земле, мы являемся порождением общего процесса, объединения материи, которая может превратиться в кажущиеся бесконечными чудеса жизни. В то же время, если предположить, что мы нормально развиваемся от яйцеклетки до престарелого пенсионера, люди обладают психологией, осознающей их состояние. Все это сводится к тому, что мы – именно те создания, которые одновременно восхищают и пугают нас. Мы – животные.

С одной стороны, большинству из нас очевидно, что мы – животные. Если спросить об этом, то люди убеждены, что, видимо, так оно и есть. Но при этом нам все еще говорят, что строить общество нам нужно с таким подходом, как будто мы – не животные. Тысячелетиями мы считали, что мы отделены от всех прочих существ. Именно мысль о том, что мы принадлежим к тому же физическому миру, что и прочая жизнь на Земле, – именно эту мысль отказывались принять многие поколения людей.

Масаи – избранный народ полубога Энкай, который благословил их коровами, переданными им через подобие космической трещины, когда земля и небо разделились. В некоторых китайских мифах рассказывается о богине Нюйве, которая стала одинокой после смерти космического создания Паньгу. Она собрала грязь из разных уголков пруда и слепила из нее человека. Ей так нравились маленькие танцующие мужчины и женщины, что она заселила ими мир. Благодаря Гесиоду у нас есть теперь уже знакомая всем история о появлении ветреных и завистливых богов. Из этой несовершенной Вселенной появились люди, вылепленные из глины. Но Прометей подарил нам возможность стоять прямо и дал огонь.

Возможно, именно эти мифы были в голове у Редьярда Киплинга, когда он изображал, как деревенские дети лепили людей из глины и вкладывали им в руки тростник, представляя, что «они – боги, которым нужно поклоняться». В то же время бандар-логи, обезьяний народ джунглей, отчаянно хотели стать людьми. Они прятались в руинах некогда величественного храма. «Мы великие, – твердят они. – Мы свободные! Мы достойны восхищения! Достойны восхищения, как ни один народ в джунглях! Мы все так говорим – значит, это правда!»

Мифы успешно справляются с тем, что дают нам сжатую версию реальности. Вместо того чтобы выдавать идеи и тратить время и энергию на мельчайшие подробности, мифы предлагают простую символическую стенографию того, кто мы такие и каковы наши отношения с миром. В XXI веке мифы современных обществ говорят нам, что мы – не животные. Наши колоссальные навыки дают нам уникальную среди прочей жизни ценность и оправдывают вред, который мы причиняем. Мы являемся причиной травм или разрушений не потому, что мы животные, а потому, что у нас есть мотив. Мы процветаем за счет всей прочей жизни, потому что процветание – это право человека.

Конечно же, всегда были мыслители, которые этому противились. В древних традициях людей, живших среди диких животных, обычно существовала вера в некую призрачную часть их самих. Но считалось, что не только люди обладали подобной сущностью. Весь живой мир был пронизан силой духов. Даже на начальном этапе возникновения западной веры в человеческую уникальность загадочный ученик Аристотеля по имени Дикеарх заявил, что не существует такого понятия, как душа. Слово «животное» следует использовать с осторожностью, говорил он, поскольку у живых существ нет ни какой-либо одушевляющей силы, ни похожего на душу свойства. Ощущения и жизненный опыт пронизывают тела животных любого уровня. Их невозможно вынуть из плоти, как косточку из персика. Но его взгляды – во многом прелюбопытнейшие – оказались наименее популярными.

Сегодня главный посыл заключается в том, что мы – особенные и обладаем особыми правами на удовлетворение наших животных аппетитов. Другие животные охотятся, потому что они вынуждены это делать, но мы, люди, используем других животных, потому что мы важнее их. Чтобы придать этому смысл, мы придумали, что у нас есть человеческая и животная сторона. С этой точки зрения человеческая часть, будь то душа или здравый смысл, спасает нас, что дает нам свободу и исключительные преимущества нашего вида. Именно поэтому уже как минимум несколько тысячелетий люди одиноки в своем качестве.

Но внутри нас есть и иррациональное зерно – страх перед нашей животной природой, ценой которого мы становимся личностью. Когда мы осознали себя, наш взгляд осветил то, что может представлять опасность для нашего тела, и обнажил неизбежную опасность смерти. Мы попали в сложную ситуацию животного, которое не хочет обладать животным телом. То, что раньше являлось выживанием, в результате длинного и удивительного пути стало нравственным императивом[72]. Другим животным не нужно оправдываться перед самими собой. Но люди ищут то, что может придать их жизни смысл, которым не обладает ни одно другое животное. Если мы не являемся частью остальной природы, мы недосягаемы для ее опасностей.

Однако вместо того, чтобы успокоить, эта стратегия заставила нас опираться на заблуждения. Миф о человеческой исключительности столь же тревожный, сколь и иррациональный. Идея нашего превосходства связана с управляемыми и иногда агрессивными чертами нашей психологии. Животная природа является для нас своего рода синдромом, своеобразной совокупностью симптомов, эмоций и мнений. Это то, что мы отрицаем, чем манипулируем как оружием и от чего стремимся сбежать. Иногда животная природа подается как причина наших действий и часто – как их оправдание. И наши жизни проходят, незаметно преследуемые истиной о связи с природой, которую мы едва можем признать. В наших мечтах об уникальности мы постоянно танцуем на углях тревожащего нас пейзажа.

Живущий в Нью-Йорке философ Юджин Такер пишет о «философской пропасти… бездне, где нет ни уверенности, ни знания, ни единой мысли». Декарт рассказывает нам, что заглянул в нее, и то, что он там увидел, ему не понравилось. Своим известным изречением cogito ergo sum[73] Декарт говорит: «…он никогда не превратит меня в ничто, пока я думаю, что я чем-то являюсь». «Из этого, – пишет Такер, – вытекает целое наследие философской мысли и превосходство человеческого сознания над всеми другими формами жизни». Даже у таких стойких философов-гуманистов, как Кант, есть скрытый страх. Лишь человек может мыслить, заявляет он, следовательно, лишь человеческая жизнь имеет разум. Но в своем менее известном эссе «Конец всего сущего» Кант, похоже, колеблется. «Рациональная оценка ценности жизни, – признает он, – возможно, не указывает на превосходство людей».

Решение строить ценность нашей жизни на некой абсолютной разделительной черте между нами и всем прочим живым миром всегда было сомнительным. Но в предыдущие столетия оно не приводило к таким сложностям. Когда Томас Пейн сочинял свои «Права человека», у нас еще не было теории эволюции. Когда Пико делла Мирандола представил, что Бог поместил человека в центр Вселенной, до открытия нами ДНК оставалось примерно три сотни лет. Но мы больше не можем позволить себе роскошь невежества. Мы живем в то время, когда нам приходится переосмысливать все, что нас окружает. Наука показала нам, что мы – животное, медленно формирующееся на основе наследственности. До 1859 года мы были подарком планеты. После появления дарвинизма мы были счастливой случайностью. Но пока не появилась геномика, мы по-прежнему были прекрасной странностью, особым случаем в природе. Неслучайно XXI век отличается созданием искусственной жизни, перестройкой существующей жизни, а также нашими мечтами о побеге от жизни в целом. Настали дезориентирующие времена.

Сегодня мы понимаем, что состояние вида – это практически магическое переплетение времени, современной реальности и эпопеи преобразований. С этой точки зрения нет никаких доказательств существования четкой грани между нами и другими животными, о которой мы мечтаем. Гены предлагают лишь изменения, мутации, болезни и запутанность. Наша физическая форма проницаема, она вбирает в себя запахи, паразитов и даже ассимилирует ДНК других организмов. Мало что в нас подразумевает постоянство. Наши тела – грандиозные и непокорные колонии из клеток, а наш разум – парящий, меняющийся подобно хамелеону процесс. Это не значит, что мы должны считать человеческую жизнь лишенной смысла. Мысли о том, что мы – исключительны, не то же самое, что мысли о том, что наша жизнь имеет смысл. Есть все основания предполагать, что наше чувство значимости – то, без чего мы не можем обойтись. Но оценка человеческой значимости – это не столько факт, сколько аспект нашей психологии. Трудность заключается не в том, чтобы признать себя особенными, отличающимися созданиями, а в том, на чем наша психология строит это отличие. Проблемы возникают, когда мы пытаемся законно обосновать свою жизнь доказательствами ее исключительности.

С давних пор вызывают вопросы мысли об удовольствии. Почему удовольствие для людей так важно? Потому что удовольствие – это избегание боли, сказал Платон. Сотни лет спустя Бентам возразит, что возможность страдать отличает тех, по отношению к кому у нас есть обязанности. Клинически важно и крайне увлекательно наблюдать за потрясающей сложностью, когда боль пронзает миндалевидное тело в нашем мозге, запуская реакции организма как часть примитивных способов защиты, а после – как из глубин нашего неокортекса возникают соответствующие ей, но в какой-то мере отстраненные эмоциональные описания страдания или опасности, размытые давними воспоминаниями и знаниями, и становятся страхами, которые мы можем выразить друг другу. Современная нейробиология говорит нам, что только у людей есть подобная эмоциональная история страха. Но мы не можем отказаться от факта, что страдание и удовольствие в конечном итоге имеют значение для нашего тела. Даже более детальная картина все равно сводится к избеганию боли или угрозы.

Язык тоже был ненадежным аргументом. Удивительно, что для нормального развития речи людям необходим белок Forkhead box protein P2, названный FOXP2 и кодируемый соответствующим геном, и что этот ген встречается у значительного количества животных, в том числе у поющей в нашем саду малиновки. Удивительно и то, что этот ген сильнее выражен у самок, а у человека и шимпанзе он отличается только двумя аминокислотными заменами. Все эти открытия поражают воображение, но они не могут рассказать нам, почему владение языком должно давать нам особые права.

А как быть с Шамдео, одичавшим мальчиком, которого нашли живущим с волками на окраинах леса Мусафирхана в Индии? В 1978 году путешественник Брюс Чатвин отправился его навестить. «Он всегда был настороже, когда заходил в комнату, держался поближе к стене и всматривался в тени», – писал Чатвин. Шамдео, как и другие попавшие в схожие обстоятельства дети, так и не научился говорить, упустив возможность овладения языком, которая, похоже, теряется после первых восьми лет жизни. С этой точки зрения стоит ли нам считать Шамдео в меньшей степени человеком, чем мы сами? Суть не в том, существует ли это различие (хотя это неплохо было бы знать), а в том, что мы думаем об этом различии.

Многие черты, которые мы считали исключительно человеческими, практически наверняка присутствовали у других прямоходящих обезьян, ныне вымерших. Идея о том, что какой-то удар генетической молнии примерно двести тысяч лет назад подарил нам современных людей, – не более чем еще один миф. Даже кажущаяся избавляющей идея о том, что несколько десятков тысяч лет назад произошла культурная революция, – это история, основанная на слабых отголосках реальности, которая, возможно, значительно отличалась от той, что мы себе описываем. Правда в том, что мы не знаем, как разделить эту долгую и потрясающе древнюю историю на отдельные части, одни из которых имеют большее значение, чем другие.

Решение этой неопределенной ситуации заключалось в предположении, что поднимают планку именно наши нравственные качества и блестящие интеллектуальные способности. Но это предвзятость, а не логика. Праотцы современной науки были убеждены, что рациональность положит начало эпохе здравомыслия и процветания. В конце концов, только мы можем думать о добродетелях или обсуждать этику. И как единственные существа, которые на это способны, лишь мы получаем сопутствующие этой способности особые преимущества. Лишь те, кто может думать о смысле, могут что-то значить. Но они не рассчитывали на то, что для людей быть нерациональными – это разумный выбор.

Будь то душа, рациональность или осознанность – это духовные или псевдодуховные идеи, которые лежат в основе хорошего обращения друг с другом. Защита и забота о людях все еще опирается на мировоззрение, которое способствует укреплению этого предположения. Фома Аквинский мог бы назвать это внутренней ценностью. Кант – заново преподнести как человеческое достоинство и так далее. Как бы это ни называлось, данная точка зрения весьма убедительна. Но это не значит, что она правильна. Благодаря новым взглядам на наше поведение и психологию мы сталкиваемся с уникальными обязательствами друг перед другом. Но ничто из этого не спасает нас от животной сути. Сегодня гуманисты говорят, что нас стоит определять как тех, у кого есть полный мотивов разум. Но они игнорируют тот факт, что у нас есть мотивы в большей степени эмоциональные, чем рациональные, и поэтому сложно поверить, что это оправдывает нашу безнаказанность. Вопреки надеждам многих, людей формирует не нравственная логика, а внутренняя борьба возможных вариантов выбора. Наша мораль основывается на особом сочетании предвзятости, интуиции, противоречивости мышления и биологических потребностей.

Казалось, что в последние столетия наше общество пошло по пути нравственного пробуждения. Во многих странах есть законы, защищающие старых и уязвимых. Несмотря на то, что расизм еще процветает, у все большего числа людей он вызывает тревогу. Растет доля женщин, которые больше не находятся под абсолютным контролем патриархальной системы. Это считается нравственным прогрессом. И в то же время сопоставление уменьшения разнообразия животной и растительной жизни с опьяняющим оптимизмом, что это лучшее время в нашей истории, должно вызвать в нас по меньшей мере любопытство. Что последует за нашим торжеством, когда мы поймем, что сотворили с жизнью на Земле? Конечно же, ничто не может остановить нас от того, чтобы занять доминирующее положение на Земле на наших условиях, – и к черту остальные формы жизни. Кто знает, возможно, так поступил бы любой хищник, будь у него для этого средства. Но мы должны отказаться от мысли о своей нравственности.

Мечты о мутантах и Марсе

Представьте такое будущее. Сейчас 2320 год, на Марсе построено три города. Населяющие этот мир люди взяли с планеты, откуда они родом, наилучший, на их взгляд, генетический материал и соединили его с искусственной ДНК. Там есть небольшой лес, в котором любят гулять местные жители. В нем нет досаждающих им жалящих насекомых. Шатающиеся вдалеке медведи послушны и безразличны. У летающих вокруг ярких цветов пчел нет жал. Там нет детей, громко смеющихся и шумно спорящих друг с другом. Пчелам не нужно танцевать. Людям – если их можно так назвать – не нужно прикасаться друг к другу. Ничто не обладает собственным намерением. Нет баланса стратегий и интеллектов. Нет никакой необходимости в том, чтобы другие формы жизни были разумными. Эволюция – это ругательство.

Когда мы рассматриваем возможность перезагрузки жизни на другой планете, мы становимся создателями нового мира. И ставя себя на место создателей, мы начинаем видеть трудности нового генезиса. Зачем нам везти жизнь куда-то в другое место? Стандартный ответ на это такой: жизнь в целом обладает ценностью, а человеческая жизнь – особой ценностью. Но когда речь заходит о том, на чем базируется эта ценность, аргументы становятся более расплывчатыми. Если жизнь сама по себе – это хорошо, то, перенося жизнь в другое место и расширяя биосферу, добавляем ли мы ценности Вселенной? Если именно жизнь обладает ценностью, разве Марс – планета, которую мы заселим какими-то формами жизни, но не теми, что нам не нравятся, – не будет обладать чуть меньшей ценностью, чем Земля со всеми ее различными, пусть иногда и неприятными, взаимодействующими элементами? И при меньшем общем разнообразии разве эволюция на Марсе не будет уменьшенной версией эволюции на Земле? Нам нравится думать, что мы не подвержены подобного рода неопределенности, но любая путаница, сопутствующая ценности жизни, на самом деле является путаницей в том, что лежит в основе нашего чувства значимости.

Астробиолог из Университета Колорадо Брайан Хайнек обращает наше внимание на тот факт, что мы еще не решили, «имеют ли значение микробы». Мы психологически предубеждены против микробов, потому что считаем их источником угроз, в частности заболеваний. На Земле микробы рассматриваются как вредители. Для Хайнека инопланетные микробы столь же волнующи, как и кит, плавающий под ледяным покровом Европы. Одноклеточный организм ответил бы на вопрос, что мы – не единственная жизнь во Вселенной, и это было бы, возможно, самым значимым открытием в истории науки. Но во время наших вымышленных столкновений с инопланетянами что-то все время идет не так. Чаще всего рассказчики заставляют нас контактировать с собственным отражением. В своих представлениях об инопланетной жизни мы видим, каково это – сталкиваться с хищником, который думает только о себе.

На самом деле Марс не является уменьшенной копией Земли, как и любое другое место в нашей Солнечной системе. Только на нашей планете имеются идеальные условия для жизни. Поэтому давайте обратим внимание на то, что ближе к дому. В 2016 году Австралийский институт ландшафтного дизайна разработал красивый и очень зеленый город Мельбурн, с живыми оградами и воздушными башнями, оплетенными растительностью. Но если мы пригласим природу обратно в наш мир, мы, несомненно, столкнемся с вредителями, большими и маленькими. Изменим ли мы свою кожу, чтобы противостоять укусам насекомых, или не будем обращать внимания на такие мелочи? Используем ли мы гены-драйверы, чтобы удалить неугодные нам виды, или будем стремиться сократить, но не истребить источники угрозы? Признаем ли мы риск хищничества у наших домашних питомцев? Какие отношения мы хотим построить со всеми остальными живыми существами?

Тысячелетиями мы пытались переделать Землю под свои желания. Но сейчас мы фактически убиваем ее. Дети по всему миру считают потерю биоразнообразия и вызванные нами разрушения самой важной проблемой в своей жизни. Желание внести этические принципы в наши отношения с другими видами и их местами обитания стало нормой. Стало нормой проявлять заботу. Но не хватает средств, при помощи которых можно все изменить.

Это правда, что слепые последствия эволюции нервируют нас. Но, возможно, тот факт, что у механизмов эволюции нет умысла, – это милость, а не недостаток. Прошлым летом мы с сыновьями провели несколько безумных недель, пытаясь найти в окрестных лесах и полях как можно больше орхидей. Моих детей интересовала офрис пчелоносная. После нескольких попыток мы нашли одну в заброшенном карьере в двадцати милях от нашей фермы. Когда мы пришли туда, вокруг не было ни души. Только мраморно-белые бабочки, подобно пеплу от невидимого огня, кружили над травой в поисках пары. Заброшенная земля была усыпана орхидеями. В основном обычными, пятнистыми и пирамидальными. Но после тщательной охоты мы обнаружили единственную офрис пчелоносную, высокую и прекрасную.

Какая часть этого эволюционирующего растения придумала изображать из себя фальшивых пчел, никогда их не видев? Как нам относиться к бездумному процессу, который создал образ пчелы, не имея глаз, чтобы ее увидеть? Это чудо. Эволюция – чудо. Но эволюции не будет, если в правилах игры будет лишь один набор мотивов. Если мы планируем эволюцию, вписав туда свои собственные замыслы, мы можем с ужасом обнаружить, что стали богами.

Благородный примат

Веками идея великодушия мелькала в книгах многих мыслителей. Она присутствует в большинстве священных книг; она снова и снова всплывает в работах философов. Шопенгауэр предположил, что основа нравственности кроется в идеях сострадания и сердечной доброты, которую он назвал menschenliebe[74]. Шопенгауэр знал, что великодушие тесно связано с идеей любви. Английское ее название основано на латинском emovere, что значит «двигаться». Иначе говоря, идея любви – в хорошем чувстве, которое приводит к действию. Именно к этому старому значению мы обращаемся, когда говорим, что мы «следовали зову сердца».

Само же слово «великодушие» (англ. generosity – благородство) несет в себе оттенок превосходства, указывая на высшую природу знати. Таким образом, великодушие означало обладание высшими эмоциями в социальной иерархии. Но мы можем копнуть глубже, чтобы вернуться к истокам слова. Оно происходит от старолатинского gignere – «рождать» или «производить». Рождается нечто, что несет в себе дар рождения. Таким образом, быть великодушным означает использовать благородную мысль для акта благородства. Это разум, который создает разум в другом. Это чувство, которое понимает чужие чувства.

В древнем даосском тексте Чжуан-цзы есть известная история о Правителе Лу, который пытается помочь потерявшейся морской птице, обращаясь с ней так, как хотел бы, чтобы обращались с ним. Он дает бедной птице вино, мясо только что заколотого теленка. Через три дня птица умирает. «Тот, кто действительно хотел сделать птице добро, – говорит нам автор рассказа, – отпустил бы ее на волю в лес, позволил бы ей плавать в озере или реке, питаться рыбой и летать в стае».

История показывает нам, что на самом деле творить добро – это обращаться с кем-то согласно его потребностям. Это означает, что, когда мы выбираем, как вести себя по отношению к кому-то другому, нам нужно понять его потребности и решить, станем ли мы в результате своих действий более благородными. Преимущество здесь в том, что мы реагируем на каждого человека в отдельности, на каждый вид по-своему и на каждую стадию жизненного цикла согласно ее особенностям. Потребности поползня отличаются от потребностей человека так же, как нужды ребенка отличаются от нужд взрослого. Благородство – это вопрос гибкости. Суть в том, что для того, чтобы оно было эффективным, оно должно тяготеть скорее к дружбе, чем к эксплуатации. Похоже, что дружеские взаимоотношения – это те, в которых существует нечто еще, но не для нас, а ради самого себя. Это золотой стандарт, который подходит и для другого человека, и для будущего ребенка, и для любого живого существа. Существует множество механизмов, которые готовы противостоять этому и нарушить принцип во благо большей гибкости и индивидуальной выгоды. Но утешает тот факт, что большинство из нас платит определенную цену за то, чтобы помешать нашему великодушию.

Современное мировоззрение, отделяющее нас от остальной жизни, в основе своей неблагородно. Чтобы его поддерживать, мы лишили весь живой мир его интеллектуальных способностей. Когда я работала в Болдере, Колорадо, я снимала маленький дом рядом с небольшим природным заповедником. Напротив заповедника стояла начальная школа с большой игровой площадкой. Пока школьники были на каникулах, я приводила с утра пораньше своих детей на площадку, чтобы они не разбудили никого в доме. Школьное поле от заповедника отделяла дорога, которая спускалась по холму в сторону города и далекой красной дымки Скалистых гор. Пока дети кричали сколько душе угодно, я сидела и наблюдала за луговыми собачками[75], живущими в заповеднике по ту сторону дороги.

Однажды, возвращаясь домой, я наткнулась на труп молодой луговой собачки, которую сбил утренний пассажирский автобус. Где-то вдалеке слышались крики. Вскоре появилась другая луговая собачка и стала ходить вокруг трупа, вскрикивая. Она задержалась там, крича и жестикулируя так выразительно, что это меня напугало. Всего несколько дней спустя я встретилась с профессором экологии и эволюционным биологом Марком Бекоффом, работавшим в Университете Колорадо. Когда я спросила у него о поведении луговых собачек, профессор сослался на работу, которую написал за год до этого. Он наблюдал похожий случай с чернохвостой луговой собачкой, когда взрослая особь пять раз пыталась поднять тело молодой собачки, попавшей под машину, все время «издавая очень пронзительные звуки».

Константин Слободчиков начал изучать луговых собачек в 1980-х годах, когда об их социальном поведении было известно довольно мало. Было понятно, что эти животные разделили свои «поселения» на территории с различной численностью. Предполагалось, что это были родственные группы. Но когда начали изучать популяции, выяснилось, что на самом деле размер этих групп зависел от распределения пищи, а именно от того, насколько равномерно она распределена, и от того, в какой степени зверьки нуждались в защите. Также было обнаружено, что в группах присутствовали и неродственные особи, которые действовали сообща. Было выдвинуто предположение, что крики об опасности, издаваемые животными, были одинаковым и простым предупреждением: берегись. Но когда Слободчиков и его команда начали записывать и анализировать эти крики, они обнаружили разные виды криков для койота, человека, собаки, ястреба и так далее. Более того, акустическое строение этих криков напоминало фонемы, которые составляют слова, и крик содержал информацию о цвете, размере и форме.

Луговые собачки – это разновидность наземной белки. Веками их убивали, потому что они считались угрозой сельскохозяйственным угодьям. Сегодня их осталось примерно два процента от изначального количества. Зная, что мы проделываем с человеческим разумом, неудивительно, что мы отказываемся вникать в потребности очевидно разумной формы жизни, когда она встает у нас на пути. И не должно быть откровением, что нам может быть сложнее найти в себе силы на убийство, если мы узнаем их жизнь чуть лучше.

Человеческий разум силен тем, что выдает огромное разнообразие моделей поведения по отношению к одним и тем же вещам и даже к одним и тем же людям. Когда первые люди – или первые приматы – стали сверхсознательными личностями, они нашли способы ладить друг с другом. Но у людей есть социальная психология, которая колеблется между обороной и поддержкой, сотрудничеством и самозащитой. Проблема в том, что та самая искра, которая побуждает нас пойти навстречу чьим-то объятиям или умам, может пробудить в нас все самое худшее. Наше социальное сознание объединяет нас, как будто мы являемся единым разумом, но также защищает от тех, у кого мы не допускаем наличия рассудка.

Вера в то, что внутри животного есть что-то думающее и чувствующее, – это древний способ дать возможность умеренно агрессивному примату стать осмотрительнее и милосерднее. Мы – люди, которые отдают друг другу часть своего разума, чтобы обрести душевное спокойствие. Все это может быть следствием того, что в группе приматов было необходимо держаться друг за друга, чтобы выжить, но это нисколько не умаляет того, к чему мы в результате пришли. Наш интеллект сделал открытие, которое принадлежит не только нам. Понимание мыслей и чувств других и благородство по отношению к ним создали новую категорию поведения. Мы поняли, как думать о других. Мы обнаружили, что жизнь со всей ее болью и хищничеством несет в себе зерно великодушия. Мы даже можем понять, каковы потребности экосистемы, если их можно так назвать. Когда внутри нас создавалась личность, любовь вышла за пределы нашего «я», семьи, окружения и распространилась вокруг.

Очевидно, что людям нужен смысл, чтобы утешать нас в мире, где нам предстоит умереть. Современные общества строились на историях, в которых говорилось, что мы – наивысшая форма жизни на пути эволюционной иерархии. Однако нам необходимо попытаться преодолеть использование своего превосходства для организации правосудия. Один из способов примириться с тревожащей нас реальностью заключается в том, чтобы подумать, есть ли более дружеский путь. Возможно, когда мы увидим, что мир живой и обладает интеллектом, он больше не будет казаться нам столь угрожающим местом. Полвека назад к этому стремился Эйнштейн. В письме к человеку, который переживал смерть в своей семье, он написал: «Человек – это часть целого, которое мы называем Вселенной, часть, ограниченная во времени и в пространстве. Он воспринимает себя, свои мысли и чувства как нечто отдельное от всего остального мира, что является своего рода оптическим обманом». Наша задача заключается в том, чтобы освободить себя от этих границ, поскольку «лишь преодолев их, мы получим значительную долю внутреннего спокойствия».

Если мы привнесем внутреннюю ценность в жизни других видов, это вернет разум, чувства и намерения обратно в окружающий нас мир природы. Возможно, внутренняя ценность – это лишь человеческая концепция. Или, возможно, это то, почему животное начинает заботиться о другом животном без всяких условий. Спорно? Да, возможно. Но почему нет? Все формы жизни уникальны. В конце концов, жизнь сама по себе уникальна. И каких бы конкретных обязательств у нас ни было по отношению друг к другу, они не отделяют нас от прочей жизни. И не гарантируют, что лишь мы одни имеем ценность. Наши качества, несомненно, дарят нам поразительный диапазон моделей поведения, но это многообразие и гибкость не означают, что наша животная жизнь подошла к концу. Наше настоящее место в этом мире – рядом с другими существами. Мы должны рассказать себе новую, радикально простую историю: если мы имеем значение, то и все другие тоже.

Глава 6

Кода о прелести животной жизни

…положить руку на лоб цветка

и пересказать словами и прикосновением его красоту,

пока он не зацветет снова изнутри,

сам себя благословляя.

Голуэй Киннелл

Недавно ночью я испытала возникшее буквально из ниоткуда чувство. Конечно же, это неудачное выражение. Оно возникло из чего-то, о чем я не думала осознанно. Внезапно я начала плакать. Громко. На меня это непохоже. Это чувство вырвалось из моего тела, подобно порыву ветра на берегу, который набирался сил в море. В одно мгновение я отчетливо поняла, что это было проявление тоски от осознания того, что мой ребенок, которому почти десять, стоит на пороге своей самостоятельности. Он выбирается, сам того не подозревая, из сада нашего совместного проживания его детства. Постепенно он будет навещать это общее пространство все реже и реже, потому что будет уходить в то, что уготовила ему жизнь. Это был краткий миг потери – времени, упущенных совместных моментов, моей возможности защитить его. Возможно, там было немного печали и о быстротечности жизни и ушедшем детстве.

На следующей день я написала своей маме. Она тут же ответила. «Боюсь, эти волны печали никуда не денутся, – написала она, – и ты будешь переживать то же, когда станешь бабушкой! Тебе хочется, чтобы все это продолжалось немного дольше. Но оно ускользает от нас, и время неумолимо толкает нас вперед». Но представьте, если бы я могла прожить еще пятьдесят лет. Представьте, если бы я смогла иметь еще несколько детей от разных отцов на разных стадиях моей продолжительной жизни, пересаживая нетронутые кусочки своих яичников, чтобы отсрочить менопаузу или, возможно, вырастить целый новый орган размножения. Или представьте, что мы отойдем от перспектив развития медицины и будем превращать все большую и большую часть себя в машины. Мы стоим на пороге подобных решений. Но также мы видим перед собой множество других животных, растений и организмов, чьи жизни находятся в зависимости от наших. Чем больше мы получаем, тем больше их жизней исчезает. Что мы сделаем со своим собственным миром?

Если на секунду отбросить недоверие, что бы мы получили, если бы не были животными? Или – перевернем вопрос – что мы получим от того, что мы – животные? Вспомните музыку. Согласно опросам, примерно девяносто процентов из нас слушают музыку по много часов еженедельно. Жизнь без музыки была бы для многих из нас тусклой. Долгое время ученые надеялись найти «музыкальную часть» мозга, чтобы объяснить это любопытное человеческое поведение. Но безуспешно. В недавнем исследовании, проведенном с китайскими и американскими участниками, как минимум тринадцать процентов всеобъемлющих эмоций, многие из которых зависят от различных сторон нашей биологии, активизировались под воздействием музыки. Волны печали и радости, оживления и удовольствия, которые мы испытываем, когда слушаем музыку, проистекают из многочисленных аспектов животной природы. И не только это. Они не просто разворачиваются в нашем мозге или опираются на наше самоощущение. Они регулируются органическими веществами и химическими процессами, которые работают как филигрань чувств, окутывающих все тело сетью невероятной сложности. Откровенно говоря, музыка зависит от нашей животной природы.

Так как же мы пришли к выводу, что музыка – это вопрос математики и алгоритмов? Конечно, компьютер может извлечь строительные блоки музыкальных систем из работ миллионов композиторов и создать сносную копию проделанной ими работы. Но музыка имеет значение лишь тогда, когда мы можем ее прочувствовать. Прослушивание музыки больше связано с запахом меда, или с наслаждением от размножения, или с времяпрепровождением на природе в здоровом теле, чем с математическим алгоритмом. Если уж на то пошло, то реагирование на музыку, будь то Моцарт или Леди Гага, больше связано с переживаниями китов в глубинах Атлантического океана, чем с компьютером, на котором мы можем ее слушать.

Мы могли бы возразить, что именно наша индивидуальность и воспоминания делают музыку такой особенной для нас. Но быть человеком – это на самом деле помнить, что ты – животное. В английском языке слово meaning (смысл) происходит от более старого слова meningeus, которое использовалось для названия мозговых оболочек (и соответствующих заболеваний, например менингит). Таким образом, придание смысла – это акт вспоминания. И это становится более чем парадоксальным, когда человеческая культура принимает решение забыть о том, что мы – животные.

Извлекаемые нами воспоминания – это переживания стимулирующего воздействия на клеточном уровне во всем нашем теле. Поскольку мир – это поток чувств, который впитывается каждой частью нашей плоти – в запахе, звуке, вкусе, прикосновении, – то воспоминания представляют собой намного больше, чем наши мысли о различных вещах. Это удовольствие и страдание, боль и радость, через которые мы проходим как животные. И таким образом, пока мы ищем смысл нашей жизни, мы можем спросить себя: возможно, этот смысл и заключается именно в том, чтобы быть животным?

Прежде чем мы поспешим избавить себя от бремени существования, подумайте вот о чем. Одна из наиболее важных фаз нашей жизни протекает в пульсирующей тьме материнской утробы и на руках у матери – в первое время после рождения. Узы, которыми связывает нас дружба, романтические отношения любого рода, а также наша терпимость по отношению к тем, кого мы едва знаем, частично основаны на физических системах наших тел, сформированных древними связями между родителями и потомством. Такие ученые, как израильский психолог Рут Фельдман, перевернули наше понимание ранних этапов развития. «Дальнейшие привязанности во всех своих проявлениях переориентируют базовый механизм, установленный детско-материнской связью в чувствительный период», – пишет она.

Работа по разгадке этого механизма началась с изучения крыс и моногамных мышей-полевок. Млекопитающие приходят в жизнь беспомощными младенцами, которым нужно быть рядом с кормящей мамой. Сейчас мы знаем, что существует воздействие окситоцина и дофамина и что поворотные фазы в развитии и питании плода и младенца изменяют организацию нейронных сетей мозга. На протяжении эволюции позвоночных молекула, из которой вырабатывается окситоцин, управляла фундаментальными жизненными рычагами, чтобы подарить нам целый спектр разнообразных социальных моделей поведения животных. Жизнь основана на бережливости. У млекопитающих дофамин в прилегающем ядре мозга связывается с рецепторами окситоцина. Чем сильнее связь между окситоцином и дофамином, тем более гибкими могут быть интеллектуальные способности, что позволяет создавать новые связи. В одном исследовании плотность окситоциновых рецепторов у развивающихся мышей-полевок была связана с количеством времени, которые отдельные особи позже проводили рядом с партнером.

Но связь между матерью и младенцем у грызунов весьма краткая. Она продолжается до тех пор, пока это необходимо. У людей же все по-другому. Такие приматы, как мы, живут группами с долгосрочными, но способными меняться отношениями, которые определяются памятью, гормонами и наблюдениями друг за другом. Тем не менее тело матери остается важнейшей средой для социального развития. Внутри нее растущее дитя узнает ритм ее сердца и степень стресса, который получает тело. Вне ее ребенок узнает, как она прикасается, как реагирует на других в социуме и насколько она напряжена. Все это влияет на развитие центральной нервной системы ребенка и координирует работу его мозга.

В ранние годы нашей жизни наши тела формируют чувственные и физические воспоминания о наших переживаниях в привязанностях, которые в дальнейшем будут вести нас через другие фазы жизненного цикла человека. У людей присутствие и родительское поведение отца или партнера и других близких людей играют значительную роль в развитии мозга ребенка, а также в снижении стресса, связанного с основным воспитателем. Хотя у нас есть возможность исправить ранние плохие отношения за счет хороших, те первые позитивные отношения и союзы могут оказывать влияние на нашу способность к состраданию на протяжении всей нашей жизни. Недавнее исследование показало, как окситоцин влияет на миндалевидное тело у млекопитающих. Если у млекопитающих был положительный опыт ранних привязанностей, окситоцин дольше действует на миндалевидное тело, что снижает паническую реакцию на опасные или неприятные ситуации, а также расширяет масштабы, где могут применяться позитивные привязанности для получения пользы от отношений в будущем.

Во всем этом люди поразительны. От этих ранних отношений мы переходим к созданию множества других. Разумно предположить, что наша способность формировать связи со всеми – от незнакомца на станции до шиншиллы, – это наиболее волнующий аспект нашей психологии. Гибкость наших привязанностей и отношений, которые мы можем сформировать, необычайно велика. Наши любовь и внимание друг к другу могут путешествовать сквозь время и отправляться в символические миры. Мы любим мертвых и идею страны. Мы можем любить Бога и птицу в саду. И при этом все эти разнообразные виды любви используют те пути, по которым наши тела формировали привязанности в младенчестве, и находятся под влиянием тех ранних привязанностей, свидетелем которых мы были и которые мы переживали в детстве. Мы только начинаем открывать, насколько гибкой может быть эта модель создания жизни. Какую часть нашей сексуальной истории мы можем создать, чтобы она послужила на пользу живущим взрослым? Прямо сейчас мы понятия не имеем.

Лишь когда мы представляем, как лишаемся тела или имитируем это, мы видим феерию того, что оно делает. Мы начинаемся с кучки делящихся и растущих клеток в темноте матки. Вскоре мы становимся водным существом, качающимся в личном океане. Всего через несколько недель сформируется примитивное лицо, вырастет крохотный, похожий на волосок, рот. Примерно через месяц начнут сжиматься и разжиматься маленькие ручки, длиной не более ресницы. Пока мы находимся в матке, некоторые наши клетки будут мигрировать в тело матери. Этот процесс называется микрохимеризмом, и он широко распространен у млекопитающих. Эти клеточные призраки детей останутся в теле матери до конца ее жизни.

Выйдя из утробы, ребенок ищет сосок матери. Плоть ребенка и плоть матери соприкасаются. Жирные кислоты в молоке вместе с антителами и бактерицидным белком впрыскиваются в горло ребенка, неся с собой питание и защиту от болезней. В то же время мать и ребенок переживают выброс окситоцина, который сильно влияет на настроение, социальное поведение, обоняние и реакции на стресс. Это влияет на миндалевидное тело в мозге, которое в свою очередь корректирует наше внимание и наши реакции на детей. Мы смотрим на лица наших детей, и центры удовольствия в нашем мозге мерцают в темноте.

Будучи новорожденными, мы реагируем даже на молекулярном уровне на количество материнских прикосновений. Объятия родителей и ребенка регулируют температуру тела дитя, его сердцебиение и дыхание. Когда мы держим расстроенного или испуганного малыша, мы медленно гладим его по спине, сами того не замечая. Его пульс замедляется, всхлипы затихают, дыхание выравнивается, и он тоже дотрагивается до нас, пока не успокоится окончательно. Такова жизнь во плоти.

У людей есть необычная поведенческая синхрония, нечто такое, что никогда не встретишь во время взаимодействия с компьютером или телефоном. Люди, состоящие в союзе, пусть даже временном, копируют прикосновения друг друга и язык тела. Влюбленные могут синхронизировать свои гамма-колебания и определенные гормоны, когда они вместе. Но ярче всего это проявляется в отношениях между матерью и ребенком на ранних этапах жизни. Когда их тела находятся в гармонии друг с другом, их сердцебиения могут синхронизироваться, колебания альфа- и гамма-ритмов в мозге – сливаться воедино, а уровни окситоцина и кортизола начинают изменяться.

И такое происходит не только у нас. У других животных их социальное поведение и ряд функций организма формируются под влиянием получаемого количества прикосновений. У всех млекопитающих есть нечто общее – это С-тактильные афферентные нейроны, обнаруженные в волосистой части кожи и спинном мозге. То, как часто мама-крыса лижет своих детей, оказывает огромный эффект на психологию малышей. Можно смело предположить, что похожие механизмы наряду с приятными ощущениями, которые они вызывают, и преимуществом, которое они дают организму, встречаются у всех млекопитающих на нашей планете.

В 1950-х годах психолог Гарри Харлоу отнял малышей макаки-резус у матери сразу после рождения и изолировал некоторых из них на срок до года. Он хотел доказать важность тактильного комфорта для поведения. Харлоу обнаружил, что, когда особей вернули в компанию других макак, они не могли общаться, рвали на себе шерсть и кусали себя за руки и за ноги. Неудивительно, что эти эффекты проявлялись постоянно у тех, кто был изолирован дольше всего. Позднее Харлоу изучал детенышей обезьян, которым давали два имитирующих мать манекена – проволочный, дающий молоко, и мягкую куклу.

Он обнаружил, что обезьяны приходили к проволочной маме только за едой, а затем возвращались в объятья тряпичной куклы. Спустя десять лет экспериментов Харлоу пришел к банальному заключению, что физическая и социальная привязанность и взаимодействие крайне важны для нормального развития у обезьян, особенно в первые месяцы. Таким образом, он успешно сообщил нам то, что было известно матерям на протяжении тысячелетий.

По понятным причинам подобные исследования на людях запрещены. Единственный похожий эксперимент в новейшей истории, который разрешили провести на человеческих моделях, состоялся тогда, когда бывший румынский лидер Николае Чаушеску счел возможным отправить сотню тысяч детей в детские дома. Ужасное пренебрежение к жизням отверженных детей стало следствием беспощадных требований его мании величия. Выращенные без сенсорной стимуляции и физической привязанности, эти дети демонстрировали ряд серьезных физических недостатков – от проблем с равновесием и координацией до задержек пространственно-визуального восприятия и языкового развития.

В глубине подобных экспериментов кроется тягостная истина: наши тела могут иметь основополагающее значение для того, кем мы являемся. Это не означает, что изменять наши тела на протяжении нашей жизни неправильно. Говоря, что наши тела могут иметь для нас основополагающее значение, я лишь предполагаю, что, возможно, у нас не получится уйти от жизни человека-животного на Земле каким-нибудь конструктивным образом. Мы, несомненно, можем изменять и расширять возможности наших физических форм и продолжительность жизни. Но, возможно, существуют некоторые критические пределы, после которых динамика жизни уже не будет подчиняться нашей воле. На наши личные взгляды сильно влияет почти все – от того, сколько мы спали, от всплеска и спада гормонов до мозгового кровоизлияния. Утверждать обратное – это все равно что пребывать в фантазиях, будто мы столь же неизменны, как компьютерная программа. И желать, чтобы нас каким-то образом исправили.

Специалист в области искусственного интеллекта Питер Бентли считает, что мы должны быть осторожны в предположениях, что машинный интеллект сможет заменить, а не дополнить человеческий и животный интеллект. «Мы предполагаем, что интеллект возникает из-за сложностей, но эта модель может быть ошибочной», – сказал он мне. Он может, например, возникать в результате чего-то вроде гомеостаза. «Эволюция прошла испытания на протяжении четырех миллиардов лет, – говорит Бентли. – Эволюция манипулирует генами как своего рода интеллектом, решая проблемы выживания». Действительно ли мы хотим уничтожить эволюцию? Есть опасность, что в результате мы «удалим из жизни процесс мышления».

В конце концов, компьютер должен быть секирой, а не человеком. Это инструмент, который должен помогать нам, а не заменять нас. Когда мы используем компьютер или телефон для выполнения функций родителя или друга на ранних этапах развития ребенка, мы предполагаем, что интеллект живет только в мозге. Но мы забываем, что, когда люди учатся друг у друга, они не только обмениваются информацией, которая углубляет их знания, но и задействуют каждую часть своего тела, чтобы распространить обучение на движение, социальный интеллект, долговременную память и понимание самого себя.

Что случится, если мы заменим плоть, которая возникла сама по себе, на металлы или материалы, добытые из недр астероида, принадлежащего частной компании? Компьютерные программы можно взломать, удалить или переписать. По сравнению с моделями искусственного интеллекта наши тела гораздо менее уязвимы. Наш осознающий жизненный опыт может уменьшиться или исчезнуть при определенных ограничениях, но наши умные тела все равно остаются. Даже когда болезнь Альцгеймера словно кислотой разъедает воспоминания и индивидуальные особенности личности, тело на время сохраняет свой интеллект, кишечник функционирует, кровь, клетки и энзимы продолжают работать. С этой точки зрения мы кажемся временными хранителями жизненной силы, которая каким-то образом знает, что делать в наше отсутствие. Как будто у жизненных систем нашего организма есть какой-то властный разум, о котором мы практически ничего не знаем.

Мы одержимы мыслями о том, что могут делать машины, не замечая, насколько потрясающим является человеческое тело, их создавшее. Все мы время от времени впадаем в панику при мысли о болезнях. Многие из нас вверяют свое здоровье и благополучие нашим системам здравоохранения. Но мы забываем, что доктора зачастую лишь поддерживают наши невероятные природные способности. Наша иммунная система состоит из стольких элементов, что мы можем даже поверить в то, что ее не существует. Однако она просто поразительна. Клетки и химические вещества внутри нашего организма должны отличать то, что является нами, от того, что не является, а также то, что безвредно, от того, что может нас убить. Ученым понадобились десятилетия, чтобы выяснить, как иммунная система животных реагирует на новые, созданные человеком вещества, которых не было в привычной им среде. Как различные аспекты иммунной системы опознают нечто, им неизвестное, а тем более признают это опасным? Иммунологи обнаружили, что есть возможность исследовать и идентифицировать это практически на молекулярном уровне. И наши тела могут это делать, потому что все организмы на нашей планете принципиально похожи. Именно благодаря этой схожести и работает наша иммунная система.

«Я верю в тебя, моя душа, – писал Уолт Уитмен в своей “Песне о себе”, – но другое мое Я не должно перед тобой унижаться. И ты не должна унижаться перед ним»[76]. По мнению Уитмена, думающему Я незачем выходить за пределы своего животного тела. Без тела душа всего лишь бессмысленная абстракция. Когда мы пытаемся спасти личность, перестав быть животным, мы забываем, что личность и животное – одно и то же. Нет того, от чего можно сбежать. Мы уже те, кем мы должны быть. Когда морозной темной ночью мы смотрим в небо, мы видим не только алхимию света, превращающегося в память, но наши тела помнят время без света. По мере того как наши глаза приспосабливаются к темноте, нервные импульсы переключаются с колбочек на палочки, и эта адаптация может длиться около часа. Фотоны света взаимодействуют с молекулами белка в фоторецепторах наших глаз. Важнейшая молекула в наших фоторецепторах точно такая же, как и у всех прочих позвоночных на Земле. Наши глаза смотрят сквозь дымку родства.

На данный момент люди – земные создания, по-прежнему рожденные из плоти, сознательные, эмоциональные и смертные. У нас есть ноутбуки, смартфоны, иногда – титановое сердце, протез или экзоскелет, где слиты воедино нервы и механизмы. У нас есть небоскребы, ракеты и космические станции. Но мы по-прежнему остаемся животными. Мы – все тот же звездный материал, которым были всегда. Будучи животными, мы носим в себе вирусы. Мы испускаем пищеварительные газы после обеда. Наше плотное, наполненное кровью сердце отзывается на каждое наше чувство. Когда мы подрастаем, мы ищем пару. При взгляде в глаза партнера в наших телах повышается приток крови в прилежащее ядро мозга – ту самую область, которая оживает, когда матери смотрят на своих детей. Когда мы вдыхаем запах макушек наших новорожденных детей, в наших организмах изменяется уровень гормонов и нас охватывает любовь. Когда мы гладим их тела, мы растим в них доброту. Когда нашему другу плохо, мы помогаем ему развеселиться, и эндорфины пронизывают нас лучом надежды. Субъективное сознание, которое медленно развивается все детство и юность, а затем покидает нас в старости, – это лишь этап на пути человеческой жизни.

Итак, мы должны принять биологическое тело всерьез. Оно обладает собственными интеллектуальными системами. Телесная составляющая жизни (всех животных, не только человека) – настоящий театр, на сцене которого, как искры в неисправной проводке, помигивают огни самосознания. Сюжет о красоте и смысле жизни идет на этих подмостках постоянно – так же, как спектакль может идти и в темноте, когда зрителю не всегда видно сцену и актеров на ней. Это одно из коренных свойств всего живого. Великолепие биологического феномена жизни само по себе несет больше, чем научное его познание. Раз почти все важное происходит в теле, моральный субъект может быть в любом существе – хотя нравственность как социальное явление распространена ограниченно. Поэтому нам можно отказаться от восприятия жизни как ступеней развития «от подножия к вершине» (т. е. к человеческой форме сознания, способности к упаковке и обмену смыслами). Это множество орбит, на каждой из которых постоянно происходит свое особое действо.

Примечания

1

Геномика – направление в молекулярной биологии, занимающееся исследованием структуры и функций всей совокупности генов организма или значительной их части. – Здесь и далее прим. пер.

2

Мурмурация (от лат. murmuratio – бормотание, жужжание) – слаженное сложное движение стаи птиц в полете.

3

Териантроп – гипотетическая трансформация человека в животное в мифологии или спиритизме.

4

Конрад Дж. Лорд Джим, пер. с англ. А. Кривцовой.

5

Протоклетка – гипотетический первичный организм (клетка), возникший, согласно некоторым теориям происхождения жизни, из скопления органических веществ и положивший начало современному разнообразию жизни на Земле.

6

Цианобактерии – группа бактерий, осуществляющих фотосинтез с выделением молекулярного кислорода; первоначально их относили к растениям и называли синезелеными водорослями.

7

Spinoloricus cinziae – вид морских животных, относящихся к классу лорициферы.

8

Ископаемая фауна, обнаруженная в среднекембрийских глинистых сланцах Бёрджес (от англ. Burgess Shale) в канадской части Скалистых гор. Одно из богатейших в мире мест палеонтологических находок кембрийского периода.

9

Аллозавры – род хищных динозавров, живших в конце юрского периода, примерно 155–145 млн лет назад.

10

Nothia aphylla – вид раннедевонского сосудистого растения.

11

Райниевые черты – кремнистые сланцы, получившие название от близлежащей деревни Райни в Шотландии и английского названия этой породы – chert.

12

Deinococcus radiodurans – грамположительный, экстремофильный кокк, один из самых устойчивых к радиации.

13

Тираннозавры – род плотоядных динозавров, крупнейший динозавр-хищник.

14

Малярийный комар (лат. Anopheles, от др. – греч.).

15

Ампулы Лоренцини – орган чувств у нескольких отрядов рыб, воспринимающий электрические импульсы окружающего мира.

16

Человек разумный (лат. Homo sapiens) – вид, к которому принадлежат все современные люди.

17

Search for Extraterrestrial Intelligence (от англ. поиск внеземных цивилизаций) – научно-исследовательская организация в США.

18

Младоземельный креационизм – вариант креационизма, отличающийся положением о малом возрасте Земли и Вселенной, соответствующим буквальному толкованию Ветхого Завета, в том числе слов первой главы книги Бытие о шести днях творения.

19

Институт Гэллапа – американский институт общественного мнения.

20

Тори (англ. Tory) – английская политическая партия в XVII–XIX вв.

21

Виги (англ. Whigs) – английская политическая партия в XVII–XIX вв.

22

Аболиционизм (от лат. abolitio – отмена) – политическое движение (в конце XVIII–XIX веках) за отмену рабства, работорговли и освобождение рабов в Западной Европе и Америке.

23

Ихневмониды, или наездники-ихневмониды – одно из крупнейших семейств насекомых-паразитов.

24

Анимизм (от лат. anima, animus – дух, душа) – термин, обозначающий религиозные представления о духах и душе.

25

Нуминозность (лат. numen – божество, воля богов) – понятие, характеризующее важнейшую сторону религиозного опыта, связанного с интенсивным переживанием таинственного и устрашающего божественного присутствия.

26

Таксономия (от др. – греч. – расположение, строй, порядок и – закон) – теория систематизации и классификации сложных иерархических областей действительности.

27

Гоминины (от лат. Homininae) – подсемейство семейства гоминид, к которому относят человека разумного, шимпанзе, горилл, а также ряд вымерших групп.

28

Человек прямоходящий (лат. Homo erectus) – ископаемый вид людей, непосредственный древнейший предок современного человека.

29

Имеется в виду цитата ученого, приводимая в The Sunday Telegraph: «Если бы можно было найти ген, отвечающий за сексуальную ориентацию, и какая-нибудь женщина решила бы, что не хочет иметь гомосексуального ребенка, – что же, ну и пусть».

30

Уотсон придерживается мнения, что глупость – это болезнь и что «самые глупые» 10 % людей надо лечить.

31

Синдром Ангельмана – генетическое заболевание, характеризующееся наличием неврологической симптоматики, задержкой психического развития. Проявляется интеллектуальным отставанием, слабой сформированностью речи, навыков сидения и ходьбы, хаотичными движениями, гиперактивностью, симптоматической эпилепсией, беспричинным весельем и смехом, сколиозом, своеобразной походкой.

32

Экстремофилы – организмы, эволюционировавшие в условиях, которые могут быть фатальными для большинства других форм жизни (при экстремальных температурах, кислотности, давлении); поскольку экстремофилы живут на крайних концах спектра, они могут указывать диапазон условий, при которых возможна жизнь.

33

Один из проектов некоммерческой организации Long Now Foundation («Долговечность»).

34

Проект «Память человечества» (MOM), работающий над сохранением знаний о современной человеческой цивилизации.

35

Примула кьюская (лат. Primula kewensis) – растение семейства первоцветных.

36

Новозеландское каури, или Агатис южный (лат. Agathis australis) – самый крупный и один из древнейших в Новой Зеландии видов деревьев.

37

Маори – коренной народ Новой Зеландии и основное население страны до прибытия европейцев.

38

Кишечная палочка (лат. Shigella dysenteriae) – бактерия-возбудитель дизентерии.

39

Секвенирование (от лат. sequentum – последовательность) – общее название методов, позволяющих установить последовательность нуклеотидов в молекуле ДНК.

40

Cas9 – CRISPR-ассоциированный белок.

41

CRISPR (от англ. clustered regularly interspaced short palindromic repeats – короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами) – необычные повторяющиеся последовательности ДНК.

42

Деятельность данной социальной сети на территории Российской Федерации запрещена.

43

Локк Дж. Сочинения: в 3 т. / под ред. И.С. Нарского. – М.: Мысль, 1985. – Т. 1. – 623 с.

44

Трайбализм (от лат. tribus – племя) – форма групповой обособленности, характеризуемая внутренней замкнутостью и исключительностью, обычно сопровождаемая враждебностью по отношению к другим группам.

45

Гринды – род млекопитающих из семейства дельфиновых.

46

Эгалитаризм – политическая практика, имеющая целью достижение всеобщего равенства.

47

Тутси – народ, живущий в Центральной Африке.

48

Хадзабе – один из немногих коренных народов Танзании.

49

Инуиты – этническая группа народов северных территорий Канады.

50

Амигдала, или миндалевидное тело, – область в мозгу человека, отвечающая за эмоциональные реакции в целом и за генерацию страха в частности.

51

! gi: xa (мн. ч. ! gi: ten) – слог gi, произносимый со щелчком («!» перед слогом), – «сверхъестественная сила», ха – «полный чего-либо».

52

Джейкобс Харриет (1813(15)–1897) – афроамериканская писательница, автор автобиографической книги, рожденная в рабстве.

53

Уроборос – свернувшийся в кольцо змей или дракон, который кусает себя за хвост.

54

Субстанция (вещь) мыслящая (от лат. res cogitans – мыслящее) – согласно философии Декарта, духовная субстанция, существующая наряду с материей и осуществляющая акт мышления (сознания).

55

Стивен Хокинг (1942–2018) – физик-теоретик, писатель, космолог, автор научных изданий; всю жизнь страдал боковым амиотрофическим склерозом, который приковал его к инвалидному креслу.

56

Прогениторные клетки – стволовые клетки, детерминированные на дифференцировку в определенный тип клеток.

57

vDISCO (от англ. nanobody(VHH)-boosted 3D imaging of solvent-cleared organs) – созданный с помощью наноорганизмов 3D-образ очищенных растворителем органов.

58

Фаза быстрого сна (REM-фаза, БДГ-фаза) – время сна, которое сопровождается высокой активностью мозга. Именно в этой фазе снятся сновидения, и если разбудить человека в это время, он без проблем перескажет сюжет своих снов.

59

Тупайя – млекопитающее животное, принадлежащее к одноименному семейству тупайевых; обособленная эволюционная ветвь, имеющая характерные только для этого вида признаки.

60

© Пер. с англ. А. Грибанова, 2013.

61

Абьюз – психологическое насилие, то есть ситуация, в которой один (абьюзер) является насильником, а другой – жертвой.

62

Мартин Хайдеггер (1889–1976) – немецкий философ XX века, автор учения о Бытии как об основополагающей и неопределимой, но всем причастной стихии мироздания.

63

Гульманы – род обезьян семейства мартышковые.

64

Атман (самость, дух, высшее «Я») – одно из центральных понятий индийской философии и религии индуизма: вечная, неизменная духовная сущность.

65

Мокша (санскр. – освобождение) – в индийской религиозно-философской традиции окончательное освобождение от сансары, т. е. выход из цикла кармических перерождений.

66

BirdLife International – международная организация по защите птиц и сохранению их среды обитания.

67

© Пер. с англ. В. Цененко, 2017.

68

«Алькор» – некоммерческая организация, занимающаяся крионикой.

69

Моногенез – теория о происхождении людей или других живых существ от одной первоначальной пары.

70

Плодородный полумесяц – условное название региона на Ближнем Востоке, в котором в зимние месяцы наблюдается повышенное количество осадков. Местность получила такое название из-за ее богатой почвы и формы, напоминающей полумесяц. Этот регион считается колыбелью цивилизации, потому что именно здесь впервые возникло оседлое земледелие.

71

Уитмен У. Тростник, пер. с англ. К. Чуковского.

72

Императив (от лат. impero – повелеваю) – безусловное требование, общее нравственное предписание.

73

Мыслю, следовательно, существую (лат.).

74

Человеколюбие (нем.).

75

Луговые собачки – лающие грызуны из семейства беличьх.

76

Пер. с англ. К. Чуковского.

Content

Мелани Челленджер
Мы – животные. Новая история человечества

Глава 1 Неизгладимая печать

Глава 2 Мечта о величии

Падая вверх

Любить, как орангутан

Тысячелетие в поисках души

О жизни морального хищника

Мир первоцветов

Люди в движении

Думать как кожа

Глава 3 Гражданская война разума

О личностях

Психологические уступки

От «я-разума» к «мы-разуму»

Змея на стене пещеры

Важность «видения в»

Жужжащие умники

Знакомьтесь: алгиники

Последний рубеж

Современные ангеловеды

Радуга из плоти

Сны китов

Глава 4 Чуждый творению

Паника, патогены и хищники

Вместе лучше

Утешение в общей мечте

Чума на всех вас

Миф о человеке

Лекарство от вымирания

Вариант получше?

Глава 5 Поденщина звезд

Мы – звездная пыль

Мечты о мутантах и Марсе

Благородный примат

Глава 6 Кода о прелести животной жизни

Примечания