Над серым озером огни

Женевский квартет. Осень

Евгения Луговая

Средь мертвых коротаю дни:

Могильной чужды тьмы,

Вокруг меня всегда они —

Ушедшие умы;

И дружелюбен с давних пор

Наш ежедневный разговор.

Их мысли, чувства, радость, боль

Я знаю – и могу

Понять и оценить, паскаль

Пред ними я в долгу.

И плакать, без ненужных слов,

От благодарности готов.

Средь мертвых мудрецов живу —

Из образов и фраз

Встает былое наяву

Всяк день, за разом раз.

И всяк полученный урок

Идет уму живому впрок.

О, всех на свете смерть берет,

И смерти не минуть.

Увы, придет и мой черед

Загробный править путь…

Но мыслю, и моя строка

Возможет пережить века.

Роберт Саути

Фотограф Марат Хамитов

Модель для обложки Ангелина Лобанова

© Евгения Луговая, 2020

© Марат Хамитов, фотографии, 2020

ISBN 978-5-4496-0026-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

***

Встань! Оторвись от книг, мой друг!

К чему бесплодное томленье?

Взгляни внимательней вокруг,

Не то тебя состарит чтение!

Вот солнце над громадой гор

Вослед полуденному зною

Зеленый залило простор

Вечерней нежной желтизною.

Как сладко иволга поет!

Спеши внимать ей! пенье птицы

Мне больше мудрости дает,

Чем эти скучные страницы.

Послушать проповедь дрозда

Ступай в зеленую обитель!

Там просветишься без труда:

Природа – лучший твой учитель.

Богатство чудное свое

Она дарует нам с любовью.

И в откровениях ее

Веселье дышит и здоровье.

Тебе о сущности добра

И человечьем назначенье

Расскажут вешние ветра,

А не мудреные ученья.

Ведь наш безжизненный язык,

Наш разум в суете напрасной

Природы искажают лик,

Разъяв на части мир прекрасный.

Искусств не надо и наук.

В стремленье к подлинному знанью

Ты сердце научи, мой друг,

Вниманию и пониманию.

Уильям Вордсворт

«Три цвета: синий» Кшиштоф Кесльевский[1]

Я сломил эту ветку вереска

Видишь, Осень мертва опять

Нам уже никогда не встретиться

Запах времени, ветка вереска

Только помни, что буду ждать

Гийом Аполлинер

Все началось с запаха мокрой сентябрьской земли. Ночью шел дождь: он бесцеремонно стучался в окна, а ветер, вступив в заговор с ливнем, раскидал повсюду первые опадающие листья, прилепив их ко влажным дорожкам, как детские аппликации.

Это тихое осеннее утро, сулящее огромные перемены в жизни Евы, сепией отпечаталось в ее сознании. Умытая сентябрьским дождем аллея, уродливые, но величественные платаны, грифельное небо, неизменно равнодушное к происходящему внизу. Крики носящихся вокруг детей, запах жареных каштанов, навевающий воспоминания о маленьких ларьках на берегу грязно-серой Сены.

Она сидела на скамейке в парке Бастионов, когда к ней подсел старик в болотно-зеленом плаще с засаленными седыми волосами.

– Все изменится, – сказал он с чудовищным балканским акцентом.

Пока она успела осознать, что обращался он именно к ней, старик встал и ковыляющей походкой направился к выходу из парка. Около черных кованых ворот еще раз обернулся и послал ей шутливый воздушный поцелуй.

Она расценила это как пророчество, импровизированное цыганское гадание. То, что все уже изменилось, было очевидно. Впереди лежал долгий неизведанный путь, а она даже не была уверена, что готова к нему.

Ева не ожидала, что первый учебный день в университете, да еще и в чужой стране, должен быть легким, но почему так тяжело? Почему отчаянно хочется домой, в ее пока еще не обжитую, но уже такую родную квартиру на улице Флориссан? Почему так не терпится забраться под пухлое одеяло и целый год не выбираться из своего маленького убежища?

Мама сказала бы, что подобное желание свидетельствует о зарождающейся депрессии, она всегда любила ставить однозначные диагнозы. Но по мнению Евы, в лежании в постели было куда больше смысла, чем в учебе на юридическом факультете. В каком-то смысле это тоже школа жизни. Философия дзена: лежи и не двигайся, пока мир вокруг сходит с ума.

Первая и главная проблема ее жизни была стара, как мир. Конфликт отцов и детей, достигающий поистине тургеневского масштаба. Сложившаяся ситуация полностью повторяла сюжеты жалобных писем, которые подростки пишут в умные толстые журналы или выпаливают, звоня на горячую линию психологической поддержки: родители заставляют меня заниматься тем, что меня не интересует! Что мне делать?

И вот, уставшие престарелые мужчины в роговых очках, меньше всего в жизни желающие решать чужие проблемы и, вполне возможно, сами еще живущие с родителями, отвечают на эти письма что-то вроде: «Возможно, вашим родным виднее, что для вас лучше, но никогда не поздно следовать своей мечте». А дальше подпись – мистер Лак[2] или миссис Пейшнс[3], что-то в духе христианского воскресного кружка, где даже имена наставников должны быть говорящими и вдохновляющими.

Следуй мечте. Слова, произносимые настолько часто, что уже потеряли смысл, затерлись, как задники балеток из дешевого магазина. Даже если бы Ева следовала своей мечте, к чему бы это привело? Где гарантия, что, исполнив свое самое заветное желание, она все еще будет этого хотеть? Иногда ей казалось, что быть искусственно лишенной своей мечты куда легче, чем трудиться, бороться и разочаровываться, встав на путь ее исполнения. Ты можешь перекладывать на чужие плечи ответственность за то, что твоя жизнь сложилась не так, как ты хотел, хотя она могла не сложиться и в любом другом случае. К тому же выглядело это вынужденное лишение трагичнее, поэтичнее, значительнее – как сюжет греческой трагедии или абсурдистской пьесы вроде «В ожидании Годо»[4], которую смогут оценить лишь избранные.

Ева всегда любила говорить всем о том, что знает толк в страданиях, что она умеет грустить со вкусом. Она с детства научилась наслаждаться сладко-мучительной меланхолией, будь то щекочущая боль неразделенной влюбленности или парадоксально согревающая жалость к себе. Она гордилась даже когда сломала ногу и целый месяц передвигалась на костылях, как герой, пришедший с войны. Ей нравилось быть недооцененной, лишенной чего-то, мысленно выходить из своего тела и наблюдать за собой извне, как за актрисой на сцене, спрятанной где-то внутри головы. Она играла для самой себя, но и одновременно для каждого, кто случайно мог ее увидеть. И делала это вполне искренне, потому что отвергала всяческие проявления искусственности как в других, так и в самой себе.

Еве всегда хотелось узнать, как она выглядит со стороны, когда сидит в кафе и задумчиво читает книгу, или когда едет в автобусе, пораженная видом за окном, горами в дымке или подернутым солнечным светом озером. Видят ли прохожие то, что происходит у нее внутри, пытаются ли заглянуть в глубину, понять, что она не такая, как они, или наоборот такая же – и потому так страстно ждущая оценки, одобрения, знака внимания? Ей хотелось нравиться всем, но в то же время она презирала конформизм, так что иногда протест против него становился новой его формой.

Она жила в Женеве всего восемь месяцев, но уже успела привыкнуть к успокаивающей безликости города, его добродушному равнодушию. К тому, что здесь говорят на сотне языков, и ты никогда не выглядишь белой вороной: никому не приходит в голову смеяться над твоим акцентом, потому что он есть практически у каждого, как пара ушей или право на жизнь. К отсутствию зимней сказки: за всю зиму снег выпадал всего дважды и мгновенно таял. К тому, что работу Женевского фонтана невозможно предсказать – иногда он вздымается в небо белой иглой, прорывая пелену дождя, а в солнечные и тихие дни остается безмолвным, как немой музыкант на Риве[5], которому она всегда подавала несколько сантимов.

Он даже не играл – лишь бренчал что-то бессмысленное на гитаре, разглядывая мир косыми глазами, но Ева всегда испытывала к нему жалость. Она очень переживала, когда он вдруг исчез на несколько недель, уже успела представить себе все самое ужасное. Но потом увидела его у вокзала и успокоилась – видимо, ему просто надоело играть на одном и том же месте.

Она привыкла к налетающему время от времени циклону по имени Зверь, который приносил с собой сбивающий с ног ветер, сносил шляпы с голов и иногда даже валил деревья. К мгновениям острого внезапного счастья при виде шапки Монблана вдали, тронутой жемчужно-розовым предзакатным светом. К тому, каким интересом загораются глаза собеседника, когда она говорит, что приехала из России. Только тут она поняла, что никакой неприязни к русским и в помине не было, хотя вся российская пресса настраивала на обратное.

Вечерние прогулки к озеру успокаивали Еву, тем более до него было всего пятнадцать минут пешком. Это расстояние казалось смехотворным, если сравнивать его с московскими. Там даже дорога до ближайшей станции метро занимала больше времени.

Она рассматривала обвешанные гирляндами огоньков яхты, пришвартованные у берега, фотографировала изогнутых в танце лебедей и не могла насытиться воздухом, насыщенным солью, которой в пресной воде быть не могло. Как озеро может пахнуть океаном? Но если закрыть глаза, можно было представить себе, что берегов не видно, а вода бесконечна, как звездно-черная мантия космоса.

Если идти вправо, можно было дойти до пляжа Паки, песок которого летом устилали сотни разноцветных полотенец, до парка «Perle du lac»[6] с мощными, как друиды соснами, и богатого района, расположенного на небольшом возвышении – Колони. Если же перейти мост, соединяющий две части города, по пути будут один за другим расстилаться прибрежные парки, прокаты лодок и яхт, дорогие рестораны. Всего лишь два варианта – недостаточно даже для надписи на развилочном камне в русской сказке, но первое время ей этого было достаточно.

Синяя гладь озера навевала ей сразу три литературные ассоциации. Первая касалась легенды о том, как здесь во время лодочной прогулки чуть не утонул Байрон, спасенный своим другом Перси Шелли, хотя тот очень боялся воды. Впрочем, спаситель ненадолго получил отсрочку и утонул несколько лет спустя, словно ему на роду было писано умереть в воде. Некоторые исследователи даже полагали, что именно из-за насмешки не оценившего самоотверженность друга Байрона, Шелли отправился на маленькой яхте в шторм ночью на прогулку по Женевскому озеру и утонул. Выловлен он был рыбаками, опутанный сетью и изрядно изъеденный рыбами, только спустя неделю.

Вторая – о том, что у того же самого озера, правда в самом его конце, на берегу Монтре – мекки любителей джаза – когда-то творил Набоков. Ева очень хотела как-нибудь съездить туда на поезде и постоять около его памятника, установленного напротив отеля, в котором он жил, попросить у него вдохновения. Она прочитала «Лолиту» в одиннадцать лет и даже не пожалела об этом.

А еще о незабываемых моментах у голубых женевских вод в живописном Веве акварельно писала в своем единственном романе печально известная жена Фицджеральда – Зельда. Ее талант остался незамеченным на фоне успехов мужа. Вальс так и не спас ее[7]. Она пропала в пожаре, охватившем психическую лечебницу, не успев дописать второй роман.

Старый город сразу покорил Еву – время в нем будто навсегда замедлило свой ход. Когда она первый раз преодолела крутой подъем, поднимаясь с самой оживленной женевской улицы Рив, ее поразил контраст серых средневековых зданий с нестерпимо синим небом, которое она мысленно окрестила древним. Ведь небо всегда было одно и то же, менялись только люди, живущие под ним. Она останавливалась у каждой вывески – со скрещенными ключами, петухами или вазочками с мороженым, заглядывала в окна кафе с устаревшими и потому очаровательными деталями интерьеров вроде цветочных обоев или деревянных перегородок.

Она замирала, когда звучали колокола, словно их звук доходил до нее сквозь века из пропахшей дымом средневековой Европы. Он приносил с собой дыхание старых дворцовых площадей, стук конских копыт и шелест пышных платьев. Она зашла в собор святого Петра и убедилась, что протестантские церкви не так аскетичны, как она думала. Чего стоили одни только витражи с рубиново-сапфировыми прожилками, высокий неф, вызывающий желание вдохнуть глубже, спящий в глубине собора орган, раздувающий меха только во время праздников.

Ева полюбила свою съемную квартиру с низкими потолками на втором этаже и окнами, выходящими не на живописный Салев[8], озеро или хотя бы парковый массив, а на прозаичную заправку, рассекающую ночь зелено-красными огоньками с поистине хопперовским[9] размахом одиночества. Заправка как стеклянный аквариум его «Ночного кафе», в котором не найдешь дверей, если присмотреться к картине. Она привыкла, что в ее стране на заправке обязательно надо заплатить человеку на кассе, что обеспечивает контакт – здесь же общение было сведено к минимуму, обезличено до уровня автомата, одновременно принимающего деньги, выдающего чек и собственноручно заполняющего бак.

Поначалу она пыталась сидеть с книгой на балконе вечерами, но любоваться было нечем, к тому же больно били по ушам клаксоны машин и оглушительный скрежет шин об асфальт. Работы по прокладке бесшумного дорожного покрытия начались задолго до ее приезда, но никак не могли закончиться и, казалось, вообще не двигались с места. Это составляло контраст с мгновенной скоростью строительства московских домов – там они вырастали целыми кластерами, как грибы после слепого дождя.

Здесь она впервые узнала пряный запах травки – ее соседи ежедневно курили перед сном, и тогда зеленые волны марихуаны невольно заползали в ее сны через окно. В одном из таких снов мужчина в тюрбане посреди пустыни дал ей волшебную сигару, исполняющую желания, и только потом Ева поняла, что у сигары был вполне реальный запах каннабиса.

Тут же первый раз в жизни она увидела проституток в сосисочной пленке блестящих платьев, одиноко прогуливающихся под мостом недалеко от Национального музея. Многие из них были толстыми и приземистыми. Ее удивило, что и травка, и проституция в Швейцарии легализованы. Она даже согласилась, что так лучше: если какие-то особенности человеческой природы не искоренить, лучше уж контролировать качество услуг и следить за тем, чтобы люди не навредили себе еще больше.

Она слышала, что в Национальном музее выставлены даже полотна Ван Гога, но не сразу нашла их, потому что искала, что-то яркое и особенное и не поняла, что надо восхищаться тускло-синим полотном с бледной вазой неопределенной формы только потому, что она вышла из-под кисти знаменитого голландца. То же самое было с блекло-зеленым водоворотом цветов с подписью Мане. Ей куда больше понравились пейзажи неизвестных швейцарских художников, изображавших сценки из жизни горных крестьян, работающих, мечтающих или дерущихся на фоне могущественных Альп. В этом было что-то трогательное, простое и настоящее, лишенное авангардистской шелухи. После этих полотен даже не хотелось заходить в последний зал, посвященный Малевичу и его последователям.

Прелесть цветочных часов на набережной в Английском саду тоже поначалу показалась ей преувеличенной – клумба в виде часов, что в ней особенного? Она видела гораздо более красивые цветочные часы весной на Поклонной горе в Москве. Она не могла понять, почему вокруг них постоянно толклись группы китайских и арабских туристов. И только спустя время догадалась, что восхищение вызывали работающие стрелки, показывающие настоящее время.

В Швейцарии торговали временем, уезжающим вместе с туристами за циферблатом новеньких часов. Оно стало визитной карточкой страны, ее основным символом. Как шоколад в красной упаковке или ожерелье квадратных банков цвета слоновой кости, рассыпанное по берегу. Страшно было подумать, какое богатство со всего мира в них хранится, как слепо богатые люди из всех уголков света доверяют этому нейтральному, неприметному государству свои сокровища.

В первые недели, обосновавшись в квартире, она ходила в кафе в доме напротив. Им заправляла маленькая шустрая японка, похожая на ребенка. Еве нравилось, что она никогда не задавала вопросов. При этом казалось, что японка все знает, все понимает, что ей открылись какие-то тайники мудрости, пока недоступные ей самой. Поэтому она долго ходила к ней, ела пересушенные сэндвичи и безвкусные салаты в пластиковых упаковках, хотя в центре было немало кафе, где меню было разнообразнее. Просто ей хотелось как-то поддержать японку, она казалась такой одинокой. Почти такой же одинокой, как она сама. Как пели The Beatles про несчастную Элеонор Ригби и похоронившего ее не менее несчастного священника – «All the lonely people, where do they all belong?»[10] Поэтому одинокие люди должны держаться вместе, даже если они не способны друг друга излечить.

По той же причине она часто покупала продукты в частном магазине около дома, болтая с толстым и добродушным кассиром-иранцем, часто спрашивающим ее об учебе или досуге. Пару раз ей показалось, что он пытался обсчитать ее, но она списала это на невнимательность. Хотелось думать о людях лучше, чем они есть.

Она обрадовалась, наткнувшись однажды в переплетении улиц на магазин русских продуктов с трогательным названием «Березка». Витрину украшали матрешки и посуда под хохлому, чтобы иностранцы, проходящие мимо точно поняли, с кем имеют дело. С тех пор она покупала там чуть зачерствелые тульские пряники, овсяное печенье, топленое молоко и складировала афишки о русских мероприятиях в Женеве, которые ей подсовывал застенчивый продавец. Кажется, он пытался с ней познакомиться, но делал это слишком уж робко.

Там же стоял стеллаж с книгами на русском языке, которые приносили постоянные покупатели. В основном бульварное чтиво и женские романы, но иногда там можно было найти что-то по-настоящему ценное, вроде мятого засаленного томика повестей Леонида Андреева или «Волхва» в смешной старомодной обложке.

Несколько месяцев она занималась только языковыми курсами – надо было довести французский до нужного для университета уровня. Занятия вел лысый молодой мужчина с черными глазами-жуками, француз до мозга костей – болтливый, эмоциональный, эксцентричный, он часто по-доброму посмеивался над англичанами и никогда не упускал возможности напомнить о том, что французы никаких слов из английского не заимствуют принципиально. Многие темы, разбираемые на уроке почему-то в конечном итоге приводили его к англичанам. Говорил он горячо, быстро, путано, чуть ли не плюясь в особенно волнительные моменты.

Он считал себя большим эрудитом, потому что знал всего понемногу и разбирал с ними широкий спектр тем: от популяции медведей в канадских лесах до строительства ракет. Иногда, в качестве десерта, в конце учебного дня ставил им фильмы в оригинале, но Еве казалось, что никто, кроме него не понимал, что происходит на экране: французские актеры тараторили так быстро, что непонятно было, как их понимают сами французы.

Компания на курсах подобралась разношерстная – люди из разных стран, разного возраста, разного социального положения. Сирийцы, боливийцы, вьетнамцы, улыбчивый парень со Шри-Ланки и заикающаяся девушка из Эфиопии. Было и трое русских, и все почему-то актеры или модели, влюбленные в себя. Они приехали из городов, названий которых она до сих пор не слышала, и мечтали покорить женевские подмостки. Впрочем, пока вся их карьера ограничивалась ролями Деда Мороза и Снегурочки на русских корпоративах.

Ева почти ни с кем не общалась, потому что во время перерыва обычно доставала из сумки книжку. Лишь иногда отвечала на вопросы одногруппников о России, обычно все те же: а у вас холодно? А ты была в Сибири? Что ты думаешь о вашем президенте? В какой-то момент ей надоело развенчивать их романтичные и жестокие представления о том, что Россия – это в первую очередь Сибирь, даже если там почти никто из русских не бывал. Поэтому она стала кивать, соглашаясь с любыми, даже самыми нелепыми предположениями, лишь бы не пришлось продолжать разговор. Ей больше нравилось, когда спрашивали что-то о русской культуре: упоминали Достоевского, Булгакова, Чайковского или Стравинского. В такие моменты она чувствовала гордость за то, что родилась в той же стране, что все эти талантливые люди.

В тщетных попытках устроить личную жизнь, она пару раз сходила на свидание с застенчивым парнем из Туниса. Однако он так странно шепелявил и так настойчиво пытался положить руку ей на коленку в темном зале кинотеатра, что она поспешила прекратить это общение, а потом и вовсе отсела от него на курсах. После этого он так грозно смотрел на нее, будто она, как минимум, отвергла его руку и сердце после десяти лет трепетных отношений.

Ева сдала международный языковой экзамен в мае (ей попался вдохновляющий топик о пылесосах) и обрела полную свободу длиною в месяц. Она решила не распоряжаться ей как-то по-особенному и продолжала жить так же: ходила в кафе с книжкой, ездила на незнакомых автобусах, идущих в поля, смотрела по два фильма подряд, часто звонила маме, каталась по набережной на взятом напрокат голубом велосипеде, распугивая прохожих, сидела у озера, кормя избалованных лебедей остатками булочки. Несмотря на насыщенную культурную программу, невозможно было понять, где начинается один день и заканчивается предыдущий – она привыкла ложиться под утро, а вставать после полудня. Образ жизни, достойный вампира.

Праздность утомляла. Ева не любила долго слоняться без дела – так в ее голове освобождалось слишком много пространства для непрошеных мыслей, для дотошного анализа себя и окружающих, для препарирования каждого своего намерения. Однажды ночью, листая каналы, она наткнулась на французский фильм с Жюльетт Бинош, переживающей трагедию, ведущую к перерождению. Тогда она поняла, насколько многозначительным может быть цвет, его тени и оттенки, что многое может излечить музыка, как и любой другой вид искусства, в ее случае – литература. После этого, когда ее накрывала волна меланхолии, она всегда окрашивала ее в синий, добавляя белые барашки ностальгии – и в потоке свободного времени сложнее было остановить надвигающееся цунами грусти.

Поэтому начало учебного года – пусть даже не такого, как она мечтала – было для нее благом, а не проклятием, сбивающим с истинного пути. Все всегда говорили ей, что университетские годы – самые лучшие, правда, толком не объясняли почему. Возможно, это звон ушедшей юности окрашивал воспоминания в обманчиво розовый цвет. Пришло время проверить это утверждение на практике.

Она окончательно осознала, где находится, когда подошла к стене Реформации[11] и ощутила на себе взгляд каменных изваяний – Кальвина и других трех мужчин, имен которых никто обычно не знал. От статуй веяло чем-то древним, книжным, могущественным – как от университетских романов, которые она так любила. Вдоль стены, по обе стороны от статуи был выгравирован девиз – Post Tenebras Lux. Латынь всегда добавляла словам веса.

– После мрака свет, – внезапно раздалось за ее плечом.

Ева обернулась и увидела светловолосого парня в наглухо застегнутом черном пальто, преступно теплом для такого, почти августовского по температуре дня. Он держал в руке какую-то книгу в темно-синем переплете, но она не успела разглядеть названия.

Она судорожно думала, что бы ему ответить, но он тут же ушел, сдержанно улыбнувшись ей. Она успела разглядеть, как парень скрылся в дверях серого каменного здания, от которого буквально пахло литературой. Пахло тем, что ей здесь учить не предстояло. Тем, о чем ей предстояло забыть, закопавшись в другие бездушные фолианты, проповедующие право, к которому она никогда не чувствовала ни малейшей тяги.

Ни этот сквер, прилегающий к кампусу, ни эта аллея, усыпанная золотистыми листьями, на самом деле не имели отношения к факультету, на котором ей суждено было учиться. Ее пребывание здесь сегодня утром было маленьким спектаклем для одного зрителя. У нее было полчаса в запасе и она решила быстро пройтись по зданию, чтобы с неотвратимой ясностью понять, чего лишилась. Она взбежала по высокой лестнице и толкнула тяжелую дверь. Вошла в гулкий холл, посмотрела на стены цвета горького шоколада, на скрипучие ореховые лестницы, навевающие мысли о школе волшебства. Натертый до блеска паркет пахнул мылом и чистящими средствами с лавандовой отдушкой. В центре коридора стоял каменный бюст, тихо журчал фонтанчик. Даже люди здесь казались другими – одухотворёнными и свободными. Хотя она допускала, что приукрашивает действительность из любви к обобщениям.

Юристы же учились в самом новом и потому самом некрасивом здании в десяти минутах ходьбы отсюда. Ева направилась к нему через слишком огромное для такого маленького города плато площади Планпале, мимо сезонного парка аттракционов, приезжающего в Женеву всего два раза в году, и чувствовала, как с каждой минутой слабеет, отдаляясь от своего места силы. Она хотела быть Эмори Блейном[12], прячущимся с книжкой в коричнево-скрипящих университетских коридорах, а стала одной из шестисот букашек, наводнивших огромный зал с уходящими вверх рядами парт для приветственной лекции. «В таком нагромождении лиц и тел совершенно невозможно выделиться, обрести собственный голос» – думала она.

Она решила не проталкиваться поближе, чтобы не тревожить людей и не привлекать к себе излишнего внимания. Огляделась вокруг, рассматривая тех, с кем ей предстояло учиться. Справа переминался с ноги на ногу веснушчатый парень, похожий на гнома, и видно было, что ему тоже не по себе, а с другой стороны щебетала стайка китаянок. Еву смутно нервировал приглушенный гул голосов, зудящий как рой охочих до меда пчел, волны жара и возбуждения, исходящие от незнакомцев, а также то, что никто не пытался с ней познакомиться. Никто ей ничего не должен, но все же…

Она почти никогда не делала этого первой, потому что не знала как, боялась показаться неуместной, навязчивой. Диалог с новым знакомым напоминал ей сложную шахматную партию, все ходы которой надо было продумать заранее, чтобы тебе не поставили шах и мат. Разговор как поединок, как необходимость защищаться от вторжения в личное пространство, миссия доказать, что ты стоишь того, чтобы тратить на тебя время. Первый разговор – почти всегда как не отрепетированная пантомима: разыгрываешь маленький спектакль, бросаясь общепринятыми фразами, стараясь нащупать хотя бы малейшие точки соприкосновения, которые находятся далеко не всегда. А новый знакомый мысленно ставит тебе оценку, как судьи фигуристам после выступления.

– Ты что, глухая? Можно пройти? – грубо спросил какой-то парень в накинутом на голову капюшоне, и от его тона и ощутимого толчка в бок ей захотелось расплакаться, хотя она понимала, что повод ничтожно мал. С таким уровнем стрессоустойчивости выбор профессии, на освоение которой предстоит потратить больше шести лет жизни, казался еще более неразумным. Люди, защищающие права других, должны сначала научиться защищать свои. Есть люди, которые выдержат все, что пошлет им судьба, а других может придавить даже нагадившая на плечо божья коровка.

Ева с удивлением заметила, что многие ребята здороваются друг с другом как старые знакомые, будто им не надо преодолевать первые барьеры узнавания. А может быть они просто проще относились ко всему новому. Почти каждый, на кого она смотрела, уже улыбался кому-то, похлопывал по плечу, подзывал к себе. Ей не хватило места за партами, так что пришлось стоять в неудобной позе целый час, пока профессор, лица которого она не разглядела издалека, объяснял в чем будет состоять суть их работы. Она завидовала тем, кто слушал с интересом, с каким она могла бы слушать про колониальную прозу или зарождение символизма в русской поэзии. Она видела, что они предвкушают долгий и интересный путь к интересующей их профессии. В конце презентации им раздали пухлые буклеты с расписаниями занятий, каникул и подробностями проведения экзаменов. Конечно же, она ни с кем не познакомилась.

Выйдя из душной аудитории, она долго смотрела на высокий стеклянный свод потолка, преломляющий солнечные лучи, на большие розовые буквы с названием университета у входа и старалась понять, что же она все-таки тут делает, и чем это может кончиться. Мимо плыли бесконечные реки галдящих студентов. Они, как воробьи на жердочках, сидели на гигантских ступенях, имитирующих амфитеатр, и толпились около приветственных стендов, призывающих вступить в различные студенческие организации. «Спасем планету», «Защитим женщин от домогательств», «Курсы психологической помощи».

«Как много они на себя берут» – подумала Ева, теряясь в разнообразии предложений. Она увидела плакат «Ассоциации студентов права» и тут же ускорила шаг, спасаясь от приближающейся к ней девушки с заученной улыбкой и кипой листовок в руках. На сегодня хватит с нее права. Оно теперь у нее будет вместо завтрака, обеда и ужина.

По винтовой лестнице она поднялась в библиотеку, занимающую целый этаж. Побродила по ней и с разочарованием поняла, что все секции посвящены учебной литературе. Однотонные издания учебников и словарей по психологии, социологии, переводу и, конечно, юриспруденции. Нечего было и мечтать найти здесь что-то художественное. Она попала в тесные рамки правил, исключающих полет воображения.

По всему зданию беспрепятственно летали воробьи: они сидели на пустых столах и перилах лестниц, заманивая своих собратьев веселым чириканьем. «Посмотрите, эти глупые люди должны тратить свои жизни на учебу и работу, они сидят на одном месте годами и десятилетиями – а мы можем летать», – ехидничали они.

Она поднялась на лифте на последний этаж и посмотрела вниз, в освещенный солнцем атриум. На белых стенах радужным геометричным спектром лежали солнечные тени, проникающие сквозь цветные стекла. Интересно, совершал ли кто-нибудь самоубийство, прыгая отсюда? Что-то вроде парижского синдрома, которым страдают японцы, только про учебу: пришел, увидел не то, что ожидал и не вынес этого. Если сброситься, можно сбить собой стенд с приветственными канапе, и столько еды пропадет зря.

Возможно, виной всему было плохое настроение, но все прохожие, которых она видела по пути домой – на улице, в автобусе, подъезде – сегодня казались ей скользкими и неприятными. Черты их лиц казались чрезмерными, как в фотообъективе с увеличенной резкостью. Ее злило то, как они смеются, как двигают руками и ногами, как громко разговаривают. Страшила мысль о том, скольких еще людей ей придется мимолетно увидеть до конца своей жизни и неосознанно разместить на перфокарте памяти, чтобы потом в каком-нибудь из снов они пришли в качестве незнакомцев. Неужели пространства памяти бесконечны и не могут однажды кончиться? Разве ее толстые дубовые полки не могут просесть под грузом ненужных мелких подробностей и обрывков нелепых фактов?

Дома Ева налила себе бокал розового прованского вина, которое в отличие от всего остального, тут стоило меньше, чем в России. Она позволяла себе бокал-другой, когда плохо себя чувствовала, хотя знала, что родители были бы в ужасе от ее новой привычки. Сказали бы, что неожиданная свобода портит неокрепшие умы.

И это они еще не знали о том, как она однажды выкурила целую пачку сигарет – «Давидофф» с ментолом в мятной упаковке. Даже не могла затянуться, потому что больно обжигало горло, но пыталась красиво держать сигарету в руке, подражая героиням кино. Как Холли Голайтли[13] или хотя бы Роза из «Титаника». Ее пленял оранжевый огонек, загорающийся в ночи и осыпающийся по ветру пепел. К счастью, после того как закончилась пачка, у нее пропало желание повторять этот неудачный эксперимент. Маленький запоздалый протест завершился победой авторитетов и здравого смысла.

Теперь она бросилась на небесно-голубой диван и набрала телефон матери. Долго рассказывала ей о своих чувствах, о злоключениях дня, в котором на самом деле ничего не произошло, что и было печальней всего; о том, как сильно они ошиблись, отправив дочь на этот чужой ей факультет.

– Ты справишься, тебе просто надо втянуться, на это нужно время, – мягко говорила мама, и Ева верила ей, научившись этому с детства. Но даже корифеям свойственно ошибаться…

– А если нет? – протянула она с детской интонацией.

– Вот и посмотрим, – подытожила мама, и Еве в который раз показалось, что она стала подопытным кроликом в каком-то жестоком эксперименте, что она как бурлак на Волге тянет обоз необходимости соответствовать их ожиданиям.

Перед сном она перечитывала последние главы романа Фицджеральда «По эту сторону рая», в которых герой сокрушался, что знает себя, но и только. В то же время средневековый поэт Франсуа Вийон говорил о том, что «знает все, но только не себя». Ева долго думала, какая версия больше подходит ей самой, но в конечном итоге решила, что не знает вообще ничего. Ничего кроме того, как прекрасно наконец коснуться головой подушки и погрузиться в блаженное состояние забвения. Если смерть похожа на сон, стоит ли нам так ее бояться? Разве есть что-то прекраснее сна? Она давно поняла, что нет. Завершение каждого дня было ее любимым моментом суток.

Правда, этой ночью ей мучительно долго не удавалось заснуть. Ее окутало то неприятное состояние между сном и явью, когда уже не веришь, что когда-либо сможешь уснуть. Она лежала на спине, рассматривая полосы света на потолке, слушала мелодию скрипящих об асфальт шин, в тщетном поиске лазейки, способной провести ее в спасительный мир сновидений.

Она не любила переворачиваться на живот, потому что так отчетливо заявляло о себе биение сердца, и она испытывала странный иррациональный страх, что если долго к нему прислушиваться, оно может остановиться назло ей. В голове навязчиво крутилась мысль о том, что одна из ночей ее жизни, жизни каждого из нас, обязательно станет последней – и никому не дано знать какая именно.

«Три цвета: белый» Кшиштоф Кесльевский[14]

Иногда я достаю паспорт,

смотрю на свою фотографию

(так себе, вообще-то)

лишь бы увидеть, что существую.

Ричард Бротиган

Если лучшим занятием в жизни Ева считала сон, то самым болезненным для нее было просыпаться рано. Она никогда не могла лечь раньше часа ночи накануне, поэтому вставая в семь утра, неизменно чувствовала себя разбитой. Она никак не могла понять, как другие всю жизнь живут в таком режиме, большую часть жизни жертвуя сладким полуденным сном по рецепту Обломова. И все это ради, зачастую не приносящей радости или хотя бы удовлетворения, учебы или работы. Серыми и даже солнечными утрами, отрывая голову от подушки, первые полчаса она ненавидела весь мир. У нее появились мешки под глазами и утренняя боль в затылке.

Началась череда дней-близнецов, сменяющих друг друга, как выцветшие рисунки в калейдоскопе. Покинув преступно прекрасные чертоги квартиры, Ева садилась в автобус, полный грустных, невыспавшихся людей, и доезжала до вокзала, где надо было сделать пересадку. С жалостью наблюдала за бездомными и сумасшедшими (нигде она не видела столько сумасшедших, как в Женеве), оккупировавшими заваленные окурками скамейки, невольно вдыхая вездесущий сладковатый запах травки. В университете брала чуть теплый кофе в бумажном стаканчике из автомата и занимала место в аудитории – если оно, конечно, было. Иногда приходилось сидеть на лестнице в проходе между рядами – после этого всегда болела спина. В конце занятия на то, чтобы выбраться из зала через узкие двери в медленно плывущей толпе из шестисот людей, уходило несколько утомительных минут, украденных у пятнадцатиминутного перерыва.

Слушать профессоров было сложно: она путалась в понятиях и значениях, в бурном потоке чужого языка, раскатистых «р» и носовых «ан», в силлогизмах и complexes de faits[15], римских терминах и сухой терминологии уголовного права. Ей казалось, что эту многомерную, неподатливую информацию на них вываливают слишком рано – для этого нужна была какая-то база, которой у нее не было, зато, очевидно, была у других. Уже на второй неделе занятий им давали многофазные сложные случаи, на решение которых требовалось полтора часа семинара: от них требовалось максимально глубокое погружение в каждую из шести дисциплин, хотя любая из них сама по себе была фундаментальной. На качественное изучение хотя бы одной из них могли уйти годы.

Она наконец поняла, почему студенты так приветливо встречали друг друга в начале года – половина из них пришла сюда во второй раз, не справившись с экзаменами в конце прошлого года. Об этом говорили вскользь, намеками, отчего вопрос экзаменов казался запретной территорией, на которую никто не любил вступать. Поговаривали, что больше половины учащихся ежегодно не могут преодолеть нужный рубеж. А кто-то и вовсе навсегда вылетает из университета.

Уголовное право нравилось ей меньше всего. Занятия вел сухой, пожилой профессор с непроизносимым немецким именем. Он казался роботом, неспособным менять интонацию, растянуть непоколебимую линию рта в некое подобие улыбки. Речь его звучала монотонно, усыпляюще – таким голосом впору было читать панихиду. Сама дисциплина состояла из сложнейшей сети правил, таблиц, формул, которые надо было применять к отдельно взятым преступлениям. Им выдали пять разных таблиц со столбиками обозначений и сказали, что все их надо уметь тщательно различать, иначе ошибка может стоить всех баллов. Для того, чтобы ответить на простой вопрос, требовалось проанализировать бесчисленное количество пунктов и оформить все непременно так, как того хотел профессор. Структура и порядок как самоцель. Еве сложно было часами сидеть над вопросом о том, как должны судить А за то, что он переступил порог дома В, используя С в состоянии D. Она с радостью бы почитала описание преступления, художественно описанного в книге, как в «Хладнокровном убийстве» Капоте например, но рассуждать о нем с точки зрения правосудия было откровенно скучно.

Похожую реакцию у Евы вызывало конституционное право. Она еще со времен школы путалась в задачах и функциях разных ветвей права, зазубривала распределение представителей законодательной и исполнительной власти, не вполне понимая, что и зачем они делают. Она плавала в классификациях референдумов и инициатив, как в водах средиземного моря – только в последнем она вроде не тонула. Вечерами со вздохом открывала тяжеленный синий учебник, которым запросто можно было нанести черепно-мозговую травму, за что надо было бы судить по 122 статье швейцарского уголовного кодекса, и тут же закрывала его, впадая в панику при виде муравейника мелких французских букв, складывающихся в сухие, лишенные плоти скелеты фраз.

Чуть лучше дело обстояло с семейным правом. Оно было ближе к реальной жизни, к самой сути отношений между людьми, не меняющейся на протяжении всей истории человечества: бракам, разводам, опеке над детьми, защите личности. Рыжеволосая робкая учительница, слишком молодая для должности профессора, показывала им интересные случаи, используя известных персонажей кино или книг в качестве протагонистов. Ева не думала, что многие способны расшифровать эти аллюзии, но ей было приятно, что и в законе есть место реминисценциям. Если бы ей пришлось прямо сейчас определиться с будущей специализацией, ее выбор пал бы именно на семейное право. Но она слишком хорошо понимала, что если она выберет это направление, ее быстро утомят чужие разводы, рождения и смерти, споры об опеке над детьми и дрязги о делении наследства. По уши погрузившись в грязь человеческой жизни, уже нельзя отмыться.

Студенты больше всего любили уроки Виктора Монье, посвящающего их в историю права. От визиготов с остроготами до наших дней через свитки информации, которая вполне могла оказаться ложной, потому что никто не в силах был проверить ее подлинность. В отличие от других, он не использовал микрофон, чтобы достучаться до шести сотен студентов: его голос был достаточно громким и раскатистым, чтобы проникнуть в уши каждого. Он был единственным профессором, который мог обратиться к тебе лично и даже спросить как тебя зовут, уплотнив твой вес. Еве было обидно, что в силу языковых проблем, она не могла понять и половины его шуток, в то время как по залу прокатывалась волна понимающих смешков.

В университете гораздо больше чувствовалась разница между ней, взявшейся за французский сравнительно недавно, и теми, кто говорил на нем с детства. Они не думали перед тем, как что-то сказать, воспринимали информацию в чистом виде, не нуждаясь в переводе отдельных фраз и идиом. На языковых курсах все были равны, не так страшно было ошибиться, выбрать неправильный артикль, перепутать род или аксан, но на факультете права оказалось гораздо меньше иностранцев, чем она ожидала. И почти совсем не было русских, с которыми можно было бы на секунду перенестись домой, посмеяться над чем-то одинаковым, нырнуть в удобные воды игры слов или местных шуток. Порой она чувствовала себя героем второй части трилогии Кесльевского «Три цвета: белый», чужого и растерянного в фейерверке парижской жизни, нелепого и жалкого в лучах красоты молодой французской жены, расправляющего крылья только под спасительным небом родины. Может родина – это ответ на все вопросы? Или сдаваться рано?

Неожиданно для самой себя Ева увлеклась римским правом. Аудитории оставались полупустыми, многие говорили, что профессор не может увлечь никого своим предметом, бубня что-то малопонятное себе под нос и рисуя на доске чудные змейки понятий и слов на латыни, но ей интересно было узнать, с чего все началось. Как люди, жившие несколько тысяч лет назад, могли придумать систему, использующуюся до сих пор, как они могли достичь такой ступени развития за века до возникновения гуманного и толерантного общества, не говоря уж о технологиях и достижения науки. Им открывались другие порталы, щедро раздающие знания, они предвидели большинство правовых ситуаций, в которых люди оказываются и по сей день. В горчично-желтом учебнике, автором которого кстати был сам профессор, она подчеркивала розовым маркером отрывки глав о передаче собственности, mantipacio[16], вербальных и письменных контрактах и правах рабов, и будто переносилась в древний Рим, в Константинополь, пылающий алым солнцем.

Семинары мало чем отличались от лекций: учеников разделили на три группы, якобы для улучшения качества восприятия информации, но среди двухсот человек было так же легко затеряться. Вместо того, чтобы спрашивать их, давать им какие-нибудь тесты или работы, проверяющие знания, преподаватели подробно рассказывали, как надо было сделать домашнее задание. Многие пристрастились ничего не делать дома и потом бездумно записывать выложенное на блюдечке решение, которое ни на минуту не приближало к пониманию предмета. Обучение было рассчитано на самодисциплину, самостоятельную работу, продолжающуюся за стенами университета, но мало кто обладал подобной силой воли.

По крайней мере она не обладала, хотя раньше считала себя довольно усидчивой. Годы беспечной, но успешной учебы в московской школе внушили ей иллюзию о том, что если ты умный, можно особенно не стараться, потому что всегда можно выехать на общей эрудиции, разобраться с любыми заданиями ситуативно, с наскоку. Здесь же такая модель поведения оказалась бесполезной.

Она заметила, что среди учащихся есть еще более странные и нелюдимые, чем она сама, персонажи. Несколько раз на уголовном праве она сидела с девочкой, которая рисовала животных в синем скетчбуке. Она никогда не следила за темой семинара, не поднимала головы от рисунка и прерывалась только чтобы заточить очередной карандаш. Ева смотрела, как под ее беспокойной рукой на листах оживают розовые кролики с грустными глазами, целые семьи радужных жирафов и толстые кольца змей с серебряной чешуей. Наверное, она тоже не пошла в художественный, потому что родители сказали ей, что это несерьезно, бесперспективно. Как ей самой сказали, что «какой-нибудь учитель» семье точно не поможет, а писать она может и занимаясь любым другим делом. Еве казалось, что у девушки талант, что он бьет изнутри, как источник святой воды из случайно найденной скважины. Давить его как беспомощного муравья казалось преступлением, для которого еще не придумали статьи в уголовном кодексе.

Еще один раз во время сонной утренней лекции по конституционному праву один пухлый китаец на заднем ряду поднял руку, чтобы спросить о чем-то учителя.

– Я люблю пиво! – воскликнул он радостно, заразительно засмеялся и выбежал из аудитории.

Ева потом слышала от кого-то, что он был пьян. По какой еще причине человек может быть радостным в восемь утра? Впрочем, она была рада, что хоть кому-то весело и что кто-то еще знает, чего по-настоящему хочет от жизни.

Она сама честно старалась следить за тем, что говорили профессора. Брала ручку, тетрадь в клетку с красивой обложкой, чтобы вдохновляло писать в ней; заставляла себя вникать, разбирать, спрашивать, если упускает мысль, но решимость стать хорошей ученицей таяла после первых двадцати минут, ручка незаметно выпадала из рук, и Ева уносилась в другие миры. Вспоминала прошлое, мечтала о будущем, писала внезапно катапультирующие мозг стихи на обрывках учебных распечаток, на страницах учебников или завалявшихся в сумке салфетках, украдкой прочитывала пару строчек книги, а потом не могла остановиться до конца главы. Одна строчка была для нее пряничной крошкой, ведущей к дому самой могущественной колдуньи – литературы.

После она обвиняла себя в рассеянности, слабоволии, но в то же время с каким-то затаенным самодовольством считала себя диковинной перелетной птицей, чуждой обывательской организованности и рутинной механической зубрежки. Жалко только, что птицам и животным, куда сложнее добиться успеха на экзаменах – а именно эти результаты и являлись мерилом успеха в том единственном мире, что был ей предложен.

Когда они с мамой жили вместе, та часто ловила ее с книжкой во время подготовки к урокам и экзаменам и просила дочь стать серьезней – будто путешествия по книжным вселенным делали ее лентяйкой, не думающей о собственном будущем.

– Но ты ведь сама всегда много читала! – вяло оправдывалась Ева.

– Верно, но училась еще больше, – парировала мама, – следующие несколько лет тебе бы лучше вообще ничего не читать, кроме учебников и ни о чем, кроме учебы не думать.

Едва ли на свете были более жестокие просьбы. Даже китайские и японские пытки казались ей пустяком по сравнению с этим советом. И это они называли лучшим временем жизни?…

Зато ей нравились редкие вечерние лекции в другом университетском корпусе – с наступлением сумерек все казалось осмысленнее и загадочнее, даже тон голоса лектора сам собой становился мягче, словно он понимал, что не стоит слишком утомлять студентов всей этой чепухой. Так приятно было выходить после в расцвеченную огоньками ночь, видеть возвращающихся с работы людей, улыбающихся собственным планам, и понимать, что скоро можно будет прийти домой, прочитать пару глав хорошей книжки и коснуться головой спасительной кувшинки подушки.

После дневных занятий она сидела в университетском кафетерии, стены которого почему-то украшали репродукции картин Марка Ротко[17], но быстро поняла, что ежедневный рис или макароны с плохо прожаренными котлетами втридорога ее мало прельщают. К тому же, ей было грустно смотреть на смеющиеся компании, сдвигающие к столу больше стульев, чем помещалось, в то время как за ее столиком для четверых было три лишних.

Приятной альтернативой столовой стало тихое кафе у вечно закрытой церкви, где можно было уткнуться в книгу и утопить свою неприкаянность в розовой чашке кофе со сливками. Размеренность ритуалов успокаивала – поэтому она не уставала подолгу ходить в одно и то же место. Она любила сидеть там и рассматривать людей, ловить обрывки их разговоров, вникать в странные отношения между ними, домысливать концовки разворачивающихся вокруг историй. Несмотря на свою любовь к чтению, в общественных местах, она почти никогда не погружалась в книгу полностью, без остатка, всегда оставаясь немного на поверхности, страшась пропустить что-нибудь важное, впитывая все оттенки, веяния, звуки и смыслы, витающие вокруг. Иногда от этого даже болела голова – слишком много надо было вместить, а потом расфасовать по внутренним полочкам, пометив необходимыми ярлыками, как баночки с вареньем в серванте.

Самым ярким впечатлением сентября для Евы стали стихи Эдгара По, отвечающие меланхоличным настроениям ранней осени, особенно «Ворон» в бесподобном переводе Зенкевича. Ее поразила магическая закольцованность поэмы, похожей на змею, пожирающую свой хвост, этот мелодичный напев, совершенная по свой форме тоска об ушедшем, об умершей возлюбленной и надвигающейся смерти. «Тьма – и больше ничего» – написала она на форзаце одного из учебников, и каждое слово этой фразы казалось ей бесподобной конфетой с пьяной вишней, пряно растекающейся во рту. И «Nevermore»[18], рассекающее воздух, как тяжеленный колокол дворцовую тьму.

Она любила неожиданно выхватывать из текста фразы, цитаты или эпиграфы дротиком попадающие в мишень ее сердца. Это случалось реже, чем хотелось бы, но в такие моменты ей казалось, что автор оставил послание именно для нее, будто знал, что она когда-то это прочтет и все поймет. Она верила в непостижимую связь времен.

В то же время она открыла для себя повесть Жоржа Роденбаха «Мертвый Брюгге», столь же притягательную в своей мрачности, как стихи По. В ней ее любимый Брюгге, такой сказочный пряничный город в реальной жизни, напоминал больную скрученную старуху, тщетно пытающуюся согреть пальцы у камина. Он стал пропитанной ядом декорацией, в которой медленно сходит с ума герой с невыносимо поэтичным именем – Гюг Виан. Да и сама проза Роденбаха – чистой воды поэзия символизма, совершенный в своей простоте декаданс, ужасное и прекрасное одновременно гниение красоты. Повесть короткая и лаконичная, но в ней спрессовано столько безысходности и отчаяния, что memento mori[19] перестает быть отвлеченной грустной фразой, разрастаясь сонмом ужасных смыслов и откровений. Мы все умрем. Ничто в жизни не имеет смысла. Посмотри в эти черные воды и умри еще при жизни.

Как ни странно, мрачные книги скорее вдохновляли ее, чем угнетали. Она брала книгу в библиотеке, в которую недавно записалась, и потом ужасно не хотела отдавать. Пыталась найти ее на книжных развалах или на полках книжных магазинов, но продавцы всегда разводили руками и говорили, что Роденбаха у них точно нет, словно его имя предали анафеме. Тогда она подумала, как много хороших писателей затерялось в складках истории, потесненные более удачливыми коллегами, новенькие переиздания которых теснились на полках магазинов. И почему одним всегда везет больше, чем другим?

Главной формой медитации для нее стали автобусы. Большие, чистые и прохладные, как энергетические капсулы из фильмов про будущее – они словно погружали в безвременье, отвлекали от суеты ежеминутно сменяющимся спектаклем прекрасного за окнами, галереей умиротворяющих видов: автобус номер А возил ее в чудесную деревушку Кар д'Амон, прячущуюся под склоном; 33 приглашал затеряться в полях мертвых подсолнухов и засыхающих виноградников, над которыми сновали мифические вороны. Выйдя на одной из остановок маршрута Z, она увидела железное тело снижающегося самолета, летевшего совсем низко и подумала о всех тех людях, что в данную секунду летят в тысячу разных направлений, и никто из них не знает точно, что их ждет. В Женеве даже можно было найти автобус, следующий au bout du monde[20]. Польстившись на такое поэтичное название, она ожидала увидеть что-то невообразимое, но приехала в хромированно-металлические тенета индустриального района, пропахшие горьким дымом октября. «Символично», – решила она тогда.

Ева слушала любимые песни и пейзажи, отрывки чужих случайно увиденных жизней, капли дождя или преломленные веером лучи солнца вплетались в музыку, становясь одной большой таблеткой успокоительного, отпущенной по ее собственному рецепту. Не факт, что он подошел бы другим.

Посещая очередную швейцарскую деревушку, Ева любила рассматривать домики, отдыхая в ореоле их пасторальности. Подходила совсем близко, слушала звуки старенького радио или неуверенные трели пианино, терзаемого ребенком; дребезжание тарелок, призрачные звуки поцелуев, супружеские ссоры. Размышляла: смогла ли бы она жить так, наедине с природой, не требуя ничего взамен? Тихие вечера в семейном кругу, прогулки по колено в полевых цветах, редкие поездки к родственникам на тарахтящей машине, воскресные мессы в тихой церквушке, где всех вокруг знаешь. Роскошь знать все наперед и не мечтать о большем.

Она невольно сравнивала это с ритмом большого города, в котором прожила большую часть своей жизни, и приходила к закономерному выводу о том, что во всем нужен баланс. В каком-то смысле Женева идеально отвечала этому требованию: вроде бы город, даже если маленький, но окруженный лабиринтом природных богатств – в любую секунду можно сбежать, променять камень на траву. Но иногда так не хватает привычного московского шума, оживленной суеты, пестрого метро, разнообразных кафе на каждом шагу, сотни кинотеатров, в которых можно посмотреть что угодно в любое время суток. В Женеве было всего несколько кинотеатров и обычно она не могла отказать себе в удовольствии тут же посмотреть все интересующие ее новинки, и следующие несколько недель приходилось копить на новые, испытывая духовное и вполне материальное чувство голода.

Иногда Ева прогуливала занятия, терзаясь угрызениями совести. Забывала об обязательствах, проваливаясь в кроличью нору развлечений. Она чувствовала себя инфантильной героиней одного из романов Саган[21] (кажется, это было «Любите ли вы Брамса?»), которая говорила любимому, что уходит на работу, а сама до вечера бесцельно слонялась по городу, рассматривала витрины, читала в кафе, курила одну сигарету за другой. Мучилась от своей бесполезности, от пребывания в болоте праздности, но не могла найти в себе силы стать такой же ответственной, как все вокруг – с их стабильной работой, жаждой менять мир к лучшему и меняться самому. Некоторые из нас до самой смерти остаются капризными детьми.

Однажды перед лекцией по конституционному праву (они проходили фундаментальные права человека, и Ева интересовалась, значится ли там право учить то, что нравится тебе) с ней познакомилась маленькая улыбчивая девушка, посчитавшая, что русские – это почти что сербы. Она любезно ввела Еву в свою компанию – женоподобный парень из кантона Юра, грубоватая немка из Унтервальда, щебечущая о поп-музыке француженка с модным каре и тихий блондин франко-американского происхождения, у которого, как оказалось, умер отец, а недавно тяжело заболела мама.

Еве было до боли жалко его, она не представляла себе, как на фоне такой трагедии, он находит в себе силы учиться. Но для него остервенелая зубрежка, записи ручкой, стремительно порхающей по странице, наоборот были главным лекарством, иллюзорным способом уйти из этой реальности. В такие моменты Ева казалась себе самовлюбленной актрисой, раздувающей страдания из ничего, в то время как других людей рядом с ней гложут термиты по-настоящему серьезных проблем.

Через некоторое время она поняла, что его матери стало хуже: он перестал посещать лекции, бросил университет, и так их осталось пятеро – число, которое ничего особенного не обозначает и не фигурирует ни в каких сказках.

Она стала садиться вместе с ними на лекциях, обмениваться конспектами (вернее было бы сказать, что все они давали конспекты ей, за что она также часто испытывала неловкость), готовиться к семинарам в библиотеке, нещадно нагретой солнцем, проникающим сквозь ромбовидные окна, обедать вместе, гулять по центру Женевы, устраивать рейд по модным магазинам. С ними она впервые в своей жизни посетила бар – забитое битком помещение с мистическим названием «Кракен»[22] и изрисованными этим морским чудовищем, пугающим пиратов, стенами. Она тянула горький фирменный коктейль с кальвадосом и пыталась разговаривать с ними, перекрикивая музыку. Они наконец спрашивали о чем-то личном: о любви, ее жизни в Москве, ее восприятии Женевы. После этого вечера даже ненадолго ожила иллюзия возможности единения, но ее продолжительность оказалась меньше срока годности йогурта.

Ева не чувствовала удовлетворения – она нашла компанию, но не ту, о которой мечтала. Они постоянно звали ее куда-то после лекций, но она часто придумывала отговорки, чтобы заняться своими делами. «Мне надо убраться дома», «Я еще не доделала уголовное право», «У меня что-то разболелся живот» и сотни других причин. Рядом с ними она часто скучала, но успокаивала себя тем, что лучше плохая компания, чем несуществующая. Их интересы расходились, как питерские мосты в белые ночи. Она даже составила краткий (и исчерпывающий) перечень тем, которые затрагивали новые знакомые в беседах в университетской столовой. Они говорили:

1) о разнице французской и немецкой части Швейцарии,

2) о том, как смешно немцы говорят по-французски, французы по-немецки, а англичане на всех языках, кроме английского,

3) об ущемлении прав сексуальных меньшинств, ущемлении прав женщин, сексизме, шовинизме, домогательствах (по этому поводу в университете даже проводились многочисленные акции, ужасно утомляющие Еву),

4) о политике, референдумах и новых инициативах (как будто мало было конституционного права),

5) о шутках над другими кантонами,

6) и снова о разнице французской и немецкой части Швейцарии.

В разгар таких разговоров, когда они спорили с пеной у рта, называли себя феминистами и борцами за свободу, Ева остро чувствовала себя лишней. Однажды они спросили почему она не вступает в беседу и сидит с таким скучающим видом. В ответ она ясно дала понять, что это не вдохновляет и не интересует ее так же, как их. Тогда они спросили, что же вдохновляет ее, и ничего из перечисленного, в свою очередь, не вызвало отклик у них. Наверное, все в ту минуту подумали про себя, что же тогда она забыла рядом с ними. А она и сама не знала.

Один раз француз пришел в университет с сияющим, как вычищенная кастрюля, лицом. Сказал, что у него для них невероятная новость, которую он сообщит после лекции. Даже Еву заразил нетерпением. Что же такого с ним могло произойти? Может, влюбился?

– Вы готовы? – спросил он их, как детей, ожидающих новогодних подарков. – Угадайте, кого я встретил в поезде.

– Нашего профессора по уголовке? – нахмурилась немка.

– Чарли Чаплина? – хихикнула француженка.

– Он же вроде умер, – не поняла юмора немка.

– Королеву Англии? – внесла свою лепту Ева.

– Нет! Сенатора федерального совета кантона Юра! – округлил глаза француз.

Честно говоря, она не поняла, что в этом такого интересного, но они все наперебой стали расспрашивать его о том, как тот выглядел, говорил и осмелился ли он обратиться к столь важной персоне. А потом углубились в обсуждение нового акта о защите прав курильщиков, одобренного этим политиком. Ева вздохнула и под шумок достала из сумки роман Стейнбека. Никто не заметил ее отстраненности.

Излюбленной темой сербки, которая свела их вместе, была тысяча и один способ преуспеть на экзамене. Она быстро обрастала знакомствами, в поисках выгоды и пользы, безошибочным рентгеновским лучом выбирая самых нужных людей, которые могли подсказать ей откуда взять запрещенные материалы, как сконструировать шпаргалки, у кого можно купить ответы на прошлогодние тесты, часть которых использовалась и в этом году; где можно встретить Виктора Монье, чтобы запомниться ему. Она пробовала было заговорщическим тоном в темной раздевалке поделиться своими алхимическими знаниями с Евой, но той почему-то становилось противно от такого неумного рвения воспользоваться всем, что встречается на пути. Она предпочитала проигрывать честно, анализируя мир сквозь свои собственные ошибки, как дурак в русской поговорке.

А иногда они, напротив, не находили никаких тем для общения, и тогда неловкую тишину во время совместного обеда прерывал лишь звон вилок о тарелки. Молчание при наличии шести человек за столом казалось Еве безнадежным признанием несостоятельности их дружбы. Она всегда и со всеми могла найти о чем поговорить, если уж вступала в реку разговора, но в данном случае даже не пыталась расшевелить ребят, зная, что это не поможет, и вскоре на них снова опустится чума безмолвия.

– Почему ты вообще пошла учить право? – спросил ее однажды француз. – Ты же его совсем не любишь.

Все они, в отличие от Евы, сознательно выбрали юридический. У них были большие планы на будущее – адвокатская карьера, конституционный суд, интернациональные отношения. Они считали, что трудности в изучении специальности только мотивируют двигаться дальше. Им доставляло удовольствие карабкаться по этой шаткой лестнице, чувствовать себя полезными обществу, которое нуждалось в регулировке законом, чтобы не окунуться в хаос. Чувствовали себя атлантами, подпирающими небо.

Этот ужасный разговор всегда проходил по одному и тому же сценарию.

– Что изучаешь? – спрашивал новый знакомый.

– Право, – отвечала она.

– Ого! Нравится?

– Не то чтобы очень.

– Но зачем ты тогда его выбрала?

– Так хотели мои родители.

– Но ты разве не можешь решать сама?

– Так вышло, – просто ответила она французу и в этот раз, потому что у нее все внутри сжималось от бессилия, когда речь в сотый раз заходила об этом.

Сколько раз она зачем-то говорила правду, признавалась, что все это ей совсем не нравится, а потом не знала, как за нее оправдываться, как объяснить, что не все так просто, как может показаться, что люди далеко не всегда могут делать то, что хотят. Что иногда приходится плюнуть на мечту, потому что она не принесет дохода. Пора было научиться врать, чтобы отныне каждый спрашивающий тут же верил, что она без ума от права и спит в обнимку с конституцией.

Непонятно было обиделись они или нет, но общение стало постепенно сходить на нет. Нельзя сказать, чтобы она сильно расстроилась. Ева продолжала сидеть с ними, чтобы не быть совсем одной, иногда обедать вместе, но попытки сблизиться духовно прекратила. Ей стало казаться, что во всем городе нет ни одного человека, близкого ей по духу – появлялись даже нелепые мысли о помещении объявления или анкеты для знакомства в газету. На войне, в любви и дружбе ведь все средства хороши? Она ощущала себя героиней рассказа Йейтса[23] из сборника «Одиннадцать видов одиночества», только ее вид был двенадцатым, потому что ни одно одиночество не похоже на другое.

Тогда она записалась на хор, выступающий а капелла[24]. Прошла прослушивание в гулкой аудитории, услышала комплименты в честь своего «настоящего мощного русского голоса», получила целую папку партитур, которые надо было выучить до новогоднего концерта. Большинство из них на латыни, но было что-то и на французском, английском и немецком. Репетиции проходили раз в неделю, половина участников давно достигла пенсионного возраста. Ей снова не удалось ни с кем сблизиться. Вершиной общения стали едкие замечания в адрес верещащих сопрано, которыми она обменивалась с альтами. На ноте «фа» они звучали как кошки, которым наступили на хвост. Несколько раз после репетиций она ходила до остановки с немногословной англичанкой, французский которой было почти невозможно разобрать – им нужен был один и тот же автобус. После она специально стала задерживаться, чтобы не пришлось снова ехать с ней, мучительно выдумывая темы для разговора.

«Может быть, я из тех людей, кто лучше чувствует себя в гордом одиночестве?» – спрашивала она, рассматривая себя в зеркало. Может она сама отталкивала людей своей смутной к ним неприязнью? Несколько раз в жизни ей говорили, что она выглядит высокомерной. Но она видела совершенно обычную девушку с головой и туловищем, ничего потустороннего, никакой игры в элитарность. Homo sapiens, которому нужны ему подобные, чтобы чувствовать себя живым.

В начале октября она наткнулась на объявление, еле заметное в ворохе своих собратьев по доске – листовок, рекламирующих индийские танцы, пивной фестиваль или сдающиеся квартиры. Ее внимание привлекли цвета-антагонисты: алый и фиолетовый, враждующие, но странно притягательные. Посередине изображение девушки, выдувающей розовый пузырь жвачки и список фильмов под ней. Странно, но выглядела она скорее задумчиво, чем глупо.

Ева догадалась, что это была реклама университетского киноклуба, расписание кинопоказов на осень. Цикл назывался витиевато и многозначительно: «Les commandements du hasard»[25]. Ее сердце забилось быстрее, когда она прочла название заглавного фильма – «Три цвета: красный». Что это, если не знак? Знак о знаке, целый лабиринт случаев, приведший ее в этот ранний октябрьский час к этому красно-фиолетовому плакату с именем режиссера, фильмы которого мистическим образом попадались ей по телевизору. А она до этого ведь даже не знала, как его зовут.

– Кшиштоф Кесльевский, – задумчиво произнесла она вслух, пробуя его имя на вкус, как сладкую ягоду черники.

А потом набрала номер, указанный в левом нижнем углу плаката. Она должна стать членом этого киноклуба. И почему она не узнала о нем раньше? Река давно могла течь по другому руслу, впадая в бескрайнее море.

«Три цвета: красный» Кшиштоф Кесльевский[26]

…О верю, верю, счастье есть!

Еще и солнце не погасло.

Заря молитвенником красным

Пророчит благостную весть.

О верю, верю, счастье есть…

Сергей Есенин

В коридоре тонко пахло зеленым чаем и апельсином. На стенах висели пробковые доски с объявлениями о культурных мероприятиях, в углу пестрел буклетами стенд, похожий на вешалку для зонтиков. Ева робко присела на край стула у кабинета директора киноклуба и взяла со столика журнал с рецензиями на фильмы предстоящего киноцикла все с той же актрисой, с розовым пузырем жвачки на обложке.

В глаза тут же бросилась серьезность и основательность, с которыми были написаны статьи. Она осознала, что не поймет всех метафор, отсылок и аллюзий без словаря или дополнительной критической литературы. В первый раз ей в голову закралась мысль о том, что учеба на филологическом факультете, возможно, потребовала бы даже больше усилий и языковых навыков, чем юриспруденция. Она даже не была уверена, что справилась бы. Трудности обучения вполне могли подавить живой и, возможно, пока лишь дилетантский интерес. Когда проникаешь в мастерскую, где создается чудо, проводишь пальцами по шестеренкам механизмов и сочленений, оно перестает тебя удивлять.

Открылась дверь, обрывая поток ее размышлений, и Ева увидела неожиданно молодого мужчину в небрежно накинутом на плечи пиджаке свинцового цвета. Ей казалось, что главным всегда должен быть кто-то пожилой, поживший, повидавший всякого, поэтому она не смогла скрыть удивления. Он улыбнулся ей до того мягко и кинематографично, в его глазах блеснуло что-то настолько васильковое, что она решила, что могла бы тут же на месте немножко в него влюбиться. Она питала слабость к поспешным реакциям, возведенным в абсолют.

– Проходите, – сказал он, придерживая дверь.

В его кабинете стояла приятная прохлада, из окна виднелся монументальный кремовый торт здания филологического факультета, в застекленных шкафах теснились толстые фолианты: несколько томов по истории кино, энциклопедии, сборники критических статей и даже пара художественных книг. Ева тут же расположилась к нему еще больше: книги, которые читал человек, были для нее как определяющие его личность досье. Если перефразировать поговорку о друзьях: «Суди о человеке по тому, что он читает».

Он предложил ей чай, но она отказалась – подумала, что может обжечься или пролить его на себя, показаться ему слишком неловкой и неуклюжей. Во рту пересохло, как бывает перед экзаменом или визитом к стоматологу.

– Кристоф, – представился он. – Я говорил с вами по телефону. Итак, вы хотели бы стать членом нашего клуба? Он имеет многолетнюю историю.

– Вот как? – сказала она, лишь бы что-то сказать.

– Сами посмотрите.

Он достал с полки толстый альбом в благородной бордовой обложке и дал ей полистать. С черно-белых, а потом уже цветных фотографий на нее смотрели улыбающиеся студенты, пойманные во времени то на крыльце университетского здания, то в пещере кинозала. На застывшем лице каждого второго из них лежала печать недюжинного ума. Они казались по-настоящему интересными людьми. Вот так просто вступить в их ряды показалось ей незаслуженной привилегией.

– Как же вы узнали о нас? – спросил Кристоф, когда она вернула ему альбом. – К нам давно никто не приходил, мы даже шутим, что нас прокляли.

– Увидела афишу и тут же подумала, что это именно то, что я искала, – улыбнулась Ева.

Или ей только показалось, что она смогла улыбнуться. Возможно, это больше походило на гримасу боли. Никогда нельзя точно узнать как выглядишь со стороны.

– Значит, вы тоже хотели бы писать? – он мягко поправил рукой прядь каштановых волос, упавших на лоб, и Ева почувствовала какое-то тепло в груди. А потом смысл его слов дошел до нее, и она испуганно переспросила:

– В смысле? Я просто хотела спросить, как получить возможность смотреть фильмы вместе со всеми. Я думала, это что-то вроде закрытого клуба. Все смотрят, обсуждают, спорят…

– Ах, значит вы не так поняли, – серебристо рассмеялся Кристоф, – посмотреть фильм может любой желающий, как в обычном кинотеатре. А члены киноклуба пишут рецензии, афиши, учреждают новые циклы, проводят голосования и делают множество других, не менее увлекательных вещей. Вас это интересует? Хотели бы писать статьи?

– Я не уверена, что обладаю достаточным уровнем языка, чтобы…

– О, это не так важно, я всегда могу подкорректировать грамматические ошибки и орфографию. Главное, донести мысль, – пояснил он. – Вы, наверное, видели буклеты с рецензиями в коридоре? Так вот, требуется что-то подобное.

– Да, я когда-то писала рецензии на фильмы, но это было на русском… – промямлила она.

– Вот видите, значит у вас есть опыт. Кстати, недавно у нас был цикл русского кино, – он словно подыскивал аргументы, способные сразить наповал.

Еве было неловко сказать ему, что она всего лишь хотела смотреть хорошее кино, что у нее недостаточно свободного времени, что она, в конце концов, боится ответственности и едва ли сможет соответствовать уровню издания, но от Кристофа исходила такая уверенность, он излучал прямо-таки книжное, врожденное обаяние… Так что как и много раз в жизни, она согласилась на что-то лишь для того, чтобы не обижать человека или не обманывать его ожиданий, хотя в глубине души четко осознавала, что этому красивому мужчине, в общем-то, все равно вступит она в их синефильские ряды или нет. Она была уверена, что он разговаривает так с каждой женщиной, а может даже и мужчиной, встречающимся ему на пути, что общение с ним создает для собеседника иллюзию избранности, ощущение теплого солнечного света на щеке, тем самым провоцируя его на неожиданные поступки.

Так она попала в университетский киноклуб.

Во всем был виноват случай – возможно, лишь первый из череды многих, обещанных афишей. Как часто многое в нашей жизни решает именно он? Пропущенный звонок, поезд, ушедший на несколько минут раньше; машина, резко выехавшая из-за угла; чье-то послание на салфетке, встречи, которых могло не быть; знаки, чуть не оставшиеся без внимания.

Ева сидела на скамейке в парке Бастионов, жмурилась от расплавленного золота предвечернего солнца, ощущая небольшой, но приятный страх в животе и легкую влюбленность в Кристофа, уже тихонько развеивающуюся по ветру. Напротив старики и разгоряченные азартом мужчины играли в карты за специальными столиками, другие передвигали огромные шахматы, по колено высотой, и воздух казался зыбким и нежным, его можно было собирать в банки, чтобы потом хранить целый год, как советовал грустный весельчак Брэдбери. Ей хотелось петь.

На следующей неделе она уже сидела в темном кабинете с тяжелыми красными шторами и скрипящими половицами, где проходило ежемесячное собрание комитета киноклуба. Комната напоминала ей покои какого-то немецкого готического замка – казалось, за окном поджидают страшные существа из сказок братьев Гримм. Именно таким, в ее представлении, должно было быть логово киноманов.

Ева пришла одной из первых, и теперь с замиранием сердца ждала появления остальных. Какими они будут? Надменными, важными, серьезными, или наоборот дружелюбными и легкими на подъем? Примут ли они ее или для этого существует свод негласных правил и проверок, типичных для закрытого общества? На ум сразу пришло множество фильмов, в котором новичков всячески травили, прежде чем те становились своими.

В комнату влетел высокий черноволосый парень в голубом свитере, подслеповато щурящийся на мир из-под толстых очков. Со смесью страха и радости Ева поняла, что он направляется к ней. Она и не думала, что все будет так просто – не то, что на университетских занятиях, где никто не обращал на нее внимания, когда она вовсю ждала, что ее заметят просто потому, что она – это она.

– Привет! Как тебя зовут, откуда ты? – шумно выпалил он, слегка заикаясь. Улыбка у него было кривоватая, но очень добрая.

Они немного поговорили. Новый знакомый много жестикулировал, что вместе с особенной манерой тянуть гласные, с потрохами выдавало в нем итальянца. Однако он обижался, если собеседники тут же догадывались об этом. Хотя любому человеку, услышавшему протяжное «alooora»[27], вместо краткого «alors» уже не приходилось гадать, откуда он. Его звали Пьетро, он весь искрился и кипел энергией. Ему недавно исполнилось тридцать, хотя выглядел он значительно моложе. Ева бы никогда не догадалась, не скажи он ей об этом с легким смущением. Он давно окончил университет со степенью магистра по английской литературе.

– Это же то, о чем я мечтаю! – невольно выдохнула она, преисполнившись уважения к человеку, выбравшему путь, предназначенный ей.

Он показался ей лучшим человеком на свете, когда не спросил почему же тогда она учит право. Она всегда знала, что творческие люди не следуют очевидной логике диалога. Эта почти неизбежная мина не взорвалась под его ногами.

Пьетро, как и многие, кто видел ее впервые, удивился, что она из России. Многим казалось, что в ней есть что-то южное, хотя родилась она на севере, и волосы были оттенка меда. За кого ее только не принимали: за испанку, итальянку, француженку, даже англичанку – словом, за Шаганэ, но почти никогда за русскую. Еву одновременно радовала и огорчала загадка собственной внешности. Радовала – потому что можно было притвориться кем угодно, примерить иные роли, огорчало – потому что она гордилась своими корнями и ни за что не хотела бы иметь другое прошлое, другую судьбу. Она сама могла кому угодно рассказать о севере и колыхании ржи.

Вскоре им пришлось прервать разговор, потому что кабинет постепенно заполнился, но они оба знали, что продолжение обязательно последует. Пришедшие члены клуба напоминали рыцарей круглого стола – разве что стол был овальный. Они важно глядели друг на друга, словно собирались прямо сейчас вершить судьбы человечества. Некоторые с любопытством смотрели на нее.

В этот раз Кристоф не показался ей таким особенным, в нем было что-то чрезмерное, по-кошачьи вкрадчивое, почти как в Иудушке из повести Салтыкова-Щедрина. К тому же, оказалось, что он не самый главный – во главе стола воцарился лысый мужчина в очках и темно-синем вязаном свитере с цветочным, слишком нежным для него именем Амбруаз. Она почему-то чувствовала себя уязвимой под его ироничным взглядом. Ей показалось, что он ничто и никого не воспринимает всерьез. Он тут же представил Еве членов клуба, среди которых были не только студенты, но и вполне взрослые и состоявшиеся люди, и попросил ее представиться самой.

– Меня зовут Ева, – начала она прерывающимся голосом, решив использовать самые совершенные грамматические конструкции, чтобы впечатлить их, – и я люблю кино. Летом я могу смотреть до четырех фильмов в день… Мне кажется, это хороший показатель.

Она и сама не знала, почему рассказала именно об этом, теперь это казалось глупым. Пыталась понять, что думают о ее скромном выступлении эти серьезные люди, авторы невероятно интеллектуальных рецензий, глядя на их лица, но они оставались непроницаемыми, как завеса октябрьского тумана. Она заметила лишь пару хилых улыбок.

Амбруаз тоже несколько снисходительно улыбнулся ей («как неразумному ребенку» – подумала она с досадой) и начал собрание.

Все проходило не совсем так, как она представляла, и она дала себе зарок впредь не романтизировать события, пока они не произойдут на самом деле. Она думала, что их работа состоит в том, чтобы говорить о кино, но подавляющую часть времени обсуждались события прошлой недели и организационные вопросы, вроде пропуска людей в зал или проблем с оборудованием, и она даже немного заскучала. Говорившие много иронизировали, используя какие-то узкоспециализированные шутки, поднимая покров общих воспоминаний и происшествий. То и дело раздавались взрывы смеха, но, как и в случае с занятиями по истории права, Ева в половине случаев не понимала сути шутки, скрывавшейся в тонкостях языка, как росток цветка под землей. Ей казалось, что в любую секунду ее могут спросить о чем-то, а она не сможет ответить. Она словно попала на пьесу со второго акта и не нашла программку с кратким содержанием первого.

– Жульен, надо было лучше проверить пленку в тот раз, я заметил легкие затемнения в верхнем углу.

– Для следующего цикла надо выкупить более грамотные субтитры. Ты видел, как они написали слово «амбивалентный»?

– Зато Мария сказала, что в этот раз больше не споткнется об эту чертову ступеньку, хотя в тот раз это было смешно! Лицо критика в первом ряду…

– Пьетро, ты согласен вступить в команду работающих над новым циклом? Нам нужен твой зоркий глаз.

Несмотря на все сложности, здесь она не чувствовала себя совсем чужой, как это было среди начинающих юристов – ведь людей, окружавших ее волновали те же темы, их вдохновляла та же неуловимая магия кино, покрытая тонким слоем золотой пыли аллюзий и загадок. Даже если пока им сложно оценить ее по достоинству, потому что она никак не успела себя проявить, потом они увидят, что она тоже человек эрудированный и интересный. В идеальном мире они бы поняли это с первого взгляда, и ей бы не пришлось ничего доказывать, но вряд ли такой мир когда-либо будет существовать. Всегда приходится приложить силы, чтобы впечатлить кого-то.

Они уже начинали планировать следующий цикл картин, связанных со спортом. Они делали это неохотно, потому что считали, что все фильмы о спорте похожи друг на друга – приземленные, слишком коммерческие. Тем не менее, недостатка в предложениях не было: все наперебой советовали драмы, биографии и документальные ленты, названий которых она часто не знала. А ведь до этого она считала, что прекрасно разбирается в кино. И все же она рискнула внести свою лепту. Ева бережно достала с полок памяти один фильм, который мог бы показаться им достаточно интересным, и рассказала о нем парой цветистых, отрепетированных заранее фраз, тем более что тема альпинизма по-настоящему будоражила ее. В этом фильме два брата во времена Гитлера участвовали в альпинистском соревновании на Северной стене[28]. Естественно, ничем хорошим это кончиться не могло.

Еву восхищала смелость людей, готовых на все, даже на смерть, только ради того, чтобы увидеть острый рожок вершины, спрятанной в обманчиво спокойных облаках, и хотя бы на секунду поддаться иллюзии собственного величия, равного мощи и совершенству природы. Родись она мужчиной – возможно и ее бы позвала за собой жажда странствий, не скованная женской хрупкостью и нерешительностью. Пыльная лента дороги, флер случайных знакомств и хмельной привкус неизвестности. Недаром ее привлекала проза певца битников Керуака, нескончаемая бензедриновая повесть его жизни, вылившаяся в такие похожие, но все же разные по настроению книги, в каждой из которых сердцем повествования становился только он сам и его друзья.

В конце собрания Амбруаз раздал всем листовки и афиши, которые нужно было всучить как можно большему количеству друзей и знакомых, что невольно напомнило Еве, что круг ее возможностей в данном вопросе чудовищно ограничен. Позже она повесила одну из афиш над своей кроватью, ведь она принесла ей удачу. И ничего, что Амбруаз был бы недоволен. К тому же, она не думала, что ее университетской компании будет интересно подобное кино, потому что когда она пыталась завести с ними тему о любимых фильмах, все, что они смогли вспомнить – это мультики от Диснея и серии о супергероях.

У нее и самой изредка возникало желание полечиться чем-нибудь легким и ни к чему не обязывающим после тяжелых книг и глубоко проникающих в сердце картин, но чаще всего ей хотелось приобщаться к возвышенному, достойному. К тому, что не стыдно любить, не позорно называть вслух. Она допускала, что слишком много думает о том, что о ней подумают другие, что лукавит, хочет казаться серьезнее и значительнее, чем она есть, но этот элемент неосознанной актерской игры был неотъемлемой составляющей ее личности, так же как тяжелый шаг, на который иногда жаловались соседи снизу, или привычка поджимать губы в стремлении скрыть свои истинные эмоции.

Она с нетерпением ждала своего первого киносеанса, тем более он должен был проходить в особенной обстановке – его обещала посетить актриса, игравшая в фильме, та самая девушка с постера. Ева, с присущей ей эмпатией, думала о том, каково Ирен Жакоб будет смотреть на себя, молодую и непосредственную, двадцать с лишним лет спустя. Насколько может быть грустно следить за ускользающим призраком собственной юности, навеки запертой на пленке. Она сама часто думала, что боится старения едва ли не больше смерти. С ранних лет ей легко удавалось перескочить через фантомы десятилетий и представить себя старухой, листающей дневники времен воздушного семнадцатилетия, когда согласно Рембо[29] «серьезность была не к лицу», и «июньскими ночами дышалось легко».

Почему так сложно заставить себя жить в моменте, не заполняя хрупкие хранилища мозга мыслями о том, как будет потом, в далеком будущем? Чувствовать собственный вес, твердый монолит земли под ногами и связь между ними, слаженную координацию мышц и движений, и полностью осознавать, что состоишь из плоти и крови, что помимо метафизики в тебе есть физика, не менее прекрасная в своей прямолинейной естественности. Не так легко чувствовать себя полностью, непридуманно живым, а не просто персонажем написанной кем-то книги. Некоторым за всю жизнь так и не удается научиться этому. Возможно, даже стоило бы внести предмет по развитию умения наслаждаться моментом в школьную программу.

В вечер показа Ева решила выглядеть соответственно своему настроению: надела маленькое черное платье, нанесла на шею капли невыносимо тяжелых и сладких по мнению ее мамы, но таких любимых ею духов, и вышла из дома прямо в сиренево-душистое зарево октябрьских сумерек. Облака плыли цикламеновыми гроздьями винограда, и она пыталась запомнить их причудливые формы, чтобы потом написать о них стихотворение.

Она еле отыскала нужное здание – оно казалось совсем неприметным рядом с мерцающей красной вывеской ночного клуба «Мулен Руж». Кинотеатр, по понедельникам входивший в ведомство киноклуба, снаружи казался гораздо меньше, чем был внутри – его трехъярусная открытая конструкция с бархатными алыми сидениями напоминала кулисы нуарного фильма. В такую обстановку так и просились роковые женщины и закулисные интриги. В кинотеатре никогда не продавали попкорн или прохладительные напитки – согласно уставу киноклуба, это оскорбляло саму суть кино. Позже, исследуя его стены, Ева нашла цитату Экзюпери, нарисованную готическим шрифтом: «L’homme est maître de cette terre pour servir des hommes»[30].

В холле кинотеатра яблоку негде было упасть. Она видела компании галдящих студентов, длинноволосых парней, похожих на сбежавших из прошлого хиппи, пожилые супружеские пары и серьезных мужчин с портфелями. Ей пришлось пережить пару неприятных минут на кассе, когда она пыталась объяснить девушке, что может пройти бесплатно как новый член комитета, а та не могла найти ее имя в списке. Еву спас Кристоф, как волшебник, вынырнувший из лиловых кулис зала.

– Тебя еще просто не успели внести в список, – ободряюще улыбнулся он и тут же ушел помогать с оборудованием.

Ева надеялась, что сможет сесть со знакомыми из комитета, тем самым скрепив тончайшую нить едва начатого знакомства. Она искала взглядом долговязого Пьетро, но зал был почти полон и разглядеть кого-то не предоставлялось возможным. Лиц других она пока не запомнила, так что просто поспешила занять свободное место в третьем ряду, между полным мужчиной в мятом костюме и рыжеволосой девушкой, хихикающей с подружкой. Она уже настроилась на то, что так ни с кем и не познакомится, и даже общительный итальянец больше не будет искать ее компании. Видимо, ей только показалось, что у них много общего.

Кристоф произнес вступительную речь, напомнив зрителям о том, что после фильма состоится беседа с главной актрисой фильма и фуршет. Свет погас, погрузив зал в загадочную тьму, напоминающую кобальтовые глубины шатра гадалки. Еву с первых же кадров поразило то, настолько точно фильм соответствовал ее душевному состоянию, сколько там было параллелей с ее жизнью, воплощенных в историях разных персонажей. Как и главная героиня Валентина, она тоже училась в Женевском университете, тоже знала одиночество. Как ее сосед Огюст, изучала право, правда без присущего ему рвения. Как отставной судья, сыгранный Третиньяном[31], любила наблюдать за людьми, и представься ей такая возможность, тоже нашла бы в себе смелость подслушивать телефонные разговоры. В конце концов, это не так сильно отличалось от того, чем она занималась на улицах, в кафе и автобусах, воруя крохотные сдобные ломтики чужих жизней.

Также Еву приятно порадовало то, как в фильме Кесльевского была изображена Женева, которая крайне редко становилась съемочной площадкой, вдохновляющей режиссеров. Она с любовью и узнаванием разглядывала тесные улочки, змеевидный подъем на холм, ведущий в Колони, где жил судья, очищенную серебряную монету озера, здание суда и Национального музея. Взволновала ее и тема неопределенных отношений между трогательной юной Валентиной и пожилым, желчным судьей, колеблющихся между дружбой, последними мягкими вспышками любви и чем-то отцовско-дочерним.

Это заставило ее вспомнить о том, что надо бы позвонить отцу, внимания которого ей часто не хватало, даже если она никогда не признавалась себе или ему в этом. Он жил в другом городе, далеко от Москвы и созванивались они только по праздникам. Даже когда она приезжала домой, ей не хватало времени слетать к нему. Она в очередной раз подумала о том, что нас задевают только те книги и фильмы, в которых мы находим хотя бы слабую тень собственного отражения.

На финальных титрах, после того как всех героев трилогии объединил один несчастно-счастливый случай, Ева даже немного прослезилась. Как всегда бывает после хорошего фильма, свет, прорвавшийся в напоенную мечтами темноту зала, раздражал, казался невежливым собеседником, перебивающим на полуслове. Внешний мир после хорошего фильма казался оскорбительной подделкой, склеенной наспех.

После отзвучавших аплодисментов на сцену взошла Ирен Жакоб, достигшая возраста матери своей героини, но не потерявшая своего мягкого французского обаяния. Худенькая, с мальчишеской фигурой и растрепанными каштановыми волосами – со спины ее все еще можно было принять за подростка. Свитер амарантового цвета и ни капли косметики.

Вслед за ней, к удивлению Евы, на сцене появился тот самый светловолосый парень, который перевел ей цитату на латыни со стены реформации. В этот раз на нем были очки, придававшие ему вид ученого. Ей показалось, что он быстро взглянул на нее, но она списала это на игру воображения. Порой кажется, что все на тебя смотрят и что-то о тебе говорят, а на деле ты даже не являешься темой, достойной внимания. Однако она верила, что лучше пусть о тебе говорят плохо, чем никак.

Кристоф дал им микрофон, и полился разговор, похожий на одну из тех уютных бесед с новым знакомым, который кажется давно забытым другом. Парень задавал Ирен очень длинные и сложные вопросы, присыпанные пудрой цитат. Она иногда переспрашивала, что он имел в виду, смеялась, задумчиво хмурилась, говорила о том времени, когда сама жила в Женеве, о работе с режиссером, для которого этот фильм стал последним.

– Он никогда не давил, как это делали другие режиссеры. Но в то же время контролировал все процессы на съемочной площадке: наводил свет, проверял работу суфлеров, иногда мог сам влезть в кадр во время съемки – неожиданно, откуда-то снизу, из-под прожектора – и подсказать нужную эмоцию одними только гримасами… Он волновался, что мы переутомимся, но сам мог задержать нас до самого утра…

– Именно это придавало его работам эллинистический оттенок неотвратимости бытия, завуалированный в наших повседневных жестах, – серьезно кивал блондин.

Ева незаметно оглянулась на соседей, чтобы проверить поняли ли они, что он хотел этим сказать, но их лица оставались невозмутимыми.

Голос знакомого незнакомца убаюкивал, как грустные русские колыбельные. Незаметно они с Ирен пустились в более интимные дебри рассуждений о любимых книгах, повлиявших на желание стать актрисой фильмах, детстве и юности Жакоб. Всем в зале казалось, что она обращается не только к интервьюеру, но и к каждому из них, будто диалог связывал всех невидимой пряжей сопричастности. Ева испытала легкое чувство разочарования, когда Ирен сообщила о том, что ей пора уходить. Это напоминало резкое пробуждение после приятного сна.

Поток покидающих зал людей случайно соединил ее со златовласым знакомым. Он держал руки в карманах и едва слышно насвистывал. Первым делом почему-то она обратила внимание на его дьявольски прямой нос и только потом впервые окунулась в тростниковую зелень его глаз. Очки уже куда-то исчезли, словно он их стыдился, как дети, которых дразнят в начальной школе. Он серьезно, без улыбки посмотрел на нее и спросил как ей интервью.

– Очень живо, мне понравились вопросы, которые ты задавал, – ободрила его Ева, не чувствуя привычной скованности, – такие умные. Правда, некоторые слова были даже слишком умными…

Он махнул рукой чуть ли не с досадой, а потом все же улыбнулся. Она заметила какое-то пятно на внутренней стороне его ладони, похожее на ожог.

– Это все Ирен, она невероятная, – он немного помолчал, словно давая ей время осознать его слова, попробовать их на вкус. – Говорят, ты теперь одна из нас? Я не успел прийти на прошлое собрание.

Вблизи его голос оказался еще более размеренным и мелодичным, почти флегматичным. У Евы было немного опыта общения с флегматиками, обычно они усыпляли ее. Вся ее меланхолико-холерическая сущность бунтовала против анабиоза этого психотипа. Но сейчас эта медлительность почему-то приятно успокаивала.

– Кто говорит? – смутилась она.

– Пьетро. Он мой старый друг, – пояснил парень и наконец-то протянул ей руку, – а я Карлос.

– Ева. Честно говоря, ты не похож на испанца, – она выразительно посмотрела на его волосы цвета взбитого масла.

– Просто моя мать была шведкой, – усмехнулся Карлос, – но родился и жил я в Венесуэле. – Обычно я говорю новым знакомым, что это север Южной Америки и они путаются. Север и юг одновременно, понимаешь?

Говорил он почти без акцента, так что его вполне можно было принять за местного. Она сказала ему об этом, и он признал, что много работал над произношением.

– Иначе швейцарцы просто не принимают тебя всерьез.

– Так их здесь почти и нет, – возразила она с улыбкой.

– Там, где я работаю, почему-то предельная концентрация швейцарцев. Будто они сбежались туда со всей страны.

Они как раз выбрались из зала и стояли под большим светящимся желто-зеленым рекламным экраном в холле. Она успела увидеть афишу, посвященную какому-то русскому пианисту.

– Ты ведь русская? Я просто обожаю русских писателей, – неожиданно выпалил парень, и глаза его загорелись огнем, знакомым каждому книголюбу. – Я читал Толстого, Достоевского, Булгакова… Но особенно близок мне Тарковский, и отец, и сын. Ты только послушай это стихотворение! – воскликнул он, закрыл глаза и начал декламировать нараспев, проговаривая каждое слово и выдерживая необходимые паузы:

Я человек, я посредине мира,

За мною – мириады инфузорий,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост —

Два берега, связующие море,

Два космоса соединивший мост.

Я Нестор, летописец мезозоя,

Времен грядущих я Иеремия,

Держа в руках часы и календарь,

Я в будущее втянут, как Россия,

И прошлое кляну, как нищий царь.

Я больше мертвецов о смерти знаю,

Я из живого самое живое.

И – Боже мой! – какой-то мотылек,

Как девочка, смеется надо мною,

Как золотого шелка лоскуток

– Меня поражает эта фраза про мотылька, – добавил он, закончив. – Представляешь, он столько знает, а над ним смеется мотылек…

Так Ева почувствовала, что наконец попала куда надо, нащупала дорогу во тьме наугад, вышла из лабиринта Минотавра. Она встречала не так много людей, способных прийти в восторг от стихотворной строки, и тут же поняла, что такого друга упускать нельзя. Мосты над широкой рекой ее одиночества налаживались.

Оказалось, что именно он предложил комитету устроить цикл фильмов Кшиштофа Кесльевского, что требовало определенной смелости, потому что он на тот момент был новеньким. («Вот как надо ставить себя перед ними» – подумала Ева). Он полюбил режиссера после того, как посмотрел черно-белый «Случай» с тремя альтернативными версиями событий, а еще его успокаивала мелодика польского языка. «Он ведь похож на русский?» – спросил венесуэлец. Он же представил вводную статью буклета, о творчестве и мироощущении режиссера и написал актрисе с просьбой приехать на показ своего фильма – для того, чтобы заинтересовать зрителя всегда нужны были дополнительные интерактивные элементы. Беседы с критиками, актерами и специалистами добавляли основательности, превращали расплывчатое искусство кино в науку.

– А какие циклы были у вас до этого? – заинтересованно спросила она.

– Самые разные. Например, до этого как раз были фильмы о русской революции, жаль, что ты пропустила. Еще раньше серия эротических фильмов – руководство университета даже пыталось его запретить. Цикл, отслеживающий эволюцию поэтического света в кино.

Ей показалось, что последняя тема несколько умозрительна и надумана, но она промолчала, боясь показаться невежественной. Хотя как можно измерить поэтический свет?

Он пустился в долгие и пространные рассуждения о силе разговорного кино с постоянными отсылками и цитатами. Она слушала, даже не пытаясь перебить его. Говоря, он смотрел вдаль, как актер, ожидающий подсказки суфлера.

«Ему нравится звук собственного голоса», – пронеслось у нее в голове, но потом тут же сменилось мыслью о том, он имеет на это полное право, ведь он и правда рассказывал интересные вещи. За все время их разговора ей едва удалось вставить хоть слово, но она знала, что они еще не раз будут говорить, потому что ей этого хотелось. Оставалось надеяться, что того же хочет и он сам. Два знакомых за неделю – это достижение, достойное ее личной книги рекордов Гиннеса. Да еще и с философским камнем в виде общих интересов.

После был фуршет – три вида вина, крошечные канапе и фруктовые пирожные. Улыбающийся Кристоф, который, казалось, успел очаровать каждого гостя. В какой-то момент ей показалось, что он направляется к ней, но он прошел мимо, даже не обратив на нее внимания – может, забыл, как она выглядит.

Карлоса позвали на ужин с Ирен Жакоб, он бросил Еве небрежное «увидимся», как невесты бросают в толпу букет, и она теперь стояла в углу комнаты с бокалом рубиново-красного вина, улыбаясь своим мыслям. Может быть, она не всегда будет одна. Не зря ведь говорят, что искусство сближает.

В гуще гостей ее нашел Пьетро, и говорили они примерно о том же, отзывающемся в ее сердце – о литературе, поэзии, путешествиях, мистическом очаровании Венеции и архитектурной мощи Флоренции. Она всегда старалась сконструировать идеальный диалог, подобрать наиболее подходящие человеку темы, вытащить на свет то, что вдохновляет собеседника больше всего, найти общие с ним черты и подчеркнуть их жирным карандашом, чтобы запомниться ему. Так она поняла, что Пьетро, родившемуся недалеко от Венеции, очень приятно говорить с ней об Италии, и кажется не ошиблась, потому что его смешные глаза за толстыми стеклами очков блестели от удовольствия. Когда ему что-то нравилось, это было видно всем вокруг: он брызгался радостью, как скворчащая на огне сковородка с маслом.

– Иногда я скучаю по Италии, – тараторил он, – особенно по людям легким на подъем. А ты по России?

– Наверное, – задумалась Ева, – но когда я разговариваю с мамой, это мысленно возвращает меня домой.

– Я надеюсь, ты задержишься у нас, потому что многие уходят сразу, – сказал он.

– Почему?

– С Амбруазом не так просто работать, он очень требовательный. Но не стоит бояться его – он любит смелых людей.

«Значит, меня он никогда не полюбит, – подумала Ева».

– Ты не знаешь откуда у Карлоса ожог? – спросила она вдруг.

Пьетро на секунду замялся, словно не понимая, о чем она говорит.

– Я не видел, еще на той неделе ничего не было… Может, проводит какие-то опыты.

– Какие, например?

– Лучше спроси у него сама, – сказал Пьетро.

Через некоторое время, от обилия впечатлений у нее заболела голова. Пришлось распрощаться с итальянцем и отправиться домой – она посчитала, что это передозировка прекрасным. Самая красивая и наполненная смыслом головная боль в мире, которую даже приятно терпеть. Хотя, как она видела в шведском фильме «К чему-то прекрасному» – даже возвышенная и обезличенная любовь к искусству может однажды привести к трагедии.

«Двойная жизнь Вероники» Кшиштоф Кесльевский[32]

В прошлое давно пути закрыты,

И на что мне прошлое теперь?

Что там? – окровавленные плиты

Или замурованная дверь,

Или эхо, что еще не может

Замолчать, хотя я так прошу…

С этим эхом приключилось то же,

Что и с тем, что в сердце я ношу.

Анна Ахматова

Следующей, с кем Ева познакомилась, была итальянка Анна-Мария из Неаполя, всего на полгода обосновавшаяся в Женеве. Она приехала по обмену, чтобы набрать материала для дипломной работы. У нее были беспокойные глаза цвета чернил, звездная россыпь веснушек на носу, черное растрепанное каре и совершенно немыслимая манера одеваться: какие-то пушистые пончо, длинные юбки в пол, пышные пачки поверх брюк, цветные колготки и ободки, которые она носила на египетский манер, изображая Нефертити. На улице люди часто оборачивались ей вслед.

Карлос встретил ее на поэтическом вечере, где Анна-Мария читала стихи на армянском. Он рассказывал об этом с таким восхищением, что это даже немного укололо Еву, хотя она пока не знала, как относится к молодому человеку. Девушка писала картины, неосознанно подражая Модильяни[33] – удлиненные лица, миндалевидные глаза, выразительная чувственность поз. Восхищалась «Илиадой», которую Ева пока не читала, потому что боялась не понять до конца. Когда она спросила, не слышала ли та про Элену Ферранте, очень популярную ныне итальянскую писательницу, Анна-Мария растерянно ответила, что ничего не знает о современной литературе.

Карлос привел итальянку на один из киносеансов, чтобы представить друзьям – знал, что им придется по нраву подобная мягкая эксцентричность. Анна-Мария не слишком хорошо владела французским. Часто запиналась, использовала итальянские и английские слова, довершала свои мысли пространными жестами и извиняющимся смехом, но Ева и Карлос каким-то образом понимали ее. Пьетро же просто переспрашивал на родном для них обоих итальянском.

В ее манере общения было что-то заискивающее, словно она боялась, что разочарует человека, если скажет или сделает что-то не то. Она не смогла стать частью комитета, потому что была слишком занята, но исправно ходила на все сеансы. Жаловалась, что не все понимает, ведь картины показывали в оригинале с французскими субтитрами. Часто переспрашивала слова громким шепотом, вызывая негодующее шипение сидящих сзади. В зале киноклуба даже бутылку с водой нельзя было открыть, не нарвавшись на выговор какого-нибудь оскорбленного престарелого киномана. От любителей хорошего кино почему-то ожидали высочайшего уровня культуры и этикета.

Потом был Густаво, португалец, еще один член киноклуба, самый старший из них (хотя все они были хотя бы на несколько лет старше Евы). Недавно он отметил сорокалетие. Первый раз она увидела его перед началом первой части декалога в холле: он сидел на бархатном красном диванчике, оглушительно хрустел овсяными хлебцами, крошки от которых уже усеяли свитер, выковыривая из зубов застрявшие кусочки и одновременно закладывая пальцем страницы помятой книги. «Как многорукий Шива[34]» – подумала она. Он заметил, что Ева смотрит на него, приосанился и спросил:

– Хочешь спросить, что я читаю? Это «Дублинцы» Джойса. Редкостное дерьмо.

Ева опешила. Она привыкла, что о Джойсе все говорят с придыханием, даже если и, возможно, именно потому, что не читали его, а только слышали, что надо, или видели в списках «Сто книг, которые должен прочесть каждый образованный человек».

– А что вам не нравится? – заинтересованно спросила она, присаживаясь рядом.

– Ирландцы тут все сплошь сволочи, – пожал плечами Густаво, – на самом деле они не такие, поверь, я знаю, о чем говорю. К тому же бытописатель из него вышел посредственный. Хорошо, что он вовремя понял это и исправился, накропав «Улисс». Хотя это тоже вещь переоцененная. И кстати, ко мне только на ты.

У него на все было свое мнение, часто отличное от общепринятого, что никогда не мешало ему довольно жестко и откровенно высказываться об этом. Он иронично называл себя «ниспровергателем авторитетов». Общаясь с ним, Ева не чувствовала двадцатилетней разницы в возрасте. Густаво можно было дать как двадцать восемь, так и сорок два, он удивительно легко вписывался в любую компанию. У него было гладкое фарфоровое лицо, печальные карие глаза, черные блестящие волосы, заплетенные в хвост и чуть выдающиеся вперед зубы, наводящие на ассоциации с Фредди Меркьюри.

Он грезил Японией – глаза его наполнялись слезами, когда речь заходила о ней, хотя позже он это отрицал. Говорил, что если бы не пожилые родители, которым нужно помогать, он бы давно уехал туда и больше никогда не вернулся в Женеву. Густаво принимал идеи буддизма: колесо сансары, нирвана, круг перевоплощений. Однажды он даже по секрету рассказал им о прошлой жизни, которую видел на занятии по регрессии в специальной группе – естественно, в этом невероятно ярком и живом видении, он жил в Японии и реставрировал древние свитки в хижине около бурного сапфирового ручья.

Именно благодаря ему, Ева открыла для себя японскую литературу, которой инстинктивно сторонилась раньше, привыкнув к знакомым водам европейской и русской прозы. Теперь она читала мятежного Юкио Мисиму, всю жизнь тщетно искавшего покой; проникнутого сдержанной религиозностью Сюсаку Эндо и акварельные новеллы Рюноске Акутагавы. Когда под утро, вся в слезах, она дочитала «Молчание», она мысленно возблагодарила португальца за то, что тот привел ее к такой пронзительной книге. А на следующий вечер в киноклубе они с Густаво взахлеб обсуждали перипетии романа, восхищаясь стойкостью падре Феррейре.

Он с большой теплотой отзывался о Карлосе: хвалил его рецензии, написанные для киноклуба, говорил, что тот самый амбициозный человек, которого он когда-либо встречал. Они вместе работали над циклом фильмов Кесльевского. «Он напоминает мне себя пятнадцать лет назад, – добавил он, – такой же непокорный, умный, ищущий. Мне приятно, когда он приходит ко мне за советом». Так она поняла, что у Карлоса есть какие-то другие авторитеты, помимо засохших гербариев слов и воззрений умерших людей, которых он постоянно цитировал.

Ева все больше влюблялась в фильмы Кесльевского. Вершиной его творчества признавала «Декалог» – девять эпизодов, названных в честь библейских заповедей. Актеры в них были похожи на обычных людей, которых можно увидеть на улице – она любовалась прекрасным несовершенством их лиц, непреходящей актуальностью их проблем. Потеря близких, неумение слушать друг друга, выпадающие из шкафа скелеты тайн, ссоры и примирения. Режиссер не пытался сделать жизнь, похожей на кино – он делал кино, похожее на жизнь. Она понимала почти все на польском даже без французских субтитров, невольно выучила несколько слов: córka – дочь, herbata – чай, miłość – любовь.

Все чаще после фильма по программе они выходили из кинотеатра в разбитую огоньками витрин и вывесок ночь, пропахшую сигаретным дымом и гудками трамваев, и вместе шли до остановки на Place de Neuve[35] – это стало еженедельным ритуалом. Ева всегда ждала этого момента, даже зная, как он скоротечен. Они обсуждали только что просмотренный фильм, оседающий в сознании, как плохо пропеченный бисквит, и неизменно огорчались, когда за кем-то приезжал автобус, наступая на горло их песне. Автобус Евы всегда приходил первым, и она испытывала сожаление, что пропустит какие-то важные мысли или моменты. Отъезжая, с грустью провожала взглядом уменьшающиеся фигурки друзей, смеющихся над чем-то в опустившейся на город эбонитовой темноте.

Незаметно, но очень естественно, как течение реки, это общение в стенах киноклуба сплотило ребят. Они стали проводить все больше времени вместе и за его пределами. В шутку окрестили себя «Обществом мертвых поэтов», «Мечтателями» Бертолуччи, или элитной компанией из «Тайной истории» Тартт. «Только без убийств, инцеста, алкоголизма, и куда интернациональнее» – добавлял Густаво, поднимая палец вверх. Несмотря на то, что от рождения все они, кроме Пьетро и Анны-Марии, говорили на разных языках, судьба строителей Вавилонской башни им не грозила, благодаря тугому канату французского, переплетенного вспомогательными нитями английского, протянутого между ними. Когда они говорили, она даже забывала о том, что беседа идет не на русском – так естественно мысли оформлялись в слова.

Ева однажды заметила, что встретились они неслучайно, ведь всех их объединяет одна большая страсть – не только кино и литература, но общая привязанность к прошлому, давно ушедшему, нежелание полностью находиться в оскорбляющем чувство прекрасного настоящем. Все они в совершенстве овладели искусством ностальгии и ретромании, легкой формой снобизма. Они притворялись, что современный мир их не касается, что они нашли способ застрять в романтическом ушедшем, сознательно не упоминая ярких и безвкусных примет настоящего. Они избегали любого остросоциального подтекста и контекста. Разве что Карлос иногда рассказывал что-то про гражданскую войну в Венесуэле, которая не на шутку волновала его.

У каждого из них был свой якорь в прошлом – собственном или общемировом. Пьетро писал диссертацию по творчеству поэтов озерной школы и постоянно цитировал им особенно полюбившиеся пассажи. Теперь они знали о жизни Кольриджа и Саути больше, чем о собственных родителях. Анна-Мария, закончившая лингвистический факультет в Болонье, мечтала преподавать детям древнегреческий – только вот вакансий пока нигде не появлялось, что очень ее мучило. Густаво, как однажды шепотом сообщил Еве Пьетро, пару лет назад потерял возлюбленную – никто толком не знал, что с ней произошло, но все хором признавали, что после этого Густаво уже никогда не был прежним, что-то в нем надломилось навсегда. Она и сама однажды заметила шрамы на его запястьях, которые он всегда прикрывал рукавами свитеров и рубашек.

– Она была его единственной любовью, – сокрушался Пьетро, – как Аннабель Ли или Линор[36] для По. Вся его жизнь без нее – сплошной макабр, хоть он и кажется беззаботным весельчаком.

Что касалось Карлоса, он все еще оставался для нее загадкой. Он не так много распространялся о себе, чаще расспрашивал друзей – всегда старался быть полезным, помочь словом или делом, дать высказаться и быть услышанным. О том, что он изучает химию, а не филологию и почти защитил докторскую по какой-то непроизносимой теме, преподает студентам, которые едва младше него, а несколько дней в неделю даже работает в Церне[37], Ева узнала только спустя месяц знакомства.

– Но я же видела, как ты тогда заходил в здание филологического факультета! – воскликнула она.

– У меня там много знакомых, – просто сказал Карлос, – хотелось повидать их.

Так она поняла, что возможно в мире еще больше людей, которые занимаются не тем, что любят. Но Карлос позже развенчал ее упаднические теории, сказав о том, что любит химию не меньше, чем литературу и поэзию, потому что она, в отличие от последних, дает ощутить землю под ногами. Она упорядочивает связи между ним и физическим миром, делает его значительнее, чем он есть, в то время как книги часто заставляют почувствовать себя ничтожеством.

– Ты даже не представляешь сколько в химии красоты, не меньше чем в стихотворении Верлена, – сказал он. – Я обожаю процесс исследования, метода проб и ошибок, ведущего к проникновению в очередную тайну науки.

– Я как-то приходил к нему в лабораторию – он работал как заведенный. Ни дать ни взять – сумасшедший ученый, разрабатывающий план по покорению мира, – подтвердил Густаво.

Основным местом их сбора, их штаб-квартирой, как шутил Пьетро, стала однокомнатная квартирка Карлоса, недалеко от здания ООН. Она была обставлена в неожиданно минималистичном стиле: белая кровать, серый раскладывающийся диван, квадратный стол с кактусом посередине и широкая плазма телевизора. «На это стоило потратиться», – заметил он в ответ на восхищенные взгляды друзей.

В углу на терракотовом паркете лежала пугающая оскалом африканская маска, которую он купил на воскресной ярмарке на Планпале и гитара в черном чехле с ворохом нотных листов в кармашке. Он играл им всего единожды, какую-то традиционную испанскую песню, вдохновленную арабскими мотивами. Тогда Ева завороженно следила за танцем его пальцев, перебиравших струны с любовью и какой-то поэтической отрешенностью. Нельзя сказать, чтобы он играл хорошо – ее музыкальный слух спотыкался о случайно задетые ноты и прыгающий ритм, но в этом определенно была душа. После он не смотрел им в глаза, словно на несколько минут потерял часть себя и жалел об этом, хотя видно было, что в то же время он страстно жаждет похвалы.

Шкаф в узкой прихожей был целиком отведен под книги, большую часть из которых Карлос брал в университетской библиотеке, а потом продлял каждый месяц, пока не прочитывал каждую из них. Читал он гораздо медленнее, чем Ева, но втайне считал, что его качество превосходит ее количество. Каждый, однажды попавший к нему в квартиру, замечал полное собрание сочинений Борхеса с карминовыми корешками на полке под телевизором. Он хранил его так же бережно, как содержат королевские короны в Тауэре.

На кровати часто валялись толстые фотоальбомы с черно-белыми снимками, раскрытые на очередной душещипательной странице: Карлос любил задокументированные хроники переселения беженцев, грустные изображения бедных и униженных, будни рабочих и их семей. Ева никогда не понимала, как можно часами всматриваться в эти картинки, принимать на себя бесконечный груз чужой боли, а то и находить в ней какую-то извращенную эстетику. Кроме того, она находила это весьма скучным занятием, но не говорила этого, боясь показаться бесчувственной.

Над односпальной кроватью, застеленной покрывалом, похожим на аляповатую скатерть, висела узкая лента бумаги со странной надписью: «1.Нарушая МОЛЧАНИЕ, ты подвергаешь опасности не только себя, ты подвергаешь опасности наше дело». По бокам строку охраняли два маленьких алых львенка, словно она могла куда-то сбежать. Увидев ее первый раз, она спросила в шутку:

– Это что-то вроде первой заповеди бойцовского клуба? А где остальные?

Но Карлос не смотрел современное кино, поэтому отсылки не понял. Зачем-то переглянулся с Густаво и пробурчал что-то себе под нос, так и не удовлетворив ее любопытство.

Еще была тесная кухня, единственным глазным яблоком окна уставившаяся на шумную детскую площадку. Ева с Анной-Марией готовили там нехитрые блюда для всей компании, сталкиваясь руками. Вернее готовила Анна-Мария, а она подавала ей нужные ингредиенты или помешивала ароматный рис с шафраном в кастрюле. В туалетном шкафчике, куда однажды воровато заглянула Ева в поисках чего-нибудь приземленного и компрометирующего, в противовес возвышенной натуре Карлоса, одиноко свернулась улитка зубной пасты, дезодорант с запахом морского бриза и обломанный блистер таблеток от головной боли. Еще с лестничной площадки чувствовался запах стирального порошка и мяты, неизменно сопровождающий Карлоса. Когда она уходила от него, ее одежда тоже еще какое-то время хранила этот аромат. Он успокаивал ее, как запах детской присыпки.

С первого же визита в маленькое королевство Карлоса, у них образовался негласный порядок, своеобразное расписание досуга, почти не меняющееся от раза к разу. Кто-нибудь приносил бутылку вина, хотя Анна-Мария и Пьетро ни разу не притрагивались к нему («Вы вообще настоящие итальянцы? – хлопал глазами Густаво), девушки готовили ужин, и тогда все пытались втиснуться за стол. Или приносили закуски – печенье, орешки, шоколад – и рассаживаясь по дивану и кровати, ставшей вторым диваном в произвольном порядке, включали какое-нибудь хорошее кино. Каждый раз право выбирать доставалось кому-то одному. Они даже тянули жребий, стараясь придать обычаю более торжественный окрас.

Это мог быть и Бергман, если выбирал хозяин, и Бертолуччи, которого превозносил Пьетро, и Такеши Китано, отвечающий японским корням португальца. Ева редко предлагала свое кино – боялась, что оно покажется друзьям слишком простым, обывательским. В отличие от остальных предпочтений, кино ей нравилось современное – она считала, что тут стоит идти в ногу со временем. Однако она инстинктивно чувствовала, что не стоит в их присутствии упоминать о том, что вчера она ходила на какой-нибудь не обремененный философией триллер в коробку большого сверкающего торгового центра, просто чтобы расслабиться. Для них это было бы сродни осквернению святыни, почти плебейской легкомысленностью. В их вселенной ритуал просмотра кино должен был быть возвышенным, со свечами великих имен и ковровой дорожкой глубокого, как Марианская впадина, смысла.

И все же, иногда ее задевало то, как неуловимо менялись их лица, когда она говорила, что еще не смотрела Феллини или Коста-Гавраса, зато посмотрела все фильмы Дэнни Бойла или Вуди Аллена. Словно на долю секунды они сомневались в том, что выбрали достойного человека для того, чтобы осчастливить его своей дружбой. Особенно остро это проявилось, когда они играли в карточную настольную игру для киноманов, где надо было угадать фильм, и она была в паре с Пьетро. Он даже не спрашивал ее совета, когда отгадывал кино, будто не сомневался, что она ничем ему не поможет. А она и правда часто не знала, о какой картине идет речь, потому что все они были сняты раньше двадцать первого века. Она отгоняла от себя мысли о том, что друзья слишком заигрались в эстетов и превратились в снобов, сами того не заметив. В конце концов, может ее сбивала с толку проклятая привычка принимать все на свой счет, и на самом деле они ничего такого не думали.

Во время просмотра Карлос обычно не произносил ни слова, зачарованно уставившись в экран, зато Пьетро и Густаво постоянно перебрасывались шутками и колкими комментариями, что было ближе природе Евы, чем молчаливое почтение Карлоса. По ее мнению, ему не хватало простоты, умения спуститься хотя бы на пару ступенек ближе к земле со своего пьедестала непогрешимости. Она замечала, как он невольно закатывал глаза, когда Густаво выдавал особенно едкую шутку, и специально смеялась громче.

Тем интереснее было слушать споры о кинематографе, которые разворачивались потом между мужской половиной компании. Обычно Пьетро и Густаво объединялись против Карлоса и часами с пеной у рта доказывали свою точку зрения. Так однажды Пьетро раскритиковал «Ностальгию» Тарковского, сказав, что все это только красивый символ, но не последовательная история с выводом. Когда Карлос своим плавным, музыкальным голосом начал объяснять, что по его мнению, идеей Тарковского как раз было передать метафору ностальгии, статичную по своей сути, Пьетро, верный своей холерической натуре, разошелся не на шутку. Один за другим он визгливо выпаливал аргументы, размахивая руками, а Густаво поддакивал ему, подливая масла в огонь. Карлос лишь невозмутимо улыбался, что еще больше выводило из себя Пьетро.

Анна-Мария с Евой только и успевали хлопать глазами, доставая из миски соленые кружочки чипсов. Они инстинктивно чувствовали, что нет никакого смысла вмешиваться, потому что для парней их сейчас не существовало, их мнение весило меньше перышка. Анну-Марию, не чуждую феминизма, обижало это обесценивание женского интеллектуального вмешательства, в то время как Ева терпеливо ждала, пока мужчины успокоятся, и только потом пыталась мягко преподнести свою точку зрения.

В более спокойные вечера после фильма они включали музыку и разговаривали. Карлос любил инструментальную этническую музыку или классические произведения, но они всегда просили чего-то попроще. Один раз легли на полу, образуя звезду (хотя длинные ноги Пьетро не помещались и ему пришлось их подогнуть), и с благоговением слушали семиминутную песню Металлики «Fade to black», а следом за ней сюрреалистическую «The End» с отрешенным голосом солиста The Doors. «Умели же раньше играть» – сказала тогда Анна-Мария с театральным придыханием, когда отзвучал последний аккорд и все блаженно выдохнули, словно только что побывали на ознакомительной экскурсии по раю.

Иногда они спускались с Олимпа возвышенных тем и рассказывали истории из детства, смеялись над однокурсниками или коллегами или просто отдавались потоку ассоциаций, как по кочкам волшебного пруда перескакивая с одной темы на другую. Им никогда не было скучно вместе.

Бывали случаи, которые подтверждали, что их объединяет не только совместный досуг, но и более благородные чувства. Карлос и Пьетро однажды защитили Еву от гнева Амбруаза, когда та по невнимательности скопировала рецензию одного авторитетного издания в афишу, рекламирующую фильм, и только после заметила, что та была едкой и язвительной. Унизительной была сама ситуация разоблачения. После фильма директор киноклуба подозвал ее к себе и с улыбкой нежнее клубничного суфле осведомился:

– Значит, это ты писала афишу?

– Да, это была моя первая работа, – радостно улыбнулась Ева, решившая, что он хочет похвалить ее,

– Можешь объяснить мне, почему критик, рецензию которого ты выбрала, говорит, что фильм лишь «нелепая и неубедительная пантомима высосанной из пальца трагедии»? – сказал он, внимательно глядя ей в глаза. Казалось, ему доставляло удовольствие ее замешательство.

Она не была уверена, что зрители вообще продираются сквозь эти текстовые дебри перед просмотром, но насмешливое недоумение директора киноклуба больно ударило ее по самолюбию. Она замолчала, мечтая провалиться сквозь землю и никогда больше не появляться в киноклубе.

– Каждый может ошибиться. Тем более, если делает это в первый раз, – вмешался Карлос.

– Антиреклама порой работает даже лучше, – добавил Пьетро.

– Вы ведь не думаете, что я такая глупая? – сказала она после того, как они вышли на улицу.

– Даже если бы я так думал, я бы тебе не сказал, – пошутил Пьетро и поспешил увернуться от ее удара в плечо.

А Густаво в свою очередь помог Анне-Марии устроиться на курсы японского, которые вел его знакомый, что существенно снизило цену за обучение. Она часто говорила, что после жизни в Италии, Швейцария кажется ей баснословно дорогим курортом для миллионеров. А она какая-то Кристина Хофленер[38] на чужом празднике жизни. Ева понимала ее, потому что тоже часто скучала по российским ценам. А еще больше по тому, что все открыто круглосуточно, и ты можешь достать шоколад, вино или шампунь в любую минуту дня, в то время как в Европе по воскресеньям царит почти кладбищенское затишье, и все витрины безжизненнее позеленевшего трупа.

– Если бы я не делила комнату с двумя девочками, моей зарплаты хватило бы только на то, чтобы покупать себе миндальное молоко, – сетовала Анна-Мария.

Конечно же, она была вегетарианкой. Это органично вплеталось в ее образ «слегка космической девочки», что-то вроде итальянской версии Жанны Агузаровой.

Иногда, уставая томиться в четырех стенах, они выбирались на улицу. Гуляли по Ботаническому саду, прячась в душных влажных теплицах, до самого потолка увитых изумрудными побегами растений, похожих на древних змей. На стеклах теплиц плясали радужные пятна солнца, волглый воздух уносил в тропики. До ночи сидели в кафе, выпивая одну чашку кофе за другой, играя в настольные игры или игру «угадай, кто ты». Каждому на лоб приклеивали листок с любым историческим, книжным или знакомым лично персонажем, и надо было вычислить его, задавая вопросы, на которые можно отвечать только да или нет. Анна-Мария тогда была Хемингуэем, Карлос – мадам Баттерфляй, а Пьетро очень долго не мог угадать Фиделя Кастро, и все смеялись над ним. Потому что даже догадавшись, что он латиноамериканский революционер, итальянец смог перечислить все возможные в мире варианты, кроме первого, приходящего на ум.

Когда в город снова приехал цирк, они даже снизошли до того, чтобы покататься на аттракционах на Планпале, с визгом рассекая воздух на карусели или сталкиваясь друг с другом на механических машинках. Пьетро с Карлосом называли это ребячеством, но порой сами не могли удержаться от круга на подвесной карусели или сумасшедшем автобусе. Ева любила эти неоновые розово-голубые вечера в парке развлечений, мельтешением огоньков, воздушностью сахарной ваты и счастливыми криками детей отвлекающие ее от забот повседневной жизни.

А забот было много. Ей казалось, что она живет двумя разными жизнями одновременно, распластанная над пропастью. По утрам, под назойливый визг банши-будильника она еле заставляла себя отлепить голову от подушки и расточительно потратить половину дня на совсем не вдохновляющие ее лекции. У нее часто болела голова, которая волшебным образом проходила к концу учебного дня. Казалось невероятным, что вечером ее ждет другой мир – красочный, полномерный, переливающийся, как магический шар. Искусство и друзья, освобождающее из плена и дающее; никакого угнетения. Утром она была самозванкой, опасающейся унизительного разоблачения, а вечером – важной персоной, приглашенной на бал.

На одном берегу были свалены в беспорядочную кучу обязательства перед родителями, ожидающими от нее чуда, плохо дающаяся ей учеба, маячащий призрак приближающихся экзаменов, к которым она была совершенно не готова. Ей даже пришлось нанять репетитора по трем главным отраслям права – нервного смышленого болгарина, использующего странный стиль объяснения, состоящий из хаотических вспышек и озарений, перенесенных на бумагу неразборчивым холерическим почерком. И все же Ева как-то умудрялась понимать его и тем самым проложила первую робкую тропу к пониманию материала. На какое-то короткое время это даже окрылило ее. «Может, не все так плохо, и я правда смогу полюбить юриспруденцию?» – подумала она.

Но она уже настолько отстала от остальных, что для того, чтобы понять новую тему, ей приходилось переворошить все старые уроки, мучительно выстраивая связь между ними. Ее рабочий стол дома был скрыт айсбергом распечаток, учебников, разрозненных бумаг и тетрадных записей, в которых было почти невозможно найти что-то конкретное, а убираться не было ни сил, ни желания. В этом было преимущество жизни в одиночестве – никто не давил на нее, не заставлял держать рабочее место в порядке, сразу же выкидывать мокрые чайные пакетики, мыть стенки ванной, руководствуясь тем, что порядок в квартире отражает порядок внутри черепной коробки. Если бы это высказывание было правдой, можно было бы заключить, что с головой она явно не дружит.

Но нельзя было отрицать, что иногда ей не хватало чьего-то присутствия рядом, как не хватало мелодий родины – и тогда она со светлой грустью вспоминала городские московские вечера, зеленую тишину парка около дома, разговоры с мамой за чашкой чая из чабреца, малиновое варенье бабушки и летнюю яблочную прохладу дачи, стрекочущей цикадами, и пронизанную ленивой радостью праздности, сладкого бездействия, прямо как в главе про сон Обломова. Наверное, именно так иностранцы представляют себе жизнь русских. Конечно, в перерывах между хороводом медведей в тулупах под разухабисто-печальный звон балалайки посреди сорокаградусного сибирского мороза.

– Почему настоящая жизнь так не похожа на книги? – спросила она однажды, когда все они сидели в сумеречном освещении кафе Remor[39] после очередного сеанса в киноклубе. Они любили устраивать сессии вопросов и ответов на абстрактные, философские и экзистенциальные темы – это позволяло им лучше узнать друг друга, сделать вид, что они выше бытовых и приземленных тем.

– Ну и слава богу, – тут же ответил Карлос, – ведь иначе не было бы никакого смысла читать и писать книги.

– Лично моя жизнь похожа на роман, – перебил их Густаво, – на какую-нибудь муть от Сартра или Кьеркегора[40], в которой черт ногу сломит.

– Я думал, ты любишь Сартра, – обиженно протянул Пьетро, которому однажды сказали, что он чем-то на него похож.

– А я узнаю себя в героине повести Сэлинджера – «Фрэнни и Зуи», разве что у меня нет такого заботливого брата, способного все расставить по местам, только дурная младшая сестра – пожала плечами Анна-Мария, помешивая ложечкой свое какао.

– Вы верите в двойников? – сменил тему Пьетро, заглядевшись на официантку в белом переднике.

– Расслабься, она слишком хороша для тебя, – кашлянул Густаво, проследивший за его взглядом.

– Я верю, – кивнула Ева, – только не хотелось бы когда-либо встретиться со своим двойником. Обычно же это ни к чему хорошему не приводит – кто-то из нас должен умереть.

– Это напомнило мне ирландские легенды о похищении людей фейри. Они исчезают, все их оплакивают, а через какое-то время возвращаются, но не такие, едва уловимо другие, пугающие. Иногда родственники не выдерживают и убивают их, потому что понимают, что их любимого уже нет в теле, что в него вселилась иная сущность. Представляете, как сложно убить родного тебе человека? – сказал Карлос задумчиво.

Ева снова подумала, как мало она понимает этого светловолосого юношу с полными детскими губами на слишком серьезном лице.

В окнах кафе отражались коралловые огни проезжающих машин, бросающие длинные световые полосы на лица ребят. Утробно гудели трамваи.

– Я был бы не против, чтобы меня похитили, – хмыкнул Густаво, – пусть лучше фейри живут моей жизнью, платят мои налоги, разгребают дела, мне не жалко.

– Вордсворт говорил… – начал было Пьетро.

– Да, Вордсворт говорил бла-бла-бла, цветочки, бабочки, мир, природа, да этот мужик ничего не знал о настоящей жизни, ты только не принимай близко к сердцу, – перебил его Густаво, и все тут же рассмеялись, потому что никто обычно не обижался на его выпады, зная, что в них нет ни капли настоящей злости.

Все любили их с Пьетро шутливые перепалки, в которых каждый старался наступить на больную мозоль другого, обходя стороной по-настоящему болезненные темы. Они четко осознавали грань дозволенного.

Ева улыбалась, потягивая молочно-ореховый коктейль через толстую розовую трубочку и думала о том, как же ей повезло встретить этих ребят, насколько ближе они ей, чем знакомые из университета. В то же время она как никогда понимала, что любое счастье, особенно сильное, неизбежно сопряжено со страхом потерять его. Ведь в моментах острейшего, концентрированного счастья есть что-то пугающее. Словно все настолько хорошо, что ты можешь умереть в ту же секунду.

В конце октября, когда в университете выдалась неделя каникул, Густаво позвал всех погостить в своем маленьком шале[41] во французских Альпах. Дорога пролегала между серыми громадами гор, мимо начинающих готовиться к зиме полей с домиками, сбежавшими с открыток, по ленточному серпантину, смотрящему в глаза самому Монблану, который Ева до сих пор видела только из Женевы. Как всегда во время маленьких путешествий, ей хотелось, чтобы дорога никогда не кончалась, чтобы она могла вечно ехать на переднем сидении, праздно смотреть в окно, подпевать песням по радио, даже самым дурацким, и останавливаться только, чтобы согреть руки очередным стаканчиком кофе. Когда за окном разворачивается природный спектакль, можно даже на секунду попасть в состояние дзена и не думать ни о чем.

Всех покорило шале Густаво, похожее на шоколадный торт, торчащий из земли. Они тут же бросились на прилегающую к нему поляну, и стали носиться по ней, как дети. Домик, крепившийся к склону, как бродящие рядом коровы, пропитался неповторимым ароматом костра и древесины. Каждую деталь в нем продумали с фантазией и любовью – пушистые белые пледы, алый нарисованный олень над камином, толстые свечи в ореховых подсвечниках. По вечерам они разжигали камин, и тогда запах становился почти наркотическим, он расслаблял и пьянил, напоминая что-то уютно-рождественское. Они пили горячее вино на французский манер и смотрели на звезды, щедро усыпающие синюю ткань неба. Решили отдохнуть от кино, и никто даже не испытывал ломки. Нашли в подвале старый граммофон и связку пластинок и ставили Синатру или Элвиса Пресли, притворяясь завсегдатаями джазовых кафе, произвольно играя со временем и пространством.

В один из вечеров Пьетро вдруг завел серьезный разговор, задав вопрос, который они почему-то до сих пор обходили стороной. Наверное, так на него повлиял свежий горный воздух, наполняющий сердце мечтательностью, жаждой какого-то откровенного диалога. Они сидели на диване, обитом жесткой коровьей кожей, от которой чесалось все тело, а также сердце Анны-Марии, и потягивали пряный чай из альпийских трав, собранных девушками днем.

– Признавайтесь, кто о чем мечтает? Я имею в виду по-настоящему, – спросил итальянец, щурясь на них из-под очков.

Все долго молчали, глядя на танец огня в камине. В воздухе будто сгустилось облако их сплетающихся мыслей. Первым ответить вызвался Густаво:

– Чтобы все женщины меня любили. – он выдержал театральную паузу, хитро глядя на девушек, – ладно, шучу. Мне сложно говорить о таком серьезно, но я бы хотел, чтобы Мэри была жива, и мы вместе жили бы в какой-нибудь японской провинции, в тихом скрипучем домике под сенью слив у реки. И чтобы вечерами мы с ней просто сидели у воды и молчали, улыбаясь друг другу.

Он впервые назвал имя своей умершей возлюбленной, и сердце Евы дрогнуло от жалости – таким тяжелым, бездонным и не похожим на обычно шутливого Густаво, сделался его взгляд, будто простой вопрос Пьетро вихрем сорвал с него маску. Она видела, что Анна-Мария тайком вытерла что-то в уголке глаза. Ее впечатлительность не знала границ.

– Это самое лучшее желание, – тихо сказал Пьетро, максимально умерив скорость и бодрость своего итальянского темперамента, не соответствующего моменту. Он умел быть чутким, когда это было необходимо.

– Красиво, Густаво, – поддержала его Анна-Мария. – А я мечтаю о том, чтобы открыть собственную школу. Мой дедушка был директором гимназии в Неаполе, и он всегда мечтал, что я пойду по его стопам. К тому же, я обожаю детей.

– Тоже в Неаполе? – спросил Карлос, заинтересованно глядя на нее. Ева поняла, что ей не нравится, что он часто смотрит на нее так, и тут же одернула себя – какая ей разница?

– Можно в Неаполе, можно здесь. Но все это так сложно, сомневаюсь, что…

– Едва ли так сложно, как мое желание, – веско заметил Густаво, и все пристыженно замолчали.

– Ты хотела бы преподавать там древнегреческий? – продолжал Карлос, отставляя в сторону допитую чашку.

– В том числе, – кивнула Анна-Мария, – но не думаю, что это кому-то надо.

– Если звезды зажигают, значит это кому-то надо, – улыбнулся Карлос, и Еву в который раз поразило то, как он разбирается в русской литературе. – Ну а ты, Ева? – спросил вдруг он, резко повернувшись к ней.

– Мечтаю написать книгу, – тут же ответила она, – и желательно не одну. Я с детства хотела стать писателем – после того, как передумала быть кассиршей.

Она на секунду выпала из разговора, погрузившись в свои мысли. Ее всегда будоражила любая информация о писателях, о том, что их вдохновляет, как рождаются их сюжеты, о методах их работы – это приоткрывало завесу в другой мир; мир людей, которым есть что сказать. Недавно, когда Ева читала художественную биографию сестер Бронте, она внезапно поняла, что настоящий писатель всегда сможет пробиться, явить миру свой особенный голос, даже если его пытается заглушить деспотичный отец, общество, скованное гендерными условностями, или могильный холод, пронизывающий вересковые пустоши. Только она не знала, достаточно ли силен и уникален ее собственный голос – и очень боялась узнать.

– Кассирши полезнее для общества, чем писатели, – рассмеялся Густаво, но тут же понял, что переборщил, – прости, я имел в виду плохих писателей. Но я знаю, что ты стала бы хорошим. В тебе есть одно очень важное качество.

– Какое же? – спросила она, поймав себя на мысли, что уже нахмурилась, как обиженный ребенок.

– Ты как ребенок, – сказал он, не ведая, что точно повторил слова ее внутреннего голоса, – в хорошем смысле. Тебе все интересно, тебя еще можно чем-то удивить, за сменой твоих эмоций интересно наблюдать…

Ева заметила, что Карлос кивнул, соглашаясь с Густаво, и тут же повеселела.

– Ну а мне хочется, чтобы мои родители всегда были здоровы, – громко произнес Пьетро и торжествующе улыбнулся, словно телезритель, угадавший ответ в викторине.

– Так нечестно, – возмутился Густаво, – такое мы все могли сказать, это из сферы очевидного и непреложного, колись чего ты на самом деле хочешь!

– Он прав, Пьетро, – закивала Анна-Мария, – откройся нам, тут все свои!

– Просто это звучит глупо, еще более банально, слишком по-женски, – насупился он, стараясь не смотреть на обиженную последним словом Анну-Марию, но тут же набрал воздуха в легкие и выпалил, – Хочу найти свою любовь. Ту единственную женщину, которой я по-настоящему буду нужен. Как маме.

– Как это по-итальянски, – усмехнулась Ева.

– И чтобы все как у Кольриджа, да? «Восторги, страсти и мечты, все, что волнует нашу кровь», – продекламировал Густаво, прижав руку к сердцу.

– Ага, значит ты все же читал его, умник? Не Мисимой единым? – обрадовался Пьетро, легонько ударив его по плечу. Они тут же затеяли шуточную драку ложками, разбрызгивая вокруг чайные капли.

– Кажется, остался только ты, Карлос, – прервала их Анна-Мария, плотнее укутываясь в плед.

Он серьезно посмотрел на них, его зеленые глаза затуманились, и в который раз Еве показалось, что несмотря на физическое присутствие, он не до конца здесь. Будто знает что-то неподвластное им, и каждую секунду охраняет это зыбкое знание.

– Я хотел бы покорить время. Подчинить его себе, – сказал он, и встав с дивана, вышел на веранду через балконную дверь.

– Что он хотел этим сказать? – озадаченно спросил Густаво, глядя вслед Карлосу.

– Зная Карлоса, думаю он ровно то и хотел сказать, – подытожил Пьетро и тоже вылез из кресла, в котором согнулся во весь свой двухметровый рост, – дом, конечно, шикарный, но кресла не самые удобные, Густаво, ты уж не обижайся…

– Да уж, он такой, – кивнул Густаво, – я слышал, он даже сексом занимается под концерты Брамса…

– Не представляю, как можно делать два таких великих дела одновременно, – почесал голову Пьетро.

Не готовая к такой информации, Ева покраснела. Она мысленно согласилась с Пьетро насчет того, что Карлос всегда говорит то, что думает. Но как часто это слишком сложно для понимания! Даже итальянец, несмотря на долгое знакомство с другом, не был посвящен во все тайны, скрывающиеся в его душе, как сокровища в пещере Али-Бабы. Чего же было ожидать ей самой? Несмотря на свою избирательную нелюдимость, однажды сблизившись, она становилась неудержимым экстравертом, вываливающим на человека весь свой, быть может, совсем не нужный ему, внутренний мир. Поэтому ее пугали и в то же время завораживали по-настоящему закрытые люди, знающие цену каждому не вовремя вылетевшему слову.

На следующий день они примерили на себя роль детей природы – пошли в поход высоко в горы, до двухтысячной отметки Mont d’Arbois, сверяясь с по-пиратски заляпанной пятнами рома картой, найденной в шале среди вороха журналов для лыжников.

– Ты катаешься на лыжах? – удивленно спросил Пьетро.

– Я с них падаю в основном, – отмахнулся Густаво.

По пути они собирали ягоды и грибы в плетеные недра корзины, набирали в ковшик ладоней чистой ледяной воды из горного ручья, от которой ломило зубы, то и дело цитируя пришедшие на ум строки. Поднимали голову, чтобы рассмотреть закрытые до появления снега подъемники. Несмотря на конец осени, солнце днем жгло нещадно. Ноги увязали в высоких сухих травах, тревожно стрекотали насекомые, то тут, то там предательски кололся репейник, камешки обманом забирались в обувь и массировали болевые точки. Анна-Мария делала засвеченные снимки на свой старенький полароид, Еве натирали ноги новые кроссовки, Пьетро все время жаловался на боль в спине. Все они задыхались, покоряя очередной склон и тут же валились на траву отдохнуть.

– Казалось бы, я тут самый дряхлый, а вы все скулите и жалуетесь, как сопливые хоббиты – ворчал Густаво, подбирая с земли большую корягу и пользуясь ей как посохом, изображая из себя новоявленного Гэндальфа Серого.

Он сказал, что можно срезать через лес. Они любовались теплым солнечным светом, просеянным через решето зеленых листьев. Мох на стволах напоминал засохшие прикосновения троллей. Еву чуть не парализовала паническая атака, когда она лезла по склону и внезапно поняла, что он почти отвесный, а внизу оскалившаяся пасть ручья и острой каменной гряды. То, что ее тело только что делало автоматически, теперь казалось невероятной акробатикой. Живое воображение уже рисовало ей мешок костей, в который она может превратиться после падения. К счастью, Пьетро, уже добравшийся до верха, вовремя заметил смятение подруги и подал ей руку.

– Ты не говорил, что в этом походе мы можем умереть! – накинулась она на смеющегося над ее испугом Густаво.

– Ну не преувеличивай, милая, я и не в такие передряги попадал.

Но все эти усилия окупились, когда в заключении последнего изнуряющего подъема, на перевале их взору предстал его величество Монблан, близкий как никогда – серый и гранитный, ступенчатый, как магический кристалл, пониже и ослепительно белый, как лимонное мороженое, на вершине. На него медленно спускался шатер персикового предзакатного света, который все на свете делает красивее.

А с другой стороны зеленела пропасть, заросшая лесами, серая лента серпантина, головокружительно уходящая вниз, и заброшенная на осень горнолыжная станция. Тихие подъемники, чуть поскрипывающие на ветру, коричневые указатели (до следующего склона час времени, до поселения – десять километров извилистого пути) и заколоченные досками прилавки с оборудованием. Как в спешке покинутый перед концом света город.

Анна-Мария чуть не лишилась чувств при виде стаи горных козлов, горделиво высыпавшей на склон. Если бы Пьетро не остановил ее, прокричав что-то на итальянском, она бы заобнимала их до смерти – еще неизвестно чьей именно. Она принадлежала той породе женщин, которых восхищало любое животное в любой обстановке. Густаво прищурившись, смотрел на Монблан, словно прикидывая, сможет ли он тут же его покорить одной лишь силой мысли. Карлос просто сидел на краю обрыва, посасывая травинку, и насвистывал какую-то незамысловатую песенку.

«Наверное, чувствует себя ловцом во ржи» – с легким раздражением подумала Ева, задетая тем, что окружение молчаливых гор ему предпочтительнее их общества.

На обратном пути, разгоряченные долгим подъемом, вопреки октябрьской вечерней прохладе, они купались в озере на закате на одном из склонов – голые и свободные, как вакхические боги. Время словно перестало существовать, стало водой, сплетаясь миллионом капель.

Они не смотрели друг на друга, пока раздевались: между ними, парадоксальным образом, вообще до сих пор не существовало никаких романтических или эротических настроений – это было в первую очередь интеллектуальное братство. Но в сгущающейся благовонной темноте, в смывающей все проблемы и заботы воде, Еве показалось, что кто-то коснулся ее обнаженной ноги, будто случайно плавно проведя рукой ей по бедру. От этого неожиданного прикосновения у нее сладко заныло внизу живота.

Она готова была поклясться, что это был Карлос. Он тут же вышел из воды, сославшись на чертовский холод. В темноте она видела значительно хуже, но все же успела заметить размытое пятно его спины цвета слоновой кости, неожиданно нежной и гладкой. Невозможно было представить себе, что он родом из жаркой Латинской Америки – скандинавская кровь матери железной пятой подавила венесуэльские гены отца.

На следующий день они уехали обратно в Женеву, но с этого момента он стал сниться ей почти каждую ночь, в сиянии лунного света у серебристой поверхности горного озера – близкий и в то же время далекий. В конце концов она решила, что ей показалось, и до нее дотронулся вовсе не Карлос, а какое-нибудь подводное чудовище, вроде Лохнесского. Она приказала себе больше не думать об этом.

«Короткий фильм о любви» Кшиштоф Кесльевский[42]

Над серым озером огни

Утонут в смутной дымке.

Приходит ночь, и мы одни,

Как дети на картинке.

Молчим, не зная что сказать,

А говорить не надо.

Бывает, лучше и не знать,

Что стать могло наградой.

Ева тщетно пыталась понять, как относится к ней Карлос. К ее смутному разочарованию, он совершенно одинаково общался с ней и с Анной-Марией, а иногда даже, казалось, проявлял к итальянке больше внимания. Упоминал ее достижения в разговоре с другими людьми или делал комплимент ее новому эксцентричному наряду. Правда, однажды в киноклубе Ева случайно услышала, как он говорит кому-то о ней самой и тогда поняла, что его стиль общения универсален – ему просто нравится показывать собеседнику, какие интересные у него друзья. Возможно, он придерживался теории о том, что друзья человека – отражение нас самих. Он на самом деле не делал между ними никаких различий, и сложно было представить его влюбленным в кого-то, потерявшим себя и свою пропитавшую всю его сущность серьезность.

Ева и сама не могла утверждать, что точно знает, что значит любить. Согласно ее смутным догадкам, любовь должна быть такой, как в хороших диалоговых фильмах: он и она после эстетически красивой любовной схватки лежат среди смятых простыней, задумчиво глядя в потолок, и изрекают простые истины, остающиеся при этом невероятно символичными, парой небрежно брошенных фраз случайно выражая всю изменчивую, ускользающую суть бытия. И сигаретный дым, запутавшийся в волосах. Вся сила момента в этом исчезающем ароматном дыме. Ради такого даже можно было начать курить. Но вряд ли это имело отношение к реальной жизни.

Ее главное любовное воспоминание, хранящееся на кремовых страницах дневника, почему-то касалось момента расставания. В нем была заключена концентрированная боль, болезненное ощущение потери чего-то важного. Иногда она перечитывала эти записи, чтобы напомнить себе, что когда-то любила по-своему.

Была июльская питерская ночь, она провожала того, кого успела полюбить. Ночь сложилась за ними темно-синим веером. Люди на вокзале, как картинки с японских ваз – пестрые, шумные, неуловимо печальные. Каждому предстоит свое расставание, и никто не может прожить его за кого-то кроме себя. Она хотела попросить его остаться, но голос охрип и неизвестно, что надо сделать, чтобы он прорвался откуда-то из глубин ее существа. Она не знает, что произойдет, когда его родное лицо последний раз промелькнет в запотевшем окне купе – может, совсем ничего не почувствует, будто ничего и не было, будто из своего прошлого можно выйти как из одежды, которая стала слишком велика. Он улыбается, говорит, что это не чьи-то похороны: всего лишь небольшая пауза, каникулы, билет в одну сторону – но может все-таки туда и обратно. И уезжает.

Все, что осталось от него Еве – это книга в изумрудном переплете, с тех пор ставшая любимой «Любовница французского лейтенанта» Фаулза. Веточка засохшего вереска на шестьдесят седьмой странице. Стихотворение Мэттью Арнольда, обведенное его карандашом.[43] Там о том, что мы, люди, всего лишь острова в море жизни, и что единственную правду и силу существования воплощает собой слепой, соленый, темный океан. Она зажмуривается и представляет себе этот океан – грозный, бушующий, плюющийся солью и обманчиво нежными барашковыми гребнями высоких волн. А мы и наша маленькая любовь, ничем не отличающаяся от остальных, но в то же время такая особенная – маленькая, неуверенная в себе лодка, прокладывающая путь наугад, надеясь однажды набрести на разгадывающий тайны луч маяка.

Только потом она поняла, что не стоило позволять ему уйти навсегда, надо было остановить этот поезд, даже если для этого пришлось бы содрать кожу с рук. Это могло сломить ход всей ее жизни. Но мы редко вовремя понимаем, что совершаем ошибку, и потом никакая воля не способна изменить течение ушедшего времени. До и после него она тоже влюблялась, но те люди оставили в ее жизни слишком незначительные следы, смытые прибоем все новых наплывающих событий. В каждом из мужчин не хватало какого-то главного элемента: интеллектуальной совместимости с ней, общности интересов или эмоциональной чуткости. А может быть она просто была слишком требовательной.

В любом случае, все это касалось жизни в другом городе, другой стране, почти ином измерении. Иногда даже казалось, что это была не она, а какой-то брат-близнец из параллельного мира. Один и тот же человек в разных местах не может быть совершенно идентичен – особенности страны неуловимо меняют его, добавляя новые черты. Но это ощущение любви, как чего-то смутно печального, краткого и яркого с непременно безрадостным концом, как в доброй части любовных рассказов Бунина, навеки врезалось в сознание Евы. Хотела бы она понять, как видит любовь Карлос.

Зато скоро ей предоставился шанс узнать, как ее видит Пьетро. Однажды вечером, в конце ноября, когда она безуспешно продиралась сквозь шестую главу учебника по конституционному праву, хотя куда больше ее тянуло к томику Грэма Грина, валявшемуся рядом, он позвонил ей и предложил встретиться через пару часов в итальянском кафе напротив Виктории Холл[44].

– Другие подойдут позже? – спросила она.

– Других не будет, я зову только тебя, – сказал он смущенно.

Никто из них никогда не встречался по отдельности, насколько знала Ева. Всегда вместе, как единый организм или братство кольца. Но скука, навеянная занятиями, была настолько сильной, что она согласилась. Даже антрацитовое небо, расчерченное багровыми шрамами молний, не стало для нее помехой. Она специально не стала надевать платье, натянув просторную рубашку ализаринового цвета.

Поначалу все выглядело вполне безобидно. Они ели пиццу, обсуждая нейтральные темы; она подчеркнуто рано подозвала официанта, вызвавшись платить за себя. С неудовольствием заметила, что друг не оставил ни сантима чаевых – для нее это был своеобразный показатель душевной щедрости человека. После ужина Пьетро захотел продолжения, позвав ее в кино – на только что вышедший американский фильм в пастельно-неоновых тонах про заброшенный в пустыне мотель. Тут уже ей не удалось отразить атаку, когда он купил билеты на двоих. Во время разговора, после того как в зале загорелся свет, он попытался дотронуться до ее украшения на шее в виде мексиканского креста, якобы он такого никогда не видел, и она невольно отстранилась от липкого прикосновения его теплых пальцев. Ева начинала чувствовать неловкость, как бывает, когда даешь человеку ложные надежды. Впрочем, оставалось слабое утешение, что ей лишь почудилось, что его интерес пересекает дружеские рамки.

Он развеял последние сомнения, когда они ехали обратно в полупустом ночном трамвае, чуть не падая друг на друга на поворотах, хотя она старалась встать подальше. Нелепость момента подчеркивал уличный музыкант, только что взошедший на борт и уже фальшиво раздувающий меха своей видавшей виды гармошки. Ему вторили остаточные раскаты ноябрьского грома за окном.

– Может быть, ты хочешь как-нибудь прийти ко мне? – сказал Пьетро, нервно теребя в руках ремень сумки, – мы могли бы приготовить ужин, посмотреть кино…

Ева почувствовала слабый запах пота, исходящий от итальянца, ставшего сейчас собирательным образом всех мужчин, которые впервые осмеливаются признаться женщине в своих зарождающихся желаниях и смутно предчувствуют отказ. Ей было заранее жалко его.

– Я… Не знаю, правда, – сказала она, мечтая, чтобы этот разговор закончился как можно быстрее. Она уже проклинала себя за то, что согласилась на эту уединенную встречу и в то же время понимала, что все равно неосознанно хотела получить подтверждение своей привлекательности, пусть даже от того, кто совсем не интересовал ее, как мужчина. Даже этим не нужным ей симпатиям можно было найти применение, бросая их в копилку тщеславия, как монетки в фонтане, потемневшие от воды и времени.

Остаток пути они ехали молча. Пьетро оказался понятливым и ни разу не поднимал эту тему снова. Однако с тех пор он стал заметно холоднее относиться к ней. Старался никогда, даже случайно и на несколько секунд не оставаться с ней наедине, почти не поднимал на нее глаз на дружеских встречах, даже если они сидели друг против друга за столом. Один раз, когда никто кроме него и Евы не смог прийти на еженедельный сеанс в киноклубе, он сделал вид, что не заметил подругу в нахлынувшей после начальных титров темноте. Вместо этого он сел с Кристофом, который улыбнулся ему своей неизменной сахарной улыбкой, будто больше всего на свете радовался такому соседству. Казалось невозможным хоть раз увидеть его потерянным или расстроенным.

От Евы также не укрылись перемены в настроении Анны-Марии: она словно растеряла часть своей живости, стала все чаще отказываться от встреч, ссылаясь на головную боль или неотложные дела. Густаво предполагал, что девушку выматывает работа ассистентом при одиозном профессоре армянского, но Ева чувствовала, что тут замешано что-то более тонкое, касающееся внутренней жизни. Она все ждала подходящего случая, чтобы спросить подругу о том, что с ней происходит, но та словно избегала откровенности. Ева привыкла, что общение с русскими подругами отличалось несоизмеримо большей открытостью: ей не хватало этого с итальянкой.

Перед рождеством, когда в городе выпало и тут же растаяло первое тончайшее кружево снега, друзья пришли на концерт Евы в храме Мадлен. Когда хор полукругом расположился на помосте и голоса их гулко поплыли к куполу, она тут же выцепила взглядом лица знакомых, занявших места в третьем ряду. Она пела для них, чувствуя на плече крыло ангельского вдохновения. После концерта отказалась от традиционного праздничного ужина для участников хора и в своем длинном черном платье с обязательным рубиновым фуляром на шее побежала к друзьям, которые среди нарядной праздничной публики казались пришельцами из прошлого. Особенно Анна-Мария, укутанная в кокон анорака цвета мирты.

– Хорошо смотришься, – присвистнул Густаво, глядя на Еву.

– Вам понравилось? – спросила она с замиранием сердца.

И тут же поняла ответ по их довольным улыбкам. Их одобрение очень много значило для нее.

– Особенно та русская песня, – сказала Анна-Мария, всплескивая руками. – Кстати, о чем она?

– Называется «Эта ночь святая». Снова про ту ночь, когда родился бог, – объяснила Ева. – Знали бы вы, как она нам сложно далась! Я стала консультантом по русскому произношению, и все равно вряд ли хоть один русский сегодня разобрал бы слова.

– То есть это песня про день моего рождения? – ухмыльнулся Густаво.

Они пошли отметить концерт в немецкую брассерию на вокзале. В свете фонарей базальтовый асфальт переливался бриллиантовым блеском. Небо сыпало легчайшим жемчугом снега. Каждый взял себе по flammenküche[45], и вдруг Еве захотелось немного спровоцировать друзей: она завела разговор о внешности актеров.

– Кто, по-вашему, самая красивая актриса? – спросила она парней.

– Бриджит Бардо в молодости, – не задумываясь ответил Густаво.

– Сложно выделить кого-то одного, – покачал головой Пьетро, – но я точно знаю, что мне нравятся южные женщины. Испанки, итальянки… Светловолосые и светлокожие не для меня.

Анна-Мария постаралась спрятать довольную улыбку. Сегодня она накрасила губы вишневой помадой, что выгодно подчеркивало ее чернильные глаза. Еве показалось, что это был выпад в ее славянскую сторону – кажется, она недооценила мстительность итальянца. Она с замиранием сердца ждала ответа от того, ради кого и затевался этот вопрос, но он ответил не сразу.

– Мне нравится необычная внешность, нетипичная, – сказал наконец Карлос.

– Например? – подалась вперед Анна-Мария с неподдельно заинтересованным видом.

– Не люблю классические черты лица, – пояснил он, – всегда должна быть какая-то изюминка.

Еве оставалось лишь гадать, что в его понимании может считаться изюминкой – ее чуть удлиненное лицо эль грековского типа, или невероятная эклектика стиля итальянки, головные повязки и длинные свитера которой он часто хвалил.

Тогда же, в канун Рождества, закончился цикл фильмов полюбившегося Еве польского режиссера, и все испытывали легкую грусть как при прощании с хорошим знакомым. В каком-то смысле он стал шестым членом их компании; случаем, который свел их вместе. Казалось, уходит что-то важное, микроскопическая эпоха их жизни, по крупице отнимая юность. Отмечая окончание в квартире Карлоса, они решили, что даже если когда-нибудь разъедутся из Женевы, все равно будут встречаться хотя бы несколько раз в год, где бы ни находились в тот момент.

Они уже обменялись подарками. В основном это были книги в блестящей новогодней упаковке, но Анна-Мария, как всегда, отличилась, со смущенной улыбкой вручив каждому по увесистому пакету. С опаской заглянув туда, ребята увидели разноцветные банки с мармеладом и джемом, длинные зеленые пачки макарон смешной формы и шоколадно-апельсиновое печенье малоизвестной итальянской марки. Им было неловко, что они подарили так мало, но итальянка лишь махнула рукой:

– Не обращайте внимания, это мелочи…

– Ничего себе, мелочи. Да этим пакетом убить можно! – виновато сказал Густаво, который подарил всем по амулету с японскими иероглифами.

Они доедали лимонный пирог, приготовленный Анной-Марией по особому неаполитанскому рецепту, пока Ева листала билингвальный сборник стихов Тарковского, недавно купленный Карлосом. На белой обложке голубым дымчатым силуэтом выделялся портрет поэта.

– Какая красивая книга, Карлос! – искренне сказала она, любовно поглаживая ее по шершавому корешку.

– А прочитай нам что-нибудь на русском! – попросил вдруг Густаво.

Она не заставила его просить дважды и прочла первое попавшееся на глаза стихотворение. Грустное и красивое, про домик в три оконца, окрашенный необычным цветом, которого нет даже в спектре солнца.

– Очень непривычно звучит, – признал Густаво, когда она закончила, – но мне нравится, да, Пьетро?

– Несколько грубо, – пожал плечами итальянец, – похоже на немецкий.

Она ждала какой-то реакции от Карлоса, но тот просто взял у нее из рук книгу и пошел в прихожую. Она не понимала, что происходит, пока не увидела острие шариковой ручки между его пальцев. Дописав что-то на первой странице книги, он вручил ее Еве.

– Можешь забрать его себе, раз тебе так нравится, – улыбнулся он.

Пьетро закатил глаза, а Густаво захлопал в ладоши.

– А нам почему всего по одному подарку, дорогой? – спросил он.

– Я уезжаю, – сказала вдруг Анна-Мария, прерывая поток благодарностей Евы, совсем не ожидавшей такого щедрого подарка.

– Ты имеешь в виду на праздники? – спросил Пьетро, протирая очки.

– Имею в виду навсегда. Мой контракт кончился раньше, чем я думала, – довольно резко ответила она и отвернувшись, уставилась в стену, ожидая их реакции.

Все молчали, не зная что сказать. Тут требовались какие-то особенные слова.

– Но ты ведь будешь приезжать? – спросил Густаво. Его обычно грустные глаза стали еще грустнее.

– Нечасто, – сказала Анна-Мария, и Ева заметила, что она резко полоснула взглядом Карлоса, который до сих пор ничего не сказал.

– Почему ты молчишь? – спросила она голосом, звенящим от напряжения.

– Я? Думаю о том, как быстро меняется жизнь. Несколько минут назад мы полагали, что всегда будем вместе, и вот уже один из нас уезжает, – спокойно произнес Карлос.

Все почувствовали, что прозвучало это слишком равнодушно, будто он все в этой жизни измерял одной лишь логикой, отвергая любые проявления чувств.

– Ты что, какой-то робот новейшей модели? А выглядишь почти как человек, – съязвил Густаво.

Лицо Анны-Марии стало пунцовым. Какое-то шестое чувство подсказало Еве, что то, что произойдет сейчас может изменить расстановку сил в их дружной компании.

– Я люблю тебя, – тихо сказала она, глядя ему в глаза. – Все ведь знают, что я люблю его?

Никто этого не знал. Даже не подозревал. Именно поэтому в воздухе повисла почти осязаемая неловкость, которую можно было черпать ложками. Ева сжимала в руках свой подарок и думала о том, как неприятно должно было быть Анне-Марии, что Карлос только что проявил столько внимания к другой девушке, а теперь никак не реагировал на новости об ее отъезде. И все же она, как и другие, не могла понять, почему подруга завела такой личный разговор при всех вместо того, чтобы оставить все между ними.

– Ты будто специально не замечаешь меня, – тем временем продолжала Анна-Мария, – не отвечаешь на мои звонки, игнорируешь мои просьбы встретиться. Извини, но мне пришлось сказать это при всех. Иначе я бы никогда не добилась от тебя реакции. Тебе плевать на всех, кроме самого себя.

От волнения она делала даже больше ошибок, чем обычно. Перепутала род нескольких слов и долго не могла нащупать нужное выражение французского словосочетания «при всех».

Даже Густаво предпочел в этот раз ничего не комментировать. Все смотрели на Карлоса, который сидел с безучастным видом, механическим движением наматывая на вилку давно остывшие макароны. Он казался растерянным, выбитым из привычной колеи, как жонглер, уронивший мячик.

– Просто я не знаю, что ответить, – наконец сказал он. – Ты замечательная девушка, Анна-Мария, особенная. Очень красивая, невероятно талантливая, я бы легко мог в тебя влюбиться в какой-то другой жизни. Но здесь мне все это просто не нужно. Я думал, все это понимают.

Анна-Мария резко встала из-за стола, схватила свое пестрое фиолетово-зеленое пончо в прихожей и выбежала из квартиры, оглушительно хлопнув дверью. К удивлению Евы, Пьетро побежал за ней. Она почему-то думала, что он приверженец мужской солидарности.

– Это было очень грубо, – покачал головой Густаво, – она тоже не права, но ты мог быть с ней чуть помягче. Она гораздо впечатлительнее, чем я думал.

– Я правда не хотел, – тихо сказал Карлос, – я ведь не давал ей повода влюбиться, вел себя как всегда. Мы даже ни разу не гуляли вместе.

– Ты похож на демонически равнодушного Чайлд-Гарольда, – невесело хмыкнул Густаво, – романтические девушки всегда на такое клюют.

Он вдруг повернулся к Еве и сказал ей вполголоса, чтобы не услышал Карлос:

– На самом деле он не такой сухарь. Ты не представляешь, каким он может быть иногда. Он очень помог мне однажды.

Густаво тут же встал, словно ничего не говорил. Ева удивленно посмотрела на него, пораженная неожиданной откровенностью друга. Его слова были тихим дуновением ветерка в лесной чаще, и она даже гадала, не послышалось ли ей.

Ни у кого больше не было настроения сидеть за праздничным столом. Густаво засобирался и ушел через десять минут, а Ева немного задержалась, неумело зашнуровывая свои длинные сапоги. Она увидела, что ноги Карлоса приближаются к ней и подняла на него вопросительный взгляд, продолжая сидеть на корточках. Не самое удобное положение, чтобы выглядеть изящно.

– Ты тоже думаешь, что я поступил плохо? – спросил он, внимательно глядя на нее. На нем была рубашка в сине-зеленую клетку, и Еве вдруг мучительно захотелось погладить его по плечу, якобы смахивая невидимую пылинку.

– Я считаю, что каждый в первую очередь думает о себе, так что все нормально, – осторожно ответила она. – Если хочешь, я могу поговорить с ней…

– Не уверен, что сейчас ей нужна чья-либо поддержка. Она сильная, справится сама, это быстро пройдет.

– Если ты так думаешь… Спасибо тебе еще раз за Тарковского.

– Рад, что тебе понравилось, – еще раз сказал он. – Кстати… Если хочешь, можно завтра сходить на одну интересную выставку в фонде Мартина Бодмера[46]. Там что-то про историю перевода книг.

Еве показалось, что она ослышалась – так невероятно звучало его предложение после только что разыгравшейся в гостиной сцены.

– Я посмотрю, будет ли у меня завтра время…

Время у нее, само собой, было, но она не хотела, чтобы Карлос понял, как сильно она обрадовалась. В лифте, пропахшем кошачьим кормом, она открыла сборник и прочла надпись, сделанную Карлосом.

«A Eva qui sait la couleur de lumière poétique»[47]. Для нее это звучало равносильно признанию в любви. Она знала, что Карлос выбирает самые подходящие слова, как ювелир, которому заказали особенное кольцо для невесты, перебирает драгоценные камни в поисках лучшего. То, что он написал для нее посвящение говорило о том, что он выделяет ее среди других. Она вызывает в нем хотя бы легкую рябь эмоций.

Дома она снова листала сборник, поражаясь тому, как сильно французский перевод отличается от русского. Обязательная рифма нигде не сохранялась – во французской версии перекрестная рифма превращалась в белый стих. Она надеялась найти карандашные пометки венесуэльца, чтобы понять, что тронуло его больше всего. По всей видимости он относился к тому лагерю читателей, которые считают святотатством любое посягательство на целомудренную белизну страниц. Но когда она отвернула рифленый переплет форзаца, оттуда вывалился тетрадный листочек в клетку с аккуратным рядом каких-то непонятных символов: биологические обозначения пола, треугольники с крестами, полумесяц, звезда Давида, кресты с закорючками и ответвлениями. И расшифровка каждого знака, которая ничего не проясняла – олово, Юпитер, четверг; железо, Марс, вторник. «Неужели это что-то из астрологии? Наверное, надо ему вернуть» – подумала она рассеяно, но потом, конечно, забыла. Листочек утонул в океане настольных бумаг, как злосчастный «Титаник» в Атлантическом океане.

Весь следующий день в университете она сидела как на иголках. Ее вгоняли в уныние механизмы распределения опеки над детьми, которые они проходили по семейному праву последние несколько недель. После всей этой пугающей информации вообще не хотелось заводить семью. Было ощущение, что вечер не наступит никогда. Как назло, важную лекцию перенесли на несколько часов позже, и за стеклянным корпусом здания уже распускался сиреневый цветок сумерек. Она начинала сомневаться, что успеет на встречу.

Рядом с ней сидел толстый парень: от него пахло луковым салатом, который сегодня подавали в кафетерии, а сербка, пробираясь между рядами, случайно пролила на нее горячий чай. В такие дни кажется, что все силы небес и земли объединились против тебя вместо того, чтобы помочь парочке умирающих в данный момент людей.

«В конце концов, это же не последняя возможность встретиться наедине» – успокаивала она себя, сообщая Карлосу о том, что может задержаться. Но в то же время с какой-то безошибочной интуицией понимала, что если она пропустит такой случай, новый может представиться очень нескоро.

Наконец освободившись, она выбежала из своей тюрьмы и на экране над остановкой увидела, что трамвай задерживается. А ведь ей еще предстояло сделать пересадку на вокзале и потом успеть на один редкий маршрут, который ходил всего раз в час! Музей находился на холме в Колони, и иначе до него нельзя было добраться. Она жалела, что не умеет управлять временем, как о том мечтал Карлос, когда сначала тряслась в толпе возвращающихся с работы людей в трамвае, а потом со всех ног неслась по Риву, расталкивая прохожих, и холодный игольчатый воздух больно распирал легкие.

Ева, в каком-то секундном экстазе прозрения со свойственным ей фатализмом решила, что если она все-таки успеет сесть на автобус, значит им с Карлосом суждено быть вместе. Она взяла на себя смелость довериться Случаю, который уже не раз решал все за нее. Тут же почувствовала нахлынувшее облегчение, и шаг ее замедлился сам собой.

Остановка нужного ей автобуса скрывалась за поворотом. Она преодолела его и увидела, что тот еще не ушел. Чинно зашла в салон, нажав на автоматически раскрывающую двери кнопку снаружи. Долго умеряла дыхание, глядя на темно-синие городские пейзажи города, пределы которого они покидали. Автобус, как королевский экипаж, несся верх, оставляя за собой облака пара. Через пятнадцать минут она уже вышла прямо к музею. Еле отыскав вход, спустилась по лестнице, словно в самые недра земли. Над входной дверью висели перья и серебряные струны, издающие легкий мелодичный звон на ветру.

– Экскурсия уже началась? Меня ждет мой друг, – спросила она пожилую женщину за стойкой на входе, переводя дыхание.

– Да, но вы все еще можете к ней присоединиться, – успокоила ее женщина, загадочным зигзагом руки указывая куда-то вверх и направо.

Ева шумно поднялась по узкой лестнице и войдя в экспозиционный зал, тут же взглядом профессионального шпиона или начинающей влюбляться девушки вычислила Карлоса в его любимом черном пальто, в котором она впервые увидела его. Она тихо подошла к нему, тронула за рукав, они обменялись коротким приветствием полушепотом и повернулись к экскурсоводу, делая вид, что его слова в данную минуту интересуют их больше всего. Тот как раз показывал какой-то свиток, найденный археологами. Песочно-желтый и хрупкий, он застенчиво прятался под защитой толстого стекла.

Ева не могла сосредоточиться на том, что рассказывал этот мужчина в потертом пиджаке, потому что ее завораживал запах чистоты, исходящий от Карлоса. Она поправила рукава своего платья цвета бургундского вина, размышляя о том, заметил ли молодой человек, как оно ей идет. Они разошлись по залу, убаюкиваемые голосом экскурсовода, рассматривая застекленные доказательства того, что письменность всегда волновала человечество. Отходя от Карлоса, Ева старалась двигаться как можно более грациозно, принимать самые выгодные позы – поза задумчивой девушки, мечтающей развиваться; поза самодостаточной женщины, знающей себе цену и прочие советы, навязанные ей подростковыми журналами, которые она стыдливо складировала под кроватью во времена отрочества. Она ни разу прямо не посмотрела на парня, но всегда держала его в поле зрения, пользуясь древним женским оружием в виде бокового периферического зрения. Но даже так не могла понять, достигает ли нужного эффекта своим загадочным поведением. Возможно, она переоценивала свои чары и была больше похожа на гусыню, которая объелась сахарной свеклой, чем на обворожительную блоковскую незнакомку.

Течение экскурсии вновь свело их вместе около экрана, на котором женщина показывала разные слова на языке жестов, который, оказывается, был разным в каждой стране. Вода, дружба, счастье. Они как раз заинтересованно следили за полетом ее рук, когда она стала показывать выражение «заниматься любовью». Ева краем глаза посмотрела на него, но не поняла, охватило ли его похожее смущение, не проецирует ли он невольно увиденное на них, стоящих так близко друг к другу. Карлосу понравилась итальянская версия, о чем он сказал ей с невозмутимым видом человека, которому неведома чувственность, а Ева расписалась в собственном патриотизме, выбрав русский вариант.

Они стали автономно перемещаться по залу, устав от медлительности группы. Ева не сдержала восторженный возглас, когда за матовым стеклом одной из витрин увидела первое французское издание своего любимого «Ворона» в переводе Бодлера.

– Я и не знала, что он здесь, – громко шепнула она, ее темно-янтарные глаза горели от возбуждения.

Карлос не сдержал улыбки при виде столь искренней радости.

– Немногие девушки так радуются книге, – заметил он, и от этого редкого и неожиданного признания им ее исключительности, удовольствие цветочным медом растеклось внутри нее.

– Я тоже люблю «Ворона». С детства знаю его наизусть, правда на испанском, – продолжил он.

И он начал тихо декламировать строки с присущей ему медлительной изысканностью. Ева внимательно смотрела на движение его полных губ, не вполне понимая, почему он все время цитирует стихи на языках, которые его собеседники понять не могут. Она осознавала, что мелодика стихотворных строк может быть самодостаточной, но сама в поэзии ценила, в первую очередь, смысл. Но даже просто смотреть на него было особой разновидностью эстетического удовольствия.

Закончив, он жестом подозвал ее к другой витрине и показал первые издания произведений эпохи джаза.

– Ты вроде любишь Фицджеральда, – сказал он.

– Ты помнишь! – выдохнула она. – Я влюбилась в него после одной метафоры в рассказе из «Новых мелодий печальных оркестров. Точно помню, как он назвал сумерки «кремово-зелеными», и тут я поняла, что ничего красивее в жизни не слышала.

Они снова присоединились к группе, слушая про первые комиксы с Тинтином, которого невесть почему считают своим кумиром многие французы. Она погладила стекло над изданиями Пастернака и Достоевского, показала Карлосу иссохшие страницы из эссе Борхеса (» Я первым делом заметил его, будто он звал меня» – кивнул Карлос), а потом он легонько тронул ее за плечо, от чего внутри у нее в смертельном вираже пронеслись американские горки, и предложил сбежать отсюда через второй этаж.

Незамеченные, они как ночные нарушители пробрались наверх и вступили в зал, погруженный в полумрак, кое-где расцвеченный бледно-желтым светом, освещавшим застекленные экспонаты. Древние египетские петроглифы, изъеденные временем свитки с японскими цветочными картинками, сумрачная арабская вязь на толстых рассыпающихся фолиантах – казалось, они попали в водоворот истории, по лестнице из букв на разных языках уносящий их в безвременье и в то же время в поток всего времени, что когда-либо существовало на земле. Их шаги по начищенному ореховому паркету отдавались гулким эхом. Она ждала, что он возьмет ее за руку и они побегут, как Мечтатели по музейному коридору – само воплощение юности и искусства. Но для этого комната была слишком уж маленькой, да и за руку ее брать никто не собирался. Магия момента длилась не дольше нескольких минут, и когда они спустились обратно и поняли, что экскурсия закончилась, Ева почему-то почувствовала себя обманутой.

Они вышли на морозный декабрьский воздух, и над их головами затрепетали струны. Карлос остановился и смотрел за танцем перьев на ветру. На остановке они обнаружили, что автобус придет только через полчаса.

– Пойдем пешком? – предложил он.

– Конечно, – кивнула Ева. Ее никогда не пугали большие расстояния.

Небо чернело мазутом. Путь лежал мимо частных домов, огороженных каменными стенами. Она заметила, как в свете фонарей на них пляшут тени от платанов, похожие на скрюченные фигуры монстров, ворующих детей из колыбелей. От асфальта поднимались клубы пара. Под ногами похрустывала аметистовая кромка льда.

– Такие мистические тени, – сказал Карлос, будто читая ее мысли.

Разговор не прерывался ни на минуту: они делились впечатлениями от выставки, перебивая друг друга, говорили о друзьях, которые незримыми призраками парили рядом. Только Ева не рисковала касаться темы вчерашнего признания Анны-Марии, и Карлос тоже не заговаривал об этом, будто уже успел забыть. Около них изредка проезжали машины, обдавая их зыбкой волной света от фар. Они как раз проходили мимо смотровой площадки с видом на ночное озеро, и Карлос предложил остановиться.

Они немного спустились, чтобы подойти к парапету, где ничто уже не преграждало вид. Этим зимним вечером озеро было покрыто тонкой пленкой жемчужно-серого тумана. Вдалеке, на другом берегу пульсировала сеть оранжевых и золотых огоньков – дома, парки, отели, сотни и тысячи окон и жизней, о которых они никогда ничего не узнают. Это навевало печальные джазовые мелодии, и она сказала притихшему Карлосу, что озеро напоминает ей «Ночь нежна», только зимнюю версию, без Ниццы и изысканных купальников, кружевных зонтиков и тропических коктейлей. Он кивнул, безмолвно соглашаясь с ней. Она не двигалась, ожидая каких-то действий с его стороны, потому что все располагало к сближению. Но он будто специально встал подальше, чтобы их руки и плечи не соприкоснулись, даже если случится землетрясение, подбрасывающее их друг к другу.

Тогда она немного разозлилась, шумно развернулась на каблучках и направилась обратно к дороге. Время пролетело незаметно, потому что навстречу им уже двигался автобус, который они сначала не пожелали ждать. В спасительном тепле салона им все же пришлось сесть вместе, и она еле заметно вздрагивала, стоило их коленкам соприкоснуться на очередном повороте плавного серпантина, ведущего в город. Слишком скоро по ее внутренним меркам они доехали до конечной остановки. «Вот и вечеру конец» – подумала она с грустью, словно это был их последний вечер вместе. Она уже открыла рот, чтобы пожелать ему всего хорошего и удалиться в облаке мыслей о нем, когда он вдруг сказал:

– Как ты смотришь на то, чтобы посидеть где-нибудь в старом центре?

– С радостью, – ответила она, тут же немного укорив себя за поспешность согласия. Стоило, наверное, показаться ему чуть более несговорчивой и недоступной.

Они поднялись в город по крутой лестнице и попали в декорации новогоднего фильма – синие гирлянды между фонарями, мелькающие лампочками вывески и пушистая изумрудная елка, установленная в центре площади.

– Мило, но безвкусно, – поморщился Карлос, уколов своим замечанием восторженного ребенка внутри нее. Однако она не подала виду и неопределенно улыбнулась в ответ на его ремарку, хотя не знала, смотрит ли он на нее.

Они долго выбирали кафе, потому что одни было забиты под завязку, другие казались слишком грязными, в третьих подавали только морепродукты, пропитавшие своим аммиачным запахом внутренности помещения.

Наконец они наткнулись на незаметную вывеску традиционного швейцарского кафе с двумя скрещенными копьями, толкнули дребезжащую колокольчиком дверь и решили остановиться тут. Они сели друг напротив друга на мягких кожаных диванчиках. Официант, пребывающий в по-праздничному приподнятом настроении, лениво протер столик едва влажной тряпкой и раздал им меню. Карлос, нахмурившись, изучал позиции не менее тщательно, чем расчеты исследования по химии.

– Я бы взял бокал красного вина, но больше хочется пива, – сказал он, и для Евы это стало первым ярким признанием того, что он все-таки может быть простым.

– Тогда мне тоже пиво, – улыбнулась она.

Спустя несколько минут официант уже принес им запотевшие бокалы с янтарной жидкостью, и Карлос выдохнул, едва пригубив ее.

– Первый глоток всегда как признание в любви. Все последующие уже как семейная жизнь – приятно, но не так ярко.

«Почему он использовал такое странное сравнение?» – подумала Ева. Неужели он никогда не думал о том, что однажды влюбится в кого-то?

Тут в кафе ввалилась гурьба уличных музыкантов, клянчащих деньги. Они спели известную рождественскую песенку дурными голосами, безбожно коверкая ритм и ноты. Это почему-то сблизило Еву и Карлоса в общем потоке неловкости за певцов и какой-то неожиданной волны игривого веселья. Они раскраснелись от пива и теплого воздуха кафе.

Карлос расслабленно откинулся на спинку диванчика и неожиданно завел речь о детстве. О природе своей страны, о простоте и красоте ее жителей, о той ужасной ситуации военного переворота, в которой она находится сейчас. Тут его глаза даже наполнились слезами. Ева знала, что он любит говорить, но обычно его речи касались чего-то абстрактного, умозрительного, метафизического; они могли литься бесконечно, убаюкивая и отдаляя, как глуховатый арабский напев. Чаще всего в разговорах он прятался в башне из слоновой кости своей интеллектуальности и значительности, но в этот раз он говорил о себе, и звучало это совсем иначе. Он сам того не замечая, стал говорить проще, приземленнее, но его короткие фразы притягивали ее больше многослойных тортов из цитат и философии. Мысли, идущие из сердца, не могут быть слишком сложными.

– В моем городе принято здороваться по-особенному – скрещивая пальцы.

– Именно там я впервые увидел смерть. Этот бедный крестьянин лежал в луже собственной крови. Его загрызла собственная собака.

– Помню, как мама готовила мне банановый пирог, – говорил он, – она выкладывала его в голубое блюдце с маками, и даже исходивший от него пар пах бананами и джунглями. Тогда я думал, что стану путешественником или поэтом. Но стал химиком.

– Но никто не мешает тебе совмещать, – сказала Ева, очарованная его рассказами.

– Нельзя, – неожиданно резко сказал он. – В жизни всегда приходится выбирать что-то одно.

Она поняла, что сказала что-то не то и перекрыла источник его откровенности, как бутылку закупоривают пробкой. После этого он снова вошел в роль мыслителя и философа и долго читал ей стихи на разных языках мира – даже на турецком пытался прочесть, хотя они оба знали, что правильность его произношения сомнительна. Но вот уже через несколько минут они уже до слез смеялись над акцентом англичан, который Карлос изображал с хирургической точностью. С ним было как на пороховой бочке, как в проходе между вертящимися дверьми, которые могут пропустить тебя, а могут и ударить по лицу. Он никогда не бывал груб, но эта его нарочитая отстраненность порой резала острее самурайского меча.

Когда они вышли на улицу, счет дня уже обнулился. Они шли по притихшим улицам старого города и ловили ртом редкие снежинки, на которые скупилось небо. Между ними установилось какое-то особое энергетическое поле, и Еве казалось, что они уже давно пара, которой не нужны слова, чтобы понять друг друга. Она была уверена, что с минуты на минуту он скрепит их единение первым поцелуем. Когда они дошли до остановки, он долго смотрел на нее, как герой старого голливудского фильма, но снова ничего не сделал. Она сидела в предательски пришедшем автобусе, испытывая сладкое чувство неудовлетворенности. К счастью, она знала, что зачастую это даже лучше радости обладания.

С тех пор они стали все чаще встречаться наедине. Вся зима прошла для нее под эгидой этих встреч. Никто в компании даже не знал об этом. Ева иногда забывала о существовании других или злилась на них за то, что приходится делить с ними Карлоса, но потом стыдилась собственного малодушия и боялась, что не умеет дружить. Теперь, когда Анна-Мария больше не жила в Женеве, у нее не было повода ревновать его к кому-либо. Он явно не относился к тому типу мужчин, что не пропускает ни одной юбки. Единственной женщиной, с которой он общался в киноклубе, была пожилая француженка с литовскими корнями и лилейной бледностью щек.

В киноклубе начался цикл «Насилие в датском кино», но датским режиссерам не удавалось объединить их так же, как это сделал их коллега поляк. После показа «Антихриста» Триера ей даже стало плохо, хотя друзьям понравилось. Они видели глубокий смысл и метафору смерти даже в обнаженных чреслах Уиллема Дефо – у Евы же пока не было такого дара.

Они с Карлосом сходили вместе на пьесу Беккета «Последняя лента Крэппа». Она мало что поняла, потому что старик-актер играл экзальтированно, валял по сцене кожуру от банана, и она не могла разобрать и половины слов на французском. Потом она, смущаясь, попросила Карлоса объяснить, и он выдал ей готовый анализ, словно вырезанный из сборника ста великих рецензий. Оказалось, тема была довольно расхожей – сожаления об ушедшем, страх того, что не сделал все, что хотел, атакующий людей на исходе жизни.

Они посетили студенческий спектакль – миллионную адаптацию «Ромео и Джульетты», единственным нововведением которой стало отсутствие декораций, за исключением бассейна, вырытого в земле и новомодных аллюзий на гомосексуальное влечение между Ромео и Меркуцио, Джульеттой и ее няней. Актеры сидели и лежали друг на друге, стонали от любого прикосновения, даже если это совершенно не соотносилось с текстом. Еве ужасно не понравилось, но Карлосу вроде бы тоже, так что он даже не пытался спорить с ней, отстаивая достоинства интерпретации.

Они были в парке с кустами, покинувшими картины прерафаэлитов, каскадами спускающемся к озеру. В испанском ресторанчике вечером, в подвале которого пышные женщины с невиданной страстью танцевали фламенко, обдавая их жаром жизни. Карлос тогда смотрел на них влюбленными глазами, но Еву это не обижало – она понимала, как он скучает по культуре своей страны.

– Станцуй с ними! – взмолился он, когда женщины позвали всех желающих присоединиться.

– Ну что ты, я не умею, – смутилась она, а потом пожалела. Он ведь мог и на нее посмотреть так же. Со страстью и желанием, так редко возникающими в его взгляде.

Они пили вино из маленьких стаканчиков, заедая их тапас. Он угостил ее собственным пирогом, сладко-соленым, с тунцом и виноградом. «Не знала, что ты так прекрасно готовишь» – сказала она тогда, поймав его благодарный взгляд. Он сводил ее на концерт виолончели с гитарой – странного, но чарующего сочетания. В антракте вдруг сказал, что восхищается ее желанием когда-нибудь написать книгу. Это очень ей польстило.

– Но я ведь еще ничего не написала, – сказала она, почему-то ощущая себя виноватой.

– Осознание того, что хочешь – первый шаг. Я даже на это пока не могу решиться.

– Ты тоже хотел бы писать? – догадалась она.

– Больше всего на свете, – сказал он, а потом тут же сменил тему, как делал всегда, когда хотел показать, что последнее слово за ним.

Благодаря фестивалю латиноамериканского кино, она посмотрела несколько хороших фильмов, так не похожих на европейские. Она лучше понимала политическую подоплеку, потому что рядом был Карлос, не скупящийся на исторический экскурс длиною в бесконечность. После завершающей церемонии увидела в холле прилавок и купила значки с рисунками художника, пишущего Мексику, напомнившие ей смесь Гогена и Фриды Кало. Она была рада любому поводу расширить сферу знаний. Смутно переживала из-за того, что из них двоих только он щедро вводит ее в кулисы собственной культуры и не просит от нее того же взамен. Потом успокаивала себя тем, что стоит лишь самой проявить инициативу, и он с радостью ее подхватит.

Перед сеансами в киноклубе они иногда сидели в кафе с воздушным названием «La poésie»[48], где Карлос по строчке разбирал первые стихотворения, написанные Евой на французском. Подсказал, где лучше добавить артикль, а где можно выбрать слово нежнее. Писала она их в большей степени для того, чтобы поразить его: тень и отзвук его слов были в каждом лирическом герое, в каждой удачно и неудачно подобранной метафоре. Писать на русском ей нравилось гораздо больше, но ирония судьбы отбирала у Карлоса шанс когда-либо прочесть стихи, которые куда больше отражали ее сущность. Впрочем, и она не могла понять стихов Пессоа или Гарсии Лорки, которыми он восхищался. Между ними стояла стена различных языков и культур, но именно поэтому интересно было приставлять к ней лестницу, робко заглядывая на ту сторону, боясь непонимания, но в то же время наслаждаясь тем, что тебя могут не понять.

Он даже взял ее с собой на ужин в квартиру своих друзей – интернациональной семейной пары с огромными стеллажами книг на разных языках и пушистой белой кошкой. «Мы тоже можем стать такими в будущем» – подумала она со сладким замиранием сердца. Они ели приготовленное женой друга ризотто с грибами и говорили о стремительно развивающихся технологиях, а потом смотрели монотонного «Дерсу Узалу»[49] на старомодном проекторе. Когда те спросили, пара ли они, Карлос неопределенно хмыкнул и тут же сменил тему. Она даже услышала слова одобрения его друга, когда надевала пальто в прихожей, но не поняла, что сказал ему венесуэлец. Когда они возвращались из гостей по туманной улице будто вымершего города, напоминающего покинутую всеми съемочную площадку, она спросила его, что же он ответил.

– Сказал, что мы встретились в киноклубе и что я этому рад. Ты подслушивала? – она не поняла чего было больше в его голосе: радости или раздражения.

– Случайно услышала.

– Конечно, все в этой жизни случайно, – кивнул он с легкой иронией, а потом неожиданно взял горсть снега с замерзшей ветки и бросил ей за шиворот. Ева чувствовала себя Гердой, растапливающей сердце своего светловолосого Кая.

Однако, это не до конца отвечало на ее внутренние вопросы. А вопросов было много – они распирали изнутри, лезли из головы, как вещи из переполненного шкафа. За все это время она не услышала от него ни слова о симпатии, не говоря уж о влюбленности. Он по-прежнему держался отстраненно и никак не обозначал статус их отношений. Совсем не изменил своего поведения в компании, так что даже любопытный и всегда все про всех знающий Густаво не заподозрил, что друзей связывает нечто большее. Даже сама Ева не знала, связывает ли, или все это было игрой ее романтичного воображения.

Они виделись не чаще двух раз в неделю – это всегда была среда и пятница. В остальные дни Карлос не выходил на связь, будто уходил в параллельный мир. Она замечала, что белки его глаз краснели, на переносице отпечатывался след от дужки очков, как бывает после долгой работы с книгами. В конце дня у него слегка тряслись пальцы рук, иногда появлялись новые ожоги. Он часто выглядел уставшим, словно всю ночь ворочал мешки или разгружал грузовики. Говорил, что тратит все силы на какое-то исследование по работе, заданной научным руководителем.

– Расскажешь, о чем оно? – спросила Ева.

– Ты ведь все равно не поймешь, там очень сложная тема, я сам ее толком не понимаю, – отмахнулся он.

Больше она не заводила этот разговор. Только робко посоветовала ему не перенапрягаться, зная, что он вряд ли воспользуется ее советом.

– В науке по-другому никак, – сказал он, подтвердив ее опасения, – либо ты работаешь не покладая рук и тогда чего-то добиваешься, либо так и остаешься никем.

«А ты, конечно же, очень хочешь стать кем-то, вместо того чтобы просто быть», – подумала тогда Ева с горечью.

И все же это не мешало ему порой гулять с ней до полуночи. Одним пурпурным февральским вечером, когда воздух звенел металлом, он позвонил ей около одиннадцати и заговорщическим голосом назвал адрес, по которому собирался встретить ее через полчаса. Она стремительно собралась, натянув шерстяное черное платье, удачно подчеркивающее изгибы талии, и под покровом зимней ночи пробралась к указанному месту, чуть не потерявшись в паутине заросших слюдой темноты женевских улиц. Карта привела ее к серым стенам кладбища, поросшим мхом и увитым готическим плющом малахитового цвета. Карлос стоял у агатовых узорных ворот, надев черную широкополую шляпу.

– Кладбище королей, между прочим, – сказал он вместо приветствия.

– Ты собрался закопать меня здесь? – поежилась она, глядя на него. – Это для образа?

– Шляпу подарила мне мама, подумал, что это первый удачный повод надеть ее.

– Так зачем мы здесь? Холодно.

– Хочу кое-что тебе показать.

– А почему так поздно?

– Был занят до этого. Не мог выбраться.

Он легонько толкнул створку ворот и вступил в черное море, плещущее за ними. Она шла по гравию наугад, стараясь не зацепиться ногой за некстати вылезающий из земли корень, похожий на узловатую руку тролля. Проходя мимо серых пятен надгробий, она почти не могла разглядеть надписей на них. Шаг Карлоса был куда увереннее – он явно бывал здесь не один раз. Называл ей имена, которые она не знала, заботливо отводил рукой голые и опасные ветви деревьев, чтобы они не хлестнули ее по лицу. Наконец они остановились около очередной могилы, и Ева поняла, что они пришли сюда именно ради нее. На первый взгляд надгробие ничем не отличалось от других – темно-серый овальный камень и прямоугольник, укрытый ковром изумрудных листьев с легким стеклярусом снега сверху.

– Кто здесь похоронен? – спросила она.

– Хорхе Луис Борхес, – сказал он торжествующим тоном.

– Твой любимый писатель.

– Да.

Ей показалось, или на его щеке блеснула слеза?

– Представляю, что ты чувствуешь.

– Будто у могилы родственника стою, – кивнул он. – На задней стороне камня надпись на староанглийском. Похоже на эльфийскую вязь.

Она почему-то вспомнила Толкина, который всю жизнь нежно и преданно любил свою жену, называя ее своей Лютиэн. Она сама была для него «Сильмариллионом». Вот кому бог должен был даровать заслуженное бессмертие – им было мало одной жизни вместе.

После этой таинственной ночной экскурсии Карлос проводил Еву до остановки и чуть задержал руку у нее на плече – в знак благодарности за понимание. Она внезапно подумала о том, что в вечернем альпийском озере он был посмелее.

Теперь ей повсюду мерещились счастливые пары. Другие вместо них забегали вместе в автобус, целовались под дождем, гладили друг другу ноги под столом в кафе, сидели у озера с бутылкой вина, обмениваясь теплыми взглядами. Она упивалась жалостью к себе, к тому, что никак не могла получить причитающуюся ей долю любви, которая кажется предательски близкой, но все время ускользает от нее, подобно миражу в пустыне. Перед нею на ниточке висело яблоко, но вселенная связала ей руки, чтобы она не могла его достать.

С другой стороны, она с радостью участвовала в этой тонкой игре, внутренне благодаря Карлоса за проявленную мудрость. Ей нравилось анализировать каждый его поступок, каждый взгляд, брошенный исподтишка, каждое случайное прикосновение руки. Нравилось гадать, какую реакцию в нем вызывают ее платья, духи, улыбки, ведь она всегда старалась быть красивой рядом с ним. Красила губы маково-красным, распушала золотое облако волос, покупала новые туфли, хотя раньше почти не обращала внимания на обувь.

Он почти никогда не говорил ей комплиментов, но некоторые взгляды были даже красноречивее. В киноклубе они всегда старались сесть рядом, призрачно, едва ощутимо соприкасаясь плечами. Чувственность времен эпохи Регентства, когда достаточно было случайно коснуться кого-то юбками или увидеть краешек бледно-лиловой руки за перчаткой, чтобы воспылать к нему страстью.

Она всегда считала, что ожидание любви даже лучше самой любви, что любовное томление тем сильнее, чем дольше его не удовлетворяют. Рыцари, воспевавшие куртуазную любовь в средневековье, не зря считали, что более всего прекрасно недоступное, платоническое, не опошленное приземленным телесным, после которого уже не остается никаких тайн. Ведь после того, как все сундуки открыты, все драгоценности разложены, ждать больше нечего. Остается перебирать их заскорузлыми руками, сокрушаясь о том, что миг падения нельзя повернуть вспять.

Ожидание напоминало долгую, протяжную балладу Ника Кейва, пронизанную томлением. Она нашла своего Кейва и хотела стать его Пи Джей Харви. Желала, чтобы кто-то смотрел на нее так же, как эти двое в клипе на песню «Henry Lee»[50], повествующую о женщине, убившей своего любовника за то, что он захотел уйти к другой. Это самое ожидание давало ей уникальную возможность поучаствовать в венецианском карнавале, надев свою лучшую маску с блестками и перьями. Стать героиней фильма Кесльевского, добавив свой особенный цвет к его знаменитому триколору.

Однако, когда в начале марта Карлос предложил ей съездить в Берн на несколько дней, Ева поняла, что лед сдвинулся. Весна пришла не только в Женеву, раскидав повсюду рано зацветающие розовые магнолии и сакуры, но и в сердце ее загадочного друга.

«Вертиго» Альфред Хичкок[51]

Воды вновь

Гниют, и люди – в лихорадке!

Дни эти и часы – твоя пора, поэт,

С душой, где нет очарований,

С душой, истерзанной когтями всех желаний;

О, зеркало! о, пир и свет!

Пусть восторгаются безумцы и педанты,

В зарю влюбляясь и в весну,

В двух дев, чьи розовы и мордочки, и банты.

Я ж, осень острая, люблю тебя одну,

Все девичьи сменив приманки

На странные зрачки жестокой куртизанки.

Поль Верлен

Вскоре Ева убедилась, что не так поняла Карлоса. В Берн он хотел поехать не с ней одной, а вместе со всеми остальными. В первых числах марта там проходил костюмированный музыкальный фестиваль «Fastnacht»[52], на который он всегда мечтал попасть. Пьетро с Густаво с радостью согласились, Анна-Мария пообещала выкроить несколько дней, чтобы приехать из Неаполя – вся компания снова была в сборе. Ева уже и забыла, как это приятно. Проведенные вместе осенние и зимние дни, которые слегка выцвели в ее памяти, наполнились новыми красками.

Внешне Анна-Мария совсем отошла от своего отчаянного рождественского состояния, но никто не знал, тлело ли что-то внутри нее. Горячая итальянская любовь не проходит бесследно – она копится внутри как лава в Везувии, чтобы однажды взорваться снова. В то утро, когда они встретились на вокзале, чтобы загрузиться в машину Густаво, на ней было какое-то сумасшедшее вязаное платье с крупными маргаритками кислотных цветов.

– Это и есть твой костюм? – пошутил Пьетро, и Ева заметила какую-то новую теплоту в его голосе, обращенном к подруге.

– Дурак, – шикнула на него Анна-Мария, а потом добавила что-то на итальянском, и они рассмеялись.

– Я сделал очень тривиальный выбор, – сказал Густаво, открывая багажник и укладывая в него черный кофр с костюмом, – буду Дракулой.

– С твоей волосней ни в кого другого и не нарядишься, – сказал Пьетро.

– А я монашкой, – сказала Ева, выразительно приподнимая брови под одобрительное переглядывание друзей.

К ним подошел Карлос в темно-синем свитере. У него в руках ничего не было.

– Ты не взял костюм? – удивился Густаво.

– Только маску, – ответил венесуэлец голосом, преисполненным важности, – полагаю, я смогу нарядиться в собственное двуличие, порождаемое бесконечной сменой масок, необходимость коего возлагает на нас общество посредством стереотипного мышления и проблематики самоидентификации.

Никто не решился комментировать эту пространную тираду, потому что Карлос превзошел самого себя. Ева подумала, что этим утром он кажется еще более загруженным, чем обычно. Как мало это походило на картинку в ее голове: они вдвоем, разморенные ожиданием весны и друг друга, едут в поезде, взявшись за руки и следят за швейцарскими пейзажами, проплывающими за окном! Вместо этого он снова медленно уползал в свой непробиваемый костяной панцирь.

Впрочем, когда они выехали на широкую бобину шоссе, ее настроение улучшилось. В конце концов ей не на что жаловаться: этим утром она юна и свободна, рядом с ней друзья и тот, в кого она влюблена. Вечером они будут гулять по новому для нее городу, танцевать, смеяться, это сблизит их еще больше… Такие моменты не повторяются, их надо ловить за хвост, как вертлявого воздушного змея – она отлично знала это из книг и фильмов.

Пьетро нашел в бардачке диск Queen и звонкий голос Фредди наполнил салон, как пение детей на воскресной службе обожествляет храм. Ева удивилась, когда Карлос неожиданно чисто начал подпевать «Богемской рапсодии», а потом все остальные подхватили, быстро разобрав роли: Пьетро взял на себя крики «Галилео», а они с Густаво пели в более быстрой части. Потом было много другой хорошей музыки. Они наперебой делились своими любимыми песнями, перебивая друг друга как на ушедших в прошлое посиделках в кафе Remor.

– Знаете, какая песня, по-моему, ярче всего выражает суть любви? – сказал Густаво, поглядывая на них в зеркало заднего вида.

– «I want to be alone?»[53] – пошутил Карлос, невольно заставляя Еву напрячься.

– Какой же ты невыносимый циник, Карлос, – надменно сказала Анна-Мария.

– Я имел в виду «There is a light that never goes out»[54]. Когда он говорит, что смерть рядом с любимой, если в них прямо сейчас врежется большой грузовик – лучший способ умереть, – сказал Густаво, намеренно резко выворачивая руль.

Все невольно вскрикнули от испуга и стали ворчать на него, а Ева подумала, что это было чертовски верно сказано. Она и сама любила песни The Smiths, пронизанные лениво-отстраненной меланхолией с оттенком светлой суицидальности в мягком голосе Моррисси. «Наверное, в эту секунду он подумал о Мэри» – пришло ей в голову.

Сегодня кто-то сверху будто специально включил для них свет поярче: то было солнце, излучающее весну – ослепительно-желтое в середине с персиковой дужкой. Справа от них всегда было озеро, расширяющееся все больше по мере того, как они отъезжали от Женевы. Они на время съехали с шоссе, чтобы проезжать сквозь маленькие игрушечные города – Ньон, в котором в виде полуразрушенной арки оставил след сам Цезарь; узкий, как горлышко бутылки Гланд; Морж с его цветочными парками и фестивалем роз. Во многих городах шумели воскресные ярмарки, пестрели прилавки блошиных рынков. Люди шли по набережной, держа в руках рожки с мороженым и пакетики с жареными каштанами, словно это были самые вкусные угощения на свете.

Потом пошли города покрупнее: вечно меняющая рельеф Лозанна – Густаво даже устал вертеть рулем, то взбираясь в горку, то падая вниз. Веве – город Шильонского замка и Чарли Чаплина. Анна-Мария смеялась над одной из главных достопримечательностей города – огромной железной вилкой, воткнутой в монолит воды. Гордый Невшатель с кремовыми стенами и медовой часовней, отмежевавшийся от Женевского озера, чтобы создать свое. Ева мечтала увидеть джазовый Монтре, но им пришлось свернуть, не доезжая до него.

– Не волнуйся, когда-нибудь еще обязательно съездим туда, – пообещал Карлос.

«Хорошо бы на этот раз наедине» – подумала Ева.

Ближе к Берну они заметили, как все дорожные указатели резко сменили нежность французского на грохот немецкого – будто они попали в другую страну, где шутки с законом плохи. Все чаще попадались тоннели, пробитые в горе – Ева испытывала легкую клаустрофобию, когда они застревали там на несколько минут.

– Значит, ты еще не ездила через Монблан, – успокоил ее Пьетро, – тот тоннель куда длиннее. И однажды там загорелся грузовик, надолго забаррикадировав доступ спасательным службам.

– А еще в Монблан дважды врезались самолеты, – добавил Карлос.

– Спасибо, теперь мне будет страшно там ездить, – ответила она.

– Это еще что! – сказал Густаво, – вы разве не слышали про самый длинный в мире тоннель, что недавно построили тут? Он даже длиннее того, под Ла-Маншем, и целых пятьдесят семь километров идет через горы.

– Никогда там не поеду! – содрогнулась Анна-Мария.

– Почему? Все же продумано, – пожал плечами португалец.

Наконец они выехали на центральную улицу Берна – города, который больше походил на настоящую Швейцарию, чем интернациональная Женева. Путь им тут же преградил целый строй людей с круглыми глиняными масками на головах и музыкальными инструментами в руках. Пьетро открыл окно, впустив в машину утробное, маршеподобное стенание труб.

– Смотри, это же Бобы Марли! – захохотала Анна-Мария, высовываясь из салона и приветствуя марширующих воздушными поцелуями.

– Вот они заморочились с костюмами, – восхищенно и немного завистливо присвистнул Пьетро.

Они оставили машину у заранее забронированной гостиницы («Нам повезло, что все еще не раскупили» – сказал Карлос) и вошли в уютный, пропахший лимонным освежителем холл. В дверях они столкнулись с мужчиной, наряженным большой зеленой обезьяной с трубкой в зубах.

– Будто попали в другую реальность, – сказала Ева, – где все выпустили наружу своих монстров.

– Тебе не стоит так много общаться с Карлосом, – сказал Густаво, подмигивая ей. – ты уже говоришь как он.

Она покраснела. Ей даже не приходило в голову, что кто-то из друзей мог заметить, как сблизились они за последнее время. Она мельком посмотрела на Анну-Марию, гадая, расслышала ли та, но она безмятежно улыбалась, рассматривая холл отеля, украшенный еловыми ветками, оставшимися тут, как воспоминание о зиме, не успевшей уйти слишком далеко. Ева тоже не хотела забывать эту зиму, полную сладко-неопределенных встреч.

Девушка на ресепшене с сильным немецким акцентом и безупречной прической выдала им ключи от номера и пожелала приятного пребывания в отеле, где «когда-то останавливался сам принц Чарльз».

– И что нам теперь, на цыпочках тут ходить? – с легким презрением бросил Пьетро, едва только они отошли от нее.

Их смежные комнаты оказалась мансардой с перегородкой посередине, со скошенными потолками и двумя большими окнами, щедро пропускающими дневное янтарное солнце. Из них открывался вид на ровно расстеленный внизу ковер коричневых черепичных крыш на фоне туго натянутого голубого неба. Тут же послышался радостный перезвон колоколов из высокой узкой церкви с другой стороны площади. Сверху можно было подумать, что под окном раскинулся другой век и нужно лишь спуститься, чтобы попасть в бытовую картину Брейгеля[55].

– Вы только посмотрите, как здесь красиво и высоко! – восторженно воскликнула итальянка, кружась по комнате.

«Что-то она переигрывает», – с досадой подумала Ева, за время отъезда подруги успевшая отвыкнуть от столь бурного проявления чувств. Она покосилась на Карлоса, надеясь не встретить его улыбку, обращенную к Анне-Марии, но он задумчиво теребил часы на руке, не глядя ни на нее, ни на итальянку.

– Ну что, переодеваемся и в город? – хлопнул в ладоши Густаво, сам себя назначивший на роль старшего, коим, собственно, и являлся.

Они разбрелись по комнатам и облачились в костюмы. Когда Анна-Мария вышла из туалета в платье Алисы в стране чудес, Еве показалось, что это самый элегантный наряд, что она на ней видела – странно, что именно он был карнавальным.

– Отлично выглядишь! – сказала она искренне.

– Ты тоже, – улыбнулась итальянка, разглядывая черную монашескую не по-монашески короткую рясу, которую надела Ева, – парни с ума сойдут.

Она была права. Густаво, Пьетро и Карлос встретили их восхищенным свистом, даже последний улыбнулся, задержав взгляд на ногах Евы, обтянутых черными чулками. Сам он, как и обещал, не переодевался – черные джинсы и синий свитер. В руках – узкая лента черно-фиолетовой карнавальной полумаски. «Невыносимая скука» – подумала Ева. На Густаво был белый фрак, широкий черный плащ с алой подкладкой и вставные клыки. Вместе с его иссиня-черным длинным хвостиком это выглядело убедительно. Она неожиданно поняла, насколько он красив.

– Надеюсь, ты сегодня никого не обратишь, – сказала ему Ева.

– А ты никого не совратишь, – парировал он, – а то знаю я этих молодых монашек…

Пьетро удивил всех, выбрав полосатый костюм тюремщика. Долговязый, нескладный, он больше походил на проигравшегося картежника или на плутоватого персонажа в исполнении Челентано, чем на сурового надсмотрщика. Они смешно смотрелись вместе – Алиса, монахиня, Дракула, тюремщик и обычный парень в маске. Наверное, стоило договориться о какой-то общей концепции для пятерых, но у них было слишком мало времени даже для того, чтобы найти эти костюмы. К тому же все они были теми еще индивидуалистами.

Праздник начался сразу за порогом отеля, когда их подхватило течение толпы. Они двигались в пестром, неотвратимом водовороте поющих и танцующих людей. В начинающем теплеть мартовском воздухе мешались французские, немецкие, английские слова; детские, взрослые и скрипучие от старости голоса. Ева ухватилась за рукав Густаво, тот держался за свитер Карлоса, а Анна-Мария с Пьетро шли прямо за ними, чтобы человеческая река не разъединила их. Они подпевали нескольким песням сразу, даже не зная слов, отбивая ритм каблуками туфель и ботинок по мостовой.

– Только давайте держаться вместе, – прокричал Густаво, – не хочу вас тут потерять, потом сложно будет найтись.

Толпа привела их на площадь, где соединялись рукава улиц и ручейки переулков, сливаясь в общий поток. Прибывающие останавливались у дороги, отведенной для процессии музыкантов. К общему гулу голосов добавился шум фонтанов и колоколов, отмечающих ход времени.

– Как же здесь громко, – невольно поморщился Пьетро, крепче сжимая руку Анны-Марии, что не укрылось от внимания остальных.

– А мне нравится звучание труб, – пожала плечами та, вставая на цыпочки, чтобы получше разглядеть музыкантов.

– Не знаю почему, но это так по-швейцарски, – улыбнулся Карлос. Его обычно бледное лицо раскраснелось, он выглядел непривычно легким, будто решил на некоторое время снова стать ребенком. Ева обратила внимание на то, как ему это шло.

По расчищенной дороге чеканным, почти военным шагом шли все новые и новые оркестры, состоящие из духовых инструментов. Им вторили канонады барабанного стука. Люди приветствовали их радостными криками, бросали в воздух головные уборы и горсти разноцветных конфетти, сажали детей на плечи, чтобы те не пропустили ни мгновения праздника. Грохот литавр разгонял тяжелые мысли, как царь зверей распугивает зебр. Проехал огромный кортеж с наряженными солдатиками детьми, вызвав бурю аплодисментов и улюлюканий.

Но больше всего поражали костюмы: в этот день в Берне смешивались разные эпохи, культуры, мифы, сказки и реальность. Ева с восхищением рассматривала идущих рядом эльфов с длинными прозрачными ушами, молоденьких монахинь в коротких черных рясах («Salut la soeur!»[56] – хором сказали они, проходя мимо), скелетов с выступающими наружу костями, зеленых лесных троллей с налипшими к телу листьями, гномов с бородой до пола. Она видела даже женщину в фиолетовом костюме винограда и мужчину, оседлавшего надувной унитаз. Сегодня все вовсю пользовались возможностью проявить свою фантазию, поделиться ею с другими, как горстью конфет. Все люди излучали веселье, простую и незамутненную гедонистическую радость жизни.

– Никогда бы не подумала, что швейцарские немцы умеют так веселиться, – смеялась она.

– Это все стереотипы, – сказал Густаво, – они те еще весельчаки, уж получше пижонов-французов.

Они шли по улицам, едва поспевая друг за другом, под ногами шуршали мерцающие океаны конфетти, участники карнавала отдавливали ноги, наступали на пятки, и все сложнее было прокладывать себе путь через толпу. Их стискивали с обеих сторон, лишая свободы движений.

– Потанцуем? – сказала Анна-Мария, увлекая всех в кружок беснующихся подростков. Ее энергии сейчас хватило бы на постройку гидроэлектростанции.

– У меня плохо получается, – нахмурился Пьетро, но тут же начал выделывать коленца, изгибаясь всем своим длинным телом, как надувная пятиметровая кукла у торгового центра. Подростки одобрительно захлопали в ладоши.

Даже Карлос принял ее приглашение. Двигался он элегантно, но немного зажато, будто осознавал свой потенциал, но не хотел делиться им с другими. Что-то похожее она заметила, когда он играл на гитаре. Ева украдкой посматривала на него, покачиваясь в такт музыке. Она не была уверена, что умеет танцевать.

– Танец – неотъемлемая часть латиноамериканской культуры, – важно сказал ей Карлос, – через танец мы открываем душу.

Ева подумала, что так можно сказать про культуру любой страны, но ничего не сказала в ответ.

– Мне надо в туалет, – сказал вдруг Густаво, – вы меня подождете?

– Но как мы потом найдем тебя? – спросил Пьетро, перекрикивая очередной оркестр, протрубивший рядом.

– Давайте встретимся через десять минут вон у того кафе с мороженым? – предложил Дракула, комично переминающийся с ноги на ногу.

Они хотели остаться на месте, но толпа неумолимо несла их вперед – ей нельзя было противоречить, она не принимала никакого сопротивления, подчиняя их своим правилам. Казалось, их руки и ноги не слушались их, выполняя лишь декоративные функции.

– Я чувствую себя марионеткой, – пожаловалась Анна-Мария, и все мысленно согласились с этим определением. Их уже отнесло немного дальше пункта, назначенного Густаво, и они заволновались, тщетно пытаясь протиснуться обратно.

– А я говорил, что здесь слишком много народу! – ныл Пьетро, своими длинными руками расталкивая гигантских пчел, фей и рыцарей.

Вдруг Ева почувствовала, как Карлос взял ее за руку. Она ощутила, как на губах легкой бабочкой распускается улыбка. Неужели все наконец будет так, как в ее мечтах? Если Анна-Мария теперь с Пьетро, в чем она почти не сомневается, а Густаво верен своей Мэри, ничто не мешает им тоже быть вместе. Дружба между мужчинами и женщинами все же маловероятна: они долго пытались, но пришло время сбросить маски и в очередной раз доказать правоту природы, давно все решившей за нас. Это дошло даже до такого холодного и закрытого человека, как Карлос.

Но Карлос опередил все самые смелые ее надежды, прошептав ей на ухо, покрыв все тело мурашками размером с жуков:

– Давай сбежим вдвоем? Ведь где-то еще остались пустые улицы.

– А как же?…

– Мы потом найдем их. В крайнем случае встретимся в отеле ночью.

Ну как тут можно было устоять? Пока Пьетро с Анной-Марией пытались вернуться к кафе-мороженому, они незаметно повернули обратно, тут же исчезнув в чреве толпы. Затеряться оказалось даже легче, чем закрыть глаза. Ей вдруг стало намного легче дышать.

– Ты давно этого ждал? – спросила Ева, когда они уже удалились на безопасное расстояние. Она решила, что можно раскрыть все карты. Раз он предложил ей такое, он давно обо всем знает и тоже решил, что настал лучший момент для сближения. Больше никаких тайн и недомолвок – только торжество чувств и пьянящих открытий.

– Мне это спонтанно пришло в голову, – просто ответил он. Ева ощутила легкое разочарование, но потом подумала, что щекочущая перьями неожиданность даже загадочнее тесных перчаток плана.

На смену празднику пришло романтическое очарование совместной прогулки. Они много раз гуляли вместе в Женеве, но в этот раз все было по-другому. Теперь в ее роли было больше слов и действий, как будто она прошла на следующий уровень в компьютерной игре. На одной из площадей Карлос уверенно свернул направо, будто всю жизнь изучал карту Берна, и они наконец оторвались от шумной толпы. Звуки трубных оркестров становились все тише по мере того, как дорога шла вниз, словно уплывая в другую реальность. Ева с удовольствием слушала стук своих каблучков по брусчатке, нетронутой конфетти в этой части города. Этот звук символизировал для нее начало приключения.

– Откуда ты знал, что здесь почти не будет людей? Мы будто в какую-то волшебную нору провалились – сказала она, не выпуская его руки, которая оказалась убаюкивающе теплой – не то что ее вечно холодные ладони.

Они спустились к неспешно текущей серебряной реке, где немного посидели молча. Воздух тут был мягче, запахло сиренью и апельсинами. Карлос смотрел на спокойное течение воды и насвистывал какую-то песню.

– Что это? – спросила Ева.

– Старинная немецкая песенка. Легенда о Лорелее, – ответил он каким-то туманным голосом, как рассказчики в портовых городах вещали о чудовищах, повстречавшихся им в море. – В древние времена в сумерки и при лунном свете на скале появлялась девушка, которая пела столь обольстительно, что пленяла всех, кто ее слушал. Многие пловцы разбивались о подводные камни или погибали в пучине, потому что забывали о своей лодке, и небесный голос певицы-волшебницы как бы уносил их от жизни. Кстати, ты больше похожа на русалку, чем на монахиню – мне нравятся твои длинные волосы.

Она была польщена, что кто-то, кроме нее самой видит ее в таком романтическом свете, словно она была книжной героиней. Куда романтичнее казаться придуманным персонажем.

– Ты любишь такие легенды, да? – сказала она зачарованно, – сначала фейри, потом Лорелея…

– Просто часто думал, каково это – умереть от красоты, – сказал он и поднявшись на ноги, бросил в реку что-то блестящее. – Еве показалось, что это была монетка.

– Это чтобы вернуться? – спросила она, стараясь заглянуть ему в лицо.

– Или чтобы не возвращаться, – усмехнулся он.

Следом они поднялись на смотровую площадку, где расположился блошиный рынок, будто вышедший из-под кисти Мане, где она купила себе сережки с картиной Дега. «Мне идет?» – спросила она, и Карлос погладил ее по щеке в знак одобрения. Зашли в небольшую, украшенную витражами церковь, напомнившую ей что-то ирландское. Внутри было совсем пусто, только солнечный цвет лился сверху сиреневым каскадом. Она испытала странное желание помолиться, вспомнив прозрение Сары из «Конца романа» Грэма Грина, а потом начался дождь.

Холодные, резкие струи стремительно обрушились на непокрытую голову города, разгоняя до сих пор не утихающий карнавал. Дождь напоминал запоздалую месть зимы. От переизбытка чувств Ева начала хохотать, подставляя лицо льющимся сверху слезам земли. Черная ряса быстро прилипла к телу, сковывая движения, но она наконец чувствовала себя полностью живой, влюбленной, со стремительно бегущей по жилам молодой, нестерпимо алой кровью.

Монстры, феи и животные бежали по площадям, спасаясь от бесчисленных уколов дождя: кто в отель, кто под надежную крышу магазина, кто в теплые объятия ресторана. Это напоминало какой-то инфернальный конец света в концептуальной театральной постановке. Мир наизнанку; мир, нарисованный маленьким ребенком, который боится монстров, вылезающих из-под кровати.

Свободных мест в ресторанах почти не осталось, и Карлос с Евой долго искали приют от ливня, пока не набрели на маленькое итальянское кафе в глубине каменной галереи, где выставлялись уличные художники. Было что-то фантасмагорическое в том, что ужинали они рядом с друидами в изумрудных костюмах и колдуньями в черных париках. Официантка почти не говорила по-английски, по-французски тоже изъяснялась с трудом, но мягкие ореолы свечей и бисер дождя за окном, нейтрализованный теплотой внутри кафе, скрасили вечер.

После двух бокалов вина Ева чувствовала себя разморенной, мягкой и податливой, как оставленное на солнце масло. Ей не хотелось уходить из этого зала, напоенного их общим теплом и розовым чадом просыпающихся и сбывающихся надежд. Карлос съел две тарелки спагетти («Ты что, делаешь запас на день вперед? – пошутила она) и выглядел таким довольным, каким она его никогда еще не видела. Он много шутил, и даже официантка рассмеялась в ответ на одну из его ремарок. Ева подумала, что ее ожидание наконец вознаграждено – она знала, что в этой напыщенной гусенице скрывалась легкокрылая бабочка.

Когда они вышли из кафе, уже стемнело. Дождь наконец кончился, и вдалеке снова загудели трубы. Мимо них прогарцевала небольшая компания в костюмах лепреконов, ни на секунду не прерывающая нескончаемый танец. Будто все разом стали жертвой пляски святого Вита.

– Неужели они до сих пор играют? – поразилась Ева, плотнее кутаясь в свое тонкое черное пальто, которое она захватила с собой на случай похолодания. В свете фонарей ее волосы отливали очищенной медью.

– Это ведь на три дня, – пожал плечами Карлос, – непогода им не помеха. Они весь год этого ждали. Хочешь, еще послушаем?

– Почему бы и нет? Все равно делать нечего, – ответила она, хотя ей хотелось остаться с ним наедине, затеряться в таинственных складках ночного города, целоваться в незнакомых дворах, держать его за руку и ощущать его прикосновения на талии, спине и шее. Она это заслужила.

– А как же ребята? – неожиданно вспомнила она то, о чем совершенно забыла. Ей стало немножко стыдно за свою забывчивость. Все становятся эгоистами, дорвавшись до любви.

– Может, случайно наткнемся на них сейчас. Когда специально не ищешь, даже проще найти то, что тебе нужно, – сказал Карлос.

– Как это мудро, надо бы записать, – подколола она его. Раньше она не осмеливалась использовать сарказм в беседах с ним, опасаясь, что он не поймет, но сегодняшний вечер снял покровы кинематографичности и театральности с их общения, и она стала позволять себе гораздо больше. Фактически, она просто стала собой. И ждала того же от него.

Они снова вышли к площади, обрамленной огнями, и влились в толпу, которая словно и не уходила отсюда, как статисты, которым заплатили за полный рабочий день. Открылись многочисленные ярмарочные прилавки, торгующие горячими пирожками, хлопушками, теплым вином, попкорном и сладкой ватой. Ряженые сновали между ними под грохот оркестров, постоянно сменяющих друг друга на специальных постаментах. Они, в отличие от всех остальных, были одеты в национальные тирольские костюмы, выглядевшие блекло на фоне общей вакханалии.

В освещении вечера появилось что-то неуловимо зловещее, будто в воздухе расплескали багровую краску. Ева и Карлос то и дело сталкивались с пиратами, вампирами и прочими чудовищами. При свете дне они были просто наряженными людьми, но теперь казались мрачной немецкой сказкой, претворившейся в реальность. Она уворачивалась от них, словно они и правда могли укусить в шею или отрубить ей голову, которая потом покатится по шумной мостовой до тех пор, пока на нее кто-нибудь не наступит. Она поежилась и покрепче схватилась за рукав венесуэльца.

– Так холодно! Может быть, я возьму нам немного глинтвейна? – предложил Карлос, пока они слушали какой-то воинственный немецкий марш, исполняемый женским оркестром. В сочетании с их мягкой женственностью это выглядело особенно грубо. Гул барабанов, казалось, насильно ускорял ритм сердца.

– Да, пожалуй, – рассеянно ответила Ева, думая о том, что неплохо было бы поскорее вернуться домой. Она начинала уставать от шума, пляшущих пятен света и беснующейся толпы. Ее немного удивляло, что такой интровертный человек как Карлос может долго терпеть подобную обстановку.

Она с легким сожалением выпустила его руку и следила за ним почти с любовью и гордостью будущего обладателя, пока он приближался к винному прилавку. Его высокая тонкая фигура в черном выделялась среди всех своей монохромностью и безыскусностью. «Хоть где-то он взял своей простотой» – подумала она с нежностью. Потом поморщилась от резкой боли в висках – усталость давала о себе знать.

И тут вдруг ей показалось, что она увидела Алису в стране чудес, пробежавшую мимо со звонким смехом – она будто гналась за кроликом. Потом смех стал больше походить на плач. Ева тут же кинулась за ней.

– Анна-Мария! – позвала она громко, – это ты? Что случилось?

Тут же мимо нее пронесся черно-белый тюремщик, который не мог быть никем иным, кроме Пьетро. Она с удивлением и легкой завистью наблюдала за тем, как он прижал итальянку к стене серого старинного здания и начал страстно целовать в шею. Одной рукой он держал ее за короткие волосы цвета нефти, а другая уже спряталась в пышном безе ее по-детски нежно-голубой юбки. В обрамлении декораций костюмированного парада это напоминало ей дополнительную сцену эротической драмы Кубрика «С широко закрытыми глазами». Ее удивляло то, что никто не замечает, что их поведение давно выходит за рамки дозволенного в общественном месте. Будто все разделяли их томное, пронизанное древним желанием, настроение. Казалось, прохожие вот-вот присоединятся к ним, не снимая фантастических одеяний, и мир увидит одну из самых необычных оргий на свете, отдающей чем-то затхло-средневековым, порочным и все равно возбуждающим.

«Кажется, у них все хорошо», – подумала она и решила не звать друзей. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение и усмиряя разыгравшуюся фантазию и двинулась в сторону винного прилавка, чтобы узнать, куда запропастился Карлос. Однако его там не было. Тогда она вернулась туда, где он ее оставил, ожидая встретить его укоризненный взгляд, но и тут его не оказалось. Она бросила взгляд туда, где видела Пьетро с Анной-Марией, надеясь, что он заметил их и подошел поговорить, но их и след простыл, будто все это ей привиделось. Около той же стены уже обжималась другая парочка. И чем она их всех так притягивала?

Ева ощутила прилив давно знакомого страха потеряться в незнакомом городе и еще смутный экзистенциальный страх потерять только что обретенную любовь. Как им найти друг друга в этом бешеном маскараде красавиц и чудовищ, в этом царстве вечно грохочущих труб?

Непрекращающийся гомон давил ей на уши. Первым делом она наугад двинулась в сторону отеля, хотя у нее всегда было плохо с ориентированием в пространстве – мама называла это топографическим кретинизмом. Она снова была маленькой девочкой, случайно выпустившей мамину руку в ночном городском лабиринте. Невольно вспомнился приход нового миллениума, который они отмечали на Красной площади: она тогда была совсем маленькая, на брусчатке батареями перекатывались десятки бутылок от шампанского, пьяные и счастливые москвичи подкидывали в воздух все новые мутно-зеленые бутылки «Советского», и даже ее невозмутимая обычно мама испугалась за свою четырехлетнюю дочь.

Как назло, все, к кому она обращалась сейчас, не понимали ни слова по-французски, отвечая ей что-то на немецком. Английский тоже приводил их в замешательство, а может, виной всему был шум, мешающий любые слова в несъедобную кашу с комочками.

Она давала волю эмоциям, раздирающим ее внутри, расталкивая идущих навстречу сказочных существ, и ее сердце опережало такт марша. Пробегающие мимо дети кидали в нее пригоршни голубых и кроваво-красных конфетти, застревающих в волосах. Она чуть не поскользнулась, когда серебряные блестящие отрывки попали ей под каблук. Невольно выругалась на русском языке, тут же с гордостью почувствовав, насколько честнее и искреннее это звучит, чем жеманное putain[57] или merde[58], которые так часто вылетали из французских ртов.

Ей казалось, что она попала в какую-то страшную сказку, параллельный мир, от которого нас отделяет лишь тончайшая пленка реальности. Все вроде бы так же, но немного по-другому, и именно поэтому так страшно. Как в легендах, которые так любил Карлос. Ну вот, она уже говорит о нем в прошедшем времени, словно больше никогда не увидит. Как он мог бросить ее в этом хаосе, оставить одну в каком-то страшном рассказе По? Прямо-таки низвержение Евы в Мальстрем[59]. Что-то подсказывало ей, что это не игра и все это – по-настоящему.

Вдруг в сердце толпы, рядом с целой процессией русалок с волочащимися по полу изумрудными хвостами, она увидела знакомую фигуру – только в длинном черном плаще. Она знала, что у Карлоса не могло быть с собой костюма, ведь они собирались вместе, он особенно подчеркнул, что ничего с собой не берет; но эти золотистые волосы, этот точеный, филигранный, такой родной изгиб его профиля с идеально ровным носом…

Ева рванулась к нему, она бежала прямо за русалками с их спутником, но они все время оказывались быстрее. Каким-то шестым чувством она поняла, что девушки специально заслоняли его, давали спрятаться, стать невидимым. В просвете между ряжеными то и дело мелькали короткие желтые вспышки его волос, пока наконец она не потеряла его из виду. Новые туфли ужасно натирали, она чувствовала вздувшиеся на пятке волдыри, а в горле словно застрял невидимый металлический штифт, мешающий дышать.

Она долго стояла, оглушенная, посреди площади, под хоры надрывающихся, издевательски стенающих труб, а навстречу, как в венецианском карнавале, плыли лица, искаженные маски, щели усмехающихся губ и знающих о ее несчастье глаз. Боль в висках усилилась, будто голову легонько щекотали дрелью. Молодого человека в черном она больше не видела. Он растаял в ночи, проглоченный каким-то неведомым чудовищем.

В конце концов, почему она решила, что это обязательно Карлос? Он не единственный высокий светловолосый парень в этом городе. Ей стало стыдно за свой панический приступ, за слабость духа и мнительность. Конечно же, она все это себе придумала. Все проще, чем кажется. Немудрено потеряться, упустив друг друга из виду в этом водовороте лиц и цветовых клякс костюмов.

Если Карлос тоже потерял ее, он непременно вернется в отель, ведь это единственный нерушимый оплот спокойствия в безумии фестиваля. Он наверняка ждет ее в мансарде, может быть, уже вместе с остальными. Ева обругает его, выскажет все, что думает, и они все вместе посмеются над ее пугливостью, а потом забудут этот неприятный эпизод. Он сплотит их еще больше.

Она обогнула часовню и повернула на темную улицу, чуть не поскальзываясь на брошенных на пол бутылках. «Все-таки люди неисправимы» – думала она мрачно. Дай им немного свободы, хотя бы на несколько дней, и они взорвут мир.

Наконец впереди замаячило мраморное здание отеля. Днем оно выглядело уютнее – сейчас его дверь напоминала зев дикого животного. Она ворвалась в холл отеля и накинулась на девушку-администратора, которая регистрировала их утром.

– Сюда не приходил кто-нибудь из моих друзей? – спросила она, тяжело дыша от того, что шла очень быстро.

Та как-то странно посмотрела на нее и отвела взгляд в сторону.

– Честно говоря, я не помню как они выглядят. А вы разве не одна приехали?

– Вы издеваетесь?

– Нет, просто…

– Мы приехали сегодня утром, живем на самом верху.

– Но, девушка, – осеклась служащая, – вы заселились сюда в одиночестве. С вами никого не было.

Несколько секунд стояла давящая оглушительная тишина. Потом Ева захохотала. Ее исступленный истерический смех эхом отражался от стен пустого холла. Все в этом городе совершенно съехали с катушек, они пытаются сделать из нее полную дуру. Непонятно только кому это надо. Как в каком-нибудь навороченном триллере, где концовка переворачивает все вверх дном, когда зрителю говорят о том, что все это происходило только в воображении героя. Она давно считала такое завершение заезженной пластинкой, но теперь этот сценарий пытался вторгнуться и в ее жизнь. Если впервые в жизни она обрела друзей и любовь, это обязательно должно было быть вымыслом. Всплеском излишне богатого воображения человека, который читал слишком много книг. Кажется, мама была права – ни к чему хорошему эта страсть не приводит, ведь мир так не похож на литературу.

Потом она на одном дыхании одолела несколько путаных лестниц, по которым утром они шли смеясь, и рывком открыла дверь номера, в котором им было так весело. Пыталась успокоиться, задержав дыхание. Осторожно открыла дверь узким ключом.

Ева закрыла глаза, выдохнула и снова открыла. Никого. В комнате было пусто, на туалетном столике не осталось ничего из косметики Анны-Марии, исчезли часы Карлоса. В маленьком чемодане лежали только ее вещи, совсем нетронутые, так же аккуратно свернутые. Она открыла шкаф и не увидела там кофров из-под костюмов Пьетро и Густаво.

Ева била себя по щекам, царапала руки в надежде проснуться, но картинка перед ее глазами оставалась прежней: пустая комната, пустой столик, пустая кровать, тишина, параллельный мир. Только колыхание белых занавесок, как в комнате, обитой войлоком.

Не в силах оставаться здесь, она снова вышла в город. Она слонялась по кишащим призраками и монстрами улицам, а трубы все гудели, словно этот город никогда не собирался засыпать. Мафия вечно бодрствует. Она не реагировала на приветствия опьяневших прохожих, на свист парней или мигания светофоров, будто впала в прострацию. Может быть, она и правда сходит с ума и друзей никогда не существовало? Может быть, она их все-таки выдумала? Не выдержала гнета нелюбимой учебы и одиночества на чужбине, сломалась. Везде слонялась одна, разговаривая сама с собой на четыре голоса. Люди сходят с ума чаще, чем можно подумать. А в ее роду по отцовской линии у кого-то точно было помешательство, о чем в столовой однажды тихо шептались мама с бабушкой. Сейчас она была готова поверить во все что угодно. Около часа она сидела в шумном кафе, выпивая одну рюмку портвейна за другой. Только вот легче не становилось, лишь к головной боли примешался пьяный туман.

Ева вернулась в отель разбитая около трех часов ночи и, не раздеваясь, легла под белое, как саван, одеяло. Она неподвижно смотрела в потолок, пока за окнами жалобно плакали ночные колокола. Она вспомнила любимый «Мертвый Брюгге» и печального Гюга Виана, который сравнивал звон колоколов с мертвым, рассыпанным по воздуху прахом прошедших лет. Только сейчас ей полностью открылась вся мощь этой символистской притчи о двойничестве и сумасшествии. Так вот как это бывает: открытое в ночь окно, церковь, крики последних гуляющих, оказавшихся самыми стойкими, и сомкнутые от страха зубы. Никакой надежды на то, что все будет как прежде. Терпкий привкус алкоголя на искусанных губах.

Почувствовав что-то твердое под подушкой, она просунула туда руку и достала узкую черную маску с фиолетовым отблеском. Она точно видела ее сегодня в руках Карлоса. Зачем-то поднесла ее к носу – пахло чистотой, кондиционером для белья. Родной запах его квартиры. Она резко села в постели, испытывая смесь ужаса и радости. Радости – потому что все это было правдой. Ужаса – потому что тем более непонятно было, куда делись все ее друзья. В этот момент, когда она балансировала на тонком прутике между вымыслом и реальностью, скрипнула дверь. В комнату ввалилась сказочная Алиса, потасканная жизнью и ночью, и тюремщик с пьяными глазами.

– Где вы были?! – накинулась на них Ева. Глаза ее сверкали почти демонической злостью, – обжимались всю ночь?

– Зачем же так грубо? – хихикнула Анна-Мария, и Ева поняла, что она тоже пьяна.

– Вы же никогда не пьете, – сказала она с удивлением – вы всегда отказывались, когда мы собирались вместе.

– Карлос сказал, что сегодня обязательно надо. Для храбрости. – икнула она.

– Карлос?… – сердце Евы забилось в пять раз быстрее, – значит вы видели его?

– Конечно, а ты нет? Вы же сами куда-то уходили вместе.

– Он исчез, когда брал нам глинтвейн. С тех пор я его не видела. Так для чего вам нужна была храбрость?

– Так это чтобы разыграть тебя. Что мы исчезли, все такое… – вклинился Пьетро, почесывая голову, – ты испугалась?

– Очень. Это не смешно, – отрезала Ева, тем не менее почувствовав огромное облегчение, – и где вы все прятались?

– В маленьком сквере около какой-то церкви, но потом Карлос с Густаво куда-то исчезли – вроде бы пошли убрать все наши вещи в кладовку внизу, чтобы ты поверила. И служащую на ресепшене подговорить… Они еще не приходили?

– Это снова розыгрыш? – страх с новой силой сковал ей грудь, – вы же сказали, что были вместе.

– Так их нет? – теперь и в голосе Анны-Марии появились панические нотки, – но уже больше трех часов ночи…

– Я пойду поищу, – тут же вызвался Пьетро, выскакивая за дверь.

– Настоящий друг, – всхлипнула итальянка, глядя ему вслед с неподдельной нежностью.

Она села рядом с Евой на краешек постели, но, видимо, слишком нервничала, потому что тут же встала и подошла к окну, облокотившись на подоконник и вглядываясь в пахучую черноту весенней ночи.

– Как ты успела так быстро влюбиться в Пьетро? – вдруг спросила ее Ева.

– Имеешь в виду – после Карлоса?

– Просто ты устроила такую сцену тогда, я думала все очень серьезно.

– Я не того приняла за настоящего мужчину. Купилась на его театральные выступления, красивые умные речи, трагизм, как из моей любимой «Илиады».

– Думаешь, все это ненастоящее? Мы никогда его не узнаем? – задумчиво спросила Ева.

– Он относится к людям как к социальному эксперименту, прямо как тот старик из «Волхва». Когда я выбежала от него тогда, он даже не пытался меня остановить. Он никогда не звонил мне позже, просто чтобы проверить, как я себя чувствую после отъезда. Я-то думала мы если не будущие любовники, то хотя бы лучшие друзья. Но он так не считал. А Пьетро оказался рядом и показал мне, как я ошиблась. Сказал, что я всегда ему нравилась…

Однако безмятежность в ее голосе казалось несколько искусственной, словно она сама себе не до конца верила. Безразличие мужчины часто трогает женщину больше неравнодушия. Ева промолчала, думая о том, не слишком ли жестоко с ее стороны было бы сказать сейчас, что зимой, несколькими днями ранее, Пьетро пытался оказаться рядом с ней, но получив отказ, тут же попытал счастья с другой. Похоже ему, как и многим людям, было не так важно с кем именно быть – главное, заполнить чем-то пустоту в сердце, почувствовать себя нужным. Внутри нее эмпатия боролась с вредностью, с ядовитыми проявлениями женского соперничества. От необдуманного причинения боли подруге ее спасла вновь открывшаяся дверь.

В комнату вошел Пьетро с жалким подобием Густаво около него. Он походил на свою тень. Португалец был слишком бледным даже для вампира – казалось, из него высосали всю кровь или вылили на него канистру белой краски. Он еле держался на ногах, в его черных глазах плескался первобытный ужас.

– Скажи им, Густаво, – тихо сказал Пьетро, – скажи, что ты видел.

Воцарилась пауза, которую расцветили звуки вездесущих колоколов, отбивающих начало нового часа. Немыслимо долго Густаво не реагировал на просьбу друга. Анна-Мария испуганно переводила взгляд с одного на другого.

– Что такое? Что-то с Карлосом? Вы нашли его? – не выдержала Ева.

В ее понимании плохие новости могли касаться только его. Она с ужасом представила себе тело возлюбленного, висящее на веревке в каком-нибудь тихом ночном парке или плывущее по той жемчужной реке, у которой они сидели днем. Она вспомнила, как он сказал тогда: «Или чтобы не возвращаться». Неужели он настолько отчаялся, и совсем никто об этом не знал? Некому было спасти его от самого себя. Да он бы и не попросил.

Густаво медленно покачал головой. Еле разлепил слипшиеся губы, шумно сглотнул и сказал бесцветным голосом:

– Я видел Мэри. В толпе. Она была в том белом свадебном платье, в котором я ее похоронил. Она поманила меня пальцем, я шел за ней, я бежал до самой реки. Но потом она исчезла – растворилась в воздухе. Я снова потерял ее. Она предпочла сбежать.

Потом он грузно осел на пол и заплакал.

«Апокалипсис сегодня» Фрэнсис Форд Коппола[60]

В разлуке есть высокое значенье:

Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон – одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробужденье,

А должен наконец проснуться человек…

Федор Тютчев

К утру Карлос так и не появился, а Густаво больше не произнес ни слова, словно утратил способность говорить, с тех пор как увидел свою умершую невесту. Он походил на индейца, впавшего в языческий транс. По плану они должны были еще два дня провести в Берне, но все согласились с тем, что лучше уехать сегодня. Никому не хотелось танцевать и веселиться. Они позавтракали в отеле – черствые круассаны, эспрессо и свежевыжатый апельсиновый сок.

– И принцу Чарльзу понравились эти круассаны? – попробовал пошутить Пьетро. Он пытался взять на себя роль Густаво, шутить как он, чтобы разрядить обстановку, но вряд ли ее можно было чем-то разрядить. Анна-Мария лишь рассерженно шикнула на него.

Их охватило оцепенение. Никто не знал, что и думать про исчезновение Карлоса. Пьетро считал, что оно было спланировано, и он просто отвлекал их этим розыгрышем, устроенным для Евы, а Анна-Мария боялась, что с ним случилось что-то плохое. Они думали, что Густаво может что-то знать, но из него невозможно было вытянуть ни слова. Ева пока не верила в случившееся – оставалась слабая надежда на то, что это затянувшийся сон, наркотический морок, утреннее похмелье карнавала.

– Вот увидите, он объявится через какое-то время и выяснится, что он искал вдохновения у гор, – утешал их Пьетро.

– Может нам стоит обратиться в полицию? – сомневалась Анна-Мария.

– Подождем пару дней и обратимся.

– А если будет поздно?

– Это же Карлос… – неуверенно сказал Пьетро, – он себе на уме, если он не захочет, чтобы его нашли – мы никогда не найдем.

– Ты идеализируешь его, – вмешалась Ева, – в конце концов, он обычный человек, с которым могло приключиться все что угодно.

– И поэтому он предусмотрительно забрал все свои вещи и подсунул тебе эту маску? – прищурился он. – Он явно хотел сказать, что с ним ничего не случилось, это было запланировано.

Сложно было что-то на это возразить. Начинался новый день фестиваля, но они и смотреть не могли на костюмы, нелепые и жалкие в бледно-желтом свете дня. Теперь вся поездка казалась чудовищной ошибкой, а все проходящие мимо люди замешанными в историю таинственного исчезновения друга. Как в таинственной теории заговора.

– А ведь именно Карлос настаивал на том, чтобы мы приехали сюда, – сказал Пьетро, подкрепляя собственную теорию, – я предлагал ему отправиться во Францию или Италию, но он был непреклонен.

Всю дорогу обратно они почти не разговаривали, только итальянцы тихо перешептывались на заднем сидении, используя свое языковое преимущество. Это щебетание раздражало Еву. Густаво механическими движениями крутил руль под безликую музыку с радиостанции для водителей. Она боялась попросить его переключить, да и вряд ли какая-либо песня могла бы сейчас отвлечь их от тягостных дум. Даже природа сегодня сменила солнечное настроение на дождь, соответствующий случаю. Разводы от капель усеивали лобовое стекло как россыпь нарисованных алмазов. Мрачные темно-зеленые горы покрылись вуалью тумана.

Когда они приехали в Женеву и остановились около дома Евы, она робко спросила:

– Мы все еще друзья?

Секундное замешательство больно кольнуло ее. Но после Пьетро кивнул, а Анна-Мария вышла из машины и обняла ее, как сестру.

– Иначе и быть не может, – проникновенно сказала она. Ева благодарно сжала ее руку в ответ.

– Пока, Густаво, – сказала она с болью в голосе, наклонившись к оконному стеклу.

– Пока, Ева, – прочитала она в его глазах.

Они уехали, а она долго провожала взглядом машину, в которой они были так счастливы всего одно утро назад. Просто не могла постигнуть, как мир может меняться с такой головокружительной скоростью, то набрасывая тебе на плечи королевскую мантию, то толкая лицом в ноябрьскую грязь.

Ей не хотелось возвращаться в пустую квартиру и оставаться наедине со своими мыслями. Она пожалела о том, что мама сейчас далеко. Долго сидела на балконе, глядя на вереницу несущихся куда-то машин и отгоняла противных плоских жуков от горшков с цветами. Когда она садистски раздавила одного из них каблуком, ее еще долго преследовал отвратительный терпкий запах насекомого. Так иногда пахнут кусты малины на даче. Теперь она знала, в чем причина такого «благоухания», и желание собирать малину au naturel[61] пропало. Да здравствует вредная химическая обработка.

Вечером она попробовала пойти в кафе японки, но ее там не оказалось: мертвые стекла, девственная барная стойка, опустевшая комната. Будто владелицы кафе тоже никогда не существовало, как некоторых мистических героинь печальных джазовых элегий Мураками.

Предчувствия не обманули ее – после этого мартовского дня они с друзьями не виделись до середины весны. «Общество мертвых поэтов» становилось все мертвее. И Карлос так и не появился, хотя на второй день после его исчезновения они все-таки обратились в полицию. Там сказали, что состава преступления нет, и бессмысленно искать человека, который судя по всему сам хотел потеряться. Если поначалу казалось, что все это временно, и он в конце концов появится, где бы ни был, а причина окажется весомой, то с каждым новым днем-кольцом пирамиды, становилось все более очевидно, что он ушел навсегда. Ушел, так и не оставив ничего взамен, кроме охапки засыхающих, как осенние листья, воспоминаний. Вокруг цвела розовая весна, но в разбитом сердце Евы надолго поселилась осень. Казалось бы, юность – это всегда май, но ей принадлежал только возраст осени.

Ева со скрипом и скрежетом готовилась к майским экзаменам, от которых, по мнению родителей, зависело ее будущее. Будто ничего важнее на этом свете и быть не могло. На самом деле никогда еще она не чувствовала себя настолько далекой от учебы, она не могла поверить, что люди рождены для того, чтобы сдавать экзамены по конституционному праву. С самого утра ехала в университетскую библиотеку и утопала в учебниках, как в зыбучих песках, окруженная такими же одержимыми подготовкой студентами. Только в отличие от их успехов, в голову ей почти ничего не лезло, словно закрылись невидимые шлюзы памяти, отвергая всю эту не нужную ей информацию. Она жила по инерции, еле заводила внутренний моторчик, заставляла себя двигаться, чтобы меньше думать. Даже не мечтала о том, чтобы снова кому-то довериться.

Каждое утро она проверяла почтовый ящик в зеленом полумраке подъезда – смутно надеялась на то, что Карлос пошлет ей какую-нибудь весточку, слабо намекающую на то, где его можно найти. Карту для поиска сокровищ, таинственное письмо, хоть одно единственное слово на клочке бумаги в качестве подсказки. Ведь не провалился же он сквозь землю, не явился ко всем ним коллективной галлюцинацией, чтобы потом исчезнуть. Именно в тот момент, когда она думала, что он наконец открылся ей, что через мягкое прикосновение его губ она коснется его души – он закрылся навсегда, словно пожелав остаться извечной загадкой, как тайна перевала Дятлова или вопрос существования НЛО. Головоломка длиною в жизнь, молчаливая пирамида Хеопса.

Из всех друзей теперь она одна ходила на ежемесячное собрание комитета киноклуба: Пьетро предложили какую-то должность в Лозанне, Анна-Мария приезжала очень редко, от Густаво почти ничего не было слышно – он тоже будто провалился в кроличью нору. Она скучала по совместным вечерам, полным бесконечных матрешек бесед, хотя и понимала, что без связующего звена в виде Карлоса и его квартиры, ставшей всем вторым домом, все стало совсем по-другому.

Стояло апрельское утро, сочно-желтое, как сердцевина дыни, прохожие улыбались окутывающему их теплу, а она сидела в мрачном кабинете комитета с пыльными шторами, слушая вступление Амбруаза. К ним пришел новенький – молодой черноволосый человек в пиджаке модного покроя – улыбнулся уверенно и назвал свою фамилию, известную в женевских кругах. Глядя на него, она даже пожалела, что не может держаться так же независимо.

– Этот тут долго не задержится, он не нашего пошиба, – услышала вдруг Ева чей-то шепот сбоку. Интересно, почему они сразу же отвергли его право на вступление в клуб? Его состоятельность указывает на то, что он не может витать в эмпиреях?

– Надеюсь, вы подготовили предложения для осеннего цикла? – спросил Амбруаз, улыбаясь, хотя глаза его оставались холодными.

– Да, Амбруаз, – сказал парень в белой футболке. Кажется, его звали Жульен и родился он в Швейцарии, чем безмерно гордился. «В каждой бочке затычка» – как прозвал его Пьетро. Они недолюбливали друг друга, потому что во время работы каждый пытался перетянуть одеяло на себя, показаться самым умным и проницательным знатоком кино и природы человеческой.

– Предлагаю показать серию эфиопского кино. Я весь месяц смотрел его и нашел крайне любопытные экземпляры.

– Вот как? – сказал Амбруаз. – Расскажи нам, звучит интересно.

Все важно закивали, будто он уже сказал что-то невероятно значительное.

– У этого цикла масса преимуществ. Во-первых, мало кто слышал о существовании африканского кинематографа. Наши головы забиты продукцией американского, британского, европейского кино, мы потребляем его, не задумываясь об альтернативе, наши рамки преступно узки, – он откашлялся, картинно отпил воды из бутылки, как политик, целый день ведущий дебаты. – Взгляд африканских режиссеров совершенно свеж. Например, конголезские режиссеры. Как вам такое, а? Конго! Они не корифеи удачно выставленного кадра, но в жилах их толчками бурлит необузданное вдохновение. Их видение мира парадоксально и иллюзорно, оно отражает неизведанную кромку бытия, игнорируемого человеком, никогда не испытывавшего трудностей адаптации к трюизмам. Во-вторых, их кино напоминает о зыбкости прав на гнетущий ликбез элитарности, в-третьих[62],…

Ева во все глаза смотрела на слушателей, ожидая увидеть проблеск непонимания или недоумения в их глазах. Ей казалось, что выступление швейцарца – лишь громоздкое нагромождение ничего не значащих слов. Но остальные члены киноклуба понимающе кивали, с почтением глядя на Жульена и явно жаждали продолжения тирады. Закончил он только через семь минут беспрерывного монолога – Ева засекала время на висевших над креслом Кристофа часах. Она старалась сконцентрировать внимание на мухе, пытающейся пролезть в циферблат, потому что даже это увлекало больше, чем вдохновенная речь о конголезском кино.

– Замечательно, – сказал Амбруаз, когда парень закончил выступление. – Свежее, брызжущее оригинальностью предложение. Правда, Кристоф?

– Безусловно, – елейно улыбнулся тот, и Еве показалось, что у него изо рта сейчас ручейками потечет мед.

– Кто-нибудь посмеет вступить в конфронтацию с Жульеном, предложив что-то свое? – Амбруаз картинно обвел взглядом стол.

– С таким потоком истины сложно тягаться…

– Он ухватил самую суть проблематики…

– Это амальгама смысла!

– Может быть ты, Ева? – она похолодела от звука его голоса. – Ты почти все время молчишь, будто тебе с нами скучно.

В его голосе была идеально отмеренная доза иронии: ровно столько, чтобы все поняли, как удачно он пошутил – ведь с ними не может быть скучно. Она сразу вспомнила его выговор после происшествия с афишей – конечно же, он не забыл тот досадный прокол. Ева давно продумывала, что могла бы предложить – диалоговую трилогию Линклейтера[63] например, отражающую саму переменчивую и ускользающую суть любви в ни на секунду не затихающих разговорах пары, или биографические художественные фильмы о писателях и поэтах. Вот только она знала, что эти завзятые киноманы даже рассматривать ее идеи не будут из-за недостаточного уровня элитарности и значимости. Поэтому она вежливо улыбнулась и сказала Амбруазу:

– Я просто набираюсь мудрости, слушая вас.

Кажется, он остался доволен таким ответом, не заметив двойного дна. Кристоф посмотрел на нее несколько укоризненно, словно уличил в тонком сарказме и неуважении к своему идолу.

Взрыв смеха, последовавший после цитаты Годара и возгласы о том, что не все поймут изысканность его затеи, ведь зрители в большинстве своем не привыкли думать сами. «А вы привыкли слишком много думать о себе», – подумала Ева с неприязнью. Потом они продолжили tour de table[64].

– Я предложил бы южнокорейские байопики… – начал было толстый усатый француз в растянутом свитере, но Амбруаз укоризненно цокнул языком.

– Два года назад мы изучали южнокорейские философско-документальные драмы, – сказал он, – пока достаточно.

– Я попробую, – сказала француженка в роговых очках с прической похожей на взрыв. – Хочу предложить серию фильмов о глубинной амбивалентной сущности угнетенных женщин. Раскроем метафизику отношений между женщиной и обществом, вскроем гнойные нарывы, подчеркнем лицемерие эллиптической концепции…

– Что же, острые социальные темы тоже важны, – благосклонно сказал Амбруаз, – как люди искусства, мы не можем отгораживаться от проблем современного мира.

– Точно, – поддакнул ему Кристоф.

Ева закатила глаза, даже не заботясь о том, что это может выглядеть вызывающе. Как отошедшая от анабиоза Спящая красавица, она открыла глаза и впервые отчетливо увидела где находится. В обществе закоренелых снобов, которые притворяются, что знают жизнь глубже, чем кто бы то ни было, устанавливают собственные цензы на то, что можно считать возвышенным и полезным. В компании людей, которые не морщатся при словах «кромка бытия», «трюизм» и «парадоксально иллюзорное», смешанных в одном предложении. Которые считают, что знание всех цитат Годара делает их исключительными людьми. Спектакль манерных высокомерных кукол. Бутафория глубокого смысла.

Должно же быть что-то среднее между отсутствием всякого вкуса и крайней степенью эстетства? Золотая середина нормальных людей со смешанными вкусами. Которых может привлечь что-то простое и обыденное, а потом восхитить фильм Антониони. Умники, которые читают только Джойса, Манна и Пруста под концерты Стравинского и симфонии Малера и едва заметно морщатся при упоминании Агаты Кристи или Леонардо Ди Каприо начинали внушать ей отвращение. С медленно накатывающим ужасом, она понимала, что ее лучшие друзья тоже всегда были частью этой снобистской оперы. А тот, в кого она влюбилась, был в ней солистом. Профессионалом своего снобистского дела. Он мог бы даже составить энциклопедию на эту тему.

В эту секунду она по-настоящему ненавидела его. За то, каким он был, за то, что никогда не подходил достаточно близко, за то, в какой окрыляющий для нее момент он исчез. Ей стало стыдно, что она сама тайно и неосознанно презирала людей, чьи вкусы считала менее изысканными, чем свои собственные. Лучше любить любовные романы в мягких розовых обложках, или смотреть фильмы о супергероях, чем на завтрак, обед и ужин пить настойку из высшего искусства, не признавая собственных слабостей. Лучше быть безграмотным и добрым, чем бахвалиться своей ледяной интеллектуальностью.

Острым кинжалом в бок вонзилось воспоминание о том, кого она провожала на питерском вокзале. Он почти не читал книг и не интересовался кино, за что Ева иногда журила его про себя. Думала, что именно эти лакуны отделяют его от идеала, что стоило бы однажды найти кого-то более подходящего. Но он обладал при этом живейшим умом, душевной чуткостью и чувством юмора, с ним она всегда чувствовала себя любимой, простой и настоящей. Они могли идти вместе по улице и комментировать все, что видят, могли весь день лежать на диване, смотря глупые программы, но им было тепло. Их скреплял клей душевного родства, который она раньше недооценивала. С ним она полюбила даже палый дым сигарет, вкус пепла на его нежных губах. Класть голову на его плечо, засыпая и не менять этого положения до самого утра, даже если все тело затекло. Гладить его по светлым взъерошенным волосам, пока он шутит, чтобы она пользовалась случаем, потому что к сорока годам он облысеет.

С Карлосом было совсем иначе. Он превратил ее в сапера на минном поле: шаг в сторону, одно лишнее движение и все потеряно. Сплошные маски, подготовка к генеральному концерту, никакой импровизации. И как она могла добровольно стать заложником его лабиринта, подписаться на эту бессмысленную игру, единственным призом которой была его снисходительная симпатия? И все же болело, свербело что-то внутри, как невысказанное слово и неспетая песня. Ему удалось по-настоящему задеть ее. Как и Анну-Марию, он парадоксально привлек ее своей холодностью, лед которой она хотела растопить. Страшно подумать, сколько женщин на протяжении всей истории предавалось этой ядовитой иллюзии.

– Твоя статья о мелизмах творческих порывов Куросавы заставила меня плакать, Жульен, – продолжал тем временем Амбруаз.

– Неужели? Это большая честь для меня, – ответил тот, самодовольно глядя на новичка, поднявшего руку, чтобы высказаться, словно предупреждая о том, с кем тот хочет связаться.

– Как говорил Бергман…

Слушая членов киноклуба, хотелось встать, сплюнуть на пол и заказать всем пива с кальмарами, а потом заставить смотреть самый пошлый и банальный боевик в шумном кинотеатре, пропахшим масляным попкорном, привязав их к креслам. Повинуясь приливу невиданной ей смелости, она резко встала, демонстративно задвинула свой стул и вышла из кабинета, не обращая внимания на впервые по-настоящему удивленный и живой взгляд Амбруаза. Надо же, оказывается что-то еще может пробить его черепашью броню.

Она твердо решила больше туда не возвращаться. Пришло время спуститься с Парнаса, утопающего в лиловых облаках – видимо, она никогда не была достаточно изысканна для него. Белая туника сидела на ней мешком из-под картофеля.

***

Ева испытывала сильное желание увидеться с Густаво – из всей компании он казался ей самым настоящим. Другие напоминали рисунки на песке, полусмытые водой. Он же являл собой улучшенную версию Карлоса – то, каким тот мог бы стать когда-то, если бы отбросил в сторону все свои заморочки. Она спрашивала себя, почему не влюбилась в него: потому что он на двадцать лет старше? Потому что любил, любит и будет любить лишь одну женщину в своей жизни? В порыве самоуверенной юности она могла притвориться, что верит в то, что смогла бы излечить его, подарить ему новую любовь. Но ни к чему хорошему это бы не привело. Старые шрамы не излечить новыми.

Она не знала где он живет, поэтому спросила адрес в канцелярии университета. Сказала, что нашла книгу, которую он потерял и очень хочет вернуть. Он жил на другой стороне озера – их разделяла серая полоса моста, трясущаяся под весом машин и пешеходов. Ева с улыбкой вспомнила, как в первый раз ощутив под ногами эту дрожь, она подумала, что начинается землетрясение.

Старый дом кремового цвета недалеко от роскошного мавзолея герцога Брауншвейгского показался ей не слишком подходящим местом обитания для Густаво, приверженца мягкой циничности. Обычно он смеялся над пережитками классицизма. В высоком бледно-розовом мраморном холле подъезда пахло дорогими духами – мускус, магнолия, амбра. Мимо прошла пожилая женщина в роскошном пальто, будто только что снятом с витрины. Ева подождала пока стихнет элегантный перестук ее лодочек.

Изящная клетка лифта доставила ее на четвертый этаж. Некстати вспомнилось, что четыре в Китае считается числом, приносящим несчастье. В этот день она почему-то доверяла суевериям. Она замешкалась на лестничной площадке, не зная какую из двух дверей выбрать, но потом увидела золотые инициалы, выбитые под номером квартиры – Г. Л. По крайней мере Г точно подходила. Она с удивлением поняла, что они даже толком не знают фамилий друг друга. Что это за дружба такая?

На переливчатую трель звонка долго никто не отвечал, и Ева подумала, что дома никого нет. Однако в последний момент услышала звук приближающихся к двери шагов. В открывшемся проеме показалось бледное лицо Густаво – словно он так и не вышел из роли вампира. На нем был длинный черный шелковый халат – ни дать ни взять известный актер, отдыхающий после съемки. Она никогда так ярко не осознавала его обеспеченности – даже после визита в альпийское шале. Может быть, потому что он никогда не кичился и не прикрывался ею. Но в то же время не отрицал, как порицающий проблемы общества, нигилист.

– А, Ева. Рад тебя видеть, – сказал он, глядя ей в глаза, – проходи.

Она осторожно переступила порог квартиры, чувствуя себя Гретель, вступающей во владения колдуньи. Тут же споткнулась о шелковые домашние тапочки, почему-то испачканные землей. Обратила внимание на цепочку удивительно маленьких следов, пересекающих холл.

– Твои? – неловко пошутила она.

– А, это… Сейчас уберу, – напрягся Густаво и затолкнул тапочки в сервант для обуви, а потом, как фокусник, достал из воздуха швабру, чтобы убрать следы земли.

В доме стоял бодрящий запах кофе, блестел начищенный паркет, и она с облегчением поняла, что ему лучше. Она почему-то ожидала увидеть горы неубранной посуды, ворох старых газет, борозды пыли на полу, как у страдающего холостяка, но попала в залитое солнечным светом пространство, излучающее спокойствие, как воскресенье в часовне. Они сели на выкрашенной васильковым цветом кухне, и Густаво налил ей кофе с амаретто в изящную лиможскую[65] фарфоровую чашку. Первый глоток обжег нёбо.

– У тебя здесь так красиво, – сказала она.

– Это все Мэри обставляла. Квартира мне досталась от родителей. Как свадебный подарок. Мне было ужасно неловко: ведь я не дочь, которой требуется приданое, но они были непреклонны. Зато шале я уже приобрел сам.

– Тебе здесь все напоминает о ней? – спросила Ева с осторожностью. Первый раз со времени их знакомства он пускал ее к этой запретной двери Синей Бороды. Она чувствовала, что сейчас он может и хочет говорить только о ней. Поняла это по ностальгической улыбке, тронувшей его губы. Надо было пользоваться столь редко выпадающей возможностью узнать его. Слишком долго друзья закрывались от нее.

– Да. Но я не мог бы жить иначе. Мне нужно ощущать ее присутствие. В этом весь смысл. Как я люблю эту песню! – он встал, чтобы увеличить звук радио. Комнату наполнили звуки дрожащего от любви и страсти голоса Жака Бреля. В одном его отчаянном «Ne me quittes pas»[66], казалось, содержалась вся скорбь и надежда всех влюбленных и любивших.

– Невероятная песня, до мурашек, – сказала Ева, мечтательно закрыв глаза, растворяясь в потоках раскатистых французских слов.

– Показать тебе ее комнату? – сказал Густаво, когда песня закончилась, как маленькая грустная жизнь.

– Конечно, – тихо ответила она.

Они пересекли длинный светлый коридор, будто переход, соединяющий жизнь и смерть. Она заметила орнамент с изображением рубинового льва и полумесяца на карнизе и никак не могла вспомнить, где видела такого же. Вошли в комнату, устланную бежевым пушистым ковром. Она выглядела жилой – будто хозяйка вышла на минутку, сварить кофе или постирать белье. Расписанные извилистыми ветвями сакуры стены – россыпи розовых лепестков даже на потолке. Тонкие пауки иероглифов, крошечные фигурки в разноцветных кимоно. Рисунки, исполненные поразительной живости.

– Так она тоже любила Японию?

– Она и заразила меня этой страстью. Сама украсила стены. Она чудесно рисовала, – Густаво подошел к стеллажам, уставленным ровным рядом книг, подобранных по цвету корешков. От светло-оранжевого к глубокому синему. На каждой полке стояло что-нибудь особенное: перламутровая фигурка русалки с беззвучно открытым ртом, старинный китайский веер, какое-то письмо, как бабочка пойманное под стекло.

– Это письмо, в котором я сделал ей предложение, – пояснил Густаво. – Старомодно, как мы любим.

– У нее было чувство цвета, – сказала Ева, – и к тому же замечательный вкус в литературе. Она легко провела пальцами по полному изданию романов Хаксли, погладила романы Стейнбека, с пониманием кивнула, увидев полку, специально отведенную под книги Мисимы и Акутагавы. Горько улыбнулась, заметив портрет Эдгара По.

– Хочешь увидеть ее фотографию? – спросил Густаво, напряженно глядя на нее, словно боялся отказа.

Ева кивнула, и он достал фотографию в белой рамке с самой верхней полки. Раньше она долго гадала как выглядит женщина, навеки покорившая ее независимого друга. С неизбежностью думала о ней как о femme fatale[67]. И не ошиблась. Со снимка на нее смотрела красивая молодая женщина с волнистыми каштановыми волосами и родинкой на щеке. Улыбка Джоконды и изящная шея балерины. Позади нее зеленел лес, в верхушках деревьев запутались оранжевые лохмотья заката.

– Это мы в Японии. Лес самоубийц. Последний год ее жизни. Только никто не знал, – Густаво отвел глаза, чтобы она не заметила, как они увлажнились.

– Очень красивая. И счастливая, это видно.

– Я запомнил ее именно такой.

Они немного помолчали. В соседней комнате нежно тикали часы. У нее на языке вертелся вопрос, страшивший своей очевидностью, но она никак не решалась задать его. К счастью, Густаво обладал проницательностью, и прямотой следующего вопроса напомнил ей о том, как естественно началось их знакомство. С дерзкой, но восхищающей своей смелостью нападки на Джойса.

– Ты хочешь спросить, как она умерла?

– Да, – ответила она просто.

– Автокатастрофа. Не справилась с управлением и влетела в ограждение прямо на серпантине. Умерла на месте.

Еве показалось, что для него тот ужасный день все еще не закончился и вряд ли когда-либо закончится. Мысленно он проживал его снова и снова, как день сурка. Пытаться забыть его – Сизифов труд.

– Мне очень жаль, – это звучало пошло и избито, перемолотое жерновами тысячи идентичных книжных и кинематографических сцен, но других слов для подобных ситуаций, к сожалению, еще не придумали. Она посмотрела на искаженное лицо Густаво и поняла, что тот хочет добавить что-то важное.

– Вот только я не верю в подобные случайности. Она знала эту дорогу как свои пять пальцев, даже в кромешной темноте ехала уверенно. С машиной тоже все было в порядке – всего лишь за месяц до этого я проходил техосмотр. Еще я нашел бумагу, которую она бросила в мусорное ведро, как будто все же хотела, чтобы я нашел. Ей диагностировали острый лейкоз. Стремительное унизительное угасание и такая же быстрая смерть. Почти никаких шансов, если узнать поздно. Я не дурак, я умею складывать два и два. А ведь мы только решили завести ребенка.

– Может быть, это просто совпадение, – осторожно сказала она, понимая как глупо это звучит.

– Я знаю свою Мэри. Она всегда была смелой, – в его голосе невольно зазвенела гордость. – Единственное, чего я никогда ей не прощу – это то, что она не предупредила меня, не посвятила в свой план. Тогда бы я сел в эту машину с ней и сам бы направил руль куда бы она попросила. И ни на секунду не пожалел бы об этом.

Ева поняла, что в отличие от многих, Густаво выпал шанс испытать настоящую любовь. Ту, что ранит, корежит, вырывает что-то внутри, оставляя большую черную дыру, но при этом сверкает ярче алмазной вершины Монблана на солнце и никогда не изглаживается из памяти, сердца и тела. Только цена за испытанное непомерно велика – она не была уверена, что смогла бы выдержать натиск такого чувства. Возможно, лучше любить умеренно и страдать умеренно, чем делить свою душу на кровавые куски, кормить ею вечно голодного стервятника боли.

– После того карнавала… Я понял, что она хотела выйти со мной на связь, – сказал Густаво после недолгого молчания.

– Но как?…

– Всегда есть способы, – отрезал он, – мертвые являются нам, если мы готовы их видеть. Достаточно читать знаки.

Она почему-то вспомнила тот листочек, забытый Карлосом в книжке Тарковского, испещренный астрологическими знаками. Может быть, он искал его, но так и не нашел. Где же он сейчас?

Густаво бережно достал какой-то конверт из кармана халата. Расправил кремовый листочек, заполненный рядами черных букв.

– Она даже прислала мне письмо. Я получил его сегодня утром.

Ева похолодела. Неужели он медленно сходит с ума, как лирический герой «Ворона»? Сначала фестиваль, потом письмо… Этот возбужденный блеск в глазах, как у человека, который считает себя реинкарнацией Наполеона.

– Не думай, что я сошел с ума, – не в первый раз прочел ее мысли Густаво, – это от нее, я точно знаю. Я знаю свою жену.

От него веяло таким спокойствием и непоколебимой уверенностью, что она даже на секунду поверила ему. Ее непостижимым образом привлекало все иррациональное. Хотелось верить в то, что наш мир не единственный, но в то же время казалось невозможным, что грань между мирами настолько тонка. Она решила больше ничего не говорить, оставив его наедине с этой сладкой иллюзией, если уж она придавала ему сил жить дальше. У каждого свои методы, она не имеет права судить его.

Она надеялась, что ему немного полегчало после дружеского сеанса психотерапии. На первый взгляд это выглядело именно так. Его лицо чуть порозовело, морщина на лбу разгладилась, и они сменили тему так просто, будто только что обсуждали сезонное похолодание. С ногами забрались на кожаный светло-коричневый диван в гостиной, как старинные друзья после долгой разлуки. Густаво налил им по бокалу красного вина из Бургундии и включил «Рассекающую волны»[68]. Казалось бы, целых 149 минут следить за страданиями женщины, которая слегка не в себе, не очень увлекательно, но Еву буквально затянуло внутрь экрана, внутрь этой нелепой, жалкой, но по-своему величественной судьбы и истории, разворачивающейся на просторах ветреной и равнодушной ко всему изумрудной Шотландии.

Тяжелая, горькая лента, парадоксально оставляющая после себя тихий свет в душе и веру в то, что кто-то наверху все же нас слышит, даже если порой так жестоко с нами обращается. Ей ужасно понравились песни, разделяющие эпизоды фильма: Род Стюарт, Дэвид Боуи, Элтон Джон. И концовка, которую можно рассматривать с двух сторон, как она любила. Можно поверить в суеверие и чудо, а можно списать на совпадение. Но разве совпадения – не те же чудеса?

– Это мой любимый фильм, – сказал Густаво, как только начались финальные титры, – жертвенность по Триеру – грешить ради любимого человека, ради того, чтобы ему стало хоть немного лучше.

Она невольно подумала, что Карлос не смог бы так емко передать суть фильма в одном предложении, не построив из него целый небоскреб красивых слов.

– Спасибо, что показал мне его, – сказала Ева с искренней благодарностью. Она отвыкла от того, что кто-то открывается ей, показывает цвет своего нутра. Это приятно согревало остывшую веру в настоящую дружбу.

За окнами медленно темнело, желтизна дня наливалась гранатовым, раскидав по небу рыжеватые перья жар-птицы. Воздух загустел, распространяя запах свежезаваренных листьев жасминового чая. Она почувствовала, что пора уходить – должно быть, она уже утомила его, как бы хорошо они ни провели это время вместе. Ему наверняка хочется побыть одному.

Стоя на пороге под рассеянным светом лампы, она старалась на всякий случай запомнить все подъемы и изгибы квартиры. Червяк навязчивой мысли наконец заставил ее спросить его о том, что волновало ее больше всего.

– Густаво… Помнишь, в тот вечер после слов Анны-Марии ты сказал, что Карлос умеет быть другим? Что он однажды очень сильно помог тебе?

– Я ждал, когда ты спросишь, – улыбнулся португалец, заправляя за ухо длинную черную прядь, – он приехал ко мне в ту ночь, когда умерла Мэри. Он был со мной всю неделю – не ходил на работу, не отвечал на звонки, полностью забыл о себе, убирался в квартире, не задавал ни одного вопроса, терпел мои стенания, молчал вместе со мной… понимаешь? Даже если сам не любил, он верил в чужую любовь. И все равно, когда он ушел, я тут же попытался сделать это, – он поднял черный рукав халата, второй раз показав ей шрамы. – Думаю, он винил себя. Хотя он и так совершил невозможное, удержав меня от этого в первые сорок восемь часов, когда жить было совершенно невозможно.

Она кивнула. На глаза невольно навернулись слезы, у нее даже не получилось их скрыть. Смешалось все сразу: напряжение, связанное с учебой, неосознанная тоска по дому, боль потери зарождающейся любви, жалость к себе, к судьбе Густаво – такого хорошего и такого несчастного. Она осела на кушетку в прихожей и заплакала в полный голос, пока Густаво гладил ее по вздрагивающей спине. Будто прорвались невидимые шлюзы, рухнула преграда водохранилища и одинокий город затопило.

– Раны зарастут, – приговаривал он голосом, в котором сквозила божественная уверенность Далай-Ламы, – твои точно зарастут.

– Может быть, ты знаешь куда он исчез? – спросила Ева между всхлипами, – ты все всегда знаешь…

– Нет, Ева, – ответил он слишком уж поспешно, – в этот раз я не знаю. Эту тайну тебе придется раскрыть самой. Или оставить ее нераскрытой. В жизни должны быть такие.

– Он не мог не поделиться с тобой, – воскликнула она почти со злостью. Во рту появился неприятный привкус желчи.

– Хорошо, – сдался Густаво, – я скажу тебе, что знаю.

Она подняла голову, глядя на него с безумной надеждой. Неужели он наконец прольет свет на эту мучившую ее загадку?

– Я знал, только что он хочет исчезнуть, – сказал он, – но не знаю почему.

– Не слишком информативно, – ответила Ева, – я ждала большего.

– В этом наша ошибка. Мы всегда ждем от жизни слишком многого, – сказал Густаво, – вот и я ждал. Хорошо, что вовремя опомнился.

Она обняла его, как дочь обнимает поздно вернувшегося с работы отца и повернув дверную ручку, вышла на лестничную площадку.

– Спасибо тебе за вечер, – бросила она, как монетку в фонтан, чтобы вернуться. – Было здорово.

Только выйдя на сумеречную улицу, поняла, что в этой светлой чистой квартире было недостаточно воздуха, будто все свободное пространство занимала память об ушедшем, как удушающий запах гниющих цветов на могиле. Она с упоением вдыхала и вдыхала свежий апрельский воздух, испытывая благодарность за то, что живет, за то, что не так много еще в ее жизни было потерь. Еще через несколько минут, когда проходила по набережной, глядя в синий аквариум озера, с неожиданной тревогой поняла, что последнюю фразу Густаво употребил в прошедшем времени. Будто решил больше никогда ничего не ждать и не бороться. Она хотела повернуть обратно и еще раз увидеть его, но задушила в себе тонкий фальцет предчувствия.

***

В этом месяце она лишь однажды виделась с Пьетро: он позвал ее на встречу в книжном магазине, где брал интервью у Коста-Гавраса[69], презентующего автобиографию. Ей показалось, что он сделал это из вежливости. Пытался доказать ей и самой себе, что ничего еще не кончено. Мероприятие проходило в большом трехэтажном книжном магазине на Риве. Она немного опоздала и не нашла свободного места. Пришлось стоять около часа, рассматривая корешки книг, красочных новинок и переизданий, пока Пьетро, чуть заикаясь, задавал вопросы режиссеру, который отвечал очень пространно, цветисто и почти не давал ему вставить слово.

Ева поймала себя на мысли о том, как это непохоже на ту живую беседу Карлоса с Ирен Жакоб в тот вечер, когда они познакомились. Венесуэлец ставил себя на одну ступень с актрисой, он наступил на горло волнению, и потому слушать его было не менее интересно, чем ее. Но сейчас она откровенно скучала, разглядывая зрителей, большая часть которых уже пересекла шестидесятилетний рубеж. Старики улыбались – слова режиссера переносили их в молодость, очищенную от забот. Даже если заботы были, с ходом лет все это забылось – осталась лишь розовая пелена юности со вкусом сахарной пудры. После окончания разговора Пьетро не торопился подходить к ней: улыбаясь, принимал поздравления от знакомых по киноклубу. У нее застучало в висках, хотелось скорее уйти отсюда, провести вечер в одиночестве, но она думала, что им придется поужинать вместе. Наконец итальянец подошел к ней, неловко переставляя длинные ноги.

– Ну как тебе? – его глаза за стеклами очков немного потускнели с тех пор, как она видела его в последний раз. Как всегда, она уловила легкий запах пота, будто он ходил в одном и том же голубом свитере дольше недели.

– Интересно, – ответила она неопределенно. Уж за это время могла бы и придумать краткую рецензию, исполненную положенного порядочным друзьям восхищения. – Просто я мало что слышала об этом режиссере до сегодняшнего дня.

– Ну да, точно, – она уловила легкую тень пренебрежения в его голосе, как это иногда случалось раньше, – но теперь, может, посмотришь что-нибудь из его фильмов.

– Одной не так интересно. Если бы только… – она осеклась, коснувшись болезненной для всех темы.

– Если бы только Карлос был с нами, знаю.

– Ты совсем не скучаешь по нему?

– Конечно, скучаю. Он ведь был моим другом, я знал его раньше, чем ты.

Снова этот тон, окрашенный превосходством. Задрапированный упрек, ядовитое напоминание о том, что она никогда полностью не вписывалась в их компанию, как современный стеклянный дом вставным зубом выделяется среди старинных построек. Неужели он такой злопамятный и до сих пор не может простить ей зимний отказ?

– Где мы будем ужинать? – спросила она, чтобы сменить тему. Подумала, что если они пойдут в Remor, где они любили собираться всем составом, контраст будет слишком велик.

Пьетро замялся, отвел взгляд, сделав вид, что заинтересовался книгой в мягкой лиловой обложке. Что-то про траву и обещания. Травяные обещания или обещания травы…

– Дело в том, что я немного занят. Меня позвали на ужин с Коста-Гаврасом: сама понимаешь, такой шанс редко кому выпадает, надо пользоваться. Может быть, в следующий раз… Тем более после я должен не пропустить единственный вечерний поезд в Лозанну.

– Хорошо, не проблема, – сказала она резко.

Притащить ее сюда на эту скучную беседу, чтобы потом сообщить, что занят… Она знала, что такое может случиться с каждым, что надо всегда оставлять люфт под непредвиденные обстоятельства, но в данную секунду его поведение выглядело почти жестокостью.

Она сухо попрощалась с ним и выбежала на улицу, слетев по винтовой лестнице, как штопор ввинченной между этажами. Как и следовало ожидать, следующего раза до сих пор не представилось. Будто Карлос липкой жвачкой склеивал их вместе, почти не делился теплом, но незаметно тратил его на каждого понемногу, создавая подобие чудесной наполненной дружбы. И как только он исчез, стенки непрочной конструкции рассохлись и осели под собственным весом, как роскошный торт, бесстыдно размокший под дождем.

В конце месяца в Женеву ненадолго приехала Анна-Мария. Она сама позвонила ей и назначила встречу в итальянском кафе недалеко от Планпале. Они впервые встречались наедине, и Ева боялась, что им не о чем будет говорить. Они взяли пышущее жаром колесо пиццы с сыром и говорили на отвлеченные темы: учеба, путешествия, Италия, Россия, мужчины. Она успела отвыкнуть от таких женских посиделок, когда не надо было притворяться умнее, чем ты есть, очаровывать каждым словом и движением, следить за движением губ и глаз. В разгар вечера, когда они ковыряли ложками свои десерты, она спросила итальянку о том, что сейчас происходит между ней и Пьетро. Та тут же покраснела:

– Дело в том, что мы… Мы думаем пожениться, – она с опаской посмотрела на Еву, словно боялась ее реакции.

Та опешила. Даже не представляла себе, что все зашло так далеко.

– Но вы же живете в разных странах и…

– Да, но мне предложили пост учительницы в одной женевской школе. Не греческий, к сожалению, как я мечтала, а итальянский. В конце концов его я знаю лучше.

– Вы будете жить вместе? – она сама не знала, что именно ее так задело. Что друзья прекрасно обходятся без нее, что их маленький айсберг откололся от общего и поплыл в противоположном направлении? Или то, что они давно все решили, а ей сообщили только сейчас?

– Я перееду к нему в Лозанну. Многие ездят оттуда в Женеву на поезде каждый день. Всего-то полчаса.

Ева подумала, какая это мелочь по сравнению с московскими расстояниями, которые преодолеваешь на метро. Целый час от Ясенево, где она жила, до ВДНХ, просто чтобы увидеть стелу в память о достижениях космонавтики.

– Ты любила его? – спросила вдруг Анна-Мария, пронзительно глядя ей в глаза.

– Кого? – испуганно воззрилась на нее Ева.

– Ты знаешь кого.

– Возможно. Но может и нет. Сама не знаю.

– Мне всегда казалось, что между вами что-то есть, – призналась подруга, – в тот день, когда он подарил и подписал тебе книгу Тарковского я поняла, что он к тебе неравнодушен. В том числе поэтому я тогда так взорвалась.

– Думаешь? – спросила Ева, чье сердце забилось быстрее.

– Теперь сложно сказать, – пожала плечами Анна-Мария, – но что-то точно было.

– А ты… Ты случайно не знаешь, куда он мог исчезнуть?

Спрашивая об этом одного за другим, она чувствовала себя следователем из «Червя», странного тяжеловесного мистического романа Фаулза, составленного в форме протокола. От каждого по крупице информации и, возможно, что-то прояснится. Вдруг все, кроме нее знали о том, что готовится? Блестящая теория заговора, идеальное преступление. Но она не увидела и тени настоящего знания в лице подруг, если, конечно, та не блефовала.

– Он никому не сказал, Ева, и уж тем более мне. Мы никогда не были так близки, как вы с ним.

– Да ладно тебе, – смутилась она, почувствовав иррациональный прилив гордости. Будто эта мнимая близость чем-то ей помогла, привнесла в жизнь что-то кроме нового трофея разочарования. Ее полка и так еле выдерживала вес предыдущих.

В тот вечер они расстались на хорошей ноте – не то что с Пьетро. Анна-Мария собиралась переехать к нему в конце лета, когда уладит все дела в Неаполе. Они решили, что тогда и встретятся в следующий раз, соберут всех вместе и может быть даже будет почти как прежде – пусть и без него. Ко всему можно привыкнуть. Пять минус один равно четыре, а четыре – это уже не один.

И полилась размеренная, едва расцвеченная событиями жизнь, нестерпимо похожая на ту, что тянулась до того, как она нашла друзей. Будто их встреча была временным антрактом, и теперь пришло время возвращаться к спектаклю одиночества. К реальной жизни, очищенной от иллюзий, как грецкий орех от своей непробиваемой скорлупы. Снова полупустые автобусы, идущие в ночь, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру, снова одна из разобщенных «Полуночников» Хоппера.

Она сдавала экзамены в начале мая, когда наступила нестерпимая жара. Все в городе носили шорты, и Ева жалела тех несчастных, кто не мог позволить себе что-то кроме тесного футляра офисного костюма. В восемь утра в душной аудитории, пропитавшейся страхом сотен студентов, она пыталась вытащить из головы все, что знает и занести на бумагу на чужом языке так, чтобы ее поняли. Сдав работу, ни на что не рассчитывала – лишь бы остаться на второй год. Даже это было привилегией.

Юристов, как и врачей, отсеивали нещадно, травили как ос – на второй курс с первой попытки проходило только около тридцати процентов, другие сорок переделывали год, а несчастные оставшиеся теряли шанс на пересдачу. Хотя может быть, это было бы лучшим исходом для нее – никаких больше законов, уголовных и гражданских кодексов, головной боли и нереализованных желаний. Тогда она получила бы возможность сменить факультет – или вернуться домой ни с чем, но одновременно с большим опытом. С наблюдениями о людях, которые неотличимы друг от друга, даже если живут в разных концах света. С заметками о любви и полуобглоданным скелетом дружбы.

Майским вечером после сдачи первой партии экзаменов, вечернее небо цвета абсента сказало ей сходить в киноклуб – показывали «Птиц» Хичкока по роману Дюморье. Что-то буквально погнало ее в этот храм алых сидений, владения бога кино. Пусть она больше не входит в состав комитета – кино-то ей никто не запрещает смотреть. Она заняла место в том ряду, который когда-то принадлежал им. Вспомнила призрачное прикосновение его локтя к своему. Погладила темную пустоту рядом, словно могла передать чувства сквозь время и пространство. Вдруг сейчас он вздрогнет, почувствовав иррациональный импульс?

После сеанса к ней подошел Кристоф – впервые слегка обеспокоенный, без фирменной карамельной улыбки. Она подумала, что он хочет отчитать ее за тот выпад на собрании, но он сказал нечто совсем неожиданное:

– Ты случайно не знаешь куда делся Густаво?

– Но почему я должна знать?

– Думаешь, никто не заметил вашу великолепную пятерку? Вы всегда были вместе.

Несмотря на накатывающее волнение, она оценила его сарказм. Даже обрадовалась, потому что не подозревала, что он на него способен.

– Я видела его около двух недель назад, – сказала она, – а что случилось?

– Сегодня он должен был представлять фильм, он писал афишу. Но почему-то не пришел. А ведь он очень исполнительный и никогда нас не подводил.

– Ты звонил ему?

– Догадался, знаешь ли, – округлил глаза Кристоф, – Он не берет трубку. Может быть, ты сходишь к нему? Вдруг что-то случилось.

– Конечно, я могу прямо сейчас…

– Спасибо тебе, наконец-то поможешь, – сказал он, улыбнувшись.

Она скривилась в ответ на финальную шпильку, которую он не смог держать при себе. Решив не ждать ни минуты, вышла в пахучую темноту мая прямо на трамвайную остановку. В висках бились тонкие импульсы тревоги. Она неожиданно поняла, что ничего не слышала от Густаво со времени их последней встречи. Почему он не давал о себе знать? Когда они расставались, он показался ей каким-то странным.

У вокзала с его извечным запахом травки она пересела на автобус до остановки Монблан, а дальше шла пешком. В автобусе рядом с ней сидела старая цыганка, похожая на бабу ягу со спутанными черными волосами и деревянным костылем. Почти беззубая, она бормотала что-то себе под нос, перебирая черные бусы. Это показалось Еве плохим знаком. Она будто незаметно наводила порчу на весь мир. В этот раз стук каблучков по асфальту не убаюкивал, а усиливал нервозность. Она вспомнила, чем этот звук закончился для нее в последний раз, в Берне.

Пришлось ждать, пока кто-нибудь выйдет из подъезда – она не знала код. Смогла войти только через пятнадцать минут, спасенная тучным мужчиной в пальто безупречного кроя, похожим на лондонского денди. Взбежала по мраморной лестнице, издавая много шума – раздражал скрежет ползущего сквозь этажи лифта. Из-за двери Густаво доносилась какая-то музыка, она долго звонила в квартиру, но никто не открывал. «Наверное, не слышит» – подумала она. Может, к нему в гости наведались родители? Машинально попробовала потянуть за ручку, и та неожиданно подалась. Она думала, что так бывает только в шпионских фильмах.

Ева осторожно прошла в прихожую. По всей квартире оглушительно горел свет, потребляя больше энергии, чем бедная африканская страна. Музыка – что-то торжественное и мрачное, то ли из Моцарта, то ли из Вагнера – доносилась из комнаты Мэри. На секунду Еву посетила безумная мысль, что это сама умершая возлюбленная вернулась, как и говорил Густаво, чтобы послушать радио с оставшимся в живых мужем. Она представила, как Густаво обнимает бледно-розовый призрак, который потом прахом и тысячей мертвых бабочек рассыпается в его руках. Осьминог тревоги уже пустил чернила в ее кровь.

Она постучала в дверь комнаты Мэри, но не услышав ответа, настежь открыла ее. По японским стенам и потолку плясали фиолетовые пятна светового шара в виде ночника, как на целомудренной школьной дискотеке. Ее взгляду предстало то, что она неосознанно больше всего боялась увидеть.

На полу около книжного шкафа, как выброшенная на берег морская звезда, распластался ее друг – его иссиня-черные волосы веером разметались по светлому ковру, лицо залила фарфоровая бледность. В руке он зажимал пузырек с остатками синей жидкости. По комнате разлился горьковатый запах миндаля[70], едва перебивая сладостную гниль начинающегося разложения. Она зажала нос, закашлялась от наступившего на горло ужаса. Неизвестно даже сколько времени он пролежал тут один. Час, полдня, несколько дней? Который раз Вагнер исполняет свою погребальную песню?

Но в эту секунду ее больше всего поразило даже не его самоубийство как таковое и не старинный болезненный способ, который он выбрал. Не потусторонние пассажи нездешней фуги, льющейся из приемника.

Хуже всего была светлая улыбка, застывшая на лице Густаво, и десятки, сотни конвертов с письмами, окружившие его как противники на войне, взявшие в посмертный плен. На всех листочках был тот же почерк, как в письме, которое он показывал ей во время прошлого и единственного визита. В глаза бросилось изображение колеса Сансары на одном из пергаментов, исполненное в той же стилистике, что рисунки на стене. Так вот в какую возможность он верит? Может быть, у них был тайный договор встретиться на пересечении жизней, после того как он решится пресечь свою?

Густаво умер в таинственном саргассовом море писем от Мэри, опутавших его смертоносными водорослями. И похоже в тот момент он был счастлив.

Еще несколько минут спустя она заметила те золотистые домашние туфельки, испачканные землей. Их следы почему-то вели к раскрытым настежь створкам окна, будто в квартире побывал Каменный гость, укравший чью-то жизнь. А потом растворился в бальзаме майского воздуха.

«Более странно, чем в раю» Джим Джармуш[71]

И опять – незабытые губы, единственные и те же!

Я был упорен в погоне за радостью и бедой.

Пересек океан.

Видел много дорог, знал одну женщину, двух или трех мужчин.

Любил одну девушку – гордую, светловолосую, испанского ровного нрава.

Видел бескрайний пригород с ненасытным бессмертьем закатов.

Перепробовал множество слов.

И верю, что это – всё, и навряд ли увидится или случится что-то другое.

Верю, что все мои дни и ночи

не беднее и не богаче Господних и каждого из живущих.

Хорхе Луис Борхес

Она никогда не любила воскресенья. Это недоразумение между субботней эйфорией и осознанной рутиной понедельника. Казалось бы, происходя от слов «воскрешение», «возрождение», «создание», оно должно сулить что-то новое, чистое, прекрасное, но часто становится тоскливым, апатичным и пустым. Она даже слышала, что воскресенье считается неофициальным днем самоубийц. Можно послушать песню Билли Холидей «Gloomy Sunday», признанную одной из самых мрачных и угнетающих песен всех времен, и станет понятно, почему некоторым хочется покончить со всем этим именно под тоскливые воскресные ритмы.

Когда просыпаешься в воскресенье и понимаешь, что впереди целый день, который надо чем-то заполнить, сразу не знаешь куда податься, куда себя девать, куда ты вообще шел и что в этом мире забыл. Особенно четко ощущаешь тщетность всего сущего. Суета сует.

Конечно, так бывает далеко не всегда. Часто воскресенье становится семейным, дружеским, умиротворенным днем, который можно посвятить себе. Временем свадеб, сна до обеда, дачных прогулок, семейных походов в сверкающие рождеством торговые центры, душевных разговоров. Но если классифицировать тоску по дням недели, то воскресная победит всех.

Поэтому Еве было приятно, грустно и волнительно одновременно находить в книгах созвучные ее представлению строки. Она даже отвела для них отдельный карманный блокнотик жизнерадостного солнечного цвета в противовес содержимому. Цитат было много. Вот лишь некоторые из них:

«На меня напала тоска, какая бывает по воскресеньям: казалось, что время затягивает меня в странный мир, похожий на скверную гравюру, – темный, унылый, бесприютный»

Джон Брейн «Путь наверх»

«Я вспомнил, что нынче воскресенье, и мне стало скучно – не люблю воскресений»

Альбер Камю «Посторонний»

«Отчего мне по воскресеньям тошно? Это же выходной день. Но кругом там пусто и тоскливо. Я лишаюсь всех жизненных сил. Голова не работает.»

Питер Акройд «Лондонские сочинители»

Фицджеральд и вовсе назвал воскресенье не днем, а узким просветом между двумя обычными днями.

Она родилась в воскресенье. А Густаво в воскресенье хоронили.

Ева впервые присутствовала на похоронах. В ее понимании церемония должна была быть квинтэссенцией мрака, как в готической повести: туман серых надгробий, снующие вокруг зловещие вороны, стена печального дождя, смешанного со слезами пришедших проститься. Но вместо этого все происходило в предательски сияющий малиновым майский день, напоенный ароматом сотни цветов. И людей пришло не так много, как того заслуживал Густаво. Часовня была заполнена только наполовину. В узких рубиново-синих витражах дробился свет, цветными тенями ложась на серые каменные стены.

Взгляд Евы упал на пожилую пару в первом ряду – его родители. Седые как лунь, дышащие на ладан, больше похожие на близнецов, чем на мужа с женой. С узкими, почти азиатскими глазами. Обескураженные, придавленные происходящим, как могильным камнем. Разве могли они даже в самых страшных кошмарах представить себе, что переживут единственного сына? Пожилая, но все еще красивая женщина в элегантном черном брючном костюме – судя по всему, мать Мэри, – держала за руку мать Густаво. Два мира, два разных социальных слоя и образа жизни, соединенные в один общей трагедией.

Она не могла смотреть на портрет португальца в черной рамке над гробом из светлого дерева, все время отводила глаза, разъедаемые солью слез. Невольно вспомнила каким живым и кинематографически красивым он выглядел в образе Дракулы в тот злополучный фестивальный день.

Рядом с ней сидел Пьетро. Похороны заставили его сменить извечный голубой свитер на потрепанный черный пиджак. Во время заупокойной мессы он ни разу не шелохнулся, уставившись в пол. Анна-Мария не смогла вырваться, о чем долго рыдала в телефонную трубку.

– На нашей компании лежит страшное проклятие! – всхлипывала она, – сначала исчезновение Карлоса, теперь Густаво… Мне становится страшно, Ева.

– Мы же не десять негритят, – возразила она, – они сами выбрали свои дороги.

Возможно, это звучало цинично. Она не могла объяснить себе почему злится на Густаво. Как обиженный маленький ребенок, из семьи которого ушел отец. Он не имел права так поступать – еще молодой, сильный, умный, красивый. Как можно назвать любовь благом и даром, если она толкает лучших из нас на такие поступки? Выходит, что сильная любовь – равна одержимости дьяволом, как считал Маркес[72].

Она чувствовала, как кончается целая эпоха, как счастливое время, отмеренное ей, утекает из разбитых солнечных часов. Так и хотелось встать и закричать на всю церковь: «Nevermore!» Чтобы оно разнеслось оглушающим эхом, отлетая от стен, как единственная проверенная истина жизни.

После службы она услышала приближающийся к скамье стук тяжелых шагов – мать Густаво. Вблизи ее возраст становился еще заметнее – глубочайшие морщины вокруг глаз, шея, как слоновий хобот.

– Ева, кажется? – спросила она, глядя куда-то сквозь нее.

– Да, миссис… – она сообразила, что не помнит фамилии друга.

– Льенес, – сказала она, – я искала тебя, потому что сын за неделю до смерти принес мне это. Просил отдать тебе, если с ним что-нибудь случится. Я тогда не восприняла это всерьез, а стоило бы… – она резко замолчала и приложила к лицу грязно-желтый носовой платок. Глядя на чету Льенесов, ни за что нельзя было сказать, что они богаты. Словно они специально всячески прибеднялись, чтобы выглядеть соответственно случаю.

Ева поблагодарила ее и с удивлением приняла у нее из рук толстый блокнот из черной кожи. На обложке вышитая золотыми нитками эмблема незнакомого ей университета – кажется, что-то на испанском. Она не стала открывать его при всех: положила в сумку, чтобы посмотреть дома. Хотелось максимально оттянуть момент знакомства с тетрадью. Она предчувствовала, что на страницах хранится что-то фундаментально важное, что в данную секунду она не готова принять написанное там.

Они с Пьетро вышли из часовни и остановились, грустно глядя друг на друга. Она пораженно уставилась на него, когда он достал из кармана пачку сигарет и с трудом скормив спичку огню, зажег одну. Тот самый Пьетро, который даже вина в рот не брал и презирал вредные привычки! Запахло жжеными осенними листьями.

– С чего это ты вдруг? – спросила она.

– Нервы, – пожал плечами он, – я очень устал. Меня выматывает работа, отсутствие отклика на мою диссертацию, бюрократия, касающаяся переезда Анны-Марии… Ты ведь уже знаешь?

– Она мне сказала, – кивнула Ева, хотя разговоры об этом сейчас казались ей неуместными – поздравляю.

– Спасибо… Мы хотели пожениться в конце мая, но теперь из-за всего этого…

Странно, но она не заметила особенного, присущего итальянцам энтузиазма в его голосе. Она невольно представила себе их свадьбу, на которую несомненно придется пойти. Хриплые песни Челентано, толпы шумных итальянских родственников, огромный многослойный торт, какое-нибудь невероятное разноцветное платье на Анне-Марии вместо белоснежной классики. Или наоборот что-то эстетское в кинематографическом стиле, с фильмами Антониони на проекторе для фона… И то и другое в данный момент казалось неуместным.

– Хочешь сказать из-за смерти Густаво? – с неожиданной враждебностью спросила она.

– Я не виню его, просто… Я правда никогда не понимал самоубийц. Для меня они все трусы, не нашедшие сил жить дальше. Я не думал, что Густаво такой, – он неумело выпустил клуб дыма и тут же зашелся страшным кашлем новичка.

– Ему очень жалко, что он не оправдал твоих ожиданий, – сказала она.

– Ну зачем ты так…

– Он был нашим другом.

– Я знаю.

– Тебе совсем его не жалко?

– Дело ведь не в жалости.

Стало очевидно, что говорить им больше не о чем. Она проводила его до остановки, вытерпела его неловкое прощальное прикосновение к своему плечу и остановилась на дороге, словно не зная куда податься. Что же дальше? Она ненавидела воскресенья.

***

Генеральная репетиция хора в храме Сан-Жерве недалеко от Бел-Эйра была в разгаре. В последнее время Ева так часто оказывалась в храме, что начинала невольно задумываться о том, не начать ли ей верить в бога по-настоящему. Она никогда не считала себя атеисткой – верила во все и понемногу – но должного пиетета к религии все же не испытывала. Может быть, ее энергия просилась именно в это иррациональное русло? Ей бы подошло молиться, она умела отдаваться увлечениям исступленно, не жалея себя.

То ли во всем была виновата жара, то ли то, что они репетировали уже третий час, но никто не мог сосредоточиться. Верещание сопрано становилось невыносимым. Дирижер начинал терять терпение, когда вторые альты третий раз ошиблись на одном и том же пассаже, упустив свой такт, тем самым мгновенно нарушив общую гармонию.

– Вы издеваетесь что ли? – покраснел он, – завтра уже концерт, а вы не знаете свою партию?

Ева, как и ее соседка, с которой они часто одними глазами обсуждали других, невольно закатила глаза. Хотелось ответить ему, что он и так требует от них слишком многого, когда ожидает, что они назубок выучат целых двенадцать произведений с четырех, пяти и шестиголосием и монотонными латинскими словами за такой короткий срок и малое количество репетиций.

Они снова начали петь, но в этот день все шло не так, и даже купольная акустика церкви не придавала объема и воздуха их голосам. Ноты разбивались о каменный пол, как заблудившиеся птицы об окно. Переминаясь с ноги на ногу и мечтая о том, чтобы поскорее куда-нибудь сесть, Ева неожиданно заметила на себе взгляд одного из басов – молодого мужчины с рыжеватой бородой и озорными глазами. Она не помнила, чтобы он хоть раз с ней заговаривал во время репетиций. Тем более заканчивали они всегда поздним вечером и все тут же расходились по домам. Она неуверенно улыбнулась ему и сразу спрятала глаза в своей красной папке с партитурами.

– Ева, не забудь, что завтра нужны черные папки, – напомнил ей дирижер, когда они наконец закончили и начали сходить с каменных ступеней, как спустившиеся на землю модели заалтарных ангелов, уставшие от позирования.

Она кивнула, скорчив про себя раздраженную гримасу. Как будто вызывающая краснота ее папки может нарушить единство хора! Она уже накинула на плечо свою сумку из знаменитого парижского книжного магазина «Шекспир и компания», как вдруг поняла, что позади нее стоит тот самый бас, имени которого она не знала.

– Мне кажется, я видел тебя где-то, – весело сказал он. Ей показалось, что в его французском проглядывал ирландский акцент.

– Может быть, здесь? – неловко пошутила она.

– Ты ведь изучаешь право? – вдруг спросил он.

– Да, – скривилась она инстинктивно, ожидая извечных вопросов про то, как ей это нравится, – и ты тоже?

– Мы в одной группе на семинарах по семейному праву. Донал, – представился он, протянув ей свою широкую розовую ладонь.

Они вышли вместе в пряную майскую темноту, захлопнув за собой тяжелую дверь церкви.

– Готова к завтрашнему концерту?

– Вроде того. Как вы, мужчины, умудряетесь всегда так идеально исполнять свою партию? Женщины гораздо чаще ошибаются, – спросила она, имея в виду сегодняшний провал альтов.

– Не знаю как другие, а я просто заучиваю их дома, пока кровь из ушей не пойдет, – хихикнул он.

– Мне бы такое умение, – жалобно вздохнула она.

– Зато у вас голоса красивее! Обожаю меццо-сопрано, – улыбнулся он.

– Это приятно.

– Мне на вокзал, а тебе? – спросил Донал.

В его голосе и внешности было что-то приятно простодушное, почти народное, как в стихотворениях Бернса. Зеленая майка и простые джинсы, красноватые, словно намазанные соком клубники губы и хитрый крестьянский прищур.

– Тоже, – улыбнулась она, – тебе нравится хор?

– А то! Иначе бы я здесь не пел, верно? – усмехнулся парень, замедляя шаг.

– Ничего, я тоже быстро хожу, можешь не менять темп.

– А я и не меняю, просто думал, а ну как тебе неудобно.

– А что ты любишь помимо права и хора? – спросила Ева.

– Я много чего люблю! Деревья, парки, коричневый цвет, хороших людей, книги, – он достал из кармана куртки платок и шумно высморкался в него.

– А какие книги? – спросила она с легкой опаской, страшась сама не зная чего.

– Томас Гарди, Диккенс, Ивлин Во, Хаксли… В основном старая добротная британская литература, как видишь.

Ей показалось, что это был лучший расклад из всех возможных. Четыре туза.

– Я тоже обожаю Хаксли и Во! – сказала она, и они пустились в долгие путаные обсуждения их романов, то и дело с трудом выуживая нужные слова на чужом для обоих французском языке. Оказалось, что они оба любили «Незабвенную» с черным похоронным юмором на грани добра и зла, высмеивающую англичан, американцев и вообще всех людей, которые считают себя значительнее других. И «Шутовской хоровод» Хаксли про скучающих аристократов, забывающихся в философии, сигаретном дыме и алкоголе.

– А «Грозовой перевал»? – почти закричал он.

– Обожаю!

– Есть еще песня Кейт Буш[73]…

– Еще больше обожаю! Голос из космоса.

– Но Хитклиф все же такой невыносимый…

– Я тоже его ненавидела. Они все там ненормальные. Но в том и прелесть. И вереск!

– А «Джен Эйр»? – спросил Донал.

– Не мое. Напыщенно и скучно. Да еще эта жертвенность и гордыня…

– И мне не нравится! Из всех Бронте мне ближе всего Эмили.

– А стихи ее видала? Ух! Жалко, что она так рано умерла.

– Как и Эмили Дикинсон.

– О, эта затворница в белом платье! «Открой ворота, Смерть, измученным стадам!» – продекламировал парень.

– Я не настолько хорошо ее знаю, но звучит многообещающе, – засмеялась Ева.

Ей было очень легко с этим улыбчивым рыжим парнем. Никакого романтического напряжения, кокетства, в котором она была не сильна, желания во что бы то ни стало понравиться, впечатлить эрудицией и кругозором… Словно он был бесполым и безобидным, как маленький народец, в который верят ирландцы. Она успела отвыкнуть от того, что люди бывают такими простыми. В последний раз она испытывала подобную легкость, общаясь с соотечественниками. Не зря ей всегда казалось, что между русскими и ирландцами есть что-то общее. Веселое безрассудство, привычка рассчитывать на волшебный авось, умение дружить по-настоящему. Цветущие в умах иностранцев стереотипы о мрачности этих национальностей, в то время как в нужный момент нет никого веселее и дружелюбнее, чем они.

– Я и кино люблю, – сказал Донал, когда они подошли к вокзалу и остановились у скамейки, заполненной даже весной мерзнущими бездомными.

– Я тоже, вот даже в киноклубе состою, – кивнула она и тут же пожалела, что не прикусила себе язык. Надо потихоньку привыкать к тому, что теперь она больше не часть мира великих киноманов, что она никогда в полном смысле слова не была там своей.

– Ничего себе! Я что-то об этом слышал. Рекомендуешь сходить? – спросил ирландец, глядя на нее с любопытством.

– Нет, ты знаешь, нет, – сказала она серьезно, – там даже попкорн под запретом.

– Ужас какой! – содрогнулся Донал.

Она обрадовалась, словно только что спасла его от какой-то смутной опасности, вроде нападения огнедышащего дракона. Нельзя ломать нежные души.

– Может, поедим мороженого? – сказал он.

– Завтра же концерт…

– Я люблю рисковать. А ты?

Ева рассмеялась и ответила ему, что всегда готова к риску, даже если это было вопиющей ложью.

***

Она гуляла одна по вечерней Женеве, поражаясь, как этот город за относительно короткое время успел стать ей родным. Не таким, как Москва, конечно, но близко к тому. Она проходила мимо монументального здания почты, закрытых сувенирных магазинов, очередной церквушки, которые всегда вырастали на пути неожиданно, как грибы после дождя. Обнимала взглядом скучноватые серые и кремовые фасады зданий, пружинила вместе с дрожащим мостом через реку, купалась в свете сверкающих и суховато-официальных вывесок банков.

Курсируя по Риву, она снова бросила несколько сантимов в футляр от гитары карлика, бессистемно бренчащего по струнам. Всю зиму его не было, и она снова боялась, что его больше нет в живых. Ее очень обрадовало то, что она ошибалась и он лишь уползал в свою берлогу, чтобы согреться или гастролировал по другим швейцарским городам.

Она упивалась огоньками, пляшущими в воде и фонарях. Кивала выделяющимся своей белизной в темноте лебедям, будто знала о чем они думают. Все кафе на набережной были заполнены: люди смеялись, пили вино, любили мир и друг друга. Вот бы и ей научиться жить так просто.

Завершая свое маленькое паломничество, она долго стояла около мощной струи фонтана, сегодня подсвеченной сиреневым. Для того, чтобы увидеть, где он кончается, приходилось высоко поднимать голову. Она слышала городскую легенду о том, что один любопытный турист решил подставить под него руку, чтобы проверить силу напора. Как и следовало ожидать, с того дня у него не было одной руки. Зато проверил собственную теорию.

Она смотрела на парочки, обнимающиеся на фоне темнеющего озера, на компании подростков, громко подпевающих современной музыке из колонок, и чувствовала себя слишком старой, но в то же время благодарной за все, что с ней происходило в этом городе. Это походило на преждевременное прощание, подведение итогов перед чем-то новым.

Ночью она, как Лермонтов, вышла одна на хорошо знакомую дорогу между парком и собственным домом. В кронах деревьев ухали мудрые совы. Пахло чем-то сладким, словно кто-то пек медово-грушевый пирог.

Она стояла на перепутье, глядя на дорогу, как на машину времени, способную творить чудеса. Ответ пришел к ней неожиданно, как бывает всегда, когда дальше ждать уже невозможно. Когда включаются какие-то тайные резервы, и гениальная мысль осеняет тебя, как яблоко, упавшее на голову Ньютону.

Она сказала себе, что, если первым придет автобус, идущий направо – в ее любимые поля колокольчиков и маков – она наконец решится сказать родителям, что не хочет жить по их правилам. Хоть раз в жизни найдет силы противостоять, отстоять свое право на любимое дело, даже если оно может оказаться не прибыльным, даже если учитель или филолог совсем не нужен их семье, даже если она прервет династию успешных адвокатов. Она уйдет с юридического факультета и воспарит как орел, вылечивший раненое крыло. Этот тяжелый груз спадет с ее инфантильных плеч, и все изменится. В лучшую или худшую сторону – она не знала. Будоражил сам процесс познания, поиск мифической истины, которую, очень может быть, даже невозможно найти.

Если же автобус, идущий налево, как раз в сторону ее университета, придет раньше – она ничего не станет менять. Оставит все как есть, будет учиться любить чужую для нее профессию, заставит себя плотнее вгрызаться в неподатливый гранит закона, перестроит свою мечтательную натуру, закалит ее в горниле неудач и ошибок, чтобы оправдать возлагаемые на нее надежды. Смирение – тоже дар, который люди привыкли недооценивать. В каком-то смысле это даже легче, чем прорубать себе дорогу в непроходимых джунглях мечтаний и фантазий. Тем более теперь у нее точно появился друг, не носящий масок – простой и понятный Донал. Может быть, вместе учиться будет веселее, может все дело было в отсутствии подходящей компании. Хотя до сих пор ни одна компания не принесла ей ничего, кроме разочарования.

В ожидании приговора она избегала смотреть на табло с расписанием автобусов, на черные жучки цифр на оранжевом фоне. Время, словно в насмешку ей, текло так же медленно, как на лекциях по уголовному праву, которому она боялась невольно посвятить полжизни.

А почему, собственно, ее судьбу должны решать автобусы?

Она исследует их уже больше года, знает почти все маршруты, они по-прежнему успокаивают ее, но уже не с такой легкостью, как раньше. Все давно шло, должно было органически прийти к тому, чтобы автобусы сменить на поезда. Просыпающийся пилигрим внутри нее робко показывает зубы, просит точить их все тщательнее. В этом, на первый взгляд, бесцельном движении вперед бесконечное бегство от самой себя в погоне за собой.

Где-то на пути к себе ее ждут пульсирующие гирлянды ночных городов, проплывающих за окном, зовущие за собой, как огни святого Эльма. Северные сияния и землетрясения, ревущие водопады и жерла плюющихся лавой вулканов, подводный мир и иссушающая пустыня, пряные джунгли и каменные клетки городов. В одиночестве исследовать нарисованные карандашом карты мира, осенние города и тихие номера отелей. Может быть, даже получится найти спутника на этой увлекательной тропе в никуда и повсюду. Ибо как бы мы ни храбрились, нам всегда нужен кто-то, чтобы разделить радость от увиденного. Даже ее любимый Алекс Супербродяга[74] понял это, когда было слишком поздно.

Что же дальше: длинные грузовики, самолеты, корабли, космические шаттлы в бесцветные будние дни, когда резко захочется исчезнуть? Спонтанно улететь посмотреть могилу любимого писателя или на загадочное собрание картографов, как делала Патти Смит. Или на отдельный ото всех людей остров, как писал Гамсун в романе «Под осенней звездой». Под музыку в больших красных наушниках и биение неспокойного сердца. Записывая мимолетные мысли на полях книги или салфетке, выданной вместе с самым вкусным в жизни кофе. А если в какой-то момент и этого станет мало? Куда тогда бежать?

Автобусы все не приходили, и тогда она выбрала третий вариант: отправилась пешком куда глаза глядят. Почти бежала, промывая легкие теплым, предчувствующим приход лета воздухом. Как тайфун влетела в прохладное убежище вокзала. Подошла к экрану и стала изучать меню направлений. Швейцария, Франция или Италия? Можно и дальше.

Перед тобой открыты все дороги, Ева. Выбирай любую.

Личный дневник К.

21 августа

Снова новая тетрадь. Боюсь, когда я состарюсь, мне некуда будет их класть. Если у меня вдруг будут дети, они смогут найти их и прочесть. Пусть читают – мне почти нечего скрывать. А то, что есть, они все равно не расшифруют. Мои секреты благополучно умрут вместе со мной. Если я вообще умру теперь, узнав то, что я стремлюсь узнать. Впрочем, время покажет. Время – единственное, что имеет значение. Из него строились вселенные, города, судьбы и клетки моего организма.

23 августа

Звонила сестра вся в слезах. Когда она плачет, ее голос напоминает мне всхлипы раненой птицы. Они с матерью и братом уже две недели не ели яиц, масла, сыра и не пили чай, хотя в горах по утрам холодно и им необходимо греться. Нужно еще больше денег, а я пока жду зарплаты. Уже послал им все, что мог. В голове не укладывается, как моя страна, моя родина стала такой – разобщенной, бесприютной, опасной. Я смотрю на творящиеся там бесчинства, и в горле встает ком. Представляю, как однажды вернусь туда совсем другим, но знаю: уже никогда не будет, как прежде. Теперь я понимаю, как чувствовала себя моя мать, когда приехала в Венесуэлу впервые – больше никакого алмазного холода, голубых излучин фьордов, белых птиц, кружащихся в ледяном небе – только стекающая за ворот жара, чужие темные люди, новые законы. Не хотел бы я оказаться на ее месте. Теперь я знаю каково это – подстраиваться под реалии новой страны, терять свою индивидуальность, как вырвавшийся из рук воздушный шарик. Меня успокаивает только то, что в Женеве умер Борхес – это придает мне сил. Если даже ему здесь что-то понравилось, если он выбрал это место для такого священного действа, как смерть – я точно справлюсь.

27 августа

Это лето выдалось необычайно жарким – под окнами плавится асфальт, даже ночью нечем дышать. Я все больше времени провожу в лаборатории, работая над ДЕЛОМ, чувствуя себя почти растаявшим мороженым, которое в последнюю предсмертную секунду все же положили в холодильник. Пока все идет хорошо, согласно плану. К свету ламп вечером тянутся сонмы насекомых, а мне жалко их убивать, я всем даю приют. Никогда не пойму людей, которые давят их каблуком, прижигают сигаретой, смертельным щелчком сбивают со стены. Неужели им было бы приятно, если бы кто-то сверху сделал с нами так же? Пнул в неизвестность, оставил умирать в незнакомой страшной комнате с бескрайними потолками на пути к семье или покою. Хотя, если подумать, именно так Он и поступает. Если он существует, конечно.

1 сентября

Мне стыдно за то, что я ем чоризо[75] на пышном сером хлебе и вкусное лимонное печенье по утрам, запивая горячим кофе, пока мои соотечественники питаются объедками. Пока дядя Педро достает куриные ножки из мусорного бака. Когда мать рассказывала мне это, я плакал. Мне стыдно за то, что я живу один в целой квартире, в то время как некоторые вынуждены скитаться по улицам. Мне стыдно, что помимо работы и моего ДЕЛА, у меня хватает времени на развлечения – книги, кино, прогулки. Разве так должно быть? Разве это в жизни важно – усладить свою душу, потешить свое эго? Нет ничего важнее тела, его простых и понятных нужд. В пирамиде Маслоу не должно существовать никаких иных ступеней, кроме первой и второй – все остальное блажь для избалованных благополучием эгоистов. И самое страшное, что здесь я сам стал таким – пресыщенным и искусственным. Я не узнаю себя, глядя в зеркало. Пытаюсь сорвать с себя маску, но она намертво приросла к лицу.

3 сентября

Сегодня на собрании киноклуба Амбруаз наконец одобрил цикл Кесльевского, и вечно всем недовольный Жульен поддержал его – но меня не радует даже это. Красивые красно-фиолетовые афиши готовы, буклеты с рецензиями выстроились в аккуратные стопки, все надеются на успех, но мне почти все равно. Бездумный просмотр кино – даже самого достойного – еще ни разу не помог никому спастись от нищеты и унижения. Я сделал вид, что рад, но в душе у меня будто пролили бак бензина – теперь мне все кажется ненужным, банальным. Я и сам банален и противен самому себе. Единственное деяние, достойное уважение – это помощь тем, кто в отличие от тебя находится на самом дне жизни. Только человеческие страдания заслуживают внимания. И не какой-нибудь многозначительный бодлеровский сплин, а голод, кровавые язвы и прохудившиеся, как мешок для пылесоса, желудки. Я не пытаюсь строить из себя Иисуса – я лишь жалкий актеришка, в антракте между актами задумавшийся о судьбах слабых мира сего. Я даже для себя пишу с переходящим все рамки пафосом, но никак не могу его умерить.

6 сентября

Такое ощущение, что Густаво следит за мной. Спрашивает, что со мной происходит, говорит, что у него глаз наметан на внутренние разъедающие процессы. А что я могу ему ответить? Я решил ни с кем не делиться темой, над которой работаю. Во-первых, никто не поверит. А если поверит, в какой-нибудь момент обязательно заставит поделиться, воспылает завистью. Еще Альберт Великий разработал свод правил – семь нерушимых столпов для каждого смельчака, желающего добиться успеха. Выделил в каждой из заповедей ключевое слово: МОЛЧАНИЕ, МЕСТО РАБОТЫ, СРОК, ТЕРПЕНИЕ, ЗНАНИЯ, ВНИМАНИЕ и УВЕРЕННОСТЬ. Если нарушить первую, можно уже больше ничего не делать.

Хотя с шестой и последней заповедью у меня тоже возникают проблемы. Мое внимание рассеивают ежедневные проблемы, моя уверенность страдает из-за них же. Я почти научился ничего не чувствовать, но нет предела совершенству. Главное, чтобы в конце не было как у Жан-Батиста Генуя, который сказал: «Вот, я сотворил великое дело, и Я вполне доволен. Но как все совершенное, оно начинает наводить скуку.» Слишком часто мы теряем интерес, добившись того, о чем долго и страстно мечтали.

8 сентября

Проснулся весь в поту, потому что приснилось, что я снова маленький, а в уши мне, как осколки гранаты, залетают родительские ссоры из-за стены. И я контужен ими. Они думают, что я уже уснул и обвиняют друг друга в самых страшных грехах. Мама кричит, что ненавидит эту страну, ненавидит то, в кого он ее превратил, что она завтра же улетит, поцеловав меня на прощанье. Слышу чудовищный звук пощечины, как звон сюрреалистических литавр. Подо мною на постели расплывается предательское желтое пятно, но я не зову их на помощь, только сосу большой палец. Мать, отец, а что, если именно ваши ссоры сделали меня таким трусливым?

9 сентября

Видел сегодня в автобусе красивую светловолосую женщину средних лет. Глаза в форме гондол, скользящих по голубой глади, ямочки на щеках. Она напомнила мне мать и то, как мы с ней скитались по разным городам и деревням, когда она наконец ушла от отца. Мы нигде не оседали надолго, я едва успевал привыкнуть к школе, к очередному безрадостному пейзажу в окне, как приходилось срываться дальше. Ей давали работу в самых бедных школах, с самыми сложными детьми, а я все равно ревновал ее к ним. Завидовал, что они проводят с ней больше времени, устраивал истерики дома после долгого рабочего дня. Не замечал, как она украдкой вытирает посеревшие глаза. По утрам она заставляла меня выпить чай с молоком и медом, чтобы я не заболел. Как же я ненавидел пенки, принимающие самые причудливые формы! И все же, несмотря на все трудности кочевой жизни, тогда я был счастлив, даже если знал, что она несчастна, чудовищно одинока. Детский эгоизм не знает границ. Я бы все равно хотел вернуть те дни, с тех пор я не испытывал подобного единения с ней.

12 сентября

Обедали вместе с Пьетро. Он выглядел уставшим, говорил, что его бросила очередная понравившаяся ему женщина. Девушка из магистратуры, он показал мне ее фотографию – статная брюнетка с умными глазами. Пьетро всегда обращал внимание только на самых красивых и недоступных женщин. Я даже не понял, почему он считает, что они встречались – все длилось около месяца, и она ни разу не выделяла его среди других, они всего раз сходили в кино. Он – страшно представить – вытерпел какой-то ужасный современный фильм ради нее, одна пальба, цветная мишура и никакого смысла. Не понимаю такой жертвенности во имя женщины. Но Пьетро жалко – когда уже хоть кто-то оценит его по достоинству? Я вспомнил, как одна девушка в киноклубе однажды сказала, что боится его, потому что он слишком умный. И глаза у него сумасшедшие, как у Джека Николсона в «Сиянии». Я тогда не сдержал улыбки, но в то же время мне было обидно за друга. Ненавижу себя за подобную двуличность. Надо было сказать ей, что она не права, и что лучше него она никого не найдет.

14 сентября

Вклею это сюда, чтобы не забыть.

«Надо начинать при солнечном закате, когда красный супруг и белая супруга соединяются в духе жизни для того, чтобы жить в любви и спокойствии, в прочной пропорции воды и земли»

«Продвигайся с запада, сквозь тьму, к различным степеням Малой Медведицы. Охлаждай и разводи тепло красного супруга между зимой и весной, преврати воду в черную землю и поднимайся через изменяющиеся цвета к востоку, где показывается полная луна. После очищения появляется солнце – белое и лучистое»

Да будет солнце. Я жажду ослепления.

17 сентября

Через три недели у меня важное выступление в киноклубе, а я поставил себе отметину на руке при работе с расплавленным оловом. Такие следы обычно проходят долго – даже на мне, на ком раны заживают как на бродячей собаке. Я уж молчу о том, что было чертовски больно. Звонил отец, я предложил ему приехать в Женеву зимой, посмотреть как я живу. Он ответил что-то невразумительное – мол, не может бросить Хесуса, сына своей новой пассии. Меня он не боялся бросить, хотя я был его родным сыном. Что ж, хотя бы понимаю, что люди учатся на своих ошибках. Это вселяет надежду. В конце разговора предложил выслать ему немного денег – тут он сразу же согласился. Парадоксально то, что в детстве я боялся отца, одновременно восхищаясь им, а теперь он боится меня. Насчет восхищения не знаю. В его глазах я теперь большой человек – но что насчет любимого сына?

20 сентября

Наконец выдался выходной. Провел его в Ботаническом саду со сборником Неруды[76] на скамейке под раскидистым дубом. Недоумеваю, зачем людям нужны другие, чтобы чувствовать себя полноценным? Ни одна прогулка не приносит мне столько удовольствия, сколько проведенная в одиночестве. Смотрю на изогнутые стебли пока еще нестерпимо зеленых растений и пытаюсь представить себе их жизнь: весь день недвижимы, на солнце, под дождем, в свете белой луны. О чем они думают? «Осенняя бабочка» Неруды прекрасна. Она касается моей щеки своими нежными и мудрыми крылышками, даруя прожитую поэтом мудрость.

Все на земле, друзья, проходит.

Все покидает и минует.

И та рука, что нас водила,

нас покидает и минует.

И те цветы, что мы срываем.

И губы той, что нас целует.

Вода, и тень, и звон стакана.

Все покидает и минует.

И время хлеба миновало.

И снова небо

прояснилось.

А солнце лижет мои руки

и говорит: – Тебе приснилось.

И ты не болен. Это бредни.

Взлетает бабочка и чертит

круг огнецветный

и последний.

Когда уходил, оставил на лавке три персика. Представляю, как порадуется какой-нибудь бездомный, увидев такое угощение!

22 сентября

Сегодня у меня день рождения, но я никому об этом не напоминал. Зачем? Я перестал радоваться этому дню еще после десяти лет, когда понял, что по прошествии праздника ничего не меняется. Переворачивается очередной лист календаря, на твоей пирамиде появляется еще одно кольцо, еще одна морщина на пне, но ты остаешься точно таким же, со стандартным набором проблем в голове и жизни. А скорее даже они увеличиваются в геометрической прогрессии.

Взял с собой бутылку Рьохи, корзинку с виноградом и кукурузным пирогом, который приготовил вчера, и отправился гулять по холмам на границе с Францией, чувствуя себя Байроном. Разве что без длинного списка сексуальных побед. Не помню, когда последний раз дотрагивался до женщины. Кажется, это было еще дома – то была черноокая Алисия с тонкой талией и мечтательным умом, подарившая мне долгий сладостный поцелуй под сенью (чуть было не сказал «Девушек в цвету»[77]) мангового дерева. Воздух вокруг нас тогда пропитался ожиданием нежности и страсти, столь свойственным молоденьким девушкам. Она прижалась ко мне всем телом, начала покусывать мочку моего уха, но я легонько отстранил ее, хотя моему телу хотелось продолжения. Я ощущал в нем одеревенелое напряжение, меня волновала оливковая ложбинка ее груди. Но секс без малейших чувств для меня как онанизм девушкой. Я могу тратить энергию на более важные дела, никому не ломая душу. Не хочу никого обманывать, будто способен так просто полюбить. Порой я чувствую себя иссохшим старцем, запертым в теле молодого. А вызволить меня некому.

26 сентября

Все думаю о том, откуда Раймонд Луллий, бедный испанский поэт и философ, мог взять столько драгоценных металлов для английского короля Эдуарда 2, если в тот момент весь национальный запас был меньше? Получив от него заказ на выплавку 60000 фунтов золота с помощью ртути, олова и свинца, он не ударил в грязь лицом и сдержал свое слово! Получил нобли особой чеканки, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. Куски желтого металла, от которых может зависеть жизнь или смерть. Как же глупо, что люди так привязаны к ним…

Впрочем, золото получилось великолепного, недоступного в четырнадцатом веке качества. Некоторые из монет еще хранятся в английских музеях скептикам на радость. Разумеется, проще отнести этот факт к мифам, запрятать его на полках поросшего многовековой пылью хранилища фантазий, но откуда он все же получил столько золота? Разве не алхимические знания помогли ему? Я почти уверен, что это были именно они.

29 сентября

Если я все же смогу воплотить в жизнь задуманное, если все силы вселенной будут на моей стороне, опыты мои увенчаются успехом и я создам лекарство трех царств – мой жизненный путь можно будет считать пройденным. Я буду навеки сгоревшим фениксом.

В поисках вдохновения поднялся на смотровую площадку в Колони и смотрел, как нежно-голубой шлейф неба становится апельсиновым у хребтов гор. Словно по команде на берегу напротив стали один за другим загораться огоньки. Когда я уходил, небо было залито ультрамарином. Какой великий художник выбирает такие чудесные краски для небосвода? Я сейчас как будто хокку написал.

2 октября

Проснулся и смотрел на бледную луну. Хотелось завыть на нее, будто я по ошибке оказался в шкуре волка. Достал с полки альбом, который взял в библиотеке на Серветт – Exodus mondiale[78]. Листал эти черно-белые страницы, сочащиеся болью, как истерзанные ноги балерины с запекшейся сукровицей. Люди, которые вынуждены убегать из своей страны, как крысы с прохудившегося корабля. Беженцы со всего мира неуловимо похожи друг на друга – выпирающие кости, изорванная одежда, взгляд больной собаки. Их дети, как птенчики с перебитым хребтом. Я всматриваюсь в них изо всех сил в рассеянном свете ночной лампы, чтобы напомнить себе, что в этом мире по-настоящему важно. Я должен помнить о чужой боли каждую секунду своей жизни, иначе это не они со своими омертвелыми телами, а я, я сам – мертвец.

5 октября

По утренним новостям показали беспорядки в Турции. Это тронуло меня так же, как проблемы родной страны – теперь мой разум со всеми, кто не знает, куда бежать от несовершенств государственного строя. Мое сердце бьется в такт с их сердцами. Я скорблю вместе с каждым, кто вынужден проходить через это. Допил остывший кофе и позвонил матери – на секунду забыл, что у них поздний вечер. Она ответила мне сонным уставшим голосом, боялась, что что-то случилось. Бедная, добрая женщина… Разве со мной может что-то случиться? Все плохое, что может произойти происходит с вами и миллионами других несчастных. Я-то в полной, позорной, неминуемой безопасности в нейтральной Швейцарии, которая всегда оставалась в стороне от мировых конфликтов и чуть что пряталась в бункерах, как будто ей хоть раз действительно что-то угрожало.

9 октября

Вчера был хороший вечер: впервые за долгое время я смог отвлечься. Когда увидел Ирен Жакоб в алом свитере, все такую же красивую и молодую, у меня вспотели руки. Боялся, что не смогу держаться достойно, что на фоне нее буду выглядеть жалким. Но с ней было легко, она органично продолжала все мои мысли, как друг детства, связь с которым не прервалась. Зрители аплодировали нам, и я возьму на себя смелость сказать, что это было и в мою честь. Я тоже могу показаться кому-то значительным.

Познакомился с той русской девушкой, которую видел в парке Бастионов в сентябре. Она кажется очень застенчивой, словно не осознает своей красоты. Тем лучше. Женщины, кичащиеся своей внешностью кажутся мне неполноценными. Кажется, она тоже любит читать. Надо будет спросить что именно. Надеюсь, это что-то стоящее, а не то что обычно читают молодые девушки. Они почему-то верят в то, что во главе всего стоит любовь. Хотя не любовь важна, а сострадание.

11 октября

Был на поэтической встрече в департаменте искусств. В окнах дышал осенний вечер. Сколько талантливых людей! Почему я не умею так же изливать свои печали и скорби в короткие рифмованные строки? Особенно зацепил один немец, который читал стихотворение о своем ребенке – о его синих глазах и руках ангела. Сам не знаю, почему меня так тронуло – наверное, хотелось чтобы кто-то писал такое же о маленьком мне. Еще познакомился с красивой итальянкой – она читала на армянском. Язык, который проник в мою плоть своей мелодикой, даже если я его совсем не знаю. Она оказалась очень нервной, много жестикулировала – думаю, в более давние времена ее бы сочли больной истерией. Но мне льстит внимание таких творческих девушек. Потому что было совершенно очевидно, что я заинтересовал ее как мужчина. Когда пришел домой, вглядывался в зеркало, выискивая у себя черты, которые могли ее привлечь. Может быть, мой греческий нос? Или задумчивая пелена в глазах? Даже неловко писать такое о себе, но я считаю, что хоть в чем-то мать с отцом смогли соприкоснуться полностью, став единым целым, отринув все разногласия и противоречия. Они оба воплотились во мне.

14 октября

Мне необходимо хотя бы с кем-то поделиться результатами своих экспериментов! Это рвется из меня, как пенящаяся огнем магма. Может быть, все же стоит довериться Густаво? Он меня не предаст, он очень благодарен мне за все. Решено: откроюсь ему завтра же. Вряд ли кто-то, кроме него сможет понять и поверить в такую мифическую возможность. Если я слишком спешу с решением – пусть что-нибудь извне остановит меня.

15 октября

Позвал Густаво встретиться в маленьком кафе после работы. Долго собирался с духом, не зная как начать. Когда выложил все как на духу, непроизвольно закрыв глаза, будто стыдясь себя самого, он посмотрел на меня без малейшего признака неверия или скептицизма и спросил:

– А философский камень может воскресить человека?

Я должен был предвидеть, что это заронит в него необоснованные надежды. Призрак Мэри сидит в нем, как пальцы чревовещателя в кукле, она ни на секунду не отпускает его. Я посмотрел на него так мягко, как только мог и сказал:

– Это ведь не воскрешающий камень, а всего лишь философский. Даже его возможности ограничены.

Но увидев как разом потухли угли его черных глаз, дал слабину:

– Хорошо. Если все выйдет, мы попробуем.

Теперь он в деле. Будет помогать мне с расчетами или материалами. Я-то знаю, что если уж Густаво чем-то увлечется – это серьезно, это на грани жизни и смерти. Должен признать, что иногда это приятно – когда ты не один.

18 октября

Очень волновался, когда пригласил новых друзей к себе домой. Пьетро и Густаво уже бывали тут, но Ева с Анной-Марией нет. Не хотелось, чтобы они судили обо мне по моей квартире. Она очень простая, светлая и уютная. А я – разверстый зев пропасти, в которую легко упасть. Но, кажется, им все понравилось. Видел, как глаза Евы загорелись при виде моих книжных полок. Воспользовался случаем, чтобы спросить, что она читает сейчас. Она серьезно посмотрела на меня, словно взвешивая мои способности понять ее:

– «Дни в Бирме» Оруэлла, и она разрывает меня изнутри, – ответила она, ожидая моего одобрения.

Но я эту книгу не читал и мне стало стыдно. Трудно признаваться в том, что мне не нравится, когда люди любят то, что я даже не знаю. Впрочем, потом мы смотрели «Земляничную поляну»[79], и тут уже я был недостижим. Никто не знает и не понимает Бергмана так, как я. Мне кажется, мы с ним родственные души, разделенные пространством и временем. Ментальные близнецы.

Когда они ушли, мне почему-то стало грустно, но я тут же смахнул с себя это чувство, как пепел с сигареты. Не хочу нуждаться в ком-то, даже если это друзья.

Приятно порадовало то, что Густаво ни жестом, ни взглядом не выдает нашей с ним тайны. Все-таки я не ошибся с выбором союзника.

20 октября

После лаборатории весь вечер играл на гитаре. Когда мои пальцы сцепляются со струнами, по всему телу разливается столь редкий для меня покой. Арабские мелодии, которые я разучивал все лето. Они похожи на последние фантазии умирающего от тифа бедняка. Такие же значительные и зыбкие, в них – весь мир, который мы просто не в состоянии разглядеть, если прожили жизнь легко, без особенных лишений и трудностей. Мое тело не здесь, когда я вслушиваюсь в то, что вылетает из-под моих пальцев, как волшебная пыльца. Наверное, со стороны я выгляжу чудаком, но я отнюдь не стесняюсь этого.

22 октября

Конечно, главным катализатором для меня стала история Николаса Фламеля. Думаю о том, как он увидел сон, в котором ему явился ангел с древней книгой в руках. Такие секреты сквозь неопознанную материю сновидений посылают раз в несколько веков, это больше, чем откровение и больше, чем дар. Ему было дано увидеть то, что никто никогда не мог увидеть, несмотря на то что алхимики со всего мира пытались добиться успеха столетиями до Фламеля.

Ту самую книгу в роскошном старинном переплете из сна ему потом продал незнакомец всего лишь за два флорина. Тайна первоматерии, начало всех начал, мифическое вещество, способное даровать вечную молодость, знания и богатство – за два флорина! «Книга Авраама-еврея» со странными знаками на обложке, страницы будто вырубленные из дерева. Она перевернула всю жизнь писаря.

Когда силы совсем покидают меня, а надежда улетучивается, как горючая смесь – я вспоминаю сон Николаса Фламеля и молю ниспослать мне хотя бы крупицу подаренной ему мудрости. И тогда в какой-то узкий просвет мгновения, который потом кажется сном, я понимаю, что все в этом мире возможно. Даже то, что мы представить себе не можем. Нужна лишь вера и усилия. Вера и поиск. Вера и вера.

25 октября

Сегодня я видел, как Ева прослезилась после первой части «Декалога», где утонул маленький ангелоподобный мальчик. Она старалась скрыть это, отвернувшись от нас и словно невзначай проводя рукой по щеке, но я все видел. Вспомнил, как в детстве иногда разрабатывал план собственной смерти, которая стала бы волшебным лекарством, способным примирить родителей. Представлял, как они стоят над моим до слез коротким гробиком и держатся за руки, склеенные несчастьем, как вечным суперклеем. Достоинство этих детских фантазий в том, что они почему-то никогда не сбываются. В том же их недостаток.

29 октября

Ездили все вместе в Межев – в шале Густаво. Удивительно, но на эти несколько дней мне удалось отрешиться от всего, что безостановочно бурлит в котле моей головы. Природа способна закутывать нас в кокон сладкого бездействия. Единственное, что меня волнует – то, что эти дни пропали бездарно без моих исследований. Я все думал о моих родных колбочках, щипцах и молоточках, как о своих детях. Мне страшно оставлять их одних. Мне неловко, что я часто отвлекаюсь от разговора, теряя нить беседы, и один только Густаво понимает, что со мной происходит. Я смотрю на своих друзей и чувствую, что мои проблемы серьезнее их.

Поход на вершину взбодрил меня, наполнил легкие исцеляющим воздухом. Люблю нежные прикосновения высокой травы к своим ногам, как ласки матери в колыбели. Когда мы купались в озере, я думал о том, сколько ему может быть лет. Неужели оно всегда ждало нас так, словно знало, что мы придем в его воды?

Приехав обратно в Женеву, я обнаружил в своем кармане записку. Женский нервный почерк. Всего лишь два слова: «Я думаю о тебе». Нельзя не признать, что мне это польстило. Гадаю, кто это может быть: Ева или Анна-Мария? Они совсем разные, но обе кажутся влюбчивыми, так что я не знаю, что и думать. Хотя мне и не нужно об этом думать – мне все равно нечего им ответить.

2 ноября

Как я мог позволить себе настолько раствориться в своих увлечениях и развлечениях, в новообретенной жизни компании, когда моя семья нуждается во мне?! Мой брат заболел – туберкулез, он даже кашляет кровавыми сгустками. Мать боится, что он умрет. Срочно выслал денег на самого лучшего доктора. Как же я рад, что хоть в чем-то могу быть полезен. Но в то же время нестерпимо больно оттого, что наши отношения стали абстрактными из-за того, что я теперь стою выше, чем они. Они больше не видят во мне родственника, к которому можно питать нежные, ничем, кроме крови не окрашенные чувства. Я для них благодетель, господин во фраке, жертвующий деньги во имя растрогавших его, как котята, бедных. Таких всегда уважают, благодарят, но где-то в глубине души ненавидят. За то, что он обладает тем, чего нет у них, за то, что отныне обязаны ему чем-то, хотя бы даже просто пожизненной благодарностью.

Искусственность чувств моих родных ко мне – то, чего я боюсь больше всего. Я хочу хотя бы для кого-то оставаться настоящим. Ведь даже самому себе я часто кажусь призраком.

6 ноября

Кажется, брату стало лучше. Теперь я снова могу дышать и даже улыбаться солнечному лучу или красивой женщине на улице. Их красота для меня неосязаема, она нужна лишь для глаз, но не для рук или души. Я смотрю на них, как на произведения искусства, что ни к чему меня не обязывает. Иногда вызываю в памяти облик случайно увиденной женщины, когда трогаю себя. Мне хотелось бы избежать этого, но такова человеческая и особенно мужская природа. Сегодня во время окончания, в самый яркий момент, я почему-то подумал о Еве – и тут же прогнал от себя эти мысли. Она хороший друг и приятный собеседник, но как женщина для меня должна оставаться такой же абстрактной: собирательным образом всех красивых женщин, к которым я не могу и не хочу прикасаться, тем самым облегчая себе жизнь.

8 ноября

Не представляю, что чувствовали египтяне, когда горела Александрийская библиотека. Бледно-голубое выцветшее небо, озаренное пожаром, паника и крики, растекающееся по жилам города безумие. Сотни, тысячи драгоценных свитков, бумаг, реликвий, которые невозможно восстановить, пожираемые огнем. Сколько знаний было потеряно в тот ужасный день, какие открытия могли быть сделаны гораздо раньше? Тем больнее, что большая часть книг Гермеса Трисмегиста – первого алхимика в истории – погибла в том огне. Остальные, согласно легенде, зарыты в тайном месте пустыни. Счастье, что хотя бы «Изумрудная скрижаль» – табличка из его гробницы с заповедями сохранилась. И все же перевод тех немногих записей о философском камне может быть слишком искажен… Я пытаюсь следовать его указаниям, но ничего не выходит. Начинаю чувствовать собственную беспомощность. Что, если тень величия лишь почудилась мне, как полуденный мираж в арабской пустыне? Как в том романе Боулза.[80] Хоть бы во сне кто указал мне, где зарыты свитки… Целой жизни не жалко за сон, подобный тому, что снился Николасу Фламелю!

11 ноября

Сегодня мы с друзьями ходили в независимый кинотеатр на какой-то фестивальный шведский фильм, который нам советовал Кристоф. У него странный вкус – он без ума от «Облачного атласа» и «Матрицы». Сказать, что я был разочарован будет неверно – потому что я ничего и не ожидал. Но Еве вроде понравилось, она весь фильм улыбалась, когда я смотрел на нее боковым зрением. Смеялась над моментом, когда герой не мог снять презерватив. Она уже несколько раз довольно напористо спрашивала меня, почему я настолько невосприимчив к современному кино, будто бы я обязан им восхищаться. Она думает, что я осуждаю ее тягу к искусству двадцать первого века, но, по правде говоря, мне все равно, кто что любит. Я позволяю всем любить свободно.

– Тебе кажется, что в нем недостаточно глубины? – спросила она меня и в этот раз.

– Не знаю, мне просто не слишком понравилось, – ответил я.

– Конечно, это ведь не Тарковский, – фыркнула она, отвернувшись и пошла к Густаво. Они долго обсуждали Бьорк и фолк-музыку, пока мы шли по ночному Ботаническому парку.

Я знаю, что она ему симпатизирует. Густаво нравится всем – он красивый, яркий и общительный. Иногда я ему завидую – до тех пор, пока не вспоминаю о Мэри. Он единственный из нас, кто пережил настоящее душевное землетресение. Все девять баллов.

15 ноября

На меня накатило старое как мир желание, которое иногда терзает меня по ночам. В такие минуты мне кажется, что у меня раздвоение личности – не могу постигнуть, как во мне могут уживаться физик и лирик. Всю сознательную жизнь я пытаюсь убедить себя в том, что моя главная стезя – наука, что мне не стоит притворяться кем-то более глубоким, чем молодой мужчина в белом халате, передвигающий разноцветные колбы. Не стоит придавать себе искусственной глубины. Но иногда мне так хочется писать, что я грызу угол подушки, чтобы задушить в себе этот порыв, прихлопнуть его как наглую мышь в мышеловке. Я не хочу быть посредственным писателем. Если уж писать – то что-то великое, как Борхес или Пруст. Но разве же я способен на такой уровень? Вила-Матас писал в «Бартлби и компании» о писателях направления «нет», которые решили не писать, понимая, что уровень, заданный корифеями недостижим и не стоит даже загрязнять мир своими незрелыми идеями – лучше позволить им отщипывать от мозга по кусочку, пока он совсем не раскрошится, как рождественский кекс недельной давности.

И тогда я просто запрещаю себе писать что-то, кроме этого дневника.

18 ноября

Моя сестра встречается с каким-то парнем из соседней деревни. Его зовут Мануэль. На фотографии он нагло приобнимает Марину за плечи – черные как смоль кудри, красная улыбка. Когда мать сообщила мне об этом неуместно радостным тоном, я почувствовал сверление в висках. Марина еще слишком юная и невинная, чтобы любить кого-то, я не хочу, чтобы он разбил ее нежное сердце. На месте родителей, я бы подверг его тщательной проверке, возможно даже с применением детектора лжи. К сожалению, сам не могу прилететь, чтобы это сделать. По секрету попросил брата проследить за ухажером нашей сестры. Чтобы смог вышибить ему мозги, если что-то пойдет не так.

Когда я последний раз был дома, мне было слишком больно – каждую секунду и каждое мгновение. Смотрел на дешевые оранжевые занавески, изъеденный термитами гамак в саду с полумертвыми цветами, новые морщины на некогда прекрасном белоснежном лице матери.

Не могу простить себе то, что в свои двадцать шесть зарабатываю в десять раз больше отца, который работал всю свою жизнь, не разгибая своей бедной спины больше сорока лет. Кто я такой? Всего лишь жалкий сопляк, прозябающий в одной из самых благополучных стран мира, а денег у меня больше, чем у трех вместе взятых поколений семьи. Все это кажется мне таким несправедливым, что я хочу разбить кулаки в кровь, как будто это может изменить хоть что-то в этом мире.

23 ноября

Слушал старые песни Pink Floyd, думая о том, как в детстве мне их включал отец. У нас был старый тарахтящий проигрыватель, который отцу достался от деда. Читал Гете в обеденный перерыв, пока грыз горькие фисташки и наткнулся на пассаж про алхимиков – обвиняющий и саркастичный. Но все равно воспринял это как знак, что я на верном пути. Тем более моя цель не касается целительства, как бы кощунственно это ни звучало. Я ученый, а не лекарь. Увы, я далек от Парацельса[81].

«Алхимии тех дней забытый столп,

Он запирался с верными в чулане

И с ними там перегонял из колб

Соединенья всевозможной дряни.

Людей лечили этой амальгамой,

Не проверяя, вылечился ль тот,

Кто обращался к нашему бальзаму.»

Кто-то звонил мне вечером и жарко дышал в трубку. Я так и не понял кто это.

26 ноября

Все больше понимаю, что поэзия возвышеннее прозы. Порой гораздо сложнее воссоздать целый мир в десяти строках, как это делает Каденас[82] или Лорка. Дуновение южного ветра, шум водопада, теплое дыхание женщины, экзистенциальный страх потерять себя – и все это в нескольких четверостишиях. Самая сердцевина искусства. Если бы мне сказали, что я больше никогда не должен читать романы – я бы выжил. Если бы услышал тот же ультиматум про поэзию – тут же попросил вручить мне нож поострее и не думая, приставил бы его к своему запястью. Или даже к горлу. Так можно умереть быстрее.

29 ноября

Ко мне пришел расстроенный Пьетро и попросил налить ему бокал красного вина.

– Что случилось? – спросил я взволнованно.

– Мне снова отказала девушка, – грустно сказал он и сделал неумелый глоток. Как ребенок, первый раз пьющий в тайне от родителей.

– Кто-то на кафедре? Аспирантка?

– Да неважно, – отмахнулся он, – мне кажется, что я женюсь на первой же девушке, которой я понравлюсь. Мне уже тридцать, Карлос. Я устал быть один.

Существует ли более глупое обещание? Бедный Пьетро, у него слишком большое сердце, ему всегда недостаточно любви. Не всем дано пить сладкий нектар одиночества с подобающим случаю удовольствием. В глубине души я обрадовался, что победная мягкость и нежность души миновала меня.

И все же я не стал сообщать ему, что после вчерашнего фильма Кесльевского я нашел очередную любовную записку в кармане своего пальто. Все еще не могу понять, кто это. Почерк хаотичный, но это ничего не проясняет: и Ева, и Анна-Мария натуры холерические.

1 декабря

Обедали с Густаво. Заметил, что у него горят глаза. Такого с ним почти не случалось после того самого.

– Ты что, в кого-то влюбился? – спросил я шутливо.

Но он так посмотрел на меня, что я тут же устыдился своего вопроса.

– Мне пришло письмо, – сказал он и положил на стол передо мной кремовый конверт безо всяких надписей сверху.

– От кого же?

– От нее, – и выжидательно посмотрел на меня, как я на него, когда рассказывал про философский камень.

Любой бы понял, кого он имеет в виду.

– Но Густаво…

– Сам посмотри.

Я осторожно вынул из конверта тонкий листик и принялся читать. Не помню все дословно, но пробую максимально точно пересказать.

«Мой дорогой Густаво, мой нежный ангел, каким-то чудом пришедший в мою жизнь. Я пишу тебе из такого места, которому еще не придумали названия. Я не могу описать тебе его, ибо это противоречило бы всем законам природы. Мне бы просто не позволили этого сделать. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я тебя ни в чем не виню. Ты совсем не виноват в моей смерти, ты чище снега. Это было мое собственное решение. Я становлюсь призраком – одним из тех бесплотных существ, что висят на дереве как паутина в лесу самоубийц, а ты мой паук, запутавшийся в ней. Я знаю, что прихожу в каждый твой сон. Я вино на твоих губах, я весна в твоем сердце, ласковое дуновение ветра на твоей щеке. Не позволяй крепким пальцам меланхолии сцапать твое сердце – оно принадлежит мне одной.

Твоя Мэри»

– Оно, конечно, слишком личное, – смутился Густаво, – но я дал его тебе, чтобы ты убедился. Он смотрел на меня с безумной надеждой, словно прикидывал, смогу ли я ему поверить, если даже сам себе он верит не до конца.

Но я-то знал этот почерк – витиеватый и аккуратный одновременно. Длинный хвостик «п» и округлое «о». Это был почерк самого Густаво. Мне стало страшно за него, но я ничего не смог сказать. Просто кивнул, словно прощая его за эту слабость.

5 декабря

В десятом веке в Куре во время сноса старого квартала была найдена закрытая комната, стены и потолок которой, скрытые от посторонних глаз, чудом выстояли. Над запертой дверью была надпись, говорившая о том, что дом когда-то принадлежал Джабиру Аль-Суфи.

Комната была пуста. Лишь пыльная колба стояла на иссохшем столе, да квадратный брусок, густо покрытый пылью, валялся под столом. Когда брусок подняли, пыль осыпалась с него, и он загорелся ровным металлическим блеском. Брусок был золотым и весил более килограмма. Он был торжественно привезен в Багдад. И ни у кого не возникло сомнений, что золото это сделано Джабиром.

Вот и у меня нет никаких сомнений.

10 декабря

Смотрели «Забриски Поинт»[83] в Грютли с моими аргентинскими друзьями. Еле вытерпел фильм – он показался мне слащавым, а знаменитая финальная сцена со взрывом переиграна, свобода хиппи унизительна. Друзья спрашивали меня, когда я наконец обзаведусь девушкой. Шутили, били по плечу и хвастались своими романами. Правда, Элио недавно расстался со своей женой-немкой – и плакал у меня на плече, напившись абсента. А у Марчелло давно погасли глаза, после того, как он женился на Эсе. Мне не кажется, что брак делает его счастливым. Ну и Фабио бегает за каждой юбкой, вчера он всех девушек в кинотеатре мазнул своим взглядом. Они замечательные люди, но в любви все неудачники. Как и большинство из нас. Как мои родители, расставшиеся еще в моем детстве. Как дядя Педро с женой, которую он поймал на измене. Как большая часть героев в кино. То же может случиться с моей дорогой сестрой – именно поэтому я так боюсь за нее. Мы просто не умеем любить – или моногамная любовь просто миф, ошибка природы, насильно навязанная нам и меняющая всю парадигму жизни с ее бесплодными ожиданиями в худшую сторону. Все это пантомима, бездарная пантомима.

13 декабря

На работе стали что-то подозревать. С задачами, которые мне дают, я справляюсь слишком быстро, а потом все оставшееся время трачу на изыскания и опыты, оставаясь допоздна. Но сегодня напарник – рыжий, несчастный и растрепанный – спросил меня:

– Почему в твоем шкафчике столько реактивов олова и свинца? Разве мистер Максвелл задал нам что-то новое?

– Зачем же ты лазил в мой шкафчик? – спросил я, еле сдерживая бешеный прилив злости.

– Он оставался открытым… Прости, просто меня так это удивило.

Тут я вспомнил, что вчера ушел из лаборатории после двух часов ночи. Меня шатало от усталости, голова раскалывалась, и я вполне мог забыть закрыть шкафчик. Впредь надо быть аккуратней. Всегда помнить о первой заповеди.

16 декабря

Наконец понял, кто посылал мне эти любовные письма. Мог и раньше догадаться. Когда девушка влюблена, в ее взгляде появляется поволока, мечтательный флер. Видимо, она не могла больше ждать и решила, что пришло время признаться.

Это произошло после сеанса в киноклубе. Мы, как всегда, шли все вместе до остановки: мысленно я все еще был в финальной части «Декалога», потому почти не участвовал в разговоре. Смотрел на нити золота от фонарей и вспоминал свою комнату дома.

Пьетро уехал на велосипеде, дрожа от холода, Густаво сел в машину, остались только мы с Евой и Анной-Марией. Обсуждали Леонарда Коэна[84], и Ева злилась, что почти ничего у него не слышала, в то время как Анна-Мария с жаром говорила мне, как у нее щемит сердце от «Сюзанны». Я с ней согласился, конечно, отличная песня. Автобус Евы приехал первым, и она, поцеловав нас в щеку, растворилась в желтом тепле салона.

Анна-Мария подождала пока автобус уедет и неожиданно сказала:

– Мой приедет через три минуты. Но я хочу, чтобы ты знал.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Это я посылала тебе письма.

Эти черные умоляющие глаза напомнили мне глаза лисенка, которого однажды убил мой отец. Когда он принес его в дом, мать чуть не вырвало. У нее нежное сердце – оно не терпит насилия ни в каком его проявлении.

Молчание затянулось, мне было так жалко эту потерянную девушку, которой почему-то взбрело в голову, что она влюблена в меня. Она не знала, настолько я не достоин этого, насколько я бездушен и гнил внутри.

– Я не получал писем, – соврал я весьма бездарно и она, конечно, это поняла.

– Неужели? – губы, тронутые странной фиолетовой помадой, искривились, словно она только что съела что-то горькое.

Каким-то резким болезненным движением, как раненая лань, она приблизилась ко мне и быстро, неловко и горячо поцеловала в губы. Я машинально ответил, но тут же взял себя в руки и резко отстранился от нее. Она беззвучно заплакала.

Я еще немного потянул время, и тут наконец приехал ее автобус. Я уж было думал, что он сквозь землю провалился, как моя совесть в тот момент. Я проводил ее до ступеньки, зачем-то пожал руку в знак благодарности и отвернулся, чтобы не видеть, как она будет смотреть на меня в окно. С обидой и легким презрением. Мне больно, когда женщины меня презирают.

Лежа в кровати ночью и слушая мягкий гул улицы, я надеялся, что у нее хватит мудрости больше не заводить со мной этот разговор. Она мне нравится, но я не хотел бы жертвовать нашей дружбой во имя чего-то нелепого, чему даже названия нет.

20 декабря

Сегодня рука сама предательски потянулась к листку и я выпустил на него несколько строк. А после сидел ошарашенный, будто молнией ударенный, будто это не я вовсе писал, а мой доппельгангер. Как в повести Достоевского «Двойник» – мутной, тяжелой и фантасмагорической. Помню, как читал его в Венесуэле – у жаркого окна, погружаясь в холод петербургской ночи. Впрочем, вот строки.

«Темнота проглотила лес:

Спят верхушки усталых сосен.

Если ты меня нежно попросишь —

Я оставлю на сердце надрез.

Ты его разорвешь, оставив

В окровавленной мякоти нож.

Если смерть от любви – это ложь,

Отчего мы тогда умираем?»

Не лишним будет пояснить, что в данном случае я имел в виду любовь не к женщине, а к своей стране. Новости, приходящие оттуда убивают меня – иначе и не скажешь. Я даже начал терять контроль над своими запретами, написав два глупых четверостишия.

26 декабря

Кончается цикл Кесльевского, и мне все же грустно, как бы я это ни отрицал. Я вложил туда частичку души, я презентовал все фильмы, беседовал с Ирен Жакоб, писал рецензии… Неизвестно, когда в следующий раз я смогу так публично выразить себя через выбор кино. Когда погас экран, мне захотелось на секунду исчезнуть, ни с кем не говорить, кроме себя самого. Но мы с друзьями собирались пойти ко мне, отпраздновать окончание чего-то очень важного для всех нас. И все же предчувствия меня не обманули.

Не хочу писать о том, что произошло вечером. Мне стыдно перед ними, но еще больше стыдно за самого себя. Я должен был дать ей понять, что все это безнадежно, пока мы были наедине, но не так, прилюдно и унизительно. Не должен был ни секунды отвечать на ее фиолетовый поцелуй.

Когда все наконец ушли, я доедал остатки лимонного пирога, слушая испанские баллады на гитаре. Они меня успокаивают, уносят далеко, словно ничего здешнего не существует. Ни криков детей под окнами, ни розоватого свечения над Салевом, ни этой саднящей боли в груди по сотне причин сразу, сплетенных в один мохнатый клубок. Хотелось позвонить матери, но я сдержался. Я единственный источник стабильности для своей семьи, я должен всегда быть твердым и невозмутимым для них, словно я и не из плоти и крови вовсе. Иногда хочется побыть слабым, но я просто не могу себе этого позволить. Возможно, это разрушает меня больше, чем я думаю.

27 декабря

Ходили с Евой на интересную экскурсию в Колони. Долго ждал ее на остановке, ежась от холода, но она опоздала. Не люблю, когда опаздывают. Я часто витал в облаках, думая о своих порошках и нужных пропорциях, но в какой-то момент поймал себя на мысли о том, что хочу дотронуться до ее руки. Она все время куталась в свое не по погоде холодное пальто, и я отчего-то подумал, что она куда элегантнее Анны-Марии. И глаза у нее цвета цветочного меда. Вовремя понял, что сантименты излишни. Просто в атмосфере вечера было что-то неуловимо поэтическое, и я чуть было не поддался.

Был благодарен, когда она выслушала меня, пока я рассказывал о семье. Приятно хотя бы иногда не держать это в себе. Когда высказываешь все вслух, слова приобретают иное измерение. Однако когда вернулся домой, тяжелые мысли навалились на меня с новой силой. Стал сомневаться, не забыл ли я снова закрыть свой шкафчик на работе. Я мог бы хранить часть материалов дома, но боюсь, что кто-нибудь увидит, это вызовет много ненужных вопросов. К тому же у меня такая маленькая квартира, что в ней даже для моих мыслей места недостаточно.

Чтобы успокоиться до ночи листал новый альбом – про детские больницы в Вануату. Недоношенные дети, обломки кроватей, доисторическое оборудование – сердце обливалось литрами крови. Выключив свет, ощутил рядом присутствие чего-то незримого, но как ни странно не враждебного, а оберегающего. Может быть, у меня есть собственный ангел-хранитель?

3 января

Борхес однажды сказал, что мы старимся быстрее наших лиц. Вот и я чувствую себя вдвое старше. Люди смотрят на мое молодое лицо и думают, что у меня вся жизнь впереди, а я уже дотлеваю. Еще он сказал, что жизнь есть сон, снящийся Богу. Смогу ли я однажды сказать хотя бы в половину что-то столь же значительное? Я знаю, что внутри меня сидит что-то, желающее быть высказанным: оно рвется изо всех крыльев, но я подавляю его. Пью дешевое вино, терпкий портвейн или сангрию, чтобы придавить вдохновение камнем легкого опьянения. Другие же напротив пьют, чтобы разрешить себе творить. Насколько же все мы не похожи друг на друга, но в то же время как позорно одинаковы! Ни дать ни взять марионетки, вырезанные из одного куска бумаги.

8 января

Приготовил паэлью и не смог доесть. Хотел было выбросить, а потом похолодел. Отдал остатки двум бездомным, ночующим около парка. В их глазах было столько благодарности, что мне показалось, что я сделал самое важное дело в своей жизни. Какой там философский камень или диплом Женевского университета с отличием! Если вдруг Бог существует – нам воздастся именно за такие поступки.

11 января

За окном шел крупный и мокрый снег, когда я узнал, что Марина беременна. В первую секунду мне захотелось умереть, во вторую тоже. Мать плакала, говорила, что думает об аборте, но я приказал ей замолчать. Даже закричал, хотя давал себе слово никогда не повышать голос на близких. Сказал, что сестра должна родить. Нельзя убивать жизнь, даже если она просится на волю в самом неподходящем месте. Если не будет хватать средств на содержание малышки, я всегда смогу помочь. Но боже, как же мне хотелось разбить лицо этому подонку за то, что он посмел вторгнуться в мою сестру. Иногда я ощущаю ее как часть самого себя. Мне хочется выть от боли.

17 января

Никогда не знал, что некоторых девушек так легко позвать куда-нибудь. Я всегда зову Еву первым – и она никогда не отказывается. Когда я жил здесь первый год, я был моложе и глупее и пытался понравиться всем. Звал однокурсниц в театр, не понимая, что им это совсем не интересно, что не все химики в то же время лирики. Звал девушек, которых видел в киноклубе – тех, что казались самыми одинокими. Некоторые соглашались, а потом отменяли встречу, будто их график был таким же забитым, как у английской королевы. Дважды участвовал в лингвистическом тандеме – учил одну француженку испанскому, а она меня своему языку. Пробовал позвать ее на кофе, но когда она узнала, что это вне рамок тандема, улыбнулась виновато и сказала, что у нее есть молодой человек. Как же это унизительно.

Ева не такая, она всегда соглашается. Наверное, ей тоже интересно со мной. Только в этот раз я ищу не любви, но понимания. Мне с ней спокойно. Иногда мне сложно понимать ее французский, потому что она говорит слишком быстро и путано, но в каком-то смысле она для меня олицетворяет Россию – страну, которой я интересовался всегда. Именно поэтому мне так нравятся фильмы Тарковского. Недавно пересматривал «Зеркало». Меня поражает то, как он смакует мгновение: порыв ветра, опрокинувший лампу, снесший со стола его стекло и тяжелую буханку хлеба, подхвативший кипящие листвой кроны деревьев – он останавливает, растягивает и мнет мгновение, как ребенок пластилин. А на фоне всего этого стихи его отца. Как прекрасно, наверное, они звучат на русском! Надо будет попросить Еву прочесть мне что-нибудь.

22 января

Густаво считает, что тоже отныне принадлежит ордену алхимиков, потому что помог мне с поиском одной важной книги. «Книга двенадцати врат», написанная английским алхимиком Джорджем Рипли в пятнадцатом столетии. Согласно преданию, он лишь повторил рецепт получения философского камня, принадлежащего тому самому Раймонду Луллию, который смог изготовить для короля золото превосходного качества.

Книга похожа на древний трактат о вызове дьявола: черная кожа с золотой пентаграммой, страницы, смутно пахнущие дымом, мистические руны и рисунки, как на картах Таро. Мне даже страшно было ее открывать, а Густаво стоял рядом и улыбался, будто только что выиграл Нобелевскую премию.

– Где ты ее достал? – спросил я.

– Зачем тебе это знать? – ответил он, и мое богатое воображение на секунду нарисовало языки адского пламени в черном Стиксе его глаз.

Ловлю себя на мысли, что вообще толком не знаю, чем занимается Густаво. Не знаю его самого. Он все время занят, но в то же время приходит на помощь при любой просьбе. Иногда я даже сомневаюсь – существовала ли Мэри на самом деле? Может она лишь еще одна ипостась самого Густаво?

27 января

Я ужасно устаю: после целого дня в лаборатории у меня ни на что не остается сил. У меня вечно красные глаза и я чувствую себя графом Дракулой, попавшим под сноп солнечного света. Вчера я включил любимого Бергмана, чтобы напомнить себе, кем я был раньше, до этой великой авантюры, в которую ввязался. Я старался казаться человеком утонченным, сведущим, почти эстетом. Правда, когда Ева в пылу какого-то маленького спора про Гессе и Пруста назвала меня снобом, это больно обожгло меня. Вряд ли она могла придумать оскорбление хуже. Она сама не замечает, какой жестокой может быть иногда. Думает, что я не замечаю, как она закатывает глаза в ответ на мою очередную ремарку или с безразличием смотрит на мои черно-белые альбомы со снимками беженцев. Подозреваю, что все это потому, что она не знает реальной жизни. Она всегда жила в достатке, много путешествовала, ее родители могут позволить себе оплачивать жизнь и учебу дочери в Швейцарии, в то время как я сделал себя сам. Перекроил, как старое пальто из романса Окуджавы, который она давала мне послушать. Не так просто из нежного маленького мальчика стать закаленным и закрытым Карлосом, который никому не открывает своего сердца.

И все же она умеет слушать – иначе я бы так часто с ней не встречался.

30 января

Все выходные провел в библиотеке. С утра специально выпил три чашки черного кофе подряд – меня подгонял стук собственного сердца. Пытался напасть на след Николаса Фламеля. Так, в семнадцатом веке известный путешественник Поль Люка рассказывал о таинственном случае, который произошел с ним возле мечети в городе Бруса. Он утверждал, что познакомился с человеком, назвавшим себя лучшим другом четы Фламелей и добавил, что видел их три месяца назад в Индии. Он сказал, что Николас инсценировал смерть своей жены, а позже и собственную, бежал в Швейцарию (какая ирония), а оттуда отправился странствовать по миру. Если его слова правдивы, то в тот момент возраст Фламеля составлял около трехсот лет.

Спустя сто лет священник Сир Марсель заявил, что видел Николай в подземной лаборатории, расположенной в центре Парижа, где он, скорее всего, продолжал свою работу. В 1761 году несколько свидетелей утверждали, что видели его в парижской опере. Он был с женой и сыном, которого им удалось произвести на свет в Индии.

А еще в середине позапрошлого века в бакалейной лавке была обнаружена… надгробная плита Николаса Фламеля. Бакалейщик не смог объяснить откуда она взялась, и использовал ее в качестве доски для резки мяса. Сейчас плита находится в музее Пони. В верхней части плиты изображены Петр с ключом, Павел с мечом и Христос, а между ними – солнце и луна. Надпись на латыни гласит «Я вышел из праха и возвращаюсь в прах. Направляю душу к Тебе, Иисус Спаситель человечества, прощающий грехи».

Я так погрузился в чтение, что не заметил как в окнах библиотеки расплескалась зимняя тьма. На секунду показалось, что я застрял между слоеными коржами миров, и больше никого в мире не осталось. Но когда я вышел на остановку, и в лицо мне закурили ждущие автобуса люди, а под ногами захрустели выпавшие из мусорок обертки, я понял, что никуда не делся. И почему-то пожалел об этом.

5 февраля

Когда мы гуляем с Евой по зимней Женеве или сидим в красноватом сумраке кинозала, мне так хочется рассказать ей все, слова сами собой чуть не слетают с моих губ. Но потом я думаю, что если она разделит со мной эту тайну, она невольно станет частью меня, и потом будет куда сложнее отказаться от этого. Я избегаю таких привязанностей. Мне нравится, как выглядят ее ноги в коротких юбках. Я же мужчина, в конце концов. Ее волосы напоминают мне молочную траву, а сладковатый запах духов – то, чем душилась моя мать в моем детстве, чтобы чуть больше понравиться отцу. Не помогло. Или помогло, но ненадолго.

Я напоминаю себе о том, что во все времена все влюбленные вели себя одинаково: говорили одни и те же слова, гладили по тем же самым местам в том же направлении, целовали с идентичным пылом, страдали по тому же ограниченному набору причин. И тогда меня отпускает. Если все это уже было миллион раз, вселенная бы просто посмеялась надо мной, если бы и я вздумал пополнить ряды страдающих от любви. Она видела это столько раз, что предпочла бы ослепнуть. Меня ждет что-то гораздо более обширное и важное. И я почти готов принять все, к чему так долго шел.

10 февраля

Надо бы прекратить видеться с ней, потому что это тормозит ход работы, в которой я существенным образом продвинулся за эти полгода. Я и так донельзя ограничил круг своего общения – отказывал коллегам даже в безобидном обеде, больше не приглашал Марчелло с Эсе посмотреть кино и не ходил к ним на ужин, сухо отвечал на звонки Пьетро, забыл о существовании Анны-Марии, больше не хожу в свое любимое мексиканское кафе, где любил общаться с официантом из Венесуэлы. Но эта русская девушка почему-то нужна мне, чтобы совсем не сойти с ума.

Мать сказала, что Марина боится звонить мне, потому что думает, что я страшно зол на нее. Просил передать, что это неправда, что я люблю ее больше, чем когда-либо раньше. Ее уже начало тошнить по утрам, она начинает полнеть. Ее, как и многих женщин в моей родной деревне, ждет знакомая участь: совсем скоро она растолстеет и не сможет вернуть прежней формы. Не поступит в университет, чтобы выиграть призрачный шанс на лучшую жизнь. Все свое пылкое сердце отдаст своему мужу, если они, конечно, поженятся. Ему скоро надоест ее опека, он станет холоднее, возможно, даже станет ее бить. Они будут ссориться, пока их ребенок лежит за тонкой стенкой и писается в постель от страха потерять кого-то из них.

Все это было с моей матерью – тонкой северной красавицей из страны Карлсона и самого синего неба. Все худшие сценарии повторяются вновь и вновь. У любви есть лимиты, и я не понимаю, как люди могут продолжать жить вместе, обнимать и целовать друг друга, зная, что все уже мертво.

14 февраля

Вспоминал встречу с одним замечательным поэтом в Венесуэле. Я пришел на презентацию его книги «Лабиринт трех минотавров» (о тяжелой истории Латинской Америки), и он подписал мне ее. Сказал, что у меня глаза поэта. Можно представить себе, как сильно это мне польстило, ведь он увидел во мне то, что на тот момент казалось мне самым важным, и чего никто другой не замечал. Он показался мне мудрым старцем из рассказов Борхеса: эрудит и философ, возможно, самый умный человек, которого я встречал. Он сказал мне, что «быть аутентичным – значит прекратить следовать иллюзии важности успеха и уважения, потому что они отдаляют тебя от по-настоящему важных вещей, которые ты мог бы сделать».

– Легкая жизнь не позволяет тебе заметить некоторые аспекты жизни. Она приятнее, но она делает тебя слепым, – сказал он напоследок.

И я смотрел на него с открытым ртом. А теперь даже не знаю, был ли он прав, или всего его слова были красивой, но пустой шелухой от орехов.

18 февраля

Это стихотворение стало моим гимном.

АЛХИМИК

Х.Л.Борхес

Из книги «Иной и прежний» («El otro, el mismo») 1964

Юнец, нечетко видимый за чадом

И мыслями и бнениями стертый,

С зарей опять пронизывает взглядом

Бессонные жаровни и реторты.

Он знает втайне: золото живое,

Скользя Протеем, ждет его в итоге,

Нежданное, во прахе на дороге,

В стреле и луке с гулкой тетивою.

В уме, не постигающем секрета,

Таимого за топью и звездой,

Он видит сон, где предстает водою

Все, как учил нас Фалес из Милета.

И сон, где неизменный и безмерный

Бог скрыт повсюду, как латинской прозой

Геометрично изъяснил Спиноза

В той книге недоступнее Аверина…

Уже зарею небо просквозило,

И тают звезды на восточном склоне;

Алхимик размышляет о законе,

Связующем металлы и светила.

Но прежде чем заветное мгновенье

Придет, триумф над смертью знаменуя,

Алхимик-Бог вернет его земную

Персть в прах и тлен, в небытие, в забвенье.

Откуда этот человек знает все?…

20 февраля

Я точно понял, что не могу играть в любовь с Евой. Я пытался – не слишком старательно, но все же. Не использовал многочисленные шансы и научился почти не жалеть об этом. Я бы хотел обладать способностью кидаться в омут с головой, но вместо нее у меня осколок льда.

23 февраля

Я не боюсь смерти. Я не боюсь смерти. Я не боюсь ее. Я знаю, что это не конец. Меня куда больше страшит внезапность момента, в который она может случиться. Она может прийти ко мне в виде кирпича, упавшего с крыши. В образе машины, проехавшей на красный. В синем куске льда, на котором можно поскользнуться и разбить голову. В железной клетке падающего самолета. Изнутри, вонзаясь в сердце или обматывая мои внутренности пленкой разрушительного рака. Меня могут застрелить при ограблении, утопить, отравить, убить из ревности или мести, открыть газ в моем доме, столкнуть с лестницы, обманом подсадить на тяжелейшие наркотики или придушить во сне.

Но теперь ко всему этому добавилась еще одна причина. Меня могут устранить потому, что я сделал это. Я, Карлос Видаль Негро-младший, создал философский камень. Осталось только понять для чего именно.

25 февраля

Мы с Густаво собрали экстренное собрание у него дома. Как настоящий параноик и конспиратор, он включил радио на полную громкость, чтобы даже листва не смогла подслушать наши разговоры, смешав карты наших планов. Он достал из шкафа две черных мантии, которые они с Мэри как-то надевали на Хэллоуин, чтобы мы выглядели членами тайного общества, могущественными иллюминатами. Я показал ему часть своего драгоценного порошка, спрятанного в небольшом шелковом мешочке – там он смотрелся значительнее, кинематографичнее. Я еще не потерял своей слабости к легким театральным трюкам и прикрасам.

Мы пока не понимаем, какой силой он обладает, но страстно хотим узнать. Густаво настаивает на том, чтобы попробовать воскресить Мэри. Я думаю согласиться только для того, чтобы не обижать его, ведь он так помог с книгой Джорджа Рипли. Он нес бремя моей тайны и ни разу даже не намекнул никому о ней. Хотя даже не представляю себе, что для этого надо сделать, стараюсь просто не думать об этом.

Я же хочу попробовать использовать камень по прямому назначению – превратить другие металлы в золото с помощью него. И мной движет не корысть и жажда наживы, а искреннее, жгучее желание помочь ближнему своему. В первую очередь семье: я не хочу, чтобы они в чем-то нуждались. Дальше я мог бы помогать всем, кто того заслуживает. Каждому, кого я могу встретить на своем пути.

Да, я собираюсь уйти. У меня пока нет точного маршрута, но совершенно очевидно, что обладая такими знаниями я не могу сидеть на месте. Как любого святого, кочевника или ученого меня ждет дорога.

О нет, я не жажду бессмертия или долголетия. Но если оно суждено мне теперь, я от него не откажусь.

27 февраля

Не хочу вспоминать то, что было вчера ночью. Мы ездили на кладбище в Колони под покровом фиолетовой февральской ночи. Как преступники крались сквозь изумрудные лабиринты самшита, припорошенного легкой пыльцой снега. Он показал мне могилу Мэри, и я наконец поверил, что она была не только плодом его богатого воображения. Она умерла в тридцать пять лет. Непозволительно рано. На могиле лежали голубые васильки – не представляю, где он нашел их в разгаре зимы, но Густаво умеет достать все, что ему нужно.

Дальше был стук лопаты о промерзшую землю, неподъемная гранитная плита цвета смерти, кровь и земля под ногтями, холодный воздух, блокирующий легкие, сладковатое зловоние, от которого я чуть не потерял сознание. Казалось, прилетит черный как нефть ворон гигантских размеров и столкнет меня в разверстую могилу, а потом я буду лежать там похороненный заживо, слыша только оглушительный стук собственного сердца, как у старика в «Сердце-обличителе» Эдгара По, который так пугал меня в детстве.

Я не буду описывать манипуляции, которые мы производили. Я хотел бы это забыть. Это выходит за грань того, что человек может понять и воспринять на трезвую и светлую голову. Мне это до сих пор кажется ужасным кошмаром, увиденным в горячечном бреду. К тому же, я не хочу, чтобы кто-то мог воспользоваться этим способом, этими потусторонними знаниями. Эта тайна должна умереть вместе с нами.

Алхимики даже не представляли себе, сколь безгранична власть этого красноватого порошка.

Теперь Густаво может видеть свою Мэри не только на фотографиях, что бы это ни значило. Или нет? Скоро узнаем.

28 февраля

Всю ночь рвало, но к утру пришел в себя. Смог даже выбраться на улицу, зачерпнул горсть снега и умыл лицо, моля о прощении и очищении. Теперь мне предстоит самое сложное. Надо попрощаться со своими родными. Я никогда не смогу вернуться к ним, просто не имею права подвергать их этой опасности. Достаточно того, что они ни в чем не будут знать недостатка. Это больше всего того, что я мог бы дать им своим присутствием в их жизни. Я буду тайным покровителем, жертвующим инкогнито. Не исключено, что они поймут чьих это рук дело. Смогут хотя бы верить в то, что я жив и здоров, это будет поддерживать в них огонь жизни. Но если захотят разыскать меня – нащупают лишь темноту. Мои следы уже занесет песком.

Я мог бы съездить к ним в последний раз. Посмотреть в поблекшее лицо матери, послушать как в животе сестры пульсирует новая жизнь, обнять отца, прощая его за все. Но я знаю, что потом просто не смогу уйти.

Нужно быть жестоким, если хочешь быть добрым.

И все равно я боюсь. Мне страшно как никогда. Я снова маленький ребенок, и мне так нужны родители.

Неужели у меня достаточно духа, чтобы сделать такой выбор?

Я не могу уснуть, просто не могу. Стены давят на меня, а расщелина окна кажется дверью в другой мир.

1 марта

Я не спал две ночи – две долгие зеленые, как глаза водяного, ночи, когда думал, что сойду с ума. Может, уже сошел и просто не понимаю.

Но я все решил. Я взвесил все на своих тонких алхимических весах. Я знаю что нужно делать дальше.

Правильно ли это? Не знаю. Никто не знает.

Завтра мы едем в Берн.

Я хотел бы уйти красиво.

Простите меня, если сможете.

Я так люблю тебя, мама.

Может быть, однажды, когда ты будешь совсем старенькой и за патиной благородной седины невозможно будет понять какого цвета когда-то были твои волосы, я приду на тебя посмотреть.

Я постучусь в твое окно с оранжевыми занавесками и не буду прятаться, когда ты к нему подойдешь.

И трава будет шуметь разными голосами, празднуя нашу встречу, как в моем счастливом, несмотря ни на что, детстве.

Эпилог

Мы с тобою так верили в связь бытия,

но теперь оглянулся я, и удивительно,

до чего ты мне кажешься, юность моя,

по цветам не моей, по чертам недействительной.

Если вдуматься, это как дымка волны

между мной и тобой, между мелью и тонущим;

или вижу столбы и тебя со спины,

как ты прямо в закат на своем полугоночном.

Ты давно уж не я, ты набросок, герой

всякой первой главы, а как долго нам верилось

в непрерывность пути от ложбины сырой

до нагорного вереска.

Владимир Набоков

Сегодня ее снова задержали на работе до позднего вечера. Она подписывала бумаги, сканировала извещения, подшивала архивы. Ломило в спине, болели покрасневшие глаза. И ни слова поощрения. Месье Гранже посмотрел на нее равнодушно, когда она сообщила, что хочет уйти, так как все доделала и попросил не опаздывать завтра.

– А то знаю, как вы, женщины, любите крутиться у зеркала добрых полтора часа! – хихикнул он с легким хрюканьем и уткнулся в горящий ровным голубым светом экран компьютера. Над его лысой головой утробно жужжал вентилятор, и ей захотелось, чтобы тот упал на него.

В лифте Ева долго рассматривала себя в зеркале, словно желая подтвердить стереотипы начальника. Всего сорок лет, а вокруг глаз уже морщинки, а знаменитые ямочки на щеках наоборот немного разгладились. Скучный синий костюм, тесноват в области талии. Все дарованное ей озорство куда-то испарилось. Теперь она часто не понимала шуток и еще реже шутила сама. На встречах с друзьями она могла говорить только о муже, проблемах детей в школе и цветах, которые выращивала в саду, как герой «Путешествия с тетушкой» лелеял свои гладиолусы особенных сортов. Почти перестала читать. Сотни книг, купленных ею в юности, пылились на чердаке в картонных коробках.

Она не успевала забрать Альму из детского сада и позвонила Алексу, чтобы проверить, сделал ли это он, как она просила. После долгих гудков в трубке послышался раздраженный голос мужа:

– Ева? Ну где тебя носит?

– Я же говорила, что задержусь.

– Но не настолько же. Милая, Альма плачет, потому что потеряла игрушку, а Сара с Максом отказываются делать уроки, пока ты им не поможешь. Я просто не справляюсь, а мне еще надо закончить рукопись… – он умел мгновенно менять обвиняющий тон на ласковый и заискивающий.

– Мог бы поспросить свою мать посидеть с ними, – заметила она.

– У нее сегодня обострение артрита, и я не хотел ее тревожить, – Алекс шмыгнул носом, стараясь создать все условия для примирения, – в общем, мы ждем тебя, дорогая.

– Я поняла. Скоро буду. Ты на последней главе?

– Да, мне надо решить какую из двух концовок выбрать.

– Дома расскажешь, я скажу, что мне больше нравится.

– Надеюсь, – сказал Алекс немного обиженно.

Она захлопнула телефон и бросила его в черную кожаную сумку. Кто бы знал, как она устала… Как ей было больно за то, что муж воплощает ее собственные мечты, пока она прозябает на посту адвоката среднего звена. Он выпустил уже три книги, и все они снискали успех. А у нее что? Никаких карьерных перспектив, хотя бы бледного свечения в конце тоннеля. Заставляя ее пойти в юридический, родители обещали, что это не равнозначно тому, чтобы отказаться от своей мечты. Она вполне могла бы писать в свободное от работы время, а уж сколько через руки проходит готовых жизненных драм для сюжетов – только успевай записывать!

Только она почему-то не успевала. На второй курс она перешла со скрипом, только повторно закончив первый. Тогда же собственноручно выпустила два сборника стихов, подражая поэтам серебряного века, которыми восхищалась. Раздала несколько десятков экземпляров жемчужно-серого и болотистого цвета друзьям и близким, получила несколько откликов. Пробовала написать роман, но каждый раз, когда бралась за ручку, чувствовала какой-то барьер внутри себя, как непробиваемая Великая Китайская стена. Отмахивалась от тех, кто читал ее рассказы и говорил, что в этом определенно что-то есть. Не верила им, потому что удобнее было считать себя бездарной, чем ленивой и трусливой. Она пыталась понять почему в какой-то момент жизнь складывается именно так, а никак иначе.

Дул холодный ноябрьский ветер, и она плотнее запахнула полы пальто. Воровато оглянувшись, словно кто-то мог за ней шпионить, открыла сумочку и достала пачку сигарет. Она курила уже пару лет, тайком от мужа, который не одобрял этого, потому что исповедовал здоровый образ жизни и чистые мысли. Она любила его – старалась любить – но иногда ей казалось, что они совсем друг другу не подходят. Ева вспоминала с какой гордостью раньше порицала чужие вредные привычки, как казалась себе выше этого, а по сути, была обычной ханжой. Сделав глубокую затяжку, она выпустила ароматный вишневый дым в синеющее небо, воображая себя Гендальфом с трубкой, показывающим Бильбо волшебные дымные рисунки. Только ее в отличие от этой великой парочки не ждало путешествие в Риверделл, Гондор или даже Мордор. Под ее ногами трескалась бесцветная женевская земля. Она с неожиданной злостью пнула шуршащие багряные листья, тронутые предсмертной ржавчиной.

Она уже дошла до подземной парковки и нажала кнопку вызова лифта, чтобы ехать вниз, как вдруг ее внимание привлекла вывеска полузабытого кинотеатра времен юности. Того самого, где проходили и может быть до сих пор проходят сеансы университетского киноклуба. Она проходила мимо нее каждый день, но научилась не замечать. Ведь так чаще всего и бывает: сто раз мы не обращаем на что-то внимание, а на сто первый это кажется нам самым важным знаком, попавшимся на пути. Мы просто не в силах постичь, как могли не замечать этого раньше.

Повинуясь резкому приступу бунтарского настроения, она проигнорировала призывно открывшиеся створки лифта и уверенно направилась к стеклянным дверям кинотеатра. Алекс и дети подождут. В конце концов она тоже имеет право на непредвиденный досуг, она уже бог знает сколько времени не выбиралась в кино и не делала ничего спонтанного. Это ведь не билет в один конец до Австралии, а всего лишь вечерний кинотеатр.

Ей было все равно на какой фильм идти, но когда она подошла к афише и увидела, что показывают «Три цвета: синий», ей захотелось истерически рассмеяться. Кто бы мог подумать, очередное совпадение! Произошло закольцевание, змея только что заглотила свой хвост, и теперь должно произойти что-то сюрреалистически необычное.

Она боялась встретить постаревшего на двадцать лет Кристофа с поблекшей сахарной улыбкой или уже дряхлого, но по-прежнему саркастичного Амбруаза, но скоро поняла, что показ не имеет никакого отношения к киноклубу. Просто первая часть трилогии для любителей режиссера. Может быть, клуба вообще уже не существует, за неимением желающих вступать в него. Их и раньше было преступно мало.

В билетной кассе никого не было – человека заменил автомат, выдающий билеты. Она нетерпеливо вытащила бумажку, с жужжанием выползшую из отверстия, и проскользнула в алый полумрак зала. Выбрала тот самый ярус, на котором они всегда сидели с друзьями – на самом верху. Оглядевшись вокруг, она поняла, что теперь кинематограф интересует еще меньшее количество людей, чем раньше. Она насчитала всего десять человек – и почти все по одиночке. Очередная картина Хоппера, жаждущая быть написанной. Будто кино было маленьким вечерним, почти постыдным ритуалом, афишировать и разделять любовь к которому теперь стало моветоном. Женщина справа щелкала ногтями по экрану телефона. На ряд ниже нее старик в болотно-зеленом плаще с засаленными седыми волосами шумно сморкался в руку, а потом незаметно вытер ее о красную обивку сидения. Ева поморщилась. Он показался ей смутно знакомым, как герой вечно повторяющегося сна, но она никак не могла понять, где могла видеть его раньше.

Когда погас свет, и фильм начался, в зал пробрался опоздавший зритель и сел через проход от нее. Она мельком взглянула на него и хотела было отвернуться, но тут внутри нее что-то оборвалось. Закружилась голова, и она даже испугалась, что начинается преждевременный сердечный приступ. В горле резко стало непереносимо сухо, и она почувствовала прогорклый вкус выкуренной сигареты.

Сколько раз она ждала его появления, зная, что оно невозможно? Незнакомец надвинул на голову капюшон своей темно-синей куртки, но она успела увидеть его лицо. Золотистые вихры, полные губы, прямой нос. В точности такой, каким она видела его в последний вечер в Берне четверть века назад. Совсем не изменился. Щеки гладкие, как шелк. Человек не может выглядеть так в пятьдесят лет. Будто он нелегально использовал машину времени в том далеком, уже ушедшем от Евы измерении.

Неужели все, что она прочла в его дневнике, было правдой? Все это время она считала, что он сошел с ума, так же как бедный Густаво. Что его сбивчивые записи о философском камне были больной фантазией слишком подвижного ума. Черную тетрадь спрятала между книг в своем кабинете, чтобы Алекс или дети ее никогда не нашли. Перечитывала раз в год и знала почти наизусть. Тайно страдала из-за того, что там так мало сказано о ней. Она всегда знала, что не нужна ему.

Она смотрела на экран, но не видела фильма, не могла осознать, что происходит на экране. При виде Карлоса тысячи мыслей взметнулись в ее голове, как разогнанная камнем голубиная стая на площади Сан-Марко. Ожило все, что она переживала в свои двадцать лет. Все, что она хотела совершить тогда и чего так и не сделала. Какой счастливой она была в те годы, сама не зная об этом! Вечно придумывала себе какие-то печали, отливала их в стеклянные статуэтки, как на острове Мурано и наслаждалась своей поэтической меланхоличной натурой.

А сама упускала возможности. Не знала, как потом будет жалеть.

Она отстраненно следила за пантомимой воспоминаний, проплывающих перед глазами. Смеющаяся компания в кафе Ремор, философские разговоры, поездка в осенние Альпы, вечера в неоновом парке аттракционов, их с Карлосом уединенные прогулки по Женеве. Тот вечер, когда после экскурсии они в красноречивом безмолвии стояли над серым зеркалом озером. «Дни разбитых зеркал», как говорил о воспоминаниях Поль Элюар. От их осколков внутри оставались кровоточащие язвы.

Эта неподвижная фигура олицетворяла все, что она упустила. Роковую любовь, мечту о писательстве, жажду совершить кругосветное путешествие. Да, она все еще любила его. Всю жизнь любить на расстоянии, безответно и безрезультатно куда проще, чем вечно любить того, кто рядом. Человек превращается в бесплотный образ, мечту, у которой не принято искать изъяны и недостатки, которую не могу развеять воскресные ритмы рутины.

Она тихо плакала под звуки оперной арии в конце фильма, когда проснувшаяся к жизни после трагедии Жюльетт Бинош сливалась с любившим ее мужчиной. Бывало ли в ее жизни такое осознанное, наполненное, до предела нежное слияние? Будет ли еще? Может быть, оно было возможно только с одним человеком, которого она любила и который сейчас каким-то непостижимым образом материализовался рядом с ней, чтобы тут же исчезнуть? Она пережила слишком много исчезновений и не знала, выдержит ли еще одно, такое глобальное.

И все же, когда снова воссиял свет, и Карлос быстро прошел между рядами, опустив голову, чтобы не встретиться с ней взглядом, она даже не попыталась догнать или остановить его. Как говорил Густаво, некоторые тайны лучше не разгадывать до конца. Иногда надо запретить себе ловить призраков, отпуская их в равнодушный сумрак.

В эту секунду она вспомнила, где видела старика. Тем осенним утром с запахом мокрой земли, когда все началось. Цыганское пророчество, которое не исполнилось. Серые уродливые платаны и жареные каштаны, вкус которых ей никогда не нравился.

В конце концов, может ей просто привиделось. Не существует вечной молодости, философского камня или настоящей любви, все это пыль на ветру. Она уже не ребенок, чтобы верить в такое. Да, конечно, она просто очень устала после рабочего дня. Надо будет попросить месье Гранже завтра отпустить ее пораньше. Она заслужила немного отдыха.

Примечания

1

Художественный фильм (1993)

2

Удача (англ.)

3

Терпение (англ.)

4

Пьеса Сэмюэля Беккета

5

Самая оживленная улица Женевы

6

Жемчужина озера (фр)

7

Аллюзия на название романа Зельды – «Спаси меня, вальс»

8

Гора, расположенная на границе Швейцарии с Францией

9

Американский художник, который писал картины, пронизанные одиночеством

10

Все одинокие люди, где их место? (англ.)

11

Памятник из статуй и барельефов

12

Главный герой романа Ф.С Фицджеральда «По эту сторону рая»

13

Героиня новеллы «Завтрак у Тиффани» Трумена Капоте

14

Художественный фильм (1994)

15

Комплекс фактов (фр.)

16

Формальная передача или приобретение в собственность, т. е. юридически оформленная купля или продажа

17

Американский художник, представитель абстрактного экспрессионизма

18

Никогда больше! (англ.)

19

Помни о смерти (лат.)

20

На край земли (фр.)

21

Французская писательница 20-го века

22

Легендарное мифическое морское чудовище гигантских размеров, головоногий моллюск, известный по описаниям исландских моряков

23

Ричард Йейтс – американский писатель

24

Без музыкального сопровождения (итал.)

25

Заповеди случая (фр.)

26

Художественный фильм (1994)

27

Итак (итал.)

28

Имеется в виду фильм «Северная стена» (2008)

29

Французский поэт 19-го века

30

«Человек послан на землю, чтобы служить другим людям» (фр.)

31

Жан-Луи Третиньян – французский актёр, режиссёр и сценарист

32

Художественный фильм (1991)

33

Итальянский художник, представитель экспрессионизма

34

Индуистское божество, верховный бог в шиваизме

35

Новая площадь (фр.)

36

Аннабель Ли и Линор – героини баллад По об умерших возлюбленных

37

Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий

38

Героиня одноименного романа Стефана Цвейга

39

Слух, сплетня (фр.)

40

Жан-Поль Сартр и Серен Кьеркегор – представители философии экзистенциализма

41

Небольшой сельский домик в швейцарском стиле

42

Художественный фильм (1988)

43

Имеется в виду его стихотворение «К Маргарите»

44

Концертный зал в Женеве

45

Тарт фламбе (нем.) – популярное блюдо, характерное для эльзасской, а также южнонемецкой кухни, плоский открытый пирог, отчасти напоминающий пиццу

46

Швейцарский библиофил и меценат. Целью его жизни было создание библиотеки, которая охватывала бы все области письменного творчества за всю историю человечества. В 1951 году переехал в Колони (пригород Женевы), где в специально выстроенном здании открыл «Библиотеку всемирной литературы».

47

Еве, которая знает цвет поэтического света (фр.)

48

Поэзия (фр.)

49

Художественный фильм Акиро Куросавы по роману русского ученого и писателя В. Арсеньева

50

Одна из песен с альбома «Murder Ballads», изданного в 1996 году. Состоит как из народных, так и из авторских «баллад об убийствах»

51

Художественный фильм (1958)

52

Масленица (нем.)

53

Баллада Джексона С. Франка

54

Песня британской группы The Smiths

55

Нидерландский живописец и график, мастер пейзажа и жанровых сцен.

56

Привет, сестричка (фр.)

57

Сука (фр.)

58

Дерьмо (фр.)

59

Аллюзия на одноименный рассказ Эдгара По

60

Художественный фильм (1979)

61

В натуральном виде (фр.)

62

Непереводимый бред

63

Имеются в виду фильмы «Перед рассветом», «Перед закатом» и «Перед полуночью»

64

Обмен идеями (фр.)

65

Лиможский фарфор – керамические изделия, относящиеся к категории твёрдого фарфора, производство которых было начато во французском городе Лимож приблизительно в 1770 году

66

Не покидай меня (фр.)

67

Роковая женщина, разбивающая мужские сердца (фр.)

68

Художественный фильм Ларса фон Триера (1996)

69

Греческий и французский режиссер и сценарист

70

Явно имеется в виду цианистый калий

71

Художественный фильм (1984)

72

Отсылка к роману «Любовь и прочие бесы»

73

Одноименная песня английской певицы «Wuthering Heights»

74

Кристофер Джонсон Маккэндлесс – американский путешественник, взявший в ходе своих странствий имя Александр Супербродяга и отправившийся в необитаемую часть Аляски с небольшими запасами еды и снаряжения в надежде прожить некоторое время в уединении. О нем снят фильм Шона Пенна «В диких условиях»

75

Пикантная испанская колбаса

76

Пабло Неруда – чилийский поэт, дипломат и политический деятель

77

Отсылка к роману Марселя Пруста

78

Мировой исход (фр.)

79

Художественный фильм (1957)

80

Имеется в виду роман «Под покровом небес», экранизированный Бертолуччи

81

Знаменитый швейцарский алхимик, врач, философ, естествоиспытатель, натурфилософ эпохи Возрождения, один из основателей ятрохимии. Подверг критическому пересмотру идеи древней медицины. Способствовал внедрению химических препаратов в медицину. Считается одним из основателей современной науки

82

Венесуэльский поэт

83

Художественный фильм Микеланджело Антониони (1970)

84

Канадский певец и поэт

Content

Над серым озером огни
Женевский квартет. Осень
Евгения Луговая

«Три цвета: синий» Кшиштоф Кесльевский

«Три цвета: белый» Кшиштоф Кесльевский

«Три цвета: красный» Кшиштоф Кесльевский

«Двойная жизнь Вероники» Кшиштоф Кесльевский

«Короткий фильм о любви» Кшиштоф Кесльевский

«Вертиго» Альфред Хичкок

«Апокалипсис сегодня» Фрэнсис Форд Коппола

«Более странно, чем в раю» Джим Джармуш

Личный дневник К.

Эпилог

Примечания