Далли Говард и Чарльз Флеминг.

Моя лоботомия

Всем нам, жертвам и выжившим, которые продолжают идти вперед, несмотря ни на что.

Это история из реальной жизни. Однако, в интересах защиты конфиденциальности некоторых людей, имена и личности были изменены.

Предисловие переводчика

2001 год. Вы добровольно, или, что бывало чаще, обманом привели своего наркозависимого ребенка в Санкт-Петербургский Институт Мозга Человека им. Н. П. Бехтеревой РАН, заплатили 6 тысяч долларов за чудотворное лечение и через несколько дней из клиники выписывают изуродованного на всю жизнь инвалида.

Как такое возможно в XXI веке?

1998 год, по всей стране до сих пор бушует героиновая эпидемия. Ваш ребенок становится опиоидным наркоманом, может он уже начал выносить вещи из дома, может еще нет, может он даже все еще высокофункционален и у него все в порядке с финансами. У разных семей может быть разное отношение к происходящему, но никакой семье не нравится, что их ребенок — наркоман.

После трансляции ужасающего видеорепортажа навроде «Подвалов Дыбенко» по телевизору идет реклама, обещающая излечить вашего сына или дочь от наркозависимости за один прием и с очень высокой эффективностью, благодаря инновационным способам и в рамках доказательной медицины.

Вы не думаете каким образом это будет достигнуто, вам достаточно знать, что это уважаемый институт, а его реклама идет в прайм-тайм.

После звонка по указанному в рекламе номеру приветливая девушка объясняет вам, что вашего ребенка надо доставить в больницу, вся процедура потребует от 4 до 6 тысяч долларов и займет всего несколько дней, без учета «детоксикации». Естественно, потребуется пациента осмотреть, взять анализы и поставить точный диагноз, чтобы принять решение о его лечении.

Вы соглашаетесь, потому что вам не жалко никаких денег ради своего ребенка, а результат обещает быть великолепным.

Диагностика, в конечном счете, приходит к единственному выводу: никакие другие методы тут не помогут, надо срочно проводить лечение.

Для исцеления, как выясняется, потребуется лишь небольшое хирургическое вмешательство, оно совершено безопасно, ведь наработан огромный опыт, в том числе и заграничными коллегами, присутствует впечатляющая статистика отсутствия рецидивов, а риски крайне малы, либо, как в вашем случае, перевешивают любые последствия отказа.

Вы, недолго думая, соглашаетесь.

Проходит пару недель детоксикации и диагностики, пациент полностью готов операции.

Процедура происходит быстро и без проблем, разве что его какое-то время мучают головные были, через несколько дней вы с нетерпением ждете встречи с ребенком, и, вероятно, он даже приятно порадует, увидев вас, заявлением «мне больше не хочется употреблять», а вы почувствуете себя самым счастливым родителем в мире, рассыпаясь в благодарностях медперсоналу.

Спустя короткое время, внезапно оказывается, что вместо обещанного конца кошмарной зависимости, вы получаете ребенка-инвалида с необратимыми повреждениями головного мозга.

И этот кошмар уже не закончится никогда.

Вашему ребенку провели психохирургическую процедуру, которая называется «стереотаксическая билатеральная цингулотомия». Иными словами: просверлили в голове несколько отверстий, вставили в мозг иглы и закачали по ним жидкость температурой -79 градусов цельсия, частично «заморозив», «круг Пайпеца», который, по мнению Святослава Федоровича Медведева, сына знаменитой Натальи Петровны Бехтеревой, которая является внучкой великого Владимира Михайловича Бехтерева, и являлся решением проблемы наркозависимости, неким «центром удовольствия».

Я приведу некоторые цитаты Святослава Медведева относительно практикуемого им метода «лечения наркозависимых», не требующих, полагаю, каких-либо комментариев:

«Еще в 30—е годы ХХ века было установлено, что за эмоции влечения, в том числе — сверхсильные патологические, отвечает так называемая лимбическая система, образованная несколькими структурами мозга, замкнутыми в круге. По имени открывателя, этот круг так и называют — “круг Пайпеца“. Можно сказать, что непреодолимое психическое влечение возникает тогда, когда по этому кругу начинают циркулировать мощные импульсы, вызванные приемом наркотика.

В 1962 году американскими учеными была предложена операция по пресечению так называемой поясной извилины — одного из элементов “круга Пайпеца“. Поясная извилина расположена не очень глубоко под поверхностью мозга. Но при технике, которая была в середине прошлого века, операции слишком часто имели серьезные побочные последствия.»

«Операция проводится под местной анестезией. Мы поддерживаем при этом постоянный контакт с больным — если его состояние меняется, то надо успеть его отследить. Он отвечает на вопросы, мы проверяем рефлекторную и другую деятельность его мозга.

С точки зрения хирургии, это операция достаточно легкая, хотя длится два-три часа. Обычная нейрохирургия предполагает широкий доступ к мозгу и манипуляции там. А здесь это одна “дырочка“, через которую удается все сделать “вслепую“, но точно. Иногда мы видим очень яркие эффекты уже в ходе операции. Когда человек вдруг успокаивается — напряженное состояние, тревога, свойственные наркоманам, исчезают на глазах.

[…]

— Скажите, а как удалось определить клетки мозга, поддерживающие зависимость от наркотиков?

— Это вопрос очень сложный. Нет клеток, которые несут функции именно зависимости от наркотиков. Но есть система, которая отвечает за патологическую работу мозга. И если мы делаем эту систему чуть менее активной, то достигаем результата. У человека проходит острота самого переживания.

— Следовательно, таким образом можно избавить человека от любых пристрастий — алкоголя, табака и так далее?

— Совершенно верно.»

Фактически, здесь на полном серьезе не просто обсуждается, но и закладывается в фундамент метод уничтожения частей мозга для коррекции психической зависимости, более того, здесь он основан на концепции «триединого мозга», критикуемой с самого начала своего появления и отвергнутой современным научным сообществом как излишне упрощенной.

Безусловно, я привел самый печальный исход проведения данной психохирургической операции. Действительно (насколько мы можем судить по отсутствию скандалов в СМИ, хотя и следует делать скидку на локальность процедуры и то, как разные страны и их граждане реагируют на такие факты), многие выписанные пациенты и правда переставали употреблять наркотики, а у большинства не было каких-либо(выраженных) негативных неврологических изменений. Но и у лейкотомии(лоботомии) были положительные примеры, хотя их было гораздо меньше, точнее говоря, мы сейчас знаем, что их было меньше, а люди просто становились инвалидами. Более того, надо учитывать потенциальную фальсификацию этой статистики, точно таким же образом, как это делал Уолтер Фримен. Также, надо учитывать и такое явление как «плацебо-хирургию», иными словами, немалая часть пациентов просто верила в свое исцеление после перенесенного стресса, финансовых затрат и волнения родных. Помимо этого, опираться на теорию Пейпица, по меньшей мере, грубо.

Сотни тысяч жизней были сломаны из-за грубого вмешательства в невероятно сложный механизм, которым является наш головной мозг. Эрнест Хемингуэй, Вивьен Ли, Стивен Райт, Френсис Фармер и даже сестра Джона Кеннеди, президента США, Розмари Кеннеди — не смогли избежать участи варварского подхода к психиатрии, хотя это были довольно успешные и состоятельные люди.

Резюмируя, я хочу обратить внимание, что такое упрощенное понимание работы мозга и такие, без преувеличения, варварские методы работы с человеческой психикой — жестоки и неприемлемы. Ко всему прочему подобные операции запрещены почти во всех развитых странах и приравниваются к «экспериментам». За последние полтора века психохирургия так и не стала системной практикой, несмотря на огромные достижения в диагностике психических заболеваний и нейрохирургии.

При этом, операции на мозге, например стереотаксическую хирургию, глубокую стимуляцию мозга и пр., успешно применяют при злокачественных, доброкачественных опухолях и прочих заболеваниях.

Однако, психохирургия все-таки используется, но крайне точечно и только в случае крайней необходимости, при стойкой резистентности ко всем видам лекарств и только при полной осведомленности и согласии пациента, в качестве «экспериментального метода».

И, не могу не добавить от себя комментарий о том, что проблема гораздо шире: наука двигается вперед, но мы все еще не защищены от ошибок даже доказательной медицины. Именно поэтому, в самом начале предисловия, я привел пример из начала двухтысячных, то есть из XXI века. В XXI веке происходило практически тоже самое, что практиковалось в середине 40-х XX века! До сих пор подавляющее большинство методов лечения, как минимум, несовершенны, а некоторые из них вредны, но об этом либо еще никто не знает, либо, что гораздо более часто, об этом не знает сам доктор. Прогресс распространяется по планете неравномерно, но иногда люди страдают и от того, что то, что считалось прогрессом, происходит совсем рядом с ними и перемалывает их.

В этой книге уделяется довольно мало внимания технической, медицинской стороне вопроса, но полностью раскрывается модель общества, которое своим молчанием и конформностью сломало жизнь человеку. Люди, которые могли как-то повлиять — просто оставались в стороне, хотя от них не требовалось многого. Речь даже не столько о лоботомии, сколько о безразличии и травмах, которые передаются от одного человека к другому, о ситуациях, которые можно было предотвратить.

Это книга не столько о человеке, перенесшем лоботомию, сколько об обществе, в котором это произошло.

В довершение хочу сказать, что с каждым из нас может случиться психический недуг, какая-то психическая травма, это может произойти совершенно внезапно и без каких-либо предпосылок, это то, что постоянно происходит вокруг нас и в наших силах это предотвращать, насколько это возможно.

Я долго откладывал перевод этой книги на русский язык по тем или иным причинам, но главной из них был ее объем. Тем не менее я знал, что рано или поздно возьмусь за это. Эта книга принципиально важна по многим причинам и ее нужно было сделать доступной для русскоговорящего читателя.

Предисловие

Меня Зовут Говард Далли. Я водитель автобуса. Я муж, отец и дедушка. Увлекаюсь музыкой ду-воп, путешествиями и фотографией. Я также выживший: в 1960 году, когда мне было двенадцать лет, мне сделали трансорбитальную или “ледорубную” лоботомию.

Моя мачеха устроила это. Мой отец согласился на это. Доктор Уолтер Фримен, основатель американской лоботомии, сказал мне, что будет проводить несколько “тестов”. Это заняло десять минут и стоило двести долларов.

Операция повредила меня во многих отношениях. Но она не “исправила” меня, не превратила в робота. Поэтому моя семья отправила меня в учреждение.

Следующие четыре десятилетия я провел в психиатрических больницах, тюрьмах и домах для временного проживания. Я был бездомным, алкоголиком и наркоманом. Я был потерян. Я знал, что не сошел с ума. Но я знал, что со мной что-то не так. Была ли это лоботомия? Или что-то другое? Я не был плохим ребенком. Я никогда никому не причинял боль. Или все-таки причинял? Было ли что-то, что я сделал и забыл — что-то настолько ужасное, что заслуживало лоботомии?

Я задавал себе этот вопрос более сорока лет. Я постоянно думал о своей лоботомии, но никогда о ней не говорил. Это был мой страшный секрет. Что было так неправильно со мной?

В 1998 году, когда мне было пятьдесят, все изменилось. У меня был инфаркт. Я женился на женщине, которую действительно любил. Я прекратил употреблять алкоголь и наркотики, вернулся в школу и получил диплом. Люди, которые знакомились со мной, не знали, что у меня была лоботомия или что я провел десять лет в психиатрических больницах. Они видели большого человека — мой рост составляет два метра один сантиметр, и я вешу 150 килограммов — с большими усами и громким смехом, а моя работа заключалась в том, чтобы возить детей с особыми потребностями в школу на желтом школьном автобусе.

Они не видели человека, которого мучило темное прошлое. Затем умер доктор Фримен. Умерла моя мачеха. Мы с отцом никогда не говорили о прошлом, и теперь он тоже был в плохом здравии. Я боялся, что скоро уйдут все люди, которые действительно знали, что со мной произошло.

Поэтому я решил попытаться узнать, что со мной сделали. Я сел перед своим компьютером, вошел в интернет и набрал слова “Доктор Уолтер Фримен”.

Так началось путешествие, которое через четыре года привело меня в Вашингтон, округ Колумбия. Я встретил пару радиопродюсеров, которые делали программу о лоботомии для NPR(Национальное Общественное Радио). Они оформили для меня разрешение на просмотр архивов по лоботомии доктора Уолтера Фримена. Несмотря на то, что Фримен лично провел лоботомию у более пяти тысяч пациентов и заложил основы для десятков тысяч других лоботомий, я был первым в истории, кто пришел с просьбой посмотреть его файлы.

Архивариусы передали мне манильскую папку, на ее обложке были написаны слова: “ДАЛЛИ, Говард”.

Великая тайна моей жизни была внутри. Вопрос, который преследовал меня более сорока лет, сейчас должен был быть разрешен.

Глава 1. Июнь

Cледующее я знаю наверняка: я родился в больнице Пералта в Окленде, Калифорния, 30 ноября 1948 года. Мои родители — Родни Ллойд Далли и Джун Луиз Пирс Далли. Я был их первым ребенком, и они назвали меня Говард Август Далли в честь отца моего отца. Родни было двадцать три года, а Джун — тридцать четыре.

Они были женаты меньше года. Их свадьба состоялась в воскресенье, 28 декабря 1947 года, через три дня после Рождества, в один час дня, в церкви Уэстминстерских пресвитерианцев в Сакраменто, Калифорния. Свадебные фотографии показывают тревожную и растерянную пару. Он в белом галстуке и фраке с белой гвоздикой в петлице. Она в белом атласе и вуали, украшенной белыми цветами. У обоих темные волосы и темные глаза. Вместе они режут торт — глядя на торт, а не друг на друга — и улыбаются.

Рецепция состоялась по адресу: улица 45-ая, дом 917, в доме моего дяди Росса и тети Рут Пирс со стороны матери. Присутствовала мать моего отца и его два брата. Один из них, его младший брат Кеннет, надел смокинг и доехал в нем из Сан-Хосе на поезде.

Родственники моего отца были железнодорожными работниками и дровосеками из района Чехалис и Централия, Вашингтон. Мой отец проводил свое лето в лагере лесорубов с одним из своих дядей. Они были лесорубами.

Отец моего отца был иммигрантом, родился в 1899 году в местечке Ревель, Эстония, на территории того, что позже станет Советским Союзом. Когда он покинул Эстонию, его имя было Август Тулле. Когда он приехал в Америку и присоединился к своим братьям, Александру и Джону — у него было еще две сестры, Марья и Луиза, которых он оставил в Эстонии, — его стали звать Август Далли. Позже он добавил имя Говард, потому что для него оно звучало по-американски.

Мать моего отца была дочерью иммигрантов из Ирландии. Она родилась в Литчфилде, Мичиган, в 1902 году под именем Бьюла Белл Коуэн. Ее семья позже переехала в Портленд, Орегон, где Бьюла училась в старшей школе и была настолько умна, что пропустила два класса.

Август тоже отправился в Портленд, так как там находились его братья. Согласно его регистрационной карточке на призыв во время Первой мировой войны, у него были карие волосы, голубые глаза и среднего роста. Он работал витринистом в компании “Columbia River Ship Company”. Затем стал масоном. Он встретил рыжеволосую Бьюлу на танцах. В ту ночь она сказала своей матери: “Я только что встретила человека, за которого выйду замуж”. Ей было шестнадцать. Через некоторое время они поженились, отправились на грузовом судне в Сан-Франциско на медовый месяц и остались там. Перепись населения США 1920 года показывает, что они жили в многоквартирном доме на Четвертой улице. Говард А. Далли стал натурализованным гражданином и работал рабочим на верфях.

Вскоре после этого они переехали в Вашингтон, где мой дедушка устроился на работу на железной дороге. У них появились сыновья — Юджин, Родни и Кеннет — прежде чем Август заболел туберкулезом. Бьюла считала, что он заразился на грузовом судне, идущем в Сан-Франциско. Он умер дома, в постели, в новогоднюю ночь 1929 года. Моему отцу было три года. Его младшему брату было всего четырнадцать месяцев.

Бьюла Белл никогда не выходила замуж второй раз. Она была упрямой и волевой. Она говорила: “Я никогда больше не позволю мужчине указывать мне, что делать.”

Но ей было трудно заботиться о своей семье. Она не могла оплачивать ипотеку за дом. Когда она потеряла его, мальчики ушли жить к родственникам. Моего отца отправили жить к дяде и тете в возрасте шести лет, и после этого его пересылали из места в место. По его собственным словам, он прожил в шести разных городах, прежде чем закончил среднюю школу — родился в Централии, Вашингтон; затем отправлен по Орегону в Маршфилд, Грантс-Пасс, Медфорд и Юджин; потом в Райдервуд, Вашингтон, где он и его брат Кеннет жили в лесозаготовительном лагере с их бывшей домработницей Эвелин Таунсенд и ее мужем Орвиллем Блэком.

Восемнадцатилетним Род покинул Вашингтон и отправился служить в армию США, записавшись в Сан-Франциско 9 декабря 1943 года. Хотя позже он неохотно говорил об этом, я знаю от моих дядей, что его отправили за границу и разместили во Франции. Он служил в 723-й железнодорожной дивизии, укладывая пути в районе недалеко от Л’Эгля, Франция, который был окружен минами. Один из моих дядей сказал мне, что мой отец никогда не оправился после войны. Он сказал: “Тот человек, который уехал во Францию, никогда не вернулся. Он был поврежден тем, что видел там.”

Но другой мой дядя сказал мне, что Род хвастался немецкой подругой, так что, наверное, не все было так плохо. Не так плохо, как у его брата Джина, который пошел в армию, отправился в Австралию и Новую Гвинею, где заболел малярией и туберкулезом и чуть не умер. Вернувшись в Америку, он весил всего сто фунтов и долго после этого прожил в военной больнице в Ливерморе, Калифорния.

К тому времени, как Род закончил свою военную службу, его мать ушла от своей работы в Western Union Telegraph на Северо-Западе и переехала в Окленд, чтобы работать на Южно-Тихоокеанской железной дороге. Позже она стала ночным супервайзером, работая в офисе в Сан-Франциско на Маркет-стрит. Она все еще работала там, когда я родился.

Родители моей матери происходили из другого экономического слоя. Джун была дочерью Дейзи Зойльбергер и Гьюберта О. Пирса — немецкого происхождения со стороны матери и английского со стороны отца. Дейзи выросла в состоятельной семье, вышла замуж за Пирса и у них было трое детей: Гордон, Джун и Хью. Когда Пирс умер, Дейзи вышла замуж за Делоса Патришиана, другого состоятельного предпринимателя из Заливной области. Она перевезла свою семью в Окленд, в огромный, трехэтажный дом с крышей из деревянных черепиц на Ньютон-авеню. Там провела свое детство Джун. После службы в армии мой отец переехал в Заливную область и начал посещать занятия в Сан-Франциско Джуниор Колледж, обучаясь на учителя и получая степень бакалавра в начальном образовании.

Летом он подрабатывал в популярном курорте Верхних Сьерры, Туолумне-Медоуз, в Йосемити. Здесь он встретил молодую женщину, работавшую горничной, которая покорила его. Ее звали Джун. Она была высокой, темноволосой и спортивной, и для Рода она была настоящим сокровищем. Она окончила Калифорнийский университет в Беркли, где активно участвовала в сестричестве Альфа Кси Дельта, и имела сертификат для преподавания в детском саду. Она была из известной семьи Окленда и на протяжении нескольких лет была видной фигурой на местной светской сцене. Во время войны она работала в Вашингтоне, округ Колумбия, в качестве личного секретаря конгрессмена США от своего округа. Когда она вернулась в Окленд, ее имя часто появлялось в газетах в связи с ужинами и чаями, которые она устраивала для своих светских друзей.

Она была обласкана довольно многими молодыми людьми, но ее контролирующая мать, Дейзи, отгоняла всех женихов. Когда она встретила Рода, Джун все еще была красивой, но уже нельзя было назвать ее молодой, особенно для того времени. Ей было тридцать два. Не быть замужем в таком возрасте в 1940-х годах было почти то же самое, что и быть старой девой.

Их роман был стремительным и страстным. Они влюбились летом 1946 года и виделись в Сан-Франциско и Беркли на протяжении следующего года. Когда Джун вернулась на работу в Йосемити летом 1947 года, на этот раз в лагерь Глен Аулин, Род отправился на лесопилки Северной Калифорнии и Южного Орегона, где решил заработать достаточно денег, чтобы стильно жениться на Джун. Его письма за то лето были полны нетерпения и любви. Он был полон планов и обещаний — касательно своей карьеры, их свадьбы, дома, который он купит для нее, семьи, которую они создадут. Он беспокоился, что не является тем человеком, которого хотела бы видеть мать Джун, или не из того слоя общества, но был полон решимости показать себя с лучшей стороны. “Я собираюсь сделать тебя счастливой. Я не женюсь на тебе и не поведу тебя в жизнь, в которой ты не будешь счастлива”, - писал он. “Я сейчас счастлив, гораздо счастливее, чем когда-либо раньше в своей жизни, потому что ты — моя маленькая девушка мечты, и моя мечта сбывается.”

После тяжелого лета работы в лесозаготовках, были составлены планы на свадьбу. Церемония состоялась через три дня после Рождества в Сакраменто. Согласно газетной статье, опубликованной на следующей неделе, молодожены провели медовый месяц в Кармеле после церемонии, во время которой “невеста была одета в белое атласное платье с декольте в форме сердца, длинными рукавами, заканчивающимися острыми углами на запястьях, и полной юбкой с двойным пеплумом, заостренным спереди. Ее полная фата из шелковой сетки была прикреплена к ободку из жемчуга и апельсиновых цветов. Она также держала в руках носовой платок, который находился в ее семье уже 75 лет.”

Невесту к алтарю проводил ее дядя Росс, в доме которого в Сакраменто она проживала. Свидетелем жениха был его брат Кеннет.

Согласно семейным историям, некоторые родственники Джун возражали. Род был слишком молод для Джун, говорила Дейзи, и у него не было хороших перспектив. Возможно, Джун также было неудобно из-за относительной нищеты, в которую она вступала в брак. Позже мой отец рассказывал людям, что вскоре после знакомства с Джун у него произошло небольшое ДТП, и его чувства были задеты, когда она сказала, что ей стыдно ездить на его помятой машине.

Имея жену на иждивении, мой отец бросил учебу. Он и моя мать переехали на север, в Медфорд, штат Орегон, где Род вернулся в лесозаготовительный бизнес и устроился на работу в качестве лесного контролера в компании Southern Oregon Sugar Pine Corporation в городе Central Point, в двух милях от Медфорда.

Вскоре у молодой семейной пары появился ребенок на подходе — я. Ближе к концу срока, моя мать оставила моего отца в Медфорде и переехала к своей матери в Окленд, что стало обычным для рождения всех ее детей.

Если бы все шло по плану, она, вероятно, вернулась бы в Медфорд и вырастила бы семью. Но моему отцу не повезло. Однажды утром на перерыве на работе он помутился рассудком, и его пришлось отвезти на скорой в больницу Медфорда. Его вылечили от солнечного удара и отправили обратно на работу. Когда симптомы вернулись, он обратился к другому врачу и получил лечение от теплового удара. Когда его состояние так и не улучшилось, Род покинул Медфорд и переехал жить к семье Джун в большом доме в Окленде. Он выздоровел, но ему сказали не возобновлять никакой тяжелой физической работы на свежем воздухе. Для него лесозаготовительный бизнес закончился. Он больше никогда не вернется на Северо-Запад.

Судя по записям о рождении, я был выношен до полного срока, и я был нормальным, здоровым ребенком, который родился рано утром у доктора по имени Джон Генри. Я был крупным младенцем — девять фунтов и двадцать четыре дюйма в длину. (Это у меня от природы. Мои родители были большими. Моя мать была ростом шесть футов, а мой отец — шесть футов и три дюйма. Мой младший брат, Брайан, имеет рост шесть футов и десять дюймов.) Фотографии меня, когда я был младенцем, показывают большого, смешного младенца с яркими глазами и здоровым аппетитом. На одной фотографии я тянусь за куском торта. Мой отец говорит, что я был веселым, счастливым и дружелюбным младенцем, которым обожала его мать.

Они дали мне принятое американское имя моего деда — Говард Август Далли. До сих пор мой дядя Кеннет говорит, что из всех Далли я больше всего похож на него.

Род занятий моего отца был указан в моем свидетельстве о рождении как «Тэлли-мэн, Компания Southern Sugar Pine Lumber Co., Медфорд, штат Орегон». Но он никогда не возвращался на эту работу. После моего рождения он переехал со своей новой семьей в двухкомнатную квартиру. После моего рождения он перевез свою новую семью в однокомнатную квартиру в Спартанской деревне, комплексе студенческого жилья для малоимущих рядом с Университетом штата Сан-Хосе. Он устроился на работу продавцом в лесоторговой компании San Jose Lumber, которая находилась в двух шагах от нашей квартиры, и возобновил свои учебу в университете.

У меня очень мало воспоминаний о жизни в Спартанской деревне. Самое яркое из них — это воспоминание о страхе. Там была детская площадка, и мой папа построил мне чучело паровоза из бочек объемом в пятьдесят галлонов и древесины. Я был горд им и горд тем, что мой папа построил его.

Но рядом с жилым комплексом было большое, открытое поле с сорняками. Я боялся этого поля. Я боялся того, что было в тех сорняках. В центре поля была низкая впадина, куда дети бежали и исчезали. Я боялся, что они не выйдут. Я знал, что, если зайду на это поле, я упаду и не смогу выбраться. Это первая вещь в моей жизни, которой я помню, что боялся.

В августе 1951 года, когда мне было два с половиной года, Родни и Джун родили еще одного сына. Его назвали Брайан. Как и я, он родился здоровым. Теперь у меня был сосед по комнате в нашей квартире в Спартанской деревне.

В некоторых семьях появление второго сына становится концом света для первого сына, потому что теперь ему приходится делить мать с посторонним человеком. Но не в моей семье. Мой папа говорил, что рождение Брайана никак не повлияло на мои тесные отношения с Джун. Он заботился о Брайане, а она сосредотачивала всю свою любовь на мне. “Я был тот, кто заботился о Брайане,” — сказал он. “Все, что ей было важно — это маленький Говард.”

Мой отец позже сказал мне, что я был самым важным человеком в жизни моей матери — даже важнее, чем он. Я был старшим сыном. “Я мог бы умереть, и это бы нисколько не повлияло на ситуацию,” — сказал мой папа. “У нее был ты.”

Когда он получил свою степень, моего отца наняли учителем начальной школы в одноклассной школе в маленьком городке Поллок-Пайнс в Сьерра, примерно на полдороги между Сакраменто и озером Тахо.

Большинство моих ранних детских воспоминаний связаны с этим местом. Наш дом стоял на холме, который спускался к изгибу шоссе 50, двухполосной дороге, ведущей из Сакраменто к озеру Тахо. У нас был маленький кокер-спаниель по кличке Блэки. Его сбила машина на этой дороге и убила, когда мне было около двух лет.

Я также помню, как сидел в кафе в городке Пласервилл, пил газировку со своей матерью. Мы ждали моего отца. Играла музыка. Мой дядя по матери Росс и тётя Рут имели огромную горную дачу, такую большую, что она больше походила на охотничий дом, дальше по шоссе 50, возле знаменитого старого курорта под названием Little Norway. Её построил мой прадед — отец бабушки Дэйзи — в 1930-х годах. Основное здание, двухэтажное и украшенное головами лосей, было окружено соснами и меньшими домиками, которые были настолько примитивными, что имели грязные полы. Мы останавливались в одном из них, когда я был маленьким.

Зимой снег был таким глубоким, что мы вырезали в нем ступеньки и забирались на крышу домика. Позже я научился кататься на лыжах там, но мои ранние воспоминания о снеге неприятные. Я вступил в сугроб, который был таким глубоким, что я провалился по пояс и не мог выбраться. Это напугало меня. Я думал, что какой-то снежный монстр придет и съест меня, и я начал плакать.

Мой отец считал это самым смешным зрелищем, которое он когда-либо видел. Я был напуган, но он смеялся. Это заставило меня злиться на него.

Я думаю, что я был счастливым ребенком. Я помню, как мы каждый день ходили два квартала от нашей квартиры до работы моего отца, моя мать несла ему обед, который она приготовила. Но я также помню, что мне не нравилось, как моя мать одевала меня. Мне приходилось носить цветные рубашки и те короткие шорты, которые имеют лямки, чтобы удерживать их. Они выглядели как немецкие ледерхозен. Даже будучи ребенком, я считал их безвкусицей. Возможно, я хотел носить джинсы.

Моя мать любила быть матерью, и это ей давалось естественно. На моей любимой фотографии с ней из того времени она носит футболку с короткими рукавами, широкий черный ремень и пышную юбку, и стоит под веревкой для белья во дворе Спартанской деревни. Она выглядит так, будто зовет меня, и она выглядит счастливой.

Члены семьи рассказывали мне, что она наслаждалась жизнью и много смеялась. Она не была серьезной, как мой отец. Она была более беспечной и любила веселиться.

В моих воспоминаниях она была очень любящей и снисходительной матерью. Я помню, как она держала меня на руках, обнимала и целовала. Я помню, как она меня любила. В голове у меня промелькнули картины зеленой травы, солнца, и я пробегал мимо пышных юбок моей матери. Я помню ее смех.

Мой отец был неугомонным и амбициозным. Желание лучшей работы заставило нас снова переехать. Он покинул однокомнатную школу, где он преподавал в Поллок-Пайнс, и получил другую работу учителя начальной школы в соседнем школьном округе Камино.

Позже он устроился на работу туда, где работал его брат Кеннет, в консервный завод Barron Gray в Сан-Хосе, где упаковывали ананасы и другие фрукты для компании Dole. Мы переехали к Кеннету и его жене Твайле и их четырем детям в Саратогу, пригород Сан-Хосе. Это продолжалось, пока моя мать снова не забеременела.

Как и во время беременности со мной и с Брайаном, она уехала жить к своей матери на последние месяцы беременности. Мой отец остался в Саратоге со мной и Брайаном, тесно уживаясь в доме своего брата, пока все ждали прихода младенца.

Затем он родился, и это было очень плохо. У него были повреждения мозга — настолько серьезные, что врачи говорили, что он вряд ли выживет. Врачи сказали, что у него была только половина мозга. Его звали Брюс. Он родился в Окленде, в больнице Highland-Alameda County, и оставался там.

Но и моя мать тоже осталась там. С ней тоже что-то было не так, и это было серьезным. Врачи не заметили это. Возможно, симптомы были замаскированы проблемами с ее беременностью. Возможно, врачи были настолько обеспокоены тем, что было не так с ребенком, что не заметили, что что-то было не так с ней. Возможно, как настаивал мой отец позже, это произошло потому, что ее семья слишком жадная, чтобы отвезти ее в хорошую частную больницу.

Какова бы ни была причина, когда они поняли, что она больна, было слишком поздно, чтобы помочь ей. Моя мать умерла в больнице через двенадцать дней после рождения Брюса. Только после вскрытия врачи поняли, что у нее был рак толстой кишки. Согласно ее свидетельству о смерти, причиной смерти был “острый перитонит”, вызванный перфорацией толстой кишки, которая, в свою очередь, была вызвана раком толстой кишки. В записях врача указано, что она страдала от рака несколько месяцев, но ее смерть наступила всего через несколько часов после перфорации толстой кишки.

Именно поэтому мой отец чуть было не опоздал увидеть свою жену перед смертью. Потребовался целый день, чтобы кто-то из семьи Дэйзи позвонил ему на работу и сообщил о проблеме. Когда он, наконец, прибыл в больницу, ему пришлось встретиться с врачом, прежде чем он смог увидеть свою жену. Кто-то из семьи Дэйзи — ее брат Гордон, как говорил мой отец — сказал врачам, что Джун и Род разведены, и что он больше не является частью семьи. Моему отцу пришлось убедить врачей, что это неправда, прежде чем они его пустили.

Когда он наконец увидел ее, моя мать была в коме. Ее глаза были открыты, но она была без сознания. Она умерла в ту ночь. Ей было тридцать девять лет.

Аутопсия была проведена на следующий день. Участвовал ее личный врач. Он не знал ничего о болезни, которая убила ее, пока она не умерла. Некоторые члены семьи вспоминали позже, что она неоднократно жаловалась своему врачу, что ей плохо, что у нее боли. Врач списал это на токсикоз и не обратил на это внимания.

Моя мать умерла, так и не покинув больницу округа Окленд, не попрощавшись со своими двумя сыновьями, и, возможно, так и не поприветствовав своего новорожденного. Я не знаю, видела ли она вообще Брюса.

Спустя годы я узнал, что она была кремирована, и ее прах был захоронен на кладбище Chapel of Memories в Окленде. Мой отец рассказал мне, что на похоронах присутствовали десятки личных друзей Джун, его мать и два брата, а также два брата Джун, но не ее мать.

Я не знаю, был ли брак моих родителей счастливым. Мой папа всегда говорил, что да. У меня нет причин думать, что это не так. Но много лет спустя я узнал, что одно из последних действий моей матери в жизни было изменение моего имени. Я стал, официально, Говард Август Пирс Далли, приняв ее девичью фамилию в качестве второго отчества. Мать моего отца рассказала мне, что мой папа был очень зол из-за этого. Джун сделала это без его разрешения.

Зачем? В чем разница? Почему ей было важно, чтобы Пирс был частью моего имени?

Я так и не узнал. Но я узнал спустя годы, что после смерти Джун ее мать, Дэйзи, и брат Гордон пытались забрать меня и Брайана у моего отца. Дэйзи подала документы на мое усыновление Гордоном, чтобы он мог забрать нас у нашего папы и воспитать нас как своих собственных детей.

“Гордон хотел усыновить детей”, - рассказал мне позже мой папа. “Он бы воспитывал их сам. Он говорил, что я плохой отец, что Джун никогда не должна была выходить за меня замуж. Если бы у меня был пистолет, я бы его застрелил”.

Я не осознавал этого в то время. Все, что я знал, это то, что я скучал по маме, и она исчезла. Мне никто не сказал, что она умерла. Я не понимал, что она мертва. Но я понимал, что она ушла. Мой отец сказал мне об этом. Однажды вечером, после смерти моей матери, он сказал мне, что она не вернется домой.

Было почти темно. Мы были в машине вдвоем. Мы были в Сан-Хосе, ехали по Седьмой улице в универсале Плимут моего отца. Он сказал мне, что моя мать ушла. Она не вернется. Я больше никогда не увижу ее.

Мне было четыре года, и я очень, очень расстроился. Я закатил ужасный истерический припадок. Я кричал и орал. Мне нужно было видеть маму. Я плакал и кричал, что хочу видеть маму. Я требовал увидеть маму.

Может быть, было бы лучше, если бы он просто сказал мне, что она мертва. Тогда я бы, возможно, понял, что происходит. А так я думал, что она меня бросила. Я боялся, что она не хотела меня видеть. Я боялся, что она не любит меня.

Какое еще могло быть объяснение? Почему еще твоя мать покинет тебя и никогда больше не вернется, если не потому, что она тебя не любит?

Это было слишком больно для меня. И поэтому я решил, что она все еще где-то рядом. Я думал, что она видит меня. Она знала, что я делаю. Она была где-то поблизости, смотрела на меня, улыбаясь или плача, видя, что я делаю. Я не чувствовал себя одиноким, даже когда был одинок, потому что она наблюдала за мной.

Я никому не говорил о том, что чувствую таким образом или имею такие мысли. Может быть, я знал, что это всего лишь воображение, или может быть, я боялся, что они скажут мне, что это неправда. Я оставил это для себя.

Это было очень тяжелое время для меня. И я понимаю теперь, насколько тяжело должно было быть для моего отца. Ему было двадцать семь лет. Его жена — женщина, которую он любил, мать его детей — была мертва. Сам он уже пережил инсульт. У него было двое сыновей дома младше пяти лет и третий сын, тяжело умственно отсталый, который, вероятно, скоро умрет, но которому потребуется постоянный профессиональный уход, если это не случится. Он был отчужден от своих родственников, у которых были деньги — и которые пытались забрать его сыновей от него, — а у его собственной семьи не было практически никаких денег. И у него даже не было своего жилья. Он жил у своего брата, на иждивении своей семьи. Для такого человека, рожденного и выросшего таким, как он, жить так должно было быть тяжело.

Несколько месяцев после смерти моей матери мы продолжали жить с моим дядей Кеннетом. Нам пришлось это делать. Мой папа начал новую карьеру. Он только что получил новую работу, преподавая в начальной школе в Лос-Альтосе.

Большинство людей, которые знают Сан-Хосе в наши дни, думают о нем как о центре Кремниевой долины или как о спальном районе для более богатого города Сан-Франциско — в любом случае, месте, где живут богатые люди. Это старейший город Калифорнии — его основали в 1777 году, — и когда-то он был столицей первоначальной испанской колонии Nueva California. Некоторое время его основным делом было снабжение ферм и консервных заводов продуктами для Сан-Франциско. Позднее он станет большим военным центром. Но когда я был ребенком, это был всего лишь еще один рабочий городок.

Вокруг Сан-Хосе всегда были деньги, но большая часть их не жила здесь. Даже если они работали или владели бизнесом в Сан-Хосе, большинство людей с деньгами возвращались домой ночью в такие места, как Пало-Альто, где находится Университет Стэнфорда, и модные сообщества, такие как Маунтин Вью, Саратога и Лос-Альтос. Особенно Лос-Альтос, где богатые люди жили в больших домах и ездили на дорогих автомобилях. Это были люди, которые играли в гольф и катались на лошадях. Они не жили в жилье для малоимущих семей студентов или не были вынуждены переезжать свои семьи в дома своих братьев, потому что у них не было никого, кто бы следил за их детьми.

Хотя до дома моего дяди Кеннета было всего десять миль, Лос-Альтос был как другой мир. Именно туда каждый день ездил на работу мой отец. Он начал преподавать пятый класс в начальной школе Hillview. Лос-Альтос — это то место, где он проводил свои дни, прежде чем возвращаться домой ночью, чтобы делиться тесным домом со своим братом Кеннетом.

Это не было идеально, но вскоре мы потеряли и это. Моя тетя Твайла не могла вынести перенаселенности. Кеннет сказал своему брату, что нам нужно уезжать. Мой отец, который провел свое детство, переезжая из места в место, снова должен был найти нам новый дом.

Мать моего отца, моя бабушка Бьюла, все еще жила в Сан-Франциско и работала в офисах Southern Pacific на улице Маркет. Чтобы помочь нам, она переехала в Пало-Альто и сняла маленький дом — что-то вроде дома рабочего, с двумя спальнями, небольшой кухней и небольшой гостиной — у местной женщины-христианки-научницы, и мы все вместе переехали туда.

Бьюла была невысокой, полненькой, крепкой ирландской рыжеволосой женщиной, очень космополитичной и стильной, и чрезвычайно прямолинейной. Поскольку Бьюла было странным именем для нас, мы называли ее Бабушкой Бу. Она была работящей женщиной и не терпела глупостей. Она вела строгий быт, и, как и мой отец, она не была тем, кого можно назвать любящей. Каждый день она шла на вокзал и садилась на поезд, который вез ее на работу на север. Рано утром следующего дня она возвращалась.

Так как она работала, и мой отец работал, кому-то нужно было приходить и заботиться о детях. Поэтому мой отец нашел соседку, которая смотрела за мной и Брайаном в течение дня. Она подавала нам тосты с сахаром и корицей. Я помню эти тосты, думаю, потому что помню, как мне было голодно. Я помню, что часто думал о еде, и я помню, как искал ее в том доме.

Это было темное, переполненное место, с вещами бабушки Бу и нашими вещами, наваленными повсюду. В передней части дома была одна спальня для меня и Брайана, и одна спальня для моего отца и Бу сзади. В середине комнаты была занавеска, чтобы каждый мог иметь немного приватности. В укромном уголке комнаты стояла большая банка для печенья, где Бу хранила вкусное, мягкое овсяное печенье.

Я был без ума от тех овсяных печений. Я мог подкрасться вдоль коридора и открыть банку — пока мой отец и моя бабушка были прямо там, в комнате, спали — и стащить пару печенек. И не просто один или два раза. Я сделал карьеру на краже этих печенек.

Мы жили так с бабушкой Бу около года. Мне исполнилось достаточно лет, чтобы пойти в детский сад. Я помню, что боялся идти туда. Школа казалась большим и страшным местом. Я боялся, что там меня побьют, или я потеряюсь, или не смогу найти дорогу домой.

И это было не только из-за школы. Меня пугало множество вещей. Я боялся, что ночью под моей кроватью живут крокодилы. Позже, когда мы переехали снова, и мне приходилось ездить на автобусе в школу, меня это тоже пугало. Я так боялся, что сяду на неправильный автобус или выйду на неправильной остановке возле другой школы. Такие вещи действительно ужасали меня.

Возможно, это было из-за смерти моей матери, но я очень боялся. Я помню страшные кошмары. Один из них со мной остался во взрослой жизни. В этом сне я иду по пустой улице города. Холодно, и город серый. К дороге медленно подъезжает длинная белая машина, и открывается дверь. Я не могу увидеть, кто внутри, но знаю, что они пришли за мной. Затем из машины вылезает веревка, у которой конец связан в петлю, и начинает скользить по тротуару в мою сторону. Я знаю, что она схватит меня и утащит в машину. Я знаю, что не могу убежать. Я в ужасе и хочу убежать, но не могу. Я не могу убежать. Я всегда просыпаюсь до того, как узнаю, кто находится в машине и куда они меня увезут.

Кроме кошмаров, я думаю, что был обычным ребенком. Я был физически развитым. Я любил играть в игры. У меня был технический ум. Я мог часами проводить под кухонной раковиной, вытаскивая все кастрюли и сковородки, и пытаться выяснить, как их снова сложить. Мой отец часто приносил мне вещи, такие как сломанные радиоприемники, с которыми я игрался. Я разбирал их и пытался снова собрать. Мой отец всегда рассказывал людям, как впечатлен он был тем, что я мог их правильно собирать, всегда определяя, куда идет та или иная лампа, хотя я был такой маленький.

Я не помню, думал ли я когда-либо о том, что случилось с Брюсом. До сих пор я не уверен, где он тогда жил. Я знаю, что он удивил врачей, которые его родили, и не умер в младенчестве. В какой-то момент он смог выйти из больницы. Я узнал позже, что мой отец нашел женщину, принадлежащую к церкви христианских учеников, чтобы присматривать за ним. Но тогда его существование было связано с смертью моей матери. Мы никогда, никогда не говорили о нем.

В конце концов, новая работа моего отца преподавателем спасла нас от жизни в тесных условиях с бабушкой Бу. Семьи Лос-Альтоса и родители учеников моего отца в Хиллвью Элементари услышали о смерти моей матери и пришли на помощь. Начали приходить приглашения на ужины. Я, Брайан и мой отец ходили ужинать в дома многих людей.

Они кормили нас, заботились о нас и убеждались, что у нас все в порядке. Они помогали моему отцу с вещами, такими как шитье и стирка.

Одна из женщин была особенно полезной. Она начала стирать белье для нас. Затем она предложила присматривать за мной и Брайаном. Ее звали Люсил, но все звали ее Лу.

Глава 2. Лу

Mоя мама была высокой, красивой женщиной с сильными чертами лица, волнистыми черными волосами и очень женственным чувством стиля. На всех фотографиях, которые у меня есть с ней, она одета, как будто собирается куда-то особенному. Она носила платья или красивые юбки и блузки. У нее была красиво уложенная прическа, и она носила макияж. Она выглядела красиво и так, как будто это было ее целенаправленным усилием. Она уделяла время тому, чтобы выглядеть красиво.

Лу была противоположностью. Она была ниже, более простой и чуть мужественной внешности. Она носила свои кудрявые волосы коротко подстриженными. Она почти никогда не носила макияж. На фотографиях, которые у меня есть с ней, она одета, как будто идет работать во двор. Она носила джинсы, брюки или брючные костюмы, но почти никогда не носила юбки или платья — что было необычно для того времени — и клетчатые рубашки, как фермер. Она была стройной и имела что-то из девичьей фигуры, но ее образ был более мужским, чем женским. Она носила круглые очки из черепахового панциря. Она курила сигареты без фильтра и была всегда деловой.

Ее полное имя было Ширли Люсиль Хардин. Она была дочерью Герберта Сидни Хардина и Ширли Люсиль Джексон, которая, в свою очередь, была дочерью Джорджа Уильяма Гресли-Джексона и Ширли Люсиль Доттерман. Лу родилась в Сан-Франциско — так же, как и ее мать и бабушка до нее.

Ее детство было очень нестабильным. Лу родилась в 1919 году. Ее мать родилась в 1900 году. Таким образом, ее мать была еще подростком, когда родила Лу. По семейным историям, ее мать была настоящей модницей 1920-х годов, стригла короткие волосы и танцевала Чарльстон.

Родители Лу не имели никакого интереса к воспитанию ребенка. Герберт, похоже, исчез сразу после ее рождения. Затем ее мать передала Лу на попечение своей собственной матери. Она выросла у своей бабушки, вдовы, чей муж умер, когда Лу была еще маленькой девочкой.

Мать Лу затем вышла замуж как минимум за четырех мужей. С одним из них она имела еще одну дочь, которую назвала Вирджиния, несколько лет после рождения Лу. Отец Лу, Герберт, женился на женщине по имени Дафна, которую называли Нана, и провел большую часть своей жизни в Айдахо. Он был алкоголиком и работал маляром. После выхода на пенсию он вернулся в область Сан-Хосе, где он и Нана подружились с Ширли и ее новым мужем, Линном Свинделлом. Один из моих двоюродных братьев помнит, что все они собирались играть в бридж.

Таким образом, Лу, как и мой отец, не имели нормального детства, окруженного хорошими, традиционными образцами здорового родительства.

Лу выросла в окрестностях Сан-Франциско. К моменту, когда она была подростком, она переехала в область Сан-Хосе и училась в Маунтин Вью Хай Скул, когда познакомилась со своим первым мужем. Его звали Рэд Кокс. Он был подростком беглецом из Алабамы. Рэд и Лу подождали, пока они оба окончат школу — и пока бабушка Лу не умерла, чтобы пожениться. В том же году ее мать вышла замуж в четвертый и последний раз. К тому времени мать Лу тоже переехала в область Сан-Хосе. Впервые в своей жизни Лу установила отношения со своей настоящей матерью.

У Лу и Рэда было два сына, Клеон и Джордж. Но она не слишком легко привыкла к материнству — по крайней мере, согласно ее племяннице, Линде Пикеринг, которая много времени проводила в окружении Лу, когда была маленькой девочкой. Линда помнила, как Лу воспитывала Джорджа. Когда он был маленьким младенцем, он сидел в колыбели и плакал. Наконец, мать Линды говорила: “Лу, этот мальчик голоден. Почему бы тебе не накормить его?” Лу говорила: “Я только что покормила его. Ему еще не время есть.” Тогда отец Линды говорил: “Тебе лучше покормить этого младенца, или купить ему часы”.

“Из-за того, как она выросла,” сказала Линда, “никто никогда не научил ее быть матерью”.

К тому времени, когда она встретила моего отца, Лу уже развелась и жила вместе со своими сыновьями Клеоном и Джорджем в доме в Лос-Альтос, который она делила с Рэдом.

Я не помню, чтобы встречал ее. Я не помню, чтобы она сидела с нами, брала на себя стирку, хотя потом я об этом узнал. Я только знал, что однажды ее не было, а на следующий день она уже была с нами. Мой отец позже сказал, что он знал ее примерно год и полтора, прежде чем сделать предложение, на которое она согласилась. Вскоре мы все переехали вместе.

Это было примерно в 1955 го ду, когда мне было семь лет. Фильмы “Бунтарь без причины” и “Черная доска” были хитами, что означало, что такие вещи, как рок-н-ролл и современные американские подростки, стали полностью включены в культуру. По телевизору были такие шоу, как “Я люблю Люси”, “Детективы” и “Молодожены”. “Rock Around the Clock” Билла Хейли играл по радио. Это было крутое время для молодых людей. Казалось, что вся страна меняется.

По сравнению с нами, Лу и ее бывший муж казались богатыми. Его полное имя звучало как имя богатого парня — Клеон Морган Кокс II. Он был подрядчиком, который иногда работал столяром. Они были женаты на протяжении четырнадцати лет, прежде чем развестись. Семейные сплетни говорили, что он был алкоголиком.

Дом, в котором они жили, на улице Хоторн в Лос-Альтос, был хорошим, скромным ранчо в стиле белого и желтого цвета, с большим перцевым деревом во дворе и парой сосен, и небольшим старомодным забором из красного дерева спереди. Рэд Кокс купил его в 1953 году. Дом находился на тихой, тенистой улице в нескольких кварталах от Hillview Elementary, где мой отец преподавал, и где я должен был учиться. Это было примерно в трех четвертях миле от небольшого кусочка “центра” Лос-Альтос.

Со всеми нами, живущими вместе, двухкомнатный дом на Хоторн был переполнен. Четыре мальчика — я и Брайан, Клеон и Джордж — делили одну спальню, оборудованную двумя комплектами кроватей-чердаков. Мой отец и Лу занимали другую спальню, по коридору, который был “закрыт”. Нам не разрешалось идти в их коридор, в их ванную комнату или в их спальню.

Дом был тесным, но веселым. Мне нравилось, что у меня появились сводные братья. Клион, которого звали Бинки, был примерно на пять лет старше меня, но Джордж был всего на несколько месяцев старше меня. Мне нравилось иметь ребенка своего возраста рядом. Мы много времени проводили на улице, играя в песочнице за домом или взбираясь на большое перечное дерево. Моему отцу нравилось жарить на гриле, поэтому мы устраивали пикники, когда погода позволяла.

Мой отец также любил строить вещи. У него всегда был какой-то проект. Он забирал доски с улицы или со строительных площадок и хранил их дома. Одним летом он построил самодельный бассейн на переднем дворе. Он купил армейские палатки из тяжелого холста и придумал, как их соединить. Затем он построил платформу вокруг них и наполнил соединенные палатки водой.

Бассейн был протекающим, грязным и необычным, но это был бассейн. Это было потрясающе. У меня есть фотографии, на которых я, Джордж и Брайан загорелые и мокрые, брызгаемся в воде и хорошо проводим время. Мы устраивали соревнования по плаванию, соревнуясь, кто сможет быстрее заплыть и проплыть больше кругов вокруг бассейна, не выныривая на поверхность. Даже есть фотография, на которой Бабушка Бу тоже присутствует, стоя в этом забавном самодельном бассейне, одетая в цветочный купальник и шапочку для плавания и улыбаясь в камеру.

Решив проблему перенаселения, мой отец также построил пристройку на задней части дома на Готорне. Там стал жить Клеон, и тогда в комнате остались только я, Брайан и Джордж.

Уходить из переполненного дома с бабушкой Бу в новый дом с новой мамой и новыми сводными братьями было большим изменением. Также было изменением переезд из Сан-Хосе в Лос-Альтос. Социально это было огромным изменением.

Я уже знал о Лос-Альтосе. Все знали о Лос-Альтосе. Это было похоже на Беверли-Хиллз Сан-Хосе. Это был напряженный, средний, а иногда даже верхний класс сообщества. Это было место, где жили врачи и юристы, богатые люди. Дома в Лос-Альтосе были больше и величественнее, чем любое место, где я когда-либо жил, и вы никогда не видели так много Линкольнов, Кадиллаков и иностранных автомобилей. Это казалось экзотическим. Там было зелено и листато. Дороги были обсажены красными деревьями, перечными деревьями и дубами. Также тротуары и задние дворы были затенены фруктовыми деревьями. Мне особенно нравились абрикосы. Вы могли собрать ланч на пути в школу и поесть на свой вкус.

Маленькая главная улица центра Лос-Альтоса напоминала что-то из сказки. Она была усеяна милыми магазинчиками. В центре улицы находился лавка “Спрос Ритц”, где продавали все по пять и десять центов. Супермаркет, где мы закупались продуктами — “Уайтклифф Маркет”, находился прямо за углом. На той же улице была мороженная “Клинтс” с огромным стаканом мороженого на крыше. На конце улицы был живописный одноэтажный торговый центр, где здания были выполнены из темного красного дерева. Парковка всегда была забита красивыми машинами, особенно теми универсалами, в которых ездили богатые госпожи из пригородов.

Мы бы никогда не могли бы позволить жить там самостоятельно. Я не уверен, что мой отец мог бы позволить себе купить свой собственный дом даже в Сан-Хосе. И конечно, он не мог бы купить дом в Лос-Альтосе, не на зарплату учителя начальной школы. (Мой отец рассказывал мне, что его начальная зарплата составляла 4 000 долларов в год.) Так что, должно быть, факт того, что Лу уже владела домом на Хоторн, сделал возможным наше проживание в Лос-Альтосе.

Это могло задеть моего отца. Он был гордым человеком, а это были 1950-е годы. Женщины не должны были быть кормильцами семьи, они не должны были держать кошелек или владеть имуществом.

Это могло стать для моего отца еще одной причиной усердно трудиться. Он начал работать очень усердно. Каждый день он ходил преподавать в Хиллвью, как и раньше. Но теперь, когда он стал двухсемейным человеком, он взял на себя вторую работу и стал работать оператором кинопленки на смене в производственном заводе Eastman Kodak в Пало-Альто. Он приходил домой после преподавания, что-то ел, переодевался и снова уходил. Он работал с 6 вечера до полуночи, когда начиналась ночная смена, а затем приходил домой, спал и вставал преподавать снова.

Но этого было недостаточно. Я не знаю, нужны ли были ему дополнительные деньги или он чувствовал, что должен тянуть свою лямку, или ему просто хотелось выйти из переполненного дома и уйти от всех этих детей. В любом случае, он взял на себя третью работу. Он начал работать в будние дни и целый день по субботам и воскресеньям в качестве кассира в супермаркете Whitecliff. В течение недели он уходил из школы, шел в Whitecliff, работал несколько часов, возвращался домой, закусывал и отправлялся на смену в Kodak.

Этого тоже было недостаточно. Он нашел четвертую работу. Он стал патрульным перед школой и после нее. Он выходил рано утром из дома и стоял там с другим учителем из Хиллвью, поднимая и опуская большой знак, чтобы дети могли перейти улицу. После уроков он делал это снова, затем шел в Whitecliff, потом возвращался домой, переодевался и отправлялся на смену в Eastman Kodak.

Я не уверен, сколько он этого делал, но всё ещё было недостаточно. Он зарегистрировался в Национальной гвардии и начал брать военные курсы и проходить тренировки по выходным.

Одержимость работой была всю жизнь с моим отцом. Мой дядя Кенни рассказывал мне, что, когда он и мой отец учились в старшей школе и жили в лесопильном лагере в Райдервуде, штат Вашингтон, мой отец был таким же. В их школе училось пятьдесят детей, и для старшеклассников было три подработки. “Род имел все три”, - сказал Кенни. “Он был уборщиком, подметал в бильярдной и работал в мясной лавке в магазине компании”.

Тем не менее, он нашел время продолжать свое образование. Он учился в Стэнфорде по вечерам, когда не работал, и по выходным, когда не проходил свою службу в Национальной гвардии.

Мы мало видели его. Когда он был дома, он приходил усталый, садился перед телевизором с пивом и закуской и тут же засыпал. Меня и других детей окликали, если мы шумели.

Сон папы был самым важным, независимо от того, спал он днем в своей комнате или храпел в кресле. Мы серьезно наказывались, если разбудили его.

Я часто попадал в неприятности.

Лу была строгой мачехой и держала дом в чистоте. Я никогда не жил в таком чистом доме. Мне нравилось жить в чистом доме, но у Лу это была своего рода мания.

Например, вскоре после того, как мы переехали к ней, она начала осматривать и потом протирать мою задницу. Она заставляла меня снять штаны и трусы и наклониться. Если ей не нравилось, что она видела, она брала мочалку и вытирала меня, при этом жалуясь на то, что я грязный.

Она делала это и с моим братом Брайаном. И, возможно, с ним это имело смысл. Ему было достаточно стар, чтобы вытираться самостоятельно, но ему было всего четыре года, и у него не было мамы большую часть его жизни, так что, возможно, он не делал это хорошо. Но мне было семь лет! Мне не нужно было, чтобы кто-то вытирал мою задницу. Это было травмирующим для меня. Мне было стыдно, что кто-то заставляет меня наклоняться и снимать штаны. Я ненавидел это.

Лу была хорошей поварихой. Она готовила свиные отбивные с картофелем-пюре и домашним соусом. Она запекала индейку, говяжий ростбиф и печеную печень. Она любила салаты и овощи, которые мне совершенно не нравились. Она готовила кукурузный хлеб и домашние супы. Я никогда не замечал, чтобы она использовала консервированные, порошковые или упакованные продукты. Она готовила вкусные домашние торты, хотя мне не нравилось, как она делала глазурь — она не была такой кремовой и клейкой, как я любил. Одно из ее знаменитых блюд — «итальянское удовольствие». Она брала остатки из холодильника, смешивала их с итальянским соусом и специями, и подавала со спагетти. Это был пятничный спец-рецепт Лу.

Но она также была очень строгой. У нее были правила во всем — лучше сделай это, лучше не делай то — и она всегда знала, если ты их нарушил. Она могла заметить, даже если ты был в другом конце дома, помыл ли ты руки перед обедом. Если нет, тебе могли запретить ужинать.

Она могла наказать за крики, драки, опоздания домой из школы, за несделанную домашнюю работу, за несделанную домашнюю работу, за грязную школьную форму, за остроты в ответ, за неправильные манеры за столом и за многие другие вещи. Лу требовала, чтобы каждый говорил “да, мэм” и “нет, мэм”. Она требовала, чтобы каждый говорил “пожалуйста” и “спасибо”. Если вы забывали, вы тоже получали наказание.

За плохое поведение можно было отправить в свою комнату или отругать. Быть отправленным в свою комнату не было так страшно. Мне не нравилось, что меня исключали из игр или отделяли от братьев, но я мог занять себя в своей комнате своей фантазией. Я мог придумывать вещи. У меня были пластиковые ковбои и индейцы, армейские солдаты, и я мог изобретать что-то самостоятельно.

Проблема заключалась в том, что дом был таким маленьким и стесненным. Если дело было вечером или дождливым днем, и другие мальчики не играли на улице, меня нельзя было отправить в свою комнату, чтобы наказать — потому что мы все жили в одной комнате. Так что, большую часть времени, я получал наказание в виде шлепков.

Честно говоря, я заслуживал какого-то наказания. Я был бунтарем.

Мне нравилось пугать людей. Я прятался за дверью или за диваном и ждал, пока кто-то войдет в комнату. Затем, когда они были очень близко, я прыгал и кричал. Мне нравилась их реакция. В основном я это делал с Джорджем или Брайаном. Особенно с Брайаном.

Я также любил нападать на Брайана или на его вещи. Я внимательно наблюдал, как он строил замок из блоков. Я наблюдал, как он строил стены и башню, а может быть, даже мост через его воображаемый ров. Я ждал, пока он все не сделает идеально. Затем я нападал на его замок, словно на него напали варвары. Я был Аттила, я был Чингисхан. Я нападал на его не защищенный замок и разрушал его. Я думал, что это было самое смешное в мире. Я вторгался, нападал на него, а затем снова уходил, смеясь до упаду, пока он плакал из-за своего разрушенного замка.

Мне никогда не приходило в голову, что я ему вредил или даже расстраивал его. Я просто думал, что это идея была настолько забавной. Этот момент неожиданности был таким веселым, что я никогда не думал о том, каково это чувствовать на другой стороне. Так что я попадал в беду.

Я также попадал в неприятности в доме Лу за то, что ел, когда не следовало есть. Она была очень строга в отношении еды, как и в отношении всех правил в этом доме. Еда была только на обед и ужин, а перекусывать запрещалось. Если тебе было голодно, то ты ждал до обеда или ужина. А я не мог ждать, я был большим ребенком, я быстро рос, и мне было всегда голодно. Так что я просто ходил в кухню и брал что-нибудь поесть. Обычно это были фрукты, а особенно я любил бананы. Я брал банан и уходил в свою комнату, чтобы съесть его там.

Такое происходило не только дома. Я был голоден везде, где находился, и научился прятать или красть еду. В первом классе в школе Hillview Elementary я был пойман, когда совершал свое первое преступление. Я был, как обычно, голоден и оказался в гардеробной один. Я заметил, что вокруг меня лежат ланч-боксы других детей. Я открыл один из них и начал есть черешни. Меня поймали с поличным, с косточками в руках, и наказали. Когда я пришел домой и рассказал Лу о происшедшем, меня еще раз наказали, отругав и наказав шлепком.

Иногда я получал наказание за то, за что не следовало бы. Например, меня наказывали за то, что я взял бананы. Как я уже говорил, Лу была очень строгой хозяйкой. Если банан пропадал, она знала об этом. Я не думаю, что она на самом деле считала бананы, но проблема заключалась в том, как избавиться от улик. Нельзя было спрятать кожуру банана от нее. Она содержала дом таким образом, что найдет ее где угодно — в мусорном ведре, под кроватью, где угодно, и ты получал наказание за кражу банана. Представьте себе, как можно наказывать ребенка за то, что он взял еду из своего собственного дома, когда он был голоден. Но это случалось так часто, что я потерял этому всякий счет.

Так что мне часто приходилось получать наказания. Когда я был маленьким, обычно меня наказывали, снимая штаны и кладя на колени. Лу наносила довольно сильные удары, рукой или деревянной ложкой, и читала мне лекцию. Это было больно и неприятно.

Когда дело доходило до моего отца, это было гораздо серьезнее. После работы Лу подходила к нему и рассказывала, что я натворил. Иногда она говорила правду, иногда преувеличивала или выдумывала. Иногда она винила меня за то, что сделали другие мальчики. В любом случае, мой отец наказывал меня за это. Он никогда не спрашивал меня, правда это или нет. Он никогда не спрашивал мою версию событий. Он просто говорил: “Говард!” и забирал меня на улицу.

С отцом наказание было гораздо серьезнее. Он не шутил. Он наказывал меня палкой. Я должен был выбрать палку сам. Это было сложно. Если я выбирал толстую палку, это было больно. Но если я выбирал тонкую и она ломалась, он заканчивал работу своей рукой, которая никогда не ломалась. Так что я старался выбрать палку средней толщины, которая бы немного гнулась при ударе, но не ломалась.

Я стал довольно хорошо выбирать палки, потому что я много тренировался. Я не уверен, что сделал что-то, чтобы заслужить это, но я клянусь, что помню некоторые недели, когда меня шлепали каждый день — либо Лу, либо мой отец. Я помню дни, когда Лу говорила: “Это все. Я скажу твоему отцу, когда он придет домой”. Я проводил остаток дня беспокоясь об этом, думая о том, во сколько он придет домой и как сильно меня накажет. Я думаю, что боялся его. Он был большим мужчиной, и он был жесток со мной. Он никогда не причинял мне сильных травм-так, чтобы отправить меня в больницу — но я боялся, что однажды это случится.

Иногда, в дополнение к наказанию, Лу забирала что-то — игрушку, мяч или мой велосипед. Но главным наказанием в то время, когда мы жили в доме на Хоторн, было лишение привилегий смотреть телевизор.

Это были 1950-е годы. Телевизор был довольно новым изобретением. На телевидении не было ничего особенного для детей, кроме, возможно, мультфильмов по субботам утром. Было немного бокса и роллер-дерби, но меня это не интересовало. Было много семейных шоу, таких как “Жизнь Райли” и “Отец-холостяк”. Но я особо не увлекался этими программами. Они не были созданы специально для детей, а семьи в этих шоу точно не выглядели как моя.

Но телевидение имело Disneyland. Каждую среду вечером был Диснейленд. Это было телешоу, ведущим которого был Уолт Дисней — название позже было изменено на “Уолт Дисней представляет” и затем на “Замечательный мир красок Уолта Диснея” — и это было самым большим событием недели. Я практически мечтал о просмотре Диснейленда. Я ждал этого так же, как некоторые дети ждут Рождества.

Если мальчики были хорошо себя вели всю неделю, нам разрешали сидеть перед телевизором и смотреть всё шоу. Если мы были совсем хорошими мальчиками, нам давали шоколадку, которую мы могли есть, пока смотрели.

Для меня это было словно парить в небесах — сидеть перед телевизором, есть шоколадку и смотреть Диснейленд. Лучше, чем это, не было ни-че-го. Поэтому, отобрать у меня эти вещи — было самым эффективным наказанием, которое могла придумать Лу. Если я был плохой, другие мальчики получали шоколадку, а я нет. Если я был очень плохим, моим наказанием было не разрешать мне вообще смотреть Disneyland. Меня отправляли в мою комнату — все еще голодного, и без шоколадки — где я мог слышать, как Братец Кролик поет “У всех есть место для смеха” или Фесс Паркер поет “Бал-ладу о Дэви Крокетте”.

Я очень тяжело переносил наказания. Я не помню этого, но одна из моих теть позже рассказала, как однажды посетила наш дом, когда Лу разозлилась на мальчиков. Она закричала на нас, чтобы мы вышли из дома, поиграли на улице, оставив ее в покое, и выгнала нас всех через заднюю дверь. Остальные мальчики пошли и поиграли в какую-то игру. Но тетя сказала, что я подошел к забору и начал плакать, как будто мои чувства были задеты.

Может быть, это правда? Думаю, да. Я хотел любви Лу. Я хотел, чтобы она любила меня. Я называл ее “мамой”, потому что это казалось правильным. Я хотел, чтобы она обращалась со мной как со сыном, так же как она обращалась с Джорджем, чтобы она любила меня, гордилась мной и т. д.

Но вот такой она была, по крайней мере со мной. Она не была очень ласковой. Она не обнимала своих мальчиков, не целовала их и не говорила, что любит их. На самом деле, я не помню, чтобы она была ласковой с моим отцом. Я никогда не видел, как они проявляют друг к другу любовь. Это просто не было их способом общения.

Мой отец тоже не был большим атлетом, по крайней мере, не в хорошем смысле. Я помню, что он держал меня на руках, когда я был младенцем, потому что я помню его щекотливую бороду. Я не любил его бороду. Мне нравилось быть на руках у моей матери, потому что она была мягкой и нежной. С отцом было грубо. Я помню, как он качал меня на качелях, когда я был совсем маленьким, и помню, что это было больно — он толкал. К тому времени, когда он женился на Лу и переехал на улицу Хоторн, единственный вид физического контакта, который я получал, — это были наказания в виде шлепков.

Остальные мальчики позже говорили, что боялись Лу и ее характера. Джордж помнил, как Лу впадала в истерику. Она начинала кричать и орать так, что мой отец должен был брать ее за руки и удерживать их, чтобы не получить удара. “Она была крикуньей”, - сказал Джордж. “Когда она начинала кричать, ты действовал. Ты не требовал пояснений. Ты сразу бежал”.

Брайан тоже помнил то же самое. “В нашей семье было много криков и ужасных споров”, - сказал он. “Они заставляли меня уходить в свою собственную маленькую зону. Я специально ложился спать раньше, чтобы не быть рядом с этим”.

В отличие от меня, другие мальчики никогда не казались делающими что-то не так или не получающими за это наказания. Брайан был хорошим ребенком. Он делал то, что ему говорили, и не попадал в неприятности. А Джордж был умнее меня в избегании обнаружения. Мы делали одно и тоже, но я получал наказание, а он нет. Он был любимчиком.

Например, у Лу были строгие правила о том, как возвращаться домой со школы. Я должен был сразу же идти домой, иначе меня наказывали. Но Джордж мог медлить, гулять с друзьями и т. д. Если я это делал, меня отправляли в комнату или наказывали еще хуже. Я знал, что это несправедливо, но не знал, что с этим делать. Мой отец не был дома так часто, а когда он был дома, он не хотел иметь дело со всеми вопросами типа “Лу ударила меня” или “Лу меня наказала” или “Это несправедливо”. Когда он приходил домой, у него могло быть время, чтобы наказать меня, но не для разговора об Я не мог идти к нему и жаловаться на Лу. Он не хотел этого слушать.

Я не знаю, когда у меня начались проблемы в школе, но они были. У меня были те же проблемы, что и дома. Мне не нравилось, когда мне говорили, что делать. Я не любил правила. Мне нравилось делать то, что мне нравилось, но я не любил делать то, что мне не нравилось. Я хорошо учился только в тех предметах, которые меня интересовали. Я скучал и попадал в неприятности. Я не делал это нарочно. Это было то, что ребенок делает, когда ему скучно или он хочет внимания.

Школа была типичной для школ Калифорнии того времени. Это была коллекция одноэтажных бунгало — зданий из штукатурки, окрашенных в стандартный бежевый цвет, соединенных проходами, покрытыми навесом, наподобие навесов для автомобилей. Между каждым зданием была засаженная зона. За школой было большое зеленое поле.

Я сидел в этих бунгало, глядя в окно, думая о том, что я бы предпочел делать, желая выйти на улицу и поиграть. Мне было скучно. Я не чувствовал себя ответственным. Поэтому я попадал в неприятности.

Как-то раз, в третьем классе, я взял черный карандаш и раскрасил область вокруг глаза. Я придумал историю о том, что произошло. Когда я пришел домой, я сказал Лу, что упал на этот карандаш и мой глаз раскрасился.

За это меня сильно наказали.

Еще раз, когда был дождь, начало лить как из ведра. По какой-то причине наш учитель вышел из класса. Я вдруг тоже захотел выйти из класса. Я просто ушел. Я вышел на улицу и побежал на спортивное поле, стоять под дождем. Я промок до костей и меня отправили домой. За это меня тоже сильно отшлепали.

Однажды я бежал по тротуару между классными комнатами и врезался в столб, разбив себе голову. За это я тоже был наказан — не за разбитую голову, а за бег. Мое поведение было большой проблемой, как для меня, так и для школы, потому что мой отец был учителем в Хиллвью. Все знали, чей я ребенок. Так что, когда я что-то делал плохое, это сразу замечалось. Должно было быть неловко для моего отца иметь ребенка, который все время попадает в неприятности. В учительской после школы часто обсуждались дела, связанные с Говардом.

Как я уже говорил, я никогда не делал что-то плохое. Я не дрался. Позже я начал воровать настоящие вещи, но тогда я был просто непоседой.

Я не был глупым ребенком, и у меня не было плохих оценок. Я получал A и B по истории и искусству, потому что мне это интересно было. Мне нравилось рисовать. Я любил придумывать что-то новое. Мне также нравились истории. Я был заинтересован в Старом Западе. (Я думал о себе, как о человеке, который жил бы на Диком Западе — в стиле головореза.) Но если предмет меня не интересовал, я не прилагал усилий и получал C и D.

Жаль, что я не сохранил свои отчетные карточки. Осталась только одна, за седьмой класс по математике, за первый квартал 1960 года. Мне было одиннадцать. Я получил B. Удивительно, что в категориях “Рабочие привычки” и “Гражданственность” я получил в основном удовлетворительные или отличные оценки. Я был сносный в таких вещах, как “мастерство работы”, “самоконтроль”, “учтивость” и “соблюдение школьных правил”. Я был отличный в “надежности” и “своевременности”.

Я не должен был удивляться получению оценки В. Я был довольно быстр в работе с числами, и мне очень нравились игры, которые требовали логики. Я был хорошим игроком в карты, в шашки и отличным игроком в шахматы. Я мог побеждать большинство людей в шашках, и к моим шести или семи годам я мог победить любого в шахматах. Мои братья и отец перестали играть со мной, потому что не могли выигрывать.

Может быть, если бы я заинтересовался такими вещами — вещами, которые вызывали бы более сильный интерес моего мозга, я мог бы избежать проблем в школе и дома. Но я не мог избежать проблем. Я всегда что-то делал, что бесило Лу. Иногда она очень сердилась. А потом становилась агрессивной.

Однажды, когда мы жили на улице Хоторн, Лу так сильно меня обидела, что это напугало моего отца. Он потом сказал мне, что однажды после работы, когда он ехал домой, он знал, что дома что-то не так. Еще на полпути до дома он услышал ужасный крик. Он вбежал в дом и нашел меня в спальне, прижатого к кровати Лу, с зажатой за рукой спиной, а я кричал, как сумасшедший.

Еще раз Лу сделала мне больно, когда стригла всех мальчиков налысо. Я был последним. Сидел на маленьком стульчике, ждал, пока она закончит. Она убиралась, с помощью старого пылесоса Electrolux, чтобы подобрать остатки волос. Каким-то образом, она взяла металлическую насадку пылесоса и ударила меня ею по верху головы.

Я вздрогнул.

Она сказала: “О, это больно?”

Я сказал нет. Я не хотел признаваться, что мне больно.

Тогда она ударила меня еще раз, но сильнее. Я вздрогнул вновь. Она сказала: “А это больно?”

Я сказал нет.

Тогда она ударила меня еще раз, на этот раз очень сильно. Мне стало плохо. Я почувствовал головокружение. Она сказала: “А это больно?”

Я не ответил. Я подумал, что если я скажу еще раз нет, то она ударит меня еще раз. Я думал, что она собирается меня нокаутировать.

Последний раз, когда она меня действительно наказала, был примерно через год после того.

Она разозлилась на меня из-за чего-то, могло быть чем угодно, и отправила меня в комнату. Затем она пришла туда, чтобы наказать меня. Обычно у нее было что-то с собой, наподобие плетки или деревянной ложки. Ее руки были слишком маленькими, чтобы нанести какой-либо ущерб. Меня пугало видеть, как она входит в комнату, неся деревянную ложку, потому что я знал, что она собирается с ней делать.

Но на этот раз, по какой-то причине, мне было все равно. Я не боялся. Она казалась мне маленькой и слабой. Так что, когда она начала меня наказывать, я начал смеяться. Это не было больно. Это не было страшно. Это было забавно.

Когда она остановилась, я ничего не сказал ей. Я перестал смеяться и нахмурился. Я встал против нее в первый раз. После этого меня наказывал только мой отец. Лу понимала, что я больше не буду смеяться, когда он меня накажет.

Я рос в большого парня — слишком большого для того, чтобы Лу могла меня наказывать, слишком большого, чтобы она могла меня пугать, и я думаю, что это должно было ее напугать. Это должно было заставить ее задуматься. Что, если он когда-нибудь обернется на меня? Я никогда не поднимал на нее руку и почти никогда не повышал голос, но она, наверняка, задавалась вопросом, что произойдет, если я когда-нибудь защищусь. Потому что я был большой, и потому что она ненавидела меня, это должно было быть страшной мыслью.

Ей придётся найти другой способ, чтобы заставить меня слушаться.

Глава 3. 762 Эджвуд

Летом 1957 года, когда мне было девять лет, мы снова переехали. Я не знаю, где они взяли деньги или как это у них получилось, но мой отец и Лу обменяли двухспальный бунгало на Эджвуд на огромный дом в семь спален, столетней давности, королевской викторианской архитектуры, по адресу 762 Эджвуд. Это было всего в паре миль от дома на Хоторн, но это было как день и ночь. Позже мой отец вспоминал, что они продали дом на Хоторн за примерно 12 000 долларов и купили дом на Эджвуд за примерно 25 000 долларов — много денег для парня, который зарабатывал всего 4 000 долларов в год, с женой, которая не работала.

У дома была интересная история. Он был построен в 1840 году, когда во всех направлениях не было ничего, кроме дубовых деревьев, и принадлежал одному из членов семьи Винчестер. Эти Винчестеры создали себе состояние на известной винтовке, сделанной компанией Winchester Repeating Arms — ружьё, которое покорило Запад.

Дом Винчестера на Эджвуд находился в нескольких милях от другого дома Винчестера — Дома Тайн Винчестера, который имел странную историю. Он принадлежал вдове основателя компании по производству оружия, и она была одержима строительством. Она начала строить дом в 1880-х годах и держала рабочих на работе в течение более чем сорока лет. Дом, который стал большой достопримечательностью, имел семь этажей и считался зловещим. Дом Винчестер на улице Эджвуд не был страшным до того, как мы в него переехали. Это был просто старый большой дом. В нем было два этажа, а не семь. Краска облезала. Некоторые элементы деревянных декораций провисали. Некоторых кровельных черепиц не хватало.

Но для меня дом был прекрасен. Он стоял на огромном участке земли и был скрыт от улицы большими деревьями перца, дубами, соснами и фиговыми деревьями, которые были отличными для взбирания на них и строительства домиков на деревьях и фортов. В доме был большой крытый столбчатый вход, веранда для загорания и веранда для шитья. Были дубовые полы и огромная дубовая передняя дверь, а также махагоновая перила, ведущая на второй этаж. (Можно было очень сильно попасть в неприятности, если вас поймают, когда вы скользите по этим перилам.) Наверху было шесть спален — у меня была своя спальня рядом с Брайаном — и две ванные комнаты. Там также было пять каминов. У нас всегда горел камин в гостиной и столовой — отчасти потому, что моему отцу нравились камины, и отчасти чтобы сэкономить на счетах за отопление. Я проводил много времени во дворе, рубя дрова для этих каминов.

В гостиной было большое двустворчатое окно, выходившее на передний двор, высокие окна на втором этаже и два круглых иллюминатора на боковой стороне дома возле гаража. Над этим находился жуткий чердак.

Я спал наверху, на стороне дома ближе к гаражу. Впервые со времен, когда я был маленьким мальчиком в Спартанской деревне, будучи единственным ребенком, у меня была своя комната. У меня был свой шкаф. У меня была некоторая приватность.

Но это было также жутковато. Засыпать самому было довольно страшно. В доме было ощущение присутствия привидений. Ночью, когда был ветер или шел дождь, дом напоминал корабль, качающийся на волнах. Ветки деревьев скреблись о стену дома. На улице Готорн меня беспокоили страхи относительно того, что окружает меня, когда я спал. Мне казалось, что пол шелестит от аллигаторов, змей или пауков, и они собираются укусить меня. Теперь я лежал без сна ночью, слышал эти звуки и был уверен, что что-то приходит, чтобы забрать меня — монстры, вампиры, похитители, назовите их как угодно. Как я уже говорил ранее, я был ребенком с богатым воображением, и ночью мое воображение обращалось против меня. Мой разум создавал много страшных историй с этим старым домом.

Телевидение только усугубляло ситуацию. По телевизору всегда шли жуткие фильмы с Борисом Карлоффом или Белой Лугоши в главных ролях. Такие вещи заселялись в моей голове и вызывали ужасные кошмары.

За исключением страха, жизнь в новом доме была довольно хорошей. Во дворе было множество мест для игр. Джордж и я придумывали игры и имели много места для игры в ковбоев и индейцев или в солдат. Мы проводили много времени, забираясь на деревья. Бинки, увлекавшийся автомобилями и обладавший хот-родом, которым он любил заниматься, выкопал яму в заднем дворе, что-то вроде рабочего места, как в автосервисах, где можно забираться под машину, не лежа на спине. Он проводил там смазку и замену масла. Когда Бинки не было рядом, Джордж и я использовали это место в качестве форта.

Задний двор был домом для нашей собаки Монстра, короткошерстного дворняги, который переехал с нами с улицы Готорн. Это было также место для дисциплины. У моего отца было множество планов по ландшафтному дизайну и садоводству, и мы были его рабочей командой. Если мы делали что-то не так, он приговаривал нас к вырыванию сорняков. Он брал два колышка, втыкал их в землю и натягивал между ними веревку. Он говорил: “Хочу, чтобы вы, мальчики, очистили все сорняки отсюда до этой веревки.”

Мне и Джорджу не понадобилось много времени, чтобы найти решение этой проблемы. Просто стоило подождать, пока папа не смотрел, затем вытянуть колышки и воткнуть их обратно в землю ближе к дому. И работа была закончена в мгновение ока! Мой папа всегда казался удивленным, что мы так быстро справились.

Мы переехали на улицу Эджвуд, когда я был в пятом классе. Вскоре после этого семейная ситуация начала меняться. Сначала Бинки переехал. Он пошел жить к своему отцу и новой жене отца. Примерно в то же время мы узнали, что Лу беременна. Через некоторое время она родила мальчика, которого она и мой отец назвали Кирк в честь их знакомого врача. Это был милый блондин с хорошим нравом.

Теперь мы были настоящей семьей из Лос-Альтос, поэтому нам нужно было поддерживать видимость.

На улице Готорн было все немного непринужденнее. Там была самодельная третья спальня, где спал Бинки. Там был самодельный бассейн. Когда мой отец решил построить его, он снес старый забор и поставил бассейн прямо на переднем дворе. Он повесил на нем табличку: “МЫ НЕ ПЛАВАЕМ В ВАШЕМ ТУАЛЕТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПИСАЙТЕ В НАШ БАССЕЙН”.

Но теперь мы были людьми из Лос-Альтос, живущими в настоящем доме Лос-Альтос. Его владельцами были Винчестеры. В переднем дворе на улице Эджвуд не предвиделось никакого бассейна. Нам даже почти не разрешалось играть на переднем дворе. На самом деле, по приказу Лу, нам вообще не разрешалось выходить из передней двери. Когда мы хотели выйти наружу спереди дома, мы должны были использовать служебный вход.

Переезд на Эджвуд также означал, что нам пришлось одеваться иначе. Это было частью поддержания внешнего вида. Теперь мы жили среди богатых людей. Поэтому Лу и мой папа заставляли меня носить кордовые штаны и рубашку с кнопками в школу каждый день. Зеленые кордовые штаны и зеленая кордовая куртка! Мне было девять лет. Что случилось с джинсами и футболкой? Ведь все другие дети носили именно это. Именно это я хотел носить. Это хотел носить каждый ребенок в Америке. Мы хотели выглядеть как Джеймс Дин, а не маленький лорд Фонтлерой.

Но мы поддерживали внешний вид.

Лу также начала красиво обставлять дом. У нее была слабость к мебели из вишневого дерева, и она искала в антикварных магазинах, распродажах имущества и сельских распродажах доступные предметы. Вскоре нижняя часть нашего особняка действительно стала выглядеть как особняк. Нужно ли говорить, что нам говорили держаться подальше от мебели из вишневого дерева, никогда не трогать эту мебель из вишневого дерева.

Лу была действительно одержима такими вещами. У нее было множество правил о поддержании чистоты в доме. В столовую совсем нельзя было заходить. Мебель была особенной и дорогой, и касаться ее было запрещено. Вы могли идти из гостиной на кухню или наоборот, но никогда через столовую. Также нам полагалось не заходить друг к другу в комнаты, и нам никогда не разрешалось заходить в ее швейную комнату.

Правила ужина стали строже тоже. На обеденном столе разговаривать было разрешено только в том случае, если вас обратились с вопросом. Вы должны были держать локти на столе и салфетку на коленях. Время приема пищи было напряженным.

Если мой папа был дома на ужин, он требовал полного отчета о вашем дне: что случилось в школе? Вы сделали домашнее задание? В остальное время мы ужинали почти без разговоров. Лу раздавала еду, и мы сидели, я, Джордж, Брайан и Лу, не разговаривая. Если мы делали что-то неправильно, нас наказывали.

Для меня, переехав на Эджвуд, все изменилось и ничего не изменилось. Я оставался тем же человеком. Итак, я делал что-то неправильно и меня наказывали. Я проводил много времени в своей комнате. Лу не нравились мои манеры за столом. Ей не нравилось, какой я был неугомонный, и пребывание в большом роскошном доме на Эджвуде, доме Винчестеров, со всей этой вишневой мебелью, только усугубляло ситуацию. Думаю, я стыдил ее. Вроде того, что у дамы с красивым викторианским домом на Эджвуде должны быть дети с прекрасными манерами.

У меня не было прекрасных манер. Никто не учил меня прекрасным манерам. Я был большим ребенком, и я был голодным ребенком, и когда приходило время есть, я принимался за дело. Я объедался.

Лу это не нравилось. Ей не нравилось, что я бездельничал с Джорджем, дразнил Брайана или шутил за обеденным столом.

Так что она начала заставлять меня ужинать в одиночестве. Я ел в завтраковой угловой зоне, прежде чем другие дети садились есть. Меня отправляли в свою комнату, пока остальные дети ужинали. Иногда ночами мы вообще не были вместе. Я получал свой ужин на кухне. Затем Лу подавала что-то Брайану и Джорджу. Она кормила младенца наверху. Затем мой отец приходил поздно и ел в гостиной, перед телевизором. К тому времени меня обычно уже отправляли в свою комнату за тот или иной проступок.

Я помню, что часто чувствовал себя очень грустным и отверженным. Я слышал, как работает телевизор внизу. Я слышал смех Брайана и Джорджа, когда они смотрели Disneyland или «Отец знает лучше». Я слышал музыку из шоу «Gunsmoke» или «Питер Ганн» или «Dragnet». Я чувствовал себя изолированным, одиноким и несчастным. И злым. Это было несправедливо.

Меня всегда наказывали за то, что делали мои братья. Я также не получал поощрения, как мои братья, особенно Джордж. Когда мой отец построил бассейн на Хоторн, Джордж получил уроки плавания. Я же должен был учиться сам. Когда мы переехали на Эджвуд, Джордж получил новый десятискоростной велосипед. Я получил бывший в употреблении велосипед, который мой отец купил и сам перекрасил.

Что было таким особенным в Джордже? Что было так плохо со мной? Почему я не заслуживал нового велосипеда?

Спустя годы я узнал, что особенные вещи для Джорджа приходили от его отца — Реда Кокса. Джордж проводил много выходных в гостях у Реда и его новой жены, и на Рождество или на день рождения он получал вещи типа нового велосипеда или новой бейсбольной перчатки — от своего отца. Его отец оплатил его уроки плавания. Если бы мне кто-то объяснил это, я бы, возможно, понял. Но мне никто не говорил об этом.

Так что, естественно, я представлял себе, что меня воспринимают как человека второго сорта, потому что я был человеком второго сорта. Я думал, что они просто не любили меня так сильно, как любили Джорджа. Я был недостаточно хорош.

Это, конечно, была не вся история. Я узнал спустя годы, что Ред практически не платил алиментов на детей или на содержание супруги. Подарки, которые он давал Джорджу, могли быть яркими, но их было очень мало. Джордж позже сказал мне, что его отец не увлекался Рождеством или днями рождениями, и иногда вообще не дарил ему подарков. Он также сказал мне, что его отец был настоящим алкоголиком, который иногда напивался и пьянствовал на протяжении нескольких дней. (Алкоголизм был распространен в этой семье. Отец Реда тоже был пьяницей, сказал Джордж. Таким был и отец Лу. Джордж сказал, что в раннем возрасте он понял, что ему лучше быть осторожным с алкоголем, иначе он тоже станет алкоголиком.)

Я был ревнив к Джорджу, который проводил выходные с отцом. Но мне не следовало так себя чувствовать. Иногда он даже боялся садиться в машину с Редом. «Я помню, как умолял его не везти меня куда-то,» сказал Джордж. «Он подходил, обнимал меня, и я чувствовал запах алкоголя. Я говорил: «Пожалуйста, не садись за руль». «Мне было страшно».

Если бы я знал об этом, то мог бы почувствовать себя иначе. Мог бы понять, что жизнь Джорджа не была такой уж совершенной, как казалось.

Но тогда у меня остался бы Брайан для сравнения, и это тоже не сработало бы. На его восьмой день рождения ему устроили прогулки на пони. Мои родители наняли человека, который привел в дом пони для маленьких мальчиков и настоящую лошадь для старших мальчиков. Я был так взволнован, потому что я был большим поклонником ковбоев и считал, что лошади замечательны. Но Лу даже не позволила мне подойти и посмотреть на них. Она сказала: «Это день рождения Брайана, а не твой, и ты не приглашен». Я даже не мог подойти и потрогать лошадей. Мне пришлось остаться наверху, в своей комнате, пока Брайан и его друзья катались вокруг заднего двора.

Может быть, это одна из причин, по которой я вел себя плохо. Меня обращались как с плохим мальчиком, и я вел себя как плохой мальчик. Правила были несправедливыми, поэтому я нарушал правила.

Странно, что я не помню, чтобы кто-то из дома или школы сел со мной и спросил, что со мной происходит. Меня ругали, обзывали. Лу называла меня “дебилом” или “идиотом”. Мой отец говорил: “Не будь глупым” или “Перестань вести себя как придурок”. Мне угрожали. Меня наказывали. Но никто никогда не разговаривал со мной. Никто не спрашивал, что происходит.

В школе со мной тоже никто не разговаривал. Может быть, у них не было времени. В то время население нашего района росло так быстро, что школы не могли справиться. Это было начало бэбибума, и не было места для всех малышей. Хиллвью, как и многие другие начальные школы, работала по раздельному графику. Половина детей начинала занятия рано утром и возвращалась домой рано днем. Другая половина начинала поздно утром и возвращалась поздно вечером. В одно время в Хиллвью было шесть классов первоклассников — три утром, три днем. Так что, хотя мой сводный брат Джордж был старше меня всего на три месяца, мы никогда не были вместе в одном классе. Мне приходилось вставать рано и выходить на улицу, чтобы сесть на школьный автобус ранней смены. Он мог вставать позже и ходить в школу пешком. Почему он мог ходить в школу и возвращаться домой пешком? Я не знаю. Но мне приходилось ездить на этом глупом автобусе.

Так же, как и дома, я думаю, учителя и администраторы были настолько перегружены, что у них не было времени уделять мне внимание, кроме как для наказания. В наши дни в школе был бы психолог, специализирующийся на детях, как я. Меня, вероятно, диагностировали бы как гиперактивного или с нарушением внимания. Но в те времена было проще просто наказывать меня.

Дома со мной тоже никто не играл. Вечерами мы смотрели телешоу, такие как “Шоу Дэнни Томаса” или “Шоу Донны Рид”. Я смотрел на эти семьи и задавался вопросом, что не так с нашей семьей или со мной. Мой отец не научил меня кататься на велосипеде или бросать мяч. Я не помню, чтобы мы занимались этим вместе. Он не разговаривал со мной серьезно. Он был либо на работе, либо дома и уставший. В большинстве своих воспоминаний о нем из того времени он либо злился на меня, игнорировал меня, либо отправлял меня на задний двор рубить дрова.

В основном он отправлял меня туда в одиночку. Но не всегда. Почти единственные моменты, когда я помню, что мы проводили время вместе, это когда мы работали. Хотя мне было всего девять или десять лет, я был большим и сильным. Поэтому он заставлял меня выполнять определенные рабочие проекты с ним, которые другие мальчики не могли делать.

Однажды он решил заасфальтировать наш длинный, извилистый подъезд свежим асфальтом. Он арендовал прицеп и забрал груз асфальта. Когда он вернулся домой, мы выгружали его лопатами, выравнивали и утрамбовывали. Затем он ехал за следующей порцией. Мы потратили целые выходные на асфальтирование подъезда к улице.

В другой раз он решил заменить канализационную трубу от дома до улицы. Я провел целую вечность с лопатой, выкапывая траншею для новой канализационной трубы, от дома через двор до улицы. Это была тяжелая работа, и, возможно, я не был достаточно сильным и выносливым, чтобы заниматься этим. У меня были мозоли. Я допускал ошибки. Он кричал на меня. Мне это нанавистно. Это был не какой-то объединяющий опыт отца и сына, когда мы работали вместе и говорили о жизни, любви, спорте и политике. Вовсе нет. Это была тяжелая, жаркая, потная работа, которую мы выполняли, не разговаривая друг с другом.

Еще однажды я помню, что мы вместе пилили дрова. Он использовал кувалду и металлический клин для раскалывания бревна. Внезапно большой кусок металлического клина отломился и ударил меня в плечо. Я почувствовал себя, будто в меня выстрелили пулей, и выглядело так, словно меня поразил нож. Боль была сильная, и крови было много. Но я помню, что он сказал: «Перестань плакать, малыш. В этом нет ничего страшного».

Я был не единственным, кого он пугал. Моя кузина Линда Пикеринг позже рассказала мне, что, когда она была молодой, ее мать была психически неустойчивой. Она периодически оказывалась в психиатрических учреждениях. Дети — Линда была старшей из шести детей — оставались одни дома. Иногда мой отец приходил в выходной утром, чтобы взять ситуацию под контроль. Он начинал кричать на них, говоря, что неправильно спать допоздна в субботу, и кричал на них, чтобы они встали из кровати и занялись своими делами. Линда сказала, что это случалось не раз. Она была уверена, что ее мать не просила Рода об этом. Возможно, это был единственный способ, которым он знал, как помочь своей больной свояченице.

Мой отец усердно работал, одновременно занимаясь двумя или тремя работами, но ему все равно было сложно обеспечивать семью. Однажды он и Лу отставали с выплатами по дому на Хоторн, и чуть не лишились его. Было несколько писем кредитору с просьбой о терпении, облегчении, обещанием соблюдать выплаты. В одном из них, что я видел, мой отец говорит, что он “финансово смущен” и пишет своим равномерным почерком учителя: “Если вы позволите мне делать меньшие выплаты на протяжении следующего месяца или двух, я смогу вовремя оплатить налоги и не усложнить свое финансовое положение. Я прилагаю чек на двадцать пять долларов…”

Это должно было быть трудно для моего отца. Он вырос во времена Великой депрессии, без отца, переезжая из города в город, опираясь на родственников, пока его мать пыталась заработать достаточно, чтобы растить своих сыновей. Он всегда был осмотрителен с деньгами. Он никогда не водил новую машину. Он никогда не покупал модные вещи. Вот так мы и жили. Мы почти никогда не ходили есть в рестораны. Ничто не покупалось новым, если можно было купить подержанное, и ничто не оплачивалось, если можно было получить бесплатно. Даже древесина, которую он использовал для своих строительных проектов, была древесиной, которую он подбирал на улицах, из мусорных баков или на строительных площадках.

То, что мой отец много работал, было плохо для меня. Когда его не было, я оставался один с Лу. Однажды, когда мы все еще жили на Хоторн, он уехал в Форт Силл, штат Оклахома, для тренировки в Национальной гвардии. Я знаю, что это было в ноябре, потому что его не было на мой день рождения. Я помню, как у меня была вечеринка на день рождения. Мне исполнилось восемь лет. Несколько друзей из района пришли на торт и мороженое с шоколадным соусом Херши.

Я также пригласил маленькую девочку из района. Мне она нравилась. Но мне было неловко приглашать ее на вечеринку. Джордж и некоторые другие мальчики узнали, что она покажет свои трусики, если ей дать печенье. Так что Джордж постоянно давал ей печенье и дурачился с ней. Он пытался заставить меня это делать тоже, но мне было слишком стыдно. Я не хотел играть в это.

Мне хотелось, чтобы она пришла на вечеринку, но я боялся, что Джордж и другие мальчики из района скажут плохие вещи о ней или посмеются над ней.

Меня также пугало то, что Лу была ответственной за всё. Но, казалось, всё прошло довольно хорошо. Потом после торта и мороженого мальчики начали дразнить девочку. Я боялся, что они начнут дразнить и меня. Так что я ушел в сторону. Я не заступился за нее. Никто не встал на ее защиту. В итоге это был грустный день рождения для меня.

Мой отец был в отъезде почти месяц. Без него Лу следила за мной постоянно. Мне не давали передышки. Мне казалось, что все это время я слышал крики, был отправлен в свою комнату, получал порку или наказание. Лу кричала на меня, чтобы я вышел из кухни, вышел из дома, ушел из ее виду или перестал делать это или то. Затем, если я не двигался достаточно быстро или возражал, я был наказан. В половине случаев я даже не знал, за что меня наказывали. Я просто был плох.

И все эти наказания еще не удовлетворяли ее. Когда мой отец вернулся из Форт Силл, она сказала ему, что больше не может справиться со мной, и что ему нужно что-то сделать. Поэтому, чтобы сохранить мир в семье, мой отец начал отправлять меня проводить выходные у его дяди Орвилла и тети Эвелин.

В то время я этого не знал, но на самом деле они были не его дядей и тетей. Они вообще не были родственниками. Эвелин была бывшей домработницей, с которой мой отец и мой дядя Кенни жили в лесозаготовительном лагере, когда учились в старшей школе. Ее муж, Орвилл, был лесорубом. Он работал на Long Bell Logging в Райдервуде, штат Вашингтон.

К тому времени Орвилл и Эвелин жили в Маунтин-Вью, еще одном пригороде Сан-Хосе, где у них была маленькая однокомнатная квартира на Камиль-корте. Эвелин работала на ранчо, сортировала яйца. Орвилл был смотрителем в начальной школе Спрингер в Маунтин-Вью, где его очень любили все дети. Я приезжал туда в субботу и проводил выходные, помогая ему в Спрингере и помогая тете с воскресной школой. Они были хорошими людьми и очень хорошо относились ко мне.

Мой дядя Кенни говорил, что Орвилл и Эвелин не могли иметь детей. Но они любили детей, поэтому им нравилось, что я был рядом. Орвилл, как и мой отец, потерял родителя рано в жизни. Его мать умерла при родах, а его отец как будто исчез. И таким образом, как и Лу, он в основном вырос у своих бабушки и дедушки.

Мне очень нравились Орвилл и Эвелин. Они не критиковали меня все время. С Орвиллом мы могли говорить о мужских вещах — спорте, кемпинге и рыбалке, и он никогда не разговаривал со мной свысока. Он и Эвелин просили меня помочь, и я помогал, и это заставляло меня чувствовать себя нужным и ценным.

Они принадлежали к Церкви св. Павла Лютеранского, и они серьезно относились к религии, что было для меня новым. Моя семья ходила в церковь на Пасху, и у моей бабушки были какие-то идеи, которые она черпала из христианской науки, но на этом все заканчивалось. Религия вообще не входила в наш дом. Мой отец смеялся над этим. Он говорил: “Библия, что это такое? Я мог бы это написать”.

Орвилл отвечал: “Жаль, Род, ты упускаешь много роялти”.

Я не знаю, чья это была идея, но кто-то научил меня молиться и заставил меня это делать, когда я был очень маленьким. Есть фотография меня, датированная июлем 1956 года. Я лежу на спине в комнате с деревянными панелями, руки сложены вместе, и я молюсь. На стене висит распятие. Похоже, я нахожусь в домике, что может означать, что я был в отпуске в горах. Если дата на фотографии верна, мне было семь с половиной лет.

Когда мы не занимались церковными делами, Орвилл и Эвелин водили меня на забавные мероприятия. Мы ходили на родео к Стивенс Крик, и играли в мини-гольф. Мы ходили есть в рестораны и брали гамбургеры или пиццу.

С моим отцом мы редко ходили в рестораны, и мы не часто ходили на развлекательные мероприятия. Я помню, как один раз мы пошли в место, где подавали стейки. Я очень заинтересовался этим стейком, и, возможно, мои братья тоже. Но мой отец сказал: “Нет, вам это не понравится. Вы будете есть гамбургеры”. А сам он заказал стейк.

Он был строг в таких вещах. Иногда мы ходили в мороженое в место под названием “Клинт”, чтобы купить рожок мороженого. Но вы не могли выбрать любой вкус. Могли быть только ванильное, шоколадное или клубничное. Вы не могли заказать другой вкус. Мой отец не разрешал. Я хотел попробовать мороженое со вкусом лакрицы. Это звучало здорово! Но он сказал нет. Мороженое не должно иметь вкуса лакрицы. Это неправильно, и он не купит его.

Время от времени мы ходили в парки или на пляж, но только на бесплатные места, потому что могли позволить себе только их. Рядом с Санта-Крузом был парк, в который мы часто ходили. Там был камень, по которому можно было скользить в воду.

Единственная большая поездка, которую я помню, была действительно большой. Летом 1955 года, когда открылся Диснейленд, мы поехали туда.

Я не помню многих деталей, но мой сводный брат Джордж говорит, что мы взяли напрокат новый автомобиль дяди Кенни — машина отца была ненадежной для долгой, жаркой поездки — и выехали на дорогу. Мы остановились в отеле Figueroa в центре Лос-Анджелеса, потому что отели возле Диснейленда были слишком дорогими. Когда мы приехали в парк, выяснилось, что нам не разрешено кататься на некоторых аттракционах, потому что мы были слишком маленькие. Бинк поехал на таких аттракционах, как “Автопарк”, но мы с Джорджем были слишком маленькие для этого. Джордж в основном помнит аттракцион “Ракета на Луну”. Бинк убедил его во время взлета, что мы действительно летим на Луну и не вернемся. Джордж напугался и начал плакать. Нам обоим было лет по семь.

Что я помню больше всего, так это то, что нам не позволяли делать многие вещи, которые мы хотели сделать. Некоторые аттракционы стоили дополнительных денег, поэтому они были недоступны — например, аттракцион с пиратским кораблем. Мы сделали фотографии на пристани рядом с пиратским кораблем, это было самое близкое к тому, чего мы хотели. Я также помню, что мне пришлось топать ногами, чтобы сесть на аттракцион “Ракета на Луну”. Сначала мой отец не хотел пускать меня на него, вероятно, потому что это стоило дополнительных денег.

На снимках, которые я видел из того дня, мы все выглядели несчастными — как будто нам не хотелось стоять и позировать для фото, а мы хотели вернуться к аттракционам — за исключением моего отца. Он выглядел веселым на всех семейных фотографиях, улыбаясь, как будто принял какие-то свои знаменитые «черт с ним»-таблетки. Он шутил об этом. Когда ему предстояло что-то сложное, он говорил: «Ну, лучше мне взять свои черт-с-ним-таблетки».

Единственный семейный отпуск, который мы регулярно брали, был в домике дяди Росса в горах. Даже после того, как мой отец женился на Лу, мы все еще были там приветствуемы. Каждую весну дядя Росс посылал нам ключ от передней двери, и мы поднимались туда на выходные перед Пасхой. Обычно мы оставались целую неделю в этом огромном домике.

Это был рай для детей. Стены были увешаны головами лосей, оленей и оленевых рогов. Снег снаружи был всегда достаточно глубоким для катания на лыжах, а иногда настолько глубоким, что нам приходилось расчищать путь к передней двери, чтобы войти в дом.

Я помню, как играл с Джорджем в снегу часами. Мы надевали лыжные ботинки и закрепляли их на лыжах (это было до появления современных креплений) и катались так долго, что всегда получали мозоли. Когда мы подросли, мы тайком курили сигареты в снегу. Мы строили снежные крепости.

Джордж вспоминает это время как самое счастливое для нашей семьи. Вероятно, для Лу это не было таким уж удовольствием. В доме был дровяной камин для отопления и дровяная плита для приготовления пищи. Ее работа, возможно, была вдвое тяжелее, чем дома. Но для нас, детей, это было замечательное место.

Дома иногда мой отец брал меня на прогулку, но мы не ездили ни в какие забавные места. Он просто вытаскивал меня из дома, чтобы Лу могла немного отдохнуть. Например, иногда вечером он брал меня с собой в Национальную гвардию, на улице Хеддинг в Сан-Хосе. Это было большое здание с тренажерным залом на первом этаже и офисами и залами на втором этаже. Он поднимался на второй этаж, чтобы заняться своими делами в Национальной гвардии, а я оставался внизу в зале. Этот зал — это была мечта школьника — огромная парковка, полная армейских грузовиков и джипов. Но внутри это был просто зал с полированным деревянным полом. Ни мячей, ни игр, никого, с кем можно было бы поиграть. Для ребенка это было не очень интересно. Поэтому через некоторое время я начинал ныть и просить его отвезти меня домой. Я уверен, что ему это не нравилось.

Когда я стал старше, дома стало еще хуже. Возможно, это было моя вина, потому что я ревновал к тому, как хорошо относились к Джорджу, но мы перестали ладить. Казалось, мы стали противоположностями друг друга. Он любил Лос-Анджелес Доджерс, а я — Сан-Франциско Джайантс. Он любил Элвиса Пресли, а я — Рики Нельсона. Он любил “Отец знает лучше”, а я — “Холостяк-отец”. Мы уже не так много играли вместе, и когда это делали, спорили.

Однажды в школе я сказал что-то, что ему не понравилось, и он на меня напал. Мы упали на землю и начали бороться, как пара диких кошек.

Лу странно разбиралась со ссорами. Вместо того, чтобы позволить нам разобраться, она заставляла нас надевать боксерские перчатки и выходить на передний двор. Она выступала в роли судьи, и мы проводили несколько раундов до тех пор, пока кто-то не сдался.

Мы делали это не раз. Это было глупо. Я был намного выше Джорджа. У меня была большая длина рук и я весил больше. Не то чтобы он был несильным — он был довольно сильным и крепким. Но я имел преимущество в длине рук. Мне нужно было просто удерживать его подальше от себя до тех пор, пока у меня не будет четкой возможности для удара.

Я был довольно хорош в драках, но не любил сражаться. Некоторые дети любили это делать. Я знал парней, которые искали драки. Я не был одним из них. Мне не нравилось получать травмы и причинять боль другим людям.

Однажды, когда мне было около десяти лет, я был с некоторыми своими двоюродными братьями и их друзьями в доме моего дяди Джина. Мы были во дворе и занимались борьбой, как это делали на телевизоре. Я поднял одного мальчика и бросил его точно так же, как это делали на телевизоре. Он получил травму, и я попал в беду. Он зашел в дом, плача. Мне запретили заниматься борьбой.

Даже сейчас это меня пугает. Я мог сильно повредить этому мальчику. Я мог сломать ему шею. Это было опасно, и я, в какой-то мере, это знал в то время. Но мне было все равно. Я не остановился. Я поднял его и бросил на землю.

До сих пор я чувствую вину по этому поводу. Я мог бы подружиться с тем мальчиком. Вместо этого я причинил ему боль и испугал, а также был исключен из остальных игр в тот день.

Я чувствовал, что я всегда попадаю в неприятности. Иногда даже за то, что не делал, а порой за что-то, что сделал Джордж. Однажды Лу убирала игрушки Кирка, и некоторые из них были мокрыми, как будто на них поплевали. Она обвинила меня в этом, хотя я говорил, что не я это сделал. Затем она наказала меня и отправила в мою комнату. Позже Джордж вернулся домой, и она рассказала ему, что произошло. Он признался, что плевал на игрушки сам. Тогда Лу перестала быть зла на него, ведь она уже отработала свой гнев на мне. Она ничего не сделала Джорджу и не извинилась передо мной.

Я давно подозревал, что я получаю меньше, чем заслуживаю. Когда что-то шло не так, меня винили и наказывали. А когда Джордж попадался на месте преступления, ничего не происходило. Теперь я имел доказательства. Я не схожу с ума, я не выдумываю. Это правда. Я не мог найти выхода.

Иногда я думал, что делаю что-то хорошее, но на самом деле делал что-то плохое. Например, я и Джордж играли в малой лиге бейсбола. Мы оба были одержимы бейсболом. Я восхищался такими игроками, как Хуан Марихал, Уоррен Спан и Уилли Мэйс. Позже Джордж мне сказал, что я был лучшим спортсменом из нас двоих, хотя он был популярнее и обычно выбирали его первым, когда составляли команду.

Один раз наша команда сыграла против команды Джорджа. Была хорошая игра, и наша команда выиграла. Но меня не поздравили за хорошую игру и победу. Вместо этого меня критиковали за то, что я недостаточно громко болел за Джорджа, когда он был на битах. Какой это вид спортивного поведения? Даже если это твой брат, во время игры ты не болеешь за другую команду.

Когда речь идет об моем детстве, я не могу полагаться только на свою память. Джордж, много лет спустя, рассказал мне, что все было так плохо, как я помню.

Он помнит, как Лу говорила со мной, перед всей семьей, перед моим отцом, вещи типа: «Меня от тебя тошнит. Ты ешь как свинья. Позволь мне принести тебе корыто». Она говорила: «Ты ешь, как животное. Я принесу тебе лопату».

Когда я просил еще порцию еды, она сердилась на меня. Джордж рассказывал мне, что я жаловался на то, что ложусь голодным, но если я что-то делал, чтобы это исправить, меня за это наказывали. В кухне стоял большой банк с печеньем, плотно закрытый винтовой крышкой. Джордж брал печенье, если хотел, и никто не обращал на это внимания. Но если я входил на кухню и Лу слышала звук открывающейся крышки, она сразу начинала кричать, чтобы я не трогал печенье.

Я не помню, чтобы Лу делала что-то веселое. Ей нечем было наслаждаться. У нее была аккордеон, большой старомодный, который она держала запертым в ящике. Иногда она доставала его и играла наедине, и я думал, что она играет очень хорошо, мне нравилось слушать. Но она почти никогда не играла. Она почти никогда не получала удовольствия.

В основном, казалось, что она волнуется и сердится. Моя кузина Линда помнит, как они с Лу и ее сыновьями ездили на пляж в Санта-Круз. Они расстилали покрывало на песке. Линда бежала к воде, но как только Клеон или Джордж покидали покрывало, Лу начинала кричать на них, чтобы они были осторожны, не подходили к воде, не грязнели.

Джордж помнит, что мать была невротичной по поводу чистоты, и также помнит, как она проверяла мои трусы. Если она обнаруживала что-то там, любые пятна, то я получал побои. Джордж помнит, как мать кричала на меня, тащила меня за одно руку вверх по лестнице, чтобы наказать меня.

Я получал много побоев.

“Мама начинала, а когда папа приходил домой, он заканчивал”, - сказал Джордж. “Почти каждый день у тебя были синяки на теле. У тебя были отметки повсюду”.

Джордж чувствовал себя виноватым в этом. Также чувствовал себя виноватым Брайан. Он сказал: “Я никому не угрожал и не был конкурентом для кого-то, и меня обожали. Никто не должен был наказывать меня”. Он и Джордж никогда не получали побои. Особенно Джордж. Мой отец не мог его трогать, критиковать или наказывать в любом случае. Брайан никогда ничего плохого не делал, и Лу отказывалась наказывать Джорджа, несмотря на то что он делал. Поэтому ему было плохо, когда он видел, что меня бьют за то, что он, вероятно, тоже делал.

Он сказал мне позже: “Я знал, что они тебе вредят, и я знал, что это неправильно. И я знаю, что, если бы это произошло сегодня, кто-то бы пошел в тюрьму”.

Было ли вообще что-то хорошее? Не могло быть только плохое. Иногда я задумываюсь, может быть, я просто помню только плохое. Брайан говорит, что он не помнит ни одного счастливого момента, проживая в этом доме со мной, Джорджем, Лу и отцом. Может быть, мы все забыли о чем-то хорошем?

Мой сводный брат Джордж помнит некоторые хорошие вещи. Он помнит, как Лу помогала нам строить деревянную крепость. Он помнит, как она покупала нам наборы для рисования по номерам и отводила нас в библиотеку.

Я этого не помню. Я даже не помню большинства своих дней рождения. Джордж помнит один год, когда я получил три одинаковых подарка — настольную игру под названием «Все машины на вызов». Мы оставили одну игру и вернули две. Дни рождения не были чем-то особенным. Ты получал подарок, но это обычно были одежда или книга. Это было единственное, на что мой отец и Лу не жалели денег. Всегда были книги вокруг. Они покупали новые книги. Всегда можно было взять книгу. Лу испекла торт. Я не очень любил ее торты, но все равно было приятно получать торт.

Рождество тоже не было большим праздником. Не было кучи подарков. У нас не было гигантской ёлки, утыканной подарками. Это было почти как обычный день, только ты получал бейсбольную перчатку (всегда б/у) или что-то в этом роде. Я помню, что я был единственным ребенком в семье, у которого была настоящая новая одежда. Все остальные получали бывшую в употреблении. Никто не был настолько большой, чтобы я мог носить его старую одежду. Поэтому обычно мне покупали новую одежду и новую обувь. Я не помню, чтобы мне в тот период что-то было известно о моем младшем брате Брюсе. Он выжил и был усыновлен дядей моего отца Фрэнком и его женой Би, которые жили в Центрелии, штат Вашингтон. Но я помню, что видел его однажды. Он был у одного из моих дядь — Кеннета или Джина. Ему, должно быть, было семь или восемь лет. Он стоял и ставил левую ногу перед правой и качался туда-сюда, издавая небольшой звук. Он не мог говорить. Он не мог даже помнить свое имя. Он мог ходить, если вы ему помогали. В противном случае он просто стоял и качался. Он не казался ни несчастным, ни счастливым, ни чем-то еще. Он был просто там.

Когда я его увидел, мне стало грустно. Это напомнило мне о моей матери. Думаю, что это напомнило об этом и моего отца. Брайан верил, что поэтому Брюс никогда не жил с нами — потому что мой отец не мог перенести напоминание о смерти своей жены. Позже он мне рассказал, что больше не видел Брюса после того дня у дяди.

Со всеми этими проблемами дома не удивительно, что я начал попадать в беды и вне дома.

Глава 4. Проблемы

Был такой магазин в Лос-Альтосе, назывался Sprouse Ritz, где я начал воровать. Магазин находился прямо в центре города и имел две двери: одну входную и одну выходную. Если быстро зайти через одну дверь, можно было что-то украсть и выйти через другую, не попавшись. Я стал довольно хорош в этом деле.

Но также был пойман за кражу несколько раз. Первый раз меня поймал мой отец. Он увидел, что я игрался йо-йо. Это был красивый желтый йо-йо Duncan. Отец знал, что он мне его не покупал, и, возможно, знал, что у меня не было достаточно денег, чтобы купить его самостоятельно. Он попросил меня показать ему йо-йо.

“Это же крутой йо-йо”, сказал он. “Где ты его купил?”

“Внизу, в Sprouse Ritz”.

“Сколько стоил?”

Я не был глупцом и знал, сколько стоил йо-йо. Он не мог меня так поймать. Я ответил: “Один девять девять”.

“А сколько налога?” — спросил он. “Сколько стоил налог?”

Ну, он меня поймал. Я знал, сколько стоит йо-йо, но не знал, сколько стоит налог на продажу. Он знал, что я украл его. Он забрал его у меня. Сначала он наказал меня. Я получил порицание. Затем он сказал мне, что я буду на карантине. Может быть, я не буду иметь возможности играть неделю. Затем он сказал мне, что мы вернемся в Sprouse Ritz, чтобы вернуть йо-йо.

Я думаю, он позвонил в магазин заранее, потому что они не казались такими удивленными, когда увидели меня или услышали, почему я там находился. Мы зашли в магазин и подошли к прилавку, и я отдал йо-йо и объяснил, что украл его. Мой отец стоял где-то в задней части магазина — достаточно близко, чтобы он знал, если бы я просто бросил йо-йо на прилавок и ушел.

Это было довольно унизительно, но это не был мой единственный случай магазинной кражи. В другой раз я был в этом маленьком магазине, где я украл конфеты. У меня были карманы, набитые конфетами. Я начал уходить, но женщина за прилавком поймала меня. “Иди сюда,” она сказала. “Выворачивай карманы.”

Я был пойман на месте. Я вынул все вещи из своих карманов — конфеты, шоколад, жевательную резину и положил их на стойку.

“И йо-йо,” сказала леди.

Затем она посмотрела на йо — йо. Он не был новым. Он не был в упаковке. Он принадлежал мне. Она подумала, что я украл его, но теперь она поняла, что ошибалась.

“Ладно”, сказала она. “Ничего страшного. Бери свои вещи и уходи отсюда.”

Так я снова наполнил свои карманы всеми теми конфетами, забрал свой йо-йо и ушел.

Обычно я делал свои криминальные дела с партнером. Я не был храбрым вором. Мне нужен был соучастник, чтобы работать вместе над крупными делами. Вот как мы провернули «Великое ограблением поезда».

На самом деле это было ограбление вокзала. Поезд проходил по тому же маршруту, что и сейчас — по Футхилл-Экспрессуэй. Вокзал Лос-Альтоса все еще находится там, совсем недалеко от магазина Whitecliff, где работал мой отец после школы.

У вокзала были газетные лотки. Нам нужно было перейти через железнодорожные пути, чтобы добраться от нашего дома до начальной школы или средней школы, или чтобы пойти в город. Так мы проходили мимо вокзала все время. Вот как у меня появилась идея ограбления газетных лотков.

Я и мой друг Дэнни придумали, что, хотя вокруг станции иногда были люди, обычно никто не следил за газетными лотками. Я был дозорным. Я гулял вокруг станции, высматривая полицию, пока Дэнни переворачивал газетные лотки и высыпал все монеты. Затем он ставил лотки на место, собирал монеты, и мы убирались оттуда. Мы брали монеты и покупали игрушки и конфеты. Мы никогда не собирали из них много денег, но этого было достаточно, чтобы двое десятилетних мальчиков набивали себе живот шоколадом и конфетами.

После того, как мы это делали некоторое время и не попадались на глаза, я менее осмотрительным. Однажды я решил, что никто не следит — не проверив, нет ли кого-то вокруг. И тогда три полицейских выбежали и схватили меня и Дэнни. Мы оказались в полицейском участке Лос-Альтоса. Нас допрашивали, затем мой отец пришел за мной и отвез меня домой.

По какой-то причине, вместо того чтобы подать на меня в суд, полицейские, работники газеты и мой отец заключили сделку. Мне предстояло взять на себя обязательство доставки газет, и я должен был доставлять газету San Francisco Examiner до тех пор, пока не выплачу всю сумму долга.

Теперь у меня была работа. Я получил несколько сумок для газет, чтобы вешать их на руль моего велосипеда, и каждое утро перед школой я разносил газеты.

Я не любил работу. И я не любил вставать рано утром. Но работа разносчика газет была неплохой. Она давала мне шанс делать что-то самостоятельно, без кого бы то ни было, наблюдающих за мной. Я мог побыть один. Мне нравилось быть одному. Когда вокруг были другие люди, легко было попасть в неприятности. Когда я был в одиночестве, у меня никогда не было проблем. Я никогда не попадал в неприятности. Ну, обычно не попадал, за исключением тех случаев, когда мне было скучно.

* * *

Мой отец начал брать меня с собой на работу ночью, вероятно, чтобы вывести меня из дома и не мешать Лу. Он водил меня в Пало-Альто на завод по обработке фотографий Eastman Kodak. Там была большая парковка для сотрудников. Он парковал машину и говорил мне оставаться в ней до тех пор, пока он не вернется.

Я думаю, он работал шестичасовую смену. Это было долго оставлять десятилетнего ребенка в машине одного и ожидать, что он будет себя хорошо вести. Я был нормальным некоторое время — делал домашнее задание, читал, или что-то еще — но потом мне становилось скучно. Я выходил из машины, ходил по парковке и заглядывал в припаркованные машины. Я видел много интересных вещей в этих машинах. Так что однажды ночью я взял несколько вещей. Я нашел крутую зажигалку. Я нашел йо-йо и солнечные очки. Я нашел очень красивый шар от ручки коробки передач, который можно было закручивать и откручивать. Я наполнил свои карманы этими вещами и забрал все обратно в машину отца, чтобы поиграть с ними.

Я понял, что мой отец заметит, если у меня будут карманы полные украденных предметов. Поэтому перед его возвращением я спрятал все под сиденьем, где он не увидит их. Я решил вытащить их из машины в другой раз, когда мы будем дома и он не будет смотреть.

Мой отец закончил свою смену и вышел из здания. Как только он нажал на тормоза, вещи начали выпадать из-под сиденья. Он спросил: “Что это такое?” Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что произошло. Моему отцу пришлось вернуть всё обратно в машины, откуда я это украл.

К тому же в школе я часто попадал в неприятности. Я был шутником. Мне было скучно. Обычная школьная рутина не интересовала меня. Когда у нас были тесты с множественным выбором, где нужно было заполнить квадратики, я просто заполнял их так, чтобы получился интересный узор. «Ну вот, красиво выглядит!»

Я не хотел быть хорошим учеником. Я не хотел, чтобы люди думали, что я неудачник. Мой отец был учителем в той же школе. Я не хотел, чтобы меня рассматривали как маленького уродливого сына мистера Далли. Поэтому я был непоедой.

К осени 1960 года я закончил Hillview и пошел в Ковингтон, местную среднюю школу.

Это было почти так же близко к нашему дому, как Hillview. Я мог пройтись туда пешком. И, что еще лучше, по дороге в школу было много фруктовых деревьев, особенно абрикосов. Я мог перекусить полный желудок абрикосами, прежде чем дойти до школы. Это было проще, чем красть еду у других детей. В итоге, я не приходил в школу голодным каждый день.

Средняя школа была немного страшноватой. Covington была большим временем. В ней была инициация, и каждый ребенок в Лос-Альтосе знал об этом, прежде чем попасть туда. Если ты был новым ребенком в седьмом классе, ты знал, что это может случиться с тобой. Они могли раздеть парня и поднять его нижнее белье на флагшток. Ты не хотел быть этим ребенком. Или они могли, держа тебя вниз головой, намазать волосы мазью для укладки и расчесать их прямо вверх, а штанины закатать выше икр. Ты должен был оставаться таким весь день, иначе тебя избьют.

Я боялся, что со мной это случится. Но не случилось, я думаю, потому что я был такой большой, что все думали, что я перешел из другой школы восьмого или девятого класса. Инициация была только для седьмоклассников. Мне повезло.

Я казался большим для своего возраста, и я пытался казаться старше, чем был на самом деле. Я уже начал курить.

Это был Джордж, кто впервые подначил меня начать. Он крал сигареты у Лу. У нее была милая арт-крафт коробка на кухонной стене, где она хранила свои сигареты и спички. Джордж крал их и уходил с ними в задний двор. Мы ходили за гараж или прятались в яме во дворе, которую Бинки вырыл, чтобы работать над своей машиной, а мы переделали ее в крепость.

Но он смеялся над тем, как я курю. Я не затягивался. Я не мог затянуться. Я хотел, но не мог понять, как, даже если он пытался научить меня. Он показывал мне, как делать французскую затяжку и как выдувать кольца дыма, но я не мог это сделать. И он меня дразнил и смеялся надо мной.

Мы были смелыми, когда крали сигареты. Лу была рассеянной, и иногда она зажигала сигарету на кухне, ставила ее в пепельницу и уходила из комнаты без нее. Мы быстро подбирали ее и курили прямо там — делали пару быстрых затяжек, пока она не вернулась в комнату.

Позже мы нашли способ купить свои собственные сигареты. В магазине Клинта был автомат для продажи сигарет. Если никто не смотрел, можно было пробраться туда, бросить монеты и получить свои сигареты.

Школа Ковингтона была новой, но я был все тот же ребенок. Мне было скучно. Я несерьезно относился к учебе, хотя мой отец этого хотел. Чтобы меня вдохновить, он дал мне кожаный портфель, чтобы я мог положить в него свои бумаги и нести в школу. Кожаный портфель! Можете ли вы себе представить что-то более стыдное? Мне было одиннадцать лет. Зачем мне нужен портфель? Так что я нашел куст, где я мог избавиться от портфеля на пути в школу и забрать его на обратном пути домой. Иначе было бы слишком стыдно.

Я не помню, чтобы у меня был любимый учитель. Я никого из них не любил. Мне не нравился мистер Поллок, преподаватель английского языка; или мистер Проктор, преподаватель граждановедения; или мистер Перди, преподаватель физической культуры. Я не был особенно заинтересован в миссис Лэтем, преподавательнице искусства; или мистере Кристиансоне, заместителе директора. Я также не помню, чтобы у меня была влюбленность в какую-либо из моих женских учителей в Ковингтоне. Но у меня была влюбленность в Джанет Хаммонд. Она жила в доме в конце нашей улицы. Моя комната выходила на ее задний двор. К сожалению, моя комната не выходила на нее.

Я много думал о Джанет. Я мечтал о том, чтобы быть с ней женатым. Мечтал о том, чтобы лежать рядом с ней в постели, либо просыпаться первым утром рядом с моей женой, мы были женаты и счастливы. Я хотел испытать это чувство. Я был так одинок все время. У меня не было никого особенного, только для меня. Так что я мечтал об этом. Я был бы женат, и мне больше никогда не было бы одиноко. Я думал о том, чтобы уйти от Лу, наверное, и об уходе из дома. У меня был бы свой дом, своя жена и своя жизнь. Мне было бы хорошо.

Секс входил в эти мечты. Я начал испытывать сексуальные мысли. И к началу средней школы я начал замечать девушек, сильно замечать. Я замечал, у кого хорошие груди или попки. Мне нравились девушки в коротких юбках — в те дни девушки не могли носить штаны в школу — и я любил их прически. Мне нравились прически с уложенными в форме улья волосами и прически, которые были расчесаны.

Наблюдение за девушками не удерживало меня от неприятностей. Это давало мне что-то, о чем можно мечтать во время бодрствования, но между мечтами я скучал. И когда мне было скучно, я попадал в неприятности.

В деревообрабатывающей мастерской в седьмом классе я начал неплохо себя показывать. Я изготовил пару перечниц и солонку. Но однажды я из-за своей глупости порезал себя резцом. Учитель рассердился и захотел знать, как я это сделал. Он только что предупредил нас в тот день не играть со резцами. Поэтому я понимал, что не могу сказать ему правду. Вместо этого я солгал и сказал, что травмировал себя на ленточной пиле.

Это было глупым отговоркой. Он уже сказал нам, что ленточная пила строго запрещена. Нам было не разрешено даже находиться рядом с ней. Поэтому меня выгнали из деревообрабатывающей мастерской, и мне пришлось посещать курсы домашней экономики. Это было не так уж и плохо — там были только девушки, но было немного неловко.

Были и другие инциденты. Я крал переключные ножи из шкафчиков в спортзале и попался с ними в своих ботинках. Но я не попался за самое серьезное, что сделал. Однажды я забрался в девичий туалет. Там никого не было. Я наблюдал за дверью. Я знал, что там никого нет. Так что я зашел, забрался в одну из кабинок. Сел, закурил сигарету и ждал. Девочки начали заходить. Я думаю, у меня была идея, что я увижу и услышу что-то сексуальное и захватывающее.

Но этого не случилось. Я слышал, как девочки сплетничали о глупых девичьих вещах и как они ходили в туалет. Это меня не интересовало. Я не был извращенцем. У меня были здоровые мысли о девочках. Спустя некоторое время я понял, что ничего хорошего не произойдет. Когда туалет снова опустел, я тихонько выскользнул наружу.

Но кто-то меня заметил и сообщил о моих действиях. Меня вызвали и допрашивали. Конечно, я все отрицал. И так как никто не поймал меня на месте, или даже не видел меня в девичьем туалете, они не могли ничего мне сделать. Но я уверен, что это попало в мои дела. Знали ли об этом Лу и мой отец? Я так не думаю. Если бы Лу знала об этом, она обязательно использовала бы это против меня. Она ни разу не упоминала об этом.

В школе было плохо. Дома не было лучше. Я знал, что я сводил Лу с ума, и она тоже сводила меня с ума.

Что я не знал, так это то, что Лу решила что-то сделать с этой проблемой. Она уже провела много времени в течение осени, посещая врачей — говоря обо мне и пытаясь понять, что сделать со мной.

Где-то в 1958 или 1959 году Лу начала посещать занятия в местном колледже Foothill College в городе Маунтин Вью. Она решила стать медицинским ассистентом. То, что то, что она училась на своих занятиях, начало давать ей идеи о том, что со мной не так.

Брайан помнит, как она возвращалась домой из школы и рассказывала ему свои теории. Одна из его обязанностей в доме была помощь Лу в мытье и сушке посуды после ужина. Пока они стояли у раковины, она делилась с ним своими идеями. Одна из первых была та, что у меня есть лишняя хромосома. Она сказала Брайану, что с моим мозгом что-то не так.

Брайан, даже тогда, знал, что я не был отсталым или сумасшедшим. Он говорил, что мне постоянно хотелось привлечь внимание, и мое поведение иногда было странным. Он сказал, что я не заботился о себе и не обращал внимания на то, как одет и как выгляжу. Он знал, что это раздражало Лу. Но он знал, что я не был больным или сумасшедшим.

Лу видела это по-другому. Она думала, что со мной что-то не так. Она была решительна, чтобы узнать, что это и исправить.

Как я уже говорил раньше, Лу вела строгий быт. Она была суровой. Она не была слабаком. Сегодня она, вероятно, была бы названа фанатиком контроля. Она хотела, чтобы все было так как она хочет. Она настаивала на своем.

Но со мной она не могла навязать свою волю. Я был неконтролируемым. Я постоянно попадал в неприятности в школе и дома. Я был большим, у меня было много энергии, и я шумел много. Но если спросить меня, то я был просто ребенком. Я делал в основном то, что делают дети этого возраста. Но со мной было гораздо больше детских штучек, чем с большинством детей. Со мной это было все время.

Лу была решительна заставить меня вести себя правильно. И она начала разговаривать с врачами и водить меня к врачам.

Я не помню многого обо всем этом. Я знаю, что она консультировалась с психиатрами или психологами раньше, потому что много лет спустя я видел какую-то бумажную работу по этому поводу. Она отвела меня в клинику Университета Калифорнии, когда мне было семь лет, о чем я не помню. Она говорила с мистером Билом в отделе семейных услуг в Пало-Альто и с кем-то в Совете по здоровью детей, когда мне было девять или десять лет, о чем я тоже не помню. Эти визиты закончились. Либо врачи потеряли ко мне интерес, либо она потеряла к ним интерес, я не знаю что именно. И когда она не получила от них то, что хотела, она начала консультироваться с психиатрами.

Согласно некоторым записям врачей и тому, что мой отец рассказывал мне позже, Лу встречалась с шестью психиатрами в течение весны и лета 1960 года. Она хотела знать, что со мной не так и что ей делать по этому поводу.

Но все шесть психиатров, как я узнал позже, сказали, что мое поведение нормальное. Четверо из них даже сказали, что проблема в доме была с ней. Они сказали, что именно она могла бы извлечь пользу от лечения. Много лет спустя жена Брайана рассказала ему, что Лу жаловалась на это — что она обратилась ко всем этим психиатрам, чтобы получить лечение для Говарда, и некоторые из них сказали, что она была проблемой. Вы могли поверить в наглость этих врачей?

Это было явно не тот ответ, который она искала. Я уверен, что это тоже привело ее в ярость. Итак, она продолжала искать доктора, который согласится с ней.

В какой-то момент этой осенью кто-то порекомендовал ей доктора по имени Уолтер Фримен.

Глава 5. Доктор Фримен

Уолтер Фримен был хорошо выглядящим, образованным человеком из высшего класса. Он родился в Филадельфии, одним из семи детей, в семье, корни которой уходят к кораблю Мэйфлауэр. (Согласно биографии Фримена, отличной книге “Лоботомист” Джека Эль-Хай, один из предков напился и упал с Мэйфлауэра, и его спасли с помощью крюка для лодок.) Дед Фримена был хирургом, который оперировал президента Гровера Кливленда, и стал первым американским хирургом, который удалил опухоль мозга. (Он сделал это пальцами, без рентгеновских снимков, в операционной без электрического освещения. Пациент прожил еще тридцать лет.) Отец Фримена тоже был одаренным хирургом.

Фримен вырос в окружении денег. Ему давали уроки танцев и верховой езды, а его воспитывала гувернантка, говорившая на французском, немецком и испанском языках. В детстве его звали “Маленький Уолтер Зачем”, потому что он интересовался всем.

Его отец был холодным и строгим. Когда Уолтер попадал в неприятности в школе, его отец доставал кожаный кнут и бил себя за то, что был плохим отцом. Когда Уолтер получал золотую монету за выигрыш приза в церкви, его отец хвалил его, а затем заставлял положить золотую монету в тарелку для сбора пожертвований.

Мать Фримена тоже была строгой. Позже Фримен сказал, что он восхищался ей, но никогда ее не любил.

Фримен посещал Йель, где он был нарядным и одевался странно. Один из друзей вспоминал первую встречу с ним. У Фримена была широкая мексиканская сомбреро и трость. Он изучал поэзию и использовал лимузин и водителя своего деда, чтобы возить себя и своих друзей на школьные танцы. На последнем курсе он решил изучать медицину и после Йель поступил в медицинскую школу Пенсильвании. Он был очарован мозгом.

После медицинской школы Фримен уехал из Америки, чтобы изучать неврологию и психиатрию в университетах Европы. Он посещал психиатрические больницы в Лондоне и Париже, работал с психиатрами в Вене и Риме. Он вернулся домой в депрессии, потому что не видел реального лечения для сумасшедших. Он писал: “Я смотрел на сотни пациентов и думал: ‘Какая тяжелая утрата’”. Когда он вернулся в Америку, он открыл частную практику и вступил в состав факультета Университета Джорджа Вашингтона в качестве профессора неврологии.

Это было увлекательное время для неврологии. Миллионы военнослужащих были ранены во время Первой мировой войны и вернулись в Англию, Германию, Францию и Соединенные Штаты с повреждением мозга. В более ранние войны, когда не было пенициллина, такие солдаты погибли бы от своих ран. Теперь многие из них вернулись домой живыми, но с поврежденным мозгом. Поэтому ученые имели эту гигантскую группу раненых мужчин для изучения.

В то же время были огромные успехи в новой области психотерапии. Зигмунд Фрейд опубликовал свои революционные теории о работе человеческих эмоций. Эти теории начинали находить широкое признание.

Но Фримен не интересовался Фрейдом или психоанализом. Он считал, что такой подход может быть даже опасным: «Когда мы осознаем, действительно узнаем, какими подлецами мы являемся, для самоубийства требуется всего лишь небольшая депрессия, чтобы перевесить чашу весов», — написал он. Фримен верил вместо этого в биологические объяснения депрессии и шизофрении и что для них должны быть хирургические методы лечения.

На протяжении следующего десятилетия, будучи привязанным к Университету Джорджа Вашингтона и работая с Георг Вашингтонской больницей и больницей Св. Елизаветы,

Фримен экспериментировал с пациентами с психическими заболеваниями с помощью различных радикальных новых методов лечения. Он подвергал их инъекциям огромными дозам инсулина и стимулирующего препарата Метразол или поражал их огромными вольтами электрошока.

Как врач, он не был очень успешным. Но как учитель, он был большим хитом. Его лекции в университете напоминали водевильные шоу и привлекали огромное количество студентов-медиков. Между прочим, Фримен любил писать записи на доске одновременно двумя руками.

Фримен обладал отличным чувством юмора, даже если иногда оно было немного странным. Когда он был молодым врачом, его попросили лечить молодого человека, у которого девушка надела золотое кольцо на его, знаете-что. Молодой человек возбудился. Затем он не смог снять кольцо со своего, знаете-что, которое начало синеть. Фримен снял кольцо, но затем сказал молодому человеку, что его придется сохранить в качестве «образца». Фримен отремонтировал кольцо и сделал на нем гравировку. Он носил его много лет спустя, подвешивая его к своей цепочке для часов, используя его как начало разговора.

В то время другие врачи использовали множество странных методов для лечения пациентов с депрессией или психическими расстройствами. Психиатры использовали электротерапию, при которой они проводили различное количество электричества через мозг и тело человека. Они использовали гидротерапию, при которой они давали своим пациентам ванны, души, влажные компрессы, пар, спреи и направляли струи воды из шлангов. Большинство из них использовали прохладную или холодную воду, но другой врач использовал тепло — горячие ванны, горячий воздух, шкафы с инфракрасными лампами и электрические «мумиевые мешки». Немецкий психиатр разработал что-то вроде «электрического душа». Пациенту надевали шлем, который давал его мозгу «душ» из электричества.

Один врач использовал так называемое “лечение покоем”. Это включало “изоляцию от семьи, тишину, диету и массаж”. Другой врач использовал “снотерапию”. Он вызывал глубокий сон, почти кому, и поддерживал пациента в таком состоянии — в течение четырех-шести недель!

Некоторые методы лечения были жестокими. В гидротерапии врачи иногда заворачивали своих пациентов в полотенца с ледяной водой, надеясь, что крайне низкая температура вызовет шок и поможет им выздороветь. Инсулиновая и метразоловая “терапии” вызывали такие сильные судороги, что пациенты ломали руки, ноги, бедра и даже челюсти.

Некоторые методы лечения кажутся просто безумными сейчас. Один нездоровый на голову врач считал, что все психические заболевания вызваны инфекциями. Он утверждал, что у всех психотических пациентов были инфицированные зубы. Он начал свою кампанию против психической инфекции, удаляя все инфицированные зубы своих пациентов. Затем он решил пойти дальше и удалить все остальные зубы тоже. Затем он принялся за миндалины. Он был процитирован тогда как человек, заявивший, что если у всех детей удалять миндалины, то психические заболевания могут быть искоренены за одно поколение. Когда тонзиллэктомии не решили проблему, он начал удалять кишечник, шейку матки и матку. Он не вылечил ни одного психического заболевания, но 30 процентов его пациентов погибли от операций. Звучит так, будто его самого следовало бы заключить в психиатрическую лечебницу. Вместо этого он был директором государственной больницы штата Нью-Джерси в Трентоне.

Эти врачи не проводили эксперименты в темных подвалах где-то вдали от Американской медицинской ассоциации или от глаз общественности. Они были объектами статей в журналах и газетах, которые приветствовали их усилия. Time, Newsweek, Scientific American, Science Digest и Reader’s Digest опубликовали истории об успехах врачей, работающих с инсулином, гидротерапией и электротерапией. (Большинство из них опустили детали, например, про сломанные ноги и трещины в челюсти.)

В 1935 году, посетив Лондон, Фримен стал свидетелем презентации о шимпанзе, на чьих лобных долях были произведены операции. Никто точно не знал почему, но после операции все обезьяны становились пассивными и подавленными.

Еще одним врачом, присутствовавшим на презентации, был португальский невролог по имени Эгас Мониз. Он вернулся в Лиссабон и в конце 1935 года начал проводить аналогичные эксперименты на лобных долях у людей. Мониз назвал процесс “психохирургия”. Он просверливал дыры в головах своих пациентов и делал разрезы в их лобных долях, используя инструмент, который назвал “лейкотом”. Саму процедуру он назвал “лейкотомия”.

Мониз считал, что это многообещающее лечение для психических заболеваний. Он опубликовал статью, в которой заявил, что пациенты, страдающие от тяжелой тревоги или депрессии, кажутся наиболее отзывчивыми на лечение. Пациенты, страдающие от шизофрении, сказал он, не реагируют вообще.

Фримен прочитал о экспериментах Мониза во французском медицинском журнале и решил, что это это и есть правильный ответ на мучавший его вопрос. Он связался с компанией, которая поставляла лейкотомы Монизу, и заказал несколько для себя.

Когда инструменты прибыли, Фримен и его партнер, хирург по имени Джеймс Уотт, начали практиковаться на мозгах трупов из морга Георг Вашингтонской больницы. Уотт был удивлен тем, что человеческий мозг имел консистенцию “мягкого масла” под ножом. Вскоре после этого Фримен провел свою первую лейкотомию. Он и Уотт просверлили шесть отверстий в выбритой голове 63-летней женщины из Канзаса, страдающей от бессонницы и истерических припадков. Фримен и Уотт использовали инструмент для вырезания ядра, чтобы разорвать связи между телом ее мозга и его лобными долями. Последнее, что сказала пациентка перед тем, как наступил наркоз, было: “Кто этот человек? Что он собирается со мной сделать? Скажите ему, чтобы ушел. О, я не хочу его видеть”. Затем она закричала и потеряла сознание.

Врачи заявили, что операция прошла успешно. Пациентка прожила еще только пять лет, но Фримен сказал, что это были самые счастливые годы ее жизни.

За следующие шесть недель они провели еще пять операций. После первой или второй Фримен предложил изменить название процедуры с лейкотомии на лоботомию. Через месяц Фримен представил свои результаты на конференции психиатров в Балтиморе. У всех его пациентов, сказал Фримен своей аудитории, были “беспокойство, страх, тревога, бессонница и нервное напряжение”. Теперь пациенты стали “более спокойными, довольными и им было легче ухаживать за ними их родственниками”.

Фримен не сообщил своей аудитории, что его первая пациентка, женщина из Канзаса, была в коме на протяжении недели после операции. Неделю спустя она не могла говорить, а еще через неделю не могла произнести свое имя. Через месяц она смогла назвать дни недели. Фримен заявил, что все ее “симптомы” исчезли. Она не была истеричной или напуганной. Он сказал, что она с нетерпением ждала возвращения домой.

Позже, когда его спросили о пациентах, мозг которых, казалось, был поврежден в результате операции, Фримен выразил оптимистичную точку зрения: “Возможно, будет показано, что психически больной пациент может думать яснее и конструктивнее с меньшим количеством работающего мозга”.

Фримен начал, с первой операции, не совсем откровенно говорить о своих пациентах. Он продолжал это делать на протяжении всей своей карьеры. Он часто навещал пациентов после операций и объявлял их “излеченными” или “улучшившимися”, потому что их худшие симптомы исчезли. Но он делал эти визиты через четыре или пять дней после операции, когда они были еще едва при сознании. У многих из них впоследствии возвращались тревога, истерия или депрессия, но Фримен об этом не знал или не упоминал об этом в своих опубликованных статьях или докладах на медицинских конференциях.

Вдохновленные результатами операции над женщиной из Канзаса, Фримен и Уотт провели множество других префронтальных лоботомий. В тот ранний период, статистика Фримена показывала, что из его первых 623 операций 52 % пациентов получили “хорошие” результаты, 32 % получили “средние” результаты, а 13 % получили “плохие” результаты. Оставшиеся 3 % умерли, но они не были включены в категорию “плохих” результатов. Позже Фримен приблизился к правде, когда признал, что его показатель смертности составлял почти 15 %.

Операции иногда проходили неудачно. Один полицейский из Вашингтона, окровавленный после лоботомии, стал растением. Лейкотомы отламывались в головах пациентов. Один пациент умер на операционном столе, когда Фримен остановился в середине операции, чтобы сделать фотографию.

Это была часть рутины Фримена. Он всегда останавливался дважды в середине процедуры, чтобы сделать свои фотографии. Он останавливался один раз после проведения электрошока, чтобы сделать фото “до”. Затем он останавливался в середине самой лоботомии, чтобы сделать фото “вовремя”. Иногда он делал и фото “после”.

Позднее в своей карьере, после того как еще один пациент умер во время фотосессии, Фримен начал просить ассистента удерживать лейкотомы для фотографии “вовремя” или сам держал их, а кто-то другой делал снимок. Но он никогда не переставал документировать процедуру таким образом.

Многие пациенты Фримена были настолько повреждены хирургией, что им приходилось заново учиться есть и пользоваться туалетом. Некоторые так и не восстановились. Одной из самых известных пациенток Фримена была Розмари Кеннеди, сестра будущего президента Джона Ф. Кеннеди. Розмари родилась с небольшим умственным отставанием, но жила почти нормальной жизнью, пока ей не исполнилось 23 года. Затем Фримен взялся за нее. Он провел префронтальную лоботомию в 1941 году. Розмари оказалась в психиатрической больнице в Висконсине, где прожила до своей смерти более шестидесяти лет спустя.

Еще одним известным пациентом с лоботомией, но не одним из пациентов Фримена, была актриса Фрэнсис Фармер. Она была проблемной женщиной, но великим талантом и красавицей, когда ее госпитализировали в штате Вашингтон из-за шизофрении. Она больше никогда не снималась.

И возможно, она никогда и не проходила лоботомию. Фильм о ее жизни, “Фрэнсис”, основанный на книге о ее жизни, говорил, что она это сделала. Но я читал, что ее биограф признался, что он вымыслил многие части ее жизни. Нет записей о том, что она проходила лоботомию во время своего пребывания в качестве пациента в психиатрической больнице.

Забавно, что во время всех этих операций никто на самом деле не знал, почему лоботомии были успешными. Они знали только то, что по какой-то причине прерывание потока энергии в мозге, казалось, прерывало развитие тревоги или депрессии. Они не знали, почему. И они не знали, почему это работало у некоторых пациентов, а у других нет.

В попытке узнать больше о том, что происходит во время лоботомии, Фримен стал проводить операции при том, что пациент был в сознании и находился под местным обезболиванием. Во время одной из таких процедур, Фримен спросил пациента, что проходит у него в голове, пока он разрезает его мозговую ткань. ««Нож»», — сказал пациент. Фримен с удовольствием рассказывал эту историю на протяжении многих лет.

Многие в медицинском сообществе не были убеждены, что Фримен и Уотт двигались в правильном направлении. Когда Фримен попросил разрешения на проведение лоботомий у Уильяма Уайта, суперинтенданта больницы Святой Елизаветы в Вашингтоне, тот сказал: “Пройдет чертовски много времени, прежде чем я позволю вам оперировать хоть одного из моих пациентов.”

У Уайта было несколько возражений. Одно из них заключалось в том, что пациенты с психическими расстройствами часто не были способны согласиться на операцию. Они не понимали, на что соглашались. А родственники, которые могли согласиться на операцию от их имени, не всегда действовали в интересах пациентов. “Эти больные люди доставляют им много проблем”, - сказал Уайт Фримену. “Где-то в глубине души… родственники не редко желают смерти пациентов в больницах.”

Другой коллега возразил, когда Фримен представил доклад о своих первых операциях: «Это не операция, а уродование». Он указал на то, что многие великие мужчины и женщины истории страдали от депрессии, но тем не менее внесли огромный вклад в науку и искусство. Он спросил Фримена: «Что останется от музыканта или художника, когда будет уродована лобная доля?»

Фримен получал смешанные отзывы от медицинского сообщества, но всегда впечатлял СМИ. Он был настоящим шоуменом и привлекал прессу. За день или два до выступления на медицинском конгрессе он часто звонил репортерам и спрашивал их: «Хотите увидеть, как создается история?» Его партнер Уотт жаловался, что Фримен похож на «кричащего хвастуна на ярмарке». На площадке медицинского конгресса Фримен устраивал стенд и использовал щелчок для привлечения толпы. Затем он начинал говорить о лоботомии, как о каком-то модном новом кухонном приборе.

Он даже приглашал репортеров на лоботомии и хвастал перед ними во время операций. Один раз, чтобы продемонстрировать простоту процедуры, он заменил стандартный операционный молоток деревянным столярным молотком. Иногда он проводил одновременную двуручную лоботомию, разрезая обе доли одновременно с размахом — так же, как он впечатлял своих студентов, используя обе руки для письма на доске одновременно.

Новостное покрытие было исключительно положительным. Лоботомия Фримена была отмечена заголовками типа «Психохирургия вылечила меня», «Чудеса хирургии возвращает здравомыслие пятидесяти бешеным маньякам» и «Не хуже, чем удаление зуба».

Это были не таблоиды. The New York Times опубликовала статью, в которой приветствовала успешность Фримена, ставку успеха которого репортер оценил в 65 %, под заголовком «НОВАЯ ХИРУРГИЯ ПОМОГАЕТ ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНЫМ».

Лоботомия Фримена могла стать популярной и без поддержки прессы. Больницы Америки были переполнены психически больными пациентами. К концу 1940-х годов в больницах или психиатрических лечебницах находилось более миллиона психически больных. Более 55 % всех пациентов в американских больницах были психически больными. Одно исследование сообщало, что численность психически больных пациентов в американских больницах росла на 80 % в год.

Для этих людей не было реального лечения. Их часто снотворили, заковывали в кандалы, закрывали в смирительных рубашках или запирали в резиновых комнатах. Врачи могли предотвратить самоповреждение или причинение вреда другим, но их процент излечения составлял около ноля.

Более того, содержание таких пациентов в больницах было дорогостоящим. Фримен предложил решение. Его девиз был: “Лоботомия возвращает их домой!” Директора психиатрических учреждений услышали это громко и ясно. Один из коллег Фримена сказал, что процедура, которая вернет домой 10 процентов психически больных, сэкономит американским налогоплательщикам 1 миллион долларов в день. Фримен заявлял об успешности своей процедуры, которая была значительно выше 10 процентов. Большинство больниц и учреждений приветствовали его и его лоботомию.

Фримен был своего рода Генри Фордом психохирургии. Он не изобрел процедуру, но превратил ее в процесс серийного производства, оптимизировав ее так, чтобы она могла быть выполнена более эффективно, дешевле, быстрее и на большем количестве пациентов.

К началу 1940-х годов Фримен был успешным врачом. Он был знаменит. Он женился и создал большую семью. У него и его жены Маргери было шестеро детей, одна девочка и пять мальчиков. Фримену нравились семейные отпуска. Каждое лето он вез свою семью на долгие поездки к озерам и рекам для походов или кемпинговых экспедиций. Он мог бы просто наслаждаться жизнью, опираясь на свою репутацию как американского основателя префронтальной лоботомии. Но он был амбициозен.

В начале 1940-х годов Фримен услышал об итальянском хирурге, который пытался усовершенствовать префронтальную лоботомию, входя в мозг без сверления или разрезания черепа через тонкую кость в задней части глазницы — известную как орбита. Фримен изучил эту процедуру, и в начале 1946 года провел первую в Америке трансорбитальную лоботомию. На своем первом пациенте он использовал кернер для льда. (Он сохранил кернер. Он находится в Вашингтоне, округ Колумбия, вместе с его архивами. На ручке написано “Uline Ice Company“.)

Имя пациентки было Салли Эллен Ионеско. Ей было 29 лет, и она страдала от депрессии и маниакального поведения на протяжении многих лет. Иногда она становилась агрессивной по отношению к своей молодой дочери или к себе и пыталась выпрыгнуть из окна.

Фримен вошел в ее мозг через глазницу с одной стороны и через неделю вернул ее, чтобы сделать то же самое с другой стороны.

Операция, по-видимому, была успешной. После трудного периода адаптации пациентка обнаружила, что ее вспышки насилия исчезли. “Это было как ‘Слава Богу, это закончилось’”, - позднее сказала ее дочь биографу Фримена. “Наступил мир”. Хотя Салли Эллен Ионеско некоторое время нуждалась в услугах частной медсестры, постепенно она стала достаточно здоровой, чтобы заботиться о своей дочери, помогать мужу в семейном бизнесе, а позже получить лицензию практической медсестры и работать няней.

Для Фримена новая трансорбитальная техника представляла собой невероятное улучшение. Без разрезов и сверления лоботомии могли проводиться в кабинетах врачей. Не нужно было хирурга, анестезиолога, пребывания в больнице и почти не требовалось времени на восстановление. Фримен думал, что сможет отправить своих пациентов домой через час после процедуры.

Он начал делать лоботомии в своем кабинете. Он укладывал пациентов на стол, вырубал их с помощью электрошока, прокалывал череп с помощью своего ледокола Uline и проводил им по передним долек мозга. Он ждал, пока кровотечение прекратится, затем отправлял пациента домой, иногда на такси.

Когда все шло гладко, у пациентов не было видимых повреждений, кроме пары очень синих глаз. Фримен был забавен по этому поводу — невпечатлительным образом. Он говорил: “Я обычно просил семью предоставить пациенту солнечные очки вместо объяснений”.

Но иногда возникали проблемы. У четвертого трансорбитального пациента произошло кровотечение во время процедуры. Фримен не мог остановить кровь. Пациента срочно доставили в больницу и спасли, но на протяжении всей его жизни он страдал от эпилептических припадков, которые проводил, продавая газеты на углу улицы.

В другой раз Фримен остановился в середине операции, чтобы настроить камеру и зафиксировать процедуру. По какой-то причине ледокол начал скользить вглубь мозга пациента. Тот умер, так и не придя в сознание.

Джеймс Ватт отказался помогать в трансорбитальной процедуре, которую он считал непрофессиональной и небезопасной. Другие коллеги согласились. Медицинский директор больницы, один из ранних сторонников Фримена, написал ему и сказал: «Что это за ужасные вещи, я слышу, что ты делаешь лоботомии в своем кабинете с ледоколом? Почему бы не использовать ружье? Это было бы быстрее!»

Фримену не мешали такие реакции. Он был уверен, что нашел быстрый, дешевый и эффективный способ лечения безнадежных психически больных. Чтобы доказать это, он начал объезжать страну и посещать психиатрические учреждения. Он проводил трансорбитальные лоботомии и, таким образом, учил местных психиатров делать операцию самостоятельно.

Он усердно работал над этим и делал это практически бесплатно. Он брал с крупных учреждений по 25 долларов за пациента за лоботомию, когда, будучи частным врачом, мог бы взимать тысячи. За один год он посетил больницы в семнадцати штатах, а также провел презентации в Канаде, Пуэрто-Рико и Южной Америке. В течение одного пятинедельного автомобильного тура по Америке он посетил восемь штатов и провел 111 лоботомий.

Он совершал эти туры на специально оборудованной машине, которую называл «Лоботомобиль». Первой была специально оборудованная Lincoln Continental. Позже он ездил на фургоне. Вне зависимости от модели, внутри него были фотоаппаратура для фиксации операций и пациентов, каталог карточек с записями о пациентах, портативный аппарат для электрошока, диктофон для записи заметок во время вождения и его хирургические инструменты.

Одним летом он проехал на своем Лоботомобиле 11 000 миль. Он вел дневник своей работы. От одних лишь записей становишься усталым.

29 июня, Литтл-Рок, Арканзас, 4 пациента

30 июня, Раск, Техас, 10 пациентов

1 июля, Террелл, Техас, 7 пациентов

2 июля, Уичита-Фолс, Техас, 3 пациента

9 июля, Паттон, Калифорния, 5 пациентов

14 июля, Беркли, Калифорния, 3 пациента

Государственные больницы были более склонны пробовать лечение, чем частные, потому что они были переполнены и недофинансированы и были готовы сделать практически все, чтобы отправить домой хотя бы нескольких пациентов. Государственная больница Стоктон в Калифорнии насчитывала более 4000 пациентов, когда начала делать лоботомии, и с 1947 по 1954 год сделала их 232. Большинство пациентов, прошедших лоботомию, были женщинами. Автор Джоэл Браслоу в своей книге «Душевные болезни и телесные лечения» указал, что почти такое же количество пациентов умерло от операции, как и было выписано домой после нее — 21 % были убиты, а 23 % были вылечены.

Фримен был готов проводить операцию когда и где угодно. Один из его операционных ассистентов — Джонатан Уильямс, который заменил Джеймса Уотта после того, как Уотт отказался поддерживать план Фримена делать лоботомии в своем кабинете без присутствия хирурга — позже рассказал историю о пациенте, которого привели к Фримену для лоботомии. За день до операции он испугался и отказался проходить операцию. Он заперся в своем номере отеля. Фримен, связавшись с семьей пациента, приехал в отель и убедил пациента впустить его. Используя портативный аппарат электрошока, который он разработал и собрал сам, Фримен применил несколько вольт, чтобы успокоить пациента. По словам Уильямса: «Пациента…удерживали на полу, пока Фримен применял ток. Затем Фримену пришло в голову, что раз пациент уже без сознания, и у него есть набор лейкотомов в кармане, он мог бы провести трансорбитальную лоботомию прямо здесь и сейчас, что он и сделал».

Уильямс сказал, что со временем портативное устройство электрошока начало разваливаться. Сначала сломался датчик для настройки напряжения. Затем сломался таймер. В итоге, Фримен просто подключал пациента к аппарату, включал его в розетку и переключал выключатель, полагаясь на свою интуицию, чтобы догадаться, сколько энергии поступает в пациента и как долго оставлять устройство включенным.

Есть множество свидетельств того, что Фримену не хватало терпения для стандартной медицинской практики, и он предпочитал приступать к работе без обычных предосторожностей. Иногда это приводило к тому, что Фримен отламывал концы лейкотомов, пока они все еще были в черепе пациента. Более чем однажды Уильямсу приходилось открывать череп старым добрым способом и хирургически удалять два или три дюйма сломанной стали из-за глазниц, убирая за Фрименом, который натворил беды.

Уильямс говорил, что Фримен ненавидел тратить время на создание стерильной среды для операции. Он не беспокоился о том, что называл “всей этой чепухой с микробами”, сказал Уильямс. “Мне часто приходилось настаивать: ‘Уолтер, позволь мне хотя бы накрыть пациента.’”

Кампании Фримена по стране распространили лоботомию широко и быстро. Десятки врачей, обученных Фрименом, начали проводить свои собственные операции. Нет официальных данных об этом, но некоторые оценки говорят, что Фримен сделал более 5 000 лоботомий за свою карьеру. Люди, обученные им, могли сделать еще 40 000.

Лоботомия Фримена начала терять популярность. К началу 1950-х годов это все еще была распространенная операция, но ее долгосрочная эффективность стала вызывать сомнения. Затем, в 1954 году, Управление по контролю за продуктами и лекарствами (FDA) одобрило использование химического соединения хлорпромазина, которое продавалось под названием Торазин. Фримен отмахнулся от него как от “химической лоботомии” и считал его неэффективным. Пациенту приходилось принимать препарат всю жизнь, в то время как лоботомия требовала только одной процедуры. Однако медицинское сообщество приняло Торазин и множество других препаратов, разработанных позже. Они были легкими в применении, не требовали обучения для назначения, не имели смертельных побочных эффектов и могли быть прекращены в любое время без постоянного ущерба.

Лоботомия перешла в литературу и легенды — “Пролетая над гнездом кукушки” Кена Кизи и шутка в баре “Я предпочел бы иметь бутылку перед собой, чем фронтальную лоботомию” — и стала все менее популярной как медицинская процедура. (Я слышал, что это Том Уэйтс придумал фразу про бутылку. Кизи работал в психиатрической больнице, возможно, в больнице Управления ветеранов в Пало-Альто, где он увидел результаты лоботомии и другого плохого обращения.)

Лоботомия могла стать устаревшей, но Уолтер Фримен никогда не переставал верить в нее, продвигать ее или выполнять.

1954 году он покинул Вашингтон, округ Колумбия, и отправился на Западное побережье. Ему было 58 лет. Было ясно, что он не сможет продвинуться дальше профессионально в медицинской среде. Его работа была слишком спорной, чтобы когда-либо стать главой Американской медицинской ассоциации или возглавить крупное психиатрическое учреждение. Кроме того, ему всегда не нравилась погода — слишком холодно зимой, слишком душно летом. Он переехал в Калифорнию.

Были и личные причины. Двое его детей закончили университет, женились и осели в районе залива. А в Калифорнии он смог бы быть ближе к местам, которые любил для прогулок и походов — Йосемити, Сьерра-Невада, Гранд-Каньон.

Кроме того, его жена сильно увлекалась алкоголем, и это стало проблемой. Новое начало для него могло бы стать новым началом и для нее.

Фримен, будучи Фрименом, не просто переехал. Он переехал с изюминкой. Он знал, что хотел жить где-то в районе Пало-Альто, но не был уверен, какое сообщество подходит ему лучше всего. Поэтому он нанял частный самолет и провел полдня, пока пилот летал над местностью с ним. Некоторые парни просто бы посмотрели на карту и поговорили с агентами по недвижимости. Но не Фримен. К концу дня он остановился на зеленом, поросшем листвой, престижном Лос-Альтосе. Он и его жена купили дом в предгорьях.

Фримен был своего рода знаменитостью в медицинском мире, и его приветствовали в местном медицинском сообществе. Но его лоботомия не была приветствована. Фримен открыл офис по адресу: улица Мэйн, 15, прямо в центре Лос-Альтоса, но ни одна больница в Лос-Альтосе не разрешала ему проводить операции. Ему пришлось ехать аж до больницы Doctors General Hospital на окраине Сан-Хосе, чтобы выполнить свою процедуру.

Это было больше, чем медицинское решение. Лос-Альтос был приятным местом. Там не должно было быть таких проблем, как душевные расстройства. В Лос-Альтосе были ухоженные сады, чистые тротуары и демонстрационные дома. Там не было сумасшедших людей. Несмотря на то что Фримен был образованным и культурным человеком, эрудированным и обаятельным, жители Лос-Альтоса, вероятно, считали его медицинскую процедуру низкосортной и безвкусной. Это было для людей в психиатрических больницах, а в Лос-Альтосе не было таких больниц. Местное отношение заключалось в том, что “мы просто не делаем здесь лоботомии”.

Я не думаю, что моя мачеха искала лоботомию, когда впервые встретилась с Фрименом. Но она была недовольна мной, в этом точно.

Глава 6. ДАЛЛИ. Говард (С: Родни Л.)

5 октября 1960 года Лу впервые встретилась с доктором Фрименом. Заметки Фримена о первой встрече выглядят так:

Миссис Далли пришла поговорить о своем пасынке, которому сейчас 12 лет, и он учится в 7 классе. В семье еще четыре мальчика: двое ее собственных, 17 и 12 лет, еще один его ребенок, 9 лет, и четырехлетний ребенок, который принадлежит им обоим. Первый муж миссис Далли был алкоголиком, обеднил ее, ушел с подругой, которая использовала его и развелась с ним, и он, похоже, не играет никакой роли в их жизни. Мальчики миссис Далли добродушны и хорошо воспитаны. У матери Говарда был третий ребенок перед тем, как она умерла от рака; этот ребенок был усыновлен и оказался умственно отсталым, и, я полагаю, находится в учреждении и не должен дожить до половозрелости. Мистер Далли учит 6-й и 7-й классы в школе Hillview уже шесть или семь лет, в то время как миссис Далли не закончила среднюю школу. Она познакомилась с мистером Далли вскоре после того, как он овдовел, когда Говарду было около пяти лет; она занималась шитьем, стиркой и сочувствовала ему. Согласно миссис Далли, ее муж — лучший муж, какого только можно представить: добрый, заботливый, хороший кормилец, готовый обходиться без чего-то, разделяющий ее проблемы, без трудностей в отношении религии, денег или политики, но он не видит ничего плохого в Говарде, и вот тут они особенно не согласны.

Фримен тщательно вел записи. Я не знаю, писал ли он их сам, диктовал ли секретарше или использовал этот магнитофон, который он носил с собой в Лоботомобиле. Но он вел подробные записи. После первой встречи было написано две полноценных страницы, с одинарным интервалом. Весь файл обо мне насчитывает около тридцати страниц. На каждой странице сверху указано имя пациента — о Лу там не упоминается;

ДАЛЛИ, Говард (О: Родни Л.) — адрес и номер телефона, а также дата. Имя врача, направившего меня, Мараззо, также указано на каждой странице.

Фримен мало писал о своих мыслях. Но он много писал о том, что говорили другие люди. В отличие от психиатров, с которыми Лу уже общалась, Фримен, по-видимому, не был заинтересован в разговоре с ней о ней самой. Файл был обо мне. На самом деле, первое интервью с Лу читалось как показания на суде по уголовному делу. Фримен даже называл это “актами обвинения”.

В первый раз, когда миссис Далли увидела мальчика, она подумала, что он спастик из-за неуклюжего размаха рук при ходьбе и странной походки. У него, кажется, плохой мускульный контроль, но он хорош во многих спортивных играх в школе. Ему не нравится работать руками; он не строит. Его младший брат, Брайан [Фримен записал так], любит строить дома, стены, замки из блоков, а Говард их сносит, кидает блоки в стены и бьет Брайана по голове ими. Он возражает против ухода спать, но затем хорошо спит. Он следит за возможностями и ловко крадет, но всегда оставляет что-то позади, чтобы показать, что он сделал. Если это банан, он кидает кожуру в окно; если это плитка шоколада, он оставляет обертку где-то поблизости и прячет вещи в таких очевидных местах, как за комодом и под кроватью. Он не играет с игрушками, скорее он использует их в качестве оружия или разрушительно. В доме есть собака, и он дразнит собаку, пока та не возбуждается, а затем наказывает собаку за возбуждение. Он хмурится и нахмуривается, если телевизор включается на другую программу, отличную от той, что ему нравится, а это в основном кровь и гром. Он много мечтает и, когда его спрашивают об этом, отвечает: “Я не знаю.” Иногда он демонстрирует дерзость — “Ты говоришь мне делать это, а я сделаю то”. Иногда на его лице появляется злобное выражение.

Фримен назвал обви нение “достаточно впечатляющим”. Достаточно для чего? Чтобы признать меня пациентом для консультации? Для лоботомии? Из заметок Фримена неясно, что он думал о Лу или ее “обвинении”.

На второй странице стало немного напряженнее.

Фримен назвал обвинение “достаточно впечатляющим”. Достаточно для чего? Чтобы признать меня пациентом для консультации? Для лоботомии? Из заметок Фримена неясно, что он думал о Лу или ее “обвинении”.

На второй странице стало немного напряженнее.

Когда [Говард] и его сводный брат, которым обоим примерно один возраст, одевались в школу, он не хотел носить новую одежду, но надевал джинсы и рубашки, часто потрепанные, надевает свитер в самые жаркие дни и ходит без майки в прохладный день; включает свет в комнате, когда снаружи яркое солнце, и напрягает глаза, чтобы видеть в темноте, когда она наступает; ненавидит мыться. Миссис Далли должна была сажать его на горшок до 6 лет и купать его до 8 лет. У него раньше были довольно сильные кровотечения из носа, возможно, из-за того, что он его ковырял, но даже когда кровь размазывалась по лицу и подушке, он ничего не говорил об этом и, казалось, не осознавал и не признавал, что что-то не так. Иногда он все еще испражняется в штаны или на кровать, или на пол, или может завернуть какашку и спрятать ее в ящик; недавно он пописал на стену своей комнаты; в другой раз он оставил след от своей комнаты до ванной; использованную туалетную бумагу можно найти в его шкафу, на его кровати или в ванной.

Миссис Далли хотела снова отвести Говарда в Семейную службу. Но ее муж возражал и, вероятно, будет возражать против прихода в офис и предоставления своей версии картины. Она думает, что он очень горд и что он отрицает проблему, а не сталкивается с ней. Ему пришлось прибираться после одного беспорядка, когда Говард пописал на пол, и моча просочилась через потолок вниз.

Единственное, что сейчас успокаивает миссис Далли, это когда мистер Орвилл Блэк, который является дворником, забирает Говарда каждое воскресенье уже на протяжении последних пары месяцев и, похоже, может с ним установить контакт. Я попросил миссис Далли позвать мистера Блэка, чтобы он рассказал мне о своих впечатлениях о взаимодействии с мальчиком по воскресеньям.

Исходя из ее рассказа, это, казалось бы, детская шизофрения, и это в некоторой степени подтверждается некоторыми рисунками, которые она нашла, спрятанными в его шкафу.

Это были заметки с первого визита Лу. Могло ли что-то из этого быть правдой? Я уверен, что я не мылся достаточно хорошо, чтобы удовлетворить Лу. Возможно, я испачкал свои трусы или капал по пути в туалет. Я уверен, что сморкался и бросал бумажную салфетку на пол. Но заворачивать какашку и прятать ее? Да ладно!

Самое верное, что сказала Лу, это то, что мой отец возражал бы против встречи с Фрименом. Я не был вовлечен в какие-либо обсуждения на эту тему, но мой младший брат Брайан помнил ужасные споры о моей поездке домой. Мой отец считал меня нормальным. Лу думала, что я сумасшедший. Они кричали друг на друга, говорил Брайан, используя такие уродливые слова, что он убежал и спрятался в своей комнате.

Но сопротивление моего отца не остановило Лу или Фримена. Через три дня он принял визит от Орвилла Блэка. Заметки Фримена о встрече рассказывали другую историю, отличную от той, что он получил от Лу.

Г-н Блэк — мужчина среднего возраста с железно-серыми волосами. Из разговора с г-ном Блэком я понял, что миссис Далли постоянно говорит, наставляет, исправляет и истерично переживает, в то время как ее муж нетерпелив, взрывной и довольно жесток, на самом деле, в том, как он не позволяет мальчику высказаться и называет его тупицей, придурком и другими несимпатичными именами. Под спокойным руководством г-на Блэка Говард не только заботился о себе, например, мыв руки, наводя порядок, но и был очень полезен на церковном пикнике, где помогал накрывать на стол и разложить вещи, а также проявлял вежливость и уважение к другим. Недавно, с мальчиком по имени Боб, они играли в мини-гольф, и Говард оставил Боба, когда тот не смог контролировать силу ударов и слишком сильно бил по мячам, заставляя их отскакивать. Говард даже выразил желание ходить в воскресную школу…

Г-н Блэк гораздо больше, чем просто школьный дворник, так как он является доверенным лицом всех одиноких мальчиков, которые могут потеряться среди 300 других мальчиков. Он гордится тем, что с ним “легко поговорить”. Он говорит, что и мистер, и миссис Далли пытаются смягчить свою критику в отношении Говарда в надежде получить лучший результат.

В записях Фримена после встречи кажется, что список набранных тем как будто бы сопровождал записи. Под заголовком “Отчет г-на Блэка” кто-то набрал такие фразы, как “Проявляет разочарование. Чувствует себя стесненным. Нет уверенности в ком-то. Сомневается, что может угодить кому-то или сделать что-то правильно. Имеет собственное мнение. Хотел бы быть доверенным лицом. Пытался бы угодить любому, кого он мог бы доверять как другу. Необходимо обращаться с ним с позитивной, но дружественной позиции.”

Через четыре дня Лу снова вернулась. Согласно записям, она признала: “Говард справился очень хорошо в субботу днем и воскресенье, когда он был с г-ном Блэком”, но сказала: “В воскресенье вечером, когда он вернулся, он вернулся к своему прежнему поведению, был невероятно дерзким, с диким видом на лице, и иногда она почти боится, что он может причинить вред ей или кому-то другому.”

Фримен написал, что мой отец был в отъезде на несколько дней, но “он мог бы быть следующим человеком для контакта”. Он также написал, что Лу хотела привести свою сестру, которая “была того мнения, что это были проблемы мачехи до примерно года назад, но теперь передумала”.

Фримен, казалось, с нетерпением ждал встречи с ними. “Это должна быть интересная семейная констелляция”, - заключил он.

Хотелось бы мне помнить больше про этот период. Был октябрь. Дни становились короче и прохладнее. Листья меняли цвет, и деревья становились голыми. World Series была на подходе. День благодарения, Рождество и мой день рождения не были так уж далеко.

Но я мало что помню. Я не знал, что Лу видится с Фрименом. Я не знал, что она разговаривает обо мне с психиатрами. Я помню, как проводил воскресенья с дядей Орвиллем. Я помню, что Лу была постоянно на меня зла. Я помню, как меня называли такими именами, и ею, и моим отцом.

По какой-то причине я помню, как сидел в заднем дворе на маленькой качельке, которая была там, и напевал себе под нос. Мне нравилась музыка, и мне нравилось слушать музыку, и я часто напевал себе песни. (Позже я возьму в руки гитару и приду к идее о том, что могу стать какой-то поп-звездой.) Я помню, как сидел в заднем дворе, качался и тихонько напевал себе. Песня была “Моменты, которые стоит запомнить” от The Four Lads.

Текст песни должен быть каким-то ностальгическим. В песне красивые гармонии и такие колокольчики-глокеншпиля. Слова говорят:

В тот канун Нового года, когда мы гуляли по городу, В тот день, когда мы снесли футбольные ворота,

Мы будем помнить эти мгновения.

Я качался взад и вперед, напевая себе, и слезы стекали по моим щекам. О чем я плакал? Я еще не пошел в колледж. Мне не скучно было по безумным студенческим дням и старым друзьям из колледжа. Но я мог почувствовать печаль песни.

В какой-то момент этого периода Брайан был втянут в спор обо мне и о том, что со мной делать. Лу привела его к доктору Лопесу, который много лет был нашим педиатром. Когда они пришли, доктор Лопес попросил Лу подождать снаружи. Он хотел поговорить с Брайаном наедине.

Лопес хотел поговорить обо мне. Он хотел задать Брайану вопросы о том, что происходит со мной. Он сказал Брайану, что моя семья думает об отправке меня куда-то из-за моего поведения.

Брайан расстроился. Он заплакал. Он сказал доктору, что не хочет, чтобы меня отправляли прочь. Он хотел, чтобы я остался дома с ним. Он сказал доктору, что со мной ничего не случилось.

Брайану тогда было около девяти лет. Это был конец его отношений с педиатром. Он сказал позже: «Это был последний раз, когда я видел доктора Лопеса. В следующий раз, когда мне стало плохо, меня отвели к доктору Филипсу. Я больше никогда не видел доктора Лопеса. Лу искала ответы, и доктор Лопес, после разговора со мной, пришел к неправильному выводу».

Брайану тогда было около девяти лет. Это был конец его отношений с педиатром. Он сказал позже: «Это был последний раз, когда я видел доктора Лопеса. В следующий раз, когда мне стало плохо, меня отвели к доктору Филипсу. Я больше никогда не видел доктора Лопеса. Лу искала ответы, и доктор Лопес, после разговора со мной, пришел к неправильному выводу».

Несмотря на интерес Лу выгнать меня из дома и использовать Фримена для этого, у семьи были финансовые трудности, и Фримен брал больше, чем они могли себе позволить. Есть письмо из того периода, написанное в ноябре, которое Лу написала Фримену: «Мы надеемся, что вы примете этот платеж сейчас, и мы будем делать будущие платежи до полного погашения или до текущего момента», — написала Лу. «Если я найду покупателя на мою антикварную стеклянную посуду, вы получите оплату гораздо раньше».

Должно быть, дело было серьезным, если Лу продавала свои антиквариаты. Но, по-видимому, она где-то нашла деньги, потому что встречи с Фрименом продолжались. Ассортимент персонажей также увеличился.

Лу уговорила свою сестру Вирджинию прийти поговорить с Фрименом. У нее было много чего сказать, и я уверен, что Лу хотела, чтобы она сказала это как можно скорее.

«Миссис Далли пришла со своей сестрой, миссис Вирджинией Робинсон, чтобы обсудить Говарда», — говорится в записях Фримена.

Миссис Робинсон начала с того, что у нее шестеро детей, один от бывшего брака, Линда, которой сейчас 16, и которая говорит, что Говард вызывает у нее мурашки. Он подкрадывается к ней сзади, не издавая ни звука, и, кажется, обожает напугать человека. Он смотрит на человека из-под глаз. У него, кажется, извращенное чувство юмора, и он может повторять что-то несмешное снова и снова. Он забывает, что должен что-то делать, и может вернуться три или четыре раза из наверху, куда его отправили за чем-то, спрашивая, что это было. Он кажется находящимся в тумане. Миссис Робинсон считает его мучаемой душой и жалеет его, но признает раздражение.

Возможно, Лу осталась без Вирджинии или, может быть, продолжала свое обвинение, пока Вирджиния была рядом. Записи Фримена на тот день продолжались:

Миссис Далли поговорила с учительницей, и та сказала, что у нее 160 учеников, и она может найти подход к 159 из них, но не может найти подход к Говарду; он не приносит книги в школу, и когда его ругают, ему, кажется, все равно. Однако иногда он так хорошо справляется, что получает A, а в другой раз F. Миссис Далли говорит, что мистер Блэк считает Говарда нормальным, но «когда Говард вытворяет что-то подобное, я почти хотела ударить его прямо здесь и сейчас». Он говорит, что каждый ребенок должен чего-то бояться, но Говард, кажется, боится всего.

Рядом с этим, карандашом, было написано слово: «Почему?» Хороший вопрос.

Следующие пара записей предлагали некоторые объяснения.

Миссис Далли сообщает, что когда Говард принес домой один из своих плохих отчетов, его отец разозлился на него, и его мать должна была сдерживать отца, чтобы тот не обижал мальчика; будучи учителем шестого класса, отец мог бы проявить больше самоконтроля.

Говард плачет гораздо легче, чем кто-либо из знакомых этих дам. Например, когда мальчики шумели, миссис Далли сказала им всем выбраться из дома, и когда она позже выглянула в окно, Говард был вдалеке, на конце участка, совсем один, и она подошла к нему, и слезы текли по его щекам; она терпеливо объяснила, что все мальчики были отруганы и что он не должен воспринимать это слишком серьезно.

Любой врач мог бы догадаться из этого отчета, что я был чувствительным ребенком и что жил в трудных условиях. Он, вероятно, не мог бы догадаться, насколько все было плохо. Но Лу наполнила его голову подробностями: “Миссис Далли оставила ряд других наблюдений”, - написал Фримен.

В одном рукописном документе, датированном 19 октября 1960 года, был длинный список дополнительных жалоб. Я не знаю, была ли это почерк Лу, но жалобы были ее. И они были действительно ужасны.

“Имеет обезьяноподобные жесты и манеры, например, чешет голову и тело”, - говорится в заметках. “Быстро устает. Нуждается в большем количестве сна. Легко засыпает на стуле. Глаза кровавые, когда устает. Не отзывчив. Не привлекателен. Джекил и Хайдовский характер.”

В заметках говорится, что я не мог одеться должным образом, что все время пачкался, что был трудным в управлении. Но все это кажется такими мелкими жалобами. “Не двигается, когда говорят, что время коротко. Не проявляет благоразумия. Понимание нехорошее. Кажется бесполезным объяснять причины. Не делает домашнюю работу.”

Также были представлены некоторые доказательства, которые, по-моему, могли показаться красным флагом для любого врача или психиатра, который действительно слушал. “Подглядывает через окна, будь то внутри или снаружи”, - говорится в заметках. “Фациальные мышцы сокращаются. Но нет подергивания или тиков. Показывает внутреннее страдание, но не может описать. Крайнее состояние агитации. Глаза двигаются странным образом.”

Эти детали создают образ ребенка, испытывающего огромное количество стресса. И некоторые из того, что она рассказала Фримену, заставляют Лу саму звучать как тревожную. Последние заметки Фримена в тот день гласили:

В конце концов, она сказала, что ее мучают сны о Говарде. В одном из них, который постоянно повторяется, она хочет отшлепать его, но обнаруживает, что у нее нет правой руки, что это всего лишь слабый маленький отросток, и она трактует это как знак, что она никогда не сможет отшлепать его. В другой раз сон повторился дважды: она зажала зубы, чтобы вонзить их в него, и проснулась, обнаружив, что кусает подушку.

Фримен еще не был готов дать рекомендацию. Ему требовалось больше информации.

“Я отказался давать какое-либо заявление, пока не увижу Говарда”, - написал он. “И сказал, что мне нужно сначала увидеть господина Далли.”

Прежде чем он мог встретиться со мной или моим отцом, к Фримену заглянула жена Орвилла, Эвелин. 21 октября он написал:

Миссис Блэк говорит, что мать Родни [моя бабушка по линии отца, моя бабушка Бу] была довольно агрессивной, и она почти полностью отвергла его, так что когда Родни было около 6 лет, его передали на попечение миссис Блэк, которая была совершенно другим человеком. “Единственная любовь, которую Родни когда-либо испытывал, была моя”. Блэки жили в лесозаготовительном лагере около 17 лет, и Родни провел там несколько лет. Он никогда не давал свою любовь своим детям, и, как результат, его сын Говард “не знает, как любить. Он не может выразиться. Родни портит Говарда, но боится говорить с кем-то. Родни постоянно затыкает Говарда. Говард, кажется, любит есть, прямо как его отец, и есть все время, и Родни слышали говорить ему: ‘Черт побери, ты только что поел два часа назад. Зачем черт возьми, тебе нужно есть сейчас?’ ” Миссис Блэк говорит: “Какой отец, такой и сын”. Она считает вполне возможным, что оба Далли могут изменить свое отношение к Говарду. Она считает, что Говард очень обиженный мальчик и ему нужна только нежная любящая забота, чтобы вывести его из его текущего состояния. Она не видит в нем ничего плохого.

Три дня спустя Фримен встретился с моим отцом.

Г-н Далли пришел поговорить о Говарде и сказал: “Вся семья крутится вокруг Говарда”. Г-н Далли не хочет говорить, что с Говардом что-то не так, возможно, проблема в нем самом или в миссис Далли. Тем не менее, у других детей в семье таких проблем нет. Я спросил конкретно о случаях преждевременного развития в случае Говарда, и его отец вспомнил, что в возрасте двух лет он нашел коробку с гайками, болтами, выключателями, проводами и винтами, а также множеством электрооборудования. Он вынул каждый предмет, тщательно исследовал его, положил в сторону и после того, как закончил, положил все на место. Г-н Далли преподает в шестом классе в Хиллвью и имеет много других детей, с которыми он может сравнить Говарда, но он не может этого сделать. Он говорит, что когда он теряет терпение, он действительно бьет мальчика жестоким образом, тогда как он никогда не поднял руку на других мальчиков. Затем Говард возвращается и упрекает его, говоря: “Ты говоришь, что это семейная проблема, но только я получаю это”. Это заставляет г-на Далли стараться сдерживать себя, когда Говард делает что-то особенно раздражающее. Однако он часто ловит мальчика во лжи, узнает, что он подлый и был особенно обеспокоен тем, как Говард падает в учебе социальных наук и языка, хотя он достаточно хорошо справляется с математикой. Его успеваемость настолько переменчива, что это постоянный источник затруднений. Например, в первый раз, когда мистер Далли взял Говарда кататься на лыжах, мальчик справился очень хорошо, а в следующий раз — совсем плохо. Несмотря на то, что миссис Далли говорит о его неуклюжести, мальчик может хорошо бросать мяч и быстро бегать. У него нет никаких особых увлечений, больше всего ему что-то не нравится, будто он постоянно живет в страхе.

Через два дня, в среду, 26 октября, Фримен встретился со мной впервые.

Сначала Фримен казался добрым, мягким и опрятным человеком. У него был высокий лоб, отступающая линия волос и заостренная козлиная борода. На нем были круглые очки и у него были внимательные глаза. Он был одет в костюм и галстук.

Мне он сразу понравился. Он обращал на меня внимание. Сначала он задал мне вопросы обо мне самом. Он спросил меня, что мне нравится делать, а что нет, и почему. Он спросил меня, что я думаю обо всем, и что я чувствую по поводу всего. Никто никогда не спрашивал меня, что я чувствую по поводу всего, но он спросил.

И что еще важнее, когда он задавал мне вопросы, он действительно слушал мои ответы.

Офис Фримена находился в небольшой группе медицинских и стоматологических офисов на углу Fremont и Mary. Место было очень чистое, территория была ухоженной, и офис выглядел больше как офис бизнесмена, а не как офис врача. Он был меблирован в богатой коричневой коже. В нем не было медицинского оборудования. Там почти не было документов.

Фримен был одет аккуратно, в пиджаке или костюме, а не в медицинский халат. Я никогда не видел психиатра или невролога раньше, поэтому не знал, было ли это нормально, но мне это понравилось. И я понравился Фримену. Он успокоил меня. У него был мягкий голос и теплые глаза. Он улыбнулся мне. Мне понравилась его козлиная борода. Он выглядел немного как битник — как Доби Гиллис или Мейнард Г. Кребс.

Фримен хотел, чтобы я говорил о Лу. Он спросил, почему она мне нравится. Он хотел знать, не хочу ли я ей причинить боль. Я был очень открыт с ним. Я сказал, что не хочу ей вредить, но что хочу уйти от нее. Я сказал, что она меня била, и что на меня накидывался мой отец, когда приходил домой. Я сказал, что мне было трудно все время находиться в проблемах и что это казалось несправедливым.

Он понимал, или притворялся, что понимает. Ничто не казалось ему странным. Он опустился на спинку кресла. Он слушал. Он делал заметки. Позже — во время этого визита или другого визита, я не уверен — он показал мне несколько чернильных пятен, которые нужно было рассмотреть. Я никогда раньше не видел таких и думал, что они странные и довольно красивые. Картинки напоминали мне летучих мышей и прочее. Я видел в некоторых из них женщин. Я сказал это Фримену. Он просто улыбнулся и записал заметки. Конечно, я не знал, что он записывает.

Но вот что говорят его заметки о нашем первом визите:

Говард — довольно высокий, стройный, отчасти замкнутый тип человека. Первое сегодняшнее интервью было в основном направлено на знакомство. Я первым заговорил о его интересах в механике, и он начал говорить о своем велосипеде и о том, как неправильно были настроены рули; он пытался что-то сделать с ними. Но он также рассказал о том, как недавно пять раз за день залатал камеру, после чего купил новую. Но он любит свой старый велосипед, даже если он всего лишь 26”. Он рассказал о своей работе разносчика газет, которая приносит ему около $20 в месяц, и что он копит на покупку проигрывателя, но он часто тратит деньги без особого размышления. Он несколько раз помогал своему сводному брату Джорджу, но сегодня утром, когда он попросил Джорджа помочь ему завернуть газеты в восковую бумагу (шел дождь), Джордж отказал, и я мог видеть на его лице много обиды. Мы также говорили о его интересах в науке. Он интересуется диаграммами и животными, но нахмурился, когда речь зашла о препарации желудка лягушки. Когда он начал говорить, он достаточно свободно высказывался, сказал, что когда речь идет о прогулке, ему нравится уходить с проторенной тропы и идти вверх по склонам холмов, сухим руслам и тому подобное, но когда он идет с толпой, лидер настаивает на том, чтобы оставаться на проторенной тропе, и не позволяет ему лазить на деревья и делать другие вещи, которые ему хотелось бы. Он рыбачил всего два раза и поймал рыбу только один раз, поэтому это фаза, которую нужно развивать. Он ездит вокруг озера Тахо на неделю летом и иногда зимой, катался на лыжах, но не катался на водных лыжах.

Я не помню, как закончилась первая встреча, но когда Лу сказала мне, что мне придется еще раз пойти к Фримену, я был счастлив. Я помню, что с нетерпением ждал этого.

Через неделю я был снова в его кабинете. Фримен сделал больше заметок:

Говард весьма уклончив в разговоре о происходящем дома. Он нарисовал мне план дома, и он был нарисован достаточно грамотно. Он рассказал, что утром он выходит рано из дома и разносит газеты, у него теперь новый велосипед с тремя скоростями и хорошими тормозами, чтобы он мог кататься по холмам. Он успевает домой к завтраку, который состоит из апельсинового сока, хлопьев и тостов, иногда с яйцом, но он кажется довольным. После школы у него есть некоторые домашние дела, о которых он не очень много говорит. Кажется, мистер Далли присутствует на завтраке, но почти не участвует в семейном кругу, потому что когда он приходит домой, он либо садится перед телевизором, либо начинает читать. Ему приходится отсутствовать три или четыре вечера в неделю. Говард ближе всего к Джорджу, и он считает, что он получает больше наказаний, чем ему положено, но говорит, что Джордж более хитрый и часто лучше скрывает правду, а Говард часто бывает наказан за то же самое. Учеба в школе кажется трудной для Говарда, хотя он и занимается, но не запоминает материал и плохо сдаёт тесты. Он говорил о древней китайской цивилизации, которую изучают в социальных науках, но это его не интересует. Ничто не кажется ему по-настоящему интересным. Он играет в шашки и особенно в шахматы с Джорджем и обычно побеждает его. Он не упоминает многое о Брайане или старшем брате. Он вынуждает себя рассказывать, и хотя он не уклоняется, он не передает много информации.

Еще через неделю, 9 ноября, я вернулся. На этот раз Фримен провел у меня физическое обследование. Он сообщил, что я ростом 62 дюйма, весом 95 фунтов, и имею мешочки под глазами, а также большие руки и ноги. Он обнаружил, что все у меня нормально: рефлексы, “чувствительность”, кровяное давление и так далее, но больше он обо мне ничего не сказал.

Так что через еще одну неделю, 16 ноября, я вернулся снова. Казалось, Фримен не мог понять, что делать со мной. Он записал о том, как я разношу газеты по району, о моей явной неизантересованности в спорте, о моем умении играть в шахматы: “Он может найти очень мало людей, способных играть с ним, так как он легко выигрывает у своего отца и Джорджа, не прикладывая и половины усилий”. Фримен предложил мне отправиться с ним в поход по Черным горам. Я сказал, что воскресенье не подходит, потому что это мое время с Орвиллом и Эвелин Блэк. Я немного пожаловался Фримену на то, что казалось, я всегда остаюсь виноватым, несмотря на то что я не виновен. “Они на него обрушиваются, как тонна кирпичей”, написал Фримен, но добавил: “Говард не останавливается на том, что он дискриминирован…”

Это, должно быть, было неприятно для Лу. Она нашла врача, который, казалось, слушал ее и принимал ее проблемы со мной всерьез. Но он уже видел меня четыре раза, и из его записей казалось, что чем больше времени он проводил со мной, тем более нормальным он меня находил. Он даже предложил мне отправиться в поход.

Итак, Лу немного усилила давление.

“Миссис Далли пришла поговорить о Говарде. Ситуация ухудшилась за последние два-три месяца, и ей едва удается это выдержать”.

Дата была 30 ноября. Не прошло и двух месяцев с их первого визита. Они говорили все это время. Этот новый тон — о том, что все стало намного хуже — был зловещим.

Ей приходится постоянно разделять мальчиков, чтобы избежать серьезных последствий, и теперь ей приходится защищать даже собаку, потому что Говард будет притворяться, что гладит собаку, и в то же время скручивать ошейник, чтобы задушить животное. Говард делает коварные маленькие вещи, щипая и втыкая иголки в своего младшего брата, и всегда кажется, что он считает, что все против него.

Миссис Далли думает, что ее муж садится перед телевизором и засыпает, потому что он не хочет слышать какие-либо проблемы, которые так назойливы. Она чувствует, что не может донести до него, потому что он просто закрывается. Она думает, что, возможно, дядя Говарда, который присматривает за самым младшим братом, умственно отсталым, сможет взять Говарда, если мистер Далли одобрит это. Я думаю, что это было бы довольно плохо, желать такого Говарда кому-либо.

Фримен услышал достаточно. Пришло время действовать. Он сказал Лу, что возможно детская палата клиники Лэнгли Портер — известного нейропсихиатрического института, присоединенного к Университету Калифорнии в Сан-Франциско — может предоставить место для меня, или что-то из службы помощи детям может помочь.

Фримен заключил этот набор заметок, сказав: “У Говарда крайне индивидуалистический подход к вещам, и, если предпринимается попытка контроля над ним, он принимает это на свой счет и считает, что это все часть преследования, которое постоянно происходит”.

Но ничто не исправит меня, кроме лоботомии, сказал Фримен.

“Я объяснил миссис Далли”, - сказал Фримен в своих заметках, — “что Говард недоступен для психотерапии, так как я считаю его в основном шизофреником, и что семья должна рассмотреть возможность изменения личности Говарда путем трансорбитальной лоботомии. Миссис Далли сказала, что это зависит от ее мужа, что мне придется поговорить с ним и объяснить невыносимую ситуацию, которая возникает в семье, и заставить его действовать”.

Меньше чем за два месяца, за четыре визита Лу и четыре моих визита, Фримен убедился, что трансорбитальная лоботомия — единственный ответ на проблемы нашей семьи. Вот так легко было принять решение. Лу сказала Фримену, что это зависит от моего отца. Фримен сказал Лу, что он может обсудить это с доктором Кирком Макгуайром, другом семьи, который был тезкой моего брата и подключить его к делу. Самое печальное в этом решении заключается в том, что оно было принято в мой двенадцатый день рождения, 30 ноября 1960 года. Лу пошла домой в тот вечер, чтобы сказать моему отцу, что ему нужно сделать.

На следующий день мой отец был в кабинете у Фримена. 1 декабря 1960 года был четверг. Отец должен был взять выходной, чтобы попасть на прием, либо от работы учителя, либо из супермаркета “Уайтклифф”, либо из Кодака — чтобы назначить встречу. Он, должно быть, понял, насколько это серьезно. Если нет, то Фримен быстро проинформировал его.

Мистер Далли пришел на встречу, и я высказал свое мнение, что Говард страдает шизофренией и что, если ничего не предпринять скоро, ситуация может стать необратимой. Мистер Далли сообщил мне два новых факта: во-первых, что Говард очень предан своей настоящей матери и никак не мог ужиться со своей мачехой, хотя она и пыталась его покорить. Во-вторых, Говард был замечен, в том, что он разговаривает сам с собой, и мистер Далли не обращал на это внимания, так как считал это несущественным, но когда ему это было напомнено, он понял, что это, возможно, серьезно. Он обсудит этот вопрос с миссис Далли.

Я никогда не узнаю, о чем говорили мой отец и Лу. Но через два дня было принято решение. Кто-то, вероятно, Лу, позвонил Фримену с новостью, которую он записал в своих заметках: “Мистер и миссис Далли, по-видимому, решили провести операцию Говарду; я предложил им прийти на дополнительные обсуждения и ничего не говорить Говарду об этом”.

Мой дядя Орвилл рассказал мне много лет спустя, что мой отец рассказал ему, что он чувствовал себя “как Бог”, когда подписал бумаги, разрешающие Фримену провести мне лоботомию.

На следующей неделе мой отец и мачеха впервые посетили Фримена, чтобы обсудить мою лоботомию.

Мистер Далли пришел сегодня с миссис Далли, чтобы обсудить предстоящую операцию Говарда, так как они убеждены, что что-то должно быть сделано. Миссис Робинсон (это была сестра Лу) позвонила недавно и подчеркнула необходимость нежной, заботливой опеки после того, как Говарду сделают операцию, и я заверил ее, что все будет сделано.

Мистер и миссис Далли сказали, что Говард был довольно разочарован тем, что сегодня ему не предстоит дополнительное интервью, но я предложил отложить его на неделю и сообщу ему, что ему нужно пойти в больницу для серии обследований и провести там ночь. Я позвонил в больницу Докторов, чтобы организовать всё…

14 декабря я посетил Фримена вместе с отцом и Лу. Мы виделись с Фрименом по отдельности. Я должен был ждать, пока они виделись с ним первыми. Согласно записям Фримена, у семьи были некоторые сомнения относительно того, что должно произойти.

Говард себя ведет гораздо лучше за последние недели-две и иногда весьма приятен, так что у семьи возникли сомнения относительно желательности проведения его операции. Эти сомнения были усилены отношением священника и также тети, но у одного из двоюродных братьев мистера Далли была знакомая, на которой операция была произведена, и она стала намного лучше. Не получив сомнений из других источников, мистер Далли решил провести операцию.

Было так, как будто поезд уже уехал со станции, и все знали об этом, кроме меня. Я был единственным человеком на поезде, и я был единственным, кто не знал, куда он направляется. Было согласовано, что никто не будет говорить мне об операции.

Затем Фримен позвал меня на последний разговор.

Я спросил Говарда о его воспоминаниях о своей собственной матери, и он смог дать мне несколько довольно объективных деталей, но не начал обсуждать свою отношение к ней и отчаяние, которое он испытал, потеряв ее. Он говорит, что недавно испытал опыт, когда кто-то в его комнате говорил с ним достаточно гневно; он включил свет, но там никого не было. Он не помнит слов, но был очень напуган. Что касается разговоров с самим с собой, то он просто разговаривает сам с собой; он не отвечает никаким духовным голосам. У него есть определенное влечение к номерам номерных знаков и также к словам, как, например, “spring“, которые имеют несколько разных значений. Я сказал ему, что он собирается отправиться в больницу на обследования; сначала он боялся, что ему могут навредить, но потом обрадовался, что он пропустит школу.

Это была последняя запись Фримена перед моей лоботомией. Я собирался отправиться в больницу на обследования.

Мне понравилась идея. Мне нравилось внимание. Я пропущу школу. В больнице меня будут баловать группой милых медсестер в белых формах. Я смогу лежать в кровати и смотреть телевизор. К тому же, я смогу есть больничную еду. Мне, наверное, дадут есть желе, которого у нас дома никогда не было.

Больница будет приключением. Я знал, что со мной ничего не случится, поэтому бояться нечего. Ничего плохого быть не может. Если бы что-то было плохо, они бы сказали мне — мой отец или Фримен, по крайней мере, верно?

Глава 7. Моя лоботомия

Больница Докторов — это небольшое частное учреждение в Сан-Хосе. Она больше напоминает набор врачебных кабинетов, чем больницу. Это длинное, низкое здание, окрашенное в белый цвет, с местом, возможно, на пятьдесят или шестьдесят пациентов.

Я был принят туда в четверг, 15 декабря 1960 года.

Мой отец отвез меня туда. Лу осталась дома. Я не помню, как я попрощался с ней или с Джорджем и Брайаном. Я помню только ощущение приключения, ощущение прогула. Я мог пойти в больницу, а они нет. Им нужно было идти в школу.

Был солнечный день, и все мои впечатления от больницы были солнечными. После оформления документов о приеме меня поместили в яркую желтую комнату. Мой отец попрощался со мной, не делая из этого большого дела, и я остался один.

Я разделся и надел халат с отверстием на задней стороне, что казалось мне довольно смешным. Как и ожидалось, медсестры суетились вокруг меня.

Это была частная комната, поэтому я мог смотреть на телевизоре все, что хотел. Но через некоторое время меня прервали медсестры, которые сказали, что врачи должны провести некоторые тесты. Они взяли немного крови. Они прослушали мое сердце. Затем я отправился в другую комнату, где сделали рентген грудной клетки, а затем моей головы. Радиолог отметил, что моя черепная коробка нормальная, моя шишковидная железа не видна — что бы это ни значило — но что передние синусы «очень маленькие и плохо развитые». Они дали мне одобрение и отправили меня обратно в мою комнату.

Это все? Это все тесты? Хорошо. Я ни о чем не беспокоился. Я знал, что я не болен. Ничто не болело. К тому же, когда подали ужин, мне дали желе. Оно не оправдало моих ожиданий, и порция была небольшой, но никто не кричал на меня. Никто не заставлял меня идти кушать в отдельной комнате. Я мог смотреть телевизор и кушать одновременно. Я лег спать в тот вечер, чувствуя себя веселым.

Я не помню, давали ли мне медсестры что-то, чтобы уснуть. Была ли это таблетка? Был ли это укол? Казалось бы, должно было быть, но я не помню об этом. Я не помню ничего, что произошло дальше.

Приказы Фримена о приеме, написанные на бланке с его адресом 15 Мэйн-стрит в Лос-Альтосе, гласили следующее: «Пожалуйста, примите в четверг, 15 декабря, в 3 часа после полудня в больницу Докторов для трансорбитальной лоботомии 16 декабря в 13:30». Его предоперационные указания требовали проведения полного анализа крови, измерения «времени кровотечения и свертывания», мочевого анализа, рентгена моего черепа и электрокардиограммы.

Пока все идет хорошо. Затем говорится: «Может передвигаться до времени операции. Обычная диета. Если беспокоится ночью, дайте ему содиум амитал в 10:30». Содиум амитал — это барбитурат, который, безусловно, мог меня успокоить. Это тоже имеет смысл.

Но Фримен предупредил медсестер: «Избегайте побега. Пациент полон уловок. Медсестра никогда не должна оставлять его одного. Она не должна знать, зачем он находится в больнице, кроме обследований». Побег? Почему бы мне пытаться сбежать? Куда бы я мог пойти? Я был двенадцатилетним ребенком в больничном халате. Мой отец, моя мачеха и мой врач говорили мне, что я нахожусь в больнице на обследованиях. Я не имел причин не верить им. Они относились ко мне, как к птицам в клетке, но я был всего лишь ребенком, который с нетерпением ждал желе.

Я не помню, как проснулся на следующее утро. Я не помню, как готовился к операции. Я не помню, как видел Фримена. Я не помню ничего этого утра. Весь пятницей я ничего не помню.

Затем все закончилось.

Я помню, как проснулся на следующий день, который, должно быть, был суббота. Мне было плохо. Голова болела. У меня была лихорадка. Они продолжали брать кровь и делать уколы. Я думал, что что-то пошло не так. Что произошло с обследованиями?

Записи Фримена рассказывают историю: «Говард попал в больницу 15-го, а вчера я выполнил трансорбитальную лоботомию. Единственное, что беспокоило Говарда, это иглы, которые ему вкололи несколько раз».

Фримену в операционной помогал доктор Роберт Лихтенштейн.

Записи о процедуре звучали почти как проект по столярному делу:

Я ввел орбитокласты [это название, которое Фримен дал своим персонально разработанным ножам для лоботомии] под века, на расстоянии 3 см от середины лица, направил их параллельно носу и проткнул на глубину 5 см. Я потом отвел ручки в стороны, вернул их на полпути и проткнул на глубину еще на 2 см. Здесь я коснулся ручек над носом, раздвинул их на 45 градусов, поднял их на 50 градусов и сделал снимок для фотографирования перед извлечением.

Другими словами, он воткнул эти вязальные иглы в мою черепную коробку, через глазные впадины, а затем перемешивал их, пока не почувствовал, что достаточно перемешал мозг. Затем он сделал мне снимок с иглами, и все.

Чтобы правильно меня успокоить, Фримен сделал мне несколько ударов электрошоком. Я не знаю, сколько обычно требуется, но я получил дополнительное количество.

«Говард быстро очнулся после первого удара», написал Фримен. «В конечном итоге я дал ему четыре, после чего его восстановление было довольно медленным. Я думаю, что один был лишним».

После процедуры Фримен написал, что из каждой глазной впадины вышло «небольшое количество кровавой жидкости». У меня не было много отеков, сказал он. «Однако он много брыкался ночью, и я назначил Драмин 50 мг для его контроля. У него непроизвольное мочеиспускательние, один раз ночью. Он сопротивлялся попыткам открыть глаза и жаловался на иглы, которые ему давали. Его температура, пульс и дыхание были совершенно нормальными».

Мой мозг не был в порядке. Фримен сказал, что я не знал, где я нахожусь и что происходит. “Когда я увидел его сегодня утром, он узнал меня, но думал, что находится на Оранжевой улице, а день был понедельник, а не суббота. Он не знал, что с ним произошло что-то особенное”.

Что ж, я знал, что что-то случилось, потому что я чувствовал себя ужасно. Я мог подхватить какую-то инфекцию. Следующая запись Фримена, написанная в следующую среду, гласила: “У Говарда было тяжелое состояние в выходные. Его температура поднялась до 102,4 градуса, у него была жесткая шея, сильная головная боль, и он был весьма вялый. Я сделал спинную пункцию, которая показала около 4 000 белых клеток и 90 000 красных клеток, но кровь была чистой, без какого-либо заражения. Во время ожидания результата анализов крови я дал ему примерно пять или шесть доз пенициллина, по 1 миллиону единиц каждая, и его температура быстро снизилась и оставалась стабильной”.

У Фримена была своя известность, или скорее печальная известность, из-за этого «спинного пункционирования». Годы тому назад он разработал то, что называл «быстрой спинальной пункцией». Хотя с самого начала его обвиняли в риске жизни пациентов, он любил эту процедуру по той же причине, почему любил трансорбитальную лоботомию: это было быстро, дешево и не требовало операционной или помогающего врача. С помощью своей «быстрой» процедуры Фримен просто заставлял своего пациента сидеть на стуле, повернутом задом наперед, с головой, наклоненной вперед, а подбородок опирался на спинку. Фримен затем прокалывал спинной столб иглой и входил в спинальный канал в основании черепа, между первым позвонком и самим черепом. Как писал один медицинский автор в своем исследовании лоботомии, «небольшая ошибка (в этой процедуре) может привести к угрожающим жизни повреждениям».

Спинальная пункция, инфекция и избыток электрошока оставили меня довольно слабым. Записи Фримена о моей выписке гласили: «Он был немного шаток на ногах, когда выписывался из больницы, но хорошо ел, хорошо спал и не жаловался на головную боль; его шея стала менее плотной, и казалась довольно мягкой».

Из записей Фримена я знаю, что процедура длилась не более десяти минут. Нет медицинских записей о моем пребывании в больнице Докторс Генерал, так что, помимо записей Фримена, ничего нет, что могло бы объяснить жар и головную боль, и тошноту.”

Но у меня есть чек, “Отчет о медицинских услугах”, от Blue Cross Hospital Service of California. В нем говорится, что меня приняли на лечение 15 декабря с диагнозом “шизофрения, смешанная форма”, и выписали 21 декабря. Под заголовком “Оказанные медицинские услуги” написано: “Трансорбитальная лоботомия. Острый инструмент был воткнут через орбитальный потолок с обеих сторон и двигался таким образом, чтобы разрушить мозговые пути в лобных долях”.

Стоимость пребывания в больнице составила двести долларов.

Я не помню, как я вернулся домой из больницы. И Брайан не помнит. Он был где-то еще, его отправили прочь, возможно, потому что он был очень занят в офисе доктора Лопеса. Он помнит, что отсутствовал около недели. Когда он вернулся, я уже был дома. Мои родители привели его наверх, где я лежал в кровати. «Ты сидел в кровати, с двумя синяками под глазами», — сказал Брайан позже. «Ты выглядел бесцветным и грустным, как зомби. Это нехорошее слово, но это единственное слово, которое можно использовать. Ты был отрешен и смотрел вперед. Я был в шоке. И грустил. Это было ужасно грустно».

Брайан не мог вспомнить, какое объяснение Лу или мой отец дали ему по поводу моего состояния. Он думал, что они сказали ему, что я собираюсь перенести операцию, что-то, что сделает меня менее злым.

Джордж, будучи старше, получил немного больше информации. Ему сказали, что я иду на операцию. Лу сказала, что они собираются разделить две половины моего мозга, чтобы я перестал быть таким “насильственным”. Джордж испугался этого. Он не думал, что я был таким насильственным. Я был не более насильственным, чем он. Он знал, что Лу часто злилась на меня, и иногда я наказывался за вещи, которые я не делал. Он боялся, что они могут причинить мне боль. Он мог бояться, что они могут причинить ему боль. Когда он увидел мои синяки и в каком состоянии я был, Джордж испугался.

Я, возможно, был зомби какое-то время, но я не был овощем. Я все еще пытался бороться. Записи Фримена следующие, на 24 декабря: “Говард доставляет много хлопот, кричит на миссис Блэк и бросает в нее подушку, ударяя ее по руке и т. д., когда она становится слишком заботливой. Кроме этого, он довольно ленив, но хорошо ест, спит и улыбается”.

Я не помню совсем ничего из тех дней и недель, что последовали за операцией. Казалось, словно туман накрыл меня. Я не помню боли, не помню несчастья, не помню выздоровления. Я был в постели? Заботились обо мне люди? Кроме упоминания о том, что я ударил жену Орвилла, Эвелин, подушкой, никакой информации нет, чтобы помочь мне вспомнить.

Это было началом того, что Фримен называл “эхо-периодом”. Он говорил в своих заметках и своих написаниях, что это было деликатное время после операции, с пациентами необходимо обращаться с большой осторожностью. Он сказал моему отцу и мачехе, что они должны быть очень бережны со мной в этот период. Меня не должны были подвергать стрессу. Не должны были кричать. Меня должны были баловать.

Но 4 января я был уже в офисе Фримена. Пришло время, чтобы он рассказал мне, что произошло. Его запись на этот день гласила: “Я рассказал Говарду, что я сделал с ним сегодня, и он принял это без дрожи”.

Теперь я знал. Но знал ли я на самом деле? С момента операции прошло всего несколько недель. А мне было едва ли не двенадцать лет. Насколько я осознавал происходящее? Насколько мог понимать? Как бы мне хотелось вспомнить.

Записи Фримена продолжались: “Также я обсуждал его деятельность перед его родителями, что вызвало их беспокойство, поскольку Говард всегда проявлял непереносимость к открытым обсуждениям своих дел. Он улыбается немного чаще, и говорит, что не ненавидит Джорджа или его мачеху так сильно, как раньше; он едва ли может это понять сам, поскольку они все еще пристают к нему”.

С самых первых лоботомий, когда Фримен еще сверлил отверстия в черепе пациентов для операции, он отмечал, что его пациенты почти мгновенно перестают интересоваться проблемами, которые раньше их сводили с ума. Проблемы все еще остаются, но им больше не важны. Одна из первых пациенток Фримена впала в истерику, когда ей сказали, за день до операции, что им придется побрить часть ее головы для проведения операции. Ей пришлось быть связанной и седированной. Через несколько дней она уже смеялась над своими лысыми пятнами и считала, что ей было глупо беспокоиться о них.

Похоже, я проявил подобную реакцию. Фримен написал, что я не был ничем обеспокоен. Он сказал, что я казался почти счастливым. “Он говорит, что у него нет времени на ненависть, потому что он практически целый день проводит перед телевизором. Он все еще немного ноет, если переключают на другой канал. Во время игры Rose Bowl он бессознательно прошел между отцом и экраном телевизора и испугался, когда отец закричал на него, после чего извинился. Он кажется более открытым и когда его отец укладывает его в кровать и массирует или легонько похлопывает его, он кажется принимающим это”.

Фримен продолжил говорить, что я ладил с Орвиллом, но не с Эвелин, так что, вероятно, я вернулся к тому, чтобы проводить воскресенья с ними. Он также отметил, что я все еще дразнил собаку и иногда дразнил Кирка. Фримен называл это “остаточным эффектом” от моей “предыдущей деятельности” и говорил, что он посоветовал Лу “немного покричать самой”. Он добавил, что мой отец хотел, чтобы репетитор приходил на несколько часов в день. Фримен сказал, что он не видит в этом никакой проблемы. Он заключил, что “Говард кажется довольно расслабленным; он хорошо спит, хорошо ест и больше не бросает страшные взгляды на свою мачеху”.

Фримен, возможно, пытался убедить самого себя, что я все в порядке. Но ему предстояло убедить в этом своих медицинских коллег.

Через неделю после этого визита к нам с родителями, Фримен приехал за мной на машине. Мы ехали в Сан-Франциско на презентацию в клинику Лэнгли Портера.

По пути мы забрали еще двух молодых пациентов с лоботомией. Я их не знал и раньше не встречал. Ричарду был около шестнадцати лет, а Анн — около четырнадцати.

Я был взволнован тем, что мы куда-то едем. Фримен говорил все время, ни о чем конкретном. Я подумал, что мы идем на какое-то собрание, чтобы рассказать людям о наших операциях. Так как мне всегда нравилось, когда Фримен заставлял меня говорить о себе, я был счастлив идти на встречу.

Фримен записал в своих заметках, что мне казалось интересным только то, что связано с дорожными знаками, длительностью поездки, численностью населения городов, через которые мы проезжали, и картой нашего пути.

Когда мы приехали туда, это было не то, чего я ожидал. Это было большой аудиторий, и она была полна. Сиденья были подняты, наклонены в сторону сцены, почти как операционная, так что все смотрели на нас сверху вниз. Там было много людей.

Мы сидели на стульях на сцене, а Фримен стоял в стороне за кафедрой с заметками. Он немного рассказал о том, что сделал с нами. Он задал каждому из нас несколько вопросов. Он записал, что я отвечал “довольно тихим голосом и был немногословен”.

То же самое было с Ричардом. Возможно, он испугался всех этих людей или света. Он не смог ответить на вопросы, которые задавал ему Фримен. Фримен раздражался и заставил его попытаться еще раз. Ричард сказал: “Я делаю все, что могу”. Фримен попросил его попытаться еще раз.

Кто-то из зрителей что-то закричал. Фримен объяснил, что у нас всех были операции совсем недавно, к тому же мы были всего лишь детьми. Кто-то спросил, сколько мне лет — помните, я был большим ребенком. Когда Фримен сказал, что я только что исполнилось двенадцать, врачи были шокированы. Только двенадцать? Это было неприемлемо. Врачи начали кричать и орать. Фримен кричал в ответ. Вскоре все превратилось в хаос.

Я думал, что мы сделали что-то плохое. Кроме Лу и моего отца, я не привык видеть, как взрослые теряют контроль над собой.

И Фримен действительно потерял контроль. Он принес с собой коробку и вдруг вытащил ее и высыпал содержимое на сцену. Она была наполнена карточками — рождественскими, дневными, приветственными — сотнями.

“Это от моих пациентов!” — кричал Фримен. “Сколько рождественских открыток вы получаете от своих пациентов?”

Его высмеяли. Мы сели в машину и поехали домой.

Позже Фримен написал свою автобиографию — она никогда не была опубликована, но я смог увидеть некоторые страницы — и он включил в нее свои воспоминания об эпизоде в Лэнгли Портере. Он написал, что реакция аудитории его удивила.

“Я думал, что произвел благоприятное впечатление”, - писал Фримен. “Однако это было далеко не так. Сотрудники и резиденты института пропитаны фрейдистской традицией, и я столкнулся с натиском критики. Даже когда я указывал на то, что эти дети адаптируются достаточно хорошо дома, а некоторые из них даже ходят в школу, приверженность к мысли о поврежденных мозгах все же преобладала. Я привез с собой коробку рождественских открыток, более 500 штук, и высыпал их на стол. Я потерял самообладание…”.

Его заметки на тот день были дополнены тем, что когда он вернул меня домой, он подарил мне карманный нож. Я сказал ему, что у меня уже есть два, но что один из них моя мачеха спрятала, а другой отобрал мой дядя.

“Я спросил у миссис Далли о том, желательно ли ему иметь нож, и она сказала, что он проткнул карандашом мебель и сделал на ней глубокие царапины. Я попросил ее следить, чтобы Говард использовал его только на улице, и сообщить мне, если что-то неприятное случится.”

В течение следующих нескольких месяцев “туман” продолжался, и моя мачеха продолжала раздражаться на меня. Я не уверен, почему. Даже записи Фримена, кажется, указывают на то, что я стал легче с ней обходиться.

“Миссис Далли пришла с Говардом, и он, кажется, вырос еще на дюйм”, - написал Фримен 4 февраля 1961 года.

Он сидит тихо, ухмыляется большую часть времени и ничего не предпринимает. Иногда, когда ему задают прямой вопрос, он отвечает: “Я не знаю”. У него что-то случилось с колесом велосипеда, поэтому он не мог на нем кататься, и он в основном остается дома, играет в баскетбол на улице и достаточно хорошо развлекает себя, пока другие мальчики не вернутся, и не ссорится с ними так часто. Это немного тяжело для миссис Далли, которая должна быть всегда рядом, но мистер Далли кажется довольно легко относится к этому. Миссис Далли не выказывает особого недовольства, и Говард тоже, но потребуется некоторое время, чтобы семья больше приняла Говарда. В настоящее время они склонны называть его ленивым, глупым, дурачком и тому подобное, но Говард кажется довольно спокойным, и не кажется расстроенным подобными вещами. Он не уходит и не замыкается на себе. Он хорошо спит и хорошо ест, хотя его манеры за столом оставляют желать лучшего.

Моя память все еще была неустойчивой, и я не помню очень многое из этого периода. Я знал, что мой велосипед был для меня важен, потому что мой велосипед означал мою свободу. Я, должно быть, починил его, и мне разрешили кататься практически куда я захотел. Я мог взять велосипед и проехаться в гору, и быть вне дома на полдня, никто не спрашивал, где я был. Когда меня не было, никого не было вокруг, чтобы говорить мне, что делать, или называть меня ленивым, глупым, дурачком или чем-то еще. Я помню, что часто делал длинные, долгие прогулки.

Я не знаю, оценивала ли Лу эти перемены так же, как я. Но теперь, когда у меня была операция, она, казалось, была еще более разочарована своей неспособностью сделать из меня того мальчика, каким она хотела, чтобы я был.

“Говард выводит свою мачеху из себя”, - написал Фримен через месяц.

Но я замечаю большое улучшение. Он стал гораздо более открытым; он лучше пишет и рисует, более отзывчив, улыбается и, по словам его отца, дома он действительно стал причинять меньше проблем, чем раньше. Тем не менее, миссис Далли говорит, что ей приходится проводить все свое время, чтобы отделить Говарда от других мальчиков, так как его поведение с ними крайне затруднено. Есть планы найти приемный дом для Говарда; это может быть с семьей Блэков, так как мистер Блэк довольно устойчивый человек, хотя его жена неустойчивая личность. Я думаю, что Говард сможет выдержать это, при условии, что у него будет своя комната, но это может стать проблемой. Я позвонил в службу семейных услуг в Пало-Альто, и они направили меня в департамент социального обеспечения в Сан-Хосе… Очевидно, миссис Далли нуждается в отдыхе.

Моя память начала возвращаться ко мне весной. Это был 1961 год. Я помню музыку на радио. Я мог слышать, как Бен И Кинг пел “Stand by Me“, а также Дайон пел “The Wanderer” и “Run-around Sue“. Была грустная песня Дела Шеннона “Runaway” и печальная “Daddy’s Home” от Шепа и Лаймлайтс. Это было отличное время для музыки. Рэй Чарльз исполнял “Hit the Road Jack“, а Рики Нельсон, один из моих любимых певцов, пел “Hello Mary Lou“.

Но дома продолжалось давление. В апреле Лу нашла способ выгнать меня из дома.

Она нашла дом для меня у семьи Макгро. Миссис Макгро была старой женщиной с рыжими волосами и очками, которая управляла домом для детей. Она жила на Саншайн Драйв в Лос-Альтосе, всего около десяти кварталов от моего дома. Ее муж был пухлым, тихим парнем, который работал на почте.

Мне там понравилось. У Макгро было два сына, Дэнни и Томми. Они были примерно одиннадцати и двенадцати лет, и мы вместе хорошо проводили время. Они ходили в школу, а я — нет. Домашний учитель по имени миссис Ван Хорн приходила, чтобы преподавать мне пару часов в день. Также у Миссис Макгро были две маленькие девочки дошкольного возраста, которые приходили к ней на дневной уход.

Казалось, что и моя семья оценила такой порядок вещей. Доктор Фримен случайно встретился с моим отцом однажды днем в мае в магазине Уайтклифф, вероятно, когда мой отец упаковывал свои продукты. Фримен записал, что “семья нашла пять недель мира”.

Они, должно быть, наслаждались этим миром. Я остался у миссис Макгро на несколько месяцев. Я мог бы остаться там дольше, но возникло несколько проблем с этим договором.

Первой была финансовая проблема. Довольно дорого стоило содержать ребенка в частном доме (я узнал позже, что миссис Макгро брала шесть долларов в день за мою опеку). Мои родители не хотели тратить деньги, или не могли себе позволить это.

Вторая проблема была связана с гордостью моего отца. Его беспокоило, что я не создавал проблем своим поведением, когда я жил у миссис Макгро или когда я был с дядей Орвиллом. Он не хотел признавать, что кто-то другой мог бы воспитать его ребенка лучше, чем он сам. Он был упрям и самодостаточен. Он не мог принять того, что другой человек или семья могли бы справиться с этим лучше, чем он.

Они пытались поместить меня в государственную психиатрическую больницу. По их просьбе, Фримен написал письмо суперинтенданту государственной психиатрической больницы в Напе в марте, просив его принять меня в качестве постоянного пациента. “Говард Далли теперь 12-летний шизофреник с четырехлетним стажем”, - говорилось в письме, “его поведение улучшилось на месяц или около того после трансорбитальной лоботомии, выполненной мной 16 декабря 1960 года, но он переживает период эха, и его мачеха не может вынести его поведение. Кажется, что нет приемных семей, доступных для него.”

Напа была готова подыграть. Суперинтендант написал обратно Фримену и попросил его привести мою семью на оценку позже в том же месяце.

Я не помню, как я шел на обследование, но я должен был пойти. Врачи через некоторое время сообщили, что я не подходил для проживания в Напской психиатрической больнице.

“Мы не нашли у него психоза”, - написал суперинтендант Фримену. “Он не подходит для госпитализации.”

Фримен предложил моей семье попытаться добиться того, чтобы правительство оплатило мое пребывание у миссис Макгроу. Суперинтендант из Напы предложил другую идею: он написал в округ Санта-Клара, чтобы узнать, могу ли я стать участником суда, а затем быть усыновленным миссис Макгроу, чтобы я мог оставаться там без участия моих родителей. Округ оплачивал бы уход за мной миссис Макгроу.

Планирование заняло много времени. Письма пересылались туда и обратно. Суперинтендант государственной психиатрической больницы в Напе отправлял письма, повторяя свое мнение о том, что я не психотик, но предлагая, чтобы миссис Макгроу усыновила меня или стала моим официальным приемным родителем, если мои родители согласятся сделать меня подопечным за счет государства.

Этого не произошло, но появилась подходящая альтернатива. Меня объявили “ребенком, нуждающимся в опеке”. Эта категория обычно зарезервирована для детей, которые подвергаются жестокому обращению, страдают от недостатка питания или по другим причинам не могут жить дома в безопасности. В моем случае, похоже, это было связано с деньгами. Моя семья не могла меня держать дома, но не могла позволить себе оплатить проживание у миссис Макгроу, поэтому округ объявил меня ребенком, нуждающимся в опеке, и это дало мне или моей семье право на получение помощи. 24 мая 1961 года мои родители согласились платить округу Санта-Клара $ 100 в месяц за мои услуги. Поскольку миссис Макгроу обходилась им по крайней мере в $180 в месяц, это было хорошей сделкой. Но это было еще не все. Через несколько месяцев, когда я все еще жил у миссис Макгроу, округ согласился, что $100 в месяц — это слишком много, и снизил оплату до $ 70 в месяц.

С финансовой стороной дела было все улажено. Но возникла третья проблема. Миссис Макгроу была очень духовной. Мой отец говорил, что она была “религиозным фанатиком”. Она заставляла меня ходить в церковь все время и учиться в воскресной школе. Мне это не очень мешало. Мне нравилось быть вдали от Лу и не попадать в неприятности все время, и с миссис Макгроу было нетрудно не попадать в неприятности. Если немного времени в церкви было частью сделки, мне было это нормально.

Но не моему отцу. Он жаловался на Лу, а она на Фримена, что миссис Макгроу неустойчива и затрудняет ему свидания со мной. В записках, написанных Фрименом после весенних посещений Лу, он писал о разговоре Лу с моим отцом:

Женщина, с которой жил [Говард], является, по их мнению, религиозным “фанатиком”, сейчас баптистом, но меняющим церкви, когда ее личные потребности не удовлетворены. И она, и домашний учитель Говарда убедили друг друга, что нет никакой причины, почему Говард не может вернуться в школу. Мистер Далли говорит, что женщина, у которой находится Говард, почти что требует разрешения суда, чтобы он мог видеть Говарда.

Религиозное влияние очень беспокоило моего отца. Хотя он вырос в духе христианской науки своей матери, он был очень против любого другого вида организованной религии. С тех пор, как я был маленьким, я помнил, как он плохо отзывался о людях церкви, унижал как католиков, так и протестантов. Сорок лет спустя он все еще сердился, когда его брат говорил ему о том, что он собирается пойти в церковь. Поэтому он точно не стоял бы в стороне, пока какая-то женщина записывала его сына в церковную школу, и он не допустит, чтобы миссис Макгроу говорила ему, когда он может или не может видеть своего сына.

Поэтому он решил, что хочет, чтобы я вернулся домой.

Мое состояние, похоже, улучшалось. Фримен увидел меня в июне. Он написал:

Говард проявляет очень приятное изменение в своем отношении. Он расслаблен и улыбается, говорит довольно много, даже до того, что мне приходится перебивать его, когда он начинает рассказывать о Дэнни и Томми…

В речи Говарда появилась живая, изящная интонация, и признаки напряжения исчезли. Он точно делает чудеса под присмотром миссис Макгроу, даже если он не очень счастлив, что его постоянно заставляют бегать туда и сюда и ходить в церковь, когда он хотел бы делать другие вещи. Он хорошо ладит с другими мальчиками, но скучает по Джорджу. Мистер Далли хотел бы вернуть его обратно в семью, но понимает, что это невозможно в настоящее время, потому что миссис Далли еще не привыкла к этой идее. Тем временем мистер Далли говорит мне, что его бывшая свекровь (бабушка Говарда) возбуждает беспокойство в Окленде и пытается заинтересовать Медицинское Общество округа Аламеда своими злонамеренными действиями.

Это была моя бабушка Дэйзи Патришан, мать моей матери. Она все еще жила в Окленде. Она не много была рядом со мной, насколько я знаю, но когда она узнала, что со мной произошло, она разозлилась. Я думаю, ей не понравилась идея того, что кому-то делают лоботомию, двенадцатилетнему ребенку, по крайней мере, если это был ее внук.

Дэйзи начала писать письма. Она написала моему отцу и обвинила его в том, что он скрывал от нее мое местонахождение и скрывал факты о моей операции. Он был “повинен в осмысленной небрежности и избегания родительских обязанностей”. Она написала администраторам больницы: “Говард был исключен из школы и больше не проявляет естественную личность, которую родственники знали в нем, как в человеке по имени Говард Далли, а скорее странное равнодушное существо, чуждое своему юношескому возрасту”. Она требовала узнать, кто разрешил провести операцию. “Кто может взять на себя предложение или иметь моральную причину принять ответственность за такой поступок?”

Когда она написала Фримену, он согласился увидеть ее, но предупредил, что он возьмет 25 долларов за консультацию. Дэйзи была возмущена. Она написала в Медицинское Общество округа Санта-Клары, требуя увидеть удостоверения Фримена и угрожая лишить их его.

Я не знаю, нанял ли мой отец и Лу адвоката, но Фримен начал немедленно консультироваться с одним из них. Скоро стало ясно, что мой отец поддержит Фримена, который заверил адвоката, что моя бабушка была “нарушающим фактором” на протяжении всего своего брака с Джун и что она не была проконсультирована по поводу моей лоботомии, и что он готов заявить на запись, что “все было сделано для благополучия мальчика”. Переписка между Фрименом и адвокатом заканчивается словами: “Мистер Далли говорит, что он не беспокоится”.

Было по крайней мере одно личное собрание в доме между Дэйзи и моим отцом. Мой маленький брат Брайан был свидетелем этого — или по крайней мере слышал это своими ушами. Он сказал, что это был спор, какого он никогда не слышал в своей жизни. Мой отец и Дэйзи кричали и орали. Мой отец был жесток. Он сказал Дэйзи, что знает о ее раннем плане ее сына Гордона забрать меня и Брайана у него. Он сказал Дэйзи, что знал, что Гордон был гомосексуалистом. Он назвал Гордона некоторыми другими именами. Дэйзи отстояла свою позицию, но она не была равна моему отцу. Брайан сказал, что мой отец выгнал ее из дома криками.

Записи Фримена с конца того месяца подтверждают память Брайана об этом эпизоде. Лу посетила его примерно в это время. Фримен написал: “Миссис Далли сказала, что когда бывшая теща ее мужа пришла вниз и начала орать о Говарде, он ответил ей и кричал громче, чем она, так что они не слышали о ней ни единого писка с тех пор.”

Но тишина не длилась долго. Компания по страхованию Фримена, которая владела полисом на его страховку от профессиональной ответственности, связалась с ним. Их связал округ Альмеда-Контра-Коста, Медицинская Ассоциация, которая получила жалобу и заявление о профессиональной небрежности от миссис Дэйзи Патрициан. Сотрудник страхового агенства хотел немедленно встретиться с Фрименом.

Я не знаю, как и когда была разрешена эта ситуация. Дэйзи продолжала свои действия, по крайней мере следующие четыре года. Когда она становилась раздраженной, ее сын Гордон тоже начинал писать письма, требуя информации и угрожая судебным разбирательством.

Это должно было быть кошмаром для моего отца. Дэйзи угрожала судебным иском. Миссис Макгроу хотела, чтобы я оставался с ней, но это все еще стоило моей семье семьдесят долларов в месяц, которые они не могли позволить себе тратить. Что еще хуже, миссис Макгроу заявила о своем намерении начать учить меня в церковной школе с сентября. Она не была готова держать меня, если я не учился в церковной школе.

В августе я все еще жил с миссис Макгроу, но мой отец решил, что как только начнется учебный год, я должен вернуться домой и начать учиться в Ковингтоне.

Лу этого совсем не нравилось. Но что она могла сделать? Она попыталась сделать все, что в ее силах, чтобы избавиться от меня. Она сказала все, что могла сказать против меня. Так что она использовала единственное оружие, которое у нее оставалось: она угрожала уехать, если я вернусь домой.

“Миссис Далли пришла сегодня и выразила свою позицию”, написал Фримен в августе 1961 года. “Она говорит, что последние четыре месяца, когда Говард был вне семьи, были периодом взаимной расслабленности и дружелюбных чувств. По-видимому, мистер Далли больше или менее решил, что когда наступит сентябрь и начнется учебный год, Говард вернется домой и оставит миссис Макгроу. Миссис Далли находит это довольно неприемлемым и задается вопросом, не лучше ли ей уехать … “

По мере того, как месяц шел, ее решимость не впустить меня домой только укреплялась. Мой отец настаивал на том, чтобы я вернулся домой. Лу была категорически против этого.

“Миссис Далли дала своему мужу понять, что она не будет терпеть Говарда в доме и возмущается только при мысли об этом”, - написал Фримен после еще одного визита.

Мистер Далли говорит, что Говард радикально изменился за последние несколько месяцев, и что он больше не угрюм, забыт не досаждает, не надоедает, не разрушителен или критичен, но скорее дружелюбен поверхностными способами, так что его отец сильнее привязан к нему, чем когда-либо, и никогда не приходилось наказывать мальчика за нарушения дисциплины.

Сообщение … от миссис Макгроу состоит в том, что Говард хорошо ладит с двумя мальчиками, но из-за религиозного фанатизма мистер Далли не может получить точного описания. Однако, Говард кажется совершенно не проявляет тенденцию вступать в споры или драки. Говард, кажется, не испытывает особой глубины чувств по отношению ко всему. Он довольно равнодушен к ожиданию школы.

В своих заметках Фримен сказал, что были разговоры о контрпредложении: возможно, дядя моего отца Фрэнк, который теперь жил в Централии, Вашингтон, согласится забрать меня к себе. Фрэнк и его жена уже взяли на себя заботу о моем младшем брате Брюсе, которому теперь было восемь лет. Дядя Фрэнк пытался пристроить Брюса в какое-то учреждение. Возможно, я смог бы переехать туда после того, как Брюса устроят в дом.

Мой отец рассказал Фримену, почему мой дядя хотел, чтобы я переехал к нему.

“Он начальник пожарной части и имеет много свободного времени, которое уделяет заботе о младшем брате Говарда”, - написал Фримен в августе. “Но он хочет мальчика, который сможет вырасти и рыбачить, охотиться и проводить время на свежем воздухе вместе с ним.”

Мой отец и Лу скоро должны были уехать в отпуск, автомобильное путешествие с Джорджем, Брайаном и Кирком. Они собирались поехать до штата Вашингтон, и мой отец собирался поговорить с дядей Фрэнком. Меня не пригласили. Я не поехал. Я остался с миссис Макгроу или с моим дядей Джином.

Автомобильная поездка закончилось, а план перевозки меня провалился. Мой отец сообщил Фримену после возвращения, что его дядя Фрэнк решил не приглашать меня жить с ним в Вашингтоне.

Фримен продолжал делать все возможное, чтобы помочь мне оставаться вне дома. Он написал письмо моим родителям в сентябре 1961 года, которое, очевидно, должно было быть прочитано кем-то еще. Казалось, что мой отец и Лу собирались представить это письмо какому-то учреждению или приемной семье, чтобы показать, каким хорошим мальчиком я был.

Письмо Фримена гласило:

У меня было несколько возможностей наблюдать развитие вашего сына Говарда из угрюмого, агрессивного, подозрительного, дразнящего, лживого и вообще неприятного человека в улыбающегося, не скованного, живого и сотрудничающего мальчика, который становился все более сплоченным с окружающими его людьми… Я приписываю [это] операции, которую я провел на нем восемь месяцев назад.

К сожалению, домашняя обстановка настолько окрашена реакциями на присутствие Говарда в прошлом, что я настоятельно выступаю против его возвращения в ваш дом. Я предвижу, что если это произойдет, то последует возвращение к предыдущим раздражающим и даже взрывным событиям, которые могут легко отбросить Говарда назад…

Я не знаю, кто получил это письмо, или почему меня не отправили в приемную семью. Но в итоге было решено, что я перееду к моему дяде Джину и его семье, в город в Сан-Хосе, где я начну учиться снова в седьмом классе, в средней школе Герберта Гувера.

Глава 8. Достаточно большой и Достаточно уродливый

Дядя Джин был старшим братом моего отца, старшим из трех мальчиков Далли. Он был хорошим человеком. Он выглядел как итальянец — темный и гладкий. Ему нравились дети. Он работал с YMCA и проводил много времени со своим сыном Фрэнком, которому было около четырнадцати, и двумя приемными сыновьями, Деннисом и Пинки, которым было около тринадцати и одиннадцати. Дядя Джин не был человеком, который унижал бы тебя, как мой отец. Он относился к детям с уважением.

Я не знаю, что он говорил своим сыновьям о том, что со мной случилось, или о том, почему я переезжал к нему, и я не знаю, что он рассказывал людям в школу Герберта Гувера. Об этом со мной никогда не говорили. Меня никогда не дразнили из-за этого. Никто никогда не спрашивал меня, каково это — иметь лоботомию. Это никогда не поднималось. С мной обращались так же, как и с другими детьми.

Как и мой отец, Джин был преподавателем в школе. Он преподавал в средней школе в Лос-Альтосе. (Кенни, другой брат моего отца, работал в IBM.) Но он не был зол на детей или постоянно уставшим после работы, и не работал после школы каждый день, как мой отец. У него еще оставалось время на маленькую бейсбольную лигу и все такое.

Я не попадал в неприятности у дяди Джина. Я помню, что меня однажды наказали. Я думаю, меня поймали на лжи, и меня отшлепали. Но это было все. Я перешел от постоянных неприятностей и наказаний к нормальной жизни у миссис Макгроу, а затем к нормальной жизни у дяди Джина.

Это не значит, что не было некоторых проблем здесь и там. Согласно Фримену, у меня возникли трудности в школе.

“Теперь Говард живет со старшим братом своего отца, мистером и миссис Евгением Далли,” написал он в январе 1962 года.

Я говорил с ними около часа на тему Говарда, который испытывает трудности со школой, не столько потому, что он мало знает — он занимается чтением на девятом классе и арифметикой на восьмом классе, но он забывает свои книги и карандаши и провалился по всем предметам, кроме одного. У него есть сочувствующий учитель и он не проявляет своей враждебности, но его особенности поведения приводят его к множеству визитов к директору и имеют тенденцию истощать его учителей. Он тратит свои деньги на обед, чтобы купить конфеты для мальчиков, он одолжил велосипед без разрешения, он неуклюж, он не присоединяется к играм, у него плохая осанка, но его интересуют девушки и иногда он танцует под радио или телевизор. Он не склонен слишком уединяться…

Говард, кажется, требует много внимания, и когда его отец приходит к нему или забирает его, он довольно ласков. Говард небрежен по отношению к своему внешнему виду, иногда он ходит в школу в своей игровой одежде. Он, кажется, не пытается учиться, он не непослушен или вызывающ, но ему иногда нужно сделать порку. Говард — настоящий нонконформист. Далли надеются, что Говард поправится настолько, что с предстоящей ему наградой в виде возвращения домой он будет вести себя лучше.

Они сделали это на следующей неделе.

Каждый раз, когда я видел Говарда, он становился выше. Похоже, он неплохо справляется со школьной работой, но его поведение снижает его оценки, так что только в одном классе он преуспевает. У него есть своеобразный непринужденный способ обсуждения своих занятий, но, будь то разговор в классе, передача записок или стрельба дротиками, он, должно быть, оказывает тревожное воздействие на класс. Его спортивные деятельности также ограничены из-за недостатка умений и уверенности. Он плохо рисует и не интересуется музыкой. Он говорит, что хорошо ладит со своими двоюродными братьями и сестрами, но миссис Джин Далли почти на грани нервного срыва.

Похоже, Говард не понимает, какой проблемой он является для своей приемной семьи. Его отец приходит к нему каждый вторник, но не задерживается надолго и, по-видимому, не проявляет интереса к мальчику. Говард хочет вернуться в свой собственный дом, но явно еще не готов к этому.

Джин и его жена Кристина жили в небольшом трехкомнатном доме с штукатуркой на тихой улице в Сан-Хосе, всего в нескольких кварталах от средней школы, которая была большим двухэтажным зданием в испанском стиле. Это была старая школа, не похожая на маленькую школу в стиле бунгало, в которую я ходил, но величественная. Она казалась настоящей школой для взрослых детей.

Некоторые из них делали взрослые вещи. Несмотря на то, что это был только седьмой класс, некоторые дети “ходили вместе”. К восьмому классу они “ставили значки”, что означало обмен этими вещами, известными как “девственные значки”. Я никогда не знал точно, что это значит, но девственный значок был круглым золотым значком, который ты носишь на своей куртке или свитере. Это означало “я занят(а)”.

Мой двоюродный брат Фрэнк получил такой значок. Он пришел домой и сел за обеденный стол, надев его. Дядя Джин был вне себя. Он сказал: “Что это за чертовщина?” Фрэнк объяснил, что это такое, и сказал ему, что все дети в школе Герберта Гувера обменивались девственными значками — это было совершенно нормально.

Дядя Джин этого не принял. Он был возмущен. Он сказал: “И, наверное, если бы все они начали ходить вокруг с вытащенными пипками, ты бы тоже так делал? Сними это!”

Я не получил значок и у меня не было девушки. Но я начал задумываться в этом направлении.

Именно когда я жил у дяди Джина, у меня случился мой первый сексуальный “несчастный случай”. Я лежал в кровати, немного покапризничал и… О, Боже.

Сначала я не знал, что сделал. Но я знал, что это было приятно. Я не хотел спрашивать у кого-то, что это значит. Я боялся, что они скажут мне прекратить.

Я не уверен, о чем я думал в то время. Возможно, это была одна из моих учительниц. Её звали миссис Гольднер или, может быть, мисс Гольднер. У меня была огромная симпатия к ней. Она была высокой и стройной, и она напоминала мне мою маму. Она одевалась как моя мама, а не как Лу, — в хорошей одежде. У неё были красивые волосы, не темные, как у моей мамы, а светлые.

Я много фантазировал о том, как было бы с ней быть. Не знаю, была ли она замужем или нет. Я не пытался узнать. Я знал, что это всего лишь фантазия. Это не значит, что я рассказывал ей об этом или приглашал ее на свидание. Я никогда не говорил ей об этом, не давал никаких намеков на свои чувства, и никому другому об этом не рассказывал. Я просто представлял, что это было бы быть с ней.

Рядом с девочками моего возраста я был застенчив. Слишком застенчив. У нас были некоторые танцы в школе Герберта Гувера, и я ходил туда с Фрэнком. Но я ничего не делал. Я не подходил к девочкам. Я не знал, что им сказать. Либо они подходили ко мне, либо это не случалось.

У меня была такая теория. Я думал, что они уже знают, хотят ли они со мной танцевать. Так что им просто нужно было подойти и сказать мне свое решение — да или нет. Если нет, они бы вообще не подходили. Если да, они бы подошли. Так что я просто стоял там.

Таким образом, у вас не получается много свиданий. Вы не знакомитесь с многими девушками. Может, поэтому Фрэнк получил значок, а я — нет.

Но я получил поцелуй. Пока я жил у дяди Джина, у меня была первая настоящая встреча с девушкой. И мне это понравилось.

У меня был друг по имени Стив из школы. Однажды в субботу он пригласил меня в кино. У него была девушка, которая его интересовала, и у нее была подруга, поэтому, когда он пригласил ее в кино, ему нужно было найти кого-то для подруги. Я согласился пойти.

Было неловко. Я не знал, что делать. Я даже не знал имени девушки. Но каким-то образом мы закончили обниматься в кинотеатре — прямо там, в Таун-театре в центре Сан-Хосе. Я не помню, какой был фильм, но помню, что было довольно многолюдно. Было достаточно многолюдно, во всяком случае, чтобы девушка была слишком застенчивой, чтобы продолжать целоваться на виду у всех. Так что я снял свою куртку и накрыл нами обоими головы. Стив и его девушка сделали то же самое. Мы все были застенчивы, наверное.

В это время я начал исчезать с семейных фотографий. На протяжении многих лет были сделаны снимки нас во время праздников, в горах на Пасху, на днях рождения и других мероприятиях. Когда мой отец женился на Лу, случайные снимки исчезли, и начались официально организованные фотографии. Мой отец работал в Kodak и всегда имел фотоаппарат и пленку дома. Он делал снимки, но Лу их организовывала. Обычно она ставила нас по росту, Бинк слева, а Брайан справа, со мной рядом с Бинк и Джорджем рядом с Брайаном. На всех фотографиях мы выглядим несчастными. Есть одна, где мы стоим в пижамах, которые Лу сшила нам своими руками, датирована июнем 1956 года. Мы выглядим так, будто стоим перед расстрельным взводом. Есть еще одна снимка спустя год, апрель 1957 года, сделанная в доме дяди Росса. Мы снова расставлены по росту, при этом вновь прибывший малыш Кирк находится на руках у Бинка, который выглядит немного более несчастным, чем остальные. Еще одна фотография через три года включает Лу, стоящую между Бинком и мной. У всех насильно натянутая улыбка, кроме меня. У меня закрыты глаза, на лице гримаса, а руки засунуты в карманы. Фотография датирована мартом 1959 года.

Начиная с следующего года, есть фотографии из дома, из домика и на праздниках, но меня там нет. Вся серия снимков летом 1961 года — лето после моей лоботомии, лето, когда они поехали в Вашингтон навестить дядю Фрэнка моего отца, меня вообще не показывает.

Следующая семейная фотография со мной — это праздничное фото через несколько лет. Джордж и Кирк сидят спереди рядом с Лу, которая носит нарядное пальто. Стоят сзади: справа Брайан в кардигане и слева мой отец в костюме и галстуке. Я в середине, одетый в ненавистный кордовый пиджак и галстук. У моего отца характерная улыбка на семейной фотографии, и он похож на Дэвида Севилля, отцовскую фигуру из “Элвин и бурундуки” или на парня, который играл отца в телешоу “Деннис-злобный сосед”. Остальные из нас почти полностью без выражения лица. Никто не улыбается. Джордж, Кирк и Брайан пристально смотрят на камеру, как будто им не верят. У меня на лице слегка сумасшедшая ухмылка, как будто я никому не доверяю.

Я остался у дяди Джина на весь учебный год. Насколько я помню, мне было неплохо. Семья была ко мне добра. Мой двоюродный брат Фрэнк был нормальным. Ребята из Herbert Hoover были нормальными. Я знаю, что мне не хватало Джорджа, и мне не хватало дома, но нахождение дома означало нахождение рядом с Лу, и это было сложно для меня.

Сложно и для нее, наверное. Фримен написал в своих заметках, что Лу видела меня всего два раза в течение шести месяцев, пока я оставался с миссис МакГроу. Я не думаю, что она видела меня вообще, пока я был у дяди Джина.

Я продолжал время от времени видеть Фримена, как и мой дядя Джин и мой отец.

«Говард думает, что у него неплохо идут математика, механика и правописание», — написал Фримен в марте 1962 года.

Он спокоен и улыбается, но его тетя говорит, что он ведет себя так, будто находится под постоянным успокоительным средством. Мальчик не научился завязывать свои галстуки, и его дядя обижен из-за этого, тем не менее Говард ухаживает за собой лучше и никогда не злится. Он небрежен к книгам, карандашам и тому подобному, он оставлял пиджаки в школе и футболки в своем шкафчике, он не делает свои задания [но] если господин Далли достаточно предусмотрителен, чтобы вовремя напомнить ему о том, что нужно сделать, он, кажется, делает это. Он лучше ладит с мальчиками миссис Далли, и она не предлагала переселить его.

В последней части все изменилось. К июню я начал терять гостеприимство. Фримен написал после встречи с моей тетей: «Она считает, что сделала для мальчика все возможное. Она говорит, что он не доставляет больше проблем, чем другие 3 мальчика, которых у нее есть, но отличается от них тем, что он отстранен».

Мой отец сообщал о разных прогрессах. Он случайно встретил Фримена на рынке Уайтклиф, где продолжал работать по вечерам, и сказал, что у меня все идет хорошо. «Говард, один за другим, отказывается от своих неприятных черт, — написал Фримен. — Он кажется более внимательным к другим, и, хотя он все еще небрежен и у него еще много недостатков, которые нужно преодолеть, он все время улучшается».

Но дома возникли новые проблемы. Это не имело ничего общего со мной. Лу заболела.

После случайной встречи с моим отцом возле Уайтклифа Фримен написал: «Позже я поговорил с миссис Далли, которая перенесла гистерэктомию из-за рака шейки матки, и узнал, что дом всегда спокойнее и приятнее, когда Говард уходит, хотя он стал гораздо лучше, чем год назад, несравнимо лучше».

Для Брайана это был второй раз, когда его отправляли из дома, не объясняя причину. На этот раз его отправили жить к матери Лу, известной как Бабушка, по случаю операции по удалению матки у Лу. Как и я, он не знал до взрослой жизни, что это за операция.

Позже я задумался о головных болях Лу, ее яростном нраве и других проблемах, которые, как говорилось в заметках Фримена, были «психосоматическими». Могли ли они быть частью большой медицинской проблемы? Могли ли ее трудности со мной быть частью этого? Моя двоюродная сестра Линда сказала мне, что Лу была «аптекой сама по себе. У нее была таблетка от всего. Она всегда что-то принимала». Могло ли это объяснить ее отношение ко мне?

Несмотря на мое улучшение и выздоровление Лу, я все еще не был желанным дома. Об этом все еще говорили, как о чем-то опасном. Но мой отец, должно быть, убедил Лу, что это необходимо. Когда наступило лето и закончился учебный год в Hoover, я снова переехал домой. Заметки Фримена от следующего августа содержат новый ряд жалоб на меня от, разумеется, Лу. Из заметок видно, что Фримен встретился с нами обоими в начале того лета.

Говард вернулся домой после окончания школы, и, по словам миссис Далли, он почти не изменился. Он терроризирует двух маленьких мальчиков, Брайана и Кирка… Миссис Далли говорит, что Говард склонен к лжи, что два мальчика часто расстроены, потому что Говард использует матные слова, рассказывает истории, наводит беспорядок в их комнатах и, кажется, испытывает некоторое злорадное удовольствие, когда они бегут к маме. Между тем, мистер Далли работает на Kodak; он учится в Сан-Хосе и занимается садом по выходным. Миссис Далли думает, что ее муж со временем все больше расстраивается, и она больше не может добраться до него, чтобы сесть и обсудить их проблемы. Мистер Далли удивительно плохо обращается с Говардом, критикует его, кричит на него и редко хвалит его. Говард говорит, что его голова полна идей, но он не записал ни одну из них на бумаге, ни в виде рисунков, ни в виде историй. Он не занимается спортом и, похоже, мало обращает внимания на девочек. Он довольно равнодушен к своим друзьям, проводит много времени в своей комнате и старается держаться подальше от своего отца. В целом, он почти не изменился.

Я не был таким же. Я рос и становился самостоятельнее. Я стал противостоять своему отцу — Фримен сообщает, что когда мы работали во дворе, мой отец кинул на меня вилами полную горсть лошадиного навоза, и я кинул вилами обратно на него. Я стал использовать грубый язык, возможно, это я усвоил, общаясь с детьми в Herbert Hoover.

Они снова начали обсуждать способы, как выгнать меня из дома. В августе 1962 года, согласно записям Фримена, они начали искать другой приемный дом. Они не нашли его. В январе 1963 года я все еще был дома, и Лу все еще жаловалась.

“Миссис Далли рассказала мне картину, как она видит ситуацию с Говардом”, - говорится в записях Фримена от 30 января.

Мальчик “все такой же, каким был раньше.” Он ничего не делает, не хочет купаться, и единственное отличие, которое она видит в нем сейчас, — это то, что он больше не играет с фекалиями и не является злобным. Он, кажется, все играет с вещами и становится все хуже и хуже в школе, так что директор Covington предложил, хотя он и учится в 8-м классе, перевести его в группу для умственно отсталых или вообще убрать из школы.

Мистер Далли не принимает этого благосклонно и, похоже, верит, что физическое наказание заставит мальчика исправиться. [Он] довольно суров с мальчиком, говоря, что, если потребуется, высечет его до смерти.

Миссис Далли сыта по горло этой ситуацией и планирует разойтись, если Говард не будет удален из семьи. Она говорит, что ее муж теряет свое здоровье и чувство меры, но все же не признает, что есть какая-то причина выгнать Говарда.

Напряжение между ними должно было быть ужасным. Лу хотела, чтобы меня выселили из дома, и угрожала уйти из брака, если я не уйду. Мой отец все еще настаивал, что может заставить меня вести себя с помощью физического наказания. Фримен писал, что я проводил много времени в своей комнате, пытаясь держаться подальше от своего отца. Я думаю, я так и делал. Я помню эти избиения.

Я помню, как Лу взорвалась на меня только однажды. Она рассердилась на меня из-за чего-то. Мы стояли на кухне. Внезапно она начала кричать на меня. “Вот почему мы сделали тебе операцию! И ты все равно не ведешь себя нормально! Иди в свою комнату!”

К февралю ситуация стала невозможной для всех. Мой отец был измотан. Теперь мне было шесть футов роста, и я был почти таким же большим, как мой отец, согласно файлам Фримена. Несмотря на то что мой отец “применил палку” ко мне несколько раз, Фримен написал: “наказания не оказали долговременного эффекта, кроме того, чтобы нанести Говарду несколько ран”.

Мои размеры, кажется, произвели большее впечатление, чем мой возраст. Фримен записал в своих заметках о встрече с моими родителями, на которой они решили, что настало время для меня переехать в свой собственный дом.

В присутствии Говарда и г-на Далли я сказал, что Говард должен покинуть свой дом, и что он “достаточно взрослый и уродливый”, чтобы обустроиться в своей собственной комнате с денежным пособием, на которое он должен будет как-то обойтись. Он больше не может оставаться дома, его нужно отвергнуть семьей, чтобы Миссис Далли могла оставаться дома с другими мальчиками. Если Говард не сможет справиться, ему придется пойти в учреждение.

Дата в записи указана как 2 февраля 1963 года. Возможно, в чьем-то представлении я действительно был достаточно взрослым и уродливым. Но мне было всего 14 лет. У меня были проблемы в школе. Фримен написал, что я получил оценку “отлично” по правописанию, но “неуд” по чтению и что, казалось бы, я не мог реализовать себя. Я ничего не вносил в семью и даже неправильно купался. Но их решение заключалось в том, чтобы я переехал и получил свою комнату, начал заботиться о себе, как взрослый.

Фримен не знал о некоторых событиях, происходивших дома и в школе. Все пошло к худшему.

В сентябре 1962 года я вернулся в Ковингтон. Там было много учителей, которых я не любил, и особенно я не любил мистера Проктора, учителя граждановедения. Так что однажды я разработал маленькое оружие и выстрелил в него — используя резиновую ленту и скрепку. Я бросил оружие в пустую парту рядом со своей, которую никто не использовал, чтобы Проктор не знал, кто это сделал.

Он все равно знал. Он не видел, как я это сделал. Он не нашел оружие на моей парте. Но он знал. Наверное, у нас уже была подобная история. Так что он начал искать свидетелей и брать показания. Он провел судебный процесс прямо там, в классе. Никто не хотел свидетельствовать против меня, но по окончании суда Проктор все равно признал меня виновным. Он повел меня в кабинет директора и рассказал ему, что я сделал. Меня отстранили до следующего понедельника. Мне сказали забрать свои вещи из класса и отправиться домой.

Ну, я не мог вернуться домой. Я не мог столкнуться с Лу. Она убила бы меня за отстранение. Я знал, что мой отец скоро узнает о моем отстранении сегодня. Но это не было причиной, чтобы вернуться домой раньше и быть наказанным Лу сейчас.

Тогда у меня была подруга по имени Лори. Мы говорили и держались за руки. Я чувствовал себя безопасно с ней. Она жила недалеко от Хиллвью Элементари, которая находится недалеко от Ковингтона. Так что я убедил ее дать мне ключ от ее дома. Она жила одна со своей мамой, и ее мама работала днем, поэтому дом был пустой. Я мог там зависнуть, пока не закончатся уроки. Лори сказала мне просто быть очень осторожным и “ничего не трогать”. Если ее мама узнает, что я остаюсь там во время учебного времени, она попадет в неприятности.

Я не планировал ничего трогать, но я наверняка многое потревожил. Я посидел там немного. Я посмотрел немного телевизор. Я съел закуску и выпил газировку. Мне стало скучно, и я начал блуждать по дому. В этом ничего интересного не было. Так что я пошел посмотреть задний двор. Дверь за мной захлопнулась, и я обнаружил, что заблокировал себя вне дома.

Вокруг всего двора был высокий забор — слишком высокий для того, чтобы я мог залезть на него. Я был высок, но не настолько высок. Я не мог скрываться во дворе весь день. Лори скоро вернется домой. Ее мама скоро вернется домой. Я обещал не трогать ничего, а теперь посмотрите, что случилось.

Я решил, что лучшее, что можно сделать, это вернуться в дом, привести все в порядок и затем выйти через переднюю дверь. Но я заблокировал себя вне дома. Единственный способ вернуться — это разбить окно. Так что я разбил окно и вернулся обратно. Но теперь было разбитое окно. Я положил ключ туда, где Лори мне сказала и выскользнул.

Думал ли я, что не буду пойман? Я не знаю. Я не помню. Но, конечно, меня поймали. Лори вернулась домой. Ее мама вернулась домой. Было это разбитое окно. Лори рассказала своей маме о том, что дала мне ключ. Мама Лори позвонила в наш дом и поговорила с Лу. Мой отец пришел домой, и Лу поговорила с ним. Все пошло наперекосяк.

Я не знаю, что именно произошло, но я не вернулся в школу в следующий понедельник. Я не мог. Меня исключили. Мой отец поговорил с директором школы в тот пятничный вечер. Каким-то образом их разговор привел к тому, что меня исключили из школы. Мне сказали не возвращаться в понедельник. Я никогда не вернулся.

Было начало декабря. Через две недели начинались новогодние каникулы. Я решил: ну и что? Я могу отдохнуть пару недель, а затем в январе вернуться и попробовать снова. Мне это не казалось таким уж большим делом. Что такое пара недель отсутствия в школе? Я провел это время сам, вдали от дома, катаясь на велосипеде в горах, исследуя окрестности, никто мне не говорил, что делать. Это было хорошее время.

Это было последнее хорошее время на долгий период.

Следующая запись Фримена от 6 февраля 1963 года. Это короткая заметка. Она зловещая. В ней есть ссылка на Агньюс — что могло означать только Агньюс Стэйт Хоспитал. Я знал об Агньюсе. Это была государственная психиатрическая больница.

Запись Фримена гласит: “Мистер Далли собирается отправить Говарда в Агньюс на 10-дневный период оценки. Школа [Ковингтон] определенно не примет его обратно, и он не может быть контролируем дома. Я сказал мистеру Далли, что буду рад предоставить больнице любую информацию, которую они захотят”.

Глава 9. Лечебница

Aгньюс — это огромный зеленый парк недалеко от железнодорожных путей в Сан-Хосе. Построенный в 1880-х годах, он занимает 90 акров ровных лужаек, огромных кипарисов и величественных испанских зданий цвета сливочного молока с крышами из красной черепицы. В наши дни здесь находится главный офис компьютерной компании Sun Microsystems.

Тогда он назывался Агньюс Стэйт Хоспитал и был известен как “большой приют для душевнобольных”. Он принимал пациентов с психическими расстройствами более семидесяти лет, пережив даже большое землетрясение в Сан-Франциско в 1906 году. Годы спустя я прочитал в газете о том, что несколько зданий обрушились, убив более ста душевнобольных пациентов. Когда все закончилось, медики наручниками приковали выживших пациентов к деревьям, пока здания не стали безопасными для входа.

В день моего прибытия был холодный, мрачный зимний день, и я был в наручниках.

Я уже находился под стражей некоторое время, будучи ветераном Детской тюрьмы, куда меня отправили мой отец и мачеха, когда они отдали меня под опеку системе.

После последней встречи моего отца с Фрименом, он и Лу начали оформлять бумаги, чтобы сделать меня “подопечным суда” округа Санта-Клара.

Для этого им пришлось сделать различные заявления. Они должны были изменить мой классификационный номер с 600, для “зависимого ребенка”, на 601, для детей, которые “вышли из-под контроля”.

Категория 600 была для детей, которые находились в опасности или нуждались в удалении из дома для своей собственной безопасности. Категория 601 была для детей, которые создавали слишком много проблем дома или были подвержены серьезной преступности. Категория 602 была для детей, которые уже стали правонарушителями, и которые причиняли вред людям или разрушали вещи.

Документ суда округа Стэйт Калифорнии, который подписали мои родители, гласил: “Отец сказал, что подросток подозревается в кражах в доме, отказывается следовать разумным и правильным просьбам, язвительный и агрессивный, не поддающийся контролю в доме и школе …”.

Сопутствующий документ, Заявление на подачу петиции в суд по делам несовершеннолетних, гласил:

Говард был чрезвычайно агрессивен по отношению к своему отцу и мачехе. Он отказывается убирать свою комнату и сразу приходить домой после школы. Он отказывается готовить, выполнять и сдавать требуемые школьные задания и также нарушает порядок в классе. Родители подозревают его в краже денег и вещей из своего дома. 2-4-63 несовершеннолетний украл рычаг переключения передач с припаркованного автомобиля. Отец настоящим запрашивает помощь суда по делам несовершеннолетних округа Санта-Клара в контроле и возможном размещении данного несовершеннолетнего.

Суд согласился и заявил, что будет тратить по два доллара в день на содержание меня в Центр содержания под стражей несовершеннолетних округа Санта-Клара.

Я был туда помещен 14 февраля 1963 года — День святого Валентина.

Я знал все о Центре содержания под стражей несовершеннолетних, или “juvie“, как ее называли все дети. Любой ребенок, который попадал в беду, знает об этом месте. Ты слышишь об этом в первый раз, когда на тебя поймали за что-то. “Тебя отправят в juvie, чувак!” Я слышал это тысячу раз.

Но я думал, что это место для тех, кто совершил что-то серьезное — ограбил заправку, украл машину или напал на кого-то с ножом. Я не знал, что можно быть отправленным в Центр содержания под стражей несовершеннолетних или стать опекуном суда, только потому что ты не делаешь свою домашнюю работу или у тебя не любит мачеха.

Мой сводный брат Клеон предупредил меня о juvie. Я думаю, что мой отец заставил его поговорить со мной, чтобы попытаться напугать меня. Он сказал, что это ужасное место. Он дал мне идею, что это просто скопление больших парней, висящих на решетках, ждущих, когда появится ребенок вроде меня. Он сделал так, будто любой ребенок, который попадет туда, будет счастлив не быть изнасилованным или не получить порезанного горла в первый же день.

Так что я был напуган.

Я не помню, как туда попал. Но я помню, что прибыл в это большое, холодное, белое здание, высотой в несколько этажей, но практически без окон, недалеко от центра Сан-Хосе. Оно выглядело как тюрьма.

Они посадили меня в камеру на наблюдательном этаже, и держали там три дня. Я не мог видеть, кто там был. Я не знал, будут ли это дети вроде меня, или большие дети, или взрослые, висящие на решетках и слюнявящие, ждущие, чтобы навредить мне.

Решеток не было. Комнаты были сделаны из газобетона, с цементным полом. Там была кровать и прикроватный столик. Было тепло, но не сильно. Комнаты были холодными, и весь окружающий мир был холодным. Металл и бетон. Дверь в комнату была металлической, с окном.

Единственное хорошее — это еда, и ее было много. Первые несколько дней, пока меня наблюдали, они привозили еду на подносе в мою камеру. На подносе были овощи, но я их не обязан был есть. Я получал желе! Я помню, как думал: эй, это совсем не плохо.

Через три дня меня перевели в обычную среду и поместили в блок B-II, где находилось около тридцати детей. Некоторые из тех, кого я встретил, были там за настоящие преступления — магазинные кражи и воровство. Но большинство детей не говорили, за что они находятся здесь, так же, как и я не говорил. Нельзя было хвастаться тем, что у тебя была лоботомия или что тебя выгнали из дома и сделали опекуном суда. И ты не спрашивал других детей, за что они здесь.

У каждого парня была своя камера. На обеденное время ты спускался в главный зал и ждал в очереди. Затем тебя провожали в столовую. Стоя в очереди, ты получал поднос. Еду кидали на твой поднос. Ты сидел за длинными столами с другими парнями из своего блока.

Было шумно и агрессивно, как в тюрьме. Большие мальчики забирали десерт у маленьких. Были драки. Это было напряженно.

Сначала это было очень страшно. Я помню, как лежал один в своей кровати ночью и плакал, желая не быть здесь, желая быть дома. Мне не хватало моей семьи.

У меня есть копия письма, которое я написал 21 февраля 1963 года, неделю после своего прибытия. Обратный адрес указан как Howard A. Dully, B-II, Cell 5. В письме я говорю о том, что меня допрашивал полицейский. Меня ни в чем не обвиняли, но я смог сказать полицейскому, что я гулял с мальчиком по имени Джон, который был арестован за взлом Ковингтонской высшей школы и кражу вещей. Я собирался разобраться в этом со своим надзирателем-пробационером.

“Джон теперь здесь и сожалеет о том, что сделал”, написал я. “Я везучий, что сбежал, когда он рассказал мне, что собирается сделать. В четверг я собираюсь посетить своего надзирателя-пробационера. Теперь я не боюсь говорить правду.”

Я не помню ни письма, ни взлома, ни даже кто такой Джон. Но странное в том, что письмо, похоже, написано непосредственно Лу. В конце письма написано: “Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо, и Джордж, Брайан, Кирк и папа”. Последняя строка гласит: “Я нарисую некоторые лица и вложу их в это письмо. Люблю, Говард.” К письму прикреплены четыре глупые карикатуры лица кого-то.

Похоже, я пытался связаться. Я пытался заставить Лу полюбить меня.

Днем мы были заняты. Нам приходилось учиться, что мне не нравилось — математика и английский. Мне было скучно. Они говорили мне, что два плюс два равно четырем. Я понимал. Затем они говорили мне, что два плюс два равно четырем еще раз. Я уже понял! Или они говорили нам, что мы будем читать книгу, и они давали мне книгу, и говорили мне читать ее, а затем они тоже громко ее читали. Мне это не нравилось. Ты читаешь книгу, или ты давай мне читать книгу. Не одновременно!

У них был урок мастерской, где они учили нас работать с пластмассой. Мы делали вещи, такие как рычаги переключения передач, такие же, как те, что я украл, для машин, которые мы никогда не купим. Это было здорово, даже если только на час в день.

У нас было время для упражнений на свежем воздухе, на дворе. Там была баскетбольная площадка. Я не сильно этим увлекался. Мне не нравилось все это бегание. Я общителен, когда нахожусь в кругу людей, которых люблю и понимаю, и которые меня не пугают.

В то время, в том месте, я был не очень общительным. Я не заводил друзей. Но я проводил много времени, разговаривая с врачами, психологами и психиатрами. Все они хотели знать, как я себя чувствую, что я чувствую, что я думаю. Ну, что вы думаете? Мне было плохо. Я хотел выбраться оттуда.

Я думаю, что власти тоже хотели, чтобы я выбрался. В марте психиатрическое отделение отдела пробации для несовершеннолетних округа Санта-Клара составило по мне свой отчет. Оценку моей психики проводил психиатр по имени доктор Шур. Его оценка немного отличалась от оценки доктора Фримена.

“Малолетний пациент был доставлен в Департамент отцом после неудачной попытки поместить его в госпиталь Напы. Отец заявил, что Говард находится вне контроля, так как он не успевает в школе, постоянно досаждает своей мачехе, пугает своего младшего брата, подозревает его в краже и заявил, что не может больше содержать его в своем доме. Этот шаг был вызван рекомендацией доктора Фримена отцу, который сказал, что Говард должен иметь отдельную комнату за пределами дома, иначе он разрушит семью”.

Доктор Шур продолжил рассматривать мою ситуацию. Он отметил, что я был очень близок со своей матерью, и что она умерла, когда я был маленьким. Он сказал, что до моей операции “родители (особенно мачеха) считали его невыносимым для жизни. Именно мачеха в первую очередь отвезла его к доктору Фримену.” В отчете упоминается трансорбитальная лоботомия.

Но отчет не заканчивается там, где заканчивались большинство других отчетов. Доктор Шур написал, что я, похоже, был “серьезно травмированным мальчиком”. Он сказал: “Мачеха всегда видела в нем проблему и никогда не считала его настолько хорошим, как своих собственных сыновей. В доме на данный момент он всегда рассматривается со скептицизмом и ему никогда не позволяется быть наедине со своим младшим братом. Ни один из родителей не чувствует, что может ему доверять.”

Итак, Шур заключил: “В интересах Говарда лучше всего его удалить из дома, так как его мачеха кажется решила уничтожить его“.

Фримен присутствовал на встрече, где обсуждались эти результаты, в кабинете моего надзирателя за несовершеннолетними, мистера Эллисона. Там был и доктор Шур, и мои родители. Заметки Фримена говорят о том, что я находился в Центре содержания под стражей несовершеннолетних уже три или четыре недели. Я узнал позже, что доктор Шур ненавидел Фримена, и ненавидел то, что он проводил лоботомии на детях, и хотел, чтобы он перестал.

Фримен об этом не упомянул. В своих заметках на тот день он написал: “Я согласился с миссис Далли, что Говард представляет опасность для дома, но не сделал никаких рекомендаций относительно решения проблемы”.

Решение все же было найдено. Поскольку я не был преступником, поскольку на меня не было предъявлено никаких обвинений, люди из Центра содержания под стражей несовершеннолетних не могли удерживать меня. Поскольку они определили, что я не психотик, госпиталь Напы не мог мне предоставить место там. Поскольку мой отец не позволял мне быть усыновленным, я не мог пойти жить к Макгравам — единственной семье, которая, казалось, хотела меня.

Так что, каким-то образом, люди, ответственные за мое благополучие, решили отправить меня в Агньюс, большой психиатрический госпиталь для душевнобольных.

Меня доставили из Центра содержания под стражей несовершеннолетних в Агньюс на машине, за рулем был пробационный офицер. Перед тем, как я сел в машину, меня одели в наручники «для моей защиты». Мы не разговаривали по дороге. Я был напуган. Это был только я и один офицер, и я не знал, что ему сказать. Мне нравилась идея того, что я уходил из juvie, но я не знал очень много о месте, куда меня везли.

Я знал, что это психиатрическая больница, для сумасшедших людей. Это было странно. Я знал, что я не сумасшедший. Доктора в juvie сказали мне, что меня отправляют в Агньюс, потому что нигде больше нет места для меня. Я помню, что один из них сказал мне, что я мог бы получить пользу от того, что скажут врачи там.

Я не был против этой идеи. Мне нравилось говорить с Фрименом. Он говорил со мной и слушал меня, и я любил разговаривать с людьми, которые слушают.

Как и в juvie, меня поместили в наблюдательную палату на первые три недели. У меня была своя комната, отдельно от остальных пациентов. Она была очень металлической и утилитарной. В ней была кровать и тумбочка, и всё. После отключения света каждую ночь дверь запирали. Первые три недели так и прошли. Меня приводили на сканирование мозга. Они показывали мне картинки чернилами, казалось, изучали меня. Весь день, день за днем, я сидел в своей комнате или разговаривал с докторами.

Жизнь внутри Агньюса была очень рутинной. Рано вставать, застелить кровать.

Завтрак в столовой в 5:00 утра.

Завтрак состоял из вареных яиц, иногда овсянки и несливочного тоста. Было много кофе и сока, и мне это нравилось, а тосты был вкусными. В Агньюсе выпекали свой хлеб, и это был хороший хлеб.

После завтрака мы возвращались на палату. Там нам выдавали лекарства. Большинство парней принимали их. Я не принимал, потому что был здоровым и активным — или хотел быть таким. Но было трудно оставаться активным, потому что мы не могли выйти на территорию больницы, пока не получили разрешение. Вокруг нас был огромный парковый комплекс, но мы были заперты в палатах.

Я проводил большую часть дня, гуляя по палате. В одном конце была комната отдыха, в другом конце — еще одна, а посередине — большая комната отдыха. Это был мир, в котором я жил.

Комнаты отдыха обычно занимали те, кто находился в худшем психическом состоянии. Те, кто не находился в таком плохом состоянии, имели право на выход на территорию или работали днем. Они работали на кухне или в пекарне, где готовили хлеб и выпечку. Некоторые работали в магазине. Некоторые работали на грузовиках, которые доставляли вещи по местам. Некоторые работали на свиной ферме или были в командах, занимающихся благоустройством территории.

Так что оставались только те, кто находился в худшем состоянии — психотические или кататонические больные, те, кто говорил с самим собой или просто слюнявился весь день, те, кто был недоступен.

А затем был я — единственный ребенок во всем учреждении.

Некоторые из пациентов, которые работали, возвращались на обед, который состоял из жареной балони, кремового мяса на гренках (SOS), которое так любят ребята в армии, или какого-то бутерброда. Ужин был чем-то похожим. Еда никогда не была очень вкусной, но ты либо научился ее любить, либо оставался голодным. Я научился ее любить. Я начал ждать еду.

Через три недели врачи перевели меня из наблюдательной палаты в отдельную комнату. Мне разрешили свободно перемещаться по палате, и я начал изучать местность. Похоже, что на Агньюсе можно выделить три категории людей. Во-первых, пациенты — это люди с психическими расстройствами. Во-вторых, врачи, которые должны ухаживать за пациентами. В-третьих, техники, которые одевались в белое и напоминали мороженщиков. Большинство из них были студентами, изучающими психологию. Их работа заключалась в том, чтобы следить за пациентами и держать их в узде.

Техники носили ключи на большой связке, которая звенела, когда они ходили. Всегда было слышно, когда они приближались. Они должны были следить за нами и убедиться, что мы не попадаем в беду, но им не удавалось подкрасться к нам незамеченными из-за этого звона. Мы слышали их заранее, прекращали то, что делали, и ждали, пока они пройдут мимо.

Я проводил много времени, разговаривая с врачами и техниками. Врачи приглашали меня в свои кабинеты, а техники общались со мной в гостиной или за столом во время еды. Я мог собирать пазлы или есть, а они начинали задавать мне вопросы: “Как ты себя чувствуешь? Почему ты здесь? Нравится ли тебе здесь? Нравятся ли тебе люди здесь?”

Я никогда не знал, что ответить. Я знал, что вокруг меня происходят страшные вещи. Я слышал истории. Я знал про электрошоки и странные лекарства. Я не хотел иметь с этим дело. Поэтому я старался отвечать осторожно. Я не хотел, чтобы кто-то был недоволен мной. Я думал, что если я скажу им, что мне нравятся пациенты с психическими расстройствами, они тоже подумают, что я сумасшедший. Поэтому я говорил им, что мне не нравится быть рядом с другими пациентами, что я боюсь того, что они могут мне сделать. Они, казалось, понимали этот ответ.

Пациенты, которые не работали, проводили время в гостиных. Там были стулья и столы, телевизор, и можно было взять что-то из офиса: карты, настольные игры, пазлы. Многие ребята ничего не брали. Они просто сидели там.

Большинство из них были очень больными, слишком больными, чтобы кто-то что-то с ними мог сделать. Большинство из них были в своем мире. Они не разговаривали, кроме, возможно, разговоров с самими собой. Они просто сидели и качались, бормоча себе под нос, часами подряд. Если вы попытаетесь заговорить с ними, они посмотрят на вас, как будто вы прерываете их разговор — с самими собой. Они будут ждать, пока вы уйдете, а затем начнут говорить снова. Я мог наблюдать за ними, но не мог настоящим образом связаться с ними.

Было несколько других пациентов, с которыми я мог разговаривать, но не много. Большинство людей на Агньюсе не были людьми, с которыми я хотел бы дружить. Многие из них находились там из-за проблем с алкоголем. Это было до Бетти Форд и всех реабилитационных центров. Если человек не мог прекратить пить, иногда его закрывали в психиатрическую больницу, чтобы он смог выйти из запоя. На Агньюсе были такие парни. Большинство из них были в порядке. Они не были сумасшедшими. У них просто были проблемы с алкоголем.

Я не встретил никого другого, кому делали лоботомию, или если встретил, то не знал об этом. Никто не говорил, почему они там находятся. Никто не спрашивал меня. Никто не знал, что со мной было сделано. Никто не говорил о том, что с ними было сделано. Быть сумасшедшим — это не то, о чем говорят, даже в психиатрической больнице.

Так что я был один. Агньюс был учреждением для взрослых, и я был единственным молодым пациентом, которого я когда-либо видел там. Это делало мое пребывание там одиноким и странным. Я не заводил друзей и не имел компаньонов. Но у меня была своя отдельная комната, и за мной следили все время, пока я был там. Это значило, что я, вероятно, был в безопасности от всего плохого, что могло произойти со мной.

Вокруг меня, конечно, происходили плохие вещи. Мы видели, как людей увозят все время. В основном это были пациенты, которые прекратили принимать свои лекарства и стали буйными. Они начинали драку, обычно с техником. (Я не думаю, что я когда-либо видел, как двое пациентов дрались между собой.) Четыре или пять техников приходили на помощь. Они обрушивались на парня и увозили его в отделение закрытого типа. Наступало время резиновой комнаты.

После того, как я завершил так называемый период адаптации, меня перевели на палату, и я, наконец, завел друга. Его звали Фрэнк. Он был гавайцем. Он увлекался рок-н-роллом, так что мы ладили друг с другом. Из гостиной можно было взять проигрыватель и послушать записи, если они были. У Фрэнка были хорошие пластинки.

Я помню, как слушал Ритчи Валенса, Джимми Гилмора и “Sugar Shack“, Дион и “Donna the Prima Donna“. Мне особенно нравились медленные песни. Я слушал их, когда был один, и внутри плакал (не громко, с слезами, стекающими по щекам). Я был одинок и любил слушать песни о одиноких людях. “Ты — моя единственная любовь, ты — одна из тысяч звезд на небе…” и тому подобное.

Техники, должно быть, чувствовали, что музыка важна. У них были комнаты для “музыкальной терапии”, куда они водили пациентов. В каждой из них был пианино или электронный орган. Там также были электрогитары и барабанная установка, и их можно было использовать. Когда я попробовал играть на барабанах, это звучало ужасно. Потом я попробовал играть на гитаре. Это было не так уж плохо. Я немного играл на пианино, и я мог на пианино разобрать мелодию и перенести ее на гитару. Я так и не научился читать ноты, потому что не имел терпения к этому, но я мог сыграть пару вещей на гитаре.

Но в основном я просто слушал. Вот доказательство того, сколько времени я проводил, делая это. Я выяснил, что вы можете снять вертушку с проигрывателя и обернуть вокруг шпинделя кусок ленты, чтобы пластинка 45 оборотов в минуту играла медленнее, так что голоса звучали глубоко и низко и напоминали мой голос. Таким образом, я мог петь вместе с ними. После нескольких экспериментов я выяснил, что идеальная скорость для моего голоса — 38 оборотов в минуту. Я знал, что это было 38 оборотов в минуту, потому что я сидел, слушая запись, наблюдая, как она вращается, смотрел на часы и действительно считал количество оборотов в минуту.

У меня было много свободного времени. Я сидел и слушал музыку часами и часами, пил кофе, курил сигареты, иногда болтал с Фрэнком, если он был рядом.

Курение там было большой вещью. Ты проводил много времени, куря. Я начал курить, когда жил дома, крадя сигареты у Лу, когда мог, или покупая пачку время от времени. В Агньюсе они давали пациентам табак и бумагу бесплатно. Это был дешевый табак и дешевая бумага, но это было бесплатно, так что большинство ребят курили именно это. Вы также могли купить сигареты в магазине, и настоящие сигареты стоили как золото. Если ты хотел подружиться с парнем, то тебе нужна была пачка настоящих сигарет. Если ты предложил парню настоящую сигарету, ты был его другом.

Как только я перестал находиться под наблюдением, врачи сказали мне, что со мной ничего особенного не происходит. Они сказали, что со мной все в порядке. Они сказали, что мне там не обязательно находиться. Они сказали: “У нас нет другого места, куда мы могли бы тебя отправить.”

Это было разочаровывающе. Мне было странно находиться в дурдоме, но не быть сумасшедшим. Как я выберусь оттуда? Если я был сумасшедшим и выздоровел, они должны были меня выпустить. Но если я не был сумасшедшим и все равно был заключен, то что же тогда?

Они никогда не говорили мне, сколько времени я должен был оставаться там. Если бы они сказали, то я, возможно, бы сумел настоящим образом сойти с ума. Это было такое место. Если ты не был сумасшедшим, когда ты туда попал, ты станешь сумасшедшим, когда ты оттуда уйдешь. Особенно если ты находишься там так, как я.

Каждый день я вставал, не зная, будет ли это мой последний день там или я останусь настолько долго, что умру там. Я просто был там, стараясь не думать о прошлом, стараясь не беспокоиться о будущем, пытаясь пережить каждый новый день, раз за разом.

Я жил так, заключенный в Агньюсе, от одного дня к другому, не зная, сколько времени я буду там находиться, более года.

Мой отец приходил навестить меня примерно два раза в месяц. Ему разрешалось вывести меня из палаты, в кантину или на территорию. Это было как большой отпуск. За все время, пока я там находился, мне ни разу не давали разрешения на выход на территорию. Мне также не разрешали работать на команде. Это означало, что я был заперт внутри палаты на всю сутки, каждый день, на все время. Мне было четырнадцать лет, когда я попал туда. Для четырнадцатилетнего ребенка это трудно быть заключенным в течение всего дня.

Так что мы с отцом ходили в кантину. Ему разрешалось навестить меня на час или полтора. Он покупал мне всякую всячину. Мы гуляли по территории под этими большими кипарисами. Он говорит, что мы играли в теннис, но я думаю, что он только говорит это, чтобы напомнить мне, что я в этом был плох, и что его раздражала моя невозможность сконцентрироваться на игре. Но я не помню этого. Я помню, что мы сидели в кантине.

Мы говорили, но не говорили. Между нами была странная тишина. Я спрашивал, как дела. Независимо от того, что я спрашивал, он говорил: “Хорошо”. Я хотел узнать, что происходит с Джорджем, Брайаном и Бинки. Я знал, что Бинки женился и вернулся в дом со своей новой женой. Я думал, что Джордж заканчивает Ковингтон. Итак, я спрашивал: “Что там у Бинки?” И он говорил: “Все хорошо” и менял тему.

Моему отцу тоже было трудно на этих встречах. Он находил трудным разговаривать со мной. Он думал, что я своим поведением несчастливого ребенка пытаюсь причинить ему боль. Он думал, что я всегда ставил его в позицию “Я буду заставлять тебя чувствовать себя плохо, потому что мне плохо”.

Я не помню, чтобы это было так. Я не пытался заставить его чувствовать себя виноватым. Я пытался заставить его полюбить меня. Я чувствовал, что меня выбросили. Я хотел знать, что он хочет меня вернуть обратно.

Так что рано или поздно я всегда спрашивал его, когда я смогу вернуться домой. И он каждый раз отвечал: “Скоро”. Я спрашивал, когда это “скоро”. Он говорил: “Не сейчас. Я не могу привезти тебя домой сейчас.”

Я никогда не спрашивал, почему. Я знал почему. И спустя время я вообще перестал спрашивать. Было слишком больно слышать ответ. Мне было обидно. Было плохо чувствовать себя ненужным. Может быть, если бы я был сумасшедшим, или думал, что я сумасшедший, это было бы проще. Я бы знал, что они должны держать меня под замком, потому что у меня что-то не в порядке с головой. Но это было не так. Мне пришлось остаться там, потому что мои родители не хотели, чтобы я был дома, и никакое другое место меня не принимало.

Так что я перестал спрашивать.

Я никогда не имел других посетителей. Я не видел Лу или своих братьев. Я никогда не получал писем. Возможно, это была какая-то политика, как будто они не хотели, чтобы ты слишком много думал о доме, иначе ты бы убежал.

Я тоже никогда не отправлял писем, но писал их много. Я писал письма моему отцу, Лу, моим друзьям и подругам. Я говорил им, как сильно они занимали мои мысли, как сильно я скучал по ним, как сильно я их любил и заботился о них, и как сильно я хотел вернуться домой. Я писал такие письма Лори, девушке, окно которой я разбил, когда был в Ковингтоне.

Но я никогда не отправил ни одно из этих писем. Я знал, что это не принесет никакой пользы. Мой отец дал понять, что я никуда не уеду. Я понимал, что между мной и Лори все кончено. Что я мог сделать, попросить ее подождать меня? Это было бы не круто. Я находился в психушке!

Время двигалось медленно. Это было мучительно. Чтобы время прошло быстрее — чтобы не сойти с ума на самом деле — я придумывал всякое. Я притворялся. Я говорил себе, что я нахожусь в армии, как на тренировке. Мы все готовимся к тому, чтобы отправиться заграницу для большого вторжения. Все остальные парни идут со мной. Наши перемещения ограничены, потому что вторжение — тайна. Я убедил себя, что выйду отсюда, когда начнется вторжение — завтра, или послезавтра, или на следующей неделе, но скоро.

Я так притворялся в течение всего года, пока был здесь заключен.

Фримен казалось, считал, что Агньюс был хорош для меня. Он написал в своих заметках 7 июня 1963 года: “Говард находится в Агньюсе уже около 3 месяцев. Он довольно хорошо адаптировался к больнице”. Я полагаю, это значило, что я не пытался убить себя или кого-то другого. Я не помню, чтобы видел его в Агньюсе, так что я не знаю, как он все узнал, если только Лу не докладывала — а она тоже меня не посещала. Для него, оставить меня в Агньюс и держать там было лучшее в мире решение для меня.

А потом, совершенно неожиданно, все закончилось. Однажды утром пришло сообщение, что я покидаю Агньюс. Меня отправляют в место под названием Ранчо Линда.

Глава 10. Ранчо Линда

Школа Ранчо Линда располагалась на холмах к востоку от города Сан-Хосе. Она была окружена фруктовыми садами и разбавлялась эвкалиптовыми деревьями, с нее открывался вид на город Сан-Хосе и на всю долину Санта-Клары. Ранчо Линда занимала двенадцать акров земли, и была построена в таком же низком бунгало стиле, как и моя начальная и средняя школы. Здесь были классы, спальни, столовые, игровые зоны и бассейн. Это было частное учреждение, и оно работало менее года, когда я попал туда.

Ранчо Линда была задумана как “резиденционный центр для специального образования”, согласно брошюрам, рекламирующим это место. Она была “спроектирована для удовлетворения специальных образовательных потребностей детей и подростков, страдающих умственными и эмоциональными отклонениями” и предназначалась для решения “образовательных, социальных и эмоциональных проблем, влияющих на учебный процесс”. Школа предлагала “круглосуточный контролируемый режим, предназначенный для минимизации тревог”.

Я не уверен, чьи тревоги предполагалось минимизировать — вероятно родителей, которые платили по четыреста долларов в месяц за пребывание своих детей, — но “круглосуточный контролируемый режим” означал, что Ранчо Линда была учреждением минимальной безопасности, где пациенты или ученики находились под наблюдением круглосуточно. На окнах не было решеток, не было вооруженных охранников, и можно было свободно передвигаться по территории, но было ясно, что ученики были ограничены в рамках комплекса и не планировали уходить оттуда — если они, конечно, не собирались убежать и никогда не вернуться.

После Агньюса казалось, что я нахожусь на летнем лагере. В то время там находилось 110 детей, половина мальчиков, половина девочек, от шести до семнадцати-восемнадцати лет. Спальни разделялись по полу и возрасту. В каждой спальне было шесть кроватей. Каждый ребенок имел свою кровать и свой шкаф с одеждой. Каждые две спальни имели одну ванную комнату между ними, так что двенадцать детей делили каждую ванную комнату.

Двери были электронно замкнуты, и в главном офисе была большая доска с лампочками, которые показывали, какие двери открыты (зеленый свет) и какие закрыты (красный свет). Это была их система безопасности. После темноты была проверка наличия в спальне. Все двери были закрыты, и должны были оставаться такими. Иногда проводилась дополнительная проверка. Иногда ответственный человек просто сидел в офисе и смотрел на большую доску. Если все лампочки на доске были красные, это значило, что все двери были закрыты. Если один из них становился зеленым, это значило, что кто-то выходил из комнаты.

В качестве дополнительной меры безопасности спальни были разделены по тому, насколько трудно было иметь дело с ребенком. “Отделение D” было для плохих мальчиков. Детей помещали туда за то, что они приходили в класс поздно, за то, что не убирали свои комнаты, за то, что забавлялись в классе — все такое.

Я провел много времени в Отделении D.

Сначала я был очень рад, что оказался в Ранчо Линде. Люди были очень дружелюбными. Еда была невероятной. Иногда, если еды было достаточно, можно было даже пойти за второй порцией.

Классы были скучными, как и всегда были большинство моих классов, но эти были особенно скучными. Здесь не было алгебры. Здесь не было геометрии. (До сих пор я не могу сказать, что такое геометрия на самом деле.) Здесь были английский, история, искусство. Здесь была музыка. Но все классы были слишком легкими для меня. Казалось, что им нужно было, чтобы уроки были легкими, чтобы каждый ребенок мог сдать их, чтобы они могли похвалить себя и сказать, как хорошо они работают, образовывая детей в Ранчо Линде.

Я не знаю, зачем остальные дети были там. С некоторыми из них это было очевидно. Были дети с физическими нарушениями, особенно маленькие дети, у которых были стойки для ног или что-то в этом роде. Но по большинству детей никогда не получалось определить, что с ними не так. Некоторые из них казались немного медленными, но в Ковингтоне были дети, которые тоже казались довольно медленными. Они больше походили на аутсайдеров, на детей, которые не могли ладить друг с другом, на детей, которым больше некуда было идти.

Я не мог знать об этом в то время, но некоторые советники в Ранчо Линде считали, что я к ним не принадлежу. Один из них, парень по имени Наполеон Мерфи Брок, сказал мне много лет спустя, что он всегда думал, что меня туда отправили по неправильным причинам. “Мы не считали, что с вами что-то серьезно не так”, - сказал он. — “Мы думали, что диагноз должен был быть, в лучшем случае, эмоциональное расстройство из-за чего-то неправильного в домашней обстановке. Это была школа для умственно отсталых детей, детей с аутизмом, и со всеми видами физических нарушений. Ты просто не казался таким же, как они. Тебе не требовалось таких лекарств, в каких нуждались они”.

Возможно, поэтому Ранчо Линда было легким местом для меня, чтобы достичь успеха. Во всей школе было всего около пяти крутых парней. Остальные были как-то гиковаты. И было около тридцати девушек в моей возрастной группе. Так что мне было легко стать одним из крутых парней с самого начала.

Во-первых, я был больше, чем все остальные. Я был таким же большим, как большинство консультантов. Кроме того, я немного ориентировался в обстановке. Я не рассказывал людям о моей лоботомии, или о моем времени, проведенном в тюрьме, или о моем времени в Агньюсе, но я знал вещи, которых не знали другие дети, о том, как работает мир. Понять Ранчо Линду было легко.

В буклете из ранних дней Ранчо Линды обещались “внеучебные мероприятия, включая ярмарки, родео, вечеринки на пляже, профессиональные спортивные мероприятия, боулинг, фильмы, пьесы, посещения промышленных предприятий, общественных зон отдыха, зоопарков, ранчо, учреждений правительства и вооруженных сил”. Студенты участвовали в “соревнованиях по плаванию, интрамуральных играх, походах, пикниках и танцах по пятницам”.

Я помню случайные танцы, но не помню, чтобы я делал много других вещей из этого списка. Иногда нас водили вниз по холму в место под названием “Клуб Что это” в Санта-Кларе, который управлялся бывшим полицейским, который был другом одного из консультантов. Там можно было пить алкоголь, но не когда мы были там. Для нас это были просто газировки и танцы.

Так что в Ранчо Линде не было много занятий на свободное время. Мы ходили на походы по холмам вокруг школы. Была команда бегунов, и я бегал кросс-кантри, но не помню, чтобы мы когда-либо соревновались с другой школой. Был бассейн. Но делать на самом деле было нечего.

Так что остались курение и секс. Это были две вещи, которые нельзя было делать, и мы все хотели это сделать. Я нашел способ сделать оба.

Получить сигареты было не так уж сложно. Была одна девушка в школе, которая была достаточно старой, чтобы курить, и ее родители привозили ей сигареты. Мы крали их у нее, или она давала их нам. Был один консультант, который, если ему приходилось вас вести вниз по холму на врачебный прием или стоматологический прием, позволял вам купить сигареты. Был другой консультант, который всегда оставлял сигареты в своей машине, которую не закрывал на замок. Я думаю, что она оставляла их для нас, потому что это был почти всегда полная пачка, и мы брали ее в один день, а на следующий день там появлялась новая полная пачка.

В школе Ранчо Линда было запрещено курить. Особенно запрещалось курить в общежитии. Но мы курили именно там. Открывали окно и стояли возле него, выдыхая дым наружу. Время от времени мы слышали, как кто-то из ночных смотрителей приближается, и выбрасывали сигареты в окно, а сами прыгали на кровать. Был один смотритель, японец по имени Ямагучи, который заглядывал в дверь. В комнате было полно дыма, и он спрашивал: «Вы, мальчики, не курили здесь?» А мы отвечали: «О нет, мистер Ямагучи, не мы». И он нас оставлял в покое.

Когда я начал курить у окна, меня осенила идея: если меня никто не застанет за курением у окна, то, возможно, меня никто не заметит, когда я вылезу из комнаты через окно. Так что однажды я снял раму окна и выбрался наружу. Окна не были защищены электронными системами, как двери. Никто не знал, что я вышел из комнаты. Так что я просто побродил. На следующий день я сказал одной из девушек, что возможно зайду в гости.

К моменту, когда я выяснил, как сбежать из общежития ночью, я уже занимался всякими делами с девушками в Ранчо Линда. Я был с девушкой по имени Сьюзен. У нее была большая грудь и, как многие девушки того времени, она носила прическу боб, как запасная певица из The Ronettes или какой-нибудь другой группы. Она была агрессивной и легкой на подъем, и я бы лгал, если бы сказал, что была какая-то другая причина, по которой я выбрал ее. Она создавала атмосферу. Но она не знала, как это сделать, и я тоже. Поэтому у нас не было полового акта. Мы много целовались, но не дошли до конца.

Для этого мне пришлось подождать Аннет. Я был на нее настоящий̆ котик. Она была не как Сьюзен. Она была что-то особенное. Она была очень живой и общительной, и милая. Некоторые ребята могли бы сказать, что она была немного тяжелее, чем следовало бы, но не я. Я всегда любил девушек с пухлыми формами, и она была такой.

Я не знаю, что она делала в Ранчо Линда. У нее, конечно, не было никаких проблем. Может быть, была у нее была проблема с дисциплиной дома. Может быть, она была как я, и никто не знал, куда ее деть. Я никогда не спрашивал. Как и в Агньюсе, никто в Ранчо Линда не спрашивал.

Я так сильно ее хотел. Я не знал, что мне с этим делать, как и с Сьюзен, но Аннет была такой красивой, что я был готов пойти на все, чтобы попытаться, если бы у меня когда-нибудь появилась такая возможность. И вот она появилась.

Первый раз это случилось, я лежал в постели, притворяясь больным. Другие дети были в школе. Я не хотел идти. Так что я притворился больным. Пока другие дети были на уроках, я был один в своей комнате.

Аннет услышала, что я болен, и спустилась, чтобы посмотреть, как я поживаю.

Она получила разрешение на посещение ванных комнат или что-то вроде этого, и тихонько спустилась ко мне в гости.

Я был до смерти напуган. Я настолько увлекся Аннет, что боялся, что нас застукают. Я уже находился в блоке D. Оттуда нельзя было уйти куда-то еще. Я не хотел попасть в неприятности. И мне было страшно за то, что мы собираемся делать. Я боялся, что она увидит, что я не знаю, что делать. Я боялся, что я буду выглядеть как ботаник.

Мы уже обнимались, целовались и немного баловались, но я не знал, как двигаться дальше. Я не уверен, что Аннет тоже знала.

Но мы были одни и у нас было время. Аннет залезла ко мне в постель. У нас было тридцать минут, пока ей не пришлось уходить. Мы как-то разобрались. Я не знаю, была ли Аннет девственницей до этого дня. Но после этого мы оба ими не были. Это было прекрасно. Это было так волнующе. Я чувствовал себя настоящим мужчиной. Я чувствовал, что переступил черту. Я больше не был ребенком.

Я знал, что слух об этом разойдется. Я никому не собирался говорить — я знал, что так делать нельзя, да и я не хотел быть пойманным. Но я думал, что Аннет расскажет своим подругам.

И она рассказала. В течение дня другие девушки узнали, что произошло. Скоро это узнали и некоторые парни. Теперь я мог гулять, как будто я владею этим местом. Я возмужал.

Затем, почти так же быстро, я очень испугался. Аннет была беременна. Сначала она рассказала всем своим подругам, что произошло. Затем начала говорить, что беременна.

Я знал, что это было от меня, потому что она не была с кем-то еще. Но я также не мог понять, как это было возможно. Мы были вместе только один раз. Как она могла забеременеть? Кроме того, как она могла быть так уверенной так скоро? Прошло всего около трех дней. Могла ли девушка знать, что она беременна за три дня?

Это показывает, насколько мало я знал. Конечно, оказалось, что она не была беременна, и все было хорошо.

Эти выходки стали моим главным занятием. Каждую ночь я был на миссии: на невыполнимой миссии — выскочить из своей комнаты и проскользнуть к девичьему общежитию.

После темноты, после проверки кровати, я снимал сетку с окна в своей комнате и выползал на улицу. Я проскользал через кампус. Затем, обычно, мне приходилось перелезать через забор или взбираться по стене здания и ползти по крыше, чтобы добраться до девичьего общежития.

Я относился к этому серьезно. Я даже носил темную одежду, чтобы сливаться с окружающей средой. Иногда я слышал, как кто-то подходит, и мне приходилось ложиться и прятаться. Однажды ночью я услышал шаги так близко от себя, что я знал, что меня раскрыли. Я рухнул на землю и лежал в гравии, ждущий, пока все не пройдет. Затем шаги ушли.

Вот так это было в Ранчо Линда. И это касалось не только меня. Я не знаю, был ли я первым парнем, который сбежал и пошел к девушкам, но я не был последним. Скоро казалось, что все это делают. У всех у нас были свои планы. Чтобы обойти проверки кроватей, ты сворачивал гору одежды и клал ее под простыни. Затем ты выскользнул. Проверки кроватей никогда не проходили чаще, чем раз в тридцать минут, так что ты знал, что у тебя есть полчаса, чтобы заняться своим делом. Иногда ты выскользнул и попал в комнату с девушками, а через пятнадцать минут вернулся. Иногда это была неудачная миссия, когда ты вышел и обнаружил кого-то, патрулирующего снаружи. Или ты дошел до комнаты с девушками, открыл окно, а кто-то закричал. Или ты обнаружил запертое окно.

Мы часто добивались успеха, я думаю, потому что Ранчо Линда была новым учреждением с молодым, неопытным персоналом. Они еще не понимали, что мы задумываем, поэтому они еще не научились остановливать нас.

Я в первый раз поднялся в комнату Аннетты, может быть, месяц после нашего первого опыта вместе. Затем разнеслось, что я разбираюсь в сексе. Так что скоро появились другие девушки, обращающие на меня внимание. Сьюзен снова заинтересовалась мной. И Синди тоже. Она была очень настойчивой девушкой. Некоторые говорили, что она была распутницей. Ее называли шлюхой. Так что с ней лучше не попадаться. Но быть наедине с ней было очень хорошо.

Аннетта узнала, что другие девушки интересуются мной. Она ревновала и рассталась со мной. Так что я был с Сьюзен некоторое время. Затем Сьюзен узнала, что я интересуюсь Синди, и не хотела иметь со мной ничего общего. И так продолжалось. Я думаю, я думал, что я крутой парень. Что я знал?

Я подружился с парнем по имени Рон. Он был крутым. Он был латиноамериканцем и носил прическу «водопад». Он, возможно, находился в Ранчо Линда из-за физических проблем. У него была плохая рука, одна рука не работала правильно. И мы подружились как-то странно. Мы играли, и я толкнул его и повредил его ногу. Мы не играли сильно, поэтому я не знал, почему это ему повредило. Но он пошел к медсестре, и оказалось, что у него была какая-то странная костная инфекция. Поэтому его нога болела, когда я толкнул его. Они сказали, что если бы он не выяснил об инфекции вовремя, он потерял бы ногу.

После того, как ему стало лучше, Рон и я начали вместе подниматься в девичье общежитие. Он стал моим сообщником. Мы выскальзывали и поднимались туда. У него было несколько девушек, как и у меня.

Он не был моим единственным другом. Я также подружился с целой группой других парней. Мы хорошо проводили время вместе — и не только с девушками. Мы устраивали некоторые розыгрыши. Однажды мы поняли, что четверо из нас, работая вместе, могут поднять Volkswagen. И мы это сделали. Мы подняли его на парковке, понесли вниз по дороге и поставили его поперек, чтобы машины не могли проехать. Я не знаю, разобрались ли они, кто это сделал, и как.

У консультантов и администраторов было такое отношение, что они не хотели, чтобы их школа была тюрьмой. Поэтому на окнах не было решеток, а двери не были заперты, даже если они были под наблюдением. Так что мы много прокрадывались. Мы проникали на кухню и делали сэндвичи, затем приносили их обратно на свои кровати. Я узнал, что можно использовать нож для масла, чтобы взломать автомат для колы, поэтому у нас у всех были колы со сэндвичами.

Помните, что многие из нас были бунтарями до того, как мы попали в Ранчо Линда. Так что многие из нас продолжали быть бунтарями, находясь там.

Меня часто мучала тоска по дому. Мой отец навещал меня каждые несколько недель. Мы гуляли или сидели и пили кофе в кафетерии. Он спрашивал меня про школу. Я рассказывал ему о том, что происходило там — не обо всем, но о чем-то. Он критиковал школу. Он тратил свои деньги, чтобы содержать меня там. Несмотря на то, что я все еще был под опекой суда, некоторые расходы шли прямо из дома. Был официальный список одежды для Ранчо Линда, и семья должна была купить все, что на там было указано. А потом одежда терялась или портилась в стирке, и рубашка или брюки или что-то еще приходилось заменять. Это бесило моего отца тратить деньги на такие вещи. Он растил еще троих мальчиков дома, а деньги не растут на деревьях, даже в Лос-Альтосе.

В начале, как в Агньюсе, я спрашивал моего отца, когда он заберет меня домой. Некоторое время он говорил: “Ну, может скоро”, или “Это не очень хорошее время”, или “Нам придется подождать и посмотреть”. Иногда он просто говорил: “Не сейчас”. Я подумал, что ему не хочется, чтобы я больше задавал этот вопрос, поэтому я снова перестал спрашивать.

Лу приехала в гости всего один раз. Я был действительно рад ее видеть. Я вскочил и попытался обнять и поцеловать ее. Она оттолкнула меня. Она ничего не сказала, но ничего не изменилось. Она не хотела иметь со мной ничего общего.

Это причинило мне боль. Смешно, но даже после всего, что произошло, я хотел любить ее, и я хотел, чтобы она любила меня. Я хотел матери, даже если это была Лу. Я не хотел быть этим злым бунтарем, который находился под замком, потому что никто не мог справиться с ним. Я хотел быть обычным ребенком, который живет дома со своей мамой, папой и братьями, который ходит в школу и делает все обычные вещи, как обычные дети. Даже после всего, что произошло, я все еще желал такой семьи.

В Ранчо Линда были вещи, которые делали меня менее одиноким и скучающим по дому, например, когда была девушка или когда я проводил время с Роном или с другими ребятами, с которыми я дружил. Но в Ранчо Линда были и вещи, которые делали меня более одиноким и скучающим по дому. Например, школа находилась на холме, очень высоко, но все еще достаточно близко к пригородам, чтобы можно было увидеть, что происходит внизу. Из классных комнат можно было увидеть центр Сан-Хосе. Можно было увидеть неоновые огни, показывающие, где находятся кинотеатры. Можно было увидеть другие школы. Можно было увидеть детей, играющих на школьных площадках. Если бы вы находились на дворе перед школой, вы могли бы даже услышать, как дети играют. Можно было увидеть, как дети катаются на велосипедах перед своими домами. Можно было увидеть, как папы приходят домой с работы вечером.

Я проводил много времени на том дворе, потому что туда тебя отправляли, когда ты был наказан. Тебя назначали на два дня садиться на грядку, и в следующие два дня ты был там, вырывая сорняки на солнце, глядя вниз по холму и слушая голоса детей из обычной школы, у которых были обычные жизни.

Я часто наказывался. В Ранчо Линда не было так строго, но были правила, и мне было трудно их не нарушать. Некоторые правила были глупыми. Тебя наказывали за то, что ты опаздывал на урок, дурачился на уроке или мешал другим. Тебя наказывали и за мелочи. Однажды меня наказали за то, что я не застелил свою кровать перед завтраком.

Были также мужские консультанты. Некоторые из них были студентами из Сан-Хосе Стейт. Некоторые из них учились на врачей. Некоторые просто искали работу. Некоторые были крутые, а некоторые — нет.

Один из них назывался Билли Купер. Он был чернокожим парнем из Сан-Хосе Стейт. Он носил костюмы из ткани акула и всегда флиртовал с женщинами — другими консультантами и даже ученицами. Он был крутым.

Еще один консультант назывался Наполеон Мерфи Брок. С ним я разговаривал много лет спустя после того, как я ушел из Ранчо Линда. Он тоже был чернокожим и музыкантом. Он играл на всех возможных инструментах. Он учился психологии и музыке в Сан-Хосе Стейт. Через несколько лет после того, как я знал его, его нанял Фрэнк Заппа, чтобы присоединиться к его группе “Матери Изобретения”. (Он все еще выступает с сыном Фрэнка, Дуизилом.) Он был крутым.

Другой был экс-олимпийский боксер по имени Лу Роулс, как и певец. Он был неплох.

Третий был Франк Шулер. Он был немецкого происхождения. Он также был олимпийским спортсменом, быстрым ходоком, в Германии. Он был суровым. Он заставлял бегать вокруг баскетбольных площадок на несколько часов в качестве наказания. Он заставлял стоять на улице с вытянутыми руками. Ты не мог двигать ими. После двадцати или тридцати минут это становилось очень трудно и больно. Он не был крутым.

А самым худшим был рыжеволосый парень по имени Дуг.

Однажды утром Дуг остановил меня на пути к завтраку и сказал, что я должен застелить свою кровать. Я не хотел этого делать. Я хотел завтракать. Я был голоден. Но он остановил меня и сказал, что я не уйду, пока не застелю кровать.

Это было не первый раз, когда у нас возникали проблемы. Он всегда на меня наезжал, говорил, что он научит меня уроку или исправит меня. Так что на этот раз я сказал: “Давай здесь и сейчас”.

Мы начали драться, и я вцепился в него головой, а затем начал бить его в лицо. Так нас и нашли другие консультанты.

Тот день администрировал Лу Роулс. Он отвел меня и Дуга в тренажерный зал, где было что-то вроде боксерского ринга. Он заставил нас надеть боксерские перчатки — как и Лу много лет назад делала со мной и Джорджем — и сказал нам зайти туда и разобраться между собой, как мужчины.

Это не длилось долго. Дуг бросился на меня, и я ударил его в живот. Он упал. И хотя это должно было быть частным мероприятием, студенты, собравшиеся за окном и увидевшие, как я сбил Дуга с ног, начали радостно аплодировать.

Лу Роулс вывел Дуга из ринга и надел перчатки на Франка Шулера. Я думаю, он хотел научить меня уроку, и уроком не должно было быть то, что я избил Дуга как в ринге, так и вне его. Поэтому мне пришлось помериться силами с Шулером. К сожалению, он оказался лучшим бойцом, чем Дуг. Он сбил меня на пол один раз, и я встал. Он сбил меня на пол второй раз, и я снова встал. Но когда он в третий раз сбил меня на пол, я решил остаться лежать. Я не был глупцом. Я остался на земле.

Это разозлило Шулера. Он начал на меня кричать, а затем ударил меня ногой. Лу Роулс вмешался и остановил бой. Он сказал, что если он когда-нибудь увидит, как Шулер бьет другого человека, находясь на земле, он наденет перчатки и покажет ему, что такое настоящий бой.

Лу Роулс был бывшим боксером. С ним не стоило связываться. Меня поразило, что он встал на мою защиту, и Шулер сразу же отступил.

Я не помню, чтобы я был очень несчастным в Rancho Linda. Не счастливым, но и не мучительно несчастным. У меня была связь с Аннетт. Это было важно для меня. Я думаю, я был влюблен в нее. Я непременно думал о ней все время. Я никогда не думал о других девушках, когда мог быть с ней.

Но мы никогда не говорили о будущем. Мы никогда не говорили о том, что произойдет, когда мы выйдем из Ранчо Линда. Я не знаю, это ли подростковый возраст, или это то, что случается с подростками в таком месте, как Ранчо Линда, но ты живешь только на один день, только на мгновение. Все было связано с тем, чтобы пережить то, что происходило прямо сейчас. Ты не слишком заботился о том, что будет позже, потому что прямо сейчас было все, с чем тебе приходилось иметь дело.

Было так, словно ты находился в реке, пойманным течением, и ты шел туда, куда она тебя несла. Ты знал, что не контролируешь свою судьбу. Так что ты не мечтал и не планировал. Не было никакой причины для планирования. Ты знал, что должен выжить в том, что ты проходил, и единственный способ сделать это был попытаться повеселиться.

Я веселился. Мой отец купил мне электрическую гитару, копию Fender, которая была из Sears. Я любил эту гитару. Я играл на ней часами и часами. Я был очень увлечен музыкой. Я не выступал и не хотел выступать, хотя фантазировал о том, что стану поп-звездой. Я пел сам себе в комнате часами, но никогда не пел публично. У меня не было голоса для этого, и я это знал. Но когда я был один, я был Полом Анкой, и я пел красиво.

Бывали случаи, когда в Ранчо Линде звучала настоящая музыка. Один из директоров школы знал Конни Стивенс, певицу. Имя директора было Стивенс, и он утверждал, что они являются кузенами. Я не думаю, что это было правдой, потому что Конни Стивенс итальянка, и её настоящее имя даже не Стивенс. Но он знал её, и каким-то образом смог договориться, чтобы она выступила в Ранчо Линде. Смешно, что я не помню, какие песни она пела, хотя это было очень важно. Она сыграла в телевизионном детективном сериале “Гавайский глаз” и имела большой хит на радио с Эддом «Куки» Бирнсом, называющимся «Куки, Куки (Одолжи мне твою гребешковую расчёску)», после того, как Эдд стал звездой “77 закатных улиц”. Я не помню, пела ли она это, но помню, что она была красивой, и я получил её автограф.

Иногда мы забавлялись за чей-то счет. Мы часто издевались над детьми, дразнили их, а то и притесняли. У Джорджа Пеззоло, например, была большая коллекция марок. Он хранил её спрятанной в своей комнате, но все знали, где она находилась. Коллекция была очень дорогой для него. Иногда, когда он был особенно надоедливым, я говорил ему, что пойду заберу его коллекцию марок и сделаю из них бумажные самолетики. Он нервничал и сообщал об этом учителю, и учитель позволял ему вернуться в свою комнату охранять коллекцию. Мы так дразнили его, что в итоге он построил огромный деревянный ящик с большим замком, достаточно большой, чтобы вместить всю его коллекцию марок. Он носил его с собой всё время, потому что боялся, что мы всё же взломаем его.

Другие парни, если они доставляли нам слишком много проблем, становились жертвами “подушечной вечеринки”. Мы ждали, пока парень войдёт в одну из комнат. Затем мы накрывали его одеялом и били его. Мы никогда никого серьёзно не ранили. Мы никого не отправляли в больницу или даже к медсестре. Но мы, должно быть, достаточно напугали некоторых парней.

Так же проходила моя жизнь. Я вырос, немного стал похож на мужчину. Есть фотография из того периода на пятничном вечернем танце во дворе Ранчо Линды, где я танцую с Аннетт. Я в спортивном пиджаке, и я на четыре фута выше неё. У неё нарядное платье, волосы убраны, и мы хорошо смотримся вместе.

В конце концов, мне надоело, и я попал в настоящую передрягу. Это произошло с моим большим планом побега из тюрьмы.

Как я уже сказал, я был большим фанатом телешоу “Миссия невыполнима”. Я могу услышать эту музыку сейчас, и я помню, как мечтал о том, чтобы самому иметь подобные тайные приключения. Итак, я придумал одно такое.

Я разработал этот план, чтобы захватить контроль надо Ранчо Линду и сбежать. Я начал чертить планы. Я нарисовал чертеж общежития и здания администрации. Я выяснил, как мы могли бы победить надсмотрщиков. Мы извлекли бы деревянные штанги для занавесок из наших шкафов и использовали их, чтобы заставить надсмотрщиков подчиниться. Мы связали бы их, тех, кто был в мужском общежитии, и тех, кто был в женском общежитии. Затем мы бы сбежали. Все сбежали бы, кроме меня. У меня был секретный план. Остальные парни сбежали бы, а я остался бы с девушками, которые не хотели бы уходить. Я был не серьезен насчёт этого плана. Это была просто шутка. Но как только другие ребята об этом узнали, все стало серьезно. Они думали, что это реальный план. Я не мог сказать им, что это была просто шутка, потому что я выглядел бы идиотом. Поэтому я дал им думать, что это было реально, хотя я никогда так не думал.

Мы нарисовали планы, и я спрятал их под своим матрасом. Мы выбрали ночь, и ночь приближалась. У нас были инструкции. Этот парень будет поставлен здесь, а этот парень будет поставлен там.

Каждый имел свою задачу. Это было бы точно, как в телешоу. “Это ваша миссия, если вы её примите…”

Затем один из детей донес на нас. Администраторы вызвали нас на ковёр. Они знали весь план. Они знали дату. Они знали детали. Они не нашли планы, но не знали, кто был главным организатором. Но они знали, кто был вовлечен, и они собирались наложить на нас всех максимальное наказание.

Тогда я вышел вперёд и признался, что был за всем этим. Я не хотел этого делать, но я также не хотел, чтобы вся школа пострадала из-за меня.

Мне выпало три недели вырывания сорняков на переднем холме. Некоторые из других ребят получили по две недели, а некоторые — по одной. Но я получил три недели, так как я был главным мозгом всей операции!

Я хотел им сказать, что это была просто шутка, но я не мог рисковать, выглядя плохо перед всей школой. Было лучше взять на себя три недели и выглядеть крутым.

Поскольку они не знали, что это была шутка, администраторы не знали, что это не повторится. Они разместили полицейских за пределами школы на несколько недель после этого. Ночь за ночью мы видели, как они ходят по земле, стоят у наших окон в своей тактической экипировке, ожидая беспорядков, которые никогда не произошли.

Это было летом 1965 года, я думаю. Я был жестким парнем. Мне было шестнадцать с половиной лет.

За время моего пребывания в школе я не видел Фримена слишком часто. По его записям, он пришел ко мне в гости однажды. Я не помню об этом, но он описал это в своих записях. “Сегодня вечером я видел Говарда в Школе Ранчо Линда”, написал Фримен 23 апреля 1964 года.

Он, конечно, самый высокий и, возможно, один из старших среди мальчиков. Говорят, что он делает очень хорошие успехи в самоконтроле и держит младших мальчиков в узде. Его отец и мачеха навещают его примерно каждую неделю, но редко забирают его домой. В доме произошли большие изменения… так как Говард больше не присутствует, его деструктивное влияние позволило семье воссоединиться. Старший сын гораздо лучше успевает в школе, а младший сын перестал мочиться в постель и видеть ночные кошмары. Мистер и миссис Далли кажутся находящимися в более мирных отношениях, чем раньше.

Лу навестила Фримена в октябре 1965 года. Он написал:

Миссис Далли говорит мне, что Говард теперь 6‘4’‘, настоящая жердь, на два дюйма выше её мужа, и не был дома с Рождества, что было для него и для семьи довольно расстроительно. Ему было разрешено выйти на два дня 24 и 25 ноября. Его отец навещает его два раза в месяц в дни посещения, и его отчеты довольно хороши, хотя иногда его ругают за поведение. Его последнее желание — получить больше знаний английского языка, обычно Говард на это не обращает внимания. Он проводит много времени в своем общежитии, где его огромный размер позволяет ему стать своего рода миротворцем. У него не было судорог. Он хорошо спит и хорошо ест. Говард говорит, что ему нравится в школе и хочет остаться там.

Наверное, я так бы и остался там, по крайней мере, до окончания школы. Но кое-что произошло, и Ранчо Линда закончилось очень просто.

Однажды утром, когда я готовился на завтрак, в комнату вошел советник. Он сказал: “Собери свои вещи. Ты уезжаешь”. Я не узнал сразу, что произошло. Я был слишком занят переживаниями о себе. Что со мной будет? Куда я еду? Домой? Если не домой, то куда? Я собрал свои вещи и ждал.

Все произошло потому, что после всех ночных посещений общежитий кто-то настучал. Одна из девушек пожаловалась. Может быть, она сказала своей семье. Может быть, ее семья сообщила школьным чиновникам — или угрожала официальной жалобой. В любом случае, некоторых студентов застукали во время секса в общежитиях.

Это стало большой историей. Заголовок одной из газет из Сан-Хосе гласил: СЕКС-ВЕЧЕРИНКА В ШКОЛЕ — ЧЕТВЕРО ОТПРАВЛЕННЫХ В СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР. Заголовок другой газеты гласил: ВОСЕМЬ ОТПРАВЛЕННЫХ В СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР ПОСЛЕ ОРГИИ В РАНЧО ЛИНДЕ.

Детали были те же, за исключением количества людей.

“Четыре подростковых пары были арестованы в Хувенил Холл вчера в связи с тем, что сотрудники шерифа назвали сексуальной вечеринкой в общежитии для девочек в школе Ранчо Линда для детей с расстройствами”, - говорится во втором сообщении. “Четыре мальчика и четыре девочки в возрасте от 13 до 17 лет. Офицеры сообщили, что мальчики залезли в окно общежития…. Вечеринка закончилась, когда надзиратель обнаружил пары в кровати. Три девушки признались, что занимались сексом со своими партнерами.”

Это было 10 марта 1966 года. 22 марта 1966 года все закончилось. Заголовок гласил: ШКОЛА ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ ТЕРЯЕТ ЛИЦЕНЗИЮ ПОСЛЕ СЕКСУАЛЬНОЙ ВЕЧЕРИНКИ.

“Школа Ранчо Линда, где власти, как сообщается, обнаружили сексуальную вечеринку подростков две недели назад в общежитии для девочек, добровольно сдала свою лицензию в Департамент психического здоровья и сегодня перевела всех, кроме семи, из 150 подопечных в другие учреждения.”

Я думаю, что надзиратели могли знать все это время, что некоторые из детей шалили. Они точно знали, что происходит между мной и Аннетт. Они над этим шутили. Однажды я лежал больной в постели с ангиной и высокой температурой. Я не мог встать, чтобы поесть, поэтому они послали Аннет вниз с моим обедом на подносе. Это было пыткой! Мы были одни, но мы ничего не могли делать. В конце концов, шутка была на нашей стороне. Моя температура спала, и я почувствовал себя намного лучше, но никому не сказал об этом. Они продолжали посылать Аннет вниз с тем подносом, но теперь я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы что-то сделать, когда она приходила.

Я никогда не узнал, кто стукач, или кто был пойман, но потом я услышал, что тридцать из тридцати двух подростковых девушек в Ранчо Линда оказались беременными. В то время все, что я мог думать, было: как мы пропустили эти двоих?

Но это была не шутка. Ранчо Линда было лучшим, что случилось со мной за последнее время, и я не имел представления о том, как сильно мне не хватит ее, когда она исчезнет.

Следующее, что я помню, — это то, что я был опять в Центре содержания под стражей несовершеннолетних.

Глава 11. Агньюс. Снова.

Задержать меня в Детской тюрьме не было возможности. Я не совершал преступления — я даже не был одним из тех, кого поймали в постели в Ранчо Линда. Меня ни в чем не обвиняли. Кроме того, я был почти взрослым. Это был апрель 1966 года, мне было семнадцать с половиной лет. Я был почти взрослым. Я был достаточно высоким и большим — шесть футов четыре дюйма, и, вероятно, около 180 фунтов весом. Я занимался спортом в Ранчо Линда, поэтому был физически подготовлен — не Джек Лаланн, но я был в хорошей форме. В фотографиях того времени я вижу чистоплотного парня с короткой стрижкой и узким спортивным пиджаком, и с небольшим недовольным выражением лица. В большинстве фотографий этого периода у меня на лице выражение насмешки. Не совсем улыбка, не совсем хмурое лицо. Просто вид, который говорит: “Я что это все просто тупая шутка”.

Казалось, это была шутка. Казалось, моя мечта о том, чтобы попасть в армию, сбылась. Теперь я прошел свой срок в армии и мне дали отпуск. Я возвращался к гражданской жизни и снова ходил по улицам с другими гражданами. Но я не мог вернуться домой. Несмотря на отчеты Фримена о моем продолжающемся прогрессе и на то, что я смог прожить несколько лет в Ранчо Линда, не убивая никого, мне не были рады в доме на Эджвуде. Лу по-прежнему не хотела принимать меня.

После короткого пребывания в исправительной колонии, меня поместили в полупансионате с группой других парней-бродяг, которые, как и я, не знали куда идти. Дом был двухэтажным, обшитым штукатуркой, с застекленной верандой и деревянными орнаментами в стиле Востока. Углы крыши напоминали пагоду. Адрес был такой: 619 North First Street, San Jose.

Домом управляла вредная старушка. Она готовила наши обеды и следила за тем, чтобы соблюдались правила. Но правил было немного. Нужно было выйти к определенному времени утром и вернуться к определенному времени вечером. Аренду платило правительство, напрямую старушке. Мы получали из этого небольшое пособие, чтобы купить сигареты и кофе. (Я тогда курил Marlboro Red.) Кроме этого, не имело значения, чем вы занимаетесь, пока не попадете в беду.

Я держался, некоторое время. Кто-то из Департамента социального обеспечения, Департамента пробации или Службы социальных услуг устроил мне небольшую работу в организации Goodwill Industries. Они называли это работой, но это была шутка. Мне платили по десять центов в час за сортировку ящиков с одеждой. Десять центов в час! Даже для человека без опыта работы это было оскорбительно. Минимальная заработная плата была чем-то вроде $1,25 или $1,35. Как им удавалось платить кому-то десять центов в час? В моем случае им это не удалось — ненадолго. Я перестал ходить на работу.

Рядом был “Международный Дом блинчиков”. Я заходил туда, пил кофе и общался с людьми, которых встречал. Я подружился с некоторыми плохими ребятами. Я познакомился с группой парней, которые были членами мотоциклетной банды под названием “Gypsy Jokers“. У них были прозвища, как, например, Shorty и Butcher. Они были похожи на Hells Angels, но, возможно, не так опасны, и они позволяли мне гулять с ними. Поскольку у меня не было мотоцикла и я не собирался ездить с ними, им не нужно было “принимать меня в свои ряды” или делать какие-то другие “инициации”. Они просто позволяли мне гулять с ними. Они все пили в баре “The Spartan Hub“. Во второй половине дня и вечером, когда я не занимался глупостями в “Международном Доме блинчиков”, я шел туда и пил с ними пиво. Я думал, что я очень крутой — мне еще не исполнилось 18 лет, а я уже пью пиво с “Gypsy Jokers“.

В полупонсионате я подружился с парнем по имени Эд Вудсон. Он был худой и носил бороду и усики на шраме, который, по-моему, был от расщелины неба. У него был легкий дефект речи, и странная привычка говорить “но одно” каждый раз, когда он что-то хотел сказать. Он произносил это, как будто он делится секретом или боялся, что ты обидишься на него, но это было бессмысленно. Ты спросил его, хочет ли он пойти в даунтаун. Он бы наклонился и сказал: “Да, но одно: мне нужно навестить своего надзирателя по пробации…”

Я никогда не знал, каким был его прошлый опыт или как он оказался в полупансионате, но мы стали друзьями и начали веселиться вместе. Иногда наши забавы оборачивались против нас, что, казалось, происходило со мной довольно часто.

Обычно все начиналось довольно невинно. В полупансионате был парень на мотоцикле. Он думал, что он очень крут с его маленьким мотоциклом. Мы были ревнивы, поэтому решили преподать ему урок.

Я взял две бумажные молочные бутылки, одну пустую, а другую полную. Я слил бензин из его бака в пустую бутылку, а затем заполнил бак молоком из полной бутылки. Я спрятал обе молочные бутылки в мусорном ящике. Мы сели посмотреть, что произойдет с его мотоциклом.

Это не было очень драматичным. Мотоцикл просто не заводился. Парень посмотрел в бак и увидел эту мутную жидкость и не мог понять, что, черт возьми, произошло. Это было довольно смешно.

Не было так смешно, когда садовник отправился на мусорную свалку. Он взял мусор и сжег его в печи, затем загорелся бензин, и молочная бутылка взорвалась. Весь задний двор вспыхнул огнем, и дом чуть не сгорел.

За это меня не поймали.

Эд Вудсон был немного более дикий, чем я. У него было больше опыта. Он знал людей. Например, он знал двух парней, которые сбежали из окружной тюрьмы. Я не знаю, как они сбежали, и не знаю, как Эд их знал. Но когда они сбежали, они направились прямо в полупансионат. Эд спрятал их в подвале и незаметно подносил им еду на несколько дней. Когда их перестали искать, они ушли. Я думал, что это невероятно. Парни сбежали из тюрьмы! Прятались у нас в подвале! Это было как в фильмах с Джеймсом Кэгни и Эдвардом Дж. Робинсоном. Это было круто.

И на этот раз меня не поймали. Эда тоже не поймали. Я не знаю, вернулись ли эти два парня обратно в тюрьму или что-то еще произошло. В то время я даже не понимал, что это серьезно.

И в этом была проблема. Я не понимал, что серьезно, а что нет. Я знал разницу между правильным и неправильным. Но я не понимал настоящего значения правильного и неправильного. Я не знал, как себя вести. Я был на улице, и у меня была вся эта свобода, но я не знал, что с ней делать.

Например… С тех пор, как я покинул Ранчо Линда, я все время думал об Аннетт. Она была моей особенной девушкой. Я хранил фотографию, на которой мы танцуем вместе. На обратной стороне она написала: «Для Говарда от Аннетт. Надеюсь, однажды стать твоей женой».

Я слышал, что она остановилась у каких-то друзей или родственников в Глендейле, пригороде Сан-Фернандо Вэлли в Лос-Анджелесе. У Эда Вудсона тоже были родственники где-то в Лос-Анджелесе. Мы решили попутешествовать туда вместе. Я собирался сделать Аннетт сюрприз, а он своей семье.

Мы отправились, как будто это был маленький визит на одну ночь. У нас не было много денег. Не было никакого снаряжения — нечего есть, не на чем спать, нечем мыться, только наша одежда.

Добираться до Лос-Анджелеса заняло много времени. Нас подобрал дальнобойщик и высадил в глуши. Мы стояли у трассы всю ночь, пытаясь поймать попутку. Только до Вентуры мы добрались за три дня.

Там мы разделились. Эд поехал в Лос-Анджелес. Я отправился в долину Сан-Фернандо. Не помню, где меня высадил последний водитель, но оставшуюся дорогу я шел пешком. В то время там были в основном апельсиновые рощи и грунтовые дороги. Я шел целый день по этим пыльным дорогам, ел апельсины все время, пока не добрался до Глендейла.

Я не написал Аннетт, что приеду. Теперь я постучал в дверь. Вышел какой-то парень и сказал, что ее нет дома. Он сказал, что она, возможно, вернется позже. Я поблагодарил его и ушел.

Я был раздавлен. Я покинул Сан-Хосе с очень маленьким количеством денег. Теперь у меня не было и гроша. За последние пару дней я едва что-то ел, кроме тех апельсинов. Я не купался и не менял одежду с момента ухода из полупансионата. Я был грязным. И мне было страшно.

Так что я рассердился. Как смеет Аннетт не быть дома! Какая наглость! Разве она не знала, что я практически прошел через всю Калифорнию, чтобы увидеть ее? Разве она больше не любила меня?

Наверное, я мог бы подождать ее. Мог бы попросить ее семью впустить меня в дом и подождать ее. Но я этого не сделал. Не помню, даже ли я думал об этих вещах. Вероятно, я не слишком ясно мыслил. Я был уставшим, голодным и расстроенным. Возможно, я вообще не думал. Так что я вернулся на трассу и продолжил путешествие автостопом.

Не помню, сколько это заняло времени, но я оказался в Кинг Сити, Калифорния, в Центральной долине. И там, стоя у дороги и путешествуя автостопом, я наткнулся на Эда. Он уже долго путешествовал автостопом и не мог поймать машину, поэтому собирался купить билет на автобус домой. Но когда он увидел меня, передумал. Мы потратили его деньги на еду, а потом вернулись в Сан-Хосе автостопом.

Я больше никогда не видел Аннетт. Я не писал. Не знаю, что с ней случилось. Не знаю, узнала ли она, что грязный, сумасшедший парень, который пришел к ней домой в тот день, это был я.

По какой-то причине мне не досталось неприятностей за то, что я отсутствовал в полупансионате на протяжении этих нескольких дней. Ворчливая старушка впустила меня и Эда, и мы вернулись к нашей прежней рутине. Но это было не очень похоже на рутину. Это была не очень хорошая жизнь.

Мне было почти восемнадцать. Я был достаточно взрослым, чтобы заниматься всевозможными делами. Но я на самом деле не знал, как что-то делать. У меня не было аттестата о среднем образовании. Я никогда не подавал заявления на работу. У меня не было текущего или сберегательного счета. Я понятия не имел, как обращаться с деньгами. Я никогда не стирал свою одежду. Я не умел готовить для себя, хотя иногда помогал на кухне в Ранчо Линда. Я никогда не покупал продукты для себя в продуктовом магазине. Я никогда не покупал себе брюки, рубашку или пару обувь. Я никогда сам не стригся. Я понятия не имел, как что-либо делать.

Но теперь, будучи на улице, от меня ожидали, что я смогу позаботиться о себе и не попадать в неприятности. Я был не очень хорош в заботе о себе. Благодаря своим размерам, я обычно отпугивал плохих парней. Я выглядел так, будто собирался доставить проблемы. Но если бы кто-то решил напасть на меня, я на самом деле не знал, что делать.

Однажды ночью, живя на Первой улице, на меня напали. Я был на улице перед полупансионатом, и этот парень внезапно выскочил из ниоткуда и вытащил нож. Он схватил меня за волосы — в то время у меня были длинные волосы — и сказал, что отрежет все мои волосы.

Я не знал, что делать, но мне было страшно, поэтому я начал кричать. Это было правильным решением. Он убежал, не отрезав моих волос, и не вернулся.

Настоящие проблемы, в которые я попал, были моей собственной ошибкой.

Однажды я и Эд сидели в полупансионате, когда пришла почта. Там было письмо из банка с банковским выпиской, доставленное по неправильному адресу, с кучей аннулированных чеков от налоговой службы. Похоже, это были возвратные чеки. Они были на большие суммы, типа 1000 и 1500 долларов. Они были аннулированы, но банковский штамп об аннуляции был настолько слабым, что его можно было стереть ластиком, не повредив бумагу. Так что я придумал план.

Я возьму чек, пойду в банк и открою текущий счет. Я скажу, что хочу положить 1000 долларов и получить 200 долларов наличными. Затем я возьму пачку временных чеков до тех пор, пока мои собственные персональные чеки не будут напечатаны. Я выйду из банка с деньгами в кармане и горстью временных чеков.

Я не знал, сработает ли это. Чеки налоговой службы были бесполезны, потому что их уже обналичили, но банк мог не узнать об этом на протяжении пары дней. К тому времени я сделаю то же самое с другим чеком в другом банке.

Тем временем я начал ходить по ломбардам. Я осматривался, пока не решал купить что-нибудь, например, электрогитару. На самом деле, я хотел купить ее. Это была хорошая гитара. Но это было не главное. Гитара стоила, скажем, триста долларов. Я оплатил ее плохим чеком. Затем я вез гитару в другой ломбард через город. Заложил ее там, может быть, за сто баксов. Вот в чем была идея.

Это было идеальное преступление. Внезапно я был богат. У меня было сто долларов наличными, плюс то, что я получил в банке. Это было больше денег, чем у меня когда-либо было в жизни. Я даже не знал, что делать со всеми этими деньгами. Я вызывал такси и катался на нем полночи, только чтобы потратить несколько долларов.

Это была отличная афера. Раз она сработала один раз, я решил, что она сработает еще раз. Я несколько раз делал ту же аферу, покупая вещи в одном ломбарде с плохим чеком, а затем относил их в другой ломбард и залогал там. Таким образом, я поднял неплохие деньги.

Проблема была в следующем: я был плохим преступником. У меня были преступные инстинкты, но не преступный ум. Когда вы пишете чек на пустую сумму в месте, как ломбард, владелец ломбарда просит ваше имя и адрес, а также номер телефона. Так как это был поддельный счет, и у меня не было денег, я не думал, что важно, какое имя и адрес я ему дам. Так что я написал свое настоящее имя и указал адрес и номер телефона полупансионата.

Звонки начали поступать. Чеки были никудышными. Банки разобрались в ситуации. Ребята из ломбарда знали, где я нахожусь. Было только вопросом времени, когда кто-нибудь придет за мной. Настоящий преступник бы убежал. Я не убегал. Я просто ждал.

Звонок пришел от лейтенанта Лэнса Ханта. Он объяснил мне, что я попал в неприятности и что неприятности усугубятся, если я попытаюсь от них убежать. Он сказал, что придет за мной, и что мне лучше быть на месте.

Я ждал.

Несмотря на мои небольшие проблемы в прошлом, это был мой первый серьезный контакт с законом. Раньше я был просто неудачником. Теперь я был преступником. Я совершил тяжкое преступление. Обращение с фальшивыми чеками было серьезным преступлением. Наверное, я это знал, но я не осознавал, в каких неприятностях окажусь, если меня поймают.

Что ж, они поймали меня. И я довольно быстро узнал, в каких неприятностях я оказался. Мне сказали, что за такие дела отправляют в тюрьму, даже тех, кому только что стукнуло семнадцать с половиной лет. Мне грозило попадание в тюрьму на срок от одного до четырнадцати лет.

Мне сняли отпечатки пальцев. Сделали фотографию для дела. Забрали ремень и шнурки на обуви. Засунули меня в камеру.

В какой-то момент, пока я был в Агньюс или на Ранчо Линда, мой отец заинтересовался правоохранительной деятельностью. Он стал резервным заместителем шерифа. На протяжении лет он работал в тюрьме, помогал департаменту шерифа с транспортировкой, обеспечивал безопасность суда в качестве судебного пристава и помогал обучать других резервных офицеров. Он никогда не был настоящим полицейским, но знал множество копов.

Он, должно быть, знал кого-то в полицейском департаменте Сан-Хосе, потому что они связались с моим отцом и поговорили с ним о моей ситуации. Они предложили ему какую-то сделку.

Мой отец пришел, чтобы рассказать мне подробности. Копы согласились отпустить меня. Без тюремного заключения. Без срока в тюрьме. Все, что мне нужно было сделать, это позволить им вернуть меня обратно в Агньюс на некоторое время. Если бы я смог убедить людей в Агньюс, что я немного сумасшедший, я мог бы остаться там вместо того, чтобы идти в тюрьму. Он ясно дал понять, что если я не смогу убедить их в своем безумии, я пойду в тюрьму. Или, что хуже тюрьмы, я попаду в тюремное заключение.

Я не знал, что такое тюрьма. Но я был в исправительном доме для несовершеннолетних, и в окружной тюрьме, и я мог представить. Я не хотел идти туда. Ох, ребятки, я точно не хотел идти туда. Поэтому я заключил сделку. Я согласился вернуться в Агньюс и притвориться сумасшедшим.

Кто-то передал эту информацию Фримену.

“Говард был повторно принят в Агньюс на последних порах,” написал врач 23 сентября 1966 года.

Школа Ранчо была закрыта, когда стало известно, что пациенты слишком увлеклись сексуальной свободой, и Говард находился в неком полупансионе, где ему удавалось неплохо приспособиться, пока он не добыл пачку чеков и не выписал несколько из них своим друзьям и другим людям, до тех пор, пока закон не настиг его. Его мать и отец были очень обеспокоены возможностью его возвращения домой и говорили, что его влияние определенно вызовет расстройства. Они организовали его помещение в учреждение.

На следующий день Фримен пришел в гости.

Я видел Говарда сегодня в Агньюс в приемном отделении, куда его отправили из тюрьмы после недействительного чека. Он говорит, что совсем не был дома, а жил в Сан-Хосе в доме с другими выписанными пациентами. Несколько недель он работал в благотворительной организации Good Will, сортируя карточки за 10 центов в час, что, по его мнению, было недостаточно для покупки сигарет, поэтому он разозлился и ушел. Затем он узнал, что люди получают 60 центов в час, и был недоволен. “Мне здесь нравится больше, чем там”. Говард немного окреп и, я думаю, стал хотя бы таким же высоким, как его отец. Он довольно свободно разговаривает и за несколько минут, которые у меня были с ним, не выразил никаких необычных идей.

Я оставил свои необычные идеи для персонала Агньюс. Мой отец сказал мне, что мне нужно убедить их в том, что я немного сумасшедший, чтобы остаться здесь и не попасть в тюрьму. Поэтому я старался выглядеть немного сумасшедшим.

Сначала я был на наблюдательном отделении. Но на этот раз меня держали в более жестких рамках. Врачам нужно было составить отчет. Судебные и исполнительные органы должны были дать рекомендацию. Так что они внимательно следили за мной. Им нужно было собрать все данные обо мне.

Я старался изо всех сил. Я пытался показать им, что я сумасшедший. Вопрос был лишь в том, чтобы вести себя странно в нужное время. Это может сделать каждый. Не обязательно быть сумасшедшим, чтобы вести себя сумасшедшим. Главное знать, как себя ведут сумасшедшие люди. И у меня был достаточно опыт наблюдения за сумасшедшими людьми.

Сумасшедшие люди бьют себя. Они разговаривают сами с собой. Вот и я это делал. Не знаю, насколько убедителен я был, особенно в части разговора с самим собой. Я думал, что это глупо, и мне казалось, что я выгляжу глупо, делая это. Но если они искали что-то, чтобы написать обо мне, я был готов это им предоставить. Я хотел, чтобы они сказали: “Хорошо, этот парень сумасшедший.”

Я разговаривал сам с собой о нормальных вещах, просто, как если бы я рассказывал историю другу. Но я также придумывал другие варианты. Например, я придумал гитару и усилитель, которых не существовало. Один из техников подходил, чтобы поговорить со мной. Я видел, как он приближается, и начинал разговаривать сам с собой. Затем он начинал садиться на стул, и я говорил: «Эй! Осторожно. Это моя гитара и усилитель!»

Похоже, это заставляло их быстро доставать свои блокноты.

Мой сумасшедший акт сработал. Я заставил врачей думать, что мне нужно быть здесь. Примерно через три недели они дали свою рекомендацию, и мне разрешили остаться. Мне разрешили не идти в тюрьму.

Наверное, я думал, что после того, как они узнают о лоботомии, врачи и техники пощадят меня. Смешно то, что мне даже не пришло в голову, что если я убедил их в том, что я сумасшедший, мне будет сложно убедить их позже в том, что я не сумасшедший. Мне не приходило в голову, что будет трудно выбраться из Агньюс. Я совсем не беспокоился о том, чтобы показать врачам, что я нормален.

Мне следовало волноваться. Вот я снова в Агньюс, за пару месяцев до своего восемнадцатого дня рождения. Еще более двух лет пройдет, прежде чем я снова окажусь на улице.

На этот раз, Я был более зрелым, менее испуганным. В первый раз это было похоже на “Пролетая над гнездом кукушки”. Теперь это больше напоминало “Флот Макхейла”.

Теперь у меня были привилегии на территории. Здесь были деревья, газоны и скамейки. Если вы не совершали неприятностей, не пытались навредить кому-то или навредить себе, вы могли свободно перемещаться. Это было похоже на то, как в детстве, когда я ходил вдоль железнодорожных путей или катался на велосипеде в горы.

Здесь даже был автобус, который можно было взять с западного кампуса, где я находился, на восточный кампус. Там находились действительно сумасшедшие люди. Поездка на автобусе занимала, наверное, больше одной мили, и это было похоже на нахождение в другом мире. Вы могли ездить на этом автобусе и гулять по восточному кампусу, чувствуя себя в другом городе.

Я проводил много времени, бродя по территории Агньюс в одиночестве. Возможно, я бы никогда не попадал в неприятности, если бы не всегда было одно но…

Но вы встречали ребят во время еды. Вы встречали ребят в дневных комнатах. Большинство из них были людьми, которых вы не хотели знать. Но я завел пару друзей. Я познакомился с парнем по имени Стив Алпер.

Стив был отправлен в Агньюс из-за проблем с поведением. Он был худым и на фут ниже меня, и он был готов идти на мои уловки, что было очень круто. Как всегда, мне нужен был партнер. Мне нужен был фронтмен. Как и в случае с великим ограблением вокзала, я всегда хотел, чтобы рядом был кто-то, кто, если что-то пойдет не так, попадет в ловушку, а затем не станет меня сдавать. Во время моего второго пребывания в Агньюс, это был Стив.

Мы начали замышлять несколько афер.

Люди в Агньюс раздавали табак и бумажки для самокруток тем, кто их хотел. Но большинство парней ненавидели самокрутки. Они бы заплатили много за настоящие сигареты. Если у них не было привилегий по доступу в кантину и никто не навещал их, принося им вещи, у них не было возможности достать настоящие сигареты. У Стива и меня был доступ в кантину, но у нас не было реальных денег.

Так что мы придумали аферу, чтобы получить деньги и настоящие сигареты.

Сначала мы шли в кантину и покупали пачку сигарет. Мы аккуратно открывали ее и вынимали все сигареты. Мы наполняли пачку двадцатью самокрутками и запечатывали ее так, чтобы она выглядела совершенно новой. Затем мы продавали эту пачку, как новую, другому пациенту.

Если покупатель сигарет был достаточно сумасшедшим, он мог не заметить разницы. Если он был просто немного сумасшедшим, он мог подумать: “Эй, что за бардак с этими сигаретами?“. Если он был нормальным, он мог понять, что что-то не так. Так что он, вероятно, отнес бы сигареты в кантину и сказал: “Эй! Это же самокрутки!” Обычно работник кантины просто давал ему другую пачку — настоящих сигарет.

Иногда мы сами делали это вместо того, чтобы продавать сигареты. Это работало так хорошо, что через некоторое время мы просто наполняли пачку бумагой и табаком. Мы говорили парню в кантине, что на заводе, возможно, произошла ошибка.

Мне казалось это смешным. Было такое ощущение, что эти люди не думали, что мы достаточно умны или хитры, чтобы придумать какие-то аферы. Мы были в психушке. Насколько умными мы могли быть? Так что у них не было никакой защиты от этих маленьких схем.

На палате были алкоголики, и у некоторых из них были способы ускользнуть, купить спиртное и пронести его обратно. Некоторые парни пили. Некоторые парни продавали алкоголь. Но поскольку это были 1960-е годы, многие люди интересовались наркотиками тоже. Некоторые парни продавали наркотики. Некоторые просто раздавали их. Один раз мне подарили кислоту. У меня был плохой трип. Позже я принял “оранжевое солнце”, которое мне дали, и это было нормально.

Поскольку люди интересовались наркотиками, были способы заработать на них. Я и мой друг придумали, как мы можем продавать марихуану некоторым молодым девушкам в Агньюс. Только это не была марихуана. Где парням вроде нас достать марихуану? Это были просто травяные срезы с газона. Мы брали немного этого, сушили его, сворачивали в сигаретную бумагу и продавали. Мы брали один доллар за косяк. Эти девушки возвращались и рассказывали нам о своем замечательном опыте. Они хотели больше. Итак, я и Стив поддерживали их интерес. Мы говорили: “Ну, мы можем достать еще, но это займет пару дней. И это будет стоить вам столько-то”. Затем мы сушили еще немного травы.

Намного больше, чем наркотиками или алкоголем, я интересовался сексом. Как и в Ранчо Линда, в Агньюс было много секса.

Общежития были разделены на мальчиков и девочек, мужчин и женщин. Время приема пищи также было разделено. Но классы были смешанными, как и территория. Так что вы могли встретить девушек. Вы видели их в классе и разговаривали с ними после. Или вы видели их в кантине, или сидя на скамейке, и могли завести разговор.

Заставить их остаться наедине было немного сложнее. Но это было не невозможно. Когда я проявлял интерес к девушке и знал, что она тоже интересуется мной, я спускался в кантину. Там был платный телефон. Я звонил в приемную и говорил: “Такой-то ждет посетителя”. Затем я клал трубку, прежде чем они могли спросить, кто такой посетитель, и отправлялся в коридор, чтобы перехватить девушку, прежде чем она добралась до приемной. И у нее действительно был посетитель — я!

Чтобы быть наедине, можно было прогуляться по территории. Вы могли сесть на автобус и переехать на Восточную сторону. Там пациенты были настолько сумасшедшими, что вы могли делать почти все, и никто не обращал внимания.

Спустя некоторое время я выяснил, какие ванные комнаты никогда не использовались. Были такие, в которые никто никогда не заходил. Вот туда я и водил своих девушек. Обычно, потому что времени было мало и не было места для лежания, мы не занимались сексом. Мы просто резвились.

Иногда, однако, у меня случался настоящий секс, как это было с женщиной по имени Эллен. Она была старше меня, вероятно, ей было около тридцати, и она была так же увлечена сексом, как и я. Мы вместе садились на автобус в Агньюс и ехали на Восточную сторону, где нас не узнавали в лицо. Мы бродили вокруг зданий, пока не находили место, которое казалось заброшенным. Мы занимались сексом на лестничных пролетах. Нам, конечно, требовалась приватность, но также нам нужно было время, потому что у нее было очень сложное нижнее белье — корсет и бюстгальтер, застегивающийся миллионом металлических крючков — и это занимало много времени, чтобы снять их.

Меня интересовали все, кто интересовался мной. Это было не то, что с Аннет. Я мог быть с кем угодно, кто был доступен и готов. Я встречался с девушками моего возраста и с теми, кто были старше меня. Однажды я встретился с одной дамой — я даже не хочу думать о том, насколько она была старая. Очень старая, я стыжусь даже вспоминать об этом.

Жизнь в Агньюсе была несложной. Нас хорошо кормили, хотя ходили слухи о том, что в еду что-то добавляли, чтобы лишить нас сесуального желания. Видимо, мне не добавляли достаточно. По вечерам мы смотрели телевизор и пили кофе. Поднимались в 5 часов утра и ложились спать в 9 часов вечера. В промежутке между этим мы много играли в карты. Иногда рядом никого не было, с кем можно было поиграть. Тогда я много играл в пасьянс и в войнушки — сам с собой.

Через некоторое время они доверили мне работу. В Агньюсе было правило: если вы хотите ходить по территории, вам нужно работать. Сначала я стриг волосы, но мне это не очень удавалось. Когда я заканчивал, у всех была одинаковая прическа. Так что я не задержался на этой работе надолго. Позже я работал в пекарне, на свиной ферме, в прачечной и в складах. Большинство работы было скучной и глупой. Ничего нового я не узнавал. Этого было недостаточно для того, чтобы найти работу на свободе. Работа была всего лишь способом оплаты содержания. Если тебе не нравилось работать, ты мог остаться в своей комнате, что было бы ужасно.

Много времени мы проводили просто зависая, ни о чем не думая, болтая. С некоторыми парнями это было в порядке вещей, а с некоторыми — нет. Один парень часто дразнил меня насчет секса. Он говорил, что я никогда не занимался сексом с девушкой. Я говорил, что это не так, что он ошибается. Тогда он начинал задавать мне вопросы об этом — а как я делал это или это? Это заставляло меня чувствовать себя неуютно, поэтому я держался от него подальше. Я держался подальше от тех, кто говорил о сексе. Некоторые парни просто вызывали у меня отвращение.

Но Стив и я стали друзьями и партнерами. Мы продавали марихуану вместе. Мы также давали взятки.

Как-то мы смогли украсть некоторые бумаги из бухгалтерского отдела, который занимался банковскими операциями и распределением денег пациентов. Я заполнил бумаги, Стив получил доступ к официальной печати. Затем он отнес бумаги в бухгалтерский отдел. Когда он вернулся, с опущенной головой и руками за спиной, я подумал, что его поймали. Но потом он улыбнулся и показал мне руки. Триста долларов!

Однажды я придумал план, как сбежать из Агньюса. Я подделал документы, в которых просил разрешения посетить свою бабушку по матери — Дейзи — в Окленде. Я сделал так, чтобы выглядело, что она звонила и просила разрешения. Я предоставил документы на утверждение. Моя бабушка на самом деле ничего не знала об этом, но я хотел уйти на несколько дней и совершить экскурсию за пределами Сан-Хосе. Я заполнил такие же документы для Стива. Нас выпустили из палат, и мы пошли к автобусной остановке. Автобус Greyhound приезжал раз в день к зданию с часовой башней. Мы сели на него и отправились в Окленд.

Когда я был ребенком, посещение моей бабушки Дейзи было большим событием. Она все еще жила в огромном семейном доме на Ньютон Авеню. Это был темный и величественный дом, будто сделанный из денег. Иногда на семейных посещениях там бывали мой дядя Хью и дядя Гордон, и я рад был видеть их. Но после того, как мой отец женился на Лу, мы видели мою материнскую сторону семьи все реже и реже. Мой отец говорил плохие вещи о Гордоне, и он всегда чувствовал, что Дейзи смотрит на него свысока, как на недостаточно хорошего для моей матери. Возможно, видя их, ему напоминало, как сильно он скучает по моей матери тоже. С годами мы с Брайаном все реже и реже ездили к нашей бабушке.

Поэтому, когда я сбежал из Агньюса, моя бабушка была рада меня видеть. Она продолжала свою кампанию писем, пытаясь узнать, что со мной происходит, но не получала удовлетворительных ответов. Она была облегчена, узнав, что со мной все в порядке. Но она была удивлена, что я смог добраться до Окленда сам, когда должен был находиться под замком.

Мы с Стивом повторили это достаточно много раз, так что это стало нашей внутренней шуткой. Когда мы с Стивом и еще двумя парнями собрали небольшую рок-группу, мы назвали ее “Домик бабушки”. Я играл на гитаре, Стив на клавишных, другой парень на барабанах, а еще один на бас-гитаре. Мы сочинили несколько песен, таких как “Луи Луи”, “Wipeout“, “Walk, Don’t Run” и “Дом восходящего солнца”. Мы были достаточно хороши, чтобы выступить на одном из музыкальных мероприятий в Агньюсе. Там была настоящая группа, но, когда они сделали перерыв, мы поднялись на сцену и исполнили свои песни. Это было наше единственное выступление.

Если бы я хотел, я мог бы заполнить те документы и уйти из Агньюса насовсем. Но я всегда возвращался. Почему нет? Мне было некуда деваться.

Большую часть времени я избегал проблем с персоналом, но иногда мне прилетало за мелочи — прогулы или пропуск работы. Я никогда не попадался на продаже травы или на свидании с девушками. Я никогда не был пойман за взяточничество или за что-то другое серьезное.

Однажды меня подозревали в серьезном преступлении, к которому я не имел никакого отношения. Кто-то угнал грузовик, проехал к зданию администрации, ворвался в комнату, где хранили деньги пациентов, украл сейф, где находилась вся сумма денег, поместил его в грузовик и увез восвояси. Они взломали сейф и увезли с собой кучу денег.

Администраторы подозревали, что я был в этом замешан. Они вызвали меня и допрашивали. Мне это показалось классным делом, но я? Как я мог все это сделать? Я не знал ничего об угоне автомобилей, взломе замков или взломе сейфов. И как я мог это все сделать, находясь в своей кровати, на закрытом отделении, и все еще спящим, когда они пришли со мной говорить об этом? Это не имело смысла. Может быть, у них не было других подозреваемых.

Во время всего этого у меня была одна очень веская причина, чтобы не попадать в беду. В Агньюсе работал врач, который верил в использование электрошоковой терапии как наказания. Все об этом знали. Я думаю, что техники хотели, чтобы мы об этом знали. Они хотели, чтобы мы знали, что нас ожидает, если мы начнем учинять неприятности.

Стив был одним из тех, кто провинился. Он был дружелюбным со мной, но с другими людьми он мог быть настоящим агрессором. Он был бойцом. Однажды они забрали Стива и удерживали его некоторое время. Через неделю я услышал, что он был выпущен, но его переместили на новое отделение. Ему сделали электрошок.

Когда я увидел его снова, он был не в своем уме. Я не думаю, что он когда-либо стал нормальным после этого. Лечение должно было “успокоить” пациентов. В случае Стива, спокойствие было только временным. Годы спустя, Стив был отправлен в тюрьму за то, что он выстрелил из рогатки в бомжа в глаз после того, как тот передал ему бутылку вина, в которую кто-то пописал.

Я боялся электрошока. Я боялся и лекарств тоже. Я не имел опыта в этом деле, и я боялся, что они начнут давать мне что-то, что сделает меня сумасшедшим — как других парней, которых я видел на лекарствах. Я не знал, что врачи решили не давать мне электрошок из-за того, что у меня была лоботомия. Поэтому мой страх был очень реальным.

Мой отец все еще приезжал ко мне почти каждые выходные. Я думаю, он пытался все исправить. Он пытался сделать все правильно.

Кроме моего отца, моя другая бабушка, Бабушка Бу, была моим единственным посетителем в Агньюсе. Она иногда приходила. По какой-то причине она всегда приходила очень рано утром и спала в своей машине до начала часов посещений.

Я никогда не видел Лу. Я никогда не видел моих братьев. Когда мой отец приезжал, он, казалось, не хотел говорить об этом. Он не хотел говорить о том, чтобы я вернулся домой. Я отказался от любых мыслей об этом. Я знал, что они не хотят меня там видеть. Я знал, что я не могу уйти из Агньюса. Я перестал фантазировать об этом тоже.

Человек, который имел ключ к моему выходу из Агньюса, был доктор Шон. Шон был этим лысеющим психиатром, похожим на ботаника, с черными оправами очков. Он был хорошим парнем. Он общался со мной, как будто все это была большая шутка. Он называл меня “мистер Далли”, как будто я был взрослым, но это было скорее, как он насмехался надо мной. Он спрашивал меня: “Ну, мистер Далли, как вам жизнь здесь в Агньюсе?” как будто он был владельцем отеля и спрашивал меня, наслаждаюсь ли я пребыванием здесь.

Я видел его раз в месяц. Он задавал мне вопросы. Часы и часы вопросов. Он показывал мне чернильные пятна и спрашивал, что я думаю о них или что я в них вижу. Он никогда не говорил, что он думает о моих ответах. Он просто кивал головой и задавал еще один вопрос.

Через некоторое время он сказал мне, что знает, что я не предназначен для содержания в Агньюсе. Но он также сказал мне, что я не могу уйти.

Я говорил: “Как ты можешь это говорить? Как ты можешь сказать мне, что я не предназначен, но я все равно должен оставаться здесь?”

Он улыбнулся и сказал: “Такие дела.”

Время тянулось медленно. Было раздражительно находиться в Агньюсе. Я не знал, что я мог бы сделать, чтобы они поняли, что я не сумасшедший, кроме того, что я уже делал. И я не знал, как выбраться, кроме того, чтобы показать им, что я не сумасшедший. Но это не работало. Если доктор Шон знал, что я не предназначен для этого места, но сказал, что я не могу уйти, то как я когда-нибудь выберусь?

Я не думал о побеге, потому что не мог себе представить, куда я пойду. Я также не думал о самоубийстве. Я никогда не был самодеструктивен в этом отношении. Мне могло надоесть жить, как говорится в песнях, но я также боялся умирать. Я не хотел умирать, хоть я и был одинок, напуган и грустен. Я никогда не думал об убийстве себя.

Но было трудно смотреть на часы и переживать дни.

Как-то в середине 1968 года — у меня нет документов на этот период моей жизни, и я не вел какого-либо дневника заключенного в Агньюсе — доктор Шон сделал мне предложение. Он сказал, что если я смогу не попадать в неприятности в течение трех недель, он устроит моё освобождение. Это значило не причинять никаких проблем в течение трех недель. Мне необходимо было продержаться три недели, не нарушив никаких правил. Я не мог попасть в какую-либо историю.

Звучит просто. Для некоторых парней это было бы так. Но для меня это было сложно. Несколько раз я был близок к цели. Но потом мне записывали некоторые мелкие нарушения — прогулы занятий или пропуск обеда и тому подобное.

Через некоторое время Шон решил все же отпустить меня. Он сказал: “Ты уезжаешь”. Он не объяснил, почему. Он не сказал, куда. Он просто сказал: “Мы организуем твоё освобождение”.

Я не думал, что я еду домой. Я не думал, что я когда-нибудь вернусь домой. Я не думал, что они могут отправить меня обратно в “Juvenile Hall“. Я был слишком стар. Я не думал, что они отправят меня в тюрьму за чеки, потому что мне сказали, что об этом уже позаботились.

Так что я не был сильно удивлен, когда они сказали, что отправляют меня обратно в полупансионат. Я был возбужден. Я был заключен в Агньюсе более двух лет. Я не мог дождаться, чтобы выйти на свободу. Я был свободен снова.

По крайней мере, на некоторое время.

Глава 12. Бездомный

Весной 1969 года меня перевезли из Агньюс в полупансионат — на улицу Джексона, 884, в Санта-Кларе. Это был маленький домик белого цвета с обшивкой из досок, расположенный недалеко от университета Санта-Клары.

У меня должна была была быть легкая жизнь. Я был свободен. Меня содержало правительство. Я получал чек каждый месяц на 120 долларов, который покрывал мою аренду и давал мне немного денег на прогулки.

Но у них были правила, и я не любил следовать правилам. Я был индивидуалистом.

Я не был таким, как протестующие против войны, всякие хиппи. Я вообще не был похож на них. Я не хотел быть связанным с ними.

Но я хотел быть связанным с чем-то. Всегда хотел. Я знал, что я не нормален. Но я хотел быть нормальным. Я хотел, чтобы меня считали нормальным.

Я выглядел как байкер. Меня ростом было шесть футов семь дюймов, и я весил около 190 фунтов. У меня была большая, густая щетина. Так что я начал зависать в “Spartan Hub” снова, пить с “Gypsy Jokers“. Теперь, когда я был почти взрослым, я мог пить более свободно. Я все еще не очень любил это. Мне не нравился вкус. Но мне нравилось ощущение. Я любил “Budweiser“. Мне также нравились женские напитки. Я начал пить “sloe gin fizz“. Это был мой напиток.

Я был несложным алкоголиком. Я не дралися. У меня не было похмелья. Я не делал диких вещей. Я был своего рода счастливым пьяницей.

Но мое пьянство могло помешать моему пребыванию в доме для бывших пациентов. У них были свои правила, такие как комендантский час. Вы должны были быть внутри к определенному времени ночью. Вы должны были делать все по их правилам, иначе вас выгоняли. Так что они попросили меня уйти.

Недавно я познакомился с парнем по имени Дэйв Сойер. Я гулял по улице, а он ехал на белом “Chevy” с красными языками пламени на боку. Он остановился и спросил меня, не хочу ли я покататься. У меня не было занятий получше, так что я сказал да. Мы начали чуть-чуть зависать вместе.

Когда меня выгнали из дома для бывших пациентов, Сойер и его подруга Линн пригласили меня переехать к ним на Третью улицу в Сан-Хосе.

Это была студия, то есть одна большая комната с прилегающей к ней небольшой кухней. Там была одна кровать. Это была большая кровать, но это была просто одна кровать. Ни малейшего намека на какие-то сексуальные отношения, мы просто спали.

Линн получала пособие по безработице. Мы использовали ее чек для оплаты аренды. Я получал помощь от правительства — ATD, что означало помощь полным инвалидам или что-то в этом роде. Мой чек покрывал все остальное. Мы использовали мои деньги, чтобы кушать и веселиться.

Дэйв и я ездили на “Chevy“, искали, чем заняться. Мы забирали девушек, зависали в ресторанах, пили где-то. Это был какой-то тупой способ жить. У меня не было чего-то, чем я мог заняться, и никаких причин это делать. У меня не было трудовой этики, и я никогда не искал работу. Все-таки мне было не обязательно работать вообще. Чек от правительства приходил каждый месяц. Мне просто нужно было быть парнем, которому сделали лоботомию.

Но я не мог просто идти вперед и не делать ничего. Так что я начал делать что-то плохое снова. Я начал снова подделывать чеки.

Это не была какая-то большая криминальная операция. Это было просто написание чеков на средства, которых не было. Я открывал банковский счет с небольшой суммой денег, а затем начинал писать чеки на все большие суммы. Как и раньше, я использовал чек для покупки чего-то в ломбарде, а затем относил его в другой ломбард, чтобы получить деньги. Это был простой способ быстро заработать деньги.

Это также был простой способ быть пойманным, и меня поймали. Линн и я зашли в банк, который был напротив здания городской администрации. Они не знали меня в этом банке. Они не знали, что у меня не было денег на счету. Я знал, что могу написать чек и получить деньги.

Но в банке был клиент, который работал в полиции, в отделе по борьбе с мошенничеством. Она узнала меня по моей фотографии. Она предупредила банк, и кто-то вызвал полицию, и мы были арестованы, еще не выходя из здания.

Это был вторник. Они удержали меня на ночь, я думаю, и отпустили на своё умотрение наследующее утро. Я даже не стал звонить моему отцу, чтобы узнать о возможности залога. Эти дни ушли.

Я уже провел достаточно ночей в тюрьме. Одна ночь не реабилитировала меня. К утру пятницы той же недели я снова был в беде.

Сойер и я катались на “Chevy” в тот день. У нас были пистолеты — пара пистолетов. Мы купили их на поддельный чек в ломбарде. Я не знаю, что мы собирались с ними делать. Мы не собирались грабить или причинять кому-то вред, потому что я не был в этом заинтересован. Мы не собирались грабить банк. Я думаю, что мы их купили, потому что, когда мы приходили в ломбард с поддельным чеком, нам нужно было купить что-то, и в этом ломбарде не было ничего другого, что мы хотели бы купить.

Когда полицейская машина подъехала сзади нас в ту пятницу утром, я выбросил свой пистолет из окна. Дэйв спрятал свой в бардачке.

Это было глупо. Копы остановили нас. Они посмотрели в бардачок. Они нашли пистолет. Затем они посмотрели в багажник. Они нашли некоторые инструменты. Вероятно, это были просто плоскогубцы и всякие такие вещи. Но для этих копов они выглядели как инструменты для взлома. Поэтому они арестовали нас по нескольким обвинениям, включая ограбление, кражу со взломом, скупку краденого и ношение инструментов для взлома.

Поскольку это была пятница, я провел выходные в тюрьме. Меня освободили в понедельник утром. Все обвинения были отклонены.

Они отпустили меня, и то, что снова меня спасло, была лоботомия. Судьи, вероятно, не хотят пользоваться своим преимуществом против непривилегированных, и было очевидно, что у меня были реальные проблемы со здоровьем. Операция действительно доставила мне затруднений.

Я лично считаю, что настоящее затруднение заключалось в том, что меня никто никогда не научил, что и как делать. Мне было почти двадцать один год, и я не имел представления о том, как заботиться о себе. Таким образом, я использовал это затруднение в свою пользу, играя на этом, когда я был в беде, чтобы выбраться из нее.

Это сработало. Моя карточка задержания показывает одну стычку за другой. Она также показывает, каким я был нахалом. Я перечислен как имеющий как минимум семь криминальных псевдонимов, как будто я был каким-то крупным преступником. Я сказал полиции, что я — Вион Ваккура, Пол Уэстон, Вион Далли, Вион Дулли, Вион Ричард Дикс, Ричард Дикс и Кирк Ли Дикс.

Откуда я это придумал? Я даже не помню половину этих поддельных имен. Я помню, что Vion Vaccura было сценическим именем, которое я придумал для себя, когда думал, что стану рок-звездой. Paul Weston был парнем, которого я знал из школы. Kirk Lee было именем моего младшего брата. А вот Richard Dicks или Dix? Я могу только представить, что, так как фамилия моего сводного брата была Cox, я придумал какую-то глупую игру слов на основе Cox и Dix.

В любом случае, это не привело к тому, чтобы власти обратились против меня. Судья отпустил меня. Он также отпустил и Соера. Я думаю, что на нас не могли повесить обвинения в ограблении банков. Они отпустили нас обоих.

Для Дэйва это не долго длилось. Он познакомился с девушкой, которая была в Агньюс. Она была молодая, милая и ему нравилась, и они начали встречаться. Дэйв и я продолжали жить с Линн, а Дэйв был с Линн, а эта девушка хотела, чтобы Дэйв оставил Линн и ушел к ней. Дэйв не хотел этого.

Так что девушка сдала его в полицию. Оказалось, что ей было всего четырнадцать или пятнадцать лет. Она выглядела на двадцать три, но была несовершеннолетней. И они спали вместе. Она рассказала об этом полиции. Они нашли Дэйва. Его признали виновным в изнасиловании, и он отправился в тюрьму.

Я остался жить с Линн в этой студийной квартире на Третьей улице. Мы забавлялись, но это было не серьезно.

Кроме того, вскоре после этого я познакомился с Мартой.

Марта была большой девушкой с круглым лицом и темной кожей и волосами со стрижком в мальчишеском стиле. Она тоже была пациенткой в Агньюсе. Её полное имя было Марта Бишоп. Её отец был Сесил Бишоп, а тётка по материнской линии была Ланкершим. Я не знал всей истории семьи, но знал, что фамилия Бишопов была известна, и знал, что семья Ланкершим владела большой частью Сан-Фернандо-Валли в Лос-Анджелесе. Я знал, что в этой семье были деньги.

Однажды я и мой старый друг Эд Вудсон, которого я знал из моего первого полуприюта, катались на лимузине. Я не совсем понимал, что мы делали в лимузине, но мы арендовали его, конечно, с помощью плохой чековой книжки, и мы просто катались.

Эд увидел Марту и сказал водителю остановиться. Мы начали разговор с ней. Она увидела, что у нас было ведро с жареной курицей в лимузине, и она была голодна. Мы сказали ей, что нам нужны деньги, чтобы заплатить за лимузин, и у нее были деньги. Так что мы сделали сделку: наша курица, её деньги. Она села в машину и начала есть жареную курицу.

Я отвез её к себе домой, и она не ушла.

Мой отец всегда говорил мне, чтобы я держался подальше от женщин из Агньюса. Он говорил: “Что бы ты ни делал, не связывайся ни с кем из того места”. Так что Марта была способом сказать моему отцу, что он не может мне указывать, что делать. Мне также нравилась Марта за сексс ней.

Мы много пили. Мы много танцевали. Марта переехала со мной и Линн в эту маленькую студию, и мы обустроили свой дом. Мы выходили на улицу и устраивали все эти прекрасные ночи. Через год и полтора мы решили официально оформить отношения. Мы поженились в лютеранской церкви в Маунтин-Вью. Я пригласил на свадьбу своего отца, но он не пришел. Мать Марты пришла, но её отец отказался. Мой дядя Орвилл и тётя Эвелин пришли. Брат Марты был там. Это была небольшая свадьба. После церемонии мы отправились в ресторан в Пало-Альто на банкет.

У нас были такие большие мечты и амбиции. Мы женились! Мы были готовы пройти это вместе! Мы были готовы к прекрасной жизни!

Но мы не знали, как её начать. Мы не работали. У нас не было работы. Мы не знали, как её найти. У нас обоих было неблагоприятное прошлое. И у нас был способ жить, который не требовал работы. Я получал государственную помощь. Она тоже. Плюс её родители давали ей деньги. Так что у нас никогда не было работы и нам не приходилось её искать.

Через некоторое время мы подыскали себе своё собственное жилье. Затем Марта получила какие-то деньги от своей тёти. Её родители были обеспокоены тем, что я получу все деньги так что они сами купили ей квартиру.

Теперь мы были собственниками. Квартира находилась на Бурет-Драйв. Там были белые стены и китайские красные ковры. Мы переехали туда, и это должна была быть наша жизнь.

Но у нас не было жизни. У нас не было настоящего брака. У нас было какое-то сотрудничество. Мы просто играли в брак. Я хотел съесть пирог и оставить его целым, что означало, что я хотел быть с Мартой, но я хотел быть с любой другой женщиной, которую мог достать. И Марта хотела быть со всеми.

Мы оставались вместе с 1970 по 1975 год.

Это было не лучшее время. Мы увлекались наркотиками. Мы много курили марихуану и принимали наркотик, который мы называли «КД», что-то вроде транквилизатора. Мы употребляли «ракетное топливо», что было похоже на ангельскую пыль, но насыпанное на марихуану. Я также много принимал Декстрем, который нашел рядом с кабинетом врача, и продолжал его принимать, так как мне нравилось.

Это был странный образ жизни. У нас была очень пьяная, наркотическая жизнь. У нас были ужасные ссоры. Я тоже стал проявлять физическую агрессию, что было необычно для меня. Может быть, это был брак, может быть, это были наркотики, а может быть, это было и то, и другое, но это было плохо.

Мы купили лодку, небольшую парусную лодку. Она стоила восемьсот долларов, и я оплатил её постепенно, и мы ходили на парусных судах из Санта-Круса. Мы не очень хорошо умели водить парусное судно, но мы брали лодку и делали вид, что знаем, что делаем. Один раз она сделала что-то глупое и почти выбросила меня за борт. Я так разозлился, что даже ударил её.

Я никогда раньше не бил женщин. Я практически никогда не бил мужчин, с тех пор как был ребенком. Это было шокирующе, даже для меня.

Марта отомстила мне, вызвав полицию и донесла на меня, не за это, но за другие вещи. Она злилась на меня и звонила в полицию, чтобы сообщить таких вещах, как нарушение правил парковки и невыплаченные штрафы за нарушения правил дорожного движения.

Это случалось не раз. Я проводил много времени в тюрьме округа Санта-Клара. Обычно это было всего лишь на одну ночь или на несколько дней, но я хорошо её знал. Там содержались от трехсот до пятисот человек. Они были разделены на секции, и у каждой секции было своё название. Была «Максимальная Строка», которая была максимальной охраной. Была «Сибирь», потому что там было всегда холодно. Были «Голливуд» и «Змеиная Яма», но я не знаю, почему их так называли. Была «Королевская Строка», и все знали, что это значит.

Я был в максимальной охранной зоне за плохие чеки. Теперь же я в основном находился в Голливуде. Это было не так уж и плохо, и ненадолго.

Мой отец обычно узнавал о моих арестах, иногда еще до того, как появлялись полицейские. Он продолжал работать на неполную ставку в правоохранительных органах, поэтому знал многих полицейских. Они получали ордер на моё задержание, и смотрели на мои документы. Они видели большого парня с множеством арестов. Они звонили моему отцу и говорили: “Мы должны задержать его. У нас будут проблемы?” Мой отец отвечал: “Нет. Он как котенок.”

Это было правдой. Я никогда не сопротивлялся. Я никогда не создавал проблемы полиции. Я не был насильником. Я не мог это делать. Я не умел драться. Я изучал карате недолго с парнем, который был инструктором. Я достиг синего пояса, но потом сломал палец при сальто. Это было больно! Я не думал, что на карате тоже может быть больно. Поэтому больше не ходил туда.

Иногда мой отец приходил и платил залог. Обычно он этого не делал. Однажды, где-то в 1972 году, меня арестовали за невыплаченные штрафы за нарушение правил парковки и переездов. Мне было двадцать три или двадцать четыре года. Я знал, что залог составляет около 1200 долларов. Мой отец пришел навестить меня. Он достал свой кошелек и вытащил веер денег — много денег. Он сказал: “У меня есть деньги на залог, прямо здесь. Я могу заплатить залог и вывести тебя отсюда. Но я не буду. Я позволю тебе остаться здесь некоторое время.”

Мой отец никогда не носил с собой такие деньги. Нет никакой причины в мире, по которой он мог бы иметь такие деньги при себе, кроме того, чтобы показать их мне.

Это означало, что он узнал, сколько стоит залог, затем пошел в банк, снял деньги и пришел в тюрьму, чтобы показать мне 1200 долларов — только для того, чтобы сказать, что он не будет использовать их для залога. Он сделал это, чтобы научить меня уроку.

Наверное, я не усвоил урок.

Следующий раз меня арестовали в Фернли, штат Невада, городок на северо-востоке Рено. Я был там с Мартой и моим старым приятелем Дэйвом Сойером, который уже отбыл наказание за связь с несовершеннолетней девушкой и вышел на свободу. Я не знаю, что мы делали в той части Невады. У нас не было дел в Фернли. Но была уже ночь, и мы были усталы, поэтому решили спать в машине.

Я сидел за рулем, когда подъехала полиция, а ключ был в замке зажигания. У меня была приостановленная водительская лицензия. Они забрали меня. Марту и Дэйва отпустили.

Судья сказал: неделя в тюрьме или 110 долларов. Что ж, если бы у меня было 110 долларов, я бы не спал в машине. Поэтому я выбрал неделю.

Марта и Дэйв взяли машину и уехали, вероятно, в Сан-Хосе. Что им еще оставалось делать? У них тоже не было денег. Так что они не могли просто арендовать номер и ждать, пока я выйду.

Я вышел через неделю. Я был один и находился далеко от дома. У меня было немного денег в кармане, но немного. Этого было достаточно, чтобы я смог купить хорошую еду или билет на Грейхаунд до Сан-Хосе.

Но я хотел и то, и другое. Я хотел вернуться домой, но был голоден и хотел хорошей еды. Так что я сделал единственное разумное, что мог придумать. Я взял свои деньги в казино и поиграл. Я думал, что могу превратить их в достаточное количество денег на билет на автобус и хорошую еду.

Я проиграл деньги. Мне пришлось ехать автостопом до Сан-Хосе с пустым желудком.

Это было довольно унизительно. Но я привык жить довольно скромно. Я жил на правительственный чек в $120 в месяц с женой. Когда ты находишься на самом дне, ничто не кажется настолько плохим, и я был на дне довольно долго. Для меня дно было нормой.

Но дно стало еще хуже.

Фримен перестал обращать на меня внимание несколько лет назад. Я не знаю, какими были обстоятельства — видел ли он меня или получил визит от Лу? — но он сделал некоторые заключительные заметки в конце 1969 года:

«Говард находится вне Агньюса уже год и плохо приспосабливается. Он несколько раз был в тюрьме и сейчас находится на условном освобождении.

Он примечателен своим длинным волосами, грязной одеждой и общается в основном с бывшими пациентами из Агньюса. Он утверждает, что женился на девушке, но он так несуразен, что трудно поверить, что какая-то девушка могла бы его принять. Он живет за счёт друзей, занимает деньги у друзей семьи. Никто не может добиться от него прогресса, ни психиатры, ни служащие по делам условного освобождения или другие служащие».

Фримен тоже проходил через трудные времена. Его брак не улучшился после переезда в Калифорнию, и здоровье его жены также не улучшилось. Она стала полноценным алкоголиком. Она проводила весь день, пока Фримен принимал пациентов, пьянствуя. Фримену пришлось попросить магазины алкоголя в районе не продавать ей алкоголь.

Двое взрослых детей Фримена жили в заливе, и он часто виделся с ними. Но ещё один из его детей встретил трагический конец в любимом Йосемити Фримена.

Одним летом Фримен взял двоих своих мальчиков на ежегодную поездку на природу. Они гуляли возле вершины водопада Вернала на жаркое летнее утро, когда второй по возрасту сын Фримена обнаружил, что его фляга пуста. Фримен забыл напомнить ему ее заполнить. Фримен указал на рядом протекающую реку Мерсед и сказал ему заполнить ее там.

Мальчик упал в реку и начал плыть по течению вниз, к водопаду. Другой турист, матрос на отдыхе на берегу, увидел мальчика и спрыгнул в реку, чтобы спасти его. Пока Фримен и его другой сын смотрели, мальчик и матрос вместе упали со скал на 325 футов вниз. Месяцы шли, пока тело мальчика не было обнаружено. Жена Фримена, путешествующая на Востоке, прочитала о смерти своего сына в местной газете.

Фримен закопался в работу. Он продолжал верить в лоботомию и писал длинные статьи о ее полезности несмотря на то, что появились новые лекарства, которые работали лучше, имели меньше побочных эффектов и не были необратимыми.

Одна из статей называлась “Подростки в беде” и хвасталась “терапевтическими возможностями лоботомии” на детях.

Он начал с наблюдения, что многие подростки испытывают тревогу, но сказал, что это полезно. “Определенная степень тревоги полезна для мальчика или девочки так же, как определенное количество блох полезно для собаки — не дает ей много думать о том, что он собака.”

Фримен описал несколько случаев молодых людей, которым он делал лоботомии на протяжении многих лет.

Один из них был мальчик, идентифицированный как Р.В. В четырнадцать лет у него начались проблемы: он слышал голоса, думал, что Бог и дьявол преследуют его, и был убежден, что он умрет. Фримен сделал ему лоботомию в 1958 году в Геррик Мемориал Хоспитал в Беркли. Через пять лет он не мог заботиться о себе, хотя его галлюцинации никогда не возвращались.

Еще один пациент Фримена, идентифицированный как Кэрол, также был лоботомирован в Геррик в то же время. Ее мать была шизофреником, живущим в Агньюс. Кэрол страдала от ужасной тревоги. Фримен лечил ее “интенсивными” электрошоковыми процедурами. Когда это не дало желаемых результатов, Фримен сделал ей лоботомию. Через несколько месяцев Фримен сообщил, что Кэрол живет с бабушкой, помогает по дому, учится хорошо в школе, популярна среди мальчиков и не подвержена приступам тревоги. Фримен написал: “Личность девушки, несомненно, изменилась после лоботомии. После того, как тревога ушла, она стала живой и дружелюбной”.

Третьим пациентом был идентифицированный как А.В. Он находился в очень плохом состоянии до своей операции, также в Геррик, и оставался в довольно плохом состоянии после нее. Не было ясно, получил ли он какую-либо пользу от лоботомии.

Четвертым пациентом был идентифицированный как Р.К. Как и я, он был лоботомирован в 1960 году в госпитале Докторов в Сан-Хосе. До операции он находился несколько лет в клинике Лэнгли Портер, а затем в Агньюс, где большую часть времени проводил в постели. Он был враждебен и испытывал ощущения чувствительности и неполноценности. После серии из сорока процедур электрошока, которые дали только “мимолетное” облегчение, Фримен провел лоботомию. Он смог радостно сообщить, что Р.К. вернулся домой сразу после операции, стал более веселым и бдительным, и лучше ладил со старшим братом. “Его чувства стали менее ранимыми, и он казался менее мнительным. Сейчас он проходит период реабилитации в Goodwill Industries. Таким образом, за год этот молодой человек добился большего социального прогресса, чем за предыдущие десять лет.”

Этот парень почти похож на меня. Проблемы дома, проблемы с братом и после операции он застрял в работе, которая никуда не ведет, в Goodwill.

Но он не я. Р.К. в этой статье и А.В. — это Ричард и Энн, дети, которые ехали со мной к Фримену на его катастрофическую встречу в клинике Лэнгли Портер, когда нас всех высмеяли.

Фримен не упоминает об этом в своем отчете. Фактически, он немного обманывает. Он говорит в своем отчете, что Ричард страдал от “безнадежности”, характеризующейся его типичным комментарием ко всему: “Я делаю все, что могу”. Но он предполагает, что это была проблема до операции. На самом деле, это то, что Ричард продолжал говорить на сцене в тот день в Лэнгли. Это то, что напугало этих врачей.

Карьера Фримена вовсе не шла хорошо. Как он позже сказал, унижение в Лэнгли Портер серьезно повлияло на его репутацию. Кроме того, Фримен попытался сделать то же самое с другим ребенком, что и со мной, и за это попал в беду.

31 мая 1961 года, спустя пять месяцев после поездки в клинику, он написал нескольким своим бывшим коллегам, включая Джеймса Уотта, хирурга, который помогал ему во всех его первых лоботомиях, просив о поддержке.

Дорогой Джим,

Меня свирепо атакует начальник отделения педиатрии в госпитале Пало-Альто-Стэнфорда за то, что я рекомендую лоботомию 12-летнему мальчику, который, по моему мнению, скоро окажется в учреждении. Этот педиатр убедил исполнительный комитет медицинского персонала Пало-Альто в том, что мне следует отказать в продлении членства в штате. Это, похоже, ставит меня в разряд аборционистов, насильников, наркоманов и т. д. Я был бы вам признателен, если бы вы написали [ему], указав на то, что лоботомия является признанным методом лечения эмоционально нарушенных детей, а не злодеянием.

Несколько его бывших коллег написали письма в его защиту, но кампания оказалась неудачной. Членство Фримена в госпитале не было продлено. Через пару лет ему также было предложено уйти из госпиталя Эль-Камино, который он лично помог построить, из-за его использования электрошока на женщине, которую нашли блуждающей по улицам. Ее привели в Эль-Камино полицейские, и она говорила неразборчиво. Фримен провел “экстренную” электрошоковую терапию, не проводя должного обследования, не получив разрешения от ее семьи, не сделав рентгеновских снимков головы и не соблюдая традиционный двухдневный период ожидания в госпитале.

Затем, в 1967 году, Фримен совершил свою последнюю медицинскую ошибку. Он согласился выполнить лоботомию на женщине, которую впервые встретил в 1946 году. Она была одной из его первых пациенток, которым проводилась лоботомия. Операция была успешной, но у нее были рецидивы. Фримен провел вторую лоботомию в 1956 году. Теперь она вернулась за третьей.

На этот раз операция не прошла гладко. Фримен отправил ее в госпиталь Херрика. Во время операции он порвал кровеносный сосуд в ее мозгу. Она начала кровоточить. Она умерла через несколько часов после операции.

Фримену было семьдесят два года. Это была его последняя лоботомия.

Но это не было его последним словом по поводу процедуры. Фримен продолжал общаться со своими бывшими пациентами — помните эти новогодние открытки? — и теперь начал объезжать страну, навещая их, обследуя их, сравнивая их жизнь сейчас и жизнь до лоботомии. Он проехал тысячи миль в специально оборудованном кемпере, еще одной версии его знаменитого Лоботомобиля. Казалось, он искал доказательства того, что его операция была так же полезна, как он всегда утверждал, и что пациенты, которые не выздоровели, были скорее исключением, чем правилом.

Его здоровье ухудшалось. Фримен лечился от рака несколько раз в 1960-х годах, но каждый раз возвращался к работе. После смерти жены он продолжал жить в одиночестве в районе Сан-Хосе. Он продолжал ходить в походы в Сьерра-Неваду, часто возвращаясь в Йосемити.

Возможно, он страдал от депрессии или тревоги. Он однажды сказал интервьюеру, что каждую ночь на протяжении более тридцати лет принимал дозу нембутала, который является очень мощным и высоко зависимым барбитуратом, чтобы помочь ему заснуть. Он не считал себя наркоманом, потому что ему “редко” требовалось больше трех капсул в ночь. Он сказал: “Я нашел это самым правильным решением”.

В 1972 году рак Фримена вернулся. Он был госпитализирован в Сан-Франциско в мае. Он впал в кому и умер в госпитале через месяц с детьми у своей кровати.

Марта и я расстались. Я не знаю, куда она ушла. Я оказался жить на улице.

Я встретился с Эдом Вудсоном. Он работал ночным сторожем на автостоянке на улице Стоктон, недалеко от старой консервной фабрики Del Monte. Между сменами он жил на пустыре рядом с железнодорожными путями.

Это был большой чистый участок, затененный огромным перечным деревом, примерно в двадцати футах от улицы и тридцати футах от железнодорожных путей. Вокруг разбросаны несколько заброшенных автомобилей. Там жили несколько человек, спали на улице.

Сначала это было весело. Это было как быть ковбоями. Ты спал на земле под одеялами. Когда шел дождь, ты брал одеяло и забирался в одну из заброшенных машин. Было уютно. В одной из старых Corvair я мог спать. Если шел дождь или я был с девушкой, я проводил ночь там.

Мы проводили время, пьянствуя или ища деньги, чтобы выпить. Часть дня мы искали еду, часть дня пытались прибраться, часть дня пытались найти деньги на спиртное, и оставшуюся часть дня и ночи пили.

Если бы у тебя было немного денег, то ты мог бы купить душ в месте, называемом Truckadero на First Street. Это была остановка грузовиков, где они продавали душевые услуги. Если бы ты был голоден, через улицу было место под названием A&W Root Beer. Там можно было купить горячий сэндвич за копейки. Я ел много хотдогов. Если ты хотел выпить в баре, было место под названием Pedro, прямо за углом. Я провел много ночей в Pedro, выпивая.

Деньги на выпивку были как наша работа. Мы находили вещи, чтобы продать, и крадли их. Мы брали эти огромные металлические пластины со старой консервной фабрики Del Monte и возили их на склад для переработки металла, чтобы продать их за деньги.

Это были тяжелые дни.

Где-то в это время я встретил девушку, которая встречалась с Дэйвом Сойером. Ее звали Лори. Дэйв всегда пытался забирать у меня девушек. На этот раз я увел его девушку. У нее была маленькая квартира в Университи Сквер, недалеко от Санта-Клара Юниверсити. Я переехал к ней.

Мы жили на мои пособия по безработице, которых было недостаточно, чтобы оплатить аренду, свет, телефон и купить еду. Поэтому я бросил пить, чтобы экономить деньги.

Мы жили так более года, затем она оставила меня — ради девушки. Немного позже я оказался в другом месте, живя с девушкой по имени Клэр. Это длилось несколько недель. Затем я вернулся на стоянку к Сойеру и другим ребятам. Я вернулся к тому, чтобы тусоваться в Педро.

Одна из постоянных посетительниц была девушка по имени Кристин Хериман. Однажды вечером в 1977 году она пригласила меня присоединиться к ней и ее подруге. Мы выпили несколько бутылок пива, затем пошли через улицу в другой бар. Кристин начала угощать меня Черными Русскими. Когда Кристин пригласила меня к себе домой, я был так пьян, что не мог вспомнить, с кем должен быть с — с ней или с ее подругой. Она сказала, что я с ней.

Кристин была темноглазой, с кудрявыми волосами и большой улыбкой. Она была большая во всем теле. Мне это нравилось. Мне нравились девушки, которые выглядели так, будто они часто едят. Она выглядела так, будто она много ест. Когда мы приехали к ней домой, я посмотрел в ее холодильник. Там была тарелка свиных отбивных. Я посмотрел на эти свиные отбивные и сказал: “Какое-то время Говард голодать не будет”.

Любовь должна где-то начинаться. Для меня это началось со свиных отбивных.

Но на следующее утро меня ждало неприятное пробуждение. Я встал, чтобы воспользоваться туалетом, и увидел детскую мебель в запасной спальне. У нее есть ребенок? Позже в тот день я познакомился с малышом. Он был милый малыш по имени Джастин. Кристин сказала мне, что его отец ушел. Они с Кристин никогда не женились.

Мне этого было достаточно. Я переехал к ней.

Кристин была довольно хороша в том, чтобы заботиться о себе. Она не стеснялась просить о помощи. Она была хороша в займе вещей и не возврате их — вещей, таких как наличные деньги. У нее был особый способ заставлять людей помогать ей, а затем не заботиться, о том, что она никогда не возвращала одолженное или деньги. Так мы жили.

У Кристины и у меня с самого начала были проблемы. Она была очень похожа на Лу. Она была упрямой и своенравной, и у нее не было много сострадания. Но я использовал ее как свою опору.

Какое-то время мы управляли этими апартаментами, называемыми Рок-Спрингс, на Рок-Спринг Драйв. Мы жили в переднем блоке, и заботились о других блоках.

Но это было похоже на жизнь в Пейтон-Плэйс. Крис решила, что у нас ничего не получается. Она ушла. В тот же день я переехал к девушке по имени Дженис, которая жила через улицу. Затем Крис убежала в озеро Тахо с парнем, который жил в одном из блоков Рок-Спрингс. Они поженились. Но через две недели Крис вернулась в город. Она хотела, чтобы я вернулся. Я вернулся. Оказалось, что мужчина, за которого она вышла замуж, был геем. Брак не был официально зарегистрирован, и он продлился всего две недели.

Затем Крис решила, что нам нужно уехать из города, чтобы избавиться от всех знакомых людей и начать жить лучше. Мы переехали в Бенд, штат Орегон. Мы собирались сменить города и изменить наши жизни.

Это длилось недолго. Через шесть месяцев мы вернулись. Мы переехали к сестре Крис, Кинди, и ее мужу Генри на восточной стороне Сан-Хосе. Генри был бывшим заключенным. У них был один сын. У Кинди был сын от других отношений. Генри не работал. Я не работал. Крис не работала. Кинди работала диспетчером в компании скорой помощи. Так мы жили вдвоем с тремя маленькими детьми в двухспальном доме.

Потом мы нашли жилье. Крис забеременила. Я был отцом.

Это было для меня большим сюрпризом. Мне говорили, начиная с Агньюса, что я не могу иметь детей, что я никогда не буду иметь детей. Может быть, они говорили мне это, потому что думали, что мне не следует иметь детей, но я не так это услышал. Если я был с девушкой, я никогда не принимал никаких мер предосторожности, и всё это время, насколько я знал, я никогда не зачинал никого.

А потом Кристина забеременела, и в 1979 году у нас родился сын. Я назвал его Родни, в честь моего отца. Он стал Родни Лестер Далли, Лестер — в честь отца Крис.

Я не помню, чтобы моя семья была рядом тогда. Мой отец не приходил, когда Родни родился. Но я виделся со своим сводным братом Джорджем. Он приехал из Вашингтона, навестить моего отца, и хотел встретиться со мной.

Мне было нервно его видеть. Прошло много лет с тех пор, как мы встречались, и мы не проводили никакого содержательного времени вместе с тех пор, как я был подвергнут лоботомии. Я боялся, что скажу что-то неправильное, или мы начнем говорить о прошлом, и я скажу что-то, что его разозлит.

Он тоже был очень нервозен по поводу встречи, но по другим причинам. Он боялся меня. Лу убедила его, что я опасен, что ему и его семье будет небезопасно, если я буду рядом. Лу сказала, что я “хищник и жуткий”, “параноидальный шизофреник и крайне непредсказуемый”. Джордж сказал мне, что Лу начала использовать эти точные слова сразу после моей операции и продолжала использовать их много лет после этого.

Позже я узнал, что Лу сказала то же самое Брайану, и он тоже подумал, что я опасен и ему нельзя мне доверять.

Брайан закончил школу и поступил в колледж, в UC Davis. Но он продолжал жить дома, пока что-то не случилось между Лу и моим отцом. Они были очень далеки друг от друга. Они, казалось, не хотели быть друг с другом в браке. Они часто ссорились.

Однажды Лу отвела Брайана в сторону. Она была обеспокоена Родом, сказала она. Она боялась, что он становится физически агрессивным. Она боялась, что он попытается ей или Брайану навредить. И поэтому она дала ему совет: если твой отец станет физически агрессивным с тобой, то, сказала она, “ты должен взять молоток и подкрасться сзади, и ударить его сильно по затылку. Это убьет его.”

Несмотря на предупреждения Лу, встреча с Джорджем прошла хорошо. Мы выпили кофе. Поговорили. Я был удивлен тем, о чем он говорил. Он хотел поговорить о старых временах и о том, что со мной произошло. Он чувствовал вину по этому поводу. Он сказал мне, что знал, что со мной обращались плохо, когда мы были мальчиками. Он чувствовал, что моя лоботомия и мои годы в Агньюсе и Ранчо Линда как-то были его виной.

Я сказал: “Джордж! Тебе было двенадцать лет! Что ты мог сделать?” Он сказал что-то о том, что должен был встать на мою защиту.

Я сказал: “Как? Ты должен был попасть в неприятности только потому, что я попадал в неприятности? Это ничего не изменило бы”.

Он не выглядел убежденным. Он все еще выглядел напуганным и чувствовал вину. Более двадцати лет прошло, прежде чем я увидел его снова.

Теперь, когда я стал отцом, мне пришлось начать становиться ответственным. Я с Крис и с детьми переехал в нашу собственную квартиру, и я нашел работу в компании, которая управляла парками для домов на колесах. Я занимался обслуживанием бассейнов и джакузи, занимался садоводством, отвечал за считывание показаний газовых счетчиков.

Мне нравилась работа, но больше всего мне нравились вещи, которые происходили после работы. В одном из парков для домов на колесах работала женщина-парикмахер. Я зашел к ней однажды вечером после работы и попросил ее подстричь мне волосы. Она это сделала, и произошло некоторое событие. Приятное событие. И эти приятные вещи продолжали происходить.

Кристина знала, что что-то происходит. Она знала, что я встречаюсь с кем-то. Но она не могла понять, с кем. Поэтому она начала следить за мной, когда я уходил из дома.

Однажды ночью она увидела, как я и парикмахер уходили из парка для домов на колесах, и последовала за нами. Но каким-то образом она последовала за неправильной машиной. Она оказалась в баре, где думала, что найдет нас. Когда нас там не оказалось, она вышла наружу к машине, за которой следовала, и проколола шины — у машины совершенно другого человека.

Я уже был вне города. У парикмахерши был друг в Визалии. Мы решили туда съездить в гости.

Когда я вернулся в Сан-Хосе, Кристина была злая. Я позвонил ей домой из бара и сказал, что уже в пути. Она сказала, что не хочет, чтобы я приходил домой. Она была расстроена и хотела сначала поговорить. Поэтому, когда она попросила меня встретиться с ней на парковке торгового центра, я согласился.

Я стоял рядом со своей машиной, когда она приехала. Было темно. Было поздно. Вокруг никого не было. Она въехала на парковку и подъехала ко мне очень быстро. Я понял почти слишком поздно, что она собиралась на меня наехать. Я отпрыгнул и свалился в сторону в последний момент.

Она была такой ревнивой. Еще один раз она просматривала мой кошелек и нашла фотографию голой девушки, с которой я пытался познакомить своего друга. Крис не хотела объяснений. Она набросилась на меня с ножом.

Мы всегда находили выход из ситуации. Но ревность Крис означала, что я должен был держаться подальше от женщины на фотографии, и мне пришлось уволиться с работы управляющего домами на колесах.

Мне нужна была другая работа. Так что я нашел работу в типографии. Я стал достаточно хорош в печати, и когда босс решил продать бизнес, я занял у своего отца четыре тысячи долларов и открыл свою типографию.

Некоторое время все было хорошо. Я вел разгульную жизнь. Я ходил в бар под названием “Золотой рог”. Я заходил туда с карманом полным денег. Я начинал пить “Блэк Рашн” и заказывал напитки для всех девушек. Я заканчивал танцевать и заканчивал тем, что уезжал домой с девушками, которых я едва знал. Я мог потратить 500 долларов всего за один вечер.

Итак, я потерял типографию. Я не мог покрыть расходы. Я пытался. Я даже перестал платить за аренду нашего дома, чтобы поддерживать бизнес. Когда нас выселили из этого дома, мы переехали в типографию. Я думал, что это будет хороший способ сократить расходы. Представьте себе: два взрослых и два маленьких мальчика живут в типографии посреди центра Сан-Хосе. Это была моя идея о том, как сэкономить деньги. Но это не сработало. Я потерял свою типографию.

Без денег и без места для жизни мы вынуждены были переехать к Нэнси, еще одной сестре. Но Нэнси не любила мое пьянство. Она не позволяла мне спать в доме. Поэтому я проводил большую часть ночей, спя в этом старом грузовике GMC, который мне дал мой отец.

Я портил не только бизнес, но и свой брак. Я ухаживал за женщиной, живущей в Южном Сан-Хосе. Она не была особенно заинтересована во мне, но очень увлекалась кокаином. Я заходил к ней в гости и брал с собой кокаин. Она употребляла кокаин. Я пил. Она еще больше употребляла кокаин. Я пил еще больше и ждал, когда она решится заняться со мной сексом. Я думал, что рано или поздно она настолько накачается, что позволит мне заняться с ней сексом, но этого не произошло.

Я всегда много пил, прежде чем возвращаться домой. Однажды ночью я выпил слишком много. Когда я вышел из ее дома, я был пьян и устал. Так что я решил немного поспать.

К сожалению, я все еще вел машину. Я заснул, а машина продолжала движение. Она врезалась в бок припаркованного фургона.

Столкновение разбудило меня. Я знал, что меня арестуют, если поймают. У меня не было денег, чтобы заплатить за разбитый фургон. Так что я поехал домой.

Мне не приходило в голову, что у меня была проблема с алкоголем, но я знал, что у меня была проблема с жизнью. Я знал, что я не был счастлив. Все это безумие происходило, и я пытался что-то с этим сделать. Просто мне потребовалось время, чтобы выйти из этого безумия и перейти к чему-то более нормальному.

Мне понадобилась Барбара.

Глава 13 Барбара

Она любит шутить, что это была любовь с первого взгляда — с ее стороны. Она и Кристина были друзьями и работали вместе в конвалесцентном доме под названием “Наша Леди Фатима Вилла”. Кристина готовила, а Барбара мыла посуду. Они начали проводить время вместе. Барбара говорит, что первый раз, когда увидела меня, я лежал на боку на диване, спящим и храпящим. Она подумала, что я выгляжу как бандит. Ее поразил мой размер, и когда я проснулся, ей понравилось, как звучит мой голос. Она сказала, наполовину пошутив: “Это мой мужчина”.

Мне она тоже нравилась. Но в то время мне нравились все девушки. Я интересовался Limey Lou, Роксанной, Ланой, Тэмми и некоторыми другими девушками, чьи имена я не помню, или, возможно, даже не знал их имен в то время. У меня был блуждающий глаз.

Сначала Барбара была просто подругой Крис из работы. Затем она начала присматривать за нами, проводя вечер с Джастином и Родни, пока мы с Крис гуляли. Она была замечательной. Она была милая, умная и смешная. Она родом из Чикаго. Ее отец работал в San Jose Mercury. Ее мама, которая работала в Los Gatos Weekly-Times, была танцовщицей в Нью-Йорке. Она однажды встречалась с Марлоном Брандо.

Барбара была самым младшим из пяти детей. Она была последней, кто жил дома, когда ее мама и папа решили развестись, а затем, когда ее мама, сразу после этого, была диагностирована терминальный рак головного мозга. Врачи дали ей несколько месяцев жизни. Ее отец решил не продолжать развод. Барбаре было всего пятнадцать лет, когда ее мать умерла.

Она часто болела, когда Барбара росла. Она была очень полной, у нее был диабет, глаукома и сердечная недостаточность. Когда она заболела раком головного мозга и стала очень больной, Барбара ненавидела то, как медсестры ее обращались. Именно так она заинтересовалась здравоохранением. Она знала, что есть лучший способ лечить людей, которые серьезно болеют. Когда ей было шестнадцать лет, она начала работать в Our Lady of Fatima Villa, где встретила Крис. К тому времени, когда я познакомился с ней, она была достаточно хорошим другом Крис, чтобы знать то, чего я не знал: Крис обманывала меня за спиной. У нее был друг на работе, мыльщик посуды по имени Брайан. Так что Барбара, вероятно, не была слишком удивлена, когда я начал интересоваться ею.

Мои отношения с Крис были плохими. Наша жизнь вместе была плохой. Но наши мальчики нуждались в настоящем доме. Так что, когда появилась возможность переехать в свой собственный дом, мы схватили ее, даже если это было немного необычно. У Крис и у меня были ужасные кредитные рейтинги, и у нас не было много денег. Но у Барбары был отличный кредитный рейтинг, и у нее были накопления. Так что мы решили объединить усилия и переехать вместе. На имя Барбары был записан договор аренды, и ее деньгами заплатили залог.

Барбара уже заплатила еще один залог — на меня. Крис заняла две тысячи долларов и никогда не вернула их. Барбара любит шутить, что она купила меня за две тысячи долларов. Она говорит: “Мне пришлось купить тебя, чтобы получить тебя”.

Барбара видела, что Крис и я расставались. Она хотела быть со мной, но не хотела разрушать мое отношение с детьми. Она не хотела быть причиной того, что я перестану быть хорошим отцом.

Итак, мы все переехали в апартаменты Келли Парк Гарден на улице Оусли. Это был плохой район. В день нашего въезда полиция арестовала человека за то, что он стрелял в нашем автопарке. Всегда были люди, тусующиеся перед нашим зданием, пили пиво и слушали музыку слишком громко. Это было ужасное место для воспитания детей.

Но я не был плохим отцом. На протяжении большей части детства моих детей я был домохозяйкой. Кристина работала полный рабочий день. Барб работала полный рабочий день. У меня были в основном неполные рабочие места, поэтому я большую часть времени был дома.

Я был не мистер Мама. Во-первых, я был никуда не годен в подгузниках. Дело не в том, что мне это не нравилось. Я просто не мог этого делать. Не знаю почему. Я мог восстановить двигатель, но никогда не мог заставить подгузники держаться на месте. Я пробовал все, от степлера до скотча. Они не держались.

Я всегда боялся, что использую неправильный порошок или мазь, и боялся держать мальчиков, когда они были младенцами. Они были такими маленькими. Казалось, они похожи на крошечные кусочки хрупкого фарфора. Я так боялся причинить им боль. Я с нетерпением ждал, когда они вырастут, и я смогу с ними играть.

Затем они стали расти, и вот тогда я стал действительно хорошим родителем. Я был ответственным за двор, когда дети были в начальной школе. Я вышел и купил им оборудование для флаг-футбола, потому что в школе такого не было. Я занимался бейсболом с моими мальчиками. Я даже оставался в начальной школе с командами флаг-футбола несколько лет после того, как мои дети покинули эту школу.

Но я был не очень хорошим супругом. Я стал жестоким алкоголиком. Мне нравилось кричать и спорить. Иногда я приходил домой пьяным и будил Крис, только чтобы на нее кричать. “Как это ты спишь? Просыпайся и давай ссориться!” Я был невыносим.

Однажды ночью я так разозлился, что ударил ее. Это был второй раз в моей жизни, когда я ударил женщину, и это наполнило меня стыдом. Усугубляло ситуацию то, что в это время я не работал. Я не работал стабильно уже долгое время. Я находил небольшую работу или начинал маленький бизнес, но это всегда была паршивая работа или бизнес, который никуда не шел.

Например, до того, как типография обанкротилась, я начал восстанавливать автомобильные двигатели в своем гараже. Когда места в гараже стало не хватать, я перенес бизнес в дом. Я отремонтировал двигатель Porsche прямо в своей гостиной.

Позже я работал в McDonald’s. Я был тем парнем, который делал то, чего никто другой делать не хотел. Я разгружал грузовик. Я чистил фритюрницы и дымоходы. Я пытался готовить на кухне некоторое время, но мне сказали, что я буду тем, кто чистит фритюрницы. Мне сказали, что это продвижение по службе.

Некоторое время я был садовником. Но мне не нравилась работа, и я так и не научился правильно оценивать объем работы.

После этого у меня была работа на эвакуаторе, я работал агентом по репо (конфискации авто). Я знал парня, у которого был пикап Ford с гидравлическим подъемником. Он занимался репо для автосалона подержанных машин — одного из тех, что с вывесками перед ними говорящими МЫ ФИНАНСИРУЕМ и ЛЕГКИЙ КРЕДИТ. Люди отставали с платежами, и владелец автосалона звонил нам, чтобы мы забрали машину. Он платил 125 или 150 долларов за машину.

Я не помню, почему я перестал заниматься репо. Но вскоре я снова оказался без работы.

Это означало, что у меня было больше времени для питья и тусовок. В те дни моим любимым местом был The Saddle Rack, большой ковбойский бар в Сан-Хосе. Однажды в середине 1985 года я был там и пил ром с колой.

Барбара была на работе, и у меня была ее машина — хороший желтый Capri, который в те дни был довольно крутой маленькой машиной. Он был в автосервисе. Я должен был забрать его, когда он будет готов, а затем забрать Барбару с работы.

Но я был пьян. И, конечно же, я пришел в автосервис поздно, забрал машину поздно и приехал на работу к Барбаре поздно. Она уже смогла попасть домой с кем-то другим. Итак, я начал ехать домой.

Поскольку я был пьян, я остался без бензина на автомагистрали. Я взял канистру для бензина из багажника и направился в сторону заправки, которую видел вдалеке.

Офицер калифорнийской автомобильной патрульной службы остановился и спросил, в чем проблема. Я показал ему канистру. Он предложил подвезти меня до заправки.

Я сел в машину. Я знал, что пахну алкоголем. Я подумал, что честность может быть лучшей тактикой. Итак, я сказал ему: “Я немного выпил”.

Он сказал: “Выглядишь нормально, на мой взгляд”.

Офицер патруля отвез меня на заправку и уехал. Я купил бензин и нес канистру обратно по автомагистрали. Я только тронулся, как в зеркале заднего вида снова появился тот же офицер. Он остановил меня и арестовал за вождение в нетрезвом состоянии. Меня забрали, зарегистрировали и сняли отпечатки пальцев.

Еще раз отец пришел и оплатил мой залог.

Когда он привез меня домой, было поздно. Крис сидела на диване с Брайаном — тем посудомойщиком, с которым у нее был роман.

Я взорвался. Я начал кричать. Я крикнул Брайану: “Что ты здесь делаешь?” Я крикнул Крис: “Что здесь, черт возьми, происходит?” Брайан быстро убежал. У Крис не было ответов, которые бы мне понравились. Так что я сказал ей: “Я ухожу. Хочу, чтобы ты ушла отсюда, когда я вернусь”.

Когда я вернулся домой, было три часа ночи, и Крис с мальчиками ушли. Крис переехала в квартиру на Алум Рок авеню, забрав с собой Джастина и Родни. Барбара и я остались в доме.

Но я не закончил с Крис. Я был зол, узнав, что она изменяла мне с Брайаном, хотя я делал то же самое с Барбарой. Итак, я начал бороться за опекунство над Родни.

Честно говоря, меня не интересовало его благополучие. Меня интересовало только причинить боль Крис. Я не осознавал, что разлучение Родни с Джастином было жестоким. Так же жестоко было требовать опекунства над Родни и оставлять Джастина позади. Его настоящий отец бросил его. Теперь я тоже его бросал.

Но я выиграл. Я вернул Родни.

Однако, дело о вождении в нетрезвом состоянии все еще висело надо мной. Отец сказал мне, что я должен заявить о своей невиновности и бороться с обвинениями в суде. Но у меня не хватило мужества. Судья приговорил меня к школе для водителей-алкоголиков, заставил посетить три заседания Анонимных Алкоголиков и выплатить штраф в размере 800 долларов, что для меня, в то время, живущего на пособиях, было огромной суммой.

Иными словами, судья убедил меня в том, что я на самом деле не могу позволить себе продолжать пить.

Барбара отнеслась к этому очень серьезно. Она поставила условия. Она сказала: “Нам нужно навести порядок. Мы не сможем быть вместе, пока ты не перестанешь пить, а я — употреблять наркотики.”

Барбара увлекалась кокаином. Она курила марихуану. Она знала, что это плохо для нее, как и питье было плохо для меня. Она поняла, что пришло время нам обоим очиститься.

И мы это сделали. Это было не так уж трудно. Мы не пошли в реабилитацию. Мы не прошли детоксикацию. Мы просто бросили.

Моя жизнь стала выглядеть по-другому, когда я перестал постоянно пить. Она не выглядела хорошо. Она казалась тупиковой. Я был взрослым. Я был отцом. Но после этого я был своего рода никем. У меня никогда не было настоящей работы. У меня никогда не было чего-то вроде карьеры.

Казалось, что я жил в тумане, и туман начал рассеиваться. Однажды я проснулся и понял, что никуда не двигаюсь. Мне было почти сорок лет. Я отставал на десять лет от всех, кого знал. Я только начинал делать то, что большинство людей закончило в двадцать, в свои почти сорок. В двадцать я делал то, что большинство людей делает в десять. Я чувствовал себя не на своем месте, и моя жизнь была вне контроля.

Мне не нравилось, как я жил. Кристин с трудом сводила концы с концами, и Джастин с Родни скучали друг по другу. Барбара и я решили, что лучший способ заботиться о всех — это жить вместе — снова.

Мы сняли дом на улице Куртнер, в районе Камбриан-Парк в Сан-Хосе. Это был четырехкомнатный стукко дом с огромными авокадо во дворе и большим старым яблоневым деревом в заднем дворе. Во фронтальном дворе было полно кустов роз, а яблоня была полна крыс. Нам пришлось срубить яблоню, чтобы избавиться от крыс.

Мы жили от зарплаты до зарплаты. У меня были деньги от государства. Кристин работала. У нее была работа на кухне в санатории Герман, доме престарелых для психически больных в Сан-Хосе. Барбара все еще работала в нашей даме Фатимской Вилле.

Я особенно ничем не занимался. Но теперь, впервые в жизни, мне стыдно было из-за этого.

Что со мной было не так? Я был готов признать, что я отличался, что со мной сделали что-то плохое. Но мне надоело быть хотелкой и бездельником. Всю свою взрослую жизнь я жил за счет государства и женщин, таких как Барбара и Крис. Я чувствовал, что обязан своим детям и женщинам, с которыми жил, жить лучше.

Итак, я поступил в колледж Филипс, частное учебное заведение с кампусом неподалеку от нашего дома, и начал заниматься компьютерными науками.

Это было немного страшно. Был 1991 год. Мне было сорок три года, и вокруг меня были дети на двадцать лет моложе меня. Я не учился в школе с Ранчо Линда — почти тридцать лет назад. Я боялся, что не справлюсь.

В основном у меня все шло хорошо. В некоторых классах мне удавалось даже быть лучше. У меня до сих пор сохранилось пара работ, которые я написал для своего преподавателя английского языка, миссис Дэвис. Одна из них называется «Травинка».

«Где-то есть травинка, которую не изменяли ни человек, ни машина, — писал я. — Она прорастет, вырастет и умрет, не получив признания от человека или животного. Сколько бабочек во всей своей великолепной красоте рождаются и летают по горным лугам, а вскоре умирают, и их красота так и не увидена и не оценена?»

Учитель поставил мне A и написал: «Это прекрасно, Говард. Это напоминает мне “Элегию” Грея».

Я провел два года в колледже Филипс. В 1993 году я получил степень AS. Я стал искать работу в качестве компьютерного мастера. Мне удавалось найти немного работы, но это не была настоящая работа. В основном друзья просили меня починить их Mac и PC. Они давали мне двадцать долларов за замену жесткого диска. Это был плохой способ заработать на жизнь.

Я, вероятно, продолжал бы так, если бы не случились две вещи, которые перевернули мою жизнь с ног на голову.

В начале 1994 года умерла моя бабушка Бу. Ей было девяносто шесть лет. Она жила одна в доме в Купертино. Однажды воскресным утром она приготовила себе завтрак, села в свое любимое кресло, включила телевизор и умерла.

Через пять месяцев я чуть не последовал за ней. 7 июля 1994 года у меня случился сердечный приступ.

Утром я проснулся с болью в животе. Это было не так уж необычно. Я вел очень нездоровый образ жизни. Я курил три пачки сигарет в день. Пил кофе. У меня были плохие пищевые привычки. Иногда я ел четыре или пять чизбургеров из Jack in the Box в качестве полдников, а затем приходил домой и обжирался на ужин. Я помнил, что испытывал боль в животе накануне. Я не думал, что это что-то важное.

Но боль стала усиливаться. Вскоре я вспотел, и меня начали охватывать ознобы. У меня были горячие и холодные приступы, и боль была сильной. Барбара сказала, что я должен сходить в поликлинику и обследоваться.

Я уже решил, что у меня не было сердечного приступа. Я был в отрицании практически сразу, как только почувствовал боль. Я был уверен, что это всего лишь проблемы с желудком.

Сотрудники клиники были не так уверены. Они считали, что мне следует сделать рентген грудной клетки и ЭКГ. Они хотели, чтобы я пошел в больницу на обследование.

Ну, мне не было так плохо. Я решил, что, если бы у меня был сердечный приступ, я бы знал об этом. Я помню, что вышел из клиники и закурил. Я думал: если я все еще могу курить, значит, это не сердечный приступ, верно?

Через час я почувствовал себя еще хуже. И мы пошли в больницу. Техники сделали мне ЭКГ, затем отвели меня в радиологию. Они даже не успели сделать первый снимок, как несколько человек вбежали и сунули меня в инвалидное кресло.

«Это серьезно», — сказали они. — «У вас сердечный приступ».

Но вместо того чтобы отвезти меня в отделение интенсивной терапии, они отвезли меня в службу расчетов, где заставили меня и Барбару заполнить миллион форм.

Я был очень напуган и зол. Я собирался умереть, а они заставляли меня заполнять кучу форм!

Врачи держали меня в отделении интенсивной терапии пять или шесть дней. Кардиолог сказал, что кусочек жира заблокировал одну из главных артерий моего сердца, но потом прошел через нее и больше не был проблемой. Я должен был умереть, но со мной все будет в порядке.

Мой отец пришел навестить меня. Также пришли мои мальчики. Пришла Крис. Все они собрались вокруг меня.

Я никогда больше не курил сигарету. Та, что я закурил возле клиники, была последней в моей жизни. Дата моего сердечного приступа — это день, когда я навсегда бросил курить.

Мое восстановление шло медленно. Я не торопился. У меня была медицинская страховка. У меня была ежемесячная пособие. Я боялся получить еще один сердечный приступ и использовал это как оправдание, чтобы ничего не делать.

Но я принял важное решение. Если я должен был умереть от другого сердечного приступа, я хотел быть женат на Барбаре до этого.

Дата была 30 сентября 1995 года. Это была большая свадьба на свежем воздухе. Пришел мой отец и моя новая мачеха — Лоис, которая мне очень нравилась. Мой младший брат Кирк был там, приехав из Вашингтона, и мой дядя Кенни, его жена и семья. Мне было жаль, что моя бабушка Бу не дожила до этого дня. Я бы хотел, чтобы она была там. Мой брат Брайан не пришел. Мой сводный брат Джордж тоже не пришел.

Барбара выбрала свою подружку с работы в качестве свидетельницы невесты. Моим свидетелем был Эдгар Ривера, друг из колледжа. Все сестры Барбары пришли. Также пришел ее брат Джон на своем чоппере вместе с другим парнем из главы клуба мотоциклистов Black Watch в Лос-Гатос. Всего было около сорока гостей.

Барбара была одета в традиционное белое кружевное платье с длинными рукавами. Я был в смокинге.

Работодатели Барбары из дома престарелых отправили нас в медовый месяц. Они оплатили нам четыре дня и ночи в отеле Monterey Plaza в центре Монтерея, в большой комнате прямо у воды. Мы завтракали в постели, глядя на залив. Мы гуляли вокруг гавани. Мы арендовали одну из тех велосипедных кареток, что могут вместить двоих, четверых или шестерых. Ребята из проката велосипедов повесили на задней части каретки табличку с надписью “Только что поженились”.

Мы вернулись в Сан-Хосе. Я был без работы. Я все еще восстанавливался.

Но я больше не мог жить с Крис.

Она всегда приводила домой бродяг — я был одним из них — и это была часть ее обаяния. У нее двери всегда были открыты. Но теперь ее двери были открыты для всех видов людей, с которыми мы не хотели жить вместе с нами и мальчиками. В доме уже было немного тесно, поскольку нас было пятеро. Затем Крис пригласила свою сестру Синди переехать к нам. Ее муж, Генри, покончил с собой несколько лет назад, но у Синди было двое сыновей. Так что нас стало восемь. Плюс ко всему, мальчики могли приглашать своих друзей в любое время. Я просыпался утром, и на полу в гостиной спали люди, которых я никогда раньше не видел.

Итак, Барбара и я сняли дом в Саратоге, недалеко от места, где выросла Барбара. Крис осталась в доме на Куртнере с Джастином и Родни.

Крис снова сменила работу. Она вернулась в “Нашу Леди Фатимской Виллу”, работая с Барбарой. Она никогда не была образцом хорошего здоровья, но однажды на работе у нее случился приступ. У нее была боль в левой стороне, и она не могла поднять левую руку. Она настаивала на том, что это всего лишь растяжение мышц, и отказалась идти к врачу.

Но затем у нее случился второй приступ, и он был более серьезным. Она чуть не умерла. Она оказалась в больнице на искусственной вентиляции легких. После всех проведенных тестов выяснилось, что у нее очень запущенный случай атеросклероза. У нее было 90 % закупорки сердца, и только один клапан работал должным образом. Она была слишком слаба и больна для операции. Она курила очень много — две пачки в день на протяжении многих лет — была с избыточным весом и имела наследственную предрасположенность к сердечным заболеваниям. Врачи сказали ей, что она проживет еще полгода.

Родни и Джастин оба учились в старшей школе. И у них тоже не шло все гладко. Они открыли для себя кристаллический метамфетамин, им это понравилось, и они оба сильно увлеклись этим. У них был дилер, который жил прямо вниз по улице. Когда у них заканчивался наркотик, они просто шли к нему и покупали еще.

Возможно, мальчики не осознавали, насколько их мать была больна. Возможно, это были наркотики. Они действительно не понимали, что живут с женщиной, которая может умереть в любой момент. Но она становилась все слабее и слабее. Она перестала принимать душ, потому что у нее был ужасный страх умереть в душе. Ее нога стала чернеть из-за недостатка кровообращения, и она знала, что это означает. Она долго работала в домах престарелых. Она знала многое о болезнях и смерти.

Но она не казалась напуганной. У нее всегда был этот сон, когда кто-то близкий к ней был на грани смерти. Это был сон о хлебе и рыбе — что-то связанное с работой на кухне больницы, с тем, что заканчивался хлеб и не хватало еды, чтобы накормить всех. Она видела этот сон несколько раз, когда умирали люди, с которыми она работала. Двое поваров из больницы умерли от рака, одного случился сердечный приступ, и она видела этот сон за каждый раз непосредственно перед их смертью.

Теперь она снова видела этот сон и знала, что настала ее очередь.

Однажды она была хуже обычного. Мальчики были дома. Родни видел, что она в плохом состоянии. Он наклонился и обнял ее на время, но он не понял, что она умирает, пока она не умерла.

Он и Джастин позвонили в 911, и скорая приехала сразу. Им удалось реанимировать ее дважды. Но она не могла выкарабкаться. Она умерла по пути в больницу. Ей было пятьдесят.

Глава 14. Путешествие

C уходом Крис мне пришлось серьезно заняться заботой о своих детях. Им надо было время взрослеть и начать жить, как обычные граждане. Но я не мог найти работу в области, для которой я был обучен. Я помню, что думал: зачем мне было получать эту степень, если мне даже не предлагают работу? Мне стоит водить автобус.

И вот я сделал именно это. Я устроился работать водителем автобуса.

Впервые в жизни это была настоящая работа. Сестра Кристин, Синди, работала в компании, предоставляющей водителей автобусов для IBM. Она помогла мне устроиться. Вскоре я водил автобус Blue Line вокруг огромного завода IBM, перевозя работников туда-сюда. Работа мне нравилась. Мне приходилось носить черные брюки и белую рубашку, что мне не очень нравилось, но мне также разрешили носить бейджик с именем IBM. Это было довольно круто.

Каждый день был долгим рабочим днем. Я выходил на работу в шесть утра и уходил в шесть вечера — если мне везло. Иногда мне приходилось работать ночами или в выходные. Закон говорит, что этого делать нельзя. Вам не разрешается работать, водя машину, больше десяти часов в день по соображениям безопасности. Вот зачем ведутся журналы учета, которые ведут дальнобойщики, чтобы доказать, что они не водили больше десяти часов в день. Власти не хотят, чтобы за рулем были сонные водители, особенно если они возят других людей.

Кроме того, мне нравилось водить. Мне нравились люди. Мне нравилось учиться ладить с ними. Это было новым для меня. В тюрьме, в Агньюс и в Ранчо Линда, хоть я и был окружен людьми, мне не нужно было находить общий язык с ними. Мой рост всегда решал этот вопрос за меня. Теперь мне нужно было научиться общаться с людьми на равных.

Я проработал в IBM пару лет. Зарабатывал неплохие деньги. Но со временем я начал выгорать. Я вел довольно нездоровый образ жизни. Я больше не пил и не курил, но никогда не занимался спортом и не следил за тем, что ем. Рабочие часы меня убивали. Иногда в пятницу вечером, когда я был изнурен и готов был выходить на выходные, мне говорили, что я должен сделать еще несколько рейсов на выходных.

Когда я больше не мог это вынести, я уволился и устроился на работу в компанию по обслуживанию туристических автобусов под названием Serendipity. Я думал, что будет лучше, если я буду водить туристический автобус. Зарплата была неплохой, и им казалось, что им нужны водители. Я подал заявление в пятницу, и мне сказали явиться на работу в следующий понедельник. Затем, когда я едва успел вернуться домой после собеседования, они позвонили и сказали, что мне нужно вернуться немедленно — у них уже был рейс для меня.

Это должно было мне что-то сказать. У них не было достаточно водителей. Работа в Serendipity оказалась такой же тяжелой для меня, как и работа в IBM. Часы были слишком долгими. Стресс был слишком велик для меня.

Итак, я уволился.

Чуть позже я начал работать в другой компании, на этот раз в компании под названием Durham, которая в основном предоставляла автобусы для школ. Это была хорошая компания. У нее была хорошая атмосфера. Компания не тонула в массе регулятивных актов. Но они серьезно относились к вождению автобусов, все водители имели соответствующие лицензии, а все механики были сертифицированы по ASC.

Durham ежедневно использовала около восьмидесяти или девяноста автобусов. Они предоставляли автобусы для детей с особыми образовательными потребностями в школах Сан-Хосе и школах Западной Долины, а также все автобусы для школ Камбриан Парк, куда ходили мои мальчики, когда они были маленькими. У них были другие автобусы, следовавшие в Монтерей и Санта-Круз. Это была занятая компания.

Иногда я возил обычных детей, а иногда детей с особыми образовательными потребностями. Мне больше нравились дети из спецобразования. Обычные дети вели себя как дети с особыми образовательными потребностями — или так, как вы думаете, что они должны вести себя, все незрелые и неуправляемые. Они были маленькими маньяками. К счастью, я был с ними всего десять или пятнадцать минут. Кроме того, если вы ростом 6 футов 7 дюймов и такой большой, как я, вам просто нужно встать, и дети успокаиваются.

Но однажды я кричал на одного мальчика, и его мама рассердилась на меня. Он был пятиклассником, и я спросил его, почему он ведет себя хуже, чем дети из детского сада. На следующий день его мама пришла и сказала мне, что я смутил ее сына перед его друзьями. Я сказал ей, что, как мне кажется, ему следовало почувствовать смущение, но я извинился — так сказать. Я сказал: “В следующий раз, когда он будет расстроен, вместо того чтобы кричать на него перед его друзьями, я назначу встречу, чтобы обсудить проблему с ним за чашкой кофе и пончиками”. Ей это не очень понравилось.

Не думаю, что я идентифицировал себя с детьми из спецобразования, но мне было их жаль. Я смотрел на них и грустил. Я понимал, что эта маленькая девочка никогда не выйдет замуж и не будет иметь детей, или что этот мальчик никогда не сможет бегать, прыгать или играть в баскетбол.

Иногда я смотрел на ребенка и думал: Вот там, благодаря милости Божьей, не иду я. Если бы эти иглы вошли немного глубже или если бы они крутились немного иначе в том или ином направлении, возможно, это был бы я, катающийся на коротком автобусе.

В любом случае, мне нравилось быть рядом с ними. Я привязался к ним. Вы их запоминаете, ведь некоторых из этих детей вы возите пять дней в неделю, каждую неделю, в течение всего учебного года — и, возможно, на следующий год тоже. Вы узнаете их и начинаете их любить. Это не было так с обычными школьниками. Я не хотел знать большинство из них.

Моя жизнь стабилизировалась. Я работал. Мое здоровье улучшилось. Моя голова стала яснее. Я начал видеть свою жизнь по-другому. Я стал думать о своей жизни и о том, что со мной произошло, по-новому — менее эмоционально, более аналитично.

Это помогло мне быть полезным для других, так же, как и для себя. Когда сестра Барбары, Линда, была арестована и посажена в тюрьму за наркотики, я решил навестить ее. Я немного знал о наркотиках, и многое знал о тюрьме. Я думал, что смогу помочь. Она была заключена в тюрьме округа Санта-Крус. Я договорился о встрече с ней.

Я знал, каково это быть заключенным. Я знал, о чем ты думаешь, чего тебе не хватает и чего ты боишься, когда ты внутри. Поэтому я смог поговорить с ней. Я сказал ей, что она должна принять решение. Она должна бросить наркотики. Она должна перестать разрушать свою жизнь. Я сказал ей, что от нее зависит добропорядочная жизнь. Никто ей этого не подарит. Она должна сделать это сама.

Я навещал её каждое воскресенье, не сообщая об этом Барбаре, примерно в течение двух месяцев. Какой-то мой совет должен был до неё дойти. Она вышла из тюрьмы и поселилась у друзей. Она бросила наркотики, пошла в колледж Бефани в Скоттс-Вэлли и получила диплом. Она стала наркологом. И сегодня она продолжает эту работу.

По мере того, как время шло и моя жизнь налаживалась, я стал все больше задумываться о своем детстве. Было многое, чего я не помнил, многое, что я не понимал. На самом деле, я не знал, что со мной произошло и почему. Я начал задаваться вопросом, получил ли я на самом деле лоботомию. Я задавался вопросом, почему я не стал овощем, если то, что я знал о лоботомиях, было правдой. Мне стало интересно, заслужил ли я такую операцию и чье решение было её дать.

Это были вопросы, которые я никогда не задавал никому — ни моему отцу, ни Лу, ни Фримену, ни врачам в Агньюсе или консультантам в Ранчо Линде. Но теперь я начал спрашивать.

Проблема была в том, что большинство людей, которые знали ответы, уже ушли.

Бабушка Бу умерла. Фримен умер. А потом умерла и Лу в начале 2000 года.

Она и мой отец развелись какое-то время назад. Он сказал мне, что ей не понравилась его собака, и это была последняя капля. Она была жестока к его собаке. Я не мог не думать в то время: она делает лоботомию твоему сыну, и это нормально. А потом она жестока к твоей собаке, и вы разводитесь?

Мой отец женился снова, на Лойс.

Лу встретила мужчину по имени Джордж Китасако. Он родился в Америке от родителей, которые эмигрировали из Японии и потом были помещены в интернированные лагеря в Вайоминге во время Второй мировой войны. Я не знаю, как они познакомились, но они были вместе десять лет. Мой брат Джордж сказал, что они были очень счастливы.

Джордж Китасако умер в 1988 году. Лу осталась в одиночестве до конца своей жизни. Она никогда не переставала злиться на моего отца за то, как все сложилось. Мой брат Джордж думал, что она промывает мозги его детям против их дедушки, и ему это не нравилось. Она так часто жаловалась на него, что ему пришлось попросить её прекратить.

Она переехала, чтобы быть поближе к своему старшему сыну Клеону, после того как умер её друг Джордж. Каждый день Клеон приходил к ней и сидел с ней в течение трех месяцев. Медсестры говорили ему, что она была очень сильной женщиной и, вероятно, не умрет, когда он рядом. Она умрет по-своему, когда останется одна, когда никто не будет наблюдать за ней.

Именно так и произошло. Клеон был там в канун Нового года. Он собирался вернуться 1 января. Его позвонили до его прибытия, рано утром 1 января, и сказали, что она умерла ночью.

В газете Mountain View было опубликовано некролог: «Люсиль Джексон, долгое время проживавшая в Лос-Альтосе и Маунтин-Вью, умерла в январе.»

«Родом из Сан-Франциско, ей было 80 лет. Миссис Джексон окончила среднюю школу Маунтин-Вью. Она прошла обучение на медицинского помощника в Футхилл-колледже. Она оставила после себя детей: Клеона М. Кокса, Джорджа Кокса, Говарда Далли, Брайана Далли и Кирка Ли Далли, а также множество внуков».

Я сказал моему отцу, что хочу пойти на её похороны. Хотя я ненавидел её и боялся её, она была важной частью моей жизни. Она была “мамой” для меня дольше, чем моя настоящая мать. Я думал, что мне следует пойти и отдать ей дань уважения.

Мой отец видел это по-другому. Он сказал мне, что я расстрою людей, если пойду. Он сказал, что это заставит людей думать о том, что со мной произошло, и отвлечет внимание от Лу, похорон и скорби. Поэтому я не пошел.

С здоровьем моего отца было все в порядке, но потом он заболел. Или он узнал, что он болен, как бы случайно.

Его брат перенес массивный сердечный приступ и чуть не умер. Мой отец пошел проверить своё сердце и обнаружил, что он сам находится в опасности сердечного приступа. Поэтому он сделал операцию по четырём шунтам вскоре после этого.

Он быстро восстановился. Но я понял, что он не будет жить вечно. Если я хочу узнать больше о том, что со мной произошло, мне нужно начать расследование. Мне нужно понять свое прошлое сейчас. Мне это нужно для моего будущего.

Итак, я начал исследовать в Интернете. Я заходил на поисковик и вводил слово “лоботомия” и начинал читать. Я узнал о самой операции. Я узнал, что Фримен был самым известным человеком, который её делал. Я узнал, почему её больше не используют. Я прочитал несколько историй случаев о людях, которые прошли лоботомию. Но я не мог найти ничего о лоботомиях на детях, и ничего о себе.

Однажды, год спустя после того, как я начал исследования, я наткнулся на ссылку на книгу “Great and Desperate Cures” Эллиота С. Валенштейна, о всех способах, которыми врачи пытались лечить психические заболевания. В книге было много про лоботомию и про Фримена.

И на странице 274 было что-то обо мне.

Валенштейн рассказывал историю о том, как Фримен приехал в клинику Лэнгли Портер в Сан-Франциско, чтобы сделать презентацию о лоботомии у молодых людей, и привез с собой троих молодых людей — включая двенадцатилетнего мальчика — которым делали трансорбитальные лоботомии. Это был январь 1961 года. Этот двенадцатилетний мальчик был я.

Я не знаю, почему это было для меня важно, что я нашел эту книгу. Я уже знал, что был в Лэнгли Портер. Я знал, что Фримен был моим врачом. Я был довольно уверен, что он сделал мне лоботомию. Но увидев это в печати это стало реальным.

Я продолжал исследовать. Я начал искать лоботомию и детей. Я думал, что кто-то, где-то — с учетом всех университетов, больниц, газет и журналов — должен быть заинтересован в лоботомии у детей. Кто-то, вероятно, изучал это и хотел бы поговорить с парнем, как я.

Я писал в больницы, которые специализировались на операциях на мозге. Я связывался с психиатрическими больницами и учреждениями. Никто не отвечал. Никто не проявлял интереса. Или, если они и проявляли интерес, я не мог их найти. Но я нашел веб-сайт под названием psychosurgery.org, ведущийся женщиной по имени Кристин Джонсон. Она создала веб-сайт, чтобы начать обсуждение лоботомии и других методов, которые врачи использовали для изменения личности людей, проводя операции на их мозгах. На веб-сайте был блог, который содержал всевозможную информацию о лоботомии — историю, новости, события, судебные иски и все остальное. (Вы можете зайти на сайт и узнать, как я только что сделал, что на недавней встрече Института психиатрии в Королевском колледже в Лондоне трансорбитальная лоботомия была официально признана самым худшим психиатрическим методом, когда-либо придуманным. Спасибо, Королевский колледж.)

Кристин познакомила меня по электронной почте с женщиной по имени Кэрол Ноэлл. Ее мать была лоботомирована. Они обе исследовали эту процедуру и работу Фримена. Они предложили познакомить меня с людьми, которые были заинтересованы в лоботомии. Один из них, тот же доктор Валенштейн, который писал о работе Фримена, наконец-то ответил мне. Он сказал, что мне следует прекратить свои исследования и продолжить свою жизнь. Это случилось очень давно. Если ты сейчас в порядке и счастлив, то просто забудь об этом.

Этот ответ меня не удовлетворил. И я продолжил поиски.

Немного позже Кристин сказала мне, что услышала о продюсере радио, который готовит какой-то радиорепортаж об Уолтере Фримене. Она спросила, могла бы она дать ему мое имя и номер телефона.

Я был немного неуверен. Я хотел информации, но не хотел давать информацию. Я не хотел быть частью какого-либо радиошоу. Но я сказал Кристин, что она может дать продюсеру мой адрес электронной почты.

Осенью 2003 года со мной связалась человек по имени Пия Кочхар. Мы поговорили. Она была приятной. Она была из Индии. Она сказала мне, что работает над проектом об Уолтере Фримене.

Она сказала мне, что ее партнер — важный радиопродюсер по имени Дейв Айсей. Дейв увлекся лоботомиями после посещения Грейстоун, знаменитой древней психиатрической клиники на севере Нью-Йорка. Затем он прочитал историю об Уолтере Фримене в Wall Street Journal, написанную человеком по имени Джек Эл-Хай, который работал над биографией Фримена. Используя помощь Джека, Дейв и Пия начали пытаться связаться с некоторыми бывшими пациентами Фримена. Это привело их и Пию к Кристин, которая предложила им связаться со мной.

Я рассказал Пии о своей лоботомии. Но я также сказал ей, что беспокоюсь о участии в радиошоу из-за стигмы, связанной с лоботомией. Пия заверила меня, что они делают радиодокументальный фильм об Уолтере Фримене, а не обо мне. Но она все же хотела взять у меня интервью. Она и Дейв хотели приехать в Калифорнию, чтобы лично поговорить со мной.

Я был польщен. Был бы еще более польщен, если бы знал больше о ее партнере и о его работе.

Я не слушаю National Public Radio так часто. Я больше по всяким категориям FM-радио типа “золотые хиты”. Я не слышал о Sound Portraits, которая была радиопроизводственной компанией Дэйва. Поэтому я не знал, что ему была присуждена стипендия Гуггенхайма и Мак-Артура, и что он выиграл четыре премии Пибоди — это как выиграть четыре Пулитцеровские премии или Оскара для радио — а также много других наград. Несмотря на то, что он был еще молодым парнем, он уже был своего рода легендой в радио. Он также был основателем StoryCorps, которая является командой радиопродюсеров, которые путешествуют по стране, заставляя обычных людей рассказывать драматические истории из своей жизни. С 2003 года они помогли сотням обычных американцев брать интервью у своих родителей, бабушек или прабабушек и документировать свою личную историю.

Я ничего об этом не знал. Я знал только то, что где-то там был кто-то, кто очень заинтересован в том, чтобы услышать меня рассказывающего о моей лоботомии. Наконец-то был кто-то, кому действительно важно, что со мной произошло, и кто задаст мне несколько умных вопросов. И мне очень понравилось, что они собирались сесть на самолет и прилететь из Нью-Йорка только для того, чтобы поговорить со мной.

Осенью 2003 года я все еще работал на Durham. В 2000 году я начал обучать водителей автобусов. В 2003 году я получил государственную сертификацию на инструктора вождения. Я зарабатывал больше денег, чем когда-либо раньше, и мне нравилась эта работа.

В то время Барбара и я жили в Аптосе, в квартире недалеко от пляжа с красивым видом на залив Монтерей. Подготовившись к визиту Дэйва и Пии, мы прибрали квартиру. Мы убрали все хлам из гостиной и столовой и спрятали его в спальне. Мы не хотели, чтобы они подумали, что мы неряхи. Мы сидели у окна, глядя на улицу, и ждали их приезда. Я был так нервничал, что вышел на лестничную площадку и стал ждать их там.

Когда они подъехали на парковку и начали подниматься, я немного ошарашенно смотрел на них. Вот этот большой высокий парень, несущий какую-то записную книжку, а за ним — эта маленькая женщина, несущая огромное количество радиооборудования. Для мужчины моего поколения это просто неправильно. Девушке не полагается нести все на себе. Я не понимал, что Пия работает на Дэйва, что ее работа — управлять всем радиооборудованием.

Они принесли подарки. Где-то в нашей беседе я, должно быть, рассказал Пии, что Барбара коллекционирует снежные шары, поэтому она принесла ей один. Мы пригласили их внутрь и сели в гостиной, разговаривая, узнавая друг друга.

Лично, как и по телефону, Пия была приятна в общении. Дэйв был не так прост в общении. Он был очень мил, но у него была привычка постоянно двигать глазами, смотреть по сторонам, как будто ищет что-то. Это меня немного беспокоило.

Затем, когда пришло время для интервью, Дэйв сказал, что хочет посмотреть нашу спальню. Там был весь хлам. Я не хотел, чтобы он туда заходил. Но он сказал, что интервью надо проводить там, потому что это всегда самое тихое место в доме. И мы зашли. Дэйв сидел в кресле на боку кровати. Барбара и я сидели на кровати. Пия сидела у ног кровати, держа большой штативный микрофон.

Я не помню, что Дэйв спрашивал меня. Я знаю, что рассказывал о своей операции, о своей семье и о том, как все пошло не так в моей семье. Я был нервничал. У Дэйва была записная книжка на коленях, и он делал заметки карандашом, иногда перебивая меня и задавая вопросы. “Как это заставило вас чувствовать себя?” или “Что произошло после этого?”.

Через некоторое время мы решили сделать перерыв и поужинать. Мы пошли в хорошее мексиканское место, которое находилось рядом с нашим домом. После ужина Дэйв и Пия вернулись в свой отель.

Как-то в ту ночь после ужина они приняли решение. Они полюбили мою историю. Они полюбили мой голос. Они решили отказаться от Уолтера Фримена в качестве объекта своего документального фильма. Они собирались сделать свой документальный фильм обо мне.

На следующий день они приятно подняли мое самомнение. Они сказали, что у меня такой красивый голос и такое хорошее радио “присутствие”, что они хотели бы рассказать историю Уолтера Фримена, рассказав историю моей лоботомии. Они хотели, чтобы я интервьюировал всех врачей, медсестер и пациентов, которых они могут найти. Я был бы голосом на радио, интервьюирующим всех этих людей.

Я согласился. Но у меня было несколько правил. Я не давал им свою фамилию. Я не собирался садиться в самолет. Я не собирался интервьюировать своего отца.

Они согласились с моими условиями. Мы начали. И почти сразу я вынужден был изменить свое мнение о правилах, которые я установил.

Во-первых, они хотели, чтобы я приехал в Атланту, чтобы интервьюировать женщину и ее мать. Мать была пациенткой лоботомии, а женщина согласилась, что ее можно будет интервьюировать. Но я не хотел лететь.

Они также хотели, чтобы я интервьюировал своего отца. Пия настаивала на этом, но мягко. Она говорила: “Мы действительно думаем, что тебе стоит интервьюировать своего отца”, или “Мы действительно думаем, что это было бы хорошо, если бы ты интервьюировал своего отца”. Я просто продолжал говорить: “Я не хочу этого делать”. Я никогда не отказывался точно, и она никогда не настаивала. Я просто продолжал говорить, что я не хочу этого делать, и она продолжала к этому возвращаться.

Моя проблема заключалась в том, что я не хотел, чтобы мой отец расстроился из-за меня. Наше отношение не было великолепным, но по крайней мере я снова имел его в своей жизни. Я боялся, что, если я расскажу ему о документальном фильме, он расстроится и отвергнет меня, или угрозит больше не говорить со мной.

В начале 2004 года Дэйв и Пия позвонили с важной новостью. Они связались с Университетом Джорджа Вашингтона в Вашингтоне, куда Фримен пожертвовал все свои профессиональные бумаги, и обнаружили, что архивы открыты для любого, кто был пациентом Фримена. Я мог запросить всю информацию, которую Фримен имел обо мне — заметки, документы, фотографии, все. Но мне пришлось лично приехать в Вашингтон. Информация не могла быть передана иным способом. Мне пришлось приехать как можно скорее, и мне пришлось лететь.

Я действительно не хотел этого делать. Не потому, что я не люблю летать. Это потому, что я боюсь летать. Очень боюсь.

Я всегда так чувствовал. Так что, поскольку я не настолько глуп, чтобы делать вещи, которые меня пугают, я никогда не летал. Но я видел катастрофы самолетов по телевизору. Я подумал, что, если я не буду на борту самолета, мне не придется беспокоиться о его крушении.

Другая проблема заключается в том, что я немного клаустрофоб. Мне не нравится находиться в закрытых пространствах. А парень моего размера на самолете автоматически находится в замкнутом пространстве. Я не смог бы свернуться и уснуть, как это делают некоторые люди, летая. Значит, я бы был весь время бодрствующим и напуганным на протяжении всего полета.

Я знаю, что это не совсем логично. Но это не меняет моих чувств. Когда я на земле, в машине или на автобусе или поезде, я чувствую, что нахожусь под контролем. Я могу выйти. Кроме того, я понимаю, как они работают. Я не понимаю самолет. Я просто не могу понять логику этого гигантского здания в воздухе, летающего с людьми внутри. Это лишено смысла.

Но Дэйв и Пия настаивали. Они нуждались во мне в Вашингтоне, чтобы получить доступ к архивам. Они нуждались во мне в Атланте, Джорджия, чтобы взять интервью. Не было времени, чтобы сесть на поезд. Также был вопрос о затратах. У компании Дэйва были бонусные мили с Delta Airlines, поэтому я мог лететь на Восточное побережье и обратно бесплатно. Если бы я собирался ехать на поезде, арендовать купе и питаться, это заняло бы три дня и много денег, чтобы сделать то, что мы могли бы сделать за несколько часов, и бесплатно, на самолете.

Мне все равно было на все это. Но мне было важно попасть в архивы. Я хотел увидеть, что там есть. Я так сильно хотел это, что я даже согласился сесть на самолет.

Я пытался настроить себя на то, что все будет хорошо. Почему бы это не было хорошо? Люди летают все время. Все будет хорошо.

Но все не было хорошо. Барбара и я поехали в аэропорт. Мы планировали лететь на красный глаз в Атланту, чтобы мне не приходилось смотреть в окно и видеть, как высоко мы находимся. Я принял немного мелатонина, чтобы мне было легче заснуть, и немного ксанакса. Но ни то, ни другое не сработало. Я был полностью бодрствующим и очень напуганным на протяжении всего полета.

Мы приземлились около пяти утра. Я понял, почему его называют красным глазом.

Но у меня не было слишком много времени, чтобы жалеть себя. Дэйв и Пия встретили нас в холле отеля на следующее утро. Мы позавтракали и приступили к работе.

Наше первое интервью было с Энн Крубсак, женщиной, которую Фримен прооперировал в ту же неделю, что и меня, в Генеральной больнице Докторов.

К моему удивлению и разочарованию, ее чувства по отношению к Фримену и ее лоботомии были полностью положительными. Эта маленькая, округлая женщина с серебристыми волосами считала, что он был великим человеком, а операция была замечательной вещью.

На втором интервью с Кэрол Ноэлл мы получили кое-что другое.

Она — женщина, которую я встретил в Интернете пару лет назад на сайте psychosurgery.org. Лично она была привлекательной светловолосой женщиной. У нее был склероз, поэтому она двигалась немного медленно.

Она много страдала еще в детстве. Ее мать, Анна Рут, была лоботомирована Фрименом в 1950 году после лечения ряда разрушительных головных болей. Процедура излечила мать Кэрол от ее головных болей. Однако процедура в итоге оставила ее с умом ребенка. И, как ребенок, она была беспечной и не испытывала никакой тревоги. После этого Кэрол больше никогда не имела настоящей матери.

Пия настроила микрофоны и записывающее оборудование. Я начал задавать вопросы, которые я обдумал с Дэйвом. Кэрол оказалась легкой в интервью. У нее была история о ее матери, и она была готова ее рассказать.

“Беспокоилась ли она о чем-то?” — спросила Кэрол. “Нет, не беспокоилась. Как и обещал Фримен…”

Но у нее также не было “социальных манер”, сказала Кэрол. Если она гуляла и видела, что люди собираются на вечеринку или ужин, она просто заходила к ним в дом и комфортно устраивалась там, даже если это были люди, которых она даже не знала.

“Она была лучшим партнером в играх и лучшим другом, который у нас когда-либо был, и мы все любили ее досмерти”, - сказала Кэрол. “Но я никогда не называла ее Мамой или Мамочкой, или что-то в этом роде. Я даже не думала о ней как о моей матери или о бабушке моей дочери. И я даже не брала свою дочь к ней в гости… “.

Это было глубоко тронувшее, разбившее мое сердце, и очень эмоциональное интервью для меня. Это был первый раз, когда я встретил человека, жизнь которого была повреждена, как и моя, лоботомией. Это была не операция Кэрол, но она влияла на каждый день ее жизни после того, как она была сделана.

Мы оставили Кэрол Ноэлл и доехали до Бирмингема, Алабама. К тому времени, как мы прибыли, все были истощены. Мы сняли номера в Holiday Inn и, после ужина, наконец-то отдохнули.

На следующее утро мы встретились с Ребеккой Уэлч. Ее мать, Анита МакГи, страдала от тяжелой послеродовой депрессии, когда ее подверг лоботомии Фримен в 1953 году. Лоботомия сняла депрессию, но оставила ее отстраненной и оторванной от окружающего мира.

“Она там, но ее там нет”, - сказала мне Ребекка.

Мать Ребекки жила в доме престарелых много лет, и Ребекка дежурно посещала ее каждую неделю. Но она никогда никому не говорила о своей матери. Она никогда не говорила о лоботомии, будто это был какой-то стыдный секрет. Фактически, за девятнадцать лет брака Ребекка ни разу не брала своего мужа на встречу с матерью.

Мы договорились встретиться с Ребеккой в доме престарелых. Когда мы прибыли, нас провели в маленькую комнату, где уже ждали Ребекка и ее муж. Ребекка была стройной блондинкой с длинными кудрявыми волосами и сильным южным акцентом. Мы поздоровались и провели несколько минут, знакомясь друг с другом, пока Дейв и Пия готовили свое записывающее оборудование.

Затем они привезли мать Ребекки на некоей каталке.

Ей было плохо. Она пыталась говорить, но не могла. Когда она говорила, это звучало, будто она полоскала рот. Я не мог понять ничего, что она говорила. Мы пытались поговорить, но ничего не получалось.

Поэтому Ребекка предложила ей спеть что-то. Она сказала: “Какая была та песня, мама? Помнишь?”

Вместе они начали петь “You Are My Sunshine“.

После того, как ее мать ушла, Ребекка сказала: “Я не знаю, кто мог рассматривать эту процедуру как чудодейственное лекарство. Единственное, что я вижу, что вышло из этого, это боль и страдание для многих людей.”

Я спросил у нее, почему она ждала так много лет, чтобы познакомить своего мужа с ее матерью.

“Это было настолько болезненно, что я долгое время старалась держаться от этого подальше”, - сказала она. “Как будто, если ты оставишь это в покое, оно уйдет. Но оно никогда не исчезнет.”

“Что заставило вас передумать скрываться от этого?” — спросил я.

««Вы»», — сказала она и начала плакать.

Мы оба расплакались. Среди слез Ребекка сказала мне, что я помогаю людям, просто пытаюсь защитить их задавая вопросы, которые я задаю.

“Вы знаете, скольких людей вы защищаете?”

Я не думал об этом так. Но услышав это от нее помогло мне поверить, что я делаю что-то стоящее. Иногда я сомневался. Правильно ли я делал, выходя с этим в публичное пространство? Я делал это по правильным причинам? Я был несправедлив или мстителен?

Ребекка сказала: “Вы как все те люди, которые запирались, которые не могли начать делать это нелегкое дело, которые не могли задавать все эти вопросы. Вы делаете это для всех них”.

Это было очень трогательно для меня. Мы сидели вместе и плакали достаточно долго, чтобы Барбара начала чувствовать себя немного исключенной. Ребекка и я создали своего рода связь. Как и я, и как Кэрол, она потеряла свое детство — не из-за своей собственной лоботомии, а из-за лоботомии своей матери. И, как и мы, у нее было это ощущение боли, потери и возмущения. И теперь она, наконец, встретила кого-то, кто понимал это.

После этого интервью я почувствовал больше сил к проекту. Я чувствовал, что могу пережить все, чтобы закончить его, если я делаю это таким образом, что помогу другим людям. Это также излечит меня в тех аспектах, которые я никогда не мог предвидеть.

Я почувствовал достаточно сил, чтобы снова сесть на самолет. Мы доехали обратно в Атланту из Бирмингема того дня, едва успев заменить арендованную машину и добраться до аэропорта. Мы полетели в Вашингтон, округ Колумбия, той ночью.

Глава 15. Архивы

На следующее утро мы рано проснулись и вышли. Был февраль. Было холодно. На земле лежал снег. Барбара и я вышли из нашего отеля в сопровождении Дэйва и Пии, и их радиооборудования и направились в архивы.

Мы прошли мимо Белого дома, вниз по Пенсильванскому проспекту, в сторону круга Вашингтона, пока не добрались до университета Джорджа Вашингтона. Это величественный кампус, полный деревьев и исторических кирпичных зданий. Архивная комната находилась в большом, квадратном, современном здании с большим количеством стекла.

Архивисты университета, возглавляемые парнем по имени Дэвид Андерсон, провели нас на второй этаж в ярко освещенную комнату со стеклянными стенами и современной мебелью. Они были готовы к нам. Там, на столе, была папка с моим именем. Среди двадцати четырех индивидуальных ящиков с личными бумагами, записями, перепиской, фотографиями и опубликованными работами, которые Фримен пожертвовал университету, это была папка обо мне.

Пия и Дэйв попросили меня сесть за стол перед папкой, но сказали, что не нужно открывать ее до тех пор, пока они не будут готовы. Они установили свое оборудование для записи. Затем Дэйв взял папку и начал изучать документы. Он хотел их посмотреть до меня, сказал он, чтобы он мог иметь представление о том, что будет происходить. Он хотел быть готовым записать мои реакции и задавать мне уточняющие вопросы.

Я нервничал — я был на нервах и напуган. В этой папке были доказательства. Это было доказательство. Бумаги внутри содержали ответы на вопросы, которые мучили меня более сорока лет: почему они это со мной сделали? Что я сделал, чтобы заслужить это? Не окажется ли, что я был убийцей с топором или что-то в этом роде?

Я был первым пациентом Фримена, и возможно, первым пациентом лоботомии, который когда-либо приходил, чтобы прочесть свою историю болезни. Но архивисты были готовы. На столе рядом с папкой было несколько коробок с платками. Архивисты были готовы к тому, чтобы кто-то заплакал.

Пия держала крюк микрофона. Дэйв включил записывающее оборудование. По одному, он начал давать мне вещи из папки.

Сначала появились фотографии. Было три черно-белых фотографии размером 8 на 10 дюймов меня на операционном столе. Были фотографии до, во время и после — моего лица, моей головы с иглами, торчащими из нее, моего лица, синяками и опухолями.

Они были довольно жестокими.

На фотографии до операции, снятой камерой, направленной прямо на меня, я ношу больничный халат, но операция еще не началась. Я бодрствую, спокоен и, возможно, немного непокорен. В моей челюсти и взгляде есть что-то, что говорит: “Ну давайте, показывайте, что тут у вас”. Я думаю, что это было сделано в день моей госпитализации, за день до операции.

На фотографии во время операции я лежу на спине. Фотография была снята в профиль с левой стороны. Мои волосы сдвинуты назад со лба. Мой рот открыт. Левая рука мужчины с волосатой рукой и блестящим наручным часами держит один конец лейкотома. Другой конец вогнут в моем левом глазном яблоке. Кажется, что примерно три дюйма лейкотома находятся в моем черепе.

На фотографии после операции камера снова была направлена прямо на меня, возможно, кто-то стоял надо мной. Я либо сплю, либо без сознания. Я выгляжу, как будто я мертв. Мое лицо опухшее, а мои глаза — это просто щели в моем лице.

Фотографии не сильно меня потревожили. Они были действительно жестокими и ужасными, но они не содержали никакой новой информации. Я в основном знал, что они сделали со мной в той больнице. Я знал, что случилось из-за этого. Но я не знал, почему. Фотографии не рассказывали мне ничего о том, почему это произошло.

Дэйв, Пия и их исследователи уже видели некоторые из архивов Фримена. В тех двадцати четырех ящиках его материалов содержались подобные фотографии и подобные документы по всем мужчинам и женщинам, которых Фримен лоботомировал на протяжении десятилетий. Фримен был мечтой архивиста. Он сохранил все — дела о сотнях и сотнях его пациентов. В большинстве случаев в файлы входили фотографии пациентов. У всех были фотографии до, во время и после операции.

Согласно исследованиям Дэйва и Пии, наибольший процент пациентов были женщины. Некоторые из фотографий после операции показывали их, восстанавливающихся, на отдыхе или позирующих с мужьями, парнями или семьями. Прогресс от первой фотографии до последней не всегда был улучшением. Некоторые пациенты выглядели более нарушенными на фотографиях после операции, чем на фотографиях до операции. Другие казались разнесенными на десятилетия, выглядели как молодые женщины и заканчивались как седые старые ведьмы.

Некоторые фотографии сопровождались праздничными открытками или вырезками из газет об активностях пациента. Многие из пациентов, казалось, писали в ответ на что-то, что они получили от Фримена. Эти письма начинались со слов: “Спасибо за вашу последнюю открытку” или что-то в этом роде.

Некоторые пациенты писали о своем здоровье. Другие искали советов по брачным вопросам. Удивительно много говорили о погоде. Мне это показалось странным. Если вы обмениваетесь письмами с врачом, который проник в ваш мозг с помощью ножа для колки льда, зачем вы будете писать о том, что летом было много дождей?

В других ящиках находились праздничные открытки от бывших пациентов, каждая с рукописной заметкой, указывающей, прошел ли пациент лоботомию или трансорбитальную лоботомию, и когда. Женщина по имени Онория из Харродсбери, штат Кентукки, похоже, была девяностой лоботомированной пациенткой Фримена. Она написала на рождественской открытке: “Как часто мы о вас думаем — и как мы были направлены к вам. Бог дал вам замечательный мозг и мастерство. Я чувствую себя хорошо и благодарю, что была спасена… “.

Еще одна женщина по имени Адель, по-видимому, была 537-й пациенткой Фримена, которой сделали лоботомию, а затем его 43-й пациенткой с трансорбитальным вмешательством. В 1958 году она написала ему благодарственное письмо за недавнюю поздравительную открытку, но продолжала жаловаться на то, что “негры суются в район”, где ее сестра строила дом. Через три года рукописная записка объяснила, что Адель переехала жить к сестре. Еще через три года новогодняя открытка была от сестры, а не от пациентки. В последней записке сестра поблагодарила Фримена за его соболезнование. Адель умерла.

Фримен следил за некоторыми пациентами до их смерти и даже дальше. В одной из папок находилась газетный некролог мужчины, представленного как “пионер изобретения нейлоновых чулок”. Рукописная пометка над его именем гласит: “ЛОБ 384”. Фримен, должно быть, был горд этим пациентом. Он вырезал несколько его некрологов.

Отвечая на открытки и письма, Фримен всегда был бодрым и разговорчивым. “Теперь я на пенсии и наслаждаюсь прогулками по соседним холмам”, - написал он одному из бывших пациентов в 1967 году — в тот год, когда ему окончательно пришлось прекратить делать лоботомии. “Если конец света все-таки настанет скоро, я все равно получил свое удовольствие”.

Дейв и Пия привезли меня в Вашингтон, округ Колумбия не для того, чтобы посмотреть на файлы Фримена о других пациентах. Они привезли меня туда, чтобы посмотреть на файлы обо мне. Поэтому, когда он подумал, что я готов, Дейв начал передавать мне, один за другим, документы из файла Говарда Далли и попросил меня начать читать их вслух.

Первый документ, датированный 5 октября 1960 года, начинался так: “Миссис Далли пришла поговорить о своем пасынке, которому сейчас 12 лет, и он учится в 7-м классе. В первый раз, когда миссис Далли увидела мальчика, она подумала, что он спастик из-за неуклюжих махов руками при ходьбе и особой походки. Он не реагирует ни на любовь, ни на наказания. Он возражает против того, чтобы ложиться спать, но потом спит хорошо. Он следит за своими возможностями и умело крадет…”

Мне не очень нравилось видеть это черным по белому, изложенное в докторских отчетах, но это не было большим сюрпризом. Я знал, что Лу думала обо мне такие вещи. Она кричала мне об этом на протяжении многих лет. Она все время обвиняла меня в краже вещей, в неуклюжести, в глупости. Ну что ж, я знал правду об этом. Я не был глупым, и я не был неуклюжим. Было немного неловко читать это вслух, но это было не ново.

Было и еще кое-что. Я был злым на своего брата Брайана. Я плохо играл с другими мальчиками. Я дразнил собаку. Я хмурился на тех, кто пытался поменять канал, когда я смотрел свою любимую телепередачу, и большинство моих любимых телепередач были насильственными. Я много мечтал. Я был вызывающим. Мне не нравилось мыться, и иногда, когда я был младше, я пачкал свои трусы.

Это тоже не было очень удивительным. Я помнил, как на меня кричали или наказывали за все эти вещи. Если Лу собиралась жаловаться на меня врачу, она бы пожаловалась на это.

Фримен, казалось, не был впечатлен. Он ничего не написал о том, что сделал мне лоботомию или рассматривал меня как кандидата на лоботомию. 18 октября 1960 года, через две недели после первого визита Лу, он написал: “Я отказался делать какое-либо заявление, пока не увижу Говарда, и сказал, что сначала должен увидеть мистера Далли”.

Это привлекло мое внимание. Фримен отказался делать какое-либо заявление? Заявление о чем? И кому? И ему придется сначала увидеть моего отца? Сначала перед чем?

Планировали ли он и Лу уже что-то?

Дейв и Пия записывали меня, когда я читал каждую страницу. Барбара смотрела на меня. Заметки были для нее труднее, чем для меня. Она уже плакала.

Я вообще не плакал. До сих пор это было именно то, что я ожидал — Лу врет доктору Фримену. В заметках не было ничего, что указывало бы на то, что я был чем-то, кроме обычного ребенка, которого не любила мачеха.

Но заметки и кампания Лу против меня продолжались. Фримен сообщил 30 ноября, что “дела стали гораздо хуже, и она едва может вынести это”. Я мучил собаку, тыкал булавками в своего младшего брата и страдал от бредовых идей, что все против меня. Я крал вещи, возможно, врываясь в дома вдоль своего маршрута разносчика газет. Лу приходилось постоянно разделять меня и моих братьев, чтобы “избежать серьезных последствий”.

У Фримена было решение. Здесь, впервые, он ставит свой диагноз — “в сущности, шизофреник” — и предлагает лечение — “изменение личности Говарда с помощью трансорбитальной лоботомии”.

Ну вот и все, черным по белому. Фримен говорит, что мне нужна лоботомия.

Я посмотрел обратно в верхнюю часть страницы. Дата этой записи была 30 ноября 1960 года. Это был мой день рождения. Лу была в кабинете Фримена, замышляя превратить меня в овощ, принимая решение, которое лишило бы меня детства и сделало бы нормальную жизнь для меня невозможной. И она делала это в мой двенадцатый день рождения.

Я перехватило дух. Я разозлился. Я взволновался. Мне было трудно поверить, что кто-то, даже Лу, обращался бы с ребенком таким образом в его день рождения.

Но все было так. Лу не возражала. Она не попросила объяснить операцию. Она согласилась продолжить. Фримен сказал, что встретится с моим отцом.

На следующий день он это сделал. Его заметки на 1 декабря говорят, что он поговорил с моим отцом и сказал ему, что я — шизофреник и что что-то нужно сделать немедленно. Мой отец согласился вернуться домой и обсудить это с Лу.

Следующая запись датирована через два дня. «Мистер и миссис Далли, по-видимому, решили, чтобы над Говардом провели операцию; я предложил им прийти для дополнительных обсуждений и не говорить Говарду об этом».

Знал ли мой отец, на что он соглашается? Знал ли он, что такое лоботомия? Объяснил ли Фримен, что со мной произойдет? Сказал ли он моему отцу, что его старший сын может стать овощем или умереть? Сказал ли он, что я могу стать зомби? Или он сказал ему — так же, как, похоже, говорил всем своим пациентам — что не стоит беспокоиться, потому что все будет хорошо?

Сидя за столом в архивной комнате, я ощутил страшное чувство предательства и забвения. Всего два дня? Это заняло всего два дня? Мой отец подумал о том, чтобы позволить Фримену сделать мне лоботомию, и затем дал свое согласие всего через два дня?

Я чувствовал себя подавленным. Мои руки дрожали. Барбара плакала. Пия держала держала микрофон на плече. Дэйв время от времени задавал мне вопросы. В комнате было тихо. Под нами, сквозь окна, я видел заснеженные улицы Вашингтона.

Дейв продолжал просматривать документы и передавал их мне по одному. Я вернулся к чтению.

Затем я обнаружил большую ложь.

Это была всего лишь еще одна страница заметок Фримена. Но с ней что-то было не так. Дата была неправильной. Первая запись датирована 30 ноября 1960 года. Вторая и третья были датированы 1 и 3 декабря — датами, когда мой отец навещал Фримена, а затем принимал решение.

Но следующая запись была датирована 7 ноября 1960 года. Она была на той же странице, что и предыдущие даты, но эта дата была не по порядку.

«Сегодня мистер Далли пришел с миссис Далли, чтобы обсудить предстоящую операцию над Говардом», — написал Фримен.

Я узнал от миссис Далли, когда мистер Далли вышел, что подозревается, что Говард чуть не убил своего младшего брата, так как младенца нашли в колыбели с переломом черепа и вмятиной в грудной клетке, и его едва удалось спасти от смерти. Миссис Далли говорит, что услышала это от миссис Хитон, которая утверждала, что сам мистер Далли рассказал ей об этом после смерти его жены; он сказал, что Говард ненавидел младенца, которго он связывал со смертью своей матери; поскольку Говарду было всего пять лет в то время, это кажется довольно вероятным.

Что? Я? Избить своего младшего брата Брюса? Это была ложь — ужасная, безобразная ложь.

Почему запись имела неправильную дату? Почему Лу рассказала историю Фримену, когда мой отец «ушел»? Почему Фримен не спросил об этом моего отца, когда тот вернулся? Он бы сказал, что это неправда. Кто такая миссис Хитон? Когда она рассказала эту историю Лу? Как мой отец мог рассказать миссис Хитон эту историю «во время смерти его жены», поскольку она умерла, когда Брюсу было всего двенадцать дней?

И почему — самый большой вопрос из всех — почему Лу так долго ждала, чтобы рассказать это Фримену? В течение почти двух месяцев она пыталась убедить его, что я опасен и сумасшедший. Если бы она верила, что я чуть не убил своего младшего брата, почему она мирно ждала так долго, чтобы рассказать об этом? Рассказывала ли она это теперь в виде последнего гвоздя в моем гробу, чтобы убедиться, что у Фримена было достаточно информации против меня, чтобы оправдать лоботомию?

Или Фримен вернулся и добавил эту информацию после лоботомии? Пытался ли он защитить себя, записав какие-то доказательства того, что я сумасшедший? Была ли это причина неправильной даты?

Голова болела. Я положил страницы. Я задыхался. Я не мог продолжать читать.

На протяжении многих лет я задавался вопросом, сделал ли я что-то, совершил ли какое-то ужасное преступление, которое заслужило бы лоботомию. Многое я забыл, многое было потеряно в туманном последствии операции. Забыл ли я и это? Было ли это ужасное дело, которое заставило их причинить мне боль?

Теперь у меня был ответ — и ответ был “нет”. Это была ложь. Это была самая большая ложь, которую я когда-либо слышал. Я никогда не нападал на Брюса. Я знал это. Он был маленьким младенцем, таким отсталым, что даже не знал своего имени. Почему я должен был причинить боль невинному малышу, как Брюс?

И почему Лу и Фримен заговорили о том, чтоб причинить боль невинному мальчику, мне?

Я убрал бумаги и сломался. Я заплакал. Я сказал Пии и Дейву: «Как двенадцатилетнему ребенку противостоять чему-то подобному?»

Они выключили записывающее оборудование и дали мне несколько минут, чтобы прийти в себя. Я плакал некоторое время.

Было ужасно читать это. Вот и все? Это все, что у них было? Это все, что я сделал? Даже если бы все это было правдой — и большая часть, особенно то, что касается моего обижания Брюса, была ложью — оправдало бы это то, что моя собственная семья позволила врачу вонзить иглы в мою голову и перемешать мой мозг?

Когда я пришел в себя, и мы закончили с документами, архивисты спросили, хочу ли я увидеть инструменты Фримена. Я сказал, что хочу. Дейв и Пия были удивлены. Они несколько раз спрашивали меня, уверен ли я. Не расстроит ли меня осмотр инструментов доктора — возможно, тех самых лейкотомов, которые использовались на мне?

Я сказал, что меня это не расстроит. Они достали инструменты.

Была целая коробка с ними. В коробке было около десяти или пятнадцати инструментов. Один из них, похоже, был самым первым лейкотомом. Это был ледоруб Uline Ice Company, которым Фримен использовал на своих первых пациентах. Остальные были более совершенными вариантами, поскольку Фримен проводил все больше и больше лоботомий и совершенствовал свою технику. Все они были сделаны из тяжелой стали. Они были длиной около восьми дюймов. У них были толстые ручки и острые лезвия.

Я держал один в руке. Было ужасно думать, что врач действительно вонзает это в мозг человека и двигает его туда-сюда.

Но меня это не расстроило. Я чувствовал его силу, но не боялся ее. Я больше не боялся Фримена или того, что со мной случилось. Я видел, что они сделали со мной и почему. Это больше не имело надо мной власти.

Мы покинули здание архива и пошли назад мимо Капитолия по снегу.

На следующий день, Дейв и Пия отвели меня к интервью с доктором Джей Лоуренс Пулом. В начале своей карьеры он был коллегой Фримена.

Не было много вопросов, которые я мог бы задать ему, и которые были бы связаны со мной. Он знал Фримена задолго до того, как я появился на карте. К тому же, он разозлился на нас во время интервью. Дейв продолжал задавать ему один и тот же вопрос, и просил повторять одно и то же снова и снова. В эфире вы могли услышать, как он говорит: “Я посвятил свою жизнь хирургии мозга”, но это звучит как “хииируууургия мозга”, как будто он был Бела Лугоси, потому что Дейв продолжал заставлять его повторять эту фразу.

Но интервью было очень полезным. Здесь был медицинский коллега, который был готов сказать официально, что методы Фримена вызывали у него возмущение. “Это вызывало у меня чувство ужаса”, - сказал он. “Как бы вам хотелось войти в кабинет психиатра и увидеть, как он достает стерильный ледокол и вонзает его в мозг над вашим глазом? Вам бы понравилась такая идея? Нет!”

Дейв и Пия казались довольными. Мы проделали хорошую работу. У нас были хорошие интервью на пленке. Они были готовы позволить мне и Барбаре вернуться в Калифорнию и отдохнуть.

Теперь, когда не было срочности, я мог бы медленно отправиться домой на поезде и осмотреть страну. Я люблю на всякие штуки. Барбара и я видели, как сурки махали нам в Юте. Я видел лосей, стоящих у железнодорожных путей в Колорадо. Время, проведенное в поезде, дает отличную возможность думать, отдыхать, ничего не делать и работать на компьютере. Мне нравится быть наедине с мыслями, и у меня не так много возможностей для этого. Когда я на работе, вокруг меня всегда люди. Когда я дома после работы, вокруг меня семья. Когда я в поезде, у меня есть время, чтобы быть в одиночестве и думать.

Но когда пришло время уезжать, нам дали авиабилеты и сообщили, когда наш самолет вылетает. У нас не было времени поговорить об этом.

Все прошло неплохо. Мы познакомились с людьми во время полета, которые оказались добрыми и понимающими. Они разговаривали со мной и успокаивали меня. Полет был неплохим. Самолет не разбился. Я вернулся домой.

Как только Барбара и я вернулись в Калифорнию, Дэйв и Пия снова стали говорить со мной о том, чтобы я взял интервью у своего отца. Из-за того, что мы прочитали в архивах, нам нужно было взять у него интервью. И это должен был сделать именно я. Они строили весь эфир вокруг меня, и теперь все зависело от моего голоса. Мне приходилось опрашивать моего отца.

Я не хотел этого. То есть, я правда не хотел этого. Я боялся.

Но Дэйв и Пия были очень настойчивыми и убедительными. Я месяцами боролся с этим решением, но понимал, что они правы. Радиопередача без этого была бы совершенно несодержательной.

Поэтому весной я написал письмо своему отцу. Точнее, письмо написала Барбара. Я пытался, но ничего не получалось. Барбара сказала, что попробует сама, и посмотрим, что получится. Получилось прекрасно:

Дорогой папа,

Я пишу тебе это письмо, потому что знаю, что это тема, о которой обоим нам сложно говорить. Я получил свои медицинские записи об операции, которую мне сделали в детстве, и у меня есть вопросы. Раньше я не задавал их из любви к тебе, и боюсь, что это изменит твою любовь ко мне. Мне удалось получить эти записи, сотрудничая с компанией под названием Sound Portraits, которая делает рассказ обо мне и других людях, перенесших такую операцию. Я являюсь главным героем этой истории.

Я не знаю, знаешь ли ты полную историю, которая была в этих записях, но я взял интервью у людей, перенесших операцию, и у врачей, которые могут оценить эту операцию. Я хотел бы сесть с тобой и обсудить то, что ты знаешь или чувствуешь по поводу операции. Записи указывают, что ты был против нее и, по сути, был вынужден согласиться на проведение операции. Врач, который проводил операцию, искал кого-то моего возраста, чтобы выполнить операцию, а Лу хотела исправить то, что считала проблемой. Я знаю, что не был идеальным ребенком, но эта операция преследует меня всю жизнь. Теперь, когда мне 56 лет, мне нужно завершить это.

Я всегда тебя любил и никогда бы не сделал ничего, что бы причинило тебе боль. Пожалуйста, прими во внимание мою потребность обсудить это и знай, что речь не идет о том, чтобы судить тебя как отца. Речь идет только о понимании того, что произошло со мной в детстве и как это повлияло на меня как на мужчину.

Вместе с письмом мы отправили копии каждого документа из архивов Фримена. Я сделал копии всего. Я хотел, чтобы он увидел все это целиком и не подумал потом, что я подставил его.

Я также прислал ему информацию о Дэйве Айсее и Sound Portraits. Я хотел, чтобы он знал, что это не какой-то непонятный человек, который собирался выставить меня как “Лоботомированного человека с Марса”. Я хотел, чтобы мой отец знал, что это серьезный, удостоенный наград радиодокументалист.

Кроме того, он должен был понять, что мы собираемся сделать документальный фильм, независимо от того, примет ли он участие в нем или нет.

Я не очень надеялся на успех. На протяжении многих лет я пытался задать своему отцу вопросы о том, что со мной случилось. Он никогда не хотел говорить об этом. Его ответы всегда были короткими и прямолинейными. Он ясно давал понять, что прошлое мертво и погребено, и он хочет, чтобы все оставалось так.

Через четыре или пять дней мы получили ответ. Мой отец отправил мне электронное письмо. Он сказал, что да, он согласен поговорить со мной. Он сказал, что не знает, насколько хорошо помнит то время или о чем именно мы собираемся его спрашивать, но он сказал да.

Это было большим сюрпризом и облегчением, но это означало, что я действительно должен был взять у него интервью. На каком-то уровне, возможно, я надеялся, что он скажет “нет”, и мне не придется сталкиваться с ним. Теперь мне пришлось столкнуться с ним.

Прошло много времени, и только в декабре 2004 года Дэйв и Пия смогли вернуться в Калифорнию. Они прилетели, и мы назначили встречу с моим отцом.

Они забронировали номер в отеле Pacific на Эль Камино в Маунтин Вью. Барбара и я встретились там с Дейвом и Пией и осмотрели комнату, где собирались провести интервью. Затем Барб ждала там, пока я заехал забрать папу.

Это было всего несколько кварталов, но поездка была долгой. Я не видел папу несколько месяцев, с тех пор как он согласился на интервью. Как я уже говорил, наши отношения были не самыми лучшими. Поэтому поездка в отель была немного напряженной. Я был встревожен. Я был нервным. Мой живот сводило судорогой. Разговаривали ли мы? Не помню. Я сказал ему, что рад его видеть. Я спросил его о Лоис и о его здоровье. Он тоже казался нервным. Мы не говорили ни слова о предстоящей теме.

Когда мы приехали в отель, мы сразу начали интервью. Дейв и Пия записали, как мы приветствовали друг друга, словно мы еще не сказали друг другу привет. Затем я представился.

«Я здесь с моим папой», — сказал я. «Я ждал этого момента более сорока лет. Спасибо, что вы здесь со мной.»

«Я отвечу на все, что нужно будет ответить», — сказал мой папа.

«Хорошо», — сказал я. «Мы здесь, чтобы поговорить о моей трансорбитальной лоботомии. Как вы нашли доктора Фримена?»

«Это не я. Это она», — сказал он. «Она тебя отвела. Я думаю, она попробовала еще несколько докторов, которые сказали: “Нет, здесь нет ничего страшного. Он нормальный мальчик”. Это была проблема с мачехой».

Так, он собирался свалить все на Лу. Я немного придавил его.

«Мой вопрос был бы, естественно, почему вы позволили это случиться со мной, если это было так?»

«Мной манипулировали, просто дурачили», — сказал он.

«Вы когда-нибудь встречались с доктором Фрименом? Каким он был?»

«Я встречался с ним, думаю, только один раз. Он описал, насколько это было точным, потому что он практиковался в разрезании буквально на грузовике грейпфрутов. Вот что он мне сказал».

Он смеялся, когда сказал это. Я не сказал ему, что Фримен на самом деле практиковался на дынях, которые имеют мягкую консистенцию человеческого мозга, а не на грейпфрутах.

Дейв держался в стороне, но я видел, что он становится нетерпеливым. Это были не те ответы, которые он хотел. Так что он передал мне пару фотографий и попросил попросить моего отца посмотреть на них.

«Вы когда-нибудь видели фотографию операции?» — спросил я его. «Вы не возражаете, если я покажу вам одну?»

Я дал ему фотографию меня на столе на посреди операции, с лейкотомом, торчащим из моей головы.

Он смотрел на это долгое время. Затем он сказал: «То, что меня интригует, так это то, как вы выглядите спокойно. Может быть, они дали вам какие-то лекарства».

«Электрошоковые терапии», — сказал я. «О!»

Он продолжал смотреть на фотографию. Казалось, это совершенно не волнует его.

Он ничего не сказал.

Дейв стал еще более нетерпеливым. Он наклонился вперед и сказал: «Как вы себя чувствуете из-за этого?»

«Это просто фотография», — сказал он.

Просто фотография! Это был его собственный сын, но него это не производило впечатление. Он начал говорить о том, где он был в тот день. Он ушел от темы.

Дейв попытался вернуть его. Он сказал: «Могу я задать вам пару вопросов? Лу пыталась убедить вас сделать это? Как она убедила вас сделать это?»

«Мной манипулировали», — ответил мой папа. «Мне продали неправду. Она продала меня, и Фримен продал меня, и мне это не нравилось».

Может быть, так и было, но сейчас он точно не казался обеспокоенным. Ничто из этого не казалось ему беспокойным ни в каком смысле.

Так что я спросил его: «Есть ли что-то в этом, о чем вы сожалеете?»

«Видите ли, это негатив», — быстро сказал он. «И я не задумываюсь над негативными мыслями. О чем я говорю?»

«О позитиве».

«Я всегда стараюсь быть позитивным».

Я попытался узнать побольше. На записи я звучу так, будто умоляю его слушать меня и отвечать. «Но это было, это действительно повлияло на всю мою жизнь».

«Никто не идеален», — сказал он. «Смог бы я это сделать снова? Хотел бы я? О, хорошо взять знать заранее. Пятьдесят лет спустя, могу ли я сказать, что это была ошибка? Да. Также, как и Первая мировая война была ошибкой!»”

Это все, что он был готов сказать — что была допущена ошибка? Сорок лет моей жизни были потеряны, и лучшее, что он мог сделать, — это согласиться, что была допущена ошибка? Мне было больно слышать его как он это говорит. Когда я переформулировал вопрос, у меня начало перехватывать дыхание.

“Но у меня было так много боли в моей жизни из-за операции”, сказал я. Затем я начал плакать. “Я чувствовал себя чудовищем, изуродованным, многие разы из-за вещей, которые я видел и слышал.”

Он, казалось, не верил мне. Он хотел знать, почему люди издеваются надо мной из-за лоботомии, если я не говорю им о ней. “Как они могут знать?” — сказал он.

Я сказал, что иногда я просто слышал, как люди шутили — например, про то, что “хотят иметь бутылку перед глазами вместо фронтальной лоботомии”.

“О!” — сказал он. “То, что вы говорите, — это как быть гомосексуалистом в месте, которое абсолютно не гомосексуально. И все, что вы слышите — это антигомосексуальные шутки.”

“Отделенный”, - объяснил я. “Другой. Долгое время я чувствовал себя одиноким. Что я — одинокий. Это с чем я жил все эти годы.”

Мой отец стал пытаться позитивно ободрять меня снова. “Единственное, что вы должны сделать — все зависит от вас, от того, что в вашей голове”, - сказал он, указывая на свою голову. “И нет двух одинаковых людей на земле. Мы все уникальны.”

Я попробовал сказать еще что-то. Я спросил его: “Почему ты думаешь, что нам так трудно говорить об этом?”

«Ты никогда не спрашивал об этом”, - сказал он. “Это была неприятная часть моей жизни. Я особо не хочу в это погружаться. Это как «Давайте пойдем поиграем в лошадиный навоз». Но ты всегда мог со мной говорить. И ты этого никогда не делал. Я пробовал.»

Таким образом, молчание его все эти годы было моей виной. Но он был готов взять на себя крошечную долю вины.

“Возможно, я ошибся, не давая тебе знать, что я бы тебя выслушал”, - сказал он. “Я делал то же самое, что и ты — ждал, чтобы ты вытянул свою руку, как я ждал, чтобы ты вытянул свою руку”.

Его ответы глубоко меня задели, но я старался не защищаться. Я попросил его прийти, и он пришел. Я задал ему вопросы, и он ответил. Я не думал, что у меня есть право злиться на него за то, что он не дал мне ответов, которые я хотел.

“Я хочу поблагодарить вас за то, что поговорили со мной”, - сказал я ему, когда запись все еще продолжалась. “Я никогда не думал, что это когда-нибудь случится”.

“Ну, видишь? Чудеса случаются!” — сказал он.

У меня было еще одно, что я хотел сказать. Я хотел сказать это вслух. Мне нужно было, чтобы он услышал, как я говорю это.

“На самом деле”, - запинался я, — “я хотел сказать тебе, что я тебя люблю.”

Это был огромный момент для меня. Я никогда не говорил этого своему отцу, ни разу за всю свою жизнь. Я боялся. Я боялся, что, если я скажу это ему, он не скажет это мне.

Это страх каждого ребенка — что его мама и папа его не любят? Это был мой страх. Разве моя мама меня не любила? Она умерла и оставила меня. Разве мой отец не любил меня? Он позволил им вскрыть мне голову и причинить боль. Это было то, что я чувствовал внутри.

Но я больше не был ребенком. Я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что не важно, любит ли он меня или говорит, что любит. Важно только, что я люблю его, и что я говорю об этом.

Я ждал, чтобы услышать от него ответ — что он тоже меня любит. Но он не мог сказать это. Он сказал: “Что заставило тебя думать, что я не знаю этого?” Затем он добавил: “Ты хорошо вырос!”

Это не было “Я тоже тебя люблю”, но этого было достаточно. Он делал все, что мог. Я еще раз поблагодарил его за согласие поговорить с нами на запись. Мы убрали записывающее оборудование.

На следующий день я снова встретился с отцом, на этот раз с фотографом Харви Уангом, которого Дэйв и Пия наняли, чтобы сделать некоторые снимки с нами. Он снимал фотографии для всех наших интервью. Теперь он хотел сфотографировать меня и моего отца. Он попросил нас обняться, чтобы он мог сделать снимок.

Мой отец отказался. Он сказал, что не хочет обнимать меня. “Я хочу делать это, когда мне хочется, а не когда это сделано для камеры.”

Так что Харви сфотографировал нас стоящими рядом, улыбающимися, как старые друзья. Вы никогда не подумали бы, что мы отец и сын, или что мы прошли через какое-то испытание.

* * *

Мы провели много интервью в течение следующих двух месяцев. Мы посетили доктора Роберта Лихтенштейна, который был помощником Фримена в день моей лоботомии. Мы также брали интервью у сыновей Фримена — троих, в трех отдельных интервью.

Вальтер Фримен-младший был самым сложным. Он нейробиолог в Университете Калифорнии в Беркли. Он ученый. И он очень защищал своего отца. С ним было трудно беседовать.

Честно говоря, это интервью меня пугало. Казалось, он защищает работу своего отца и мог бы продолжать ее, если бы у него был такой шанс. Это беспокоило меня. Этот парень является частью факультета медицинской школы. Он отвечает за формирование молодых умов. Рассказывает ли он им, что лоботомия — это хорошо?

Затем мы встретились с Полом Фрименом в Сан-Франциско. Он пригласил нас к себе домой. У с ним была подруга, француженка, которую он идентифицировал как свою соседку. Он сидел спокойно на интервью, но, по-моему, мы ничего нового от него не узнали.

Затем мы встретились с Фрэнком Фрименом в Сан-Карлосе. Он также приветствовал нас в своем доме. Это было первое интервью, которое я проводил самостоятельно, где я задавал все вопросы. Я нервничал. У меня было много тревоги. Я думал: не станут ли люди думать, что я чудак? Не будут ли они относиться ко мне, как к чудаку? Ведь когда вы слышите, что кому-то в голову воткнули спицы для вязания и взбивали ими мозг, словно яйцо в течение десяти минут, вы можете подумать, что это будет какой-то шатаюийся монстр Франкенштейна. Я боялся, что меня будут так воспринимать.

Кроме того, я был поражен Фрэнком. Когда мы готовились начать интервью, я увидел, что его дом был полон книг. Когда он говорил, я слышал, что он очень эрудирован. Он говорил, как врач, как будто он имел полное знание об операции и всем, что с ней связано.

Но когда он говорил, он смеялся, и это было как-то жутковато. Он называл лейкотом “скромным штырем для льда” и смеялся. Он говорил, что если бы у него было пару лейкотомов, он мог бы сделать лоботомию прямо у себя дома.

Я был впечатлен его очевидными медицинскими знаниями, но интервью меня расстроило. У меня началась сильная головная боль. Я заметил, что после почти каждого интервью у меня появляется сильная головная боль. Я обычно не страдаю от головных болей, но, когда я испытываю большое эмоциональное напряжение, моя голова начинает болеть.

Когда мы закончили, Дэйв сказал Фрэнку, не мог бы тот зайти в другую комнату и переодеться в рабочую одежду. Я подумал, это странно. Какая рабочая одежда? Зачем Дэйв просит его это сделать?

Через несколько минут он вернулся, одетый в свой форменную одежду. Он был охранником! Я думал, что он врач, профессор или как-то связан с медицинской сферой. Но он работал охранником. Это меня поразило. Фрэнк и Дэйв хорошо посмеялись над этим. Я чувствовал себя глупо.

Дэйв и Пия вернулись в Бруклин, в студию Sound Portraits, и приступили к монтажу записей. Я вернулся к работе водителя автобусов.

Я не видел своего отца. Я даже не разговаривал с ним. Меня беспокоило, что я затянул его слишком далеко, что я заставил его чувствовать себя неуютно, что он был зол на меня за то, что заставил его пройти интервью. Но это было сделано. Я не мог отменить это. Радиопередача шла дальше.

Я все еще боялся, что он попросит меня остановить это. Я мог себе представить, что он скажет мне, что это была ошибка, что я наврежу семье, что я поступаю нечестно по отношению к памяти моей мачехи. Я мог себе представить, что он скажет мне, что я не имею права на это.

Это не остановило бы передачу, но для меня это было бы трудно. Я никогда не имел настоящего конфликта с отцом после лоботомии. Никогда не было момента, когда я стал против него, или сказал ему оставить меня в покое или что-то в этом роде. Я никогда не сталкивался с ним лицом к лицу.

Может быть, в этом и проблема. Может быть, каждому мальчику нужно однажды столкнуться с отцом и стать самостоятельным человеком. Но я этого не сделал. Поэтому я всегда боялся его. Боялся его гнева. Боялся его неодобрения в мой адрес. Я хотел его одобрения. Я провел большую часть своей жизни, пытаясь получить его одобрение — и терпел неудачу.

Я не был слишком рад, когда узнал, что Дэйв и Пия хотят, чтобы я снова интервьюировал моего отца. У нас было недостаточно информации. Мы не имели тех его слов, которые нам были нужны.

Я разрешил им связаться с ним. Я разрешил им запросить второе интервью. Запрос сделал Дэйв. Он сказал, что нам нужно уточнить некоторые вещи, уладить несколько деталей.

К моему удивлению, он согласился. Но было условие. Он сказал, что не чувствует себя слишком хорошо. Если у него начнется боль во время интервью, ему придется остановиться.

Второе интервью проходило так же, как и первое. Дэйв забронировал комнату в том же отеле. Я забрал своего отца и отвез его туда.

Дэйв и Пия поприветствовали его и заставили его почувствовать себя комфортно в комнате. Или пытались заставить его почувствовать себя комфортно. Ему не было хорошо. Он выглядел слабым. Его цвет лица не был хорошим.

Он высокий, как и я — более шести футов три дюйма, но он худой. Он всегда был худым. Теперь он казался еще худее и слабее.

Но он хотел, чтобы мы знали, что он не будет кому-то подчиняться. Наконец, он прочитал документы, которые мы ему прислали — заметки Фримена о его встречах с Лу, и он не был слишком доволен тем, что прочитал.

“Это неточно”, - сказал он. — “Есть вещи, которые опущены. Некоторые из них критически важны.”

Дэйв объяснил, что микрофоны еще не настроены. Моему отцу было все равно.

“Я бы предпочел поговорить о вещах до того, как мы начнем”, - сказал он. — “Я не знаю, что будет затронуто. Я очень горжусь некоторыми вещами, которые сделал в своей жизни!”

Дейв сказал ему, что они могут поговорить о нескольких вещах, пока запись не началась. Он сказал, что отец должен гордиться своим сыном. “Говард интервьюировал всех этих людей”, - сказал он. “Докторов, пациентов, психиатров… Теперь он мировой эксперт в этой области”. Мой отец не собирался слушать, как кто-то говорит ему, что он должен гордиться своим сыном. И он также не упустит возможности уменьшить мой авторитет в глазах других.

“Я всегда гордился своим сыном, даже когда он был не самым приятным мальчиком в мире”, - сказал мой отец. — “Говард надевает свои штаны, как и все остальные, но он отличный мальчик”.

Когда микрофоны были готовы, Дейв сказал мне, что мы можем начать. Мой отец сказал: “Хорошо. Спрашивай”.

Как и раньше, его ответы были уклончивыми. У него был своего рода нетерпеливая, саркастическая манера, как будто он лекционировал перед группой не очень умных студентов.

Он настаивал на том, что Лу никогда не рассказывала ему половину того, что рассказывала Фримену. Он сказал, что не думает, что в моем поведении или во мне есть что-то действительно неправильное. “Я не видел того, что она описывала”, - сказал он. — “Я никогда этого не видел. Я видел нормального мальчика, который не получал такой любви, как раньше”.

Фактически, проблема, по его мнению, заключалась в том, что мне было уделено достаточно внимания в детстве. Моя настоящая мать испортила меня. Она уделяла мне все свое внимание, не оставляя ничего для своего мужа или другого сына. Затем, когда он женился на Лу, у меня появилась мачеха, которая не проявляла ко мне никакого внимания. Она была втянута в горький конфликт со своим бывшим мужем. Она боялась потерять своих детей. И если ей пришлось пожертвовать мной, чтобы их спасти, так оно и было.

Таким образом, по его мнению, вину можно возложить на мою мать за то, что она любила меня слишком сильно, на Лу за то, что она не любила меня достаточно и не говорила ему правду о том, что происходило в доме, и на меня за мое непокорство. Он был невиновен.

Я попробовал сделать кое-что другое. Я спросил его, изменился ли я после операции. Он не думал, что я изменился. Я спросил его, не мог бы я стать другим, если бы у меня не было операции. Он думал, что я бы стал примерно таким же. Я спросил его, не жалеет ли он о чем-то, что он сделал со мной, или есть ли что-то, что он сейчас хотел бы сделать по-другому.

Он сказал, что не любит думать о таких вещах. “Если бы я сидел и заламывал руки, вспоминая Лу и то, что она сделала неправильно, в ущерб тому, что она сделала правильно, это не улучшило бы меня”, - сказал он. — “Это бы повредило моему восприятию того, кем я должен стать”.

Он объяснил, что из-за религиозного воспитания его матери в церкви “Христианская наука”, он не любит думать о негативных мыслях. Он сказал, что моя нездоровая одержимость прошлым не поможет мне в настоящем и будущем.

“Это прошло”, - сказал он. — “Я должен жить сегодня, и ты тоже должен жить сегодня. Я надеюсь, что ты видишь, каким ты человеком являешься, не тем, кем тебя видят другие люди, а тем, кем ты всегда был и всегда будешь“.

Я не знал, что ответить на это, но ему очень понравился этот ответ. Он сказал Дейву и Пийе: “Это хорошо! Поставьте звездочку возле этого ответа!”

Он ответил на еще несколько вопросов, критикуя Фримена и его заметки. Он особенно возражал против заявлений Лу о том, что он был агрессивным, что терял терпение и был “жестоким” со мной.

“Я был довольно справедлив с тобой”, - сказал он. — “Не скажу, что все было идеально. Я не был идеальным. Никогда не буду. Но я думаю, что единственное, что я когда-либо использовал на тебе, была дощечка, правда?”

Я напомнил ему о досках, о том, что мне приходилось выбирать доски, которыми он меня наказывал. Если доска ломалась, и ему казалось, что нужно еще пару ударов, он использовал свою руку — которая, к сожалению, не ломалась, и очень болела.

Он тоже не помнил этого. “Я не помню, чтобы когда-либо оставлял на тебе синяки или что-то в этом роде”, - сказал он. — “Или чтобы ты не мог сесть от синяков на заднице”.

Дейв начал нервничать. Он начал задавать вопросы сам. Он снова спросил моего отца, почему он разрешил Фримену продолжить операцию.

Мой отец сказал, что это было потому, что настояла Лу. Он не знал, какой другой выбор у него был. “Единственный вариант, который был у меня — это взять Говарда и Брайана и уехать, разведясь с ней”.

Дейв спросил, почему Лу так ненавидела меня.

“Я не имею ни малейшего понятия”, - сказал он. — “Вы должны были бы спросить ее, но она умерла”. Я спросил, не потому ли, что я был такой большой. Боялась Лу меня?

“Я не психолог”, - сказал он. — “Я не буду даже пытаться играть в игру — что это значило”.

Мы ни к чему не пришли. Дейв протянул мне записку и сказал показать отцу снова фотографии моей операции. Нам нужна была более впечатляющая реакция. Я достал фотографии и спросил его: “Могу ли я показать вам несколько фотографий операции? Я уже показывал вам эту фотографию?”

“Я никогда не видел эту фотографию раньше”, - сказал он. — “Боже, ты был хорошеньким мальчиком! Но у тебя широко открыт рот — это характерно для Далли”.

Пытаясь понять Дейва, я спросил его: “Ты когда-нибудь стыдился меня?”

После этого последовало невероятное молчание. Он, казалось, думал об этом бесконечно долго. Затем он сказал: “Ответить на этот вопрос крайне сложно. Потому что я не ношу эти мысли с собой, не интерпретирую их таким образом. Я разочарован, понимаешь ли. Если бы я стыдился тебя, я бы стыдился за себя, потому что ты наполовину принадлежишь мне”.

Это не был тот ответ, который я ожидал. Дейв побудил меня перейти к следующему вопросу. Я читал с записок и сказал: “У меня есть вопрос, в котором я не уверен, как его задать. Ты думаешь, что мне полагаются извинения?”

“Нет”, сразу ответил мой отец. “Потому что это совершенно не имеет смысла. Ничего не выигрывается, держа обиду. Если ты хочешь получить извинение, это будет эквивалентно сказать: ‘Лу, скажи, что тебе жаль, что ты это сделала’. И я могу услышать, как она скажет: ‘Да, когда ад замерзнет!’”

Дейв снова вступил в игру. Он пытался получить хоть какую-то реакцию. Он спросил, что думала Лу, что произойдет после операции. Он спросил, действительно ли Лу пыталась убить меня.

“Я не думаю, что ей было все равно”, - сказал мой отец. — “Она просто хотела, чтобы он ушел из ее жизни. Но это не значит, что нужно кого-то убивать. Она совершила ошибки. У нее были и сильные стороны. Но я никогда не видел ее таким человеком. Нет”.

Он звучал так, будто хотел защитить ее — и оправдать себя за то, что не знал, что она задумала.

“Это очень сложно”, - сказал он. — “Этот человек, которого ты любил, а он был жесток, ну, ты просто не делаешь этого. Любой, кто живет с кем-то жестоким, глуп. И я не думал, что я глуп. Я был словно дальтоник. Я не видел”.

Дейв не был удовлетворен этим ответом. Тогда он снова показал моему отцу фотографии меня в операционной, требуя ответа.

“Тебе больно смотреть на эти ледяные ножи в его глазах?”

Этот вопрос разозлил моего отца. “Ты хочешь, чтобы я оказался в больнице — больной, хромой или беспомощный?” — прорычал он. — “Потому что ты просишь меня зациклиться на чем-то неприятном и болезненном. И зачем мне это? Что я получу, глядя на это?”

Мой отец был невинен. Он был безупречен. И теперь он был жертвой. Не имело значения, что со мной произошло и как он к этому причастен. Теперь мы причиняем ему боль. Мы просим его посмотреть на что-то болезненное в его жизни.

Мне нужно было узнать еще одну вещь. Я спросил его о моем младшем брате Брюсе. Я рассказал ему о том, как Лу сказала Фримену, что я причинил ему боль.

“Нет”, - сказал он. — “Это была ложь”.

Он помнил, что это произошло вскоре после смерти моей матери. Мы жили у моего дяди Кенни. В этот конкретный день меня даже там не было. Он отвез меня в Окленд, в церковь памяти, чтобы я увидел, где похоронен прах моей матери.

Брюс и Брайан остались у дяди Кенни, на попечении его жены Твилы и ее двух сестер. В какой-то момент, сказал мой отец, один из детей запрыгнул в игровой дворик к Брюсу и стал грубо с ним обращаться.

“Он начал прыгать на младенце и сломал каждое ребро”, - сказал мой отец. — “Когда мы пришли домой, он был как мешок костей. Это потрясло меня”.

Вот и все, я знал, что не причинил Брюсу вреда. Но все же было облегчение услышать это от моего собственного отца.

Дейв имел еще один вопрос, который он хотел, чтобы я задал своему отцу.

Я не хотел. Все же спросил: “Вот более простой вопрос: Ты любишь меня?”

“О!” — сказал он, затем повременил перед ответом. — “Это, вероятно, одно из величайших чувств, которое может испытывать мужчина, когда он впервые видит своего сына. Это моя плоть и кровь, мой вклад в человечество. И ты был милым маленьким озорником, насколько я мог судить”.

Он не мог ответить на вопрос. Он не мог сказать: “Я люблю тебя”. Он даже не мог сказать: “Да”.

Это был последний вопрос, который я задал. Мой отец начал жаловаться, что ему нехорошо. Он напомнил нам, что мы договорились остановиться, если он не будет чувствовать себя достаточно сильным. Теперь у него была боль в боку, и он хотел уйти.

Когда мы все встали, были шутки. Дейв спросил, могу ли я обнять своего отца. Я сказал, что смогу, если он сможет встать. Мой отец сказал: “Нет ли у кого-нибудь здесь лопаты?” и засмеялся. Дейв и Пия начали упаковывать микрофоны и записывающее оборудование.

Это было самое близкое мое общение с отцом. Я попытался еще раз установить контакт. Лента продолжала записываться. Когда мы готовились уходить, я сказал: “Я хочу поблагодарить тебя”.

“Я знаю это” “Я очень тебя люблю. Я — ” “Ну, я думаю, что ты — ” “Я хочу сказать — я очень тебя люблю за это”.

“И я ценю это”, - сказал он. — “Надеюсь, ты уверен в том, как ты все принял, — не в проблемах, через которые ты прошел, но в моем восприятии того, кто ты сейчас”.

“Я это ценю”.

Когда мы уходили, он меня удивил. Он сказал: “Я думаю, что у нас был хороший разговор”.

Я сказал ему, что я не понимаю, почему я боялся задавать ему эти вопросы.

“Ты наверное боялся, что я разозлюсь и отвернусь от тебя”, - сказал он. — “Ты не знаешь своего отца! Он не уходит”.

Когда я отвез его домой, он не казался злым. Он не выглядел недовольным мной. Он был тихим. Я отвез его обратно в его квартиру и попрощался.

Это было в апреле 2005 года. Дейв и Пия вернулись в Бруклин. Мне не оставалось ничего другого, как ждать.

Глава 16 Радиопередача

Жизнь вернулась в нормальное русло для меня и Барбары. Я работал водителем автобуса в Durham. Мы жили в Аптосе. Весь зимний сезон и весну мы просто ждали. Мы не знали, когда программа будет выпущена. Весна? Лето? Мы не знали.

Как-то в конце зимы я начал записывать части программы, чтобы сшить их вместе. Я ездил с Барбарой или иногда с моим сыном Родни и встречался с инженером по имени Ларри Блад в KUSP, местном радиошоу в Санта-Крузе.

Это казалось бесконечным. У меня хороший голос для радио, или, по крайней мере, мне так говорят, но у меня недостаточно совершенная дикция для радио. Мне приходилось записывать многие фразы несколько раз, чтобы запись была идеальной.

Например, Дейв и Пия беседовали с женщиной по имени Анжелин Форестер, чья мать была первой женщиной, которой Уолтер Фримен провел трансорбитальную лоботомию в своем офисе в Вашингтоне. У нас была запись разговора Анжелин с ее матерью.

“Он был просто великим человеком”, сказала ее мать.

“Когда ты ребенок, ты видишь душу людей”, согласилась ее дочь. “И он был хорошим, по крайней мере, тогда.”

Это была мощная запись. Проблема заключалась в имени матери. Ее имя было Салли-Эллен-АЙ-О-НЕСС-КО.

Я не знаю, как насчёт вас, но мне это сложно сказать. Сценарий требовал, чтобы я сказал: “Его пациенткой была домохозяйка по имени Салли Эллен Ионеско”. Я споткнулся об это множество раз, и мы переписали фразу. В эфире я просто назвал её “Эллен Ионеско”, без “Салли”.

В мае 2005 года Барб и я переехали в новый дом. Я недавно получил деньги от продажи своего плана 401(k) за водительство автобусов. У меня было достаточно денег, чтобы купить своё собственное жильё. Мы нашли место в мобильном парке для пожилых людей. Я был недостаточно старым. Барб была намного моложе. Но это было хорошее место, и мы могли себе это позволить. Впервые в жизни я жил в своём собственном доме. Это было здорово.

Однако ожидание радиопередачи было не очень приятным. Казалось, что это занимает вечность. Наконец, нам сказали, что она выйдет в эфир — в ноябре.

Я встретился с несколькими журналистами заранее. Я встретился со всей командой журнала People. Они приехали в Сан-Хосе, чтобы поговорить с нами. Они купили мне гардероб для фотосессии. Они сказали, что хотят, чтобы я выглядел хорошо на фотографиях. Я мог бы выглядеть хорошо, нося вещи из своего шкафа, но я не откажусь от новой одежды. Мы поехали на пляж в Санта-Крузе. Они сняли фотографии меня в бежевых брюках и коричневой рубашке в стиле Пендлтона.

А потом настало время главного события.

Опять я отказался лететь. Мы купили билеты на поезд. Барб не могла отпроситься с работы. Поэтому я взял с собой своего сына Родни. У нас была хорошая поездка через всю страну. Потом график Барбары изменился, и она смогла присоединиться к нам. Родни и я прибыли в Нью-Йорк и были встречены сотрудником Sound Portraits на станции Пенн примерно в то же самое время, когда кто-то другой из Sound Portraits забирал Барбару в JFK.

Радиопередача была запланирована на среду, 14 ноября 2005 года. Премьера должна была состояться в понедельник перед этой датой, и проходить в известной психиатрической больнице Нью-Йорка — Bellevue. Вечеринка была запланирована в библиотеке больницы.

Я знал о Bellevue все. Каждый человек моего возраста знал, благодаря мультфильмам и телешоу пятидесятых и шестидесятых годов. Это место, где собирали всех сумасшедших. Именно туда нас и привезли в ту понедельничную ночь.

Почти никого не было, когда мы прибыли. Я подумал, что, может быть, никто не придет. Но потом люди начали появляться. Я не мог поверить, сколько их пришло. Было двести человек, плюс много прессы. Там были люди из CNN и New York Times.

Выглядело это как коктейльная вечеринка. Люди стояли и болтали. Но было как-то странно, потому что многие из них говорили обо мне. Это было ново. Люди смотрели на меня. Люди кивали мне головой, как будто знали меня.

Они посадили меня, Барбару и Родни в первом ряду. Там были и другие люди из передачи, такие как Кэрол Ноэлл, коллега Фримена доктор Лихтенштейн и биограф Фримена Джек Эл-Хай.

Я нервничал. Чувствовалось, что я обнажаю свою душу. Все обо мне будет на слуху и на виду у всего мира. Как это будет? Я скрывал все эти вещи от большинства людей, которых знал, почти всю свою жизнь. Начиная с Агнью и Ранчо Линда, я никому не говорил о своей лоботомии. А теперь я участвую в национальном радиоэфире, который называется “Моя лоботомия”.

Программа длилась двадцать две минуты. Она была очень серьезной, очень торжественной. Она начиналась с голосов, которые я не знал. И музыки. Это была очень грустная музыка — фортепиано играло что-то мягкое и грустное под слова, позже узнал, что музыка была написана Филипом Глассом. Голоса говорили о Фримене и его лоботомии.

“Мы зашли в комнату, и там была каталка…”

“Он вошел с чем-то типа флейты, и у него был чемодан…”

“Первый человек был привязан и получил удары электрошоком.”

“У него был инструмент…” “Это был ледоруб.”

“А потом он засовывал его в переднюю часть мозга…”

“Среди нас, наблюдавших, царила полная тишина. Это было захватывающе.”

В библиотеке Bellevue Hospital была такая же полная тишина. В воздухе можно было почувствовать тяжесть. Затем — голос доктора Фримена, из старой, шуршащей записи: “Я — Уолтер Фримен, доктор медицины, доктор философии. Мне семьдесят два года…”

А потом, не шуршащий и не старый, звучал голос, будто я был прямо там в комнате, это был мой голос.

“Это Говард Далли. В 1960 году, когда мне было двенадцать, меня лоботомировал этот человек, доктор Уолтер Фримен. До этого момента я не делился этим фактом ни с кем, кроме своей жены и нескольких близких друзей. А теперь я делюсь им с вами…”

Аудитория слышала, как я беседую с Фрэнком Фрименом. Он вспомнил ящик в доме, где его отец держал несколько ледорубов. “Скромный ледоруб!” — говорит он.

У него своего рода “ой-ой” личность. Он говорит такие вещи, как “Боже мой!” Он говорит, что это был “чертовски хороший опыт” наконец-то встретить одного из пациентов своего отца.

Когда я сказал ему, что меня лоботомировали в возрасте двенадцати лет, он не показал особого беспокойства. Затем я спросил его, гордится ли он своим отцом.

“О да,” — говорит Фрэнк. “Он был потрясающим. Он действительно был выдающимся пионером лоботомии. Я бы хотел, чтобы он добился большего.”

Затем следуют другие интервью. Там есть Анджелен Форестер и ее мать Салли Эллен Айонеско. Затем идет доктор Эллиот С. Валенштейн, автор книги “Великие и отчаянные лекарства”, истории хирургии мозга. Он дает некоторый исторический контекст по изобретению трансорбитальной лоботомии и пытается объяснить, как такая жестокая операция стала такой популярной.

Далее идет интервью с Кэрол Ноэлл. Вы слышите, как нас представляют, пожимаем руки. Вы слышите, как Кэрол описывает свою мать, которую оперировали, когда Кэрол была еще маленькой девочкой.

“Она была такой красивой”, - говорит Кэрол. “Она была такой умной…”

Во время этой части программы, сидя в темноте в библиотеке Bellevue, Кэрол взяла мою руку и крепко держала ее на протяжении всей передачи. Она была очевидно расстроена. Ей нужен был кто-то, на кого она могла бы опереться. Барб немного расстроилась из-за этого. Но это ничего не значило. Кэрол просто нужен был кто-то, на кого она могла бы опереться прямо сейчас.

Разговор на записи становится эмоциональным. Вы слышите, как голос Кэрол ломается. Ей трудно говорить об этом. Она спрашивает меня, почему мы вспоминаем эти болезненные вещи, которые произошли так давно и никогда не могут быть исправлены.

“Почему сейчас, в нашем возрасте, не можем сказать: ‘Хорошо, это было тогда, но этого же нет сейчас?”

“Потому ничего не в порядке”, - говорю ей я. “Это еще не закончено”.

Трагическая пианино музыка снова начинает звучать. Затем это голос доктора Дж. Лоуренса Пула.

“Мне сейчас девяносто семь лет”, - говорит он. “Я посвятил свою жизнь хирургии мозга. Я не одобрял метод ледоруба доктора Фримена — нет. Я скажу вам, это внушало мне ужас”.

Затем аудитория услышала, как я отправился в архивы университета Джорджа Вашингтона. “Мое дело содержит все”, - говорит мой голос на записи. “Фото меня с ледорубами в глазах, медицинские счета. Но все, что меня интересует, это записи. Я хочу понять, почему это со мной сделали”.

Сначала я вслух читаю заметки Фримена: “«Миссис Далли пришла поговорить о своем пасынке, которому теперь двенадцать лет». Затем я говорю: “Это практически то, что я подозревал. Моя настоящая мать умерла от рака, когда мне было пять лет. Мой отец женился во второй раз, и его новая жена, моя мачеха, ненавидела меня. Я никогда не понимал, почему, но было ясно, что она сделает все, чтобы избавиться от меня”.

Было еще несколько разделов заметок, нарастающих с первой встречи Лу с Фрименом до той ужасной записи 3 декабря 1960 года: «Мистер и миссис Далли, по-видимому, решили прооперировать Говарда. Я предложил, чтобы они ничего ему не говорили».

В библиотеке Bellevue Hospital царила полная тишина. На записи можно услышать только мой голос, записанный, когда я сидел, читая заметки Фримена, узнавая впервые, что произошло со мной на самом деле и почему.

“«17 декабря 1960 года: Я выполнил трансорбитальную лоботомию».”

«4 января 1961 года: сегодня я рассказал Говарду, что сделал с ним, и он воспринял это без дрожи. Он сидит тихо, улыбаясь большую часть времени и ничего не предпринимает».

Вы можете услышать, на записи, как это было трудно для меня. Я говорю: “И я должен был бороться с этим? Ни в коем случае. Как двенадцатилетний ребенок должен противостоять чему-то подобному? Это просто было нечестно …”.

Я не знал, что Пия и Дэйв сделали с той частью записи, которую они взяли у меня в архивах. Тогда я сломался и заплакал. На записи я тяжело выдохнул. Затем музыка возвращается. Теперь это одиночное скрипичное звучание, скорбное и грустное, присоединяющееся к квартету струнных.

Звук моего голоса возвращается: “Когда моя мачеха увидела, что операция не превратила меня в овощ, она выгнала меня из дома. Я стал воспитанником государства. Мне потребовалось много лет, чтобы восстановить свою жизнь. Все это время меня преследовали вопросы. Что сделал, чтобы заслужить это? Могу ли я когда-нибудь стать нормальным? И, главное: почему мой отец позволил этому случиться? В течение сорока четырех лет мы даже раз не обсуждали это — даже после того, как умерла моя мачеха. Мне понадобился год работы над этим проектом, прежде чем я набрался смелости написать ему письмо”.

Звук снова меняется. Мой голос снова меняется. Вы слышите, как я говорю: “Я здесь со своим отцом. Я ждал этого момента более сорока лет. Спасибо, что вы со мной здесь”.

Почти невозможно сказать это на записи. Вы можете слышать, насколько это трудно. Мой голос несколько раз ломается. В тот момент это было невероятно эмоционально. Пия и Дэйв записали это так, как это произошло. Я был почти подавлен чувствами. Вы можете это услышать на записи.

И вы можете услышать, что для моего отца это совсем не эмоционально. Он говорит: “Я скажу вам все, что нужно будет ответить”, как будто сдает экзамен в Управлении Моторных Транспортных Средств.

Я спрашиваю его: “Как вы нашли доктора Фримена?”

“Я не нашел”, быстро отвечает он. “Она нашла его”.

Я немного его подталкиваю: “Мой вопрос был бы, конечно, почему вы это позволили, если так было?”

Он говорит, что не задумывается о “негативном”.

Я продолжаю давить на него. Вы можете услышать на записи, насколько это трудно для меня. “Но это, это действительно повлияло на всю мою жизнь.”

“Никто не идеален”, - отвечает он мне. “Мог бы я сделать это снова? Легко оценивать задним уму. Через пятьдесят лет могу ли я сказать, что это была ошибка? Так же, как и Первая Мировая война — была ошибкой!”

Вы можете почти услышать, как аудитория повернулась против него. Было несколько вскриков. Было слышно, как что-то бормочут. Энергия в комнате изменилась. Казалось, что он все признал. Теперь все было на поверхности. Это был тот человек, который меня подвел.

Но на записи его не атакуют. Следующее, что звучит, может быть самым мощным моментом всей программы.

“Хотя он отказывается нести какую-либо ответственность, просто сидеть здесь с моим отцом и задавать ему вопросы о моей лоботомии — это самый счастливый момент моей жизни”, - говорит мой рассказчик.

Затем вы слышите, как мой голос меняется, и я снова говорю со своим отцом.

“Я хочу поблагодарить вас за то, что вы проговорили это со мной. Я никогда не думал, что это когда-нибудь случится.”

“Ну, видишь?” — говорит мой отец, все живой и веселый. — “Чудеса случаются!”

“На самом деле я хотел сказать тебе, что люблю тебя…”

“Ты думал, что я этого не знаю?” — говорит он. — “Ты вырос хорошим!”

“…и я очень счастлив от этого”. “Это то, что я хотел услышать!”

Звучит фортепианная музыка. Даже сейчас почти невозможно для меня слушать этот момент без слез. Это просто разбивает сердце. Я раскрываю перед ним все. Я говорю ему, что люблю его. Я почти умоляю его сказать, что любит меня тоже. Но он этого не делает.

Рассказ продолжается. “После двух с половиной тысяч операций Уолтер Фримен провел свою последнюю лоботомию с помощью ледоруба на домохозяйке по имени Хелен Мортенсон в феврале 1967 года. Она умерла от кровоизлияния в мозг, и карьера Фримена наконец закончилась…”

Последнее интервью — с Ребеккой Уэлч, с того дня, когда она и ее муж отвезли нас навестить ее мать, Аниту МакГи. Ребекка начинает плакать, когда спрашивает меня: “Ты знаешь, сколько людей не могут сделать то, что ты делаешь, и ты делаешь это за них?”

Секция заканчивается звуком, когда Ребекка и ее мать поют “You Are My Sunshine“.

Затем возвращается мой голос.

После двух лет поисков мой путь наконец закончен. Я никогда не узнаю, что потерял за те десять минут с доктором Фрименом и его ледорубом. Но по некоторому чуду, это не превратило меня в зомби, не сломило мой дух и не убило меня.

Но это повлияло на меня. Глубоко. Операция Уолтера Фримена должна была облегчить страдания. В моем случае она сделала все наоборот.

С тех пор, как я сделал лоботомию, я чувствовал себя чудаком — стыдился. Но сидя в комнате с Ребеккой Уэлч и ее мамой, я знаю, что мои страдания закончились.

Я знаю, что моя лоботомия не коснулась моей души. Впервые я не чувствую стыда. Я, наконец, нахожусь в мире.

На экране появляются титры, а затем программа заканчивается с той же фортепианной музыкой. В комнате была полная тишина. Аудитория, казалось, пребывала в шоке.

Затем начали аплодировать. Было много аплодисментов.

Дэйв Айсей встал и произнес несколько речей, а затем представил меня и еще нескольких людей, которые должны были ответить на вопросы из аудитории. Я был в каком-то оцепенении. Я был переполнен эмоциями. И мне было страшно. Программа была очень эмоциональной для меня. Я никогда не слышал ее с музыкой. Я также никогда не был в такой толпе, где все глаза были устремлены на меня. И все эти люди аплодировали мне. Это было очень мощно. И теперь я должен был отвечать на вопросы из аудитории, а может быть, даже из прессы.

Большинство вопросов были скорее комментариями, чем вопросами. Люди хотели говорить о том, как они чувствовали себя после просмотра программы. Мне было легко. Я боялся, что мы получим некоторые враждебные замечания или враждебные вопросы.

Был только один такой вопрос. Какой-то человек намекнул, что в программе есть что-то нечестное в том, как она была написана — что, очевидно, я не такой умный, чтобы написать свои собственные реплики, и что я не говорю так, как меня заставляют говорить на радиовещании. Человек с лоботомией не мог быть настолько креативным или художественным.

Это не было правдой, но услышать, как кто-то говорит об этом, было расстройством. Что они знают о том, что я могу сказать или написать?

К счастью, Дэйв взял на себя ответ. Он сказал, что вся программа была коллаборацией, и многие люди внесли свой вклад в каждый ее аспект.

Фактически, я думаю, что каждое слово, которое я говорю в программе, это то, что я сам написал или по крайней мере выбрал слова. Я не проводил исследование ранних экспериментов доктора Фримена с лоботомией передней доли мозга. Я не ученый или историк. Но я помог написать слова, которые я бы сказал об этом, так как только у меня была эта информация.

На следующий день мы отправились в Вашингтон. Это был первый раз, когда я был там с тех пор, как мы получили мои архивы. Теперь там не было снега, и город выглядел по-другому. Мы отдыхали в отеле и ждали вещание.

Я позвонил моему отцу, чтобы сообщить ему, что программа запланирована на среду. Он просто сказал: “О, хорошо. Удачи”.

Позже я получил звонок от моего младшего брата Брайана. Это была чистая случайность. Я давно не слышал от него. Он звонил, чтобы сказать, что у него есть некоторые фотографии из нашего детства, которые он нашел в своем доме.

Я поблагодарил его и сказал: “Ты знаешь, где я нахожусь, правда?” Он сказал, что нет.

“Я в Вашингтоне. На NPR сейчас будут транслировать мою историю.” Он сказал, что послушает.

Мы пошли в студию NPR для фактической трансляции. Я сидел в режиссерской с командой, включая Дэйва, Пию, Барбару и Родни. Мы слушали. Было много апплодисментов, когда программа закончилась. Было ощущение восторга и облегчения. Наконец-то это закончилось. Это произошло.

Но это еще не было концом. После программы Дэйв, Пия и остальные из нашей команды стояли на улице перед студией. Мы сдали свои пропуска и идентификационные документы и готовились вернуться в отель. Кто-то прибежал и сказал: “Мы сломали сервер!”

Было так много электронных писем, поступающих настолько быстро, что сервер интернета Национального общественного радио не выдержал их веса. Они получили около четырех тысяч электронных писем, прямо по окончании программы. Дэйв сказал, что сервер Sound Portraits тоже упал. Поскольку он был маленьким, это было не так страшно. Но крах сервера Национального общественного радио — это было огромное дело. Как нам сказали, сервер Национального общественного радио никогда раньше не ломался за всю свою историю. Они получили больше электронной почты по поводу истории лоботомии, чем о чем-либо другом.

Из-за такого отклика кто-то быстро организовал программу на следующий день. Меня пригласили в качестве гостя на радиошоу Национального общественного радио, называемом “Talk of the Nation“. Доктор Валенштейн тоже был там по телефону из своего дома. Мы принимали звонки от людей, которые хотели говорить о лоботомии, высказывать свое мнение или задавать вопросы. Самый распространенный вопрос был: “Как это могло произойти?”

Мы остались в Вашингтоне на ту ночь. Барб улетела на следующий день. Затем Родни и я сели на поезд и начали долгую дорогу домой.

Мой отец никогда мне по-настоящему не сказал, что он думает о передаче. То же самое было и с Брайаном. Я знаю, что они оба слышали ее. Брайан не имел никаких комментариев по этому поводу. Единственный комментарий моего отца был о том, что они вырвали его комментарии из контекста. Он не сказал, что он злился, и не сказал, что он был недоволен тем, как это вышло. Комментарий о Первой мировой войне, по его словам, был несправедлив.

К тому времени, когда я вернулся в Сан-Хосе, мне начали пересылать электронные письма читателей. Кто-то из NPR напечатал их и отправил мне. Это было потрясающе. Многие письма были похвалой документальному фильму.

“Вчерашнее шоу должно войти в историю как одно из самых великих и трогательных произведений, которые я когда-либо слышал по радио”, написал один слушатель. “Это самый мощный материал, который я когда-либо слышал на радио”, - сказал другой. Было много подобных писем.

Многие другие написавшие говорили, что никогда раньше не писали в NPR. “Я являюсь преданным слушателем уже более 25 лет, но за все это время я никогда не находил времени, чтобы написать вам о какой-либо истории”, - сказала одна женщина. Другой человек сказал: “После 25 лет прослушивания [NPR] и никогда не писавшего ничего, чтобы выразить, как много историй глубоко повлияли на меня, я должен сказать, что “Моя лоботомия” может быть лучшим произведением, которое я когда-либо слышал.”

Некоторые письма были от врачей. Один из них сказал: “Как врач я считаю, что печально, что лоботомия была приветствована “традиционной” медициной… Я знаю, что мы всегда должны быть настороже по отношению к “шарлатанам”, но многие люди не понимают, что многие из самых опасных, возмутительных терапий одобрены “традиционной” медицинской установкой.”

Многие другие письма были написаны людьми, которые сопереживали моим чувствам и тому, как со мной обращались, когда я был мальчиком. Некоторые из них сказали, что им повезло не подвергнуться лоботомии. “Как человек, страдающий от депрессии и тревоги, я мог бы стать пациентом доктора Фримена”, - написал один слушатель.

Во многих письмах люди говорили о том, что плакали во время передачи. Они говорили, что плакали на кухне, в машинах, застряв в пробках или на своих рабочих местах. Один мужчина сказал, что ему пришлось бороться со слезами, когда он занимался спортом в тренажерном зале. Другой сказал, что она и ее двое детей все плакали. Один мужчина сказал, что слушал историю дважды. “Плакал оба раза”, - написал он. “Вероятно, если я буду слушать историю снова онлайн. Я опять заплачу».

Почти все письма говорили о том, каким я был честным, каким я был храбрым, какое у меня было мужество или что я был героем. (Многие из них также говорили, что у меня был “замечательный радиовещательный голос”, и несколько человек советовали NPR нанять меня на постоянную должность корреспондента. Заметка для NPR: Я все еще доступен.) Многие хотели лично поблагодарить меня за то, что я выжил в своем удивительном жизненном путешествии. Меня действительно удивило, как люди хотели поздравить меня за то, что я сделал, чтобы выжить.

К моему удивлению, я получил письмо от женщины по имени Нэнси Грин, которая сказала, что работала в Департаменте условно-досрочного освобождения графства Санта-Клара в тот момент, когда меня сделали опекуном суда и отправили в Агньюс. “Я так счастлива, что у тебя хорошая жизнь”, - написала она. Она сказала, что ей жаль, что произошло со мной, и что она готова сделать все, что может, чтобы помочь мне собрать “кусочки моей жизни”.

Еще более удивительно, я получил письмо от Линды Пикеринг, дочери сестры Лу Вирджинии. Именно она, по словам ее матери, сказала, что я “вызываю у нее мурашки”. Она написала мне, как тронута, как ее поразило мое выступление. Она, должно быть, тоже видела журнал People.

“Я хочу, чтобы ты знал, как я рада за тебя”, - написала она. — “Ты действительно чудо. Мне было всего 17 лет, когда с тобой произошла эта неправда. Все, что я помню, это лицо потерянного маленького мальчика. Я помню, что мои родители настоятельно противились тому, что с тобой произошло, и я знаю, что они рассказали моей тете Лу, что они думают об этом. Это было неправильно.”

Линда поздравила меня за то, что я добился в жизни, несмотря на трудности. “Ты стал очень успешным гражданином, хорошим мужем и отличным водителем коммерческого автобуса”, - написала она. “И еще красивый!”

В своем письме она высказала добрые слова в адрес Лу. “Я хочу, чтобы ты знал, что [Лу] не оставалась такой, какой она была в те дни. Люди становятся мягче по мере старения. Они также хотят искупить все неправильные вещи, которые они сделали в своей жизни. Я должна верить, что она сожалела о том, что сделала тебе до своей смерти. Она стала тихой, мягкой женщиной. У тебя замечательный дар сострадания и прощения, и я надеюсь, что ты можешь ее простить.”

Вау.

Я говорил в радиопередаче, что, сидя с Ребеккой Уэлч, я наконец нашел покой. Я почувствовал гораздо больше этого, читая эти письма. Иногда меня беспокоили мысли, которые у меня возникали во время записи и интервью для передачи: не слишком ли я сенсационализирую свою трагедию? Не обесцениваю ли я ее?

Когда он пытался заставить меня согласиться использовать мое настоящее имя, строить передачу на основе моего опыта и проводить интервью с моим отцом, Дейв Айсей предложил мне стать финансовым партнером в передаче и делиться доходами от нее со мной.

Будут ли меня критиковать за то, что я зарабатываю на страданиях, которые я пережил? Имею ли я право на это? В конце концов, это моя история, это мое страдание. Я ничего не беру у никого. Я думал, что делаю нечто благородное.

Электронные письма подтвердили это для меня. Они заставили меня снова почувствовать себя благородным — не потому, что на мне были эти опыты, и я выжил после них, а потому что я выступил и рассказал правду о них и, делая это, помог другим людям.

Тем временем я вернулся к работе водителя автобуса для Durham.

Недолго после радиопередачи со мной связались люди из издательского бизнеса и попросили задуматься о написании этой книги. Я возбужденно отреагировал на это. В радиопередаче было оставлено столько вещей в стороне. Мы записали более ста часов ленты, а на радио нам дали всего двадцать две минуты. Это даст мне возможность действительно погрузиться во всю историю.

Книга также может означать немного денег. И мне нужны были деньги. Мой сын Родни потерял работу и должен был переехать к нам с Барб в наше новое место. Затем у моего пасынка Джастина были похожие проблемы. Теперь он был мужем и отцом. Так что он, его жена и ребенок переехали к нам тоже.

Это односпальное место с одной ванной комнатой. Мы все были на друг друге. У нас не было никакой конфиденциальности. Я хотел бы иметь достаточно денег, чтобы снять квартиру для них. Но мне было трудно даже содержать себя на плаву. Мой мобильный телефон был отключен, потому что я накопил огромный счет за поездку в Нью-Йорк и Вашингтон, и я не мог оплатить его. Банк угрожал изъять мой автомобиль. У нас были жалобы от людей, которые управляли нашим домом на колесах, что детям запрещено там находиться даже в качестве ночных гостей. Если я не поспешу найти моим сыновьям место для жизни, то мне самому придется искать место для жизни.

В ту весну меня пригласили на встречу выпускников школы. Люди из школы Лос-Альтос, которые были бы моими одноклассниками, если бы я продолжал учиться, пригласили меня прийти на вечеринку в пятницу и встречу выпускников в субботу. После некоторых колебаний Барбара и я решили пойти.

Это было правильное решение. Я завел несколько контактов. Я провел немного времени с моим братом Джорджем и его женой. Я встретился с парочкой знакомых из начальной школы.

Но когда все закончилось, я чувствовал себя исключенным. Я чувствовал себя оставшимся позади. У меня не было ничего общего с этими людьми. Моя жизнь была прервана способами, которые они никогда не могли понять. Их жизнь продолжалась в направлениях, которые никогда не включали меня. Я ушел с встречи, чувствуя себя обескураженным и одиноким.

Затем что-то изменилось. Мне предложили выступить на конференции.

В середине года со мной связался кто-то, представляющий Национальную ассоциацию опекунов. Это была группа профессиональных опекунов, людей, которые нанимаются или назначаются судом для защиты людей, которые не могут защитить себя. Они проводили свою ежегодную конференцию в Ньюпорт-Бич, штат Калифорния. Один из них услышал радиопередачу NPR. Они хотели, чтобы я пришел и поговорил с их членами.

Я подготовил для них презентацию, которая объединяла радиопередачу и слайд-шоу на CD с фотографиями меня, доктора Фримена, Лу, моего отца и т. д. Я сделал заметки о том, что я хотел бы сказать людям, работающим в качестве опекунов. В основном я хотел рассказать им, что со мной произошло и как это могло бы не случиться, если бы кто-то заботился о моих интересах.

Мы с Барбарой приехали на машине. Остановились на одну ночь в Голливуде, а на следующий день поехали в Ньюпорт и заселились в отель.

Мероприятие проходило в огромном банкетном зале. Я был главным докладчиком. Моя речь должна была быть последним мероприятием перед обеденной церемонией награждения. На ней должны были присутствовать все участники конференции. Я пришел в зал и почти упал в обморок, когда один из помощников конференции сказал мне, что зал был подготовлен на четыреста человек.

Зал заполнился. Я старался не смотреть и не считать, сколько людей сидят там. Затем на сцену вышла женщина из NGA. Она сказала: «Сейчас мы услышим Говарда Далли, который имеет необычную историю. Когда ему было двенадцать лет, ему сделали трансорбитальную лоботомию. Он потратил следующие сорок лет, чтобы выяснить, почему. Пожалуйста, помогите мне приветствовать Говарда Далли».

Появились теплые аплодисменты. Все смотрели на сцену. Но я не пошел вперед к передней части зала. Вместо этого я подождал, пока зал потемнел, а затем начал радиопередачу. Когда звук моего голоса наполнил комнату, я запустил CD. Люди могли услышать, как я говорю: «Меня зовут Говард Далли», когда они видели фотографию меня в детстве.

Аудитория была очень тихой. В некоторых моментах во время двадцатидвухминутной передачи она становилась еще тише. В момент, когда я читаю архивы Фримена и говорю: «3 декабря 1960 года: мистер и миссис Далли, по-видимому, решили прооперировать Говарда», зал был полностью беззвучным.

Я закончил рассказывать о своей истории в эфире. Зажглись огни, и я подошел к сцене. Аплодисменты гремели, словно волны, накатывая на меня. Я чуть не задохнулся, чувствуя, как они перекрывают меня. Меня обуяло возбуждение. Я был на грани чтобы не заплакать, когда добрался до передней части комнаты. Несколько женщин в первом ряду тоже плакали. Было много аплодисментов.

Я говорил несколько минут, рассказывая им больше деталей о моем отце, Лу, Фримене и других. Затем участники аудитории задавали вопросы.

“Не было ли какого-либо государственного контроля за лоботомиями?” — спросил один мужчина. “Кто-нибудь когда-нибудь был ими вылечен?” — спросил другой. “Как вы себя чувствовали, психически, после операции?”

Я ответил, как мог. Я сказал, что и я тоже задумывался о властях, которые могли бы меня защитить. Я сказал, что думаю, что некоторым людям лоботомии помогли, но гораздо больше людей пострадали. Я сказал, что после операции я чувствовался пьяным и был в плохом состоянии. “До сих пор, даже сегодня, я чувствую, что получил слишком много доз электрошока”.

Один человек спросил, как я думаю, лоботомия повлияла на мой мозг, а другой хотел знать, как это повлияло на мою жизнь. Я сказал, что не знаю, что произошло с моим мозгом органически. “Но у меня была ужасная, катастрофическая жизнь”, сказал я. “Не из-за операции, а из-за того, что произошло после. Я не научился жить. Не потому, что я был плохой парень, или потому, что общество было неправильным, а потому, что я не знал, как жить”.

Я отвечал на вопросы около тридцати минут, прежде чем хостесса NGA сказала аудитории, что нам нужно закончить и перейти к церемонии награждения. Но еще десять человек подняли руки, поэтому я ответил еще на несколько вопросов. Одна женщина хотела знать, как я ладил с отцом сегодня. Другой человек хотел, чтобы я больше говорил о том, как я был закрыт в Агньюсе. Пара людей вообще не имели вопросов — они просто хотели поблагодарить меня за то, что я пришел и рассказал свою историю.

“Я хочу вас поблагодарить”, - сказал я. — Я провел большую часть своей жизни, пытаясь превратить нечто очень отрицательное в нечто немного позитивное. Приходя сюда и говоря с вами, я чувствую, как это помогает мне. Возможность говорить с людьми о моей лоботомии позволила мне наконец понять, что со мной на самом деле ничего не так. Я просто человек”.

Представитель НГА наконец-то вынужден был попросить нас остановиться. Ланч с вручением наград должен был начаться, но все четыреста присутствующих слушали, как я говорю. Так что я поблагодарил ее, поблагодарил аудиторию и закончил выступление. На меня бросились еще десять или двадцать человек. Я провел следующие пятнадцать минут, индивидуально получая благодарности каждого из них за то, что я вышел и рассказал свою историю.

Когда все закончилось, и мы шли к обеду, держась за руки с Барбарой, я понял, что наконец-то чувствую истинный покой. Я чувствовал себя полезным. Я нашел свое место. Я больше не стыжусь.

Заключительное слово

Теперь я нахожусь в конце своего пути. Более сорока лет назад я начал задаваться вопросом, что со мной не так. В 2000 году я начал задавать вопрос, что произошло со мной. Теперь я закончил.

Центром всего моего непонимания и вопросительной деятельности было “Почему я?” Долгое время я боялся, что я сделал что-то ужасное, что я заслужил то, что со мной произошло.

Архивы Фримена и исследования для этой книги показали мне, что это было неправильно. Мой отец рассказал мне, что это было неправильно. Я теперь знаю, что моя мачеха рассказывала Фримену ложь. Фримен, больше заинтересованный в проведении лоботомии, чем в лечении пациента, поверил ей.

Когда все закончилось, я знал, что произошло, и я знал, как это произошло.

Но я все еще не знал, почему. Почему Лу так меня ненавидела? Почему она и Фримен настаивали на проведении лоботомии у меня? Почему мой отец согласился на это?

Мое детство было сумасшедшим. Я чувствую, что вырос в дурдоме. У меня была сумасшедшая, страшная мачеха, и по какой-то причине я получал от нее больше всего. Меня не запирали в шкафу, но я был систематически подвергался пыткам, по крайней мере, умственным. Было так, как будто я был заперт в какой-то пьесе. Моя роль была всегда быть в неприятностях. Я был плохим парнем, которого всегда отправляли в его комнату.

Лу была безумной. Она была полна гнева и ненависти. Но она не ненавидела своего сына Джорджа, и она не ненавидела моего брата Брайана тоже. Так что это не была только “мачехинская проблема”. Почти невозможно было не поверить, что со мной что-то фундаментально не так.

Я был сумасшедшим? Я никогда не чувствовал себя сумасшедшим. Но должно было быть что-то не так со мной. Иначе то, что они сделали, не имело бы смысла. Это не была тайная операция. Доктор Фримен заполнял формы. Он писал слова “трансорбитальная лоботомия” на листках госпитальной регистрации. Он работал с радиологами и медсестрами. Ему помогали в операционной. Он имел подписи на бумагах о разрешении от моего отца.

Много раз я задавался вопросом: где были власти? Фримен не был лицензированным психиатром. Как он мог определить на основе пары коротких визитов ко мне в офисе, что я был шизофреником с четырехлетнего возраста? И почему кто-то должен был принять его диагноз без того, чтобы настаивать на том, чтобы меня обследовал человек с соответствующей подготовкой? Не было ли медицинского стандарта для проведения лоботомии, особенно у ребенка? Это все, что нужно было — один доктор, говорящий, что это необходимо, и он будет тем, кто это сделает?

Скорбно то, что власти были там. Моя семья была на связи с множеством врачей. Меня видели или Лу советовалась с сотрудниками Семейных услуг округа Санта-Клара, экспертами по детскому психическому здоровью из Лэнгли Портер, и офицерами государственного департамента по здравоохранению в Напа-Стейт-Хоспитале. Некоторые из них знали, что у меня будет лоботомия. Все они знали, что Фримен проводит лоботомии у детей. Иногда они выражали протест после того, как это произошло, как они сделали в тот день, когда Фримен взял меня и других детей в Лэнгли Портер, чтобы показать нам. Но почему никто не предпринимал меры, чтобы убедиться, что Фримен не проводит лоботомии у остальных детей? Почему это продолжалось?

И что изменилось сегодня? Где сейчас власти? Почему любой обычный врач или педиатр может диагностировать депрессию или биполярное расстройство или СДВГ у детей и назначать лекарства без второго мнения? Сколько детей сейчас принимают мощные лекарства для мозга просто потому, что их родители считают их слишком трудными в управлении? Сколько из этих мальчиков и девочек лишаются своего детства, как я лишился своего детства?

Долгое время единственным ответом, который я мог найти, было то, что Лу и Фримен были правы, а я был неправ. Если все знали, что со мной происходит, и никто не пытался остановить это, то это, должно быть, было правильным делом. Я должен был заслуживать то, что они со мной сделали.

Но это самая большая ложь из всех, большая, чем любая ложь, которую Лу рассказывала обо мне. Кажется невозможным сказать, что я был прав, а мои родители, мой врач и вся медицинская община вокруг меня были неправы, но это истинная правда. Они все были неправы. Проводить трансорбитальную лоботомию на двенадцатилетнем мальчике было неправильно. Выполнять ее на мальчике, подобном мне, который даже не соответствовал опубликованным стандартам Фримена для этой операции, было особенно неправильно. Это было бы варварством для любого ребенка.

Лу советовалась с доктором Фрименом в течение двух месяцев. Мой отец рассматривал вопрос о том, проводить операцию или нет, всего два дня. Сама операция заняла всего десять минут. Но эти десять минут определили следующие сорок лет моей жизни.

Большую часть этого времени моя жизнь просто проходила мимо меня. Я чувствовал себя неудачником. Я чувствовал, что никогда не делал то, что должен был делать. Я всегда прибегал к мысли “Бедный я, у меня была операция» вместо того, чтобы выйти и найти работу и добиться успеха в жизни.

Я стал жертвой — полноценной, постоянной жертвой. Моя лоботомия стала объяснением всего, что происходило со мной. Моя жизнь действительно началась только тогда, когда я решил вернуться в школу и попытаться что-то сделать. Она началась тогда, когда я перестал выступать в роли жертвы.

То, что я вижу сейчас, это то, что мы все являемся жертвами. Люди, которые принимали решения, отнявшие мою жизнь, также были жертвами, так же, как и я. Фримен стал жертвой далеких, нелюбящих родителей, несчастного брака и трагической гибели своего сына. Лу стала жертвой матери, которая бросила ее при рождении, алкоголика-отца и первого мужа-алкоголика, который оставил ее без денег и двух маленьких мальчиков для воспитания. Мой отец стал жертвой преждевременной смерти своего отца, детской бедности, трагической гибели любимой жены, трагического рождения и потом травмы своего третьего сына и трагического решения сделать Лу своей второй женой. В некотором смысле он также является жертвой моей лоботомии так же, как они все были жертвами того, что было сделано с ними.

Это правда для каждого из нас, я думаю. Мы все являемся жертвами того, что с нами делают. Мы можем либо использовать это как оправдание для неудач, зная, что если мы неудачники, то это не совсем наша вина, либо мы можем сказать: “Я хочу чего-то лучшего, я заслуживаю чего-то лучшего, и я буду пытаться создать себе жизнь, достойную того, чтобы жить”.

Благодарности

Я никогда бы бы не смог сделать это без помощи многих людей. Я благодарен им всем.

Хочу поблагодарить Кристин Джонсон, которая создала сайт psychosurgery.org и познакомила меня с Дэйвом Айсеем и Sound Portraits, а также Кэрол Ноэлл Дункансон, которая познакомила меня с Кристин.

Хочу поблагодарить Дэйва Айсея и Пийю Кочхар. Дэйв — это человек, который меняет жизни, а Пийя — лучший обманщик в мире. Она заставила меня летать! И она заставила меня взять интервью у моего отца. Я все еще не уверен, как она меня обманула, заставив это сделать, но я очень люблю ее и Дэйва.

Хочу поблагодарить всех друзей, которых я нашел на National Public Radio и в Sound Portraits. Хочу особенно поблагодарить Ларри Блада и других людей в KUSP.

Хочу поблагодарить всех людей, которые согласились на интервью, особенно Фрэнка Фримена и доктора Роберта Лихтенштейна.

Хочу поблагодарить доктора Эллиота Валенштейна за его книгу “Great and Desperate Cures” и Джека Эль-Хаи за его книгу “The Lobotomist“. Эти люди и их творения были очень полезны при подготовке этой книги. Также большое спасибо Дэвиду Андерсону, Лайлу Словику и другим архивариусам в коллекции Уолтера Фримена и Джеймса Уоттса, Специальные коллекции и архивы университета Гельмана, университета Джорджа Вашингтона. Спасибо также фотографу журнала Debra McClinton за ее щедрость.

Моя семья была очень терпеливой со мной в этом испытании. Я хочу поблагодарить моего отца за то, что он выдержал мои вопросы, а также его жену Лоис за то, что присматривала за моим отцом. Я очень их люблю.

Мои сыновья, Родни и Джастин, тоже были мне очень полезны. Я очень горжусь ими обоими.

Мои братья, Джордж, Брайан и Кирк, также были очень терпеливы со мной в ответах на мои вопросы. Они были готовы вернуться в причиняющее боль место и время. Я чувствую честь быть их братом. Я также хочу поблагодарить моего дядю Кеннета за его помощь.

Я хочу поблагодарить моего агента Гэри Морриса из агентства Дэвида Блэка за то, что он познакомил меня с моим соавтором Чарльзом Флемингом и моим редактором Хизер Джексон. Я хочу поблагодарить Чарльза и Хизер за то, что они поверили в этот проект.

И, наконец, я хочу поблагодарить Барбару Ли Далли, мою жену и партнера. Она оставалась со мной, когда я был в унынии, и поднимала меня, раз за разом, показывая мне, что все когда-нибудь наладится. Она была права. Я ее люблю и ощущаю огромную честь знать ее.

Content

Далли Говард и Чарльз Флеминг.
Моя лоботомия

Предисловие переводчика

Предисловие

Глава 1. Июнь

Глава 2. Лу

Глава 3. 762 Эджвуд

Глава 4. Проблемы

Глава 5. Доктор Фримен

Глава 6. ДАЛЛИ. Говард (С: Родни Л.)

Глава 7. Моя лоботомия

Глава 8. Достаточно большой и Достаточно уродливый

Глава 9. Лечебница

Глава 10. Ранчо Линда

Глава 11. Агньюс. Снова.

Глава 12. Бездомный

Глава 13 Барбара

Глава 14. Путешествие

Глава 15. Архивы

Глава 16 Радиопередача

Заключительное слово

Благодарности