Святослав Логинов

Свет в окошке; Земные пути; Колодезь (сборник)

© Святослав Логинов, 1997, 1999, 2002, 2023

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Свет в окошке

Пролог

Шаг и ещё шаг… так шагаешь, как на прогулке, и палочка нужна больше для порядка, словно стек для лондонского денди. И ещё шаг… а бок почти не болит, так, понаивает слегка.

Хороший и тёплый вечер начала сентября. Самое любимое время года. Народ на улице гуляет, и я гуляю, а вовсе никуда не ухожу. Я же пешком иду, шаг за шажком, никуда не торопясь. В самом деле, куда мне торопиться? Туда опоздавших не бывает.

А идти-то далеко — часа три хорошего хода. Жаль, что ход у меня теперь нехороший, боюсь, что и вовсе не дойду. Ну, тогда таксомотор остановлю или частника, их сейчас много калымит… Что за слово исламское — калым? Неужто все эти шоферюги собираются жениться на восточных красавицах и копят на выводное? Половина давно женаты, а всё равно калымят. Зато с такси проблем больше нет, только подними руку — любая легковушка остановится — «тебе куда, отец?». Куда, куда… на кудыкину гору. А не знаешь дороги — вези прямо в морг.

Шаг и ещё шаг… и ещё длинный мучительный шаг. Боль ввинтилась в правый бок, прошлась по рёбрам, отдала в руку. И сразу понадобилась палка, а то ослабевшие ноги не удержали бы его, и осел бы Илья Ильич прямо посреди тротуара. Осёл осел… нечего было дураку выпендриваться… вздумал удаль показывать — перед кем? Ну ничего, главное до скамейки добраться, а там отсижусь.

Шаг и ещё шаг… Вот и скамейка. А боль, как назло, утихомирилась и вновь безмятежно понаивает в правом боку.

Сел.

Немного отдышаться, и можно дальше ковылять. Только сначала — отдышаться…

Навстречу пешеход — тоже ходок хоть куда. Ноги враскорячку и при каждом шаге норовят подогнуться. Не понять — он свою коляску катит, или она его тянет за собой. Но друг без друга они двигаться явно не смогли бы. Гордая мама вышагивает позади, любуется самостоятельным сыном. Сколько же тебе времечка, коллега? Годик уже стукнул или ещё покуда нет? Но ходим мы с тобой на равных, только у тебя всё впереди, а у меня уже за плечами.

Малыш замер, приоткрыв рот с единственным проклюнувшимся зубом, уставился на лицо Ильи Ильича. Вот уж есть чему удивляться — сидит дедушка, весь серый, в морщинах… руки трясутся. На такого и взглянуть страшно. Кощей Бессмертный, вот он кто… А вернее — смертный Кощей.

Через силу и сквозь всколыхнувшуюся боль Илья Ильич выдавил улыбку. И мальчишка немедленно засиял в ответ своим зубом, заулыбался, как умеют улыбаться только младенцы, лишь недавно начавшие осваивать это непростое искусство. От усердия его даже качнуло, и коляска немедля поехала вперёд, увлекая косолапого водителя. Переступая широко и развалисто, он всё же обернулся и на прощание одарил Илью Ильича новой восторженной улыбкой. Мама прошествовала следом, не покосив и взглядом в сторону сидящего старика.

Сейчас отдышусь и пойду дальше.

Какое пойду — пошаркаю. Вон, на асфальте буквы — каждая вдвое против моего шага, аэрозольным баллончиком нарисованы. Весь город перемазали, сволочи. Раньше бы за такое мигом в кутузку загремели, художники, раздрабадан их так… Что там написано-то?

«Анюта, любимая, спасибо!»

Господи, да ведь я напротив роддома сижу, это какой-то счастливый папаша расстарался аршинными буквами! Тогда, конечно, такое по-человечески понимать нужно. Вон ещё один куролесит под окнами, ишь как выкаблучивает… и в руке — сотовый телефон. Это он что, серенаду никак по телефону поёт? И верно, поёт. А жена небось у окошка стоит, тоже с телефоном, слушает и вниз смотрит, как суженый на радостях джигу выплясывает. Или что они сейчас пляшут — ламбаду, что ли?

А вообще — странный народ. Им теперь карманный телефон весь мир заменяет. Я, помню, когда Илюшка родился, на третий этаж по водосточной трубе полез. Милиция снимала. А тоже, в отделение не забрали, люди и тогда с понятием были.

Вот оно как вышло, с Илюшкой-то. Я Илья Ильич, и он Илья Ильич. И все в роду, как говорил отец, тоже Ильи Ильичи… были. Не вернулся самый младший Илья из далёкой африканской страны Анголы. Чуть не тридцать лет уже, а вспоминается каждый день. «Родина не забудет вашего сына» — так, что ли, говорил военкоматский майор, в тот недобрый день. И верно, не забыла. Пенсию платят не только свою, но и за потерю кормильца. А потерю единственного сына — чем возместить? Сказали — несчастный случай, с кем не бывает, мог и у самого дома под машину угодить. О том, что в Анголе идёт война, в ту пору люди если и знали, то лишь из вражеских голосов, и потому беда приходила в дома особенно нежданно.

Встал со скамейки, качнулся к краю тротуара, поднял руку. Машина, как и предвидел, немедля остановилась. Это мордоворота ещё не всякий посадит, некоторые боятся, а старика — почему не подкинуть?

— Куда, отец?

— В Лахту.

Присвистнул, оглядел костюм, сшитый четверть века назад.

— Далековато… За сороковник довезу.

Надо же, по-божески… Туда не меньше полтины должно быть.

Поехали.

Жигулёнок вывернул на Приморский проспект, слева за лентой Большой Невки желтели клёны Елагина острова. Мысль о том, что зелёными он их больше не увидит, казалась совершенно нереальной.

— Тут куда?

— Налево. Вон, у подъезда останови.

Подкатил с лихостью к самым ступенькам. Наклонил голову, вывеску читает: «Хоспис», — ага, понял! Вишь как в лице переменился.

Илья Ильич достал сотенную бумажку — Родина не забывает тех, чьих сыновей она угробила, — протянул водиле.

— А других нет? У меня сдачи не наберётся…

— Бери так. Выпьешь за… здоровье.

Газанул, словно боится, что отниму заработанное.

Теперь — подняться по ступенькам.

Сёстры в хосписе либо деловитые старушки, либо молодые девчонки, бледные до прозрачности, словно это они помирать собрались. Половина — иностранки, своих умирающих им, видать, не хватает, сюда приехали заботиться. Заботиться о живых нужно, а помереть можно и без комфорта. Захлопотали вокруг — как же, беглец вернулся! — в палату отвели, уложили, укольчик сделали, в самую пору, а то под рёбрами снова начало грызть. Длинноносая девица уселась рядом, заговорила о божественном. Гневно рыкнул в ответ, помянул мракобесие… — отвязалась, они тут все деликатные. А книжонку в изголовье оставила. Почему-то у этих иностранцев даже евангелие худосочное, тонюсенькое и в бумажной обложке. Не чета православному. И перевод у них скверный, знакомых слов не узнать.

Отбросил книжонку, закрыл глаза. Укол подействовал, начало клонить в сон.

Глаза открылись сами, словно толкнул кто изнутри. Рядом суетился врач, две сестры в белых, куколем торчащих косынках. Слух резнуло слово «адреналин».

Не надо адреналина! У меня сердце как мотор, за всю жизнь ни одного перебоя.

Хотел отказаться от инъекции, и не смог, губы не шевельнулись. Неужели конец? Вроде бы с утра получше было, а сейчас так и боли нет. И не страшно ничуточки, всё как не со мной.

Сестра подаёт доктору шприц. Накрахмаленный куколь на голове похож на ресторанную салфетку. Надо же, о какой ерунде в такую минуту думается… Нужно итоги подводить, жизнь вспоминать, жену, сына, себя самого…

Первое воспоминание — ему два года с небольшим, он в гостях у тёти Саши. Тётя Саша — вовсе не его тётка, а дедушкина. Никто ещё не знает, что через месяц древняя старуха не проснётся поутру. О тёте Саше ему рассказали потом, а сам он помнит кружевную салфетку на комоде и семь желтоватых слоников на ней. Слоники нагружены счастьем, они несут удачу своему хозяину. Магически звучащие слова: «Настоящая слоновая кость»… А следом вспоминается широчайшая улыбка сегодняшнего мальчугана. Искра первого зуба на розовой десне… Господи, ведь между этими воспоминаниями — вся жизнь. Другой не будет, и уже ничего не переделаешь.

В голове шум, словно две больших раковины прижали к ушам. Голоса доносятся сквозь плеск кажущегося моря. Головы не повернуть, даже глазом и то не покосить. Где-то на периферии зрения колышется серая занавеска, гасит белый день, и вскоре лишь светлое пятно остаётся перед глазами, обращаясь в бесконечную трубу, в дальнем конце которой видно сияние. И он падает в эту трубу, навстречу свету. Ну, этот оптический обман мне знаком, даже сейчас поповские бредни не привлекают… Тела нет, один слух ещё не отказал. В соседней палате включено радио, Русланова поёт: «Ленты-бантики, ленты-бантики!..» — надо же такое придумать — путешествие на тот свет под руслановские взвизги.

«Ленты в узлы вяжутся!..»

Глава первая

«Настоящая слоновая кость» — эти слова были первым, что осознал Илья Ильич, открывши глаза. Никто не произносил странной фразы, она прозвучала как отголосок недавних событий.

Кругом было пустое место. Что-то вроде равнины без единого ориентира на ней. Но даже субстанцию под собой определить не удавалось. Была там какая-то опора, но и только. И ещё оставалось отчётливое воспоминание о меркнущем сознании, словно в сон проваливаешься, и вид потолка в больничной палате, который замирающему взгляду начинает казаться светом в конце воображаемого туннеля.

Короче, Илья Ильич совершенно точно помнил и понимал, что он умер.

Значит, тот свет… Вот уж чего не ждал, да и не больно хотел. Для бреда — слишком осязаемо, для реальности — слишком пусто. Значит, таки действительно тот свет.

Мысль новая и неприятная, так что её пришлось повторить дважды.

Ладно, философию пока оставим, пойдём смотреть, как тут мертвецы живут.

Илья Ильич завозился, с трудом поднялся и тут же провалился чуть не по колено. То, что теперь было под ногами, не желало удерживать тяжёлое и слишком материальное тело.

Выбрался из ямы, укрепился на ногах, оглядел себя со тщанием, благо что серый свет позволял это сделать. Был Илья Ильич гол и бос, кроме собственного тела, единственным предметом, претендовавшим на реальность, оказался кожаный мешочек со шнурком, висящий на шее и заметно тяжёлый наощупь.

«Ксивник», — вспомнил Илья Ильич словечко из молодёжного жаргона. Или педерасточка? Должно быть, там документы… свидетельство о смерти, или что там должно быть у новопреставленного?

В ксивнике оказались деньги или, во всяком случае, что-то крайне на них похожее. В одном отделении — весомые монетки, размером напоминающие двадцатки советского чекана, во втором — какая-то мелочовка вроде постденоминационных российских копеек. Никаких надписей на монетах не было, лишь абстрактный рисунок, слегка напоминающий древние пиктограммы. Илья Ильич пожал плечами и затянул шнурок. Считать монеты он не стал, в первые минуты загробной жизни найдутся более увлекательные дела, даже если кругом нет ничего, кроме этих самых монет. К тому же неясно, что означает такая копейка — много это или мало и на что её можно употребить. Но если это и впрямь деньги, то о загробной жизни можно заранее сделать далеко идущие и не слишком лестные выводы.

Сам Илья Ильич практически не изменился: прежнее исхудавшее тело, длинный, не вполне заживший шрам на животе — след запоздалой и бесполезной операции. Вот только ноющая боль в боку исчезла. Не затаилась, готовая наброситься с новой силой, а пропала напрочь. Оно и неудивительно, странно было бы после смерти страдать от опухоли, что свела тебя в могилу.

«Интересно, — подумал Илья Ильич, — сколько прошло времени в реальности? Меня уже похоронили? Когда люди оказываются здесь: на девятый день или на сороковой? И если это действительно потусторонний мир, то где все остальные? Куда, в конце концов, мне идти? — Рука встряхнула кошель. — Взносы вступительные — кому платить?»

Ответа не было. Илья Ильич, вздохнув, выдрал ногу из непрочной субстанции и сделал первый шаг. Ступню немедля засосало по самую щиколотку, словно в раскисшей просёлочной глине.

«Не потонуть бы…» — опрометчиво подумал Илья Ильич, сроду на серьёзных болотах не бывавший и слабо представляющий себе эту процедуру. Он вообразил, как медленно погружается в безвидное небытие, расстилающееся кругом, и его непроизвольно передёрнуло.

Что за чушь! Может, он ещё не вполне умер, и это просто очередной предсмертный синдром, безумно реалистичный и жестокий? Неужто такое видится каждому умирающему? Люди топнут в бесцветном и бессветном киселе, ещё надеясь каждый на своё: один на колдующих у постели терапевтов, другой на доброго боженьку, который выволочет его из этого чистилища. Во всяком случае, на ад окружающее не слишком походит… на тот ад, которым пугают суеверные старушки.

Сделал шаг и второй… совсем как за час до смерти, только не болит ничегошеньки. Значит, и у мертвеца есть свои преимущества.

То, что было внизу, не липло к ногам и худо-бедно держало на плаву. Хотя идти толком не удавалось.

— Овсянка, сэр! — прокомментировал Илья Ильич.

В следующее мгновение абсурд творящегося безобразия наконец коснулся его разума. Ведь он умер! Умер на самом деле и даже помнит свою смерть! Происходящее слишком подробно, чтобы быть бредом. На бред можно списать овсянку под ногами, пустоту и беззвучие. Но кошель, полный незнакомых монет, не вписывался в гипотезу о последних видениях умирающего мозга. Он был слишком самодостаточен, раздут и тяжёл. Шёлковый шнурок, на котором висел мешочек, ощутимо резал шею.

Но если это пусть потусторонняя, но реальность, то где люди, что попали сюда прежде него? Илья Ильич задохнулся, ушибленный безумной мыслью… Ведь здесь должен быть погибший в Анголе Илюшка, и Люда, так и не оправившаяся после проклятой похоронки. Целый год она ждала, надеясь, что случилась какая-то нелепость, что в гробу, который им не позволили открыть, кто-то другой, а сын вернётся. Исхудала, мучилась бессонницей и нервными расстройствами. Мужа по имени называть не могла и вздрагивала, если слышала это имя от других. А потом, выбрав время, когда Илья Ильич был послан в командировку, приняла двухнедельную норму гексобарбитала и больше не проснулась.

За тридцать лет он привык жить один и даже перед смертью не вспомнил толком об умершей полжизни назад жене. А теперь что, он, получается, может встретить жену и сына? Он — глубокий старик, а они — неужто остались молодыми? Или, быть может, изменились до неузнаваемости… Что здесь происходит с людьми? Что вообще может статься с человеком после смерти? Легко тому, кто собственную мысль заменяет библейскими сказками, он верит, что быть ему в раю (почему-то никто из религиозных граждан в ад не собирается и милосердие господне распространяет на любые свои грехи). Конечно, попавши сюда, они будут вопиять, но удивятся лишь жестокости своего бога. Хотя кто сказал, что они попадут сюда? Илья Ильич поёжился, ощутив мурашки по всему обнажённому телу. Ведь тут никого нет… а что, если каждый получает по вере своей? Одни тешатся с гуриями, другие голосят осанну, а он, не верящий ни во что, ворочается среди чистейшей абстракции, не зная ни времени, ни места, ни своей судьбы.

Вот только при чём тут кошелёк? В деньги он верил ещё меньше, чем в бога. Зарабатывал, конечно, но не поклонялся. Странно всё это.

Илья Ильич выпрямился, даже постарался на цыпочки привстать, сколько позволила каша, стелющаяся понизу. Нет, ничего не видно, горизонт съеден бледноватой дымкой. Если тут есть люди, то они где-то далеко.

— Э-ге-ге!.. — закричал Илья Ильич, сложив ладони рупором. — Есть тут кто?!

Звук надёжно утонул в окружающей недвижности.

— Главное без паники! — заговорил Илья Ильич вслух. — Собственно говоря, чего мне пугаться? Я и так умер, и хуже, чем есть, уже не станет. Это живым бывает страшно, а мёртвому всё должно быть по фигу.

Разумные слова не успокаивали. Раздетый человек на голой земле под обнажённым небом. И даже не на земле, да и небо ли там, над головой?.. Хотелось спрятаться, зарыться… Илья Ильич понимал, что скоро возжаждет Страшного суда и грядущих мук, лишь бы избавиться от неопределённости. К горлу подкатывала безнадёжная истерика. Сколько времени он провёл тут? Вряд ли больше получаса, просто чувство времени погасло, уничтоженное окрестной безликостью. Там, где ничего не происходит, — времени нет. Можно идти, можно сидеть или лежать, всё равно с места не сдвинешься, вечно оставаясь в центре белёсой равнины. Вот сколько он тащится куда глаза глядят? Да нисколько не тащится, всего-то десяток шагов сделал — вряд ли больше. А ориентировку потерять успел. Тут трёх сосен нету, и заплутать куда как просто. Может быть, на этих десяти шагах он три полных круга очертил. Была бы хоть какая точка отсчёта… А лучше — две точки, по ним направление задать можно.

— Дайте мне точку опоры, и я переверну мир, — пробормотал Илья Ильич.

Снял с шеи тугую мошну, вылущил на свет копеечку, осторожно, стараясь не утопить в киселе, положил на серое. Он был готов, что монетка провалится сквозь опору или немедля затеряется, скрывшись из глаз, но ничего такого не случилось. Хотя если отойти чуть в сторону, серебристая искорка, конечно, станет не видна. И всё же это лучше, чем ничего.

Вот так, главное — заняться делом, и истерики как не бывало.

— Эх, — произнёс Илья Ильич вслух, — этак я все деньги растеряю, а кто знает, для чего они тут служат?.. И вообще, ориентирчик не из лучших. Была бы вешка…

Казалось бы, ничего не изменилось кругом, не шелохнулось, не мигнуло, но вместо серебринки перед изумлённым Ильёй Ильичом образовалась торчащая из серой субстанции деревянная рейка.

— А монетка-то у нас непростая, — констатировал Илья Ильич, осторожно вытягивая вешку.

Рейка была как рейка, занозистая палка метра полтора длиной, явно из лесопильных отходов. С одного краю уцелел кусочек коры, так что без труда можно было определить, что спилена сосна совсем недавно.

Илья Ильич осторожно втянул ноздрями смолистый запах и сказал:

— Живём!

Странно звучит это слово в устах человека умершего, но другого не найти, когда среди бескачественного, кисельного небытия дистиллированный воздух прорезает терпкий сосновый аромат.

Теперь Илья Ильич смотрел на раздутый кошель без прежнего сарказма. Деньги, которые умеют такое, вызывают уважение даже у самого законченного бессребреника. И дело не в том, что у него теперь есть вешка. Главное, что в мире, лишённом качеств, объявился запах смолы и шероховатость неструганой древесины.

— А ещё можно? — спросил Илья Ильич, выкладывая вторую копеюшку.

Вешка появилась немедленно, похожая на первую, но без коры и с заметной выбоинкой там, где вывалился кусок сучка. Без сомнения, это были самые натуральные вешки, совершенно такие, какими Илья Ильич размечал будущую трассу, когда в молодости работал топографом на строительстве шоссе.

Вторую вешку Илья Ильич оставил торчать там, где она возникла, чтобы в окружающем безобразии оставался у него хотя бы один ориентир. Отсчитал десяток шагов, оглянулся. Вешка была видна хорошо, но уже можно заключить, что вскоре она затеряется в мареве. Одно свойство мира было найдено, но оно явно не обещало никаких перспектив. Ну утыкает он рейками окружающее безобразие, уютнее от этого станет или люди появятся? Человек — животное общественное, и Илье Ильичу было бы сейчас легче среди кипящей серы, но в хорошей компании.

Может быть, это всё-таки бред? Илья Ильич ткнул кулаком в правое подреберье, заранее ожидая вспышки боли. Ничего… то есть совсем ничего, печень как у двадцатилетнего. Если это ад, то какой-то странный. В аду мучения уменьшаться не должны.

Илья Ильич отсчитал ещё четыре десятка шагов, воткнул второй колышек и присел рядом.

— Кто теперь скажет, что у меня ни кола ни двора? Кол есть, и двор кругом необозримый…

Шутка не веселила. Первый шок уже прошёл, проходило и оживление, вызванное исследованием окружающей… не действительности даже, а скорее — кажимости. Наступала реакция. Чувства были утомлены отсутствием красок, звуков, тактильных ощущений. Если бы не рейки, торчащие одна под боком, а вторая вдали, впору было бы взбеситься от окружающей пустоты.

— Вот что, — сказал себе Илья Ильич, — я ложусь спать, а там посмотрим, чем всё кончится. В бреду, насколько мне известно, спать ни у кого не получается. Иначе это будет не бред, а сон.

Спать и впрямь не получалось. Не отпускало нехорошее чувство, что, покуда он будет валяться сонным, серая пелена засосёт его и он уже не сможет выбраться даже в это жалкое существование. Не исключено, впрочем, что и впрямь почивающий вечным сном сном преходящим забыться не может.

Промаявшись минут десять, а быть может, и полвечности, ибо время тут не двигалось, Илья Ильич завозился, сел на тепловатом ничто и запел нарочито фальшиво:

— Почивай в сладком сне, рай приснится тебе!..

А может, он и впрямь в раю? Чем-то окружающая вата напоминает облака, какими он представлял их в детстве… Ещё немножко, и он отыщет какой-нибудь престол и Саваофа, восседающего на нём в окружении ангелов. Хотя будь так, его бы давно приволокли на Страшный суд и свергли в преисподнюю. И уж ни в коем случае не снабжали деньгами на дорогу.

Теперь Илья Ильич, насколько позволяло скудное освещение, рассматривал самого себя. Он не любил своего тела, за последние тридцать лет оно стало неприятным: дряблым, нездорового мыльного цвета. Оно слишком часто отказывалось ему служить, а последние пару лет мучило непрестанными болями. И теперь ничего не изменилось, только нытьё в правом подреберье исчезло и тугой чужеродный ком куда-то рассосался. И то деньги, как говаривали лет сорок назад.

И вновь мысли, движущиеся по кругу, обратились к деньгам, на которые здесь было можно покупать сосновые рейки. Илья Ильич достал третью копеечку, спросил, словно у живого существа:

— А одежонку, какую ни на есть, ты сделать можешь?

Положил монетку под ноги, подождал с минуту, вздохнул:

— Не получилось… буду покамест изображать нудиста.

Отыскал взглядом дальнюю вешку, покачал головой — потеряется палочка, как пить дать, — но вытаскивать её не стал, решив оставить метку неподалёку от места своей высадки. Похлопал ладонями по бокам, словно намеревался карманы найти на голом теле, выдернул вторую рейку и пошёл, стараясь никуда не сворачивать, хотя и знал, что в этой пустоте неизбежно начнёт давать кругаля.

На этот раз он считал шаги, загибая палец левой руки на каждый десятый шаг. Когда левая рука оказывалась зажата в кулак, а затем вновь растопырена в пятерню, — загибался палец правой руки.

Оставленная вешка быстро скрылась из глаз, вокруг тянулась пустая равнина. Лимбо! Больше всего это напоминало первый круг дантовского ада.

— Значит, так и буду блуждать, — сказал Илья Ильич, поудобнее перехватывая палку.

Он уже привычно разговаривал сам с собой, тем более что за последние годы ему частенько приходилось сидеть одному и беседовать сам-друг. Родных нет, во всяком случае — близких родных. Как там говорят на похоронах? Родные и близкие… Конечно, у Ильи Ильича оставались какие-то двоюродные и внучатые племянники, с которыми он в жизни не встречался. Сейчас их, небось, подняли по тревоге, и они озабочены похоронами. Поди, ведь в крематорий стащат… Илья Ильич, достигнув определённого возраста, начал спокойно относиться к предположению, что когда-то придётся помирать, но мысль о крематории была ему неприятна. Хотя и кладбище тоже… «Добыча гробовых гостей», — стихи Бодлера казались сейчас особенно неуместными.

…Интересно, что будет с его библиотекой? Поделят, наверное, или распродадут. Кому сейчас нужны старые книги? Денег он наследникам не скопил, едва на поминки хватит, мебель и прочее барахло можно не глядя на помойку стаскивать. Только и есть, что библиотека. И ещё квартира, конечно, хорошая, трёхкомнатная, в сталинском доме. А он последние бесплодные годы в ней один жил… Нет, была, конечно, Любаша, но она так и не переехала к нему, только иногда приходила ночевать, да в отпуск они старались ездить вместе. Самостоятельная женщина…

Любаша умерла уже десять лет как, и он нечасто вспоминал её. Чем можно вспоминать женщину, совместная жизнь с которой так и не сложилась? Как вместе спали? В восемьдесят лет такое вспоминать уже не интересно. Вот и получается, что прожил жизнь один. Были бы внуки, была бы цель в жизни, а Илюшка вот оплошал в проклятой Африке.

Илья Ильич остановился, прищурившись вгляделся в смутную даль. Что-то там было. Словно белое летнее облачко среди хмарых ноябрьских туч, оно не имело определённой формы, но выделялось чистым цветом, какого не встретишь поздней осенью.

Выдёргивая ноги из мягкой пустоты, Илья Ильич заспешил вперёд. Сразу стало тяжело идти, все восемьдесят прожитых лет вселились в дрожащие колени и грудь, которой не хватало воздуха.

«Куда бегу? — подумал Илья Ильич. — Если я помер, так впереди всё равно вечность, успею куда угодно. А если жив, то и поберечь себя надо…»

Белое приближалось. Уже можно было различить человеческие фигуры, странно неподвижные, а рядом не строения даже, а скорее декорации. Да, больше всего это напоминало именно старые декорации. Колонны, дорические или ионические — кто их разберёт? — торчали ввысь, ничего не подпирая, белые неживые деревья напоминали фикусы из цветочного магазина, и человеческие фигуры казались алебастровыми статуями. Впрочем, нет, не человеческие… Это были ангелы! За спиной у каждого топорщились декоративные лебедячьи крылья. Всё это до идиотизма напоминало придуманный им полчаса назад бред.

Под ногами наконец-то появилось твёрдое, что-то вроде брусчатки, Илья Ильич от неожиданности споткнулся и едва не упал. Выручила рейка, намертво зажатая в кулаке.

Сомнений не оставалось — перед ним был рай! Вернее, искусно выполненный макет рая размером, вероятно, чуть более полгектара. Тутовник вперемешку с яблонями, коленкоровые цветы на клумбах, дурацкие колонны и ангельские чучела с пальмовыми ветвями, арфами и обоюдоострыми тевтонскими мечами, зажатыми в кулаке. В самом центре этого садика Илья Ильич, как и ожидалось, сыскал облако с резным креслом на верхушке и восседающего на этом кресле господа. Так же как и всё окружающее, господь был бел и ненатурален.

Оскальзываясь и помогая себе рейкой, Илья Ильич вскарабкался на облако, приблизился к макету вседержителя, ухватил за ухо. На святотатство никто не отреагировал. Вернее, отреагировало ухо, оно отломилось, вниз посыпался сероватый порошок.

— Тьфу ты пропасть! — огорчился Илья Ильич. — Не успел оглядеться, а уже ломать начал, вандал… Я думал, он хотя бы из папье-маше, а тут вообще какая-то труха. Вот как теперь чинить?

Наклонился, набрал в ладонь порошка, поплевал, стараясь замесить что-то вроде теста, которым можно было бы приклеить богу ухо. Ухо не приклеивалось. Господь смотрел на происходящее с улыбкой всепрощения под грозно нахмуренными бровями. Совершенно дурацкое сочетание: очевидно, того, кто строил обветшалую декорацию, ничуть не интересовала достоверность.

Илья Ильич положил испорченное ухо на колени богу и осторожно спустился в сад. По дороге он заметил, что его палка в нескольких местах пробила облачную поверхность и оттуда клочьями ваты выпирает знакомое серое ничто.

— Ха! — громко сказал Илья Ильич. — Чует моё сердце, что здесь не обошлось без презренного металла!

Достал копеечку, издали бросил на колени богу и приказал:

— Ну-ка, живо поправить, что я тут наломал!

Латки на облаке оказались совершенно незаметны, а вот возникшее ухо получилось слишком новеньким, оно кукольно-розовым пятном выделялось на меловой поверхности статуи, невольно привлекая взгляд. Илья Ильич поморщился, но больше ничего не стал исправлять. Он осторожно обходил райский садик, разглядывал коленопреклонённых ангелов, восторженно протянувших руки к престолу, ангелов, неслышно поющих или трубящих в горны, отнятые у гипсовых пионеров, воинственных архангелов, охраняющих с мечами в руках периметр махонького рая… «райка» — припомнилось слово, и Илья Ильич подивился его уместности.

По самому краю эдемчика всхолмливался валик белой пыли; очевидно, когда-то здесь поднималась стена, ограждавшая благолепие от непрошеных гостей вроде недостойного Ильи Ильича. Но теперь стена рухнула, и выцветшая райская краса быстро разрушалась. Оглянувшись, Илья Ильич обнаружил, что его босые ноги в нескольких местах проломили полированный плитняк дорожки, выдавив наружу пыль и клубящееся ничто.

Заглаживать следы Илья Ильич не стал. И так понятно, что тут всё в забросе и разваливается само по себе. Выбрал место, где камень казался попрочнее, сел в роденовской позе, обхватив голову руками. Потом засмеялся. Горло, отвыкшее за последние годы от смеха, издавало хриплые, нечеловеческие звуки, внутри всё замерло в ожидании приступа скручивающей боли, но остановиться Илья Ильич не мог. Он хохотал всё громче и отчаянней, хохотал над собственной бездарной смертью, над собой, голым и тощим, сидящим среди развалин кукольного райка с мешком денег на шее. Всего этого было слишком много для мозга, измученного многонедельной пыткой, и в то же время слишком мало, поскольку вокруг не было ничего настоящего, кроме сосновой жёрдочки в руках. Но даже сойти с ума Илья Ильич не надеялся. Если уж ты умер в здравом уме и твёрдой памяти, то безумие будет для тебя непозволительной роскошью.

Хохотал со всхлипом, до слёз, до икоты и судорог в натруженном животе. Потом замолк и замер. Если бы умел, то заплакал бы. Другие старики, бывает, частенько плачут, а он живёт всухую. Даже над заваренным цинковым гробом, в котором привезли Илюшку, не сумел пролить ни слезинки. А говорят, кто плачет, тому легче живётся. А уж умирается и того легче.

Илья Ильич потряс головой, зажмурился, не желая видеть окружающего абсурда, застонал сквозь сжатые зубы. Не спасала давняя привычка к иронии, да и на истерику сил больше не было. Прямо хоть ложись да помирай.

— Иду! Иду!.. — раздался неподалёку призывный клич.

Илья Ильич вскинул голову и увидал, что к нему, вздымая клубы серой дряни, бежит человек.

Он бежал словно по хорошей дороге, ничуть не проваливаясь, и весь его вид был донельзя старомоден и кинематографичен. Такие наряды Илья Ильич видывал лишь в годы самого сопливого детства, да и то исключительно у престарелых щёголей, достающих по весне из гардероба пронафталиненные наряды нэповской эпохи. И конечно, на киноэкране тоже приходилось видывать такое. У встречного была соломенная шляпа канотье! Белая пикейная рубашка с выворачивающимися манжетами и сменным воротничком на запонках! У него были штаны со штрипками и полосатая жилетка с кармашком для часов! Серебряная цепочка аксельбантом сбегала к кармашку, и можно было не сомневаться, что часы там тоже серебряные, с откидной крышкой, украшенной гравированной надписью. И на ногах, которые так легко ступали по серому, красовались лаковые штиблеты.

— Опоздал! — причитал бегущий. — Как есть опоздал! Что ж он наделал, дуралей!.. Иду, сударь! — Последнее он прокричал в голос, хотя уже был в десяти шагах от Ильи Ильича.

Илья Ильич поднялся навстречу. Ему было неловко, и оттого он особенно остро чувствовал свою наготу. Судя по всему, явился хозяин раёшника, в котором Илья Ильич так по-хамски нашкодил. И ведь не скроешь ничего, вон они следы, заметные, оплывшие, словно отпечатанные на тающем снегу. Как теперь прикажешь оправдываться? Эх, до смерти дожил, а ума не нажил!

— А может, и успел!.. — пробормотал прибывший, останавливаясь и окидывая взглядом обнажённую фигуру Ильи Ильича. Затем он перевёл дыхание и без перерыва выпалил: — Ду ю спик инглиш? Джун хуа шо бу шо? Шпрехен зи дойч?

— Я, — ответил Илья Ильич, — абер зер шлехт.

— Абер шебихь, — поправил франт и добавил, обращаясь к самому себе: — Кажется, договоримся…

— Я, вообще-то, русский, — сказал Илья Ильич.

— Ба, земеля! — искренне обрадовался франт. — Тогда совсем просто. А то ведь никогда не знаешь, кого сюда занесёт. Каждый на своём языке бормочет, жуть, иной раз ни слова не понять…

— Я тут напортил вам… — виновато произнёс Илья Ильич, указывая на следы разрушения.

— А!.. фигня всё это… — отмахнулся щёголь.

Он подошёл к стражу, всё ещё охраняющему осыпавшиеся ворота, и пинком обратил его в прах.

— Во, не держится, через полгода и следа не останется. Тут одна отработка осталась.

— А что это такое?

— Отработка-то? А пыль видишь? Это и есть отработка. А как совсем рассыплется, то обратно в нихиль перейдёт.

Илья Ильич молча кивнул, отметив про себя слово «нихиль». Очевидно, так называли сероватое ничто, расстилавшееся кругом. Ничего не скажешь, удачное слово, не иначе придумал его человек, не чуждый философии и латинскому языку.

— Я не про пыль. Кому этот макет понадобился?

— Ай. — Незнакомец огорчённо отмахнулся. — Лучше не вспоминать — одно расстройство. Я потом всё объясню. — Он безо всякого перехода протянул руку и представился: — Афанасий. Можно Афоней звать. Сыщик я.

— Илья, — назвался Илья Ильич. Хотел по отчеству, как привык за последние годы, но вовремя сообразил, что словоохотливый Афанасий, поди, старше его окажется, так что получится сплошной конфуз.

— Так-то, Илья, — задумчиво проговорил Афоня, — ты хоть понимаешь, что с тобой приключилось?

— Да уж как-нибудь. Я в полном сознании помирал, до последней секунды всё помню.

— Мне, значит, легче, не придётся вокруг да около ходить. Человек ты, вижу, толковый, рыдать и башкой биться не собираешься. Хотя прямо тебе скажу, всё здесь не так, как батюшка в церкви учил. Это надо сразу уяснить, а то получится вот этакое безобразие… — Афанасий шагнул и ловким ударом развалил ещё одного ангела.

— А я ничего этакого и не ждал, — осторожно произнёс Илья Ильич, на всякий случай умалчивая о своём упорном безбожии. — Потому и удивился, когда встретил раёк.

— Раёк что надо, — протянул Афанасий, скучающим пинком обваливая садовую беседку. — Я ведь испугался, что ты его создал. А это какое-то старьё, они тут попадаются время от времени. Сотворит его какой-нибудь олух царя небесного, все деньги расшвыряет, а потом мается.

— Я тут тоже кое-что создал, — сказал Илья Ильич, показывая палку.

— Это ничего… пустяки. Небось одну лямишку потратил?

— Монетку, что ли?

— Ну да, лямишку. Которая маленькая. Она как будто из ляминия сделана, вот и зовётся лямишкой.

— Тогда как раз лямишка и ушла. А костюм попросил — ничего не вышло.

— Костюм — это дороже… Да ты не боись, я всему научу, раз уж я тебя сыскал. Только это… я ведь тут брожу, разыскиваю вас, потеряшек, время трачу, силы… ну, ты понимаешь?

— Сколько? — спросил догадливый Илья Ильич.

— Твёрдых расценок нет, — честно сказал Афанасий. — Кто сколько даёт… Иной в нихиле так намучается, что готов всё, что есть, высыпать. Но вообще-то, десять мнемонов будет нормально. Сам посуди, сдеру я с тебя сейчас лишку, так ты же потом со мной и здороваться не будешь.

Илья Ильич развязал кошель, отсчитал десять монет покрупнее, протянул сыщику.

— Так?

— Правильно! Я же говорил, что ты толковый мужик! — Афанасий вытянул из-за пристежного воротника кисет и высыпал туда получку. Кисет был точно такой же, как у Ильи Ильича, только заметно полегче.

— А всё-таки, как бы приодеться? — напомнил Илья Ильич, которого начинало тяготить, что он стоит голый, словно новобранец на медкомиссии.

— Это мы сейчас, живой рукой! Дай-ка мнемончик, покажу, как это делается…

Илья Ильич покачал головой, но мнемончик достал беспрекословно. Афанасий зажал монету в кулаке и спросил:

— Какой тебе костюм-то?

— А какой был за день до смерти, — сказал Илья Ильич, мимоходом подивившись, как легко слова о собственной кончине слетели с губ. — Хороший костюм был, почти новый.

— Значит, тот самый… Так мы могём. Вот новое что выдумать, это к портному надо.

В следующее мгновение Илья Ильич почувствовал на теле одежду. На нём и впрямь был его старый, «почти новый» костюм. Даже затёртое пятно на лацкане, которое не сумела изничтожить химчистка, оставалось на месте.

Афанасий разжал кулак. На ладони вместо одной крупной монеты лежало несколько лямишек.

— Сдача! — возгласил Афанасий, протягивая ладонь. Очевидно, мимо его внимания не прошло выражение лица Ильи Ильича, когда у него потребовали монету.

— Оставьте себе, — сказал Илья Ильич. — Мне их и класть-то некуда.

— Для денег место всегда найдётся, — возразил Афоня, но лямишки мигом прибрал.

Илья Ильич огладил полы пиджака, сунул руку во внутренний карман, где обычно лежал паспорт. Конечно, никакого паспорта там не оказалось, да и вообще ничего не было. Карманы были пустыми, как после химчистки, которая, вопреки рекламе, не сумела вывести пятна. Но теперь Илья Ильич знал, что, если понадобится, он и паспорт себе сможет сотворить. Вот только понадобится ли ему паспорт?

— А я монетку под ноги клал… — сказал Илья Ильич и, обкатывая новое слово, добавил: — На нихиль.

— Это необязательно. Главное, достать деньги и захотеть. Если денег не хватает, то ничего и не получится. Только так сразу деньгами швыряться не надо, пока цены не узнаешь и всё такое прочее. Ну да я подскажу по первости. А теперь пошли отсюда, я же тебя ещё должен к людям вывести…

— И что, — решился спросить Илья Ильич, — те люди, которые раньше умерли, друзья, родные, они все здесь?

— Не так сразу, — поморщился Афоня. — Тут подготовка нужна, ты уж мне поверь. Ты, главное, за меня держись, а я всё справлю в лучшем виде.

Афанасий порылся в мошне, добыл какую-то мелочишку, ухватил Илью Ильича за запястье и по-гагарински звонко произнёс:

— Поехали! За счёт заведения!..

* * *

Маячок гудел с тупой неумолимостью телефонного сигнала. Он включился вчера и с тех пор не умолкал ни на мгновение. Бип-бип-бип… — телефон занят, но в трубке продолжает гудеть. Даже ночью сквозь сон слышалась череда коротких гудков. Людмила нехотя открыла глаза, невидящим взглядом уставилась в низкий бревенчатый потолок.

Ну что ему надо? Что он пикает? Знаю уже, знаю… не глухая, ещё вчера услышала и всё поняла…

Можно было бы выключить маячок, придавить, как надоевший будильник, но рука не поворачивалась сделать это. И не потому, что жалко пары лямишек, а просто не поворачивалась, и всё.

И чем думала, дура, когда ставила маяк? Ведь дорого же, мнемонами платила… А теперь не знаешь, как и избавиться. Во сколько это обойдётся? Ха! Одна лямишка… ломать не строить. Выключить его и не вспоминать больше никогда. А он пусть ищет… Или он эту свою Любашу искать начнёт? Приехал муж из командировки, а у жены… вы думаете — любовник? Как бы не так! Жена сама у любовника, а дома никого нет! Ну что он пикает?.. Слышу, знаю — скончался любимый муж, прибыл… всего-то тридцать лет ждать себя заставил… Зато кормилец… чуть не каждую неделю вспоминал. И опять же, не как другие, не с новой пассией сравнивал, какова в постели, а больше по хозяйству. Сядет чай пить с покупным джемом вместо домашнего пирога, да и подумает, что при покойнице сытней жралось.

Зомбак заворочался во сне, по-младенчески зачмокал губами. Через несколько минут он проснётся, увидит её рядом и, как всегда, ужасно удивится. Потом улыбнётся, обнажив все свои почерневшие от времени и дурной пищи зубы, и потянется к ней.

Тоже — работа. Другие завидуют. И она была довольна, пока вчера не запикал проклятый маяк.

Зомбак вновь заворочался, неосознанным, полусонным движением облапил её за грудь. Впрочем, даже когда он проснётся окончательно, все его движения останутся чуть-чуть заторможенными. Просто глаза будут открыты и звуки начнёт издавать. Человек, как-никак… тирольский…

Маячок гудел в ровном неумолимом ритме, напоминающем толчки, словно зомбак уже приступил к утреннему совокуплению. Лямишка из висящего на шее кошеля сама скользнула в руку. Маяк, пискнув, умолк.

Глава вторая

Илья Ильич открыл глаза. Как обычно бывает на новом месте, потребовалась секунда, чтобы понять, где ты и как сюда попал. Вспомнилось легко, просто, безо всякого надрыва. Собственная смерть (вот уж с чем, кажется, трудно примириться!), равнина, залитая нихилем, топтание на месте, нелепый мешок, полный мнемонов и лямишек, рейки, раёк, рассыпающийся отработанной пылью, щеголеватый сыщик Афоня, который сыскал его на равнинах Лимбо, успокоил, одел и привёл сюда. Место, куда они попали, больше всего напоминало придорожную гостиницу, старомодный мотель, таверну, трактир — вот только ни дороги, ни тракта, ни вообще хоть какого-нибудь пути тут не было. Почти сразу за забором начиналось безвременье, заполненное тусклой хлябью нихиля. Но по эту сторону зеленел скудный садик, стояли вытащенные на улицу столики и пахло шашлыком.

Хозяин заведения встретил их как старых знакомых. Афанасию запросто кивнул, а к Илье Ильичу подошёл персонально, поклонился, отрекомендовавшись как уйгур и не добавив никакого имени. Хотя, возможно, он и в самом деле был уйгуром. Об уйгурах Илья Ильич знал только, что они в родстве с китайцами и считаются лучшими в Азии кулинарами. Трактирщик и впрямь был невысок, желтолиц и косоглаз, хотя ни сашими, ни ласточкиных гнёзд в меню не оказалось. Шашлык, впрочем, был хорош, равно как и овощи с острым соевым соусом.

Стоило всё дёшево, причём шашлык оказался дешевле, чем манты, а те, в свою очередь, стоили меньше, чем салат из зелёной маргеланской редьки, заправленный чем-то невообразимо острым и пахучим. Во всяком случае, за ужин на двоих и за комнаты себе и Афанасию Илья Ильич расплачивался лямишками, не тронув основного капитала. Хотя кто знает, много или мало — пять лямишек за порцию фунчозы? И десять лямишек за отдельную комнату и свежую постель? Единственное, что покуда сумел узнать Илья Ильич, что в одном мнемоне ровно триста шестьдесят лямишек, а мнемонов у него в кошельке было много, уж никак не меньше сотни.

Как Афанасий доставил его сюда, Илья Ильич сказать не мог: они просто очутились возле распахнутых ворот, а навстречу уже выходил приветливо улыбающийся уйгур. Сложивши руки у груди, церемонно поклонился Илье Ильичу, а сыщику сказал со значением:

— С прибылью вас, Афанасий Нилыч!

— Да есть немного, — скромно отозвался Афоня. Он подвёл Илью Ильича к столику, усадил и, наклонившись, быстро зашептал: — Это он намекает, чтобы я ему долги вернул… Видит, что новичка привёл, значит — при деньгах. А я ему много должен. И кто только придумал этот обычай — долги отдавать?.. Погоди тут моментик, я с хозяином рассчитаюсь и живой ногой обратно…

Уйгур с Афоней скрылись в доме, но меньше через минуту явились вновь. Видимо, расчёты здесь проводились быстро и безо всяких расписок.

— Вот теперь можно весёлым пирком и за свадебку! — возгласил Афанасий, усаживаясь за стол. — Хозяин, давай сюда всего, на что у меня денег хватит. Достатки мои ты знаешь, а в долги я сегодня залезать не намерен. Дай хоть день побыть бедным, но гордым!

Уйгур поспешил на кухню, тут же появился оттуда с подносом, уставленным кушаньями, выдававшими его национальность. Был здесь сотейник с рыбным хе, огромнейший ляган, на котором горой возвышался горячий плов, блюдце с катыком, густым, как рыночная сметана, жгучая чимча, которую Илье Ильичу впервые довелось попробовать в Ташкенте, нарезанная аккуратными скибками дыня, шербет и прозрачные кристаллы навата в расписной фаянсовой чашке.

— Жрачка здесь дешёвая, — пояснил Афанасий, разрывая пополам лепёшку лаваша. — Но не вздумай ничего заказывать. Всегда бери только то, что есть в меню. Заказные блюда вдесятеро дороже…

Из-за дома появился ещё один человек, бледный и длинноволосый, с беспокойным тёмным взглядом, выдающим фанатиков и душевнобольных людей. Афанасий сказал ему что-то по-английски, незнакомец коротко ответил, присел на краешек стула и принял кусок лепёшки.

— Ты угощайся! — щедро предложил Афанасий Илье Ильичу. — Хе у уйгура знаешь какое? Он карпа не признаёт, а только три рыбы: чир, хариус и таймень. Попробуй, сразу почувствуешь.

За полвека вкус того блюда, каким угощали Илью Ильича узбеки, подзабылся, но хе показалось удивительно вкусным, тем более что Илья Ильич, измученный непрестанными болями, не ел, почитай, уже неделю, и сейчас каждый кусок доставлял ему настоящее блаженство. Афоня пировал вовсю, видно было, что ему тоже пришлось немало попоститься в последнее время. Приглашённый господин сидел на стуле, выпрямившись и крепко сжимая поданный кусок, к которому, кажется, не собирался притрагиваться.

— Это знаешь кто? — спросил Афанасий, утирая салфеткою жирные губы. — Это знаменитый проповедник. Сам он из Северо-Американских Штатов. Паствы у него там было — не пересчитать. Небось прихожане думают, что он среди праведников пирует, а он тут, с нами сидит. Он и сам верил, что в раю будет жить, да и теперь от своего не отступается. Дурака жизнь ничему не учит. Он сюда богатеем попал, аж жуть берёт, ежели представить. А как очутился среди нихиля и деньги увидал, то решил, что это ему такое испытание от бога положено. Деньги расшвырял и думал, что немедля в раю очутится. Ну и очутился… сам понимаешь где.

— Так мы его произведение видали? — спросил Илья Ильич.

— Не. Его раёк в другом месте, да и поновее будет. Туда и сейчас постороннему соваться не стоит, получишь от архангела мечом по кумполу — мало не покажется. Квакерский рай суровый, туда чужих не пускают.

Квакер сидел, неулыбчиво глядя на обедающих. По сухому лицу было невозможно определить, понимает ли он, что разговор идёт о его особе.

— Ему и сейчас, — продолжал Афоня, — денег порой отваливается, хотя всё меньше и меньше. Но он их не бережёт, не-е!.. расшвыривает безо всякой пользы. Ни себе, ни людям. Сыщики его, бывает, прикармливают из жалости, так ведь изредка. У нас вроде как примета образовалась: повезло, нашёл новичка — дай квакеру кусок. Уйгур на задворках ночевать позволяет, но в комнаты не пускает, там за деньги. Чем ещё жив, сердешный, — не знаю.

— Да бог с ним, — оборвал Илья Ильич, не привыкший жалеть сектантов. — Ты лучше расскажи, как тут нормальные люди живут?

— Значица, так. — Афанасий наклонился через стол. — Ты, главное, запомни: презренный металл тут важнее всего. Ты небось уже понял, с деньгами у нас всё можно, а без денег, как в песне поётся, жизнь плохая, не годится никуда. Что сколько стоит — поначалу меня спрашивай, а там разберёшься. Но главное — в долг никому ни лямишки. В рост будут предлагать, под любые проценты — не давай! Тут так: выпустил из рук — пиши пропало.

— А чего ж уйгур тебя ссужает? — поинтересовался Илья Ильич.

— Это я один такой блаженный… — отмахнулся Афоня. — Честный я, а уйгур меня знает как облупленного. К тому же сейчас долг зажму, так потом кто меня выручит, когда на мели окажусь? Опять же, куда бы я тебя привёл, если долги отдавать не желаю? Дело наше сыщицкое — сегодня при мнемонах, завтра и лямишке рад.

— Понятно. Но ты всё-таки скажи, те люди, которых я при жизни знал, а они прежде меня умерли, они тоже здесь? Как увидеться-то с ними?

— Погоди, это вопрос не сегодняшний… Ты сначала должен научиться всему, что тут потребно. Да хоть бы как с людьми разговаривать? Ты учти, здесь живых нет, обычаи иные, а обиды старые. Родных ты, поди, и не узнаешь, особенно кто молодым преставился.

— Я Марка Твена читал, — хмуро сказал Илья Ильич.

— Ишь ты, — Афанасий прицокнул языком, — второй уже человек этого Марка поминает. И что он — жив покуда?

— Сто лет как помер.

— Тогда не иначе он в Цитадели. Как-нибудь соберусь, почитаю твоего Марка.

— И всё-таки… — напомнил Илья Ильич.

— А что — всё-таки? Вот был у тебя при жизни заклятый враг. Так в том мире ты его запросто мог со света сжить. Хоть самому подкараулить, хоть… ну, в общем, были способы. А тут никуда никого не сживёшь, все и без того на том свете. Да и вообще, никакой подлянки не сделать, разве тот совсем тупой окажется. Только и можно, что не встречаться. Вот земляки наши, особенно кто после войны сюда попал, всё Гитлера ненавидят. А Гитлер — он тут, при больших деньгах, между прочим, рукой не достанешь. И ничего ему не сделать, по второму разу на тот свет не отправишь. Только и можно, что забыть его поскорей.

— Вот оно как…

— А ты думал! Война меж мертвецами — последнее дело, а из-за живых дел, так и вовсе глупо. Люди они разные, и правды здесь скрывать не принято, всё равно, кто захочет, тот всё узнает. Но и презирать людей за то, как они жили, — тоже не принято. Вот я, скажем, сыщик. Так я и на том свете сыщицким ремеслом кормился. В ОГПУ работал, на хорошем счету был. Вот только расстреляли меня в тридцать шестом. Как Ежов Ягоду скинул, так меня и расстреляли. И за что, спрашивается? Служил верой-правдой и впредь служить был готов… Добро бы ещё узнали, что я и до семнадцатого в сыскном работал, так нет ведь, просто так в расход пустили, от излишнего рвения.

Илья Ильич молчал, пристально разглядывая собеседника, у которого оказалась такая богатая биография.

— И вот, скажем, повстречаю я тут своего следователя — и что? А ничо, привет, скажу, Антошка! Как ты, своим ходом сюда, с тёплой постельки, или тоже добрые люди помогли? А больше ничего не скажу, потому как теперь мы с ним на равных, оба окочурились.

— Да-а… — наконец вымолвил Илья Ильич. — Занятно.

— А ты ничего мужик, — вдруг произнёс Афанасий. — Это же я тебя проверял, как ты мои уроки понял. Вот дал бы ты мне сейчас в хрюкальце или в глаза плюнул, так сразу бы почувствовал, что не надо было этого делать. А я бы заработал на тебе побольше, чем честным трудом. У нас судей нет, расчёты сами собой ведутся. За мордобой полагается три десятка мнемонов штрафа, половина — битому, половина — в казну. Хрястнул по зубам, сразу твоя мошна полегчала, а моя наполнилась. А зубы новые вырастут, народ здеся здоровый, болеть незачем.

— Так ты придумал про службу в органах или правду сказал?

Афанасий раздвинул волосы, так что стала видна пролысинка и корявый шрам чуть повыше виска.

— Видишь? Это от пули след, после контрольного выстрела. Специально оставил, скептикам показывать, вроде тебя. Конечно, я не в расстрельной команде служил, а был филером или, по-нынешнему, — топтунком, хотя служба есть служба, и случается на ней всякое. Так-то. Я врать не люблю. Правда всегда ядрёней, у неё привкус такой, что не спутаешь. Ты готовься, тебе всякой правды узнать предстоит, так моя ещё шуточкой покажется. Да ты не дёргайся, я ничего личного в виду не имею. Я вообще о людях говорю. Ну вот, скис… а ведь поначалу молодцом держался. Ладно, хватит о плохом, давай лучше выпьем.

Афанасий, словно фокусник, выдёргивающий из шляпы кролика, вытащил откуда-то трёхлитровую бутыль мутновато-зелёного стекла. Бутыль была заткнута корковой пробкой и залита сургучом. Афанасий привычным движением крутанул бутылку, глядя на просвет, как вихрятся по кругу мелкие пузырьки.

— Монополька, — сказал он ласково. — Такой у вас считай уже сто лет не делают.

— Куда столько?.. — тихо ужаснулся Илья Ильич.

— Пить, куда ж ещё, чудак-человек? А что много, так сам посуди: мерзавчик три лямишки стоит, и четверть тоже три лямишки. Это же дешёвка! Вот я и беру, чтобы с запасом. Которые молодые, те так не умеют, для них пол-литру создать — предел мечтаний. А мне — запросто.

— Спивается народ при таких ценах?

— Не, кто мог спиться, тот ещё при жизни спился. А нам зачем? Хочешь, я её под куст вылью? А если не хочешь, то давай по маленькой, для пищеварения и взаимопонимания…

Квакер осуждающе смотрел голодными глазами.

К вечеру само собой случилось, что за совместный ужин и комнаты заплатил Илья Ильич.

— Ты гля, земеля… — заплетающимся языком твердил Афанасий, — у нас тут всё как у людей, вечер бывает, а завтра утречко настанет, во как! А в нихиле ничего этого нет, не надейся… Там всегда не то вечер, не то затмение. Плохо в нихиле было, да? А я тебя оттуда вытащил. Работа у меня такая, сыскать человека, на путь наставить, уму-разуму научить. Отловили бы тебя бригадники — как липку ободрали бы. У них налоги знаешь какие? Ты же богатый, а в здешней жизни ни хренища не смыслишь. Коммунальные сборы — не плати. Усёк? Нет у них никакого коммунального хозяйства, всякая срань сама по себе в нихиль уходит. У них под городом тоже нихиль, просто фундаменты попрочнее. Ненавижу бригадников, сами ничего не умеют, а у меня хлеб отбивают… И город ненавижу! Па-а-аду-маешь, город! У нас тут ничуть не хуже. Кустики растут, бесплатно, между прочим, а в городе — захочешь в парк войти — денежку гони! Жмоты! А хочешь, мы соловья заведём? Я знаю одного, он может продать, настоящего. Будет у нас песни петь. Дорогой, чертяка, полста мнемонов… но если хочешь — покупай! А что, в самом деле?.. Вон, квакер и то не все деньги расшвырял. Распятие сделал и уйгуру за так подарил, у него теперь на стенке висит. А?.. Ну так что, покупаешь соловья?..

Илья Ильич еле отвязался от непрошеного приятеля.

И вот теперь, проснувшись, Илья Ильич лежал в чистой постели и пытался осознать, что же всё-таки происходит вокруг. Первым делом он обнаружил кошелёк на шее, хотя с вечера снял его и сунул под подушку. Хотя вроде Афанасий говорил, что мошну здесь ни потерять, ни украсть невозможно, только потратить деньги или добровольно отдать. И ещё какие-то налоги есть: одни собираются сами собой, другие надо платить.

Впрочем, этот вопрос волновал Илью Ильича всего менее, покуда хватало и глобальных вопросов, ответов на которые Илья Ильич так и не услышал.

За стеной Афанасий разговаривал с хозяином. Говорили громко, не скрываясь, но понять ничего не удавалось, язык был явно не европейский. Уйгурский, может быть, или китайский… Сыщик вчера жаловался, что китайцев среди новопреставившихся слишком много, приходится язык учить. Впрочем, с тридцать шестого года можно и выучить.

Илья Ильич ослабил тесьму, высыпал на ладонь немалую кучку мнемонов, пригляделся к ним, благо что утренний свет позволял. Монеты как монеты, новые, ни одной потёртой. Кто же их чеканит и где? Опять же, как они чудеса делают? Вот что узнать бы… хотя этого Афанасий, видимо, не скажет. Скорее всего, он и сам не знает, принимает потусторонний мир как данность и живёт себе. Быть может, оно и есть самое правильное.

Голоса за стеной звучали сердито, там явно выясняли отношения. А ведь не иначе о нём спорят, всё-таки новое лицо. Судя по всему, не так много в таверне постояльцев, хотя, казалось бы, каждый день тысячи людей помирают. Если и впрямь люди сюда попадают богатыми, то встреча и устройство новичков должны быть поставлены на широкую ногу. Афанасий, впрочем, упоминал каких-то бригадников. Должно быть, это и есть профессионалы, а сам сыщик и уйгур заодно — кустари-одиночки. Значить это может что угодно. Возможно, он попал в лапы мошенников, которые зарятся на его мошну. Хотя не исключено, что он избегнул жерновов государственной машины, которая мигом выпотрошила бы его начисто. Вот и гадай… всегда хочется верить в лучшее, но когда новые знакомые разговаривают так, чтобы ты их не понял, это невольно внушает опасения.

Илья Ильич гневно сжал кулаки. От каких мелочей зависит судьба! Если бы он понимал, что там говорят…

На мгновение кулаку стало жарко, а монеты, зажатые в пясть, словно усохли. Илья Ильич разжал кулак и увидал, что денег стало значительно меньше, по крайней мере десяток мнемонов исчез мгновенно. А ведь это сумма, на которую, по прикидкам Ильи Ильича, можно чуть не полгода прожить! И одновременно Илья Ильич сообразил, что понимает спорящие за перегородкой голоса. Афанасий и уйгур продолжали ругаться по-китайски, и Илье Ильичу это было известно, но язык стал словно родной, и если бы Илья Ильич захотел, он мог бы вмешаться в спор и говорил бы на том же языке, как будто всю жизнь так разговаривал.

Ай да денежки, ай да лямишки! Вот только как бы не разориться этаким макаром…

— Ну чего ты ко мне привязался!.. — захлёбывался неподалёку голос Афанасия. — Ну выпил я вчера, так ничего ж такого не наговорил. Он и не поймёт ни хрена, ведь первый день всего тут.

— Порядок есть порядок, а договор — договор, — скучно отвечал уйгур. — Кто тебя просил про город рассказывать? Вот уйдёт он сейчас, и что?

— А хоть бы и ушёл, поблуждает денёк в нихиле, потом крепче прежнего за меня держаться будет. А уж я его теперь в любую минуту сыскать могу, ориентировочка у меня на него есть.

— За этот день его бригадники подберут. Зачем он нам тогда? Его ж не выпустят, пока до нитки не разденут.

— Не пугай, не подберут. Мелкая рыбка в большом неводе не стрянет. Да и не разденут совсем-то, кой-что и тебе достанется.

— Всё равно, зачем про город рассказывал? Зачем сам его одевал? Кормил дёшево зачем?

— А затем, что он мне земляк! Это ты прежнюю жизнь позабыл, а я покуда нет. Сыщики все такие, как бы я свежего человека чуял, если бы память потерял? Так что хватит с тебя и малой денежки, а большую ты с квакера греби. Я его тебе с потрохами сдал, вот и пользуйся.

— У квакера никаких денег нет, того и гляди развоплотится.

— Ты ври, — протянул Афоня, — да не завирайся! Чтоб мне так деньги сыпали, как они квакеру идут. А что не держатся они, так ведь все к тебе попадают. Думаешь, я не знаю, как ты с ним наловчился? Отлично хорошо знаю! Нам такие фокусы с детства знакомы! Всё, договорились, квакер твой, что хочешь, то с ним и делай, а профессора я себе беру. Подумаешь, что-то не так ему спьяну болтнул, всё равно он ни хрена не понял, и я около него ещё десять лет ошиваться буду, хоть по лямишке, а всё прибыль. Ничего я там не испортил.

— Ты нарушил договор. — Кажется, уйгура заклинило на эту фразу. — Я всё делал как договаривались, я в ваши разговоры не вмешивался, подавал, что ты заказывал, отозвал тебя будто бы долги отдавать, всё как договаривались. А ты поступил против своего слова и нанёс мне убыток.

— Убыток?! Сколько твоя комната стоит?.. А ты сколько слупил? И с меня, между прочим, тоже!

— За тебя платил клиент…

Илья Ильич встал, неслышно вышел из комнаты. Не хотелось дальше слушать разговор, в котором заранее делили твои деньги, называя тебя клиентом и налепляя дурную кличку. Главное он выяснил: попав сюда, он действительно избегнул жерновов государственной машины, но очутился в лапах мошенников. И уйти отсюда, похоже, не удастся, разве что в нихиль, где его в скором времени подберут бригадники и уже не выпустят, пока не разденут до нитки. Хороша перспективка, однако…

Есть ещё какой-то город, о котором по пьяни проболтался Афонька. Хотя и в городе вряд ли мостовые вареньем намазаны. Куда ни кинь — всё клин. Знал бы, что тут так встречают, честное слово, помирать бы не стал.

Внизу, возле кухни, запертой на висячий замок, стоял проповедник и мыл в большом тазу посуду. Ту самую, с которой Илья Ильич вчера ел хе из тайменя и иные экзотические кушанья.

— Гуд морнинг, — сказал Илья Ильич, подходя.

Квакер коротко глянул и отвернулся, ничего не ответив.

— Сэр, — произнёс Илья Ильич, странно уверенный, что говорит по-английски, — должен предупредить, что вас здесь обманывают. Деньги, которые у вас были, это не вполне то, что вы думаете. Судя по всему, это и вовсе не деньги, а владелец гостиницы вымогает их у вас из корыстных соображений.

— Мне это известно, — не отрываясь от своего занятия, ответил квакер. — Мне известно более того: дьявол не дремлет, и козни его простираются на весь вещный мир! Могущество князя тьмы велико, и многие прельстились его деньгами. Но эти же деньги доказывают, что сей мир также есть мир вещный и люди, опрометчиво полагающие, будто сбросили с себя ветхого Адама, обмануты. Сюда принесли они свои грехи: алчбу и блуд, ложь и всякую скверну! Но близится час ярости господней! Покайтесь, покуда есть время, отриньте бесовский соблазн…

Илья Ильич развернулся и молча вышел. Он уже давно не спорил с проповедниками, особенно с нетерпимыми, поминающими ярость господню. «Учить глупца…» Что бы ни скрывалось за подслушанной фразой о развоплощении, квакер к этому стремится, веря, что настоящая жизнь ему только предстоит.

Во дворике было пусто и тихо. Похоже, что во всём постоялом дворе было сейчас всего четыре живых, а вернее, скончавшихся души. Илья Ильич подошёл к калитке, открыл, выглянул наружу. Долина Лимбо простиралась перед ним. Нихиль, нихиль… ни бугорка, ни движеньица, никакого следа миллионов людей. Где здесь искать город? Вероятно, это можно сделать с помощью денег, вот только знать бы как. Зажать монеты в кулаке, пожелать… — и вновь потерять кучу мнемонов. Кажется, сегодня утром он крепко приблизил таинственное и неприятное развоплощение. Пожалуй, пока с экспериментами стоит погодить, тем более, как явствует из подслушанного разговора, Афанасий и вправду проникся к нему добрыми чувствами и собирается не грабить его немедля, а лишь слегка попользоваться чужим кошельком. Что ж, свой завтрак Афоня заслужил, а если расскажет что дельное, то и обед заслужит.

Илья Ильич прикрыл калитку и вернулся к дому. Оттуда, морщась и потирая лоб, выполз Афанасий.

— Ox, — сказал он, глядя измученным, но честным взором. — Ну и надрался я вчера! Ничего не помню, головка — бо-бо, денежки — тю-тю! Я хоть не хамил, вёл себя прилично?

— Вполне, — успокоил Илья Ильич.

— Это — куда ни шло. Но я больше не пью. Завязал и бутылку уйгуру отдал, пусть в уху понемногу доливает. Уйгур сегодня уху собрался творить, с налимьими печёнками.

— Вот что, — твёрдо сказал Илья Ильич. — Уха — это хорошо, но ты мне прежде объясни, прямо и без виляний, что здесь, собственно, происходит? Как люди живут, чем на жизнь зарабатывают. Мнемоны эти самые — откуда и зачем? Рассказывай всё, сразу и без подготовки.

— Как живут? — страдальчески переспросил Афанасий. — Сам видишь, как живут. Башка трещит с похмелья. Думаешь, покойнику и похмеляться не надо? А зарабатывать тебе рано, всё равно ты ничего не умеешь.

— Научусь.

— Кто бы возражал… Хочешь — пошли.

Они отправились в комнату Афанасия, точно такую же, как и та, в которой ночевал Илья Ильич, отгороженную лишь тонкой, для всякого звука проницаемой перегородкой.

— Садись, — Афанасий кивнул на кресло. — Лет-то тебе сколько?

— Восемьдесят четыре, — чётко выговорил Илья Ильич, ожидая, что сейчас Афоня, который, судя по дате его смерти, давно сотню разменял, заговорит о старости и заслуженном отдыхе. Однако Афоня лишь пробормотал: «Так-так…» — потёр измученную перепоем голову и приступил к делу:

— Для начала надо тебя подправить. Пожито у тебя хорошо, и в этом виде ты ни для какого дела не годишься. А что, ты и вправду профессором был?

— Не был я никаким профессором. Я инженером-строителем был. Дороги строил по всей стране.

— А мне с чего-то показалось, что ты профессор. Книги читаешь… Да… Дороги здесь строить, сам понимаешь, ни к чему. Тут и дома строить не больно нужно, а ежели кто вздумает новый особняк ставить или, скажем, жилой дом, то не к строителям обращается, а к архитекторам. И уж они к нему в очередь стоят. Иной сам готов приплатить, лишь бы ему позволили любимым делом заняться.

— Всё равно, без строителей никак. Архитектор — само собой, инженер — само собой.

— Ты ещё каменщика припомни и печника, — саркастически заметил Афанасий. — Ты, вон, дубинку свою создал без дровосека и без лесопилки. Так и архитектор дом может сделать безо всяких каменщиков и кровельщиков; были бы деньги да голова на плечах.

— Как же тогда обычные люди на жизнь зарабатывают? Те, что не архитекторы?

— В том-то и дело, что никак. То есть исхитряются, конечно, но в основном — никак. Вот у тебя для начала деньжищ много, и всё за красивые глаза. С год, наверное, так будет, а потом — изволь пристроиться, раз ты не профессор… Впрочем, в этом я не помощник. Сыщиком ты, всяко дело, быть не сумеешь, тут талант нужен особый. Хотя без таланта у нас вообще пропадёшь: конкуренция огромная, а мест, сам понимаешь, маловато. Уйгур, думаешь, не талант? У него в начале века ресторан был китайский в Томске. На всю Сибирь гремел! А тут — харчевню едва содержать может. Три постояльца, так он и им рад. А как готовит, стервец! Чуешь запах? Отсюда шибает, и слюнки даже у меня текут, хотя после вчерашнего всякий аппетит отсутствует.

— Не чую, — сказал Илья Ильич. — У меня вообще с обонянием худо.

— Всегда было худо или только сейчас?

— Только последние двадцать лет, — усмехнулся Илья Ильич.

— Это поправимо. За деньги, конечно. Ты уже понял, что здесь всё за деньги, а так — ничего не бывает?

— Я это семьдесят лет назад понял.

— Тем лучше. Но только учти, дела сейчас пойдут дорогие… Тебе много капиталу прибыло за вчерашний день?

— Представления не имею. А он что, прибывать должен?

— Слушай, — поинтересовался Афанасий, — а ты, случаем, не святой? Ты хоть пересчитал вчера, сколько у тебя монет в кошельке? Хотя бы мнемонов? На лямишки покуда можешь не размениваться.

— Нет, — признался Илья Ильич. — Мне как-то в голову не пришло.

— А я так каждый день пересчитываю — вдруг там шальная лямишка объявится? Впрочем, дело твоё. Ты, главное, меня слушай. Так вот, монетины у тебя в кошельке не простые, с ними всякие чудеса делать можно, а не только палки пилить и раёшники устраивать. Можно, например, омолодиться. Душа прежняя останется, а тело как у двадцатилетнего. Я-то омолаживаться не стал, мне сорок один был, когда меня шлёпнули, вот я таким и остался, возраст хороший. А тебе молодеть нужно, хоть это и дороговато. Можно и вовсе тело поменять, будешь как Иван Поддубный. Некоторые даже в баб превращаются, а иные бабы — в мужиков, извращенцы какие-то…

— Трансвестизм, — вставил умное слово Илья Ильич, — генетическая болезнь.

— Но ты-то у нас здоровый. Давай вот так: старцем восьмидесятилетним тебе ходить не с руки, но и в молокососа обращаться не советую.

— Марка Твена читал, — напомнил Илья Ильич. — «Путешествие капитана Стромфилда в рай». Там об этом всё чётко сказано.

— Тем лучше. Советую тебе на сорока годах остановиться. И чужое тело выбирать не вздумай, это для твоих генетических транзистов и всяких уродов. Был бы ты горбатый или слепой — тогда иное дело. Тут горбатых исправляют быстро. Но такие вещи только в специальных салонах делают, и стоит оно многие сотни. А я тебя всего за одну сотенку омоложу.

— А денег у меня хватит? Я не считал, но…

— Посчитай. — Афанасий пожал плечами и демонстративно отвернулся, давая понять, что чужими деньгами не интересуется.

Илья Ильич высыпал на ладонь часть мнемонов и принялся пересчитывать. Отобрав сотню штук, он обнаружил, что кошелёк, как ни странно, по-прежнему полон. Монеты лежали плотно — только-только чтобы можно было вынимать их безо всяких хлопот.

— Ну как? — спросил Афанасий, не оборачиваясь.

— Он что, бездонный?

— Ага, бездонный. Всыпать туда можно — сколько хочешь, всё влезет. Но вынуть — сколько есть и ни лямишкой больше. Так что ты поглядывай, сколько там остаётся. А то некоторые гусарить начинают, думают, им всё по карману… Сотню-то набрал?

— Набрал вроде…

— Значит, за сотню мнемонов согласен омолодиться, — произнёс Афанасий, повернувшись лицом. — Чтобы быть тебе в прежнем теле, но в возрасте сорока лет.

— Что-то ты стихами заговорил. — Илья Ильич усмехнулся. — «Чтобы жить мне в Окияне-море, чтоб служила мне рыбка золотая и была б у меня на посылках».

— Мы так не договаривались! — резво возразил сыщик. — Я таких вещей не умею, да и денег не хватит. На эту сумму разве что прудок выкопать можно, да и то лягушки за отдельную плату пойдут.

— Так это что, вроде договора? — спросил Илья Ильич.

— А ты думал! Дело денежное, тут точность нужна. Это тебе не костюмчик, который полмнемона стоит. Сумма-то немаленькая, у меня столько нет.

— Понял. Виноват, исправлюсь.

— Тогда повторяю. Согласен ли, чтобы я омолодил тебя за сто мнемонов, чтобы быть тебе в прежнем теле, но в возрасте сорока лет и безо всяких хворей?

— Согласен.

— Давай деньги.

Илья Ильич пододвинул кучку монет, Афанасий споро пересчитал их, пересыпал на ладонь, прикрыл сверху ладонью правой руки и зажмурился, сосредотачиваясь.

— В прежнем твоём теле, сорокалетним и здоровеньким, — повторил он как заклинание, а затем жестом фокусника развёл руки.

Ладони были пусты, монеты исчезли.

— И что дальше? — спросил Илья Ильич.

— А ты к зеркалу подойди.

Зеркала в комнате не было.

— Ничего, — сказал Афанасий. — В холле у хозяина висит. Да ты встань, попрыгай, вообще, почувствуй, каков ты есть.

Илья Ильич опустил взгляд на собственные руки. Ещё минуту назад они были морщинисты и покрыты тёмными пигментными пятнами, а теперь он увидел две сильных руки, таких, какие помнились ему с давних пор. Илья Ильич поднялся с кресла, одним резким движением, не подтягивая предварительно ног, не разгибая спину. В зеркало можно было не глядеться, каждое движение не испорченного долгими годами тела подтверждало, что дряхлость исчезла неведомо куда. За такое не жалко было отдать сто монет, что бы эти монеты ни значили.

— Спасибо… — растроганно пробормотал Илья Ильич.

— А!.. Проняло! Погоди, то ли ещё будет. А сейчас пошли к столу. Теперь небось и ты чуешь, что хозяин нас сегодня хашем лакомить будет. И не хотел я больше пить, но хаш без выпивки кушать нельзя, заворот кишок может случиться. У нас это не смертельно, но очень больно. Во избежание придётся остограммиться. Водку я уйгуру взаправду отдал, ну да ничего, он чачу подаст, я его знаю.

Остаток дня прошёл бессодержательно. Они много и вкусно ели (уйгур действительно оказался кулинарным гением), но на все вопросы о городе, о будущей жизни, о том, как всё-таки понимать загробную жизнь, Афанасий отвечал невразумительно, всё более ссылаясь на грядущие времена, когда подопечный достаточно приобвыкнет, чтобы самому всё понять. Квакер угрюмо молчал, не обращая внимания на происходящее, или бормотал молитвы, неразборчивые, несмотря даже на приобретённые Ильёй Ильичом способности полиглота. А хозяин, насколько можно судить, знать ничего не знал, кроме своих сковородок и казанов. Он был полон искреннего желания услужить, и если бы не подслушанный разговор, в его искренность захотелось бы поверить.

Вспомнив о намерении честного Афанасия сосать из клиента денежки понемногу, но зато долго, Илья Ильич за обедом демонстративно заплатил за себя одного, и Афоня, слова не сказав, полез в кошелёк и выложил свои двадцать лямишек. Сколько у сыщика монет в кошельке, Илья Ильич не смог определить даже приблизительно. В любом случае — достаточно, ведь уйгур ясно сказал, что никаких долгов у Афанасия не было, а был фарс, разыгранный, чтобы благодарный клиент мог взять на содержание обедневшего благодетеля. Значит, деньги, полученные от Ильи Ильича, у Афанасия целы и невредимы. Вот и пусть платит. Сам же учил: просто так никому ни лямишки не ссужать.

Вечером, когда невидимое солнце окрасило поднебесный туман, очень похожий на нихиль, только не расстилающийся под ногами, а нависающий сверху, Илья Ильич, устав от бесплодных обещаний и уклончивых ответов, объявил, что завтра, с самого утра он хотел бы попасть в город, и если Афанасий не может его туда доставить, то он отправится сам, пешим ходом.

— Рано тебе, рано! — страдальчески вскричал Афанасий. — Там же не люди — волки! Съедят тебя и костей не выплюнут. Знаешь, сколько стоит номер в городской гостинице? Мнемон в день! В тридцать шесть раз дороже, чем тут! А жратва? Хоть и не слишком дорого, но всё равно здесь дешевле. Ты хоть сумеешь шикарный ресторан от забегаловки отличить? На первый-то взгляд они все одинаковы. А поборы городские? Что ни шаг, а хоть лямишку, да слупят. Гляди, разоришься, будешь квакать с голоду, как наш квакер. Это сейчас уйгур тебе кланяется, деньгу потому что чует, а нищего он тебя и на порог не пустит. И никто не пустит, так в нихиле и сгинешь. Пойми ты, здесь экономнее!

— Так можно все деньги проэкономить, а жизни не видать, — отрезал Илья Ильич. — Раз уж так пришлось, то мне сына искать надо, жену, друзей. Решайся, отведёшь меня в город или мне самому тащиться? Сюда ты меня за счёт заведения привёл, а за доставку в город — даю мнемон.

— Что мне твой мнемон, мне тебя жалко!

— То есть не хочешь идти? Мне одному отправляться?

— Ишь, какой борзый! Пешком в город собрался! Ты в одиночку туда вовек не доберёшься. Туда и с провожатым-то не вдруг попадёшь. Мы же в нихиле: и таверна, и город, и всё остальное. Нихиль текучий, никто не знает, куда нас за эти дни унесло. Называется — дрейф. А город ещё и эманирует, понял, профессор? Ясен пень, что я туда не хочу! Ломаться полдня, а ради чего?

— Так мне одному идти? — упрямо повторил Илья Ильич.

— Заладила сорока Якова! — Афанасий ажно плюнул от огорчения. — Ладно, сведу я тебя в город за два мнемона. Только не завтра. Завтра на разведку сбегаю, присмотрю, куда твой город любимый уплыл, а послезавтра с утречка отправимся. Один день ты ещё прождать можешь?

— Один — могу, — сдался Илья Ильич.

А вечером, запершись в своём номере, Илья Ильич словно в дурном детективе подслушивал тайную беседу сыщика Афанасия и уйгурского повара, имени которого он так и не узнал.

— Ты говорил, он пробудет здесь не меньше недели, — занудно твердил уйгур.

— Ну говорил… А что делать, если он как взбесился? Уйду, говорит, пешком! Один день я тебе выторговал, даже два. Завтра пойду будто бы на разведку и пропаду на пару дней. А ты, значит, беспокойся, но не слишком, чтобы он мне на помощь не побежал.

— С чего бы ему бежать на помощь?

— Это тебе нечего, косомордый, а он ещё свежак, законов не знает. Да и свой он, земляк он мне, понимаешь?

— Он твой родственник?

— У меня родни и при жизни не бывало. А он земляк, он из Питера, понимаешь?

— Не понимаю. По-твоему получается, что те, кто из Томска, у меня задаром кормиться должны — только потому, что они мне земляки?

— Да у тебя вообще никто кормиться не должен! Ты и при жизни-то живым не бывал…

Перекоры пошли по второму кругу, раздосадованный Илья Ильич натянул на голову одеяло, чтобы не слышать.

Наутро выяснилось, что Афанасий убыл на поиски обещанного города. Уйгур сообщил это проснувшемуся Илье Ильичу, пообещал, что к вечеру сыщик должен возвратиться, и постно осведомился, что желает постоялец отведать на завтрак. Илья Ильич гусарствовать не стал и попросил ничего особенного не готовить. Впрочем, даже обыденный завтрак — пельмени с медвежатиной, квашеная черемша и медовый сбитень из сияющего медалями баташовского самовара — опрокидывал самые невероятные представления о скромности. Одно преимущество потустороннего мира было налицо: любитель пожрать несомненно счёл бы это место раем.

День прошёл вкусно и бессодержательно. Уйгур возился на кухне, сооружая калью со стерляжьими молоками, квакер мыл полы, поквакивая про себя не то молитвы, не то проклятия. Во всяком случае, смысл слов, которые сумел разобрать Илья Ильич, был молитвенный, а интонации — проклинающие.

К середине дня объявился в гостинице новый человек. Высокий, горбоносый, с обманчиво медленными движениями, всё в нём выдавало опытного бойца и неутомимого ходока. Можно было не спрашивать — и без того ясно, что явился ещё один из вольных сыщиков. Одет в светло-серый комбинезон, позволяющий затеряться в нихиле, так что тебя с десяти шагов не вдруг разглядишь. По всему видать, не слишком это безопасная работа, отбивать добычу у бригадников. Хотя Афоня говорил, что кулачная расправа в загробном бытии дело небывалое. Впрочем, мир на кулаке клином не сходится, было бы желание, а как ущучить ближнего, люди придумают.

Горбоносый пообедал, перекинулся парой слов с уйгуром и исчез. На Илью Ильича он даже не покосил взглядом, очевидно, среди сыщиков бытовали свои представления о приличии. Илья Ильич тоже не подошёл, интерес к новым людям у него значительно угас, теперь Илья Ильич старался осмыслить произошедшее. Чуть не весь день просидел в комнатушке, зажавши голову руками, и медленно перебирал в памяти всю свою жизнь. «Здесь ничего нельзя скрыть», — звучали в памяти Афонькины слова. Теперь Илья Ильич догадывался, как можно узнать о человеке всю подноготную. Зажмёшь в кулаке сколько-то там деньжонок, пожелаешь — и знай на здоровье, что знать тебе вовсе бы и не следовало. Оттого потусторонний мир честен и к людским слабостям снисходительно-беспощаден. Всё на виду, чего уж там стыдиться мёртвому человеку живых дел? Значит, иная мораль, иные люди, лишь внешне похожие на тех, кого знал когда-то. Чужие люди… Это Илюшка-то чужой человек? Да он и сейчас помнит, как таскал сына на руках! Илюшка уж большой парень был, в школу скоро, а любил, чтобы его на ручки взяли, иной раз нарочно притворялся усталым до изнеможения, лишь бы на отцовских руках проехаться. А папаше тоже в радость… Потом, конечно, разошлись, вырос сынуля, свои дела появились, интересы. Отец строитель, дороги делал, а сын как бы наоборот, взрывник, в армии сапёром был, те дороги минировал. Есть в диалектике такой закон — отрицания… Неужто теперь сын вовсе чужим заделался? Не верю.

Старательно, словно мошенник от сайентологии, Илья Ильич принялся прозванивать всю свою жизнь, начиная с первых воспоминаний, припоминать каждого человека, с которым судьба свела, а теперь может свести вновь в этом странном месте. Ведь по сути дела, от той, прежней жизни у него остался лишь груз воспоминаний. Сюда он явился голым, и от новорожденного младенца его отличали память, изношенное тело, от которого можно так легко избавиться, да пригоршня монет с многозначительным названием «мнемон».

Родители. Отца он не помнит, отец не вернулся с войны, ещё с той, которая называется Гражданской. Погиб отец прежде Илюшкиного рождения, а мама почему-то никогда не рассказывала, каким он был. Видать, не за тех, кого надо, отправился воевать папаня. Даже непонятно, как выжила традиция, чтобы все мужчины в роду носили одно и то же имя. Бабушки и дедушки и вовсе его не застали, бурное начало века крепко проредило семью, одна лишь тётя Саша со своими счастливыми слониками выжила в Гражданскую и скончалась в далёком двадцать втором году, когда, казалось бы, жизнь начала поворачиваться к свету.

Мама. Она всю жизнь куда-то торопилась, вечно была занята. Запомнились частые, скучные её болезни и необходимость идти после седьмого класса в ФЗУ, чтобы поскорей подняться на ноги и жить без оглядки на мать. Собственно, детства у него не получилось, жизнь началась, когда он стал зарабатывать на заводе, а вечерами учиться в Строительном.

А теперь, значит, он должен встретиться с матерью, ставшей чужой ещё при жизни, и с отцом, который не видал его даже в колыбели. А ещё есть какие-то деды, прадеды, прапрапрадеды и прапрабабки… бесконечный ряд предков, сваленных сюда, как в отстойник. И что же, они все ждут его, желают видеть, желают говорить? Спросить хотят, как он жил, не опозорил ли фамилию? А те, чьей фамилии ему не досталось, но чья кровь была в его жилах, они ведь тоже здесь и тоже чего-то хотят.

Почему тогда он сидит в этом дурацком заведении под присмотром уйгура и пронырливого Афони, а не стоит перед семейным советом, держа ответ за бесцельно прожитые годы?

И главное, где Илюшка и Люда, где его семья, которую он уже никогда не надеялся обрести? Пусть там будет что угодно, но он должен увидеться с женой и сыном, разрешить сомнения и больные вопросы…

Илья Ильич высыпал на ладонь кучку серебристых мнемонов, недоверчиво покачал головой. Из ума не шёл Афонин совет, повторённый не раз и не два: «Деньги держи крепче, их лишь поначалу много. И главное, не вздумай ничего над людьми без их согласия творить. Ничего толкового из этого не получится, а по миру прежде срока пойти можешь».

Конечно, Афоня привирает, и крепко, но в данном случае, похоже, не соврал. Какие они ни будь волшебные мнемоны, но над живыми людьми у них власти быть не должно. Даже если эти живые люди давно умерли.

Илья Ильич брякнул монеты на стол и принялся пересчитывать. Насчитал тысячу мнемонов, на второй сбился со счёту, пересыпал денежки обратно в бездонный кошелёк и спрятал до лучших времён.

Голос уйгура за дверью звал к ужину.

За едой прислуживающий хозяин словно случайно помянул, что не стоит волноваться за Афанасия; в крайнем случае, если их унесло очень далеко, сыщик вернётся на следующий день. Илья Ильич, обсасывая перепелиную косточку, небрежно ответил, что и не волнуется. Афоня мужик бывалый и непременно вернётся в срок.

Неловко было врать, хотя и вранья особого тут не было, просто Илья Ильич не показывал, что в курсе планов, выстроенных обитателями дрейфующей гостиницы. Последние пятнадцать лет состарившемуся Илье Ильичу как-то не было нужды притворяться, и он отвык от этого нехитрого занятия.

Вечер прошёл тихо, без ставших едва ли не привычными подслушанных разговоров: Афанасий добросовестно отсутствовал, и уйгуру было не на кого ворчать.

Когда окончательно стемнело, Илья Ильич поднялся, бесшумно оделся и вышел из гостиницы. Палисадничек, ограниченный высокими кустами жимолости, заливала ночная тьма. Сквозь кусты смутно сквозили серые отсветы нихиля. Илья Ильич подошёл к калитке, недоверчиво бросил взгляд в пустоту. Здесь было не так черно, как возле гостиницы, но казалось ещё беспросветнее. Очень не хотелось делать шаг в потустороннее ничто. Казалось, шагнёшь и немедля затеряешься в нихиле, не отыщешь дороги даже к этому островку ненадёжной стабильности.

«А вдруг на калитке установлена сигнализация? — мигнула тревожная мысль. — Сейчас трону её — и начнётся трезвон! Уйгур прибежит, стыдобы будет — не обобраться…»

Илья Ильич криво усмехнулся и отворил калитку, на которой не оказалось даже щеколды. И не скрипнуло ничего, и не звякнуло. Зачем? Всякий знает, силой тут никого не удержишь, а в нихиль неопытному человеку бежать — последнее дело. Помучаешься, потелепаешься в кисельке, так потом ещё и доплатишь расторопному Афоне, когда он прибежит, будто бы случайно, а на деле при помощи какой-то ориентировки, которой хвалился перед уйгуром.

Так Илья Ильич и отправился в самостоятельное путешествие: в руках рейка, которую сделал сам и бросать которую не хотелось; на помолодевшем теле — стариковский костюмчик, за который сполна заплачено Афоне.

Нихиль — субстанция не из лучших, на дорожное покрытие не годится — ноги вязнут, однако сорок лет — это не восемьдесят, громада спящей гостиницы очень быстро растворилась в обманчиво-прозрачном воздухе, Илья Ильич остался один на один с нихилем. Шагал, делая вид, будто помогает себе рейкой, прикидывал, как скоро совершит полный круг, и вернётся ли к забору из крашеного штакетника или просто будет кружить на месте в обидной близости от жилья.

Потом впереди замаячил свет. Жёлтый прямоугольник, тёплый и зовущий. В ночь, когда не видно ни зги и небесная хмарь готова обернуться дождём пополам с мокрым снегом, вдруг появляется перед безнадёжным путником свет в окошке, и теперь есть куда спешить, в освинцованные ноги вселяется лёгкость, глаз уже не оторвать от цели, ставшей желаннее всего на свете, и веришь, что за окошком тебя ждут.

Оскальзываясь и проваливаясь чуть не по колено, Илья Ильич побежал к золотому прямоугольнику. Ни на единый миг он не побоялся, что это светится окно в комнате уйгура. Совсем близко мерцает призывный маяк, уже видно тёмное пятно стены, вырастающей прямо из нихиля, не отгороженной от потусторонней ночи ни забором, ни чахлыми кустиками. На тёмном обозначился ещё один прямоугольник света — дверь, и там объявилась согнутая тщедушная фигурка:

— Илюшенька, ты, что ли? Пришёл… Ну заходи.

Глава третья

С некоторым удивлением разглядывал Илья Ильич незнакомую старушку, худенькую и такую эфемерную, что казалось, будто сейчас она рассыплется, обратившись в щепоть отработки. Память на лица у Ильи Ильича была отличная, однако он был вполне уверен, что никогда прежде не встречал этой женщины, которая называла его по имени, словно доброго знакомого.

— Спасибо, Илюшенька, что не забыл старуху, — напевала бабулька, прикрываясь от небытия непрочной фанерной дверью.

Илья Ильич прошёл на середину комнатёнки, огляделся. Давно уж, много лет не видал он таких комнат, словно выкраденных из коммунальной квартиры полувековой давности откуда-нибудь с Большой Пушкарской, Введенской или иной представительной улицы Петроградской стороны. В таких среди грома первых пятилеток доживали свой век интеллигентные старушки с дореволюционным прошлым, те, к кому в очередях полууважительно, полупрезрительно обращались устаревшим словом «дамочка».

Комната, прежде бывшая кабинетом главы семьи или собственным уголком дочери-курсистки, а теперь оставшаяся единственным пристанищем, последним кусочком былой жизни среди нового коммунального хамства, отчаянно тщилась сохранить вид старорежимного благополучия. Книги, толстые тома с вензелями владельца, — обязательный Шекспир, Шиллер и Пушкин в марксовском издании, какие-то безделушки, пощажённые чередой погромов и реквизиций, предмет насмешек и тайной зависти горластых подселенок… И всё это в последней степени ветхости, кажется: коснись неловко пальцем — и в образовавшуюся дыру посыплется серый порошок отработки.

— Вот видишь, как существую? — щебетала бабулька. — Хорошо хоть вообще жива, я уж полста лет как в трущобы скинута, а вот живу, твоими молитвами, Илюшенька, исключительно твоими молитвами…

— Простите, — неуверенно проговорил Илья Ильич, — дело в том…

— Не припоминаешь, да? — Старушка понимающе улыбнулась. — Теперь, Илюшенька, это уже и не важно. А я вот тебя хорошо помню. Кудрявчик ты был, словно ангелок, а баловник — до ужаса! Не ребёнок, а малолетний Сергей Есенин. Всё на полку норовил забраться, на эту вот самую…

Взгляд Ильи Ильича и впрямь приковала полочка — единственный предмет, который среди общей обветшалости выглядел прочно и, казалось, излучал основательную антикварную добротность. На полке ровным строем вышагивала шеренга резных слоников — отголосок забытой моды на всё китайское. Впереди, задрав трубящий хобот, шествовал самый большой слон, нагруженный самыми объёмистыми тюками, за ним двигался слон поменьше, следом ещё меньше… и так до самого крошечного слоника ростом едва в полсантиметра. Но и этот седьмой слон так же громко трубил, как и большие братья, и так же нёс хозяйке полные тюки лучшего китайского счастья.

— Тётя Саша?.. — выговорил Илья Ильич имя, которое знал всю жизнь, но никогда прежде не произносил, поскольку в упор не помнил старуху, жившую лишь в семейных преданиях. Да и сейчас не вспомнил бы про неё, если бы не навязчивая картинка: слоники, нагруженные счастьем. Она приходило ему в голову всякий раз, когда речь заходила о раннем детстве, ведь это было первое осознанное воспоминание — резные безделушки, поразившие младенческое воображение, и имя, навеки привязанное к игрушечному каравану.

— Вот видишь, Илюшенька, вспомнил, — закивала старушка.

Она ещё что-то говорила, Илья Ильич не слышал. Удушающей волной накатило осознание, что происходящее — правда, и, значит, он увидит всех, кого никогда не надеялся встретить. Какая глупость, стоило ждать бесконечную прорву лет… Люда поступила гораздо умнее, когда проглотила свои таблетки и ушла навстречу сыну.

— Они все здесь? — выдавил Илья Ильич сквозь перехваченное горло. — Сын у меня, тоже Ильёй зовут…

— Здесь, — призналась тётя Саша. — Которые живы, те здесь.

Она подняла прозрачные, вымытые временем глаза и спросила:

— Странно слышать такое? А ведь в загробном царстве, Илюшенька, люди тоже умирают. Я бы уже давно порошком от клопов рассыпалась, пиретрумом, если бы не твои заботы. А сынок твой здесь. Повидаетесь.

— Тётя Саша! — взмолился Илья Ильич. — Ради всего святого, как мне его увидеть? Я с вами потом поговорю, и всё остальное потом, а сейчас мне бы Илюшку повидать. Знаю я, что он изменился, за столько-то лет, что не таким стал, как помнится… И что все люди здесь меняются — тоже знаю. Не надо меня ни к чему готовить, я сам разберусь, только скажите, как к сыну попасть?

— Не будет тебе никакого «потом», — вздохнула тётя Саша. — Я ведь последний день доживаю. Вот ты умирал в этом… как его?.. в доме призрения и знал, что умираешь. Так и я знаю, что мне небо коптить осталось часа два, не больше. Во мне и сути-то человеческой уже почти не сыскать.

Илья Ильич вздрогнул и замолчал. Да и что можно сказать в такой ситуации: «Простите, я не знал»? Вот тебе и «тот свет»! Вот тебе и бессмертие души!

— Брось, Илюшенька, не расстраивайся, — ласково, словно прежнего младенца, успокоила тётя Саша. — Я своё отжила ещё в прежней жизни, а это всего лишь довесок. О нём жалеть нечего… Побудь со мной эти два часа, а там и пойдёшь к своему ненаглядному.

Илья Ильич покорно кивнул, отодвинул гнутоногий венский стул и уселся.

Стул беззвучно развалился, Илья Ильич, взметнув тучу серой пыли, упал на пол.

— Осторожнее! — страдальчески вскричала тётя Саша. — Тут ничего нельзя трогать, видишь, одна отработка кругом, чуть коснёшься — всё в пыль рассыпается. Я уж который месяц сплю ровно собачонка на полу у двери.

— Я сейчас поправлю! — Илья Ильич, даже не отряхнувши костюм, полез за висящим на шее кошельком, высыпал горсть монет. Он уже понял, что комната представляет собой такую же развалину, как встреченный в нихиле раёк, а с помощью пригоршни мнемонов можно вдохнуть в неё призрак жизни.

— Не надо, — остановила его старуха. — На мой век хватит, давай уж поговорим стоя. Перипатетики прогуливаясь беседовали, а мы с тобой постоим. И тратиться ради меня не вздумай.

— Да что вы всё о деньгах? — не выдержал Илья Ильич. — У меня их труба нетолчёная.

— Вот и побереги, — голос тёти Саши был по-учительски серьёзен, — потому что это не деньги. Давай, пока время есть, я тебе всё по порядку расскажу. Только не перебивай, а то так и будем бродить вокруг да около.

— Хорошо, — согласился Илья Ильич, с удивлением заметив, что в его голосе звучат те же категоричные, видимо семейные, нотки. — Только сначала…

Призрачный стол налился сосновой твёрдостью, уцелевшим стульям вернулась ореховая фактура, даже скатерть, уже наполовину сползшая пыльной отработкой, вновь засияла крахмальной белизной. Чашки в посудной горке зазвенели чистым фарфоровым звоном, серебряный чайничек над призраком спиртовки засиял. Руке было жарко, и Илья Ильич старался не думать, сколько мнемонов и лямишек, которые, оказывается, вовсе не деньги, улетает сейчас. Илья Ильич боялся, что, когда он узнает правду, он уже не сможет вот так, безоглядно тратить эти мнемоны, а вернуть комнате былой вид казалось совершенно необходимым. Даже сейчас холодок предчувствия продрал по спине, и стыдно обрадовала услужливо припомненная Афонина фраза: «Чинить в сто раз дешевле, чем новое создавать».

Тётя Саша молчала; видимо, и она разобрала в голосе упрямое семейное «надо». Лишь когда Илья Ильич, словно проверяя на прочность, пристукнул ладонью по столешнице, старушка тихо посетовала:

— Ну куда ж ты? Мнемона три истратил, не меньше…

Всего три мнемона? Илья Ильич перевёл дух.

— Сделай уж тогда и чайку. Я-то тебя угостить не смогу, изнищала вконец.

Илья Ильич разжал кулак, денег в котором и впрямь вроде не убавилось, и протянул старухе мнемон.

— Куда столько? — замахала руками та. — Для этого дела пары грошиков хватит.

Тётя Саша взяла с ладони две лямишки, зажала их в сухоньком кулачке, и тут же чайник закурился ароматным паром, а в сухарнице возникла горка яблочной пастилы.

— Ты уж не серчай, я вместо сахара пастилку припомнила, люблю я её, грешным делом. А сахар моим зубам не поддаётся. Зубы у меня по сей день свои, но тоже из отработки.

Илья Ильич кивнул и стал разливать чай.

Тётя Саша уселась напротив, взяла чашку. Всякое движение получалось у неё с простотой грации, как в более поздние годы умели лишь немногие особо одарённые актрисы. А если пытаться подражать подобным манерам, то ничего не получится у неумной дуры, кроме жеманно оттопыренного мизинца.

— Так вот, Илюшенька, — промолвила тётя Саша, беззвучно отхлебнув горячего чая, — знаешь, как на поминках говорят о дорогом покойнике: «Он будет вечно жить в наших сердцах». Этакая самоуспокоительная фигура речи… А на деле получается, самая что ни на есть истина. Мы все здесь существуем до той поры, пока живые нас помнят. Тебе потом всяких глупостей наговорят, вымыслов и домыслов, да и просто бредней — неумных людей всюду хватает, но доподлинно известно только одно: покуда нас вспоминают — мы есть. И монетки, что у тебя в кошельке звенят, это не деньги вовсе, а людские воспоминания. Помянул тебя кто добрым словом, а хоть бы и злым, и сразу в твоём активе денежкой больше. Одно воспоминание — один мнемон. А если этот человек при твоей жизни тебя не знал, а только потом о тебе услышал, то и монетка тебе достаётся маленькая — грошик.

— Лямишка? — переспросил Илья Ильич.

— Ой, их как только не называют! Раньше грошиками и поминальничками называли, сейчас чаще копеечками и этими… лямишками. Я жаргона не люблю, а молодые его легко принимают. А большая монета, настоящее воспоминание, она всегда называется «мнемон». Это от греческого мнемоникон…

Илья Ильич кивнул, показывая, что хотя классической гимназии на его долю не досталось, но настолько он языки знает, и тётя Саша, не вдаваясь в лишние объяснения, продолжила рассказ.

— Так вот, кроме нихиля и человеческой памяти, здесь нет ничего. Хотя нихиль — это и есть самое настоящее «ничто». Конечно, люди и тут верят во всякое и думают, что, кроме прожитой, им ещё какая-то жизнь полагается, но уж прости старуху, я в эту ерунду и при жизни не больно верила, я же бестужевка, в народ ходила по молодости лет. Потом перед смертью, в Гражданскую, насмотрелась я на русский народ… Даже в церковь начала хаживать, чтобы хоть этим досадить торжествующему хаму. Но в бога верить всё равно не стала, в ком однажды разум проснулся, того эти глупости уже не прельстят.

Вот, оказывается, из каких времён идёт его вольномыслие!

— Тётя Саша! — воззвал Илья Ильич. — Я ведь тоже неверующий. Ни в молодости не верил, ни тем более перед смертью.

— Вот и хорошо, — улыбнулась старуха, — а то, говорят, сейчас снова стало модно молитвы гундосить. Так ты знай, если кто о божественном с тобой заговорит, то это или дурак, или мошенник. Вернее, что второе: говорит о душе, а прицеливается к деньгам. Память о тебе украсть хочет, чтобы самому послаще жить. Ведь у нас с помощью мнемонов можно… не всё, конечно, но очень-очень многое.

— Это я уже знаю, — сказал Илья Ильич. — Зажимаешь деньги в кулаке, желаешь, и пожалуйста, получи — хоть пастилы к чаю, хоть вечную молодость…

— Вечной молодости как раз и не получишь. Получить можно только то, что у тебя при жизни было, что ты помнишь или можешь помнить. Вот пастилы я за одну лямишку полфунта придумала, а вздумала бы захотеть какой-нибудь олла-подриды, о которой, кроме названия, и знать ничего не знаю, то ничего путного у меня бы не получилось, только деньги бы извела. Конечно, здесь тоже можно кое-чему научиться, но всё равно получаться будет хуже и дороже, чем то, что знал при жизни.

— А! — воскликнул Илья Ильич. — Афоня, тот сыщик, что меня нашёл, говорил, что ему четверть смирновской водки в три лямишки обходится, а молодые так не умеют. Теперь понимаю, почему.

— Значит, он её при жизни пил, — покривив губы, произнесла тётя Саша. — Что ж, тоже мастерство, сейчас таких уже немного осталось. По питухам память непрочная.

— И куда деваются те, кто забыт всеми и навсегда?

— А ты на меня взгляни, Илюшенька. Могила моя на Смоленском кладбище давно с землёй сровнялась, из живых людей, кто меня знал, ты был последним, и даже документов обо мне никаких не сохранилось, после стольких-то войн. А время идёт, и каждый день, просто за то, что дышишь, у тебя убывает по одной копеечке. И как последняя монетка уйдёт, то и сам рассыпаешься серой пылью. Нихиль — это же небытие, беспамятство это… Некоторые, конечно, и здесь приспособились, зарабатывают, кормятся при тех, кто позже пришёл, вроде как Афоня твой. Но таких мало, и не потому, что желающих нет, а просто не всякому удаётся. Ведь даже у новоприбывших денег не так много, как кажется. Живые, они о живом думают, им дорогих покойников вспоминать некогда. Оно, конечно, обидно, но правильно. Живые и должны думать о живом.

— Понял… — протянул Илья Ильич. Теперь, когда несложная тайна серебристых монеток была произнесена вслух, ему казалось, что он с самого начала подозревал нечто похожее на истину. — А как же те, кого люди действительно помнят сотнями лет, какой-нибудь Александр Македонский?

— Не встречалась… — усмехнулась тётя Саша. — Те великие, кого помнят, отдельно от простых людей живут. Надоели мы им за тысячу лет хуже горькой редьки, и у них выстроено специальное место, которое называется Цитаделью. Что там внутри, я не знаю, и знать мне это отчего-то неинтересно. Охрана там на стенах стоит, и в ворота никого не пускают. Обидно, что те, перед кем в жизни преклонялись, после смерти от людей заперлись, ну да бог с ними, давай лучше о простых людях поговорим…

— Как близких найти, — напомнил Илья Ильич.

— Так вот, — словно не слыша, продолжила тётя Саша, — простые люди живут в городе. Это и в самом деле город, дома там, улицы, парки есть, развлечения самые разные, на любой вкус. Всё людьми сделано, за всё мнемонами заплачено, и за всё нужно платить. Только по улице гулять можно бесплатно.

— А мне Афанасий говорил, чтобы я в городе никаким коммунальным службам не платил, что всё это обман.

— Обман и есть, — согласилась тётя Саша. — Свет и воду, захочешь, сам создашь, за свои кровные, безо всякого водопровода и электростанций, а канализация там и вовсе ни к чему. От неживых людей и отход один — нихиль. Город, по сути дела, и не нужен, просто люди жмутся один к другому. Хотя некоторые, пока память о них не простыла, создадут себе домик, устроятся в нём поуютнее и дрейфуют в нихиле сами по себе.

— Вот так? — спросил Илья Ильич, поведя ладонью округ себя.

— Не совсем. Таких, как я, город сам отторгает, и мы тут в нихиле потихоньку растворяемся.

— Но может быть, как-нибудь можно помочь?

— Нет, Илюшенька, как тут поможешь, если я уже давно всеми забыта. Пока ты жив был, вспоминал иногда, не меня даже, а слоников этих, тем я и перебивалась. А теперь уже нечем, да и незачем. Будет с меня — собачонкой на коврике лежать… Я ведь могла ещё с год протянуть, а то и больше, но я твои последние два мнемона разом потратила, чтобы тебя встретить. Кстати, и своих ты отыщешь почти таким же способом… компасок называется. Его можно на себя ставить или на другого, но только на знакомого человека, с кем при жизни встречался. На себя — один мнемон, на другого — парочка. Просто зажимаешь деньги в кулак и хочешь этого человека найти. Или чтобы он тебя нашёл. Только ведь он может и не захотеть встречи с тобой. Ты вот хотел найти хоть кого-нибудь и, покуда тебе не мешали, шёл прямиком к моему окошку. А если бы не искал меня или другого знакомого человека, то и знать бы не знал, что я тебе компас поставила.

— А я думал, что вслепую в нихиле топчусь. Там ведь кругами пойти — самое простое дело.

— Ко мне ты шёл, Илюшенька. Тут многие пытаются родных да знакомых встречать, но не у всех получается, хоть два компаска разом ставь — на себя и на того, кого ищешь. Пока компас к цели доведёт, бандиты тебя десять раз перехватить успеют.

— Какие бандиты? — изумился Илья Ильич. — Мне говорили, что отнять чужие деньги, то есть мнемоны, невозможно, только если сам отдашь.

— Вот сам и отдашь. Ты подумай хорошенько, человек испуганный, голый посреди этого нихиля, а тут появляются люди, эти самые вымогатели, так ты им за то, что они тебя пристроят, за всё стократ платить будешь. У них маяков этих наставлена целая сеть, я сама удивляюсь, что ты меня отыскал прежде, чем они тебя поймали. Так что ты теперь свои мнемоны сохранишь.

— Я слышал, будто есть какие-то бригадники…

— Они самые и есть.

— А я думал, они государственные служащие. Я уже знаю, что они обдирают как липку, но полагал, что в пользу государства.

— Какое же государство в царстве мёртвых? Маркса читать нужно… — Старорежимная старуха, премного пострадавшая от доморощенных марксистов, улыбнулась неожиданно задорной улыбкой, лучащейся в углах рта и глаз. — Государство — аппарат принуждения, а к чему ты меня принудишь, если я уже померла? У нас тут анархия в чистом виде, мечта князя Кропоткина. А бригадники, как и все прочие, на свой карман работают.

Илья Ильич отхлебнул жасминного чая, усваивая новую информацию.

— Сыщик мне говорил, что тут штрафы в пользу государства, половина, мол, в казну идёт.

— Куда она идёт — того никто не знает. Может быть, просто в пользу вселенского беспорядка. В городе даже храм есть «мировой энтропии». Но город существует просто потому, что люди даже после смерти жмутся друг к другу. В городе и зарабатывать легче — на таких, как ты, новичках, и на знаменитостях, Цитадель-то рядом стоит. Там охрана кормится, обслуга… ну и прочим перепадает, когда охранники в город развлекаться идут. От Цитадели держись подальше, ничего доброго там не получишь.

— Там же вроде великие люди должны жить, — удивился Илья Ильич, — не только всякие диктаторы, но и учёные, гуманисты… Что же они от людей заперлись и охрану поставили?

— Ой, — вздохнула старуха, — а ты поживи тут триста лет, посмотрю тогда, что от твоего гуманизма останется… Впрочем, с этим сам разберёшься, давай-ка научу, как тебе своих искать…

Сильный удар прервал последние слова. Ветхая дверь не слетела с петель, а просто рассыпалась пыльным облачком. В комнату ворвались шестеро человек. Вид их был дик и странен, лица украшали татуировки и глубокие шрамы, чёрные одежды напоминали скорее маскарадные костюмы: нечто не то средневековое, не то взятое напрокат из мистического триллера. Конкретной атрибутики не было, так что при желании можно было принять явившуюся публику за монахов, дьяволов, инквизиторов или служителей преисподней любой религии, где подобная вера культивируется.

— Вот он! — хрипло взревел устрашающего вида негр, единственный, чьи ритуальные шрамы, возможно, появились при жизни, а не были результатом пластической операции за полмнемона. — Попался, грешник!

— Ребята, вы опоздали. — Илья Ильич безжалостно улыбнулся. — Кыш отсюда!

— …Думал скрыться… — по инерции проголосил чернокожий, затем взгляд его остановился на тёте Саше. — Ну, ведьма, — прохрипел неудачливый бес, — ты мне за это заплатишь!

— И как вы это представляете, любезнейший? — язвительно поинтересовалась тётя Саша.

— Да я тебя, стерву, с потрохами сожру! — Вошедший в раж громила саданул ногой по столу, видимо рассчитывая, что и он рассыплется пылью, однако свежепочиненная мебель с лёгкостью устояла. Бригадник взвыл, ухватившись за ушибленную ногу.

— Ты ещё меня ударь, — язвительно посоветовала тётя Саша.

— Вот что. — Илья Ильич шагнул вперёд. — Извинись перед женщиной, почини дверь и выматывайся вон.

— Шо?! — Негритос явно говорил на каком-то своём наречии, но Илье Ильичу, ставшему день назад великим полиглотом, казалось, что перед ним обычный дворовый дебошир, который и говорит как положено мелкому братку и дебоширу. — Да я тебя, козла…

Илья Ильич медленно и нехорошо улыбнулся, выволок из-за пазухи толстый, почти не траченный кошель, резким движением распустил завязку. В глазах застывших бригадников он видел испуг, смешанный с недоумением, и это доказывало, что он действует верно. Раз в этом мире нет ничего, кроме монет-памяток, то и счёты промеж себя люди сводят этой же универсальной валютой. Серебристые мнемоны звенящей струйкой потекли в ладонь. Сколько их там могло поместиться? Десятка два, но для людей давно умерших и прочно забытых это было целое состояние. Илья Ильич зажал монеты в кулаке, словно свинчатку, и занёс руку для удара.

— Так кто здесь козёл?

Противник, недавно такой грозный, посерел от ужаса и метнулся к дверному проёму. В этот момент в дверях возник ещё один человек, и беглец врезался в него со всего маху. Оба упали, негр вскочил первым и исчез среди нихиля быстрее, чем это мог заметить взгляд.

— Что здесь, собственно, происходит? — громко спросил вошедший, поднимаясь и отряхивая костюм. В голосе его перекатывались нотки неудовольствия, что вполне можно было объяснить пинком, полученным при входе. У Ильи Ильича не было и тени сомнения, что вошедший имеет отношение к той же мошеннической банде, что и сбежавший негр, однако формального повода для расправы с вальяжным господином не было, да и самый его вид не предполагал кулачной над ним расправы. В конце концов, вид человека, который в подобной ситуации прежде всего заботится о чистоте костюма, способен остановить даже занесённый для удара кулак.

— Ваши люди? — спросил Илья Ильич, указывая на пятерых жавшихся по углам бригадников.

— Первый раз вижу, — словно на очной ставке отозвался приличный. — Я, собственно говоря, представитель федеральных властей, а вы, насколько я понимаю, совсем недавно появились в… как бы это сказать… короче, появились здесь и ещё не прошли регистрации.

— Свидетельство о смерти, что ли, получать? — язвительно спросил Илья Ильич. — Так его там выдают, родственникам, а мне как бы и ни к чему.

— Ошибаетесь, глубоко ошибаетесь… — проникновенно пропел самозваный чиновник.

Илья Ильич краем глаза заметил, что недавние погромщики, пытавшиеся разыграть, казалось бы, беспроигрышную карту Страшного суда, один за другим по стеночке прокрались к вышибленной двери и немедля расплылись в полутьме. Мешать им Илья Ильич не стал, не сюда же они рвутся, а отсюда… Илья Ильич продолжал разглядывать главаря, который уже привычно вещал, то нравоучительно, то с лёгкой укоризной, то переходя на стиль рекламного слогана:

— Люди живут везде и всегда, даже, как видим, неживые люди тоже живут, а жить в обществе и быть свободным от общества — нельзя. Это не я придумал, а один мудрый человек…

Случилось так, что в молодые годы Илья Ильич жил исключительно среди честных людей. В коммунальной квартире, где проходило его детство, можно было оставить на кухонном столе кошелёк и быть уверенным, что не пропадёт ни единой копейки. Мошенниками считались цыганки и безнадзорные мальчишки, шаставшие по рынку. И тех и других можно было легко определить по внешнему виду, суетливым движениям и воровато бегающим глазам. Мошенник на доверии был редкой птицей, какую впору в «Красную книгу» заносить. И когда с приходом нового времени появились благообразные распространители фальшивых лотерей, респектабельные деятели финансовых пирамид, милые девушки, работающие на подхвате у уличных кидал, и прочий преступный люд, искренне считающий себя хорошими людьми, многие, и Илья Ильич в том числе, не могли этого понять. Везение или чутьё не дали Илье Ильичу вляпаться в мошеннические соблазны, он обходил стороной игроков в шарик и три листика, не брал билетов бесплатных лотерей и не вкладывал денег, которых у него и не было, в проекты, обещавшие слишком большие доходы. Но одно мучило его и не давало покоя. Мошенники почему-то были слишком похожи на людей. Это невозможно представить: стоит человек, смотрит на тебя честными глазами, а сам…

— Скажите, — перебил Илья Ильич монолог федерального чиновника, — вот вы мошенник, и, насколько я понимаю, мошенник-профессионал. А когда вы решили стать мошенником? Когда поняли, что обманывать хорошо и ни капли не стыдно?

— По-вашему, я похож на мошенника? — оскорбился чиновник.

— Ничуть, — заверил Илья Ильич. — Вы удивительно похожи на честного человека. Поэтому я и спрашиваю: вы нашли себя в этом ремесле? Получаете ли вы моральное удовлетворение, когда вам удаётся облапошить встречного? И ещё… вы потомственный мерзавец или вас воспитывали как человека, и ваша мама, которая, вероятно, тоже находится здесь, была бы огорчена, если бы узнала о вашем промысле?

— Знаете, — оскорбился благообразный, — в таком тоне я разговаривать отказываюсь!

— А вас сюда никто и не звал, — напомнил Илья Ильич.

— У меня дело! Я официальное лицо. Или вы предпочитаете, чтобы вас вызвали повесткой и заставили платить штраф за отсутствие регистрации?

— Идите отсюда, — ласково предложил Илья Ильич, — а повестку можете прислать по почте. Кстати, коммунальных сборов я тоже платить не собираюсь. Лямишка в день, насколько мне известно, взимается автоматически, а всё остальное — ваши придумки. Так что вы с вашей командой опоздали. Можете быть свободны. Жаль, что здесь нет тюрем и милиции, а то засадить бы вас лет эдак на пятьсот. А ещё лучше — повесить. В прежние годы умерших, случалось, выкапывали из могилы и вешали. Лично я повесил бы вас с большим удовольствием.

— Мнемон в день, и я согласен сидеть в тюрьме, покуда у вас не кончатся деньги, — деловито предложило официальное лицо.

— Оботрёшься, — вспомнив молодые годы, ответил Илья Ильич. — Катись колбасой вместе со своей гопой, а то ведь я не пожалею денег и узнаю, что тебе полагается за то, что ты сюда вломился.

— За отработку-то?.. Ничего не полагается.

— Вот теперь ты и заговорил как урка, — с удовлетворением констатировал Илья Ильич. — Сколько себя ни лакируй, а гнилое нутро покажется.

— Послушайте, — возмутился самозваный чиновник, — в конце концов, я вам не тыкал!

— А я тебе сейчас так тыкну, что насквозь проткну, — пообещал Илья Ильич, продолжая сжимать в кулаке отсыпанные деньги.

— Илюшенька! — воззвала из угла тётя Саша. — Успокойся. А вы, — повернулась она к бригаднику, — уходите, пожалуйста.

— Минуты здесь не останусь! — продолжая разыгрывать оскорблённую невинность, сказало псевдоофициальное лицо и кануло в дверном проёме, бросив на прощание: — Ну каков хам!

— Забавные люди эти мертвяки, — заметил Илья Ильич, возвращаясь к прерванному чаепитию. — Вор на воре сидит и вором погоняет. Одно непонятно, где же честные-то люди?

— Есть честные люди, есть… Только они в нихиль без дела не ходят, нечего тут честному человеку делать. Нормальные люди в городе живут, кто побогаче — в центре, кто похуже — на окраинах, в трущобах. Окраины так и называются — Отработка. Там такие, как я, убогие, развоплощения ждут.

— Честные люди, значит, в городе, а новичков этим шакалам на растерзание?

— А ты что предлагаешь?

— Организовать настоящие бригады для поиска новичков и не грабить их подчистую, а действительно помогать устроиться в новой жизни. Встречать, вот как ты меня встретила…

— У нынешних бригадников с этого всё и начиналось, Илюшенька, но ведь дорого это, новичков встречать, а работникам тоже жить надо, только опыт приобретёшь, научишься новому ремеслу, как тебя дома забывать начинают, развоплощение замаячит… Значит, нужно зарабатывать. Вот и появляются один побор за другим, все придуманные, а на самом деле чтобы при свежих покойниках руки погреть, собственное существование продлить подольше. Есть и такие, что без сети маяков работают, на свой страх и риск. Но это таланты, потому они новичков как липку и не обдирают. Например, твой Афоня, ведь хороший человек… а что деньги у тебя выцыганивал, так ведь понемножку, только чтобы себе на прожитьё хватило. А тут — организация, им деньжищ всегда нужно больше, чем есть.

— Хорошо, с этим я разберусь попозже…

— Ладно, — улыбнулась тётя Саша, — слушай, как тебе своих искать…

* * *

Из странной, стоящей посреди нихиля, комнатёнки Илья Ильич ушёл через несколько часов. Перед уходом поправил что мог, вот только книги не сумел сделать вновь читаемыми. Библиотека у тёти Саши была своеобычная и, кроме обязательной классики, насчитывала множество каких-то странных сочинений, о которых Илья Ильич и не слыхивал, а потому и восстановить не сумел. А так — потратил сколько-то мнемонов, и комната стала жилой. Заодно оттренировал нехитрое умение — узнавать, за что именно получена та или иная монетка. Зажимал серебристый мнемон между ладонями и узнавал кое-что о той жизни, что продолжалась дома после его ухода, но каким-то боком касалась его. Скажем, шофёр, подвозивший его в Лахту, разменивая накалымленную сотню, подумал мельком: как там поживает щедрый старикан… небось подлатали доктора, и теперь дедуля жалеет о раскиданных деньгах. Нет, парень, не жалеет. Сотенная банкнота оборотилась здесь серебристым мнемоном, а это куда как больше, чем просто деньги. Это немного жизни для того, кто уже умер.

Тётя Саша не вмешивалась в хозяйничанье правнучатого племянника, понимала, что только раззадорит гостя. Лишь на прощание сказала:

— Зря ты это, Илюшенька. Мне ведь не нужно. Знаешь, старики, бывает, уже сами не хотят жить. Устают от жизни. Для них даже царствие небесное хуже ада покажется. Вот и со мной та же история… устала. Я ещё в той жизни устала. Потом, как тут очутилась да молодость вернула, так вроде интерес в жизни появился, а сейчас — опять разочарование. И дело даже не в старческой немощи, а просто… ну, это сам поймёшь, как поживёшь тут подольше. Есть в этой жизни фальшивинка, не все её замечают, а мне она очень заметна. А впрочем, не слушай старческого брюзжания, ступай, а я пойду чай допивать, там ещё осталось на целую чашку.

— Я обязательно зайду через пару дней, — обещал Илья Ильич, и тётя Саша кивала, улыбаясь. Потом повернулась к полочке, сняла самого маленького слоника:

— На вот, возьми на память. Они тут одни только и оставались настоящими, когда ты пришёл. Только из-за них я и жива по эту пору. Их мне когда-то на счастье подарили, и видишь, как вышло, действительно они большую удачу принесли. Я тут всякое про здешнюю жизнь говорила, но ты не всё на веру бери, на самом деле мне тут вторая жизнь выпала, и счастья в ней тоже было с достатком. Пусть и тебе будет не хуже.

Илья Ильич ушёл недалеко. Остановила простая и страшная мысль. Ведь он позаботился обо всём: о вещах, об уюте, но забыл про саму тётю Сашу. А у старухи, по её собственным словам, не оставалось ни единой лямишки…

Илья Ильич развернулся и поспешил обратно.

Комната, вынутая из старого петроградского дома и затерянная среди нихиля, встретила его светом, теплом и пустотой. Среди уютных стен никого не было, лишь тончайшая серебристая пыль покрывала новую, только что отреставрированную мебель. Недопитая чашка чая ещё курилась ароматным паром, а под серебряным чайничком мирно мерцал огонёк спиртовки.

Вот так, был человек, а теперь его нету. Не осталось даже в памяти, и значит, нет нигде, лишь немые вещи некоторое время существуют сами по себе. Сыщик Афоня в своих странствиях набредёт на пустующую комнатёнку, снимет шляпу, задумчиво потрёт темя: с чего бы это, не раёк в нихиле дрейфует, а жилая комнатёнка. Видать, какой-то домосед скончался и, ослеплённый ужасом, создал не штампованный рай, а собственную норку, в которой так славно пряталось от превратностей судьбы. Но и в норке своей покойничек был сыскан жаждущими бригадниками, извлечён на свет, обобран до нитки (ведь оставалось что-то, комнатка — это не рай на полгектара, она всякому по карману!) и отпущен в новую жизнь. «Опоздал!» — вздохнёт Афоня и, если комната ещё не поветшает к тому времени, переночует на постели с пирамидой разнокалиберных подушек, попьёт чаю из фарфоровой чашки, а может быть, и заберёт себе что-нибудь на память. Только что пользы от мёртвой памяти давно скончавшегося человека? Творить может только память живых, об этом живым никогда не стоит забывать.

Илья Ильич понуро постоял, привыкая к мысли, что уже ничего не исправишь, потом осторожно взял оставшиеся шесть слоников, положил во внутренний карман пиджака, потёр темя, словно копируя будущий Афонин жест, и осторожно прикрыл за собой так недавно созданную, но уже никому не нужную дверь.

Ориентируясь по неумело поставленному компасу, двинулся сквозь нихильную хлябь, надеясь, что город, как было обещано тётей Сашей, появится не позже чем через полчаса. Компасов было создано два, но один, тот, что ориентирован на Люду, угрюмо молчал, словно бывшая жена уже давно рассыпалась тончайшей отработкой.

Глава четвертая

Ресторан «Дембель» считался не слишком дорогим, но приличным заведением, одним из многих в русском секторе Города. Обычно здесь собирались парни, погибшие в бессмысленных войнах последних десятилетий, а вокруг настоящих воинов, как всегда бывает, тусовался всякий сброд, не военный, но ушибленный армией и даже после смерти не умеющий стать просто человеком. Настоящих было видно и по уверенной повадке, и по нескаредному поведению. Погибши молодыми, они оставили в живом мире родителей, братьев, приятелей и невест. Так или иначе, но их вспоминали чуть не всякий день, поэтому в средствах завсегдатаи «Дембеля» тоже особо не стеснялись, просаживая порой по мнемону в день.

Столики в «Дембеле», как и во всяком ресторане, были двух сортов: обычными и невидимыми, за которыми сидели те, кто не желал привлекать к себе лишнего внимания. Невидимый столик и все кушанья за ним стоили вдвое дороже обычных, поэтому приватные беседы случались в ресторанчике нечасто.

Музыканты в «Дембеле» играли круглосуточно, сменяя друг друга. Платили им сущие гроши: кормёжку и по две лямишки в день, однако от желающих отбою не было, одни получали таким образом возможность хоть как-то быть услышанными, а другие, обитающие в городе уже много десятков лет, считали и две лямишки вполне приличным заработком. Убогие кварталы Отработки были сверх всякого представления заселены музыкантами, когда-то, быть может, и известными, но ныне прочно забытыми. Обычным ресторанным лабухам в заведения города хода не было, даже для пиликанья под лангет можно было найти по-настоящему талантливого исполнителя.

Двое мужчин сидели за обычным столиком в глубине зала, подальше от сцены, где ненавязчиво играл инструментальный ансамбль. Обоим было лет под тридцать, и только обладатель большого количества мнемонов мог бы узнать, собственный это возраст собеседников, омоложены они или, что тоже случалось в «Дембеле», погибнув в неполных двадцать, посчитали нужным накинуть для виду лишний десяток лет.

— Какое же это оружие?.. — внушал чернявый светлоголовому собеседнику. — Трапеция — обычный гимнастический снаряд. Имеем полное право.

— Цирк, — не то осуждающе, не то подсказывая, произнёс светлый.

— Вот именно. Организуем бродячий цирк: клоунов, акробатов, иллюзионистов пару — мозги пудрить…

— Ты ещё ручного медведя не забудь… Не дороговато обойдется такой цирк?

— В Отработке найдём добровольцев задёшево.

— Не пойдут эфемеры на Цитадель. А если и пойдут, то их там в три минуты в распыл пустят, пылесосом собирать придётся. Это ещё до нас пробовали: задавить охранников числом, устроив под стенами Ходынку. Отбились на раз. Теперь эфемеры учёные.

— Да они ничем не рискуют и знать ничего не будут! Цирк и цирк. Наберём труппу, может быть, даже пару представлений дадим на бульваре, пусть со стен поглядят, попривыкнут к нам. А потом как бы случайно станем поближе к стенам…

— Кто прыгать будет? — задал светловолосый главный вопрос.

— Я. Я ещё живым трапецией увлекался, у меня получится.

— Понятно… Значит, ты… А не боишься, что тебя влёт снимут, что утку? Траектория твоего полёта вся как на ладони — из любой пукалки снимут. Я бы снял.

— Они ж не будут ожидать…

— Они всегда ожидают, каждое мгновение. К тому же там старики, уж в чём в чём, а в птичьей охоте они понимают; думаю, всякому из них приходилось уток сшибать. Ещё из луков.

— Это ты злишься, что не тебе прыгать?

— Ещё чего… Идея твоя, ты и прыгай. Я даже пособить могу, так, по дружбе. Но денег в твой цирк вкладывать не буду. Несерьёзно это. Да и нет у меня денег.

— Это у тебя-то нет? Ты же сам говорил, что тебя каждый день вспоминают…

Светловолосый пожевал губами и ничего не ответил.

— Давай, Илюха, соглашайся! — принялся уговаривать первый. — А то всё болтаем, треплемся, планы строим, хуже штабных, а сами ничего не делаем. А время, между прочим, уходит…

— Я, между прочим, в Афганском прорыве участвовал. И о том, как нас тогда сделали, не по рассказам знаю.

— Молодые вы были, — не то согласился, не то возразил его собеседник, — неопытные. Правил ещё не знали, пытались воевать прошлыми мерками.

— Знали. Там ведь не только наши были, из Афгана и Анголы, но и янки, которых во Вьетнаме кокнули, и сами вьетконговцы, и даже со Второй мировой кое-кто, их тогда ещё неплохо помнили. Так что знали мы всё как есть, но принять этого не могли и полезли нахрапом. У тех копья и луки, у нас — акаэмы, значит, не могут они против нас выстоять. А они и не стали сопротивляться. Они просто шарахнули в ответ всем своим капиталом — и были правы. Вот то же самое случится и с твоей трапецией. Пока ты на ней просто так раскачиваешься — это трапеция. А как вздумаешь сальто в сторону Цитадели сделать — так уж не обессудь, кума, попотчуют от души.

— Не успеют. Я считал, у них запаздывание, если противник безоружный, полторы секунды, значит у меня в запасе две десятых секунды. Ты не хуже меня знаешь, что за это время можно сделать…

Светловолосый Илюха не слушал. Он медленно поднимался со стула, оборотившись в сторону дверей. Там, щурясь на яркий свет эстрады, стоял человек, очень похожий на самого Илюху. Те же светлые волосы, такой же вздёрнутый нос, тот же взгляд недоверчивых глаз. Даже возраст у двух мужчин был примерно одинаковым, так что всякий без колебаний назвал бы их братьями. Однако Илюха, сделав шаг навстречу вошедшему, произнёс слово, которое могло быть обращено к ровеснику только в загробном мире:

— Папа…

— Я, Илюшка, — сказал Илья Ильич.

Бесконечно долгие секунды они стояли друг напротив друга и молчали. Всё было ясно и без слов, хотя ничего не было ясно. «Мы увидимся там», — говорят о любимом покойнике. А ведь радость встречи можно испытать только в настоящем мире, там мы все будем, и встреча за гробом означает лишь, что любимого человека тоже нет в живых.

Илья Ильич странно всхлипнул и прижался лбом ко лбу взрослого сына.

— А ты совсем не изменился, — сказал Илья-младший.

— Это я тут подновился, — ответил Илья Ильич, чтобы что-нибудь сказать. — Видел бы ты меня в хосписе, краше в гроб кладут…

Черноволосый собеседник Илюшки, оценив загробный юмор шутки, коротко хохотнул.

— Мама здесь? — спросил Илья Ильич.

Сын чуть заметно поморщился, но ответил:

— Куда ж она денется?

— Видитесь с ней?

— Нет, — коротко ответил сын, а потом, видя, что от него ждут настоящего ответа, добавил: — Она хорошо устроилась, в Цитадели служит, а оттуда в город нечасто выходят. Не поощряется это, да и сами не хотят.

Что-то в этих словах показалось Илье Ильичу сомнительным, но уточнять он не стал, не желая портить радость свидания с сыном.

— Ты здесь как? — излишне быстро спросил Илюшка.

— Да вот, — усмехнулся Илья Ильич, — проездом.

— Я ж говорю, ничуть не изменился. — Илюшка повернулся к черноволосому акробату и торопливо произнёс: — Серёга, видишь, отец это мой. Я с тобой потом договорю…

Серёга понимающе кивнул и, захватив своё пиво, пересел за один из дальних столиков. Настроение у него было под цвет волос… не соврал, значит, друг Илья и действительно сидит без денег. Прежде от батяни подкармливался, отцы часто вспоминают погибших сыновей, мучаясь, что сами живы, а мальчишки угадали под вражескую пулю. А теперь… кто будет вспоминать погибшего тридцать лет назад солдата? Слишком много с тех пор пришло в Россию двухсотых грузов. А «Книга памяти» что мёртвому припарка… — лямишка в пять лет. Потом Серёге пришли в голову ещё какие-то соображения, он встрепенулся, заинтересованно поглядел на толкующих мужчин, но подходить не стал, тоже ведь понять можно, пусть люди поговорят… третий для них сейчас лишний.

* * *

Комната сына оказалась той самой, «Илюшкиной» комнатой, что вплоть до ухода Людмилы продолжала ждать в родительском доме. Это потом Илья Ильич порушил весь некрополь, а была бы возможность — даже квартиру сменил бы. Говорил, что мёртвые в душе живут, а не среди сберегаемого барахла. И ведь как прав оказался, аж жуть берёт. Даже полуразрушенный бобинник с записями Высоцкого стоял на полке. И Илья Ильич вдруг подумал, есть ли там последние записи певца?.. Ведь Высоцкий умер позже его сына, так что от Ильи-младшего не досталось ему ни единой лямишки. Странные вещи приходят в голову в самые неподходящие минуты жизни.

Царил в комнате застарелый холостяцкий беспорядок с неубранной посудой и запахом дешёвых сигарет. Илья Ильич в жизни не курил, даже на фронте, и сыновью слабость не одобрял решительно. Очевидно, и Илюшка помнил это, потому что немедленно смёл со стола весь мусор вместе с затесавшейся посудой и какими-то вещицами. Окна открывать он не стал, но в комнате с ходу повеяло прохладой и липким тополиным запахом.

— Оставь, — сказал Илья Ильич больше для порядка, ибо порядок ценил и соблюдал не только дома, но и во всех своих бесчисленных разъездах. — Расскажи лучше, как ты тут. Не вообще как здесь дела обстоят, а про себя. Как живёшь, чем занимаешься…

— Сам видишь. — Сын широким жестом обвёл комнату. — В нашем положении делом заниматься трудно, тут все вроде как пенсионеры, отдыхают, покуда пенсия капает. — Илюшка уселся за стол, словно в яму упал; видно было, что не один час он провёл сидя вот так, обхватив голову руками и размышляя о грядущем, которого лишился тридцать лет назад. — Ничем я здесь не занимаюсь. С ребятами встречаемся, разговариваем, вспоминаем… чаще — из той жизни, ну… и в этой кой-что было. Развлекается кто как умеет… театров тут много, в кино можно сходить… как кто из режиссёров знаменитых сюда является, так сразу их фильмы крутить начинают, не те, что на экране шли, а как их режиссёр в мечтах представлял. Называется — «правильное кино». Новинки тоже крутят… это по воспоминаниям зрителей, только я туда не хожу, парашное это дело, любой фильм мелодрамой отдаёт. И радио, новости живой жизни, тоже не слушаю, кой ляд мне его слушать, если всё равно ничего изменить не можешь.

— Радио, значит, есть, — задумчиво протянул Илья Ильич.

— Есть, только денег стоит, хотя и небольших.

— А кто этим всем занимается? Это же работа, та самая, о которой ты мечтал.

— Бригадники.

— Как? — Илья Ильич искренне удивился, но тут же понял, что удивляться как раз и не следовало. Не дураки же эти люди, чтобы только деньги грести у свежепреставившихся. Информация — те же деньги. Наверняка у них там и журналисты работают высококлассные, и психологи, и чёрт знает кто ещё. Так что зря он записал в мошенники всех бригадников скопом. На самом деле это маленький кусочек порядка среди мечты князя Кропоткина.

— Не женился? — наконец прозвучал вопрос, который изводил Илью-старшего болью в пульпитном зубе. И ответ был под стать вопросу, сын дёрнул плечом, словно муху сгонял, и произнёс невнятно:

— Да как тебе сказать…

— Так и скажи.

— В мэрии с кем угодно брак зарегистрируют, хоть заочно. За один мнемон. Говорят, есть идиоты, которые идут и оформляют брак с Клеопатрой или, скажем, Софи Лорен. А сами живут с обычными бабами, которые… ну, ты уже знаешь, что тут внешность можно изменить?

— Знаю, знаю… — Илья Ильич усмехнулся. — О дураках — не будем. Ты же помнишь, мне на бумажки всегда было плевать. Просто, ежели что, так познакомь с невесткой.

— Нету у меня жены, — жёстко сказал Илюшка. — А всё, что было… несерьёзно это.

— Понятно…

— Да нет, пока ещё не понятно, — сын кривовато улыбнулся, не зная, как говорить на такую тему, — тут без пол-литры не разберёшься… Ты, конечно, меня на тридцать лет старше, но здесь ещё новичок, а я как раз тридцать лет отбыл.

— В отцы годишься, — подсказал Илья Ильич, встретив в ответ понимающую улыбку, очень похожую на его собственную.

Сунув руку за пазуху, Илья Ильич, не глядя, добыл немного денег и, внутренне замерев (непривычно ещё было!), соорудил на столе завтрак. Можно было бы и не завтракать, от голода на том свете никто не умирает, но живая привычка к чревоугодию брала своё. К тому же и впрямь легче говорить за накрытым столом. Только вместо помянутой Илюшкой поллитровки как-то нечаянно обнаружились фронтовые сто грамм, «понтонные», как называли их сапёры.

— Ишь ты! — проговорил Илюшка. — Вареники! С творогом небось, как мама делала… Не забыл, значит?

— Я-то не забыл… — Илья Ильич запнулся на мгновение. — Так что всё-таки с матерью? Я компас поставил, а он молчит, как нет его.

— Говорю же, в Цитадели она, — тень снова набежала на Илюшкино лицо, — работу сыскала.

— А мне говорили, что в Цитадель никакими силами не пробиться. Кем она там устроилась-то?

— Кем, кем?.. Вот тем и устроилась!

— Ты что о матери говоришь? — возвысил голос Илья Ильич.

— А я ничего и не сказал. — Сын был мрачен. — Ты сам догадался.

— Не может этого быть. — Слова легли так убеждённо, что точка в конце прямо-таки резала глаз. — Не согласится она на такое никогда.

— Давай я тебе лучше всё прямо расскажу. — Илюшка поднял измученный взгляд, потом быстро налил водки в пузатую стопочку, единым глотком опростал её и только тогда заговорил, уже не морщась, словно горькие слова были лучшей закуской, враз отбившей и водочную и душевную горечь: — Она ведь сюда попала как есть нищая, всё до последней лямишки бригадникам отдала, только чтобы они меня отыскали. Они и отыскали где-то после сорокового дня, когда мнемоны уже не потоком идут, а по одному капают. Тут-то она и поняла, что натворила: и сама растратилась, и меня на голодный паёк посадила. Мы ведь в начале восьмидесятых пытались Цитадель штурмом взять, ещё услышишь — Афганский прорыв. Ничего не вышло, только зря деньги раскидали. А меня она больше всех вспоминала, это уж так водится… Я — нищий, она — нищая, хоть сразу берись за руки и отправляйся в Отработку. Ты ведь о ней нечасто думал: в работу с головой ушёл, да и утешился быстро. А ей обидно. Вот она и отправилась в Цитадель, когда на очередного зомбака конкурс объявили…

— Постой, — сказал Илья Ильич, — я что-то не понял. Мне говорили, что в Цитадели великие люди живут, о ком память по-настоящему крепкая. А ты о зомбаках каких-то говоришь, штурмах…

— Там всякие живут, — отмахнулся сын. — Ещё узнаешь. Поначалу это интересно, так народ и к призракам бегает, с каким-нибудь дьяконом Фёдором потолковать, и вокруг Цитадели прогуливается. Призраки-то на отшибе обитают, рядом с Отработкой, а зомбаков охранники к рукам прибрали, там хоть и небольшие, а всё денежки.

— Объясни толком! — взмолился Илья Ильич.

— Помнишь, ты меня маленького в Эрмитаж водил? А там — мумия, жрец какой-то… Пта… Пту… Не помню. Ведь этот жрец жил когда-то, жрал и пил, мечтал о чём-то, рабами повелевал. Наконец помер, тело его бальзамировщики замариновали, а он тут очутился. Снова жил в своё удовольствие, тоже небось повелевать пытался. Покуда его в родном Египте помнили, так, может, кем и повелевал. А потом его напрочь забыли, так что он через сколько-то времени отработкой рассыпался. А ещё через тысячу лет его гробницу нашли, имя прочли на стене, мумию выкопали. Мимо этой мумии теперь каждый день тысячи человек проходят, и от каждого ему лямишка. Мнемонов ему не видать, но зато мелочи этой — до хренища. Ты знаешь, у египтян поговорка была, её тут всякий слыхал: «Мёртвого имя назвать — всё равно что вернуть его к жизни». Вот он и возродился из отработки на манер феникса. Только что там могло возродиться? Памяти нет, души не осталось. Одно тело и вернулось к жизни. Таких тут и кличут кадаврами, или, в просторечии, зомбаками.

Илья Ильич кивнул, показывая, что слушает, а Илюшка продолжал, словно радуясь, что может говорить о чём-то отвлечённом, а не о матери и собственных неважнецких делах:

— Зомбак и не помнит ничего, и делать ничего не умеет. А деньги есть. Тут и объявляется конкурс на то, кому он деньги отдавать станет, силой-то их у него не взять, только в обмен на что-то. Кормить его, скажем, или в постель с ним ложиться, а то просто — сидеть рядом и говорить что-то. Они же лопочут непрерывно… некоторые.

— Так мать там вроде сиделки?

— Вроде лежалки, — зло ответил сын, и на этот раз Илья Ильич не одёрнул его. Теперь становилось понятно, почему так упорно не отвечает поставленный на Люду компас.

Молчали долго. Илья Ильич переваривал услышанное, которое никак не желало укладываться в голове. Собственно говоря, ещё когда Афанасий внушал ему, что здесь людей иными мерками судить следует, Илья Ильич подумал, что за столько-то лет Людмила могла завести новую семью и вообще измениться до неузнаваемости. Но то, что сказал сын, не лезло ни в какие ворота.

— Зачем она так? — выдавил он наконец.

— Обо мне позаботиться решила! — Илюшка хлопнул ещё одну стопку и нервно закурил. — Ты же её знаешь, она всю жизнь только тем и занималась, что алтарь выискивала, на котором себя в жертву принести удобнее. Семье, принципам, долгу какому-то… Мучилась она, что я из-за её самоубийства на бобах оказался. Вот и решила зарабатывать любой ценой. А тут этот конкурс дурацкий, ей возьми да и потрафь.

— То есть она из-за тебя туда отправилась?

— Из-за кого же ещё?

— А ты?

— А что я? Я её денег не беру. И не возьму, даже когда в Отработку скачусь. Я даже не знаю, сколько она там выколачивает… за свой труд.

Опять долго молчали, рюмки три или четыре. «Понтонная» чекушка давно кончилась, Илюшка, по-прежнему молча, вытащил из ниоткуда бутылку «Столичной», привычным движением сорвал станиолевую крышечку, плеснул в пузатые стаканчики. Илья Ильич пил словно воду. Потом выговорил:

— В конце концов, какое у меня право осуждать? Хотя, конечно… — и, не закончив фразы, потянулся к быстро налитой стопке.

Илюшка кивнул, подтверждая, что понял отца, и тоже нарушил тишину:

— Ты уже поселился где?

— Нет покуда, — произнёс Илья Ильич, и последнее, казалось бы лишнее, слово завершило предыдущий разговор, показав, что к тягостной теме возврата не будет, и никто не собирается представлять трагедий. Как получилось, так и получилось, но надо жить, а то, что у запоздавшего с кончиной главы семейства не оказалось ни дома, ни семьи, то это беда временная и поправимая. Покуда — нет, а там — как получится. И слова про осуждение были сказаны больше для сына, ему-то она мать, и останется матерью даже на том свете. А пуще всего — недосказанное «хотя», в котором слилась вся горечь и недоумение. Добро бы сыскала покойница новую любовь или просто сошлась с кем-то от тоски и женского одиночества… было бы по-человечески понятно и сына не касалось бы никоим боком. А так… неудивительно, что молчит поставленный компас и кривит губы ригорист Илюшка.

И всё-таки хорошо, когда тебя понимают, и весь этот клубок вины, горечи и обиды не приходится распутывать от начала и до конца, да ещё на глазах у сына. Перевёл умница Илюха разговор на обустройство будущей жизни, а прошлого как бы и не было вовсе. Даже рубить узел не придётся, сам истлеет и забудется. Тот, кто живёт одними воспоминаниями, понимает это лучше прочих.

— Хочешь, оставайся пока у меня, — подхватил Илюшка, — а там уже без торопливости решишь, как устраиваться.

— Чего тебя стеснять… Мне бы комнатёнку какую-нибудь, не слишком от тебя далеко, но и чтобы не мешать особо.

Только теперь Илья Ильич сообразил, что напрочь не представляет, как тут решаются жилищные проблемы. Комнаты люди обставляют сами, это и по Илюшкиной норе видно, и по тетисашиной коммунальной комнатёнке. А вот где эти комнаты берутся… Опять бригадники распределяют? Не загробная жизнь, а сущий «Марш коммунистических бригад». Коммунальные сборы не платить, это понятно, а как насчёт всего остального? Дома ведь кто-то строит — привычные городские многоэтажки, какими весь центр Питера уставлен: тут и многоквартирники девятнадцатого века постройки, явно после капремонта — из нынешнего фешенебельного центра, тут и монументальный сталинский ампир, и изыски последних лет. Разве что безликих крупноблочных строений, в каких и по сей день при жизни ютится большинство народа, почти не видать. Вроде бы весь город — один спальный район, но дома стащены из центра. И памятников нет… Великим, которые поблизости в Цитадели прячутся, не очень хочется чугунные идолы ставить, а себе любимому — долго ли простоит? Вот и получается: по внешности — центр города, а по сути — спальный район. Забегаловки, ресторанчики, казино, театрики и дома, дома, дома… А что в этих домах внутри, как жилплощадь используется, кому принадлежит? Неужто и после кончины людей продолжает портить квартирный вопрос?

— Комнатёнку получить не проблема… — задумчиво протянул сын. — Их тут сколько угодно, хотя лучше получить обычный объём и обставить комнату самому. И дешевле, и жизнь будет привычной. Но давай этим чуть погодя займёмся…

— Давай! — покладисто согласился Илья Ильич.

— Сегодня ты у меня ночуешь. Я, вон, на диванчике лягу, а тебе койку уступлю.

В эту ночь койка и диванчик остались без дела. Илья Ильич с Илюшкой сидели, вспоминая прежнюю жизнь. Такой бы разговор да в реальности, то-то радости было бы скончавшимся родственникам, друзьям и просто случайным, но почему-то запомнившимся людям. Мнемоны текли бы рекой, изрядно украсилось бы загробное царство, и, глядишь, благодарные покойники воздвигли бы на площади монумент человеку, который вспоминает… Конечно, были бы там не Илья Ильич с сыном, а отлитая в бронзе старушка, которая целыми днями не то дремлет в протёртом кресле, не то просто сидит, уставив маразматический взгляд в экран выключенного телевизора. Не спешите включать глупый ящик, рассеивать слабое внимание… бабушка, сама того не зная, занята важным делом: возвращает к жизни тех, кто уже ушёл. А бесконечный сериал отвлечёт ум, в склеротическом мозгу начнут бродить никогда не существовавшие персонажи, а реальные люди пойдут в отработку, превратятся в нихиль.

Порой, во время бесконечной беседы ни о чём, к слову приходилось, что опытнейший сын поминал что-то о нынешнем бытии, в котором отец покуда не смыслил ни уха, ни рыла. Вроде бы ни о чём специально не рассказывал, но чуткий Илья Ильич успел отметить, как часто поминается в этих оговорках Цитадель и ненавистные охранники. Этого уже было достаточно, чтобы понять: есть у Илюшки цель — и цель жизни и просто цель, в которую палят, — и называется она Цитаделью.

Поначалу Илья Ильич решил было, что нотки ненависти сквозят в Илюшкином голосе оттого, что в Цитадель ушла мать, но потом понял, что сыновья ненависть не к самой Цитадели, а к охранникам, стоящим на стенах.

— Показал бы ты мне эту Цитадель, — попросил Илья Ильич. — Или туда нельзя?.. Опасно?

— Почему опасно? Там бульвар вдоль стены, люди гуляют. Хочешь, с утречка сходим. Только ничего там интересного нет.

— Это тебе не интересно, а я ещё не видал. Кстати, а почему тут утро есть, день, ночь… В нихиле вроде ничто не меняется, там всегда сумрак.

— Это само собой происходит. Где людей много собирается, или просто находится что-то людьми созданное. Почему так — никто не знает. Одни считают, что это вещи эманируют. Они же на самом деле не снашиваются, а просто портятся от времени. И вот, когда из них вложенная память уходит, она-то и создаёт эффект идущего времени. Другие говорят, что воздух и свет образуются за счёт тех лямишек, что с каждого взимаются автоматически, просто потому, что дышишь. И человек, прежде чем отработкой рассыпаться, задыхается, поскольку дышать ему больше нечем.

Илья Ильич припомнил исчезновение тёти Саши и передёрнул плечами.

— И что же, если спать побольше, то денег меньше уходит?

— Всё одно, лямишка в день.

— Понял… А с прежними приятелями, теми, кто уже тут, ты видаешься?

— Да как тебе сказать… Специально — нет. А так порой сталкиваюсь на улице. Я себе свойство купил, в те поры, когда мнемоны швырял без счёта: ежели вижу человека, сразу знаю, встречался с ним или нет. Припоминать не нужно. А то ведь со мной вечно такое происходило: вижу знакомого человека, знаю, что мы знакомы, а где, когда, как его зовут — убей, не помню. Дурацкое положение. Теперь со мной такого не бывает. Если хотя бы пару раз с человеком словечком перекинулся, то могу вспомнить, где это было и о чём разговор шёл.

— А я знание языков себе заказал, — признался Илья Ильич. — Причём нечаянно. Захотел узнать, о чём люди говорят, а деньги в кулаке держал. Теперь все языки понимаю, что новые, что древние.

Илюшка присвистнул:

— Абсолютный полиглот!.. Это крутенько. Сколько же денег ушло?

— Представления не имею. Я и сейчас не знаю, сколько этих монет у меня. Неловко считать.

— Посчитай, — сказал Илюшка, и отец сразу припомнил Афанасия, дававшего тот же совет.

Илюшка тем временем сунул руку за пазуху, повозился немного и сказал:

— Двадцать мнемонов. Вообще-то, не так много, а для отработки — целое состояние.

— Что — двадцать мнемонов?

— Твоё знание языков стоило.

— А!.. А я решил, что ты успел проверить, сколько у меня деньжищ в мошне спрятано.

— Этого никто не определит. Тайна личности, ядрён батон… Всё остальное, пусть за большие деньги, но можно узнать, а этого — нет.

Посмеялись не очень весело и вскоре, как водится в нетрезвых компаниях, перешли к анекдотам, тем более что загробных анекдотов Илье Ильичу услыхать было негде. Когда за окном мертвенная ночная серость сменилась дневным светом, отец с сыном вышли на улицу и направились к Цитадели. Шли пешком, благо что недалеко и можно добраться бесплатно.

— Вот идут по улице два Ильи Ильича, — вспомнил отец старую, полсотни лет не звучавшую шутку. — А двое — как будет?

— Илей Ильичей, — убеждённо, как в детстве, сказал Илюшка.

Бульвар и впрямь был бульваром, крепко утоптанной дорожкой, проложенной по оплывшему крепостному валу — больверку — и обсаженной с двух сторон деревьями, о чём Илья Ильич не без удовольствия поведал сыну.

— Первые бульвары в Париже появились, когда французы стали сносить городские укрепления. Всё равно город давно разросся за пределы крепостных стен, так что пользы от них никакой не было. Стены снесли, а земляные больверки срывать — себе дороже. Их обсадили с двух сторон деревьями, а может, эти деревья уже и сами выросли, не знаю, по верхушке вала дорогу проложили, и получилось место для гуляния. Сверху вид красивый, и зелень, опять же… Аристократы в каретах туда на променад отправлялись, а кто победнее, те вроде как мы, пешком. Потом в подражание Парижу в других городах специально начали бульвары прокладывать, кое-где даже насыпь нарочно делали. А в России простой люд говорил не «бульвар», а «гульвар», потому что там гуляют…

— Вот она, Цитадель, — сказал сын.

Ничего особо грозного или мрачного не показалось в открывшейся взгляду обители. Стена не то из шершавого песчаника, не то просто из засохшего самана, не особо высокая, метра четыре, не больше. За стеной густо кудрявится зелень и выглядывает пара не то смотровых башенок, не то минаретов или звонниц. Ото всей этой патриархальности веяло музейным спокойствием, а уж никак не военной силой. И даже фигуры часовых серьёзности картине не добавляли. Через каждые полсотни метров, не скрываясь, напоказ, стояли неподвижные фигуры. Юбки, а вернее — опоясания с густой бахромой. Грубые льняные рубахи — и никакого намёка на доспехи, хотя бы кожаные или из нашитых блях. Лишь на головах у некоторых красовались круглые шлемы-мисюрки. В руках короткие копья с широким лезвием, из-за плеча виднеется конец круто изогнутого лука. Тёмные лица непроницаемы и наполовину скрыты завитыми и выкрашенными хной бородами, так что стоящие кажутся манекенами, а не живыми людьми. Впрочем, живого в них и впрямь осталось очень немного; Илья Ильич вдруг осознал, что воочию видит людей, скончавшихся три тысячи лет назад и сумевших продлить своё эфемерное существование на эти самые тысячи лет. Непобедимые воины, телохранители древних владык, забытые людьми и историей, они давно должны были рассыпаться пылью, но живут, поскольку всё новым и новым владыкам необходимы телохранители и непобедимые воины. И каждое поколение умерших солдат безуспешно пытается сокрушить эту первую когорту, которая держится вовсе не силой своего оружия, а мощью тех, кто живёт за стеной. Пытается сокрушить, для того чтобы… а в самом деле, зачем? Этой ночью Илья Ильич не раз и не два слышал от сына о провалившихся попытках взять Цитадель штурмом, о несостоявшихся попытках взять Цитадель штурмом, о задуманных попытках взять Цитадель… Зачем, и что это изменит в сложившемся положении вещей?

— Смотри!.. — перейдя вдруг на свистящий шёпот, проговорил Илюшка. — Вон, видишь?

Ничего особого Илья Ильич не видал.

— Да вон, через два человека, видишь, часовой стоит? Это же из новых, с ружьём!

Воин, на которого указывал Илюха, никак не годился в современники людям, прогуливающимся по бульвару, хотя и меднобородые ассирийцы, составлявшие большинство на стенах, не могли бы назвать его своим. Был он одет в камзол, поверх которого красовалась блестящая кираса, а вооружён допотопным кремнёвым мушкетом и шпагой, которая праздно висела на перевязи.

— Значит, это правда! — возбуждённо повторял Илюшка. — Мне рассказывали, будто бы лет триста назад Цитадель была взята, а я не верил. Там на стенах всё больше ассирийцы, несколько римлян, да ещё китайцев порядочно, говорят, тоже из тех времён. А этот совсем свежий… Значит, брали Цитадель и в Новое время, просто большая группа прорваться не сумела, быть может, вот этот стрелок один всего и прорвался. Но ведь прорвался же! Значит, и мы можем.

— Ничего не понял, — перебил Илья Ильич. — Что значит «взять Цитадель», если стоит она цела и невредима, и зачем это нужно? Вообще, смешно, пока я в гостинице у вольных охотников проживал, так мой друг Афоня о городе говорил сплошными непонятками. А в городе так же точно о Цитадели судачат. Интересно, о чём в Цитадели разговоры идут? Давай-ка, пока мы тут гуляем, расскажи всё по порядку. И прежде всего, зачем вы собираетесь Цитадель разрушать?

— Никто её разрушать не собирается… — проворчал сын. — Просто те, кто на стенах живут, у них работа есть. Не знаю уж, сколько они получают, но когда в город прогуляться выходят, то ни в чём себе не отказывают. Правда, редко такое случается, а вот этого, новенького, и вообще триста лет никто не видал, одни слухи ходили. А взять Цитадель — значит прорваться внутрь и занять место на стене. При этом автоматически становишься её защитником. Только ведь для того, чтобы там встать, надо хотя бы одного вот из этих вниз спихнуть. А мы по сравнению с ними шмакодявки, у них опыт тысячелетний и деньги не чета нашим.

— По-моему, вы от безделья беситесь. — Илья Ильич пристально глянул на сына. — Ничему, кроме войны, не обучились, вот и тут продолжаете воевать. Знаешь, что мне это напоминает? Есть такая игра: «Король на горе»… Вспомнил?

— Я её никогда не забывал. А куда, скажи, мне себя приложить? Ты и сам скоро с этим столкнёшься. Тебе пока всё в новинку, а как побудешь тут лет хотя бы пять, пооботрёшься — и что? Человеку без дела никак нельзя, а какое ты себе применение сыщешь?

Илья Ильич топнул каблуком:

— Ты под ноги-то погляди. Вроде бы это не нихиль. В городе — асфальт, кое-где, я видал, — плитка. Тут, на бульваре, — грунтовка, между прочим, хорошо сделано. Вот и я буду, как встарь, дороги ремонтировать, а понадобится, то и новые строить.

Илюшка усмехнулся:

— Ты знаешь, сколько за последнюю сотню лет дорожных строителей было? Места все заняты давным-давно. Если бы ты крутым изобретателем был, новый тип покрытия придумал, тогда — иное дело. А ведь ты просто строил, добросовестно, не спорю, но обычных строителей тут в десять раз больше, чем дорог. И какого-нибудь заслуженного старика ты с занятого места не сгонишь, такое можно сотворить только с охранником Цитадели.

Илья Ильич критически оглядел редкую цепочку стражников. Молчаливые фигуры придавали пейзажу нарочитую театральность, но теперь за этими декорациями виделось иное — настоящее и жестокое.

— Вот мы с тобой болтаем, а они слушают. — Последние слова Илья Ильич сказал как бы самому себе. — Наверняка у них все чувства искусственно обострены, так что они всякий шепоток слышат и цвет глаз у дальнего прохожего могут рассмотреть. Вот послушают они наши крамольные разговоры, да как шарахнут…

Илюшка ошеломленно уставился на отца, потом медленно произнёс:

— Не шарахнут. У нас свобода слова. Можешь под самой стенкой стать и вопить что заблагорассудится. Только если очень громко или, там, матерно, то оштрафуют. Причём чем больше постороннего народу рядом случится, тем значительней штраф. Деньги эти идут на то, чтобы люди, которым ты можешь помешать, не слыхали орежа, мата и не видели непотребств. Я однажды свидетелем был: стоит мужик перед воротами Цитадели, орёт, надрывается, а я не слышу ни словечка. А если бы он штаны спустил и начал стражникам задницу демонстрировать, то я бы и не увидал этого. Вот как я с этим мужичком заговорил, то враз разобрал, какими словами он цитадельников величает. Это тоже верно; раз я к нему обратился, значит сам хочу знать, что он кричит.

— И что же он кричал?

— Да просто матерился на знаменитостей. Вы, мол, при жизни на моей шее сидели, и после смерти слезать не хотите. Дурак, короче. Так что тут у нас не только бандитизма нет, но и хулиганство редко встретишь. Ущучивает народ друг друга с помощью подколов и тонких интриг, иногда так больно ущучивает, что лучше бы уж по морде дали… — продолжая говорить, Илюшка взял отца под руку и повёл прочь от крепостной стены.

— Погоди, — воспротивился отец. — Мы же ещё ничего толком не осмотрели. Ворота тут какие-нибудь есть или всюду так и будет сплошная стена?

— Есть ворота, куда они денутся. — Илюшка был недоволен, но послушно повернул обратно. Видно было, что какая-то мысль не даёт ему покоя.

— Хотя если ты занят, то пошли отсюда, — предложил Илья Ильич, только теперь заметивший неожиданную нервозность сына.

— Да нет, мне не к спеху. — Илюшка уже успокоился и глядел, как прежде, весело. — Просто мысль одна в голову пришла, вот я и забегал, чтобы её обдумать. Не умею я думать неторопливо, обязательно надо бежать, словно опоздаешь принять решение.

— У меня — то же самое, — согласился Илья Ильич. — На объекте, бывает, пока план работ составишь — раза три весь выстроенный участок обежишь. При этом ещё и все недоделки заметишь… прорабы боялись меня — жуть! Думали, я специально бегаю, проверять.

Они дошли до приземистых воротных башен. На башнях с каждой стороны стояло по два часовых, а сами ворота были гостеприимно распахнуты.

— Входить, конечно, остро не рекомендуется, — высказал догадку старший экскурсант.

— Можно… — Илюха пожал плечами. — Даже не очень дорого. Там тебя встретит специальный человек, спросит, что ты хочешь им предложить, а затем объявит, что в твоих услугах они не нуждаются. Есть и экскурсии, но это чудовищно дорого стоит, по карману только богатым новичкам, к тому же большинство обитателей Цитадели в этот день из дому носа не кажут. Кому приятно чувствовать себя экспонатом?

— Уговорил, — засмеялся Илья Ильич, — на экскурсию не пойдём.

Подойдя поближе, гуляющие заглянули в проём. Там густо зеленел ухоженный парк, аллея, обсаженная кустами жасмина, скоро сворачивала, так что взгляд далеко не проникал. Ни единой фигуры Илье Ильичу заметить не удалось, — видимо, не здесь было любимое место прогулок покойных знаменитостей. Вспомнив о нервозности сына, Илья Ильич пожал плечами, произнёс пренебрежительно: «Да, пожалуй, это не слишком любопытно…» — и повернул вспять.

Город располагался секторами, которые, словно дольки апельсина к центру, сходились к Цитадели. От распахнутых ворот легко можно было пройти хоть в пакистанский, хоть в испанский сектор. Илья-младший привёл отца в полутёмное кафе немецкого сектора.

— Пиво тут лучше, чем везде, — произнёс он, потерев ухо, и Илья Ильич понял: «Ушей нежелательных среди немцев меньше».

Тем не менее был взят самый обычный столик, открытый всем взглядам и любознательным ушам. Тоже ясно: если в заведение явились иностранцы и прячутся от посторонних глаз, значит имеет смысл подслушать, о чём они будут толковать. А так — забрели любопытствующие и едят жирные гусиные полотки, запивая тёмным баварским пивом. Немецких пивнушек в русском секторе почитай что и нет, кому они нужны, если за настоящей немецкой кухней за минуту можно дойти в Германию. Это только в американском секторе понапихано всякой всячины — и китайские ресторанчики, и итальянские пиццерии, и даже трактиры, имеющие самое отдалённое отношение к русской кухне, зато вполне отвечающие представлениям рядового американца.

Илья Ильич приготовился было, используя свой дар полиглота, объясняться с официанткой, однако обошлись без его помощи, кружки пива и полотки возникли как бы сами собой.

— Так и что тебя озарило? — тихо спросил Илья Ильич, держа гусиную грудку возле рта так, чтобы со стороны было не видно, что двое разговаривают. А то ведь кто его знает, может, и впрямь у Илюхи появился секрет, который ни за какие мнемоны не купишь.

— Ай, глупости всё это! — Илюшка махнул рукой. — Просто подумал, что если у этих на стенах и впрямь чувства обострены, то они прекрасно видели, что мы готовимся к штурму. Команды шёпотом передавались, а они их слышали и были готовы. Вот если ввести систему условных знаков… А потом понял, что ерунда. Опытный солдат шкурой чует, когда ему опасность грозит. Поймут безо всяких шепотков. И всё-таки мушкетёра на стене мы видели, значит есть у них в обороне щёлочка. Мизинчик бы туда просунуть, а там — расшатаем…

— Что расшатывать-то? — Илья Ильич покусал губу, стараясь почётче сформулировать свои сомнения. — Ну пробьётесь вы туда, поскидываете со стен меднобородых, встанете сами, не с луками и копьями, а с базуками и пулемётами. Что с того изменится? У вас будет работа: на потеху гуляющим торчать, а Цитадель как стояла, так и будет стоять, потому что не вы её охраняете, а она вас кормит. Это же диалектика.

— Изменится, — упрямо сказал сын. — Те, которые за стенами живут, — это же элита. Это мы тут лямишку в день платим за право дышать, а те, кто в Цитадели, отдают куда больше, за спокойствие платят, за право личной жизни. А собранными деньгами, пусть не всеми, но значительной частью, распоряжается охрана. На эти деньги можно не только Цитадель украсить, но и город. Помощь эфемерам организовать, да и просто обустроить всё как следует. Ты знаешь, в азиатских кварталах до сих пор полно трущоб, люди среди такого убожества ютятся, представить страшно. Хотя… эти люди просто не знают, что можно иначе жить. Моя комната какому-нибудь бошу тоже трущобой покажется. Но ведь есть и настоящие бедняки, которые и не живут, и не рассыпаются.

— Понятно, понятно… — покивал Илья Ильич. — Эфемерам помогать — это хорошо. А через сотню лет их наберётся несколько миллиардов — что вы тогда с ними делать будете? Каждому лямишку в день за то, что дышишь, да какую-нибудь мелочишку, чтобы покушать. Спать им в нихиле тоже не годится — значит, ещё тратиться пусть на плохонькое, но жильё. Миллионы мнемонов на поддержание трущоб… поверь, ты очень быстро примешься списывать лишние рты. Начнёшь выбирать, кто жизни достоин, а кто — не очень. И будут вас бояться и ненавидеть. Нет, лучше уж вот так, ничего не мочь, совесть целей останется.

— Ты, между прочим, при жизни пенсию получал чуть не четверть века, — хмуро напомнил сын.

— Получал. Но не потому, что я её заработал, а потому, что смертный. То есть я её, само собой, заработал, но не вечную. А жили бы старики вроде свифтовских струльбругов, то им бы пенсии не платили, будь спокоен.

— Экой ты… трезвомыслящий, — сказал Илья-младший.

— На том стоим. Я строитель, дорожник, и привык думать о последствиях своей работы. А то поплывёт покрытие в первую же распутицу.

Илюшка хотел что-то возразить, даже по лицу было видно, что возражать собрался, но тут их прервали:

— Илье Ильичу горячий привет!

Подошедшая девушка быта незнакома Илье Ильичу: либо изменила внешность до неузнаваемости, или непристойно омолодилась. Во всяком случае, на вид ей было лет пятнадцать, а это не слишком характерный возраст для города мёртвых. Лишь затем Илья Ильич понял, что незнакомка кличет по имени-отчеству не его, а Илюшку, который ведь тоже Илья Ильич.

— Антуанетте Арнольдовне горячий привет! — отозвался Илюшка явно кодовой фразой.

Боже, эта фря ещё и зовётся Антуанеттой Арнольдовной! Хороши у Илюшки знакомые девушки, недаром он морщился, когда его спросили о личной жизни.

Очевидно, Илья Ильич не сумел скрыть чувств, потому что юная Арнольдовна резко обернулась, пристально посмотрела на Илью Ильича и сказала совершенно обычным голосом:

— А вас я не знаю, первый раз вижу. Вы Илье друг, да?

Илья Ильич пожал плечами, как бы говоря, что нет ничего удивительного, что кто-то с ним не знаком, а вот кем он приходится Илье, это никого не касается. Раз за одним столиком сидят, то знакомы, а третий в мужском разговоре будет лишний, даже если внешность у лишнего тянет на три сотни мнемонов.

Антуанетта вздохнула очень натурально, произнесла: «Тогда не буду мешать», — и не просто отошла, а вовсе вышла из кабачка, звякнув на прощание дверным колокольчиком.

Надо же, деликатная девица оказалась. Илья Ильич почувствовал что-то похожее на укор совести.

— А может быть, ты и прав, — подал голос Илюшка. — Ничего больше не умеем, вот и ходим войной на неприступную крепость. А другие живут как люди, стариков своих поддерживают, в отработку скатиться не дают. Один мой сосед, он физиком при жизни был, всё опыты ставит, пытается природу нихиля определить. Но тот не даётся. У нихиля собственных свойств нет, так он любые воображаемые свойства принимает. Горячий нихиль, зелёный, жидкий… Представляешь зелёный цвет сам по себе, без носителя? Вот и я не представляю. А сосед чего-то мудрит с этими качествами — и счастлив. Потом ему, конечно, надоест, да и мнемоны кончатся. Успокоится мужик, пообнищает, скатится в Отработку, а там и в нихиль свой любимый превратится. Меня та же судьба ждёт, только я не опытами балуюсь, а военными прожектами маюсь. Но пока жив, буду прожекты строить.

— Ну так уж и прожекты… Сам же сказал, брали её триста лет назад. Расскажи-ка ты мне, что известно про оборону этой твоей Цитадели и как вы её взять пытались. У меня боевой опыт какой-никакой тоже имеется, к тому же я не просто пехтура, а сапёр. Может быть, подрыться можно под стену или ещё как-нибудь подкузьмить. Рассказывай, не стесняйся, а я заодно послушаю, какие у вас разведданные собраны.

* * *

Домой возвращались уже под вечер. Илью Ильича, не спавшего предыдущую ночь, качало от усталости, да и Илюшка позёвывал. За день они успели побывать в нескольких секторах города и заглянуть в Отработку, где жители уже не делились по нациям, а просто дотягивали отпущенные дни кто как умел. Кварталы Отработки охватывали город широким кольцом, подобно тому как пятна свалок окружают мегаполис, только здесь на помойке оказались не испорченные вещи, а позабытые люди. Сквозь истоптанную мостовую проглядывал нихиль, дома казались ветхи, да и не дома это были, а какие-то блоки, фрагменты, выдавленные на окраину, подобно тому как живой организм гноем изгоняет вонзившуюся занозу.

Люди, которые проживали здесь последние лямишки, давно оставили всякие попытки устроиться и заработать на жизнь. Именно на жизнь, в самом прямом смысле этого жестокого слова. Не сыщешь лямишки — нечем станет дышать, терпеливо ждущий нихиль, которым наполнена река забвения, задушит, растворит, уничтожит. Никем ты был — в ничто и обратишься.

Старики, очень много стариков… Когда-то они, должно быть, омолаживались, ходили по улицам, радуясь второй нечаянной жизни, сидели в кафе, любили друг друга, ссорились и ненавидели, старались уязвить противника ловкой интригой или колкой шуткой, искали работы, не заработка даже, а возможности применить то, чему научились в предыдущей жизни. Сейчас каждый из них точно знал, сколько лямишек остаётся в тощем кошельке, и, несмотря ни на что, каждый продолжал надеяться.

Илья Ильич, сроду не подававший нищим, проходя сквозь этот квартал, роздал с полсотни лямишек. Никто не протягивал руки за подаянием, просто холодом обдавало от взглядов. Так смотрят бездомные кошки и скорбящие богоматери со старых икон.

— Понял теперь, почему я успокоиться не хочу? — спросил Илюшка, когда развалины Отработки остались позади и они вошли в русский сектор.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял… — механически отшутился Илья Ильич, думая о своём.

И, не желая разговора на тягостную тему, спросил:

— А что за девчонка к тебе подлетела?

— Так, случайная знакомая… здешняя. В «Дембель» она порой заходит, вокруг парней вертится, а приткнуться не может. Я её и запомнил только потому, ну… я тебе говорил, что запоминаю всех, с кем хоть раз поговорить довелось. А так, считай, мы и не знакомы.

— А чего ж приткнуться не может? Внешность у неё хороша, даже если всё это макияж, то нестандартный, на заказ делан. На такую парни липнуть должны.

— Так она же не проститутка, а из тех дур, кто хочет семью и любовь до гроба. А семьи в том мире остались, тут прочную семью редко встретишь, такую, чтобы в прежнюю жизнь корни не уходили. Опять же, возраст. Молодая девушка из себя инженю корчить не станет, значит этой не меньше пятидесяти лет. Я имею в виду тех, прижизненных лет. Да небось ещё и старой девой была… Нет, я от таких стремглав бегу.

— Ясно… — протянул Илья Ильич и добавил невпопад: — А Цитадель мы с тобой возьмём. Кажется, понял я, в чём тут секрет.

Глава пятая

К удивлению Ильи Ильича, сын остался безразличен к обещанию взять Цитадель силами двоих человек. Они пришли домой, попили чаю и улеглись спать, так и не обсудив свежеизобретённый план. Илье Ильичу пришлось на следующий день напоминать сыну о своих словах.

— Все новички думают, что им удастся Цитадель нахрапом взять, — снисходительно объяснил Илюшка. — Я тоже так полагал. И тоже первым делом начал придумывать, как бы под стены тихой сапой подкопаться. Только ничего не получится, там и без нас рыли. Нихиль разгребать — милое дело, хоть на километр рой, туннель выходит ровный, гладкий и никуда не ведущий. Ну, скажем так, фундамент Цитадели глубже уходит, а уж его тебе даже поцарапать не удастся.

— А если взорвать?

— Мощность взрывчатки зависит от того, сколько ты в неё денег вложил. У защитников денег больше. Так что взрывай — не взрывай, а стена будет стоять как стояла. Фейерверк получится знатный, это верно, а больше — ничего.

— Понятно. Я ждал чего-нибудь подобного. В конце концов, всё, что тут есть материального, существует лишь благодаря мнемонам, значит и отталкиваться следует от мнемонов в чистом виде, а не от их материального воплощения.

— Красиво излагаешь, — улыбнулся сын. — Мы эту нехитрую премудрость на своих шкурах постигали во время Афганского прорыва. Потому и выискиваются способы не силой прорваться, а обманом. Серёга, вон, собирается с трапеции прыгать. Знает, что ничего не получится, а мудрует, расчёты какие-то приводит, запаздывание высчитывает… Поможет ему это запаздывание… против лома нет приёма.

— Есть.

— Другой лом, что ли? Где ты такую прорву денег возьмёшь?

— Зачем лом? Достаточно спицы… если знать, куда ткнуть.

— А ты уже, конечно, знаешь. Давай рассказывай, что ты сумел за один день вызнать…

Когда Илья Ильич коротко в трёх словах изложил свой план, Илюшка долго молчал, затем сказал:

— Всё равно ничего не получится. Нутром чую, что-то здесь не так.

Илья Ильич пожал плечами и не ответил.

Помолчали. Потом, под незначащие разговоры, позавтракали. Никогда в реальной жизни Илье Ильичу не удавалось нормально пожарить яичницу с ветчиной, и сейчас, когда ничего он не жарил, а лишь придумывал, глазунья получилась разом горелая и недожаренная. Съели какая вышла, но кофе, убийственно крепкий и сладкий, делал уже Илюшка.

— Дорожных мастеров им не надо, повара из меня не получится, — подвёл итог молчанию Илья Ильич. — Пойду в управдомы.

Илюшка протянул руку, вытащил из ниоткуда газетный лист, бегло просмотрел, затем предложил:

— Ну что, хочешь посмотреть, как люди деньги зарабатывают? Сегодня полуфинал чемпионата по греческому боксу. Билеты мне по карману, так что пошли, я тебя приглашаю.

— Бокс вроде английское изобретение, — произнёс Илья Ильич. — Ну, ещё о французском боксе я слыхал, и кикбоксинге — не знаю, что это такое. А про греческий не слыхал.

— А теперь не только услышишь, но и поглядишь. — Илюшка поднялся, показывая, что следует поспешить. — Занятная штука.

Илья Ильич покорно встал и пошёл. Собственно говоря, он готов был идти куда угодно, лишь бы рядом с сыном. Не хочет Илюшка говорить о делах — не надо, время терпит.

Спортивный зал находился в центре города, там, где в диком смешении сливались все сектора. Жилых домов в этом районе не замечалось, зато сплошняком жались всевозможные стадионы, концертные залы, строгие музейные здания и блистающие огнями кабаре — короче, всё то, что не требует особого знания языков. Одни только театры предпочитали располагаться в национальных секторах, хотя чуть ли не каждый второй житель города мёртвых был полиглотом.

— Слушай, — озадаченно спросил Илья Ильич, замерев перед ампирным зданием с лепной надписью «Европейское искусство», — а что, собственно говоря, тут выставлено? Подлинники все в том мире остались.

— Авторские копии, — пояснил Илюшка. — А есть и новые произведения, которые уже здесь созданы. Художники-то, те, кто не забыт, все у нас. Кое-кто бросил работать, а другие — пишут. Для души или на заказ, кто как захочет. Можно заказать собственный портрет работы Ван Дейка — всего полтораста мнемонов, я узнавал.

— Под Ван Дейка или сам Ван Дейк будет писать? — уточнил Илья Ильич.

— Сам. Тут с этим строго, подделки определяются на раз.

— Потом надо будет сходить, посмотреть… Дорого это?

— Нет, какие-то гроши. Художники тут все знаменитые, им наши лямишки не нужны, так что берётся только на поддержание музея, чтобы экспонаты не рассыпались, ну и смотрителям кое-что перепадает.

— А ты говорил, работы нет. Чтобы смотрителем в музее быть, многого не нужно.

— Ага. Только мест таких — раз-два и обчёлся. И каждое занято уже сто лет как. Экскурсию можно заказать за две лямишки, доктор искусствоведения будет по залам водить, лично тебе всё рассказывать. Ему ведь тоже хочется свои знания к делу приложить, да и лямишки не лишними будут, если этот профессор помер лет полтораста назад. Сочинения его век не переиздаются, да и не читает их почти никто, вот он и мыкается здесь, ни живой, ни мёртвый, перебивается с хлеба на квас.

— Лямишки — нелишки… — задумчиво пробормотал Илья Ильич. — Любопытно получается, гуманитар здесь худо-бедно, но имеет больше шансов прокормиться, нежели технарь.

— Ясно дело, — согласился сын. — Тела-то у нас умерли, а души покуда нет. А гуманитар, он к душе ближе. Только давай всё-таки пойдём. Хочется соревнования тебе показать. Очень поучительное зрелище.

— Что я, бокса не видел? — пожал плечами Илья Ильич, но послушно двинулся за Илюшкой.

При входе в здание и в обширном вестибюле коловращалась небольшая, но суетливая толпа. При виде вошедших к ним кинулось разом несколько человек, но Илюшка небрежным движением мизинца остановил их всех.

— Тотализатор, — пояснил он небрежно. — И без того сплошная ограбиловка, а уж с жучками связываться — вовсе гиблое дело. Что-то не слыхал я, чтобы на этих тотализаторах кто-нибудь разбогател, кроме владельцев. Пошли…

Под завистливыми взглядами собравшихся Илюшка выудил из кошеля блестящий мнемон. На мгновение зажал меж ладонями, сказал:

— Твой.

— Поберёг бы, — посоветовал Илья Ильич. — Теперь у тебя таких монет изрядно поубавится.

— Будет тебе, — грубовато сказал сын. — Сам же не любишь мемориалы. Пошли.

— Билеты где покупать?

— При входе в зал. Билетёров там нет, мы же входим в частные владения, и значит, либо заплатим, сколько положено, либо просто не войдём.

Илюшка продемонстрировал пустым дверям зажатый кулак, и они вошли в зал, где было довольно много народу, хотя и не такая прорва, как ожидалось Илье Ильичу. Во всяком случае, места у самого ринга нашлись.

Уселись, огляделись. Ринг покуда был пуст, по трансляции тараторил диктор, перечисляющий победы и звания некоего Апеллеса, о котором Илья Ильич в прежней жизни и не слыхивал.

— Сколько билеты стоят? — поинтересовался Илья Ильич.

Теперь, когда уже заплачено, можно было и поинтересоваться. И Илюшка, поскольку уже заплачено, так же спокойно ответил:

— Пустяки, по тридцать лямишек с носа. Так что у меня ещё сдачи полный кулак остался. Греческий бокс не слишком популярен, а вот на рыцарские турниры, особенно когда из Цитадели бойцы приходят… Баярд, рыцарь без страха и упрёка, против Генриха Второго — десять мнемонов билет стоил. И ничего, раскупили.

— Был там? — коротко спросил Илья Ильич.

— Делать мне больше нечего. Туда зажиревшие бездельники рвались, что при жизни пороха не нюхали. Вот они любят себе нервы щекотать, тем паче что копья у рыцарей не турнирные, а боевые. Убить тут никого невозможно, а покалечить — запросто. У проигравшего, бывает, вся призовая сумма на лечение уходит.

— А как же мне говорили, что здесь и ударить никого нельзя…

— Сейчас увидишь. — Илья кивнул в сторону ринга, где уже появился рефери в белом хитоне, а следом и бойцы. Были они полностью обнажены, мускулистые тела, смазанные маслом, лоснились. Кошели, точно такие же, как и у Ильи Ильича, висели на бычьих шеях, словно оба спортсмена только что явились в потустороннее царство. Впрочем, мир ещё не видал таких пышущих здоровьем покойников. Они были бы схожи как братья-близнецы, если бы не чёрная кожа того, что стоял в правом углу.

— Смотри, — Илюха показал на негра, — этот Свамбо, его при жизни и не знал никто, ну, только в родном племени да враги, которых он громил. А тут — приспособился и уже не первый век кулачными боями деньгу заколачивает. Пять против одного, что он Апеллесу накостыляет, несмотря на все его титулы.

— Какие титулы, ежели ему накостыляют?

— Олимпийский чемпион, — с удовольствием сообщил Илья-младший. — Настоящий, ещё из тех игр, что в Древней Греции проходили, в Олимпии. Имя его небось в каких-нибудь документах сохранилось, только кто те документы читает? Раз в год пара лямишек перепадёт — и всё. Такие здесь призраками становятся. И жить не живут, и помереть не могут, поскольку память о них не вполне истлела. А этот вон как лоснится. Хотя как подумаю, что он уже две с половиной тысячи лет только тем и занимается, что кулаками машет да по морде получает… тут ещё подумать надо, стоит ли так жить.

Бойцы сняли денежные кисеты, и каждый повесил его на стойке в своём углу.

«Украсть нельзя, — вспомнил Илья Ильич, — всё-таки хоть это здесь правильно поставлено. Хотя если вспомнить, что в реальной жизни кое-кто умудрялся своровать память о другом человеке, то, думается, такой тип и здесь сумеет чужое умыкнуть».

Повернувшись друг к другу, Свамбо и Апеллес проревели не то приветствие, не то вызов на битву.

— Вот теперь, — сказал Илюшка, — они могут бить друг другу по морде сколько угодно безо всяких штрафных санкций. Так сказать, по обоюдному согласию. Колхоз — дело добровольное.

Хотя вызов и прозвучал, бой всё не начинался. На помосте появилось двое секундантов, которые принялись бинтовать бойцам руки. Глазам Ильи Ильича давно вернулась былая зоркость, но всё же он затряс головой, не веря тому, что увидел: руки бинтовались жёсткими ремнями, на которых, кажется, были налеплены даже какие-то бляхи.

— Они что, без перчаток будут боксировать… вот в этом?

— А ты как думал? В Древней Греции кулачные бойцы перчаток не знали. Чтобы руки не попортить, ремнями кулаки бинтовали, а для пущего удара — свинцовые вкладки ставили.

— Это же кастет получается! — ужаснулся Илья Ильич. — Они же поубивают друг друга!

— Убить любого из здешних жителей довольно затруднительно, — философски заметил Илюшка. — А морды отполируют так, что загляденье.

«Оэ!» — зычно крикнул рефери, и бой начался. К удивлению Ильи Ильича, это не была варварская рубка. С полминуты бойцы выжидательно кружили по площадке, далеко выставив левый кулак и занеся для удара правую руку. Первые удары пришлись кулак в кулак, глухо клацнул сминаемый свинец. По всему было видно, что пара прекрасно изучила друг друга и может не тратить сил и времени на разведку, но кулачный bon ton требовал выполнения этикета, и этикет выполнялся.

Затем первые удары пробили глухую оборону. Лица окрасились кровью, Апеллес явно лишился пары зубов, алая струйка сбегала из угла рта, могучие надбровья Свамбо вспухли ещё больше, правую бровь рассекла глубокая ссадина.

— Это же технический нокаут! Куда рефери смотрит? — Зрелище явно не нравилось Илье Ильичу.

— Тут нет технических нокаутов. Пока стоит на ногах — должен драться.

Свамбо глухо ревел, Апеллес сражался молча. Ещё дважды он исхитрялся приложить освинцованным кулаком в рассечённую бровь, но негр и не думал падать. Чудовищный удар, пропущенный греком, свалил его наземь, но Апеллес упруго вскочил и в четвёртый раз достал многострадальную бровь противника. Зал немедленно после появления первой крови завёлся и теперь бесновался, распаляясь с каждой секундой. В мире, где невозможно умереть иначе как естественной смертью, где даже пощёчину обидчику нельзя дать без немедленной сатисфакции, из людей выползали такие инстинкты, что не снились римлянам времён упадка.

— Врежь ему, врежь! — орал сосед Ильи Ильича, размахивая кулаками и брызжа слюной. — Жми!

Было совершенно непонятно, за кого он болеет, казалось, ему довольно вида свежей крови, а кто кого нокаутирует в конце концов — совершенно не важно, разве что деньги на тотализаторе поставлены.

— Бе-ей!..

Свамбо перешёл в наступление и безостановочно проводил серию ударов, не столько эффективных, сколько эффектных. Теперь и у древнегреческого атлета физиономия вспухла багровым волдырём, а кровь из расквашенного носа бесследно стекала по намазанной маслом груди. И всё же Апеллес упорно продолжал метить по рассечённой брови негра, стараясь лишить противника зрения.

Илья Ильич отвернулся. Его мутило. И это называется спорт? А на помосте — олимпийский чемпион? Хотя ещё современники Апеллеса сатиры сочиняли по поводу изрубцованных морд кулачных бойцов.

Апеллес улучил момент и с левой руки рассёк вторую бровь Свамбо. Впервые в рычании чернокожего послышалось что-то напоминающее боль. Даже далёкий от бокса Илья Ильич понимал, что теперь греку достаточно выждать время, пока противник ослабнет, а затем попросту добить его. Впрочем, дожидаться, покуда Свамбо ослабнет, можно было неограниченно долго. Руки Свамбо продолжали работать с неутомимостью паровозных шатунов, и хотя лишь один удар из десятка достигал цели, но это были удары сокрушительные, способные оглушить носорога, а не то что человека. И наконец, несмотря на всю свою ловкость, Апеллес тоже пропустил хук, заставивший его покачнуться на враз ослабевших ногах.

— Руби!.. — вопил сосед Ильи Ильича.

Положение немедленно переменилось. Теперь Свамбо добивал грека, а тот уходил от града ударов, каждый из которых оставлял вспухающий рубец. И наконец Апеллес окончательно сломался. После очередного хука он согнулся, закрыв кулаками лицо и уже не стремясь уйти от ударов. Свамбо, глухо рыча, с размеренностью машины лупил кастетом в голову, намереваясь добить почему-то ещё не упавшего олимпийца.

— Работай! — ликовал сосед.

Апеллес пошёл кругом на подкашивающихся ногах. По всему было видно, что сейчас он рухнет без малейшего толчка, но Свамбо обрушил ещё один мощный удар в темя согнувшегося атлета. В этот удар он вложил всю свою страшную силу, это был коронный, завершающий аккорд, после которого возможны только аплодисменты восхищённых зрителей. И конечно же, ради такого удара Свамбо раскрылся, тем более что противник был уже считай что мёртв. И в это мгновение кулак грека снизу ударил в незащищённое горло. Илье Ильичу почудилось, что даже сквозь единодушный вопль толпы он слышит хруст, с которым бронированный кулак дробит хрупкую гортань.

Сосед захлебнулся собственным визгом.

Секунду Свамбо ещё стоял, и за это время Апеллес пружинисто распрямился и не дал сопернику упасть самому, чудовищным ударом в челюсть швырнув негра на пол. Затем, пошатываясь, отошел в дальний угол и принялся равнодушно ждать, когда его объявят победителем.

— Вот тебе и один к пяти! — озадаченно пробормотал Илья. — Кто-то сегодня наверняка переедет в Отработку.

— Подстроен результат, что ли? — хмуро спросил отец.

— Нет. Ты же видишь, как он его свалил. Этот удар не запрещён, но просто не принято так бить. Весь сбор от этого матча лечение вряд ли оправдает. Видать, действительно у них дело на принцип пошло.

— Поганые у них принципы, — сказал Илья Ильич. — Зачем ты меня сюда привёл?

— А для того, чтобы ты посмотрел, как здешние старожилы удар держать умеют. А ведь эти по сравнению с ассирийцами, что на стенах стоят, — щенки. А тебе вздумалось такого со стены сшибить. Хочешь, пройдём в раздевалку? Там куча спарринг-партнёров мается. С любым можно договориться, что ты ему за полста лямишек в морду дашь. И не просто кулаком, а со свинчаткой. Если с ног собьёшь, он тебе деньги в двойном размере вернёт. Вот только никто ещё на этом деле не обогатился. Тут и исходные данные, и тренировка, и искусственно завышенный болевой порог. Понял теперь, против кого выступать приходится?

— Понять-то понял. Но я вот думаю, а ежели под ремни, когда руку бинтовать начну, пяток мнемонов положить и этаким кастетом твоего спарринг-партнёра перепаять… как думаешь, на ногах он устоит? Ежели вломить ему на всю сумму…

— Ты с ума сошёл! — сказал Илюшка.

— Я всего лишь исхожу из специфики местности. Если здесь нет ничего, кроме мнемонов, то и бить следует мнемонами.

— Икнуть не успеешь, как в Отработку улетишь.

— Или окажешься на стене.

— Да нет, если даже и собьёшь стражника, на тебя в ту же секунду вся их мощь обрушится. Понимаешь, в ту же секунду. Запаздывание у них две десятых, это уже много раз проверялось. Тут даже с ракетным ускорителем до гребня долететь не успеешь.

— А если бить будет один, а прыгать — другой?

— Даже если другой успеет вспрыгнуть, его скинут прежде, чем он успеет помочь своему товарищу. Уж с ним-то никто не станет церемониться, и запаздывания тут не будет.

Илья Ильич, не поднимаясь с места, глянул в сторону ринга, откуда служители выносили тело Свамбо. Никаких признаков жизни заметить в нём не удавалось, так что пришлось верить на слово, что негра вылечат и через год Апеллес снова встретится в чемпионате с неубиваемым соперником. Диктор по местной трансляции торжественной скороговоркой вещал, что греческий атлет обещал, став чемпионом, часть призовой суммы перечислить на лечение чернокожего варвара. «Иначе на будущий год мне не с кем будет боксировать!» — с восторгом повторил он слова Апеллеса.

«Рекламный трюк, — неприязненно подумал Илья Ильич. — Чемпионом ему ещё стать нужно, во второй полуфинальной паре тоже небось не кисейные барышни встречаются».

Потом он сказал главное:

— А другой, когда он на стене окажется, не должен своему товарищу помогать. Он должен стать в ряды защитников Цитадели и товарища вниз спихнуть. Вот и весь секрет.

Илюшка долго молчал, потом заметил:

— Ты этого утром не сказал.

— Ну не всё же сразу.

— Я так не хочу. Погано это. Это всё равно что стрелять по территории, где свои могут быть. Или то же самое, что раненого оставить унитовцам. Понимаешь, запредел это.

— Другого способа я не вижу, — сказал Илья Ильич. — Ты же не собираешься систему ломать, ты в неё вписаться хочешь. Значит, принимай её законы. Вот как на этом матче: бей и не думай, что кулак свинцом одет.

— Н-да… — протянул Илюшка, — ты, папаня, даёшь! Я хотел тебе правду жизни показать, а получилось, что ты мне показал.

— На том стоим.

* * *

Наконец пришло время пересчитать наличность. Мнемонов оказалось почти десять тысяч. Если бы не чудесная способность кошеля скрадывать вес и не раздуваться от больших сумм, то его и с места сдвинуть было бы трудно. Илья Ильич припомнил даже, как в юности подрабатывал грузчиком в одном из ленинградских универмагов, и в бригаде самой тяжкой работой считалось грузить деньги. Мелочь на сдачу привозилась из банка в опечатанных бельтинговых мешочках, медь по сто рублей в мешке, серебро — по пятьсот. И весил такой мешочек ровно десять килограмм. Бухгалтерия в универмаге находилась в мансарде на третьем этаже, и грузчики проклинали всё на свете, таская на третий этаж крошечные, но веские мешочки, которые непонятно за какое место брать и как нести. А тут — красота, высыпал в волшебный кисет — и никаких забот. Хоть миллион мнемонов всыпай. В общем-то, это и правильно, а то покойные знаменитости и шагу бы не сделали под тяжестью своих богатств.

Илья Ильич знаменитостью не был, его мнемоны связаны были в основном с похоронами и оформлением наследства внучатыми племянниками. Дело такое, тут хочешь не хочешь, а по сто раз на дню вспомнишь богатого дядюшку. Илья Ильич не обманывался, понимая, что через пару недель поток мнемонов превратится в скудный ручеёк, а там и вовсе иссякнет. Кому вспоминать одинокого старика?

Но покуда сбережённое от лап бригадников богатство лежало перед ним, выстроившись ровными рядами, столбики по десять штук выстраивались в полки, и всё вместе обещало долгую, исполненную радостей и развлечений жизнь. А можно потратить их разом, создав в нихиле раёк или попытавшись взять штурмом Цитадель.

Лямишки лежали отдельно, внушительной кучей. Были тут безликие монетки, полученные на сдачу, были и настоящие поминальнички, от безразличных чиновников, оформлявших документы, от сотрудников Северного кладбища, от землекопов и случайных прохожих, чей взгляд зацепился за траурную машину, от совершенно незнакомых людей, пришедших навестить лежащих в хосписе родственников и услышавших о его кончине во время обязательной беседы с немощной бабушкой. «Вот был у нас один, Ильёй звали, шебутной старичок, даже бежать пытался, а всё одно назад привезли. Вчерась помер от рака в печени…» — от самой бабульки приходится покойнику полновесный мнемон, а от вежливой слушательницы — ни к чему не обязывающая лямишка. Бабулька и сама скоро здесь объявится, а её издёрганная заботами дочь забыла о рассказанной новости в ту же минуту. И больше уже не упадёт от этих людей ни мнемонов, ни лямишек. Вообще ничего.

Явился Илья, оглядел разложенные сокровища, присвистнул:

— Круто! Неужто и у меня столько было поначалу?

— Больше было, — уверенно сказал Илья Ильич.

— Тебе повезло, тебя бригадники не чистили. А у меня считай все сливки в их лапах остались.

Илья Ильич промолчал, а сын снял свой кошель и высыпал на стол его содержимое. Было там куда как поменьше денег, нежели у самого Ильи Ильича. Десятка три мнемонов и горстка мелочи.

— Оставь, — сказал Илья Ильич, — это дела не изменит.

Илья промолчал, но решительно придвинул свои деньги к общей куче, и отец не стал спорить. Он лишь отобрал один мнемон и протянул его сыну:

— На память-то возьми.

Илюшка кивнул, зажал мнемон ладонями, потом улыбнулся:

— А это и не от тебя вовсе. Есть ещё один человечек, вспоминает иногда… Она меня и не дождалась, через полгода, как я в Африку загремел, замуж выскочила. А потом, как узнала про похоронку, нет чтобы радоваться — мол, объясняться не нужно — ревела целую неделю. Сейчас у неё внуков шесть штук, скоро правнуки появятся, а порой вспоминает, как мы в Приморском парке целовались. Лягушка там есть каменная…

— Знаю.

— Странный всё-таки народ — женщины, — сказал Илюшка, и Илью Ильича в миллионный раз обдало горечью, что сын ушёл, не успев оставить детей, а значит, и прочной памяти.

Сына он уламывал целую неделю, тот считал, что такой способ попасть в Цитадель для него не годится. В ход шли такие доводы, что в ином сне не привидятся. Насилу уболтал. Илюшка твёрдо обещал, если дело выгорит, пересылать отцу часть будущего жалованья, чтобы тот не оказался вовсе нищим и не ухнул прежде времени в Отработку.

— В Отработку мне рано, — усмехался Илья-старший. — Вот устрою тебя, и так жизнь колечком закручу — только держись. Друзей старых нужно повидать, подружек фронтовых…

— Ты с ними никак лет шестьдесят не видался, — поддержал беседу сын. — Узнаешь ли?

— Ничего, заново познакомлюсь. Мужчина я теперь видный…

За полмнемона (ломать не строить!) Илья Ильич вернул себе прежнюю внешность, обратившись в восьмидесятилетнего старика. Только здоровье оставил сорокалетнее. Илюшка аж побледнел, когда увидел отца в настоящем виде.

В течение двух последних дней Илья-младший совершал послеобеденный променад под стенами Цитадели, вызывающе одетый в камуфляжную форму и с акаэмом на ремне. Меднобородая охрана никак не отреагировала на подобную выходку, хотя с автоматами прекрасно была знакома ещё со времён неудачного Афганского прорыва. Зато остро отреагировал приятель Серёга, который, не набравши денег на цирк, установил в опасной близости от стен несколько гимнастических снарядов и предлагал всякому желающему за одну лямишку покрутить солнце или позаниматься на кольцах. Желающих было маловато, так что бизнес этот обещал обернуться сплошным убытком. Зато сам Сергей в порядке рекламы не слезал с перекладины, надеясь таким образом усыпить бдительность стражи. Увидав Илью в военной форме, он примчался объясняться, но внятного ответа не добился.

— Ничего у тебя не получится, — отрезал Илюшка, — а я хотя бы делом занимаюсь. Хочу проверить кое-что.

— Отцовы деньги решил на ветер пустить? — мстительно спросил Сергей.

— Покуда своими обхожусь. Автомат — это же дешёвка, не то что твой спортзал. И арендной платы за личное оружие не берут.

— Ну смотри, испортишь мне проект, я тебя на дуэль вызову.

Тем не менее по городу поползли слухи, что ветераны прошлых войн не успокоились и готовят новое нападение на Цитадель. Народу на центральном бульваре изрядно поубавилось, хотя многие, напротив, стали туда захаживать, желая посмотреть настоящую битву, а не зрелище, при котором участники вешают кошель на гвоздь и произносят ритуальную фразу о взаимном желании бить и быть битым.

Кстати, дуэль, которой угрожал обиженный Сергей, проводилась точно так же, как и любые соревнования. Без денег, но с оружием в руках. Сытые западные покойники такими вещами почти не баловались, а вот поколение россиян, которое было щедро прополото войнами конца тысячелетия и бандитскими разборками, вспомнило старинный кодекс чести. Прорва мнемонов бездарно улетала на ветер, потраченная на лечение огнестрельных и колотых ран, полученных во время поединков чести. Илюшка, погибший ещё в советское время, о подобных вещах отзывался с усмешкой, хотя трудно сказать, как бы он поступил, если бы дело всерьёз дошло до пистолетов.

План был разработан до мелочей и, казалось, предусматривал всё, однако, когда Илья Ильич с тросточкой и Илюшка с автоматом с разных сторон вышли на центральный бульвар, случилось непредвиденное. Собственно говоря, что именно произошло, Илья Ильич ни осознать, ни тем более запомнить не сумел. Обратил внимание, что среди гуляющих, одетых большей частью по-среднеевропейски, появилась фигура в белом балахоне и со шнуром на голове, затем в глазах полыхнуло, и Илья Ильич обнаружил себя лежащим в нихиле. Болела голова и грудь, пришлось потратить немного денег, чтобы суметь подняться и добраться до дому.

Илюшка ожидал его, сидя за столом. Под глазами у него красовались чёрные круги, по которым нетрудно узнать контуженного. Был Илюшка зол и не скрывал этого.

— Сильно тебя стукнуло? — спросил он отца.

— Сильно… — Илья Ильич потёр ноющую грудь и осторожно уселся в кресло. — Рассказывай, что там произошло, а то я ничего не помню.

— Ты не поверишь. — Илюшка нервно рассмеялся. — На террориста напоролись! Шехид недоделанный, свинья арабская! Кого он там терроризировать хотел, уж и не знаю. Завопил «Аллах акбар!» и подорвал себя посреди бульвара. Это ж сколько он деньжищ в этот заряд вложил? Теперь явно в Отработку загремит.

— А говорят, что тут никому физического вреда не причинить, иначе как по договорённости…

— Ты деньги-то пересчитай… там у тебя наверняка лямишек прибавилось. И на лечение хватит, и возмещение морального ущерба. Ты смотри, вот я — подрывник, мне тротиловую шашку или заряд аммонала придумать легче лёгкого, вроде как тебе разметочную вешку. Обойдётся такая штука в лямишку или две. И, ежели в нихиле её рвануть, долбанет будь здоров. А если я вздумаю в городе такими вещами баловаться, то вместо взрыва будет один пшик. Тут уже надо в этот заряд серьёзные деньги вкладывать, которые пойдут на то, чтобы всё тобой сломанное исправить можно было, людей раненых вылечить и штраф заплатить. Чем больше на это дело денег выделить, тем громче бабах получится. А этот тип, вероятно, новенький и, так же как ты, бригадников миновал, потому как осёл полный, жизни здешней не знает, а бомба рванула мощная, на несколько тысяч мнемонов.

— Против кого он выступал-то? Он Цитадель подрывал или просто хотел народ на валу покрошить?

— Это ты у него спроси. Он, поди, и сам не знает. Ему лишь бы убить. Отморозок, одно слово…

Выяснилось, что в результате теракта у заговорщиков прибавилось больше сотни мнемонов. И это уже после того, как было поправлено порушенное здоровье.

— Понял теперь, почему у нас террористов не ловят и в каталажку не сажают? — смеялся Илюшка. — Поди, полгорода нам сейчас завидует. И народу на валу прибавится — не продохнуть.

Так и случилось. Гуляющие валили к Цитадели толпами, разглядывали посечённые осколками деревья, обсуждали размеры компенсации, полученной счастливчиками, пострадавшими при взрыве. Цифры назывались нереальные, завышенные в сотни и тысячи раз. Сергей, пользуясь ажиотажем, придвинул переносной спортзал в опасную близость к стенам, хотя желающих поболтаться на кольцах сильно не прибавилось, зеваки не тот народ, который станет платить деньги за сомнительное удовольствие заниматься спортом, но Сергей всё выжидал и план свой в жизнь не проводил. В самый разгар ажиотажного гуляния оба Ильи отправились к Цитадели вторично. Особых надежд на этот поход не возлагали, так что даже придумали особый знак, подав который можно было отменить дело в самую последнюю секунду.

Знака подавать не пришлось. Появление десантника с автоматом, о котором точно знали, что он «был там», вызвало всеобщее волнение. Илюшку немедленно окружили и принялись расспрашивать. Бросаться на стену в такой ситуации было бы совершенно невозможно. Илья Ильич понял это и, не дожидаясь условного знака, отошёл в сторонку. Его, впрочем, тоже не оставили в покое. Какой-то господинчик, невысокий и курносый, подошёл и безо всяких политесов вступил в разговор:

— Нет, вы посмотрите, что делается! Получается, что средства массовой информации создают террористам самую настоящую рекламу! Ну кто хоть когда-нибудь слыхал об этом ваххабите? А стоило ему подорвать себя, как о нём заговорил весь мир, и сюда он является миллионером! Допустим, что тут он не разобрался и потерял неправедно добытое, но ведь он и не должен был получать таких сумм!

Говорил словоохотливый господин на чистейшем русском языке, нимало не беспокоясь, понимают ли его. Впрочем, самый вид Ильи Ильича, его потрёпанный «почти новый» костюмчик точно изобличали российского гражданина советской ещё закалки.

— Я вас понимаю, — сказал Илья Ильич.

— Ах, оставьте! Что вы можете понимать? Ведь это же тенденция, понимаете?.. Тенденция! Одни трудятся, другие получают деньги. Так было там, то же самое творится и здесь! Вот я актёр, всю жизнь посвятил искусству. Не спрашивайте, как меня зовут, не спрашивайте!.. Мне это уже не нужно. Они добились своего, затёрли талант, пусть теперь радуются. Тридцать лет на театре, и ни одной главной роли! Это кошмар, пусть он останется на их совести. Но ведь этого мало! Единственная за годы служения роль в кино… и что? Моей фамилии нет в титрах! Я не склочник, нет, но тут я пошёл к режиссёру. И знаете, что он мне ответил? Что я, мол, всю массовку должен в титры вносить? Но я-то был не в массовке, нет! Я играл царя! Хорошо, пусть моя роль занимает меньше минуты экранного времени, но каждый зритель — а их были миллионы! — в эту минуту подумал: «Вот он какой, государь император Павел Первый!»

Экс-актёр приосанился, принял гордую позу, а Илья Ильич подумал, что гримёры должны были очень постараться, чтобы придать этой жалкой личности сходство с царём, который при всех своих недостатках, моральных и физических, всё же умел держаться по-царски.

— Но ведь это ещё не всё! Подумайте о другом: картина была в прокате больше полугода, шла первым экраном, и от каждого зрителя покойному государю досталась монета. Лямишка, не спорю, но ведь их были миллионы! В обычной жизни простой человек не думает о Павле Первом, а мой талант напомнил о нём! А какова благодарность?.. Встретить, поговорить, отблагодарить, в конце концов! Я не требую, чтобы император поделился полученными деньгами, хотя и это было бы нелишне, но по крайней мере спасибо сказать можно?

— Цари не привыкли говорить спасибо, — назидательно произнёс Илья Ильич. Артист, обиженный жизнью и не нашедший успокоения даже в смерти, не вызывал у него ни малейшего сочувствия.

— Это плохо! Ведь он существует только благодаря таким, как я!

— Вот вы ему это и скажите, — посоветовал Илья Ильич.

— Как я туда пройду, как? Я всю жизнь был честным человеком, я трудился, а не воровал, у меня нет миллионов. Как я туда пройду, скажите на милость?

— Трудный вопрос, — признал Илья Ильич. — Хотя вот я, например, не трудился ни единого дня, всю жизнь воровал, но, как видите, тоже здесь. И чем, скажите, мы с вами отличаемся?

Илья Ильич сделал неуклюжую попытку взять актёра под руку, как бы готовясь к долгой доверительной беседе, но тот отшатнулся, судорожно схватился за грудь, где висел неумыкаемый кошель, и поспешно отошёл.

Илья Ильич довольно усмехнулся, удивляясь самому себе. Эту шутку, позволявшую избавиться от докучливого собеседника, он не проделывал уже лет пятьдесят и даже не думал, что ещё способен на такое. Как ни верти, а новая жизнь пробуждает в душе молодые чувства. В этом вопросе гений подвёл Марка Твена.

Илюшка наконец избавился от окруживших его слушателей, и Илья Ильич, постукивая палкой, отправился следом за сыном. По дороге он думал, что если не сгинет при попытке штурма, а потом случай и благосклонная судьба позволят заново омолодиться, то надо будет отыскать Любашу, узнать, как там она…

Шум под стенами Цитадели утих лишь через две недели. К этому времени все уже знали, что именно произошло, знали имя неудачливого террориста, в долгих пересудах обмусолили историю о том, как он пытался повеситься, узнав, что всего лишь обогатил тех, кого намеревался ужаснуть. Сначала безумец твердил о карающей руке, которая и за гробом настигнет неверных, затем заскучал, хотел было покончить с собой, но по неопытности лишь намучился вдоволь и истратил те крохи, что успели накапать ему уже после загробного теракта. Последнее испытание подорвало фанатичную уверенность, что ему ведома воля Аллаха, и загробный убийца стал обычным тихим психом, каких немало дотлевает в кварталах Отработки.

Во время этих событий то Илюшка, то Илья Ильич ходили на бульвар, приглядывались, прислушивались и ждали удобного времени. И наконец сочли: пора.

Глава шестая

Шамашкар, носитель железного меча, стоял в дозоре. Стоять в дозоре было его право и обязанность, должность и предназначение, предписанное великим Аном, матерью Арурой и Ашшуром — отцом богов и владыкой определяющей судьбы. С того самого времени, как ему перестали брить голову и локон юности затерялся среди отросших волос, Шамашкар служил ассирийскому царю. Двенадцать лет в войсках! Сначала пращником, а затем, после того как отличился под Дамаском, получил предмет всеобщей зависти — железный меч, и уже не выходил первым под удары, а шёл следом за колесницами, закрепляя победу.

В прежние времена такого не было: чтобы воин не занимался ничем другим, кроме войны. Шамашкар хорошо помнил прежние времена. Отец работал на поле, выращивал кусты, дающие шерсть, мать и вторая отцова жена пряли тонкую хлопчатую нить, что так ценится среди знатных. Тем семья и перебивалась. Порой по селениям пробегали царские гонцы, объявляя, что снова Ур или Вавилон восстали на сынов Ашшура. Тогда отец, поминая недобрым словом всех богов, собирался, брал пращу и круглый, обитый буйволовой кожей щит и уходил на войну. С одной из таких войн он не вернулся, семья напрасно ждала хозяина с добычей. Победа всегда улыбается Ассирии, жаль, не все воины возвращаются из победоносного похода.

На следующий раз не вернулся и Шамашкар. Но не потому, что достала его злая вражеская стрела, проткнуло копьё или растоптал взбесившийся конь. Беда не коснулась его, даже хабиры, убивающие из-за угла, не смогли причинить вреда. Шамашкар остался живой и собрал под Арпадом немалую добычу. Но и домой вернуться не удалось. Новый царь — Тиглатплассар, или, как его попросту звали в войсках, Тигли, зачислил удачливого пращника в царский полк, воины которого не могли быть землепашцами и не смели пасти овец. Их уделом стала только война, и даже во сне Шамашкар знал, что оружие его лежит рядом.

Поначалу Шамашкар был недоволен. Хотелось домой к привычным делам, обидно было, что слитки свинца, и шерстяные ткани, и большое бронзовое зеркало, что добыл во время грабежа, он уже отправил родным, а в результате не слыхал ни восхищённых возгласов, ни громких похвал. Однако против воли царя человек не может ничего возразить. К тому же в скором времени бывший пращник привык к новому положению. Конечно, война — трудная и опасная работа, но и там нашлось немало приятных моментов. Весело следить, как таран пробивает ворота кажущегося неприступным микдола, сладко ласкают слух стоны пленников, насаженных рёбрами на острые колья. А уж каких чудес довелось повидать на своём веку! Забиба, царица арабов, платила дань цветными овцами. Шерсть этих животных была изумительным образом окрашена в синий и пурпурный цвет, народ отовсюду сбегался поглазеть на редкостную диковину, и Шамашкар, который был среди стражи, охранявшей удивительное стадо, находил немало поводов для гордости. Хотя, если сказать по правде, овцы были как овцы, они глупо трясли хвостами, бестолково блеяли и всё время норовили шарахнуться куда-то в сторону. И воняло от их пурпурных боков на редкость гадостно.

Впрочем, лучше уж отгонять домой овец, чем пленников. А пленников было нужно много. Целые народы забирал под свою руку любимец Бэла Тигли. В первую очередь угонял ремесленников, людей искусных во всяком мастерстве и художестве. Как бы ни был жарок бой, Шамашкар знал, что покорённый город нельзя грабить, прежде чем не пройдут по его улицам люди, которым рабе-кали поручил отбирать мастеров. И лишь когда выедут из разбитых ворот повозки, можно добирать всё, что осталось, жечь дома, рубить пальмы, заваливать камнями источники, чтобы благодатная земля превратилась в пустыню и никогда отсюда не звучало угрозы Ашшуру. Они переселили на новые места народы дамуну, яалила, наккабая и будая, причислив их к жителям Ассирии, установив для них справедливость и возложив все повинности, которые должны нести исконные ассирийцы.

Шамашкар шагал по дорогам Ура и Арпада, и враги растекались при виде его меча, словно вода перед носом лодки. От страха дрожали их жилы и сперма иссохла, как у евнуха. Великое царство раскинулось от солёных вод Бит-Якина до страны Бакни на востоке. Вечерами у бивачных костров солдаты обсуждали небывалые новшества, придуманные и введённые царём. Сам Тигли пришёл к власти на солдатских мечах, подняв мятеж в провинции Кальху, и теперь немало сил положил, чтобы никто из наместников не забрал достаточно власти, чтобы провести в жизнь подобные мечты. В стране больше не было рабани — наместников, управлявших большими провинциями, каждая провинция была разделена на пять или шесть областей, для управления которыми уже не требовались наместники, а лишь назначаемый чиновник — массену. Высокий титул рабани сохранился лишь за наследным принцем Салманасаром. К тому же массену назначались исключительно из числа дворцовых евнухов. У кого нет детей, тот не сможет основать династии и, значит, не опасен. Никогда ещё гарем не был в такой силе, в его тёмных комнатах решались судьбы царств. Вернее, сановники думали, что они что-то решают, на самом деле судьбы царств решал железный меч Шамашкара. Люди моря — финикийцы, иудеи, не знающие бога, крикливые арабы — все пали перед железным ассирийским мечом, и стон шёл по земле.

А потом случилась великая несправедливость, о которой Шамашкар очень не любил вспоминать.

Царский полк двигался по землям Вавилона, внушая непокорным, как следует себя вести, когда приходит хозяин. Всё было как предписано богами, враг не устоял, смелость его ушла, и он облачился во вретище. Однако нашлись безумцы, заградившие дорогу войску. Боевые колесницы вавилонян врезались в ряды ассирийцев. На каждой колеснице стояли щитоносец и лучник, обвязанный вожжами. Топот копыт, ржание, крики и густое гудение стрел…

Точно такие же колесницы были в войске непобедимого Тигли, и Шамашкар частенько слышал споры воинов: чья работа трудней и ответственней. Один должен огромным, в человеческий рост щитом, сплетённым из тростника и обитым кожей, прикрывать от ударов себя и своего товарища. Причём делать это надо так, чтобы не закрывать обзора, не мешать управлять колесницей и пускать стрелы. Второй — бьёт во врага из тяжёлого лука, одновременно управляя упряжкой коней. Конечно, кони хорошо выезжены и слушаются голоса, а на всякий случай вожжи обвязаны вокруг поясницы стрелка, так что он может, не прекращая стрельбы, движением тела направлять коней. Кто решит, чей труд достойней? И вечной обидой для стрелков и щитоносцев оказывалось то, что самая большая выдача вина и самое крупное вознаграждение полагалось не им, а мукил аппати — воинам, строящим дороги, без которых боевая колесница окажется совершенно беспомощной (Илья Ильич, который в эту минуту кинул из-под бровей оценивающий взгляд на задумавшегося стражника, согласился бы с мудрым решением царя Тигли).

И вот там, в мелкой стычке, для которой не нашлось места на глиняных таблицах, вражеское оружие достало Шамашкара. Срезень — тяжёлая стрела, у которой вместо заострённого наконечника красуется вогнутое лезвие, формой напоминающее полумесяц. В полёте такая стрела гудит наподобие шмеля, и звук этот, для земледельца знаменующий мирное начало лета, воину напоминает о смерти. Срезень с лёгкостью перерубает руку или ногу, но серповидное лезвие специально изогнуто по форме шеи. Именно в шею и ударила проклятая стрела Шамашкара. Сбоку ударила, так что не помогла даже завитая и умащенная маслом накладная борода.

Не было боли, только мир крутанулся, словно в те давние мгновения, когда отец подбрасывал маленького Шамаша и ловил его, смеясь над детским визгом. Вот так же швырнуло ударом срубленную голову Шамашкара. А потом он обнаружил себя среди бесплотной пустыни, безоружным и раздетым, и долго ощупывал шею, стараясь убедиться, что голова крепко держится там, где ей положено.

В нихиле его встретили темнокожие египтяне и попытались обратить в рабство. Угрожая копьями, они хотели заставить высыпать деньги из кошеля, оказавшегося на перерубленной шее, но Шамашкар воспротивился и неожиданно сумел голыми руками разбросать вооружённых противников и уйти в «пустыню облаков» — так он называл про себя нихиль. Вскоре он встретил своих и узнал о смысле посмертных денег (великолепная вещь, что пожелаешь, то и сбудется! Не иначе отец богов Ашшур поделился с людьми крохой своего всемогущества).

Очень быстро он привык к новой жизни и, вернув себе железный меч, пошёл биться с египтянами, жителями Вавилона и Дамаска, с другими народами, порой вовсе неведомыми, которые оказались на удивление сильны. Враги не желали умирать от ударов, не иначе их боги тоже дали своим детям частицу всемогущества, отменив приговор Мамиту. Всякая победа немедленно оборачивалась поражением, походы требовали денег, которые почти никогда не возвращались после боёв, а новые деньги прибывали всё реже, родственники — да уязвит их печень тарантул! — вместо того чтобы день и ночь вспоминать об умерших, занимались ничтожными живыми делами, посадив воинов Ашшура на голодный паёк.

Так продолжалось до той поры, пока в заоблачном мире не появился окончивший земные дела мудрый царь Тигли.

С той давней поры, как отец богов Ашшур сотворил небо и землю из тела убитой им Тиамат, минуло множество царей, и многоучёная владычица Белет-цери устала записывать их имена. Цари являлись в облачный мир в блеске и славе, они пытались создавать царства, они требовали дани от покорённых народов и налогов от собственных подданных. Кое-кто по старой памяти даже платил, приближая своё исчезновение, а вместе с тем и гибель царства. Сами цари погибали редко, обращаясь в духов, бродящих среди развалин.

Тигли, во всём любивший новшества, не пошёл по этому пути. Конечно, он, как и его предшественники, собрал верных, но не двинулся в поход, а прежде всего выспросил каждого об удивительных особенностях загробного мира. Потом он заставил сражаться воинов перед своим лицом, обещая победителю награду и благоволение, но прежде награды проверял, насколько изменилось содержание их кошелей. Он восстановил царский полк, и впервые под сумрачным небом прозвучали слова: «Жалованье — шестьдесят монет в день». После этого Шамашкар, в кошеле которого было почти пусто, готов был на всё ради доброго царя Тигли. Но приказ, который им объявили перед началом первого похода Тиглатплассара в загробном царстве, поверг старого солдата в недоумение. Ему запретили нападать! Войско, состоящее из одних только меченосцев, вышло в путь, имея строжайший приказ: никого не убивать.

И без того, не имея прикрытия, они должны были стать лёгкой добычей вражеских лучников и пращников, но ведь им ещё было приказано не обнажать мечей, прикрываясь только щитами. А меч, уж коли он вытащен, применять только для обороны, не смея ударить врага. Кто нарушит приказ, тот останется без жалованья и вина весь месяц. Разумеется, с такими приказами победы не дождёшься. Эламиты, на которых они напали, обратили ассирийское войско в бегство. Впервые обладатели железных мечей бежали с поля боя!

Зато когда рассеянное войско собралось, обнаружилось, что у каждого, на кого обрушился оставшийся безответным вражеский удар, заметно добавилось денег в кожаном кошеле. Девять десятых прибыли забрал царь, но и того, что осталось, хватило на хорошую гулянку, где, как повелось, пили за славную победу, одержанную ассирийским войском. Хотя многие так и не избавились от удивления при виде такой победы.

На добытые деньги Тиглатплассар выстроил крепость-микдол: систему башен, связанных длинной земляной стеной. Землю для строительства пришлось творить из податливого тумана. Солдаты ворчали, но в глубине души были довольны, что ходят по твёрдому, не проваливаясь на каждом шагу, словно в дельте Евфрата. Вот где мукил аппати, занимавшиеся строительством, доказали, что не зря едят хлеб.

Остатки этого вала и сейчас видны рядом с новой крепостной стеной. Там всякий день гуляют жители раскинувшегося возле Цитадели поселения. Именно от них, а не от кочевников, которых теперь с собаками не найдёшь, охраняет Шамашкар глинобитную стену крепости.

Внутри микдола были поселены простые люди, свои и чужие, без разбору. Им царь обещал защиту и покровительство в обмен на очень небольшой ежемесячный налог. Люди, уставшие от того, что созданное ими немедленно разрушается, соглашались, тем более что денег у них было больше, чем у любого воина, ведь раб, пастух или землепашец редко когда могли нанести удар грабителю и, значит, после каждого грабежа оказывались с барышом. Дивно устроено царство мёртвых, правильно рассказывали старики, что там всё наоборот!

Когда по нихилю разнеслась весть о богатом городе, немедленно нашлись желающие его завоевать. Они приходили великими и малыми отрядами, но все ушли ни с чем. Поначалу было трудно обороняться, не ударяя мечом, а лишь отбивая удары, не нанося раны, а получая их. И всё же именно такой бой приносил победу. После двух или трёх удачных ударов враг уже ничего не мог сделать и впустую размахивал оружием, неспособным достать защитников стены. Раненые воины отходили за спины товарищей, лечить раны и подсчитывать барыши, убитые возвращались на следующий день с кошелями, полными денег, а враги уползали, не получив ни единой царапины, но лишившись всего состояния.

Когда-то, разделив страну на шестьдесят областей и вручив управление евнухам-массену (арабы называли этих людей эмирами), Тиглатплассар все заботы о процветании крошечного удела переложил на их ожиревшие плечи, сам ограничившись получением налогов и рекрутов в царское войско. Точно так же и здесь мудрый правитель открывал ворота царской крепости перед всяким, кто хочет жить мирно и согласен платить за это. При этом житель Цитадели мог кланяться любым богам, говорить на любом языке, вовсе не признавать ассирийского владычества и даже не знать о существовании владыки определяющей судьбы. Почестями и рёвом труб Тиглатплассар пресытился ещё в прежней жизни.

Когда желающих поселиться в Цитадели стало слишком много, плата была повышена, а затем поднималась ещё несколько раз, так что простой обыватель уже не мог там жить. Зато рядом со стенами появилось целое поселение, обитатели которого называли себя «живущими в мире». Как и полагается, главная опасность исходила именно оттуда: по ночам бандиты, вооружённые длинными ножами, ползли на стены, мечтая проникнуть в богатые дома жителей Цитадели. Глупцы, подобные ишаку, не знали, что стражники давно умеют видеть в темноте и разучились спать на посту. Шамашкар лишь посмеивался, глядя на старания воров. Пару раз он даже позволял себя порезать, а потом пил на вырученные деньги жёлтое финиковое вино.

Шамашкар мало задумывался о жизни, он просто брал от неё, что считал нужным: вино, женщин и войну. Война в мире серых облаков оказалась иной, чем в первой жизни, но ведь это ничего не значит. Побеждает не тот, кто первым ударил, а тот, кто победил. А он, любимец царя Тигли, непобедим, ибо могуч и вооружён отличным железным мечом. Ни медь, ни бронза не могут противостоять железу, и ничья сила не может противостоять мощи сынов Ашшура. Давно уже не появляются под крепкими стенами войска Мидии и Элама, и вечный противник Вавилон не присылает своих сынов. Все они умерли, и память о них стёрлась. Другие народы живут в городе, раскинувшемся у стен, и враги нападают уже не для того, чтобы разрушить Цитадель и ограбить жителей, но желая занять место истинных хозяев, чтобы самим охранять покой живущих.

Дважды это им удавалось, и тогда среди воинов, искони защищавших Цитадель, появлялись чужаки. Первый раз Цитадель была взята чуть ли не случайно. Римляне, грубый варварский народ, в ту пору возвысились ненадолго и, считая себя хозяевами мира, вздумали захватить власть в Цитадели. О том, что готовится нападение, было известно заранее, только слепой мог бы не заметить его, и воины уже предвкушали, как станут тратить деньги побеждённых. Нескольким воинам атакующей когорты опрометчиво позволили подняться на стену, чтобы они могли как следует потратиться в бою. Но когда на стене завязалась свалка, плебеи, собравшиеся поглазеть на кровавое зрелище, повытаскивали ножи и с криком кинулись добывать себе места наверху. Часть римлян, наученные горьким опытом недавних гладиаторских бунтов, спешно поворотила мечи против черни, так что бить их было уже нельзя. По счастью, догадливых оказалось не так много, а остальных воины Ашшура просто пошвыряли вниз, под ноги разъярённой черни. Там случился взаимный мордобой с бесцельной тратой денег. И всё же несколько кичливых римлян остались служить в гарнизоне и со временем даже перестали восприниматься чужаками.

Прошло чуть меньше двух сотен лет, и приятелей Шамашкара проредило ещё раз. Вернее, не проредило, поскольку в ту войну никто не погиб, а разбавило чужаками. Самое удивительное, что это произошло чуть ли не с ведома царственного Тигли. Мудрый владыка знал, что небрежением потомков и решением судеб его земное царство разрушилось и память о нём сгинула, что жив он только благодаря своим здешним заслугам. Потому особое внимание Тиглатплассара Третьего привлекали те жители Цитадели, память о которых не убывала спустя полсотни лет со дня их кончины, а возрастала, словно покойник поднесь пребывал среди живых. К таким людям великий царь приходил как равный, чтобы учиться мудрости. Так он оказался в доме прославленного полководца Чжугэ Ляна, чьё имя в поднебесной империи известно всякому и не забудется вовеки. Там среди неспешного разговора о делах земных и потусторонних прозвучали слова: «Нет такой крепости, которую было бы нельзя взять». И когда ассириец напомнил о своём неприступном микдоле, Чжугэ Лян ответил, поглаживая редкую седую бороду: «Эту крепость, как и любую другую, можно взять штурмом. Вопрос в том, нужно ли её брать».

Что-то в этой беседе осталось недосказанным, так что Тиглатплассар, вернувшись в свои покои, приказал усилить стражу на стенах и быть особо бдительными. Предчувствие не обмануло, через несколько дней под стенами появилась толпа вооружённых китайцев. Они громко кричали и размахивали оружием, так что даже самый сонный охранник успел бы проснуться и приготовиться к бою. И только потом желтокожие двинулись на приступ.

Заранее предвкушая прибыльное развлечение, ассирийцы раздвинулись, допустив на стену первый ряд атакующих. Дело было знакомое — несколько ударов, и китайцев, лишившихся своих монет, можно будет скинуть на головы тех, кто теснится внизу. Однако именно этих нескольких ударов и не последовало. Поднявшиеся на гребень обернулись ко второму ряду атакующих и принялись не зло, но торопливо спихивать их вниз. Тогда ещё никто не знал, что весь второй ряд составляют воины, не имеющие денег. Их кошели были обвязаны ритуальными шёлковыми шнурками в знак того, что владелец не желает тратить ни единого поминальничка. Разумеется, и вреда они не могли причинить ни малейшего, и немедленно обратились в бегство. Зато те китайцы, что отогнали своих товарищей от стен, теперь считались защитниками крепости, нападать на них стало равносильно самоубийству. Несколько рыжебородых, не сразу сообразивших это, были откинуты далеко в нихиль, где могли на досуге размышлять о превратностях переменчивой судьбы. А вышколенные китайцы и не собирались набрасываться на опростоволосившихся ассирийцев. Два войска стояли словно изготовившиеся к драке коты и не знали, что делать.

Второй раз Тиглатплассар появился в покоях китайского полководца, но на этот раз не для философской беседы, а для переговоров.

— Я понял, в чём была моя ошибка. Больше никто из чужих даже края пальца не положит на гребень стены. Их будут гнать раньше. А тех, кто уже поднялся на стену, я готов принять на службу наравне со своими воинами.

— В обороне наверняка найдутся и другие слабые места. Но я рад, царь, что ты принял верное решение. Только принять на службу следует всех, кто участвовал в штурме, — поправил Чжугэ Лян, протянув лист жёлтой рисовой бумаги, покрытый каллиграфически выведенными иероглифами — именами тех, кто сейчас стоял на стене, и тех, кто своим поражением помог им устоять.

— Мне не нужно так много солдат, — возразил царь.

— Не следует оставлять внизу тех, кто знает твою тайну. К тому же я думаю, что вскоре тебе понадобится много солдат. Твоя крепость невелика, а людей, прославленных среди потомков, становится всё больше. Мне кажется, пришла пора строить новую Цитадель, больших размеров, иначе её построят без тебя, и в мире появится два владыки.

— Хорошо, я возьму всех. Но тогда я верну в войско и тех ассирийцев, что были скинуты со стены.

Чжугэ Лян молча поклонился, соглашаясь со словами царя.

— Что ты хочешь для себя?

— Ничего. Ты царь, а я всего лишь полководец, верно служивший своему государю и не завидующий никому. Мне не нужны ни власть, ни почести; пока меня помнят в Поднебесной, у меня будет всё, что требуется человеку моих привычек. А если я буду забыт, то стоит ли длить бесцельные годы?

Они разговаривали долго и неторопливо, и всё это время два войска стояли друг напротив друга, готовые сорваться в бессмысленную резню, и только железная выучка позволила им устоять.

Шамашкар был среди тех, кто отстоял весь срок в первом ряду. Он был готов к любому повороту событий, но искренне обрадовался, услышав команду опустить оружие. Старый солдат нутром чует, когда предстоит весёлая стычка, а когда следует молиться всем игиги, чтобы командир приказал отступить. То, что после несостоявшейся битвы загробный мир изменился, осталось для него незамеченным. Шамашкар как и прежде отстаивал свой срок на стене, бесконечно отрабатывал на плацу приёмы боя, а в свободное время спал или развлекался с девицами. Служба была необременительна, жизнь проста и понятна. Так может неприметно пролететь не две, а двести тысяч лет.

Из города внизу доставляли небывалые чудеса и диковины, предметы роскоши и наслаждения. Шамашкар оставался холоден при виде изысков нового времени, все они напоминали ему крашеных баранов царицы Забибы. Особенно новинки последних лет: яркий, неживой свет, громкая, непривычная музыка, гремящее оружие, самобеглые колесницы, воняющие нефтяным дымом, — всё это во множестве появилось внизу. Удивляло только великое скопление народа, населившего город. Никогда людей не было так много, и никогда они не были так ничтожны.

Сегодня, как и всегда, всё спокойно. Ничтожные ходят внизу, он возвышается над ними, глядя с высоты своего величия. И всё же они знают, что за торжественной неподвижностью скрывается сила, способная сокрушить любого из них и всех сразу. Слизняки ползают у подножия стены, порой они собираются в кучи и лезут на приступ. Тогда он обнажает меч. Не бьёт, он давно отвык ударять мечом, но обнажает его, показывая свою власть. Смешно, на что они надеются? Всякому, имеющему глаза, ясно, что не могут пукалки и пыхалки новых людишек сравниться с прекрасным мечом из настоящего железа. Хотя и за нынешними нужен глаз да глаз. Побеждает тот, кто всегда готов к битве. Вот внизу ходит раб с гремячей трубкой. Раб, конечно, у мужчины должна быть борода, а если ты воин и не можешь носить настоящего мужского украшения, то бороду следует подвязывать, дабы внушать страх робким и обманывать в сражении сильного. А этот, внизу, выбрит, и волосы подрезаны коротко. Значит — раб. И всё же умышляет что-то, иначе не приходил бы со своим жалким оружием. Неподалёку фигляр, канатоходец, вертится на поперечной палке, словно цыплёнок на вертеле. Этот тоже умышляет, иначе не ставил бы своего вертела каждый день на пол-локтя ближе к стенам. Прочие — гуляют, вот только старик в тёмных одеждах смотрит пристально, с прищуром, как глядят враги, готовые кинуться на верную смерть, лишь бы не склонить шею под рабское ярмо. Но что может старик? Пусть глядит и бессильно исходит желчью.

И в этот миг старикашка, стоящий внизу, что-то бросил. Такое случалось часто, хотя и не каждый день. Зависть и кажущаяся безнаказанность порождали подобные выходки. Шамашкар твёрдо помнил приказ: до тех пор, пока выходка не угрожает крепости, — не предпринимать ничего. Они могут орать, плеваться… могут мочиться на стену — провидение само накажет их за это. Они могут кидать камни и помёт в стену, это разрешается. А вот если что-то полетело в стражника, это уже наказуемо. Но необязательно. Выгоднее просто отбить летящую гадость, не трогая дурня, а потом в твоём кошеле прибавится денег. Шамашкар вскинул ладонь, чтобы отразить летящий камень, и лишь потом понял, что бросил в него сумасшедший старик.

Кошель! Точно такой же, что и у самого Шамашкара, какой боги дали всякому пришедшему к подножию крепости. Испугаться Шамашкар не успел. Он успел приготовиться к бою и вызвать подмогу, успел выдернуть меч и встретить удар не грудью, а щитом. А вот на испуг времени уже не хватило: мир качнулся и погас, не дав осознать, какая ужасная несправедливость произошла с ним вот уже второй раз за его долгую жизнь.

* * *

Деньги исполняют волю владельца. Они не умеют быть экономными и расточительными, не подсказывают, что такое хорошо и что такое плохо. Захочет владелец, и всё до последней лямишки пойдёт на создание посреди нихиля игрушечного эдемчика. Захочет — просадит на тараканьих бегах или проиграет в рулетку. Есть такие, азартные, которых не останавливает даже мысль, что проигрывают они не просто деньги, а собственную жизнь в самом прямом смысле слова. Что делать, если без этого мелкого азарта для них жизни всё равно нет.

И когда Илья Ильич не торопясь полез за пазуху, движением, никого не удивляющим, вытащил кисет, а затем резким злым броском метнул его в торчащего на стене стражника, ничто в мироздании не возмутилось таким непригожим поступком. Это только моралисты полагают, что память сохраняется лишь для добрых дел и по самой природе своей призвана созидать. Это не так, разрушать она может ничуть не хуже, и хрестоматийный пример Герострата тому порукой. Пара лямишек ушла на то, чтобы полёт небывалого снаряда был точным и стремительным, поскольку сам Илья Ильич, никогда не отличавшийся в метании гранаты, не мог бы кинуть кошель как следует. Всё остальное богатство бессмысленно растратилось в пустой стихии разрушения. Потом, много дней и лет спустя, Илья Ильич думал порой, что если бы не эти человечески понятные, но неразумные порывы, если бы не дурацкие религиозные представления, заставляющие тысячи людей расшвыривать самих себя, создавая безжизненные райки и эдемчики, если бы не великое множество иных необдуманных поступков, то как бы могло процвести загробное царство! Однако люди хотят разного, и единственная ценность — человеческая память — во многом тратится на то, чтобы изничтожить самое себя.

Не было ни взрыва, ни грохота, ни прочих пиротехнических эффектов. Просто стражник, встретивший щитом летящую бомбу, нелепо взмахнул руками и исчез, словно никого и никогда тут не было.

— Давай! — заорал Илья Ильич, хотя уже видел, что Илюшка и без того бежит к стене, готовясь вспрыгнуть на гребень. Тренированному десантнику подобный прыжок не в диковинку, если, конечно, стену не охраняет тысячелетняя стража.

Сам Илья Ильич тоже бежал, изо всех сил понукая старческие ноги. Он понимал, что на стену ему не вскарабкаться, но до последнего изображал нападение на Цитадель, чтобы ответный удар пришёлся на него, а не на Илюшку.

Илья уже взлетел на невысокую глинобитную стену и стоял там напружинившийся, готовый к бою.

— Бей! — крикнул Илья Ильич.

С неожиданной ясностью он понял, что Илюшка не сможет ударить его и, значит, через секунду будет сброшен с верхушки, так и не сумев закрепить за собой место среди защитников Цитадели.

— Меня подожди! — Сергей, красиво державший на гимнастических кольцах крест, уже всё понял. Он успел соскочить и помчаться вперёд, чтобы встать рядом с товарищем. Не заметив, он сшиб Илью Ильича и уже в прыжке увидел бешеные Илюхины глаза и занесённый для удара приклад.

Илья Ильич, упавший на четвереньки, увидел, как Серёга, не успев зацепиться за край стены, изогнулся и исчез точно так же, как секунду назад рыжебородый охранник. А затем по всему периметру крепостной стены возникли фигуры охранников, и Илью Ильича ударило едва ли не сильнее, чем во время взрыва самодельной арабской бомбы.

* * *

Когда за месяц третий раз кряду приходишь в себя посреди хлябей Лимбо, к этому можно привыкнуть и уже не задаваться вопросом, куда тебя занесло. Хотя на этот раз пробуждение было на редкость мучительным. Болело всё, так что казалось, будто боль не вмещается в слишком маленьком теле и разливается окрест, заставляя болеть разреженный воздух. Даже нихилю под ногами было больно, и эта боль отчётливо ощущалась. Как всегда при слишком сильной боли (такое не забудешь, когда ждёшь укола, а смерть, затаившаяся в печени, грызёт неторопливо и расчётливо), остаётся место для неестественно спокойных мыслей на отвлечённую тему. Казалось, надо бы думать, успел ли Илюшка зафиксироваться на стене, или вакантное место занял так некстати прыгнувший Серёга, а Илье Ильичу вспомнилось, как Илюшка рассказывал о своём соседе — физике. Тот сейчас был бы доволен, ощутив боль, существующую отдельно от тела. Ничего не скажешь, забавная вещь нихиль, и прав был мудрый Аристотель в своих представлениях о бескачественной первоматерии, в которой потенциально скрыто любое качество.

Трудно завозившись, Илья Ильич негнущимися пальцами распустил шнурок кошеля и вывернул его над подставленной ладонью.

Пусто. Ни единой лямишки. Вообще ничего. Странно, что он ещё жив, не задохнулся среди бескачественного нихиля, который бесплатно позволяет только боль. Хотя на сегодняшний день за воздух у него заплачено, да и завтра он тоже ещё не умрёт. Со дня смерти прошло слишком мало времени, множество живых людей помнят его, и значит, даже при самом плохом раскладе он не исчезнет, а обратится в призрак, подобно тем квазиисторическим личностям, что обитают где-то на задворках Цитадели. У города — Отработка, а у Цитадели — квартал призраков. Жаль, что они с Илюшкой не удосужились сходить туда, сейчас по крайней мере знал бы, чего ожидать. Говорят, у них собственная память выпадает, бормочут бедняги то немногое, что сохранилось о них среди памятливых живых людей. Этакие склеротики загробного царства. Не хотелось бы попасть туда, лучше уж сразу…

Денег не осталось ни лямишки, но одежда цела, зубы, которых в реальном восьмидесятилетии почти не оставалось, сейчас при себе, да и возможности полиглота, видимо, сохранились. Цитадель била аккуратно, стараясь наказать как следует, но не повредить того, за что плачено живыми деньгами. Ничего не скажешь — профессиональная работа: получил по полной программе, и ни единой лямишки штрафа. Всё при себе, вот только компас, поставленный на Илюшку, молчит, словно и не было никогда ни компаса, ни Илюшки. Неужто всё-таки сын сейчас в Цитадели?

Невнятное рычание заставило Илью Ильича обернуться. К нему, размешивая ногами бесплотный нихиль, мчался рыжебородый стражник. Лицо его было страшно, на губах выступила пена.

— Шакал! — хрипел он. — Падаль! Я растопчу тебя в кашу, порву голыми руками!

Пугаться Илье Ильичу было уже нечего, поэтому он обезоруживающе улыбнулся и хотел что-то сказать. Потом он сам не мог вспомнить, что именно, потому что тяжёлый кулак рыжебородого с размаху впечатался в подбородок. Свамбо или Апеллес и не заметили бы такого тычка, но Илья Ильич немедля кувырнулся в нихиль. Недавно вставленные зубы ляскнули, рот наполнился кровью. Боль, только начавшая утихать, полыхнула с новой силой.

Стражник наклонился, сгрёб Илью Ильича за грудки, рывком поставил на ноги и, прежде чем тот успел вскинуть руки, чтобы защитить лицо, вмазал каменным кулаком в глаз. Илья Ильич не упал только потому, что противник продолжал держать его за лацканы. Следующий удар пришёлся в солнечное сплетение, и тут же двумя сцепленными руками по шее. Илья Ильич, которого больше не удерживала лапа разъярённого воина, мешком рухнул в нихиль. Он уже не пытался защищаться, сознание мутилось, тело не слушалось, и оставалось покорно дожидаться, когда бушующая тварь соблаговолит добить его.

Словно в замедленном кино видел Илья Ильич, как убийца заносит ногу для удара. Последствия представлялись мрачно и отчётливо: сломанные рёбра, отбитая печень… В долгой жизни Ильи Ильича бывало всякое, но подобное только в кино видеть доводилось, да и то в старых лентах такого не показывали. И словно в кино у спятившего режиссёра, который вдруг спутал боевик с фантастическим триллером, фигура рыжебородого заколебалась в сером воздухе, теряя очертания, взметнулось облачко серебристой пыли, а потом на Илью Ильича упала пустая, пахнущая чужим потом одежда. Закон, о существовании которого забыл и Илья Ильич, и его противник, свершился с механической неотвратимостью. С каждым ударом в кошеле рыжебородого убывало денег, и едва он отвёл душу на всю сумму, нихиль забрал его себе. Уж этому человеку, о котором в памяти людей не осталось ничего, не грозила судьба призрака. Нихиль и есть нихиль. Ничем он был, в ничто и обратился.

Илья Ильич сплюнул кровь, проверяя, целы ли зубы, хотя и странно заботиться о таких вещах, когда самому осталось существовать в плотском облике от силы один день. Зубы шатались, но, кажется, были целы.

С брезгливым интересом Илья Ильич шелохнул опустевшие вещи рыжебородого. Кафтан из грубого льна, а медные бляхи, отсутствие которых так удивило Илью Ильича, оказывается, вшиты с исподу. Внутри кафтана, рукава в рукава, вложено что-то вроде рубашки. Надо же, хлопчатобумажная… Любопытно, был ли у ассирийцев хлопок, или это дань новому времени? Хотя кафтан тоже подбит ватой, так что, видимо, своё, по моде тех лет. Вместо штанов — опоясание, длинная лента материи с бахромой по краю. Илюшка рассказывал, что во время штурма крепостей воины, оказавшиеся на гребне, скидывали опоясания и с их помощью втаскивали на стену ждущих товарищей. А дальше, видимо, воевали с голой задницей, потому что обернуть эту штуку вокруг чресл — задача не из простых. Вся одежда грязная, засалена до крайней степени. Хорошо хоть вшей здесь не бывает, а если и бывают, то за особую плату. Сапоги с подмёткой, вывернутой на носок, чтобы не так сильно снашивались на каменистых дорогах. Таким сапогом припаять — мало не покажется. Изношены чуть не до дыр. И этому человеку завидует всё царство мёртвых?! Хотя, скорей всего, он просто не знал, что можно жить комфортней. Он получал от жизни всё, что пожелает, и не виноват, что скудная фантазия не умела пожелать чистой одежды… Меч, дурно выкованный из дурного железа. Странно, вроде бы — Древний мир, у них там бронзовый век должен быть. Во всяком случае, в школе так учили. В Египте метеоритное железо было дороже серебра. Опять дань новым веяниям или обычное незнание истории, отличающее чуть не всякого русского человека?

Илья Ильич поднял грубо сделанный медный браслет, сунул в карман — на память. Странно — на память о человеке, который только что бесследно рассыпался именно потому, что памяти о нём у людей не осталось. Браслет был тяжёл и ещё хранил тепло чужой руки.

Потом внимание привлёк кожаный мешочек — кисет для денег, в точности такой же, как у самого Ильи Ильича. Выходит, за тысячи лет внешний вид кошеля ничуть не изменился. Быть может, в таких вот ксивниках наши неандертальские пращуры хранили своё немудрящее достояние — скребок, проколку, пару кремешков для высекания огня. И с тех самых пор, едва у людей появилось представление о самих себе и память об умерших, умершие стали воскресать среди нихиля с кожаными мешочками на шее. Интересно, какого вида были в ту пору поминальнички — мнемоны и лямишки каменного века? Особо причудливые каури, не иначе, говорят, эти ракушки по всей ойкумене в качестве денег ходили, и на заполярном Урале археологи находят в могильниках тропическую ракушку.

В мешочек Илья Ильич заглянуть не успел, от первого же прикосновения истлевшая кожа расползлась, и чужой кошелёк рассыпался, канув в нихиль. Что ж, это правильно, такая вещь владельца переживать не должна.

Потеряв интерес к трофейному барахлу, Илья Ильич хотел было встать и тихонечко, пешим по конному, как полагается вконец обнищавшему жителю Отработки, направиться к дому. Как ни верти, но Илюшкина комнатка теперь его, а за комнату заплачено сполна, так что она переживёт своего владельца. Однако приступ дурноты опрокинул его обратно в нихиль. Чёрт бы подрал проклятого ассирийца! Последний удар двумя руками по затылку явно вызвал сотрясение мозга, так что идти куда бы то ни было оказалось совершенно невозможно. Придётся куковать тут, без капли воды, так что даже рот, полный крови и желчи, не прополоскать. Илья Ильич скорчился в позе младенца в утробе и приготовился к долгому и мучительному ожиданию.

— Иду, сударь, иду! — послышался голос.

Илья Ильич разлепил один глаз, тот, по которому не приложился кулак стражника, и увидал сыщика Афоню. В свою очередь тот, увидав бедственное положение Ильи Ильича, всплеснул руками и воскликнул:

— А я гадаю, чего у меня компас так странно сработал!

Глянул в избитое, вновь постаревшее лицо, сокрушённо покачал головой.

— Говорил я, земеля, рано тебе в город. Ну что, на кого ты там попёр как не надо?

— На Цитадель, — признался Илья Ильич.

— Ой-я! — Сыщик страдальчески схватился за щёку, словно у него заныли зубы. — Хуже ничего придумать не мог! И деньги небось все профукал.

— До последней лямишки. Только что проверял.

— И что теперь?

Илья Ильич не ответил, ему вновь стало дурно. Тягучая желчная рвота обжигала горло.

— Ну чего с тобой делать, земеля, — посочувствовал Афанасий. — Давай, пошли. Буду тебе по две лямишки на день выдавать. Одну на воздух, а другую — чтобы уйгур во дворе спать разрешил и водички дал. — Афанасий поморщился страдальчески и добавил: — Ты не думай, я тебя не за красивые глаза ссужаю, а потому что ты ещё свежак, тебе ещё деньги приходить будут. Как появятся — отдашь, я таких, как ты, знаю, ты отдашь. Вставай, тут недалеко, своими ногами дойдём.

Илья Ильич попытался встать и не смог. Голова болела нестерпимо, ноги подкашивались.

— Ить, как тебя корёжит, — заметил Афанасий. — В другой раз прежде думать будешь, а не лезть нахрапом, куда не просили. Что мне теперь, на закорках тебя переть? У меня денег тоже не полный амбар, после тебя удачу как отрезало, ни одного человечка не отыскал.

Наставительный голос мучил больную голову несказанно, Илья Ильич не выдержал и застонал сквозь сжатые зубы.

— Ладно, где моя не пропадала, — сжалился резонёрствующий сыщик, — довезу тебя.

Афоня наклонился поднять тряпки, которые, видимо, принимал за вещи Ильи Ильича. Из кучи тряпья вывалилась завитая, выкрашенная хной накладная борода.

— Ишь ты, поди ж ты, что ж ты говоришь! — восхитился Афоня. — Это ты стражником наряжался, что ли? Думал, не признают, да? Не, тебя ещё учить и учить. Меня слушать надо было, если жизни не понимаешь! Ты ещё свой маскарад придумать не успел, а они там на стене уже всё знали и посмеивались. Усёк теперь, голова еловая?

— Это не моё, — выдавил Илья Ильич. — Это настоящий стражник был. Я его со стены скинул, а он меня избил. Лупил, пока сам не рассыпался.

Афоня замер с раскрытым ртом, затем гулко сглотнул и переспросил:

— Настоящий стражник? Из Цитадели?

Илья Ильич кивнул, с трудом сдержав вскрик от полыхнувшей в затылке боли.

— И это он тебя тут изволтузил?

— Он.

— Ты не врёшь? — свистящим шёпотом спросил Афоня. — Так у тебя же денег должен быть полный кисет! За этакую кулачную расправу! Если бы у него денег не было, он тебя и пальцем коснуться не сумел, махал бы кулаками что мельница — и всё впустую.

Только теперь эта очевидная для загробного мира истина вошла в больную голову Ильи Ильича. Непослушными пальцами он распустил завязку, и на подставленную ладонь потекла струйка лямишек.

— Ого! — возопил Афоня. — Да ты богач! Ты глянь, сколько их у тебя!

— Только что ни единой не было, — смущённо пробормотал уличённый Илья Ильич.

— Так небось до драки смотрел?

— Какая там драка… Бил он меня и сдачи не просил.

— Так, — переходя на деловой тон, сказал Афанасий. — Давай-ка я тебя подлечу…

— Сам… — не согласился смурной Илья Ильич.

— Опять наделаешь как не надо, — поморщился Афанасий, но настаивать не стал, лишь посоветовал: — Голову поправь, а синяки да шишки сами пройдут, нечего на это деньги швырять. Экономить приучайся. Экономия, она, брат, должна быть экономной.

— Экономика, — машинально поправил Илья Ильич.

— Тебе виднее, ты у нас профессор. А экономить всё равно приучайся, тех денег, что прежде, у тебя уже не будет. Небось дома и сороковины прошли, так что особо вспоминать тебя больше не станут.

Голову отпустило разом, словно и не болела она никогда, лишь рвотный вкус во рту никуда не делся, напоминая о недавних страданиях. Илья Ильич осторожно поднялся, не доверяя обретённому здоровью.

— Рёбра-то целы? — заботливо спросил Афанасий.

— Вроде целы.

— Ну, тогда пошли.

Таверна уйгура ничуть не изменилась, что показалось даже странным, ведь с самим Ильёй Ильичом за эти же дни случилось столько всего, что на несколько лет могло хватить. Уйгур встретил их поклонами, взгляд его на мгновение задержался на вспухшей физиономии гостя, но и теперь восточный человек дипломатично промолчал, никак не высказав своего удивления. Зато Афоня дал волю чувствам.

— Ты гляди, — закричал он, дёргая уйгура за рукав, — видишь, кто пришёл? А ты говорил — не вернётся! Нет, старая дружба не ржавеет!

Илья Ильич усмехнулся потаённо и ничего не сказал.

Вновь, словно в первый день, выставленный на улицу столик был накрыт крахмальной скатертью, объявились кушанья, о доброй половине которых Илья Ильич и не слыхивал. И когда Афоня извлёк из воздуха четверть «Смирновской», в том не было уже ничего удивительного, а только дань традиции.

— Со здоровьичком! — произнёс тост благодушествующий Афанасий.

За это Илья Ильич выпил с готовностью.

Закусили лосиной губой, тушённой в сметане. Квакер, видимо окончательно перешедший на должность полового, принёс с кухни блины с припёком и мёд. Афоня, щуря сытые глазки, наклонился к Илье Ильичу и шёпотом спросил:

— Слушай, как тебя всё-таки угораздило стражника прикончить? Они же бессмертные.

— Сам помер, — коротко ответил Илья Ильич. — Бил меня, пока деньги не кончились, а там и рассыпался.

— Так ты его действительно со стены сбил или просто в Городе встретил и до того довёл, что он на тебя с кулаками кинулся?

— Со стены.

— Чудеса на постном масле! Сам бы не видел, не поверил бы ни в жисть. А как ты его?..

— Старался… — Илья Ильич пожал плечами.

Афоня понял, что подробностей не дождётся, и вновь перешёл на менторский тон.

— А всё равно, как ни верти, получается, что ты в прогаре. Денег нет, омоложаться заново нужно будет, а что стражника ты порешил, так на его месте уже кто-то другой стоит.

— Не кто-то, а мой сын.

— А!.. Тогда понятно. Значит, как ты этого дурачка сделал — тоже не скажешь. А вот у меня детей нету, даже случайных. Я проверял, тут это нетрудно узнать, осталась в живом мире твоя кровь или ты весь сюда убыл.

— Я тоже весь, — сказал Илья Ильич. — Сын у меня молодым погиб, не успел пожить.

Афоня кивнул и наполнил стаканчики. Выпили ещё по одной. Говорить было не о чем, и Илья Ильич, удивляясь самому себе, запел на мотив старой песни «Полюшко-поле» текст, слышанный от студентов-стройотрядовцев на прокладке трассы:

Глокая куздра штеко будланула бокра,

И теперь она куздрючит тукастенького бокрёнка!

Очень хорошо слова эти ложились на ситуацию, объясняли всё и всё оправдывали. Зачем зря трепать языком, когда можно спеть, и всё станет понятно? В прежней жизни он бы ни за что не позволил себе такого, но сейчас… какие могут быть комплексы? Единственное неотъемлемое право усопшего — быть собой. Поётся, значит пой, и пусть кто-нибудь попытается осудить тебя за несоответствие месту, времени или ситуации.

Афанасий некоторое время слушал молча, потом, ничего не спрашивая, начал подпевать, и вскоре они пели на два голоса:

Ой ты, куздра, зачем ты будланула бокра?

Ведь у бокра был бокрёнок, очень тукастенький бокрёнок!

Глава седьмая

Компас замолк. Много лет кряду она ежедневно слушала его тонкие гудки, возвещавшие, что с сыном всё в порядке, насколько может быть порядок с человеком, давно ушедшим из жизни. И вдруг — тишина. Полная. Могильная тишина.

Сначала она подумала на самое простое: сын поставил блок, не хочет, чтобы она знала хоть что-то о его житье. И объяснение этому было подходящее: долгожитель-муж встретился с Илюшкой и восстановил его против матери. То есть особо восстанавливать там было нечего, ригорист Илья не простил матери её работы, но муженёк напомнил, чем ещё можно досадить бывшей супруге. Потом в голову пришло простое соображение, что муж ничего о её нынешней жизни не знает, во всяком случае не знал до недавнего времени, что полжизни назад он похоронил её всерьёз и навсегда, не надеясь на встречу, и потому никакой злости и обиды накопить за эти годы не мог. Это у неё злость на саму себя и обида за несложившуюся жизнь переродились в недоброжелательство к мужу, оставшемуся жить, поступившему умнее, чем она.

Тогда пришёл страх. Если Илюшка не поставил блока, не заслонился от матери стеной молчания, то куда он делся? Вдруг он в один день растратил все свои деньги и вновь погиб, прежде чем мать успела помочь ему? А ведь такое запросто может случиться, мальчик привык жить, ни в чём себе не отказывая, а теперь, когда отец тоже здесь и не вспоминает его каждый день, Илюшка мог и не рассчитать, разом пустив деньги на ветер.

Людмила успокаивала себя, что даже в этом случае сын не исчезнет бесследно, а обратится в призрак, ведь документы в военных архивах хранятся, «Книга памяти» издана, но от подобных успокоений становилось ещё хуже.

А в сожителе, как назло, словно что-то человеческое проснулось. Он сидел на топчане, время от времени вопросительно поглядывал на Людмилу, но, не дождавшись слов, начинал тянуть заунывную, выматывающую душу песню. Песни, которые пел зомбак, были без слов: одна весёлая и одна унылая. Сегодня весёлой не было слышно, зомбак с небольшими завываниями тянул одну и ту же ноту, от которой у Вселенной начинали болеть зубы. Прежде Людмила не злилась на эти песнопения, лишь удивлялась порой, неужто из подобных завываний родились знаменитые тирольские йодли? Места вроде те самые, зомбак в живом мире, где сыскалось его вмёрзшее в лёд тело, носит гордое звание тирольского человека. И учёные спорят, был ли он предком современных людей, или же приходится им двоюродным пращуром. А чего спорить? Ясно же, что не был он ничьим предком, помер бездетным, замёрз на Альпийском перевале. Те, у кого дети есть, так своей жизнью не кидаются.

В конце концов Людмила не выдержала, споро собралась и вышла, заперев дверь снаружи на щеколду, чтобы зомбак в приступе неожиданной активности не умотал куда-нибудь в нихиль. Хотя, скорей всего, он так и будет сидеть на топчане и подвывать отвратительным фальцетом. Вот только глядеть с немым вопросом ему будет не на кого.

Где живёт Илюшка, она знала отлично, хотя уже лет пятнадцать не появлялась в его квартире. Сын не гнал, но и не привечал родную мать, так что немногие встречи происходили где-нибудь на нейтральной территории.

Квартира оказалась не заперта. Собственно говоря, потратив определённую сумму денег, можно открыть любой замок, но именно поэтому соваться без спроса в чужие дома было не принято. Себе дороже обойдётся. Но сейчас дверь не прикрывалась ни единой лямишкой, так что Людмила смогла беспрепятственно зайти и оглядеться. Сразу стало ясно, что покойный муж побывал здесь совсем недавно: нигде не видать ни единого окурка, и даже в воздухе не чувствуется табачного запаха, Илья-старший терпеть ненавидел курево.

И что теперь? Пойти опрашивать соседей? Так ведь наверняка никто ничего не слыхал, не знает, не видал… Сидеть и ждать, рискуя, что зомбак упрётся куда не следует, а она лёгкой пташкой вылетит с работы, которая теперь необходима как никогда? Илью ещё будут поминать, а она — кому нужна?

Ничего не высидев, Людмила прошла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь.

Вообще дома в городе представляли странное явление. Снаружи это были самые обычные дома, какие высятся в фешенебельном центре любого крупного города. Но внутри обнаруживалось невероятное смешение стилей, ибо свою квартиру всякий планировал исходя из собственных вкусов и предпочтений, а в дом квартира вписывалась лишь оттого, что людям свойственно жаться друг к другу, и если очень немногие способны купить собственный особняк на окраине или в центре, то и жилище, дрейфующее среди нихиля, способно удовлетворить лишь крайне нелюдимого мизантропа. Но уж зато разнообразие квартир превышало всякое воображение. Конечно, большинство людей воссоздавали то жилище, к которому привыкли в прежней жизни, разве что слегка улучшали свой быт. Так было дешевле и привычнее. Но кое-кто устраивал истинную фантасмагорию, благо что тонкие с виду стены обеспечивали абсолютную изоляцию от соседей.

Едва палец коснулся кнопочки звонка, как дверь распахнулась (лямишка долой, а не суйся без дела в чужой дом!), в глаза полыхнул слепящий синий свет и мрачный голос пророкотал:

— Добро пожаловать в истинный рай!

Тьфу ты пропасть! Сновидец… надо же так неудачно напороться. Последние десятилетия их становилось всё больше и больше. И прежде человек, недовольный своим положением, мог залечь в постель, заказавши за небольшую плату приятный сон. Однако случалось, что из подсознания выползали такие монстры, что приятное сновидение оказывалось пострашнее любого кошмара. К тому же рано или поздно приходилось просыпаться. Но теперь можно купить компьютер со специальными программами, которые сновидение корректировали, и миллионы человек ушли из одного ненастоящего мира в другой, ещё более искусственный. «Тень тени» — вспоминали Платона люди грамотные. Сновидцы не посещали зрелищных мероприятий, поскольку в своём придуманном мире могли испытывать любые приключения, они не ходили в кафе и рестораны и вообще ни единой лямишки не тратили на «настоящую» еду, ведь мёртвый умереть от голода не может, а пиршества виртуального мира вполне утоляли привычный голод. Владельцы традиционных развлекательных учреждений скрежетали зубами и толковали о падении нравов и грядущей гибели культуры. Зато всякий, кто мог претендовать на звание программиста, с лёгкостью находил себе занятие. Математики и физики прежних генераций изо всех сил пытались переквалифицироваться, и многим это удавалось, так что к тому времени, когда создатели компьютерных программ начнут умирать от старости, все приличные места в компьютерном бизнесе будут уже заняты. Поневоле задумаешься — стоит ли жить долго?

Людмила уже собиралась отступить и захлопнуть гостеприимно распахнутую дверь, как вдруг почувствовала, что финансовые её потери одной лямишкой не ограничиваются. Проклятье! Если хозяин светящейся берлоги вздумал брать большие деньги за вход в свой дом, он обязан заранее предупреждать об этом посетителей!

Людмила, как и всякий старожил, проведший в городе достаточно много времени, прекрасно знала, что может и чего не может делать один человек в отношении другого. Лямишку за звонок он вполне может слупить, но не десять же мнемонов! А ведь именно на столько полегчал сейчас Людмилин кошелёк.

Людмила задумалась. Можно, конечно, развернуться и уйти, вознегодовав на несправедливость, но не сказав никому ни слова. Тогда деньги вернутся, почти все. Десяток лямишек пропадёт, это стандартные вычеты при любом автоматическом перечислении денег, но всё-таки десять лямишек, а не десять мнемонов. Но с другой стороны… Людмила вдруг усмехнулась коротко и жёстко. С другой стороны, перед ней открылась редкая возможность крепко насолить дуралею, вздумавшему без спросу лазать в чужой кошелёк. Хозяин, не предупредивший о платном входе, оказывается в полной зависимости от уплатившего гостя. Они сейчас словно два боксёра, только один произнёс традиционную формулу честного поединка, а второй зажимает в кулаке те десять мнемонов, что были отняты у него бесчестным образом. Что ж, любезный, сейчас ты получишь удовольствий на всю сумму!

Усмехнувшись ещё раз, Людмила вошла в голубое пламя.

Перед ней вспыхнула надпись: «Выберите оружие».

Игровичок! Людмила умерла в ту пору, когда об этой заразе и слыхом не слыхали, а теперь модное веяние проникло и в загробный мир. Презрительно оттопырив губу, Людмила бегло проглядела предложенный арсенал. Всё понятно, ей предлагается взять на себя роль хищного монстра и на все десять мнемонов натворить безобразий в придуманной сказочной стране, после чего её начнут долго и старательно убивать. Разумеется, тоже понарошку. Не дождёшься, милый. Деньги ты у меня спёр настоящие и по башке получишь на самом деле.

Подойдя к стенду с пометкой «Создать самому», Людмила в полминуты истратила практически весь свой резерв. Прежде ей не приходилось сталкиваться с подобными развлечениями, но она с полувзгляда определила нехитрую логику создателей игрушки. Чем более могучее оружие выбирал игрок, тем меньше ему предоставлялось возможности пустить его в ход. А с оружием ценой в полмнемона с тебя сойдёт семь потов, прежде чем причинишь недругу ущерб на оставшиеся девять с половиной монет.

Прежде чем войти в следующую дверь, Людмила критически оглядела свой наряд. Она уже давно не носила модных вещей и, даже отправившись на поиски сына, не сменила рабочую одежду. Меховая кацавейка и юбка из грубой некрашеной шерсти — думается, там, куда она попадёт, подобный наряд никого не удивит. Бедная пейзанка — именно то, что надо.

За второй голубой пеленой сиял яркий солнечный день. Под ногами травка, ровная, травинка к травинке, направо — лес, скомбинированный из набора повторяющихся деревьев. Пара неопределимых птах вперебивку пускают мелодичные трели. Покуда всё это создано компьютером, который жужжит где-то неподалёку от постели владельца квартиры. А вот как начнётся нечто нестандартное, значит он сам вмешался в цифровую идиллию. Тут уже нужно держать ухо востро.

Налево — поле и красивая деревенька за ним. Видимо, с уничтожения всей этой красоты ей и предлагают начать. И сколько же стоит пожечь деревню и разогнать жителей?.. Две лямишки… Выбери она какой-нибудь огнепал за пять мнемонов, она могла бы разнести полстраны. Но и так несколько лямишек у неё в запасе ещё есть. Прощай, деревенька!

Огнепала у Людмилы не было, поэтому она воспользовалась зажигалкой, с помощью которой ежеутренне растапливала очаг в доме зомбака. Сначала подожгла скирды, расставленные на лугу, а потом, когда пейзане в одинаковых куртках, штанах и деревянных башмаках сбежались тушить сено, перешла к деревне, благополучно подпалив её с трёх концов. Уж теперь-то владелец игрушечной страны узнает о её приходе и примчится на зов.

Безропотные пейзане суетились среди огня, что-то вытаскивая, что-то пытаясь тушить, но пожар, оплаченный двумя ля-мишками, разрастался. Людмиле даже стало жалко несчастных игрушечных человечков, чем-то напоминавших муравьев, суетящихся в разворошённом муравейнике. Тем не менее она, не оглядываясь, отошла по дороге километра на полтора и присела возле развилки на большой плоский камень, вероятно и положенный здесь для этой цели. Долго ждать не пришлось, раздался цокот копыт, и из-за поворота появился всадник. Никаких особых доспехов на нём не было, просто белая рубаха с отложным воротником и непременные кожаные штаны. Шпага в потёртых ножнах была единственным его оружием. О внешности хозяина можно было сказать ещё меньше: волнистые волосы, серые глаза, волевой, гладко выбритый подбородок.

— Красавец, — определила недруга Людмила, — Жан Маре недоделанный.

Сразу было видно, что владелец страны проводит время в пирах и битвах, всякую ночь спит с новой свежеспасённой красавицей и думать не желает о том, чтобы сменить свой индивидуальный рай на нормальное посмертие. Судя по неистребимой инфантильности, это мужик лет этак пятидесяти пяти, инженеришка или чиновник, не наигравшийся в детстве в казаки-разбойники и хотя бы теперь навёрстывающий упущенное. Вот национальность его определить трудно… не азиат, во всяком случае, а каким-нибудь афроамериканцем он может оказаться запросто.

— Милорд! — воззвала со своего камушка Людмила. — На вас наша последняя надежда! Чудовище разорило нашу деревню, дома сожжены, люди убиты…

Всадник приостановил коня.

— Чудовище? — переспросил он, озарив лицо белозубой улыбкой.

— Да, чёрный дракон, ужасный и неуязвимый. — Людмила отвечала фразами со стенда выбора оружия, нимало не сомневаясь, что именно так и должны говорить жители компьютерного сна.

Перевоплощение в чёрного дракона, «ужасного и неуязвимого», было самой дорогой услугой, предлагаемой персонажу. Конечно, витязю придётся изрядно попотеть, прежде чем он угробит чудище, но зато и дракон сможет причинить вреда стране лишь на несколько лямишек. Это был самый приятный вариант для жаждущего развлечений сновидца.

— Хорошо… — протянул герой. Судя по всему, он спешно пытался составить афоризм, который прославит его имя до скончания программы.

— Милорд! — Людмила протянула изготовленную пять минут назад фляжку. — Вот единственное, что у меня осталось! Это вино из подвалов родительского замка. Оно подкрепит вас перед битвой!

Очевидно, дуралей привык получать от случайных встречных всевозможные подарки и приспособления, необходимые для грядущих подвигов, потому что он, ни секунды не колеблясь, принял флягу, небрежным движением вышиб пробку и сделал большой глоток. Лицо его исказилось, герой судорожно принялся плеваться прямо на холку белоснежного коня.

— Ведьма! — прохрипел он. — Отравила!

— А ты чего хотел? — спросила мстительная ведьма. — Чтобы я тебя развлекала за свои же деньги?

— Тварь! — Всадник потянул из ножен шпагу. — Убью!

— Тихо! — Людмила вздёрнула руку с зажатым кошелём. — Я тут в подлинном виде, игровой ресурс у меня полностью вышел, а никаких обязательств честной борьбы я не давала. Ударишь — до самой отработки не расплатишься.

Всадник с проклятием бросил шпагу. Его начало рвать.

— Сволочь ты, — простонал он в промежутке между приступами. — Я тебя пригласил к себе, дал тебе всё, а ты…

— Не пригласил, а затащил, не спросив согласия. Так что теперь — не жалуйся. Кстати, мне некогда, а игровой ресурс, повторяю, у меня кончился. Дальше удерживать меня можешь только за свой счёт. А я тебе разрешения не даю.

— Убирайся! — страдальчески выкрикнул неудачливый драконоборец.

Сон покорно растаял, Людмила очутилась в тесной комнатёнке, в которой обитал любитель сказочных снов. В запасе у неё оставалось ещё пятнадцать лямишек, на которые она могла наделать безответных гадостей, поэтому торопиться Людмила не стала, а принялась оглядывать комнату, прикидывая, чем ещё можно досадить владельцу квартиры. Сам хозяин лежал на неразобранной постели, глаза его были открыты и немигающе уставились на придвинутый к лицу крошечный экранчик. Вероятно, именно так и достигалось слияние сна и компьютерной игры. Людмила громко рассмеялась, обнаружив, что и здесь сновидец создал себе внешность киногероя. Как говорится, если человек дурак, то это надолго. В животе у лежащего громко бурчало. Это пока ещё самовнушение, вирулентная культура дизентерийной палочки, созданная Людмилой, начнёт по-настоящему действовать лишь через пару часов. Всё-таки удачно, что при жизни она была микробиологом, так что создание оружия, которое било и здесь, и во сне, обошлось ей не так дорого. Теперь спящий дурак бросит свои подвиги и станет носиться от одного придуманного знахаря к другому и обосрёт весь свой мир, прежде чем догадается, что это всего лишь сон, а лечиться надо наяву. К этому времени и тут всё будет залито жидким поносом. Жаль, что спящий не ест и не пьёт, а то бы вовек не отмылся. Зато внешность у него сильно испортится, исхудает, бедняга, как щепка, от призрака не отличить будет. И жаловаться некому, выпил дизентерийную культуру он сам, так что всё в рамках законности.

Людмила развернула экран, плюнула на него, а потом придвинула обратно к лицу спящего. Вот так, теперь её ресурс и впрямь полностью исчерпан, и нужно побыстрей выметаться из гостеприимной квартирки.

Теперь, когда месть осуществилась на полную катушку, ей было жаль потерянных мнемонов. Опять же, хорошо, что попался ей индивидуалист, не имеющий за пределами своего сна никаких контактов. А то ведь многие соединяют свои компьютеры в единую сеть и ведут там жизнь, почти не отличающуюся от настоящего загробного бытия. Вот только нихиля там нет, а жизнь, говорят, куда красивей и насыщенней, чем здесь. И даже город там имеется, слегка напоминающий настоящий. Но вместо нихиля и кварталов Отработки — леса и степи до самого горизонта. Ненастоящая компьютерная природа, но всё же это лучше, чем мёртвые просторы Лимбо. И жить в том городе дешевле, чем в настоящем, если, конечно, не лазать по особо дорогим сайтам. Компьютерные маньяки называют свой город Дополнительным городом, или, коротко, Доп-Тауном. Людмила не так давно читала, что Доп-Таун придуман вовсе не здесь, а в живом мире, причём не компьютерщиком, а каким-то литератором. Выдумщик этот по сей день жив и не знает, с каким восторгом ждут его умершие фанаты. Впрочем, профита с такого восторга немного, лишь держатели платных сайтов заранее объявили, что, когда создатель Доп-Тауна скончается, ему будет позволено безвозмездно бродить по всем закоулкам виртуального города.

А окажись сновидец одновременно и сетевиком, что тогда? Впрочем, тогда он не смог бы поставить свою ловушку, в Доп-Тауне нравы суровые, любителя подобных штучек мигом раскрутили бы на всю его наличность.

Людмила осторожно притворила дверь, подумала, не написать ли объявленице, что, мол, за этой дверью ловушка, но не стала — и без того сегодня потрачено денег больше, чем можно себе позволить.

Сын так и не появился, квартира была пуста, и даже, как почудилось матери, словно нежилым духом повеяло в ней. Куда теперь идти, у кого спрашивать? Пропал человек, а окружающим и дела нет… И лишь через минуту Людмила догадалась, кто может наверняка знать о судьбе сына. Илья! Вряд ли он заслонился от бывшей жены, ему даже в охотку будет с ней повидаться. Жаль, что поставленный тридцать лет назад компас она уничтожила так некстати.

Постоянная проверка наличности и прозванивание приобретённых способностей с течением времени становятся чуть ли не ритуалом: вспомнив о компасе, Людмила немедленно ощутила, что никуда он не делся, цел и невредим, но просто приглушён той недавней лямишкой. Как удачно! Всё-таки тот, кто придумал ставить компас на другого человека, понимал толк в своём деле, знал, что сегодня ты и слышать не хочешь об этом человеке, а завтра он тебе нужен, так что минуты без него не прожить. И стереть и вновь восстановить раз поставленный компас можно за какую-то лямишку.

Компас загудел сразу, громко и настойчиво, словно и не выключался никогда. Илья был где-то совсем рядом, через мгновение Людмила поняла, что он идёт сюда. Подавив мгновенное желание выскочить навстречу, Людмила опустилась в кресло, и не встала, даже когда хлопнула входная дверь.

В комнату вошёл старик, и это неприятно резануло Людмилу. Конечно, тридцать лет со счетов не спишешь и со счётов не сбросишь, но тут, где за не слишком большую цену можно не стариться, было тяжело видеть морщинистое лицо и пергаментные руки когда-то близкого человека. Плюс ещё страшные чёрные круги под глазами, какие, говорят, бывают при сердечной недостаточности, но больше всего напоминают следы побоев.

— Ну, здравствуй, Илюша, — произнесла Людмила.

Илья не удивился, не вознегодовал и не обрадовался. Словно и не увиделись они впервые после сорока лет разлуки и двух смертей. Прежде всего он сел на край дивана — кресло в комнате было всего одно — и лишь затем проговорил:

— Здравствуй, Люда. Что скажешь?

Людмила встретила его взгляд. Все восемьдесят прожитых лет смотрели на неё… из них последние тридцать лет в разлуке. Всё-таки правильно мечтают влюблённые — умереть в один день. А если не довелось, то уже ничем не склеишь того, что расколото временем.

Мгновение Людмила молчала, осознавая, что не будет ни семейных сцен, ни шагов к примирению. Она боялась и того и другого, но сейчас ей показалась обидной понимающая мудрость, светившаяся в глазах старика. И потребовалось ещё мгновение, чтобы проглотить эту обиду и заговорить о главном:

— Где Илюшка? Он куда-то пропал, я его не слышу.

Илья Ильич развёл руками и сказал примиряюще:

— Я его тоже не слышу. Скорее всего, он в Цитадели.

— Как?..

— Да вот, — Илья Ильич снова развёл руки, — мы вчера на Цитадель штурмом ходили, и вроде бы Илюшка сумел на стену подняться. Во всяком случае, с тех пор я его и не слышу. Возможно, это обязательное у них условие, чтобы не следили за ними…

— Нет там никакого условия, — сказала Людмила не то мужу, не то самой себе.

Она прямо из воздуха выдернула газету — Илья Ильич так и не удосужился узнать, как это делается и сколько стоит местная пресса, — и зашуршала страницами.

— Вон оно, на первой странице, — сказал Илья Ильич, сразу углядевший жирный заголовок: «Попытка штурма».

— Тут сказано «неудачная попытка», — казалось, Людмила не говорит, а стонет, — во что ты его втянул?

— Если бы была неудачная, — напомнил Илья Ильич, — то компас бы работал. Он даже на призраков работает. А совсем погибнуть Илюшка не может, ты же сама знаешь.

— Что я знаю?! — Людмила наконец перешла на крик. — Пока тебя не было, всё было нормально, а как ты появился — нате вам!

Илья Ильич хотел съязвить, что, мол, не по своей воле он тут, но сказал только:

— Извини.

— Что извини, что?.. Где теперь его искать?

— В Цитадели. Компас не работает, но должны быть и другие способы… — Илья Ильич коротко глянул на Людмилу, и та поняла несказанное: «Ведь у тебя же есть там знакомства…»

Опять намёк показался ей оскорбительней прямого обвинения, потому что намёк пришлось молча глотать.

— Хорошо, — сказала она, — я поспрошаю кой-кого.

— Как узнаешь — мне скажи, а то я тоже волнуюсь.

— Хорошо, я позвоню.

— У меня телефона нет, — чуть виновато сказал он.

— Тут можно без телефона, если компас поставлен.

Людмиле было неприятно признаваться, что компас на мужа у неё поставлен давным-давно и молчал все эти пустые годы, поэтому она выпрямилась в кресле и спросила язвительно:

— Чего ж ты не спрашиваешь, как я тут жила самостоятельно?

— Мне Илюшка рассказывал.

— И что он тебе рассказывал, позволь поинтересоваться?

— Что же я, не понимаю?.. — Илья Ильич говорил, уставившись себе в колени, не глядя на Людмилу, так что глухой старческий голос казался совсем чужим. — Я ведь тоже эти годы монахом не жил, что ж я теперь буду — пенять, что ты другую семью нашла?

— Нет у меня семьи, — отчётливо произнесла Людмила. — Работа у меня такая — шлюхой!

— Перестань, — тихо произнёс Илья Ильич.

— А чего скрывать? Шлюха она шлюха и есть. — Людмила с особым удовольствием повторяла оскорбительное слово, которого не дождалась от мужа. — Добро бы ещё с нормальным человеком жила, тут ещё можно было бы про любовь соврать, а то ведь зомбак — он вроде животного, с ним только за деньги и можно. А это знаешь как называется? Тебе шлюхи мало, на «б» слова ждёшь?

— Я вчера человека убил. — Илья Ильич вскинул прозрачные глаза, в упор глянув на Людмилу. — Совсем убил, так что он на моих глазах в пыль рассыпался. А между прочим, он мне ничего не сделал, я его вообще первый раз увидел. Я знал, что охранник, если его со стены скинуть, долго не живёт, но всё-таки убил. И тоже ради Илюшки, чтобы он мог на свободное место встать. Что же я теперь, тебя осуждать буду?

Людмила встретила его взгляд и лишь теперь поняла, что круги под глазами не от старческих немощей, а таки от побоев. Слегка подлечено, но если приглядеться, видно, что и губы расквашены, и скула рассечена. Ногами его били, что ли? Видать, изрядно досталось под стенами Цитадели.

— Да-а… — медленно выдохнула Людмила. — С какой стороны ни глянь, всюду ты хороший, а я в дерьме. Я без сына жить не смогла, грех на душу взяла — и что? А ты — разумник, тридцать лет его кормил. Тут всякий скажет: ты отец, а я дрянь себялюбивая. И теперь я как последняя сука в грязи валяюсь, чтобы сыну помочь, хоть немножко исправить, что сама же натворила, а ты пришёл и снова устроил всё, так что лучше не бывает. Одна я осталась, как цветок в проруби. И при жизни ты меня перешагнул, и после смерти…

— Не надо, — попросил Илья Ильич.

— Отчего же не надо? — Видимо, Людмила вздумала до конца пройти крестный путь и, начав с самобичевания, уже не могла остановиться. — Я-то про тебя всё знаю. Не часто вспоминал, но всё-таки бывало. А я монетку в ладонях зажму и узнаю, при каких обстоятельствах этакое чудо случилось. А ты про меня ничего не знал, думал, я давно сгнила и лопух вырос. А я — вот она. Сначала не знала, куда себя приткнуть, Илюшке я, мёртвая, не больно нужна, у него тут свои приятели, дела какие-то… Я, дура, всё пристаю: сыночек, малыш… А ему, если посчитать те года вместе со здешними, уже под шестьдесят, просто смотрится парнем, стареть не хочет. Так и я, видишь, не постарела… один ты правде в глаза глядишь.

— Я тоже омолаживался. А это… в общем, нужно это было, чтобы Цитадель взять.

— Они и на Цитадель ходили, давно уж. Я тогда чуть со страху второй раз концы не отдала. Выхаживала потом Илюшку. Единственный раз, когда он у меня деньги брал. А у меня самой денег шиш да маленько, ты меня уже почти не вспоминал, а другим я и вовсе была без надобности. Вот потому, когда объявили конкурс этот поганый, я минуты не колебалась. Шла и знала, что место получу. А что в постель с этой чуркой ложиться, так ты как раз в ту пору свою Любашу завёл, так что мне сам бог велел.

— Не надо…

— Почему же — не надо? Ты муж, имеешь право знать. А мне ведь и рассказать больше некому. Живу я с ним, мужчина видный, только зубы гнилые, изо рта у него воняет. Опять же, содержит меня за свой счёт, так что если тебе слово «шлюха» нежный слух режет, можешь звать меня содержанкой. А что, содержанка и есть, вот только содержание скудное, словно родной жене. В этом мужики все схожи, и этот тупее полена, а денежки держит крепко, зомбак чёртов!

— При твоей жизни и слова этого в русском языке не было.

— При жизни — не было, а сейчас — есть. Мертвецкое это слово, тут без него не обойтись.

— Перестань. — Илья Ильич наконец сумел придать голосу достаточно твёрдости. — Что я тебя, не знаю?.. Зачем ты юродствуешь?

— А что мне осталось делать? Раньше хоть надежда была, что не зря всё, а теперь — куда я?

— Бросай эту свою работу, Илюшка теперь пристроен, а нам с тобой много ли надо? Будем просто жить, как будто и не умирали…

— Нет уж. Не знаю, как ты, а я давно умерла. И реанимировать меня не надо. Не нужно мне твоего благородства, и всепрощения не нужно. Знаешь, как немцы говорят: «Где себе постелила, там и спи». Так что пойду я. Прощай, муженёк. Не половинка ты, а ломоть отрезанный…

— Куда ты пойдёшь?

— А вот это тебя вовсе не касается. Полжизни ты без меня жил и ни разу не задался вопросом, куда я пошла… Живи ещё сто лет, или сколько у тебя получится. И я тоже буду жить, как получится. Домой я пойду. Есть у человека такое понятие — дом. Это не крыша над головой, а место, где ты у себя. Вот туда и пойду.

С прошлой жизни знакомая дверь захлопнулась, щёлкнув замком, Людмила торопливо сбежала вниз, словно боялась, что Илья догонит её, но Илья не стал её догонять, замок не щёлкнул вторично, наверху было тихо.

Городской транспорт в городе существует больше для порядка и в угоду ностальгии. Кому торопиться некуда — ходят пешком, благо что ноги не болят. Остальные — тоже ходят пешком, но за деньги, пользуясь тем, что в нихиле нет ни пространства, ни расстояний, и откуда угодно куда угодно можно дойти за десять минут, если, конечно, не станет поперёк пути забор, созданный чужими мнемонами. Забор называется изысканно-красиво: Цитадель. Туда и направилась Людмила.

Дурни полагают, что Цитадель — это бесконечная вереница дворцов, где в неге и праздности великие покойники вкушают заработанное блаженство. А там куда больше обычных домов, ибо каждый старается продлить ту жизнь, к которой привык и где чувствовал себя если не счастливо, то хотя бы комфортно. Конечно, есть и дворцы: череда однообразных Людовиков, различаемых лишь стилями мебели, проживает среди потрёпанной пышности, содержа остатки двора, министров и прочую шушеру, которые без сюзерена давно стали бы полуразвоплотившимися призраками. Да и сами короли существуют большей частью благодаря неунывающему гению Александра Дюма. Вот папаша Дюма тот и впрямь живёт во дворце, ибо любил и любит роскошь и хотя бы после смерти может позволить себе исполнение чуть ли не любой прихоти.

Но порой встречаются в Цитадели такие норы, что оторопь берёт: как могут люди жить в подобном хлеву? И больше всего таких нор в стороне от основных поселений — там, где обитают зомбаки.

Полуземлянка-полуизба из небрежно отёсанных брёвен, низкая и закопчённая внутри: именно в такой согласился жить альпийский предок, и за право слезить глаза возле открытого очага щедро отсыпал строителям мелких поминальничков, которые рекой потекли ему, когда восторженные газеты всех стран завопили о сенсационной находке в глубине ледника. Сейчас, когда шума в прессе уже нет, лямишки капали неторопливо, лишь от посетителей музея, где были выставлены вещи найденного покойника. Но и этих копеечек хватало на поддержание дома, на еду, за которую приходилось платить втридорога, ибо сам альпийский предок ни приготовить ничего не мог, ни поесть толком. Хватало и на женщину. На неё…

Людмила солгала, сказав, что зомбак крепко держится за свои копейки. Другим и впрямь не давалось ничего, но перед ней альпиец с кретиническим радушием развязывал кошель, позволяя брать сколько угодно. Видимо, так было при жизни с давно сгинувшей супругой, которую напоминала Людмила, так стало и теперь, когда злой случай воскресил бледную пародию на человека.

Шестьдесят лямишек Людмила ежедневно отдавала охранникам, прочее оставалось ей. Не так это было и много, в иные дни десяток монеток, не больше, так что не хватало даже на содержание кормильца. Зато в сезон, когда наезжали в Швейцарию туристы, порой набегало и по мнемону.

На себя Людмила почти ничего не тратила, иной раз неделями крошки не брала в рот, благо что голодная смерть тут никому не грозит, только от ванны не могла отказаться, бегала туда дважды в день, словно отмыться от чего-то старалась. Смешно, конечно, что рядом с первобытным жилищем приткнулась облицованная кафелем ванная комната, но Людмилу подобная эклектика не возмущала. Имеет она право хоть на что-то? И без того всю жизнь положила на других. И всё зря…

Те деньги, что оставались, небольшие, но всё-таки деньги она никуда не тратила, сохраняя на чёрный день. Для сына, которому теперь ничего не нужно, ему свои копейки капают. Кап, кап, капейка за капейкой… И здесь она оказалась ненужной… никому.

Илья-то не попенял, деликатным прикинулся. Но и доброго человеческого слова от него не дождаться. «Ничего, выветрится из него жилой дух, начнут забывать, развоплощение замаячит — придёт, будет лямишку вымаливать…» — подумала она и тут же поняла: не придёт. Гибнуть будет, а о ней не вспомнит, и помощи станет искать где угодно, но не у неё.

Зомбак привычно ходил из угла в угол, широко размахивая рукой, гордо оглядывал самого себя. Был он в кожаных, подбитых мохом штанах и таких же сапогах. Видать, и в древние времена пушнина не всякому была по карману, и беднота утеплялась мохом. Не помогла моховая подкладка альпийцу, замёрз в горах… Шубейка, которая не уберегла от ледяной могилы, валялась поперёк постели, а иной одежды у альпийца не водилось, так что целыми днями он расхаживал, демонстрируя мускулистый и совершенно не волосатый торс. Странно, вроде бы дикарь, должен быть в шерсти, а он человек как человек, только ноги кривые от детского рахита и зубов считай почти нет. По здешним местам подобные недостатки легко исправимы, но ему ничего такого не нужно, и без того сам себе он нравится необычайно. Особенно татуировка на правом боку: скачущая лошадь. У лошади этой шесть ног, но две лишних непременно прикрыты рукой. И если идти, размахивая руками, то кажется, что лошадь и впрямь скачет. Этакий кинематограф каменного века. Время от времени нечто подобное входит в моду среди живых, тогда люди вспоминают про альпийскую мумию, и Людмиле перепадает чуть больше деньжат.

При виде Людмилы зомбак заулыбался невразумительно, загукал, энергичнее замахал рукой, демонстрируя вечно и бесцельно скачущую кобылу, с которой Людмила порой сравнивала саму себя.

— Что, Федя, проголодался? — спросила она. — Сейчас покормлю.

Она и сама не могла бы сказать, почему называет сожителя Федей. Какая-то давняя ассоциация, не то слышанное что-то, не то читанное. Дикий человек, обитающий во льдах, должен носить такое имя.

Зомбак налопался просяной каши с варёным салом, и его разморило. Вместо того чтобы возобновить беготню, он притулился к Людмилиному боку и затих.

— Так-то, Феденька, — тихо произнесла Людмила. — Один ты меня не бросил. Да и то потому, что дурак.

* * *

Двое охранников с непроницаемыми лицами привели Илью в низкий зал с прямыми давящими потолками. Здесь царил полумрак, на стенах дымились курильницы с ладаном, пахло как в церкви. Всё это очень напоминало исторический фильм, и не будь Илья старожилом, давно привыкшим к странностям потустороннего мира, он мог бы перепугаться или, напротив, воспринять происходящее не всерьёз. Но покуда всё шло как следует, а во что одеты окружающие и что пованивает со стен — его не касается.

Честно говоря, он ожидал, что к его появлению на стене отнесутся более эмоционально, всё-таки лет триста сюда никто не мог пробиться, а триста лет срок приличный даже для бессмертных воинов. К тому же способ, каким он проник сюда, вряд ли мог оставить безразличными защитников Цитадели. Илья ждал угроз, готов был и к репрессиям. Вместо этого подошедший воин коснулся его плеча и коротко бросил:

— Идём, Тигли хочет видеть тебя.

«Тигли-Мигли, — подумал Илья. — Неужели тот самый Тиглатплассар Третий, который, по преданию, основал Цитадель? Эх, надо было, прежде чем на штурм идти, историю подучить покрепче. Хотя бы знал, с кем разговоры разговаривать буду».

И вот теперь он стоял перед древним царём, которого солдаты меж собой по-простецки звали Тигли.

Всё было словно в учебнике истории для пятого класса: завитая крашеная борода, не своя, а явно искусственная, прямые складки одежды, чадное пламя масляных светильников, хотя уж здесь-то можно было бы провести электричество… Впрочем, здесь как раз и нельзя — тронный зал, не хухры-мухры, тут всё должно быть торжественно и по старинке. Не верилось, что вот эта дремучая древность правит бурлящим городом, расположенным за стенами. Хотя кто там правит? Вот захочет он сейчас развернуться и уйти — и никто не посмеет остановить его. Только вновь сюда попасть уже не получится ни при каком раскладе. Поэтому надо стоять и ждать, что ему скажут.

Честно говоря, Илья не очень представлял, что ему скажут. Ведь он враг, напавший на Цитадель и сумевший войти в неё с боем. С такими обычно разговоры бывают недобрыми.

— Служил? — коротко, почти не разжимая губ, спросил царь.

— Да. — Илья не знал, как следует титуловать царя, и не собирался этого делать. То есть военная дисциплина есть военная дисциплина и обращение должно быть уставным: к одному — товарищ генерал, к другому — ваше величество. Но о таких вещах следует предупреждать заранее.

— Погиб в бою? — Очевидно, титулы за почти три тысячи лет приелись царю. Куда больше его интересовали ответы.

— Да.

— И снова пошёл в бой… это хорошо. Мне трусы не нужны.

Илья промолчал, понимая, что здесь ответа не требуется.

— Ты знаешь, кого ты убил, взойдя на стену?

— Нет.

— Этот воин служил мне, ещё когда я ходил на Аскалон, и царь Митини сошёл с ума от страха, услышав мою поступь. Это был хороший воин, и у меня нет причин любить тебя.

Илья молчал, понимая, что любые оправдания усугубят неловкость положения.

— Служба будет трудна, — продолжил царь.

— Я солдат.

— Жалованье — шестьдесят монет в день и еда из общего котла.

Илья молчал.

— Это вовсе не так много, как болтают в городе. Ты, наверное, рассчитывал, что тебя осыплют золотом за всё, что ты сделал нам?

— Я рассчитываю, что мне за службу будут платить так же, как всем остальным.

— Всем остальным платят шестьдесят монет в день. Если тебе не понравится солдатская еда — можешь есть своё. Тебя никто не ждал, и никто не горит желанием делить с тобой пищу.

Это Илья сам понимал и потому оставил царские слова без ответа. На мгновение перед внутренним взором мелькнули картинки, какова может быть дедовщина в воинском подразделении, где старослужащие тянут лямку уже третью тысячу лет, но тут же Илья отбросил эту мысль, как ни с чем не сообразную. Каким ни будь новичком, а сделать тебе ничего не смогут, разве что условием приёма на службу поставят согласие, чтобы над тобой мог свободно издеваться всякий желающий. Вот только воевать такой салажонок с трёхсотлетним стажем не будет. И военачальник это, конечно, понимает. Солдат есть солдат, и ему дозволено многое, в частности называть промеж себя владыку определяющей судьбы попросту Тигли и исповедовать принцип талиона, платя ударом за удар. Солдат, который не уважает сам себя, не сможет как следует воевать.

— У тебя есть внизу родные или друзья?

— Есть. — Илья не счёл нужным лгать, тем более что ложь так легко проверяется.

— Ты их больше не увидишь.

Илья вновь промолчал. Вступать в пререкания не имеет никакого смысла.

— Непременное условие для всех новичков, поступающих на нашу службу, пока не пройдёт установленный срок, не подавать о себе никаких вестей живущим внизу. Срок установлен — шесть раз по шестьдесят лет. За это время ничтожные рассыплются в прах, а достойные уже не будут нуждаться в твоих монетах. Таким образом я забочусь о своих солдатах. Воин должен думать о службе, а не о голодной родне. Если ты не согласен с этим решением, можешь уходить прямо сейчас.

Разумеется, Илья был не согласен с таким решением, но возражать было бы верхом глупости, и он промолчал уже в который раз. Тигли усмехнулся, показывая, что видит новобранца насквозь, и странно выглядела живая усмешка над подвязанным футляром накладной бороды.

— При казармах достаточно челяди, женщин и мужчин, пиати и бел-пиати, все они получают меньше, чем будешь получать ты, и с радостью станут служить тебе. Не пытайся их подкупать, все, у кого в душе обитала неблагодарность, уже не живут, и прах этих людей давно остыл. Я не стал вешать их на колья, я просто отпустил их, лишив своего покровительства, как отпускают тех, с кого палач содрал кожу. Они плакали, стоя под стенами, а когда пришёл срок, они умерли без моей опеки, как умирает человек, лишённый кожи. Я давно никого не казню и не наказываю болью. За малые прегрешения накладывается пеня, за большие — виновный изгоняется. Напшану расскажет тебе, что является большим прегрешением, а что малым.

Илья не понял, кто именно будет вводить его в курс дела: Напшану — должность или имя собственное, — но уточнять не стал, решив, что разберётся по ходу дела. Он лишь спросил, с каким оружием ему придётся иметь дело, и услышал в ответ правильную мысль, что воин должен быть с оружием, но не должен пускать его в ход, поэтому что именно он будет держать в руках, никого не касается. Главное, чтобы внизу видели, что стража вооружена.

На этом аудиенция закончилась и началась служба.

Черноволосый Напшану, по виду типичный армянин, хотя кто знает, быть может, ассирийцы как раз и звали этим словом предков армян, показал Илье его комнату (Илья ожидал общей казармы и был приятно разочарован при виде убогой, но всё-таки отдельной каморки). Затем Напшану объяснил, что служить Илья будет во дворцовой охране, стоять на воротах и не должен пускать во дворец никого, кроме сут-рези и рабани. Кто эти счастливчики, Илья не знал, но поверил, что очень быстро научится определять их. К стене Цитадели он не смеет приближаться на сто локтей, разговаривать можно только со слугами и сослуживцами; за разговоры с обитателями Цитадели полагается штраф, а за появление на стене — изгнание. Жалованье выплачивается первого, одиннадцатого и двадцать второго числа каждого месяца, как было заведено ещё при жизни Тиглатплассара. Воинские занятия начнутся завтра, а сейчас он может отдыхать.

Оставшись один, Илья перевёл дыхание и достал письмо, которое дал ему отец перед тем, как они отправились к Цитадели.

«Илюха! — писал отец. — Ты помнишь, что мушкетёра, при виде которого ты так удивился, никто не видел на стене больше трёхсот лет? Почему-то мне кажется, что это у них там такая учебка. Пока солдат не станет той самой крутью немереной, о какой ты рассказывал, и примерной службой не докажет своей верности, на боевое дежурство его не допустят. И ещё мне кажется, что тебе не позволят послать мне весточку. Скромный жизненный опыт подсказывает, что именно так и получится. Твоё новое начальство поначалу будет не слишком жаловать тебя, а других способов досадить тебе у него нет. Так что не дёргайся зря, я не буду беспокоиться, что с тобой. Убить или швырнуть в тюрьму тебя невозможно, так что отсутствие вестей будет означать, что всё в порядке. А я постараюсь протянуть триста лет, только для того, чтобы ещё раз увидеться с тобой. Так что не вешай носа, как-нибудь до понедельника доживём. Папа».

Илюшка горестно покачал головой. Как всегда, отец оказался прав и всё предвидел заранее. Вот только об одном не подумал: а стоило ли рваться сюда? Ту сумму, что они потратили, он заработает здесь за двести лет. Новая жизнь вряд ли обещает быть очень интересной, а отцу теперь придётся сидеть на голодном пайке, но и в этом случае проживёт ли он эти три столетия? И даже три с половиной, ведь срок карантина назначен шесть раз по шестьдесят лет, чёрт бы побрал этих шумеров с их шестидесятеричной системой счисления!

Вот и получается, что он рвался сюда просто потому, что не пускают. Что-то вроде альпинизма: лез, лез и если сумел победить самого себя, то залез. А что дальше? Покричал «ура!» — и спускайся в долину. А вот он даже в долину спуститься не может, потому что это значило бы, что всё было зря. Как напророчил друг Серёга: «Решил отцовские денежки на ветер пустить?» Как-то там Серёга? Фингал под глазом небось на пол-лица…

Дверь отворилась без стука, на пороге возник мушкетёр, тот самый, появление которого на стене так поразило Илью. Был он невысок ростом и гладко выбрит. Длинное, породистое, как у артиста Филиппова, лицо выражало живейший интерес.

— О, так это ты нокаутировал старину Шамашкара? — спросил он по-английски и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Изрядная была скотина, между нами говоря. Всё время норовил выдуть чужое пиво, и кости у него были фальшивые.

Илья кивнул, соглашаясь.

— Меня зовут Том Бэрд, — представился гость. Повернувшись спиной, он постучал себя по кирасе. — Развяжи-ка ремни у этой железяки, а то устал, сил нет.

Илья встал и принялся управляться с ремнями.

— А я почему-то решил, что ты француз, — сказал он. — Вроде бы мушкетёры были французами.

— Вот ещё, — фыркнул Том Бэрд. — За лягушатника приняли… Дурной народишко, мы их и прежде били, и впредь будем бить.

Освободившись от доспеха, Том уселся и вытянул ноги в проход. Набил крохотную трубочку с длинным прямым чубуком. Илья щёлкнул зажигалкой.

— О, забавная штука! — Англичанин протянул руку, повертел колесико, изучая несложный механизм. Лошадиная физиономия озарилась улыбкой. — Меняем, — сказал он и, не дожидаясь согласия, придвинул Илье истёртые за столетие кремень и кресало, а зажигалку пихнул куда-то под камзол, где, видимо, скрывался карман.

Илья повертел допотопное приспособление и сказал:

— Вери вэлл. Только зажигалка недели через полторы выдохнется и уже не будет работать.

Том пожал плечами.

— Обмен есть обмен, — сказал он. — Кто-то всегда проигрывает.

Потом он кивнул на поставленный в угол автомат.

— Это твоё ружьё?

— Да, но меняться не буду.

— У солдата, — произнёс Том, наставительно подняв палец, — есть бог, командир и ружьё. Оружием меняться нельзя.

Том оглядел пустую каморку и спросил:

— У тебя пиво есть? Портер или эль… поляки пиво пьют?

— Поляки пьют пиво. И я тоже пью, но пива у меня нет. — Илья похлопал рукой по пустому кисету.

— Понимаю… я тоже попал сюда нищим. А жалованье выдают трижды в месяц по два фунта, да и то неполных. И вообще служба паскудная. Общества нет, развлечений никаких, только со шлюхами валяться. В город тебя ещё долго не пустят, а с господами из Цитадели разговаривать запрещено.

— Любая служба не сахар, — уклончиво ответил Илья. — А сам-то ты как сюда попал?

— А так и попал… Стражника из ружья застрелил и встал на его место.

— Ты что-то путаешь. Не берёт огнестрельное оружие тех, кто на стене. Что я, не знаю? Лет пятнадцать назад мы уже ходили на Цитадель штурмом.

— О!.. — уважительно протянул англичанин. — Я это помню. Меня тогда первый раз на стену пустили. Весело было.

— Это кому как.

— В драке всегда так, одному тумаки, а другому весело. А я стражника не просто застрелил, а всыпал в аркебузу пригоршню мнемонов и выпалил как картечью. Это теперь, едва начинаешь целиться, тебя в оборот возьмут, а прежде было иначе — стреляй, если денег не жалко. Стражники даже подначивали, если кто с луком или пищалью вздумает у стены появиться. Если у стрелка в кошельке пусто, так он и не попадёт, а если мошна тугая, то деньги ваши будут наши. Рана заживёт, а прибыль от такого получается немалая. А я придумал не пулей стрелять, а прямо деньгами. Был там один среди стражи, очень он мне не нравился, вот его я и пристрелил, он только ногами дрыгнуть успел.

— А на стене как закрепился?

— Так же, как и ты. Помощничка себе сыскал, виконта одного. Он же не знал, кто я такой, думал, я тоже из джентльменов, раз в камзоле и при оружии хожу. А я из железнобокой гвардии Оливера Кромвеля! Кавалеры называли нас круглоголовыми, и виконт не признал во мне йомена! — Бэрд хохотнул. — Его убили в битве при Нейзби, застрелили из аркебузы… может быть, я и застрелил, а он, как услышал, что я при Нейзби сражался, такими ко мне чувствами проникся, хоть плачь, хоть смейся. Даже не спросил, за короля я был или индепендантов. Вот я его и уговорил, что буду стрелять в стражника, а потом, ежели повезёт попасть, то и виконт ко мне на стену заскочит. Мы ж тогда не знали, что выстрел от количества денег зависит, думали, стража заговорённая. Ну а у меня, кроме аркебузы, ещё и пистолет был, тоже монетой заряженный. Виконт, как меня на стене увидел, ко мне полез, а я ему из пистолета — промеж честных глаз. Ничего, вылечился. Чжао, тут такой китаёза есть, говорил, что видал его у стены. Ох как он ругался, меня на дуэль вызывал! Меня тогда в дозор не ставили, так я Чжао попросил, чтобы он сказал дураку, что я не кавалер, а из железнобоких. Тот, бедняга, как узнал, что я из простых, скуксился и прочь уплёлся. Где он теперь — не знаю, благородные редко до конца помирают, должно быть, он и сейчас среди призраков бродит.

Рассказ кромвелевского солдата произвёл на Илью двойственное впечатление, но Илья за благо почёл не давать сослуживцу моральных оценок. Сам тоже не ангел… Поэтому, выслушав исповедь до конца, Илья перевёл разговор на более спокойные рельсы.

— Всё-таки ты как сюда попал? Не на стену, а вообще. При Нейзби ты вроде уцелел…

— Меня через полгода в стычке с диггерами убили. Из лука… представляешь? В наше время из лука стрелять… Но попали хорошо, два дня подыхал. Под конец одного хотел — чтобы скорее.

— А меня сразу. Я и понять ничего не успел. Но всё равно дурацкая смерть.

— Да уж, на войне умной смерти не бывает… Но виконту дважды дурацкая досталась. Он-то себя полагал в безопасности, думал, что если у меня ничего не получится, то он тут ни при чём, просто на променад вышел, а ежели я поднимусь на стену, то и он за мной. Службы он не хотел, он, дурак, представлял, что командовать будет, по меньшей мере в начальники гарнизона метил. И чистку заранее задумывал: добрых христиан в Цитадели оставить, а Магомета и всех остальных — в нихиль выгнать. Болван, одно слово, богаче Магомета здесь никого нет, ему весь Восток в молитвах деньги шлёт. Захочет, так он нас всех в нихиль выгонит, а не мы его.

— Христос разве не богаче? — для порядка полюбопытствовал Илья.

— Христос — бог, — убеждённо сказал Бэрд и перекрестился. — Он у себя в раю, тут его никто не видал. А вот Понтия Пилата я видел и даже заговорил, хотя запрещено разговаривать с жителями Цитадели, если они сами тебя не подозвали. Штраф начислили сто фунтов, заработок почти за два года! А Пилат мне ничего не ответил. Не помню, говорит, никакого Христа. Бродяг всяких много повесил, а сына божьего не припомню… Да ну, он от старости, наверное, в детство впал. Тут много таких, дома их зачем-то помнят, а сами они хуже малых детей. Праздность многих развращает. Вот среди солдат ни один умом не тронулся, а всё потому, что служба.

— Слушай, — сказал озарённый неожиданной мыслью Илья, — а мне это ваш Тиграт… в общем, Тигр Полосатый сказал, что триста лет нельзя живущим внизу вестей передавать…

— Так это разве весть? Гадость врагу сказать — дело святое. К тому же я не сам, китайца попросил.

— Так, может, и ты крикнешь там одному… Парень, что на турнике возле стены вертится, ну… тот, которому я промеж глаз врезал. Крикни ему: «Илья, мол, просил передать, что дураком ты, Серёга, был, дураком и после смерти остался!»

— Вери вэлл. — Лицо англичанина озарилось улыбкой. Он явно представлял, как будет беситься незнакомый ему Серёга, получив такую весточку. — Он был твоим врагом?

— Он был дураком, а дураков надо учить.

— Вери вэлл. Я передам.

Бэрд извлёк из-за пазухи трепаную колоду карт и гордо объявил:

— Во, видал вещь? Однополчане наши, блудники вавилонские, такого и не знают, они только в кости умеют, да ещё в зернь. А христианину в такие игры грешно играть.

— А в карты что, не грешно? — искренне удивился Илья, который, как человек неверующий, игрывал во всякие игры, кроме разве что зерни, о каковой имел довольно смутное представление.

— Карты — самая христианская игра, — убеждённо сказал Бэрд. — Тут четыре масти, они символизируют добродетели христианского воина. Это пики — храбрость в бою. Это бубны, или щиты — упорство в обороне. Это крести — они означают веру в Иисуса Христа. А черви — это любовь к даме сердца. В прежние годы у рыцаря обязательно дама сердца была, а мы люди простые, нам и маркитантки довольно.

— Ясно, — протянул Илья, тасуя засаленные карты. — Это король, это дама, это валет…

— Кавалергард, — поправил железнобокий революционер.

— А туз что означает?

— Туз — это воля небес. Видишь, карта чистая? Над королём только господь бог.

— Тогда, конечно, игра безгрешная, — признал Илья. — А во что ты играешь?

— Игра называется «сражение». Делим колоду пополам. Открывай верхнюю карту… видишь, твоя карта больше моей. Значит, забираешь себе обе и кладёшь под низ. А теперь у меня больше, значит я твою карту беру в плен. Можно играть на деньги, можно на щелбаны.

— Так это же «пьяница»! — разочарованно воскликнул Илья, никак не думавший, что глупейшая из карточных игр имеет столь почтенную историю.

— Это «сражение»! — оскорбился англичанин.

— Хорошо, пусть «сражение». Но всё равно лучше уж тогда в очко играть. Тоже на щелбаны… тремя картами по носу.

— Это как? — заинтересованно спросил Том. Между делом он успел соорудить две кружки пива, одну из которых щедрым жестом придвинул Илье. Прославленный английский эль оказался мутной бурдой отвратительного вкуса. Впрочем, в семнадцатом веке он, видимо, таким и был.

Илья на последние лямишки сотворил новую колоду и принялся объяснять мудрые правила игры в очко. Железнобокий оказался игроком страстным и неумелым, так что в самые короткие сроки Илья выиграл больше двух сотен щелбанов и через полчаса уже трепал карты о вспухший английский нос, приговаривая при каждом щелчке:

— Не умеешь играть, так и не берись!

Служба начиналась плодотворно, содержательно, и конца ей не предвиделось ни ныне, ни присно, ни во веки веков.

* * *

Оставшись один, Илья Ильич долго сидел, глядя себе в колени. Осмысливал холодное понятие: «один». За последние годы он привык к этому состоянию. После смерти Любаши так и жил бобылём, благо что до крайнего предела худо-бедно мог себя обслуживать, и, даже согласившись на хоспис, сбежал оттуда за день до кончины. И лишь после того, как Русланова пророчески провизжала ему: «Ленты в узлы вяжутся!» — завязалось бытие таким узелком, что никакому Гордию не измыслить и никакому Александру не разрубить. Два месяца посмертная жизнь неслась галопом, и вдруг разом остановилась. Сиди как в недавнем прошлом, отдыхай, радуйся, что бок не болит.

Спрашивается, что теперь делать? Бежать за Людой, уговаривать, возвращать, каяться неведомо в чём? А потом? Налаживать эфемерный быт, который будет держаться исключительно за счёт непрочной памяти о нём? Людмила, покончившая с собой тридцать лет назад, забыта основательно. Кому нужно вспоминать давнюю трагедию? Покуда, быть может, раз в год кто-то из былых знакомых и пошлёт ей мнемон, а лет через десять все знакомые тоже очутятся здесь, так что её уделом станет Отработка. И она это понимает. Обижена, оскорблена, но ушла сама и по доброй воле не вернётся.

Больше всего в прошлой жизни Люда ценила прочность, основательность, надёжность. Профессия мужа, связанная с непрерывными разъездами, была ей что нож острый. И при жизни, и в посмертии ей прежде всего нужен верный заработок. Не для себя, для сына… но теперь Илюшка далеко и в копейках её не нуждается. Вот и вся простая трагедия.

Последние годы Илья Ильич умудрялся едва ли не сутками сидеть, размышляя ни о чём, но сейчас уже через полчаса тело потребовало движения, а мысли потихоньку перешли к насущным делам. И всё же, словно оправдываясь перед самим собой за несуществующую вину, Илья Ильич упорно сидел, не ложась на диван и не вставая, пока не умудрился уснуть и не проснулся за полночь с затёкшими ногами и шеей.

Нужно было чем-то заняться, и Илья Ильич решил пересчитать лямишки, заработанные собственными боками и битой физиономией. Высыпал на стол многотысячную кучу монеток и замер, увидав, что поверх всего лежит новенький блестящий мнемон. Неужто древний шумер, или кем там был неудачливый стражник, мог тысячелетиями сохранять не разменянную монету? И неужели в древней Мидии и Ассирии мнемоны были точно такими же, что и сегодня?

Илья Ильич осторожно зажал монету между ладонями и облегчённо вздохнул. Мнемон был его собственный, пришедший совсем недавно. Лика, жена двоюродного племянника, которую он и видел-то раза два на больших семейных сборах, но которая теперь поселилась в его квартире, пытаясь со стула дотянуться до высоко приколоченной кухонной полки, подумала невзначай, как же восьмидесятилетний хозяин лазал на такую верхотуру? А так вот и лазал, пока ноги держали, с табуретки… А потом перестал лазать. Не помню, что у меня там было напихано…

Лямишки Илья Ильич пересчитывать не стал, решив, что посмотрит, много ли ему будет прибывать мнемонов, и последующую жизнь станет планировать, исходя из полученной цифры. Сгрёб лямишки в кошель и замер, услышав, как в прихожей тренькнул звонок. Поспешно вскочил, побежал открывать, ожидая всего: хорошего и дурного.

На площадке насупленный и злой стоял гимнаст Сергей. Вид у него был неважнецкий, видать, он только что выбрался из нихиля. Не иначе, пешком шёл, двое суток.

— Илья где? — хрипло спросил он, не узнавая Илью Ильича.

— Нет его. И впредь не будет.

— Это же его квартира, — недоумевающе произнёс Серёга. — Вы кто такой?

— Отец.

Сергей потряс головой, недоумевая, как умудрился так чудовищно состариться мужчина, с которым его знакомили в кафе, но, решив, что обманывать смысла нет, произнёс с чувством:

— Сука ваш сынок, ясно? Так ему и передайте, когда увидите. И пусть не прячется, я его всё равно найду!

— Его искать не надо, — миролюбиво произнёс Илья Ильич. — Он теперь в Цитадели служит. Угодно — лезьте на стену и говорите ему всё, что думаете.

— Да вы хоть знаете, что эта падла сделала?! — закричал Серёга. — Против своих пошёл!.. За такие дела брюхо вспарывать надо, а не разговоры разговаривать!

Ещё во время беседы с умницей Афанасием Илья Ильич решил, что никому и ни при каких условиях не станет выдавать несложной тайны взятия Цитадели, и потому на выкрик Серёги отвечал спокойно, хотя и покривив слегка душой:

— А вас, милостивый государь, никто не просил туда лезть. Возможно, вы позапамятовали, так я напомню, что, кинувшись на стену, вы сбили с ног одного пожилого человека. Меня сбили. В результате я остался здесь, да ещё в таком непрезентабельном виде. И вы надеялись, что мой сын встретит вас с распростёртыми объятиями?

Было неловко врать простодушному Серёге, притворяться, будто тоже надеялся попасть в Цитадель, но другого пути Илья Ильич не видел. Если тайна Цитадели станет общей, стража на стенах начнёт меняться с удивительной быстротой, а значит, в скором времени кто-то скинет вниз и Илюшку. И самое главное, что в общем положении вещей это ничего не изменит. Так что пусть на стенах стоят рыжебородые, а среди них один аркебузир и один десантник с акаэмом — дразнящее доказательство, будто Цитадель можно взять штурмом.

— Так он что, прорвался?! — отчаянным шёпотом прокричал Серёга.

— Ну, — по-скабарски ответил Илья Ильич, приготовившись к долгому и выматывающему допросу.

— Так, значит, можно снова… — немедленно загорелся Серёга. — Давайте вместе! Я вас выведу первым…

— Не получится. Эта дырка в обороне уже законопачена, я проверял. Старику теперь тоже не дадут подойти вплотную.

Полсотни лет Илье Ильичу не приходилось врать, и он сам восхищался той лёгкостью, с какой вспомнилось забытое искусство пудрить мозги. Ясно ведь, что и прежде ни старику, ни девушке, ни мальцу не позволили бы напасть врасплох, но теперь этого уже не проверишь. Пусть гимнаст Серёга думает что угодно, лишь бы на стену не лез.

— Чёрт… — огорчился Серёга. — Ну, лопухнулся я, но ведь и он мог бы предупредить. Вдвоём бы вас легче на стену подняли…

«Не успели бы, — прикинул про себя Илья Ильич. — А если бы и успели, то немедля были бы скинуты вниз. Чтобы закрепиться на стене, нужно принять участие в её обороне, а не в нападении. Такая вот маленькая хитрость: обязательное условие победы — бить своего. Потому и стоит твердыня несокрушимо, что может быть взята только с помощью подлости. Но тебе, мой горячий друг, этого знать вовсе не обязательно. Да и всем остальным — тоже: незачем умножать в мире подлость».

— Что теперь переживать, — смиренно сказал он.

— Ничего, — упрямо сказал Серёга, — зато теперь у нас есть там свой человек. Заступит на пост, перемигнёмся, и пусть рыжебородые молятся своему рыжебородому богу.

— Ежели увидите его на стене — мне свистните, — попросил Илья Ильич.

— Не маленький, понимаю как-нибудь, — разумно сказал Серёга.

«Ничего ты не понимаешь, — продолжил молчаливую полемику Илья Ильич. — Первая же попытка предательства вышвырнет „нашего человека“ из рядов защитников. Да и не увидишь ты его на стене, уж не знаю, учебка у них там или просто карантин, но думаю, что Илюха лет триста на караул заступать не будет. А через триста лет если и останутся у него знакомые в нижнем городе, то такие, что обладают прочным положением и на стену переть не станут. Уж до такой простой вещи можно додуматься».

— А заранее договориться? Вы способ связи предусмотрели?

— Цитадель, — нахмурившись, напомнил Илья Ильич. — Всё блокировано. Придётся ждать, когда он на пост заступит. А там у нас разработана система условных знаков.

«Пилите, Шура, пилите…»

Разговор окончился за полночь, Серёга убежал окрылённый, забыв и о впустую растраченных мнемонах, и о том, как получил прикладом в лоб от того самого Ильи, на которого теперь возлагал все свои надежды. А Илья Ильич долго мылся холодной водой, не думая об утекающих в нихиль лямишках. Про себя он твёрдо положил остаток жизни провести по-старчески, ни во что не вмешиваясь и не занимаясь ничем, кроме собственного хрупкого здоровья. А наутро, обнаружив в активе ещё десяток мнемонов (Лика с мужем обсуждали перепланировку квартиры, и Илья Ильич несколько раз пришёлся к слову), омолодился, истратив прорву ассирийских лямишек, и отправился в город искать хоть кого-нибудь знакомого.

Вообще-то, по совести, нужно было бы повидаться с матерью и хотя бы после смерти поглядеть на отца… Оба они должны дождаться его, ведь он вспоминал их, хотя и не так часто, как полагалось бы любящему сыну, но именно это и мучило Илью Ильича всего более. Не мог он представить, что скажет этим людям, одного из которых в жизни не видал, а о второй если и вспоминал, то безо всякой любви и сыновней почтительности. И вот теперь предстояло поглядеть им в глаза, и это новое испытание и без того помятой совести мучило Илью Ильича хуже пародонтозного зуба.

Именно поэтому и нужно идти, покуда совесть не замолчала успокоенно. А то ведь бывают люди, в самодовольный разум которых и тени сомнения не закрадывается — а правильно ли я живу? Совесть у таких то ли скончалась во младенчестве, то ли не родилась вовсе, пав жертвой аборта. В загробном мире такие люди тоже чувствуют себя комфортней других, но Илье Ильичу очень не хотелось походить на этих кадавров. Пока совесть болит, мы живы, а замолкла навеки — то и человек умер, хотя ходит среди людей, даже не в посмертии, а в настоящем мире, смотрит, разговаривает и внешне вполне благополучен.

Поставить маяк обошлось бы в полновесный мнемон, а этого обнищавший Илья Ильич позволить себе не мог. По счастью, в городе существовала адресная служба, где за три лямишки можно было узнать место проживания любого ещё не истаявшего гражданина.

Адрес у отца с матерью оказался разный, что уже не удивило Илью Ильича. Так или иначе, мама пережила отца почти на девятнадцать лет, а проведя столько времени в разлуке, почти невозможно заново начать совместную жизнь.

Илья Ильич опасался, что мать окажется в Отработке, но адрес указывал вполне благопристойный квартал. А вот отец… Илья Ильич так и не понял, что за странный адресок выдала ему справочная служба. Во всяком случае, никаких улицы и дома там не было, а лишь исполненный цифири и латинских букв индекс.

Адрес — это не маяк, он не показывает, где находится адресат в данную минуту, да и действует всего одни сутки, но, зная адрес, дорогу спрашивать не надо, иди, и придешь прямиком куда надо.

Мать жила в обветшавшем сталинского ампира доме. Илья Ильич поднялся на третий этаж, повертел медную ручку механического звонка. В квартире долго стояла тишина, потом раздались шаркающие шаги и давно позабытый голос спросил встревоженно:

— Кто там?

Не повернулся язык произнести слово «мама», Илья Ильич судорожно глотнул и выдавил сквозь перехваченное горло:

— Мне Елену Ивановну…

— Я никому не открываю, — донеслось из-за двери.

— Это я, — произнёс Илья Ильич.

Живо вдруг вспомнилось, как в далёкие предвоенные годы он прибегал из ФЗУ и тоже не мог попасть домой, потому что мать не открывала, покуда не убеждалась, что сын пришёл один и за спиной у него не стоит грабитель, желающий прирезать её ради скудного вдовьего барахла. Бывало, что выведенный из себя Илья принимался трезвонить, призывая на выручку соседей по коммуналке, за что ему потом порядком влетало. А тут, где жилищный вопрос разрешён и у всякого имеется отдельная квартира, надеяться не на что. Вот возьмёт и не откроет…

— Какой ещё — я? — ворчливо спросили из квартиры.

Спрашивается, чего ей бояться? Или за семьдесят лет, что она ютится здесь, мать окончательно рехнулась и уже не понимает, на каком она свете?

— Я это, — возвысил голос Илья Ильич. — Илья!

— Ты ври, да не завирайся, — упорствовал голос за запертой дверью. — Илья ещё в Гражданскую помер.

Так и есть, маманя искренне полагала себя живой.

— Сын я ваш! — выкрикнул Илья Ильич, отметив, что обратился к матери на «вы», как только с чужими людьми говорят.

— Какой ещё сын? Нет у меня никакого сына! Убирайся давай, пока милицию не вызвала.

— До свидания, мама, — сказал Илья Ильич обшарпанному дерматину и сбежал вниз по лестнице. Если за закрытой дверью и бормотали ещё что-то, он этого не слышал.

Второй адрес привёл его в места, о которых он много слыхал, но так и не удосужился побывать. Больше всего оно напоминало помойку, а вернее, свалку какого-то промышленного предприятия. Только предприятие это было столь ядовитым, что даже неистребимый бурьян не мог прижиться на белёсых отвалах. Всё вокруг, словно дустом, было засыпано тончайшим порошком отработки. От Лимбо эти места разительно отличались отсутствием ровности, на каждом шагу из белой почвы торчали какие-то обломки, выпирали руины старой кладки, металлические конструкции, груды слипшихся книг и чуть ли не присыпанные пылью человеческие кости. Всё было хрупким и эфемерным, лишь в стороне незыблемо прочно поднимались глинобитные стены Цитадели. Здесь их не украшали изразцы и скульптуры крылатых быков, невысокие стены красовались во всём своём глиняном убожестве, мёртвые и мертвящие, лишь фигуры стражников, маячившие через каждые шестьдесят локтей, оживляли ландшафт.

При виде молчаливых фигур с мечами и копьями Илья Ильич невольно поёжился. Легко говорить, что, пока он не напал, никто его не тронет, а не избавиться от ощущения, что сейчас его узнают и сторицей отплатят за погибшего сослуживца. И почему-то особенно страшно было заметить среди стражи знакомую фигуру сына. Вроде бы всё сделал, чтобы Илюшка попал на службу, а теперь самому неловко. Хотя кому тут смотреть, узнавать, обсуждать… не то место.

Район назывался Призраки, и обитали здесь тени тех, кто по несчастному стечению обстоятельств не мог ни жить, ни сгинуть окончательно. Вот, скажем, жил в полузабытом семнадцатом веке воровской казак Игнат Заворуй, и всей памяти о нём осталось челобитная княжеского приказчика с жалобой, как стянул негодный Игнат с клети жареного гуся. Лежит та челобитная в уездном архиве и не даёт истереться памяти об Игнате Заворуе. То архивариус, перекладывая бумаги, заглянет в папку, то дотошный историк, глотая пыль, извлечёт на свет полуистлевший документ и тиснет статеечку в малотиражном журнале, что, мол, триста лет назад нравы столь повредились, что и жареного гуся с клети слямзить могли запросто. Коллеги прочтут, покачают головами, и от каждого капнет воровскому казаку малая лямишка. Жить с тех доходов нельзя, но и окончательно исчезнуть они не дают. Вот и шатается вблизи стен неприкаянный призрак, почти ничего о прежней жизни не помнящий. И только гуся никак не может забыть… скусный гусь был, право слово, жирнюшший! А то вдруг какой ни на есть литератор, бельлетрист-дивнописец, наковыривая фактуру для романа, споткнётся о сочное имя и выведет Игната Заворуя малым мазком всеохватного исторического полотна. И тогда закапают лямишки бодрым ручейком, облечётся Заворуй плотью, заговорит в голос, приоденется и, покуда у романа читатели есть, гуся жареного всякий день будет на стол ставить.

Многие полагают, что оживший призрак ничем от зомбака не отличается, но это неверно. Конечно, склеротик он преужасный, а в остальном — человек как человек. И не важно, что он забыл чуть не всю прежнюю жизнь, себя он помнит и ощущает живущим, а это главное.

Но и среди призраков таких аристократов, которые имеют надежду на воскрешение, меньшинство. Основную массу составляют призраки, которые в скором времени исчезнут навсегда.

Поняв, куда он попал, Илья Ильич ничуть не удивился. И в самом деле, где ютиться незнакомому отцу, как не среди призраков? Илья Ильич вспоминал о покойном родителе не часто, а если учесть, что в настоящей жизни они не виделись, то от единственного сына Илье-самому-старшему доставался не мнемон, а лямишечка. Прочим же, по прошествии восьмидесяти с лишним лет, помнить об этом человеке и вовсе было без надобности. Разве что, знакомясь с Ильёй Ильичом, кто-нибудь подумает мельком, что и папаша у старика был Илья… Значит, получит покойник лямишкой больше — а толку с той лямишки? Так что, по всему видать, уже полста лет, как живёт отец среди призраков, и со дня на день растворится вовсе. Жив покуда только тем, что в последние земные дни Илья Ильич много думал о смысле жизни, и как-то само собой мысли обращались к прошлому.

Одно беда, как среди этого развала искать человека, по сути, незнакомого? Блюдце вертеть, вызываю, мол, тень отца Гамлета?.. Явится папаша, сообщит, зачем жил, за кого воевал, порадует, что не на то сынок растратил все свои восемьдесят четыре года.

Илья Ильич усмехнулся и, не испытывая никакого священного трепета, отправился через развалины города призраков. Приведёт однодневный компас куда нужно — замечательно. Не приведёт — тоже беда невелика. Всё равно ни помочь здесь живущим он не может, ни огорчить их своим появлением. Разница невелика, все мы умерли, только кое-кого не успели позабыть окончательно.

Кругом было спокойно, то ли призраки народ не любопытный, то ли Илья Ильич показался им неинтересен. А потом из ниоткуда сконденсировалась бледная фигура в длиннополой шинели, спокойно, без ожидания и надежды глянула в лицо пришедшему. Был явившийся удивительно похож на Илюшку, только лицо тоньше и злее, а возможно, такие черты неосознанно придал ему сам Илья Ильич.

Всё-таки одно хорошо в царстве призраков: лишившись плоти и не имея за душой ничего материального, видение не смущает свидетелей кажущейся наготой, а является таким, как помнится или может помниться в покинутом мире. Пехотная шинель начала прошлого века, без знаков различия: ни красных нашивок, ни белогвардейских погон, ни вообще ничего.

— Здравствуй, отец, — сказал Илья Ильич. — Я сын твой, Илья.

— Иль я, иль не я, — знакомо пошутил призрак, и Илья Ильич подумал, что и этот семейный каламбур пришёл из глубины веков от рассыпавшихся пылью предков. Маленький Илюшка тоже любил распевать его на варварский мотивчик, и если бы не пресёкся род, то так и пошла бы шутка от дедов к внукам. Потому и призрак не забыл её и произнёс как пароль, по которому можно признать своего.

— Я не знаю, зачем я пришёл, — признался Илья Ильич. — Жил я, о тебе особо не думая, а сейчас вдруг потянуло.

— Я тоже хотел на тебя посмотреть. — Призрак слабо улыбнулся. — Там не успел, а здесь не торопился… Сына ты как назвал?

— Ильёй.

— Это хорошо.

Илья Ильич не стал говорить, что его Илья погиб бездетным и фамилии их на Руси больше не будет. Скорей всего, призрак знал это когда-то, но благословенный склероз избавил его от ненужной боли. «Амнезия — амнистия души», — писал последний из великих поэтов.

— Расскажи о себе, — попросил Илья Ильич.

— Жил, — произнёс призрак и надолго замолк. Потом добавил: — По Малинину и Буренину…

Ещё одна шутка, не забытая в череде годов: старый как мир учебник арифметики, в котором можно найти решение любой задачи. Илья Ильич понял, что не услышит ничего, о чём бы не знал прежде. И не в том беда, что отец не хочет говорить с ним, но помнит он только то, что может помнить призрак. Никогда тень отца Гамлета не откроет ни единой роковой тайны.

Они долго стояли, глядя друг на друга, Илья Ильич мучительно прикидывал, можно ли дать призраку денег, не оскорбится ли тот и сумеет ли взять милостыню, но прежде, чем он пришёл к какому-то выводу, тень в солдатской шинели шагнула в сторону и немедленно растаяла в сумраке, который разливал окрест близкий нихиль.

* * *

Ещё три лямишки, и новый адрес привёл Илью Ильича обратно в район, где доживала его мать. И квартира у Любаши тоже была на третьем этаже, только в другом доме, поновее и всяко дело поудобнее строения времён четвёртой пятилетки. На звонок незваного гостя из-за двери послышался весёлый Любашин голос:

— А нас нет дома. Мы ушли и вернёмся часиков в пять. Если очень нужно — входите и можете обождать нас. Дверь не заперта.

Вот так. Наконец-то нормальная человеческая жизнь, только ему нет места и здесь. И не важно, встретилась ли Любаша со своим прежним мужем или нашла новую судьбу, безличное «мы» сказано так, что поневоле почувствуешь себя третьим лишним.

Не коснувшись незапертой двери, Илья Ильич спустился во двор. По дороге глянул на часы: начало шестого — надо поторопиться, не хватало ещё мордой к лицу столкнуться с Любашей, да ещё у самого её дома.

И всё же не успел. Едва вышел на улицу, как увидел Любашу. Илья Ильич никогда не считал свою сожительницу особо красивой, а тут, увидав её помолодевшей, совершенно неприлично замер от восхищения. Внешности Любаша не меняла, она просто была счастливой, а это состояние украшает человека лучше любого косметического салона. Любаша шла под руку с невысоким и несколько субтильным мужчиной, который, прямо скажем, не смотрелся рядом с пышной Любашиной фигурой. Илья Ильич вспомнил, что Любашин муж страдал пороком сердца, отчего и умер, не дотянув до сорока. Значит, он и есть… Ждал её здесь больше двадцати лет, получал мнемоны и узнавал о жизни своей суженой. Любаша часто вспоминала покойного мужа, иногда в такие минуты, когда не принято говорить ни о каком другом мужчине, кроме того, что рядом. А она на такие глупости внимания не обращала, вставляя мужнино имя к месту и не к месту. Значит, и муж знает всё о её грешной вдовьей жизни. Однако понял и зла не накопил. И вот теперь идут рядом, рука об руку, несхожая, чуть карикатурная пара, при взгляде на которую у встречных теплеет на сердце. У всех, кроме Ильи Ильича.

Хотя, если вдуматься, никогда Любаша ему в страстных чувствах не признавалась и к телячьим нежностям относилась в высшей степени неодобрительно. Видно, угадывала что-то вещим сердцем и сберегала нежность для того, по ком сердце сохнет.

Закаменев лицом, Илья Ильич шагал навстречу идущей паре. Теперь вся надежда, что его не узнают. Пустые слова никому не нужны, проще всего пройти мимо, не узнавая.

Любаша узнала его с полувзгляда. Счастливая красота разом слетела с её лица, взгляд затравленно заметался, Любаша даже попыталась свернуть в сторону, но ровно шагающий муж, сам того не замечая, заставил её идти прямо. Уж он-то Ильи Ильича узнать не мог и, почувствовав смятение женщины, лишь крепче прижал её локоть, как бы говоря: «Всё в порядке, ведь я рядом». И своенравная Любаша покорно пошла навстречу Илье Ильичу. Саму её ничуть не смутила бы неловкая встреча, излишней стеснительностью Любаша не страдала, но сейчас она испугалась за ничего не подозревающего мужа.

Они разминулись, не покосив взглядом, и, лишь пройдя десяток шагов, Илья Ильич оглянулся вслед уходящим. В это самое мгновение оглянулась и Любаша. Они встретились глазами, позволив себе наконец узнать друг друга. Может быть, это показалось Илье Ильичу, но в Любашином взгляде светилась благодарность.

Илья Ильич улыбнулся и послал Любаше воздушный поцелуй.

* * *

Теперь, кажется, совсем всё. Сыновний долг отдан, с былыми привязанностями развязался на удивление быстро, старых приятелей искать — охоты нет, от недавнего богачества не осталось и следа, и значит, можно начинать жизнь сначала. И прежде всего — следует пообедать, потому что после вчерашнего пиршества в уйгурской гостинице у Ильи Ильича росинки маковой во рту не было. Оно, конечно, не смертельно, но если хочешь жить, а не предаваться скорби по несложившейся жизни, — изволь завтракать, обедать, а порой и ужинать.

Илья Ильич пошёл в «Дембель». Серёга сегодня вряд ли появится, других знакомых там нет, значит можно посидеть за кружкой пива и тарелкой чего-нибудь мясного с большим количеством соуса. И если кто-то захочет обвинить его в бесчувственности, то пусть сам и постится.

Нашлось пиво и баранина по-африкански — тушённая с черносливом и бананами. Вышколенная официантка принесла заказ, а потом вдруг наклонилась и доверительно шепнула:

— Простите, ведь вы тот человек, который здесь с Ильёй был? С афганцем?..

Илья Ильич, ничего не ответив, поднял вопросительный взгляд.

— Понимаете, в газетах написано о неудачной попытке прорыва, а люди говорят, что один человек прорвался.

— Если б я знал… — честно ответил Илья Ильич. — Может быть, и прорвался. Компас молчит.

— Вы его сын?

— Я его отец.

— Ясно. Я же вижу, что вы похожи. Знаете, я очень рада за Илью, за вашего сына… И за себя тоже. — Официантка ослепительно улыбнулась и поспешила объясниться: — Наш ресторан теперь в моду войдёт, уже сейчас посетителей видите сколько? Нам прибавка к зарплате обещана. И всё благодаря вашему сыну. Вот этот столик, где он обычно сидел, будет теперь стоить полмнемона… вы не беспокойтесь, вас это не касается. Вам мы всегда будем рады, и всё по старым ценам, ведь вы его отец…

«Вот оно, дыхание славы», — подумал Илья Ильич. А вслух сказал:

— Я вам очень благодарен.

По каким-то неведомым каналам слух о нём распространился по небольшому залу, Илья Ильич чувствовал на себе любопытные взгляды, и африканская баранина стояла ему поперёк горла. Довольно неприятно, когда тебя рассматривают, словно редкую диковинку, этакого австралийского какаду, которого посадили в клетку, но не велели тыкать пальцами, чтобы птичка чувствовала себя естественно. Поэтому Илья Ильич даже обрадовался, когда в кафе впорхнула (опять птичьи ассоциации…) какая-то девица и, увидав Илью Ильича, прямиком подлетела к нему и уселась напротив. Сегодня это ещё можно было сделать, не заплатив полмнемона.

— Здравствуйте, — прощебетала она. — А я вас помню. Вы были тут с Ильёй Ильичом.

Теперь и Илья-старший припомнил, кто с ним разговаривает. Непристойно омолодившаяся дама… Илюшка предполагал, что это старая дева пятидесяти лет, которая таким образом лелеет прижизненные комплексы. Чёрт, как же её зовут? Что внешность на триста мнемонов — запомнилось, а имя — нет. Что-то ужасно вычурное и неестественное…

— Абсолютной памяти я себе не заказывал, — признался Илья Ильич, демонстративно подцепляя вилкой кусок мяса, — так что, простите великодушно, имени вашего я не запомнил.

— Анютой меня звать, — сказала неожиданная собеседница.

Илья Ильич чуть приметно нахмурился. Сын называл эту девушку (или всё-таки деву?) как-то иначе… Антуанетта — точно!.. Ему тогда ещё вспомнилась строчка из позабытого стиха: «Гильотины весёлый нож ищет шею Антуанетты», и он подумал, а получает ли автор, если, конечно, он уже здесь, лямишку за подобное цитирование, если, конечно, цитирует живой человек. Ведь любитель стихов не помнит ни имени стихотворца, ни даже где он прочёл запавшую в душу строку.

— Меня зовут Илья Ильич. — Совсем не представиться казалось неприличным.

— Опять вы смеётесь. — Антуанетта надула губки. — Илью Ильича я отлично знаю, он вместе с вами был.

— У нас в роду всех так зовут, и старших, и младших.

— Ой, так вы братья! — обрадовалась Антуанетта. — А я уж подумала…

«Неужели она такая дура?» Разговор начал забавлять Илью Ильича. Казалось невероятным, что кто-то умудрился прожить целую жизнь и помереть, сохранив столь сокрушительную наивность. Интересно, что она ответит, если прямо в глаза прочитать ей мораль о недопустимости такой внешности и подобного поведения. Если бы это была проститутка, всё стало бы ясно: ночная бабочка ищет клиентов, охочих до малолеток. Но Илья говорил, что девчонка вполне приличная…

— Простите, запамятовал, как вас по батюшке? — затруднительно было бы читать мораль, называя собеседницу Анютой или даже Антуанеттой.

— Никак. — Ясные глаза под ресницами, не требующими туши, уставились на Илью Ильича. — Это ваш брат так шутил. Я его по имени-отчеству называла, и он тоже, придумал, будто бы я Антуанетта Арнольдовна. А у меня отчества нет, мама сама не знает, от кого она меня родила.

«Вот те на! Дитя городских трущоб». Этого Илья Ильич не ожидал.

— Сколько же вам лет, Анюта?

— Семнадцать.

— Не понял. Вы там прожили всего семнадцать лет или появились здесь семнадцать лет назад?

— Здесь, конечно. А там я нисколько не жила. Нам не велели вспоминать, что было до смерти, но всё равно все вспоминают. Я тоже потратила немножко денег и вспомнила. Меня мама родила дома, засунула в полиэтиленовый пакет, такой, знаете, с ручками, и выбросила на помойку. И когда меня нашли, я уже была неживая.

— Простите, — шёпотом произнёс Илья Ильич.

Мгновение он молчал, осмысливая услышанное. Недавнее желание читать мораль казалось теперь таким ханжеским, что хоть в нихиль проваливайся от стыда. Невыносимо было сидеть под любопытствующими взглядами зевак, словно каждый из них видит его насквозь со всем его самодовольством и менторским тоном, который он, к счастью, успел проглотить вместе с недожёванным куском баранины. И ещё это дурацкое мясо с этими идиотскими бананами; так и видится картинка: жуирующий фарисей поучает бедную девушку. А ведь эта девушка за полчаса настоящей жизни, что выпали ей на долю, испытала такое, о чём ему за восемьдесят четыре года лишь слышать доводилось. Попалась бы ему эта мамаша, в нихиль бы закопал, чтобы и памяти не осталось.

— Пойдёмте отсюда, Анюта, — предложил Илья Ильич. — Покажете мне местные достопримечательности, а то я новичок, кроме Цитадели, ещё ничего не видал.

— А как же ваш брат? Он искать вас не станет?

— Простите, Анюта, но Илья мне не брат, а сын. На самом деле я старик, а это, ну вы знаете, можно омолодиться… Я понимаю, получается вроде обмана, но ходить стариком, страдать от немощи, когда так легко можно поправить здоровье… А Илья сюда не придёт.

Анюта легко вскочила из-за стола.

— Ну и пошли тогда. Я вам покажу самое красивое место в городе.

Они пошли по улице. Илья Ильич обратил внимание, что Анюта идёт просто, не срезая углов, как ходят люди, которым некуда торопиться или у которых очень мало денег. «Срезать углы» — одно из местных словечек, которые успел подцепить Илья Ильич. Это значит — ходить, скрадывая расстояние, так что через пару минут можно очутиться в любом районе города. Правда, такие прогулки стоят денег, хоть и небольших.

— Я всегда удивлялась, — щебетала Анюта, — что на том свете, сколько бы о человеке ни думали, он всё равно состарится и попадёт в Отработку.

— Там нет Отработки. Там человек просто старится, — сказал Илья Ильич, отметив про себя, что «тем светом» Анюта называет настоящую жизнь.

— Но ведь там тоже есть деньги. И что же, совсем-совсем нельзя снова стать молодым? Даже если очень много заплатить?

— Совсем, — сказал Илья Ильич. — Это было бы чудо.

— «Чудо, чудо! — все кричали. — Мы и слыхом не слыхали, чтобы льзя похорошеть», — продекламировала Анюта и добавила: — Значит, у нас тут жить лучше.

— Жить вообще лучше, — согласился Илья Ильич.

Они прошли мимо городского парка, куда можно было войти за шесть лямишек, свернули в сторону тихого голландского квартала. Здесь тоже было довольно много зелени, маленькие народы умеют и любят вспоминать дорогих покойников, так что голландцы и на том свете живут лучше многих. Невысокие дома расступились, открыв мощённую плиткой площадь. Пара скамеек, несколько бесплатных муниципальных кустиков и памятник посредине. На невысоком постаменте в мраморном кресле сидит худенькая старушка. Забытое вязанье распласталось на коленях, клубок скатился к ногам и ждёт шаловливого котёнка. Застывшее морщинистое лицо, в широко раскрытых глазах плавает масло безмыслия.

«Memento vita»[1], — гласит врезанная в камень надпись.

— Хорошо тому, у кого там бабушка осталась, — тихо произнесла Анюта.

Илья Ильич медленно покачал головой:

— Бабушки должны вспоминать подруг и своих бабушек…

Он хотел добавить, что каждый человек должен сполна прожить обе отпущенные ему жизни, но вовремя прикусил язык, сообразив, что снова впадает в менторский тон, исполненный неосознанной жестокости, и спросил иное:

— А как же ты тут жила — одна?

— Да как и все. Меня бригадники в нихиле нашли и отдали в приют. Вы думаете, таких, как я, мало? Тут почти в каждом секторе приюты имеются. В Русском секторе большой приют. Там я и жила.

— Дорого это?

— Что дорого? — не поняла Анюта.

— Денег с воспитанников много берут? — уточнил Илья Ильич.

— Нисколько… — Анюта была искренне удивлена. — Они же маленькие, как с них деньги брать? У каждого воспитанника был свой кошель, но его специальным шнурком обвязывали и пломбу ставили, чтобы никто туда залезть не мог. Пломба от чужих, а от самих детей — шнурок, он какой-то особенный был, не распутать. А то ведь малыши не понимают, они такого могут натворить, если им позволить деньгами распоряжаться. У некоторых денег было много, их часто вспоминают. Но всё равно, пока он не вырастет, никто не знает, что у него в кошельке. Одевают всех одинаково, и кормят одинаково, и учат. Мальчишки, которые постарше, хвастали, что умеют шнурок распутывать и деньги доставать. Хвастались, у кого сколько мнемонов. Даже считалка была: «У тебя один мнемон, у меня один мильон, у кого мнемонов нету, в Отработку выйдет вон».

— Н-да… — протянул Илья Ильич, отмечая про себя мрачный смысл считалки и двусмысленность, которая проскользнула в речи Анюты, когда она произнесла слово «натворить». Ведь, скорей всего, она так и понимает это слово: что дети, дорвавшись до мнемонов, начнут творить нечто ненужное, а быть может, и вредное. Вот уж действительно бытие определяет сознание.

Они уже никуда не шли, а сидели на бесплатной скамеечке под невидящим взглядом мраморных глаз. Анюта рассказывала, а Илья Ильич слушал, лишь изредка вставляя что-то от себя.

— Там один мальчик был, маленький, ему ещё год не исполнился, он и ходить толком не умел, так утром нянечка приходит, а его нету — рассыпался. Представляете? Оказывается, его мама ни разу про него даже не вспомнила. Она его придушила и в печке сожгла и с тех пор больше ни разу про него не вспоминала, а другие люди о нём и не знали. Этот мальчик как свой единственный мнемон прожил, так и рассыпался. А другие вырастают — такими богачами становятся! Иногда в гости заходят, подарки дарят. Тогда нянечки и воспитатели премию получают.

— А вообще им кто платит? Воспитателям, учителям, за еду и одежду для детей?

— Бригадники. У них специальный детский фонд есть, из него и оплачивают все расходы.

Илья Ильич потёр нос, скрывая смущение. Живо вспомнилось, как костерил он бригадников за рвачество, как считал всех без исключения мошенниками. А ведь на этих людях тут всё держится. И эта скамейка, даже если поставлена неведомым доброхотом, в порядке поддерживается всё теми же бригадниками.

— А воспитатели многие работали бесплатно, — сообщила Анюта. — Некоторые могли бы в Цитадели жить, а они с нами возятся. У нас попечителем писатель Ушинский, а в соседнем — другой писатель, Януш Корчак, простым воспитателем работает, хотя он ещё знаменитее, чем наш. Мать Тереза к нам приходила, подарки дарила всем…

— Надо же?.. — удивился Илья Ильич, который по неграмотности своей в подобных вопросах путал мать Терезу с Дэви Марией Христос и считал авантюристкой, прогремевшей по России в пору её самого печального развала.

— Многих ребят новые родители забирают, — продолжала Анюта, — но это трудно, разрешение получить на усыновление. Потом настоящие родители помрут, они ведь обижаться будут. Кроме того, нужно год ждать, а то некоторые сначала захотят усыновить кого-то, а потом расхотят. Это же дорого… то есть это совсем бесплатно, но нужно предъявить десять тысяч мнемонов, чтобы тебе позволили ребёночка взять. Я вот думаю, если бы у вас там так же люди поступали, небось никто бы детей на помойку не выбрасывал.

— Это точно, — согласился Илья Ильич. — Только тогда бы и детей не рождалось, и мы бы все лет через сто вымерли.

— Меня два раза хотели удочерить, но у одних денег не хватило, а другие через год просто не пришли. Развелись, наверное, или расхотели со мной возиться. А вот я бы взяла малыша из приюта, только у меня мужа нет и десяти тысяч мнемонов тоже. Но я иногда ухожу из города и гуляю по нихилю. Вдруг, думаю, какая-нибудь мама своего ребёночка выкинет, а я его найду. Я бы его в приют не отдала, пусть думают, что я сама его родила, как в том мире.

— А поверят?

— Не-а… — вздохнула Анюта. — Не поверят. Но пока они узнают, пока за ним придут, у меня всё-таки ребёночек будет. А долго его растить я всё равно не смогу, денег не хватит. Нет, вы не думайте, меня часто вспоминают. Мама, как напьётся, так и начинает ныть: «Ах, доченька, ах, лапусенька!» Всем кругом рассказывает, что у неё дочка была, но умерла младенчиком. Люди же не знают, как я умерла, они её жалеют. От каждого мне лямишка, а от мамы — мнемон. А мама каждую неделю напивается, где только деньги берёт? Я же знаю, на том свете деньги сами не приходят, их зарабатывать нужно.

— На водку почему-то всегда деньги находятся, — вздохнул Илья Ильич. Ему было неимоверно стыдно слушать эту исповедь, словно он, проживший на Земле восемьдесят четыре года, виноват перед девочкой, убитой через полчаса после рождения. Достать бы тварь, которую Анюта называет мамой, не понимая, что в это слово вкладывается иной, великий смысл.

— А ещё дворник меня вспоминает, — продолжала Анюта, — тот, что меня нашёл. Каждый раз, как подходит к мусорным бакам, так и вспоминает. Страшно ему, что снова что-нибудь такое попадётся. Но он меня живой не видел, от него лямишка приходит. И когда пьяный — тоже вспоминает иногда и другим рассказывает. Я тогда себе праздничный обед устраиваю или на танцы хожу. А что, это обязательно напиваться, чтобы других вспоминать? Я как-то попробовала — противно… и голова потом болела, лямишку пришлось тратить на лечение.

— Не обязательно, — сказал Илья Ильич, — просто некоторые иначе не умеют. Душа у них закостенела. От водки она сперва немного отмякает, а потом ещё хуже — вроде как на следующий день голова болит.

— Понятно… — протянула Анюта. — То есть на самом деле ничего не понятно. Вот вы там много прожили, расскажите, как это в том мире жить? Я вроде бы всё знаю, и в школе училась, и рассказывали нам, и фильмы видела, а всё равно чего-то не понимаю.

«Тебе бы, по совести говоря, и сейчас ещё нужно в школе учиться, а не по ресторанам ходить», — чуть было не произнёс Илья Ильич, но вовремя прикусил язык. Что изучать в школе детям загробного царства? Науки естественные для них вроде сказок — не вводить же в программу нихилеведение или отработкологию? Языки понадобятся — их можно за минуту все выучить, сколько на свете есть, было и будет впредь. Вот и остаётся литература, спорт, хорошие манеры и немножко истории. А для этого десять лет за партой сидеть не нужно. И как только человечий детёныш ухитряется распутать хитроумный узел на опечатанной мошне, он отправляется в самостоятельную жизнь, в которой не будет работы, любовь окажется бездетной, да и сама жизнь станет зависеть от поступающих из другого мира мнемонов. Человеку, сполна прожившему ту жизнь, эта кажется сладким десертом, а если иной жизни и не знаешь? «Ах, какое огорченье, вместо хлеба есть печенье!» Как рассказать человеку, ничего, кроме печенья, не пробовавшему, о вкусе ржаного хлеба?

И в согласии с этой пищевой ассоциацией Илья Ильич произнёс:

— Анюта, ведь вы, наверное, голодная, я вас сорвал на прогулку, не дав пообедать. Давайте пойдём куда-нибудь, вы перекусите, а я вам попытаюсь рассказать, как жилось на том свете.

Они покинули площадь, перешли узкий канал со стоячей водой (и такое есть в городе!) и в Датском секторе отыскали крошечную едальню, которые здесь назывались «кро» и славились домашней кухней. По какому-то неведомому признаку Анюта определила, что эта забегаловка дешёвая, и значит, тут можно просто поесть. Им подали жирную балтийскую сельдь, запеченную с сыром «данбо», свекольный салат и картофельное пюре, взбитое до состояния июльского облака. На десерт был рис алемань, какого в Германии не попробуешь. Издавна известно, что лучшие франзоли пекут не во Франции, а в Петербурге, а сладкий германский рис по-настоящему умеют готовить лишь в Дании. Немцы его вечно недосаливают, и популярный десерт начинает неприятно напоминать кутью.

Илья Ильич ещё не успел привыкнуть ко вкусному разнообразию мировой кухни, а Анюта лопала датскую экзотику с аппетитом проголодавшегося, но ничуть не удивлённого человека. После обеда Илья Ильич жестом остановил Анюту, потянувшуюся было за деньгами, и заплатил за обоих. Ему всё ещё было неловко, словно он в чём-то виноват. И, выполняя своё обещание, он старательно рассказывал о первой жизни, которая для Анюты была «тем светом».

— Понимаете, здесь живётся легче, приятнее, в чём-то даже интереснее, но тот мир бесконечно разнообразней, хотя многие этого просто не замечают. Попробуйте здесь выйти за городскую черту — всюду нихиль и редкие островки чудаков, которые пустились там дрейфовать. Люди жмутся друг к другу, так достигается хоть какое-то разнообразие. Я сначала не мог понять, почему всякие секты и замкнутые общества почти не создают собственных поселений, которые бы не признавали города, а то и враждовали с ним.

— Как это — враждовать? — искренне не поняла Анюта. — Вот не нравится тебе кто-то, так можно сделать так, что ни он тебя видеть не будет, ни ты его. Говорят, в городе таких много, некоторые вообще невидимками живут. А ещё есть сновидцы, они тоже ни с кем не встречаются.

— А как быть с теми, кто хочет других заставить жить по-своему?

— Такие тоже бывают, — согласилась Анюта, — только они долго не живут. Вы, может быть, слышали, недавно один такой подорвал себя перед Цитаделью.

— Слышал, — улыбнулся Илья Ильич. — Он очень громко подорвался, трудно было не услышать. То же обычно получается и со всеми остальными. Деньги расфукают — и нет их. А у нас там ничего подобного: поедом друг друга едят. И никакого наказания за вмешательство в чужую жизнь не полагается. Очень многие из самых скверных людей, попав сюда, живут в Цитадели, и ни совесть, ни людская молва им не указ, потому что память о себе оставили хоть и скверную, но громкую. Не важно, убиваются по тебе или проклинают, мнемоны получаются одинаковые.

— Это несправедливо, — согласилась Анюта.

— Только если бы было иначе, то насилие прорвалось бы и сюда. А так никто никому ничего плохого сделать не может.

— Может… — Анюта продолжала неспешно подцеплять ложечкой взбитые сливки, шапка которых кучилась поверх риса, но что-то в её безмятежном голосе заставило поверить, что и здесь при желании можно сделать плохое, очень даже можно.

Тогда Илья Ильич, которому больше ничего не оставалось, начал рассказывать не о людях, а о природе и своей работе, которая порой природу губит, но без которой тоже никак. Рассказывал о зарослях иван-чая вдоль просеки, по которой будет проходить трасса, о землянике, рдеющей на вырубках, о майских соловьях, чьё пение душисто, словно цветы черёмухи. О таёжных завалах, где стволы упавших сто лет назад лиственниц кажутся нарочно сделанными насыпями, поросшими зелёной шубой мха. О том, как неистребимо любопытный барсук выходит взглянуть исподтишка на работающих людей, как осы свирепо защищают свой бумажный дом, как медведь по ночам обнюхивает оставленную на объекте технику, а с первыми проблесками утра бесшумно растворяется в тумане, оставив на размешанной гусеницами земле отпечатки лап, удивительно похожих на ногу небывалого великана, страдающего плоскостопием.

— Главное, что этот мир создан людьми для людей, здесь продумана и оплачена каждая мелочинка, а тот — существует сам по себе и для себя. Именно поэтому он столь необъятно велик.

— И поэтому там нужны дороги? — тихо спросила Анюта.

— Поэтому — тоже.

По домам расходились далеко за полночь. Впрочем, в Городе полночь понятие весьма относительное. Работали кафе и рестораны, гуляли люди. Где-то далеко в Африканском секторе стучали тамтамы, и Илья Ильич с удивлением обнаружил, что понимает, о чём они говорят. Рассказывали, что некий рашен прорвался в Цитадель, но никто не знает, как ему это удалось. Анюта, свободно изъяснявшаяся на нескольких языках, видимо не была всеобъемлющей полиглоткой и оставалась в безмятежности. Заволновалась она, только когда Илья Ильич вздумал проводить её до дому. На возражение, что молодой девушке не годится ходить одной по ночному городу, она удивилась так искренне, что Илья Ильич даже опешил и лишь потом сообразил, что там, где не может быть никакой опасности, меняются и понятия о приличиях и человеку, не знавшему настоящей жизни, не понять его тревоги.

Договорились, что завтра Анюта зайдёт за ним и сводит в Китайский сектор, где есть очень красивая пагода.

— И ещё там есть маленькая цитаделька, в которой живёт Мао Цзэдун. Он не захотел жить в Цитадели, и ему построили отдельную резиденцию. Тоже красивая, только туда никого не пускают. Охраны там море, но никто их не штурмует, потому что охранники там ничего не получают.

Илья Ильич кивнул, подумав мимоходом, что моря Анюта никогда не видела и не увидит, так что слово это для неё имеет только переносный смысл, примерно как для него пампасы, где только и осталась настоящая воля.

— Не надолго это, — произнёс он вслух. — По политикам память непрочная. Нет, конечно, в учебниках он ещё долго останется, и в Цитадели за ним место будет зарезервировано, но чтобы отдельную Цитадель в одиночку содержать… К тому же фанатики, которые его обожествляют, скоро повымрут, а новых взять негде. Что он тогда делать станет?

— Это все знают, — согласилась Анюта. — Вон, в Немецком секторе Гитлер тоже бункер выстроил. Хотел даже отдельный нацистский сектор делать и на остальных войной ходить. Говорят, тогда многим деньжата перепадали, когда гитлеровцы пытались силой свои порядки наводить. Но они быстро растратились и на нет сошли. А сам Гитлер как миленький в Цитадель уполз и носа оттуда не кажет. Ведь он в живом мире такого натворил, нам рассказывали…

— Не очень-то он миленький, — вздохнул Илья Ильич, попавший на фронт в январе сорок второго и дотащивший свои понтоны до самого Одера.

Этой краткой политинформацией и закончился романтический вечер, вернее, романтическая часть вечера, потому что, когда Илья Ильич за полночь явился домой, он увидал на лестнице обиженную физиономию Серёги. Оказывается, Сергей решил провести небольшую рекогносцировку, навестив брошенное спортивное оборудование. И там один из охранников прокричал ему обидные слова.

Илья Ильич внимательно выслушал сбивчивую Серёгину ругань, затем спросил:

— Вы что, вправду ничего не поняли? Это же Илья весточку передать умудрился: мол, всё в порядке, устроился, принят за своего. Или вы думаете, что охранники согласились бы хоть что-то, кроме ругани, передать? Это же ясно как дважды два и сбоку бантик!

— Об этом я не подумал, — растерянно произнёс Сергей. Он потёр лоб и добавил: — Вот только почему у вас всякие планы, а все шишки — мне?

«Наверное, потому, что и впрямь ты умом недалёк», — подумал Илья Ильич, но вслух этого говорить не стал. Долго заливал что-то Сергею, успокаивал, но избавиться сумел, лишь сказав, что устал как собака, на ногах не стоит и хочет спать.

— А вы знаете, — сказал Сергей на прощание, — сегодня ко мне на трапецию народ валом валил. Я тут прикинул, получается, что я сегодня в ноль вышел, первый раз за все эти дни.

— Вот видите, — покивал Илья Ильич. — К сожалению, это интерес временный, да вы и сами это понимаете…

На следующее утро Анюта позвонила в его дверь, когда сам Илья Ильич, отвыкший от ночных бдений, ещё не продрал глаза. Однако ни полюбоваться красивой пагодой, ни поглазеть на приют великого кормчего им не удалось. От Русского сектора до китайского конец не близкий, а Анюта по-прежнему углов не срезала, и Илья Ильич, которому впервые не прибыло ни лямишки, тоже не торопился тратиться, предпочитая пешую прогулку. В результате они сбились, заплутав в Бразильском секторе, где вовсю шли приготовления к карнавалу. По стенам домов развешивались гирлянды, на площади устанавливались колёса для будущих фейерверков, где-то уже гремела музыка, и люди, пока ещё не наряженные, танцевали румбу.

— Интересно, — заметил Илья Ильич, — ведь это очень дорогое удовольствие, карнавал… кто его организует и за какие шиши? Насколько я понимаю, сюда может прийти любой человек из любого сектора, причём совершенно бесплатно.

— Может, — подтвердила Анюта. — Только человек, пришедший сюда веселиться, и деньги тратить будет здесь. Есть, пить, сувенир какой-нибудь купит, который самому не изготовить. И местные жители во время карнавала меньше дома сидят, больше тратятся. Торговцам это выгодно, вот они и организуют праздники.

— А чего ж тогда карнавал раз в год? Делали бы каждый месяц.

— Каждый месяц нельзя, люди устанут и не будут на карнавал ходить. Это же основы маркетинга, неужели вы этого в школе не проходили?

— Анюта, вы представить себе не можете, чего я только в школе не проходил. И что я проходил — тоже. Больше всего нам внушали, что торговать — плохо, а воевать — хорошо.

— Зачем воевать? Нам рассказывали про войны, но я, наверное, глупая, у меня это в голове не укладывается.

— По здравом размышлении такое и не должно укладываться в голове. А воевать нас учили до полной победы мировой революции. Впрочем, этого лучше тоже не понимать. Давайте лучше обедать. Всё равно мы заблудились и в Пекин сегодня не попадём. Вот вроде бы неплохая забегаловка…

— Что вы! — Анюта замахала руками. — Это очень дорогой ресторан! Тут всё гораздо дороже, чем в соседних!

— Что-то я не понимаю, — признался Илья Ильич. — Что такое они могут предложить, что дерут такие деньги? Кухня всюду выше любых похвал. Блюда готовятся, а не придумываются, хотя я этих тонкостей не понимаю. Обслуживание везде в высшей степени вежливое. Музыка живая, хотя я, опять же, ничего в этом не понимаю. Какого ещё рожна надо?

— Во-первых, посуда разная…

— И там, и там — серебро, чешский хрусталь, саксонский фарфор или что-нибудь в этом роде. Бумажных тарелочек я тут ни у кого не видал.

— В простых ресторанах посуду моют, а в дорогих весь хрусталь и фарфор после первого же использования бьют, а следующему посетителю делают новые тарелки. У них специальные ювелиры работают, хрустальщики и художники по фарфору.

— Чушь какая! — воскликнул Илья Ильич, вспоминая свой похудевший кошелёк. — С жиру народ бесится. Правильно их бригадники потрошат.

— А ещё в дорогих заведениях безопасность на высоком уровне и приватность обеспечена.

— Какая безопасность? Что тут вообще можно сделать человеку?

— В дешёвом кафе подойдёт кто-нибудь и сядет за ваш столик. А вам, может быть, не хочется, чтобы он рядом сидел. А он ещё возьмёт и примется из вашей тарелки есть. Некоторые этим промышляют, особенно цыгане. А вы ему ничего и сделать не сможете, потому что никакого стыда у него нет, а бить его нельзя.

— Наверняка можно что-то придумать!

— Давно придумано. Можно за пару лямишек превратить свою еду во что-нибудь жутко тошнотворное. За это тоже ничего не будет, ведь это твоя еда, и ты её хулигану не предлагал, он сам хапнул. Но и хулиганы это знают, поэтому они только один кусок хватают, а потом сидят и смеются. А некоторые нарочно ещё возьмут, а потом стошнят тебе прямо на костюм. И опять они правы, ведь это ты сделал еду такой. Тут как ни верти, а безнаказанный хулиган всегда перед нормальным человеком будет иметь преимущество. Поэтому в маленьких закусочных, вроде вчерашней, редко бывает больше одного столика.

— А как же в «Дембеле» обходятся?

— Никак. Просто ставят блок на нежелательных посетителей. Для всех вход свободный, а им нужно заплатить такую сумму, что закачаешься. Так что каждый хулиган в каждом ресторанчике может учинить дебош только один раз в жизни.

Илья Ильич покивал, соглашаясь, и они пошли дальше. Совсем неподалёку они сыскали дешёвое заведение, но ни поесть, ни отдохнуть в прохладе не сумели. У самых дверей путь им преградила молодая, нелепо накрашенная девица. Была она столь вызывающе ярка, что можно было к гадалке не ходить, что внешность свою корректировала она сама без помощи специалистов и даже без доброго совета человека, обладающего хотя бы задатками хорошего вкуса. Волосы под платиновую блондинку, ярко-чёрные глаза чуть не в пол-лица, пухлые губки, вывернутые таким бантиком, что и у кукол не встретишь. На чудо-диву никто не обращал внимания, принимая её за деталь грядущего карнавала. Во время праздника некоторые богачи специально изменяют внешность, отращивая себе рога, хвосты, всевозможные горбы, когти и прочие немыслимые уродства. Полностью переродиться в чудовищную химеру могут лишь сновидцы в своём призрачном существовании, но вырастить пару рожек способен любой, заплативший по сто мнемонов с рога, — есть такие специалисты в особо дорогих салонах красоты.

Разодета бабёнка была под стать своей внешности — в пух и прах, что для карнавала также вполне естественно. Хотя карнавал ещё не начался, дива была пьяна в дымину, как умеют напиваться лишь русские бомжихи. Атропиновые глазищи то начинали яростно сверкать, то норовили расползтись в разные стороны, личико, так недавно отреставрированное, покрывали красные пятна, которые через несколько месяцев беспутной жизни образуют на нежной коже склеротический рисунок. Платье было измято и не перепачкано только потому, что на мостовых города мусор долго не держался, проваливаясь в нихиль.

И, как и следовало ожидать, заговорила супердива по-русски:

— Вот они где! — Голос красавица позабыла обновить, и он явно прибыл из прошлой жизни: сиплый, прокуренный и пропитый голос истаскавшейся алкоголички. — А я вас ищу. Что, не узнали, да? Не узнали…

Илья Ильич ни мгновения не сомневался, что узнавать ему некого. Ни в той, ни в этой жизни не бывало у него подобных знакомых. Даже если допустить, что голос тоже изменён специально к карнавалу, то развязную хамоватость, исполненную природного свинства, подделать было бы просто невозможно. Искусство имиджмейкеров в этом вопросе бессильно. И лишь потом он понял, что хотя обращается встречная шлюха к нему, но вся игра, ею затеянная, направлена на Анюту. Девушка стояла растерянная, лицо её было белым, словно его простирали с разрекламированным порошком. Конечно, ведь у неё есть способность, если понадобится, мгновенно вспомнить любого, хотя бы раз встреченного человека. И никакой маскарад не позволит остаться неузнанным. А возможно, здесь и нет никакого маскарада, скорей всего, они встретили одну из подруг Анюты по детскому дому. Какие бы великие педагоги ни пестовали умерших детей, неудачи в работе всегда возможны, и теперь Анюта с ужасом глядит на бывшую подружку, с которой лучше всего было бы вовсе не встречаться.

— Простите… — начал было Илья Ильич значительным голосом, но говорить ему не дали. Девица впервые сфокусировала на нём осмысленный взгляд и произнесла:

— А бойфренд у тебя ничего, только староват малость. Ну да это не беда, омолодится, были бы денежки. А ты меня так и не узнала… нехорошо, дочура, это же я, твоя мамочка.

Илью Ильича как обухом по затылку тяпнули. Так, значит, это Анютина мать?! Та самая стерва, которую он желал бы в нихиль зарыть… Ну, держись, тварюга! Думаешь, ничего тебе не сделаю, налёт интеллигентности помешает? Ошибаешься… на трассе и не таких бичей случалось к общему знаменателю приводить.

— Так, — произнёс он резко, — значит, это вы и есть! Вы разыскиваетесь по обвинению в убийстве вашей дочери. Вы имеете право хранить молчание, однако предупреждаю, что всё, вами сказанное, может быть использовано против вас!

Всё-таки любое знание рано или поздно бывает востребовано. Сколько одиноких вечеров было убито перед голубым телепузырём за унылым просмотром бесчисленных дюдиков, и вот теперь дурацкая фраза, приехавшая из американского криминального быта, пригодилась. Любопытно, как отреагирует на неё пьянчужка.

— Чево?! — протянула бомжиха. — Ты, парень, мне лапшу на уши не вешай, я законы знаю, у меня за всё заплачено! Кого это я убила? Вот моя дочка, живёхонька!.. Ничего ты мне не сделаешь, запомнил? Сам ты убийца, понял? Я тебя ещё за растление малолетних привлеку! Пойдём, доченька, угостишь мамочку со свиданьицем… А на этого дурака наплюй, я тебе такого парня найду — закачаешься!

Анюта пятилась, испуганно глядя расширенными глазами, но по всему было видно, что сейчас она сдастся и пойдёт за своей мамашей, словно морская свинка на полдник к удаву. А обвинительная речь, так блестяще начатая Ильёй Ильичом, не произвела вообще никакого впечатления. Несомненно, бригадники, сквозь цепкие руки которых прошла покойница, обобрали её начисто, но дело своё они знали, так что бомжиха отлично усвоила правила нового бытия и была морально готова к любому повороту событий.

Впрочем, права есть и у Анюты, ничего мамаша насильно сделать не сумеет, всё её преимущество в отсутствии души и беспредельной хамоватости, а это — не слишком большая сила.

Илья Ильич наклонился к Анюте, ухватив её за плечо, и шепнул:

— Блок ставь!

— Не могу! — простонала девушка.

— Тогда я сам!

— Вы чего там сговариваетесь? — возопила бомжиха. — Удрать хотите? Не выйдет!.. Я законы знаю, ты мне ещё алименты платить будешь, я тебе мать родная, не кто-нибудь, ты меня вообще содержать обязана!

К этому времени Илья Ильич управился с блоком. Как его ставить, он не знал и взял за образец блок, стоявший в дверях дорогого ресторана. Денег Илья Ильич потратил не слишком много, так что и цена входа оказалась не так высока: теперь за право поговорить с дочерью бомжиха должна была заплатить тридцать мнемонов. И она их заплатила, скорей всего не поняв, что слышит предупреждение, а просто решив, что Илья Ильич вздумал чем-то угрожать ей.

— Чтоб я ещё платила с родной дочерью говорить? — возопила она и ухватила Анюту за плечо. — Идём отсюда, а с этим чмом я попозже разберусь!

В следующую секунду она беспокойно завертела башкой, почувствовав потерю денег. Илья Ильич успел отметить мельком, что бригадники хотя и грабят подчистую, но основным навыкам жизни в царстве мёртвых обучают. Он, например, так и не умеет на раз определять сумму потраченных мнемонов, а пьяная стерва делает это с лёгкостью.

— Ворюга!.. — завизжала мамаша, сверкая глазищами. — Креста на тебе нет! Да я тебе яйца вырву и вкрутую сварю!

Синие наманикюренные ногти полоснули воздух у самых глаз Ильи Ильича, но достать не сумели, видимо, в кошеле стервочки уже недоставало денег для решительных действий. Ругаться она ещё могла, а вот вцепиться в харю — нет.

Илья Ильич взял Анюту под руку.

— Пойдём отсюда, — едва ли не повторил он фразу своей противницы, — видеть её не хочу.

Дюжина лямишек исчезла из кошеля, и бомжиха беспомощно завертела головой, пытаясь сообразить, куда подевалась дочь со своим вредным ухажёром.

— Но ведь она сказала, — беспомощно пробормотала Анюта, — надо её угостить… она же моя мама…

— Анюта, я вам потом всё объясню. Это не мать, вспомните, что она с вами сделала. Да подумайте, в конце концов, хочется вам сидеть вместе с ней, пить водку и слушать её пьяный бред?

— Н-нет…

— Вот и идём отсюда. А она пусть пьёт с кем-нибудь другим.

К этому времени бомжиха сообразила, что произошло, вытащила кошель, высыпала наличность на ладонь, но обнаружила лишь несколько лямишек — явно недостаточно, чтобы взламывать чужую оборону.

— Ограбили!.. — запричитала она. — Караул!

Прохожие со скучающим любопытством посматривали в её сторону, подходить с соболезнованиями никто не торопился.

— Да что же это творится? — Две мутных слезинки повисли на сантиметровых ресницах. — Родная дочь, дочура, мамочку ограбила! Я к ним с поцелуями, а они ко мне с… — На этом ригористически настроенное мироздание, не дозволяющее оскорблять чужой слух непригожими словами, обрезало монолог на полузвуке.

Илья Ильич едва ли не силком вёл Анюту сквозь предкарнавальную сутолоку. Вид у девушки был потерянный, иногда она что-то беззвучно шептала, и на ресницах, точно так же, как у матери, поблёскивали слёзы. Только ресницы были свои и слёзы — настоящие, а не выдавленные алкоголем. Рассказывают, будто некий естествоиспытатель полжизни потратил, чтобы установить биохимическую разницу между искренними слезами и тем, что выделяется под действием лука и иных слезогонных веществ. В фальшивых слезах больше белка, так что в крайнем случае они оказываются мутными. Стоило тратить годы, чтобы установить факт, интуитивно известный всякому?..

Как всегда, размышление на отвлечённую тему помогло Илье Ильичу взять себя в руки, и он начал успокаивать Анюту. Должно быть, именно его бессмысленных слов и не хватало девушке, чтобы окончательно потерять самообладание и разреветься.

Скамеек в Бразильском секторе не водилось, в случае нужды люди безо всяких комплексов усаживались на тротуар, но Илья Ильич зачем-то тащил рыдающую спутницу по оживлённой улице, не зная, что с ней делать, и радуясь, что не принято в городе подходить к незнакомым и тем более интересоваться, что случилось… ведь тогда нужно будет и помочь в случае нужды. А возможно, попросту город скрыл от взглядов толпы рыдающую девчонку, чтобы не мешать ей плакать, а им веселиться.

— Ведь у меня же никого больше нет… — наконец сумела выговорить она связную фразу.

Что можно было возразить на этот выкрик? И Илья Ильич сказал единственное, что ему оставалось:

— А я? Я же никуда не делся.

— У вас семья, сын… Друзей миллион, вы в прежней жизни вон сколько прожили… что я вам…

И тогда Илья Ильич рассказал, что Илюшки больше нет… то есть он есть и даже никогда не умрёт, но и увидеться с ним нельзя. Рассказал, как ходил к матери, а обнаружил чужую, выжившую из ума старуху (а ведь мать у него была настоящая — не чета стерве, что называла себя Анютиной мамочкой). Рассказал, что семья за тридцать лет разлуки сгнила напрочь, а настоящими друзьями он так и не обзавёлся. Приятели имеются, большинство уже давно здесь, а настоящих друзей так и не нажил. Дружба любит постоянство, а он всю жизнь провёл перекати-полем, даже последние годы, когда из колонны перешёл в управление и высиживал пенсию в чиновничьем кресле. В ту пору у начальства не стоял вопрос, кому ехать через полстраны с ревизией или на приёмку объекта, посылали Илью Ильича, зная, что он лёгок на подъём, а дело знает как свои пять пальцев, так что вокруг единственного пальца его никто не обведёт. Вот только должность такая не способствует обрастанию друзьями. Так что вокруг пальца Илью Ильича обвела судьба, оставив его одиноким как перст. Простая, самоочевидная ситуация, которую легко можно объяснить на пальцах.

Конечно, не всё и не так рассказал Илья Ильич, но главного добился, Анюта перестала плакать, а слушала, заворожённо кивая головой.

— Знаете, у кого-то из русских поэтов, у Бунина кажется, есть стихотворение об одиночестве, так оно кончается строчкой: «Хорошо бы собаку купить». Но у меня даже собаки не было, куда я её дену со своими разъездами? А когда немощь нагрянула, то тем более — сам ног не таскаю, какая тут собака… да и была бы — сюда её не привезёшь, хоть сто прививок делай и двести справок бери.

Анюта кивнула в очередной раз и тихо сказала:

— У воспитанников в детдоме была своя сказка, или вроде сказки, такая история. Её нельзя чужим рассказывать, поэтому никто и не знает. Будто бы где-то среди нихиля есть поляна. Ты не думай, нам мультики показывали, так что я знаю, что такое поляна. Там трава растёт, солнышко светит и летают бабочки. И нигде нет ни одного человека. Людям туда нельзя, потому что это вроде Цитадели, только не для людей, а для животных. Ведь есть же знаменитые животные, которых помнят уже тысячу лет. Главный среди них — Буцефал, конь Александра Македонского. А помогает ему Инцитат, который был римским сенатором. И когда у какой-нибудь девочки или мальчика умирает любимая зверушка, она попадает туда. У них там мнемонов нету, у них сразу получается для котёнка миска молока и диван с подушками, для щенка — косточка, а для лошадей — трава и речка. Вот так прямо посреди поляны стоит диван, а на нём лежат кошки.

— Красиво… — сказал Илья Ильич.

— А ты не смейся! — почему-то обиделась Анюта. — У нас хоть и приют, а всё было: и собака, и кошки. Настоящие, только котят не рождалось. Собаку Бурбас звали. Говорят, ей уже больше ста лет. Хозяин у неё давно рассыпался, а перед смертью пришёл и подарил её приюту, сказал, что не может больше её содержать.

— Что ж не продал? — спросил Илья Ильич.

Анюта удивлённо уставилась на него.

— Друзей не продают, — сказала она убеждённо.

Они уже снова шли по Русскому сектору, углубляясь всё дальше от центра, от ярких огней, музыки, от ресторанов и казино, от панорамных кинотеатров, муниципальных скверов, музеев и памятников. Вокруг скучнел спальный район, где обитают жители, берегущие каждую лямишку. Дома и здесь оставались элитными с виду, но почему-то казались не такими нарядными, как в центре. Благородная бедность сквозила в каждом окне. Наконец возле одного ничем не примечательного дома Анюта остановилась.

— Вот здесь я и живу, — произнесла она сдавленным голосом.

Илья Ильич, державший Анюту под руку, отпустил её и погладил по рукаву, словно успокаивая маленького ребёнка.

— Идите сейчас, отдыхайте, — произнёс он, почему-то переходя на «вы», — а завтра всё-таки попытаемся куда-нибудь сходить. Главное, не надо бояться, эта женщина сюда не придёт, блок я поставил надолго. Да она небось уже и забыла всё как есть, валяется где-нибудь пьяная… Но если хотите, я посижу с вами, покараулю немножко.

— Спасибо, — чуть слышно проговорила Анюта. — Сидеть со мной не нужно.

Она повернулась и побежала к парадной.

— Жду завтра! — крикнул Илья Ильич.

Массивная деревянная дверь гулко хлопнула.

Илья Ильич постоял несколько секунд, глядя на окна и стараясь представить, за каким из них живёт Анюта. Потом пожал плечами и пошёл к центру, к бывшему Илюшкиному, а теперь своему дому. Прошёл шагов двадцать, оглянулся, снова пожал плечами. Странно было на душе. Девчоночка, годная ему во внучки, если не в правнучки, пробудила чувства совершенно не отеческие, и только что стоило немалых усилий развернуться и уйти, не напросившись в гости. Тем более что там, в квартире, номера которой он не спросил, нет ни строгих родителей, ни вообще никого.

— Бес в ребро… — пробормотал Илья Ильич, признаваясь самому себе в абсолютно недопустимых чувствах. Потом он вздохнул, успокаиваясь и представляя, как завтра Анюта ни свет ни заря поднимет его, и они отправятся в Китайский сектор, но, конечно, опять не доберутся. Илья Ильич знал, что на этот раз он не проспит, а поднимется задолго до звонка и будет ждать его с мальчишеским замиранием сердца. И впрямь бес в ребро; в потустороннем мире бесам раздолье.

Анюта не позвонила и не пришла.

Обманутые ожидания оказались вдвойне неприятны, поскольку Илья Ильич, и впрямь вскочивший среди ночи, от нечего делать принялся пересчитывать наличность и обнаружил прибавку в двадцать девять мнемонов. Это не были живые воспоминания, мнемоны оказались немыми, сообщив лишь, что получены они в качестве платы за поставленный блок. Получается, что деньги, которые заплатила пьянчужка, пошли не Анюте, как полагалось бы по совести, а ему. Когда Илья Ильич сообразил это, его ожгло стыдом, и он ждал Анюту, думая в первую очередь о том, как будет извиняться и возвращать неправедные деньги.

А Анюта не пришла. Обиделась или просто не сочла нужным прийти. Давно известно: хочешь испортить отношения с человеком — задолжай ему побольше денег или дай крупную сумму взаймы. Отношения будут испорчены прочно и навсегда.

Илья Ильич просидел день взаперти, питаясь чаем и плохо придуманной яичницей, а на следующий день отправился сам разыскивать Анюту. Некоторое время он бродил по безликим спальным кварталам, пока не убедился, что даже дом точно определить не сможет. И только затем сообразил, что адрес можно узнать любого человека, а не только близкого родственника.

Адреса у Анюты не оказалось, перед глазами возник уже знакомый индекс, указывающий на квартал призраков. Стараясь унять холодную дрожь в груди, Илья Ильич поспешил за слабым сигналом временного маячка. Да не может этого быть, так просто не бывает. Какой же Анюта призрак? Теплые ладони, растерянная улыбка, наивные рассказы, особо страшные в своей наивности… Скорей всего, она просто отправилась зачем-то в этот квартал, кого-то навестить или одиноко посидеть среди развалин, а адрес указал не квартиру, где её сейчас нет, а место, где она находится в данную минуту. Ну конечно, так оно и есть, ведь адрес этот тот же маяк, просто временный, на один день…

В квартале призраков ничто не изменилось, да и не могло измениться. Те же археологические обломки, сохраняющие подобие памяти о позабытых людях, те же засыпанные пылью свитки и папки документов, та же тишина и неподвижность. И так же, как три дня назад, не потревожив рыхлой пыли, из ниоткуда появилась человеческая фигура.

— Анюта, — прошептал Илья Ильич, — что же это с тобой?

Она улыбнулась виновато, словно извиняться собралась, и ничего не ответила.

«Мать умерла, — наконец сформулировал Илья Ильич истину, в которой не хотел признаваться самому себе, — а больше Анюту вспоминать некому. Дворник со своими лямишками не прокормит…»

— Он уже давно на пенсии, — ответила Анюта на непрозвучавшую мысль.

— Что ж ты не сказала, что у тебя совсем денег нет?

— У меня оставалось немножко, но я их отдала. Она сказала, что я обязана её кормить, и я отдала…

Илья Ильич застонал, схватившись за голову.

— Что ж ты мне не сказала? У меня твоих денег тридцать мнемонов. Я просто тогда ещё не знал об этом…

Анюта молчала, и видно было, что судьба мнемонов её мало волнует.

— Почему ты не сказала?

— Я сказала, что я тут живу, но оказалось, что я вам не нужна вовсе. Зачем мне эти мнемоны?

— Ты мне нужна, — холодея, выговорил Илья Ильич. — С чего ты взяла, что не нужна?

— Если девушка позволяет проводить себя до самого дома, значит она к себе приглашает. Это все знают. А ты не пошёл. У других девчонок всё просто получалось, а у меня вот… я даже не целовалась ни разу.

— Анюта, — выдохнул Илья Ильич, — смотри, вот твои деньги, много… Ты же всё помнишь, возьми, ещё можно всё вернуть! Не уходи, ты мне нужна! Ну что я тут буду без тебя делать?!

Она не ответила словами, лишь отрицательно качнула головой, и в этом движении утонули все беспомощные доводы.

Илья Ильич наклонился и поцеловал бесплотные губы.

* * *

Долина Лимбо в любую сторону уходит в бесконечность, демонстрируя, что для человеческой памяти пределов нет. Думайте, живые, вспоминайте, фантазируйте — сюда вместится всё. Но пока что миллиарды живущих сумели создать лишь один город, окружённый океаном нихиля. И одни лишь умершие фантасты утверждают, что где-то вдали, на космических расстояниях, располагаются города, в которых обретают посмертие неприлетевшие инопланетяне. Не верьте профессиональным брехунам, никого там нет, только блёклая ровность нихиля. И можно идти в любую сторону, пока всякое отчаяние не растворится в бескачественной субстанции. Нихиль лечит всё, но никогда не торопится.

Который уже раз топтал Илья Ильич окаянный кисель, шагая неведомо куда. Позади остались развалины квартала призраков, теперь можно идти, не думая ни о чём, разве что об Афоне, который уловит сигнал проснувшегося маяка, прибежит, прочитает назидание, а потом начнёт лечить «Смирновской» монополькой под уйгурские хычины. Ох, как много и вкусно приходится питаться в мире невещественном! Набитый желудок тоже хорошо заглушает боль опустошённой души.

А чем ещё заняться покойнику? Лучшее спасение — работа, но её нет, а мысль о развлечениях не вызывает ничего, кроме тошноты. Мудрое спокойствие музеев сейчас не для него, ревущее безумие спортивных и гладиаторских арен — тем более. Суматоха маскарадов, надуманные проблемы театральных постановок, абстракции публичных диспутов (и такие есть!) — всё кажется ненужным и звучит фальшивым диссонансом.

Такое и в прошлой жизни бывало, хотя там никогда не винил себя в чужой смерти, разве что однажды, когда сдуру не выгнал с работы вечно пьяного чикировщика и того в конце концов придавило упавшим стволом. Официально он тогда отделался лёгким испугом — выговором и депремированием, тем более что алкоголиком должен был заниматься мастер. Но на сердце было скверно, и, чтобы излечиться, Илья Ильич часами бродил по болоту, продираясь сквозь ракитник и заросли чистотела.

В Лимбо не росло непролазных кустов и трав, осыпающих брюки дождём цеплючих семян, тут можно шагать в любую сторону, и благодетельная усталость обещает явиться не скоро. Остаётся простор для медленных, тяжёлых мыслей, что так удачно изгонялись гнусом и паутиной, которая, если вовремя не сбить её взмахом руки, налипнет на глаза, губы, нос… в результате приходится тереть грязную физиономию немытыми ладонями, а потом мыться тёмной водой медленного лесного ручья, постепенно возвращаясь к жизни. В Лимбо есть только нихиль, душа здесь остаётся наедине с собой и в одной себе должна искать силы для обновления.

Какая глупость, он всего лишь вовремя не подумал о ближнем — и вот человека нет! Причём это уже второй раз. И если с тётей Сашей он был новичком, дурнем, ничего не понимающим в загробной жизни, то сейчас обязан был сообразить, что раз мамаша-убийца явилась сюда, то, значит, Анюта стоит на грани развоплощения. Мог, обязан был, предложить помощь, даже не зная о проклятых тридцати мнемонах. Так ведь нет, сглотнул похотливые слюнки и ушёл, расхваливая себя за целомудрие и не думая, что лишил девчонку не только жизни, но и любви, пусть не настоящей, а куцей загробной… хотя бывает ли ненастоящей первая любовь?

Теперь мучайся, старикашка, терпи молчаливый взгляд совести. Хорошо тем, кто в убогости своей верует в господа. Они точно знают, что такое хорошо и что такое плохо, всё это решено за них и записано в дряхлых книгах. Плохо называется грехом, хорошо — праведностью. Праведники будут замаринованы в райской скуке, грешники зажарены в аду. К тому же для грешников существует надежда, что любой грех может быть прощён безудержным милосердием божьим. Спросить бы Анютину мамашу, простится ли ей убийство младенца, наверняка сказала бы, что грех отмолен. Крестик-то у неё посреди декольте болтается, а вот душа давно где-то потеряна, и милосердие господне, заменившее совесть, тому очень поспособствовало. А тут — сам большой, сам маленький, не на кого переложить груз, стой лицом к лицу со своим грехом.

В прежней жизни Илье Ильичу не раз приходилось слышать ханжески-удивлённое: «О каком грехе вы говорите? Вы же неверующий, значит никакого греха для вас нет: воруйте, убивайте, распутничайте… Главное для вас — в милицию не попасть».

Обычное дело, всякий меряет других по себе. Привыкнув к мысли, что на небесах сидит грозный надсмотрщик, добропорядочный христианин перекладывает на бога ответственность за собственные поступки и искренне полагает, что если бы не божий запрет, он непременно стал бы насильником и убийцей. Что же, ему виднее, быть может, он и станет. Насильничать, убивать, грабить — характерно для рабов, которым вдруг перестала грозить плётка. Рабы божьи в этом смысле не являются исключением. А человеку неверующему приходится быть человеком самому, без помощи божественных кар. Единственный его помощник — совесть, без которой вполне может обойтись благопристойный христианин.

И ещё от греха удерживает грех.

В грехах мы все — как цветы в росе,

Святых между нами нет.

А если ты свят — ты мне не брат,

Не друг мне и не сосед.

Я был в беде — как рыба в воде,

Я понял закон простой:

Там грешник приходит на помощь, где

Отвёртывается святой[2].

Грех — это поступок, за который нас мучает совесть.

«Помилуйте! — возопит христианин. — А если у человека совести нет? Вон, Анютина мать выбросила новорожденного младенца на мороз, и ничто в душе не дрогнуло, она что — безгрешна?»

Да, безгрешна. Спросите её саму, и она подтвердит, что если грех и был, то давно прощён. Для её поступка в русском языке есть другое слово: «преступление». Жаль, что закон не сумел дотянуться к убийце. А если бы младенца по несчастью заела свинья, то не было бы и преступления, ибо для свиней законов не написано и преступать им нечего. Это было бы злодеяние. Свинью, совершившую такое, зарежут без суда и закопают подальше от глаз людских. Но никто не назовёт свинью ни грешницей, ни преступницей.

Так они и стоят рядом — три понятия справедливости: грех, преступление, злодеяние. За грех человек карает себя сам, за преступление наказывает закон, за злодеяние — обычай. А для бога места нет, бог и справедливость — понятия несовместные, так что зря религия пытается подгрести понятие греха под себя.

Человек, раз в жизни испытавший благодетельные муки совести, уже не станет бездумно творить что ни попадя, прошлый грех стоит на страже, сохраняя чистоту души. А святой подобен невинному голубку, которому неведомы жалость и доброта. Биология давно знает это; заприте в одной клетке двух волков — они подерутся, но побеждённый останется жив. А возьмите голубка и горлицу, тех, что по наивному уверению песенки никогда не ссорятся. Святая невинность не знает греха, и дело кончится убийством слабейшего, причём убийством медленным и жестоким, ибо крошечным клювиком несподручно убивать. И никто не вспомнит о жалости, жалость и сострадание доступны лишь тому, кто знает вкус крови.

Благословен будь, спасительный грех!

Но порой жизнь складывается так, что прошлые грехи не могут предусмотреть всего и предупредить от совершения новых. Такое называется недомыслием, и когда с человеком случается подобная беда, ему остаётся шагать по бесплодной равнине, не находя в нихиле никакого утешения. Остаётся думать ни о чём, в сотый раз пережёвывая пресную мысль. Остаётся самому себе проповеди читать, да такие, хоть на публичный диспут с ними выходи… мало ли что ещё можно… нихиль стерпит и растворит всё.

Долина Лимбо в любую сторону уходит в бесконечность.

* * *

Что-то в беспредельной ровности привлекло внимание. Чуть заметное тёмное пятно на сером фоне. Сидящий человек, позой своей пародирующий не то роденовского мыслителя, не то — Мефистофеля, работы Антокольского. Илья Ильич послушно отправился туда. В первое мгновение ему представилось, что там мучается новичок, ещё не осознавший окончательно, что за жуть с ним произошла, и оттого особенно перепуганный. В такую минуту появление рядом обычного человека, того же Афони — материального и прозаичного до мозга костей, может сберечь новичку немало нервных клеток, которые, впрочем, в здешних палестинах вполне благополучно восстанавливаются.

Интересно, как здесь обходятся с душевнобольными? Должно быть, вылечивают с лёгкостью, и люди живут, вспоминая прежнее бытие с недоумением и обидой. Единственная болезнь, которая считается неизлечимой в мире, созданном людской памятью, — склероз. Да и то соматические его проявления исправляются на раз. И всё-таки лишние мучения потому и называются лишними, что их быть не должно.

Илья Ильич побежал, увязая ногами в непрочном грунте. Очень хотелось закричать: «Иду, сударь, иду!» — но дурная стеснительность удержала язык, а потом Илья Ильич разглядел, что сидящий облачён в какую-то накидку и вообще не выглядит человеком, только что окончившим земной путь. Скорей всего, это такой же бедолага, ушедший в нихиль подальше от людских глаз.

Хотя нихиль идеально скрадывает шаги, а Илья Ильич так и не выкрикнул ничего, однако незнакомец немедленно поднял голову и в упор взглянул на Илью Ильича. И с этой секунды язык уже не поворачивался называть его незнакомцем, ибо облик встречного был известен Илье Ильичу с самого школьного детства. Тёмные блестящие глаза, тёмные волосы, противу всех циркуляров не тупеем завитые, а стриженные под горшок, нос с лёгкой горбинкой, уныло нависающий над чёрными, без малейшей проседи усами… новый памятник на Малой Садовой удивительно точно угадывал внешность этого человека… хотя, возможно, жители Цитадели с годами начинают походить на свои изображения, копируя бесчисленные портреты и монументы.

— Здравствуйте, Николай Васильевич, — сиплый звук с трудом протиснулся сквозь перехваченное горло.

Сидящий продолжал смотреть молча, на лице не отражалось никаких чувств, даже вполне понятного ожидания. И Илья Ильич подумал вдруг, что не случайно он встретил именно этого человека, ибо не было на Руси писателя с более воспалённой совестью, нежели Николай Васильевич Гоголь. Но судьба, послав ему эту встречу, не станет более помогать, так что, если желаешь услышать вещее слово, изволь задать непраздный вопрос. И вот этого-то вопроса, в поисках ответа на который мы открываем книги гениев, Илья Ильич и не мог сформулировать.

— Мне… — выдавил он наконец, — нужна ваша помощь.

— Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate[3], — проговорил Гоголь, кажется, самому себе.

Фраза показалась столь неожиданной, что Илья Ильич, несмотря на купленное владение языками, не сразу понял, что было сказано. И лишь потом сообразил, что встреча не зря произошла именно в нихиле. Человек, понявший суть жизни, сюда не сбежит, Лимбо — долина отчаяния, а полтора века — срок вполне достаточный, чтобы вполне отчаяться. Так что не помощи нужно ждать, а спешить на помощь.

— Николай Васильевич! — с чувством произнёс он, мимоходом отметив неизбывную странность такого простецкого обращения к великому. — О чём вы? Смотрите, жизнь не кончена, надежда всегда светит человеку.

Смотреть среди нихиля было особенно некуда, а фраза Декарта «Пока живу — надеюсь» пришла в голову позже, вместе с мыслью, что вряд ли Гоголь сильно уважает картезианство. Хотя трудно сказать, какие взгляды могут образоваться у человека, умершего полтора столетия назад и все эти годы проведшего в Цитадели среди самых выдающихся людей.

— Кончена.

И опять слово упало безадресно, сказанное не то самому себе, не то бесчувственному пространству, но никак не Илье Ильичу.

— Неправда. — Илья Ильич решил бороться до последнего. — Пускай здесь нет солнца, земли и неба, но есть люди, оставшиеся живыми, несмотря на свою смерть. Вы нужны этим людям, и значит, вы сами живы.

— Тут нет людей. — Взгляд чёрных глаз, словно привезённых из Италии, где Гоголь провёл худшие свои годы, наконец осмысленно остановился на лице Ильи Ильича. — Кругом одни трупы нарумяненные, а я первый среди вас. Душно…

Почти цитата, произнесённая автором, живо напомнила Илье Ильичу разговор с отцом, который помнил только то, что сохранилось в памяти живых. Неужто такая же судьба ждёт любого из живущих в Цитадели? Тогда всё, что он сделал для Илюшки, было зря.

— Не верю. — Илья Ильич возразил таким же не подлежащим обсуждению, императивным тоном. — Ваши книги, повести и комедии, вами написанные, продолжают жить там, среди живых. Вас помнят, читают, любят. О какой смерти вам можно говорить?

— Смерть души. Книги, написанные по глупости, которые я устал проклинать, не дают сгнить ветхому Адаму, отчего нет освобождения душе. Простой земледелец стократ счастливее величайшего среди избранных: он прожил в нищете отпущенные ему дни, умер и забыт. За свои малые грехи он отмаялся в здешнем чистилище и воссоединился с господом, а те, кто прогремел в мире суетной славой, вынуждены прозябать здесь вечно. Грех гордыни — страшнейший среди прочих, за него я и наказан.

— Оставьте. — Илья Ильич уже вполне усвоил манеру говорить, выставляя точку после всякой фразы. — Есть грехи страшнейшие. Недавно я видел одну женщину. Она убила своё дитя, но её преступление осталось неизвестным. — «Что за чушь, каким языком я выражаюсь?» — мелькнула неуместная мысль, но остановиться или сменить лексику Илья Ильич уже не мог. — За своё преступление она не понесла никакого наказания ни при жизни, ни сейчас. Скоро она пропьёт последние монеты — и что? Воссоединится с господом? И вообще, о каком чистилище вы говорите? Вы же православным были при жизни.

— Я и сейчас православный. А чистилище — это фигура речи, не более. Не суетному разуму определять строение мира. Никакого доверия разуму оказывать нельзя, особенно в отношении путей и препятствий к спасению. Что мы можем знать о той женщине? Быть может, она страдала от содеянного так, что сполна искупила свой грех. Недаром же она пьёт горькую чашу.

Илья Ильич усмехнулся, вспомнив отреставрированную, но уже опухающую морду Анютиной матери. Вот уж точно — страдалица, такую ещё поискать!

Куда-то исчез пиетет перед писателем, которого ставил выше иных и прочих. Гений сгинул, остался всего лишь христианин, неотличимый от квакера, что мыл посуду в заведении уйгура. Вера всех стрижёт под одну гребёнку и умеет нивелировать самый могучий ум и самую великую душу.

— А ведь в Цитадели вместе с вами обитают многие святые мужи, отцы церкви, в том числе и православной… Как это согласуется с утверждением о наказании за грехи?

— Свят не поп, свята благодать, — раздражённо ответил собеседник. — Много званых, мало избранных. Значит, лживая молва зря объявила этих людей безгрешными. Тот, кто устроил сущее, разбирает самые щекотливые струны души, и раз эти люди здесь, значит тому есть причина.

— Удивительной должна быть причина, собравшая в одном месте всех, кем человечество по праву гордится.

— И тех, кем оно стыдится, тоже, — эхом откликнулся Гоголь. — От нас ждут смирения, но тщеславие людское не знает границ, и сюда люди принесли все свои пороки. Игрища, балетные скакания, разврат и гордыню. И никто не хочет задуматься, отчего на стенах стоят воины Нимврода и Навуходоносора.

— Тиглатплассара Третьего, — поправил Илья Ильич, который перед штурмом специально этот вопрос проштудировал.

Однако Гоголь не заметил поправки или не счёл нужным заметить её.

— Прежде эти люди были ловцы зверей, теперь они ловцы душ. Но ловят они не для царя небесного, а для своего господина. Нас стерегут наши собственные пороки, а мы живём, словно внешняя смерть не касалась нас траурным крылом. Подумать только, Пушкин до сих пор пишет стихи! Пушкин, который умел видеть правду как никто! Зачем? И для кого?

— Для людей.

— Здесь нет людей, — заученно повторил Гоголь. — Все умерли. Все!

Разговор слепого с глухим, состоящий из утверждений, всякое из которых вопреки смыслу и правилам грамматики заканчивается безапелляционной точкой.

И тогда Илья Ильич задал вопрос, которого не должен был задавать:

— Скажите, а вам не кажется, что на самом деле вы умерли не в пятьдесят втором году, а в ту минуту, когда швырнули в огонь вашу книгу?

Сидящий вскочил, замахал руками, крылатка чёрным нетопырем забилась над плечом:

— Прочь! Прочь! Дьявол!

Почему-то Илье Ильичу почудилось, что сейчас его швырнёт словно от стен Цитадели, но всё же перед ним был не древний ассириец, а писатель, проникавший некогда в самые глубины человеческой души. И как бы ни калечила его жестокая болезнь, ударить ближнего он не может. Особенно ударить при помощи ненавистных денег.

Гоголь побежал, тоже без помощи лямишек и мнемонов, увязая ногами в рыхлом, побежал, как спасается человек от страшного и отвратного зрелища. Илья Ильич молча смотрел вслед. На сердце было страшно и отвратно. Ещё какая-то часть души скончалась в эту минуту.

Глава восьмая

За день прибыло десяток мнемонов и едва ли не полсотни лямишек. А вроде бы никаких юбилеев в живом мире не предвиделось, как и компаний под лозунгом «Вспомнить былое». В прошлый раз подобная прибыль случилась, когда Юле задали в школе вычертить генеалогическое древо семьи. Юля была дочерью Лики и родилась уже после смерти Ильи Ильича. Собственно говоря, Лика с мужем завели второго ребёнка сразу, как только въехали в освободившуюся квартиру. Хоть и цинично говорить такие вещи, а куда деваться от правды? Многие семьи живут ожиданием, когда же наконец попримрут старики и можно станет вздохнуть чуть свободнее. Хорошо хоть Лика не забыла упомянуть его среди старших родственников, а потом старательная пятиклассница ещё выспрашивала маму, и вместе они даже сыскали в пухлой папке с документами свидетельство о смерти и орденские книжки, так что даты жизни оказались не перепутаны, а когда на уроке спрашивали о предках, воевавших в Отечественной войне, Юля выглядела не хуже других. А самому Илье Ильичу и мнемонов досталось, а уж лямишек насыпало от всего пятого «г» класса. Получается, что в новых школьных программах тоже порой проскальзывают положительные моменты.

На этот раз причина для прибыли оказалась совсем иной. В Управлении списывали бумаги, те, что не подлежат хранению в архивах. А подписей Ильи Ильича на исторических документах не стояло. Не перекрывал он Енисей и Ангару, не долбил стокилометровые туннели, не разворачивал вспять великие реки. Просто строил дороги, по которым ездят, не интересуясь, кто клал асфальт. И акты приёмки вкупе с дефектными ведомостями хранят до первого капитального ремонта. А потом списывают в макулатуру.

Сегодня списывали в макулатуру Илью Ильича. Прорву скоросшивателей с подшитыми бумагами, давно уже ненужными, до которых прежде не доходили руки, потащили во двор, где и спалили, невзирая на недовольство пожарной охраны. Но прежде документы наскоро просмотрели. Начальство отдало такое распоряжение порядка ради, а юный топограф, по блату попавший в управление и в жизни не бывавший в поле, занялся этим делом на предмет любопытных редкостей и анекдотов. Люди знающие подтвердят, что именно в старом делопроизводстве скрыты самые блестящие нелепицы и удивительные жизненные случаи. На этот раз улов любознательного чиновника был невелик, бумаги, составленные Ильёй Ильичом — акты, докладные и дефектные ведомости, — не содержали материала для бессмертной рубрики «Нарочно не придумаешь». Зато подпись под документами развеселила молодого человека чрезвычайно.

— Гляньте, какая фамилия! — воскликнул он, демонстрируя сослуживцам украшенный печатями лист. — Каровин! Представляете, через «а» написано!

Первая лямишка скользнула в кошелёк Илье Ильичу.

Гоша Дозис, давно уже не Гоша, а Георгий Моисеевич, ведущий специалист, дослуживающий последние предпенсионные денёчки, подошёл, наклонился над столом, листанул бумаги, кивнул, соглашаясь.

— Был у нас такой. Между прочим, заслуженный строитель.

Это была неправда, не дали Илье Ильичу почётного знака, на пенсию он уходил в бурное андроповское правление, когда о наградах и мысли в голову прийти не могло. Но мнемон, доставшийся от Гоши, оттого не стал менее весом.

— Белорус, наверное, — оторвавшись от компьютера, подала голос одна из сотрудниц. — У них там так и пишут: «Карова».

— Бульбеник, — процедил молодой. — Я их знаю, им только бы в город да на тёплое местечко.

«Чем кумушек считать трудиться», — подумал Дозис, и мысль его ясно донеслась к Илье Ильичу, когда он зажал полученный мнемон в ладонях.

А вслух постаревший Гоша произнёс:

— Этот Каровин, боевой старичок, живчик, можно сказать, тридцать лет дороги строил, а к нам уже напоследок явился. Он на дорожном строительстве зубы съел, к нему все наши спецы консультироваться ходили. И между прочим, он всю войну отпахал. На майские приходил, так медали на груди не помещались. И не юбилейная чешуя, а боевые награды. Полный кавалер Славы, между прочим.

Это тоже было преувеличение, Славу Илье Ильичу дали всего однажды, за форсирование Вислы, но слушать такое было приятно.

— Понятно, — возгласил юный хлыщ, чьим именем Илья Ильич даже интересоваться не стал. — Да, были люди в ваше время. Тогда и солнце ярче светило.

— А то нет, что ли? — оскорбился Георгий Моисеевич, и разговор уплыл в сторону.

Однако в течение дня обиженный невниманием Гоша ещё кое-что припомнил о бывшем коллеге и даже побеседовал о нём с одним из старых работников, который тоже не позабыл и фамилию Каровин, и самого Илью Ильича. Хоть и был приятель из другого отдела, но и ему случалось спрашивать совета у человека, который всю строительную мудрость руками превзошёл.

А хлыщ, оставивший по себе самое неприятное впечатление, выдрал из дела лист с подписью и потом несколько раз развлекал удивительной фамилией знакомых девиц, так что шлейф лямишек тянулся целую неделю.

Казалось бы, нужно радоваться, за один день прибыло деньжищ на год аккуратной жизни, но веселья не было. Илья Ильич понимал, что такого рода всплески будут всё реже и реже. Всего-то дюжина лет прошла со дня его ухода, а он уже вполне забыт. Родственники, те, что постарше, вспоминают его раз в год, сослуживцы и бывшие соседи — и того реже. Приятели, сверстники — все уже здесь и сами мыкаются, экономно расходуя нещедрое подаяние потомков.

Бурно отметив своё появление в загробном царстве, Илья Ильич быстро остепенился и жил, ничем особо не выделяясь из общей среды. Обитал в комнате, которую по старой памяти звал Плюшкиной, по ристалищам и дорогим развлекаловкам не ходил, стараясь экономить деньги, которых оставалось не так много. Отыскал кое-кого из старых знакомцев, но оказалось, что былые приятельства рассыпаются ещё надёжнее родственных связей. Всухую русский человек вспоминать прошлое не умеет, а загробная денежка — не чета пенсионным грошам, со временем тутошняя пенсия не растёт, а усыхает. Хорошо тому, у кого правнуков и праправнуков десятками считать можно, он хоть и на голодном пайке сидит, а семейная память прокормит. А одиноким да тем, кто от глупости или по иной причине ограничился одним балованным дитятей, — им совсем конец приходит. Но и те и другие домой знакомых приглашать не торопятся, а если и согласятся встретиться, то где-нибудь на нейтральной территории, так, чтобы каждый платил за себя сам.

Увы, теперь скромная сумма в полмнемона казалась огромной, и Илья Ильич начал привыкать, что обедать каждый день вовсе не обязательно, а можно недельку и попоститься, тратясь лишь на воздух да на поддержание в порядке немудрящего быта. Лямишку за комнату (тут главное следить, чтобы не накопилось слишком много барахла, иначе будет дороже), ещё лямишку за воду и совсем чуть-чуть на библиотеку. Библиотеки в Городе имелись в каждом секторе и поражали взгляд непредставимым богатством фондов и дешевизной обслуживания. Видимо, это была одна из услуг, которые дотировались вездесущими бригадниками. За одну лямишку можно было целый день сидеть в читальном зале, а за две — взять любую книгу домой на три дня.

Сначала Илья Ильич увлекался посмертным творчеством любимых писателей, а затем нечувствительно вернулся к тем книгам, которые читал при жизни. Несколько книг даже купил, хотя книги стоили недёшево, но жить, не имея возможности снять с полки любимый томик, оказалось выше сил. Рассказы Чехова, «Повесть о Ходже Насреддине» Леонида Соловьёва и томик избранных стихотворений русских поэтов. Поэтическую антологию Илья Ильич составил сам и на следующий день получил от благожелательного библиотекаря готовую книгу. В ту пору Илью Ильича весьма занимал вопрос: тётя Саша свою библиотеку тоже заказывала у специалистов, или она настолько любила и помнила эти книги, что сумела создать их сама? Илья Ильич тоже был страстным книжником, а вот памяти на прочитанное у него не было.

Книги Гоголя, некогда самые любимые, Илья Ильич перечитывать не смог.

Мучимый праздностью Илья Ильич попытался посещать бесплатные мероприятия, но это в большинстве оказались собрания всяческих сект и тому подобных обществ, так что он зарёкся развлекаться на дармовщинку. Тёмные люди, одним своим присутствием выпивающие жизнь из окружающих, есть и среди мёртвых, от таких следует держаться подальше. Зато на собрании одного из клубов Илья Ильич обустроил личную жизнь. Хотя, если быть точным, роль Ильи Ильича в этом деле оказалась совершенно страдательной. Зашёл, сам не зная зачем, соблазнившись на вывеску «Клуб» и надпись на дверях «Вход свободный», и попался на зуб энергичной американке. Почему-то думал, что в клубе собираются какие-нибудь коллекционеры: филуменисты или филателисты, нумизматы, маловразумительные бонисты или собиратели значков, а значит, выставка будет под объяснения восторженного дилетанта. Потом уж сообразил, что коллекционирование в потустороннем мире занятие вполне бесперспективное — подлинников, как ни старайся, ни одного не найдёшь, а наилучшими копиями любой может разжиться за самые смешные деньги. Так что с клубами филуменистов в городе туго, да и нумизматы нечасто встречаются. А уж клуба в самом центре, где до любого сектора рукой подать, им вовек не построить.

Гостеприимное заведение оказалось клубом знакомств. Хитроумное устройство в дверях отсеивало шлюх и альфонсов, пропуская лишь тех, чьи помыслы чисты. А поскольку Илья Ильич представления не имел, куда заходит, а значит, помыслы имел невинные, то его, разумеется, пропустили. Только бедж на груди появился с именем, прижизненной фотографией и жирно выписанным числом «восемьдесят четыре», обозначавшим истинный возраст потенциального жениха. Кто захочет обмануться, тот обманется, а тут всё должно быть честно, и вошедший в бесплатное заведение заранее на эти условия соглашается.

Прежде чем Илья Ильич сумел сообразить, куда его занесло, на него уже положили глаз.

Строгого вида дама, моложавая и спортивно-подтянутая, подошла и, нимало не смущаясь, принялась считывать с беджа данные. У самой дамы имелась точно такая же карточка, и на ней также красовалось крупно выписанное число «восемьдесят четыре». Ровесница, значит. Хотя кто его знает, сколько лет или десятилетий американка провела в здешних краях? То, что перед ним американка, не вызывало у Ильи Ильича ни малейших сомнений. Удивительным образом американские бабушки, даже самые старенькие, напоминают не бабушек, а тёток. Не видно в них всепонимающей доброты, зато через край хлещет громогласная энергия и безапелляционность, именно для тёток и характерная. Всё это можно было воочию наблюдать и на омоложенном оригинале, и на фотографии, изображающей всё ту же энергичную особу, но в её реальном виде. То, что внешности американка не поменяла, пришлось Илье Ильичу по душе.

— Здравствуйте, мисс, — галантно произнёс Илья Ильич, поклонившись и быстренько прочитав имя, выведенное на визитке.

Даму звали Лилиан Браун — имя вполне подходящее как для американки, так и для кого угодно.

— Вы квакер? — голосом экзаменатора спросила Лилиан.

— Боже упаси, — ответил Илья Ильич, с душевной судорогой вспомнив проповедника, моющего посуду в заведении уйгура. — С чего вы так решили?

— Ваше имя… Илия…

— Не Илия, а Илья. Это русское имя, я русский.

— О!.. — протянула та полувосхищённо-полуутвердительно. — Вы тот самый русский медведь! Это очень хорошо, теперь вы не опасны, вы не сможете построить здесь свою империю зла.

— О чём вы? — искренне удивился Илья Ильич.

Далее он в течение пяти минут выслушивал поток благоглупостей, содержащий все ложные стереотипы, которые лет двадцать тому назад бытовали среди очень средних американцев. Илья Ильич узнал о своей стране и народе столько нелепых мнений, что не счёл нужным даже возражать. Сказал лишь:

— Мисс, клянусь, я никогда не занимался строительством империй. Я действительно строитель, но всю жизнь строил исключительно шоссейные дороги.

— Imperia est viae[4], — произнесла Лилиан на плохой латыни и почему-то вдруг рассмеялась, чем немедля расположила Илью Ильича в свою пользу. Смеяться она умела по-человечески, хотя зубы (разумеется, свои) всё равно казались украденными с рекламного проспекта модного зубопротезного кабинета. Но тут уже ничего не поделаешь, американская улыбка давно и, видимо, навсегда для всякого неамериканца стала эталоном неискренности.

А вообще, если не касаться в разговорах никаких тем сложней проблем домашнего быта, Лилиан Браун оказалась замечательной женщиной. С ней было легко и просто, и как-то само собой получилось, что через день Илья Ильич был приглашён домой к новой знакомой. А поскольку он уже знал, что означает такое приглашение, то всё получилось без каких бы то ни было переживаний и душевного надрыва. Даже с Любашей подобной простоты не было, там всё же какие-то чувства замечались. «Просто встретились два одиночества», — как любила напевать бывшая подруга. Лилиан не допускала в отношения даже таких чувств. И уж тем более речи не шло о любви. Это был секс в химически чистом виде, слегка сдобренный приятельскими отношениями.

Зато секс Лилианы Браун оказался виртуозным, чего никак нельзя было предполагать, глядя на её замороженную внешность. Сначала эта особенность сильно привлекала Илью Ильича, но с течением времени акробатические этюды в постели малость поднадоели и напоминали уже не любовные игры, а производственную гимнастику, до которой Илья Ильич никогда не был охотником. Впрочем, главную свою задачу — вымывать из головы вредные размышления о смысле жизни — подобного рода семейная жизнь выполняла успешно. Как говорится, регулярный жидкий стул есть свидетельство твёрдости духа. То же можно сказать и о многих иных регулярных вещах.

Контактов с Людмилой не было ни малейших, об Илюшке — ни слуху ни духу. При жизни коптел один, и после смерти — то же самое. Раз в году, после родительской субботы, когда появлялась пригоршня шальных лямишек, Илья Ильич отправлялся к уйгуру и проводил вечер в обществе Афони, который каждый раз встречал его радостными криками. Из воздуха добывалась четверть «Смирновской», уйгур приносил сибирские деликатесы, за которые каждый платил из своего кармана. Вечер заканчивался громким пением «Глокой куздры», в которой с течением времени появилось больше десятка куплетов:

Ежели куздра вдруг будлать не станет бокра,

Будет бокр не будланутый, что уже вовсе неприлично…

С Лилианой они тоже иногда выходили в свет, куда-нибудь в Итальянский или Испанский сектор города, где не было знакомых ни у него, ни у неё. Почему Лилиана так заботилась, чтобы никто случайно не прознал об их связи, Илья Ильич понять не мог. Уж, кажется, не дети, если суммировать годы настоящей жизни с годами нынешнего посмертия, то каждому будет под сто. В таком возрасте можно не стесняться досужих пересудов, однако авторитет княгини Марьи Алексевны был для американки непререкаем.

Во время этих культпоходов каждый платил сам за себя. Сначала подобное равноправие раздражало Илью Ильича, который был твёрдо уверен, что за даму обязан платить мужчина, но в этом вопросе он встретил столь же твёрдое убеждение, что дружба дружбой, а табачок врозь. Можно гулять вместе и старательно заниматься сексом для взаимного удовольствия и пользы здоровью, но кошелёк у каждого свой, и сколько там лежит мнемонов — никого не касается. С течением времени Илья Ильич начал разделять эту точку зрения, поскольку мнемоны стали для него большой редкостью, и платить за даму он уже не мог бы при всём желании.

По американским меркам дом у Лилианы был более чем скромен: две не слишком больших комнаты, в одной из которых располагалась столовая (она же гостиная), во второй — спальня, где и проходила большая часть свиданий. Спартанская простота убранства говорила о том, что Лилиана тоже не слишком богата. Так или иначе на поддержание в порядке всякой вещи приходится выделять деньги. Это в реальной жизни с безделушки достаточно временами стирать пыль, и она будет храниться вечно. Тут — не потратишь полагающейся лямишки — сама вещица пылью развеется. В кварталах Отработки тому масса примеров.

Какие-то безделушки были и у Лилианы. Человек, живущий благодаря чужой памяти, не может не ценить собственные воспоминания и просто обязан хранить сувениры и сувенирчики. Исчезновение дорогих сердцу вещичек предшествует гибели самого человека. Потому и стоят на комодах и в сервантах декоративные чашки, самодельные подсвечники, лежат в шкатулках брошки и колечки, которые никогда не надеваются в качестве украшения, но берегутся пуще зеницы ока. Какие именно воспоминания связаны у Лилианы с румяной пастушкой саксонского фарфора, и что за фотографии скрываются в семейном альбоме, Илья Ильич не знал, а сама Лилиана рассказывать не посчитала нужным. Разговаривали они на какие-то странные темы, Лилиана рассказывала о своём парикмахере, о пасторе методистской церкви, о какой-то Элизе, чья глупость не знает границ. О себе — ни полслова. «Мой дом — моя крепость» — поговорка английская, но и американцы частенько ей следуют. Илья Ильич даже не узнал, была ли замужем его подруга, есть ли у неё дети и, вообще, кто присылает мнемоны почившим в бозе гражданкам Соединённых Штатов.

Соответственно, и сам Илья Ильич не особо распространялся о бывшей жизни. Кое-что, конечно, рассказывал, даже имена называл, так что Лилиана обогатилась ещё одним заблуждением, полагая, что Людмила и Любаша — разные формы одного имени. Илья Ильич чуть было не ляпнул, что и Лилиану следовало бы добавить в этот список — до кучи, но вовремя прикусил язык.

Чтение, прогулки и еженедельные (а то и дважды в неделю) секс-рандеву — вот и всё, чем наполнял Илья Ильич посмертное существование, в которое он прежде не верил, которого не просил, но привык к нему чрезвычайно быстро. Прогулки были непременно пешими, то бишь безо всякого срезания углов. Всё равно торопиться некуда. Зато в одиночестве или под руку с Лилианой Илья Ильич побывал на всех карнавалах, маскарадах и праздничных шествиях, что бывали организованы для развлечения скучающих горожан. Ещё одним достоинством Лилианы было то, что, оказавшись под маской и не рискуя быть узнанной, она немедленно сбрасывала всю свою чопорность и выплясывала такое, что каблуки дымились.

В каждом секторе раза два в год случались праздники, выбивавшие жизнь из привычной колеи. Районы, прежде тихие, наполнялись гуляющим людом, гремела музыка, полыхали фейерверки, и каждая пядь свободного пространства покрывалась лотками, откуда расхваливали свой товар всевозможные офени. В обычные дни мелкие торговцы, а заодно и мошенники всех сортов, предлагающие прохожим спустить неведомо на что всю свою наличность, на улицах не показывались. И дело здесь не в запретах, просто арендная плата, от которой невозможно уклониться, оказывалась так высока, что торговать с рук было просто невыгодно. А в праздник все поборы такого рода отменялись, и мелкий частник торопился урвать свою лямишку. Не раз и не два, проходя по праздничным улицам, Илья Ильич вспоминал гимнаста Серёгу Это ж сколько деньжищ он спустил, выставляя в будний день свой спортивный зал возле самых стен Цитадели?

Опять же, нищенство и назойливая реклама… В дни больших праздников они считались как бы частью антуража и отличались особой специфичностью для каждого городского сектора. А в будний день человек, которого достала бесцеремонная реклама, запросто мог слупить с рекламщика пару лямишек. И поскольку реклама и попрошайки надоели всем ещё в той жизни, то промысел этот оказался жутко убыточным и процветал лишь в дни торжеств.

Особенно много туристов из других секторов привлекала русская Масленица. В эти дни на улицах и площадях Русского сектора появлялся снег, оплаченный гильдией торговцев, снег ложился и на загородном спидвее, проложенном специально для любителей быстрой езды. Но в эти дни по шоссе мчались не автомобили, а аэросани и гремящие бубенцами тройки. Устроители жгли чучело зимы, возводили нетающие ледяные скульптуры и торговали блинами, окупая все свои немалые расходы.

И если глянуть внимательно, то каждый день хотя бы в одном из секторов великого города мёртвых шумел особый, только этому сектору свойственный праздник.

Так прошло лет… двенадцать, кажется, или тринадцать? — Илья Ильич начал сбиваться со счёта. В городе снег выпадает по расписанию, и весна, которую ждёшь как начало новой жизни, приходит только после того, как её оплатили добрые дяди. Новый год здесь, конечно, празднуют, шумно и со вкусом, но он быстро забывается, так что сбиться со счёту немудрено. По-настоящему о времени напоминает лишь похудание кошелька.

Неожиданные деньги, полученные от бывших сослуживцев, позволили решить одну из неприятных проблем — старость. В своё время Илья Ильич омолодился до сорокалетнего возраста, и теперь он выглядел как пятидесятилетний. Лилиана уже дважды напоминала ему, что пора бы омолодиться. Для старожилов это дело привычное, да и не слишком дорогое. Поддерживать вещь в порядке куда дешевле, чем мастерить заново — эта немудрящая истина справедлива и для такой вещи, как собственное тело. За пяток мнемонов Илья Ильич вернул себе сорокалетний возраст, а заодно и сексуальные способности, которые так ценила требовательная подруга. В охладевших было отношениях разгорелся новый огонь. «…И частенько составляли они животное о двух спинах и весело тёрлись друг о друга своими телесами», — всё-таки мудрый французский монах знал всё о человеческой природе.

Однако даже вечный огонь не может гореть вечно. Для него требуется пища более серьёзная, нежели добродетельный разврат Лилианы Браун. Находиться рядом становилось просто неинтересно, и к тому времени, когда пришла пора омолаживаться в третий раз, отношения сошли на нет. Илья Ильич подумал и, махнув рукой, не стал омолаживаться — сэкономил горстку денежек.

Удивительным образом во время последней встречи между ними проскользнуло что-то напоминающее человеческие чувства. Оба знали, что это последняя встреча, Лилиана была не так воспитана, чтобы оставить какую-то недоговорённость, и потому прямо сказала, что новых свиданий не будет.

— Психоаналитики утверждают, что полового партнёра следует менять раз в семь лет, а мы вместе уже в три раза дольше. Так что не огорчайся, Илия. Ты мужчина заметный, хоть и русский, так что легко найдёшь себе подходящую пару.

— Была без радости любовь, разлука будет без печали, — процитировал Илья Ильич.

— Иногда ты выражаешься удивительно поэтично, — заметила Лилиан, неспешно одеваясь, — тебе следовало бы стать поэтом.

«Тогда и мнемонов, глядишь, было бы больше», — кисло подумал Илья Ильич, стихи нежно любивший, но сам не умеющий сложить и пары строчек.

А Лилиана вдруг неожиданно и некстати произнесла:

— Дочка у меня скончалась. На той неделе.

— Сколько прожила? — участливо поинтересовался Илья Ильич.

— Семьдесят девять… Хорошая была девочка…

Илья Ильич кивнул. Семьдесят девять — даже для Америки неплохой возраст, хотя умирать, если к жизни ещё остался интерес, обидно в любом, самом преклонном возрасте. К тому же слышалась во фразе какая-то недоговорённость. «Хорошая девочка, но…» Может быть, осталась старой девой, и род пресёкся, некому стало разглядывать выцветшие фотографии, интересоваться: «А это кто? Прабабушка? А как её звали?» А быть может, просто не слишком часто хорошая девочка вспоминала свою маму, усадивши родительницу на голодный паёк. Чужая душа — потёмки, особенно если это американская душа, которую русскому въедливому взгляду порой не разглядеть и за двадцать лет совместного секса.

Казалось бы, и впрямь разлука должна быть без печали, однако последняя встреча оставила по себе каплю горечи. Разлука ты, разлука, чужая сторона, Американский сектор города, тихий, по большей части двухэтажный. Когда нечего стало рекламировать и нечем кичиться, оказалось, что американцы любят тишину и спокойствие маленьких городков, а развлекаться предпочитают в соседних секторах.

Больше Илья Ильич в этом секторе не бывал. На карте Города появилось ещё одно чёрное пятно — место знакомое, но куда не хочется заходить.

Как обычно, развеяться Илья Ильич отправился к уйгуру. Неунывающий и не задумывающийся о смысле жизни сыщик, сам того не подозревая, служил для Ильи Ильича прекрасным психотерапевтом. У него не было никаких проблем, кроме разрешимых, а подобное отношение к жизни тонизирующе действует на прочих людей. К тому же у Афони была работа, доступная, казалось бы, любому, однако требующая особого сыщицкого таланта. Некоторые завидуют чужому таланту, а Илья Ильич, напротив, радовался, когда Афанасию шёл фарт.

На этот раз Афоне подфартило невиданно, хотя единственное, что можно было понять, это то, что в дрейфующем ресторанчике идут переговоры. За одним из столиков сидел Афанасий и двое господ в глухих чёрных костюмах. Они о чём-то разговаривали вполголоса, Илья Ильич, разглядев предостерегающий жест сыщика, не стал подходить и остановился рядом с хозяином заведения. Сам уйгур стоял за стойкой бара, демонстративно не глядя в сторону разговаривающих, но всем видом показывая, что во время бесед в его заведении не мешало бы что-нибудь заказать. Впрочем, двое в чёрном были непробиваемы и намёков не понимали. Они с каменными лицами слушали Афонину скороговорку, изредка вставляя краткие фразы. Наконец, сговорившись, оба кивнули и полезли за кошелями. О каких суммах идёт речь, узнать было невозможно, мнемоны не требуют счёта, деньги пересыпались прямо из кошеля в кошель. Сколько захочет хозяин, столько и высыплется из назначенной суммы, если, конечно, она имеется в кошельке. А чтобы лишку заплатить — такого не бывает. Опять же, получатель тоже в эту минуту не спит и пересыпанную сумму знает с точностью до последней лямишки. В любом случае, раз платят из кошеля в кошель, значит деньги большие, в горсти не удержишь.

Пересыпав деньги, чёрные встали и, не обращая внимания на приглашения встрепенувшегося уйгура, канули в нихиль, мгновенно скрывшись из глаз. Афоня, насколько можно было судить, ничего им не передавал.

Оставшись без собеседников, сыщик соблаговолил обратить внимание на Илью Ильича.

— Вот кстати! — вскричал он. — Сейчас по пельмешкам вдарим и сделку спрыснем, а то от этих не дождёшься…

— Насчёт пельмешек я — пас, — сказал Илья Ильич. — Времени нет, — добавил он, сделав пальцами характерный жест, у всех европейских народов означающий деньги.

— Time is money! — радостно подхватил Афоня. — Не боись, этого тайму у меня сегодня много! Пошли, я угощаю. Знаешь что, ну их, пельмешки! Глухаря жареного закажем под рябиновую настойку. Я сегодня на год красивой жизни заработал!

Уйгур уже волок к столику пряно розовеющую водку, пузатые стопки, берестянку с солью, ножи, блюдо с крепко замороженным чиром — всё то, что поможет приятно скоротать время, покуда неожиданно заказанный глухарь исходит соком в жару духовки. Квакер, окончательно обнищавший, был выгнан недавно, и теперь уйгуру приходилось отдуваться одному. Впрочем, заказ есть заказ — заказные блюда вдесятеро дороже и, значит, вдесятеро выгоднее повару.

— И шампанского! — крикнул Афоня, располагаясь за столом и заранее расстёгивая жилетку.

— Что у тебя стряслось? — спросил Илья Ильич, принюхиваясь к рябиновке. Водка ощутимо сладила, значит была настояна по всем правилам, на вымороженной ягоде.

— Человечка нужного отыскал, — похвастался Афоня. — Вот у меня его сейчас и выкупали.

— Политик какой-нибудь?

— Не-е, за политиком или, там, артистом знаменитым бригадники бы пришли. А это — выше бери! Это клан.

— Как это?

— Есть такие кланы у некоторых народов, — охотно пустился объяснять сыщик. — Живут большими семьями, родством считаются. Посторонним от них всегда отлуп, а для своих — в лепёшку расшибутся. Короче, вроде наших староверов. У них в предание память глубоко уходит, родню умершую поминают часто, потому эти кланы и здесь — самая сила. Некоторые в Городе особые кварталы держат, и туда так просто не зайдёшь, только за деньги. Другие и вовсе отдельно от мира живут. У них там строго, что при жизни, что по смерти. Своих покойничков они встретить пытаются сами, заранее маяки ставят, частой сеткой на поиск выходят, когда кому из их братии помирать пора. А всё-таки и у них промашки бывают. Тогда они своего выкупают у того, кто его отыщет. С ними даже бригадники не связываются — возьмут денежки и отдадут покойника свежаком.

— А где сам объект торга? — спросил Илья Ильич. Водка, выпитая на голодный желудок, действие оказала немедленное, строганина и пучок черемши закуской оказались непрочной, так что Илья Ильич слегка поплыл.

— Скрыт! — многозначительно произнёс Афанасий. — А то бы эти двое сказали: «Пошли, Джонни, домой», — и чем бы я его удержал? Запомни, земля держится обманом. Фокус-покус такой: вокруг своей оси вертится, а не падает. Ведь ясно же, что обман, но культурный… ловкость рук и никакого мошенничества. Как только я понял, кого сыскал, так его припрятал как следует и только потом этих оповестил. Бригадники, конечно, слупили бы за парня побольше, но мне и так хватит. Тут главное — меру знать, а то откусишь больше, чем проглотить можешь, да и подавишься.

— Так за что они тогда тебе деньги платили? Искали бы себе, глядишь — и нашли бы.

— Платили за информацию. Запомни, в нашем деле главное лицо — филер. Он сведения добывает, а в мире ничего дороже нет. Они мне денежку, я им — компасок. А дальше пусть сами своего Джонни вызволяют. А отказались бы платить — я бы его бригадникам продал. Это простого человечка можно при себе недельку подержать и слегка подоить; со знаменитостями, с членами кланов и мафией такие штучки не проходят. Их сразу или своим продаёшь, или бригадникам.

Илья Ильич слушал, кивая головой. Ему и прежде приходилось слышать рассказы о людях, живущих закрытыми общинами вне города, но лишь сейчас он увидел их воочию. Люди как люди, ничего особенного. Хотя рассказывали о них всякие ужасы. Но ведь должны же и в царстве мёртвых существовать страшилки и легенды. Например, многие всерьёз верят, будто бы святой Антоний, один из богатейших людей загробного царства, до сих пор живёт отшельником, спит среди нихиля и за полторы тысячи лет не потратил на собственные нужды ни единого поминальничка. Разумеется, не считая тех, что автоматом уходят за воздух. Тут уж ничего не поделаешь, обойтись без воздуха не способен самый аскетичный анахорет.

А вот поди ж ты, и впрямь, оказывается, существуют эти замкнутые общества. Вот только ужасы о них зря рассказывают. Дело такое, единственный человек, которого они захотят удерживать против его воли, способен разорить самое богатое и замкнутое общество. Со стороны, возможно, выглядит такая община скверно, но все обитатели, от главы и патриарха до самого ничтожного члена общины, находятся там добровольно. Как сказала когда-то тётя Саша, на том свете царит идеальная анархия, воплощённая мечта князя Кропоткина. Никто никого и ни к чему не может принудить силой.

В эту минуту Илья Ильич жестоко завидовал всевозможным сектантам, масонам и членам сицилийской мафии. Даже на том свете они держатся вместе. Именно в этой общности, в причастности к роду скрыто великолепное презрение к смерти, которое так удивляет современного человека при чтении «Илиады» и романов о благородных индейцах.

Афанасий хлопнул вторую стопку, зажевал балычком и крикнул уйгуру:

— Чен, как там мой глухарь?

— Жарится, — последовал ответ.

— Чёрт с тобой, — Афанасий рубанул воздух ладонью, — пока он там поспевает, тащи свои пельмешки. Гулять будем!

Калитка со скрипом отворилась (вместо колокольчика у неё, что ли, петли несмазанные?), во дворе объявились две странные фигуры. Невысокая девушка, японка или кореянка, в светлом платье до пят и с корзинкой из рисовой соломки в руках, вела завёрнутую в простыню старушку. Вид у старушки был донельзя испуганный, она судорожно сжимала простыню у горла, видимо опасаясь, что та упадёт и явит посторонним взглядам иссохшие старушкины мощи. Сразу было ясно, что азиаточка — вольный сыщик, которому повезло встретить в нихиле новопреставившуюся душу.

Уйгур спешно метнулся наперерез, заранее сгибаясь в поклоне.

— С прибылью вас, уважаемая, — произнёс он почему-то по-португальски.

Впрочем, через секунду Илья Ильич и сам догадался, что кодовая фраза сказана в расчёте на новенькую. Хотя и непонятно, когда и как уйгур успел разузнать, что старушка разговаривает именно на этом языке?

— Чен, нам нужна помощь, — пропела азиаточка. — Прежде всего — комната, где можно спрятаться и переодеться…

— Много постояльцев, комнаты остались только дорогие, — бессовестно врал Чен.

— Я заплачу, — простонала старушка, видимо более всего страдающая от своего непристойного вида. — У меня есть деньги…

Илья Ильич вспомнил, что Афоня приодел его прямо в нихиле, и глянул на сыщика с запоздалой благодарностью. Хотя особой стеснительностью Илья Каровин не отличался и в случае нужды щеголял бы и голышом. Мёртвому стесняться нечего. А вот бабулька, похоже, попалась целомудренная, и сейчас двое азиатов безошибочно разыгрывали эту карту. Проще всего разувать раздетого, это всякий подтвердит. Можно было бы вмешаться, но Илья Ильич вовремя вспомнил, что старушке и так повезло — она миновала бригадников. А кореянке тоже есть-пить надо, да и уйгур на что-то должен содержать свою таверну. А ведь это штука не дешёвая, недаром бывший ресторатор обходится без прислуги, делая всё сам.

Почему-то стеснительная старушка совершенно не обращала внимания на двух глазеющих мужиков, и лишь некоторое время спустя Илья Ильич сообразил, что столик, за которым они сидят, неожиданно стал приватным, и посторонние просто не видят сидящих рядом клиентов. За чей счёт было создано это удобство, Илья Ильич гадать не стал. Во всяком случае, не за его.

— Как тебе девка? — спросил Афоня, кивнув на свою коллегу и нимало не опасаясь, что его могут услышать. — При жизни уличной проституткой была в Сингапуре, клиентов отлавливала с пол-оборота. А здесь сыщицким ремеслом занимается. Тоже ас — первый класс. На мужчин у неё нюх потрясающий, но и баб, как видишь, отлавливает.

Уйгур увёл новых постояльцев наверх, но уже через минуту вернулся с блюдом горячих китайских пельменей. И когда только успевает? Вроде бы никуда особо не торопится, кланяется по полчаса, а вот поди ж ты… Пельмени, положим, он прямо готовыми придумал, потому они и дешёвые, а вот с остальным — как управляется?

— Люблю повеселиться, особенно — пожрать! — возгласил Афоня, наваливая себе пельменей, обильно политых свежерастопленным маслом и сбрызнутых соевым соусом. — Налетай, — предложил он и Илье Ильичу, — подешевело!

А ведь в те времена, когда Афанасий служил топтунком в ОГПУ, ни одной из этих неосознанно цитируемых фраз в языке ещё не бытовало. Здесь обучился всезнающий сыскарь. Видимо, умение схватывать на лету новые словечки тоже было частью сыщицкого таланта. Илья Ильич вздохнул и, оставив мысль напроситься Афоне в напарники, принялся за пельмени.

* * *

Рассказывают, что чуть не всякий житель города, оказавшись на мели, пытается заработать себе на воздух (прежде сказали бы: «на хлеб») сыщицким ремеслом. Но никто из случайных людей в этом деле не преуспел. Потому и бригадники снисходительно относятся к конкурентам, впрочем, называя их браконьерами. Проситься к Афоне Илья Ильич не стал, самостоятельно тоже никаких шагов не предпринимал. Одно время, правда, гулять пристрастился не по городским улицам, а в нихиле. Примерно так же, как ходила Анюта, мечтая найти ребёночка или забрести ненароком на сказочную звериную полянку. Вероятность встретить новичка во время такой прогулки сродни надежде отыскать на берегу пригородной речушки килограммовый самородок золота.

«Работы в городе полно!» — слова эти порой можно было слышать в разговорах, а вот найти работу оказывалось делом невозможным, да и платили за работу сущие гроши, поскольку в затылок каждому счастливцу дышала очередь конкурентов. Актёры и официанты, дизайнеры и бригадники, отвечающие за благоустройство города, — рабочих мест и впрямь было много, но ведь тот, кто работает, тот и не старится и, значит, на пенсию не уходит и места не освобождает. А из живого мира непрекращающимся потоком идёт пополнение: люди, желающие не только развлекаться на посмертном празднике, но и работать. И надо быть виртуозом своего дела, чтобы затмить предшественников и занять их место.

Илья Ильич сдался. Теперь он вёл ту жизнь, к которой привык за двадцать с гаком лет пенсионерства. Вставал, прибирался дома, шёл на улицу, где, сидя на скамеечке, неторопливо беседовал с такими же, как он, обывателями. Обсуждал городские события, но сам в них не участвовал, даже на гуляния не ходил. Скоро состарившееся, но ничем не хворающее тело почти не досаждало ему, просто усталость приходила слишком быстро.

Дома оставался самый минимум вещей, всё ненужное Илья Ильич вынес вон. Стащил во двор лишнюю посуду, отдал библиотеке заведённые было книги. Завернув в простыню, унёс подальше от дома подаренную картину. Картину подарил сосед: художник и непризнанный гений, в реальной жизни спившийся и здесь продолжающий прежнее существование. Ни в том, ни в этом мире его картин никто не покупал, и гений раздаривал их всякому, кто соглашался принять дар. Шедевр, доставшийся Илье Ильичу, назывался «Невеста в разрезе. Вид слева». Картина изображала девушку в подвенечном платье, стоящую перед алтарём, и впечатляла натуралистическим изображением внутренностей, особенно рассечённого сердца, срисованного с телячьего, какое можно купить во всяком ларьке. Рассечённое сердце (недаром же — вид слева!) должно было символизировать безнадёжность одинокого чувства, но у Ильи Ильича оно стойко ассоциировалось с «Мясной лавкой» Снайдерса. Однако выбрасывать картину было неловко, и Илья Ильич делал это тайком.

Из ненужного на память о минувшем оставались только автоматный патрон, оброненный Илюшкой, когда он готовился к штурму Цитадели, и семь махоньких резных слоников, шествующих вдоль полочки орехового дерева. Тех самых слоников, что составляли суть первого его воспоминания и до последнего сопротивлялись всеистирающему времени в квартире позабытой тёти Саши. Пока слоники трубят — в жизни есть надежда и можно рассчитывать на лучшее. Настоящая слоновая кость — очень прочный материал.

Теперь Илья Ильич жил в основном за счёт родительских суббот. В начале июня беспамятный народ спохватывался, что об умерших тоже надо заботиться, и валом валил на кладбища. Приметный камень, на котором золотом была врезана анекдотичная фамилия — Каровин, — для многих служил ориентиром во время поисков родной могилки, а самому Каровину от каждого, кому он указал путь, доставалась серебристая лямишка. Горсть этих лямишек следовало растянуть на год. Как выглядит мнемон, Илья Ильич давно забыл.

В то утро он проснулся необычно рано. Полежал в постели, мысленно выпил кофе с молоком и съел бутерброд с ломтиком тамбовского окорока. На самом деле пить кофе или есть бутерброды ему не приходилось уже очень давно, поэтому Илья Ильич и приобрёл привычку представлять в воображении, что именно он съел бы на завтрак. Но даже фантазируя, лукулловых пиров Илья Ильич не закатывал, стараясь по одёжке протягивать ножки и ограничиваться бутербродиком с сыром или ветчиной.

Потом встал, застелил постель, шагнул было к окну, но остановился, проведя пальцем по полированной поверхности стола. Стол был густо припорошён пылью.

Что за невезение! Видно, на неделе притащил не подумавши с улицы какую-то привлекшую внимание ерундовину, а потом забыл про неё, и теперь, рассыпавшись, она загадила весь дом. Пылесоса нет, так что с пылью придётся бороться вручную.

Поворочав, Илья Ильич взялся за уборку. Протёр стол, подоконник, сервант, где хранилась немногая сохранившаяся посуда. Сделал ещё шаг и замер с поднятой ладонью, которой, за неимением тряпки, стирал пыль с мебели.

Ореховая полочка, висящая рядом с сервантом, была пуста. Вместо пожелтевших слоников, доставшихся ему от тёти Саши, остались только кучки меловатой пыли. Комната, оказавшаяся слишком дорогой для его кошелька, начала умирать, и первым тление коснулось самых старых предметов, которые казались вечными, как сама жизнь.

Стараясь не обращать внимания на тягостное чувство, сдавившее грудь, Илья Ильич собрался и вышел из дома. Если бы он успел машинально перешагнуть порог, он бы наверняка споткнулся и упал, поскольку вместо привычной лестничной площадки прямо за дверью начиналась узкая улочка, словно ящиками обставленная бетонными блоками выломанных из домов квартир. Много лет Илья Ильич не бывал здесь, но сразу узнал это место, в котором ничего не меняется, лишь рассыпается пылью, когда приходит срок. Теперь пришёл срок Ильи Ильича; словно мешающую занозу, город выдавил прочь обнищавшего, пережившего себя самого человека.

Вокруг расстилались унылые кварталы Отработки.

Эпилог

Книги не было. Вчера он, прежде чем улечься в постель, положил её на столик, намереваясь с утра дочитать оставшиеся полсотни страниц, а утром обнаружил горстку бесцветной отработки. Это было вдвойне неприятно, потому что книга была чужая, Илья Ильич взял её почитать у Лидии Михайловны, старенькой библиотекарши, у которой разживались книгами все обитатели Отработки, не успевшие потерять вкус если не к жизни, то хотя бы к хорошему чтению. Теперь история Дженни Герхардт останется недочитанной, ведь вторая такая книга в Отработку вряд ли попадёт. И неясно, как теперь оправдываться перед Лидией Михайловной, любившей книги страстно, до самозабвения.

Старушка была человеком странным и для Отработки нетипичным. У неё была не комнатёнка, не жилой объём, траты в котором сведены до минимума, а двухкомнатная квартирка, где всё было прочным, словно в прежнем мире. Особенно это касалось книг. Двухкомнатная квартира была нужна Лидии Михайловне, потому что иначе книги было бы некуда ставить. Комнаты в Отработке всегда были припудрены пылью, то один, то другой предмет, поддерживать в порядке который уже не хватало денег, рассыпался, наполняя воздух пылью веков. У Лидии Михайловны в доме не было ни пылинки. Рассказывали, что по утрам она пьёт кофе со сливками и даже угощает ранних гостей. Илья Ильич не проверял этих слухов. Сам он ничего не ел уже года три, но нахлебничать у доброй женщины не мог. Зато частенько заходил под вечер, поговорить о прошлом и взять на пару дней одну из книг необъятной библиотеки. Книги от аккуратного прочтения не портятся, они лишь требуют одну лямишку в год, чтобы оставаться читаемыми и не рассыпаться ненароком. И вот теперь роман Теодора Драйзера не получил своей лямишки, и случилось это в то время, когда томик лежал на столе у Ильи Ильича. Знал бы, что так будет, свои бы деньги потратил, лишь бы избежать тягостного объяснения с владелицей.

Делать нечего, Илья Ильич с кряхтением поднялся (удивительно быстро проходит молодость, что своя, что вторая, дарованная памятью близких людей!), натянул неизменный костюмчик и отправился объясняться с хозяйкой книги.

Обитатели Отработки вставали со светом и ложились, когда на улице стемнеет. Электричества не жгла даже Лидия Михайловна, видать, и её вспоминали не слишком часто.

В Отработке всякий жил на первом этаже. Лестницы да и стены поветшавших домов не выдержали бы собственного веса, а вот просторов в нихиле, обнимающем островок человеческой памяти, хватало с избытком. Мостовых тут тоже не полагалось, но белая пыль под ногами лежала так густо, что можно было вообразить, что идёшь по сельской дороге.

Почему-то Илье Ильичу вспомнилось, как возвращался он в хоспис, умирать. Тогда каждый шаг давался через боль не желавшего исчезать тела. Восемьдесят четыре года, что провёл он на земле, казались в ту пору непристойно коротким сроком. А теперь к ним добавились ещё девяносто пять, проведённых в царстве мёртвых, но всё равно исчезать не хочется. Говорят, последними словами какой-то долгожительницы, протянувшей без малого полтора века, были: «Я не хочу умирать, я ещё так мало пожила!» Конечно, когда измучен хворями и немощами полуразрушенного тела, поневоле возжаждешь вечного покоя, а если нигде ничего не болит… как сказал Станислав Ежи Лец, «значит ты уже умер». Но и мёртвому умирать неохота, тем более что ничего не болит, просто ветхое тело всё хуже и хуже слушается. И всё-таки даже в этом положении есть множество маленьких радостей. Проснуться с утра и лишнюю минуту поваляться в постели, слушая тишину, — это уже радость. Выслушать сетования соседок, покивать и посочувствовать. Почему-то в Отработке прозябает впятеро больше женщин, чем мужчин, то ли женщины более экономны, то ли бабушек чаще вспоминают… Рассказать о чём-нибудь своём, заранее зная, что тебе посочувствуют, но помочь не смогут. Раз в год, если не совсем обнищал, когда в июне беспамятный народ потянется на погосты отдавать долги ушедшим родителям, устраивать скудные чаепития для себя и пары приятелей. Всё-таки хорошо, что у него такая запоминающаяся фамилия и могила у самой дорожки. Жаль только, что участок этот теперь совсем заброшен и бронзовая позолота с плиты облезла, так что надпись больше не бросается в глаза. Но даже теперь на Троицу три-четыре десятка лямишек он получит. Одно беда, год протянуть на эту сумму никак не удастся.

Илья Ильич дошагал к знакомому перекрёстку и остановился в недоумении. Квартиры Лидии Михайловны не было, лишь огромная, по колено, куча отработки оплывала в окружающем безветрии. И нигде ни малейшего следа женщины, умудрявшейся даже тут жить по-человечески и до последнего дня помогавшей жить по-человечески всем окружающим. Можно было не спрашивать, что случилось — такое, пусть не слишком часто, но происходило именно в этом районе, где забвение было нормой. Человек устроен странным образом, в самый убогий район Города редко попадала бомжеватая дрянь, все пропойцы и никчемушники истлевали гораздо раньше, не оставляя следа ни в том, ни в другом мире. А тут доживали вторую жизнь неприметные, но хорошие в массе своей люди, оставившие по себе не слишком прочную, но добрую память. Родные и друзья любили и часто вспоминали их, но обидным образом не передали память об ушедших своим правнукам. То ли человек изначально так устроен, то ли жестокий двадцатый век лишил людей памяти, но из детей двадцать первого века почти никто не может назвать имя собственного прадеда и уж тем более вспомнить девичью фамилию прабабки. Одни вовсе живут Иванами, родства не помнящими, другие по душевной лени избрали себе девизом Deus conservat omnia[5] и тоже успокоили сговорчивую совесть, позабыв или не зная, что по-настоящему хранить может лишь людская память. Вот и ютятся в Отработке, рассыпаясь в пыль, прекрасные люди, виновные лишь в том, что оказались между Калликратом и Геростратом. Стать одним не хватило гения, не стать вторым достало совести.

Некоторые, впрочем, и в Отработке не бывали, живут себе на полную катушку, не заглядывая в кошель и не размышляя о том, что ждёт их, когда мошна опустеет. Другие трясутся над каждый грошом и спят на полу, ровно собачонка. Илья Ильич поддерживал в доме минимальный порядок: сидел на стуле, спал на кровати. На такую жизнь требовалось в год пара мнемонов. Но вот уже несколько лет, как эту сумму он не добирал. В кошеле оставалось тридцать две лямишки, а в живом мире холодеет февраль, так что до июня не дотянуть при всём желании. Впрочем, камень на Северном кладбище останется, так что быть ему призраком до тех пор, пока заботливые городские власти не сочтут нужным снести беспризорные могилы, превратив зелёный участок в зону отдыха счастливых горожан. Какие сейчас дома власти, чем народ живёт, Илья Ильич давно не интересовался. Иной раз соседи сообщали слухи о живых делах, и этого было довольно. Живут люди, а потом попадут сюда и будут жить здесь, принеся в загробный мир свои порядки. Иногда Илья Ильич подумывал, а не является ли безразличие, обычно не свойственное ему, следствием начавшегося превращения в призрак, и принимался расспрашивать знакомых о новостях, но сама мысль, что дома вот-вот грянет двадцать второй век, была неприятна. Илья Ильич не любил фантастики, предпочитая строить дороги. Если бы он продолжал жить в Петербурге, в своей квартире на проспекте Энгельса, то двадцать второй век подошёл бы незаметно и буднично, как это случилось с двухтысячным годом, не было бы в нём ничего сюрреального, и приход его не вызывал бы недовольства. А потом Илья Ильич предполагал, что впадает в мизантропию и недоволен живым миром оттого, что там у него не осталось ни единой родной души. Ведь другие жители Отработки интересуются пусть не политикой и чудесами техники, а праправнуками и праправнучками, ведут счёт потомкам, которых не видели и которые не желают их помнить, тревожатся их бедами и радуются удачам. Как ни верти, древнейший культ предков был всё-таки самым человечным. Люди знали, кто они и откуда.

Такие мысли, медлительные и бесконечные, словно абзац на полторы страницы, осаждали Илью Ильича в часы одиночества и составляли отныне суть его жизни. И ещё, конечно, разговоры и чтение книг, которые он брал у Лидии Михайловны. «Брал» — глагол в прошедшем времени; больше книг не будет.

Возле холма, который даже могильным язык не поворачивался назвать, стояла ещё одна местная богачка, Елена Ивановна. Была она когда-то учительницей младших классов, и до сих пор, семьдесят лет спустя, получала порой мнемоны от бывших учеников, которых оставалось уже совсем немного и которые очень редко вспоминали свою первую учительницу. Ещё одна беда современного человека: сентиментально отхлюпав носом на выпускном вечере, всякий начинает считать себя взрослым, не думая, что вся его взрослость заключается в том, что он забыл себя самого и собственное детство. Памяти нашей едва хватает на пять минут, и в результате по десять раз на дню человек, полагающий себя мудрым, наступает на одни и те же грабли. А ведь для настоящей мудрости нужно так немного — остаться в глубине сердца прежним ребёнком. Этому тоже учит память.

Елена Ивановна плакала, хотя в Отработке люди плачут редко — нечем.

— Ведь я вчера у неё в гостях была… — горестно твердила она. — Лидочка меня кофе угощала, сказала, что у неё день рождения. А я, бессовестная, пила. У меня деньжищ — труба нетолчёная, а она, оказывается, последние минуточки на ветер пустила!

— Не надо так говорить, — строго произнёс Илья Ильич. — Так оно, может быть, и лучше. Жила человеком, и человеком умерла. Я сам иногда думаю, стоит ли последний мнемон на год растягивать?

— А ведь она, наверное, знала…

— Знала, — подтвердил Илья Ильич. — Я у неё вчера книгу брал, Драйзера, так она сказала, чтобы я постарался прочесть её за один день. Никогда она никого с книгами не торопила, а тут… Значит, знала, что не успею.

Они ещё долго стояли, обсуждая случившееся. Подходили другие жители Отработки, горестно качали головами. Здесь было не принято жалеть окончивших свой век, но Лидия Михайловна казалась вечной, и её скромная библиотека была гордостью района. Какой-нибудь эфемер, свалившийся в Отработку, чтобы через месяц исчезнуть, успевал если не прочесть, то полистать книгу, и знал, что тут тоже всё как у людей. Так что жалели не библиотекаршу, жалели себя самих.

— Вы-то как? — спросила Елена Ивановна, когда они отошли от медленно оплывающей погребальной кучи.

— Со мной всё в порядке, — привычно ответил Илья Ильич. — Там все будем, но пока — держусь.

— Если что, я могу помочь, — предложила Елена Ивановна. — Меня недавно Лёшенька Иванов вспоминал. Слабенький был ученик и хулиганистый, а вот поди ж ты, не забыл. Я его тоже хорошо помню. Бывало, спрашиваю: «Куда ж ты с такими знаниями?» А он отвечает: «Только в тюрьму!» Это в восемь-то лет. Он тоже часто это вспоминал, особенно когда его судили за хулиганство. Два года дали. Я иногда думаю, ведь учила — душу вкладывала, а дети выросли разные. Большинство — нормальные люди, а некоторые и в тюрьму попадали, и спивались, и наркоманом кое-кто стал. И что я не так делала — понять не могу. Они ведь маленькие — все хорошие, даже самые запущенные…

— Вы всё делали как надо, — успокоил Илья Ильич. — Видите, сколько лет прошло, а вспоминают вас. А я вот недавно лямишку получил обидную. Какой-то автолюбитель на старинной «тойоте» в выбоину колесом попал и помянул недобрым словом, кто, мол, эту дорогу строил. А я её и строил, в семьдесят седьмом, начальником колонны был. Новые-то машины этих колдобин не замечают, так дорогу никто и не ремонтирует. Лямишку я получил, а обиды на целый мнемон. Ведь дорога сто двадцать лет простояла, и ни разу полной замены покрытия не делали. Подмажут гудроном — и всё, дальше катай! А подложка-то расплывается! Амортизационных подушек там нет, какие подушки в семьдесят седьмом году? Давно пора эту шоссейку менять, а она служит. Вот только люди меня недобрым словом поминают, как будто это я виноват, что из могилы не вылез и покрытие не сменил.

— В России две беды, — согласилась Елена Ивановна, — но дураки — хуже.

— Когда эту дорогу строили, смешной случай приключился, — начал рассказывать Илья Ильич. — Дело на Вологодчине было, на границе с Костромской областью, места глухие, деревеньки маленькие. И тут какой-то местный мужик говорит, что он в соседней деревне на асфальтовом заводе работает. Я обалдел. Спрашивается, из чего они там асфальт варят? Битум нужен, нефтяной пек — это всё отходы крупного производства, в деревне таких вещей не найдёшь. Мы для себя гудрон за четыреста километров возили, а тут асфальтовый завод под боком. Я, конечно, всё бросил, помчался выяснять. И знаете, что там оказалось? Ни за что не догадаетесь — углежогные печи!

— Простите, что?..

— Печи для сухой перегонки дерева, — пояснил Илья Ильич. — Это же старинный промысел — углежоги.

— А, так это я знаю! У Некрасова: «Гнали безданно из пеньев смолу»…

— Вот-вот. У них там четыре сорокакубовых печи стояло, лесхоз сосну государству сдавал, а берёзовый подлесок шёл или на дрова, или на перегонку. Активированный уголь делали. Его в медицине применяют и для водоочистки. А кроме того, используют в противогазах. А раз противогазы, значит завод военный и нужно его засекретить, хотя на нём народу всего ничего работает, человек десять. Вот и придумали, что это не угольный заводик, а асфальтовый. При перегонке берёзы, кроме угля, дёготь образуется. Прежде прямо дёгтем и торговали, тележные оси смазывать, сапоги, а в наше время кому он нужен?

— Мыло дегтярное было, — возразила учительница, — против педикулёза. И ещё — дегтярная мазь, от чесотки. В пионерских лагерях мы часто ею пользовались, а то дети встречаются такие запущенные…

— Это слёзы, сколько его нужно — на мыло да на мазь? А у них сотни килограммов. Вот и придумали из дёгтя гудрон делать. Его едва хватало подмазывать окрестные дороги, но название громкое — асфальтовый завод!

— Не всё ли равно, как его называть? Главное, что дороги чинили. И ваша дорога потому, может быть, и сохранилась, что её тем дёгтем мазали. Так что не смешная ваша история, а поучительная.

Илья Ильич не возражал. Своего он добился, старенькая учительница (которая, впрочем, была на тридцать лет его моложе) увлеклась новой мыслью и забыла о своём щедром предложении. И без того вокруг Елены Ивановны вертится слишком много попрошаек, на всех на них Алёшиного мнемона не хватит.

Поговорив ещё о чём-то, Илья Ильич вернулся домой, стряхнул со стола пыль, оставшуюся от «Дженни Герхардт», и достал кошель, чтобы в очередной раз убедиться, что денег в нём не прибыло. Он сам не мог сказать, зачем пересчитывает свои монеточки. Иной раз думалось, что если бы можно было прекратить разом нищенское существование, то закатил бы праздник на все тридцать две лямишки, а там хоть трава не расти. Однако разом покончить не удастся, беда в том, что есть ещё одна ступень, на которую он не хочет спускаться ни в коем случае. Квартал призраков… Превратиться в бесплотное существо, в памяти которого, словно запись в анкете, сохранилась единственная строчка: «Каровин Илья Ильич (1918–2002). Похоронен на Северном кладбище». Базальтовый камень с полустёртой надписью не даст ему исчезнуть окончательно, как то случилось с Лидией Михайловной. Здесь, в нищей Отработке, он всё-таки живёт, ибо память остаётся с ним. Memento ergo sum[6]. Небытие не страшит, страшит призрачное беспамятство. Знал бы, что так случится, завещал бы стащить себя в крематорий. Конечно, тогда рассыпался бы на несколько лет раньше, но зато не пришлось бы трястись скупым рыцарем над каждой копейкой, ожидая долгой агонии выжившего из ума склеротика.

И живые тоже хороши — не умеют помнить, снесли бы к чёртовой матери ненужный погост и соорудили бы на этом месте танцплощадку. Доходней оно и прелестней…

Щепоть лямишек высыпалась на протёртый стол, а следом весомо брякнул новенький сияющий мнемон, самый вид которого Илья Ильич успел позабыть.

«Как это? От кого?..» дрожащими пальцами Илья Ильич зажал сверкающую драгоценность. Монета долго не поддавалась артритным пальцам, так что Илью Ильича успела ошеломить мысль, что случившееся — просто нелепая галлюцинация. Хотя бывают ли логичные галлюцинации?

Наконец мнемон был зажат между ладонями. Долгое время ничего не происходило, очевидно, тот, вспомнивший, никому не сказал о мелькнувшем воспоминании и вообще никак не отреагировал на него. Илья Ильич терпеливо ждал. Сейчас должно проявиться само воспоминание…

…Солнце, много солнца и жёлтые листья под ногами. И я иду по листьям… сам! Смотрите все, как я сам иду! Я иду, и смешной серый дедушка на скамейке послушно смотрит и улыбается.

Боже, ведь это тот годовалый малыш, что повстречался ему за пять минут до того, как он тормознул машину и отправился в Лахтинский хоспис. Последняя искренняя улыбка, виденная в той жизни. А ещё говорят, что годовалый ребёнок не способен надолго запомнить происходящее! Славный малыш… Хотя какой он малыш, ему уже давно за девяносто… как-то он там? В долгой жизни бывает всякое, но очень хочется, чтобы хорошего досталось больше. Будь счастлив, малыш, и, пожалуйста, не забывай меня.

Авторское послесловие

Заклинаю вас, помните!

Людям не хочется умирать. Верующим, и атеистам, и тем, кто никогда не задумывался о смысле жизни, одинаково противна мысль о смерти. Как это так, только что я был, и вдруг — раз! — и нету. Нигде. Совсем. Навсегда. Представить такое невозможно, смириться — нельзя, разве что в глубочайшей старости, когда и душа, и тело устали жить и хотят только покоя. На этом основаны все без исключения религии и стыдливые изыскания некоторых безбожников.

Автор этой книги атеист, но умирать мне не хочется даже сейчас, когда почти вся жизнь позади. И уж тем более не хотелось помирать сорок лет назад. Именно тогда я сотворил довольно беспомощное эссе «Никто не хотел умирать, или Третье решение основного вопроса философии». На том бы и успокоиться, но в дело вмешался Андрей Николаев, тот самый, которому посвящен роман «Многорукий бог далайна». Андрей был отчаянным любителем романов и почему-то считал, что я эти романы могу и должен писать. Чуть не всякий мой рассказ он предлагал расписать до романа, предлагал сюжетные ходы, приключения, вставные сцены. А я любил и посейчас люблю рассказы. Да, романы приносят деньги, но рассказы приносят счастье.

В ту пору мы работали над книгой, посвященной идиоматическим выражениям в русском языке. Встречались не скажу что каждый день, но достаточно часто и говорили о вещах самых разных. В том числе я рассказал о своём видении посмертного существования. Не помню, просто рассказал или притащил и дал прочесть «Третье решение». Андрей пришёл в восторг, закричал, что это практически готовый роман. На моё возражение, что здесь нет сюжета, Андрей выдал идею, что каждое воспоминание обращается в монету, и люди отчаянно копят деньги для реализации какой-то давней мечты: сразиться на турнире с Ричардом Львиное Сердце, переспать с Клеопатрой (а Клеопатра захочет?), отправиться в путешествие с Магелланом. А меня идея посмертных денег зацепила совершенно иначе.

Незадолго до того Ронка, моя собака, во время прогулки выкопала из подтаявшего сугроба полиэтиленовый пакет, в котором лежал труп новорожденной девочки. Я вызвал милицию и не знаю, чем закончилась история, но жить она мне не давала. Но теперь у меня появилась возможность написать историю Анюты, девушки, у которой украли жизнь.

Андрей был рад, что я пишу роман, и недоволен, как я его пишу. Он даже спросил разрешение написать свой вариант книги о посмертной жизни. Разумеется, я разрешил, но Андрей так и не написал ничего. А моя книга, вот она, только что вами прочитана.

Роман был встречен читателями очень неоднозначно. Но все, и хулители, и хвалители, говорили, что долго не могли прийти в себя и, как заведённые, вспоминали ушедших друзей и близких. Значит, я не зря старался, значит, книга получилась.

Есть ещё одна претензия, которую в равной степени предъявляют как сторонники, так и противники романа. Многим не нравится, что мнемоны даются равно как за хорошие, так и за плохие воспоминания. Получается, что никакого воздаяния людям на том свете нет. Тут мы упираемся в вопрос, не имеющий ответа: «Что такое хорошо и что такое плохо?» Легко маленьким детям и легко верующим людям, они перекладывают тяжесть решения на чужие плечи. А как быть тому, кто должен решать сам? Один считает поступок замечательным, другой — мерзким. Один хранит воспоминания о любимой бабушке, второй — о злобной старушонке, которая жизни соседям не давала. А ведь это один и тот же человек. Или, скажем, миллионы людей считают Ленина гением, которому мы все обязаны нашей счастливой жизнью. А другие миллионы называют его преступником и негодяем. Мнемонов Ильичу уже не видать, а какой поток лямишек посыплется на него от наших современников? Половина положительных, половина отрицательных?

Дело в том, что природа ничего о справедливости не знает. Хороших людей инсульт разбивает с той же частотой, что и негодяев. И всё же, поскольку мы люди, какая-то надежда есть. Вот, скажем, Герострат, так или иначе его помнят до сих пор. И какая радость ему с тех лямишек? В нынешней жизни он никому не интересен, как неинтересен был и две тысячи лет назад. Он один сидит на груде монеток, не нужный никому. Самое страшное мучение — пытка одиночеством. Конечно, Гитлер сидит в окружении единомышлеников, и ежедневно из мира живых приходят к нему те, для кого он образец. А вот когда в мире живых нацисты переведутся, медленно и постепенно начнётся то самое воздаяние. Хотелось бы побыстрее? Что делать, жернова истории мелют неспешно.

Земные пути

Глава 1

Повелитель мечей

Тяжёлый, отполированный временем и штанами, хозяйский табурет был вынесен на улицу под открытое небо. На табурете, небрежно закинув одну ногу поверх другой, сидел доблестный кёниг Фирн дер Наст. А сам хозяин стоял на коленях неподалёку и, ударяя сцепленными руками в грудь, твердил:

— У меня ничего нет! Клянусь пресветлыми богами, у меня нет совсем ничего!

— Верю… — улыбнулся дер Наст.

Торп даже рот разинул от удивления, услыхав такое признание. Но в эту минуту длиннополый чародей Парплеус, стоящий рядом с кёнигом, наклонился вперёд и проницательно возгласил:

— А вот огородник Нежер, спрошенный нами, объявил, что деньги на выплату недоимок — четыре грошена с лишком — ссудил ему ты.

Торп кивнул согласно и робко возразил:

— Но ведь Нежер не вернул мне долг, и теперь у меня ничего нет.

— А ты спрашивал с него?

— Нет, конечно, откуда у огородника такие деньги?

— А у тебя они откуда?

— Продал купцам шкурки двух выдр.

— И тут же кинул деньги огороднику…

Торп вздохнул и чуть заметно пожал плечами, не то признаваясь в собственной расточительной глупости, не то печалуясь, что такой высокоучёный господин, превзошедший премудрости геликософии и дактилономии, не может понять вещей обыденных, очевидных для всякого простака.

— А ещё, — не успокаивался Парплеус, — стало известно, что некая вдова из Маженице также неоднократно получала от тебя деньги.

— На что же мне ещё тратить деньги…

— Значит, они у тебя есть, — обронил слово кёниг.

— Нету!.. — взвыл Торп. — Тогда я охотился на ондатру и продавал шкурки, а нынче — весна, шкура лезлая и ничего не стоит!

— Сейчас он скажет, что не имеет даже медного кёртлинга на хлеб, — заметил Парплеус.

— Истинно так!

— А что же ты тогда тут жрёшь?! Или ты, как девственная блудница, перебиваешься дарами Нота и Зефира? Не вздумай лгать перед лицом господина и выдумывать небылицы! В деревнях голод, а на болоте весной нет никакой пищи!

— Есть, — смиренно возразил Торп, глядя на обличающий перст геликософа. — Корни аира, ряска, но лучше всего — улитки. Здесь прорва самых лучших улиток, даже на виноградниках Монстреля таких не сразу найдёшь. Улиток надо выдерживать три дня на стружках молодого граба, чтобы у них прочистило нутро, а потом самое время тушить их со щавелем и кресс-салатом. Хорошо ещё добавить латук…

Хитроумный Торп мог долго расписывать прелести своей холостяцкой кухни. Прежде этот приём действовал безотказно. Старый кёниг, брат нынешнего повелителя, немедленно размякал от подобных речей, соглашался откушать тушёных моллюсков и в результате забывал, что явился в болотистую глухомань не обедать, а карать слишком независимо живущего мужика. Плохо, когда мужик о себе мнит, от этого убавляются силы сеньора. И кто знает, не из-за Торпова ли угощения настолько ослабел Гляс дер Наст, что не заметил, как брат прячет в рукаве нож.

И вот теперь к Торпу явился новый кёниг — худой и жилистый, которого ничуть не соблазняют кухонные рассказы пронырливого мужика.

Торп с причмокиванием закончил последнюю фразу и выжидательно уставился на непрошеных гостей. Дер Наст сидел с невозмутимым видом. Парплеус, не ожидавший от смерда такого красноречия, выглядел озадаченным; заплетённая в косы борода чародея потемнела от пота. Стражник, пришедший на хутор вместе с кёнигом, стоял столбом и был, кажется, озабочен лишь одним — как бы, не шевельнувшись и не привлекая к себе внимания, согнать с носа перебравшего крови комара. Из всех пришельцев жил лишь мальчишка-прислужник, стоявший за плечом у хозяина. Пучком фазаньих перьев он отгонял кровососов от макушки кёнига, не забывая на отмахе облегчать и собственную участь.

— Много слов, — произнёс дер Наст.

— Подозрительно… — поддакнул мудрый Парплеус.

— Проверь, что у него в каморах, — ни к кому особенно не обращаясь, приказал кёниг.

Воин радостно сорвался с места и, остервенело терзая свербящий нос, скрылся за домом.

Через полминуты он выскочил обратно и торжествующе протрубил:

— Да у него корова есть! Куда-то отогнана, но следы не спрячешь. Корова тут у него!

Торп стукнулся лбом в песок.

— Государь, пощады!.. Я же с голоду без неё умру! Пропаду зазря…

— Тяжело будет, — посочувствовал кёниг. — Ну да как-нибудь на улиточках перебьёшься, не подохнешь. Веди сюда свою корову, а то я тороплюсь.

Торпу для острастки и, чтобы под ногами не путался, дали в лоб, и теперь он валялся на земле, с ходу разучившись голосить. Найденную корову обвязали верёвкой за рога и двинулись в обратный путь.

А путь предстоял немалый и непростой — через моховые прорвы, затянутые густым илом, мимо железных ям, где никакое черпало не досягнёт дна, вдоль зыбких промоин, окон, дразнящих голубым огоньком, сквозь владения шишиг и кикимор, напролом по зарослям хвоща к сухим королевским борам, где добытчиков ожидали оставленные без присмотра кони.

Слюнявая толстобокая коровёнка, конечно, не могла окупить усилий гордого кёнига, но коровёнка в таких делах и не принималась в расчёт. Важно было прийти и взять дань, иначе в магической защите повелителя мечей появится брешь, и тогда дни повелителя будут сочтены.

Из остальных мужиков налоги выколачивали солдаты, а вот к жилищу Торпа добраться они не могли. А может быть, просто не хотели стараться. Ведь в самом Торпе на грош не было магии, и он не сумел бы отвести глаза охотникам за недоимками.

Проще всего было бы зарезать хама, но дер Наст понимал, что на пожилом месте, да ещё спрыснутом кровью, и к тому же в непроходной глуши, непременно заведётся лихо. И что бы ни говорил Парплеус, какие бы волхования ни учреждал, обещая патрону мир и безопасность, лучше держаться от напасти подальше и лиха не будить. А Парплеус — что с него взять? — учёный маг. Говорить умеет складно, а как колдовать — неведомо.

— Полагаю, что с методологической точки зрения нами допущен просчёт, — разливался мудрец, утопая ботфортами в зыбкой глубине. — Нам следовало бы вести на веревке не корову, а её владельца. С этим мужиком явно нечисто, от него за полмили пахнет ересью.

— Что-то ты взбредил, — не удержался кёниг. — Привык по городам крамолу искать. В лесу ереси не бывает.

— Это как поглядеть, — посмел возразить Парплеус. — Колдовство разлито в мире неравномерно, и точно так же флюктуируют гнусности малефиков. Мир был бы куда разумней и изящней, если бы могучие силы доставались только благородным воинам и убелённым мудрецам. До грехопадения так и было. Но с тех пор в мире многое прогнило. Бесы вращают колёса крупорушек, демоны дуют в паруса кораблей, а чёрные кобольды поселились в кузнях. А ведь это места, где редко встретишь благородного человека. Магия в руках черни — отсюда один шаг до самой злой ереси.

— Кое-кто утверждает, — с усмешкой вставил кёниг, — что мельничные колёса вращает вода.

— Ни слова! — вскричал Парплеус, не замечая насмешки. — Ведь это и есть то самое, от чего рушится мир! Ежели нет демонов, то немощны и боги, а значит, не бывать и магам. В том числе и вам, кёниг!

— Ну уж я-то не пропаду. — На этот раз воитель усмехнулся в открытую. — В роду дер Настов все были повелителями мечей.

Многое мог бы возразить Парплеус на эту усмешку, но спорить не стал, памятуя, что покорность сильному — лучшая политика. Лишь промурлыкал примиряюще:

— Однако согласитесь, государь, что самая могучая, исконная магия, способная соперничать с волей богов, скрывается там, где нет людей, куда не успело проникнуть еретическое мастерство. Но хотя мы с вами идём по простому болоту, я не ощущаю потоков сверхъестественной энергии. А это значит, что поблизости затаился еретик, перекрывший энергетические токи.

— Какие ещё токи?.. — буркнул дер Наст. — Тут стоячее болото, вовек ничего не шелохнётся, не то чтобы течь…

В подтверждение своих слов кёниг топнул сапогом по ненадёжному настилу, прогнившая слега хрустнула, и магистр Парплеус с невнятным воплем ухнул в трясину.

В первое мгновение дер Наст оторопело взирал на происходящее, затем всплеснул руками и захохотал, раскачивая настил и рискуя сам полететь следом за придворным мудрецом.

Парплеус месил локтями разжиженный мох, хватался за белые корневища жирных растений, сочно лопавшихся под пальцами. Слепой ужас плескался в глазах.

— Государь! Государь!

— Колдуй, магистр, — посоветовал кёниг. — Ты же в трёх университетах учился.

Зажатый трясиной маг уже не взывал о помощи, а только хрипел невнятно. Дышать ему оставалось не больше минуты, но тут в дело вмешался мальчишка, прежде молча стоявший за спиной дер Наста. Он спрыгнул с тропы и, прежде чем кочка пушицы успела просесть под его лёгким телом, вновь выскочил на гать и, ухватив за рукав мантии, принялся тянуть Парплеуса из ямы.

Дер Наст недоумённо поджал губы, но вмешиваться и теперь не стал. Конечно, самоуправство наказуемо, но всему должен быть свой срок. В том заключается высшая мудрость, недоступная магистрам и самовольным щенкам.

С мучительным стоном мальчишка выволок грузного мага из болота, но Парплеус, выползая на гать, толкнул своего спасителя, и теперь уже мальчишка шлёпнулся в размешанную, пузырящуюся гнилыми миазмами прорву.

— Ну молодцы!.. — взорвался смехом кёниг. — Ну порадовали!.. Вот насмешили! Вам шутами стать — цены бы не было!

От восторга кёниг затопал ногами, гать, не выдержав бесцельного топтания на одном месте, с мокрым хрустом расселась. Конфискованная бурёнка замолотила копытами, руша устеленный хворостом путь, и сползла в воду, сдёрнув следом солдата, никак не ожидавшего такого поворота дела. На ногах удержался один кёниг, а может быть, его уберегла исконная магия, которой издревна славился род дер Настов. Вопли, хлюпанье жижи и надсадное мычание перекрыли смех кёнига.

— Вы что, уморить меня вздумали!? — рассердился наконец повелитель. — Хватит дурить. Или выползайте на берег, или тоните, чёрт вас подери!

Парплеус, подгребая к животу прогнившие обломки, торопливо отползал от опасного места. Задержаться, чтобы помочь своему недавнему спасителю, не приходило ему в голову. Солдат, которого тяготила железная кираса, а на правую руку оказалась не вовремя намотана веревка, бился недолго. Ряска сомкнулась над головой, лишь пузыри — болотный газ или последнее дыхание? — указывали его могилу. Корова увязла безнадёжно, одна голова с намотанной на рога верёвкой торчала из грязи.

— Ну?.. — поторопил дер Наст слугу. — Тонуть будешь или нет? Мне некогда.

Мальчишка каким-то чудом дотянулся к одному из обломков, притопив его, вырвался из ямы и тоже вполз на остатки дороги. Нога дер Наста непроизвольно дёрнулась, чтобы столкнуть мальчишку обратно, но кёниг вовремя остановил порыв. Не стоит вмешиваться в решения судьбы. Повелитель мечей должен бить, а добивать — дело слабых. «Падающего — толкни» — это мудрость шакалов.

Больше ничего забавного не ожидалось, и благородный Фирн дер Наст, перешагнув копошащихся слуг, пошёл прочь. Мокрые, перемазанные тиной прихлебатели поспешили за ним. Мычание утопавшей коровы провожало их до самых камышей. Потом всё стихло.

* * *

Торп сидел и, сглатывая копящуюся ненависть, стругом выскребал табурет, осквернённый седалищем кёнига. Брат нынешнего повелителя тоже был противен живущему на отшибе мужику, но всё-таки он не зорил Торпа окончательно, оставляя возможность выправить хозяйство. А этот… единственную животину забрал. Бабка Мокрида, тётки-Лихоманки, отплатите обидчику, пошлите ему за мои слёзы водянку с лихорадкой, неизбывную трясучку, падучую болезнь…

Шумный вздох коснулся слуха. Торп поднял голову и увидел корову. Тина облепляла её бока, грязь засыхала корками, трескалась, повисая на шерсти. Раздувшиеся пиявки присосались к тяжёлому вымени.

Корова подошла на три шага и остановилась.

— Святая Амрита! — ахнул Торп. — Ушла, ушла от разбойников, умница!

Он бросился к дому за водой и подойником, обмыл изрезанные осокой соски, отодрал впившихся пиявок, принялся за дойку, стараясь не сделать корове больно.

У коровы не было имени, чтобы окрестная нежить не могла приручить её и воровать по ночам молоко. Торп просто повторял все ласковые слова, какие только мог вспомнить.

— Золотце моё, чудесница, раскрасавица… Как славно, что ты от них ушла! Спасительница ты моя… Ведь, кроме тебя, у меня действительно ничего нет.

* * *

У подножия холма, которым начинался королевский бор, пробивался родничок. Как водится, рассказывали о нём всякие небылицы, хотя ничего особенного там не приключалось. Просто струилась холодная и чистая вода и тут же пропадала в бескрайних пространствах болота.

Здесь кёниг перед походом на Торпов хутор оставил пастись коней. Другому это могло бы дорого обойтись: прошёл мимо ловкий ромей — и сыскивай, где гостят лошади. Но имя дер Наста гремело далеко за пределами его владений: пошлёт оскорблённый повелитель мечей вдогонку похитителю железную нить — что тогда?

Коней всего было три — Исту лошади не полагалось, он мальчик на побегушках и, значит, должен бегать. Не досталось ему лошади и теперь, хотя один из добытчиков упокоился в гнилых хлябях. Дер Наст просто накинул повод на луку седла, в котором поместился Парплеус, а сам вскочил на своего жеребца. Задерживаться, чтобы едва не утопшие попутчики сумели смыть грязь, кёниг не собирался.

Тропка, постепенно расширяясь и превращаясь в настоящую дорогу, повела их в сторону белокаменного Снегарда — неприступной твердыни дер Настов. Вскоре кёниг и придворный чародей уже могли ехать рядом, хотя, разумеется, Парплеус держался на полшага сзади. Ил на мантии мудреца уже обсох, не смердел, как вначале, и мастер логософии вновь мог поддерживать разумную беседу. А Ист бежал следом, заботясь лишь о том, чтобы не сбиться с ноги.

Не бывает лучше дороги, чем тропа через сосновый лес. Вольнолюбивые сосны перегородили её узловатыми, выпирающими из земли корнями, лишёнными поверху коры, гладкими, как столярная поделка. Но снизу корни живы, и потому никакая порча не касается твёрдой древесины. Лошади осторожно переступают лёгшие поперёк пути пороги и невольно сбавляют шаг. Поэтому совсем нетрудно следовать позади, не страшась, что отстанешь, а потом получишь нахлобучку. Когда лошади скачут по полю — такое случается обязательно. Фирн дер Наст не привык поджидать слуг. Как бы ни мчал конь, прислужник всегда должен быть рядом.

Босые ноги легко ступают по земле, устланной шершавым ковром сухих иголок. Порой хрустнет под загрубевшей пяткой прошлогодняя шишка. Иногда двойная сосновая игла вопьётся в живое место между пальцами и упадёт, не в силах удержаться. Без этого тоже нельзя, а иначе и не почувствуешь, что бежишь босиком. Дивно устроена лесная тропа, славно по ней бежится, и есть время подумать о своём.

Что же всё-таки случилось? Был человек, а теперь нету. И не важно, что был он недобр и глуп, но ведь дышал, смотрел глазами и, наверное, чего-то в жизни хотел. Конечно, дер Наст и Парплеус — маги, у них свои законы, им что человек, что муха — разницы нет. Но ведь это не просто мужик, а обученный воин. Воинское искусство сродни волшебству, не раз случалось, что судьбы колдунов решались оружием.

Ист не жалел погибшего — тот, бывало, щедро одарял безродного мальчугана подзатыльниками, но всё же при виде смерти думалось невесело. Вот Парплеус чувствует себя прекрасно, сразу видно колдуна. А что в болото свалился — так ведь не потонул же… Может быть, в том его колдовство и состояло, чтобы Ист его вытащил.

Ист жил в замке кёнига. Он был сыном служанки, год назад умершей от ледяной горячки. А отцом мальчика мог случиться кто угодно — мать была некогда хороша собой и любила пожить. Сплетники грешили даже на Гляса дер Наста, и эти разговоры сильно портили Исту жизнь. Кёниг не терпел самозваного племянника. Иста спасали только малые лета: недостойно повелителя мечей было бы убивать вовсе уж беззащитного ребёнка. Но уж зато издеваться над слугой кёниг был волен. При каждом удобном случае повелитель отвешивал мальчишке оплеуху, во время пиров в Иста летели объедки, а самым любимым развлечением владыки было метнуть нож, так чтобы он срезал с головы отшатнувшегося слуги прядь волос или рассёк кончик уха. У старых слуг в замке вместо ушей оставались какие-то лохмотья. А вот у Иста по какой-то счастливой случайности уши до сих пор были целы.

— …Такого мнения придерживался преподобный Лисимах, — разглагольствовал Парплеус. — Он был великим криптологом, но держал свои тайны при себе и всего лишь преподавал в университете лептографию. Так вот он рассказывал, что, пока люди жили в раю, любой из них превосходил мощью величайших магов нашего времени. Но потом дьявол соблазнил людей, обещав им познание. Как известно, дьявол всегда держит своё слово, но делает это так, что честность получается хуже обмана. Вместо волшебства дьявол подсунул людям технику, и люди лишились магии. С тех пор люди и разделились на благородных — сохранивших древнее искусство, и на плебеев, ставших рабами колеса…

— Трепло твой Лисимах, — перебил дер Наст. — Надо же такое придумать: чтобы мужик был искусней повелителя мечей! Вот это настоящая ересь. Головы, которые придумывают такие благоглупости, следует отрубать и выставлять на ярмарке в назидание прочим умникам. Погоди, я ещё разберусь, что у вас за университет и чему там тебя научили…

— Ваша светлость! — возопил Парплеус. — В раю не было мужиков! Сами посудите: кто бы их туда пустил?

— Ах не было… — смягчился кёниг. — Так-то лучше. А то набрехал невесть что.

— Вы просто не дали мне закончить период, — пожаловался мудрец. — Из моих рассуждений следовало, что простолюдин, отравленный грубым ремеслом, уже как бы и не человек, ибо его духовная сущность умерла. Только познавшие тайны невидимого несут в душе отпечаток божества, а прочие — лишь навоз для благородных сословий.

— Столько слов, чтобы сказать то, что известно и грудному младенцу.

Некоторое время всадники ехали молча, а Ист продолжал бежать следом, но уже не думал о прошлом, потому что почувствовал, что мысли кёнига, совершив замысловатый скачок, обратились к нему. И раз господин молчит, то, значит, жди беды.

Дер Наст не шелохнулся в седле, не коснулся пояса, но откуда-то в его ладони обнаружился крестовый кинжал с двойным лезвием, и в ту же секунду взмах руки послал кинжал в горло Исту. Ист успел отшатнуться, нож звучно врубился в дерево.

— Навоз должен валяться на земле, — заключил кёниг, оборачиваясь. Лицо его изумлённо вытянулось. — Ты цел?.. — глупо спросил он.

— Да, повелитель, — признался Ист.

Впервые Фирн дер Наст всерьёз грозил мальчишке, и хотя Ист всё время ожидал чего-то подобного, но всё же был испуган.

— Странно… — раздумчиво молвил сеньор и, помолчав, добавил: — Значит, такое твое счастье.

— Повелитель, — произнёс Ист, — должен же будет кто-то охранять ваш покой, когда нынешняя дружина состарится.

— Складно врёшь, — проворчал дер Наст, — ну да ладно: жив — значит жив. Подай сюда нож.

Ист подошёл к сосне, вырвал засевшее в древесине лезвие, протянул дер Насту. Тот, не глядя, принял оружие. Иста колотил запоздалый ужас, а вот кёниг был монументально спокоен, даже когда кинжал ещё был в руках мальчишки. Повелитель мечей отлично чувствует, угрожает ли ему опасность. Иначе быть ему жертвой меча, а не повелителем.

— Взгляни, магистр! — Усмешка раздвинула губы кёнига. — Эта глиста сумела увернуться от моего броска. Я думаю, ты бы не смог повторить такой подвиг.

— Только не надо проверять! — всполошился Парплеус. — Я мирный человек и не люблю прыгать.

— Не буду, не буду, — успокоил дер Наст. — Но подивись ещё на одно чудо. Это же младенец. У него не руки, а воробьиные лапки, такими и просяное зёрнышко не поднять. Верно, а? И эта крохотуля, заморыш, недомерок, выдернул нож из сырого ствола. Я вбил нож по самую рукоять, а младенец вынул его двумя пальчиками. Я вижу, мне не зря все уши прожужжали про эту тварь. Иди сюда, змеёныш!

Ист попятился, не сводя глаз с кёнига. Поворачиваться и бежать было бы верхом безумия, оставаться и принимать бой — ещё бессмысленней. Дер Наст, сдерживая играющего коня, медленно поднимал руку. Раздвоенный клинок плавился меж пальцев.

Как всегда, нож метнулся из ладони в самый неожиданный момент. Полёт его был неощутим — лишь визгнул рассекаемый воздух. Ещё никому не удавалось уйти от коронного удара дер Настов: нож, пущенный дланью повелителя, срубает жертву за полмили, и всё же Ист вновь уклонился от железной молнии. Нож ударил в сосну, расколов её на этот раз на две половинки. Ист нырнул под рухнувший обломок и побежал.

— Стой!.. — взревел кёниг, подымая на дыбы коня.

Метательный нож, разбив дерево, пролетел дальше и вонзился в столетний ствол соседней сосны. Пробегая, Ист вырвал оружие. Он не собирался защищаться им или нападать, он просто хотел, чтобы дер Наст больше не швырялся в него смертельным железом.

Сзади неровно гремели копыта коня, возбуждённо голосил Парплеус, подпрыгивавший в седле и не решавшийся направить лошадь сквозь заросли болиголова. Под ногами зачавкала вода, строевые сосны сменились выморочными кривыми деревцами. Ист рванулся в самую чащу, надеясь, что боевой конь не проломит там себе дорогу.

Фирн дер Наст скакал, уворачиваясь от хлещущих веток. Настоящая боевая злоба овладела им, кёниг видел, что мальчишка не сумеет уйти. Другой человек — ушёл бы, и мальчишка ушёл бы от кого угодно, но сейчас вся мощь природного мага была обращена на мечущуюся впереди фигурку, и у мальчишки не оставалось ни единого шанса.

Ист чувствовал, как рвется из руки кинжал, тяжелеет, замедляя бег, а дорога вновь пошла в гору, бежать стало просторно и просторно стало догонять. Ист оглянулся. Отставший было кёниг споро настигал его. В отчаянии Ист швырнул навстречу врагу метательный нож. Бывает ли поступок глупее? Повелитель мечей может схватить в воздухе не только нож, но и арбалетную стрелу. Дер Наст вскинул руку в боевой перчатке, но в этот момент словно воздух лопнул перед его лицом, свистящий нож разлетелся на части, так что пальцы кёнига вынули из полёта одну бесполезную рукоятку, украшенную серебром и перламутром, а два тонких лезвия разошлись веером.

Дер Наст подавился гневным рычанием: стальные пластинки срубили ему оба уха, оставив лишь мочки, в одной из которых болталась тяжёлая золотая серьга. Как ни был искусен Фирн дер Наст, сколько ни практиковался в порче ушей своих подданных, такого удара нанести он бы не смог.

Мальчишка взвизгнул, не то от удивления, не то от восторга, и, уже ничем не сдерживаемый, припустил в гору. Кёниг, не обращая внимания на рану, не столько опасную, сколь постыдную, рванулся за беглецом и вдруг полетел через шею коня, впечатавшись теменем в твёрдый сосновый корень. Лошадь попала копытом в нору земляной белки и сломала ногу.

Ударом кулака дер Наст перебил шею бьющемуся на земле коню. Вскочил, словно собираясь пешком догонять беглеца. Но мальчишка уже был безнадёжно далеко. Дер Наст заскрежетал зубами и принялся пинать вздрагивающую тушу лошади.

Когда учёный номофелетик Парплеус, осторожно выбирая дорогу меж стволов, подъехал к месту схватки, он узрел, как измазанный кровью корноухий кёниг, сидя на снятом с лошади седле, заунывно и тяжко тянет мрачное проклятие:

— Брат мой, железный змей, брат мой, змей золотой, вы сжимаете землю, вы вращаете небо! Ступайте по следу, ибо там наш враг. Пусть стальными иглами прорастёт его печень, золотыми колючками — злые глаза. Пусть он сгниёт, как ржавеет железо, пусть иссохнет, как тянется золото. Пусть стон его будет слышен далеко, а смерть будет мучительна. Вас зову, братья мои, — железный змей Феррон, золотой Аур! Словом дер Наста — повелителя мечей заклинаю и приказываю!

Парплеус попятился. В университете лишь рассказывали, как умеют волховать исконные маги, а сейчас он видел это своими глазами. Заклинание казалось корявым и нескладным, но жутко звучал голос чародея, и две иглы, которые кёниг держал в руках, вдруг начали извиваться и, выскользнув из пальцев, сверкающими змейками скользнули в мох.

— Вот так, — мрачно заключил кёниг.

Он поднял голову и взглянул на Парплеуса.

— Я привёл вам коня, — быстро произнёс мудрец. — Больше я ничего не знаю и не видел, что здесь было.

— Мне плевать, что ты видел… — огрызнулся кёниг, — а язык лучше проглоти сам, покуда я не укоротил его.

— Я буду нем! — Парплеус вздел к облакам руки. — Клянусь додревним драконом!

* * *

Ист бежал не останавливаясь. Потом, если он уцелеет, будет время поразмыслить над случившимся, удивиться и сделать выводы. А сейчас — спасение в ногах. Колючие ветки вереса хлестали по лицу, кустики голубики царапали босые ноги, хрустел сухой мох, чмокал, схватывая пятку, влажный. Ист бежал.

Остановился он, когда с разгону вылетел на знакомое место. Перед ним лежал убитый конь, мох вокруг был истоптан и забрызган кровью.

Как неосторожно! Он умудрился сделать круг и выбежать на собственный след. Если он будет бегать таким манером, его в два счёта поймают!

Ист развернулся и побежал в сторону. Теперь он уже не мчался сломя голову, а выбирал путь, стремясь уйти подальше. Жаль, кёниг обидел лесовика Торпа, у него можно было бы попросить укрытия. А теперь Торп, конечно, не примет его. Или наоборот, примет с радостью, если рассказать, что обидчик остался без ушей. Вот только как добраться к хутору? Гать они раскрошили, да её ещё не сразу и найдёшь. Но всё равно, больше деваться некуда.

Ист споткнулся. Перед ним лежал убитый конь. Сытые мухи не торопясь кружили над остывающей тушей.

Дрожащей рукой Ист помахал перед лицом, отгоняя наваждение. Не хватало только попасть в руки лесного хозяина. Заведёт, утопит, скормит волкам, а то ещё что похуже сделает. Служанки в замке рассказывали, что в холмах у болота живёт Хийси. А Ист не верил. Страшнее Хийси никого в лесу нет: покоя от него не жди, и на пощаду не надейся. Впрочем, рядом с Хийси никто не выживет, а Торп как-то умудряется жить. Значит, врут тётки. Но если там и не Хийси, а просто Колопут или Дикий кур, то всё равно радости немного.

Секунду Ист колебался, а потом поспешил к дороге по собственным ясно видимым следам. И через пять минут вернулся на знакомую прогалинку.

Так и есть — водит. Вон и мухоморы стоят — шесть штук. Взяли в кольцо и теперь не выпустят. Будут кружить, пока не вернётся злопамятный кёниг. А придёт он, конечно, с собаками, и что будет потом — лучше не загадывать.

— Батюшка Колопут, — взмолился Ист. — Будь таким добреньким, выпусти, а то хозяин вернётся, он меня убьёт.

Тихий смешок раздался позади, но когда Ист оглянулся, там, конечно же, никого не было.

Шепча бесполезные бабьи заклинания, которые слыхал от кухонных девушек, Ист попробовал идти прочь. Ничто не останавливало его, он потихоньку двигался вперёд, но и мухоморы словно ползли следом; выйти из заколдованного круга не удавалось.

— А ведь кёниг, должно, уже собак позвал, — пожаловался Ист в пустоту. — Затравит он меня собаками.

— Не позвал… — протянул кляузный голосок.

Нельзя оглядываться, когда говорит лесовик, но Ист не удержался, повернулся на голос и испуганно вжался в дерево. Совсем рядом, чуть не в двух шагах, по лесу ехал Фирн дер Наст. Голова кёнига была неумело перебинтована обрывком рубахи, на материи расплывались алые пятна. Лицо повелителя было черно; если бы не щедрое кровопускание, которое устроил ему сбежавший паж, повелителя мечей, вероятно, хватил бы удар.

Магистр Парплеус поспешал сзади. На Иста проезжающие не обратили ни малейшего внимания, а может быть, просто не увидели его.

— Водит, стервец, — злобно говорил дер Наст. — Ну да не на того напал. Я тебя отучу шутки шутить.

— Согласно классификации инфернальных сил, — пояснил Парплеус, — ротацизм относится к явлениям природы и не может быть персонифицирован…

— А вот мы сейчас посмотрим… — заявил дер Наст, снимая с перевязи окованный серебром рог.

Звонкий механический звук пронёсся над лесом.

Неведомый шутник злобно взвизгнул, и, словно по команде, столетняя ель с долгим скрипом повалилась на землю. В последнюю секунду рыцарь увёл коня из-под удара, а то бы лежать и коню, и самому кёнигу с переломанным хребтом.

— Не нравится?! — злобно засмеялся дер Наст. — Ну так, кто бы ты ни был, — прочь с дороги! Здесь повелитель мечей, кёниг Снегарда Фирн дер Наст! Ищи для своих забав сиволапых мужиков!

Дер Наст тронул коня поводьями и удивительно быстро скрылся из глаз.

Ист отлепился от соснины и, с трудом переставляя отнявшиеся ноги, пошёл дальше.

На этот раз его вывело к болоту. Прежде Ист тут не бывал, но сразу догадался, куда его занесло. Не иначе — это Стылая Прорва. Соваться туда — верная гибель. В таком месте — не проплыть, не пройти, ни на брюхе не проползти. Болотный дед караулит опущенные в прорву разбойные клады, прядут тину тонкорукие кикиморы, да копошатся лохматые шишиги. Больше там ничего нет. Надоела жизнь — иди.

Всхлипнув, Ист повернул обратно.

Прогалина с лошадью возникла перед ним по мановению ока, словно и не вдалеке была, а поджидала за ближайшим кустом. Ист сел на кочку, решив умереть здесь, но больше с места не сдвигаться. Болели ноги, горело исколотое лицо. Хотелось плакать.

Где-то вдалеке завыл серебряный рог дер Наста. Ист зябко поёжился и продолжал сидеть.

— Тоже не любишь железной дудки? — спросил сзади знакомый скрипучий голос.

— Это хозяин трубит, — ответил Ист, не оборачиваясь. — Вот поймает он меня, живого на куски распластает.

— Не-е… — возразил невидимый собеседник. — Не поймает. Я тебя раньше съем. Он потом распластает, что останется.

— Зачем тебе меня есть? — спросил Ист. Он изо всех сил прислушивался, но не слышал ни дыхания, ни стука сердца, ни одного из непрестанных шумов, которые выдают присутствие человека. Не было сзади никого — один только голос.

Голос хмыкнул нечленораздельно и ничего не ответил — вероятно, вопрос показался ему неумным.

— Ты же со мной разговариваешь, — произнёс Ист, ни на что особо не надеясь. — Это только кёниг Фирн может сначала улыбаться, а потом зарезать ни с того ни с сего.

— Я тоже могу, — равнодушно сообщил голос.

— Всё равно, не надо меня есть.

— Почему?

— Стыдно. Я ещё не взрослый.

— Детёныши самые вкусные и есть, — поделился соображениями голос. — А трубачу было не стыдно в тебя ножами кидаться? Три сосны испортил.

— Ему можно. Он исконный маг, а маги сродни богам.

— Он не маг, а дурак, — в рифму ответил невидимка. Потом он заворчал и добавил удивлённо: — Ты гляди, какой червяк! Раньше тут таких не ползало.

Здраво рассудив, что ему позволено оглянуться, Ист повернул голову.

На валежине сидел человек. Не какое-нибудь семиглавое чудище при клыках и чешуе, а вполне обычный человек, только голый, грязный и, словно шерстью, заросший диким волосом. В толстых пальцах пружинисто билась золотая нитка. Скручивалась в узел, распрямлялась, пыталась уязвить противника, вонзиться в грубую кожу. Но человек не выпускал золотую пиявицу, хоть и держал руку на отлёте, словно мальчишка, поймавший кусачую жужелицу.

— Это уже второй, — поделился соображениями лохматый. — Но первый был не такой крепкий. Я на него дунул, он ржой рассыпался. А этот держится. Ишь ты, какой кусачий!

— Это золотая нить, — произнёс Ист. — Наверное, кёниг её за мной послал. Ты её не трогай, она отравленная. Спасения от неё нет — сколько ни бегай, а она догонит и вопьётся. Все суставы изгрызёт. Ты её лучше брось, а то и тебе достанется. Это страшное волшебство — золотая нить.

Человек поднёс руку с золотым волосом ко рту, словно собирался проверить на зуб фальшивую монету. Раздался тихий хруст, нить вытянулась тонкой иглой.

— Был червяк, а стал камень, — довольно проворчал лохматый.

Ист круглыми глазами смотрел, как незнакомец походя расправился с самыми ужасными заклинаниями повелителя мечей. Однако всё оказалось не так просто. Брошенная, неодушевлённая больше игла затерялась в белом оленьем мху, но она оставалась смертельно острой и ядовитой. И когда лесной человек поднялся, чтобы вплотную подойти к Исту, он наступил на иглу. В игле больше не было магии, но оставалось искусство волочильщика, изготовившего драгоценную иголку. Искусство не магическое, а ремесленное, страшное и ненавистное всем, познавшим тайны колдовства.

Игла, как и полагается брошенной на землю иголке, вонзилась в ногу.

Скрежещущий вой пронёсся над вершинами. Деревья закачались, иные были выворочены с корнем, словно во время бури. Кричал лесной человек.

Золотая игла торчала из стопы возле подъёма, рядом с выпирающей косточкой. Синюшное пятно отравы растекалось по коже.

— Пусти! — крикнул Ист. — Я умею…

Он вырвал из раны иглу, не глядя отбросил её в сторону, наклонился, собираясь вцепиться зубами в расплывающееся пятно, расширить ранку и высосать хотя бы часть яда… И замер, увидев, что никакой ранки и никакого пятна нет и в помине.

— Это… ты… — Казалось, лесной человек не может сразу найти слова. — Ты же на самом деле хочешь мне помочь!

— Ага. — Больше Ист ничего не смог произнести.

— Но ведь я собираюсь тебя съесть! И там на тропе ты тоже помогал просто так. Зачем ты это делал? Даже человеку так неприлично поступать.

— Но я и есть человек.

Лохматый сел на свою валежину. Круглые жёлтые глаза уставились на Иста.

— Ты не человек. Ты — один из нас. Этот, с дудкой, ничто рядом с тобой.

— Кёниг Фирн дер Наст — великий чародей!

— И поэтому ты оторвал ему уши. Ножик разломал я, он ужасно мне надоел. Но осколки полетели, куда хотел ты. — Лохматый встал. — Я, пожалуй, пока не буду тебя есть.

Длинная волосатая рука неожиданно ухватила Иста за плечо. Ист почувствовал, как его подняло в воздух, перевернуло. Когтистые пальцы содрали с него куртку, штаны, разодрали полотняную рубаху.

— Не надо!.. — завопил Ист, брыкаясь изо всех сил, — ты же говорил, что не будешь!..

Иста ещё раз перевернуло и поставило на землю. Он стоял перед лохматым совершенно голый и беззащитный и дрожал, вероятно от страха, потому что день был тёплым.

— Вот так и надо ходить, — постановил лохматый. — А от этих тряпок — одна хворь. Пошли. Будешь со мной жить.

— А как… вас зовут?.. — икнул Ист.

— Ишь чего захотел?! — Сухой деревянный хохот разлетелся над лесом. — Имя ему понадобилось! Не скажу! Но если хочешь, — тёмные губы растянулись в улыбке, — можешь звать меня Хийси.

Старухи рассказывали, что Хийси и не человек вовсе, а половинчатая нежить: козьи копыта, уши рыси — с кисточками, зубы волчьи, а на лапах когти длинней медвежьих. Сам живёт в берлоге и на семь миль в округе никому жить не позволяет. В сказках Хийси выглядел попроще, путали его с лесным коротышкой Колопутом, который, в отличие от братьев своих — шишиг, любит посмеяться, а настоящего вреда не устраивает. Но и в сказках лесной владыка был собой ужасен, и с человеком бы его никто не спутал.

А тут… шлёпает по бездорожью босыми ногами сутулый мужичонка, разве что голый, как Адам в день сотворения. Так в субботний вечер народ от шинкаря ещё голей разбредается. И росточком Хийси не вышел: с чего это Исту померещилось, будто великан перед ним в полсосны ростом?

Дома у Хийси и впрямь не оказалось. Шли-шли сквозь чащобу, потом остановились у старого выворотня, Хийси указал пальцем на тёмную дыру:

— Полезай.

Ист пополз в дыру беспрекословно, как будто от самого кёнига приказ получил.

В пещерке под корнями накренившейся ели оказалось неожиданно сухо. Пахло прелым листом и смолой, чему Ист удивился. Ему не раз приходилось соваться в лесные норы, и он распрекрасно знал, каким смрадом несёт из жилой ямы.

Хийси вполз следом, свернув ноги калачом, уселся напротив Иста, уставился на него немигающими глазами.

«А ну как всё-таки сожрёт?» — мелькнула неуместная мысль.

И, словно подслушав, Хийси спросил:

— Кушать хочешь?

Странный вопрос. Когда это бывало, чтобы мальчик на побегушках не хотел есть? Тем более сегодня — целый день в лесу, а в перемётных сумках у стражника на Истову долю ничего запасено не было. С другой стороны — бес знает, что жрёт Хийси? Может, волчий помёт и ястребиные погадки.

— А что мы есть будем? — осторожно поинтересовался Ист.

В ответ Хийси тонко и необычно засвистел, защёлкал, заскрипел. Но это рождались не просто несвязные звуки. Какие-то слова угадывались среди завывания. Незнакомые, короткие, но почему-то не чужие. Странно было слышать их Исту. Наверное, с таким чувством слушает слова незнакомого, но родного языка человек, выросший на чужбине. И ещё Ист почувствовал, что его неудержимо против воли тянет к Хийси, словно лягушонка в пасть золотистому полозу. Пришлось ощутимо напрячься, чтобы не качнуться навстречу поющему хозяину.

У входа раздался шорох, и в пещерку вскочил очумевший бурундук. Он явно ничего не понимал, древнее заклинание тащило его, словно на веревке.

Волосатая лапа Хийси молниеносно метнулась, пальцы сжались на пискнувшем бурундуке, в следующее мгновение Хийси откусил зверьку голову и громко захрустел косточками.

— Вот так и будем… — сообщил он, проглотив кусок и протягивая Исту огрызок несчастного бурундука. — На вот, пожуй мышку.

— Я не могу… — Ист заслонился руками. — Я такого не ем.

— Тогда давай лошадь есть. Закопаем в мох и станем понемножку кушать. Скоро она закиснет, станет мягкая… Я кислое мясо люблю.

А ведь правду болтали в стряпущей, будто Хийси тухлятину обожает. Палую скотину нарочно в лес оттаскивали, говорили — для Хийси. А Ист думал, что волокут стервозное, чтобы возле домов не воняло. Но теперь, видно, самому выпало испробовать падали. Или сырого бурундука грызть: выбирай, что милее.

— Может, лучше корову? — робко спросил Ист. — Там возле гати корова потонула; если неглубоко, достали бы…

— Корову я вытащил, — неспешно ответствовал Хийси, обсасывая последние остаточки добычи. — Корова Торпа, а он правильный человек. Дом у него без гвоздей стоит, выдру он удавкой ловит, а рыбу — мордой. Меня не злит без дела… — Хийси помолчал и добавил: — Молочка оставляет, в лопухе, как надо. Жаль, мало оставляет. Но всё-таки я корову вытащил, а то не будет коровы, не станет и молока. Понимаешь?

— Ага, — произнёс Ист. — Это хорошо, что у Торпа скотина осталась, а то стыдно было, прямо хоть плачь.

— Слово это забудь! — рассердился Хийси. — Стыдно ему… Ты колдун, а колдуну не бывает стыдно! Погляди на кёнига — дрянь колдунишка, а ведёт себя как должно. Крысу тебе не жаль, а человек — это та же крыса, настоящей силы в нём нет. А то бы все вокруг волшебниками стали.

— Парплеус говорил, что прежде так и было.

— Врёт.

— Парплеус — ученый маг, все науки изучил.

— А как же, знаю. Его в молодости Парпляком звали, так он как был Парпляком, так им и остался. Глупый он. Была в нём искорка, только он её не уберёг. Пришёл ко мне и просит: помоги, мол, телеогнозию изучить. Ну, я ему и помог. Сожрал, и всё тут. Высосал, как паук муху, одна пустая шкурка осталась. Но зато пустую шкурку можно любой шелухой набить. Туда и телеогнозия вместится, и краниография, и дактилономия. Даже для пропедевтики с гидропатией место останется.

Ист уже ничему не удивлялся, лишь отмечал про себя, как меняется голос дикаря, самый тембр, когда он начинает рассуждать на темы, вовсе дикарям не свойственные. Видно, не так Хийси прост, как повествуют сказки.

— Мы его тоже меж собой Парпляком зовём, — признался Ист. — Только он рассказывал, будто учился наукам не здесь, а в Индии, в храме обезьяньего царя. Есть такие звери — обезьяны, у нас их не бывает. А над ними главный — Хануман. Там магистр и учился.

— Верно, — кивнул Хийси. — Так и было. Меня в Индии и впрямь Хануманом зовут. Жертвы приносят: молоко, ягоды разные. Много. Только всё нечистое — в тарелках, вазах серебряных. А тут — в лопушке. Жаль, что мало.

— Так можно самому подоить, — подсказал Ист.

— Как? Для этого имя знать надо.

— А как её Торп зовёт?

— В том-то и дело, что никак. Корова — и всё.

— Ну так и ты зови коровой.

— Нет, так не выйдет. Просто корова — это чтобы убить и съесть. А чтобы подоить — надо по имени.

Исту было непонятно, в чём именно заключается трудность, однако он добросовестно попытался её разрешить.

— А что, если самим дать имя?

— Это какое же? Имя так просто не бывает, надо, чтобы настоящее было.

— Мы и назовём по-настоящему. Чёрных коров обычно зовут Ночка, рыжих — Зорька. У Торпа корова рыжая — значит будет Зорька.

— А если бы была пятнистая?

— Тогда — не знаю. Пеструха, наверное. Но ведь она у него рыжая.

— Ну, давай попробуем Зорьку. — Хийси приподнялся. — Посмотрим, что у тебя получится. Чего глазищи вытаращил? Сам придумал, сам и делать будешь. Пошли, что ли…

Они выбрались из берлоги, Хийси полез прямиком сквозь кусты тальника, и через минуту Ист увидел вросшую в землю заимку Торпа. Куда девалось болото, отделявшее хутор от всего остального мира, Ист не понял.

Уже смеркалось, дверь в доме была заперта, а дворовая дверь заложена изнутри накидным брусом.

— Не люблю… — прошептал Хийси, бесшумно открывая запертую дверь.

Корова переминалась во тьме хлева. Хийси подтолкнул Иста вперёд.

— Зорька, Зоренька… — позвал мальчишка.

Корова переступила с ноги на ногу и перестала жевать.

— Во что доить будем? — шепотом спросил Ист.

— Мамку свою ты тоже доил? — ехидно поинтересовался Хийси. — Или так управлялся? Вот народец пошёл — у младенцев ума больше, чем у взрослых парней.

Ист припал к вымени, попробовал сосать. Корова, хорошо выдоенная с вечера, молоко не отдавала, но не стала и биться, испуганная незваными гостями.

— На рассвете надо было приходить, — проговорил Ист, оторвавшись от вымени.

— Ничего, — отозвался Хийси. — Всё-таки ты здорово придумал — самому имя дать. Мне такое в голову не вошло. Пошли, а то сейчас хозяйский талисман тебе на голову свалится. — Хийси указал на дырявый камень-громовик, висящий на струнно натянутой веревке.

Они безмолвно покинули двор, а через пару шагов очутились на знакомой прогалине, откуда Ист так безуспешно пытался уйти.

Хийси одним движением оторвал лошадиную ногу, начал свежевать её, ловко и споро, словно и впрямь у него на концах пальцев красовались медвежьи когти. Дома Хийси вручил Исту кровавый кусок мяса, и мальчик покорно принялся жевать жёсткие волокна. Об огне и приготовлении пищи Ист не стал и заикаться, понимал, что услышит в ответ.

— Лучше бы ты мышку поел. — Хийси удовлетворённо отшвырнул кость и прислонился спиной к земляной стенке. — Мышка мягкая, легко жевать.

— Мышку мне тоже жалко.

— Ну и ну… — Хийси покачал головой. — Откуда только такие, как ты, берутся? Вот чем мне тебя кормить? Орехи ещё не созрели, ягод нет. Ложись спать — утром опять за молоком пойдём.

Ист свернулся калачиком среди палых листьев, удивляясь, что под землей так сухо и ни единый комар не звенит в воздухе. И, уже засыпая, спросил:

— Дедушка, а как ты в Индию попал? Она же за морем.

— А так же, как и на Торпов хутор, — ответило из темноты. — Он тоже за болотом. Индия недалече, если знать, как идти.

* * *

Спалось в лесной норе прекрасно, и если бы не Хийси, продрых бы Ист до самого рассвета. А так всего-то удалось соснуть часа два, а потом пришлось подниматься и вновь идти к корове.

Насосались молока, вернулись к яме. Ист думал, что Хийси вновь завалится спать — что ещё делать в лесной глуши? — но старик опустился на кочку, подозвал Иста и велел ходить взад-вперёд. Ист, приученный кёнигом и не к такому, добросовестно маршировал, словно новобранец на плацу, потом ходил на руках, стоял на голове и даже пытался чесать ногой нос.

Хийси, изогнувшись немыслимой загогулиной и только что узлом не завязавшись, наблюдал на Истом. Вид у старика был самый серьёзный, и постепенно Ист тоже настроился на серьёзный лад. Особенно после того, как Хийси вдруг поднялся и принялся ощупывать Исту суставы, выворачивать веки и заглядывать в рот, словно торговец, покупающий у черкесов молодого раба. Дело это Исту не понравилось, а Хийси осмотром остался доволен и даже похвалил прежнего хозяина:

— Твой кёниг хоть и отступник от древних правил, а воспитал тебя как надо. А то бы заплыл жирком — так только на обед бы и сгодился.

«Не воспитывал он, а мучил без дела», — хотел возразить Ист, но промолчал, догадываясь, что время шуточек кончилось.

Однако лесной колдун и несказанное слышал и в случае нужды отвечал, словно мыслишка прозвучала вслух.

— Наука — мука, а и без науки — мука. Выбирай, что слаще?

— Наука лучше.

— Ну так слушай. Есть две силы. Одна у тебя в руке, такая сила всем поровну даётся, разницу едва увидать. Другая — в башке. Вот она даётся с разбором, да ещё и не всякий умеет её к делу приставить. Тут между двуногими тварями и разница пролегла. Кто может — тот маг, а кому лень — тот людь. Уразумел?

— Я это с пелёнок знаю.

— Тогда вот. Видишь, шишка висит? Захотелось тебе эту шишку добыть. Что делать будешь?

— Швырну палкой и собью.

Хийси зашипел по-кошачьи.

— И думать не смей! Маг шишку должен словом себе в руки скинуть. А человек — на ёлку полезть, в смоле перемазаться, ободраться, с ёлки свалиться, а шишки не получить.

— А почему палкой нельзя?

— Потому что палка — это машина. Простенькая, но оттого самая скверная. Рычаг, снаряд, копьё, ось — называй как хочешь, суть одна. В том и беда, что люди за машины взялись, а для мира есть только один из двух путей — магия или техника. Где машины усиливаются, там волшебство слабеет. Потому и не любят волшебники людей, хотя сами от них происходят.

— А почему же кёниг в доме живёт, ест жареное, ходит одетый?

— Потому что отступник. Зато в нём и силы нет настоящей. Гнилой он внутри. Сам посуди, он же смертный. Лет двести протянет, а там и состарится.

— А ты?.. — с ужасом спросил Ист.

— А я бессмертный. Меня только убить можно, да и то не вдруг. Что, не ожидал? То-то.

— Дедушка, — прошептал Ист. — А много таких, как ты? Настоящих?..

Хийси сгорбился, помолчал с полминуты, но ответил:

— Один. Остальные или сгинули кто где, или соблазнились на сладкое людское житьё. Есть такое слово — комфорт. Не слыхал? Так вот он наш самый главный враг. Захотелось дуракам комфорта, они и позволили людишкам ткать, и прясть, и печи топить. А что от этого сила убывает, так беда не велика, её много, силы-то. Сами и не заметили, как прогнили. Ведь люди словно муравьи, им соломинку протяни, они все наверх заберутся, источат тебя насквозь. Мельниц понастроили, корабли рубят. Рукоделия их уже в домах не вмещаются, — возят на продажу в арбах и телегах; дорог напрокладывали. А волшебнику дорога только вредит, волшебник и так пройдёт, где ему надо. Но зато — «комфорт». — Слово это Хийси прошипел, словно отфыркивался от чего-то особенно скверного. — Я-то на эту удочку не попался, а другие клюнули, позволили людям прогресс. Тоже не слыхал слова? Запоминай, врага надо знать. Слово — оружие мага. Что названо, то и существует, а остального нет. Почему-то об этом всегда забывают. Так и с прогрессом, пока его не было, так и не было. А как появился, то с ним уже не сладишь. Эти дурни рассчитывали сначала слегка поразрешать, а потом запретить. Как же, запретишь его! Вот и не стало настоящих магов. Новые, те, что смертные, уже и колдуют неприлично. Не миром повелевают, а вещами. Повелитель мечей! — это надо же так извратиться… Ну да моё дело сторона, пусть повелевает. Сам же на свой меч и напорется. Ещё ни один повелитель мечей своей смертью не помирал.

— Так ведь в том высшая доблесть, — робко произнёс Ист заученную с детства истину.

— Помереть доблесть?! — рыкнул Хийси. — Доблесть в том, чтобы жить! Вот что, хватит болтать, берись за дело. За шишку берись. Тяни её к себе, а я помогать буду.

Ист попробовал, но ничего не получилось.

— Не нужна мне шишка, — признался он. — Вон их вокруг сколько. Зачем мне именно эта?

— Кёнигу в лоб запустить.

Ист засмеялся, представив, как молодая смолистая шишка врезается в лоб Фирна дер Наста, и разом почувствовал её в своей руке. Ветка, где только что висела шишка, освобождённо закачалась.

Ист размахнулся и швырнул шишку в просвет между деревьями. Раздался треск, словно хрустнул слишком туго согнутый лук, и шишка исчезла.

— Тише ты, шальной! — хохотнул Хийси. — Весь мир перекалечишь. Я велел шишку сорвать, а ты её куда пульнул?

— А куда?

— Куда хотел. В лоб своему хозяину. Сейчас посмотрим.

Хийси широко развёл руки. В ответ словно окошко появилось посреди деревьев, и в этом окне Ист увидел одну из замковых комнат и кёнига, совершавшего утренний туалет. Вероятно, государь собрался бриться. Эту деликатную операцию повелитель мечей не мог бы доверить никому, так что брился он сам, как любой сапожник. Старый слуга Густин приготовил полированное серебряное зеркало, принёс и поставил чашу с крутым кипятком и хотел уже с поклоном удалиться, когда неведомо откуда взявшаяся шишка впечаталась кёнигу в забинтованный лоб.

Должно быть, это было очень больно — получить пусть и не сильный, но неожиданный удар в раненую голову. Но даже если бы боли вовсе не оказалось, всё равно ярость повелителя измерить было бы невозможно.

С хриплым рёвом кёниг шагнул к окну. Не к тому, волшебному, что создал Хийси, а к настоящему, за которым расстилался двор, полный по утреннему времени челяди. Широкий бритвенный нож прыгнул в ладонь повелителю. И тогда Ист, не зная, как остановить взбешённого владыку, мысленно толкнул бритвенный тазик. Кипяток плеснул на зелёные атласные штаны.

Кёниг так и не заметил магического окна, но этого ему и не требовалось. Густин, вскинув руки, повалился на пол. Из рассечённого горла хлестала кровь. И лишь потом кёниг, подвывая сквозь сжатые зубы, принялся сдирать прилипшую к ногам одежду.

Окно погасло. Хийси, коротко усмехнувшись, повернулся к Исту.

— Ты шустрый малыш. А вот скажи, тебе старичка не жалко? Ведь это твоя шишка его зарезала. Так что готовься, милый. По земле ходишь — муравьёв давишь. Я уже говорил: люди — те же муравьи. Много их, шустрые и кусаются.

Ист отошёл в сторону, сел на кочку. Потом вскинул голову и посмотрел в круглые глаза Хийси.

— Я не хочу быть волшебником.

Глава 2

Служанка Амриты

Ист шагал через базарную площадь. При его приближении торговцы начинали особенно звонко выхвалять свой товар, а некоторые даже норовили ухватить Иста за полу куртки, чтобы хоть таким образом привлечь к себе внимание. Всякий видел, что по рынку идёт богатый покупатель. Сафьяновые сапожки с каблуком на подковке, короткие штаны с подвязками, расшитая куртка и наброшенный на одно плечо алый плащ-пыльник. Главное же — плотно набитый кошелёк, висящий на тиснёном поясе.

Впрочем, остановить юношу никому и не удавалось. Ист проходил через толпу бесследно, словно ртуть сквозь сухой песок, край плаща невесомо выскальзывал из цепляющихся рук, и напрасно торговцы расточали цветы базарного красноречия. Ист не собирался делать покупок, да и денег у него не было. Кошель набитый звонкими цехинами, лишь мерещился завистливым взглядам. На самом деле не было ничего: ни золотой нитки в волосах, ни обуви с модным каблучком, ни даже штанов. Хийси по-прежнему не признавал никакой одежды, и значит, ученик должен был ходить голышом. Ну а красивый морок — чтобы не смущать обывателей.

Четыре года Ист провёл вместе с Хийси. За это время он вполне изучил несложную магию леса. Она легко открывается тому, чьи уши свободны, глаза не замазаны и душа не отравлена прогрессом. Лес оказался много проще, чем думалось вначале, но и много сложнее. Стоило допустить хоть одну фальшивую ноту, и живой лес превращался в толпу деревьев, где нет ничего, кроме бестолкового шевеления листьев. Но если ты свой и ведаешь простые древние слова, то лес оказывается единым большим зверем, а всякий зверь покорен слову мага. Можно, если хочется, закрутить тропы в тугой клубок, заставив неприятеля кружить на одном месте, словно муху в бутылочке. А можно в три минуты пройти в ту часть великого леса, что шумит в Индии или Намане. Деревья там растут иные, а лес тот же самый.

Лесной народец, как звали во всём мире обитавшую в дебрях нежить, оказался весьма разным, но даже для юного мага почти неопасным. Нежитью их звали потому, что они не могли родиться, как всякий зверь или человек, но и умереть толком им не удавалось. Тролли, лешие и ракшасы происходили от зверей, в недобрый час получивших дар слова, от людей, сгинувших в чаще, и даже от магов-недоучек, вздумавших покорить лес новомодным волшебством огня и железа. Лес принимал всех, делал своей частью, и они оставались живые, но не живущие: тихие или шумные, бестолковые и хитрые, забавные и уродливые. Настоящие маги держались от леса в стороне, стараясь не прикасаться к его тайнам, зная, что к прошлым векам нет возврата. Один древний Хийси продолжал владычествовать над исконной колыбелью людей и магов.

Совсем рядом с убежищем Хийси обитал один из лесных гномов. Звали этого человечка Сатаром, и по его словам выходило, что он настоящий учёный маг, вроде чернокнижника Парплеуса. Ещё не умея ходить по тайным тропам, Ист познакомился с одичавшим волшебником. Сатар хоть и разговаривал с мальчишкой свысока, но тоже был рад знакомству. Кажется, он не слишком понимал, что с ним творится, и думал, что лишь недавно покинул университет Соломоник, где преподавал теоретические основы генотеизма студентам старших курсов. Он не замечал изменений, произошедших с ним, не видел, что скукожился, словно высушенный белкой рыжик, и скорее напоминает зверька, смеха ради наряженного в камзол, нежели университетского профессора. Не видел даже, что суконный камзол, некогда модный, давно прирос к телу и это уже не одежда, а собственная шерсть, словно в насмешку сохраняющая вычурный портновский покрой.

— Молодой человек, — вещал Сатар в минуты хорошего настроения, — у вас несомненно есть задатки, и как только я закончу здесь свои дела, я возьму вас в ученики. Это великая честь, в университет не принимают кого попало, и уж тем более немногие могут похвастать тем, что я обратил на них внимание.

— А какие у тебя здесь дела? — невежливо спрашивал ничуть не смущённый Ист.

— О-о!.. — Крошечный маг вздымал к небу корявый пальчик. — Это неизречённая тайна! Да будет тебе известно, что здесь располагается величайшее болото мира. А что есть болото, как не остановленная, заснувшая река? Там, на дне Стылой Прорвы, лежит ключ-камень, который запер великую реку. Я вознамерился достать его, и тогда моя сила сравняется с божественной мощью. Ныне я близок к цели, как никогда, осталось сделать последний шаг…

— А почему ты в лесу живёшь, если ты городской колдун? — перебивал нахальный мальчишка.

— Аккомодация, — многозначительно отвечал одичавший профессор. — Природа ревнива, приходится прибегать к мимикрии.

Хийси, когда Ист рассказал о новом знакомстве, лишь усмехнулся.

— Он что, вправду был профессором? — спросил Ист.

— Вправду. А был бы ещё и умным человеком, так и остался бы профессором. Так нет, не утерпел, сунулся куда не следует, вот и мается теперь.

— Это ты его заколдовал?

— Вот ещё, делать мне больше нечего. Сам вляпался. Явился к болоту и стал из своего посоха в трясину молниями садить. Всех лягушек в округе сварил. Ну и надорвался. Лес не любит таких прытких.

— А что, правда на дне Прорвы ключ-камень лежит? Вот бы достать…

— А зачем он? В умной руке любой камень ключом станет, а дураку такая вещь ни к чему. Только сам себя запрёт да так и останется нежитью.

— Так он что, добыл камень-то?

— Не-е… Кабы добыл, так троллем стал бы, а он, сам видишь, простой лесовик. А ты глупостями-то не майся, а лучше скажи, на какой день в этом году чирки на болоте птенцов выведут?..

Спустя три года учёбы старик признался, что и прежде подбирал в лесу заплутавших детей, в которых замечал искру волшебства, но все они, испорченные человеческим житьём, не смогли проникнуться лесом, и чаща мстила им за непонимание изгнанием или превращением в полузверя.

А Исту, который ничего не отвергал и боялся не более, чем следует тревожиться за собственную жизнь, лес открылся.

Несколько месяцев Ист путешествовал по всему миру, пугая в ореховых чащах одичавшего йети, тревожа в тёплых хлябях гороподобного бегемота, силой равного левиафану, и споря в мёрзлых тундрах, где и деревьев-то настоящих нет, с говорящим вожаком белых волков.

А потом пришёл к Хийси и попросился в город.

— Всё-таки хочешь? — проскрипел старик. — А зачем, ты подумал? Там свои маги, дохлые, хилые, но опасные. Здесь тебе ни один из них ничего сделать не может, а там ты перед их прелестями беззащитен. Не заметишь, как и сожрут. Это же ревнивые твари: друг друга жалят хуже скорпионов, а ты их уловок не знаешь.

— Потому и хочу туда попасть, что не знаю, — признался Ист.

И вот теперь он шагал через рыночную площадь старинного города Норгая, стараясь ни единым движением не выдать, что прежде не видал селений крупнее захолустного Снегарда. Дико сказать: и в Намане был, и в Лапландии, но только в местах безлюдных, в тундрах и джунглях, а это значит, что нигде не был и до шестнадцати лет ничего, кроме леса, не знал.

Задолго до городских ворот почувствовал Ист дыхание города. Вроде бы ничего не произошло, но словно уши заложило, и глаза подёрнуло флёром — и видеть, и слышать стал хуже. Ист и не подозревал, насколько его чувства зависят от магических способностей. За годы учёбы он привык жить в ярком мире, а тут вся яркость оставалась на поверхности, словно краска на трактирной вывеске. Неужто люди настолько слепы, глухи, не умеют чувствовать запахов и видеть сути вещей? Ист старался вспомнить, каким он сам был четыре года назад, но не мог.

Но даже те ошмётки чувств, что сумел он сохранить, обрушили на него неимоверную круговерть ощущений. Люди, люди, люди… Каждый о чём-то думает, всякий чего-то хочет. На рынке всё было понятно: здесь кипела корысть, ползала жадность; мошенники обдумывали уловки, мелкий торговец судорожно пытался заранее подсчитать ожидаемый барыш и соображал, хватит ли денег, чтобы протянуть до следующего базарного дня. Простые, скаредные мысли. Воришка пытался срезать у Иста воображаемый кошелёк, но, получив по рукам воображаемый удар, отскочил, с трудом сдержав крик, а потом долго старался понять, чем перетянул его богатый прохожий, если в руках у него нет ни стека, ни плётки, ни вообще ничего.

Тёмными, непроницаемыми для чувств громадами стояли богатые дома, двухэтажные, с башенками и балконами, похожие на замки, с узкими окнами, прорезанными высоко над землёй, и глухими, прочно запертыми воротами. Кто живёт там, о чём думает — неведомо.

Но самое притягательное находится за городскими стенами, казалось бы открытое и доступное всякому грабителю, сумевшему собрать полсотни головорезов. Поодаль от города на другом берегу речки поднимаются вызолоченные крыши храма. Там оракул и капище норгайского бога Гунгурда. И даже здесь, среди базарной суеты, чувствует Ист тяжёлое давящее присутствие храма. Туда бы зайти, взглянуть хоть одним глазом, но именно это Хийси запретил крепче всего, — и значит, храм останется в стороне.

А сейчас, наверное, стоит пройти как бы между прочим мимо ремесленных мастерских, полюбоваться на страшное, проклятое богами и магами колдовство мастеровых. В Снегарде ничего подобного не было. Даже седельную мастерскую и кузню дер Насты поставили далеко на отшибе, отгородились от них алтарями победителя чудовищ неукротимого Хаймарта. Кёниг следил, чтобы без дела никто не вздумал подойти к опасному месту, так что Ист ни разу там не бывал. И вот теперь он решил посетить царство техники, заглянуть в самое нутро горна, где плавится и умирает волшебство.

Но сегодня Исту было не суждено попасть ни в гончарную, ни в кузнечную слободу. Лёгкая ладонь коснулась его плеча, и женский голос произнёс:

— Не может ли благородный юноша задержаться всего на одну минуту?

Женщина, сумевшая остановить его, была укутана широким омофором, так что одни глаза блестели под надвинутой на лоб материей. Мыслей незнакомки было не прочитать, словно они скрылись за толстыми стенами богатого дома. Но главное Ист понял: его собеседнице не было совершенно никакого дела до висящего на поясе кошелька, и значит, речь пойдёт не о деньгах, а о деле, и в чём бы это дело ни заключалось, женщину стоит выслушать.

* * *

— Взгляни на этого юношу, Линта.

— На которого?

— По-моему, там есть лишь один юноша, на которого стоит смотреть.

— Вы имеете в виду юного щёголя с фальшивым кошельком? Бьюсь об заклад, что червонцы в его мошне чеканены жестянщиком. Думаю, что у него вообще ничего нет, кроме плаща и камзола. Парень гол, как храмовая крыса, у него нечем поживиться.

— Ты полагаешь, он гол? Кажется, на этот раз ты права больше, чем думаешь. Линта, мне нужен этот мальчик. Приведи его сюда.

— Слушаюсь, госпожа.

— И ещё. Подай мне монашеское платье.

— Монашеское? Может быть, лучше…

— Нет, не может. Я знаю, что делаю. Поторопись, иначе тебе придётся бежать за ним через все торговые ряды. Мы не должны его упустить.

* * *

Дубовая, в медных заклёпках дверь отворилась перед ним и захлопнулась позади. Теперь Ист был отрезан от мира, Хийси не только не сумел бы помочь ему, но и следить за своим учеником уже не мог, разве что в доме окажется открытым окно. Однако все окна были не просто заперты, но и занавешены плотными портьерами, не позволявшими заглянуть внутрь.

Ист прошёл за укутанной в омофор фигурой в круглую залу, подчиняясь молчаливому приказу, уселся у стены на обитый малиновым бархатом пуф, приготовился ждать. Пока его ничего не тревожило, было лишь ожидание нового и необычного. Помня о предостережениях учителя, Ист постарался надёжней скрыть свои мысли и на всякий случай проверил, в порядке ли его призрачный туалет.

Тонко скрипнула дверь, в залу скользнула женщина. Не та, что остановила его, и вообще не похожая ни на одну из женщин, прежде виданных Истом. На даме было черное глухое платье и белый головной платок. Ист уже знал, что так здесь одеваются монахини, отрекшиеся от света, ушедшие и от людей, и от магов. В то же время ничто в женщине не подсказывало, что она удалилась от мира. И сразу было видно, что вошла не просто дама, а госпожа, привыкшая повелевать и принимать знаки преклонения. Даже супруга кёнига, высокорождённая принцесса, пленённая им во время набега на Монстрель, выглядела бы рядом с этой женщиной захудалой выскочкой.

— Простите меня, добрый юноша, — порывисто произнесла незнакомка, быстро подходя к Исту. — Но я знала, вы не откажете в помощи гибнущей женщине…

Мгновенный взгляд из-под повязанного по самые брови платка ожёг Иста. Две горячие ладони легли ему на грудь. Ист вздрогнул, старательно напоминая себе, что прекрасная монашка не видит всей двусмысленности ситуации и чувствует под ладонями не обнажённое тело, а скользкий наманский шёлк.

— Я вижу, вы благородный человек, дворянин…

— Я… — запнулся Ист. — Я всего лишь школяр, студент из Соломоник.

— Студент… — Она потупилась. — Скоро вы станете магистром, знаменитым чародеем… может быть, вы уже чародей. Конечно, вам нет дела до погибающей затворницы…

— Что вы… — Ист уже ничего не понимал. — Всё, что в моих силах…

— Спасибо… — Шёпот едва коснулся ушей.

— Что я должен сделать для вас?

— Не сейчас. Время ещё не пришло. У нас есть полчаса, вы можете пока отдохнуть и, если захотите, выслушать мою историю. Хотите вина, или вы из тех людей, что не прикасаются ни к вину, ни к женщинам?

— Нет, почему… — Ист не знал, как себя вести. — Но всё же лучше воды, особенно если предстоит что-то серьёзное.

— Линта! — позвала дама. — Принеси нам вина, ты знаешь какого — старого хиосского. И кувшин воды из моего родника.

Безмолвная Линта принесла кувшин и маленькую запечатанную амфору с вином, поставила на стол два рубиновых бокала и исчезла, притворив дверь.

— Как вас зовут? — пристально вглядываясь в глаза, спросила дама.

— Ист, — честно ответил Ист и впервые почувствовал, как в сознании незнакомки мелькнула тень досады. Слишком легко и просто он открыл своё имя.

— Кто вы? — принимая правила игры, спросил Ист.

— Не спрашивайте, — последовал ответ. — Зовите меня просто Роксалана… Это настоящее имя, — добавила она после секундного молчания.

Гранатовое вино медленной струйкой стекало в рубин. Бисеринки пота выступали на ледяном хрустале кувшина. Глаза Роксаланы мерцали чёрным светом. Ист никак не мог избавиться от ощущения, что женщина видит его, как он есть на самом деле, — обнажённым.

— Значит, вы из Соломоник? — спросила она, осветившись мимолетной улыбкой. — Я слышала о вашей достопримечательности. Монастырь девственных блудниц. Признаюсь, я не могу в это поверить. Они действительно девственницы все до одной?

— Не знаю, — ответил Ист. — Я не проверял.

Она вновь улыбнулась:

— А вы, мой скромник, умеете отвечать довольно-таки остро…

— Простите.

— Простите и вы мой интерес, но эти… служительницы из храма Нота и Зефира, они ненавидят меня, и мне, конечно, хотелось бы знать о них.

— Я ничем не могу помочь, — признался Ист. — Я ни разу не был на храмовых праздниках. Я вообще не житель Соломоник, я северянин, из Снегарда.

— Сне-егард… — протянула она. — О вас рассказывают легенды. Неукротимые повелители мечей, беспощадные и страшные в бою. Я думала, вы варвары в косматых шкурах, а вы вот какой. — Она вновь провела кончиками пальцев по его груди, и словно десяток крошечных молний разбежался по телу от этого прикосновения. Ист вздрогнул так, что этого нельзя было не заметить.

— Подожди, — невесомо произнесла Роксалана. — Я слышу, он уже идёт; он скоро будет здесь.

— Кто?

— Не знаю. Дракон. Они посылают дракона, чтобы мучить меня. Я не знаю, кто они, но если можешь — спаси меня. Он будет здесь через пять минут.

— Дракон? Но ведь их не бывает. Должно быть, это морок.

— Морок, от которого обваливаются стены? Морок, который убил моего брата? Хотя, конечно, — он может убить и тебя. Уходи, оставь меня ему. Беги… Линта уже уходит, но она ещё здесь, она тебя проводит. Дракон не тронет тебя, когда ты покинешь мой дом.

— Я никуда не уйду, — покачал головой Ист. — Дракон там или нет, но, прежде чем он доберётся до вас, ему придётся встретиться со мной.

— Спасибо… — Мгновенный поцелуй ожёг губы Иста. — Идём, я дам тебе оружие.

Ист хотел сказать, что как раз оружие ему и не нужно, но промолчал. В конце концов, он всегда успеет бросить мешающее железо.

Роксалана быстро поднялась, сделав знак следовать за ней. Ист спустился по крутой лестнице в подвал. Стены здесь были увешаны оружием. Груды доспехов были свалены в углах, копья поленницей сложены у стены, шестопёры подпирали их, чтобы копья не раскатились. Оружие было самых разных видов и фасонов: местное и привезённое из дальних краёв, древнее и относительно новое, парадное и простое, больше напоминающее инструмент ремесленника, заслуженное, побитое во многих боях и ни разу не побывавшее в деле. Должно быть, прежний хозяин дома понимал толк в убийствах и собирал эту коллекцию тщательно и любовно, но теперь, когда дом перешёл в руки женщины, ненужный металл был стащен сюда и как попало рассован по углам.

Роксалана беспомощно улыбнулась и сделала рукой приглашающий жест:

— Я не знаю, как с этим обращаться, но мне говорили, что здесь есть всё, что может понадобиться воину. Я помогу тебе облачиться в доспехи.

— Это как раз и не нужно, — отказался Ист, неодобрительно разглядывая холмы убийственной рухляди. — Если действительно сюда явится нечто вроде дракона, панцирь будет только мешать.

— Как знаешь, — согласилась Роксалана. — Тогда я просто буду молить пресветлую Амриту, чтобы она даровала тебе победу.

Среди ржавеющего хлама Ист выбрал кривой меч тёмного металла. Должно быть, он ковался очень давно, ещё в те времена, когда магия не была вытеснена умением даже в оружейных мастерских. Меч был тяжёл и дурно выкован, он не расслаивался на отдельные полосы металла только благодаря могучему желанию мастера изготовить нечто несокрушимое. Таким мечом удобно рубить камень и разваливать костяные пластины на теле фуэтов — неповоротливых огнедышащих монстров, которых во все времена принимали за истинных драконов. Только такой меч и сможет помочь в предстоящей битве.

— Я возьму его. — Ист крутанул мечом над головой. Взвыл разрубленный воздух.

— Ты настоящий герой. — В голосе красавицы послышалось восхищение. — Но будь осторожен. Это зачарованный меч. Он покорен только храбрецу; стоит сомнению хоть на миг проникнуть в твою душу, и ты не сможешь удержать его.

— Я из рода повелителей мечей! — без тени сомнения ответил Ист.

Снизу донёсся могучий удар, стены дома дрогнули, где-то зазвенело стекло.

— Это он! — Глаза красавицы округлились. — Он уже здесь!

— В подвале? — не поверил Ист. — Откуда дракон в подвале?

— Не знаю, но он пришёл за мной! Не пускай его сюда, ради всего святого!

Стена подземелья пошла трещинами, повалились грубо обтёсанные камни и в проломе тяжело заворочалась громадная, покрытая свалявшейся шерстью туша.

— Уходи! — крикнул Ист девушке и шагнул навстречу тому, что рвалось сюда из-под земли, раскачивая и грозя обрушить дом. В следующий миг он узнал незваного гостя и едва не рассмеялся от облегчения и обиды. Какой же это дракон?! Сокрушая каменную кладку, в подземелье лез индрик-зверь, старший брат крота, несокрушимый, как скала, и мирный, словно вечер пятницы.

— Ты куда, дурачок? — закричал Ист зверю. — Тебе тут делать нечего, поворачивай назад! Обрушишь дом, а наверху — солнце. Сам же околеешь. Ну, иди, куда лезешь!

Однако зверь то ли не слышал Иста, то ли не мог понять. Он продолжал рушить стену, а потом из пролома вылетел гибкий волосатый хобот и, обвив Иста поперёк туловища, потащил в пролом. Такое могло быть, если на зверя наложено мощное заклятие, заставляющее его действовать против своей натуры. А ещё индрик начинает беситься, если кто-то становится между ним и его самкой.

У Иста не было времени раздумывать, что случилось на этот раз. Он чувствовал, как трещат его кости, косо скользнул потолок, камни, о которые сейчас будет раздроблена его голова. И тогда Ист ударил, передав изогнутому мечу всю силу рук, умноженных на полузабытые чары повелителя мечей. Удар, способный рассечь граниты Иттерби, достиг цели; волосатый хобот окрасился кровью, индрик издал тонкий пронзительный звук и отшвырнул Иста. Любой человек был бы размазан по камням этим броском, но Хийси не напрасно четыре года школил мальчишку — Ист мягко впечатался в камень и через мгновение уже стоял на ногах целый и невредимый.

Индрик, ничуть не укрощённый, втискивался в подвал. Конец пораненного хобота он засунул в пасть и теперь старался выискать достаточно места, чтобы ударить противника загнутыми в дугу изжелта-белыми бивнями. Меч бесполезно валялся с стороне, воронёная сталь расслоилась на десятки изогнутых лепестков, словно карледский ворон распустил свой чудовищный хвост. Меч и сейчас рвался в битву, готов был прыгнуть в руку Исту, но что пользы от этого железного веера? Индрик и не почувствует его прикосновения. Сейчас только солнечный свет может остановить взбесившегося зверя.

— Мамутч! — выкрикнул Ист настоящее, тайное имя противника. — Солнце взошло! Уходи!

Индрик очумело затряс башкой, но продолжал ломить прямо. Его явно гнала сила, превышающая натуру. Ист оказался прижат к стене, он уже ничего не мог сделать, лишь видел налитый кровью глаз и грязно-рыжие космы шерсти.

Оставалось последнее, запретное средство.

— Умри, мамутч, — приказал Ист.

Великан замер, колонны ног подогнулись, индрик тяжело осел на дрогнувшую землю. И возможно, именно этого толчка не хватало дому: каменная кладка расселась, сверху посыпался мусор, а следом ударил тонкий и оттого особенно яркий луч света. Ещё не остывшая туша зверя начала рассыпаться на отдельные валуны; мёртвый индрик окаменел. Лишь два прижавшие Иста к стене бивня остались прежними: тяжёлой желтой от времени костью.

«Что за невезение! — Ист схватился за голову. — Ну что стоило лучу поникнуть в подвал секундой раньше… А теперь подземный великан умер настоящей смертью и никогда не родится вновь. Убитые возвращаются, умершие магической смертью — нет. Отныне и навсегда на Земле станет одним индриком-зверем меньше. А сколько их было всего-то?»

Но тут же Ист понял, что у него совершенно нет времени предаваться скорби. Не стоит забывать, что нелепая битва случилась не в известковых кавернах и не в подземных соляных промоинах, где дозволено смело крушить всё подряд. Ведь это подвал дома, который теперь может рухнуть в любую секунду, а там, наверху, ждёт странная женщина, пославшая его сюда. И кстати, если перекрытия обвалятся ему на голову, то ему тоже не выжить. Тут город, а не лес, где всё знакомо и привычно. Ист подхватил хитро изломанный меч и поспешил вверх по уцелевшей лестнице.

Удивительным образом наверху разрушений почти не оказалось. Дом, треснувший от крыши до фундамента, стоял как ни в чём не бывало, даже рубиновые бокалы не расплескали своё благоуханное содержимое. Роксалана замерла в дверях, вцепившись заледенелыми пальцами в косяк. Монашеский плат сполз на плечи, чёрные пряди волос рассыпались по белой ткани.

— Ты жив!.. — выдохнула она. — Ты его прогнал… Ведь он не вернётся?

— Он не вернётся, — успокоил Ист, бросив в угол задребезжавший веер. — Я его убил.

— Ты… ты — герой! — Казалось, Роксалана ничего не говорит, а просто от неё струится волна благодарности и нежного обожания. И сбитый этой волной Ист не смог выговорить слова правды, рассказать, что не было никакого дракона, а была лишь чья-то злобная шутка или месть, и в результате ему пришлось погубить редкого и совершенно безобидного зверя.

Ист подошёл ближе, пытаясь успокоить женщину, осторожно провёл ладонью по вздрогнувшей волне волос. Роксалана обхватила его руками, увлекая, отступила в комнату. С неожиданным смятением и радостью вспомнил Ист о призрачной несущественности своего наряда. Чёрное монашеское платье, белый омофор упали на пол, больше уже ничего не скрывая.

* * *

«Спи, мальчик, спи крепко и безмятежно. Спи, а мне надо подумать. Всеблагая Амрита, кого же это занесло в мои сети? Ведь этот мальчик действительно убил индрика за мгновение до того, как я раздвинула стены. И главное, как он это сделал? Сам Дундар Несокрушимый не смог бы забить обезумевшего индрика голыми руками.

Неужели кто-то из бессмертных решил посмеяться надо мной? Но нет, есть вещи, которые не под силу даже богу. Например, стать мальчиком, впервые познающим женщину. Сколько же тебе лет? Шестнадцать? Вряд ли больше… Но тогда ты самая большая удача, которая может выпасть в этой жизни, и я не зря протянула руку к покрывалу, которое когда-нибудь станет моим саваном.

Спи спокойно, мальчик, тебе ничто здесь не грозит. Безумно и расточительно было бы погубить тебя. Мы с тобой ещё зададим немало работы летописцам, и, кто знает, сияющая Амрита, кем в итоге станет твоя покорная служанка.

Но как всё-таки хорош этот мальчик! Как он был уверен, наивный, что его милое колдовство не позволит мне увидеть его, какой он есть. Как он бледнел и вздрагивал от моих прикосновений: только ради этого стоило надеть платок.

Спи. Завтра ты уйдёшь отсюда, ничего не потеряв, уйдёшь во всём блеске твоей юности и неведомой мне магии. Но ты вернёшься, потому что прикован ко мне крепчайшей из цепей. Неужели я отпускаю тебя только потому, что живой и целый ты стоишь дороже? Древо проклятия, помоги и просвети…»

* * *

Ист проснулся необычно поздно, когда на улице уже давно кричал, зазывал и торговался день. Комната была пуста, исчезло и большинство богатого убранства. Это казалось невозможным; Ист справедливо гордился чутким сном: в лесу среди ночи он слышал плавный полёт неясыти, а осенью — падение жёлтых березовых листьев. Здесь же он проспал, когда из комнаты чуть ли не мебель выносили. И главное — в такую ночь… как он вообще посмел и умудрился уснуть!

Ист поспешно вскочил, торопливо представил на себе свой мифический наряд, вышел из комнаты. В большом зале царило то же запустение: голые стены, голые столы. Исчез даже ковёр, на котором прежде стояла мебель, и выметенный полынью пол казался лысым.

Линта в прежнем монашеском одеянии сидела у стены и мелкими стежками вышивала на пяльцах бесконечно повторяющийся узор.

— Что случилось?.. Где Роксалана? — бросился к ней Ист.

Линта подняла постный взор и ответила, не разжимая бескровных губ:

— Госпожи нет. Ей пришлось уехать. Она просила позаботиться о вас, если это потребуется. И ещё госпожа велела передать, что будет помнить вас вечно, и как бы ей ни пришлось расплачиваться за вчерашний день, она никогда не пожалеет, что встретила вас. — Линта вновь склонилась над вышиванием.

— Её увезли? Кто?! Где её искать?

— Не знаю. — Линта подняла прозрачные, как лягушачья икра, глаза. — Я всего лишь приживалка. Мне ничего не известно. У госпожи было немало врагов и ещё больше завистников. Так всегда бывает, ежели красивая и богатая женщина вздумает жить своей волей, не имея могучего покровителя. Могло случиться всё что угодно. Так что успокойтесь, юноша, и идите завтракать.

— Да провались ты со своим завтраком! — заорал Ист. — Ты же была рядом, когда Роксалана исчезла. Вот и рассказывай, что здесь произошло!

— Рано утром, — монотонно начала Линта, — когда госпожа только поднялась, а вы ещё изволили почивать, у дверей появился некий человек. Я его прежде никогда не видела, но госпожа сразу признала его. Госпожа не хотела пускать его в дом, но человек шепнул что-то, и госпожа уже не смела возражать. Она лишь ответила, что сделает всё сама, а человек, она называла его Протт, пусть ждёт на улице. Этот Протт показался мне настоящим мужланом, хотя был богато одет. Он расхохотался и заявил: «Угодно работать — работай. Я зайду через четверть часа». Госпожа собралась, и когда этот тип явился вновь, она ушла с ним, хотя, видят боги, больше всего на свете ей хотелось бы остаться с вами.

— Почему она не разбудила меня? — помертвелыми губами произнёс Ист. — И как случилось, что я ничего не слышал?

— Не задавайте пустых вопросов, молодой человек. Вчера вы спасли жизнь моей госпоже, сегодня она спасла вашу.

— Хорошо… — Ист оставил в покое приживалку, и она немедленно вернулась к шитью. — Я найду Роксалану сам. А заодно отыщу Протта и тех, кто его послал. Пусть они заранее готовятся к нашей встрече.

Ист обвёл взглядом зал, удивляющий правильной нежилой чистотой и порядком. Лишь около дверей нелепым жестяным веником топорщится испорченный меч. Вряд ли его забыли случайно. Может быть — знак или талисман? Правда, учитель велел не верить талисманам, но этот случай совсем особый.

Ист поднял меч и ощутил тепло, идущее от покалеченного оружия.

— Я ухожу, — произнёс Ист от двери.

— Как будет угодно господину. Но может быть, всё-таки сначала завтрак?

Глава 3

Святыня двенадцати дружин

Держа меч перед собой, словно букет опасных цветов, Ист пробирался городскими улицами. Даже здесь он издали чуял запах горячего угля и окалины, но прошёл уже чуть не полгорода, а ни одной кузницы на его пути не встретилось. Лишь потом он понял свою ошибку: на самом деле огненные мастерские стояли далеко за стенами возле реки, а запах казался столь силён просто потому, что здесь была не одна кузня, а целая слобода. Если род дер Настов отнёс огненное производство подальше от замка, опасаясь за чистоту магии, то в городе просто-напросто боялись пожара.

Ист беспрепятственно выбрался за ворота. Правда, для этого пришлось отвести глаза страже; воины могли заинтересоваться необычной ношей путника, но с такой простой задачей Ист справился даже здесь.

Среди мастерских Ист выбрал самую захудалую: навес, с трёх сторон прикрытый обмазанными глиной стенами, а спереди открытый на всеобщее обозрение. Позади кузницы скрывалась хибарка, где, вероятно, и жил мастер.

Ист подошёл и, протянув искалеченный меч, произнёс:

— Мне надо поправить эту вещь.

Кузнец провёл заскорузлым пальцем по изогнутому металлу, присвистнул:

— Кто же это его так?

— Сам, — коротко ответил Ист.

— Клинок, если его перекалить, может обломиться при ударе, а если закалка слаба, то при хорошем противнике меч может быть перерублен. А вот чем можно сделать такое? Это не крица, с которой при проковке отслаиваются пластины.

— Я в этом не понимаю, добрый человек. Я всего лишь хотел починить этот меч.

Мастер покачал головой:

— За такую работу я не возьмусь. И никто не возьмётся. Сам посуди, как можно сварить такие тонкие полоски?

— Я хотел бы попытаться сделать это сам.

Кузнец оглядел невысокую фигурку Иста, его неподходящий к работе наряд, задержался взглядом на чистых руках. Потом пожал бугристыми плечами:

— Что ж, баринок, попробуй. Любопытно будет поглядеть.

Ист сунул железный веер в горн, нажал ногой на мех, как только что подсмотрел в соседней кузнице. Сквозь гудение огня он чувствовал, как накаляется древний металл, и знал, что остатки чужого волшебства подскажут ему, когда меч надо будет вытащить на наковальню.

Кузнец исчез в доме, но вскоре появился вместе с древним стариком, должно быть собственным отцом. Молотобоец — молодой румяный парень — стоял, прислонившись к стене, и явно не собирался помогать.

Ист выхватил меч из огня, кинул на наковальню. Светящиеся лепестки диковинного цветка торчали во все стороны. Ласкающим движением молота Ист заставил полосы сойтись вместе, а потом резко ударил. Кузнец презрительно оттопырил губу, а вот в глазах молотобойца мелькнуло удивление. Он-то знал, сколько весит его молот и каково это — орудовать им одной рукой.

Ист размеренно бил по светящейся полосе. Как и древнего умельца, его меньше всего занимало, то ли он делает и можно ли вытворять с железом такое. Он ковал оружие, которым будет карать врага, посмевшего украсть у него Роксалану. Сыпались искры, размеренно громыхал молот, и под его беспорядочными ударами мечу возвращалась изначальная форма: хищно изогнутая, мечтающая погрузиться в человеческую плоть и отведать живой крови.

Уловив момент, который подсказал сам меч, Ист бросил молот и погрузил завизжавшее лезвие в бочку с уксусом. Взметнулся кислый пар. Ист перехватил меч за ещё горячую рукоять взмахнул им в воздухе, примеряясь к руке. Меч был хорош. С таким не страшно выходить хоть против самого дер Наста.

Оглянувшись, Ист натолкнулся на дикий взгляд кузнеца. Стоящий рядом старик дрожащей рукой отгонял злые чары. В следующее мгновение кузнец с голыми руками кинулся на Иста.

Когда-то Хийси ради забавы и выучки заставлял подрастающего Иста схватываться врукопашную с парой медведей. Правда, сейчас правая рука оказалась занята, в ней был меч, но Ист обошёлся и так. Крутанув, отправил кузнеца в угол, а следом швырнул насевшего сзади молотобойца.

— Вы что, мужики, сдурели?

— Твоя взяла, паскуда! — просипел кузнец ушибленным горлом. — Чего стал? — зови своих подручных.

— Дедушка, — повернулся Ист к старику. — Хоть ты-то объясни, что они взбеленились?

Старик молча приблизился; топорща седые брови, взглянул в лицо Исту.

— Ты что же, действительно не знаешь, что у тебя в руках?

— Нет, откуда знать, мне он недавно достался.

— Так не стой с ним на виду, — прошамкал старик. — Пройдёт мимо кто из служителей — и тебе конец, и нам заодно.

— Каких служителей, отец, объясни толком?

— Да ты что, вчера из леса вышел? — пророчески хохотнул молотобоец, потирая ушибленное плечо.

— Хочешь говорить — пошли в дом, — предложил старик и, не ожидая согласия, направился к дверям.

История, услышанная Истом, немногим отличалась от тех сказок, что вечерами рассказывали на кухнях всего мира. Хотя одно отличие всё же было: достаточно выйти на улицу и поворотить лицо к восходу, как увидишь червонные купола храма Гунгурда — бога-воителя, водившего в бой двенадцать дружин и сражавшегося враз двенадцатью мечами.

Двенадцать чернёных мечей хранились на алтаре из лилового чароита в глубине храма. Двенадцать жрецов охраняли их день и ночь, не подпуская близко непосвящённых. Так повелось издревна, и ничто не могло изменить раз установленный порядок. И всё же порядок был нарушен. Явившись утром, верховный жрец нашёл храм без охраны, а на алтаре недоставало одного меча. Схваченные служители повинились перед смертью, что были совращены женщиной небывалой красоты, и каждый из них покинул в эту ночь храм, ожидая встречи с искусительницей и понадеявшись на остальных.

Однако вместо сладостного свидания все они проблуждали ночь под дождём, а утром были схвачены и приведены к ответу. Отступников казнили и с тех пор охрана святилища была поручена жрецам, неспособным откликнуться на женские призывы. Алтарь Гунгурда охраняли воины, оскоплённые особо изуверским способом: они сохраняли свою мужскую природу и даже могли бы иметь детей, если бы нож хирурга не запретил им навеки плотское соитие.

Город и вся страна искали дерзкую похитительницу, немало красоток нашли свой конец в подвалах храма, но меч так и не отыскался, на алтаре осталось лишь одиннадцать клинков, помнивших руку бога.

И вот теперь трое рассказчиков дружно утверждали, что в руках Иста находится пропавшая святыня либо же один из оставшихся в храме мечей. Этому Ист легко поверил, поскольку чувствовал небывалую магию меча. Смутило его другое. Таинственная женщина, совратившая разом двенадцать адептов бога-воителя. Это не могла быть Роксалана! Она не способна на такое. И, кроме того, в таком случае меч, добытый столь скверными трудами, не валялся бы в подвале среди всякого хлама. Всё это Ист, горячась и перебивая сам себя, высказал вслух, впрочем благоразумно не называя имён. Ответом ему были недоумённые взгляды и смешок молотобойца.

— Никто и не говорит, что это совершила твоя девушка, — пояснил кузнец. — Та история давняя, ей уже чуть не пятьсот лет. Столько не живут даже сильные маги, во всяком случае, если на них нет особого проклятия или благословения богов. Я говорю другое: меч был потерян, а теперь он нашёлся. И это не принесёт радости никому, кроме жрецов.

— Я не собираюсь отдавать его жрецам, — заявил Ист. — Я нашёл его, починил и оставлю себе.

В глазах кузнеца полыхнул ужас страшной догадки, и молчавший старик, очевидно, подумал о том же самом, потому что спросил перехваченным голосом:

— Кто ты?

— Я простой человек.

— Простому человеку не под силу держать этот меч и тем более починить его. Если ты рассказал правду, то уходи как можно скорее. Беги из города и страны и никому не показывай меча. Слуги и глаза Гунгурда могут оказаться где угодно. А если ты сам Гунгурд, то… — Старик безнадёжно махнул рукой и опустил голову.

— Мы люди мастеровые, проклятые всеми богами, — ни к кому не обращаясь, произнёс кузнец, — и нам не за что любить богов.

— Я уйду, — пообещал Ист. — Уйду из города и страны. Но сначала мне надо найти человека по имени Протт.

— Его найти нетрудно. Первосвященный Протт ежевечерне служит в храме.

— Когда тебя начнут пытать, — попросил старик, — не говори, что был у нас, и вообще не рассказывай, что меч был сломан. Так тебе же легче будет умирать.

* * *

— Где он?

— Не знаю, госпожа. Он убежал так быстро, что я просто не сумела понять, куда он делся.

— Линта, я оставила тебя специально, чтобы ты проследила за ним. И ты с этим не справилась.

— Я сделала всё, как было нужно. Но он исчез, и я не смогла его найти. Если бы в его кошельке было хотя бы полдинара, я бы сумела его выследить. Запах денег не отбить ничем. Но, госпожа, как искать нищего?..

— Дура! Этот ребёнок стоит больше, чем весь твой любезный Норгай! Ты упоминала при нём имя Протта?

— Как вы велели…

— Да, конечно, велела. Но я же не думала, что он останется без присмотра. Воевать с храмом в открытую — дело безнадёжное; это тебе не индрик. Ты хоть понимаешь, что будет, если Ист столкнётся с верховным жрецом раньше, чем мы отыщем его? Понимаешь, что будет с тобой?

— Я ни в чём не виновата!..

— Это ты будешь рассказывать жрецам. А сейчас беги к храму. Стой там, ходи дозором, если угодно — поселись на ступенях, но перехвати его. От этого зависит слишком многое.

— Поздно, госпожа. Я чую запах дыма. В храме пожар.

* * *

Вот и нашёлся Протт — богатый человек с ухватками мужлана. Человек, способный приказывать именем неведомого владыки, перед которым склонила голову гордая Роксалана. И кто знает, не из храма ли тянется злое чародейство, замутившее голову индрику и пославшее его на смерть.

В любом случае так просто первосвященный Протт не погибнет. Прежде надо будет как следует порасспросить его. Вряд ли всё делалось ради меча, бездельно валявшегося в подвале. Если бы Протт знал, где находится святыня, он бы просто явился и забрал её. Значит, тут что-то другое. Не стоит сейчас ломать голову над этой загадкой. Скоро жрец Гунгурда сам расскажет обо всём.

Ист с мечом в руках приближался к тёмной громаде храма. Все свои силы он направлял на то, чтобы сохранить невидимым меч. Сейчас ему не нужна бессмысленная бойня, необходимо всего лишь поглядеть вблизи на ненавистного Протта и попытаться разузнать, куда он мог скрыть Роксалану. Вряд ли она в темнице, ведь она уходила сама, пусть и против воли, но не под конвоем. Значит, надо искать встречи с Проттом с глазу на глаз, а там Ист сумеет развязать ему язык. Простодушный лес, у которого учился Ист, порой умудряется в своей простоте изобретать весьма вычурные мучения…

Но все тщательно созидаемые планы рассыпались песком, едва Ист ступил под своды храма. Даже если бы здесь не было природных магов, которых нередко привлекает жреческая стезя, то всё равно само священное место признало бы святыню, отнятую у него столько лет назад.

Металлический гул наполнил воздух, словно великан ударил стопудовым молотом в необъятный бронзовый гонг. Меч, мгновенно потерявший невидимость, засветился, и во тьме храма косыми росчерками полыхнули одиннадцать оставшихся клинков Гунгурда. Только у храмовых клинков свечение казалось голубым, а меч в руках Иста разбрасывал жемчужный свет, яркий, как переливы февральского снега.

Пятьсот лет клинки Гунгурда были мертвы, но теперь, сойдясь вместе, они вновь обрели былую силу. Пятьсот лет никто не слышал удара незримого гонга, и звук этот, казалось, способен был поднять из могил мёртвых служителей.

Навстречу Исту выбежало множество народу. Здесь были купцы и воины, рабы и вольные люди. Но больше всего, конечно, было жрецов, и все до одного, как и положено слугам бога-воителя, при оружии. Впереди всех торопился невысокий плотный человек, которого Ист признал, хотя не видел никогда в жизни, а до сегодняшнего дня и имени его не слышал. И всё же Ист сразу понял, что перед ним первосвященный Протт, маг и верховный жрец, земной предстатель бога Гунгурда.

Теперь оставалось только драться.

* * *

Первосвященный Протт недаром уже восемьдесят лет был верховным жрецом. Другие могли быть растеряны или испуганы, Протт сохранял спокойствие. Кто-то мог не понять, что произошло, Протт понял всё сразу. Иные, даже из числа магов, готовы были поверить, что неведомый герой возвращает храму утерянное сокровище, а может быть, и сам Гунгурд решил посетить своё капище. Протт с ходу признал в пришельце врага и ударил первым.

Витой жезл в руках колдуна изогнулся словно живой и, резко выпрямившись, ударил пришельца. Вернее, должен был ударить, потому что в то самое мгновение, когда бронзовый наконечник коснулся груди, Ист ушёл в сторону, и оружие пронзило пустоту.

В свою очередь Ист обрушил рубящий удар на жезл, стараясь обезоружить врага. Удар был не особенно сильный, Ист слишком хорошо помнил, что случилось с клинком в прошлый раз, к тому же он надеялся, что вязкой бронзе хватит и такого, скользящего удара. Однако жезл не был перерублен. Он изогнулся, обвившись вокруг клинка, и дёрнул, стараясь вырвать его. Тут уже пришлось призывать на помощь наследственную магию, иначе меч не удалось бы освободить.

Двенадцать стражей храма, чья мужская сила могла найти выход только в бою, были уже рядом. Железные орудия в их руках — полукопья, полубагры — обещали святотатцу тяжкую смерть. Верховный жрец проворно отскочил за спины слуг и, указывая на Иста, закричал что-то на древнем, непонятном непосвящённым языке.

Двенадцать цельнокованых багров, двенадцать пар мускулистых рук, двенадцать сердец, горящих жаждой убийства. А против — один меч, признавший нового повелителя.

Человеку не дано видеть, как сражается повелитель мечей. Кто-то из стражей ударил мимо, кто-то выронил оружие, пытаясь сгрести выпадающие наружу, разрубленные кишки, кто-то просто ещё не успел ничего сделать, а Ист уже прорвал кольцо, и вновь живой посох схлестнулся со священным клинком. Вновь победа не досталась никому, а отовсюду уже набегали новые противники с баграми, секирами и тонкими стальными сетками.

Ист видел, что через секунду его снова отсекут от первосвященника, и тогда тот сумеет уйти в одну из дверей, где в лабиринте ходов его не сумеет найти сам Гунгурд. И вместо того, чтобы освобождать схваченный меч, Ист ткнул им вперёд, не заботясь о себе и стремясь лишь пронзить врага. Меч пробил жреца насквозь, словно вертел куропатку. Посох со свистом разогнулся, швырнув Иста под ноги набегающим воинам, и застыл, вновь обратившись в безжизненную палку.

Краем глаза Ист увидел, как слуги уволакивают залитого кровью Протта в боковой притвор, а затем уже не оставалось времени ни на что. Надо было рубить падающие сверху сети и стальные цепочки, отводить удары багров и уклоняться от стрел и дротиков. Медные ворота храма со скрипом закрывались, отрезая путь к отступлению.

* * *

Слуги принесли верховного жреца в адитум к малому внутреннему алтарю, уложили на столе, на котором обычно раскладывали самые богатые дары. Протт тяжело дышал, на губах пенилась кровь. Другой человек на его месте давно бы умер, но старый маг не желал умирать неотомщённым. Его не огорчало даже, что скоро его место займёт другой жрец, скорей всего, богохранимый Кайрус. Главное было покарать осквернителя и отомстить за себя.

— Позовите Кайруса! — прохрипел Протт.

— Я здесь, — немедленно откликнулся жрец.

— Готовь заклятие медленных слёз.

— Но для этого нужны пустые подвалы… — опешил Кайрус.

— Освободи их.

— Но ведь там узники: враги храма, святотатцы…

— Гони взашей. Уцелеет храм — наберёшь новых.

— Великий, осмелюсь заметить, что хотя преступник сумел ранить вас, но мощь храма ему не сломить. Сейчас принесут отравленные иглы…

— Ты глуп, Кайрус. Неужели ты не видишь, что меч Гунгурда признал мальчишку? Ты хочешь, чтобы мечи покинули нас или погасли навсегда? Готовь заклятие. Я должен наложить его сам.

— Слушаюсь, великий.

Мгновенно возле поверженного жреца появились несколько служек. Обострившийся слух Протта донёс скрип тяжёлых дверей: стража гнала из подземелий заключённых. Веками там, в тюремных камерах, копилось безысходное одиночество, капали медленные слёзы остановившегося времени. Оттуда ещё ни разу никто не выходил на волю, и никто не умирал скорой насильственной смертью. Там убивало только время. И вот теперь этот накопившийся ужас должен был выплеснуться наружу.

Одновременно Протт слышал иной, куда более явственный шум. В алтаре продолжалась битва. Могучий безумец, неведомо зачем ворвавшийся в святилище, крушил храм. Звенело железо, слышались крики и хрип умирающих, несло масляной гарью — очевидно, разбитые светильники подожгли покровы алтаря и драпировку стен.

В темнице глухо лязгнул последний засов.

— Начинайте! — скомандовал Протт.

— Скорбь моя велика!.. — затянули служки.

— Плачьте!.. — мрачно откликнулись жрецы.

Протт приподнялся, встал, облокотившись на алтарь. Он знал, что сил его достанет на долгое заклинание, и надеялся, что потом он успеет взглянуть на своё последнее волшебство.

— От горя застыло время!..

— Плачьте!..

В голове у Протта мутилось, в глазах копилась мгла, жизнь покидала его капля за каплей, но в нужную минуту верховный жрец вскинул руки и выплюнул вместе в кровью:

— Пусть будет так! — и лишь потом обмяк, подхваченный услужливыми руками.

Запоздало вбежал призванный кем-то лекарь, но Протт отстранил его движением пальцев.

— Несите в храм. Я должен видеть.

Центральный алтарь был разгромлен до основания, но тысячелетние стены и камень Гунгурда выдержали, а всё остальное можно будет поправить. Главное, что священные мечи вновь светились негасимым пламенем. Одиннадцать мечей были разбросаны где попало, уцелевшие жрецы ещё не успели собрать их. Двенадцатый меч оставался в руке святотатца. Ист недвижно застыл чуть в стороне от алтаря. Казалось, он бежит, занося руку для удара, и ничто не может остановить его движение. Но вокруг фигуры хрустальными гранями вздыбилось замершее время, и боец остался вплавленным в него, словно стремительная стрекоза в гуще янтаря.

Ист был жив, он бежал, как и прежде, но его движение неимоверно замедлилось. Лишь столетия спустя хронографы отметят, что поза пленника изменилась. А чтобы выйти за пределы кристалла, недостанет самой вечности. Одна мысль оставалась прежней, и каждая минута заточения в застывшем времени оставалась бесконечной минутой, полной тоски, мучений и бессилия.

Протт довольно улыбнулся. Преступник наказан, святыня, столь долго считавшаяся утерянной, возвращена. Не страшно, что она осталась в руке негодяя, но она здесь, и остальные мечи горят. А что возле алтаря появилась эта живая статуя, так в том беды нет. Лишняя диковина никогда не бывает лишней, а рассказ о небывалой битве скоро обрастёт многими подробностями, и следы этого предания не потускнеют в веках. Последним усилием Протт приподнялся, взглянул в лицо Исту:

— Не знаю, кто ты, зачем явился сюда и что было тебе нужно, но всё, что бывает, свершается к вящей славе храма.

* * *

Владыка твердостенного Снегарда, повелитель мечей, кёниг Фирн дер Наст по прозвищу Глубокая Шапка сидел в своих покоях и скучающим взором глядел в проём распахнутого окна. Близилась осень, за окном наводил уныние дождь. И тем неожиданней было появление большой, по-весеннему праздничной бабочки. Она впорхнула в комнату и замерла на стене, подрагивая лазуритовыми крылышками.

Дер Наст привык не обращать внимания даже на людей, не говоря уже о насекомых, но сейчас нельзя было не понять, что таких летуний в его краях не встречается. Но всё же маг продолжал сидеть и ждать, ничем не выдав, что готов к отпору.

Раздался негромкий смех, и у стены, где только что трепетала бабочка, появилась женщина.

— Здравствуй, Фирни, — произнесла она, радостно улыбаясь.

— Зачем пришла? — спросил кёниг.

— Ах, Фирни, ты остался таким же грубияном, как и был. Увы, грубость — оборотная сторона мужественности, а ведь именно за мужественность я когда-то полюбила тебя.

— Ну так и зачем ты явилась? — повторил вопрос кёниг.

— Фирни, мне нужна твоя помощь.

— Это я догадался.

— Надо освободить одного человека.

На этот раз повелитель мечей не произнёс ни слова, лишь брови его удивлённо вздёрнулись вверх.

— Не ревнуй, он ещё ребёнок, мальчик.

— Мне известны твои вкусы. Однако ближе к делу. Кто перебежал тебе дорогу и что я получу за свою помощь?

— Мальчика схватили служители храма Гунгурда. Ты бывал в Норгае и знаешь, что это значит.

Дер Наст присвистнул:

— И что же ты хочешь от меня?

— Храм сейчас беззащитен. — Женщина наклонилась вперёд. — Они истратили заклятие медленного времени, оно начнёт набирать силу, может быть, лет через десять. Верховный жрец убит, и серьёзных магов у них не осталось.

— Любопытный, однако, мальчуган тебе достался…

— Ну что ты, у меня не было никого лучше тебя, Фирни.

— Это я уже слышал. А что ты предложишь за помощь? Себя можешь не упоминать.

— Я отдам тебе Норгай. В нужную минуту ворота будут открыты. Можешь грабить весь город и даже мой дом. Всё равно там ничего не будет.

— Ворота будут открыты… А за воротами — засада?

— Не городи ерунды, Фирни. Мне надо, чтобы ты целым дошёл к храму.

— Я подумаю, Роксалана. Твоё предложение… оно немного неожиданно. Не думал, что после того, что было, ты явишься за помощью ко мне.

— Кого же мне ещё просить, Фирни? Кроме тебя, у меня нет никого. Кстати, этот мальчик — он твой земляк. У тебя, случайно, нет сына? Он обмолвился, что происходит из рода повелителей мечей. И в это нетрудно поверить. Только ты мог бы рубиться лучше.

Дер Наст медленно провёл рукой по плотной кожаной шапке, которую не снимал никогда, за что и получил своё прозвище.

— У меня нет сына. А что касается остального, то мне понадобится шесть или семь недель, чтобы собраться и привести ялы в Норгай. Придётся поторопиться, мне бы не хотелось зимовать в южных морях.

— Я буду ждать… — упал невесомый шёпот.

Дер Наст усмехнулся:

— Не трать силу понапрасну. Второй раз я на твою приманку не клюну. Но зла я на тебя тоже не держу. Каждый из нас получил, что хотел. Ты сумела получить больше, но причин для кровной обиды у меня нет. Я приплыву и погляжу, что за земляк объявился у меня в храме Гунгурда.

* * *

Норгай горел.

Никто из жителей и даже властей города не мог понять, как случилось, что на улицах появились враги. С вечера как обычно шумел базар, народ занимался обыденными делами, стража лениво обходила ряды, и лишь моряки в порту шептались, будто кто-то видел ялы северян не так далеко отсюда. Но кто станет слушать бредни подвыпивших мореходов? Пускай даже действительно пираты мёрзлых морей появились в округе, это же не значит, что они осмелятся подойти к самому Норгаю. Тысячу лет город стоял неприступно, охраняемый каменными стенами, неустрашимым войском и великим богом Гунгурдом. Пираты покружат у горизонта и сбегут, завидев вышедшие навстречу галеры. Ну, может быть, успеют разбить пару тихоходных купеческих кораблей. И разумеется, ближние деревни должны опасаться гостей с севера. Остальным угрозы нет: что может сделать дюжина ялов с многотысячным городом? Тем более самоубийственно нападать на храм — маги Гунгурда знамениты изощрённым искусством боя.

Обыватели отсплетничали своё в вечерний час перед отходом ко сну, а когда проснулись — город пылал с четырёх концов.

Противник высадился прямо на причалы; не помогли ни башни с катапультами, ни цепи, которыми на ночь запиралась бухта, ни даже внутренняя стена, которой город отгораживался от беспокойного порта, где драки запросто могли перерасти в бунт. Что случилось на причалах, почему молчали башни, кто открыл ворота — неведомо, и спросить не с кого — мёртвые признаваться не любят.

Потом болтали о великом предательстве: будто бы ночной страже в жвачку с красавкой, что жуют в ночной час, дабы не потерять бдительности, было слишком переложено белены, а всем остальным вместо вечерней трубки гашиша выдали такое, что и вовсе никто не выбрался из подожжённой кордегардии навстречу врагу. В домах вельмож, конечно, была собственная охрана, но противостоять ворвавшимся головорезам она не могла, и к полудню бой на улицах превратился в грабёж. Вчерашние богачи, подгоняемые пинками и страхом, сами потащили сокровища на красногрудые корабли, украшенные звериными мордами и бородатыми ликами полуночных богов.

Дер Наст шагал по улицам поверженного города. Грудь его вздымалась, вдыхая сладкий дым пожара. Меч в руке повелителя потускнел, упившись кровью, но кёниг всё не мог успокоиться и искал, где ещё продолжается отчаянное и бессмысленное сопротивление.

— Обожди, сияющий кёниг! — раздался дребезжащий старческий голосок.

От стены отлепилась согнутая фигура и заступила дорогу спешащему воителю. Старушонка с мелкими, невыразительными чертами лица, бедно и блёкло одетая, — такие никогда не привлекают ничьего внимания. И всё же дер Наст послушно остановился.

— Я сдержала своё слово, — проскрипела старуха. — Ты доволен?

— Пожалуй… — небрежно ответил дер Наст. — А это что, — он повёл мизинцем, — твой настоящий облик?

— Нет, конечно, — усмехнулась старуха. — Неужто три десятка лет, что мы не виделись, могут так состарить меня? Это чтобы не искушать зря твоих воинов. Сегодня всего спокойнее ходить в таком виде. А вот ты, Фирни, изменился. Ты стал настоящим мужчиной, сейчас я бы не осмелилась шутить с тобой.

— Хвала богам, — отозвался дер Наст.

— Фирни, — напомнила старуха, — ты обещал помочь мне. Храм беззащитен, храмовая дружина у стен. Они устроили засаду и ждут случая, чтобы ворваться в город. Если открыть ворота, они втянутся в бой, и храм можно будет взять голыми руками. У меня есть свой ход за стены.

— С чего ты взяла, будто я собираюсь связываться с храмом? Южные боги мстительны, а добычи мы взяли столько, что не уволочь. — Дер Наст глянул в лицо собеседницы и захохотал: — Ишь как тебя перекорёжило!.. Ладно, Роксалана, я пошутил. Пощупаем наследство старика Протта! Только уж извини, через подкоп я не поползу.

Дер Наст протрубил в рог, отдал несколько приказаний подбежавшим воинам и, не оглядываясь на Роксалану, двинулся к воротам. Колдунья засеменила следом.

Переполосанные сталью ворота распахнулись, небольшой отряд северян двинулся было в сторону недалёкого храма, но тут же из-за разбросанных вдоль дороги камней, из прозрачных колючих кустов, чуть не прямо из воздуха возникли толпы вооружённых служителей гневного Гунгурда. Чернокожие невольники со стальными баграми, храмовая стража с копьями, украшенными пышными бунчуками, послушники с чернёными клинками — копиями двенадцати священных мечей. В центре плотной группой двигались одиннадцать жрецов, в руках которых светились волшебные мечи. Лишь один меч остался в храме, поскольку был зажат в руке пленённого Иста. Впереди всех скользящим боевым шагом, напоминающим танец змеи, шёл верховный жрец с резным посохом в руках.

Предупреждённые заранее северяне ждали нападения, но всё же попятились при виде возникшего из ниоткуда войска. Посох в руке первосвященного Кайруса резко распрямился и, невиданно удлинившись, ударил в грудь одного из дружинников дер Наста. Воин отлетел в сторону, на его губах выступила кровь, грудь была вдавлена внутрь, будто не тонкий посох коснулся её, а трёхпудовый валун, сорвавшийся с вершины Растекайсе.

— Это преемник Протта? — громыхнул дер Наст. — Да его магии не хватит, чтобы ушибить малиновку! Покойник убивал посохом по семи богатырей за удар, а этот рукосуй и держать его не умеет!

Голос кёнига именно громыхнул: вся тирада заняла меньше времени, чем потребно человеку, чтобы воскликнуть «Ох!». И всё же воины с обеих сторон разобрали каждое слово. Искусство напыщенной похвальбы в самые неподходящие мгновения боя с давних времён отличало снегардских кёнигов.

— Эй, недомерок, теперь бью я! Лови!

Верховный жрец не успел ни вскинуть посох, ни хотя бы повернуться на голос. Кинжал повелителя мечей опрокинул первосвященника, бесславно завершив его недолгое правление. Оба войска замерли, словно не веря случившемуся.

— А вот с этими придётся порубиться как следует! — Голос дер Наста, как всегда, был слышен всем. Сами они — пустышки, но за них дерутся мечи. Что ж, покажем мечам, кто их повелитель!

— Фирни, у нас дела. — Этого голоса не слышал никто, кроме дер Наста.

Напоминание остудило задор кёнига.

— Отходим! — безо всякого перехода скомандовал он. — Закрепиться в домах и медленно отходить к ялам. Старайтесь разъединить меченосцев. Пока они вместе, к ним подступа нет. Я скоро буду.

Вышколенные дружинники без тени замешательства начали отход. Подозвав семёрку лучших воинов, дер Наст поспешил вслед за Роксаланой к обещанному подкопу, которым ещё минуту назад он не желал пользоваться.

Круглый туннель, пробуравленный индриком, вывел отряд почти к самому монастырю. Оставленные для охраны служители были изрублены в четверть минуты, и повелитель мечей ступил под своды храма.

Хотя с памятных событий прошло с лишком четыре года, Фирн Глубокая Шапка сразу узнал Иста. Кёниг подошёл к кристаллу, прижал к нему ладони раскрытых рук, словно хотел обнять недруга.

— Вот и свиделись, племянничек, — прошептал он. — Значит, прошлый раз сумел ускользнуть… Посмотрим, как ускользнёшь на этот…

— Фирни, — напомнила о себе Роксалана. — Этого мальчика надо освободить. Думаю, что вдвоём мы сумеем расколоть кристалл.

Дер Наст повернулся к колдунье. Широкая открытая улыбка озарила его лицо.

— Милочка, с чего ты взяла, будто я собираюсь выручать этого юнца? Да, он мне знаком, но за ним тянется такой должок… кстати, и за тобой тоже. Так вот, с тобой я теперь в расчёте. Сначала Норгай, а потом удовольствие видеть мерзавца запаянным в стекло… я искренне прощаю тебе все долги. Если угодно, можешь идти домой, думаю, он пострадал не слишком сильно. А к племянничку у меня ещё есть дела.

Отшатнувшись Роксалана смотрела, как на ладони дер Наста извивается тонкая золотая нитка. Дер Наст приблизился к кристаллу, хлопнул по нему ладонью, словно мальчишка, запятнавший наконец долго уворачивавшегося приятеля.

— Заклятие медленного времени, — пояснил дер Наст, радушно улыбаясь. — Не будь оно живым, парень вышел бы наружу лет через полтораста. Но старый Протт знал толк в колдовстве. Кристалл подпитывает себя одиночеством и тоской пленника. Чем дольше пленник пробыл в кристалле, тем дольше оттуда выходить. Хитро… Жаль, я не умею делать таких шуток. Я бы залил медленным временем тебя и поставил в своём замке рядом с чучелом медведя. Иногда я бы разговаривал с тобой, ведь это можно, если испытываешь к пленнику искреннее чувство. Я мог бы побеседовать и с ним, — палец мага ткнул в сторону впаянной в кристалл фигуры, — но пока я не буду этого делать. Я подожду. Золотому волосу неведомы тоска и одиночество, он не способен испытывать скорбь и умножать её. Значит, через полтораста лет он достигнет твоего любовника. Я надеюсь дожить до этого времени и мирным пилигримом приплыть в Норгай на поклонение святыням Гунгурда. Если хочешь, приходи тоже. Мы вместе посмотрим, как исполнится моё проклятие. И пусть меня зажарят фуэты, но ради такого удовольствия я согласен ждать полтора века.

Роксалана пятилась, не сводя ненавидящего взора с дер Наста. В эту минуту она, как никогда, была похожа на ведьму.

— Прощай, красотка! — крикнул дер Наст от дверей. — Скажу честно, в дряхлом виде ты нравишься мне куда больше, чем в юном.

Роксалана гневно выпрямилась, глаза метнули тёмные молнии, волосы мгновенно почернели, но дер Наст был уже на ступенях и ничего не видел.

Заторможено, словно её вело чужое заклятие, Роксалана обошла хрустальный куб, встав так, чтобы пленник медленного времени мог разглядеть её. Приложила ладони к неощутимой границе, стараясь проникнуть разумом сквозь мерцающие грани.

— Исти, ты меня слышишь?

И ответ пришёл, трудный и тягучий, словно сами мысли были заморожены застывшим временем:

— Роксалана?..

— Это я, Исти! Им пришлось меня выпустить вместе со всеми, иначе они не могли наложить на тебя заклятие. Я теперь на свободе, но не знаю, как помочь тебе. Исти, подскажи, что мне делать?

— Позови учителя.

— Как? Я просила о помощи могучего чародея, он только что был здесь вместе со старой ведьмой. Но, увидев тебя, он отказался помочь.

— Это дер Наст. Он мой враг.

— С этой минуты — и мой враг тоже. Но о каком учителе ты говорил, Исти?

— Тут неподалёку есть лес. Встань на развилке любой тропы и громко крикни: «Ист попал в беду!» Учитель услышит.

— Хорошо… — прошептала Роксалана в прозрачную глубину. — Исти, любимый, я сделаю всё, что надо.

* * *

«Значит, у мальчика есть учитель. Это разом объясняет всё. Кроме одного: кто из магов оказался так беспечен, чтобы делиться могуществом с другим человеком. И уж тем более этим не станет заниматься никто из богов. Легенды об учителях — всего лишь легенды. Даже Протт лгал, будто учился у Гунгурда. Маг всего добивается сам, в одиночку. И лишь потом, когда ты достиг могущества, на тебя обращает внимание бессмертный и благосклонно берёт в прислужники, одаряя взамен крохами своего всесилия.

И всё же Ист говорил об учителе. Благая Амрита, меньше всего на свете я хотела бы встретиться с этим учителем лицом к лицу. Но что-то делать надо; золотой волос мне не остановить, а бросить Иста я не могу. Слишком хорошо я сплела паутину и сама запуталась в ней вместе с моим залётным мотыльком».

* * *

Суровый кодекс воина, изустно передаваемый зимними вечерами от одного поколения другому, регламентирует в походе каждую мелочь. И уж, конечно, он однозначно говорит, как вести себя с женщинами. Мужчин убивают, женщин — нет. Более того, обычай запрещает растрачивать в походе мужское естество, от которого зависит ярость в бою и отвага. И даже после боя нельзя оставлять своё семя дочерям и жёнам противника, чтобы потом не пришлось биться против собственных сыновей и братьев. Но ничто не запрещает увозить полонянок с собой. Случалось, что на отваливающих кораблях девушек было больше, чем похитителей. Ещё в море происходило сладкое разрешение воинского поста, и плач обиженных красавиц разносился над волнами. Потом пленницы становились служанками или отправлялись в стряпущую, но и там главное своё предназначение должны были выполнять беспрекословно. Потому и бегали по улочкам Снегарда и других северных поселений черноволосые, раскосые, а то и вовсе темнокожие ребятишки. И даже в окрестных хуторах у хозяина случалось до полудюжины привезённых из набега служанок, и законная жена, бывало, месяцами ждала, пока супруг обратит на неё благосклонное внимание.

Все эти тонкости были неведомы прелестным жительницам Норгая, да и в противном случае радости бы принесли не много, разве что старухам и уродливым страхолюдинам. Каждый бежал и прятался где мог.

Этой осенью Рита должна была выйти замуж за весёлого парня Тибба — подмастерья из кожевенной слободы. Союз заключался по любви, и хоть не предвиделось в грядущем особых богатств, оба были счастливы ожиданием заветного дня. И вдруг, когда до свадьбы оставалась всего неделя, на город пало нашествие. Правда, кожевенная слобода не горела — завоевателям хватало добычи в самом городе, где жили богатеи, но всё же народ старался спрятаться, как только возможно. Рита и Тибб схоронились в сарае, где хозяин сваливал невыделанные кожи. Рита беззвучно плакала, Тибб судорожно сжимал косой нож, которым кроил в мастерской подмётки. Ждали беды, и беда пришла, но вовсе не та, какой боялись.

Бесшумно отворилась дверь, и через порог шагнула женщина. Длинное платье чёрного атласа, каких вовек не бывало в предместьях, тусклый блеск старинного золота на запястьях и шее, искры бриллиантов в струящихся чёрных волосах. И лицо — прекрасное, как у статуи, и такое же неживое.

Тибб шумно вздохнул, обронил нож и замер, словно утёнок, над которым зависла тень ястреба. Рита нашла в себе силы приподняться навстречу страшному видению.

— Не отдам… — с мужеством отчаяния прошептала она.

— Узнала… — понимающе усмехнулась Роксалана.

Рита и впрямь с полувздоха поняла, кто вошёл в сарай, хотя Амрита миловала её от встреч с этим чудовищем. Ведьма-разлучница, ужас влюблённых. Во всякую минуту она могла увести любого парня, хоть из-под венца, хоть от супружеской постели. Рассказывали, что, наигравшись, ведьма бросала жертву, но после этого парни долго не жили, а кто и оставался в живых, ничего, кроме горя, своим суженым не приносил.

— Не отдам, — повторила Рита.

Роксалана долгим изучающим взглядом оглядела Риту и, кажется, осталась довольна.

— Любишь его? — спросила она.

Рита молчала.

— Если любишь, то сделаешь, что я скажу. Сейчас ты пойдёшь в лес, это неподалёку, станешь на развилке троп и громко крикнешь: «Ист попал в беду! Жрецы схватили Иста!» Поняла?

— Зачем?..

— Затем, что твой парень тоже попал в беду! Сделаешь всё как надо — верну его тебе целым. Он и помнить ничего не будет.

— Обманешь.

— Обманула бы, если бы могла. Но не могу, клянусь источником. К тому же у тебя всё равно нет выбора. Иди. Бандиты тебя не тронут, во всяком случае, по пути туда.

С трудом переставляя негнущиеся ноги, Рита вышла из сарая. Она не знала, что ужасней — идти в лес, где явно творится злая волшба, или оставлять беспомощного Тибба наедине с ведьмой. По счастью, городской лес действительно начинался неподалёку. Рита добралась до первой развилки, остановилась. Перехваченное горло не могло издать ни звука.

— Ист, — прошептала девушка, — попал в беду…

Она не замечала слёз, беспрерывно текущих по щекам, забыла о страхе за себя. Какая может быть волшба в лесу, где знаком каждый пенёк? А вот Тибб действительно в беде. И дорога каждая минута.

— Ист попал в беду! — надрывно закричала Рита. — Жрецы схватили Иста!

Смутный шум прошёл по верхушкам деревьев: то ли ветер коснулся не опавшей ещё листвы, то ли вздохнул, просыпаясь, неведомый великан. Рита попятилась. Она почувствовала, как большая мохнатая лапа опустилась на неё, проникла в душу, ворохнула мысли и исчезла, ни о чём не спросив.

Наваждение отступило, и Рита опрометью бросилась назад. Теперь ноги слушались на диво. Рита подбежала к сараю, дёрнула дверь. Ведьмы не было, а Тибб спал, свернувшись на жёсткой коровьей шкуре. Косой сапожный нож валялся рядом.

* * *

Невысокая сутулая фигура двигалась через пылающий Норгай. Идущий беспечно шагал посреди улицы, сторонясь горящих домов и безразлично перешагивая валяющиеся трупы. Взор со скучающим интересом бродил по окрестностям. Удивительным образом на одинокого пешехода не обращал внимания никто из оказавшихся на улице людей. А их было немало: жителей, выгнанных огнём из подвалов, мародёров — отчаянных и готовых на всё, отходивших ратников дер Наста и даже случайно уцелевших защитников города. Но все они, поравнявшись с таинственным путешественником, покорно отводили глаза и продолжали заниматься своими суматошными делами, словно рядом никого не было.

— Шустрый мальчуган, — ворчал идущий. — Надо же, так муравейник разворошить. Это тебе не шишками пуляться. Бойкий мальчик растёт. Но ещё глупый. Говорил ему — не лезть куда не следует. Нет, загорелось… Вот и влип. А мне выручать. Жаль, беспокойства будет много… и крови. Ну да это не беда… ребёнку пора взрослеть. С другими хуже бывает, а тут пока что и трёх сотен зарезанных нет. И всё-таки чует моё сердце — кто-то мальчугану помог. Найти бы этого помощника и башку оторвать…

Возле дома Роксаланы Хийси остановился, принюхался, широко раздувая ноздри, с сомнением покачал головой и пошёл дальше.

Восточные ворота были распахнуты, в проёме двое суетливых парней раздевали убитого стражника. Хийси, не глядя, прошёл мимо. Взгляд его был прикован к хорошо видному отсюда храму Гунгурда. Там тоже что-то горело, жирный дым расползался невысоко над землей.

В храме царил разгром, лишь чудесный хрусталь оставался прежним, и в нём неподвижно застыла фигура бойца. Меч во вскинутой деснице излучал ровное сияние, значит, остальные одиннадцать мечей были в руках жрецов и продолжали карать осквернителей храма.

Это, впрочем, меньше всего волновало лесного чародея. Хийси оглядел камень, выдернул наполовину ушедшего в хрусталь золотого червя, движением, ставшим привычным, перекусил его. Затем впился пальцами в ледяную поверхность. Кристалл вспыхнул, засверкал сотней искр, но устоял.

— Пусти! — приказал Хийси.

Высокоучёные маги из университетов Лютеции и Соломоник, знатоки компаративистики и глоттохронологии ведают множество изощрённейших и сложных заклинаний. Не знают они лишь одного: самые действенные и могучие заклинания очень просты. Иногда достаточно сказать: «Да будет свет!» — чтобы родилась Вселенная. Важно лишь — кто и как произнесёт эти слова.

Чистый камень помутнел, его прочертили трещины, с неслышным шорохом осыпались исчезающие осколки. Ист сделал по инерции шаг, вздохнул и опустил меч.

— Наигрался? — неласково спросил Хийси.

Ист поник головой, но затем нашёл в себе силы прямо посмотреть в глаза учителю.

— Я должен был это сделать. Роксалану надо было выручать.

— Роксалану?.. Это, что ли, та девочка, что кричала в лесу?

— Я просил её позвать тебя.

— Какая же она Роксалана? Её зовут Рита. Чудеса… Уже и людишки начали скрывать настоящее имя. Хотя пусть её… хорошая девочка, славная. В её душе были страх и любовь, и не было обмана. Но будь осторожен. Я нутром чую, что в этом деле замешан кто-то из смертных магов.

— С одним я уже разобрался. — Ист поднял меч на уровень груди.

— Зачем тебе эта железяка? — поморщился Хийси. — Ты же знаешь, от рукодельных побрякушек один вред.

— Она дала мне этот меч, им я должен наказать её обидчиков.

— Валяй, наказывай. А ты подумал о другом: девочка уже сейчас постарше тебя, а как пройдёт лет тридцать, что тогда?

— Учитель, не надо об этом.

— Ладно, не буду. Сейчас есть дела поважнее. Идём.

— Куда?

— Исти, ты начал задавать вопросы? Так не годится.

— Но я ещё не нашёл Роксалану… то есть Риту.

— С ней ничего не случится. Она не нужна никому, кроме тебя. А если тебя сейчас убьют, то и тебе будет не нужна. Ты, мой мальчик, разбудил такие силы, с которыми не стоит связываться неподготовленным. Я ожидал, что ты устроишь нечто подобное, но не в первый же свой выход в мир. Идём.

* * *

Вёсельные ялы дер Наста огибали Голодный мыс, приближаясь к родным берегам. Добыча, взятая в южных краях, была так велика, что кёниг не останавливался, чтобы пощупать даже самые беззащитные селения. Лишь когда на ялах кончался провиант, корабли приставали к земле. Неудивительно, что милые сердцу скалы замаячили на горизонте удивительно скоро.

Голодный мыс недаром носил прожорливое имя. Не всякому мореплавателю удавалось минуть его без урона. Серые зубы камней равно пережёвывали ялы воинственных северян, посланные в отместку галеры южных владык и мирные баркасы рыбаков и охотников на морского зверя.

До Снегарда отсюда было рукой подать, но злые прибои Голодного мыса не позволили бы пристать к берегу даже вертлявому каяку. Чтобы попасть к дому, предстояло обогнуть мыс, высадиться в гавани Маженице, считавшейся уже ленным владением дер Настов, а потом пять дней возвращаться назад посуху. Но сейчас такое удобное расположение крепости не слишком радовало кёнига. Одолевало беспокойство, и хотелось поскорей очутиться в родных стенах, принести жертвы Хаймарту и напомнить драчливым соседям, что повелителя мечей следует опасаться, даже когда он в отлучке.

С чего вдруг вспомнилось о соседях, дер Наст понять не мог. Правильной осадой крепость так просто не взять, неожиданного набега тем более можно не опасаться: с трёх сторон крепость стерегут топкие, не любящие чужаков болота, а направившись в четвёртую сторону, через десяток миль наткнёшься на скалы Голодного мыса и увидишь за ними океанскую пену. В скалах удобно держать дозор, следящий за дорогой и поглядывающий на море: не треплет ли о камни случайный корабль, остатками которого можно иной раз очень неплохо поживиться. Так что и отсюда подкрасться не получится. И всё же в сердце у кёнига тревога. Скорей бы оказаться дома.

И как назло, едва путешественники поравнялись с мысом, грянул шторм. Ялы поволокло к камням, так что одно и оставалось: валить мачты и на вёслах уходить подальше от негостеприимного родного берега. Но к несчастью или, напротив, особым благоволением Хаймарта ничего сделать не успели. Кёниг Глубокая Шапка отдал иной приказ.

Никакому человеческому взору не углядеть, что деется в десяти милях от тебя, но люди опытные утверждают, что маги умеют заглядывать через горизонт. А кто-то рассказывал, будто лёгкая крачка опустилась дер Насту на плечо и произнесла вещее слово, после которого взревел кёниг яростным берсерком, затрубил в серебряный рог и велел ставить паруса и гнать корабли к берегу.

Для любого флотоводца такой приказ стал бы последним в жизни, но серебряный рог повелителя мечей вселил в людей безоглядную нечеловеческую храбрость, и корабли пошли на верную гибель. Высокая нагонная волна позволила большинству ялов перемахнуть первую гряду камней, лишь два судна засели на зубах Голодного мыса и были в пять минут размолоты в щепу. Остальные врубились в крутой берег, где тоже вскоре были разбиты. Погибли корабли, отправилась на дно добыча, а следом — многие из пошедших в набег с повелителем мечей. Но всё же больше четырёхсот человек выбрались из солёной пены, держа в руках оружие.

Не дав промешкать и минуты, дер Наст повёл людей к стенам Снегарда. Десяток полонянок, чудом уцелевших в стылой круговерти, мокрых, несчастных и избитых волнами, минуту постояли в недоумении, а потом волей-неволей потащились следом за похитителями, понимая, что только там можно хоть как-то уцелеть. Воины их не ждали и, кажется, вовсе забыли о них думать. Через час уже все видели на востоке клубы дыма, так что понукать никого не пришлось. Сзади осталась погибшая добыча, но впереди ждали погибающие семьи. Измокшие озлобленные люди мчались словно лавина, идущая вниз по склону.

Замок ещё не был взят, а из городка противника выбили одним ударом. Латники с рогатинами и короткими копьями не могли устоять против бешеных мечников корноухого кёнига, а неповоротливые огнедышащие звери — фуэты, которых привели незваные гости, только что израсходовали запал на каменные башни Снегарда и погибли без боя. Остатки латников бежали в лес.

Лишь в последнюю минуту среди бегущих дер Наст заметил коренастую фигуру кёнига Ансира — недальнего и недоброго своего соседа. Впрочем, Фирн Глубокая Шапка тоже не отличался добротой и при удобном случае с удовольствием стёр бы Ансир с лица земли, если бы сосед не владел тайной огненной магии, позволявшей отбить всякий штурм.

Обозлённые мечники сунулись было в лес, но их встретил злой верховой пал, упрямо стремящийся против ветра, так что дер Насту пришлось отступить. Тем временем остатки нападавших бесследно исчезли, умудрившись уйти к себе через считавшиеся непроходимыми болота.

Дальний поход обернулся сплошными убытками. Погибли ялы, добыча и добрая четверть людей. Когда стих шторм, кёниг послал на берег слуг, но найти не удалось почти ничего. Буря переболтала песок, взмутила ил и надёжно похоронила нежданные сокровища. И ещё много лет на берегу, случалось, находили кольцо, пластину с панциря или золотую монету с непонятной восточной надписью, причудливой, как ход жука короеда.

* * *

Месяц кряду Хийси муштровал Иста так, как никогда прежде. Учил скрывать свои мысли и читать чужие. Учил бить злым словом как хлыстом, так что на теле вспухали багряные полосы и выступала кровь. Заставлял целыми днями не есть, не пить, не дышать. Учил дробить скалы и вызывать грозу. И всё это в таких чащобах, куда даже болтливая сойка не приносила ни единого обрывочка новостей.

На робкие просьбы повидать Роксалану Хийси отрезал:

— Сейчас не время. Захочет — дождётся. А не захочет месяц подождать — тоже беда невелика, таких, как она, можно целый амбар насолить.

Ист смирился и был послушен. В конце концов, главное он сделал — Роксалана на свободе, и жизни её сейчас ничто не угрожает.

Решающий день наступил как-то неприметно. К нему не готовились, и вообще Ист не знал, что впереди его ждёт небывалое. Утром как обычно поднялись до света, вылезли из пещеры, в которой жили последние дни; Хийси почему-то перенёс их жильё в дальний южный край, в земли, населённые дикарями, чья кожа была словно охрой натёрта. Прошли на развилку лесных троп, и здесь Хийси спросил:

— Ну-ка, скажи не глядя, — куда отсюда можно пройти?

Для простого взора натоптанная тропа в этом месте бесполезно раздваивалась, а спустя пяток шагов вновь сливалась в одну. Но Ист уже привык разбираться в таких вещах и умел ходить не только по ближним путям.

— Эта дорога, — указал он направо, — ведёт на Жемчужные острова, где растут пальмы. Так, — палец ткнул в кусты, — мы могли бы попасть домой. Эта тропа водит по здешнему лесу, а оборотившись назад, очутимся в кизиловых зарослях, что в горах Кавказа.

— И всё?

— Да, учитель. У земного круга — четыре стороны, и от каждой развилки лесной тропы отходит четыре дороги. Я назвал их все.

— Ты хорошо усвоил мои уроки, — согласился Хийси. — У земного круга действительно четыре стороны, можешь примириться с этим, если согласен ходить по кругу.

— Но ведь не на небо же нам… — начал Ист и вдруг осёкся. Неведомым образом он осознал ещё два невидимых и неощутимых пути. Один вёл ввысь, второй вглубь. Оба терялись в беспредельности, и нельзя было сказать, что ждёт свернувшего на эти тропы.

— Сегодня нам туда, — вскинул голову Хийси. — И даже не нам, а тебе. У меня на сегодня ещё одно дельце осталось. Так что ступай один, а я тебя догоню.

* * *

Тяжёлый хозяйский табурет, не успевший обрести былого блеска, ещё хранил на себе следы струга, а кёниг Снегарда корноухий Фирн дер Наст уже снова сидел на нём, вперив тяжёлый взгляд в бьющего поклоны Торпа.

— Ничего нет!.. — ныл привычную песню Торп.

— За пять лет скопить не сумел?

— Я же приносил!.. — взвыл Торп. — Бобра приносил, волка! Служил верой-правдой!

— Ещё бы ты бобра утаил, — процедил кёниг. — Мужик на бобра охотиться не смеет, а если уж доспел бобр в твою ловушку, то ты и должен его с поклоном доставить.

— Подушные кто платить будет? — вопросил Парплеус. — И с дыма налог. Печку небось топишь?

— Нет! — радостно признался Торп. — Курная изба.

— Всё равно — шесть грошенов в год. За пять лет — тридцать грошенов и пеня за недоимку, ровным счётом восемь грошенов тринадцать кёртлингов. Это если у тебя действительно ничего нет.

Двое воинов — на этот раз кёниг явился с целым отрядом, — с торжествующим видом появились из-за дома. Перед собой они гнали многострадальную Зорьку, которую однажды дер Наст уже конфисковывал.

— Так! — нехорошо произнёс повелитель мечей. — Магистр, не кажется ли тебе, что эту скотину мы уже видели?

Хотя Парплеус некогда сочинил двухтомный труд, посвящённый тонкостям зоолатрии, на лугу он не смог бы отличить вола от нетели. К счастью, в данном случае это и не требовалось. Достаточно того, что корову признал властелин. Парплеус многозначительно покачал головой и изрёк:

— Да, это она. Я узнаю. Целый ряд признаков неопровержимо свидетельствует, что это то самое животное.

— Вот, значит, где оказалась слабина, — сам с собой рассуждал кёниг. — Латники Ансира незамеченными пробрались через болото… Ещё бы, тут у них завёлся славный помощник. У, мразь!.. — Кёниг вскочил и с неожиданной злобой ударил корову между рогов. Хрустнула кость, корова осела на задние ноги, затем повалилась на бок. Отчаянно вскрикнул Торп.

— Чёрт!.. — Кёниг был раздосадован. — Этого ещё не хватало! Ну да ладно… Эй! — повернулся он к солдатам. — Займитесь этой падалью. Тушу разделать, доставить в замок и накормить мясом всех, кто носит оружие.

Солдаты были недовольны: никому не хотелось волочить за семь миль лишнюю тяжесть, а вечером портить зубы на старой, жёсткой как подошва говядине, но перечить они не осмелились, лишь Парпляк высунулся, как всегда, некстати:

— Может, бросить её? Прямо здесь принести в жертву Хаймарту. Думаю, от этого окажется больше пользы.

— Нет уж! — отрезал кёниг. — Один раз мы её уже бросали, до сих пор оправиться не можем. Забрать всё до последнего шматка! — прикрикнул он. — И шкуру, и голову!

Торп раскачивался, стоя на коленях, и стонал, словно от мучительной боли.

— Как вы полагаете, что нам делать с ним? — спросил Парплеус. — Я мягкий человек с чувствительным сердцем, но сейчас даже я говорю: казнь! — и самая суровая. Утопить в нечистотах. Или содрать кожу рядом с его коровой…

— А на следующий день половина дружины будет валяться с болотной трясучкой, — перебил кёниг. — Нет, магистр, твои мягкосердечные методы не годятся. Этот мужик засел тут как гнилой зуб, так просто его не вытащишь.

Дер Наст приблизился к Торпу, на ходу снимая с запястья железный браслет. Под руками повелителя мечей железо смялось, словно воск, растянулось и плотно обхватило шею мужика.

— Даю тебе время до послезавтра, — ласково произнёс дер Наст. — Устраивай свои дела, ублажай чуров, продавай барахло. А послезавтра — жду тебя на своём дворе. Бежать не пробуй и снимать кольцо тоже. Хуже будет. Ты всё понял?

— Чего зря тянуть? Здесь бы и покончили, — через силу выговорил Торп, ощупывая ошейник.

— Кто придумал, что я собираюсь с тобой кончать? — удивился владыка Снегарда. — Я беру тебя на службу. Зачисляю в войско, причём не просто копейщиком или лучником. Ты будешь десятником, а это большая честь.

— Я же ничего не умею! — взмолился Торп. — Я мирный человек, неуч.

— В бою тоже нужны мирные люди, — успокоил дер Наст. — Например, подносить и устанавливать осадные лестницы…

Торп замолчал. Он понял, к чему приговорил его кёниг. Почитай что никто из установщиков не возвращается с приступа. Их первыми бьют, и жгут, и смолой варят. Исполняют эту работу пленные мужики, нахватанные в окрестных деревнях, и десятники, что командуют ими, на деле такие же смертники, как и они.

— Ступай, — милостиво разрешил кёниг. — До послезавтра ты свободен.

Когда незваные гости покинули хутор, Торп обошёл дом, аккуратно прикрывая выставленные двери. Посидел в заулке, где под поветью, чтобы дождь не гноил, вкопаны были идолы. Хорошие идолы — корневые, не деланы, не строганы, сами в лесу выросли. А вот, поди ж ты, не уберегли. Может, мало кормил богов? Или ещё надо было приискать защитников? Но и без того — у простого мужика, а три личины. Княжий бог Хаймарт, правда, подкачал: ростом невелик и голова пеньком, без глаз. Но шрам на груди знатный и руки граблюшками, как положено. Бабка Мокрида, напротив, собой здорова. Тело — столб столбом, а наверху коренья сплелись, и смотрит из древесных узлов нерожалая старуха, от которой успех в хозяйстве зависит и само здоровье. Но особо хороша любовная богиня Амрита. Грудастая, а зад такой, что двумя руками не охватить. Глаз не видно — древесный завиток лёг сверху, словно волосы прикрыли лицо. Бабы любят так — чтобы главное было на виду, а лицо волосами прикрыть, будто стесняются.

Хорошие боги, а не уберегли. Достал его кёниг. Теперь будут боги одни стоять, гнить как всякая колода.

Ничего собирать Торп не стал — на тот свет и без котомки пустят, а на этом осталось гулять меньше двух дней. Как пройдёт отпущенный кёнигом срок, то ошейник начнёт помалу сжиматься. И эдак тихохонько, не торопясь, удушит непокорного. А покоряться у Торпа желания не было. Не пойдёт он на Фирнов двор, пусть кёниг как-нибудь без него воюет.

Майданчик перед домом, всегда выкошенный и ухоженный, сейчас был загажен кровью и ошмётками требухи. Всё, что можно, солдаты, выполняя строгий приказ, унесли с собой. Остались кишки — всё равно колбас никто делать не будет — да копыта. Клей из них, что ли, варить?

Требуху Торп помыл и разложил равными кучками перед богами.

— Поешьте на прощание, завтра начнётся для вас долгий пост. — Подержал в руках копыто. Знакомое копыто с белой отметиной на голяшке. Вот была корова жива, Торп за копытами ухаживал. А теперь куда его девать? Такое только дикий Хийси жрёт. Вот и пусть сожрёт вместе со мной…

Как был, с копытом в руках, Торп спустился с холма, побрёл болотом; не по гати, а так просто, как нога ступит. И нога, привыкшая бродить по трясине, не увязла, Торп выбрался на сухой бугор и потащился дальше, шеей чувствуя тугое присутствие Фирна дер Наста.

Лес в этом месте с неделю тому назад горел; подожгли уходившие налётчики. Молодые сосны, подлесок, палый лист и всякий мусор выжгло начисто. Старые сосны стояли, чернея обугленной корой, чуть присоленной первым снегом, топорща голые ветки. Остаток осени и даже зиму они отстоят, а весной, когда отмякнет земля, повалится погибший бор, и тогда здесь уже так просто не походишь. Хороший был лес, а умер. Кому понадобилось губить? А самого Торпа тоже — за что порушили?

— Пусть лучше Хийси сожрёт, — вяло повторял Торп единственную мысль.

Возле старого выворотня — накренившейся, но ещё не рухнувшей ели — заклубилась тьма, и из тьмы поднялся жутковидный Хийси: ростом выше леса, лапы как еловые ветки, грудь поросла мохом.

— Зачем меня ищешь? — пророкотало сверху.

— Вот. — Торп без тени страха протянул копыто с обрывком шкуры и белым пятном на голяшке. — Всё у меня отняли, последнее тебе принёс.

Корявая лапа подхватила лакомый кусок, отправила в пасть.

— Что за угощение просишь? — потребовал Хийси.

— Мне, батюшка, уже ничего не надо. Принёс тебе подарок, да и пойду по свету счастья искать, сколько княжий ошейник позволит.

— Это ты хорошо пожелал. — Голос Хийси притих, и сам он как поменьше стал. Присел на лесину, спросил участливо: — Неужто корову твою порешили, Зорьку?

— Её, — поник головой Торп. — Ну да она последнее время всё равно плохо доилась.

— Ты уж не серчай, — признался Хийси, — но корова тут ни при чём. Я у тебя молоко крал. А то в лопухе ты мне мало молока оставлял.

— Так я ж не знал, что это для тебя. Я молоко ночным шуршавчикам оставлял, шишиге бездомной. И на тебя я не сержусь, мне одному и молока хватало, и сметаны; что ж для соседа жалеть. А мы с тобой, оказывается, столько лет соседями были; жили — не ссорились.

— Тоже мне, сосед нашёлся, — проворчал Хийси. — Друг сердечный, таракан запечный. А впрочем, хватит лясы точить. Собрался за счастьем, так иди, а то к сроку не поспеешь.

Торп молча поклонился и пошёл сквозь лес. Хийси, маленький, старый, сгорбившийся, смотрел ему вслед. Потом дунул три раза. По плечам и спине Торпа потекли ручейки ржавчины.

Торп уходил не оглядываясь, лишь рука нервно ощупывала то место, где прежде был ошейник, но никто не знал, о чём думает в эту минуту нежданно получивший свободу мужик.

Глава 4

Источник правды

Ист ступил на призрачную, ведущую в никуда тропу. Как обычно, после первого же шага по волшебной тропе появилось ощущение, что это и есть единственный возможный путь и ты всегда ходил именно так. Первое время ничто не менялось, тот же мокрый переполненный москитами лес был вокруг, и дорога шла не по воздуху, а просто в гору, не то чтобы очень крутую, но ломающую дыхание и наполняющую ноги усталостью. Это было для Иста удивительным, с нежного возраста он привык взбегать на высокие прибрежные холмы ничуть не запыхавшись. Немного погодя Ист заметил ещё одну странность, куда более настораживающую: лес пропал, и теперь по сторонам ничего не было. Словно по трубе идёшь: куда ни глянь, хоть голову к небу задери, всюду тропа под ногами.

Сразу вспомнились рассказы о смерти, будто умирающий человек видит перед собой такую вот трубу и летит сквозь неё, не в силах остановиться или хотя бы замедлить полёт в потусторонний мир. Правда, Ист не летел, а шагал, с трудом переставляя странно непослушные ноги, однако радости ему это не прибавляло. Кому охота вот так, по своей воле идти на тот свет?

Постепенно подъём прекратился, хотя ноги по-прежнему липли к земле, так что путешествие превратилось в сущую муку. Однако свёрнутая в трубу дорога тоже понемногу расширялась, превращаясь в подобие воронки, хотя Ист так ничего и не мог разглядеть по сторонам. Теперь там ровно горело жемчужное сияние, лишённое теней и движения. Лишь впереди что-то было и, может быть, сзади, но Ист не оглядывался, догадываясь, что не напрасно Хийси послал его одного.

Под ногами вместо гладкого, ни на что не похожего пути снова попадались камни, и это могло означать лишь одно: конец дороги, каков бы он ни был, близок. Неприметно исчезло жемчужное сияние, привычный дневной свет сменил его, и Ист понял, что добрался к цели.

Перед ним лежала небольшая поляна, каких множество в лесах всего мира. Трава, давно отцветшая, но ещё не пожухлая, ручей и дерево неподалёку от него. Странное дерево, не лесное, а будто выкраденное из фруктового сада: покрытое крупными незнакомыми плодами. Краем сознания Ист ещё отметил, что изморози на траве нет, значит таинственная полянка лежит много южнее родного Снегарда. Но основное внимание Иста привлёк человек, поднявшийся навстречу. Мрачный чернобородый мужчина, голый до пояса, жёсткий и мускулистый, словно свитый из завязанных узлами верёвок. Тяжёлый, сыромятной кожи бич, зажатый в кулаке, казался продолжением этих узлов.

— Здравствуй, добрый человек, — поздоровался Ист, хотя вид встречного не обещал ничего доброго.

— Здравствуй и ты, — отозвался тот.

Ист не знал, зачем Хийси послал его сюда, и оттого не понимал, как вести себя с незнакомцем. А самого учителя всё не было.

— Я жду одного человека… — осторожно подобрал слова Ист. — Он должен скоро появиться. Я пока посижу у ручья?

— Сиди, — пожал плечами мускулистый. — Только сначала отдай оружие.

Ист улыбнулся и показал пустые руки.

Как всегда, Ист был наг и бос, хотя призрак одежды окружал его теперь постоянно. Сейчас Ист представлял себя в наряде небогатого школяра из Соломоник. Под куцей студенческой курткой нельзя было бы спрятать и зубочистки. И всё же Ист кривил душой, демонстрируя ладони. Единственное, что он носил с собой всегда, был меч, который вновь обрёл зловещий вороной цвет. Собственно, вместо меча была лишь возможность взять его в любое мгновение. Сам меч покоился в «нигде», зажатый двумя жадными заклинаниями: «Дай!» и «Моё!».

Считать ли оружием меч, которого нет, — проблема, достойная Парплеуса и его коллег, оплешивевших за изучением вариативистики. Ист знал одно: меч с ним, но видеть его нельзя, потому что меча нет. И всё же бородатый страж, сделав неопределённый жест, потребовал:

— Меч отдай.

— Его здесь нет, — честно признался Ист.

— Всё равно отдай.

Ист покачал головой.

— Тогда я не пущу тебя, — постановил мускулистый.

— А если я пройду силой?

Лениво струящийся средь травы бич рванулся, сочный хлопок сотряс воздух.

— Ты не пройдёшь. Я тебя прогоню.

Что-то в позе стража, в его спокойных, беззлобных словах подсказало, что всё так и произойдёт: с оружием дальше пути нет, а кто попытается прорваться, будет позорно отхлёстан кнутом, словно мошенник, не сумевший скрыть своих проделок.

— Ладно, — согласился Ист. — А здесь на камушке посидеть можно?

— Сиди.

Ист уселся, повернувшись вполоборота к стражу. Тропа, по которой он пришёл сюда, исчезла, значит оставалось ждать.

— Как тебя зовут? — спросил Ист, не слишком надеясь на ответ.

— Гавриил. Имя настоящее, но тебе это всё равно не поможет.

Ист зябко поёжился. Кто же не слышал рассказов о Гаврииле — рыцаре с пылающим мечом, охраняющем врата в царство посмертного блаженства? Души безгрешные он пропускает, преступников гонит вниз, где у ворот ада стоит его брат Кебер. У подножия врат бурлит источник правды, а рядом растёт древо проклятия, плоды которого однажды погубят мир. Жаль, что костолом, загородивший путь, похож на светлого рыцаря не больше, чем его кнут на пылающий меч. А то бы всё сходилось: вот и дерево, и источник…

— А брата твоего зовут Кебер, — проговорил Ист, не зная, что сказать.

— Я давно с ним не виделся.

Ист кивнул головой. Так и должно было оказаться. Легенды врут, но не совсем. Во всякой лжи есть щепотка правды, в любой правде — привкус лжи.

— А где врата, что ты охраняешь?

— Здесь нет ворот. И я ничего не охраняю. Всякий, кто дойдёт сюда, может пройти, если он без оружия.

«Что ж, наверное это правильно».

Ист поднялся.

— Когда я пойду обратно, ты вернёшь мне меч?

— Вернёт, не бойся, — раздался позади голос Хийси. — Он честный.

Хийси улыбался сквозь разлохмаченную бороду. При взгляде на него нельзя было заметить ни малейшей усталости, словно старик не восходил по небесной тропе, а, как обычно, прошёл известным лишь ему кратким путём.

— Умница, — похвалил он Иста. — Сам добрался. А я побаивался тебя на полпути подобрать.

— Я хотел остановиться и подождать, — повинился Ист, — да не удержался, любопытство взяло, взглянуть, куда ты меня послал.

— А ты, я вижу, шутник! — осклабился страж, с дружелюбным вниманием слушавший разговор. — Помню, меня сюда первый раз волоком тащили. Сам бы ни в жизть не одолел.

Ист окинул взглядом мускулистую фигуру непобедимого воина и промолчал, сообразив, что не мышцы приносят успех на этом пути.

— Он вообще непростой мальчик, — пробормотал Хийси, направляясь к роднику.

Ист шагнул следом.

— Меч… — напомнил страж.

Ист вскинул руку, и в ней возник меч. Повернув его вперёд рукояткой, Ист отдал оружие.

Хийси тем временем опустился на четвереньки и приник к роднику. Ист подождал, пока учитель напьётся, и тоже наклонился над ручьём.

— Погоди, — остановил Хийси, отряхивая с бороды сверкающие капли. — Сначала рукой попробуй, годится ли тебе вода.

Ист, хорошо приученный к беспрекословности, коснулся воды пальцами и поспешно отдёрнул руку. Вода обжигала, словно её только что сняли с огня.

— То-то! — усмехнулся Хийси. — Вот бы ты её хлебнул, а она тебе всё нутро выжгла. Сунь пальчик-то в воду, не бойся. Хочу посмотреть, сколько выдержишь.

Ист решительно опустил руку. Кисть обдало огнём, на глазах выступили непрошеные слёзы, но Ист не только не отшатнулся назад, но наклонился и коснулся обваренными пальцами дна, где в струе родника безостановочно метались перемытые песчинки.

— Хорошо, — кивнул Хийси. — Терпишь. Значит, ещё не всё растерял. Это, милок, знаешь что?

— Догадываюсь, — буркнул Ист.

— Это вода тебя мучит за каждую прошлую неправду. А соврать, касаясь родника, и вовсе никак. Заживо сварит.

— У нас рассказывали, будто боги приходят к источнику правды давать клятвы.

— Верно, — согласился Хийси. — Приходят. Иные чуть не каждый день сюда шастают. Изолгались вконец, веры друг другу ни на грош.

— А вдруг, — Ист опасливо принизил голос, — вдруг кто-нибудь из великих богов сейчас явится сюда? Например, сам Хаймарт?

— Тоже напугал… — проворчал Хийси. — Может, этого Хаймарта и вовсе на свете нет. Кто его видал? Мо́литесь кому ни попадя.

Ист слегка опешил от подобных слов. Конечно, учитель великий чародей, древний маг, каких теперь уже не встретишь, но есть же разница между самым изощрённым колдуном и богом, могущество которого не измерить самим мирозданием. Потом он заметил, что мускулистый Гавриил смотрит на него, не пряча насмешливой улыбки. Так можно глядеть на наивного дурачка, но нельзя на самоубийцу, обречённого судьбой. Значит, и тут в рассказах людей правда приправлена ложью или, если угодно, поэзией.

— Но ведь Хаймарта не только у нас чтут, по всему свету его имя гремит, — всё же возразил Ист.

— То-то и оно, что имя. Богов всего ничего, а имён у каждого до полусотни. В иной деревне одному божку по семь идолов торчит, и все под разными именами. То же с чудесами, с деяниями. Тут уж вовсе никто не разберётся. Боги перед людьми не отчитываются, а людишки и рады: что в жизни ни углядел — всё приписывает любимому божку. Хаймарт — княжий бог! Да плевать мне на всех князей вместе с их дружинами! Хоть бы их вовсе не было!.. Ну чего уставился? Смотри, челюсть на землю уронишь. Да, я и есть Хаймарт; что же, я от этого умней стал или краше? А ты ещё сейчас передо мной на коленки повались да начни маковым семенем кадить. Вот скажи, что изменилось от моих слов?

— Взгляд изменился, — ответил Ист, коснувшись глаз.

— Привыкай. Так часто в жизни бывает. А жизнь тебе теперь предстоит долгая. Кто по небесной тропе к источнику правды дошёл, того смерть не берёт. А другой разницы меж богами и людьми нет. Так что ты теперь бог. И вот он, — Хийси кивнул на Гавриила, — тоже, хотя мне его пришлось сюда на закорках переть. Не одному, конечно, это мы с Амритой договорились, стража поставить, чтобы возле источника драк не случалось. Он с тех пор отсюда и не спускался, но люди его чтут и тоже под разными именами. Где Гавриил, где Джабраил, а где Дундар Несокрушимый. Выбирай, что больше нравится.

Ист чувствовал, что любой вопрос будет сейчас глуп, но промолчать не мог:

— Но ведь боги живут в златостенном дворце на вершине Третьего неба. И великий Хаймарт повелевает ими мудро и грозно.

— Сколько живу, а небо видал только с земли. И никем я не повелеваю, этой бандой вообще повелевать нельзя. Сам посуди, как можно заставить бессмертного? Убить? Не так это просто. Гавриил слушается своего долга, да и то потому, что бессмертие ему даровано. А кто добился бессмертия сам, тому не поприказываешь. Понял теперь?

— Понял. А другие боги — они так же, как ты, живут?

— Нет. Они живут куда пространней. Комфортней живут, слаще. Прислужников имеют среди смертных магов, те для них стараются.

— А храмы зачем, жрецы да служители?

— Храмы тоже нужны. Бог только там вездесущ, где для него хоть последний служка, но подглядывает. Это, впрочем, ты сам скоро поймёшь.

— Дела… — Ист горько усмехнулся. — Выходит, всё, что люди за правду считают, — на деле просто враньё?

— Не суди строго. Не враньё, а сказки. Ты же видел: я из источника пью, а сказки рассказывать умею. Люди толком ничего не знают, память у них короткая, вот и пробавляются сказками. Что ж их за это — кипятком варить? Маги знают побольше, потому с них и спрос. Ну а тебе мир самому познавать… — Хийси сверкнул зубами в весёлой усмешке и добавил: —…эмпирически.

— Всё равно удивительно, — подумал Ист вслух. — Хаймарт — могучий старец с костяным топором. Шрам на груди — кто ж этого не знает? Откуда всё это взялось? Ведь кто-то первый придумал…

Хийси разгрёб пальцами кучерявую шерсть на груди, так что можно стало разглядеть застарелый кривой шрам.

— Топор, если хочешь, потом покажу. Сейчас я его Гавриле отдал. Оружие как-никак. Вообще-то, он мне не нужен, храню как память. Но никаких чудовищ я этим топором не убивал. Это меня им убивали. Больно было. Как выжил — не знаю. А шрам на груди навсегда остался.

— Кто ж это посмел? — спросил Ист.

— Был тогда один — молодой бог. Вроде как ты, тоже всё людей жалел. А мне-то что, жалей, дело твоё. Я уже и тогда на отшибе жил, только поюжнее, чем сейчас. В горах. Роща там была кедровая, я в ней и поселился. Я людей не жалел, но когда за орехами приходили — не гнал. Зачем гнать? — пусть их, мне они не мешают. Вернее, тогда не мешали. Люди-то были не те, вроде зверей. Я в ту пору красавцем числился, не то что теперь. Магия тогда была куда как против нынешней сильнее, и магов тоже побольше, смертных и всяких. Никто и не знал, смертный он или нет. Так ли, сяк ли — все умирали; свои же и убивали, не дожидаясь старости. Люди людей били, а маги магов. В простоте жили как звери, но друг друга ели поедом, звери так не умеют. А источник или вот дерево это, — может, они и были, но мы про них ничего не знали. А вот он, мóлодец, дерево отыскал и первым с него яблочка откушал. Что за деревце-то, знаешь?

— Древо проклятия, — тихо ответил Ист.

— Можно сказать и так, — согласился Хийси. — Но вообще-то, оно называется древо познания. Силы в нём и впрямь много, но силы мёртвой, не магической. Кто плод с дерева съест, тот о мире много знания получает, но тоже не нужного знания — того, что против колдовской силы идёт. Ты знаешь, я всегда любопытен был, но к этому дереву близко не подойду, хотя напрямую вреда от него вроде и нет. Другие боги ели, и ничего, живы. Гунгурд ел, думал, ему могущества прибавится. Мокрида тоже — эта от жадности, чтобы добро не пропадало. Она и из источника пить пробовала, чуть не околела, сердечная. Ну а тот, первый, хоть и недоумок, а догадался деревце к делу приспособить. Как ему знания прибыло, так он изготовил костяной топор и пришёл в мой лес. А мне и невдомёк, что у него в руках, прежде-то топоров никто не делал.

— А говорят, что первый топор сделал отец людей добрый Пхармат, — вставил Ист.

— Так его и звали, — невесело усмехнулся Хийси, — хотя никому он отцом не приходился. Да у него, как и у каждого, много имён было, но чаще кликали его Гильгамешем или Прометеем. Мерзенький был типчик. Не скажу, уж как он там людей любил: когда было надо, крошил их в тюрю не хуже любого, но вот своих ненавидел. Один, что ли, хотел всем миром владычить? — не знаю. Во всяком случае, решил он других бессмертных поубивать и начал с меня. Причина у него была веская: я его в своё время выручил, и он мне этого простить не мог. Явился в лес и стал своим топором деревья портить. Костяным топором кедр рубить несподручно, но испортить легко, кора ведь нежная. Я на шум вылез, шугануть хотел паршивца, тут он меня этим топором и саданул. Как я уполз, как рану зализывал — не помню. Топор мне самое сердце разрубил. От такого удара и бессмертие не всегда поможет. Сколько столетий я в пещере отлёживался, ни живой, ни дохлый, того никто не знает. Но когда на свет выполз, мир уже другим был. Молодчик этот, Гильгамеш, себе новый топор сварганил, каменный, потяжелей да поострей прежнего, и многих старых богов поубивал. Но одного не рассчитал, что от этого топора его собственная сила убывать стала. Техника, как упырь ночной, из магии силы тянет. Вот как стало ему совсем невмоготу, тут и придумал он людей любить. Я уж говорил, люди тогда похуже зверей жили и только словом от них и отличались. Ели всякое, что в лесу найдут: насекомых, ящериц, червей; падалью промышляли, корни копали, какие послаще. Так что Пхармат им и впрямь вроде отца стал. Камни научил колоть, первый дрот заострил. А потом обучил огонь разводить.

— Легенды говорят, что он огонь у старых богов украл, — поддакнул Ист.

— У каких богов? У меня, что ли? Он бы и украл, да не у кого было. Сам высек. А как это сделать — ему Дерево подсказало. Ничего не скажешь, людишки после этого круто в гору пошли. С огнём им куда сподручнее оказалось. И бессмертные к их кострам потянулись: погреться, печёного поесть, горячего похлебать. А что сила уходит… а, да я уже это говорил. Никто и опомниться не успел, как мир накренился и под горку покатил. Люди в домах поселились; магам-то это ни к чему, у меня и в берлоге хорошо, сам видел. Люди скот развели; а бессмертному любой зверь сам в руки идёт, ему скотина не нужна. С того и пошло среди магов неустройство. Никто ж не знал, чем сладкая жизнь грозит. Потом почуяли неладное, когда он первое колесо закрутил. Но к тому времени его уже так просто не взять было. Сам он на острове обосновался посреди моря и людей там держал в чёрном теле. Силу забрал неизмеримую. Благодеяния да разные изобретения нашим людям подкидывал, а своим только молитвы. У кого камень или ветку в кулаке заметят — сразу на расправу. Так вот он людей любил. И всё же на любое мясо зубы найдутся. Пришлось богам на время распри забыть, вместе собраться и потопить его остров вместе со всеми людишками. А без паствы богу тяжко, своей силы только на себя хватает, а горы двигать уже не получится. После этого с Прометеем разговор был хоть и не короткий, но сильно невежливый.

— Знаю, — кивнул Ист. — К скале его приковали и послали орла печень клевать.

— Орла, положим, не было, — поправил Хийси, — Прометей на скале сам помер. А вот откуда ты прочее знаешь? Эта легенда не ваша, у дер Наста на кухне такого не рассказывали.

— Я… — Ист покраснел, — ещё два года назад, когда ты меня научил заклятию Длинного уха, лекции начал подслушивать в Соломониках. Всякую там автогнозию и агафологию я просто не понял и бросил, а вот священную историю и агиографию прошёл весь курс.

— Вот оно как, — усмехнулся Хийси. — Я-то думаю, пусть ребёнок поспит, а он свернулся калачиком, кулак под голову и лекции в университете слушает. Хитёр, заяц.

Из-за кустов, окружавших полянку, появились двое молодых и очень похожих людей. По виду горожане, торговцы средней руки. Скуластые лица указывали уроженцев востока. Тот, что шёл впереди, при виде сидящих у источника приостановился было, но второй подтолкнул его в плечо.

— Иди, иди, при свидетелях надёжнее будет.

— Так я и иду, — огрызался первый.

Парни подошли к источнику, присели у криницы, напротив Хийси и Иста. Никто ни с кем не поздоровался, Хийси хранил невозмутимое молчание. Ист ловил на себе заинтересованные взгляды, но его никто ни о чём не спросил, и он счёл за благо тоже промолчать.

— Ну… — требовательно произнёс тот, кто привёл напарника.

— Правду я говорил, правду. Видишь же, здесь повторяю.

— Ты мне это повтори, руку в источник опустив. А на бережку болтать мастаков много.

— Хорошо… — процедил первый, — я тебе ещё это попомню.

Он коснулся костяшками зажатых в кулак пальцев плавно текущей струи и тут же отдёрнул руку.

— Глубже! — потребовал второй.

— И так хорошо…

— Я велел — глубже! — Парень ухватил напарника за локоть и силой макнул его руку в источник.

Вопль разнёсся далеко окрест.

— Теперь говори.

— Пра-авду говорил!..

Мучимый выдернул руку из воды. Кисть страшно распухла, кожа с пальцев и ладони облезла и болталась белёсыми клочьями. Мясо на запястье пузырилось багряными язвами, словно не просто в кипяток попала рука, а в бурлящую кислоту.

Вода в роднике оставалась такой же чистой и спокойной, по песчаному дну ползали ручейники. Ист не выдержал и ещё раз потрогал воду. Горячо, но терпеть можно. В глазах у парней мелькнул испуг. Хийси довольно усмехнулся.

Парни поспешно поднялись и, так ни слова и не сказав сидящим, канули за кусты. Первый придерживал правой рукой покалеченную левую. Второй парень со слегка смущённым видом торопился сзади.

— Вот видишь, — твердил он, — теперь я тебе верю.

— Как тебе эти молодчики? — спросил Хийси, когда неожиданные гости скрылись.

— Кто это? — задал Ист встречный вопрос.

— Ты их знать должен, раз в Соломониках учился. Это же покровители города: Нот и Зефир. Как их там изображают? Один юноша, второй — глубокий старик. А они близнецы. Науки их никогда не интересовали, зря в университете им хвалу возносят. Вот потаскушки, что в монастыре живут, — это другое дело. Удивляться тут нечему: боги те же люди, только поганей, потому что над ними никого нет и, значит, стесняться некого. Бог — это не тот, кто особо хорош, а тот, у кого силы достало наверх забраться. Между прочим, братья эти друг друга любят нежно, даром что мучают себя и подлянки устраивают. А когда они впервые по тропе шли, так помогали друг другу, поддерживали, в обнимку тащились. В одиночку бы не добрались, жидковаты были, а вдвоём — вот они.

— Удивительно всё это… — задумчиво произнёс Ист. — Я не о себе, в это мне пока просто не верится. А вот что мир не таким оказался, как думалось… и боги. Что же тогда на свете прочно стоит?

— Мир стоит прочно. Правда непоколебима. Жизнь на земле. — Хийси произносил слова медленно и торжественно. — Каждый день начинается с утра — это тоже прочно. А смысл жизни в том, чтобы подняться за минуту до рассвета, взглянуть на восход, вдохнуть чистого воздуха и понять, что ты живой в живом мире. Я это впервые осознал, когда рану в груди залечил и заново на свет выбрался. Другой правды в мире нет, или же она так сокровенна, что никто из богов её не достиг.

— Это понятно… — Ист никак не мог собраться с мыслями. — Но вот ты говоришь, я теперь тоже бог. Да не может быть, чтобы это так просто было. Ну, выдержал я это испытание, сам не заметил, что выдержал, и что же — это всё? На богах мир держится, а я как был никем, так и остался. Что мне теперь делать, если я взаправду богом стал?

— А ничего не делать или что угодно; как больше нравится. Захочешь, откроешься людям, храмы тебе выстроят. Не захочешь — так живи. А что до тебя дела никому нет, так это ты ошибаешься. Храм Гунгурда всю свою мощь выложил, чтобы тебя в силки поймать. Этого мало? Но пока ты там один бушевал, это касалось только смертных магов. А вот когда я в чужой храм за тобой полез, то это куда серьёзнее будет. Это уже объявление войны. А ты знаешь, милок, что такое война между богами? Как говорится: паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Снегард твой родной недавно в осаде был. Кёниг отбиться сумел, а вот мой лес, где мы с тобой жили, огнём пожгло. Думаешь, тот лес мог так просто сгореть? Я за ним следил, ухаживал, берёг, а он взял и сгорел. Без Гунгурда там не обошлось, он любит огнём счёты сводить. А ты у него теперь на особой заметке. Потому я и потащил тебя сюда прежде времени.

— А помириться?.. — растерянно спросил Ист.

— Если бы я тебя с головой выдал, так, может, и помирились бы, а теперь уж поздно, война началась. Востри свой меч, только помни, его Гунгурд ковал, так что при хозяине меча лучше не доставай. Всё понял? Тогда пошли домой. Делать нам тут нечего, клясться на источнике я не привык, я и без того не вру; яблока с проклятого дерева захочешь — сам сюда в другой раз явишься. Только учти, ты теперь во всём за себя отвечать должен. И с Гунгурдом тебе теперь тоже самому разбираться. Помощи от меня больше не будет: смешно бога за руку водить, словно младенца на помочах. А соскучишься, поговорить захочешь или совета послушать — то, как меня найти, знаешь. Я своё дело сделал, теперь мне только смотреть осталось, что у тебя получится. Вот разве что познакомить тебя кое с кем.

Хийси поднялся и пошёл в лес. Ист потерянно потащился следом.

Ушли они совсем недалеко, нарядное древо проклятия было видно сквозь редкий кустарник, когда перед ними открылась новая полянка, в центре которой громоздился гранитный валун: скала в три человеческих роста высотой. В северных краях такие частенько попадались в лесу, а то и посреди поля, поскольку ни огонь, ни сосновые клинья не могли разбить замшелую громаду. Эта скала отличалась лишь одним: на крутом, почти отвесном боку было выбито, врезано в камень размашистое пятно, напоминающее человеческую фигуру, что словно распласталась на сером граните. Под самой выбоиной, у подножия валуна, выпрямившись и надменно глядя поверх голов подходивших, стоял высокий толстый мужчина в длиннополом парчовом халате. Всё в его внешности возмущало и привлекало взгляд: нос, напоминающий орлиный клюв, бездонные агатовые глаза, чёрные, без единой проседи, волосы, уложенные в причёску, которой бы позавидовала иная модница, и особенно крашенная хной на персидский манер борода, ещё не остывшая от прикосновения щипцов для завивки.

Хийси молча подошёл и остановился напротив незнакомца, которому не доставал и до плеча.

— Приветствую тебя, Хувава! — прогудел краснобородый. — Я вижу, старый зверь снова выполз на тропу. Да ещё и не один… — Агатовые глаза скользнули по Исту.

— Здравствуй и ты, — проскрипел Хийси недовольно.

Ист понимал, чем недоволен учитель. Встречный назвал его по имени в присутствии постороннего, а это — прямое пожелание зла. Незачем зря разглашать магические имена.

— Я-то здоров, клянусь источником, а вот некоторым не мешало бы вспомнить былое. Не болят старые раны, Хувава? Видно, память стала тебе изменять, что ты решил дважды свалиться в одну яму. Это и есть твой выкормыш? И зачем ты его приволок сюда?

— Я его не волок, он поднялся сам, — отрезал Хийси.

— Вот как?.. Тогда ты поступил ещё глупее. Прошлый раз тебя костяным топориком корябали, а у этого молодчика настоящий меч. Краденый, правда, так краденое ещё хлеще бьёт.

— Я никогда и ничего не крал! — произнёс Ист, шагнув вперёд. Он уже понял, с кем разговаривает Хийси, и неожиданно ему стало легко и совсем не страшно. Ведь перед ним тот же человек, только поганей, потому что над ним нет надзирателя, а совестью в душе он обзавестись не удосужился.

— Не смей врать рядом с источником!

— Я никогда ничего не крал! — упрямо повторил Ист.

— Он говорит правду, — спокойно сообщил Хийси. — Мальчику нет ещё двадцати, и он не мог участвовать в старых делах.

— Что ж. — Краснобородый Гунгурд наклонился вперёд. — Я беру свои слова обратно и дарю тебе мой меч, всё равно храм уже не восстановишь. Будет забавно посмотреть, как ты распорядишься подарком.

— Послушай, — Хийси шагнул вперёд. — Мы пришли к тебе мириться. Ты знаешь, что не сумеешь справиться со мной, поэтому давай заключим мир, и я не буду интересоваться, почему сгорел мой лес и отчего случилось землетрясение в Раджпуре.

— С одним я не справлюсь, а вот с двумя — запросто. И попомни мои слова: я не зря назначил тебе встречу возле этого камня. Пройдёт совсем немного времени, и я подвешу на нём твоего выкормыша! Боюсь только, что тебя уже не будет в живых. Всё-таки в руках у твоего убийцы будет не заострённая костяга, а мой подарок. Ты знаешь, Хувава, я работаю хорошо.

Краснобородый вскинул руку, полыхнуло пламя, а когда дым рассеялся, возле камня никого не было.

— Пойдём, — тихо проговорил Хийси. — Ты — искать свою Риту, а я новую берлогу устраивать. — Хийси помолчал и совсем тихо добавил: — И постарайся, чтобы пророчество Гунгурда не сбылось.

— Учитель, я с тобой!

— Нет. У нас теперь разные пути. Видишь, тропа раздваивается. Значит, мы уже на земле. Тебе направо, так ты окажешься совсем рядом с Норгаем. Кстати, когда захочешь пройти по нижнему пути, то знай, что там всё так же, как и на верхнем. Только там бьёт источник лжи и растёт древо мудрости. Его плоды не трогай, пусть их Парпляк жрёт. Но оружие там тоже надо будет отдать.

— Меч! — вспомнил Ист, но тут же почувствовал, что меч ему возвращён, и во всякое мгновение рука может почувствовать его тяжесть.

Но за то мгновение, что Ист думал об оружии, Хийси шагнул в сторону и скрылся из виду. Ист постоял немного на развилке, а потом свернул направо.

Глава 5

Источник лжи

В Норгае Ист задержался ненадолго. Город уже пришёл в чувство после молодецкого налёта ушкуйников, базар шумел как прежде, а центр, особенно пострадавший от огня, пропах извёсткой и глиняной пылью: дома возвращали себе прежний нарядный вид.

Пожар обошёл дом Роксаланы стороной, но и в нём тоже шёл ремонт: сновали припудренные известью штукатуры, взмахивал длинной кистью маляр, мозаичники вперебой стучали молоточками. Ист разыскал распорядителя работ: пожилого, задёрганного заботами человека и спросил о хозяйке.

— Не знаю, почтеннейший, — ответил тот. — Дом продаётся, хозяйка уехала, управляющий тоже в отъезде, выбирает мрамор для фонтана, а то каменотёсы предлагают такой товар, что стыдно смотреть.

— Куда уехала? — спросил Ист, вкладывая в ладонь собеседника тяжёлую серебряную монету. На этот раз Ист был при деньгах; пришлось распотрошить зарытый в одном из лесов старинный клад. Свою внешность Ист тоже изменил, памятуя, что слишком много людей созерцали его заключённым в кристалл медленного времени, и совершенно незачем рисковать, что какой-нибудь прохожий узнает бежавшего пленника. Сейчас с распорядителем работ разговаривал немолодой мужчина, одетый в штаны и куртку из некрашеной холстины. В дорогу так одевается кто угодно: бродячий мастеровой, небогатый купец, даже мелкий чиновник. Но монета, которую получил приказчик — нездешняя и явно древнего чекана, — вызывала подозрения. В глазах приказчика мелькнула искра, он попытал монету на зуб и постно ответил:

— Трудно сказать. Я человек маленький, мне приказывают, я исполняю приказы. Иной раз, конечно, услышишь не предназначенное твоим ушам, так это лучше забыть. Опасно раздражать сильных мира сего.

— Может быть, это прочистит твою память? — спросил Ист, подавая вторую монету.

— Говорят, хозяйка якшалась с колдунами, — невпопад сообщил распорядитель, — а колдуны народ злопамятный, можно пострадать.

Ист достал третью монету.

— Если и она не поможет тебе вспомнить, я поищу иной способ освежить твою память.

— Что вы, почтеннейший!.. — всполошился старик, — я всего лишь прошу, чтобы вы не говорили другим, откуда вам стало известно…

— Я не скажу.

— Мне довольно вашего обещания. Куда уехала сама госпожа, никто не знает, а вот ковры, редкости и картины были ещё до нападения пиратов переданы купцам, отправившимся в Соломоники. Понимаете? Ещё ДО нападения.

— Нет, не понимаю, — сухо произнёс Ист. — И тебе я тоже советую забыть, что ты мне наболтал.

Четвёртая, притягательная, но явно чародейная монета весомо подкрепила последние слова.

Так Ист попал в древний город Соломоники, о котором столько слышал, где даже учился, но въявь ещё ни разу не бывал.

Город удобно лежал в долине, где степенный Артонум принимал в свои волны сбегающую с предгорий светлоструйную Валику. Две реки орошали поля и множество виноградников, всползавших едва ли не к самому хребту, откуда брала своё начало Валика. Город был богат: с севера по Артонуму сгоняли барки с хлебом, шли табуны ахидских коней и бесчисленные гурты овец, в горах плавили серебро и тягучий свинец, а снизу по реке доходила до Соломоник и морская торговля. И эта жемчужина принадлежала двум шкодливым парням, потасканным жизнью и озабоченным, кажется, только как бы похитрее досадить друг другу.

Изображения ветреных братьев встречались здесь на каждом углу. Важный пышнобородый Нот и юный красавец Зефир с детской улыбкой на пухлых губах. Каменные и вырезанные из светлого явора боги ничуть не напоминали самих себя в натуре.

И лишь потом Ист заметил, что не так велика власть слабосильных братьев. Слишком часто среди каменных домов в самом городе и в окрестностях, привыкших не опасаться чужеплеменных набегов, попадались капища, храмы и базилики, посвящённые иным богам, порой таким, чьё имя Ист прежде и не слыхивал. Кажется, не было такого бога, божка или духа, которому бы не поклонялись в Соломониках. Может быть, поэтому веротерпимые жители и выбрали в покровители себе братьев, которые, хочешь — не хочешь, вынуждены были терпеть всех прочих богов. А возможно, дело обстояло ещё проще: ведь непостоянные ветры покровительствовали не только мореходам, развратникам и учёным, но также ворам и торговцам.

Ист прибыл в город в разгар весенних сатурналий, когда не только общедоступные девы, но и всякий благополучный человек теряет голову и совершает такие поступки, о каких потом и самому неловко вспоминать. И хорошо, что принято в эти дни ходить в масках и наряжаться арапами, иноземцами и лесными духами, чтобы потом, когда вновь настанет время носить коричневое сукно, никто не мог сказать, будто видел тебя среди непотребного скакания в местах, недостойных доброго семьянина.

Разумеется, безнадёжно искать в городе человека во время карнавала, но зато не бывает более удобного случая, чтобы осмотреться и понять, куда попал. Какую бы глупость ты по незнанию ни совершил, маскарад всё спишет и скроет среди своих безумств.

В такие дни томные монашки из печально знаменитого монастыря, обычно предающиеся своему служению под строгим присмотром анактотелестов, выходят на улицы, и многие добродетельные девы, юные жёны и матери семейств, скрывшись под пёстрым домино, стараются превзойти их в изощрённейшем разврате, столь милом сердцу мудрых покровителей города.

Хотя до вечера было ещё далеко, а весной темнеет поздно, на улицах уже вовсю трещали факелы, на перекрёстках дымным пламенем разгорались бочонки со смолой, и отчаянные чумазые и прокоптелые мальчишки на спор прыгали через гудящее пламя. Где-то глухо рокотали литавры, стонала волынка и тянул надрывную песнь монохорд. Улицы быстро заполнялись разряженным народом, глаза призывно блестели сквозь прорези масок, улыбки на пунцовых от вина и похоти губах выдавали ожидание стыдной радости и чувство удивительной лёгкости и свободы, которое иначе было бы невозможно испытать. Сегодня дуют все ветры, и в умах смятение.

Ист постоял неподалёку от ворот монастыря, но зайти внутрь не решился. Здесь начинаются чужие владения, туда открыт путь всем, кроме него. Девственные потаскушки в белых, алых и лимонных платьях выходили за ворота, направляясь в город. Цвет платья указывал, какую именно форму разврата предпочитает девственница. Лица красавиц были скрыты масками, но мыслей они скрыть не умели, Ист ощущал чувства каждой проходившей мимо блудницы: истеричную радость, подогретое вином оживление и вялые скуденькие мысли, какие только и остаются у шлюх, занявшихся своим ремеслом в слишком юном возрасте. Казалось, что, если сорвать маску с любой монашенки на выбор, под чёрным шёлком откроется лицо безнадёжной идиотки с пустыми глазами, капризным ртом и струйкой слюны, стекающей по подбородку. Впрочем, Ист уже знал, что добрую половину послушниц ожидает в будущем дом скорби.

Ист развернулся и круто пошёл прочь. Разумеется, здесь Роксаланы быть не могло. Теперь Ист ясно понял, что она имела в виду, признаваясь в ненависти и вражде ордену девственных блудниц. Всякой нормальной женщине проще иметь дело с законченной и прожжённой проституткой, чем с таким невинным созданием.

По дороге к Исту не меньше десятка раз приставали разряженные девушки. Когда это оказывались окрестные крестьянки или мещаночки из предместий, ждущие лёгкого флирта или в крайнем случае тревожащего и притягательного любовного приключения, Ист отзывался на их заигрывания, произносил двусмысленные комплименты и, отшутившись, шёл дальше. К истеричным призывам профессионалок Ист оставался глух, они не вызывали у него ничего, кроме тягостного недоумения и рвотного привкуса в горле.

В самом городе было не меньше полутысячи каменных домов, и по меньшей мере столько же в предместьях и окрестностях. Осмотреть всё это за один день просто не представлялось возможным, но Ист продолжал бродить по переулкам и площадям, не оставляя надежды. Он проходил улицу за улицей, сворачивал в тупики, заглядывал в крошечные дворики, отмечая те дома, что были заперты и тихи. Ясно ведь, что Роксалана не станет принимать участия в игрищах. Потом, когда праздник пойдет на убыль, надо будет всего лишь ещё раз обойти молчаливые дома. Те из них, в которых объявятся купеческие конторы и многодетные семьи, можно будет откинуть, и тогда останутся лишь те особняки, которые и в будни и в праздники живут жизнью, скрытой от посторонних глаз.

В какое-то мгновение в голову Исту пришла шальная, недостойная мысль, что, быть может, все его построения неверны, и вовсе не потому Роксалана враждует с монастырём, что сама она добродетельна. Ведь он не знает о ней ровным счётом ничего. Знает лишь, что она богата, а богатство так просто не даётся. Знает, что были у неё счёты с храмом Гунгурда, а это тоже недоступно простому человеку.

Ист затряс головой, стараясь изгнать отвратительные рассуждения. В конце концов, учитель открыл, что в её душе были страх и любовь, но не было обмана. А Хийси каждого человека видит насквозь, и он не станет лгать ни из ложной жалости, ни ради высокой цели. А то, что Роксалана… то есть Рита, изменила своё имя, так сперва она не знала, насколько можно доверять Исту, а потом ей, должно быть, стало неловко признаваться…

Додумать мысль до конца Исту не дали.

На этот раз к нему пристала не искательница пикантных приключений и не одуревшая от разврата и листьев коки монашенка. Иста ухватил за руку мужчина, прекрасно одетый, завитой и напомаженный, в лёгкой маске, которая не скрывала лица, а лишь обводила большие карие глаза траурной каймой. Одет волоокий незнакомец был излишне тщательно, незаметно перейдя ту границу, за которой модная изысканность превращается в свою противоположность.

— Юноша, — проникновенно зарокотал он, — вы приезжий, не пытайтесь скрыть. Вы благородны, богаты, вы любимец фортуны в самом высоком смысле этого слова, но ваша любознательность выдаёт вас. Это не слова осуждения, избави меня мудрый Нот! Город и праздник воистину достойны вашего благородного внимания! Но позвольте предупредить вас: для чистой юности здесь расставлено немало ловушек. Вы можете обмануться в своих ожиданиях и сохранить прескверные воспоминания об этом дивном празднике. Если вы согласитесь, я был бы счастлив стать вашим проводником в сладостном лабиринте весенних мистерий.

— Но я не собирался…

— Понимаю! — вскричал лощёный. — Понимаю и целиком поддерживаю! Эти потаскухи воистину омерзительны и могут отвратить от радостей любви даже метельщика, не говоря уже о человеке утончённом, ценителе прекрасного. Но я собираюсь предложить вам нечто иное. Никакой грязи, уверяю вас! Наслаждения, которые вам станут доступны, не имеют никакого отношения к вульгарной пошлости, клянусь бородой премудрого Нота!

Ист усмехнулся, вспомнив голую прыщавую мордочку бога, чьей бородой клялся чичисбей, и, развернувшись, хотел отойти в сторону. Однако лощёный совершил какое-то неуловимое движение и уже вновь стоял перед ним, проникновенно глядя коричневыми глазами, в которых светилось одно лишь искреннее желание услужить клиенту, облагодетельствовать его, пусть даже против воли.

— Вы можете провести вечер в обществе несовершеннолетних красавиц, которые никогда в жизни не видели мужчины и даже не знают, что это такое! Понимаете? Никогда в жизни! Они покорны, послушны и прекрасно воспитаны. И сегодня вы сможете делать с ними всё, что угодно, хотя бы это и запрещалось установлениями богов. Вы поразили меня в самое сердце своим благородством, так что ради вас я готов нарушить любую присягу и клятвенное обещание…

Ист задёргался, пытаясь высвободиться из клейких объятий незнакомца. Тот не отпускал.

— Сегодняшний вечер не будет стоить вам ни обола… — журчал он. — Ведь сегодня карнавал, самый его пик!

— Я не хочу…

— Вы абсолютно правы… — ваша бесподобная деликатность, истинная жантильность, в жизни я не встречал никого разумней вашей светлости! — захлебнулся восторгом самозваный гид. — Но всё же послушайте совета: не отвергайте моего предложения. Вас ждёт тихая изящная музыка, ничуть не напоминающая терзающую слух какофонию улиц. Изысканная кухня и неповторимый аромат благородного общения умных людей…

Ист осторожно попытался проникнуть в мысли нежданного собеседника, и это удалось удивительно легко. Но там действительно не было ничего, кроме восторженного обожания клиента и желания угодить ему любым способом. Лощёный несомненно был сводником, но сводником странным, каких не знал ни один бордель мира. Неужели правда всё то, что рассказывают о тайных наслаждениях монастыря девственных блудниц? Ист не верил.

— …Вы тот, кого я всю жизнь мечтал встретить. Такой человек, как вы, не может быть клиентом, я вижу в вас друга. Юноша, вы подлинное произведение искусства, и мне хотелось бы подобрать вам достойное обрамление. Как бы вы отнеслись к тому, чтобы провести пусть не весь вечер, но пару часов в одном из лучших особняков города, куда закрыт вход непосвящённым и где…

Настойчивый собеседник безумно тяготил Иста, но избавиться от него не было никакой возможности, тот держался цепко, как репей. В лесу Ист просто свернул бы на одну из тайных троп, так что удивлённому своднику почудилось бы, что Ист попросту бесследно растворился в воздухе. Но тут был город, с безжизненными булыжными мостовыми, не умеющими хранить память о прошедших по ним. В городе всюду была одна тропа — та, что заставляла кружить по городу. И эту тропу пронырливый служитель священного вертепа знал досконально, словно постель любой из своих нимфеток.

Положение складывалось не опасное, но абсолютно безвыходное и напрочь дурацкое. Ист уже не вертел головой, ища путей к отступлению, а начинал серьёзно подумывать, не стукнуть ли приятного собеседника по макушке и не сбежать ли, пока тот будет собирать рассыпанные чувства. Всё-таки здесь не храм, и вряд ли это можно будет считать объявлением войны. Хотя в любом случае такой поступок не прибавит ему любви хозяев засахаренного молодчика. Очень не хотелось всякое дело начинать с побоища. И на этот раз Исту удалось избежать рукоприкладства. Словно день назад, на последнем уроке старого Хийси, Ист увидел дорогу. Два пути: верхний и нижний — оставались и здесь, распластанный по земле город не сумел затоптать их! Секунду Ист боролся с безумным видением, будто неотвязный анактотелест последует за ним по дороге богов и будет хватать за локоть, неуёмно льстить, упрашивать и унижаться, и придётся бить его кулаком в чистый безмысленный лоб, чтобы честные карие глаза перестали смотреть на него с таким хищным обожанием.

Однако всё обошлось. Ист шагнул на тропу и, ещё стоя в городе, наблюдал, как замер на полуслове лощёный, как он таращит зенки, пытаясь осознать, что же произошло, и как, поняв, в чём дело, с неслышным стоном вцепляется в скользкие напомаженные волосы и терзает их, калеча безукоризненную куафюру. В его жестах и лице сквозило такое неприкрытое отчаяние, что Ист в недоумении замер. Неужто все те слова, что говорил сводник, — истинны?

Ист ещё раз попытался проникнуть вглубь пустодельных мыслишек своего недавнего собеседника. Теперь ему никто не мешал, и Ист почувствовал, что под налётом внешних благоглупостей лежит ещё что-то, плотно и умело скрытое.

И только тогда Исту открылась тайная подоплёка произошедшего.

Пора наконец забыть недавнюю спокойную жизнь. Он больше не мальчик Ист, неприметно живущий в берлоге старого Хийси. Он бог, и весть о том, что явился новый бог, уже, конечно, облетела и бессмертных, и их служителей. Можно представить, какие силы пришли в действие, какие планы строятся, какие завязываются интриги!.. Вряд ли его выследили, Хийси говорил, что это невозможно, но братья-ветры видели его возле источника, знают его истинный облик, который он не потрудился изменить, рассчитывая, что в Соломониках его никто не узнает. И скорее всего, кто-то из мелких магов, служителей Нота и Зефира, признал неосторожного растяпу. Трудно сказать, что ждало бы Иста в тайном притоне; скорее всего, жрец не лгал, и всё было бы именно так, как обещано, но шкодливые братья обрели бы над ним какую-то лишь им ведомую власть. «У них свои хитрости», — учил Хийси, и этот урок не следует забывать. Хвала богам — Ист усмехнулся неожиданной странности этих слов, — что на этот раз здравый смысл не подвел его. А то бы увяз коготок не пойми в чём — и… прощай, птаха.

Взламывать мысли мага Ист не стал, тот несомненно почувствовал бы, что с ним происходит. Ист всего лишь пожал плечами, и повернулся к городу спиной, и сделал второй шаг по тропе.

На этот раз Ист попал на тропу, ведущую вниз. Ист не выбирал её специально, просто на неё оказалось легче шагнуть. И теперь он без тени колебания направился вперёд. Всё равно когда-нибудь туда придётся сходить, хотя вряд ли судьба дарует ему там что-то вовсе неожиданное.

Идти было удивительно легко, то ли оттого, что Ист уже выдержал испытание, то ли потому, что под горку вообще катиться легче. Хотя и здесь дорога казалась прямой и единственно возможной. Мир точно так же свернулся в трубу, а потом раскрылся, явив полянку, дерево, родник и стража с кнутом из кожи гиппопотама. Ростом и фигурой Кебер был идеально схож с братом, одинаковы были и лица, и лишь волосы различали их. Кебер был белокур, а недлинная борода густо кудрявилась на щеках. Ист поздоровался и, не дожидаясь напоминания, отдал меч.

Источник меж корней дерева бил ровно и сильно, так же плясали на дне песчинки и ползали закованные в собственные жилища ручейники. Ист коснулся воды пальцами… — никакого эффекта, вода как вода, с виду чистая. Разумеется, пить Ист не стал: тело эта водица, конечно, не сожжёт, а вот душу…

— А что, пил кто-нибудь отсюда? — спросил Ист, повернувшись к стражу.

— Мокрида пила, — ответствовал тот. — Брюхо лечила.

— И как?

— Говорит — сладкая. А брюхо и впрямь прошло. Здешняя вода от ожогов хороша.

— А яблоки?

— Их многие ели и с собой уносили, людей кормить. — Кебер был нескрываемо обрадован, что гость разговаривает с ним на равных. Очевидно, стражу было очень скучно тысячелетиями торчать здесь в одиночестве.

— Сам-то их пробовал?

— А как же! С древа мудрости да не откусить!.. Вот только кислые они — оскома кишки сводит. Зато как разжуёшь — лёгкость в мыслях появляется необычайная и начинаешь такое говорить, что и пьяному не померещится. И главное — всё понимаешь, будто там смысл сокровенный лежит.

— Это как?

— Да попросту становится очевидным, что динамизация и секуляризация детерминируют вектор освобождения от апории, ставшей фактором бурной пессимистической иррационалистской экспансии, — с готовностью отстрелил воин.

— Теперь — ясно… — протянул Ист. — Адиафорические и азоогенические науки! Я-то гадаю, откуда они берутся!.. А они возле источника лжи самостийно произрастают. Ты смотри, осторожнее с этой штукой.

— Да уж знаю. Ежели их переесть — служба на ум не пойдёт. Станешь исключительно акидопейрастикой интересоваться.

— Чем?.. — не удержался Ист.

— Наука такая. Повествует о приложении акупунктуры к диагностике.

— Боюсь, ты уже этой пакости переел, — покачал головой Ист.

— Никак нет! Службу помню.

— Ну, помни… — Ист склонился над источником. Там, в прозрачной, дивно чистой глубине чётко, словно на картине придворного живописца, вырисовывались ворота. Вернее, не сами ворота, а лишь их отражение. Створки, сработанные из витого рыбьего зуба и мутно-прозрачного рога, вздымались к опрокинутому небу, очевидно ненужные здесь, поскольку стояли среди пустого места, и, существуй они не в воображении, а на самом деле, всякий мог бы обойти их хоть справа, хоть слева. Однако реальная поляна была пуста, лишь из источника дразнило изображение ворот — костяных и роговых в одно и то же время.

— Что это? — спросил Ист.

Кебер неспешно подошёл, взглянул на ворота, скрытые лживыми глубинами, и сплюнул в родник.

— А бес его знает… Виднеется, а что — никто не ведает. Болтают всякое, да ты небось и сам подобные байки слыхал. А я так скажу: на то он и источник лжи, чтобы показывать то, чего нет. И долго в него смотреть тоже не надо. От этого ложные мнения появляются и больные фантазии.

Ист согласно кивнул и отвёл взгляд от водной поверхности, под которой как бы подразумевалась ложная глубина. Фальшивые видения источника ещё блазнили взгляд, и в первое мгновение Ист не сообразил, что на поляне, кроме него и Кебера, стоит ещё один человек — девушка лет семнадцати. На ней был лёгкий праздничный наряд, странный и неожиданный, подходящий для танцев в блестящем обществе, а никак не для прогулок по лесным полянам. Девушка смотрела на Иста и улыбалась. Неожиданно для самого себя Ист отметил, что улыбка у незнакомки радостная и очень добрая. Девушка не казалась ни удивлённой, ни испуганной, она глядела на Иста, как смотрят на старого друга, которого очень рады видеть. Это было тем более удивительно, что Ист совершенно твёрдо знал, что прежде они с юной красавицей не встречались.

Девушка порывисто шагнула вперёд, на мгновение замялась, а потом решительно произнесла:

— Здравствуй, молодой бог. Меня зовут Амрита. Надеюсь, ты знаешь, кто я такая. Я хотела тебя видеть, и я тебя нашла. Я рада тебе, честное слово! Как я могу тебя называть?

Ещё бы ему не знать, кто такая Амрита! Последняя из великих богинь, которую равно почитают во всём мире. Учитель, рассказывая о новых богах, частенько упоминал её имя, повторяя, что из всех богов только трое по-настоящему могли бы померяться с ним силами — это Гунгурд, тяжкодумный Фран, который никогда и ни во что не вмешивается, и богиня любви Амрита. Недаром именно с Амритой договорился Хийси поставить стражей у источников, чтобы не случалось свар в обители богов. Вот, значит, какова Амрита… тысячелетия не оставили на ней следа. Хотя так и должно быть, недаром во все времена и у всех народов покровительница любви юна и прекрасна. Должно же хоть что-то в людских представлениях оказаться правдой!

— Меня зовут Ист… — смущённо выдавил юноша.

Амрита звонко расхохоталась.

— Чудеса! — воскликнула она. — Мы стоим у источника лжи и при этом умудрились до сих пор не произнести ни одного слова неправды! В таком случае мне остаётся признаться, что ты мне нравишься. Можешь не верить, но это тоже правда.

Ист сдержано поклонился. Он решительно не знал, как вести себя с сумасбродной богиней. Амрита оказалась вовсе не такой, как представлялось ему, когда Ист слушал рассказы, мифы и легенды множества народов.

Амрита решительно уселась на землю, опустила ноги в родник.

— Шустрый ты, — сообщила она. — Знаешь, сколько я за тобой бегала? А здешняя вода и усталость умеет обманывать. Пусть ноги отдохнут, хоть и не по-настоящему, а всё приятно.

Ист стоял, не зная, как себя вести.

— Да ты садись. — Богиня хлопнула ладонью по траве, совершенно тем же движением, как снегардские девчонки хлопали по скамье, разрешая знакомому парню присесть рядом.

Ист устроился поблизости, шагах в двух. Ноги, прямо как были, в несуществующих башмаках, он сунул в воду. Прикосновение родниковой струи было ласковым и совершенно не холодным. Неожиданно Ист сообразил, что богиню его призрачный наряд ну никак не может обмануть… И хотя он понимал, что богиня видывала и не такое, но чувство неловкости залило его лицо пунцовым цветом. Ист наклонился, пытаясь прикрыться от понимающего взгляда Амриты.

— Всё-таки ты ещё почти человек, — нежно произнесла богиня. — Не бойся, здесь источник лжи, здесь можно обмануть даже бога. Я ничего не вижу. Жаль, что в этой малости ты всё-таки обманываешь меня, но я не в обиде. Любовь — это всегда немножко обман, любящий знает, что его подруга вовсе не тот ангел, что представляется ему, но он хочет обмануться, и он обманывается. Если тебе стыдно быть со мной самим собою, то мы будем встречаться только здесь. Правда, тут нельзя говорить о делах, а делать это нам придётся. Жирномордый Гунгурд готов сожрать тебя живьём.

— Подавится, — многообещающе протянул Ист.

— Возможно, — уклончиво согласилась Амрита. — Я не знаю пределов твоей силы, хотя уже все бессмертные слышали, как ты поднимался по небесной тропе. Однако помни, что бессмертного всё равно можно убить, а Гунгурд — великий мастер убивать. Я бы не хотела видеть тебя мёртвым.

Одним неуловимым движением девушка скинула платье и, разбрызгивая солнечные искры, упала в родниковую ванну. Поднялась, дразняще и насмешливо глядя на Иста, ладонями провела от груди к бёдрам, сгоняя капли лживой воды. Ист замер, стараясь смотреть только в лицо Амрите, не видеть божественно-молодого тела.

— Ты прелесть! — засмеялась богиня. — И я люблю тебя. Я влюбилась в тебя с первой минуты. Ты ведь не осуждаешь меня за это? Я Амрита, я не умею иначе.

— Как я могу… осуждать, — выдавил Ист. — Только… ты тоже не сердись, великая, но у меня есть любимая женщина.

— И только-то? — Казалось, Амрита ничуть не была огорчена. — Неужели ты думаешь, что я могу ревновать к какой-то женщине? Мне больно огорчать тебя, мальчик, но ведь твоя любимая смертна. Нет-нет, я не знаю, кто она, но почему-то думаю, что вряд ли ты влюблён в Мокриду. Люби свою красавицу, а с тобой мы будем друзьями. А потом я постараюсь помочь тебе, когда ты обнаружишь, что смертная женщина через двадцать лет совсем не та, что была в юности.

— Не надо, — тихо попросил Ист. — Лучше оденься, а то Кебер смотрит.

Амрита порывисто шагнула вперёд, наклонившись, обхватила ладонями голову сидящего Иста, прижала к своей груди.

— Спасибо, милый, — жарко шепнула она. — Если б ты знал, как я благодарна тебе за эти последние слова, хотя Кебер и не пытается подглядывать за нами, и не потому что знает своё место, а просто такой он человек. Но ты ведь на самом деле думал обо мне.

— Не надо, — повторил Ист, беспомощно стараясь отодвинуть лицо от девичьей груди, прижатой к самым его губам.

Он уже не надеялся, что страстная богиня отпустит его добром, но Амрита неожиданно отшагнула назад и прошептала совсем иным, успокаивающим тоном:

— Ну что ты, вот, гляди, я уже одеваюсь.

Легкомысленное платьице, сброшенное минуту назад, словно само собой облекло фигуру бессмертной. Подол сразу намок в ручье, ткань потемнела. Отражение ворот задрожало, размазанное прикосновением ткани.

— Не обижайся, — вдруг попросила Амрита, хотя Исту казалось, что это отвергнутой богине впору чувствовать себя оскорблённой. — Просто не думай о том, что я тут наболтала. Я говорила искренне, но ведь здесь источник лжи, а мне так хотелось обмануться.

— Ты прямо на воротах стоишь, — произнёс Ист, чтобы сказать хоть что-то.

— Пусть. — Амрита небрежно махнула рукой. — Я часто тут купаюсь, и иногда мне кажется, что ворота сейчас распахнутся и я провалюсь туда. Хотя это тоже ложь, ворота не откроются.

— Тогда зачем они там?

Амрита, расплескав отражение, шагнула к другому берегу криницы, села так, чтобы можно было глядеть Исту в глаза.

— Ты хочешь правду или сладкую сказку о загробном мире, покорном богам? Этих сказок много, и все они родились здесь.

— Сказки я слышал там. — Ист кивнул в сторону тропы.

— Значит, здесь, — последнее слово богиня произнесла особым тоном, — ты надеешься узнать истину? Хорошо. Одна капля правды на океан сладкого обмана. Она придаст океану горчинку, пикантность, без которой нельзя по-настоящему радоваться жизни. Ложь без примеси горькой правды кажется слащавой и неубедительной. Ну так узнай горькую правду: там ничего нет! Люди умирают навсегда, и боги тоже навсегда умирают. Над ручьём нет дверей, никто и никогда не уходил туда. Жизнь только тут, другой не будет. Ты не ожидал такого, молодой бог? Не предполагал, что именно здесь найдёшь истину, способную перевернуть мироздание? Но если вдуматься, то так и должно быть. Иначе жизнь потеряет смысл, ненужной станет месть и ненависть, пропадёт счастье и любовь. Всякое чувство ничто, если его длить вечно. Только сейчас, когда я знаю, что ни единого мгновения нельзя прожить заново, я могу любить по-настоящему, однажды и на всю единственную жизнь. Теперь ты мне веришь?

— Я тебе верю, — Ист отрицательно качнул головой, — только многого ли стоит вера, родившаяся здесь?

Оказывается, Амрита умела замечательно смеяться, весело и без малейшей фальши. Никто из магов так не умел, тайные мысли отравляли смех.

— Ты забавник! — отсмеявшись, воскликнула богиня и тут же, посерьёзнев, спросила: — Это ничего, что я так о тебе?

— Ну что ты.

Амрита поднялась, перешла ручей.

— Я пойду, — сообщила она словно самой себе. — Закачусь сейчас в какой-нибудь город побогаче, в самый шумный трактир, и такое там устрою! Влюблю в себя всех без разбора — и пусть мучаются. Что же мне — одной страдать?

— Прости. Я не хотел, — повинился Ист.

— Да, я знаю. Я знаю больше, чем тебе кажется. Думаешь, я отпустила бы тебя так просто? Но я ведь вижу, что ты на самом деле любишь свою смертную. А я не была бы богиней любви, если бы умела убивать чужую любовь. — Амрита наклонилась ко всё ещё сидящему Исту и доверительно мурлыкнула: — Это мой большой недостаток.

Ист поспешно поднялся, но Амрита уже не пыталась обнимать его. Она всего лишь протянула невесть откуда взявшуюся скорлупку каури:

— Если я тебе понадоблюсь, зажми её в кулаке и шепни моё имя. Я услышу.

— Это для смертных, — возразил Ист. — Я сумею позвать тебя и так.

— Боишься, что я тебя выслежу? — Богиня ничуть не была обескуражена. — Но ведь ты влюблён, и значит, всё равно чуть-чуть мой. Пока ты по-настоящему любишь, мне будет нетрудно найти тебя. А если вдруг на твою долю выпадет разочарование, то я надеюсь, ты вспомнишь сумасбродную девчонку, которой выпал случай влюбиться в тебя здесь, где самые искренние слова всё равно оказываются ложью.

— Я не умею бояться. — Ист протянул руку, белоснежная ракушка легла в его ладонь. Амрита прощально улыбнулась, ступила на тропу.

— Только ничего мне не обещай!

— Не буду, — пообещал Ист.

Глава 6

Дорога к счастью

Домой Торп возвращаться не стал, что там делать, в бывшем доме? — а пошёл прямиком через Стылую Прорву, направляясь во вражеский Ансир. Ему и прежде приходилось хаживать по считавшемуся непроходимым болоту, в Ансире можно было легко продать незаконно добытую куницу или бобра, а потом потратить денежки в кабаке или в постели у сдобной вдовицы. Однако на этот раз он не задержался во владениях повелителя огня, а быстренько перебрался в вольный Хольмгард, где, нанявшись гребцом, переправился через пролив, в знаменитый своими винами Монстрель. Не хотелось оставаться в северных краях, где в любую минуту скверный случай мог свести с бывшим повелителем. Не важно, что лесной дух снял с него княжий ошейник, для дер Наста Торп отныне дезертир, и их первая встреча несомненно станет для беглого мужика последней.

Неделю Торп батрачил на сборе винограда, потом сумел сговориться с мельником и нанялся в работники. Не так это было и трудно — сговориться; что мукомол, что кузнец — всё люди прóклятые, якшающиеся с чёрной механической силой. Люди богобоязненные таких мест сторонятся. Кто на мельнице без дела час проведёт, тот разом тридцать три греха на душу принимает. Те мужики, что позажиточней, старались сами на мельнице не появляться, просили, чтобы за хлебом приезжал работник с мельницы и муку по амбарам тоже развозил специальный человек. Эту несложную работу мельник и поручил исполнять пришлому батраку.

Торпу на мельнице понравилось: место несуетное, почти как дома. Вода журчала в коузах, падая на колесо, постукивала крупорушка, бегуны шуршали и поскрипывали о поставы. Звуки всё дельные, а пустой болботни кругом не водится, не с кем язык мозолить. Постепенно Торп приобвык к неумолчному машинному разговору, как до этого был привычен к шепотливой лесной тишине. Понемногу и к мельнице стал руки прикладывать. Жернова старался не трогать, а по деревянной части — всё мог, даже шестерню вырезать из светлой дубовой древесины. Старый Пехле одобрительно поглядывал на молчаливого работника и как-то даже обмолвился, что будь у него дочка…

Всё бы хорошо, но по ночам Торпа то и дело душило воспоминание о железном подарке кёнига. Душило в буквальном смысле слова, стягивая шею и не давая продохнуть. Торп крепился, обматывал горло вязаной шалюшкой, растирал бобровым салом — ничто не помогало, ночи обратились в сплошной кошмар. Подумывал уже к знахарке идти, но всё не выпадало случая. А потом и не нужно стало — сам узнал причину беды.

Подошла весна, и ночи стояли светлые, почти как в родных краях. Может, это и помогло проснуться, когда на уставшего Торпа напал очередной кошмар. Торп захрипел, забился и открыл глаза. Маленький человечек в потрёпанном камзольце немедленно отпустил Торпа и скакнул в сторону.

— Тебе кто позволил? — пискляво закричал он. — Спи немедля!

— Эх ты!.. — просипел Торп, держась за истерзанную шею. — Я тебе всякой еды оставлял, а ты душить. Такого среди домовых не водится. Совести у тебя нет.

— Какой я тебе домовой! — Коротышка затопал ногами и замахнулся на Торпа выхваченной откуда-то палкой. — Не бывает на свете домовых, суеверие это! Я великий волхв, маг и ворожей Сатар!

— Ежели ты волхв, — спросил Торп, прикидывая, чем бы запустить в незваного гостя, — то что тебе за дело до моего кадыка?

— Как это нету дела? Тебе что велено было? — счастья искать! А ты что вытворяешь? — на поганой мельнице засел и в ус не дуешь! Только от меня не скроешься, я всё знаю, мне каждый шепоток слышен. Да будь моя воля, я бы тебя давно удушил. Хитрый какой, под жерны заполз, думаешь, тебя тут никто не достанет?

Торп оставил мысль ушибить обидчика, просто сидел всклоченный, привычно растирал больную шею, разглядывал злобного карлика. Гном, что ли? Или эльф? — уши, вон, что у лисицы. Кто ж знал, что такие тут водятся? В родных местах ничего похожего Торпу не попадалось. Иной раз мелькнёт шишига или кикимора выползет на тропу. А чтобы в дом впереться, это только шуршавчики могли. Так они ж безобидные, шуршавчики-то…

— Так, значит, тебя Хийси послал?

— Меня никто не посылал! — задохнулся гневом карлик. — Я великий чародей, а не мальчишка! А из-за тебя должен бродить здесь, где моя сила вянет. Чтоб завтра тебя здесь не было! — Великий кроха Сатар вновь замахнулся палкой, и на этот раз Торп понял, что в руках у гнома не просто клюка, а витой посох мага. Неужто — действительно колдун?

— Уйду я, — сдался Торп. — Соберусь и завтра уйду.

— Сегодня!

— Хорошо, сегодня. Вообще отсюда уйду. Во Францию подамся, или, вот, Монстрель тут неподалёку.

Сатар злобно засмеялся и по-мышинному юркнул в сено.

* * *

Медное зеркало, начищенное до нестерпимого сияния, такое, что в жаркий день пускает отражённый луч на тысячу шагов, стояло на столе. В металлической глубине зелёными всполохами играло пламя свечи. Ясное зеркало, правдивое. Медь не станет лгать, она не приукрасит правду подобно серебру, не промолчит заносчиво, как золото, не ускользнёт от вопроса, как умеет ускользать бегучая ртуть. Зеркало предков, в которое смотрелись красавицы Вавилона и Ниневии, а перед ним тонкая свеча из воска диких пчёл.

— Зеркало, скажи, где мой любимый, куда ушёл от меня?

Гладкая медь молчит. Оно может найти любого человека, живого или мёртвого, но тот, о ком спрашивает хозяйка, — не простой человек, и он закрыт от всякого, вздумавшего наблюдать за ним. От кого он скрывается, от врагов или от страдающей хозяйки волшебного зеркальца? Скажи, честная медь!

Зеркало молчит.

Роксалана толчком отодвинула волшебную вещицу, со стоном опустила голову на руки. Всё напрасно, не помогло даже гадание, к которому так не хотелось прибегать. Что же делать? Охотница попала в собственный капкан, и теперь хоть свою душу рви зубами, лишь бы освободиться от нестерпимой тяжести в сердце. Что с ним? Быть может, он в беде? Гунгурд не простит оскорбителя. А тут ещё этот учитель… Ни один из великих магов, ни тем более богов ничего не станет делать просто так. Значит, мальчик зачем-то нужен. Что они вытворяют с тобой, Исти?

Ни малейшего шороха не раздалось в комнате, но что-то заставило Роксалану выпрямиться и быстро оглянуться. Сзади стояла укутанная в тёмное покрывало женщина.

— Слушаю, госпожа. — Роксалана согнула в поклоне гордую шею.

— Я вижу, ты занялась гаданием, — усмехнулась гостья.

— Иногда это приходится делать.

— От тебя кто-то сумел уйти?

— Нет, госпожа, такое было лишь однажды, но то был повелитель мечей дер Наст, а сейчас встречается одна мелочь. Жить становится скучно, госпожа.

— А куда подевалась твоя помощница?

— Вы говорите о Линте? Она никогда не была помощницей, а недавно она совершила кряду две грубых ошибки, упустив верную добычу и заставив меня взяться за зеркало. Линты больше нет. Да она и не умела ничего, в ней только и было, что нюх на деньги. Не стоит о ней жалеть.

— И всё-таки за кем ты так страстно охотишься?

— Пустяки, мелкий деревенский колдун. Меня просто взяла обида, и я решила во что бы то ни стало отыскать его. Соломоники старый город, но в его домах не встретить толкового привидения. Пусть появится хоть одно.

— Ты всегда была охоча до деревенских мальчиков. Боюсь, однако, что тебе придётся оставить на время твоего пастушка. У меня есть для тебя настоящая работа. Впрочем, утешься, это тоже деревенский мальчик. Только учти, тебе не удастся набить из него чучело, он нужен мне целым. Мальчик влюблён в какую-то дурёху, влюблён настолько, что умудрился отказать мне. Ты должна осторожненько раздавить эту любовь, закружить парня, а потом бросить, не слишком разочаровав в жизни. Понимаешь? За утешением он должен прийти ко мне. Впрочем, не мне тебя учить.

— Да, госпожа, я знаю свою работу.

— И повторяю, не вздумай коснуться его магии, она тебе не по зубам. Мальчик нужен мне целеньким.

— Я должна буду с ним переспать? — В голосе ведьмы промелькнуло нечто, заставившее Амриту удивлённо приподнять бровь.

— С каких пор тебя волнуют такие мелочи? Это я оставляю на твоё усмотрение. Мне ни к чему его невинность, мне нужна его магия.

— Я всё поняла, госпожа. Где я найду его?

— Если бы я знала… — В голосе богини проскользнуло что-то похожее на растерянность. — Его любимая живёт здесь, в Соломониках, но о ней я тоже ничего не могу сказать. Будем надеяться, что она не имеет отношения к храму.

— Мне не впервой сталкиваться с храмами, госпожа.

— Да уж, знаю. Кстати, как-нибудь расскажешь, что стряслось в Норгае. Чует моё сердце, там не обошлось без твоих нежных ручек.

— Не без того, госпожа. Но я вышла из последней истории чистой. Меня никто ни в чём не подозревает.

— Что-то, мне кажется, ты стала слишком самостоятельной. Впрочем, об этом после. Сейчас ты должна найти пастушонка и его девку. Запомни его хорошенько, чтобы узнать сразу, едва увидишь.

— Да… — Роксалана покачнулась, словно обмотанная тряпками булава рухнула ей на затылок.

— Эй, что с тобой? — Амрита шагнула вперёд. — Ты меня слышишь?

— Простите, госпожа. Просто слишком яркий образ. Я не успела сосредоточиться.

— Ну смотри. — Укутанная в покрывало фигура заколебалась, готовая исчезнуть. — Ищи как следует и помни, ты не Линта, у тебя не появится случая сделать две ошибки кряду.

— Да, госпожа. Я помню.

Видение богини медленно растаяло, а Роксалана ещё долго стояла, уронив бессильные руки. Медное вавилонское зеркало тускло поблёскивало на столе. Спрашивать его было незачем.

* * *

Прежде всего, надо было найти место, где можно безопасно жить. Сам Ист спокойно уснул бы под любой корягой, но Роксалана явно привыкла к комфорту, её в лес не приведёшь. И покуда в Соломониках догуливал своё безумный карнавал, Ист вновь отправился в Норгай. Выбор был прост: раз Роксалана жила здесь, значит город ей нравится. К тому же молодому богу вторгнуться в город — значит поссориться с его покровителем, а то и вовсе попасть в зависимость от него. Этого Ист никак не хотел и, ожегшись в Соломониках, решил действовать наверняка. Всё равно громовержец Гунгурд не простит мальчишку, значит с ним можно не церемониться. К тому же за Норгай злой бог не станет слишком крепко держаться, ведь храм разрушен, и сам Гунгурд говорил, что его уже не восстановить.

В Норгае Иста ждал неприятный сюрприз. Казалось бы, что́ может измениться за три дня, однако изменения случились. Как и прежде, в городе пахло краской и влажной штукатуркой, но рабочих на лесах почти не было видно. Зато чёрные от дыма стены храма были как муравьями облеплены трудящимся народом. Чудилось, будто весь город, позабыв о собственных делах, сбежался поднимать пострадавший от пожара храм. А по ночам городские кварталы обходили не просто привычные караулы. Во главе каждого патруля кошачьей поступью двигался храмовый служитель в коротком кафтане, круглой стальной шапочке и с кривым клинком на поясе. По всему было видно, что храм помирать не собирался.

Помрачневший Ист направился к мастерским, сгрудившимся на далёких окраинах. Здесь тоже царило оживление. Хибары кузнецов, ткачей и красильщиков не тронул ни огонь, ни вражеская рука, однако было видно, что весь мастеровой люд согнан на работы. Над кузнечной слободой расстилался дым, дробный перестук молотов терзал слух. Но не было видно оживлённых лиц, какие бывают у людей, получивших большой заказ. Не нужно быть волшебником, чтобы понять — работа идёт подневольная, не за совесть, не за деньги, а всего лишь за страх.

Среди атмосферы мрачного, безрадостного труда особо выделялись праздные фигуры соглядатаев. Они как бы ни во что не вмешивались, но их гнетущее присутствие ощущалось каждую минуту. Серые, неприметные людишки, не маги, не служители, не воины… Шпионы. Храм ненавидел городские предместья и боялся их, но уже не мог без них обойтись и потому следил за ними пристально и ревниво.

Мгновение Ист колебался, затем неприметно для посторонних глаз вернул себе настоящий облик и решительно направился к знакомой мастерской, где не так давно чинил меч Гунгурда, ещё не зная, чем закончится поход в храм.

Кузнец узнал Иста с первого взгляда, да и трудно было бы не узнать человека, из-за которого в медной бороде владельца мастерской прибавилось немало серебра. Вместе со всеми жителями славного Норгая ходил мастер смотреть на своего знакомца, заключённого в волшебный кристалл. Как и все в городе, слушал передаваемые шёпотом невероятные рассказы об освобождении пленника, доходили до него и фантастические домыслы, всевозможные предположения: кем бы мог быть неведомый юноша. Говорили, что это юный Жель — бог — покровитель стад, наказанный старшим братом, болтали о могучем чародее, вздумавшем низвергнуть богов, выдумывали ещё невесть что. Кузнец слушал, тряс головой и молчал, хотя ему было чем взбудоражить любопытство соседей. Однако и в бреду не вздумал бы умный коваль болтать на запретную тему, а слушая чужие измышления, истово мечтал, чтобы впредь боги, колдуны и прочие, недобрые к мастеровому люду повелители обходили стороной его дом и весь город Норгай.

Бессильно стукнув, опустился молот. Мастер разжал клещи и выпрямился. Железная полоса, из которой надлежало творить фрагмент узорной решётки, чернела на наковальне, теряя жар. Кузнец ждал, безучастно глядя на подходящего Иста, и так же терпеливо ожидал молотобоец, испробовавший в прошлый раз силу Истовой руки.

— Добрый день, мастер! — поздоровался Ист, шагнув под навес.

— Здравствуй и ты. — Кузнец, видимо, решил не отказываться от старого знакомства, тем более что человечишка, неумело переодетый в рабочее и бездельно ошивавшийся поблизости, тихо отлепился от забора и, съёжившись, заспешил по проулку. Терять было нечего, и кузнец спросил, глядя в глаза пришельцу: — Всё-таки решил сжить меня со света? Ну давай, чародей, говори, зачем явился?

— Хочу спросить: ты так и будешь гнуть спину перед бездельниками, умеющими только жрать чужое? Если храм столь могуч, как это говорят, почему он сам не куёт украшения своих стен и оружие своих воинов? А если он не может обойтись без тебя, почему ты, выходя в город, должен рисовать на щеках чёрные полосы в знак того, что ты как бы и не человек, а чудище, проклятое богами?

Бугристая рука, сжимавшая клещи, напряглась, однако кузнец промолчал.

— В прошлый раз ты говорил, что тебе не за что любить богов, так почему же ты работаешь на них? — настаивал Ист.

— Стража уже спешит сюда, — глухо промолвил кузнец. — Я верю, что ты расшвыряешь их голыми руками и уйдёшь, а мне уходить некуда. У меня семеро детей, и минуту назад, заговорив со мной, ты убил их всех.

— Их убил ты, когда впервые начертал на своём лице позорные знаки! А я хочу спасти их для новой жизни.

— Спаси сначала свою жизнь, — угрюмо усмехнулся кузнец, кивнув в конец улицы. Там, дружно пыля сапогами, бежали с полдесятка стражников из поспешно набранной городской гвардии и несколько храмовых смотрителей, прежде надзиравших за ходом работ.

Ист повернулся к вооружённым людям, поднял руку.

— Вы мне мешаете, — произнёс он. — Я хочу говорить с этим человеком без вас.

Бегущие остановились, с недоумением глядя на Иста.

— Как ты думаешь, — спросил Ист кузнеца, — к какому делу их приспособить?

— Они ни к какому делу не способны, — бесшабашно отозвался кузнец, успевший сообразить, что перед ним творится неведомое волшебство и, значит, караульные в драку не полезут. — Это же говно, а не люди.

— Ну тогда… — Ист на секунду задумался, — одолжите бочки у городских золотарей и вычистите все выгребные ямы в слободе. Когда выполните, доложитесь вот ему, а он укажет, что вам делать дальше. — Ист указал на кузнеца, который со злобным весельем внимал крамольным речам.

Стражники послушно развернулись и молча поспешили в сторону городской свалки, возле которой искони обитали золотари, крючники и прочая норгайская сволочь.

— Ты кто? — спросил кузнец, когда взгляд Иста вновь коснулся его.

— Я человек.

— То, что ты делаешь, под силу только богу.

— Вот что. — Ист шагнул ближе. — Слушай и запоминай. Нет на свете никаких богов, есть лишь обманщики, присвоившие это имя. И есть прогресс, который рано или поздно отменит всех богов. А вы все, мастеровые люди, — служители прогресса. Вы вращаете колёса, куёте металл, рубите корабли. На вас держится мир, а они пытаются вогнать вас в ничтожество. Вон храм Гунгурда — почему вы дозволили ему придавить весь город? Гоните их прочь!

Кузнец слушал молча, лицо его было тёмно. За спиной хозяина сопел молотобоец, и сразу было видно, что этот парень пойдёт за своим мастером, куда прикажут, и станет делать, что велят. Год за годом бить тяжёлой кувалдой вслед за молотком хозяина, не рассуждая, зная лишь одно — хозяин лучше понимает, как сковать вещь, — такое не проходит даром. И так ли велика разница между фанатиком, бьющим поклоны в храме, и этим парнем, слепо верящим, что мастер знает, куда надо бить?

Ист вскинул голову, отгоняя несвоевременную мысль, и в этот момент кузнец повернулся к подмастерью и приказал:

— Беги по слободе, собирай народ. Будут спрашивать: «Зачем?» — отвечай: «Истинное слово есть».

Парень прислонил молот к стене и побежал, загребая башмаками пыль.

Весть о возмущении кузнечной слободы облетела город в полчаса. Причём рассказы были изукрашены такими подробностями, что в них никто не поверил бы, если бы городские обыватели самолично не увидали гвардейский патруль и храмовых надзирателей, дружно катящих парашную бочку через центр города к мятежной слободе. На расспросы добровольные золотари не отвечали и лишь сопели от усердия. Тут уж приходилось верить в любую чертовщину, и когда слухи донесли, что возмущённая толпа направилась к храму, город обуяла паника.

Храмовую дружину мастеровые встретили почти у самых стен. Ист, идущий в центре толпы, издали учуял, что на этот раз к ним приближаются не просто воины. Все волшебники, что ещё остались в храме, сейчас были здесь. И вновь, как всегда, впереди шагал верховный жрец с витым посохом в руках. Две смерти за полгода ничему не научили твердолобых жрецов: раз в канонах записано, что верховный идёт в бой впереди всех, то верховный будет идти первым, хотя бы это и стоило ему жизни. Гунгурд — бог-воитель, он не потерпит уклоняющихся от сражения.

Вот только на этот раз впереди отряда был не старый Протт, умевший повелевать стихиями, и даже не богохранимый Кайрус, убитый злым северным магом. Новый первосвященник хотя и был чародеем, но не мог и сотой доли того, что умели его предшественники. Слишком большие потери понёс храм во время двух великих разорений. И всё-таки это была сила. Люди остановились, кто-то попятился.

Ист, борясь с желанием достать меч, шагнул вперёд, протянул руку с раскрытой ладонью, требовательно произнёс:

— Дай сюда!

Ничего не скажешь, даже этот жрец был недурным воином. Вместо того чтобы покориться приказу, он попытался ударить. Человека он, конечно, сумел бы достать, но Ист легко уклонился от неповоротливого жезла, а потом вырвал символ верховной власти из ладони противника.

— Кому сказано — дай!

Небрежным движением, каким крестьянин ломает хворост на костёр, Ист переломил витой скипетр о колено и зашвырнул обломки далеко в поле. По толпе прошёл единый многогрудый вздох. Кажется, равно напуганы были и храмовые служители, и их противники. Однако бунтовщики опомнились раньше. Из толпы вылетел пущенный меткой рукой булыжник, и верховный жрец упал с расколотой головой.

Этой единственной смерти хватило, чтобы окончательно сломить дружину, идущую за лёгкой победой. Служители бежали, побросав ритуальное оружие. Кто-то из мастеровых кинулся было вдогонку, но Ист остановил самых горячих, и толпа вновь направилась к храму.

Бронзовые ворота оказались заперты, но, конечно, не смогли удержать людей. В храме Ист наконец вырвал из ниоткуда меч, и вновь, как когда-то, засветились остальные одиннадцать клинков Гунгурда.

Ист понимал — ещё минута, и люди, собравшиеся вокруг, попадают на колени, поэтому он немедля двинулся к алтарю, смахнул на пол загремевшее железо и громко приказал:

— В переплавку! На гвозди пустить. Хватит, навоевались!

Затем, видя, что никто не решается коснуться пылающих мечей, спрятал своё оружие. Сияние вокруг мечей немедленно потухло.

Знакомый кузнец стянул кожаный фартук, сложил его вчетверо, собрал мечи в охапку, перетянул поверх сложенным фартуком и, поднатужась, взвалил железную вязанку на спину.

— Сделаю в лучшем виде! — пообещал он и, тяжело ступая, вышел из храма.

Толпа с шумом растекалась по закоулкам былой святыни. От города алчно бежали опоздавшие. Начинался грабёж.

Секунду Ист раздумывал, надо ли вмешиваться и останавливать бессмысленный разгул, а потом махнул рукой и исчез так, чтобы этого никто не заметил. Жаль, что прекрасное здание сейчас превратится в развалины, но если оставить его целым, то через год здесь будет храм бога Иста. Меньше всего Исту хотелось становиться в людских глазах каким-то там богом. Крепко помнились слова Хийси: «Бог — тот же человек, только поганей…»

Уходя, Ист видел, как над городом появляются дымы, словно викинги дер Наста снова высадились у портовых причалов. Не скоро успокоится славный Норгай, не скоро Роксалана сможет вернуться в свой разграбленный дом. Остаётся утешаться тем, что Гунгурд сюда тоже больше не вернётся. Ты хотел войны, рыжебородый бог? — ты её получишь.

* * *

Значит, он жив. Он на свободе и ищет её. Он даже был здесь, совсем рядом. Он знает, что она в Соломониках, и придёт сюда снова. Одна беда, теперь, по её вине, Истом заинтересовались бессмертные, — Роксалана пристально оглядела стены потайной комнаты, где она разговаривала с богиней. Что ж, значит, она выступит против бессмертных богов. Рано или поздно это должно было случиться.

Бронзовый таз наполнился родниковой водой, палочки бесценного сандала закурились по восьми сторонам света. Бегучая вода символизирует время, а остановившаяся означает прошлое. Недаром стоячие болота есть средоточие всего древнего.

— Дух былых времён, тебя зову!.. — Никто из живущих магов не владел этим заклятием, да вряд ли и боги знали его.

Вода застыла, обратившись в окно, за которым Роксалана увидела святилище Гунгурда, несокрушимый кристалл слёз, заключивший Иста, и себя саму, бьющуюся о ледяную поверхность. Вот она уходит… о боги, как тянется время… сейчас появится Учитель… Изображение разом исчезло, словно кто-то ударил по тазу ладонью. Вода, взбурлив, плеснула Роксалане в лицо.

Чародейка ничуть не была обескуражена. Это только кажется, что колдовство не удалось, на самом деле она узнала если не всё, то самое важное. В храм вошёл не просто волшебник, а кто-то из бессмертных богов, и человеческое волшебство сгинуло, не сумев показать его облик. Вот только кто из богов осмелился войти в храм бога-воителя? Ведь это объявление войны… Жаль, что бессмертные не делятся планами даже с ближайшими помощниками. Может быть, война уже началась, и люди просто до поры ничего не знают? Надо проверить, что произошло в мире.

Новые талисманы легли на стол, забормотали, загукали на разные голоса. Роксалана слушала, стараясь среди отзвуков чужой беды найти подтверждение начавшейся на небесах свары. Потом смела умолкшие талисманы прочь. Ничего серьёзного, лишь в бесконечно далёком Раджпуре землетрясение разрушило капище местного божка, какого-то обезьяньего царя. Но не обезьяний же царь поднял руку на всемогущего Гунгурда!..

Перламутровый веер очертил круг на стене. Сквозь открывшееся отверстие Роксалана смогла увидеть внутренность плетёной хижины и скуластого человека, безмолвно сидящего на циновках.

— Приветствую тебя, Жен, — позвала Роксалана.

Желтокожий колдун не ответил; казалось, он был полностью погружён в себя.

— Как поживает твой хозяин? — спросила Роксалана, ничуть не обеспокоенная холодным приёмом.

— Как всегда, — не открывая глаз, произнёс маг.

— Я долго не занималась делами и теперь хочу знать: что творится в мире?

— Как всегда. Творится мир.

— Жен, ты, случайно, не знаешь, кто такой обезьяний царь?

Желтокожий прервал медитацию и приоткрыл один глаз.

— Я полагаю, это повелитель макак и мартышек.

— Спасибо, Жен. Как всегда, ты мне очень помог.

Лёгким движением Роксалана закрыла проход. Вот и ещё кое-что выяснилось. Сонный господин премудрого Жена не имеет к происходящему никакого отношения, иначе Жен не был бы столь благодушен. А обезьяний бог, чьё святилище уничтожила катастрофа, скорей всего, просто фантом. В мире много храмов несуществующим богам. Хотя никто не знает наверняка, сколько в мире богов и каковы они.

Оставалась ещё одна возможность. В минуту Роксалана собралась и вышла на улицу.

Знаменитый карнавал в Соломониках клонился к концу. Уже не было сил предаваться разврату или просто веселиться. Народ устало расползался по домам, лица у всех были серые и одутловатые. Пьяные и нанюхавшиеся датуры валялись вдоль стен. Утренний ветер перегонял по брусчатке конфетти и ленты серпантина. Казалось, у всего города болит голова. Это был лучший час для охоты, когда никому нет дела ни до кого, час, когда ослабевает самая изощрённая защита.

Среди редких прохожих Роксалана безошибочно выбрала парня лет двадцати в жёлтой крылатке и птичьей маске, поднятой на лоб. Казалось, он ничем не отличается от остальных искателей приключений, но усталость на мгновение заставила его приоткрыться, и колдунья успела понять, что перед ней один из служителей монастыря, к тому же владеющий основами волшебства. Именно такая добыча и была в эту минуту нужна ведьме. Роксалана подошла к парню, жестом, никого не удивившим в этот час, положила руку ему на плечо:

— Идём, мальчик.

Как ни был истощён и опустошён служитель развратных девственниц, но от этого прикосновения он задрожал и покорно пошёл следом за охотницей. Роксалана, не оглядываясь на затенётанного парня, вернулась в дом. Парень заворожённо шёл следом. Окованная дверь захлопнулась за ними, отрезав зарождающийся снаружи день. Роксалана поднялась в потайную комнату, медленно повернулась к ждущему парню, обхватила руками его голову и поцеловала долгим холодным поцелуем.

— Рассказывай, — приказала она, когда губы наконец разомкнулись.

— Слушаю, госпожа, — невыразительно произнёс служитель.

— Что нового в монастыре? Каковы распоряжения высокого синклита?

— Нам не позволено рассказывать об этом никому.

— Я и не прошу, чтобы ты рассказывал кому-то. Ты расскажешь только мне.

— Хорошо, госпожа. — Юнец уже ничего не соображал и, словно укушенная пауком муха, не мог даже биться. — Всем анактотелестам приказано искать какого-то молодого человека. Нас предупредили, что он искушён в колдовстве, и брать его силой бесполезно. Его надо каким-либо образом уговорить и привести в одну из монастырских кумирен.

— И тогда?..

— Не знаю, госпожа. Я никогда там не был.

— Дальше.

— Вчера брат Лингам встретил этого человека, но тот вырвался и исчез, хотя, по-моему, вырваться от брата Лингама просто невозможно. Предстоятели были очень недовольны, брата Лингама увели в комнаты для экзекуций, и оттуда он не вышел.

— Дальше.

— Больше я ничего не знаю. Только боюсь, что встречу его и тоже не смогу остановить.

— Не бойся, ты его не встретишь, — пообещала Роксалана.

Она шагнула вперёд, вскинула руку с растопыренными пальцами. В глазах парня впервые мелькнул живой испуг.

— Между нашими повелителями нет вражды…

— Вот именно, дорогой. Вражды нет и не должно быть. Поэтому я и не хочу, чтобы ты вернулся и доложил высокому синклиту обо мне. А если никто не будет знать, что с тобой приключилось, то некому будет и мстить.

Ладонь волшебницы легла жертве на лоб.

— Один поцелуй… — умоляюще прошептал парень.

— Обойдёшься, — в голосе ведьмы звучало злорадство. — Мне и так от твоих слюней неделю отплёвываться. — Пальцы с острыми, ярко накрашенными ногтями вонзились в виски. Парень дёрнулся, застыв словно кукла. Несколько секунд он стоял так, потом бесформенной грудой повалился на пол.

Роксалана с отвращением отвернулась. Её мутило. Чужое волшебство, отнятое у неудачливого жреца, действовало подобно дрянному вину, заставляя заплетаться ноги, сжиматься желудок и болеть голову. Завтра всё пройдёт, но покуда Роксалане было дурно. И ещё эта падаль на полу… Зря она всё же убрала Линту, приживалка мастерски умела прятать нежелательные трупы.

Роксалана, покачиваясь, вернулась в спальню, упала на кровать.

Ох, Исти, чем приходится заниматься, чтобы избавить тебя от беды! Видно, и впрямь ты непростой человек, раз столько богов желают залучить тебя в свои руки. Но я всё равно не отдам тебя им. Ты нужен мне не для того, чтобы отнять или использовать твою силу. Ты нужен, потому что после бесконечных лет на службе у богини любви я впервые узнала, что такое любовь.

Дребезжащий звук донёсся из потайной комнаты. Для постороннего слуха он был неощутим, но Роксалана прекрасно различила его. Засушенное заячье ухо, висящее на стене, расслышало что-то важное и оповещало свою хозяйку. Роксалана поднялась, провела ладонями по лицу, сгоняя муть и усталость, и направилась в потайную комнату. Тело монастырского служки она перешагнула как незначащую помеху.

Дела действительно творились небывалые. В солнечном Норгае, где она прожила столько времени, вспыхнул бунт. Почему-то ухо предупредило об этом не сразу, так что Роксалана застала лишь самый конец возмущения. Озверелая толпа громила храм Гунгурда. Стража, великие и малые жрецы давно разбежались или были убиты. В бушующей толпе, где преобладали многочисленные норгайские мастеровые, то и дело повторяли странное небывалое имя: Прогресс. Кто это, вождь восставших или новый бог, Роксалана понять не могла. Но в одном сомнений не оставалось — без посторонней помощи безоружный люд не сумел бы взять обороняемую магами твердыню. Значит, между богами началась война. Скорей всего, неведомый учитель Иста, видя, что ссоры не избежать, решил напасть первым. Ну не повелитель же бабуинов сводит счёты с непобедимым богом войны!

Не меньше часа Роксалана пристально наблюдала за грабежами и бессмысленным буйством черни. Очень хотелось взглянуть, как всё началось, но дважды за один день вызывать заклятие прошлого было не под силу даже ей. К тому же Роксалана резонно полагала, что вновь получит в лицо пригоршню холодной воды, а возможно, последствия будут и более тяжкие. Нельзя безнаказанно соваться в дела бессмертных.

Зато одно известие поначалу несказанно обрадовало Роксалану. Лохматый мужик, вооружённый ковшом водовоза, азартно втолковывал своему напарнику:

— Говорю тебе, тот самый человек, что в храм ворвался, он ещё потом под стеклом был… Вот он и говорит: «Нет, значит, бога, кроме Прогресса!»

— Сам-то он кто таков? — выспрашивал напарник.

— А бес его знает… Пророк, наверное. Гвардейцев, видал, как заговорил? Жрецы так не умеют.

Сомнений не оставалось — Ист был среди тех, кто повёл отверженных на штурм храма. «А это значит… — Роксалана задумалась, — значит, он один из ближайших подручных неведомого бога. Ой, дура, дура, по себе ли дерево ломишь? Но ведь Амрита предупредила, что Ист действительно и по-настоящему влюблён, а госпожа в таких вещах разбирается. Кем бы ни был таинственный бог Прогресс, вряд ли он сильнее богини любви.

Значит, надо найти Иста прежде, чем с ним случится что-либо непоправимое. А уж после, вдвоём мы сумеем сделать многое. Как бы богам не пришлось потесниться». Роксалана недобро усмехнулась, бросив взгляд на тропу, уводящую из её спальни прямиком на небо. Эта тропа есть всюду, надо лишь уметь видеть её и посметь шагнуть в небеса. Немногие видят эту дорогу, почти никто не осмеливается ступить на неё, и лишь единицы проходят путь до конца. Старый Протт умел видеть небесный путь, но он трезво соразмерял свои силы и знал, что не дойдёт. Но Протт умер, и теперь, кроме неё, никто из смертных магов не знает, как рождаются боги. Придёт время, и тайну узнает Ист, это будет её подарок любимому. Лишь бы с ним ничего не случилось в бунтующем Норгае. Конечно, Ист — повелитель мечей, война его стихия, но никакой меч не спасёт ставшего на пути смертоносного Гунгурда.

Роксалана оторвала взгляд от волшебного окна. Если бы она могла, то немедленно отправилась бы в проклятый Норгай. К несчастью, долгая ворожба измотала её, даже окно Роксалана удерживала с трудом. Говорят, есть колдовство, позволяющее пройти во всякое место прямым путём, но только где взять подобное заклинание? Боги, конечно, умеют так делать, и неразумная лесная нежить — тоже. А ещё, может быть, заклинанием владеет Ист. Ведь он только вчера был здесь, а даже при самом благоприятном ветре до Норгая плыть две недели. Значит, остаётся ждать и надеяться, что Ист вернётся и отыщет её.

Роксалана вышла в спальню, тщательно скрыв секретную дверь, отгородилась шторами от лучей давно вставшего солнца и упала в измятую, но так и не разобранную постель.

Проснулась она часа через три, ощутив настойчивый и мягкий толчок. Сомнений не оставалось — Ист сумел перешагнуть море и теперь был неподалёку отсюда. Он думал о ней и искал.

Роксалана вскочила, заметалась по комнате, плеснула в лицо воды из бронзового таза, чтобы хоть немного остудить пылающие щёки, а потом, как была, в мятом платье, выбежала из дома. Последней трезвой мыслью было: «Ну право, хуже чем девчонка перед первым свиданием».

* * *

Последнее время корноухий кёниг дер Наст постоянно ощущал чьё-то пристальное и недоброжелательное внимание. Начать с неудачного норгайского похода, когда ценой всей добычи с трудом удалось спасти город и замок. В первое время дер Наст грешил на обиженную ведьму, подозревая за случившимся козни Роксаланы, но несчастья были слишком разнообразны и сыпались со всех сторон. Кёниг Ансира, прежде такой смирный, теперь окончательно обнаглел и преследовал людей дер Наста всюду, где только мог. За год в Снегарде случилось пять пожаров, причём в последний раз выгорела целая слобода. Разбушевавшееся море разрушило в Маженице верфи, где взамен погибших строились новые корабли. Чересчур много бед на один год.

Ещё больше беспокойства вызывало воспоминание о непокорном хуторянине. Не то беда, что Торп не явился на господский двор, беда, что он при этом остался жив. Доверенные люди рассказали, что видели Торпа в Ансире, а потом в Хольмгарде, и никакого ошейника на беглом мужике не было.

Разгневанный кёниг хотел было пустить по следам ослушника железного червя, но потом передумал. И без того верное колдовство уже дважды подводило хозяина. Дважды, потому что самозваный племянник тоже был жив и на свободе. Дер Наст плохо умел смотреть вдаль, но в те места, где ему удалось побывать, заглянуть мог. Через месяц после возвращения из норгайского похода, когда наконец выпал свободный час, кёниг вздумал полюбоваться залитым камнем племянником, но вместо того увидел, что кристалла слёз нет, а из разговоров служителей сумел понять, что Ист исчез из храма в тот самый день, когда дер Наст громил изнеженный южный городишко.

Худо, когда в душу заползает сомнение в собственных силах. Дер Наст положил в душе не вспоминать о тех событиях и с удвоенной энергией занялся устройством домашних дел. Укреплял город, а пожары уничтожали его, строил корабли, а ураганы расшибали их в щепы, прежде чем суда коснулись воды.

Длиннобородый Парплеус ежедневно волховал в своей келье и уверял, что полностью оградил сеньора от вредного влияния ущербной луны и умышлений медиумических духов. Дер Наст мрачно слушал обещания, и наконец, когда учёный чародей объявил, что собирается прибегнуть к методам каллопедии, кёниг не выдержал.

— Я не сомневаюсь, что ты мастер агглютинации, — произнёс он, и Парплеус вздрогнул, услышав из уст неуча столь изысканное слово, — но сейчас мне нужно дело.

— Именно это я и предполагал! — вскричал чародей. — Методы каллопедии я изучал у друидов Бэра…

— Что-то я не заметил, чтобы после тебя в замке появились красивые дети. — Кёниг пропел эти слова почти нежно, а в следующее мгновение Парплеус схватился за рассечённое ухо.

— Ваша милость, вы же обещали!..

— Ты тоже много чего обещал. Давай, чародей, метни в меня молнию, преврати в мокрицу, уховёртку, паука. Что же ты, я жду…

Парплеус стоял замерев, словно лягушонок, увидевший голодного полоза. Струйка крови сочилась между пальцами.

— Трус! — В голосе дер Наста звучало презрение. — Трус и бездарность. Все твои премудрости происходят из одной великой науки — дактилософии!

— Ваша милость, такой науки нет, — посмел возразить Парплеус. — Есть дактилономия, дактилография, даже дактилология есть, а дактилософии нет и никогда не было. Да и что могла бы изучать подобная наука?

— Плохо же ты знаешь себя. — Дер Наст улыбнулся, обнажив тридцать два крепких зуба. — Дактилософия — наука о том, как высасывать мудрость из пальца.

Парплеус жалко выпрямился, стукнул в половицы жезлом:

— Нет такой науки! — тонко закричал он.

— Вон отсюда! — взревел в ответ дер Наст.

Где-то, осыпаясь, зазвенело стекло, пламя на свечах качнулось, а Парплеуса рык повелителя мечей вынес из комнаты и заставил кубарем скатиться по крутой деревянной лестнице. В четверть часа, даже не перевязав обидной раны, мудрец собрался и, оседлав лошадь, на которой обычно сопровождал кёнига, покинул замок и негостеприимный город Снегард. В спешке Парплеус забыл, что лошадь принадлежит не ему, и значит, в глазах окружающих он навеки останется конокрадом.

Кобыла, испробовав шенкелей, с ходу взяла в галоп, поскакав по привычной тропе к заповедному лесу, куда обычно выезжал на охоту кёниг вместе со своей свитой. Опомнился Парплеус только через час, когда под копытами лошади заиграли прогнившие брёвна гати.

— Ты куда меня везёшь, шваль проклятая? — завопил колдун, но, памятуя, как тонул в этих местах, повод трогать не стал. Животное, в силу своего неразумия, лучше знает, как ходить по болотам.

Шумно фыркая и тряся головой, лошадь выбралась из топи на крепкое место и пошла в гору. Подъехав к заброшенному Торпову жилищу, Парплеус спешился. Неодобрительно оглядел корявых идолов, потом толкнул дверь и сунулся в затхлый полумрак хибары.

Сначала показалось, будто огромная крыса сидит на столе, и лишь затем отшатнувшийся чародей сообразил, что перед ним не зверь, а махонький человечек с лисьей мордочкой.

— Сгинь! — возопил Парплеус, пытаясь вспомнить давние уроки демонологии.

— Сам сгинь! — отпарировал малютка и без запинки выпалил замысловатый экзорцизм.

— Коллега?.. — изумлённо протянул маг. — Вот уж не ожидал встретить в этой глуши образованного человека!..

— Что поделаешь, — вздохнул Сатар. — Судьба, козни завистников…

Через полчаса они были закадычными друзьями и даже чуть было не затеяли спор о значении слова «диафания» применительно к проблеме сверхчувственного восприятия. Однако голод и боль в покалеченном ухе заставили Парплеуса опомниться.

— Как бы отсюда в город попасть? — спросил он робко.

— В город мне нельзя, — рассудительно произнёс Сатар, — разве что совсем ненадолго, по делам. А вообще, тут Снегард неподалёку.

— А вот в Снегард нельзя мне, — признался и Парплеус. — Даже ненадолго и по делам.

— Тогда Ансир. До него подальше, но тоже дойдём.

— Там же болото! — перепугался мудрец. — Прорва непроходимая!

— Стылая Прорва фактор, конечно, фрустрирующий, но не фатальный, — заметил Сатар.

Знакомые, привычные слова успокоили измученную душу, и двое магов, взгромоздившись на кобылу, отправились в путь по бездонным топям. Уже в дороге Сатар понял, что там, где пройдёт он, далеко не всегда будет пропущен всадник. Коротышка пригорюнился было, потом повеселел, решив, что ежели коллега потонет, то, значит, такая его судьба. Однако случилось так, что доброе расположение светил позволило им ступить на одну из волшебных троп, и к вечеру путники узрели неприступные частоколы Ансира.

Воспрявший духом Парплеус, стараясь заглушить сосущее чувство в пустом желудке, громогласно рассуждал о сути природной магии и о непонятном отсутствии магических потоков в данной местности. Сатар, некогда на своей шкуре испытавший силу этих потоков, помалкивал и лишь у самого города, сползши с конской шеи, произнёс:

— Друг мой, хотите небольшое пророчество? Запомните: «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот». Это нехорошее место, силы зла властвуют здесь безраздельно.

— Я запомню ваш совет и буду по возможности следовать ему, — поблагодарил Парплеус.

* * *

Покинув взбудораженный Норгай, Ист самой прямой дорогой вернулся в Соломоники. Здесь едва наступил полдень, жаркий, как всегда в это время года. Однако улицы были пусты, даже уборщики не вышли на работу, приходя в себя после безумной недели. Завтра город, зевая и постанывая, примется за будничные дела, а сегодня все спят.

Тихие дома остались, как и прежде, тихими. Где искать Роксалану? И ещё надо помнить, что тебя знает всякий прихлебатель ветреных братьев, и значит, придётся скрывать свой настоящий облик.

Ист медленно брёл по мостовой одного из университетских кварталов. Здесь не было купеческих контор, не было и притонов. Здесь жили профессора, учёностью сравнимые лишь с мудрым Парпляком, магистры и бакалавры, мечтающие о научной карьере, насквозь пропылённые библиотекари и архивариусы, студенты, предпочитающие учёный диспут бездельному сидению в кабаке. Оно и неудивительно, в кабаке надо платить, а во время защиты диссертации соискатель кормит и поит всех участников диспута бесплатно. Короче, здесь проживал благоприличный люд, и даже бордели здесь были свои, исполненные чинного спокойствия.

Сам Ист принял облик глубокого старика, не то нищего, не то впавшего в ничтожество наставника. На такого здесь никто не обратит внимания. Гнать его не за что, замечать — незачем. Постукивая клюкой, Ист выбрался на перекрёсток. Вот кряду несколько домов, не пылавших огнями во время праздника. У них и сейчас, несмотря на яркий августовский день, закрыты ставни. Кто там живёт? Простая природная магия не позволяла взглянуть сквозь кирпичную стену, разве что прежде развалив её. Прав был учитель, проклятое место — город. Может быть, любимый человек в двух шагах, а ты его не слышишь!

Потом Ист увидел Роксалану. Она выбежала на перекрёсток, растрёпанная, в измятом платье, заметалась, не понимая, куда спешить дальше. В это мгновение Ист ясно и отчётливо увидел, что она прибежала сюда, потому что сквозь мёртвый кирпич и убитое дерево сумела расслышать его зов. Ист шагнул навстречу, неосознанно возвращая себе первоначальный облик. Он не заботился о том, что может подумать случайный свидетель и чем обернётся дело, если этим свидетелем окажется кто-то из прислужников Нота и Зефира. Единственное, что его беспокоило, — не испугать молодую женщину своим неожиданным превращением.

Впрочем, этот страх оказался беспочвенным. Роксалана громко всхлипнула и уткнулась лицом в грудь Исту. Они замерли так, обнявшись, стоя на самом перекрёстке и не видя никого. Ранний прохожий — старичок-прозектор, поспешавший в анатомический театр, чтобы по холодку заняться жертвами праздничного буйства, — лишь покачал головой неодобрительно и проворчал в пожелтелые усы:

— Ишь как обвились, скальпелем не разнять. Карнавала им не хватило, не натешились.

Ворчания учёного старикашки никто не слышал. Ист и Роксалана вообще не видели и не слышали ничего и совершенно не думали о том, что целоваться на перекрёстке — самая дурная примета, поскольку там легче всего попасть на глаза страшной ведьме-разлучнице.

* * *

Дом Роксаланы действительно оказался одним из тихих домов, хотя именно его Ист стал бы проверять в последнюю очередь. В Норгае Роксалана занимала шикарный особняк в центре города, а здесь поселилась в скромном домике на окраине. Но главное — Ист издали почувствовал, что дом этот неблагополучен. От него пахло тайной и смертью. На мгновение Иста кольнула мысль, что, возможно, и норгайский дом был таким же, просто сам Ист в ту пору ещё многого не знал и не умел. Пришлось сделать ощутимое усилие, чтобы отогнать эту мысль. В конце концов, в этом доме Роксалана живёт ещё так недавно, и кто знает, что здесь было в прежние времена?

— Что с тобой? — тревожно спросила Роксалана, на секунду отпустившая руку Иста, чтобы закрыть дверь.

— Этот дом, — тревожно произнёс Ист, — он давно твой? В нём звучит эхо беды.

— Исти. — Роксалана обернулась и пристально поглядела молодому богу в глаза. — Я не стану притворяться, да ты и сам, наверное, видишь, что я не простая женщина. Я такая же волшебница, как и ты. Будь иначе, что за счёты могли бы у меня быть с храмом Гунгурда и здешним монастырём? Но сейчас я не об этом. Исти, тебе грозит опасность. Монастырские анактотелесты охотятся за тобой, точно так же как гонялись за мной прислужники Гунгурда. И ты совершенно прав, этот дом пропитан смертью, хотя мне он принадлежит давно. Там на втором этаже валяется мёртвым один из слуг Нота и Зефира. Мне пришлось убить его, потому что он слишком близко подобрался к тебе. Ты зря отпустил живым брата Лингама, теперь все Соломоники — один капкан, настороженный на тебя.

— Вот как… — Почему-то Ист только сейчас понял, насколько очевидно было сказанное Роксаланой. На секунду в памяти мелькнули слова Хийси: «У них свои приёмы», — но Ист отбросил их, даже не возмутившись. Ясно же, что всё это не имеет отношения к Роксалане. Ведь это Роксалана, и больше тут нечего сказать. А то, что его любимая оказалась чародейкой, так ведь и он не просто мальчишка, а, смешно сказать, — бог! Однако слова об убитом прислужнике бессмертных братьев заставили его обеспокоиться.

— Зря ты это сделала. — Ист покачал головой. — Никто из этих лакированных молодчиков не сможет мне ничего сделать. От брата Лингама я просто ушёл и думаю, что не испугался бы и этого колдуна. Где он?

Не дожидаясь ответа, Ист поднялся наверх, склонился над смятым телом, заглянул в пустые глаза.

— Ему уже не помочь. Надо что-то делать с телом. Как ты думаешь, у него есть родные?

— Он же чародей… — Роксалана была искренне удивлена. — Откуда у него родственники?

— Тогда проще. — Ист провёл ладонями над телом, и оно исчезло. Негромко плеснула вода, запах тины на мгновение заглушил аромат волшебных снадобий.

— Что ты с ним сделал? — испуганно спросила Роксалана.

— Сбросил в Артонум. К вечеру его найдут и решат, что он утонул, перебрав гашиша или датуры. От него за сто шагов несёт наркотиками.

— Удивительный ты человек, — протянула волшебница, — не знаешь самых простых вещей и делаешь такое, что под силу лишь величайшим из магов. Чтобы повторить то, что ты сделал сейчас, мне понадобилось бы всё моё умение и помощь амулетов.

— Амулеты только мешают, — рассеянно произнёс Ист.

Он прошёл в потайную комнату, словно не заметив запрещающего заклятия, которое не позволило бы никому не только войти в открытую дверь, но и попросту увидеть этой двери. Оглядел разложенные по столам и развешанные на стенах предметы, понюхал полусожжённую палочку сандала, бросил в бронзовую лохань. Провёл пальцами по шёрстке на заячьем ухе.

— Сколько лишних вещей… Если хочешь, я научу тебя делать всё это безо всяких заклинаний, надо лишь быть самой собой и смотреть на мир открытыми глазами.

— Исти, — прошептала Роксалана. — Прежде я бы душу отдала, чтобы научиться такому. Но сейчас мне нужен только ты.

Ист встретил ждущий взгляд, подхватил женщину на руки и из комнаты, пропахшей благовониями и смертью, шагнул на цветущую поляну где-то на другом краю земного круга. Здесь был вечер, солнце только что упало за горизонт, ночные фиалки наполняли воздух певучим ароматом. Прежде в мире не было такой дороги, Исту пришлось проламывать её силой, что непросто даже для бога, но Ист справился с этим шутя, а Роксалана попросту ничего не заметила. Глаза её были закрыты, а лицо совершенно счастливым.

Глава 7

Рождение бога

В Норгае Исту волей-неволей приходилось принимать свой истинный облик. Взбудораженный город требовал присмотра, иначе восстание чёрного люда могло превратиться в обычную резню, после какой, как известно, ничего хорошего случиться не может. Однако появление на неспокойных улицах Иста заставляло даже самых остервенелых мародёров помнить об осторожности. К тому же власть в городе получили люди хозяйственные, мастера, умельцы, кормившиеся от своего ремесла, а не от бездельного буйства. Купечество, недовольное пошлинами, которыми их облагал храм, тоже поддержало переворот, и, таким образом, жизнь в городе быстро стала входить в нормальную колею. Только место жрецов в городском собрании заняли выборные от мастеровых, чего прежде не бывало нигде и никогда. До сих пор всякий инструмент посложнее топора считался вещью мерзкой и обитатели кузнечной, кожевенной, ткацкой и иных слобод числились отверженными. Даже друг с другом общались они редко, опасаясь навлечь на свою голову ещё и соседское проклятие.

Но теперь всё в одночасье переменилось. Бог Прогресс объявил рабочий люд под своим покровительством, а всякое рабочее мастерство — угодным себе. И не важно, что вслух говорилось, будто нет такого бога: чудеса, им совершённые видели все, а бог, умеющий защитить своих избранников, всё равно останется богом, даже если его и нет. К тому же кто-то из затесавшихся в город вольных магов поспешил объявить, что несуществующее божество является богом вдвойне, ибо по собственному желанию может существовать или не существовать. Понять этого не умел никто, но объяснение звучало внушительно. Храма Прогрессу ставить не смели, но фигурки бога-кузнеца в домах появились уже через день после начала возмущения.

Иста в городе узнавал всякий, но подойти не смел никто, кроме, пожалуй, кузнеца, того, что первым признал в мальчишке великого мага. Кузнеца звали Ынтид, и, хотя он не был коренным горожанином, его единодушно ввели в городское собрание и мнение его было веским. Ещё бы — не слушать человека, пустившего в переплавку мечи Гунгурда!

Ист отчасти и сам позаботился, чтобы ему не слишком мешали. Несложное заклятие отбивало охоту у праздношатающихся подходить к человеку, который ещё недавно был выставлен в храме, пленённый торжествующими жрецами. И всё же на второй или третий день заклятие не сработало. К Исту подошёл человек с высоким пастушьим посохом и в двойном плаще — зелёном сверху и коричневом с изнанки. Такой наряд яснее слов говорил, что его обладатель не просто пастушок, а деревенский заклинатель, из тех, кто отводит падёж от стад и тщится вызвать дождь, когда засеянные пшеницей поля начинают изнывать от жажды. Ревнивые храмовые служители не дозволяли заклинателям появляться в городе. Во всяком случае, прежде следовало переодеться, чтобы не маячить в колдовском одеянии на глазах у горожан. Однако теперь некому было следить за выполнением старых правил, и деревенский ведун заявился в город с изогнутой клюкой и в двуцветном плаще.

— Приветствую тебя, собрат! — неожиданно густым басом прогудел заклинатель. — Я должен сказать нечто, не предназначенное для глухих ушей.

— Говори, — разрешил Ист, без труда сообразивший, что ещё кто-то из бессмертных начал свою игру и сейчас выяснится, кто стоит за спиной заклинателя, который сам по себе несомненно был полнейшим ничтожеством, несравнимым даже с привязчивым братом Лингамом.

Колдун застыл с полуоткрытым ртом, глаза его остекленели. Одновременно Ист почувствовал, что рядом сгущается серьёзная, недоступная смертным магия. Мгновенно Ист изготовился к борьбе, но нападения не последовало, лишь из воздуха ступила на утоптанную городскую землю фигура высокого юноши в двуцветном плаще заклинателя.

— Приветствую тебя, собрат! — повторил он звонко. — Я бы хотел говорить с тобой. Прости, что мне пришлось ловить тебя таким образом, но Амрита, хотя и обещала передать тебе при случае мои слова, разумеется, не стала бы держать слово, данное возле источника лжи. Я — Жель, покровитель стад и нив.

— Здравствуй, — ответил Ист. — Ты собираешься говорить со мной здесь?

Ист понимал, что ни единый житель города не сможет увидеть двух беседующих богов, но разговаривать, стоя посреди улицы, казалось странным, и к тому же хотелось посмотреть, куда пригласит его владыка стад.

— Я бы не хотел здесь. — Жель полупрезрительно сморщился. — Кругом слишком много железа. Но ты, вероятно, не захочешь отправиться ко мне, хотя, видит источник, я не собираюсь устраивать на тебя ловушки. Я не Гунгурд, не Мокрида и даже не Басейн, мне не нужны свары и битвы.

— Тогда пойдём к источнику, — предложил Ист.

— К которому из двух?

— К верхнему.

— С Амритой ты беседовал у другого источника.

— Она сама отыскала меня, и мы говорили там, где встретились. К тому же я не договаривался с ней ни о чём, а ты, кажется, хочешь настоящего разговора.

— Пусть будет по-твоему, — произнёс юный Жель, не двигаясь с места.

Ист понимающе улыбнулся и первым ступил на небесную тропу. Жель шагнул следом. Пастуший колдун, которого отпустила наконец наведённая повелителем одурь, недоумённо затряс головой, стараясь понять, как его занесло в нелюбимый и попросту запретный город. Затем он подхватил полы двуцветного плаща и поспешно затрусил к городским воротам.

Ист шагал не оглядываясь. Он не боялся удара в спину не потому, что верил новому знакомцу, а поскольку был готов отразить любой удар, откуда бы его ни направили. Выйдя на уже знакомую поляну, Ист отдал ожидающему Гавриилу меч и лишь затем оглянулся на своего спутника.

Желя не было. Вернее, он был, но изменился разительно. Вместо юного красавца стоял невысокий чернявый человечек с незапоминающимся лицом. Губы кривились скучающей складкой, глаза смотрели холодно и неприветливо. Оружия у пастушьего бога видно не было, однако Гавриил стоял, загораживая проход и требовательно протянув руку.

— Сейчас… — недовольно проскрипел Жель в ответ на молчаливое приказание и, отвернувшись, принялся рыться за пазухой. Покуда он искал своё неведомое оружие, Ист успел рассмотреть подлинный облик бога.

Должно быть, в те давние годы, когда Жель ещё не ступал на небесную тропу и считался смертным магом, он жил в окрестностях Монстреля или чуть южнее, возле Лютеции или Соломоник. Хотя в те годы ни Монстреля, ни Лютеции, ни даже Соломоник, скорее всего, ещё не было. Это Хийси мог называть новых богов мальчишками, а для людей две или три тысячи лет — непредставимо большой срок. Видимо, как и многие другие маги, был Жель местным властителем, жестоким к врагам и недобрым к подданным. Да и себя, должно быть, не слишком жалел, потому и смог перешагнуть черту, отделяющую человеческое могущество от божественного. А с тех давних времён пастуший бог сохранил любовь к свободным одеждам из некрашеной шерсти, каких уже много поколений никто не носит, и к жирным блюдам, щедро заправленным чесноком, которым разило от господа весьма ощутимо. Впрочем, Ист тоже не был привередлив в еде и таких ароматов не боялся.

— Что, не ожидал? — с вызовом спросил Жель, усаживаясь на бережок напротив Иста.

— Не ожидал. — Ист пожал плечами и, в свою очередь, тоже задал вопрос: — Это что же, все боги в обычной жизни себя приукрашивают?

— Не все, — коротко ответил Жель, и лишь тогда Ист понял, что задал глупый вопрос. Сам-то он без нужды облик не менял, а Хийси и вовсе всегда ходил в подлинном обличье. Так что ответ Желя было несложно предугадать.

— И что ты хотел сказать мне, покровитель стад и нив?

Жель поморщился, но, помня, где сидит, вымученно проговорил:

— Вообще-то, нивы принадлежат лежебоке Франу, а мне только стада и пастбища. А вот луга и… эти, клеверища! — они спорные. Я бы давно этот вопрос решил, да разве с Франом договоришься… От него никакого ответа не добиться. Вроде и дела ему до покосов нет, а чуть что — моё! Дрянной божишко.

— В этом вопросе я судить не могу. — Ист выдержал паузу и добавил умное слово: — Некомпетентен.

— Я, собственно, не из-за этого тебя искал. — Жель почесал указательным пальцем нос. — Мы тут кое с кем беседовали и решили, что твои споры с Гунгурдом касаются только тебя и Гунгурда. Другие боги не будут вмешиваться в это дело.

— Вы очень добры, — заметил Ист. — Только я хотел бы уточнить. Когда ты обмолвился, что вы «тут» беседовали, следует ли это понимать, что вы разговаривали возле источника правды? Только что ты упоминал совсем другой источник.

— Именно так и следует понимать, — сухо ответил Жель. — Сначала мы разговаривали здесь, потом, когда всё самое важное было решено, перешли туда. Здесь удобно работать, там отдыхать. Но я ещё не кончил рассказывать о главном. Тому из нас, кто встретится с тобой первым, поручено передать, чтобы ты больше не говорил таких слов… ну тех, что произнёс, когда поднимал народ против храма. С Гунгурдом у тебя война, и ты можешь делать с ним что угодно. Ты отнял у него Норгай — один из лучших городов мира, и мы готовы признать Норгай твоим. Но говорить, что, кроме тебя, нет никаких богов, — не надо. Ты, видимо, произнёс эти слова в запальчивости, однако впредь… ну, ты понимаешь. Я уже говорил, войны и свары меня не радуют. Я, конечно, не прочь, если другие боги сцепятся друг с другом, но участвовать в этих делах самому — увольте! А ведь твои слова можно расценить как объявление войны всем богам одновременно. Странно, что ты не понимаешь таких простых вещей.

— Теперь понимаю, — кивнул Ист. — Просто я слишком недавно стал бессмертным и ещё не привык соразмерять силу сказанного. Постараюсь больше не говорить опрометчивых слов.

— Я хотел бы добавить кое-что от себя, — быстро произнёс Жель, видимо опасаясь, что Ист сейчас исчезнет. — Рядом с Норгаем расположен один из моих оракулов, народ на поклонение ходит, особенно в праздник стойл…

— Понятно. Я не полезу туда без достаточно веской причины.

— Ты замечательно формулируешь свои обещания. — Жель кисло улыбнулся, рассматривая Иста холодными глазами. — Теперь я склонен верить рассказам сплетников, которые говорят, будто ты, как и старый Харги, способен пить из источника.

Ист покосился на струящийся родник, покачал головой.

— Я не пробовал пить оттуда, но думаю, что не смог бы. — Он коснулся ладонью воды. Вода была горячей, почти кипяток.

— Надеюсь, мне не надо макаться туда? — с тревогой спросил пастуший бог. — Я старый грешник и слишком поздно понял, что врать без нужды не следует. А эта водица не знает разницы между вероломным обманом и дружеским розыгрышем. — Лицо бога исказилось, и он быстро добавил: — Похоже, опять заврался. Строгий ручеёк, не люблю здесь разговаривать.

— А как ты стадам покровительствуешь? — спросил Ист, стараясь не замечать корчи собеседника.

— Да никак. Поклонение принимаю. Иной раз, когда молитвы ослабевать начинают, падёж насылаю — ящур или сибирскую язву. А когда людишки страху хлебнут, избавление даю. Ещё праздники во имя моё устраиваются, тоже полезно. Мои праздники мирные, бесхитростные, людям в радость. Где народ буйный, там бараньи бои предпочитают или корриду, а возле твоего Норгая — ярмарка бывает, сырная. Сыровары съезжаются отовсюду, целую неделю народ одним сыром питается. Мне в жертву тоже сыр приносят. Терпеть не могу сыра, особенно овечьего. А норгайская кухня как раз им и славится. Там Индия неподалёку, так мяса едят мало, больше молоко. Вся моя сила в тех краях держится на молоке да на сыре.

— Горожане будут ездить на ярмарку, — пообещал Ист, — и будут есть столько сыра, сколько захотят.

— Благодарю! — Жель вскочил, отряхивая одежду. — Я знал, что мы сумеем договориться.

— До встречи! — Ист тоже поднялся. — Желаю тебе удачно оттягать у лежебоки Франа спорные клеверища.

* * *

В городе Монстреле на самом берегу широкого залива Ист начал строить дом. Он выбрал этот город отчасти потому, что там не было знаменитых храмов и учёных монастырей, которые всегда привлекают внимание мелких колдунов, не опасных, но способных испортить существование кому угодно. То есть оракул, конечно, был, и паломники стремились туда широкой рекой, но располагалось всё это за стенами, а в самом городе служители Басейна не появлялись, власть здесь была светская. К тому же Роксалана обмолвилась, что прежде в этом городе не бывала, хотя слышала о нём достаточно много. В Монстреле располагалась резиденция герцога Лиезского, дальней роднёй которому приходилась пленённая некогда супруга дер Наста. В Снегарде о Монстреле рассказывали множество небылиц, представлявших южного соседа местом несказанно богатым и населённым исключительно дураками и ротозеями, которых сам Хаймарт велел ощипывать, едва на гузке у них проклюнется хоть какое-то подобие пуха.

Неудивительно, что у Иста сложилось подспудное убеждение, что Монстрель — место, где мечтает жить каждый. А Роксалана была готова жить где угодно, лишь бы рядом с Истом. Словно отыгрываясь за многие годы, когда она разрушала чужую любовь, ведьма-разлучница торопилась вырастить своё чувство и всё взять от него, что можно. Когда по утрам Ист уходил по своим неведомым делам, Роксалана металась по старому дому, не находя места. Ни разу она не пыталась подглядеть за Истом, догадываясь, что может навлечь на любимого беду. И лишь вечером, когда Ист появлялся, тихо спрашивала:

— У тебя всё в порядке?

— Конечно, я же люблю тебя, — отвечал Ист и целовал её.

Странно устроены люди. Одним и тем же словом они называют множество самых разных чувств. Мучительную неразделённую страсть, когда человек, не находя спасения, сгорает в одиночку, радостное предчувствие любви, состоящее, кажется, из сплошных вздохов, томлений, нежных улыбок и прочих прелестных глупостей, злую муку, вызванную неоправданной ревностью, — всё люди равно зовут любовью. А на самом деле любовь — это совсем просто. Встретились двое и припали друг к другу, срослись, что и ножом не разъять, как заметил умудрённый жизнью телослов из города Соломоники, где знают толк и в анатомии, и в любви.

Двое припали друг к другу и не думали ни о мстительном Гунгурде, ни о требовательной Амрите. Комната гаданий пребывала запертой со всеми своими амулетами, лишь вавилонское зеркало, древностью способное поспорить с богами, было повешено в спальне и безучастно отражало в полированной глубине картины короткого человеческого счастья. Волшебная медь много повидала на своём веку и могла бы кое-что рассказать о любви, если бы её захотели спросить.

Частенько и днём мятежный Норгай оставался без присмотра, и тогда полные сутки Ист с Роксаланой не разжимали рук, даже если, устав от страсти, покидали пропахший фимиамами дом и отправлялись бродить по свету. Когда впервые Ист, выбравшись с Роксаланой за городские стены, подвёл её к истинной тропе, чуть видной в пригородном лесочке, Роксалана остановилась и испуганно попятилась.

— Стой! — ты хоть знаешь, что это такое?

— Это начало одного из лесных путей, — честно ответил Ист.

— Туда нельзя: шагнёшь — назад не выберешься! Никто и не узнает, что с тобой сталось, заплутаешь вконец. Это та магия, о которой все знают, но никто не смеет прикоснуться. Лесная нежить бродит по этим путям, потому что ей никуда не надо.

— Я бегаю по этим тропам с двенадцати лет, — успокоил подругу Ист, — и покуда ещё не заплутал. Эти тропы куда понятней, чем дороги людей. Они идут так, как хочется им самим, и потому всегда ведут к цели. Бороться с ними — всё равно что плыть против течения, тебя захлестнёт и утопит. Гораздо умнее — довериться текучей воде, тогда тебя легко вынесет на нужный берег. Не бойся, идём.

— Я и не боюсь… — прошептала Роксалана и, отчаянно зажмурив глаза, покрепче сжала руку Иста и шагнула за ним следом.

Где-то в глубине опьянённой души у неё оставалась трезвая струнка, и там родилась и запомнилась мысль: «Теперь ясно, почему боги охотятся за этим мальчиком. Умеющий с детства ходить земными путями когда-нибудь сможет пройти и по небесной тропе. Коснувшийся природной магии и не сожжённый ею легко способен сравняться с богами».

«А не околдовал ли он и меня? — мелькнула другая, недостойная мыслишка, но тут же Роксалана успокоила сама себя: — Ну и пусть околдовал, зато сегодня я счастлива».

Она так и не смогла понять, как Ист ходит по своим дорогам, каким чутьём выбирает ту стёжку, что в три шага приведёт к цели, но верила ему, доверяла и была спокойна, если крепко держалась за руку любимого. Что делать, даже ведьма иногда может вновь стать девчонкой.

Они любили друг друга под чёрным бархатом южного неба, по которому жемчугом выложен звёздный крест; а бывало, что постелью им служил глубокий снег, а над головами беззвучно развёртывались лучистые полотнища полярного сияния. На экваторе их не тревожили москиты, на полюсе не касался мороз. Мир пребывал в безмятежности, и лишь в глубине души порой начинала вибрировать трезвая струна, напоминая, что время идёт, скоро явится госпожа и спросит, как выполнила задание её покорная служанка.

Иногда Роксалана всё же пугалась или начинала выспрашивать, что творится с теми, кто по глупости или незнанию ступил на волшебные дороги. Тогда Ист привёл её в тундру, где уже близилась зима, хотя Соломоникам предстояло ещё два месяца летней жары.

Здесь ковром лежал колючий олений мох, расцвеченный ягодами клюквы и серебрящийся по утрам инеем. Жидкие кусты стлались по земле, так что подберёзовики с лёгкостью перерастали берёзы. Здесь покуда царствовал вечный день, солнце лишь ненадолго ныряло под кромку горизонта. Роксалана удивилась, вспомнив, что дня три назад побывала в царстве вечной ночи. Неужто на земном круге есть место, где беспросветная тьма владычит в то время, когда на дальнем севере не закатывается солнце?

Роксалана хотела спросить об этом Иста, но забыла о своём недоумении, потому что в это время из-за груды замшелых валунов вышел белый зверь. Это был волк небывалой величины, которому жёлтые степные волки не достали бы и до плеча. Зверь зевнул, продемонстрировав сияющие ножи клыков, а потом произнёс свистящим, осипшим голосом:

— Тебя давно не было, любопытный мальчик. Я вижу, ты нашёл себе подругу.

— Да, Белый, — ответил Ист и уселся в мох, так что лицо человека пришлось напротив морды зверя.

— Твоя подруга не из наших, — сообщил волк, клацнув зубами на невидимую мошку.

— Она человек.

— Она не просто человек. От неё пахнет чужой силой.

— Я знаю. Но она любит меня, а я люблю её.

— Это я тоже чую. Любовь легко заметить, она сладко пахнет.

— Как твои дела, Белый?

Волк вновь зевнул, тонко проскулив от наслаждения. Потом некстати произнёс:

— Меня прогнали из стаи.

— Кто?

— Родился там один молодой, почувствовал себя сильным — и прогнал меня.

— А ты уступил?

— Ага. Я мог бы перегрызть ему горло, только зачем? Молодому тоже надо похвалиться силой и оставить волчат. А потом, через несколько лет, я вернусь и загрызу его.

— Тогда зачем вернёшься?

— Чтобы он навсегда остался молодым. Старым быть плохо: запах течки уже не возбуждает, волчата не вызывают гордости, а свежее мясо лишается вкуса.

— Ты говоришь о себе? Но ведь ты один сильнее всей стаи. Ты белый, но не седой.

— О себе я не говорю. Я умер так давно, что плохо помню, как это — быть живым. Просто случилось так, что меня некому загрызть.

— Скажи, Белый, тебе плохо?

— Мне никак. Волки слишком заняты собой, мне скучно с ними. Всё, что у них может быть, у меня уже было. А то, о чём рассказывал ты, мне непонятно и ненужно.

— Ты волчий бог? — тихо спросила Роксалана.

— Я волчий труп. — Белый зверь улёгся мордой на лапы и закрыл глаза.

Ист коснулся локтя Роксаланы.

— Пойдём отсюда. Незачем зря мучить его.

Он повернулся к зверю. Казалось, волк спит, но в ответ на улыбку острые уши немедленно насторожились.

— Прощай, Белый. Что передать от тебя волкам Снегарда?

— Ничего. Они всё равно не поймут.

Взявшись за руки, Ист и Роксалана пошли прочь. Волк не открыл глаз, но чудилось, будто он провожает их взглядом.

— Никто не знает, что случилось с этим зверем. — Ист словно думал вслух, а не говорил с Роксаланой. — Никто не знает почему или за что он получил роковой дар слова, а вместе с ним и неспособность умереть. Неведомо и когда это случилось. Кажется, белый волк жил в тундре всегда. В Норгае о нём тоже слышали и зовут Лунным волком, хотя при чём тут луна, я не могу сказать. Таких, как он, на свете немного, большинство прóклятых теряет облик и мается бесплотными призраками. Говорят, в городах такие тоже есть.

— Есть, — покорно отозвалась Роксалана. — Это души магов, убитых своими собратьями или погибших оттого, что пытались сделать нечто запретное.

— Вот видишь. — Ист замолк, вспомнив скорченный труп на пороге спальни, потом пробормотал, словно прощения просил: — Невесёлая у нас получилась прогулка.

— В Индии и южном Намане, — осторожно начала Роксалана, — почитают какого-то обезьяньего царя. Называют его богом, а это, наверное, такое же несчастное животное, не понимающее, что с ним стряслось.

— Нет, — поправил Ист. — Это человек. У него хватило сил остаться человеком.

— Тогда не надо говорить о нём, — побледнев, прошептала Роксалана.

* * *

Они лежали в постели, обнявшись, Ист спал, уткнувшись Роксалане в плечо, и в эту минуту трезвая струна в душе умудрённой ведьмы звучала громко, ничем не заглушаемая. И дело не в том, что выяснилось наконец, кто таков таинственный учитель Иста, в конце концов, толком она не узнала ничего: зачем обезьяньему царю её мальчик?.. чего ради бессмертный из далёкой Индии развязал войну с одним из великих богов?.. как сумел победить его, или, во всяком случае, изгнать из царственного Норгая?.. А впрочем, это так не важно. Ист верит, что учитель не станет вмешиваться в его жизнь. Не станет, как же… почему тогда Ист через день пропадает в этом самом Норгае, который принадлежит уже не Гунгурду и даже не обезьяньему царю, а неведомому богу Прогрессу? Хотя это как раз понятно. Если у простого волшебника встречается до десятка имён, то что говорить о богах. Обезьяний царь Хануман, он же — бог мастеровых, по прозвищу Прогресс. Нехорошее имя, брякающее железом и пахнущее окалиной.

А бывают ли хорошие имена у богов? Людям может казаться, будто господь благостен, но тот, кому приходилось встречаться со всемогущим, знает, что всемогущество не считает нужным видеть ничтожное и соразмерять свои силы.

Однако сейчас Роксалану мучило иное. Вчера, когда Ист ненадолго покинул её, случилось то, чего волшебница ждала и боялась. Оставшись одна, Роксалана распахнула окна, открыв доступ прохладному ветру с Артонума. Дом за долгие десятилетия крепко пропах ароматическими притираниями и курениями: сандалом, душицей, лавандой, розовым и жасминным маслом. А Ист привык к чистому воздуху, это Роксалана поняла сразу и теперь всякую свободную минуту проветривала некогда наглухо запечатанные комнаты. Жизнь в Соломониках давно вошла в привычную колею, ничто не напоминало о недавних безумствах, девственные проститутки предавались своему служению в стенах монастыря, и с улицы доносились самые привычные, мирные звуки: кто-то разговаривал, звенели вёдра водовозов, шершавым звоном пел круг точильщика ножей, раз в неделю обходящего со своим непригожим инструментом окрестные дома.

Потом бестревожный шум на одно мгновение был перекрыт тонким вскриком, с каким лопается струна на лютне бродячего менестреля. Никто на улице не обратил внимания на мелодичный звук, но Роксалана, мгновенно побледнев, захлопнула окно и, нетвёрдо ступая, направилась в комнату для гаданий, заброшенную в последнее время. Там, касаясь пальцами пустого стола, стояла Амрита.

— Здравствуйте, госпожа. — Слова с трудом протиснулись сквозь помертвелые губы.

— Я вижу, ты добилась успеха, — молвила богиня. — Однако почему ты не позвала меня сразу? Почему я должна напоминать о себе?

— Госпожа, я ещё не сумела выполнить ваше повеление. — Роксалана лихорадочно соображала, где и как соврать, но не могла придумать ничего толкового. — Я встретила его в последний день карнавала и сумела привести к себе. Но боюсь, мне не удалось влюбить его в себя. Он приходит ко мне, когда хочет, и уходит, когда ему вздумается. Это действительно очень сильный маг, у меня не хватило силы присушить его, и теперь я пытаюсь приручить его к себе, медленно, как простая женщина. Мне кажется, это единственный путь.

— Ты угадала, это действительно единственный путь, — ничто в голосе богини не выдало её чувств, — но тебе совершенно незачем проходить всё до конца. Вполне достаточно, что ты прогнала из его сердца ту девку. Кстати, кем она оказалась?

— Я не знаю! — отчаянно выкрикнула Роксалана. — У меня не хватает силы проследить за ним. Может быть, он сейчас у неё и они вместе смеются надо мной!

— Это не так, — успокоила Амрита служанку. — Мальчик не из тех, кто спит разом с двумя женщинами. Достаточно того, что он пришёл к тебе. Не волнуйся, я довольна твоей работой. Теперь ты должна бросить его, холодно и равнодушно. Не обязательно даже исчезать из города. Просто потеряй к нему интерес. Займись, например, своим пастушком. Пусть мальчик увидит тебя рядом с другим мужчиной, пусть поймёт, что никогда между вами не было никакой любви. Неужто тебя надо учить таким простым вещам?

— Я всё поняла, госпожа. Завтра меня здесь не будет.

— Сегодня.

— Но я должна сказать ему о своих якобы планах. Если я исчезну так внезапно, то, возможно, он не станет искать меня…

— Станет. Это очень обязательный молодой человек. Действуй, дорогая. Вечером мальчугана должен ожидать неприятный сюрприз.

И вот настал вечер, и пришла ночь, а повеление госпожи не было выполнено. Ист спал, уткнувшись в её плечо, Роксалана смотрела на его безмятежное лицо и старалась ни о чём не думать. Но видно, не так просто не думать в такую минуту, потому что Ист вдруг открыл глаза и, хотя Роксалана поспешно улыбнулась в ответ на ожидающий взгляд, спросил:

— Что случилось?

— Ничего, Исти. Спи спокойно.

— Я же знаю, у тебя беда. Настоящая беда. Неужели ты хочешь нести её в одиночку?

— Исти, ты прав, действительно случилась беда, но мне не придётся сносить её. Я уже сделала выбор и вряд ли доживу до следующего вечера.

— Ну это мы ещё посмотрим. — Ист сел на постели. — Твои неприятности из-за меня?

— У меня не может быть из-за тебя неприятностей. — Ведьма провела пальцами по груди юноши и слабо улыбнулась. — Я ведь люблю тебя. Как странно, я всегда смеялась над этими словами. Не сердись, но я действительно была такой дурой, что осмелилась не верить в любовь. Теперь мне придётся платить за свой смех, но я всё равно ни о чём не жалею. Вернее, жалею лишь об одном, что нам с тобой досталось так мало счастья.

— Оставь, у нас с тобой впереди вечность.

— Что ты знаешь о вечности? — мудро усмехнулась колдунья. — Даже бессмертные не знают о ней ничего. Впрочем, погоди. Пока у нас ещё есть время, я хочу показать тебе одну вещь. Кажется, я единственный человек на земле, который знает эту тайну, а ты — единственный, кому она может когда-нибудь пригодиться. Помнишь, ты водил меня по лесным тропам, а я, как слепой кутёнок, не могла без твоей помощи ступить и шагу? Так вот, на свете есть ещё одна истинная тропа. Она начинается во всяком месте земного круга и, не сворачивая, ведёт наверх. Говорят, что Дундар Несокрушимый прошёл этой тропой и явился в чертоги богов. Так вот, это не сказка, небесная тропа есть, и она действительно ведёт в небеса. Надо лишь увидеть её. Присмотрись, Исти, она есть даже возле нашей постели.

— Я вижу. — Ист не издал ни звука, но Роксалана услышала его и поняла.

— Какое счастье! — Роксалана откинулась на подушки. — Я верю, ты сможешь туда дойти, ты самый могучий чародей из всех, кого я знала, и с каждым днём твоя сила возрастает. Если не ты, то туда не сможет подняться никто. Исти, хочешь, забери мою магию, всё равно она мне больше не пригодится, а тебе поможет преодолеть дорогу к небесным чертогам. Забери, я научу, как это сделать…

— Не смей и думать об этом. Я не паук, а ты не муха. Конечно, паук думает, что он любит мух. На самом деле он любит свой живот. Никогда я не смог бы отнять у тебя хоть каплю твоей сути.

— Тогда обещай мне, поклянись своей любовью, что, когда меня не станет, ты не ответишь взаимностью ни одной женщине до тех пор, пока не пройдёшь этой дорогой. Это не ревность, Исти, если ты пожелаешь, я соглашусь делить тебя с сотней женщин. Но сейчас под видом любви на тебя расставлена ловушка. Я не могу сказать, в чём она заключается, но знаю, что она есть. А когда ты пройдёшь наверх, никакая западня не сможет погубить тебя. Обещай мне, Исти.

— Да, но я…

— Клянись!

— Хорошо, я обещаю. Я клянусь не любить никого, кроме тебя.

— До тех пор, пока не пройдёшь небесной тропой, — с жалкой и счастливой улыбкой добавила колдунья.

— Успокойся, родная. Мне не нужна ни единая женщина, кроме тебя, будь это хоть богиня. — Роксалана побледнела и схватилась за грудь. — Но если ты хочешь… — Ист легко поднялся и шагнул на невидимый путь. — Давай руку, мы пойдём туда вместе.

— Исти!.. — отчаянно вскрикнула Роксалана. — Что ты наделал?! Ты же не сможешь вернуться, по этой дороге можно идти лишь наверх!

— Вот и замечательно. Давай руку.

Ист стоял в самом начале тропы. Отсюда ему хорошо была видна полутёмная комната и мечущаяся Роксалана. Когда-то, вот так же стоя на волшебной тропе, он разглядывал обезумевшего от страха брата Лингама. Но лощёный анактотелест не видел, куда исчезла намеченная жертва, а у Роксаланы достало умения не потерять Иста из вида. Несколько мгновений она заламывала руки, не зная, что делать, потом вдруг просветлела лицом, крикнула:

— Погоди, я сейчас! — метнулась к стене, где, удерживаемое собственной силой, висело монашеское покрывало, то самое, в котором Ист впервые увидел Роксалану. Ведунья накинула покров, белая ангорская шерсть скрыла обнажённую фигуру. Легко ступая босыми ногами, Роксалана вспорхнула на воздушную дорогу, на мгновение прижалась к Исту.

— Вот и я! Ты прав, так будет гораздо лучше, нежели покорно ждать смерти. Я знаю, что не дойду, но ты всё равно прав. Сама я никогда не решилась бы на этот шаг, а сделать его, оказывается, так легко! Пусти, я хочу идти первой. Дай руку.

Она проскользнула мимо удивлённого и обрадованного Иста и двинулась в наполненный жемчужным сиянием туннель. Ист поспешил следом, удивляясь, почему Роксалана так старательно тянет его за собой.

— Не торопись, — позвал он. — Собьёшь дыхание.

— Ничего, — одышливо откликнулась Роксалана. — Главное, ты береги силы. А я, пока могу, буду помогать тебе.

Лишь теперь Ист понял, зачем Роксалана пожелала двигаться первой. Она боялась, что у Иста не хватит сил на долгий путь!

— Не надо! — воскликнул Ист, выдернув ладонь из пальцев женщины. — Иди не торопясь. С налёту этот склон не одолеть.

Роксалана остановилась, обернувшись, двумя руками ухватилась за Иста.

— Нет, не прогоняй меня, пожалуйста. Если тебе трудно, я пойду медленнее. Только не прогоняй меня.

— Что ты?.. — пробормотал Ист. — Только не беги так, ты же устанешь.

— Я не устану. — Радостная улыбка на мгновение ослепила Иста. — Разве можно устать от жизни? Когда я встретила тебя, я узнала, что такое радость и что такое жизнь. Всё, что было до того, не стоит даже воспоминания. Дай руку, хороший мой, и пошли. Нам ещё долго идти.

Ист покорно вернул ладонь в жаркие объятия тонких пальцев, и Роксалана вновь двинулась в гору, слишком быстро и напористо, чтобы надеяться на благополучное завершение пути.

Через минуту дыхание её сбилось, лёгкая походка стала спотыкающейся. С каждый шагом Роксалана двигалась всё медленнее, лицо под белым покрывалом смертельно побледнело, но она продолжала из последних сил тянуть Иста за руку.

— Погоди, — вновь произнёс Ист. — Не надо торопиться. Если устала — отдохни.

— Надо… торопиться… — одышливым эхом откликнулась Роксалана, не замечая, что повторяет только что сказанное. — Если остановишься, то скатишься вниз, а это смерть… Не отнимай руку, Исти, только если я упаду… Тогда иди дальше и не оглядывайся. Слышишь? Пока я могу, я буду тебе помогать. И не жалей, что я не дойду. Я обманывала тебя, Исти. Я много старше, чем кажусь… и я, когда мы впервые встретились, я ещё не любила тебя. Ты был мне нужен, чтобы свести счёты с Проттом, и всё… А если бы смогла, я бы просто похитила твою силу, а потом убила бы тебя. Видишь, какие мерзости я задумывала? Я полюбила тебя на самом деле гораздо позже. Поэтому не надо меня жалеть. Сейчас, пока я могу тебе помогать, — береги силы, а потом — бросай меня и иди один. Я верю, ты дойдёшь. А обо мне не думай.

— Мы дойдём вместе, — почему-то эти слова дались Исту с большим трудом, — один я там уже был.

— Ты… — Роксалана остановилась, — ты бог?..

— Да какой я бог, — досадливо отмахнулся Ист. — Я поднялся туда полгода назад. Именно поэтому, после того как вы с учителем освободили меня, я исчез так надолго. Но ведь это ничего не значит; я по-прежнему люблю тебя.

— Значит, ты всё знаешь. — Казалось, Роксалана говорит сама себе. — Тебе просто захотелось посмеяться надо мной.

— О чём ты? — Ист остановился, схватил Роксалану за обе руки. — Я знаю одно: я люблю тебя, и мы поднимемся туда вместе.

— Ты бог, — бесчувственно твердила Роксалана. — Ты всё знал с самого начала…

— Неужели ты думаешь, что я стал бы ломиться в твою душу, желая что-то разузнать? Если ты захочешь, ты расскажешь всё сама. Сейчас ведь ты рассказала такое, о чём прежде молчала… Если хочешь, я даже не пойду следом за тобой к источнику. Там нельзя никого обмануть, а великая Амрита говорила мне, что любовь — это всегда немножко обман.

— Не произноси этого имени… Как я его ненавижу! Я много лет была у неё в служанках и только недавно сумела стать собой. Если бы ты знал, какая скверна — быть рабом божьим.

Ист вдруг понял, что Роксалана сейчас упадёт, противодействующая сила, которой Ист не замечал, пригибает её к земле, зовёт опрокинуться, покатиться вниз по убийственно крутому склону.

— Молчи! — воскликнул Ист. — Береги силы. Или давай, лучше я тебя понесу.

— Нет, я сама. — Роксалана выдернула руку из пальцев Иста, сделала ещё один шаг и остановилась.

На тропе, загораживая проход, стояла Амрита.

— Исти, — произнесла богиня, не глядя на свою бывшую служанку, — ты попал в скверную историю. Но ещё не поздно всё исправить. Пойдём отсюда.

— Нет, — отрезал Ист.

Он попытался обойти Роксалану, но та, встав посреди тропы, не пропустила его. Волшебница, только что падавшая без сил, выпрямилась, глядя прямо в лицо богине. На мгновение они замерли, глаза в глаза, хотя Амрита находилась на два шага выше. Потом Роксалана безо всякого усилия преодолела пространство, отделявшее её от госпожи, и крикнула:

— Убирайся отсюда! Слышишь? Он мой! Я нашла его без твоей помощи, и он только мой! Он любит меня, и ты не имеешь права отнимать его. Твоё собственное могущество не позволит тебе этого. Сейчас против тебя любовь!

— Прекрасно сказано… — улыбнулась богиня, переведя взгляд на соперницу. — Я вижу, ты не зря была моей служанкой. Ты многому научилась, дорогая. Бросить вызов мне — это красиво. И ты совершенно права — пока он любит тебя, я не смогу его отнять. И я не стану этого делать, ибо любовь священна. Будь счастлива с ним. Но не обижайся, если я отниму у тебя свои подарки. Ведь они не имеют никакого отношения к чистой любви этого мальчика. Сколько тебе лет, Роксалана? Скажи честно, а он пусть слышит.

— Сколько бы ни было, — голос волшебницы внезапно охрип, — но он любит меня, а я люблю его.

— Ты надеешься, что он сделает тебя бессмертной? Не знаю, сумеет ли он совершить такое и, главное, захочет ли, когда узнает правду. Мы с ним договорились не лгать друг другу, поэтому я считаю себя обязанной открыть ему глаза. Я забираю свои дары. Стань собой, Дигди — старуха из Бэра!

Роксалана вскрикнула. Лицо её дико исказилось, его прорезали глубокие морщины, побурела кожа, ввалился беззубый рот. Остатки пегих волос выбились из-под белого платка. Женщина, только что гордо стоявшая перед богиней, согнулась, придавленная к земле бессчётными годами и тяжёлым горбом.

Амрита звонко расхохоталась.

— Смотри! — крикнула она. — Вот твоя возлюбленная! Это Дигди, ведьма-разлучница. Ей восемьсот лет: она родила пятьдесят детей и давно потеряла счёт своим любовникам. Но ты, молодой бог, оказался самой знатной её добычей. Чтобы околдовать тебя, она надела монашеское покрывало, хотя, когда этот платок на ней, она старится, как все люди. Она и сейчас вырядилась монашкой — третий раз в жизни. Дигди, а хочешь, я расскажу, как это было впервые?.. или нет — когда что-то случается впервые, это почти всегда смешно и глупо, но простительно. Поэтому вот другая история про твою любимую. Однажды её одолело любопытство, эдакий зуд, а может быть, она просто слишком плотно поужинала, потому что на голодный желудок такое не сразу выдумаешь. Так вот, она отыскала одного из своих взрослых сыновей, а их у неё много, переспала с ним и в положенный срок родила мальчика, который приходился ей разом сыном и внуком. Не правда ли, забавно?

Ист пятился, отступая по тропе, а старуха, стоящая между ним и смеющейся богиней, захрипела, не то пытаясь что-то сказать, не то просто схваченная удушьем.

— Но это ещё не всё! — радостно воскликнула богиня. — Ребёнок вырос и повторил судьбу своего папочки, став её любовником. И она опять родила мальчика! Очевидно, Мокрида была добра к ней. Но самое забавное, что и с этим ублюдком твоя пассия умудрилась переспать и забеременеть от него! Дигди, расскажи, как это было? Где ты прячешь то, что выродила в последний раз? Ведь оно родилось живым и даже обладает магией. Дигди, скажи, ты кормила это грудью? Что ж ты молчишь? Два бога просят тебя: расскажи!

— Ты сама велела мне делать так!.. — прокаркала Роксалана.

— Теперь ты начнёшь оправдываться, — покивала головой Амрита. — Не думаю, что это поможет.

— Убей меня… — с хрипом вырвалось из старческой груди.

— Ишь ты, о чём запела! — В голосе богини звенело торжество. — Только этого не случится. Ты будешь жить ещё долго, очень долго тлеть дряхлой развалиной. Ты станешь проклинать меня каждый день и мучиться от бессилия своих проклятий. Я заставлю тебя существовать, покуда мне не надоест любоваться тобой, а такой красавицей можно любоваться вечно! Но этого мало! Взгляни, молодой бог, эта восьмисотлетняя грымза на самом деле влюбилась в тебя, словно малолетка после первой менструации! Уж я-то в этом понимаю, клянусь источником! Ах, как будет её корёжить, когда мы с тобой всё-таки сойдёмся! Мы вместе полюбуемся этим влюблённым лемуром…

— Этого не будет! — Голосу Роксаланы вернулась звучность. — Ты убьёшь меня прямо сейчас, я заставлю тебя это сделать!

Роксалана отступила на полшага и вдруг резко и зло плюнула в лицо богине. Возможно, и даже наверняка, Амрита была защищена от любого нападения, её не смог бы коснуться ни камень, ни металл, ни просто рука, но такого поворота богиня предвидеть не могла, и плевок достиг цели. Густая мокротная слюна заляпала нежную щёчку.

— Теперь живи! — выкрикнула Роксалана. — И, любуясь мною, вспоминай, как я харкнула тебе в глаза!

Секундная оторопь, овладевшая богиней, прошла, Амрита угрожающе вздела руку:

— Дрянь!

— Нет! — крикнул Ист. Он был готов отвести любой удар, но удара не последовало. Амрита не пожелала вступать в борьбу, исход которой был неясен. Но никто не был властен помешать ей забрать у своей служанки некогда дарованное долголетие.

— Дрянь! — повторила Амрита, глядя вниз. То, что лежало там, меньше всего напоминало человека; скорее — тленные и очень древние мощи. — Ей вечно не хватало вкуса, чтобы красиво довести до конца хоть что-нибудь.

Амрита шагнула по тропе и мгновенно скрылась из глаз.

* * *

У этого острова не было даже имени. Морские пространства отделяли его неделями плавания от ближайшего берега, и ни один корабль ещё не коснулся заострённым носом пустынных галечниковых пляжей. Тысячелетние дубравы поднимались к вершине пологой горы и лишь там отступали, оставляя место камням и альпийским травам. На острове не было людей, и даже дикие козы — гроза необитаемых земель — здесь не водились. Шустрые крабы бегали вдоль линии прибоя, тюлени и котики, побитые в иных местах человеческой рукой, здесь чувствовали себя в безопасности. Лес обживали птицы. Многие из них, разучившись бояться, забыли о своей природе и бескрыло бегали по земле.

В приморских городах рассказывали, будто в море есть чудесный остров, на который дано ступить лишь праведникам, но мало ли о чём пустословят в приморских городах? Послушать людей, так во всяком озерце есть свой чудесный остров. А ещё в портовых городках и рыбацких посёлках верили, что прежде за морем был не просто остров, а великая земля, населённая сплошь чародеями и ночными некромантами. Однажды их злодейства переполнили чашу терпения повелителя морей пеннобородого Басейна, и волшебный материк провалился на морское дно. Шёпотом и с оглядкой передавались известия, будто не все некроманты сгинули в пучине, кое-кто выжил на дне и в час недоброго моря выбирается на сушу, чтобы вредить людям.

Что в этих рассказах истина, что ложь, а что сказка — знает лишь источник правды.

Ещё мальчишкой, едва научившись ходить по тайным тропам, Ист облюбовал необитаемый остров. Здесь было хорошо и по-настоящему безлюдно. Даже случайно сюда никто не мог забрести. Сейчас, когда душа была разорвана пополам, Ист уполз на склоны потухшего вулкана, как раненый зверь ползёт прятаться в чащу. Думать он не мог ни о чём, просто перед глазами то вставал призрак Роксаланы — седой, беззубой, горбатой, то вспоминалась хохочущая Амрита. Мелькали воспоминания о недолгих днях счастья, а вслед за тем видение истлевших останков, накрытых упавшим монашеским платком. Иста трясло от омерзения к веселью богини и тут же начинало корчить при мысли, как возле источника правды он неизбежно увидел бы подлинный облик своей любимой. «Любовь — это всегда немножко обман», — изрекла богиня нежной страсти. Нет, на самом деле всё куда проще: «Любовь — это сплошной обман». А ведь Роксалана… то есть Дигди и впрямь любила его. Виновата ли восьмисотлетняя ведьма, что её чёрствое сердце не устояло перед роковой заразой? Жаль было влюблённую старуху, и от этой жалости душу выворачивал приступ отвращения. И мысль о том, что Амрита, по сути, спасла его от вечного союза с чудовищной горбуньей, наполняла душу ядом ненависти к непрошеной спасительнице.

Ист метался, хрипя проклятия, крошил кулаком скалы, кажется, выл и плакал. А может быть, это лишь мерещилось ему, пока он сидел оцепенев, а мироздание рвалось вокруг отчаявшегося бога. Ломались тысячелетние стволы, дрожала земля, на склонах грохотали обвалы, дым поднялся над потухшим вулканом… — Ист ничего не замечал и не помнил.

Боль росла, становилась нестерпимой. Вселенная дрогнула, разламываясь с мучительным хрустом. Вздыбившаяся земля смяла зелёный покров леса, там, где недавно вздымался одинокий горный пик, взбухла палящая туча, пробудившийся вулкан взорвался, словно сердце, переполненное обманутой любовью. Смерч, напоённый огнём и пеплом, понёсся по округе, море хлынуло в раскалённое жерло, ставшее на месте острова, и новый взрыв, сильнее первого, колыхнул океан.

В такой круговерти не только человек, но и бессмертный был бы испепелён за доли мига, но прежде, чем такое могло бы случиться, непокорное тело само метнулось на волшебную тропу. Ист упал, покатился, попытался подняться и снова упал. С тропы он видел пламя, смешанное с водой, а на месте срытого острова — столб пара, дым и грязную серую пену поверх кипящего моря.

Ист не мог сказать, шёл ли он по тропе, полз или бежал. Помнил лишь, что вывалился к источнику, ткнулся лицом в ручей, начал глотать студёную вкусную воду. Кебер с ужасом смотрел на происходящее, затем воскликнул:

— Ты с ума сошёл! — и, ухватив Иста за плечи, дёрнул от родника. — Нельзя оттуда пить!

— Плевать!.. — простонал Ист.

Потом он вспомнил, как купалась в этом ручье Амрита, какая тёплая вода была в тот раз, и его начало рвать.

— Так-то оно лучше, — заботливо проговорил Кебер. — На вот, зажуй. — Он протянул яблоко. — И меч, кстати, отдай, а то, не ровен час, увидит кто — беды не оберёшься.

Ист сунул в руку стражу меч, бессмысленно глянул на протянутое яблоко:

— Не хочу.

— Да ты не бойся, это настоящее. Брат прислал.

Ист покорно взял запретный плод. Как яблоко с верхнего дерева могло попасть сюда, он не спросил; даже у мелких богов должны быть свои секреты. Терпкая, вяжущая кислота свела скулы и прояснила голову. Иста передёрнуло последний раз, следом навалилась усталость и апатия. Всё в жизни было понятно, и ничего не хотелось.

— Здорово тебя, — уважительно протянул Кебер. Неведомо откуда он добыл мешок, звякнувший стеклом, распустил завязки, вытащил пушистый ком корпии и склянку с бальзамом, принялся смазывать ссадины на руках Иста.

— Не надо, — слабо воспротивился Ист. — Ночью само заживёт.

— Что ж тебе, ночи ждать? — бормотал Кебер. — А у меня всё равно бальзам пропадает, смертных тут не бывает, так кого мне ещё лечить? Ты это что, с Гунгурдом так сцепился?

— С самим собой.

— С собой — это хуже. Себя так просто не поборешь. На-ка вот ещё одно яблоко. Сердце оно не успокоит, а мозги прочистит.

Ист взял второе яблоко и начал, морщась, жевать.

* * *

Болела голова. Ист впервые ощутил это прежде незнакомое чувство. И впервые в жизни он не мог вспомнить, где был и сколько времени прошло с тех пор, как кучерявый Кебер впихивал в него оскомные яблоки и мазал ожоги живичным бальзамом.

Здесь, где Ист осознал себя, была ночь, в другой части мира царил полдень, и это ничего не меняло. Время застыло навсегда в бессмысленном кружении. Это для человека оно идёт — медлительно ползёт в часы ожиданий, несётся свирепым потоком, в те мгновения, когда от него зависит жизнь, сладостно струится в минуты отдыха… для бога времени нет, время умерло вместе с последним человеческим чувством. Учитель говорил, что тяжелодумный бог Фран десятилетиями спит, не просыпаясь, и лишь людское поклонение питает его. Сейчас Ист не раздумывая поменялся бы с Франом сущностью. Больше всего не хотелось просыпаться к жизни.

Сдержав стон, Ист поднялся. Где бы он ни был, не стоит валяться вот так. Надо вернуться на свой остров, там, во всяком случае, никто не наткнётся случайно на плачущего бога. А он теперь стал богом — как это погано, когда выжжена душа, и ты — бог!

Ноги привычно шагнули на тропу, и тут Ист остановился. Среди бесчисленного множества тропок не хватало одной, той, что вела к безлюдному клочку суши. Вернее, тропа была, волшебные тропы не исчезают, но она больше не вела никуда. Остров исчез.

Ист незримым духом парил над грязным морем. Там сшибались неутихающие валы, плавали горы пемзы, над которыми поднимался жаркий пар, в небе бесполезно рокотала гроза, вызванная вчерашним катаклизмом. И не было ни единого клочка суши, — последняя часть древнего материка рухнула на морское дно.

Ист покачал головой. Хорошо, что остров был безлюден и никто не погиб. Незачем людям платить за беды богов. А ему впредь урок — не верить никому и… — Ист застонал, пытаясь отогнать вновь вставшие перед глазами воспоминания. Куда теперь деваться? В проклятый Норгай, где всё напоминает, как он встретился с Роксаланой? В трижды проклятые Соломоники — город шлюх и фальшивых мудрецов, где он был так искренне обманут? В ненавистный отныне Монстрель, где на самом берегу зелёного моря зачем-то строится дом…

Круто развернувшись, Ист шагнул на ближайший поворот. Сейчас ему казалось важным сделать так, чтобы дом в Монстреле не был достроен. И без того в мире слишком много склепов. Через пять минут нога Иста отпечатала первый след на выглаженном прибоем песке на берегу моря у самой окраины Монстреля. И вновь, уже второй раз за сегодняшний день, Исту почудилось, что он сбился с пути и попал в какие-то незнакомые места. Не было строящегося дома, не было соседних домов, открытых солнцу и морскому ветру. Не было ничего, лишь груды развалин и обломки морского судна, закинутые неведомой силой за двести шагов от уреза воды.

Ист кинулся в порт. Там всеобщий разгром ещё сильнее бросался в глаза. Смытые лачуги, расщеплённые корабли, вклиненные между покосившимися домами, груды водорослей, свисающие из выбитых окон. Немногие люди, с истовой обречённостью разрывающие развалины в отчаянных поисках… чего?.. или кого? И странно-нелепым казалась на улицах разрушенного города фигура старика, прижимающего к груди точёный стул из дорогой ореховой древесины — единственное, что случайно уцелело от прошлой жизни.

— Басейн пеннобородый! — нараспев произнёс старец и, установив стул на размытой мостовой, уселся на него, словно сидел во главе стола в собственном богатом доме. — Басейн нетерпеливый! О гневный Басейн, пришёл час воли твоей, и нечестивые нашли конец в водах! Слава тебе, великий, ибо сегодня ты поквитался с недостойными, приумножив счастье верных!

Безумец не был священником, скорее богатым купцом, и не вязался вид и положение, в которое ввергла его злонравная судьба, со словами проповеди бурь, которую всякий житель весёлого Монстреля слышал в храме своего грозного бога. Но сейчас, в минуту всеобщей беды, проповедь в устах сломанного несчастьем человека звучала как нельзя более уместно. Лишь теперь Ист почувствовал, какой страшный вал веры вздымается над городом. Он казался куда громадней той волны, что сутки назад снесла Монстрель с лица земли, оставив нетронутым лишь храм пеннобородого бога. Вся эта сила тянулась сейчас к храму, обращалась в волю и могущество повелителя пучин. Это была не просто сила, а сила морского бога, и потому, хотя самый воздух звенел от напряжения, Ист не смог сразу понять, что здесь не просто стонут и плачут люди, а творится великое богослужение. И старик, ещё день назад ценивший серебряные грошены превыше всех богов, сегодня воспарил над источником правды, превзойдя великих жрецов.

— Волны — спины твоих коней, гривы их — пена. Будь благословен, великий бог, сразивший недругов! — Голос старика, сидящего на стуле среди развалин, задрожал. — Всех своих недругов… Мику, Ярта, Акита, и внуков моих… а меня одного не тронул… зачем? Слава тебе, повелитель глубин, губитель кораблей, акулий пастух, скачущий на крутой волне!

Ист представил, как наливается сейчас довольством бессмертный, которого в этих краях прозывали Басейном, а на родине Иста — Ньёрдом. Учитель лишь рассказывал об этом боге, видеть его Исту доселе не пришлось, но он уже чувствовал, что ненавидит злобное божество всеми фибрами души.

А потом в голове что-то изменилось, толчком, вдруг, будто упала складная бумажная штора, какими разгораживали комнаты в восточном Намане, и Ист отчётливо понял, что бессмертный Ньёрд не обрушивал свой гнев на неповинный город и сейчас лишь пользуется случаем, чтобы насытиться людским ужасом. С удивительной ясностью, рождённой кислыми плодами истины, молодой бог увидел, что послужило причиной небывалой беды. Далеко в океане взорвалась огненная гора, рухнул в пучину безлюдный остров, и весь земной круг содрогнулся в конвульсиях. Это он, Ист, ударил кулаком в сердце океана, породив волну, которая смела Монстрель и сотни мелких городков и деревень вдоль побережья и опустошила приморскую часть Сенны, надолго отбив у дикарей охоту появляться на берегу, а на другом краю земного диска хребет цунами столкнулся с каменным хребтом и умер, раздробив сотни скал, а заодно и скорлупки лодок, с которых краснокожие гарпунили морского зверя и добывали со дна мясистые морские ракушки.

И теперь весь земной круг замер перед мощью богов, всякий народ лежал ниц перед своим кумиром и безбрежный океан веры питал довольных бессмертных. Один лишь виновник катаклизма не знал ни о чём и ничем не попользовался. Но в ту секунду, когда правда предстала его глазам, Иста захлестнул поток нечистой, мутной силы.

— О могущий! — тянул обезумевший старик. — Воля твоя непреклонна, и все неверующие наказаны. И двухмесячная Кейли тоже, ты знал, что делал, когда обрушил на неё крышу моего нечестивого дома! Так будет со всяким, усомнившимся в твоей благости и не исполнявшим твою волю. Хвала тебе, пеннобородый!

Ист бежал, но не было в мире такого места, где удалось бы скрыться от молитв, проклятий, отчаянных призывов, от исступлённой, ненавидящей, отчаянной, безумной веры обезумевших людей. Только теперь, убив десятки тысяч и ужаснув миллионы человеческих существ, Ист понял, что действительно стал богом. Чтобы войти в число небожителей, мало подняться по небесной тропе, надо ещё приучиться, не замечая, топтать людей и в первую очередь раздавить человека в себе самом.

Дважды раздавленный человек Ист корчился, истекая болью, и не мог найти защиты от нестерпимого преклонения народов.

Так рождаются боги.

Глава 8

Боги войны

Хольмгард был самым богатым и беспокойным из всех городов островного Норланда. На диком севере, в Снегарде и Маженице власть железной рукой держал кёниг дер Наст. В центре страны в захолустном Ансире царил кёниг Ансир. В роду Ансиров тоже все были колдунами, так что мало находилось охотников посягнуть на кёниговский престол, а немногие претенденты умирали мучительно и разнообразно.

Зато в Хольмгарде кёниги менялись едва не через год. Удобная гавань и мачтовые боры, окружающие город, позволяли чуть не ежегодно снаряжать дальние экспедиции, поэтому в Хольмгарде всегда толклось немало любителей пиратских набегов. А в те месяцы, когда туманное море не давало кораблям промышлять у чужих берегов, ушкуйники были не прочь побуянить дома. Случались драки: стенка на стенку, слобода на слободу, бывали и настоящие возмущения, когда город принимался гореть, а на мосту через реку, рассекавшую город на две неравные части, лилась кровь. Неугодных изгоняли, выбирали нового кёнига, а потом гнали и его.

В целом, однако, промышлявший разбоем город жил дружно, довольствуясь выбитыми в кулацких забавах зубами. Богов в Хольмгарде почитали всяческих, но не боялись никого, разве что Ньёрда — бога ледовитых морей, хотя и ему щедрых жертв не несли, полагая, что Ньёрд и так своё возьмёт.

И Ньёрд брал, черпал жизни щедрой рукой. Во всём городе не было ни одной семьи, где бы не поминали в начале лета родных, нашедших свой конец в студёных волнах. Ньёрд — бог суровый, не чета слабосильному Басейну, которого почитают в южных краях.

Чаще всего налётчики тревожили континентальный Монстрель — столицу герцога Лиезского. По обе стороны пролива жили люди, говорившие на одном языке, схожие видом, а вот нравом различные, как только родные братья различаться могут. Хольмгард промышлял рыбой и разбоем, бил китов и снаряжал экспедиции на самый крайний север за драгоценным гагачьим пухом и моржовыми клыками, что дороже слоновой кости. В леса жители буйной республики заглядывали редко и жителей сопредельного Ансира дразнили клюквоедами, почитая дикарями и чернокнижниками.

Монстрельцы, напротив, жили осёдло, и, хотя то же море билось о такой же скалистый берег, рыбаков тут было не так много, да и те больше перебивались устрицами и многоногими омарами. На торговых кораблях, которым и в Наман случалось добираться, плавал всякий сброд, а коренные монстрельцы предпочитали крепко держаться за землю, по виду серую и бесплодную, но умеющую дарить земледельца и виноградом, и белой пшеницей, которые не родились по ту сторону пролива. Лесов здесь было немного, и все считались охотничьими угодьями гордого герцога Лиезского. Лишь на самом северо-востоке, где земля вздымалась каменным хребтом, начиналась Вальденбергская пуща. Леса продолжались и по ту сторону гор, в землях Северской марки, которая хотя и считалась продолжением герцогских владений, но на деле не принадлежала никому.

Всех своих северных и восточных соседей просвещённые монстрельцы называли дикарями, дразнили кого рыбоедами, кого лешаками и относились к ним с опаской, считая колдунами. Хотя какие колдуны в Хольмгарде? В Северской марке ещё есть кое-кто, а из Хольмгарда всякий, умеющий хотя бы письяк с глаза свести, давным-давно уплыл кто в Лютецию и Соломоники, а кто и ещё дальше. На юге жизнь сладкая, и чародеев там привечают.

Так и жил один народ, разделённый проливом и судьбой, — одни буйно, подвергаясь многим бедам и опасностям, но крепко держась за волю, а вторые куда сытней и безмятежней, но зато в вечной зависимости от защитника-герцога, облагавшего их такими податями, что разбойники, пожалуй, отняли бы меньше. Лишь одно сближало два города между собой, да и со всеми прочими городами, сколько их есть на земном диске. Мастеровой люд, те, что рубили корабли, плели канаты, ковали якоря и железные насошники, мололи зерно, давили масло и красили шерсть, — считались людьми нечистыми. Им не дозволялось без очистительной жертвы приблизиться к требищу или храму, при встрече с мастеровым благополучный купец или добропорядочный крестьянин поспешно плевал через плечо и шептал охранительные заклинания. Мастеровых ненавидели, но уже не умели без них обойтись. Богопротивные слободы всё плотнее обступали всякий город, и всё больше людей, махнув рукой на благосклонность богов, принимались за хитрое механическое ремесло.

К тому же в последние годы объявились по городам проповедники небывалой ереси, говорившие, что людям до богов и вовсе дела нет, и если бессмертным худо от кузнечного дыма, то это должно волновать бессмертных, а никак не кузнецов. Говорили и о новом боге по имени Прогресс, который привечает мастеровой люд и берёт его под свою защиту. Кто вооружён копьём, тот приносит жертвы воинственному Гахаму, а кто это копьё выковывает — молится Прогрессу. И какой из богов сильнее — ещё подумать надо. Служитель Гахама — островитяне зовут этого бога Галахан — без копья от мужика ничем не отличается, а кузнец, ежели ему не по нраву копья и шеломы ковать, может приняться за гвозди и убытку от того не потерпит. Вот и гадай, кто из богов главнее? И кто без кого обойтись сможет.

Особым успехом новая вера пользовалась в Хольмгарде. Сильной власти тут вовек не бывало, а корабельщиков, канатчиков, салотопов и углежогов хватало с лихвой. Скот на меловых утёсах выгуливался плохо, хлеб на расчищенных делянках родился и того хуже. А ведь из трудового люда лишь пастухи и землепашцы угодны богам. Вот и шатнулся портовый город от старых обычаев к новым, от веры отцов к людским непотребствам.

Началось всё, когда новым посадником стал не купец и не воинский человек, а корабел. Звали посадника Карсом, и корабли, срубленные его людьми, славились по всему северу. Никто и не понял, как случилось, что мастеровой народ, подлые люди, прежде не имевшие права говорить, перекричали на сходе добрых людей и посадили во главе города худого человечишку. Дела нет, что Карс богат, как не всякому купцу разбогатеть, и знаменит, что хоть кёнигу впору. Но раз тесло в руках держал и квачем днища смолил, значит — худой человечишко. А что дерево материал чистый, ещё ничего не значит — главное, инструмент какой? Топор взять — полгреха, а бурав — полтысячи.

Собой Карс уродился на диво, выше всякого человека на две головы, силищи был несказуемой, медведю впору. А вот голос новый посадник имел тонкий и пронзительный, за что получил прозвище Свисток.

При Карсе отцовская мудрость прахом пошла. Корабли рубились всё более ладные, со всякой хитростью и подковыркой. Плавали они всё дальше, и уже у берегов сказочной Индии видали полосатый хольмгардский парус. А вот воинского дела стало меньше. И без грабежа судёнышки возвращались до самых мачт гружённые дорогим товаром и всякими редкостями. Конечно, мореходы и сейчас не стеснялись утопить встречного купца, однако оказалось, что торговать выгоднее. Как и прежде, торговали пушниной, рыбьей костью, пахучей можжевеловой смолкой, горным льдом, что от страшных морозов обратился в камень-хрусталь. Но всё больше было среди товаров железа — звонкого и такого твёрдого, что только наманские клинки могли с ним поспорить. Такого железа больше нигде не водилось, лишь на острове. И хотя во всех трёх островных государствах железо было одинаковым, но по всему миру его называли хольмгардским. Благородные кёниги, ревнуя за чистоту, держали по паре доменок, да по паре кузниц, а безбожные хольмгардцы поставили уже не слободу, а целый городок со своим валом и предмостными укреплениями. Хизнуло благочестие, и проклятые ремесленники до того обнахалились, что даже в городе стали появляться не в покаянной одежде, а просто как добрые люди.

В прежние годы божий гнев не заставил бы себя ждать. Прилипчивая горячка, голод или небывало студёная зима живо проредили бы возомнивших о себе людишек, но теперь год проходил за годом, а Хольмгард процветал и никакая напасть его не трогала.

Один лишь Ист знал, чего стоило благополучие Хольмгарда и Норгая — двух городов, ступивших на путь, по которому прежде даже ползком ползти не дозволялось. Хорошо ещё, что никто из богов не вмешивался в его борьбу с Гунгурдом. Кебер как-то в душевную минуту рассказал, что шестеро бессмертных собирались возле его источника и думали, что делать с неумным мальчишкой. Решили ничего не делать. Скоро сила Иста будет подточена его собственными делами, и тогда его можно будет взять безо всякой борьбы. А покуда пусть щенок потреплет спесивого Галахана, вреда от этого не приключится.

Ист пытался выспросить, кто именно совещался у источника лжи и был ли там Хийси, но на расспросы Кебер отвечал, что он сторож, а не доглядчик. Гунгурда там не было, о прочем — сам думай. А не хочешь — не верь, много ли веры тому, что рассказано у лживого ручейка? Ясно лишь одно: Мокрида у источника была, а то от лихорадок, насылаемых многозаботливой старухой, Ист никого бы не сумел уберечь. К счастью, Гунгурд в таких делах не мастак — он больше действует огнём и сталью.

Набеги со стороны засевшего среди болот Ансира учащались, становились злее, но покуда городская дружина отбивала наскоки бешеного повелителя огня. А тем временем в кузнечной слободе вагранщики отливали из мягкой меди что-то небывалое.

Сам Ист никогда в жизни не додумался бы до такого оружия. Мало ли чего не напридумывали хитроумные алхимисты Лютеции и Соломоник — в их заумных построениях сам Парплеус не разберётся. А дымными смесями, что они растирали в подвалах, разве что коз на лугу пугать. Однако кислое яблоко, которым когда-то Кебер попотчевал Иста, подсказало и иные способы использования огненного порошка, который щедро жгли во время карнавалов и мистерий. Норгайский кузнец Ынтид, давно уже не кузнец, а городской старшина, собственноручно изготовил первую огненную машинку, и вскоре блюстители порядка уже щеголяли засунутыми за кушак пистолями: длинными и покороче, украшенными перламутром, лазуритом и слоновой костью.

Теперь это же оружие Ист решил испытать в Хольмгарде. Несколько оружейников согласились отправиться в далёкий северный край. Они поплыли с тем большей охотой, оттого что весь город знал: туманный Хольмгард — не просто город, где власть взяли мастеровые, а давний соперник диких племён, разоривших некогда Норгай. Хотя варвары и положили конец ненавистному владычеству храма, но город они сожгли, считай, до основания, и норгайцы были рады возможности досадить давним обидчикам.

Хольмгардские литейщики познакомились с действием пороха, но поступили по-своему — принялись мастерить орудия столь большие, что они должны палить не стальной стрелкой, а преогромным каменным шаром. В округе было набрано с полсотни валунов, и каменотёсы уже трудились над ними, обкатывая базальт по размерам чудовищного жерла.

Всего было изготовлено три пушки. Их отполировали, украсили резьбой и чернью, установили на прочных дубовых станках на вершине земляного вала, одетого диким камнем. Пушки должны были прикрывать ворота — самое уязвимое место в городе. Всё справили честь честью, не успели только испытать, как умеют палить медные чудовища. К городу подошёл не просто отряд набежников, а вся дружина кёнига Ансира. Одновременно в морской дали объявились паруса континентального флота: герцог Лиезский, заключивший тайный союз с кёнигом, блокировал город с моря. Монстрельское рыцарство и пехота высадились на берег, город был осаждён со всех сторон.

Ист, примчавшийся в Хольмгард, обошёл стены, постоял на торжище, слушая пересуды горожан. Болтали всякое, и было ясно, что если война окажется неудачной, то новой власти не устоять. В военной беде молва зорко провидела гнев богов. Защитники, впрочем, сдаваться не думали. Тревожились лишь по поводу фуэтов, которых на этот раз латники Ансира привели невиданное множество. По ночам лагерь осаждающих озарялся пламенными всполохами — это выдыхали жгучий огонь неуклюжие ящерицы, которых во всём мире почитали за драконов. Из всех смертных один только повелитель огня знал секрет многолетнего волшебства, позволявшего превратить робкую серую ящерку в неповоротливого огнедышащего гада. При взгляде на медленно шествующих зверей становилось ясно, что городские ворота не простоят и получаса, несмотря на железные бляхи и полосы, скреплявшие дубовые брусья. А потом, если сопротивление не прекратится, запылают дома.

Ист стоял на валу, неподалёку от того места, где работники в замаранных блузах устанавливали третью пушку. Отсюда лагерь Ансира был плохо виден, но подходить ближе было просто опасно. То есть Исту опасность не угрожала, если бы он захотел, то, вероятно, мог бы прогуляться и по лагерю своих врагов, но человеку дальше пути не было, поэтому Ист тоже не собирался подходить ближе к позициям осаждающих.

Сзади послышалось тяжёлое дыхание и хриплый кашель. Ист обернулся. На стену, опираясь на витой посох мага, поднимался Амадей Парплеус. За без малого двадцать лет, что Ист не видел чародея, Парплеус сильно постарел, но былой внушительности не потерял. Побелевшая борода была по-прежнему заплетена в косы, чрево выпирало вперёд, берет малинового бархата надвинут на одно ухо.

— Любуетесь? — отдуваясь, спросил чародей. Иста он, разумеется, не узнал, хотя тот не потрудился изменить облик.

— Воздухом дышу, — честно ответил Ист.

— Эх, молодой человек, — судя по всему, Парплеус был не прочь побеседовать, — на вашем месте я бы не стал шутить. Конечно, город хорошо укреплён, дружина сильна и дух горожан высок. Но подумайте о том, что под стенами стоит не просто враг. Противником командует один из искушённейших чернокнижников мира. Ужаснейшие драконы, что подчиняются ему…

— Какие же это драконы? — перебил Ист. — Это не драконы, а фуэты. А драконов на свете не бывает. Если бы вы внимательно слушали лекции преподобного Лисимаха, которые он читал в университете Соломоник, то знали бы этот очевидный факт.

— Молодой человек! — гневно вскричал оскорблённый маг. — Светоч учёности, преподобный Лисимах был среди моих учителей, и его поучения я слушал внимательнейшим образом! А вот вы не могли вкушать из источника его мудрости, поскольку Лисимах умер четырнадцать лет назад, когда вы ещё разгуливали в одной рубашонке и без штанов!

— Прошу прощения у знаменитого мудреца, — улыбнулся Ист. — Увидав вас, я был столь поражён, что перестал понимать, что делаю и говорю. Честно говоря, я не рассчитывал встретить здесь столь знаменитого учёного.

— В этом нет ничего удивительного, — покивал Парплеус. — Я много десятилетий посвятил изучению северной ворожбы. Здесь, в Норланде, живут самые сильные из природных магов. Случается, что никому не ведомая крестьянка, сама того не зная, умеет повелевать стихиями. Что же говорить о здешних властителях? Много лет я прожил при дворе повелителя мечей Фирна дер Наста и без ложной скромности могу сказать, что постиг все глубины его волшебства. Ваше счастье, что дер Насты традиционно враждуют с Ансирами, будь иначе — Хольмгард не простоял бы и дня. В смертельной рубке нет никого, равного Фирну Глубокая Шапка.

— Почему же тогда он носит эту шапку? — не удержался Ист. — Говорят, однажды благородный кёниг лишился ушей, и всё великое искусство не помогло ему.

— Юноша! — вскричал убелённый маг. — Заклинаю вас, не произносите подобных слов вслух! Вы касаетесь непростых взаимоотношений природной магии и магии природы, а это просто опасно. Вот проблема, которой не жаль посвятить всю жизнь без остатка!.. Как вы полагаете, почему я здесь, а не в университете Лютеции, где мне предлагали любую кафедру на выбор? Но могу ли я делиться своей мудростью, если знаю, что в мире ещё остались неразгаданные тайны? — Парплеус понизил голос: — Знаете ли вы, что в мире есть человек, сумевший снять железный ошейник дер Наста? Конечно, ошейник не золотой червь, от которого вообще нет спасения, но и это явление достойно самого пристального внимания.

— Спасения нет только от смерти, всё остальное исправимо, — процитировал Ист.

— Я вижу, вы умный, начитанный юноша, — проникновенно произнёс Парплеус, — но вы по-детски несерьёзно относитесь к столь важным вещам. Это может дорого обойтись вам. Пора взрослеть, молодой человек. Аксиомы акмеологии столь же верны, как и любые иные. Если вы пропустите подходящее время, то рискуете никогда не достичь мудрости.

— И всё же, — спросил Ист, — почему вы так уверены, что Ансир сумеет взять город? Фуэт — волшебное существо, но его можно убить, как и всякого зверя. Несколько лет назад под стенами Снегарда Ансир потерял часть своих чудовищ и с тех пор и до сегодняшнего дня сидел смирно.

— Что вы знаете о тех событиях!.. — саркастически воскликнул мудрец. — А я стоял на Снегардской стене, как теперь стою на стене Хольмгарда, и видел тех зверей так же ясно, как вижу этих. Поверьте, эти драконы, или, если угодно, фуэты, гораздо страшнее тех, что были приведены под стены Снегарда. К тому же там был дер Наст, а здесь никто не защитит осаждённых. Неужели вы надеетесь на эти медные болванки? Мастеровой ещё никогда и никого не мог защитить. Завтра я предложу свои услуги городскому собранию для переговоров о сдаче города.

— Не думаю, что Карс согласится на ваше предложение, — заметил Ист. — Впрочем, это моё личное мнение, решать за посадника и лучших людей я не могу. А пока, хоть вы и не верите в силу пушек, я должен заняться ими. Завтра утром мы проверим, смогут ли медные звери защитить город от зверей огненных.

— Так вы один из норгайских мастеров?.. — протянул Парплеус на южном наречии. — Никогда бы не подумал; вы так чисто говорите на здешнем языке, и у вас светлые волосы.

— Я тут родился! — крикнул Ист, уходя.

— Я так и думал, что вся эта затея придумана мальчишками, — пробормотал Парплеус себе под нос.

* * *

На следующее утро начался штурм. Вернее, не штурм, а медлительное военное действо. Сначала воздух наполнил надсадный гудёж волынок, затем слух был оскорблён ударами колотушек по пустотелым колодам. По этому сигналу к городским воротам двинулись первые фуэты. Они ползли под прикрытием бревенчатых щитов. Так Ансир намеревался уберечь своих питомцев от случайных ран и царапин.

На всякий случай городские ворота были до половины завалены землёй, а люди укрывались уже за этим валом. Стоять прямо позади створок охотников не было, понимали, что смельчак разом будет зажарен, едва первый из фуэтов дыхнёт на ворота негасимым огнём. На городской стене тоже ждали нападения. Чёрным дёгтем курились котлы со смолой, угрюмые слобожане, чьи дома ещё третьего дня попалила война, готовили рогатины, спихивать вниз лестницы и всех, кто по этим лестницам ползти вздумает. Но больше всего народу толклось вокруг пушек. Как-то покажет себя небывалое оружие? Ударит ли каменный шар в хребтину дракону или просвистит мимо? А может, и просто колдовское зелье разорвёт медную трубу, поубивает всех, кто вокруг толчётся, и проку со всей затеи не выйдет и на волос. Последняя мысль казалась всё более верной, и к тому времени, как фуэты со всем своим обозом показались из-за пригорка, возле пушек не было уже никого постороннего, только Ист и его люди.

Каждая пушка носила собственное имя, обязательно женское и ласковое: Свистулька, Свирелька и Толстушка. Возле Толстушки, изготовленной последней, недвижно замер старый Истов знакомец — Торп. Увидав неделю назад Торпа на оружейном дворе, Ист немало удивился, хотя сразу почуял, что нелюдимый лесовик, которому по годам уже пора бы ног не волочить, несёт на своей судьбе чёткий оттиск старого Хийси. Потому и не стареет мужик, потому, должно, и сюда его занесло.

С Торпом Ист попытался осторожно побеседовать, но ничего не вызнал. Хуторянин вроде и не скрывал своего прошлого, но и в откровения не пускался. И что ему Хийси велел тут делать, Ист понять не мог.

Ещё вчера вечером будущие пушкари сумерничали в покойчике при оружейной палате, разговаривали ни о чём, стараясь не думать, что завтра, быть может, их судьба решится. Каждую пушку обихаживало по четыре человека, хотя канонир, тот, кто поднесёт фитиль к запальнику, был только один. Эти люди как бы и считались главными. Ежели пушка не выдержит и лопнет, остальные будут в сторонке, а канонир весь тут, ему прятаться негде. Тогда Ист и спросил как бы между делом:

— А сам-то ты из каких будешь?

— Из людских. — Торп пожал плечами. — Родом-то из недальних краёв, из-под Снегарда. Только я оттуда ушёл давно, считай, в тот год, когда кёниг в твой Норгай плавал. Ты ещё, поди, малый был, не помнишь, а у меня то время как на ладони. А потом куда меня только не носило. В Монстреле жил, в Лютеции. Всю Германию пешком исходил.

— Небось и в Намане бывал, и в негритянских странах… — поддразнил недоверчивый Вегел — канонир при Свирельке, самой лёгкой из пушек.

— Не, на юге не был. Ни в Провансе, ни в Соломониках, ни тем паче в Сенне. Не люблю я тех краёв. Мне и в Лютеции не по душе пришлось. Летом жарко, трава колючая, словно в засуху. Сикорахи какие-то по ночам свиристят. У нас лучше. Лето хоть и недолгое, но радостное; душой отдыхаешь.

— Чего ж тогда бродяжить ушёл? — спросил кто-то.

— Не я ушёл, а меня ушли. Кабы меня кто спросил, так я, может, и с места не стронулся бы. Дома, одно слово, ласково живётся.

— Поди, родители остались?

— Какие родители?.. Они уж сколько лет как померли. И жены не было. Кто ж ко мне на хутор пойдёт бедовать? Я на островах жил навроде бирюка. Всё хозяйство один держал. При прежнем кёниге можно было жить, а новый — Корноухий Фирни — меня по миру пустил.

— Тебя послушать, — перебил Вегел, — так тебе под семьдесят должно быть, а поглядеть, так не больше сорока. Если ты при старом кёниге своим домом жил, так сколько тебе лет?

— Может, и семьдесят, — спокойно отвечал Торп под общий смех, — кто ж в лесу годы считает? Живётся, ну и хвала богам… — Торп потряс головой и спешно поправился: — то есть я хотел сказать: вот и хорошо.

Так Ист и не понял, зачем учитель прислал сюда Торпа, да и присылал ли вообще. Может быть, того сюда случайно занесло.

Теперь Торп стоял возле своей Толстухи и пристально глядел на выползающую к городскому валу колонну. Должно быть, так же спокойно одинокий лесовик ожидал в лесных засидках, когда беспечная добыча коснётся браконьерской снасти, чтобы не оставить осторожному зверю никакой возможности уйти от охотника.

— Давай! — выдохнул Ист и махнул рукой.

Одна за другой пушки подпрыгнули на своих станинах. Стремительный огонь рванулся из запальника и широкого дула. Клубы густо-чёрного, воняющего серой дыма заволокли стену, не позволяя противникам видеть друг друга. Хотя и без того человеческий глаз не способен уследить за полётом пушечного ядра. Один Ист мог бы увидеть, что все три выстрела пропали даром: каменные ядра описали дугу высоко над головами атакующих и взрыли землю на склоне холма, так далеко от стен, что никакая катапульта не смогла бы кинуть камень и на треть этого расстояния. Но неуязвимому богу в этот миг пришлось всех хуже. Его не коснулся рвущий уши грохот, не заставила закашляться и зажмурить глаза удушающая сернистая вонь; однако близкий выстрел контузил его, как если бы каменное ядро ударило прямо в грудь. Недаром простонародная молва и изощрённая схоластика сходились в одном: в мире может жить техника или волшба, а вместе им не бывать. Недаром одичавший лесовичок Сатар и бессмертный Хийси в один голос твердили: наука или магия, а там, где они сходятся, — не остаётся места ни волшебству, ни богу.

Впервые Ист оказался рядом со столь изощрённой и сокрушительной машиной, и механическое действо, незримой силой заставившее камни улететь вдаль, с той же силой ударило по магическим способностям, сверхъестественным чувствам и нематериальной сути бессмертного. Не ожидавший удара Ист покачнулся и едва не упал. Никакие пинки, которыми награждал его Хийси, натаскивая для будущих бед, не могли сравниться с бездушным взрывом. Не будь взрыв рождён техникой, магия оградила бы Иста, но сейчас именно она оказалась под ударом. Теперь Ист знал, почему боги, стравливая людей в битвах, стараются в это время быть где-нибудь подальше, хотя, казалось бы, из гущи сражения легче полной мерой черпать силу.

Ист стоял, оглушённый, потерянный, и не мог понять, отчего кричат сгрудившиеся на стене люди, ликуют они или вопят от ужаса.

Между тем военные последствия выстрела оказались куда сильнее, чем могла бы предположить самая смелая фантазия. Если уж бессмертный бог не сразу сумел прийти в чувство, то что говорить про несчастных ящериц, существующих только благодаря изощрённой, но слабой человеческой магии?

Неудержимо шагающие фуэты разом остановились, споткнувшись на ровном месте, по морщинистой шкуре прошла дрожь, и больше погонщики не дождались ни единого движения. Уродливые морды ткнулись во взрытую землю, дым, курившийся меж конических зубов, вытекал тонкой струйкой и вскоре иссяк. Фуэты были мертвы.

В ту минуту ещё никто не знал, что после пробного залпа механических чудовищ сдохли не только те четыре фуэта, что попали под выстрел, но и все остальные — те, которых кёниг Ансир держал в резерве, и те, не вошедшие в полную силу, что выращивались в заболотном глухоманье, выкармливались кровоточащим мясом и горючей смолой под заунывное пенье ворожеев непобедимого Галахана. Никто покуда не догадывался, что с первым пушечным выстрелом мир стал иным и на полях сражений магия окончательно и бесповоротно побеждена новым, немагическим искусством.

А пока внизу оторопело молчали, будучи не в силах понять, что случилось, а на стенах вопили, размахивали руками и хохотали, искренне веря, что три каменных ядра действительно сумели убить четырёх опасных зверей, которые только что по-хозяйски двигались к воротам.

* * *

После гибели нежно любимых чудовищ кёниг Ансир хотел немедленно снять осаду и скрыться за болотистыми пустошами, что искони охраняли его владения, но герцог Лиезский, никогда слишком не рассчитывавший на магические силы, не позволил уйти ненадёжным союзникам. Война, тягучая и никому особо не нужная, продолжалась. Трудно было сказать, на что надеялся герцог: город был хорошо укреплён и блокировать его с моря купеческими кораблями было бы безнадёжным предприятием. Тем не менее — войска продолжали стоять под стенами, сантонские бароны, закованные в латы, выезжали к стенам, вызывали подлых трусов на благородный поединок и, не дождавшись сатисфакции, возвращались в лагерь. Несколько раз по баронам палили из малой пушечки и наконец попали. Трёхфунтовое ядро из Свирельки убило оруженосца вместе с конём, а благородного рыцаря скинуло наземь, заставив долго подниматься под свист и улюлюканье с городских стен.

— Не пойму, чего они ждут. Нас им не взять и за сотню лет. Мы живём в домах, они — в шатрах и палатках. Подвоз продовольствия ничуть не затруднён, а герцог, в части провианта, полностью зависит от ненадёжного союзника. В этой войне не будет ни славы, ни добычи — что ему нужно?

Ист стоял на бруствере, облокотившись на одну из пушек, посадник Карс, огромный, сухой, как щепа, и такой же просмолённый, стоял рядом и, казалось, не слушал, что ему говорят. Тем не менее, едва Ист умолк, бывший корабел покачал головой и негромко произнёс:

— Что ему нужно — того не ведаю, а что они тут сидят — худо. Сам посуди — торговли нет, берег в блокаде, ни нам никуда не поплыть, ни добрым гостям на наш торг не попасть. Торговле от этого беда, а корабельному делу и того хуже. От войны только войне польза бывает. Так-то вот. Ты хоть лицом с нами и схож, а всё не здешний, наших забот тебе не понять.

— Может быть, и не понять… — задумчиво протянул Ист, — но кое-что я понял. Значит, говоришь, от войны бывает польза только войне? А я-то гадаю, что происходит… Ну что ж, спасибо тебе. Я вот что подумал, а не послать ли корабли прямиком в Монстрель? Пощупаем, чем герцог жив.

— Верных людей у меня мало… — проворчал Карс. — Если сейчас ватагу на Монстрель послать, то как бы родной Хольмгард не проворонить. Те, что останутся, герцогу ворота не откроют, да боюсь, что и нам тоже.

— А если не ватагу посылать, а нескольких говорливых людей с подмётными грамотами? Взбунтуем Монстрель, герцог здесь недолго усидит.

Карс задумался на пару долгих минут, потом с сожалением вздохнул:

— Ничего не выйдет. Это мы бунтовать горазды, а у них там оракул морского бога. С авгурами шутки плохи: разнесут недовольных — только перья полетят. Понимать надо, хоть мореходы и зубоскалят, что, мол, ихний Басейн супротив нашего Ньёрда слабак, но у них настоящие волшебники, наши в том числе, а тут — никого.

— Об этом не думай, — успокоил Ист. — Оракул вмешиваться не станет. Слыхал, что в Норгае с храмом было? Вот и они слыхали.

— Не нравится мне это! — Посадник в сердцах ударил кулаком по ладони левой руки. — Всюду боги, волшебники, тайны паршивые! Простому человеку повернуться некуда. По-моему, бог нужен, только чтобы ему в праздник жертвы приносить, а в остальное время хоть бы его и вовсе не было — не заплáчу. Ну да что с тобой делать, — Карс наклонился к Исту, с высоты саженного роста заглянул в глаза, — пошлю людишек. Но ты помни, их головы в твоей руке. Сгубишь посланных — не прощу, найду хоть в Монстреле, хоть в Норгае. — Карс помолчал немного и добавил совсем тихо: — Не думай, я знаю, что творится в моём городе. И что ты далеко не каждую ночь проводишь здесь, мне известно. То, что в Норгае ты делал, мне тоже известно. Надеюсь только, что у меня дома колдуну работы не найдётся. А в Монстреле делай, что хочешь. Сумеешь разбить оракула или уговорить его не вмешиваться — хорошо. Не сумеешь… — Карс круто развернулся и, не договорив, начал спускаться со стены.

Ночью три лёгких судёнышка убежали через пролив, а на следующий день на островном берегу высадилось пришедшее из Монстреля подкрепление. С купеческих карбасов сгрузили несколько закупленных в Лютеции баллист и начали подводить лагерь ближе к городским стенам. Работы продвигались медленно, осаждающие понимали, что если попросту поставить камнемёты напротив стен, то они в тот же день будут разбиты пушечными выстрелами. Молодецкий приступ грозил превратиться в многомесячное копание в каменистом норландском грунте. Рыцари были недовольны: солдаты бузили и пьянствовали, а согнанный отовсюду подневольный люд неохотно ковырял землю, возводя вал, из-за которого баллисты могли бы безопасно швырять камни.

Пушки ударили, производя опустошение среди землекопов, но благородного герцога мало беспокоила гибель пленных простолюдинов, работы продолжались. Откуда-то стало известно, что баллисты собираются швырять не просто камни, от которых было бы не так много вреда, а горшки с горящим салом, а то и вообще с горным маслом, о котором рассказывали всякие чудеса. Горное масло, впрочем, до городских стен не доплыло, корсары Хольмгарда перехватили последний карбас, и огромный костёр осветил ночное море, подтвердив слухи, что волшебное масло умеет гореть и в воде.

Ободрённые удачей моряки высадились на берег и сожгли большинство вражеских судов, вытащенных на песок и как следует просохших к тому времени. Теперь герцогу оставалось во что бы то ни стало взять город штурмом, — уйти от стен Хольмгарда он не мог, у него почти не осталось кораблей.

Больше всех был доволен случившимся Ист. Как бы в конце концов ни повернулось дело, но даже его противники, а значит, и сам Гунгурд, были вынуждены во время большой войны пользоваться не столько магией воинов-жрецов, сколько запретной техникой. И в конечном счёте это была его победа.

Между тем землеройные работы были ускорены, самая большая из катапульт установлена позади насыпанного вала, и в городе начались первые пожары. Горело жарко и неугасимо, что и неудивительно, если рядом с катапультой стоит повелитель огня.

Покуда в Хольмгарде лениво шла столь милая сердцу Гунгурда война, Ист тайно отправился в Монстрель. Он не был тут уже много лет, с того самого дня, как чудовищная волна смела с лица земли всю прибрежную часть города. Два слишком тяжёлых воспоминания связывались у Иста со столицей герцогства. Впрочем, город, заново отстроенный, ничем не напомнил былого. К тому же в порту и в торговых кварталах Исту было нечего делать. На этот раз его путь лежал в святилище бога Басейна. Пора было вводить в игру третью силу.

Оракул располагался на вершине меловой скалы, откуда хорошо были видны волны залива, покрытые белой рябью барашков. Прорицатели, обосновавшиеся здесь, наблюдая полёт морских птиц, предсказывали погоду и возможный улов рыбы. Гадали также по облакам и ветру. Каждое из этих искусств имело звучное название и своих адептов. Врали авгуры не более, чем все остальные пророки и гадалки, однако пользовались в западных землях немалой популярностью. Всякий морской путешественник считал своим долгом, очутившись в Монстреле, принести жертвы пеннобородому Басейну и, в надежде на удачный исход плавания, попытать судьбу, обратившись к одному из предсказателей. Местные жители, по большей части сухопутные, тоже не обходили стороной храм морского повелителя. Так или иначе — урожай зависит от погоды, и если натянет с океана хмарых туч, да зарядит в начале лета безудержный холодный дождь, — что тогда? А уж те, кто от моря кормится, на устричных отмелях и банках, те и подавно каждый день на скалу оракула смотрят, пытаясь собственным умишком сообразить, хорошо ли кружат над святилищем крачки и бакланы. Птиц здесь специально прикармливали, и они неустанно кружили над внутренними двориками святилища.

Даже безбожные хольмгардские ватажники, когда им случалось поступать на службу к монстрельским торговцам, и то приходили поклониться владыке южных морей, про себя считая, что страшнее Ньёрда в океане всё равно никого нет. Впрочем, частенько в разговорах звучало правильное мнение, что и Ньёрд, и Басейн на самом деле — один морской бог.

Так или иначе, город принадлежал Басейну, и Ист твёрдо вознамерился выяснить, по его велению ввязался в войну герцог либо же это просто досадная случайность, которой ловко воспользовался Гунгурд. Как можно встретиться с пеннобородым, Ист не знал и потому отправился прямиком к оракулу, понадеявшись, что такой поступок не будет расценен как вторжение и объявление войны. Поднявшись по серпантину, Ист прошёл в распахнутые ворота. Здесь богомольцев встречал привратник. Магии в нём не было нисколечко, держали мужика на службе за пеннобородость и зычный голосище.

— Чайки стонут перед бурей! — завёл он, взвидев Иста.

Ист молча прошёл мимо, на ходу бросив в плошку заранее приготовленный кёртлинг. Милостыню можно было бы и не давать, но Ист хотел показать, что идёт сюда как гость, готовый подчиниться правилам обители, и милостынька как нельзя лучше подходила для этого. На пороге храма объявился ещё один служитель. На этот раз в нём можно было различить следы магической сущности, и Ист решил заговорить с ним.

— Мне нужно побеседовать с твоим хозяином, — молча произнёс он.

Служка вздрогнул, но, не осмелившись ослушаться, указал дорогу. Под запятнанной птичьим помётом колоннадой Иста и его проводника встретил ещё один жрец.

— Кто ты, осмелившийся желать невозможного?.. — загудел он. Звук был низкий и, казалось, шёл из самого живота. Простой человек вряд ли выдержал бы это гудение. Он немедленно впал бы в смертную тоску и уже не желал бы ничего, кроме скорейшей смерти. Служитель, приведший Иста на ступени, быстро отступил, шепча охранные заклинания. Ист недовольно поморщился и, заглушая басовитого колдуна, повторил:

— Мне нужно побеседовать с твоим хозяином.

— Говори, — приказал авгур, мигом сообразивший, что перед ним путник, искушённый в волшебствах, которого на такой простенький фокус не поймать. — Перед тобой великий магистр консистории. Говори, но помни, что всякое твоё слово будет услышано, и берегись, если пеннобородый повелитель разгневается на твои слова.

— Я должен говорить не с тобой, а как раз с твоим повелителем, — твёрдо повторил Ист, отлично чувствовавший, что вокруг нет ничего серьёзней людской магии. Да и та — хилая, хотя перед Истом действительно стоял великий магистр. Очевидно, в этом святилище у морского бога не нашлось сколько-либо серьёзных волшебников. Проще всего было самому пройти к оракулу и потребовать свидания с богом, но именно этого Ист и не желал. Нечего распоряжаться в чужом святилище: начав с применения силы, трудно рассчитывать на мирный исход переговоров.

Магистр кинул взгляд на кружащих в синеве птиц, но, не найдя там никакого совета, решился.

— Откройте адитум, — возгласил он, не глядя на младшего жреца, — и пусть гнев пеннобородого за то, что святилище открыто в неурочный час, падёт на голову дерзновенного!

Жрецы в длинных одеждах забегали кругом. Всех прочих паломников, явившихся за простым гаданием или просто желавших купить немножко удачи, быстренько выдворили за пределы оракула. Ист отчётливо видел, что магистр не уверен в своих силах и не слишком надеется на то, что должно произойти у алтаря. Видать, не слишком часто пеннобородый повелитель осчастливливал своим появлением знаменитого оракула. Но верховный авгур, даже не вступив в борьбу, убедился, что с Истом ему не совладать, и теперь надеялся на чудо. И чудо произошло.

Алтарь был выполнен в виде трона, на каком могли бы разом усесться человек восемь. Балдахин на столбиках из нарвальих клыков вздымался под самый потолок. Драгоценные кораллы, розовый перламутр и россыпи крупного жемчуга украшали святыню. Жрецы, собравшиеся полукругом за спиной Иста, завели мрачный мотив. Свет померк, тяжёлый запах наркотических курений поплыл по помещению.

— Явился!.. — ударил по ушам истерический вопль, и на пустом троне возникла великанская фигура. Могучий старец с бородой, водопадом низвергавшейся на грудь, возник на троне. И трон, рассчитанный на восьмерых, оказался ему в самый раз!

— Что нужно тебе здесь, о несчастный? — взревело под куполом.

И лишь спустя секунду Ист почувствовал, что призрак, созданный коллективным усилием собравшихся в святилище магов, наполнился действительной силой. Пеннобородый Басейн явился в свой храм.

— Ты знаешь, кто я, — по-прежнему беззвучно произнёс Ист. — Я пришёл говорить с тобой. Скажи своим слугам, чтобы они оставили нас. Лучше им ничего не слышать. Даже если ты прикажешь им забыть всё, слухи о нашей встрече всё равно немедленно расползутся по всему миру. И почему-то все будут знать, о чём мы говорили.

Великан, сидящий на троне, приподнял кустистую бровь, и упавшие ниц прорицатели поспешно выползли вон, не смея разогнуться или хотя бы встать на ноги.

— Так что тебе нужно от меня, молодой бог? — спросил Басейн, наклоняясь над стоящим Истом.

Лицо Басейна мрачно светилось, словно натёртое адепоцерой, голос бога гудел, и стены храма дрожали от его мощи, но Ист вдруг увидел за этой ширмой скорченную фигурку, примостившуюся на краешке необъятного трона. Верно, и впрямь повелитель океана был среди слабейших богов, поскольку мороки других бессмертных, с кем уже довелось встретиться Исту, казались ему истинным обликом. А может быть, просто с тех пор, как он был обманут кажущимся видом ведьмы-разлучницы, Ист стал зорче присматриваться к внешности собеседников, стараясь отделять истинное от кажущегося.

— Ты не мог бы уменьшить свои размеры? — попросил Ист. — Я привык разговаривать, глядя в лицо собеседнику, а сейчас не знаю, куда смотреть, то ли поверх твоей головы, то ли в промежность этому дуболому.

Басейн вздохнул согласно и покорно съёжился, уменьшившись почти до своих настоящих размеров. Впрочем, кучерявую бороду, суровое лицо и ледяные глаза он сохранил.

— Я хочу знать, — спросил Ист, — кому принадлежит этот город. Если он твой, то что делает герцог по ту сторону пролива?

— Город… — Басейн уже не грохотал, а скрипел ворчливо, — хотел бы я знать, кому он принадлежит… Хольмгард — это тоже мой город, меня там чтили превыше всего, а ты пришёл и забрал! И здесь меня чтут, а Галахан явился и поднял герцога на войну.

— А ты?..

— А меня ваши войны не интересуют. Островитяне с материком всегда воевали, а я и тех и других топлю одинаково. Справедливость, понимаешь ли…

— Я так понял, — жёстко проговорил Ист, — что тебя не волнует, кто стоит во главе города. В таком случае я рассчитываю, что ты не станешь вмешиваться, ежели здесь начнутся события.

— Как я могу не вмешиваться? Это мой город!

— В таком случае пусть герцог сидит здесь, а не под стенами Хольмгарда. Что предсказал ему твой оракул перед походом?

— Представления не имею, — совершенно искренне ответил Басейн.

— Вот как?.. Пусть будет так… — протянул Ист. — Но ты обмолвился, что герцог служит не тебе, а жирномордому Гунгурду… Почему же ты не хочешь, чтобы власть герцога в городе пала?

— А если вместе с ней падёт и оракул?.. — ничуть не внушительно взвизгнул повелитель морских пучин.

— Оракул Желя в Норгае ничуть не пострадал, когда власть перешла ко мне, — напомнил Ист, — а сырная ярмарка во время праздника стойл стала знаменита, как никогда.

— Я не имею никакого отношения к сыру, — скривился пеннобородый.

— Но тебе никто не мешает учредить праздник в честь начала лова рыбы или добычи устриц и морских гребешков. И пусть весь город хоть целую неделю ликует в твою честь, я возражать не стану. Давай так: в конце ноября у берегов появляются первые торосы, пригнанные с севера осенними бурями. Горожане запасают лёд, а море — штормит. Мне кажется это самое время для почитания морского бога. Во льду свежие устрицы, освящённые во имя твоё, доедут до самой Лютеции, а ведь там тебя никто не почитает. Подумай, лучше мирная жертва, чем никакой.

— А что скажет Галахан? Да он желчью на меня изойдёт!

— Тебя очень интересует пищеварение старого вояки? Я мог бы справиться с ним и без тебя, но мне не хочется разжигать лишнюю вражду.

— Без меня не справишься. Без меня ни единый корабль не дотянет до берегов континента.

— Я знаю, что ледовитый Ньёрд — это тоже ты, — согласился Ист, — но я знаю и ещё кое-что. Конечно, немало окрестного народа живёт морем, но большинство всё же ковыряется в земле и несёт жертвы твоей супруге — Деметре. Забавно, не так ли? Мне казалось, что ни у кого из богов нет семьи. Ленивцу Франу нет дела, что его почитают под женским именем, но думаю, что от праздника в свою честь он не откажется. А бури, в том числе и морские, умеют усмирять Нот и Зефир. Так что не надо переоценивать свои силы. Ты не единственный среди богов, и к тебе я пришёл только потому, что твоё согласие означает скорый мир. Ну так что, в честь нашей победы устроим ярмарку у подножия твоей скалы?

— Я не выступлю против Галахана, — в отчаянии проскрипел подводный бог.

— Тебя никто не заставляет вступать в войну. Ты всего лишь, если кто-то обратится к оракулу, отвечай невнятно. И пусть ближайший месяц на море будет хорошая погода.

— Она и так будет хорошая. Сейчас море мутить — только пуп зря рвать.

— Вот и славно. Значит, договорились? Если птицеголовые авгуры не сунутся в Монстрель, то уже этой осенью жди новых жертв.

Ист вскинул руку в прощальном приветствии и ступил на верхнюю тропу. Уже стоя на волшебной дороге, он успел разглядеть сгорбаченного карлика в засаленной мантии и колпаке звездочёта, который сидел на краешке трона и яростно терзал бороду, не зная, что предпринять в такой неудобной ситуации. Нехорош был вид пеннобородого Басейна, и не хотелось ему верить. Оставалось надеяться, что страх окажется благоразумным советчиком, и он подскажет Басейну сидеть тихо и не вмешиваться в борьбу непреклонного бога войны с молодым, но слишком опасным выскочкой.

Покинув обитель анемографии, нефелологии и птероскопии, Ист прямиком направился в Хольмгард, откуда пришли странные вести. Оказывается, ночью кёниг Ансир со всей своей пехотой снялся и ушёл через болота спасать родной городок, к которому с севера приблизилась рать дер Наста. Прослышав о возвращении недруга, снегардский кёниг не стал переть на рожон, а, разграбив несколько окраинных деревень, вернулся в родные пределы. Всё происходило как в обычные годы, так что Ист не мог понять, просто так повелитель мечей решил пощупать оборону Ансира или к этому делу приложил волосатую руку старый Хийси. От учителя Ист уже пятнадцать лет не имел ни единой весточки.

Воспользовавшись отсутствием латников, Карс устроил вылазку и спалил с таким трудом доставленные баллисты. Земляные валы, прежде удачно прикрывавшие осадные механизмы от артиллерии осаждённых, теперь не позволили действовать рыцарской коннице. Единственными, кто пытался оказать сопротивление, был десяток арбалетчиков, охранявших скрипучие машины, но их смяли после первого же залпа, а затем хохочущие мастеровые жгли катапульты, не торопясь и не опасаясь мести осаждающих. Более того, перед сожжением одна из катапульт была развёрнута и десяток горшков с пылающей смолой улетел в сторону герцогского шатра.

А на следующий день юркое судёнышко принесло весть: в Монстреле начались беспорядки. Теперь уже герцогу стало не до завоеваний. На немногих уцелевших корабликах, лодках и лодчонках, едва ли не на корытах монстрельское рыцарство устремилось к родным берегам. Исход был столь внезапен, что хольмгардский флот опоздал кинуться в погоню, тем более что корабли были отведены подальше от берега, где их не мог достать греческий огонь.

Случись в эту минуту даже не шторм, а просто небольшое волнение, и половина рыцарей не достигли бы родного берега, но пеннобородый Басейн честно держал своё слово, соблюдая нейтралитет, — водная гладь напоминала зеркало, и самый худой челнок в такую погоду мог пересечь пролив. Войско высадилось миль на двадцать севернее города и спешно направилось к дому, однако там их встретили запертые ворота и камни со стен. Герцог попытался закрепиться в стенах оракула, который прежде и пикнуть не смел против его воли, однако на этот раз ворота и здесь оказались закрыты. Напрасно герцог высылал гарольдов, требуя магистра для объяснений, авгуры на стенах не показывались, лишь пышнобородый привратник проревел мрачное пророчество: «Буря! Скоро грянет буря!»

Власть в Монстреле утекла из герцогских рук без кровопролития и даже без серьёзных грабежей. Цеховые старшины с полуслова договорились с богатыми купцами, а гарнизон, узнав, что оракулу и его дружине до происходящего дела нет, в полном составе перешёл на службу новой власти. Конечно, в городе оставалась и аристократия, и служители воинственного Гунгурда, но их было так немного, что они сочли за благо затаиться или уехать в загородные имения.

Опасаясь распространения мятежа, сантонские бароны один за другим покидали сюзерена, спеша вернуться в имения. Вскоре у благородного герцога осталось не больше десятка рыцарей и личная гвардия под командованием непреклонного Вольдемара де Бейна. Штурмовать с такими силами многотысячный город было невозможно, и герцог, изрыгая проклятия в адрес предателей, отступил на юг в крошечный городок Лиез, где оставались преданные ему земли и откуда он намеревался начать страшный поход на еретиков, изгнавших своего природного господина.

В Норланде тем временем кёниг Ансир, понукаемый своим истинным повелителем, развернул войско и попытался вернуться к Хольмгарду, однако на полпути был встречен городским ополчением. Часть латников и сам кёниг успели скрыться в лесах, однако большинство воинов Гахама нашли свой конец на вересковых пустошах.

Казалось, это была полная победа, но у Иста не шли из головы слова Карса: «От войны только войне польза бывает». Побеждённый ли, победитель — всяк благодарит воинскую удачу, принёсшую победу или хотя бы просто позволившую остаться в живых. А значит, и побеждённый, и победитель вливают новые силы в божественную суть великого Гунгурда.

Нужно было побыстрей заключать мир и устраивать обещанный праздник копчения сельди, лова ракушек или какого-то иного, но обязательно мирного занятия.

В положенный срок море заволновалось, пронзительный полуношник притащил с севера хрустальные льдины, и одновременно море возле Монстреля зарябило от полосатых хольмгардских парусов. Город обуял страх, и многие в эту минуту пожалели, что неосторожно изгнали герцога Лиезского. Однако корабли остановились посреди бухты, а к берегу пристал лишь один, самый большой, с которого сошёл посадник Карс с золотой булавой в руках. Прямо на причале он обнял городских старейшин и объявил о мире на вечные времена. Городу были поднесены подарки, и среди прочего — двести новеньких дубовых бочек, которые островитяне клятвенно обещали выкупить полными лучшего монстрельского вина.

Затем от оракула, прежде закрытого, двинулась процессия авгуров во главе с великим магистром, который обещал благоволение седобрадого Басейна всем, кто будет есть рыбу во время осеннего праздника. Великое множество селёдок и пирогов с камбалой было съедено в этот день во славу морского бога.

Где-то в неведомых краях злобный карлик Басейн скрипел зубами, не понимая, в чём именно его обманули и почему так скверно на душе. Вроде бы всё случилось, как договаривались: жертвы идут косяком, имя его поминается в каждом доме, а вот страха божия у людей не стало. Лучше бы Ист кораблекрушение, какое пообещал, или, как в прошлый раз — цунами устроил. Тогда было хорошо, а сейчас — люди смеются и нет радости.

* * *

Несколько лет три мятежных города жили мирно, и слава о них расползалась по всему миру. Однако Ист понимал, что тишина обманчива. Потерпев военное поражение, Гунгурд ничуть не был ослаблен. Сила его даже возросла, Ист понимал, что в один нежданный день все три города могут быть стёрты с лица земли и удерживает Гунгурда лишь боязнь испортить отношения с другими богами, чьи интересы завязаны на мятежные города.

Решив не ожидать, когда золотошивный Гунгурд нанесёт следующий удар, который может оказаться более удачным, Ист сам принялся выбирать место для атаки. Обдумав всё как следует, Ист остановился на святилище бога Гартулу в Сенне.

Сенна была самой дикой и неустроенной из всех стран земного круга. Здесь обитали настоящие дикари, ходившие голышом и пользовавшиеся камнем куда чаще, нежели медью и железом. Впрочем, эти чернокожие люди знали и медь, и железо, просто камень казался им привычнее и, во всяком случае, был гораздо дешевле металла.

Святилище змеерукого Гартулу с виду ничуть не напоминало величественный норгайский храм Гунгурда или уставленные замшелыми мегалитами капища Гайхана в Хольмгарде или Ансире. И всё же это был один бог и одна вера. Змеерукого также называли богом-воителем, точно так же некогда он являлся людям, сокрушал чудовищ и обращал в рабство народы. Кроме того, он требовал возлияния на алтарь крови. Но если в Ансире в праздничные дни жертвовали бойцовых петухов, а в Норгае — готовых для случки баранов, то негритосы, словно в незапамятные времена, приносили на жертвенник людей. Впрочем, в Ансире в годы бедствий тоже, случалось, затаскивали в ограждённый гранитными глыбами круг связанного пленника. В несчастливые годы люди вообще склонны быстро дичать и вспоминать, казалось бы, прочно забытое. В норгайском храме священных убийств не бывало лишь из-за того, что пролившаяся кровь разрушила бы тонкое заклятие медленных слёз. Зато паломники, бывало, так истязали себя самобичеванием перед самым входом в храм, что жертвенная человеческая кровь ручьями стекала по ступеням.

Но самое большое сходство было в том, что спруторукий Гартулу, подобно его восточному и северному двойнику, сражался не как простой человек, а бился разом двенадцатью медными ассегаями, которые хранились в самом сердце святилища, в доме, построенном из ароматных сандаловых брёвен. Тут уж не обманулся бы даже неумный. Дюжина изогнутых норгайских или прямых северных мечей не особо сильно отличается от двенадцати ассегаев. Гунгурд привык действовать единообразно.

Последнее время из жаркой Сенны доходили тревожащие вести. Что-то там творилось, являлись чудеса и знамения, приносились кровавые жертвы. Большинство посёлков вдоль прибрежных мангровых болот были наглухо закрыты для магического взора. Можно было попытаться снять враждебные заклятия, но это значило на всю вселенную объявить, что злокозненный Ист заинтересовался городишками чернокожих, и значит, именно здесь его и следует ожидать. Ист решил сам потихоньку сходить в запретные места. В конце концов, если он не станет вылезать из чащобы, Гунгурду будет не так просто выследить противника. Леса издревна принадлежат Хийси, ну, может быть, за исключением нескольких священных рощ, где поклоняются другим богам. К тому же кузницы, где редко можно встретить соглядатаев, стоят, как правило, тоже возле леса, а Ист привычно собирался узнать новости именно у местного кузнеца.

Ист вышел из зарослей как раз там, куда звали его частые удары молотка по горячей меди. Чернокожий человек, подогнув ноги, сидел возле небольшой наковаленки и старательно выковывал, а скорее — чеканил медную подвеску — из тех, что носят в ушах молодые девушки. Даже сквозь удушливую мглу механического мастерства Ист учуял отчаяние, злость и горе, волной идущее от работающего. Странно было видеть за тонкой работой человека, которому впору хватать самую вескую из своих кувалд и спешить на расправу с обидчиками.

Ист подошёл и присел рядом с работающим. На этот раз Ист принял облик могучего воина. Руки его бугрились мышцами, лоб и щёки покрывали серые рубцы шрамов. И хотя при себе у Иста не было никакого видимого оружия, он знал, что его выслушают и постараются ответить. В Сенне, как и повсюду в мире, уважали здоровяков.

— Что огорчило тебя, мастер? — без обиняков спросил Ист.

Кузнец поднял голову и, прекратив стучать, ответил:

— Как может огорчаться человек, на чей дом пал благосклонный взгляд Гартулу? Я счастлив, прохожий. Что бы ты хотел заказать у меня? Только учти, прежде я должен кончить работу над этими серьгами. Пусть все видят, что моя дочь не хуже других. На встречу с катаблефой она пойдёт в красивом наряде и с украшениями, каких прежде никто не надевал.

«Забавно… — подумал Ист, — филологи Соломоник давно заметили, что у всех народов бытуют сказания о красавицах, которых собирались приносить в жертву всевозможным чудищам, но которые были спасены прямо с алтаря могучим героем. Премудрый Лисимах выдвинул гипотезу, что на самом деле всё это отголоски одного давнего мифа. Сдаётся, однако, что Лисимах ошибался и среди аборигенов Сенны скоро появится легенда, схожая с прочими как две капли воды, но возникшая совершенно самостоятельно».

— Ты всерьёз полагаешь, будто это причина для счастья? — Казалось, Ист просто размышляет вслух. — Я не знаю, кто такая катаблефа, но девушки не должны ходить на встречу с неведомым существом, носящим женское имя. Особенно если в этом деле замешан змеерукий. — Ист глянул в глаза кузнецу и добавил значительно: — Я не люблю тех богов, которые требуют, чтобы им приносили в жертву красивых девушек. Особенно я не люблю тех богов, по воле которых девушки достаются катаблефе — кем бы эта катаблефа ни была.

— Катаблефа — это невиданное чудовище, — пояснил кузнец. — Змеерукий послал его, чтобы оно охраняло наши города от набегов соседей. За это благодеяние мы каждую неделю отводим ему одну из девушек. Пойти к катаблефе — большая честь. Моя старшая дочь была съедена катаблефой год назад, а сейчас настала очередь младшей. У меня всего две дочери, — брови негра поднялись в немом вопросе, — и у обеих такая завидная судьба! Почему-то богачи оказываются среди избранников гораздо реже, чем проклятый богами кузнец…

— Настоящие воины сами защищают свои города от набегов соседей, — поучающе изрёк Ист, — а невиданных чудищ они убивают, а не отдают им своих дочерей.

— Как можно убить невиданное чудище, если его никто не видел? — удивился кузнец. — Говорят, всякий, увидавший катаблефу, превращается в камень.

— Убивать можно и не глядя. — Ист был непреклонен. — Слушай меня, мастер: скажи жителям своего города, что вместо твоей дочери на встречу с катаблефой пойду я. Я захотел убить невиданное чудовище. А если Гартулу, пославший его в джунгли, вздумает помешать мне, то я убью и Гартулу. Я не люблю плохих богов.

— Ты странный человек, прохожий! — воскликнул кузнец. — Как можно любить бога? Можно любить дождь, но нельзя молнию, потому что она не для нас. Боги тоже не для нас, их следует бояться, но любить их не за что. И бороться с ними тоже нельзя — ты ведь не станешь сражаться с молнией или водопадом. Но если ты герой, не знающий страха, то можешь идти на битву, я дам тебе самое лучшее копьё и щит из кожи гиппопотама.

— Я справлюсь так! — крикнул Ист, поднимаясь с пяток.

На следующее утро Ист появился возле наглухо заложенной ограды селения, которое его обитателями именовалось городом. Судя по всему, жители не слишком поверили словам подозрительного прохожего, за частоколом гудели тамтамы, несло дымом костров, люди готовились к еженедельному жертвоприношению. Ист усмехнулся. Даже если в зарослях прячется зверь, не имеющий никакого отношения к врагу, поклонение Гунгурду в этих краях резко пойдёт на спад.

Иста заметили, над частоколом появились кучерявые головы, словно насаженные на острые колья.

— Сегодня я увижу невиданное чудище! — закричал Ист, вздымая призрак копья, — и убью его!

Чернокожие молчали, лишь тамтам продолжал жертвенную песнь. Ист развернулся и пошёл к зарослям, начинавшимся сразу за неширокими полями, засаженными просом и кустиками маниока. Лес сомкнулся за его спиной, барабанный рокот сразу притих, словно город боялся оповещать джунгли о своём присутствии. Дорога шла под уклон, вскоре под ногами зачавкало: ротановые пальмы и раскидистые альбиции с шипастыми ветвями постепенно уступали место деревьям, окружённым уже не ветвями, а тугими побегами воздушных корней. Воздух стал душен, липкая влага оседала на лице, жирные пиявки падали с лаковых листьев, источавших горький молочайный сок. Мелкие полупрозрачные крабы ползали по стеблям лиан, напоминая издали небывалых пауков. Мутный запах гнили пропитывал каждую пядь этого леса.

Ист не любил влажные джунгли со всей страстью северянина, привыкшего к простору корабельных рощ. К тому же сейчас Ист чувствовал, что поблизости действительно есть кто-то, излучающий мрачное чувство опасности. Конечно, никакой хищник не сумеет причинить ему вреда, но то, что скрывалось в гнилом тропическом болоте, не было просто хищником. Присутствие чужой магической силы было невозможно спутать ни с чем, а это значит, что в самом сердце тропического болота притаился человек. Или — бог, что ещё хуже. Все странные существа и невиданные чудища сразу и несомненно делились на тех, что сами родились в лесу, и тех, что были обязаны своим появлением недоброй воле. От этого пахло человеческим волшебством, и Ист приготовился к серьёзной драке, тем более что катаблефа, судя по всему, уже обнаружила непрошеного гостя и приближалась, очевидно надеясь на лёгкую поживу.

«А ведь это придётся убивать, — подумал Ист, — хотя оно, скорей всего, было когда-то человеком. Интересно, зачем Гунгурду понадобилось это чудище? Ведь оно в несколько лет обезлюдит все здешние деревни. Хотя, возможно, его создал и запустил сюда кто-то другой, а Гунгурд лишь пользуется тем ужасом, что внушает чудовище. В любом случае это придётся убивать… лишь бы оно не было разумным, лишь бы оно не умело разговаривать. Совершенно не умею убивать того, кто только что беседовал со мной…»

Затем Ист замер на полушаге, и недодуманная мысль оборвалась. Перед Истом, загораживая дорогу, стоял Гунгурд. Вечный парчовый халат укутывал его грузную фигуру. Белозубая улыбка сияла в густой бороде, привычные ко всякому оружию руки прочно сжимали ассегай, точь-в-точь как те, что хранились в чёрном капище, хотя, возможно, оружие было не просто похоже на боевую святыню, а на самом деле один из священных ассегаев в нужную минуту появился в деснице бога-воителя.

— Приветствую тебя, юный бог! — прогудел Гунгурд. — Не думал я, что мы встретимся так скоро. Вспомни, ведь я собирался распять тебя на камне, возле которого мы впервые встретились, а теперь мне придётся всего лишь проткнуть в тебе дырку. Ты уж прости старика за назойливость, но куда ты полез? Забыл, должно быть, что мир уже поделён между богами. Ну так я тебе напомню, хотя это знание тебе больше не понадобится. Знай, дитя, что боги могут враждовать и сражаться без всякого вреда и ущерба для себя. Пока рушатся города и льётся человеческая кровь, мы можем сидеть рядом и пить из одной чаши. Но самому соваться во владения соседа нельзя. А ты уже второй раз пойман на этом. Впрочем, первый раз ты считался ничтожным лесным божком, лизоблюдом старого Хувавы, и спрос с тебя был невелик. А теперь, прости, тебе придётся отвечать собственной селезёнкой. Именно её я собираюсь проткнуть в первую очередь.

Ист ничуть не обманывался, глядя на болтающего старика, разодетого в блестящие тряпки. Повелитель мечей Фирн дер Наст тоже любил почесать языком перед боем, но ещё никому не удавалось поймать его при этом врасплох.

«Интересно, — невпопад подумал Ист, — кому служит воинственный кёниг? Неужели Гунгурду? Ведь главный бог в святилище — Хаймарт, а это одно из имён Хийси. И заповедный лес древнего бога тоже рядом, и прислужникам Гунгурда не удалось спалить его до конца…»

Ассегай в длани Гунгурда опасно дрогнул, мерцающее лезвие описало круг, словно очерчивая контур Иста, — убийца выбирал, куда нанести первый удар.

Неуловимым движением Ист вынул из воздуха скрытый меч и немедленно, без замаха обрушил его на древко негритянского оружия. Такой удар, пожалуй, мог бы перерубить волшебный посох первосвященного Протта. Но хозяину старого жреца он не нанёс ни малейшего вреда. Если бы не улыбка, ставшая ещё ослепительней и дружелюбней, можно было бы подумать, что воитель и не заметил атаки Иста. Ассегай продолжал вращаться, рассекая воздух с лёгким свистящим шорохом. Широкое медное лезвие размывалось, плавилось, превращаясь в мерцающий круг, но Ист, до предела напрягший божественные и человеческие силы и всю свою магию, сумел разглядеть, что в руках у противника гудит уже не одно, а два орудия. Потом их стало три, четыре… Гунгурд смеялся и, кажется, не намеревался бить, хотя ничьё искусство не сумело бы отразить удар, направленный разом с четырёх сторон.

«Вот, значит, как он сражался одновременно дюжиной мечей…» — не торопясь подумал Ист. Затем он так же неспешно шагнул вперёд, в самый центр гудящего круга и, как и прежде, без размаха ткнул концом меча в незащищённую грудь старика. Когда-то таким приёмом он сумел покончить с непобедимым Проттом и сейчас бил наверняка, вложив в удар нечеловеческую силу.

Однако Гунгурд и не пытался уклониться от сокрушительного выпада. Он продолжал чертить ассегаями бессмысленные восьмёрки и даже глазом не покосил на оружие в руках Иста. Кривой меч пронзил парчовые одеяния и провалился вглубь тела, словно не встретил ни малейшего сопротивления, а просто упал в пустоту.

— Умница, — похвалил Гунгурд. — Красиво бьёшь. Жаль, что ты не успел убить старого Хийси; полагаю, это было бы поучительное и на редкость увлекательное зрелище. Но сейчас зрелище будет не менее поучительным. Надеюсь, ты уже понял, что ничего не сможешь мне сделать, ведь я сам ковал этот меч и мне он никогда не причинит вреда. Ну а теперь — моя очередь нападать: постарайся оценить, как красиво это будет… Сначала я бью одним лезвием…

Ист резко отпрыгнул в сторону, и медное жало мелькнуло у самого его бока. Одновременно Ист успел коснуться ассегая мечом и, услышав громкий скрежет, понял, что на оружие неожиданный запрет не распространяется: лишённый возможности нападать, Ист всё же мог защищаться.

Следующий удар упал сразу с двух сторон, но Ист сумел отбить и его. К этому времени в его левой руке возникла сделанная еретичными оружейниками Норгая пистоль. Гунгурд не мог не почуять страшного холода, которым тянуло от смертельной машинки. Лицо бога исказилось, улыбка застыла злобной судорогой, мышцы на руках вздулись, и все двенадцать лезвий ударили разом.

Секунда требовалась медлительной искре, сорвавшейся с кремня, чтобы достичь пороховой затравки, доли мига нужны были Исту, чтобы уйти от секущих воздух лезвий, но ассегаям, чтобы достичь жертвы, казалось, вообще не требовалось времени. Но всё же нашлось в мире нечто ещё более молниеносное, нежели удар Гунгурда. Здесь лежал тот предел, когда движение начинает терять смысл, когда исчезает непрерывность и всё свершается словно бы скачками, так что невозможно понять, как и откуда явилось то, что не позволило богу-воителю нанести удар. Ист просто увидел, что там, где только что стоял торжествующий враг, теперь возвышается нечто, не имеющее формы и вида, студенистое, дрожащее и едва ли не растекающееся зловонной лужей. Когда Гунгурд успел обратиться в подобного монстра, Ист различить не сумел.

Ист оторопело попятился, не сводя глаз со слизистого чудовища. По скользкому телу чудища пробегала дрожь, вздувались бесформенные бугры, ничуть не напоминающие конечности, медузоподобная плоть существовала самостоятельно, и оттого особенно дико было видеть маленькую человеческую головку, торчащую нелепой бородавкой среди жирных гор тошнотворной плоти. Стёртые черты невыразительного личика с крошечным вздёрнутым носиком и отвисшими губами идиота, водянистые, ничего не выражающие глазки, редкие пучки сероватых, засыпанных перхотью волос, торчащие среди себорейных проплешин. Личико было обращено в сторону Иста, но, казалось, не видело его.

Потом полуразжиженная плоть разом вскипела, наружу вырвалось широкое медное лезвие, прочертило круг, разваливая ядовитый студень, и вновь скрылось в глубине. Лишь тогда Ист понял, что это не Гунгурд превратился в неведомое чудовище, а хозяин мангровой чащобы напал на бессмертного бога, и сейчас решается, кто из них выйдет победителем в молчаливой схватке.

Норгайская пистоль в руке Иста грохнула, заряд, хлёстко расшвыряв жидкую грязь, ушёл в землю. Как всегда, выстрел болезненно отдался во всём организме, Ист, напружинивший магические способности, не был готов к происходящему. А вот кипящая куча слизи вроде бы и не заметила, что рядом творится запретное естественное волхование. Головёнка монстра продолжала раскачиваться на тонкой шее, удивлённо морща безволосые брови, словно катаблефа удивлялась, какая беспокойная добыча досталась ей на этот раз.

Вновь, расплескав неуязвимую плоть, выметнулись на воздух отточенные жала ассегаев. Один из них, даже не ощутив преграды, срубил крошечную головёнку, и та, не меняя идиотски-меланхолического выражения лица, покатилась по истоптанной грязи. Бесформенное тело дрогнуло, выпустив наружу несколько гибких отростков, один из них нашарил на земле собственную голову, подхватил её и приставил к первому попавшемуся месту на боку. Голова даже не приросла, а просто слилась с телом. Кровоточащий обрубок шеи свисал на сторону, но там, где прежде был лысоватый затылок, уже обозначилась новая шейка, такая же тщедушная, как и первая. Круглые, ничего не выражающие глаза остановились на Исте.

— Ты уходи, — произнесла голова бесцветным, скучным голосом.

Острая медь, сочно всхлипнув, расплескала плоть у самого основания новой шеи, но чудище, не обращая внимания на мгновенно зарастающие раны, продолжало рассматривать Иста, а неживой, лишённый модуляций голос, не прервавшись ни на миг, произносил слова:

— Этот, с железяками, он слишком сильный… Мне его никак не съесть. Он скоро вылезет обратно, поэтому ты уходи. Я бы и тебя съел, но мне мама велела тебя беречь. А я всегда слушаюсь маму. Поэтому ты уходи, пока он не вылез, а то он вылезет и дальше драться станет, а я уже устал его держать.

Ист пятился, стараясь не слышать этого голоса, но всё же слова падали на него одно за другим:

— Ты потом скажешь маме, что я вёл себя хорошо? Мама велела беречь тебя, и я не дал этому толстому тебя зарезать. Только ты не знаешь, куда она ушла? Ты не знаешь, где моя мама?

Ист бежал, не замечая, что под ногами уже не тёмная земля жаркого континента, а неведомые тропы дальних краёв. Скрипучий голосок продолжал звучать в ушах, что-то спрашивать с тупой назойливостью дурачка.

Так вот что за существо обитало в тропических дебрях! Сразу вспомнился хрип корчащейся Дигди и звонкий хохот Амриты: «Дигди, расскажи, как это было? Где ты прячешь то, что выродила в последний раз? Ведь оно родилось живым и даже обладает магией. Дигди, скажи, ты кормила это грудью?»

Ист остановился, отёр пот, зло, беспощадно улыбнулся.

— Ты сама велела мне делать так!.. — прошептал он.

На следующую ночь в десятке городов по всему миру вспыхнули пожары. Горели храмы богини любви.

Глава 9

Смерть бессмертного

Несколько дней Ист ожидал ответного удара, но ничего не происходило. Верные люди — Ист не хотел называть их служителями — всюду, где только можно, толковали о том, что Амрита вовсе не богиня, а злобный демон, родная сестра горбатой Дигди — страшной ведьмы-разлучницы. Амрите приписывались все мыслимые злодейства, а из разграбленных храмов извлекались ложные святыни и демонстрировались хохочущей толпе. Люди с великим удовольствием глумились над вчерашней верой и, лишь оставшись наедине с собой, вытаскивали сохраняемые дома фигурки, сокрушённо просили прощения у любовной богини, принося тайные жертвы, которые имели больше силы, чем любой явный культ.

Ист всё это видел и молчал, не зная, что делать. Потом среди народа, а вернее — народов, ибо полмира оказалось затронуто новым безумием, родились слухи, будто бы мужчина, отринувший покровительство вечно девственной богини, навеки лишается мужской силы, а женщина теряет способность радоваться любви и с этой минуты остаётся холодна. Ист не успел придумать, что предпринять в ответ, однако, словно по команде, почти во всех городах мира начались непристойные мистерии. Приапические атлеты, играя блестящими от масла мускулами, на глазах у оторопевших обывателей совокуплялись со страстно стонущими девицами, доказывая лживость тревожных слухов. За всей этой грязью с полувзгляда просматривались шаловливые ручонки бессмертных покровителей Соломоникского университета.

Всякий играл свою игру, лишь Амрита мёртво молчала. В конце концов именно это молчание больше всего стало тревожить Иста, и он даже обрадовался, когда однажды услышал, что снежно-белая, похожая на ушко свернувшегося грызуна ракушка, которую Ист когда-то получил от Амриты, тихо, но настойчиво поёт.

— Здравствуй, Исти, — произнесла ракушка, едва Ист зажал её в кулаке. — Я хочу говорить с тобой.

— Ты считаешь, нам есть о чём разговаривать? — спросил Ист.

— Да, я хотела бы поговорить с тобой. Легко начать войну, но достойнее сначала сделать всё, чтобы войны не было.

— Хорошо. — Ист зло усмехнулся. — Я не хотел говорить с тобой, но я согласен. Сейчас я приду к источнику и буду ждать тебя там.

Когда Ист поднялся наверх, Амрита была уже на месте. Средних лет женщина, не пытающаяся скрыть ни одного прожитого года, сидела возле ручья, пристально разглядывая танцующие песчинки. Богиня была совершенно обнажённой, что ничуть не удивило Иста. В каком ещё наряде ходить владычице плотской страсти? Ист лишь отметил родовые растяжки на дряблом животе и слишком толстые ноги, в бугорках подкожного жира. Ист ожидал увидеть что-то подобное, его разочаровало лишь то, что подлинный облик бессмертной Амриты оказался не так ужасен, как у её бывшей служанки.

— И что ты хотела мне сообщить? — сухо спросил Ист, останавливаясь в трёх шагах.

Амрита подняла взгляд на стоящего Иста. Казалось, сейчас она хлопнет ладонью по траве, приглашая усесться рядом, но богиня лишь вздохнула и спросила в ответ:

— Тебе не кажется, что произошла какая-то ошибка? Все эти годы я старалась не становиться на твоём пути, хотя ты играл в очень опасные игры. Другие боги злы на тебя, да и на Хийси тоже. Подумай, правильно ли ты делаешь, развязывая эту войну? И главное, зачем? Неужто из-за той истории с Дигди? Я думаю, за четверть века ты успел поостыть и сам теперь понимаешь, что я вытащила тебя из очень скверной истории, которая могла бы тянуться тысячелетиями. Тогда тебе было больно, и я бы поняла, если бы ты напал на меня двадцать пять лет назад. Но ведь сейчас всё уже прошло.

Ист медленно покачал головой.

— Год назад я тоже полагал, что всё прошло, но сейчас всё обстоит иначе. Думаю, что причину этого тебе знать не обязательно, тем более что это внешняя причина. Она лишь помогла мне понять, что такие, как ты, не должны жить на земле. Боги — это мерзость.

— Знакомая история… Когда-то я уже слышала эти слова. — Амрита усмехнулась. — А ты подумал, каково тебе будет одному, когда ты уничтожишь всех богов? Или для Хийси ты собираешься сделать исключение? Гильгамеш исключений не делал.

— Хийси не касается людской жизни.

— Это тебе кажется, мальчик. В одних краях старика чтут как доброго бога, но кое-где он весьма суров. И жертвы ему идут отовсюду. Всякие жертвы. Просто он не так явно пользуется людьми, он стар, скука больше не мучает его. Хотя, возможно, я не права — ведь зачем-то он воспитал тебя. Или ты считаешь, что он не коснулся твоей жизни, пока ты был человеком?

Ист молчал, не зная, что ответить.

— И ещё я бы хотела поинтересоваться у тебя, — продолжала Амрита, не глядя на Иста. — Предположим, ты сумел победить. Не знаю, как это возможно, но предположим. Однако всех богов ты при этом не уничтожишь. Ведь останешься ты, а ты тоже бог. И если, как ты только что выразился, боги — это мерзость, то подумай, насколько гнусен будет единственный бог: всемогущий, вездесущий и всеведущий. Самим фактом своего существования он растопчет людей, превратив их в ничто. Сейчас тебе приходится считаться с нами. Богов незачем стыдиться, все мы давно забыли, что значит стыд. Но считаться с нами тебе приходится. А тогда ты и сам не заметишь, как перешагнёшь все границы дозволенного. То есть я, конечно, неправильно выразилась. Ты не заметишь, как перешагнёшь то, что сегодня считаешь границами дозволенного. Ты пока молод, даже по людским меркам, ты ещё не достиг старости. Люди кажутся тебе более ценными, чем подёнки или мотыльки. Но когда ты проживёшь хотя бы тысячу лет, ты поймёшь, что это точно такие же эфемериды. Ведь ты не мстишь мне, когда я вывожу термитов из своего дома. А меня не интересует, как ты обходишься со шпанской мушкой и другими кровососами, что встречаются в твоих краях. Почему же ты счёл себя вправе мстить за людей?

— Потому, что они люди.

— Но ты-то не человек! Давай ты отложишь свою месть хотя бы лет на полтораста. Думаю, этого ничтожного срока хватит, чтобы ты сам начал смеяться над своей сегодняшней закоснелостью. Я не хочу, чтобы ты погибал. Люди — это ничто, а нас так мало. Тебя убьют, и мне будет не с кем даже поговорить по-человечески.

— По-человечески?.. — переспросил Ист.

Амрита улыбнулась, не Исту, а самой себе.

— Вот именно, по-человечески. Может быть, это и неправда, но сказано искренне. Иначе здесь невозможно. Ну так как, договорились?

Ист покачал головой.

— Что ж. — Амрита сразу стала серьёзной. — Могу я хотя бы узнать, что именно послужило причиной такой ненависти? Тебе показались отвратительными человеческие жертвоприношения в храме Кибелы? Так ведь в капищах Басейна, особенно на западном материке, крови льётся куда как больше. Или тебе не понравились любовные ритуалы жителей Сенны? Хотя с храмом девственных блудниц ты как-то миришься… Что тебя возмутило? Может быть, я могу исправить это?

Ист, не открывая рта, вторично покачал головой.

— Я вижу, ты уже всё решил, — печально молвила богиня. — Зачем в таком случае ты согласился встретиться со мной?

— Я хотел посмотреть, какова ты без грима. — Голос Иста был совершенно серьёзен.

Амрита поднялась, привычно провела ладонями от обвисшей груди к бёдрам. Спросила:

— Ну как, посмотрел?

— Да.

— В таком случае — прощай, Исти. Мне жаль, что так получилось. Возможно, мы ещё увидимся, но это будет неудачный для тебя день.

* * *

Война возродилась внезапно, словно кто плеснул в пламя греческого масла. По всему миру прокатились кровавые расправы над поклоняющимися новому богу. Обрушиться на бунтовщиков всей сверхъестественной мощью боги не могли, ибо это означало бы конец мира, поскольку еретики встречались даже среди пигмеев, обитавших в чащобах Сенны, и между краснокожих дикарей, обживавших западный континент. Перебить всех мастеровых тоже не казалось возможным — комфортная жизнь, как и предсказывал когда-то Хийси, навеки полонила и людей, и бессмертных. Оставалось лишь избивать самых непокорливых и угнетать всех, кто мог быть заподозрен в ереси. И уж, конечно, первые удары упали на три города, где забрали власть апологеты нового учения.

Бури и ледяные туманы обложили Хольмгард, не дозволяя судам выйти на промысел. В Индии объявилась чума и неудержимо двинулась к границам Норгая, обещая в полгода обезлюдить цветущую страну. Герцог Лиезский из своего городишки обратился ко всем странам, призывая к священному походу против богопротивного Норгая. На этот раз призыв был услышан, поход начался.

Первыми на свою беду высунулись жрецы морского бога. Басейн наконец сообразил, как именно его обманули, и вывел авгуров вместе с монастырской дружиной против города. Сначала одно за другим были произнесены мрачные пророчества, затем дело дошло до открытой войны. В неуказанное время страшный рёв обрушился на дома. Люди падали на улицах замертво, у некоторых шла кровь из ушей. Животные бесились и набрасывались на собственных хозяев. Одновременно монастырская дружина подошла к стенам Монстреля и воем бронзовых труб сокрушила одну из воротных башен. Более жрецы ничего сделать не успели, потому что со стен ударили пушки. Хотя со времён Хольмгардской обороны прошло не так много времени, это были совсем иные пушки. Мортиры картечью снесли явившегося врага, а длинноствольные кулеврины обрушили зажигательные бомбы прямо на крыши святилища. Великий магистр погиб под обломками, жрецы частью разбежались, частью разделили его участь. Оракул горел два дня, покуда от него не остались лишь закопчённые остовы стен. Осиротевшие альбатросы и поморники ещё долго кружили над развалинами, но их полёт уже ничего не предвещал.

Впрочем, как ни странно, устричная ярмарка состоялась в своё время, и рыбы в эти дни было съедено ничуть не меньше, чем в прошлый год.

Между тем война неуклонно приближалась. На защиту низвергнутого герцога встали германские княжества и богатые города Лютеция и Соломоники. Войска собирались со всех западных земель, и даже вечный город Карфаген прислал дружину, ведомую магом и чернокнижником Дайсаном. Вся эта громада собралась в окрестностях Лиеза и кружным путём, через земли Северской марки, двинулась к стенам Монстреля.

Как обычно, герцога сопровождала рыцарская конница и Сантонская гвардия, вооружённая преданными баронами. Были, однако, и новшества. Герцог не забыл, что единственные, кто во время осады Хольмгарда сумел противостоять вылазкам ушкуйников, были стрелки из арбалета. И хотя арбалет считался столь же скверной машиной, что и пищаль, но победа казалась важнее, и потому во главе войска двигался целый полк стрелков, посаженных на коней и вооружённых новейшими самострелами, которые можно было заряжать, не слезая с коня, с помощью специального крючка, приваренного к стремени. Командовать конными арбалетчиками герцог поручил вернейшему из верных — Вольдемару де Бейну, который поклялся своей любовью к баронессе де Тренд, что не успокоится, пока последняя арбалетная стрела не вонзится в тело последнего из еретиков.

Хольмгард и Монстрель вместе готовились отражать нападение. Было решено не подвергать разорению окрестные земли, а встретить противника на подходе, в землях Северской марки. В городе спешно лили пушки — небольшие бомбарды, которые можно было бы поставить на колёса, запасали тёртый порох, ковали кирасы, снаряжали ручные гранаты и готовили провиант. Из Норгая прибыл отряд добровольцев, а беженцы-мастеровые из окрестных городов составили отдельный полк.

Исту было тяжело находиться в городе, где всё пропахло железом, но всё же он ежедневно появлялся то в Хольмгарде, то в Норгае, но чаще всего в Монстреле. Случалось бывать и в других городах, где, несмотря на гонения, продолжалась работа в пользу мятежных поселений.

В тот раз Ист очутился в Лютеции, где алхимики местного университета, сами того не зная, готовили зажигательные смеси для бомбард. Покинув провонявший аммиачными миазмами подвал, Ист вышел на набережную. Здесь снаряжали баржу, которая должна была спуститься к морю. Ещё недавно все баржи были заняты спешащими на войну наёмниками, а теперь единственным пассажиром оказался давний знакомец: убелённый сединами и мудростью Амадей Парплеус. Человек двадцать студентов пришли проводить профессора, чьи лекции успели прославиться от Монстреля до самой Ниневии.

— Опять война! — говорил мудрец, вздымая худые руки. — Опять кровь, убийства и смертельная магия! Когда-то, в юности, я и сам участвовал в войнах, но за полторы сотни лет это занятие наскучило мне. Амузия — вот удел воина. Поэтому я уезжаю. Возможно, я отправлюсь в Индию, где помнят меня молодым, или в Наман, где ещё остались не изученные мною тайны. Но в любом случае я поеду туда, где железо не касается человеческой жизни. Много ли радости приносит битва? Один знакомый мне мудрец изрёк: «От войны бывает польза только войне». Поэтому — прощайте! Я вернусь не скоро…

Баржа отчалила, студенты закричали и принялись бросать в воздух береты, а Ист, незримый, стоял чуть в стороне, пронзительным взглядом окидывал разом десятки стран и видел, что престарелый мудрофил нечаянно попал в точку. Отовсюду к границам Монстреля шли люди, каждый из них мечтал о подвигах, но лишь немногие должны были остаться в живых. И тех, кто двигался навстречу им, ждала та же самая судьба. Близилась большая война, и никому, кроме горстки богов, не ожидалось от неё пользы. Победит Ист или победят сторонники прочих богов — от войны будет польза только войне. И войска уже не остановить, даже если удастся замириться с Амритой и другими бессмертными. Нет способа остановить людей, когда они стронулись с места и пошли великим потоком.

Ист шагнул, в одно мгновение оказавшись за сотни лиг от Лютеции. Он видел, что начавшуюся схватку не предотвратить, но всё же искал выход. Ист бросился к войскам, входившим в Вальденбергскую теснину, соединявшую Северскую марку с приморскими землями. Здесь скрипели тележные и пушечные колёса, висела хриплая ругань и рассыпалась барабанная дробь. В двух днях пути отсюда ворочалось другое войско, столь же огромное и убийственное. Там царили те же звуки и те же мысли. И никакой бог уже ничего не мог изменить.

Ист повернулся и молча пошёл прочь. Больше всего ему хотелось сказать, как когда-то в детстве: «Я не хочу быть богом».

Ноги сами вели Иста в далёкий, полузабытый Снегард.

* * *

За последние годы Снегард изрядно изменился. Вокруг слобод, что прежде вольно рассыпались по склонам трёх холмов, теперь вырос угрюмый частокол, и дома уже не выползали за стену, видно, и у северных жителей появилось что терять, кроме жизни и свободы. Только кузнецы и углежоги, как и прежде, стояли особняком, с гордым презрением поглядывая на жмущиеся за оградой дома.

Обновился и город. Известняковые плиты на земляном валу, за которые город получил гордое прозвище «белокаменный», заменились массивной гранитной кладкой, лишь центральная башня, сложенная из негноимой лиственницы, оставалась прежней. Капище тоже изменилось: там, где прежде торчало полтора десятка идолов, теперь возвышался один всемогущий Хаймарт, вырезанный из цельного ствола, с ветвями и корневищем. Конечно, по домам у людей встречались куколки Амриты и многозаботливой Мокриды, по весне мальчишки от души пускали по ветру семена поседевших одуванчиков, что во все времена полагалось жертвой Ноту и Зефиру. Но нигде не было видно изображений огненного воина Галахана, а ведь некогда именно под этим именем чтили в Снегарде мстительного Гунгурда.

Ист усмехнулся. Значит, тут нейтральная территория, ведь изображений молодого бога здесь тоже нет и в заводе. А было бы забавно послушать, что могли бы рассказать о нём старухи, помнившие кухонного мальчишку Иста.

У реки, где прежде коптила небо лязгающая железом кузница, теперь располагалась целая слободка. Перестук молотков звонко разносился в морозном воздухе. Ист, не останавливаясь, прошёл мимо. Здесь ковали по старинке, но всё же это была техника, и воздух жёг грудь частичками окалины.

Лес вдоль реки был сведён, кузни жадно жрали дрова, соперничая с целым городом, но дальше, за цепочкой сглаженных временем скал, оставался заповедный дер-Настовский бор, за единую щепку из которого кёниг самолично снёс бы голову потравщику. Впрочем, ягоды и грибы снисходительный кёниг позволял собирать безданно. Смирная охота — бабий промысел, благородному в такие дела мешаться не с руки.

Лесников снегардский кёниг не держал, однако чаща и впрямь оставалась нерубленной, народ боялся повелителя, умеющего свести счёты со всяким. Кёниг и сам знать не будет, кого казнил, покуда обидчик не умрёт, изгрызенный злым червем. Ист, впрочем, надеялся, что у леса есть ещё один защитник — покрепче повелителя мечей.

По недавно ставшему льду Ист перебрался на тот берег. Куда как проще было бы пройти волшебной тропой, но Ист не хотел проявлять тут свою силу. К учителю, если учитель живёт здесь, надо идти дорогой смертных.

Гортанный напев рога прервал его размышления. Из лесу показалась охотничья кавалькада. Мохнатые кони, осыпанные слетевшим с деревьев инеем, хрустко ступали неподкованными копытами по снежной тропке. Всадники в полушубках, крытых дорогим сукном, волчьих шапках, жёлтых сапогах. Свита… Простые люди так не ездят. Сам кёниг чуть приотстал, наблюдая, как проезжают опушку дровни, на которых громоздилась медвежья туша. Мужицкая лошадь, впряжённая в сани, неровно дёргала оглобли, косясь на страшную поклажу.

Ист сошёл в снег, пропуская обоз. Он не кёниг, ему честь беречь не нужно. В следующую секунду жёсткий прищур Фирна дер Наста зацепил его, и Ист понял, что узнан.

Медленно, словно нехотя растопыренная пятерня потянулась к висевшему на поясе ножу. Вот он каков, молниеносный бросок повелителя мечей, если смотреть на него глазами бессмертного! Вот волосатые пальцы смыкаются на рукоятке, вот из ножен показывается сизое лезвие…

— У тебя уже нет ушей, — молча произнёс Ист. — Ты хочешь остаться и без носа?

— Здравствуй, племянничек! — Оказывается, дер Наст тоже умел говорить, не произнося ни слова. — За наследством явился? Не рановато ли?

«В самый раз», — чуть было не ляпнул Ист, но вдруг ему стало жалко этого злого, неумного, но всё-таки гордого человека, единственного в мире сильного мага, который не пошёл на службу ни к кому из богов. Конечно, если бы не Хийси, чьи владения расстилаются окрест, непокорного кёнига уже давно бы раздавили или заставили сломаться, но сам он никогда не искал места возле бессмертных.

— Я похож на человека, явившегося занимать трон? — спросил Ист, смахнув снежок с призрака драной шубейки, окружавшей его фигуру. — Я просто иду по своим делам.

— Врёшь!.. — прохрипел повелитель мечей. — Такие, как ты, не ходят просто так! Ты кому служишь, щенок? Без чужой помощи ты не смог бы выбраться из кристалла, даже старухе Дигди было не под силу расколоть его одной! Ты опозорил весь род! Твой отец был толст и ленив, за что и поплатился, но он был настоящим дер Настом и никому не служил. А ты — выродок, бастард, укравший родовой дар, ты ничтожество!..

Рука с зажатым ножом стала медленно подниматься для броска.

— Отдай! — коротко приказал Ист и мысленно вырвал нож. Замершим в своём времени воинам показалось, что кинжал сам выпал из безвольно обвисшей руки. Ист ногой отбросил нож в рыхлый придорожный сугроб. Фирн дер Наст дёрнулся, словно клинок вошёл ему в грудь.

— Да, ты с твоим хозяином сильнее меня, — с трудом вытолкнул он слова, — но ты всё равно приблудок и продажная тварь! А теперь можешь звать того, кто тебе помогает!

— Я действительно всего лишь иду по своим делам, — усмехнулся Ист и, выбравшись на тропу, зашагал к недалёкому лесу.

Лес казался взбудоражен недавней охотой. Обманчивая тишина ещё помнила звуки рогов, крики, конский топот, рёв умирающего зверя. Но чем глубже в чащу, тем спокойней становилось вокруг, реже встречались людские тропы, чаще истинные лесные пути. Здесь было сердце леса. Люди сюда попадали редко и случайно. Или же не случайно, но всё равно — редко.

Ист остановился возле старой сосны. Древнее дерево накренилось, вздыбив корнями дёрн, но даже под снегом в усыпанной иголками почве не было видно ни единого просвета; если там и была пустота, то вход в неё находился не здесь. А может быть, там вообще ничего нет, лишь пустая каверна — обиталище мокриц и многоножек. Ответ на этот вопрос мог бы дать только хозяин берлоги, если это взаправду тайные хоромы старика Хийси.

— Учитель! — позвал Ист. — Я пришёл к тебе. Ты мне очень нужен.

Кругом было неимоверно тихо. Так тихо и так спокойно, как не бывает там, где и в самом деле никого нет.

«Не выйдет, — с горечью подумал Ист. — Решил, что я должен всё делать сам, и теперь не выйдет. А прорываться к нему силой… нет, это нельзя, да и не позволит древний бог, чтобы выпестованный им мальчишка, сосунок, тревожил его ради своих жалких дел.»

Ист сдул снег, уселся на моховой бугорок, скрывавший трухлявый, неведомо когда упавший ствол.

Надо было что-то придумывать самому.

— Ну и зачем ты меня звал? — раздался сзади негромкий голос.

Хийси стоял у него за спиной, безвольно опустив длинные руки. Было в его позе что-то бесконечно усталое, старик ничуть не напоминал великого бога, храмы которому стоят по всей земле, которого, пусть под разными именами, но чтут в каждом доме.

— Хийси, — выдохнул Ист, — я очень соскучился, и мне плохо. Я ввязался в большую драку, а теперь сам не могу понять, зачем я это сделал. Завтра битва, в которой никто не может победить, но зато крови там будет пролито больше, чем во всех иных битвах…

— Так ты… ты действительно искал меня ради этого? — проскрипел Хийси и рывком, словно из него выдернули стержень, опустился в снег.

— Я знаю, ты ничем не сможешь помочь, тут уже ничего нельзя изменить, — продолжал говорить Ист, — я просто пришёл к тебе за помощью, потому что заблудился в жизни и не понимаю, куда меня несёт.

Хийси сидел скорчившись, похожий на изгнанного из стаи облезлого зверька. Жёлтые глаза пристально следили за Истом. Потом непривычные губы растянулись в улыбке.

— Спасибо тебе, Исти. Ведь я думал, ты явился убивать меня. Я знаю всё, что творится на свете, и про твою ссору с богами тоже. И мне показалось, что сбывается пророчество Гунгурда. Спасибо, что уничтожать богов ты начал не с меня.

— Я не собираюсь их уничтожать. Я всего лишь хочу, чтобы они оставили в покое людей.

— Жаль, малыш, что я не могу разочаровать тебя, как это сделал ты. Ты развязал нехорошую войну, и остановить её не сможет никто. Или только ты. Если ты действительно хочешь спокойствия, то беги. Я помогу тебе спрятаться так, что никто тебя не отыщет.

— А люди, которые в меня поверили?

Хийси пожал худыми плечами:

— Они умрут. Но если ты останешься с ними, они всё равно умрут, только это произойдёт чуть позже и более мучительно. Все смертные рано или поздно умрут, так стоит ли говорить об этом?

— Полсотни лет — ничто для бога, но очень много для человека. Даже за год жизни человеку не жаль вытерпеть великую боль. Я обрёк многих людей на смерть, выведя их на битву, а теперь понимаю, что война бессмысленна. Кто бы ни победил, это не изменит ничего. Но я не знаю, как предупредить сражение.

— Сражение предупредить несложно. — Хийси оскалил зубы, став вдруг очень похожим на Гунгурда, когда тот пытался улыбнуться. — Но будет ли от того толк? Всеобщую бойню этим всё равно не остановишь.

— Учитель! — выплеснул слово Ист. — Если ты умеешь — останови войска! Я не хочу, чтобы люди умирали из-за меня. Пусть они мрут сами и по своей вине. Я больше не могу глядеть на погибающих во имя моё.

— Ты добрый мальчик, — покивал Хийси. — Я вижу, ты не разбрасываешься человеческими жизнями, экономишь их. А я давно привык не обращать внимания на такие мелочи. Я ничего не стараюсь экономить, я просто не касаюсь людских жизней без нужды. Но для тебя я согласен изменить привычкам. Люди не будут умирать по твоей вине, пусть они погибают из-за меня. Да не дёргайся ты, сам я никого не буду убивать, я просто не позволю войскам вцепиться друг в друга. А ты поглядишь, что из этого выйдет.

* * *

Никогда ещё земли захолустной Северской марки не видывали столько войск. Вальденбергское ущелье, сжатое боками заросших лесом гор, было переполнено воинским людом. С одного конца шли войска внутренних земель: владельцы замков, окружённые свирепой челядью, дружины монахов-воителей, забывшие распри и осознавшие вдруг, что все они поклоняются единому богу войны, знатные беглецы из Монстреля, наёмная пехота из теснин Альпенштейна и вовсе неведомо откуда.

Навстречу им, извиваясь, словно тысячеглавый змей, двигались войска еретиков. Впервые разбойный Хольмгард и торговый Монстрель выступали вместе. Смуглые добровольцы из сказочного Норгая шагали рядом с беловолосыми северянами. Мир ещё не видывал столь разноплемённого войска и такого небывалого оружия. Конечно, и здесь были копья и бердыши, сабли и катаны, но впереди обоза упряжки быков волокли многопудовые медные пушки, а за кушаками у многих воинов красовались огненные пистоли: попроще, с колесцовым замком, и похитрее — кремнёвые.

Двести тысяч вооружённого народа шли с одной стороны, и лишь немногим меньше с другой. Такой битвы история ещё не знала, потомкам найдётся что вспомнить, и богам будет чем развлечься.

Вальденбергское ущелье, сужавшееся с обеих концов, в середине расширялось, превратившись в небольшую долину, где с лёгкостью можно было развернуть войска. При этом у каждой армии за спиной оказывалась горная теснина, и там в случае неудачи можно было легко закрепиться, чтобы малыми силами остановить преследователя. Так, во всяком случае, полагали вожди: угрюмый посадник Карс и бесстрашный герцог Лиезский, выгнанный из подвластного города бунтовщиками, позабывшими веру отцов.

И один только Ист, незримо шагавший среди солдат, знал, что ни победа, ни поражение ничего не значат. Погибнут тысячи людей, но ничто не изменится в жизни. Путь, подсказанный древом познания, оказался тупиком, словно волшебная тропа, ведущая на канувший в пучину остров. Возможно, есть и другая дорога, и когда-нибудь он найдёт её, но сначала надо предупредить кровопролитие. Учитель обещал, что войска не смогут вцепиться друг в друга, однако вот оно, Вальденбергское ущелье, лесные склоны расступаются, открывая простор распаханной, ровной долины, посреди которой вольно раскинулась обречённая деревенька Вальденберг. И всюду, куда ни посмотришь, красиво и убийственно развёртываются войска. Можно подумать, будто сотни тысяч вооружённых мужчин сошлись в смертельной схватке ради этой никому прежде не известной деревушки.

Войска герцога, лучше обученные и более дисциплинированные, вышли на позиции раньше и могли бы атаковать подходящих безбожников, но, помня печальную историю осады Хольмгарда, герцог не решился с ходу бросить в бой бронированную конницу. Кто их знает, чернокнижников, какие сюрпризы приготовили они на этот раз… Может быть, от единого залпа поганых пушек сдохнут все кони, сколько их есть в мире, и лучшая часть войска окажется беспомощной добычей вооружённых боевыми молотами мастеровых. Лучше уж подготовить лагерь и выставить вперёд полк конных арбалетчиков. На этот полк герцог возлагал особые надежды, а в случае беды — наёмников не жаль. И без того их сомнительное оружие слишком напоминает мерзостные придумки еретиков.

На этот раз Ист как бы не участвовал в походе, во всяком случае, никто из воинов не знал, что он здесь. Главное же, Ист не собирался вмешиваться в битву. Пора людям привыкать действовать самостоятельно. Хийси обещал, что эту битву он предотвратит, а следующее сражение, когда оно начнётся, будет развязано людьми безо всякого участия богов. Во всяком случае, он больше войны развязывать не станет. Люди должны расправляться с богами, не проливая крови.

И всё же Ист не мог уйти совсем и незримо сопровождал отряды, истекавшие из Вальденбергской теснины на неширокий простор распаханной земли. Он понимал, что Хийси сдержит слово, и битвы не случится, но всё же, словно рачительный пастух, следил, чтобы войска подходили, не потеряв порядка, чтобы никто не сунулся прежде времени под залп арбалетной конницы и, главное, чтобы артиллерия, которую с таким трудом проволокли по лесистым теснинам, успела развернуть позиции и встать лицом к врагу. Пушки, ещё не установленные на лафетах, были уже заряжены, и, чтобы дать залп, им требовалось не больше четверти часа.

Среди артиллерийской прислуги Ист углядел знакомое лицо. Вечный скиталец Торп шагал рядом с телегой, на которой покоился литой ствол кулеврины. За пять лет, прошедших со времён знаменитой осады, бывший хуторянин не изменился ни на йоту, и даже одежда на нём оставалась чуть ли не та же самая.

Ист сотворил себе боевое облачение офицера норгайской армии и, дождавшись, когда телега поравняется с обломком скалы, какие всюду валялись во множестве, вышел навстречу Торпу.

— Никак это ты, Торп? Как дела, старина?

— О! — Торп, налегавший на тележное колесо, распрямился и, махнув трём своим помощникам, чтобы те продолжали помогать лошадям, вытер пот и подошёл к Исту. — Мастер Ист! Честное слово, я рад вас видеть! А вы совсем не изменились — всё такой же мальчик. С виду и не подумаешь, что мы с вами стояли на одной батарее в Хольмгарде пять лет назад. Славное было время! Теперь пушками никого не удивишь, а тогда на нас смотрели что на живых богов.

— Ты тоже не изменился, — со значением произнёс Ист.

— А что со мной может случиться? Я как смоляной пень в мокром болоте: ни гнить, ни гореть — никуда не гожусь.

— Смоляной пень в мокром болоте сиднем сидит, а тебя послушать, так ты полмира исходил.

— Я бы тоже сидел сиднем, — с неожиданной горечью выдохнул Торп, — да люди добрые выкорчевали. Снегардский колдун, может, слышали про такого… Я с тех пор на родине не бывал. Даже не знаю, живёт ли кто на моей росчисти или так дом пропадает.

— Никого нет, и дом обвалился. — Ист сам не понял, как вырвались у него эти слова.

— А ты откуда знаешь? — встрепенулся Торп.

Теперь оставалось говорить правду. Пусть не всю, но правду.

— Я ж у тебя на хуторе бывал. Помнишь, кёниг явился корову отнимать? А я при нём мальчиком был, на посылках.

— Постой… — прошептал Торп. — Тому уже, почитай тридцать лет!

— Вот и я говорю, что ты тоже не изменился.

— Вот, значит, как… — Торп потёр лоб намозоленной ладонью. — Доходил до меня слушок, будто снегардский бастард дядюшке уши оторвал. Только говорили, будто тебя давно на свете нет. Золотой волос — не шутка.

— Ошейник — тоже не шутка, а ты, вон, живёшь.

— Сам управился или помог кто?

— Где уж самому. Маленький я тогда был.

— Понятно… — Торп прищурил глаза под кустистыми бровями и спросил вдруг: — А не жалеешь?

— Покуда нет.

— И я покуда… — Торп глубоко вздохнул. — Побегу я, а то командир у нас строгий, не чета тебе, да и парни, поди, запарились там втроём.

— Давай! — попрощался Ист. Он тоже чувствовал, что впереди готовится что-то небывалое, и заторопился поспеть туда, где авангард должен был вот-вот коснуться противника.

* * *

Слово «долина» сродни словам «длань», «ладонь»… Там, где ущелье расширялось в долинку, оно и впрямь было похоже на сложенную горсткой ладошку. Поставил кто-то из всесильных богов себе на ладонь деревушку и любуется на курные избы под дранковыми крышами, мельничку, стоящую на отшибе, на лоскуты зеленеющих пашен. А потом нахмурился с чего-то, и поползли с двух сторон, словно змеи, сошедшиеся в схватке, человеческие реки. Сейчас зазвенит сталь, заржут безвинно убиваемые кони, захрипят люди, приведённые на убой своей волей или волей недобрых обстоятельств. И тогда господь нахмурится того пуще и сожмёт ладонь в кулак…

Ровно посреди равнины, в ложбинке между небольшими холмиками, как раз там, где предстояло сойтись пехотинцам, явилось вдруг опасное видение, заставившее всех разом вздрогнуть от леденящего предчувствия. Словно смерчик пробежал по не окровавленной покуда земле, взвихрил пыль и мелкий мусор, поднялся столбом, ударил по ушам свистящим визгом, а потом из середины странного смерчика явилась и выросла под облака косматая фигура. Визг перерос в рокочущий рёв, потустороннее чудище взмахнуло лохматыми лапами, глянуло в душу пронзительными жёлтыми глазами, и всякий боец от вождя до последнего маркитанта ясно осознал, что гибель пришла именно за ним. Другие, может быть, и спасутся, но ты погибнешь скорой, страшной и позорной смертью. И единственное, что остаётся теперь, — бежать, не думая ни о чём, отдавшись на поиграние выплеснувшемуся страху…

На мгновение сотни тысяч людей замерли, не отводя глаз от беснующегося в вышине Хийси, затем тысячеголосый вопль смешался с рёвом бога.

Войска бежали. Общий стон стоял над лесистыми холмами. Побросав тяжёлые мечи, спасались латники Ансира. Северское ополчение рассеялось в чащобах, Сантонская гвардия, потеряв голову, ринулась на собственный обоз, стоптав палатки маркитантов и бродячих лекарей. Без оглядки удирал герцог Лиезский, обещавший каждый зубец своего замка украсить головой еретика. А что оставалось делать, если подземное чудовище, огнедышащий Тифон явился, чтобы самолично уничтожить герцога. Смертный не может сражаться с исчадьями ада, это дано лишь богам.

Конные стрелки, на которых возлагалось столько надежд, в ужасе прорвались сквозь ряды собственной пехоты и тяжёлым галопом ринулись по старому следу. Кто знает, быть может, им удалось бы уйти почти без потерь, но именно в эту минуту на Северский тракт хлынула рыцарская конница герцога Лиезского, последовавшая за своим сеньором. Стрелки, видя, что путь к спасению перекрыт, дали дружный залп — единственное, хоть и неосмысленное, но единовременное действие за весь поход. Тяжёлые арбалетные болты прорубили просеку в лавине рыцарей, стрелки, не сумев остановиться или хотя бы повернуть взбесившихся коней, врезались в груды тел, мгновенно воздвигнув поверх убитых господ гекатомбу собственных трупов. Следом хлынули остатки бегущей пехоты, обратив Вальденбергскую теснину в один огромный могильник.

Те из арбалетчиков, кто сумел сохранить в свалке оружие, засели среди изломанных трупов, отчаянно осыпая стрелами всё, что пыталось шевельнуться в радиусе прицельного огня. Немногие сохранившие коней и прорвавшиеся сквозь теснину нахлёстывали их, стремясь как можно быстрее оказаться подальше от страшных мест. И ещё много лет спустя во всех цивилизованных землях выражение «конный арбалетчик» означало нечто убийственное и в то же время до жути бессмысленное.

С другой стороны войска понесли не меньшие потери. Тысячи солдат были затоптаны во время бегства или побиты картечью, когда в панике ринулись на подходящие артиллерийские части. Сизый пороховой дым застилал окрестности.

Свои били своих. Кажется, ни один солдат не погиб от руки противника. Хийси сдержал слово, не позволив войскам вцепиться друг в друга. С тем большим ожесточением армии принялись избивать сами себя. Боги могли быть довольны: немало стонов и мольбы взлетело к ним в этот день.

Ист бежал, объятый таким же ужасом, что и простые люди. Конечно, непредставимое колдовство Хийси не действовало на бессмертного, но ужас Иста от того не стал меньше. Волна жути, страха, человеческой обречённости обрушилась на него, раздавив все прочие чувства. Легко тем богам, что рассматривают людские страдания как забаву. Горе богу, попытавшемуся остаться человеком!

Ист не пытался никого спасать, не старался остановить бегущих, привести их в разум. Он отчётливо понимал, что всякое вмешательство только усугубит панику, приведёт к новым бессмысленным потерям.

— Помоги им строить муравейник! — приказал однажды Хийси голому тощему мальчишке, которого подобрал в лесу. Ист старательно собирал еловые иглы, осторожно укладывал их на купол муравьиной постройки, задыхался от едкой кислоты муравьиного спирта, терпел укусы глупых насекомых, не желающих принимать помощь. Потом не выдержал, принялся не просто сгонять непрестанно атакующих мурашей, а давить их зло и сладострастно и едва удержался, чтобы не развалить муравьиный город, который ему было поручено строить. А муравьи, равно безразличные к дружбе и вражде, продолжали суетиться, выбрасывая принесённые Истом иголки и притаскивая на их место другие, точно такие же.

Теперь этот урок запоздало вспомнился Исту, вспомнился, когда оставалось только отойти, чтобы не развалить человеческий муравейник окончательно.

Ист пришёл в чувство в какой-то глуши. Лапы лиственниц, чуть тронутые желтизной, склонялись над ним, среди густой осоки рубиново блистала костяника. Здесь было тихо, и на десятки вёрст в любую сторону не было ни единого человека. О чём ещё может мечтать бог? Только чтобы рядом не было никого.

Ист не выдержал, застонал сквозь сжатые зубы, стараясь избавиться от неправдоподобно ясных картин, терзающих мозг.

— Ну что, малыш, — как всегда, Хийси сумел подойти незаметно, — непросто тебе взрослеть? Всё-таки в тебе ещё слишком много человека… Лучше бы ты послушал меня. То, что там произошло, всё равно случилось бы, но тебе не было бы так больно. А ещё лучше было бы не помогать людям.

Ист медленно повернулся, взглянул в жёлтые глаза учителя.

— Уйди, — выдохнул он. — Не могу тебя видеть… Не могу слушать твою мудрость. — Ист уронил лицо в ладони, вцепился в лоб пальцами. Не было сил ни на что, оставалось стонать, уговаривая собственную боль: — Уйди, по-хорошему прошу…

Когда Ист поднял голову, рядом никого не было, лишь невесомая лиственничная хвоя жёлтым дождём осыпалась на землю.

* * *

Исту казалось, что прошла вечность, прежде чем он сумел если не прийти в себя, то хотя бы вновь заметить, что мир вокруг продолжает жить, как если бы никакой бойни в Вальденбергском ущелье не было. Так же по утрам вставало солнце, так же шелестели листвой деревья. В Северской марке опавшая листва покрывала залитую кровью землю, а в других краях наступала весна — люди и земля просыпались к новой жизни. Так же как и прежде, люди возносили молитвы всеблагим богам, и оттого, что в северном захолустье погибло сто двадцать или сто тридцать тысяч людей, в молитвах уцелевших не слишком-то прибавилось горечи и обиды. Большинство людей на Земле даже и не слыхало об этой самой марке и никак не думало о пролитой там крови.

Сама вселенная плавным течением жизни утверждала нехитрую мудрость старого Хийси: если ты бог — не думай о людях, живи как получится.

Постепенно Ист вновь начал интересоваться делами Норгая, Монстреля, Хольмгарда и других своих городов. С удивлением он обнаружил, что страшный разгром был воспринят людьми как победа. Не важно, что в битве погиб каждый третий — враг понёс не меньшие потери и уже не сможет напасть на хорошо укреплённые города. Разве это не победа?

Через несколько недель Ист понял, что его мучает стыд. Да, видеть нелепо льющуюся кровь было страшно и горько. Вдвойне страшно из-за бессмысленности бойни, в которой свои убивали своих. Но если вдуматься, то много ли смысла было бы в сражении, если бы оно развернулось по всем правилам воинского искусства? Во всяком случае, погибших было бы ещё больше. В который уже раз Хийси преподнёс ученику горький урок. А неблагодарный ученик, озабоченный собственной болью, не нашёл в душе ни единого слова, кроме слов проклятия.

Вновь Ист смиренным пилигримом явился в родной Снегард. Как обычно в начале зимы, после первых морозов с моря натащило низких переполненных влагой облаков, ударила склизкая оттепель, с неба неуёмно сыпалось что-то противное, тающее на лету. Город, не принимавший участия в войне, жил обычной жизнью, ничуть не думая о пролившейся где-то крови. Хотя отзвуки войны дошли и сюда: над кузницами колыхались густые дымы, неумолчная дребедень молотков глухо пробивалась сквозь напоённый влагой воздух. Кёниг дер Наст готовился к походу, намереваясь покончить с давним недругом Ансиром, ослабленным двумя небывало страшными разгромами.

Ист незамеченным вошёл в лес, отыскал старый выворотень. Не важно, что учителя, скорее всего, нет поблизости, он всё равно услышит, что нерадивый ученик явился с повинной. Моховой бугор, на котором Ист сидел в прошлый раз, успел превратиться в оплывший от неурочного тепла сугроб, так что Ист уселся прямо в снег и молча принялся ждать. Тихо кругом было обычной спящей лесной тишиной.

«Обиделся… — обречённо размышлял Ист. — Я бы на его месте тоже обиделся. И всё-таки я не зря пришёл. Даже будучи богом, надо, по возможности, оставаться человеком. А для этого следует прийти и сказать: во всём, что случилось, виноват только один я. Я поступил мерзко, когда вздумал перекладывать на тебя вину за случившееся. И тем более нельзя было говорить злые слова. Никак не привыкну, что слово бога значит куда больше, чем любой его поступок. Но ничего, я же понял, что был не прав. И пусть даже Хийси не простит и не выйдет ко мне ни сейчас, ни в будущие века, он услышит мои мысли и будет знать…»

Подтаявший снег на одной из недалёких кочек зашевелился, рассыпаясь; из сугроба с кряхтением выбрался старый знакомец — одичавший маг Сатар. Подошёл, молча присел рядом.

Ветер тяжело и неумолчно гудел в еловых вершинах. Голые прутья берёз неприкаянно мотались, размешивая низкие облака. Чуть в стороне что-то хрустнуло, шумно упало, должно быть, ломкая сосновая ветвь не выдержала тяжести мокрого снега. Знакомые, множество раз слышанные звуки лесной непогоды.

Две сгорбленные фигуры сидели рядом. Потом Сатар шумно почесался и спросил:

— Тоже пришёл старика помянуть?

— Ты это о чём? — не понял Ист.

— Умер хозяин, — прошептал карлик, глядя янтарными глазами, в которых плавились слёзы. — Девятый день сегодня…

— Как умер?

Ист слышал невозможные, просто-напросто кощунственные слова и не верил. Хийси вечен, он не может умереть. Скорей весь земной круг опрокинется и утонет в океане, чем хоть что-то плохое случится с Хийси. И Ист произнёс твёрдо, со всей силой убеждённости:

— Не шути так. Этого не может быть. Он же бессмертный, его и убить-то нельзя. Он же бог, понимаешь?

— Понимаю, — покивал гном. — Бог. Бессмертный. А всё ж таки умер… убили его. С утра ушёл на битву какую-то, а вернулся — сам не свой. Лёг возле этой самой кочки, свернулся клубком и лежит. Лучше бы стонал, а то ведь — молча. Я было подошёл — он прежде подпускал меня к себе — утешить хотел, а он глаза открыл и говорит: «Не надо, отойди. Не видишь, убили меня… Лучше бы топором, всё не так больно. Уйди, — говорит, — добром прошу… не хочу тебя видеть…» Кому он это говорил? Мне, наверное, неумному. Я отполз недалеко, а он полежал немного да и растаял безо всякого следа, как не было. Я ведь понимаю, он и раньше исчезал неведомо куда, но тут совсем другое. Сердце у него разорвалось, да и старый он был, хоть и бессмертный…

Ист молчал. Почему-то этот бессвязный и ничего не доказывающий рассказ убеждал сильнее, чем самые неопровержимые доказательства. А Сатар продолжал говорить, запинаясь и дёргая головёнкой:

— Лес теперь без защитника останется, и здесь, и по всему свету. Вон чащоба какая, а я — один, разве справиться? Я прежде домой собирался, в Соломоники, думал диссертацию защищать, а теперь никуда не пойду. Я жизнь положу, чтобы волю хозяина исполнить. Я и прежде старался, следил, чтобы всё исполнялось как должно. А теперь — пропаду, но не отступлюсь. А то и просто умру на этом самом месте… — Личико Сатара сморщилось, и он добавил совсем тихо: — Я ведь знаю, что это ты его убил — другой бы не смог, для другого у хозяина сердце было закрыто. И я тебя не осуждаю. Он — бог, и ты — бог. Кто я такой, чтобы в ваши дела соваться? Мне просто хозяина жалко… Умер великий Пан!

И только тогда Ист поверил.

Глава 10

Исход

Бывший канонир Торп благополучно ушёл из Вальденбергского ущелья. К конце концов, на этот раз он не просто унёс целой голову, но и сохранил выданные казной куртку и башмаки, сберёг нажитые бранным трудом кёртлинги, кинжал, висящий на поясе, и кинжалец, скрытый под чулком. А убегая, сумел даже прихватить чью-то шляпу из плотного велюра с серебряным медальоном на тулье, изображающим обнявшихся Нота и Зефира. А это уже настоящее богатство, особенно в минуту очередного бегства.

Перевалив лесистый кряж, Торп очутился чуть не в самых диких краях Северской марки. Места эти оставались дикими просто потому, что никто из окрестных властителей не позарился на скудные сокровища болотистого края. Корысти с угрюмых лесовиков немного, а неприятностей они могут доставить преизрядно. Недаром лучшие ведуны и гадальщики все родом отсюда, и умеют они не только спрашивать судьбу, но и порчу на обидчиков наводить.

Порчи Торп не боялся, а судьба была ему ясна и без гаданий. Пристать куда-нибудь на несколько лет, прожить их, зная, что вскоре спокойствие лопнет как рыбий пузырь под башмаком, а потом снова идти искать мужицкое счастье. Где оно притаилось, счастье-то? Видно, так и придётся кружить, словно облетевший лист.

Здесь, хоть места и называются Северскими, не то что дома. В Снегарде, поди, уже сугробы по колено, а тут всё ещё осень, осины багровеют недоопавшей листвой, в траве призывно желтеют лисички, на кочках кровавятся капли брусники. И не поверишь, что где-то земля залита не ягодной, а настоящей кровью.

— Бяша, бяша, бяша!.. — донёсся из-за деревьев девчоночий голос, усталый и злой.

Босоногая девчонка в драном сарафанишке, с хворостиной в руке брела навстречу дезертиру, продолжая безнадёжно выкрикивать:

— Бяша, бяша, бяша!..

— Овца пропала? — догадливо спросил Торп.

— Коза! — плачущим голосом ответила девчонка.

— Козу найдём… — протянул Торп таким тоном, что всякому немедля стало бы ясно, что овцу найти пожалуй бы не удалось, а с козой проблем не будет. — Как зовут-то?

— Бяша и зовут.

— Да не козу, тебя.

— Меня — Тинда.

— Смотри, Тинда, земля мягкая, а следов нет. Значит, твоя Бяша тут не пробегала. Пошли обратно, где она у тебя паслась, посмотрим заново…

Часа через три, отыскавши пропавшую Бяшу в зарослях мелкого ивняка, они уже были добрыми приятелями. К тому времени совсем стемнело, только жёлтые козьи глаза светились поблизости. Тинда каким-то чудом находила путь, а может быть, тропка сама ложилась под ноги, с рождения топтавшие её, но вскоре впереди тускло засветился ещё один огонь: в избе на лесном хуторе, почти таком же, где некогда хозяйствовал ныне бездомный Торп, жгли лучину.

— Пришли, — радостно сообщила Тинда. — Сейчас мама меня пороть будет, что её ждать заставила, и за козу тоже.

— Так, может, я пойду? — спросил Торп, надеясь на отказ. — Где-нибудь в стогу переночую. А то тебе ещё и за меня влетит.

— Вот ещё. — Девчонку, казалось, предстоящая порка вовсе и не волнует. — При посторонних-то мама розгой шибко махать постесняется, так, мазнёт для острастки. А стогов ты ночью и вовсе не найдёшь, только в болоте увязнешь.

— Какие тут у вас болота, — ухмыльнулся Торп. — Ни мха, ни трясины — одна осина. В лесу канава, за ней коржава, а следом солоть — осоку полоть. Вот у нас болота, так это что-то. В три дня на лягушке не обскачешь.

Торп сыпал прибаутками, которых вдоволь наслушался за полсотни бездомных лет, а в груди стыл неистребимый холод. Даже если пустят погреться у чужого тепла, завтра всё равно придётся вскидываться и брести неведомо куда. Если уж в городе прижиться не удалось, то в таком месте и подавно не прирастёшь. Места дикие, исполнены всякой нежити, готовой перекусить тебе глотку, ежели задержишься на одном месте дольше положенного. Не стой, мужик, иди ищи мужицкое счастье. Поторапливайся, а то не поспеешь к сроку.

В доме, наново проконопаченном и обсыпанном к зиме, оказалось прямо-таки жарко. Сладко пахло свежевынутым из печи хлебом. Торп выволок из ранца остаточки казённой солонины, хотя и без того добродушная мама босоногой Тинды не только оставила гостя ночевать, но и пригласила за стол. Впрочем, среди северских лесовиков иного и не водится: пришёл гость — хозяева в лепёшку расшибутся, а голодным не оставят.

Наутро Торп вышел из клетушки, где ночевал на прадедовском сундуке. При дневном свете дом уже не смотрелся так пригоже, как вчера, видно, что хозяйской руки нет. Торп вздохнул, убрал приготовленный ранец, вместо него вытащил на свет топорик и отправился за жердями. Ни о чём таком он не думал, места тут глухие, колопут небось у самого плетня бродит, но авось потерпит пару дней проклятого бродягу. А он пока что в хозяина поиграет. А то проломят февральские тяжёлые снега поветшавшую крышу, и по весне никто и не вспомнит, что жила тут коза Бяша и девчонка Тинда с братом Версом и мамой Ликой. Нехорошо было бы уйти своим путём, оставив пропадать приветливых людей. Хуторяне были здесь пришлыми и уже третий год маялись без кормильца. Хорошо ещё земли кругом в избытке, и люди не привыкли ни огороды мерить, ни покосами считаться.

Перекрывать дом нацело было уже поздно, того и гляди засеют ситники, а там и белые мухи полетят, — Торп решил просто подвести под старую дрань свежий прогон в тех местах, где прежние жерди иструшились. За день Торп натаскал из лесу молоденьких соснинок, ошкурил их, оставив подсыхать за домом, да заодно на лугу присмотрел свиные копанки. Кабаны выходили рыть клеверину, и Торп здраво рассудил, что придут они и этой ночью.

— А что, Тинда, — спросил он мельтешащую кругами девчонку, — пойдёшь со мной на охоту? Вишь свиней сколько, весь покос испортили.

— Так они ж ночью приходят, — резонно возразила Тинда. — И вообще, по чернотропу кабана брать, собаки нужны. Барская затея.

— Управимся и без собак, — посулил Торп и принялся затёсывать колья.

Осенью темнеет рано, так что Торп едва успел справить всё как нужно. Изготовив снасть, вышел на край луга, послушал стылую тьму. На поле было тихо, но Торп уверенно решил:

— Там они, родимые.

Стараясь не шуметь, Торп обошёл луг по краю. Здесь в десятке мест дикий кустарник рассекали тропки, которыми звери выбирались на открытое место. Ещё на свету Торп установил рядом с дорожками распоры, а теперь на ощупь с помощью куска верёвки закрепил возле каждого лаза отточенный кол, нацелив его остриём на тропу. Затем так же тихо вернулся к околице, где ждала его Тинда. Девчонка сидела, грея пальцы над горшочком с углями.

— Готово… — шепнул Торп. — Зажигай!

Посошины, обвитые просмолённой паклей, ожидали единой искры, чтобы вспыхнуть тяжёлым коптящим пламенем. Торп и его помощница схватили по паре факелов.

— Ага-а!.. — заорал Торп, размахивая огнём, и побежал в сторону непроглядно темнеющего поля. Тинда подхватила его крик, завизжав, как только девчонки умеют, и без тени сомнения ринулась следом.

Оглушённые собственными воплями, они не слышали короткой суматохи, произошедшей во тьме, лишь взвизги и треск, прилетевшие от самого леса, подсказали Торпу, что план его сработал.

Первые две ловушки оказались пусты, у третьей кол был сломан и выворочен, почва вокруг густо залита кровью.

— Эх, сошёл с дрына! — досадливо воскликнул Торп, наклоняя факел к земле, чтобы рассмотреть следы. — Ничего, утром отыщем. Видишь, как его крепко зацепило. А покуда — пошли, там ещё западки устроены, поглядеть надо.

Ближайшая же западня оказалась не пуста. Преизрядный подсвинок валялся среди измолоченных кустов. Затёс вошёл ему под самое рыльце, разворотив горло.

— Хороша хрюшка, — похвалил Торп. — Бочонка три солонины выйдет. Ну-ка, посвети.

Он перевернул успевшую обмякнуть тушу и принялся простать добычу. Тинда стояла рядом с двумя факелами в руках.

— Хоть бы отвернулась… — проворчал Торп.

— Что я, не видала, как поросят холостят? — возмутилась девчонка. — Не пойму только, этого-то зачем? Он все одно уже мёртвый.

— Ежели ему сейчас этого дела не вырезать, — объяснил Торп, — то ты мясо и есть не сможешь. Вонять будет, как из выгребной ямы. Ясно?

— Ясно, — протянула Тинда. — А как мы его потащим?

— Волоком. Я покуда ракитинку вырублю, а ты беги за матерью, вдвоём не управимся.

До самого восхода в избушке при свете лучины делались заготовки. Свина освежевали и разделали на куски, удобные для копчения. Соли в доме у вдовы не важивалось, так что пришлось обходиться без солонины.

С утра Торп прошёл по следам второго подранка, но ничего не добыл, поскольку волки успели добыть кабана раньше, оставив охотнику лишь разбросанные по траве мослы. Чтобы не возвращаться пустым, Торп вырубил в болотине пару осинок. Осиновый дым для копчения самый пригожий.

После обеда, поевши жирной похлёбки с требухой, Торп вплотную занялся крышей. Жердинки нарезал ладненькие и, стоя на чердаке, осторожно подвёл их рядом со старым прогоном. Перевязал тонкой лозой, а потом уже полез на крышу, приминать дранку, которая местами всё-таки взъерошилась. Сладил и там как надо и, уже спускаясь со стромкой крыши, подвернулся неловко и грянулся вниз — только кость хрустнула. Поначалу и не больно было, только странно видеть белый костяной сколок, торчащий из разодранной порточины. Потом, когда Лика и ревущая белугой Тинда волокли его в дом, вот тут Торпу мало не было.

Торпа уложили на хозяйской постели, Тинда умчалась в какой-то неведомый Рамеш — звать деда Мая. Дед Май явился не мешкая, боль в покалеченной ноге заговорил, предупредив, что это ненадолго. Вправил обломки кости на прежнее место, перетянул ногу полотном и уложил в лубяное корытце, срезанное с чёрной ольхи. Потом попрощался и, получив за лечение ломоть свежей ветчины, ушёл восвояси, обещавши при случае наведаться.

К ночи хилый стариковский заговор перестал действовать. Торп лежал, стараясь не застонать, не потревожить хозяйку, которой вздумал помочь, а вместо того принёс лишние хлопоты. Боль дрожала в ноге, собиралась в один ломотный клубок, Торп укутывал больное место лоскутным одеяльцем, следом начинала болеть вторая нога, Торп, так и не придя в чувство, ухичивал и её. Тогда начинала болеть третья нога, а за ней следующая. Боль множилась, казалось, конца не будет изломанным ногам.

«Правильно, — думал Торп сквозь наплывающую горячку, — двумя-то ногами столько дорог не исходил бы…»

Приходил мучитель Сатар, кричал сердито, бил палкой в больное место, требовал, чтобы Торп поднимался и бежал дальше: «Тебе идти сказано, а ты бока пролёживаешь! Ишь, что удумал… ну да от меня не скроешься, я тебя к счастью силком приволоку!»

Лика вставала к немощному гостю, поила горьковатым брусничным отваром, потом шла к хнычущему Версу — метался мальчонка, видно, тоже маялся чужой болестью.

Что было дальше, Торп не знал и себя самого вспомнил лишь через четыре дня. А уж встал от болезни и того позже, едва не в середине зимы. За это время старый Май целую тропу натоптал из Рамеша к домику Лики. Если бы не вовремя промысленный кабан и не серебряный образок, смародёрствованный Торпом после несостоявшейся битвы, то и уж и неведомо, как бы Лика изворачивалась зимой без мужика в доме и с немощным постояльцем. Ну а ближе к весне Торп уже не был нахлебником, а, вспомнив прежнюю жизнь, вовсю промышлял на болоте и в бору, нанеся немалый урон тетеревам и зайцам, которых наловчился давить волосяной петлёй.

За этими делами Торп и думать забыл про вредного гнома, пущенного по его следам. Однако злобный колдунишка про Торпа не позабыл и о себе напомнил. Торп возвращался с оттаявшего болота, таща полный мешок жирных корней бобовника. Местные эту траву не знали и не ели, так что она оставалась невыбранной даже в местах, всеми исхоженных. А Торп ещё в прежние годы привык подмешивать молотый бобовник в хлеб и варить из жгучего корня хмельное пиво. Ещё на открытом мху Торп почуял, что лёг на него чужой глаз и пытается водить. Потому и пошёл не напрямки, а торной тропой. Ни колопута, ни Дикого кура Торп не боялся, но бережёного бог бережёт.

И уже на выходе в берёзовую рощицу, куда за неделю до сенокоса деревенские девчата бегали брать землянику, Торп повстречал злокозненного Сатара. Гном стоял, растопорщив бороду и грозно нахмурив кустистые брови.

— Пригрелся? — вопросил он, ударив в землю посохом. — Долг забыл? Так я напомню…

У Торпа при виде недруга оборвалось в груди. Только вечор Лика шепнула ему, что, по всему видать, быть им вскоре не вчетвером, а пятерым, но тут вдруг такая незадача… Опять гонит тебя по миру жестокое благословение лесного божества.

А потом Торпа забрало зло. Коротышка-волшебник набирал в грудь воздуха для следующей гневной тирады, когда Торп шагнул вперёд и ухватил мага за бороду.

— Слушай, тебе твоя вечная жизнь не надоела?

— Испепелю!.. — заверещал Сатар, отмахиваясь посохом.

Торп вырвал посох из гневно сжатого кулачка, хрястнул о ближайшую берёзку. Посыпались искры, запахло гарью — и всё, больше в посохе силы не оказалось.

— Так вот, — проскрипел Торп, с наслаждением терзая волшебную бороду, — если ты ещё раз станешь на моём пути, тебе никакое ведовство не поможет. Я и не таких магов, как ты, видывал. Вы все у меня — во где сидите. Хватит, поизгалялся… Колдуй отсюда, пока цел! И запомни, я отсюда с места не стронусь. И хозяину своему так и передай!

Торп отшвырнул карлика в сторону и, не оглядываясь, ушагал к опушке. Сатар на четвереньках кинулся в ивовую густотень, лишь там сумел встать на ноги и погрозить злому мужику кулачком.

— Испепелю… — прошептал он и заплакал.

* * *

Ист не очень хорошо помнил, где он был, чем и сколько времени занимался. Помнил только одно — горевать он права не имеет. Горе божества всегда оборачивается горем для людей, которые имеют несчастье жить во вселенной, где есть бог. Ист бродил по дорогам: волшебным и земным — тем, по которым водил его Хийси, и вспоминал. Нырял в пучину ледовитых морей и сидел там подо льдом на краю бездны, где обитал мрачный кракен. Вокруг колыхались зонтики медуз, похожие на золотые норгайские монеты, и бездумно толклись рачки криля. Потом он взлетал на вершины гор, где не было ничего, кроме снежников, ветра и слепящего солнца. Вязнул в жарких болотах Индии, схожих со снегардскими трясинами, как вкрадчивый босоногий гонд напоминает медлительного, но страшного в гневе викинга. Был и на хуторе бродяги Торпа, сидел на заросшей крапивой завалинке, смотрел в сторону Стылой Прорвы, что даже зимами не смеет замёрзнуть. Думал… а о чём, того сам не мог ответить. И только в заповедной пуще, до которой от хуторка было рукой подать, Ист появиться больше не смел. Вот она, рядом, на едином дыхании пробежать старой, десятилетия назад истлевшей гатью — а нельзя, нет туда пути. Там всякий кусточек, каждая былинка повторяет: ведь это ты его убил — другой бы не смог, для другого у хозяина сердце было закрыто. А ты умудрился: злым словом прямо по сердцу… лучше бы топором.

В один из вечеров Иста занесло в Норгай. Разрушенный храм вздымал к глухому небу обгрызенные остатки стен, возле алтаря, что был вырезан из цельной глыбы сиреневого чароита, неутешно плакали шакалы. Теперь только они служили в заброшенном храме, хотя в городе рассказывали, будто по ночам в развалинах мелькает огонь и порой оттуда слышно заунывное пение. Говорили, будто кое-кто из жрецов уцелел во время резни и теперь готовит городу месть.

Ист знал, что всё это неправда — люди ушли из проклятого места, и теперь одни лишь расколотые стены накапливают мрачную магию старых могил и святилищ. И всё же именно сегодня в развалинах кто-то копошился: неугомонный грабитель, не потерявший надежды отыскать что-то в тысячу раз обшаренных подвалах, тайный последователь запрещённого культа или чернокнижник-самоучка, вздумавший плести чары в подвалах, о которых рассказывалось столько ужасного. Ист слышал, как незнакомец бродит по сводчатым коридорам, стучит палкой, распугивая змей, которых немало завелось в развалинах, ощущал, как трещит и пахнет жжёной смолой его факел.

А ведь надо быть отчаянным смельчаком, чтобы полезть сюда после заката. Один только Ист знал, что на самом деле среди растрескавшихся стен не осталось ничего потустороннего и ползать здесь не опаснее, чем в любых иных развалинах. Максимум, что может случиться, — рухнет поветшавшая стена и похоронит под обломками неудачливого кладоискателя. Но до этого Исту не было никакого дела, он больше не хотел мешаться в людские дела. Как ни повернись — будет кровь, а он и без того залит кровью по самые ноздри. Вот если бы нашёлся иной путь, не имеющий отношения к огню и железу… Может быть, ещё и найдётся.

А покуда Ист просто сидел и вспоминал мучительное чувство беспомощности — единственное ощущение, оставшееся, когда он был вплавлен в кристалл застывшего времени. Вспоминал, как появился в дверях встопорщенный, недовольный Хийси и как, послушные воле бессмертного, осыпались под его пальцами окаменевшие столетия. И всё-таки время взяло своё — тот, перед кем оказались бессильны эпохи, погиб от единого недоброго слова…

Внизу что-то упало с грохотом, потом на стенах заплясали отблески огня, и неведомый смельчак, возившийся в подземельях, одышливо сопя, явился на свет. При виде кладоискателя Ист так удивился, что забыл стать невидимым. Амадей Парплеус собственной персоной выбрался по винтовой лестнице в притвор и теперь стоял, щуря глаза и решая, идти ли наружу или прежде заглянуть к алтарю, о котором ему в городе все уши прожужжали.

Любознательность, однако, одержала верх, и старик, постукивая посохом, направился в адитум. Ист с проснувшимся интересом следил за старинным знакомым. Видно, не так прост бесталанный Парпляк, если в столь преклонных годах предпринял такое дальнее путешествие ради гипотетической возможности узнать что-то новое. Если бы ещё к неутолимой жажде знаний добавить ту самую искру, что отдал некогда Парплеус ради сомнительного удовольствия изучить геликософию вкупе с кампилограммикой, то кто знает, кем стал бы знаменитый волшебник? Вернее всего — не стал бы никем, сгинул бы, заеденный завистливыми коллегами, или попал на зуб более опытному чародею, к которому, в простоте душевной, явился бы за помощью и наставлениями в учёбе. Магия не знает жалости, и наивный идеалист Парплеус не мог выжить иначе, как отказавшись от искры таланта и став бесплодным коллекционером мёртвого знания.

— Приветствую вас, профессор, — негромко произнёс Ист, стараясь не напугать старика.

Однако Парплеуса было не так просто напугать. Важно кивнув Исту, учёный маг подошёл к упавшей плите и, стряхнув сор с мраморной резьбы, уселся.

— Я вижу, вы один из тех молодых людей, что слушали мои лекции в университете Соломоник, — благодушно произнёс он. — Честно говоря, я не ожидал, что кто-то из школяров последует за мной сюда. Когда я переезжал из Соломоник в Лютецию, то следом отправилась в путь лучшая часть университета. И в этом нет ничего удивительного — студиозусам прилично путешествовать, сопровождая любимого профессора. Мой учитель — бесподобный Лисимах — сам по себе был целым университетом. Курс номофелетики, который он составил, до сих пор никем не превзойдён. Но даже Лисимах не мог бы рассчитывать, что кто-то из учеников последует за ним на другую часть земного круга.

— Вынужден огорчить вас, — признался Ист, — но я не имел удовольствия вкушать из источника вашей мудрости. Зато я видел вас когда-то стоящим на одном из бастионов Хольмгарда, в ту историческую минуту, когда Ансир лишился всех своих фуэтов.

— Молодой человек! — вскричал Парплеус. — Я, конечно рад, что вам известна моя биография — она известна многим, но видеть меня в Хольмгарде вы не могли. Да, я участвовал в обороне Хольмгарда и немало сделал для победы, но это было шесть лет назад, когда вы разгуливали в одной рубашонке и без штанов!

— Прошу прощения у знаменитого мудреца, — улыбнулся Ист, повторяя свои собственные, шестилетней давности слова. — Увидав вас, я был столь поражён, что перестал понимать, что делаю и говорю. Честно говоря, я не рассчитывал встретить здесь столь знаменитого учёного, к тому же в столь поздний час.

— Я не сержусь, — милостиво успокоил Парплеус. — А что касается моих учёных занятий, то я много десятилетий посвятил изучению восточного колдовства, и в том числе мрачного культа бога Гунгурда. Разумеется, я изучал не только норгайскую магию, я объездил весь свет, долго жил в Индии среди факиров, немало времени провёл рядом с повелителем мечей, чья воля сокрушила мощь этого храма, в глухих чащах Норланда мне довелось встретиться и беседовать с одним из последних представителей древней расы лесных эльфов. И всюду я пополнял сокровищницу знаний. Теперь вы понимаете, почему я не мог пройти мимо этих развалин? Сейчас здесь уже нет могучих колдунов, но эхо их шагов будет звучать в опустевших подземельях ещё долго. Некогда в этих стенах обитали самые могучие чернокнижники из всех, что породили причудливые тайны востока. Вы, должно быть, слышали о страшном заклятии медленных слёз, которое рухнуло только вместе с падением храма. Много лет я изучал тайны жрецов Гунгурда и без ложной скромности могу сказать, что постиг самые сокровенные их глубины. Ваше счастье, что Гунгурд отвернулся от слуг, не сумевших сберечь его оружие. Будь иначе, все городские вольности не стоили бы и стёртого медяка. Страшный посох верховного жреца — только маги Норланда могли противостоять ему.

— Почему же тогда посох был сломан в битве с горожанами? — не удержался Ист. — Говорят, его обломок и сейчас можно видеть в одной из кожевенных мастерских, работники размешивают им растворы, когда собираются дубить юхотный товар.

— Юноша! — вскричал убелённый маг. — Заклинаю вас, не произносите подобных слов вслух!..

— Я знаю, что вы хотите сказать, — перебил Ист. — Профессор, неужели вы забыли, как сомневались в том, что пушки смогут убить огнедышащих фуэтов? Однако оглянитесь — фуэтов больше нет, а пушки есть не только в Хольмгарде, но и в других городах.

— Я вижу, вы умный, начитанный юноша, — проникновенно произнёс Парплеус, — и хорошо изучили историю последних войн. Но вы по-детски несерьёзно относитесь к столь важным вещам. Пора взрослеть, молодой человек, законы акмеологии, простые и непреложные, требуют этого. А психологически зрелая личность, помимо всего прочего, отличается от инфантильной повышенной способностью к автогнозии. Да, я сомневался в действии пушек, но учтите, что сомнение есть модус вивенди всякого интеллигента. Сомнение — величайшее благо и проклятие современной культуролоргической парадигмы. На эту тему немало полезного можно узнать, прочитав анагнозмы, которые я отобрал для составленной мною хрестоматии по основам натурфилософии. Каждый из этих отрывков по отдельности не представляет чего-то сверхоткровенного; собственно говоря, это обычные апофтегмы, но все вместе они очерчивают картину мироздания, формируя у читателя систему правильных представлений.

— Где же я смогу ознакомиться с вашим замечательным опусом? — спросил Ист, удивляясь в душе, что даже здесь, в развалинах старого храма, под заунывные крики сов и аккомпанемент шакала Парплеус не может говорить ни о чём, кроме своих трудов. — Признаюсь, что жанр апофтегмы, — Ист улыбнулся чуть заметно, — всегда привлекал меня своей афористичностью.

— Один экземпляр хранится в университетской библиотеке Лютеции, ещё один был поднесён мною герцогу Лиезскому, и теперь я не знаю, цел ли он, — Парплеус вздохнул, — а непосредственно рукопись, разумеется, осталась у меня. К несчастью, в этих краях господствует иной язык, нежели на севере, и даже арамейский алфавит, общий для всех цивилизованных стран, здесь никому не известен. Так что вряд ли вы сможете прочесть написанное мной.

— А почему бы вам не перевести хотя бы часть своих сочинений на здешний язык и, главное, — заказать не два списка, а по меньшей мере десяток? — Ист произносил эти слова с единственным желанием сделать приятное старому знакомцу, который в очередной раз не узнал Иста. И он никак не ожидал той реакции, что последовала за его словами.

— Ни за что! — с чувством выкрикнул старик. — Это была бы профанация великой идеи!

— Почему? — Ист так удивился, что оставил на минуту преувеличенно почтительный тон.

— Я не могу поверить, будто вы действительно учились в университете, — заявил Парплеус, усаживаясь поудобнее на обломке, изображающем оскаленную львиную морду. — Посудите сами: книги — это величайшая роскошь. Когда я говорю: «роскошь» — я не только имею в виду роскошное пиршество разума, но и роскошь в самом простом, грубом значении слова. Книги ценят, их украшают жемчугами и смарагдами. Книга доступна только избранным — и это правильно. Знание в руках черни — большего ужаса я не могу представить. А между тем не только негоцианты, которым грамота необходима для их торговли, но и многие мастеровые умеют читать! Добавьте к этому дешёвую книгу — и высокое значение науки падёт. Представьте себе, что завтра кто-то научится делать пергаментные, бумажные или папирусные свитки простым механическим способом, подобно тому, как глупые бабы во всём мире готовят полотно на станках. Книг станет много, всякий, научившийся разбирать слоги, начнёт жить собственным умом, падёт уважение к власти и к самим богам! Я не знаю, — Парплеус заговорщицки понизил голос, — грамотны ли боги, но непобедимый повелитель мечей, разоривший этот храм, не знал ни единой буквы. Он понимал, что истинная природная магия, та, что даруется богами, плохо совместима с книгой. Лишь немногие избранные могут совмещать мудрость двух миров. Но именно потому, что я вхожу в число этих счастливцев, я никогда не стану широко распространять свои труды. И без того во всём мире власть лучших и достойнейших сменяется гнуснейшей какистократией. Бойтесь профанов, молодой человек, и знайте, что дешёвая книга даст им в руки великую силу…

Престарелый профессор говорил ещё что-то, с жаром и помыванием рук, видимо запамятовав, что он не в аудитории, а среди колдовских развалин, а тьма сгустилась, и приближается час владычества некромантов. Он вещал и был в эту минуту вполне счастлив. Здесь, в Норгае, где он жил уже месяц, у него было мало слушателей и совсем не было учеников. Парплеус соскучился по умному разговору и не замечал даже, что Ист уже не слушает его, захваченный какой-то своей мыслью.

— Значит, вы говорите, что человек, читающий книги, уже не может всерьёз верить в бога? — неожиданно прервал Ист учёный монолог.

— Это не совсем так, — осторожно произнёс маг. — Думаю, что боги не допустили бы такого. Магия, как известно, основана на изустном заклинании, которое немедля теряет силу, будучи записанным. Письменный текст и устное предание имеют принципиально разную основу. Надеюсь, вы понимаете меня, и мне не придётся сейчас объяснять разницу между фонемой и аллофоном. Именно поэтому широкое распространение грамотности кажется мне куда опаснее, нежели пушки, навеки лишившие нас дивных огнедышащих фуэтов. К вашему сведению, фуэты — магические существа, которых люди необразованные постоянно путают с драконами. Последние из этих монстров пали на моих глазах…

— Спасибо вам, маэстро, — проникновенно произнёс Ист. — Вы подсказали мне ещё один путь, о котором я прежде просто не думал. Не знаю, приведёт ли он к чему-то хорошему, но, во всяком случае, крови на этом пути будет меньше, чем на остальных. Позвольте в виде благодарности изречь для вас небольшое пророчество. Если я хоть что-то понимаю в людях, то оно сбудется.

— Мне кажется, вы слишком молоды, чтобы ощущать в себе дар пророка, — осторожно заметил Парплеус.

— И всё-таки выслушайте. Вы уже стары, и жить вам осталось недолго. Однако знайте, что имя ваше не будет забыто. Пройдут сотни, а быть может, и тысячи лет, но вас будут помнить как первого и величайшего из учёных. Не знаю, сохранится ли что-либо из ваших трудов, которые вы так ревниво скрываете от мира и города, но даже в худшем случае вам припишут множество новых и смелых мыслей только лишь потому, что вы были первым, воспевшим новое знание, вы говорили много и непонятно, и поэтому вас легко толковать. Не горюйте, если некоторые ваши мнения будут восприняты с точностью до наоборот, люди вообще склонны неправильно понимать сказанное. Право же, ваша судьба завидна, и я искренне желаю, чтобы всё было именно так.

Ист говорил, и лицо его светилось в темноте. Парплеус, пытавшийся вначале что-то возразить, замер с открытым ртом, понимая, что перед ним творится небывалое.

— Кто вы, господин? — произнёс он, когда Ист умолк.

— Я тот мальчик, что когда-то оторвал уши кёнигу дер Насту. — Ист улыбнулся и поднял послушно вспыхнувший факел. — Идёмте, профессор, путь неблизок, а время позднее.

* * *

С некоторых пор Амадей Парплеус — прославленный мудрец и чародей, знаток тайных наук, маг, подобного которому не помнит земля, — разлюбил смотреться в зеркало. Прежде он видел там грузного мужчину, чья внушительная осанка повергала в трепет непосвящённых. Затем некогда чёрная борода побелела, а плечи согнулись. Но и тогда всемогущий маг оставался доволен собой, ибо мудрецы и должны быть снежнобородыми. Но теперь, глядя в зеркало, Парплеус встречал взглядом сморщенного старикашку, неспособного напугать даже младенца. Борода, которую ещё недавно приходилось заплетать в две косы, вылезла, и единственная косичка больше всего напоминала крысиный хвостик, голова безостановочно тряслась, и витой посох мага, которым Парплеус повергал в трепет противников, стал необходим для ходьбы, поскольку в ногах обнаружилась постыдная слабость.

Прибыв в Норгай, старый волшебник первым делом отпраздновал своё стосемидесятилетие, отпраздновал пышно, с фейерверком, чего простодушные жители Норгая доныне не видывали. Одно дело — мастерить пистоли и прочие ружьеца, совсем иное — петарды и римские свечи. Погрязший в рационализме восток не додумался до фейерверков и салютов. Несложный фокус настолько укрепил славу чародея, что Парплеус и сам уверовал в свой почтенный возраст, хотя на самом деле ему было почти вдвое меньше. Но кто согласится, что ты подлинный маг, если тебе нет хотя бы сотни лет? Колдуны живут втрое против обычных людей и лишь к ста годам набирают настоящую силу. А Парплеус с ужасом видел, что слабеет, хотя ему нет ещё и девяноста.

Как и полагается знаменитому чернокнижнику, Парплеус поселился в башне, возвышавшейся неподалёку от города. Прежде там обитали храмовые астрологи, но с тех пор, как ложная вера была отринута жителями Норгая, башня запустела, и Парплеус без труда забрал её себе. Здесь он собирался проводить алхимические опыты, и первым делом, решив напомнить аборигенам о своём существовании, принялся жечь в очаге на верхней смотровой площадке стебли ассафетиды, выбрав такое время, чтобы ветер нёс зловонный дым на городские кварталы.

Однако Парплеус так и не приступил к изучению огнетворных веществ, квасцов и тинкториальных превращений, а всё больше времени проводил среди астролябий, стараясь составить себе благоприятный гороскоп, либо же в кабинете: с пером, чернильницей и древними манускриптами. Скутеллы и пергамон-алуделы, стащенные в цокольный этаж, впустую покрывались пылью. Великому мудрецу уже не хотелось пачкать руки, последнее время он предпочитал просто размышлять, делясь передуманным с листом бумаги. К тому же пророчество, услышанное в развалинах храма, обязывало не только анакластически отражать чужую мудрость, но оставить в науке свой собственный веский след.

Плодом ночных бдений становилась новая, прежде неведомая наука, для которой Парплеус отыскал краткое и изящное наименование: «механомахия». Исходные положения механомахии были просты и очевидны: величайший маг не тот, кто страшнее колдует, а тот, кто вернее лишит магической силы противника. Подобные вещи нетрудно сделать с помощью зловредной механики, но как при этом уберечься самому? Тут открывался простор для таких софистических тонкостей, что у Парплеуса дух захватывало при одной мысли о возможностях новой науки. Когда-то, давным-давно, учёный маг участвовал в обороне Хольмгарда и видел залп, поразивший фуэтов противника. Или это было недавно? — в стосемидесятилетнем возрасте такие понятия начинают терять смысл… Но именно тогда родились у него первые мысли о необычайных магических возможностях техники, которая, как прежде думали, всякой магии чужда. Так и теперь думает неумное большинство. Одному Парплеусу приоткрылась тайна. Он недаром ходил смотреть отлитых монстров. Металлические трубы тут ни при чём! Главное — кто стреляет! Острый глаз мага признал канонира, на которого никто почти не обращал внимания. А ведь это был Торп, мужик из дебрей Снегарда, хуторянин, лишённый всякой магии. Однако с тех пор, как он умудрился околпачить Фирна дер Наста, прошёл преизрядный срок, а неприметный мужичонка не состарился ни на йоту! Значит, есть в нём волшебство, просто иное, недоступное простому волшебнику.

Над раскрытием этой тайны и трудился премудрый чародей. Одновременно он писал хроники великой войны, участником которой ему довелось быть. Особенно тщательно обдумывал летописец главы, повествующие об обороне Хольмгарда, ведь именно там новая магия впервые открыто сошлась в битве со старой. Отсюда заключаем, что писать об этом событии следует так, чтобы всякий понял, сколь велико было значение этой битвы. Можно ли простыми словами поведать о великом?! Как, не уронив достоинства мудрого, рассказать о гибели фуэтов, и чтобы при этом всякий понял, что произошло в далёком северном краю?..

Парплеус грыз перо, выискивая заветное изражение, растирал ладонью ноющую грудь и вновь пускался в воспоминания по извивам непростой жизни. О богиня реминисценций, помоги создающему великий труд!

Южная ночь, полная стрёкота и шелеста крыл, окружала его. Стремительные зарницы — отблески небесных битв — озаряли небо. Звёздный ковш изливал на землю тьму, призывая смертных ко сну. Но может ли спать тот, кто творит великое?!

Парплеус швырнул перо, выпрямился, глаза его засверкали, тщедушной фигурке на миг вернулась былая внушительность. Парплеус понимал, что это лишь кажется ему, а на самом деле настали последние минуты его жизни, однако такая мелочь ничуть не устрашила мудреца. Он нашёл нужное слово! Небесное вдохновение снизошло на умирающего старца. Парплеус схватил брошенное перо и стремительно начертал на волокнистом бумажном листе: «Смерть и разрушение обрушились на автоматическую оборону, встретившую отдачу, созданную защитой, защищающей от отдачи разрушительных мыслей…» Да, это было именно так!

Парплеус перечитал написанное, лицо его осветилось внутренним огнём.

— О гений! О совершенство! — прошептал чародей.

Перо выпало из ослабевших пальцев, сердце, не выдержавшее отблесков божественного огня, болезненно сжалось, и великий маг Амадей Парплеус ушёл по небесной дороге к райским вратам, оставив внизу остывающее тело и незавершённый труд, который отныне предстояло продолжать бесчисленным поколениям тружеников науки.

* * *

Первую печатню Ист основал в Норгае, забрав под неё опустевшую башню Парплеуса. Башня стояла чуть в стороне от городских кварталов, а что бы ни говорило новое учение, народ по-прежнему старался держаться подальше от какой бы то ни было машинерии. Первой книгой, вышедшей из рук печатников, было «Сказание о Дундаре Несокрушимом». Ист выбрал эту книгу, поскольку она единственная выставляла богов если и не такими, каковы они в действительности, то, во всяком случае, не всеблагими и не всемогущими. Если верить «Сказанию», то Дундар Несокрушимый заставил некогда содрогнуться самое мироздание, и не боги взяли его в свой круг, а он сам поднялся на небо и, явившись в пиршественный зал, спросил у богов: «Кто подаст напиться усталому путнику?» Боги смутились и не знали, что сказать, лишь старая Аммат поднялась и поднесла герою чашу с напитком бессмертия.

Читая «Сказание», Ист от души хохотал. Это надо же додуматься, чтобы Мокрида, которую на востоке чтут под именем Аммат, добровольно отдала другому хотя бы опавший лист. И всё же книга Исту понравилась. Полезная книга и занимательная. Пусть люди привыкают читать. Покойный мудрец был прав, другого способа уничтожить религию нет.

Несмотря на малую цену, книжка расходилась неважно, потому следующим изданием молодой типографии была «Азбука, или Абевега желающим грамоту понимать», бесплатно розданная в три норгайских школы: чистую — для богатых, народную — для детей мастеровых и благотворительную при детоприёмном доме. Следствием мудрого поступка было то, что купечество немедленно основало ещё одну типографию, где первым делом был отпечатан шикарный букварь для купеческих отпрысков, чтобы потомки богатых домов не занимались по одному учебнику с чёрным людом. Следующим шагом городская типография выпустила толстенный сонник, а типография негоциантов — календарь с предсказаниями на каждый день. В этих книгах было не много разумного, доброго и ещё меньше вечного, но их читали, и это было главное. Появились даже молитвенники и служебники, рождённые механическим способом: «Песнопения Амрите» и «Заговоры многозаботливой Аммат». Ист был доволен: не много намолятся верующие по безбожной печатной книге!

Через год таинственным образом возникла книгопечатня в старинном конкуренте Норгая восточном Намане, а хитрые торговцы с острова Лать устроили книжную ярмарку, где главным образом торговали печатными изданиями, хотя также было выставлено на продажу множество рукописных сочинений, новомодных и древних, написанных на коже и пальмовых листьях.

Переводческая школа с печатней, основанная в Соломониках, ознаменовала проникновение нового искусства на запад. Печатали там почти исключительно богословские труды, но это уже не беспокоило Иста: зараза укоренилась в мире и всемогущие боги, ещё не осознавшие, что произошло, были обречены. Даже в библиотеке кёнига Ансира появились красивые тиснёные тома, исподволь подтачивающие силу повелителя огня, хотя сам кёниг был традиционно неграмотен и в делах больше полагался на безупречную память, нежели на лживую бумагу.

Догадываясь, что всякое новшество, идущее из Норгая или Хольмгарда, будет изначально подозрительным, Ист старался действовать через своих людей, основавшихся в Соломониках и других университетских городах. Неведомо откуда взялось множество подвижников, порой служителей разных богов, которые принимались учить грамоте простолюдинов, не беря с них никакой платы. Чаще всего эти люди даже не подозревали, что в действительности служат злому богу Прогрессу, и искренне верили, что творят добрые дела.

Мир менялся. Корабли из Маженице и Монстреля практически одновременно достигли дикого западного континента и основали колонии, принеся краснокожим туземцам металл и разом погубив их исконную безмятежность. Диковины дальних земель украсили дома просвещённых владык. Бродяги и авантюристы, прежде без толку возмущавшие спокойствие в родных краях, теперь могли ехать за море, зарабатывать себе имение и славное имя. Кроме дикарей, чьё варварское благополучие бесследно сгинуло, все могли быть довольны. И даже самые строгие блюстители старины не видели, что под маской приятного комфорта в мире начинает господствовать новая, немагическая сила. Кое-кто, конечно, догадывался, в чём дело, но, как прежде молодые боги не слушали старика Хийси, так теперь разжиревшие на дарах прогресса господа высокомерно не обращали внимания на завшивевших пророков, возвещающих скорый конец времён.

Теперь уже было ясно, что путь, о котором в простоте душевной ляпнул премудрый дурень Парпляк, оказался верным. Самозваный волшебник нутром чуял, чего следует бояться чародею. И значит, именно по этому пути должны двигаться люди.

Между тем боги, ещё недавно бывшие всемогущими, забили тревогу. Из Индии вновь явилась оспа, тысячи людей в самых благополучных городах пали жертвой чёрного поветрия. Объявились новые, прежде невиданные болезни, в появлении которых винили заморских плавателей. Оборванные проповедники призывали чернь ополчиться на богатеев, забывших за книгами собственный народ.

Ист метался по свету, стараясь успеть везде. Подсказывал, как отыскать лекарство против трофической язвы, учил строить корабли, которые не будут бояться участившихся бурь, внушал злейшим из своих противников удачную мысль: не кричать гневные обличения на площади, а издать злобный пасквиль, который разом прочтут тысячи людей. И прежде, чем боги успевали понять, что случилось, их вернейшие апологеты оказывались в стане противника. Трактаты в защиту старины убивали старое так же надёжно, как лоцманские карты; сочинения по аэромантике оказывались столь же действенны, как труды безбожных геометров и знатоков алмукабалы. Люди читали и, значит, учились думать.

Оба волшебных дерева стояли возле своих источников изрядно обобранные, Ист щедро кормил людей плодами и с того, и с другого дерева. Не беда, что в мире расцветёт генотеизм, церопластика, номинализм или иное престидижитаторное искусство. Люди, привыкшие думать, сами сумеют отделить зёрна от плевел.

Прошло всего пять лет со дня смерти Парплеуса, но мир изменился так, что предтеча нового знания не смог бы его признать.

Ист поднимался по верхней тропе, таща под мышкой нарядный том «Сказания о Дундаре Несокрушимом», который он обещал подарить Гавриилу.

Тропа привычно развернулась в поляну с источником, и Ист остановился в недоумении. Всё кругом носило следы разгрома — кусты были выломаны, несколько рябин, окружавших поляну, выдраны с корнем, трава измята, словно по ней топталось целое стадо неуклюжих бойцов. Крутой бережок возле источника, на котором было так удобно сидеть, обрушился, и лишь сам ручей успел очиститься и невозмутимо струил кристальную воду. Гавриил, встрёпанный и помятый, сидел на своём излюбленном камушке и починял размочаленный бич. По всему было видно, что и бичу, и его хозяину совсем недавно пришлось как следует потрудиться.

Услышав звук шагов, Гавриил вскочил было, но, узнав Иста, облегчённо опустился на место.

— А, это ты… А я уж думал, опять оно ползёт.

— Что случилось? — изумлённо спросил Ист.

— Новый бог родился, — скривив губы, ответил Гавриил. — Человек или нет — не знаю, но взглянуть на него — жуть берёт. Поднялось по тропе, искупалось в источнике, поляну всю изгадило. Я вначале не понял, прогнать пытался, так ведь оружия у него нет, значит и сила на его стороне. Как я от него отбился — сам не понимаю. Его хоть бей, хоть режь — ему без разницы; всё равно что туман стегать. Не тело, а бесформенная груда.

— И маленькая детская головка, — подсказал Ист.

— Точно. Видал такое внизу? И откуда оно только взялось?

— Видал. Это катаблефа. А откуда оно взялось — спроси у Амриты. Не знаю только, станет ли она отвечать.

— Это чудище как сюда вползло, так на меня прёт, а само писклявым голосочком тянет: «Где моя мама?»… Жуть.

— И мама его тоже на Амритиной совести. Только маму Амрита прикончила, а с дитятком теперь никто не управится. Оно же отныне бессмертное.

— Да-а… — протянул Гавриил. — Похоже, весёлая жизнь начинается. Раньше чудища богами были только в сказках. Сказки и прежде сбывались, но эта сказочка не из добрых. Как ты думаешь, можно его убить?

— Убить можно кого угодно, знать бы как… Катаблефа и прежде была страшней тайфуна, а теперь… не скажу, можно ли с ней вообще совладать. Да и не стану я её убивать. Понимаю, что надо, а не смогу. Ведь это ребёнок, он маму ищет, а до всего остального ему нет дела… — Ист вскинул голову и зло добавил: — Вот пусть Амрита со всем этим и разбирается, а я — не буду. И Амрите вовек не прощу.

Ист пнул ногой упавшее с дерева яблоко и поспешно, не разбирая дороги, ушёл. И лишь потом вспомнил, что забыл подарить Гавриилу книгу.

* * *

Несколько дней Ист разыскивал катаблефу, хотя сам не знал, зачем это делает. Бесформенное чудовище вызывало у него ужас. Причём пугало не убийственное могущество твари, безмерно возросшее после того, как детище Роксаланы поднялось по небесной тропе. Ужасала идиотическая готовность катаблефы помогать Исту, беречь его и оберегать. Загробная забота восьмисотлетней колдуньи страшила Иста всего больше.

К тому же в мире неожиданно стало спокойнее. Чума, так и не добравшаяся до Норгая, иссякла в горах на севере Индии, ужасные снегопады в Норланде причинили больше вреда Ансиру, нежели Хольмгарду. Постепенно утихали пожары, засухи, наводнения. Кочевые племена, поднятые Желем на пару с Гунгурдом, не обрушились на благодатные страны Междуречья, а почему-то повернули в пустыню, взыскуя земли обетованной.

Такая тишина не могла не тревожить, и Ист тревожился. Как бы то ни было, на Земле появилась новая сила. Должно быть, тридцать лет назад зажиревшие от безмятежности боги также беспокоились по поводу Иста. Тогда, впрочем, беспокойства было меньше — ещё один бог в дополнение к одиннадцати существующим. А теперь вместо сгинувшего Хийси явилось нечто ужасное, не похожее ни на бога, ни на человека. Но больше всего бессмертных пугает, что чудовище, разорившее поляну у источника правды, может со всей своей дикой мощью выступить на стороне их врага. Если Гунгурд рассказал о своей схватке с катаблефой… Хотя если и промолчал, сам-то Гунгурд знает, что случилось в болотах Сенны. И хотя он был проглочен слизистым богом, но не мог не слышать, о чём тот твердил Исту.

Так или иначе, ничего заметного по всему земному кругу не происходило. О катаблефе не было ни слуху ни духу, дела людские шли уже сами по себе, и Ист начал успокаиваться. Во всяком случае, вспомнил про неподаренную книгу и ненабранные яблоки и вновь собрался навестить верхний источник.

Последние годы Ист скрывался в ледяной пещере на самом дальнем юге, где человеческий год перевёрнут вверх тормашками. На тысячу вёрст в округе там не было ни единого человеческого существа. Дыхание городов с их прогрессом и комфортом сюда не доносилось. Здесь Ист отдыхал от борьбы, от людей, богов и вообще — от всего. Бессмертные, неустанно искавшие укрывище Иста, и помыслить не могли, что аполог прогресса спит на голой скале, положив под голову кусок льда.

Собираться в дорогу Исту было не нужно. То немногое, что он считал своим имуществом, всегда было рядом с ним — достаточно протянуть руку и захотеть взять. А верхняя тропа начинается во всяком месте: хоть на городской площади, хоть в ледяной пещере. Ист просто встал и пошёл. Через минуту он появился на знакомой поляне.

Следы страшного разгрома, учинённого катаблефой три недели назад, уже исчезли, кругом царила обычная идиллия. Даже деревьев не стало меньше, и кусты вновь обрели первозданную пышность, молчаливо напоминающую, что осень ещё не скоро. Славное время — верхушка лета. В такую пору хочется не воевать, а предаваться мирным трудам и тихим радостям. Рябины, окружавшие поляну, давно отцвели, и налившиеся кисти начинали ещё не краснеть, а только оранжеветь, негромко светясь сквозь свежую листву. В воздухе звенели комары, подёнки столбом толклись над источником правды.

Гавриил поднялся навстречу Исту, забрал воронёный меч. Следом Ист вытащил богато отделанную книгу.

— На вот, почитай. О тебе написано.

Гавриил принял книгу. Потом, пряча глаза, произнёс:

— Спасибо, конечно, только мне это всё равно ни к чему. Я и читать не умею. Место тут такое, соблазнительное… Ни к чему, лишнее.

— Всё равно, знай, какие о тебе книги написаны.

— Да я и так знаю. — Гавриил отвернулся, начал нервно дёргать, проверяя на прочность, узлы на заново переплетённом биче.

Ист подошёл к роднику, коснулся ладонями воды. Да, горяча водица… Видно, и впрямь тот не лжёт, кто ни слова не говорит.

Сзади раздался невнятный шум. Ист выпрямился, оглянулся. К нему, появляясь прямо из мерцающего воздуха, подходили боги. Они собрались здесь все и, должно быть, в последний раз были в своём истинном облике. Гунгурд в вечном парчовом халате, он и прежде не считал нужным приукрашивать себя, ибо и без того был достаточно импозантен. Амрита, немолодая баба, ничуть не стыдящаяся наготы траченного любовью тела. Жель — со стёртыми чертами лица и повадками садиста. Малорослый Басейн, несмотря на колдовской наряд, больше похожий на ростовщика. Мокрида, суетливая старушонка, безвкусно и крикливо одетая. Прыщавые братья Нот и Зефир. Тумбообразный силач Фран, которого Ист прежде не видел, но признал сразу, хотя и удивился, обнаружив, что бог земледелия — чернокожий, ведь именно у негритосов пахотные заботы находились в полном небрежении. И даже белокурый Кебер появился позади брата, сосредоточенно глядя в землю.

Боги молча подходили к Исту, пристально разглядывая его, как разглядывают отвратительное насекомое, влезшее на обеденный стол. И лишь Гунгурд нехорошо, плотоядно улыбался.

— Засада у источника правды… — протянул Ист.

— С тобой иначе нельзя. — Ист не успел понять, кто произнёс эти слова, потому что в то же мгновение боги кинулись на него.

Каждый из них словом мог раздробить гору, мановением руки обрушить в преисподнюю целый город, дуновением запрудить любую из рек. Но здесь и сейчас сила миллионов верующих не могла помочь им. Тут, как в древности, приходилось полагаться лишь на мощь собственных рук и, может быть самую капельку, на личную магию, позволившую когда-то пройти сюда по небесной тропе.

Кулак Иста вмазался в жирный рот Гунгурда, заставив воителя отшатнуться, худосочный Зефир лёгким ветерком отлетел в сторону, получив удар ногой, но сзади медведем насел Фран, которого было не отшвырнуть одним ударом, на левой руке с воплем повисла Амрита, а Гунгурд уже снова ринулся вперёд, обрушив удар волосатого кулака в лицо Исту.

— Вяжи его! — верещала Мокрида, размахивая ручонками и не смея приблизиться. Но видно, и она что-то вкладывала в общую свалку, потому что расшвыривать и бить нападавших становилось всё труднее, движения замедлялись, скованные вражеской силой, а потом шею вдруг сдавило резко и больно, а свет померк, хотя, казалось бы, умеющий не дышать и обходиться без стука сердца может не бояться какой-то удавки.

Ист открыл глаза. Он лежал на траве, крепко связанный. Неподалёку звонко брякал металл и слышались голоса богов, о чём-то громко переговаривавшихся. Ист понимал, что так просто его лежать не оставят, понимают бессмертные, что никакие путы не удержат их врага. Значит… Ист попытался напрячь мышцы и тут же почувствовал, как впивается в тело тонкая струна, обвивающая его с ног до шеи. Что же, этого следовало ожидать… Только собравшись все вместе, боги могли снять заклятие и достать из небытия этот предмет. Глейпнир — божественная цепь. Не так много на свете предметов, которые, словно люди, имеют имена. Рассказывали, будто скована она из шума кошачьих шагов, слюны змей, горных сухожилий… Очередная брехня. Хотя из чего бы ни была изготовлена эта вещица, главным в ней было её страшное свойство. Она обращала всякую силу и всякую магию на саму себя и тем сильнее сдавливала жертву, чем отчаянней связанный пытался освободиться.

Чья-то рука ухватила Иста за плечо, рывком поставила на ноги. Ист не пытался угадать, кто это. Теперь, когда он скован, такое с ним может проделать любой из всемогущих богов. Гунгурд, запахнув на груди порванный халат, подошёл к Исту, улыбнулся, внимательно рассматривая пленного врага.

— Вот видишь, нахалёнок, я не соврал старому Хуваве. Я всё-таки подвешу тебя на том самом камне, возле которого мы познакомились. Покойник, как я и предвидел, не дожил до этой минуты, но ему не за что обижаться на меня, он будет отомщён. И не надо смотреть волком: ненависть — мелкое чувство, оно недостойно бога.

— Да какой он бог?.. — рассыпала скороговорку многозаботливая Аммат. — Выскочка он, щенок! Только и может — на старших тявкать, а посмотреть — пустые людишки и то дольше живут, чем этому богу выпало. Сколько тебе исполнилось, фальшивка?

— Оставь, — раздался сзади голос Амриты. — Этот младенец заставил поволноваться нас и едва всех нас не погубил. Вспомни, как ты визжала от страха ещё день назад.

— А тебе что, жалко его? — окрысилась старуха.

— Жалко, — равнодушно согласилась Амрита. — Мир так скучен, а этот мальчик хорош. Если бы мне удалось добиться своего, я бы не обижала его.

Невидимая рука подняла Иста в воздух, неторопливо повернула. Ист вдруг вспомнил, как когда-то, совсем ещё мальчишкой, сопровождал всесильного кёнига дер Наста на охоте. Охотники разорили волчье логово, и дер Наст вот так же вертел на вытянутой руке вытащенных из осиротевшей норы волчат, выбирая, кому разбить голову о древесный ствол, а кого забрать домой и вырастить на цепи для кровавых потех.

— Красивый мальчик, — сообщила Амрита. — Жаль…

— У нас всё готово! — глухо произнёс голос Гавриила.

— А вы чего смурные? — прикрикнула на воинов Мокрида. — Или вам тоже его жаль? Я видела, когда его вязали, вас рядом не было, вы в сторонке стояли!

— Мы люди подневольные, — ответил за брата Кебер, — в дела великих богов не вмешиваемся.

— Давай, дурень подневольный, работай!

Иста поднесли к недалёкой скале, цепь натянулась, плотно вдавив тело в камень. Вновь забрякал металл, голос Желя произнёс неразборчивое ругательство.

— Пусти, коли не умеешь. — Ист узнал голос Гунгурда. Цепь натянулась сильнее. — Вот его бы и заставить самого себя приковать, — отдуваясь, выговорил Гунгурд, — он у нас господь мастерового люда, значит и с цепями обращаться умеет.

— Ты так не шути, — проскрипела Мокрида. — Накличешь.

— Не пугай, ведьма, — равнодушно отозвался Гунгурд.

А ведь Мокрида при жизни, должно быть, и впрямь была ведьмой. Обычной ведьмой, каких и сейчас полно по деревням. Только очень могущественной. И всё, что рассказывают о ведьмах в страшных сказках, она умела делать и делала. Порой совершала нечто доброе, но куда чаще творила зло, ведь оно получается легче, как бы само собой. К тому же зло эффектней и эффективней. А насосавшись людской силы, злая старуха поднялась в небеса и превратилась в мудрую хранительницу домашнего очага, которую равно чтут дикари и цивилизованные народы. Злобу стали называть строгостью, безразличие — добротой. И прозвали бывшую ведьму многозаботливой.

Потом Ист обратил внимание, что, думая о времени до восшествия по небесной тропе, произнёс: «при жизни». А ведь действительно, все эти боги были когда-то людьми. Не совсем людьми — магами, но всё-таки они жили. А теперь, обретя бессмертие? Они думают, что продолжают жить, а на самом деле? Говорящий волк, неубиваемый оборотень из заполярной тундры оказался мудрее небожителей. Он понимал, что давно умер и его нынешнее бытие бессмысленно и обидно, словно болезнь или поражение в битве.

Гунгурд закончил работу и, любуясь, отошёл на пару шагов.

— Теперь и я скажу: красивый мальчик, — довольно произнёс он. — Я рад, что получилось именно так, что я не сумел убить тебя в прошлый раз. Пророчества должны сбываться, и хотя мне пришлось поволноваться, но зато закончилось всё совершенно так, как было задумано. Слышишь, ты, — я доволен собой и своей победой.

— Ты зря бахвалишься, — прохрипел Ист. — На самом деле победил я, и твоя гибель лишь вопрос времени. Вы все это понимаете, иначе бы не собрались толпой, чтобы остановить меня. Меня вы остановили, но людей уже не остановите. Даже вам не под силу повернуть историю вспять или начать её заново. Вы проиграли, в мире больше нет места богам.

— Умничка… — нехорошо потянул Гунгурд. — И к тому же гордец. Вот только ты ошибаешься. Потому я тебя сразу и не убил, чтобы ты мог посмотреть и увидеть, что твоя месть не удалась. Повиси, охолони малость, полюбуйся, что будет. А потом — не обессудь, Глейпнир слишком ценная вещь, чтобы выбросить её. Ну, ты понимаешь, что будет потом.

— Хватит болтать, — негромко напомнила Амрита. — Времени мало, а самое главное ещё и не начато.

— Может, ничего и не получится, — встряла Мокрида. — Кто это проверял? Гадать можно по-всякому, а как на деле получится?

— Будешь дело делать — всё получится, — загадочно ответила Амрита. — Франни, ты готов или опять спишь?

— Готов, — разлепил толстые губы огромный сонный негр.

— Вы опять что-то решили без нас? — напористо спросил Нот, успевший вскочить на мгновение раньше брата.

— Да, мы всё решили без вас, — покладисто ответила Амрита. — Если бы мы всё обсуждали с каждым из бессмертных, то и через тысячу лет ни до чего не договорились бы. Но сейчас вы всё узнаете. Даже вот он, — Амрита кивнула на Иста, — тоже узнает. Хотя теперь он очень даже смертный.

— Ты, я вижу, успела загрести под себя всю власть, — прошипела добрейшая Аммат. — Не выйдет, голубушка!

— Кто не хочет слушать, тот может уйти, — сообщила богиня любви, бесцветно глядя поверх голов.

Настала тишина. Слушать хотели все.

— Кебер, — негромко позвала Амрита. — Расскажи нам свою сказку.

— Что?.. — немедленно нарушил тишину прежде молчавший Жель. — Слушать байки враля, тысячу лет просидевшего над источником лжи? Да он такого нарассказывает!..

— Кебер, — повторила Амрита, словно не слыша недовольства, — опусти руку в источник правды и расскажи нам свою сказку.

Белокурый воин склонился над родником и начал сосредоточенно мыть руки. Тишина воцарилась небывалая.

— Кто не хочет слушать его, пусть сам омоется этой водой, а потом расскажет нам что-нибудь, — предложила богиня любви.

— Сидя над источником лжи, вовсе не обязательно лгать, — глухо промолвил Кебер. — Можно говорить чистую правду, всё равно тебе никто не верит. А среди людей я не бывал слишком давно.

— Рассказывай.

— Когда отец богов мудрый Хаймарт начал обходить сотворённый им мир, — монотонно затянул Кебер, — он сыскал некое место, где у чистого родника росли два дерева, а между ними стояли запертые ворота, не ведущие никуда. Отец богов распахнул ворота и увидел за ними иной мир. Был тот мир прекрасней первого и вместе с тем — страшнее. Там была вечная жизнь, великие муки и великая радость. Тогда создатель сущего рёк: «Закроем эти ворота и спрячем их от взоров живущих, дабы люди не покинули созданную мной землю прежде, чем исполнится их время». Затем отец богов премудрый Хаймарт наклонился над родником и увидел, что вода в нём кипит и пытается биться сама с собой. А из прозрачных струй смотрит на него два отражения: одно истинное, а второе — искажённое, словно ручей вздумал оболгать своего творца. Тогда создатель сущего рёк вторично: «Разделим эти воды, чтобы они никогда не могли смешаться, ибо в одной струе правда, а в иной — ложь. И пусть никогда правда не смешивается с ложью, чтобы каждый мог отличить зло от добра». Третий взгляд бросил божественный Хаймарт на деревья, стоящие у ручья. И увидел, что корни дерев сплелись, душат друг друга и нет на деревьях плода. Тогда третий раз изрёк могучий старец: «Пусть эти деревья больше не увидят друг друга и одно не будет мешать росту другого. А когда на каждом из них вырастут плоды, всякий живущий да выберет один из них, а когда исполнится его время, пойдёт по своему выбору к вечным мучениям или вечной радости». И Хаймарт, чьё слово не рознилось с делом, запер ворота, и разделил струи родника, и разъял корни деревьев. И тогда случилось так, что земной круг разделился сам в себе, и одна часть, воспылав отвращением к другой, поспешила удалиться от того, с чем прежде была неразрывно связана. Небо, которого некогда удавалось коснуться, став на вершине холма, умчалось ввысь, а преисподняя, бывшая не глубже барсучьей норы, провалилась в неизмеримые глубины. Великий Хаймарт увидел, что мир, сотворённый им, готов рассыпаться, взял верёвку и связал небо с преисподней, не дав им разлететься навеки. Была та верёвка не пеньковой и не кудельной, а свита из тумана небесного и мглы подземных пещер, ничто не могло порвать её, и мир остался един, связанный волшебной верёвкой…

Кебер умолк, затем поднял голову и скучно спросил:

— Дальше рассказывать? Там уже полная ерунда идёт.

— Хватит, — произнесла Амрита.

— Мне кажется, то, что нам рассказали, тоже полная ерунда, — прогундосил Басейн, дёргая тщательно завитую бородёнку. — Уж мы-то знаем, кто такой Хаймарт, и знаем, творил он землю или нет. Чего ради ты заставила нас выслушивать глупости?

— Замолкни, — процедил Гунгурд, — и дай сказать тем, кто постарше тебя.

— У меня вопрос, — жёстко продиктовала Амрита. — Кто из вас рассказывал людям эту историю?

Боги недоумённо переглянулись.

— Чего ради кто-то из нас будет веселить людей сказками? — проскворчала Мокрида. — Может быть, сам Хийси? Он любил откалывать дурацкие шутки.

Ист дёрнулся на своей каменной плахе, но замер, сдавленный неумолимой цепью.

— Хийси этого не рассказывал. Во всяком случае, так он утверждал. И никто не рассказывал людям правду о моих похождениях. А откуда людишки знают, что мудрые Нот и Зефир, случается, принимают облик непорочных служительниц и участвуют в развратных оргиях? Ну-ка, братцы, кто мог разболтать ваш стыдный секрет?

— Если б мы знали… — обещающе прошипел один из братьев, — то этот болтун недолго гулял бы по свету. А что бы мы с ним сделали, мы и так знаем.

— Так вот, ваших тайн никто не выдавал. Люди знают это сами. Вы черпаете силу в их вере, и поэтому они знают о вас всё. Я не удивлюсь, если завтра на городских площадях будут рассказывать об умершем бессмертном, который был распят за то, что слишком любил отверженных. И в этих рассказах будет половина правды и половина вранья, словно в водах источника прежде тех времён, как небо рассталось с землёй. Никто не рассказывал людям об источниках и деревьях, о верхней и нижней тропе, но легенды об источниках, деревьях и тропах есть. И есть легенда о вратах, ведущих в иной мир, и о верёвке, стягивающей небо и землю. Значит, есть врата и есть верёвка. А если их нет, они должны появиться.

— И что мы будем иметь, когда найдём твою верёвку и ворота? — Мокрида явно не верила ни единому слову. — Зачем нам иной мир, полный врагов, которых мы когда-то убили в этом мире?

— Не думаю, что мы встретим там хоть кого-то, — поморщилась богиня. — Мы слишком близко коснулись вечности, чтобы верить в бессмертие души. Скорей всего, там просто пустой мир, не испорченный злым богом, Прогрессом. — Амрита бросила короткий взгляд на облепленного комарами Иста. — А этот огрызок мы оставим ему.

— Ты что, собираешься его освободить?! — взревел Гунгурд. — Так мы не договаривались!

— Успокойся, Гунди. — Амрита положила ладонь на рукав парчового халата. — Никто не собирается его отпускать. Просто до тех пор, пока магия окончательно не покинет этот мир, люди здесь будут верить в единого и к тому же дохлого бога и справедливо считать его смерть великим чудом.

Фран нечленораздельно гыкнул и перевёл взгляд заплывших глаз на Иста.

— А потом? — спросил он.

— Не знаю и не хочу знать. Мир, лишённый богов, будет принадлежать людям. Мне это неинтересно.

— Хватит болтать, — негромко напомнил Жель. — Расскажи им, что надо делать.

— Чтобы явился проход, надо вернуть на землю небесный и преисподний пути и смешать правду с ложью, как это делают люди в своих преданиях.

— Ты нашла верёвку, которой стянут мир? — ехидно поинтересовалась многозаботливая Аммат.

— Нет. Эту верёвку мы должны сделать сами, здесь и сейчас.

— Как? — в унисон спросили братья-ветры.

— Нас тут четверо из тех, кто когда-то ковали Глейпнир, — негромко произнесла богиня любви, — но все знают, как создавалась эта вещь. Также следует сплести и верёвку, способную удержать небо и землю. У каждого есть нечто, годное в дело. И как бы ни была дорога эта вещь, её следует отдать.

Амрита вскинула пустую руку, затем разжала кулак, и на землю упала тряпица из серой некрашеной шерсти.

— Мой пояс.

— Праща бога-воителя, — откликнулся Гунгурд, кинув сверху кожаный ремень.

— Ахидский аркан! — возгласил Жель.

— Верёвка, — без затей буркнул Фран, добавив в кучу землемерную верёвку из кокосовых волокон — атрибут бога полей.

— А не страшно без пояса-то остаться? — скабрезно улыбаясь, спросил Зефир. — А ну как навсегда невинности лишишься?

— Ничего, — не осталась в долгу богиня, — я в ваш монастырь послушницей идти не собираюсь. Как-нибудь проживу и без невинности. А вы не увиливайте, кладите, у кого что есть.

— Вы так всё за нас и будете решать?.. — завизжала Мокрида. — А если я не желаю?

— Не давай, — пожала голыми плечами Амрита. — Но только как бы потом тебе не пожалеть.

Кебер и Гавриил молча шагнули вперёд и, не сказав ни слова, швырнули в общую кучу боевые бичи: из гиппопотамьей кожи и шкуры буйвола.

Мокрида, булькая нечленораздельные проклятия, вытащила из загашника деревянное веретено, отмотала сажени полторы кручёной нити, кинула под ноги:

— Подавитесь!

Кто-то не сдержал усмешки при виде такой жалкой попытки обмана. Все знали, что нитка на веретене у Мокриды не кончается никогда и отматывать её можно сколько угодно.

— Всё клади, — спокойно произнесла Амрита. — Вместе с веретенцем.

Захлебнувшись криком, Мокрида кинула веретено.

— Вот и хорошо, — согласилась Амрита.

— А вы чего стоите?!. — заорала огорчённая ведьма, повернувшись к Басейну и ветрам. — Давайте ваши сокровища! Убьют ведь… Я сама вас теперь удавлю, если отлынивать вздумаете!

С кряхтением и ужимками Нот и Зефир бросили уздечки воздушных коней, а Басейн — смолёную леску.

«Интересно, — подумал Ист, — а если бы я участвовал в таком деле, что я сумел бы вложить в общий котёл? Вроде бы я никакой атрибутикой обрасти не успел…»

Боги что-то ворожили, собравшись в кружок, но Ист со своего эшафота ничего не мог разобрать; стоило ему хоть немного напрячь магические способности, как не знающий сомнений Глейпнир хватал за самое сердце, обрушивая Иста в бездну боли.

— Готово, — громко произнесла Амрита. В руках у неё вилась невзрачная серая верёвочка. — Держи. — Конец верёвки очутился в руках Зефира. — Беги к нижнему источнику и как следует привяжи её к стволу дерева.

— Понял, — судорожно кивнул бог тёплого ветра.

— Стой! — рявкнул Гунгурд, остановив готового бежать гонца. — Вместе с Кебером идите. Пусть он проследит, чтобы всё было как следует.

— Да что я, один не смогу?.. — возмутился Зефир.

— Сказано — вместе! Мне что, повторять надо?

Зефир и Кебер канули на тропе. Верёвка, неимоверно удлиняясь, потянулась за ними. Теперь она уже не была похожа на простую бечеву, а скорее напоминала струйку печного дыма, что в морозный день кудрявится над заснеженной крышей дома. Второй конец Гунгурд самолично несколько раз захлестнул округ ствола древа и намертво затянул мережным узлом.

— Ну хорошо, — выпалил вдруг премудрый Нот. — Стянем мы небо с землёй, откроем ворота, — не верю я в них, но пускай откроем, — и что? Ежели там людей нет, то на кой ляд этот мир сдался? С людьми плохо, а без них — вовсе никак.

— Будут люди, — успокоил скучающий Жель. — Только на первое время не слишком много. Потом, конечно, расплодятся… Исти у нас славно постарался, но все народы развратить не успел. Одно из отсталых племён мы выбрали и туда переселим. И уж его-то держать будем в строгости, чтоб без божьей воли пальцем шевельнуть не смели.

«Надо же, — подумал Ист, — и эти у Прометея кой-чему выучились. Хийси рассказывал, будто Прометей чужим людям дары приносил: огонь, колесо, лодку, а у себя на острове народ в дикости держал. Не пропал, значит, урок…»

— Опять вы и опять без нас! — захрипела Мокрида. — А что за народ, я вас спрошу? Может, меня там и не знают? Я что же, без паствы останусь?

— Нормальный народ, — отрезал Жель. — Самый что ни на есть заскорузлый. А ты не бойся, нет такого племени, где бы детей не рожали и хозяйство не вели. Ты без дела не останешься.

— А почему не спросясь?

— Чтобы визжала меньше.

— У меня всё готово, — сообщил молчаливый Гавриил. — Все, кто способен слышать магический зов, предупреждены и готовы прибыть сюда, как только небесная тропа исчезнет.

— Этот, значит, тоже с вами? — в один голос произнесли Нот и Мокрида. Басейн промолчал, лишь затравленно озирался, переводя взгляд с одного из богов на другого.

— Просто эти двое выполняют, что им говорят, не спрашивая, зачем и почему, — полупрезрительно бросила Амрита.

— Ну ещё бы! — Мокрида никак не могла успокоиться. — Тут они никто, сторожа при источниках, а там вольными богами станут, сами себе хозяева! Этак любой стараться горазд!

Ист уже не пытался вслушиваться. Вечные свары богов ничуть не интересовали его, а всё остальное он и так понял. Боги решили покинуть этот мир, который стал слишком взрослым, чтобы терпеть богов. Странно, что они не попытались устроить какой-нибудь всемирный потоп, чтобы уцелевшая горстка дикарей на много тысяч лет прониклась трепетом перед божественной мощью. Видать, неслабо удалось эту мощь подкосить, если всемогущим остаётся бежать в поисках спокойной жизни. Хотя какое тут спокойствие? Даже сейчас без грызни обойтись не смогли. Кстати, Мокрида действительно зря бесится, а вот Басейну в новой жизни может быть худо. Ведь народ избранный — наверняка какие-нибудь степные кочевники, в жизни не видавшие моря. А если в том мире и вообще морей нет?.. Но ничего, станет богом каких-нибудь подземных пучин.

Солнце перевалило зенит, тени начали удлиняться, комары в воздухе загудели злее. То и дело то один, то другой крылатый кровопийца пикировал на обнажённую грудь Иста и, щекотно утвердившись на коже, принимался сосать кровь. Первые минуты Ист не мог понять, что происходит, и лишь потом сообразил, что, видимо, всю жизнь неосознанно пользовался природной магией, чтобы отгонять насекомых. А теперь все способности связаны Глейпниром. Ну что же… значит, пришла пора на своей шкуре узнать, каково бывает в лесу простым смертным.

Вернулись запыхавшиеся Зефир и Кебер.

— Всё в порядке, — объявил лживый ветер, не глядя ни на кого в отдельности, — дотянули верёвочку и обвязали вокруг ствола.

Гунгурд и Амрита одновременно взглянули на Кебера. Тот молча кивнул.

— Начинаем, — сдавленным грудным голосом произнесла Амрита. — Франни, просыпайся, работать надо.

Сонный негр подошёл к провисающей струне, обмотал её вокруг ручищи, дёрнул, как на пробу. Бечева сразу натянулась, приняв сизый металлический отблеск.

— Руки попортим, — сообщил Фран и замер в ожидании.

— Значит, так… — Амрита провела ладонями по лицу, груди вниз, к бёдрам. — Сейчас дружно тянем канат. Сумеем сблизить источники — будем жить. Не сумеем — значит недостойны быть богами. Вера людская источена, тут нам и тысячи лет не продержаться.

— Может, всё-таки лучше мор наслать, — проканючила Мокрида. — Холеру, а то — чуму.

— Насылали, — фаталистически вздохнул Нот, примериваясь к верёвке позади могучего Франа. — Не помогает. Народец мрёт, а веры не прибавляется. Кровавый понос и то серой лечить начали, а не молитвой.

— Хватит болтать!.. — бешено выдохнула Амрита.

Что-то в этом шёпоте заставило понять, что время разговоров кончилось. Десять пар рук ухватились за туго натянутую струну. Волшебная верёвка напряглась, и тонкая дрожь наполнила воздух.

— Ну!.. — рявкнул красный от натуги Гунгурд.

Тонким, невозможным голосом завизжал тумбообразный Фран, захрипела Мокрида, тягучий стон вырвался из груди Амриты. Дико было слышать многоголосый вопль, казалось бы сопровождающий тяжкую работу, и видеть при этом группу странных человечиков, бесцельно топчущихся возле туго натянутой верёвки. Одни тянули её, каждый в свою сторону, другие просто стояли, мёртво вцепившись в дрожащую струну. Но потом что-то случилось, струна вдруг завибрировала, запела, размываясь туманной полосой, ствол дерева, вокруг которого она была обвязана, качнулся и словно раздвоился, взбурлила вода источника, а над самой криницей с многострунным гулом воздвиглись ворота, те самые, отражением которых любой из бессмертных мог любоваться на нижнем пути.

Кто-то из богов, не устояв на ногах, упал, другие бросились к воротам, стремясь скорее узнать, что может быть там, где прежде ничего не было. Резные створки плавно разошлись, боги столпились у порога, не смея сделать первый шаг.

— Да-а… — задумчиво протянул Кебер, — непросто будет жить в этом краю…

— Обустроят, — уверенно объявил Гунгурд. — В самый раз земля. А что жить трудно, так это даже хорошо. Вера будет крепче.

— Побыстрей, — напомнила Амрита. — Никто не знает, сколько времени можно держать ворота между мирами. Прежде всего — разобраться с деревьями…

— Ты гляди!.. — перебил богиню Жель и хищно ринулся на престарелую Аммат, которая успела подобраться к обвисшей верёвке и теперь поспешно сматывала её. — Не трожь, стерва!

Многозаботливую быстро оторвали от сокровища, которое она едва не похитила. Затем верёвку смотали, скрыли от глаз, и каждый из богов наложил на тайник своё заклятие. Теперь достать волшебные путы можно было, только собравшись всем вместе. Прежде так хранился только ужасный Глейпнир.

Ист вздохнул, понимая, что и цепь скоро вернётся на своё законное место.

— Как там тропа? — Амрита распоряжалась среди богов полновластной хозяйкой.

— Нет больше никакой тропы, — злорадно пропел Жель. — Скукожилась тропка. Теперь, кроме нас, никаких богов быть не сможет.

— Ты не радуйся, а дело делай. Где смертные маги?

— На подходе, — отрапортовал Гавриил. — Не знаю, все или нет, но если среди людей и остался кто, то сущая мелочь, о какой и вспоминать не стоит.

— Хорошо. Гунди, разбирайся с деревьями, их нельзя оставлять в этом мире. Так, Фран опять спит… А вы чего стоите?

— Что делать-то? — буркнул Басейн.

— Вид принять подобающий! Ты что, так и будешь перед смертными в молееденной мантии и холщовых портках стоять? Всё, источника больше нет, расти хоть с гору.

— А где люди? Жель, где твой хвалёный народ?

— У меня всё в порядке, — скучно проскрипел пастуший бог. — Они сейчас идут по степи, но через пару минут ступят на одну из волшебных троп.

— Поторопись, — устало выдохнула Амрита.

* * *

Ничто в происходящем не напоминало поспешного бегства. Волшебная тропа, сегодня открытая всякому, кто сумел разобрать призыв своего бога, выпустила на поляну собравшихся магов. Их быстро и умело расставили, приспособив каждого к своему делу. Затем проход открылся для простых людей.

Несомненно, они знали, что происходит, и понимали важность момента. Они знали, кто встречает их здесь, знали, куда они идут, и знали, кто висит распятый на одинокой скале. Славословия великим богам мешались с проклятиями поверженному преступнику.

Впервые человеческая нога примяла траву заоблачной поляны. Первые ряды, состоящие сплошь из воинов с круглыми кожаными щитами и мечами из тёмной бронзы, подошли к распахнутым воротам и, не замедлив шага, влились туда, ступив в неведомый мир. Следом за воинами пошли жрецы, за ними — нищая кочевая знать, затем — простые люди. Но все они с обожанием глядели на замерших богов, с ужасом и презрением на скованного Иста.

Биться, пытаться что-то изменить казалось бесполезным. Оставалось неподвижно висеть и стараться сохранить гордый вид. Не так это просто — сохранять гордый вид, если ты висишь, распятый на скале, и не можешь даже согнать жадных комаров, поспешивших облепить обнажённое тело.

Ист презрительно выпятил губу и незаметно дунул, сбив особо нахального кровопийцу, уместившегося прямо на носу.

Люди шли мимо. Шёл народ избранный, неграмотные кочевники, избранные богами за своё бескультурье и темноту. Их не успела коснуться цивилизация, в войлочных шатрах не бывало комфорта и не жила мудрость. Они были грубы и невежественны и именно поэтому стали избранным народом. Ложь, будто боги любят простецов — боги ненавидят умных! Впереди этим людям предстояли годы странствий и неисчислимые беды во благо бегущих из мира богов. Но сейчас избранные кочевники не просто шли, а шествовали, ведомые сознанием своей высокой доли. Старцы в рыжих плащах из верблюжьей шерсти, женщины, обременённые выводками чумазых детишек, девушки, до глаз закутанные в груботканые покрывала, но назло всему остающиеся молодыми и красивыми. Пылили бесчисленные отары овец, вышагивали верблюды, волы тащили нещадно скрипящие повозки. Слушая визг немазаных осей, Ист прозорливо усмехался. Всё-таки боги немощны, даже в землю обетованную они против своей воли несут зловредное знание, которое однажды убьёт их. Сколь ни будь диким народ, но по ночам они жгут костры, их женщины лепят горшки, а мужчины доят верблюдиц. У них есть металл.

Всесильным богам лишь кажется, что они одержали победу, на самом деле победил связанный Ист. Иначе почему он остаётся здесь, а всемогущие бегут?

Пастухи, гортанно крича, заворачивали стада к бурлящему источнику, чтобы истомившийся скот мог напиться. Мычание и дробное взмекивание разносилось далеко окрест. Животные торопливо пили и шли дальше, понукаемые пастырями и подгоняемые лохматыми псами. Воды двух источников давно перемешались и были безнадёжно загажены скотским навозом и поднявшейся со дна мутью. Никогда больше в этом мире правда и ложь не будут жить по раздельности, во всякой правде останется привкус лжи, всякая ложь начнёт отдавать истиной. Оба волшебных дерева срубленные валялись на земле. Им достаточно было оказаться рядом, и неуязвимые прежде стволы поддались топору. Ещё немного, и на месте чудесных дерев заполыхает костёр. Бессмертные не желали оставлять в проклятом мире ничего.

Фирн дер Наст с обнажённым мечом и незнакомый Исту желтокожий маг с изгибистым крисом в руках охраняли срубленные деревья, ибо, даже поверженные, они внушали страх. Страшны не сами деревья, страшно, что девственно невежественные люди, избранные богами, вкусят запретного плода. Кто здесь воистину невежествен, так это боги! Зараза уже проникла в новый мир вместе с козой, трясущей набрякшим выменем, шерстяной накидкой, бронзовым ножом. Вместе с людьми, что покуда умеют лишь верить, но когда-нибудь неизбежно начнут думать.

С первой повозкой в страну обетованную явилось колесо, а для прогресса этого вполне достаточно. Огонь, колесо и обрывок шкуры на чреслах — Хийси говорил, что большего для гибели магического мира не нужно.

Широко распахнутые ворота принимали всех. Уходили люди и звери, бежали боги и колдуны. В мир иной уходила магия. Боги, грозные в своей неподвижности, возвышались над людским потоком. Меднобородый Гунгурд, Амрита, юная и в эту минуту нечеловечески прекрасная, Мокрида, со строгим рачительным взором, двуликие братья Нот и Зефир, неукротимый Басейн, веру в которого Ист едва не уничтожил, назвав в честь повелителя морей корыто для купания в жаркий день. Был здесь и тугоумный Фран, который, казалось, заснул даже в эту минуту, и недобрый Жель, почему-то считавшийся покровителем стад. Они стояли, могучие победители, открывшие дорогу в новый мир, возвышаясь до самого неба, и один только Ист видел их настоящий облик: кучку перетрусивших, жмущихся друг к другу людишек, и даже не людишек, а ничтожных, жалких богов, бегущих из отринувшего их мира.

Люди и стада прошли, наступила очередь магов. Их было совсем немного — сотни полторы, тех, кто перестал быть человеком, но не сумел добиться бессмертия. Сейчас они были горды, каждый излучал силу и довольство, лишь в дер Насте чувствовалась какая-то тревога. Неожиданно дер Наст шагнул вперёд и, глядя в лицо Исту, громко произнёс:

— Ты всегда был моим врагом, но сейчас я беру назад обидные слова, что вырвались у меня когда-то. Ты жил и умер, как полагается повелителю мечей. Тебя будут проклинать, но никто не обвинит в трусости.

— Спасибо на добром слове. — Ист кивнул.

Дер Наст вбросил меч в ножны и первым направился к ждущему проходу. Ист молча смотрел ему вслед. Несладко придётся бывшему кёнигу в новой жизни. Боги не умеют забывать, и самовольному чародею ещё не раз помянут сегодняшнюю выходку.

По толпе чародеев прошла дрожь, словно единое существо вдруг поёжилось испуганно. Кто-то закричал, желтокожий воитель вновь выхватил свой крис, как бы собираясь ринуться в битву, но вместо того, расталкивая более тщедушных собратьев, помчался к проходу. В одну минуту торжественный порядок был разрушен. Уже не повелители сущего, а смертельно перепуганные человечки, забыв обо всём, стремились первыми прорваться в ворота. Ист прислушался и, который раз за этот день, злорадно рассмеялся. Он услышал сочные шлепки, тяжёлое пыхтение и бессмысленную скороговорку бредущей катаблефы. Как он мог забыть, ведь не все боги участвовали в облаве на мятежника! Есть ещё один бог, добившийся всемогущества меньше месяца назад, и сейчас он спешит сюда, чтобы задать свой извечный вопрос, на который ему никто не смеет ответить.

Теперь бежали все, даже ожиревший Фран беспокойно заворочался и потопал к спасительному проходу. Конечно, катаблефа не могла так просто прервать его сонное существование, но вряд ли даже Фран сумел бы уснуть рядом с таким соседом. А убить бессмертную катаблефу? Конечно, убить можно кого угодно, если знаешь, как это делать. Но подобный опыт даётся только с риском для своей жизни, которую очень не хочется терять.

Боги бежали. Один лишь Гунгурд задержался на мгновение, чтобы послать давно заготовленную молнию в переплетение срубленных веток. Деревья полыхнули разом, жадное пламя метнулось ввысь. Сладко запахло печёными яблоками. Вот и ещё один шаг к новому миру; с этой минуты никакое знание не будет даровано людям за просто так, всякий шаг по пути ненавистного прогресса придётся оплачивать долгими трудами. Ист мысленно кивнул: это справедливо, так и должно быть в правильном мире.

Студенистое чадо Роксаланы, пыхтя и постанывая, показалось на тропе. Ничего не скажешь, это действительно был бог! Бессмысленно могучий, неосознанно жестокий, ненужный даже себе самому… — в нём оставалось лишь одно человеческое чувство, которое успело сделать несчастной даже эту, казалось бы безмысленную, кучу плоти.

— Где моя мама? — произнёс скрипучий голосок.

Ист дёрнулся и, чувствуя, как впилась в тело проклятая цепочка, заорал:

— Малыш! Вот они сгубили твою маму! Вот эти, которые удирают от тебя. А теперь они схватили меня! Накажи их!

— Они тебя обижают? — спросило чадо.

— Они обижают маму! — крикнул Ист, надрывая глотку.

Последний из богов скрылся в жемчужно-опаловом сиянии. Никто из них уже не думал, что прежде надо уничтожить непокорного Иста и прибрать волшебную цепь. Сейчас приходилось спасать собственную бессмертную шкуру. Призрак ворот задрожал и начал стремительно размываться, одновременно сужаясь в точку.

— Не-е-ет!.. — Сверлящий визг катаблефы рванул по ушам. — Сначала отдайте маму!

Гора плоти метнулась невероятным прыжком, тем самым, что опередил когда-то удар бога-воителя. От прохода в иной мир уже почитай ничего не осталось, но липкое тело, всхлюпнув, всосалось в невидимые уже ворота, и тут же с коротким стоном оборвавшейся струны проход закрылся.

Секунду Ист осознавал произошедшее, потом хрипло засмеялся. Конечно, его судьба предрешена, но даже сейчас он не согласился бы поменяться местами с бессмертными, по стопам которых тащится их проклятие, такое же бессмертное, как и они сами. Пусть даже там, по ту сторону реальности, расстилался цветущий рай, теперь там жить опаснее, чем в мангровых чащах Сенны. Дорого заплатит Амрита за своё бессовестное любопытство. А вместе с ней заплатят и остальные боги. Им есть за что платить.

Чёрный ворон с неторопливым «кра-кра» пролетел над головой, и Ист перестал смеяться. Теперь ему было не перед кем изображать гордое безразличие; Ист, стараясь не потревожить цепь, замотал головой, сдувая к ключиц и груди обнаглевших комаров. Солнце было уже невысоко, и вместе с вечерней сыростью в воздух поднялись армады крошечных кровопийц. Одни из них лениво взлетали, потревоженные дуновением Иста, но на их место тотчас садились новые. А ведь прежде комары Иста не кусали, даже мысль такая не приходила в их безмозглые головки. И магией их не шугануть, Глейпнир не позволит.

Несколько минут Ист мужественно старался не обращать внимания на жужжащую тучу. Сколько же их? Рассказывали, что человек, привязанный вот так, как Ист, к утру был мёртв, и в теле его не оставалось ни капли крови. Конечно, бессмертного так просто не убить, но ведь и комарам тоже некуда торопиться.

«Интересно, — с натугой подумал Ист, — сколько времени меня будут помнить? Может быть, забудут уже завтра. Хотя почему? Прометея-то помнят».

Ист дёрнул подбородком, размазав пару остервенело жрущих комаров.

Почему-то думалось не о себе, а о Прометее. Да, невесело было умирать другу людей. Умирать всегда невесело, и мысль о том, что будут говорить о тебе спустя века, ничуть не помогает сегодня. Да и что такое людская память? Те, для кого Прометей был богом, — умерли вместе с ним, остались лишь те, кому было за что благодарить мятежника. Именно эти благодарные люди сочинили сказку об ужасном орле, посланном богами, о нечеловеческих муках, длившихся сотни лет. Всё было не так. Мучения восставшего бога оказались вполне человеческими и длились от силы пару дней. Прометея заели комары.

Ист всхлипнул и дёрнулся ещё раз, вызвав новое сжатие цепи.

Время тянулось медленно. Уже и комары свербят не так жгуче, притерпелась взбухшая кожа, но зато каждая минута обращается в долгую пытку. На миру и смерть красна, а тут, где никого нет? Можешь перемогать муку, можешь выть, истекая криком, — никто не услышит, никому и дела нет. Страшно. Страх не там, где машут резаком перед глазами, страх в неторопливой неотвратимости. Повиси, отдохни, обманываясь притерпелостью плоти, — всё вернётся, и боль, и зуд, что хуже боли.

Тонкий, не испорченный людским воспитанием слух уловил шаги на тропе. Двое идут. У одного шаги сторожкие, лесные, второй — человек. Да, теперь по этой тропе может пройти всякий, она больше не уводит в небо. Но кому понадобилось идти сюда? Кто-то из отставших, забытых магов? Наверняка они есть на Земле, ещё не до конца испорченной проклятым прогрессом. Нет, колдун бежал бы что есть сил, кляня себя за опоздание, а этот идёт как на прогулке, шагает, словно в запасе у него вечность и спешить незачем отныне и навсегда. Не может это быть и человек избранного народа, эти тоже шли к цели, торопились, и отставший не гулял бы сейчас так безмятежно. Неужто просто прохожий? И его ничуть не удивляет, что он попал в незнакомые места? В прежние века люди сюда забрести не могли.

В любом случае гуляке сейчас не поздоровится: тот, кто крадётся следом, — зверь или лесная нечисть. И раз он не уходит в сторону, то, значит, скрадывает беспечного прохожего и скоро закогтит.

Ист старательно прислушивался к приближающимся шагам, даже голову попытался повернуть, но Глейпнир оказался начеку, многозначительно сдавив горло.

Из-за камня показался человек. Ист узнал его с первого взгляда. Этому человеку действительно было некуда спешить и незачем торопиться. К камню с распятым на нём богом подходил бессмертный бродяга Торп.

* * *

Пять лет Торп слыхом не слыхал о своём недруге. Сатар пропал, как не было. За это время Лика родила Торпу близнецов, Иста и Карса, и снова ходила в тягости. Подросший Верс, осознав себя взрослым, командовал малышнёй, помыкая близнецами, как когда-то Тинда помыкала им. Тинда заневестилась и выскочила замуж так стремительно, что едва благословения дождалась. Жених был из небогатых и остался здесь же, на хуторе. У северчан такое не считалось зазорным, а Торп так и рад был, что семья множится. Дом большой, а если что, он и новую избу может срубить, благо что руки на месте и сил не убавилось. Тинда тоже ходила с пузом, и вечерами домашние гадали, кто родится раньше — дядя или племянник.

Первой успела Тинда. С утра собирались всей семьёй выкашивать подросшую отаву, — вместо дурёхи Бяши в хозяйстве были уже две коровы, и сена не хватало, — но до покоса не дошли, у Тинды начались схватки. «Родить нельзя погодить», — говаривали старики. Лика с зятем повели Тинду домой, Верс помчался в деревню за повитухой, а Торп — нечего делать — отправился косить. Полдня отмахал без единого передыха, потом бросил литовку и, не утерпев, побежал к дому.

Лика высунулась на робкий стук, крикнула:

— Разродилась уже! Внучка у тебя! Девка — загляденье! — и снова захлопнула дверь.

Зятя поблизости не было, — видно, как и полагается в таких случаях, взявши пару-тройку грошенов, будущий папаша отправился в Рамеш и сидит сейчас в корчме, ожидая, когда из дому прибежит посланный. Вот тогда серебряные монеты и пойдут на пропой всем, кто случится в эту минуту рядом. В корчму Торпа не тянуло, и он побрёл обратно к кулигам, подобрать косу. Не дело, когда дорогая вещь валяется в кустах. Народ кругом честный, да и нет никого сейчас на лесных полянах, однако во всём должен быть порядок.

На полпути дорогу пересекал лесной ручей. Вода в нём была тёмная, каштановая от опавших листьев и горько пахла осиновым листом. Обычно через воду перебирались по упавшей лесине, но сейчас задумавшийся Торп дал лишку на левую руку и вышел к такому месту, где переправы не было. Здесь Торп и встретил старого знакомца.

Лесной маг Сатар метался вдоль ручьевины, вздымал к небу кулачки, шипел проклятия, стучал по деревьям посохом. В первый миг Торп было перетрусил, затем разозлился, а потом вдруг заметил, что посох в руках у коротышки не настоящий, а так — деревяшечка, покрытая неумелой резьбой, и все чувства сменились жалостью.

— Ну что, бедолага? — спросил Торп. — Через ручей не перелезть?

Сатар испуганно дёрнулся, отскочил.

— Я тебя не трогал! — закричал он.

— Так и я тебя не трогаю, — благодушно объявил Торп. — Я помочь хочу. Тебе что, на тот берег надо?

— На тот свет! — огрызнулся немощный маг.

— Ладно тебе. — Торп привычно шагнул в ручей. — Давай перенесу. Только шею не трожь, а то знаю я тебя.

— Тебе нельзя на тот берег! — всполошился колдунишка, но тут же сник: — А хочешь, так пошли. Всё равно уже опоздали.

— Куда опоздали-то? — спросил Торп, поставив Сатара на сухое и выдирая из ила увязшие ноги.

— Говорил же — на тот свет. Великие боги решили покинуть наш мир, и всем магам, и колдунам, и ведьмам велено собраться в неком тайном месте, чтобы уйти вместе с ними. А я, самый искусный из всех, — опоздал! Это ты виноват, сломал посох, а без него мне не всякая дорога откроется.

— Нечего было душить, — мрачно возразил Торп. — Ну да ладно, дело былое. Пошли, может, ещё и не опоздал. Заодно и я на твоих богов погляжу.

— Да ты что? — вновь вскинулся карлик. — Простым людям нельзя на богов смотреть!

«Какой я тебе простой», — вздохнул было Торп, но промолчал, а оглянувшись, увидел, что Сатар покорно топает следом.

Странным образом Торп не узнавал привычных мест. Вроде бы осинник кругом должен быть, за ним — покосные поляны, а тут всё больше берёзы мельтешат, а потом рябина пошла, да так густо, словно нарочно сажена. И ягод на ней — не обобрать. Надо будет после первых морозцев баб снарядить за рябиной. Вот только почему он прежде тут не бывал? Неужто это та самая Блазная роща, о которой старики в Рамеше толкуют, будто есть тут такое место, где волхвы собираются, а обычному человеку туда пути нет? Значит, не брешет лесовик.

Додумать мысль до конца Торп не сумел, потому что роща оборвалась истоптанной тропой, и перед Торпом открылась поляна, посреди которой горбатился гранитный утёс. Там на саженной высоте к серому камню был прикован человек. Очень знакомый человек, тот, в честь которого Торп назвал одного из своих сыновей.

На скале висел Ист.

* * *

Лесному карлику вообще жилось несладко, а после того, как сгинул хозяин, так и вовсе захилел Сатар. Хотя и прежде в добром теле ему бывать не приходилось. Как бы ни хвастал гном, объявляя древнего бога своим хозяином, сам Хийси о таком и не слыхивал. Но всё-таки в иные времена у одичавшего колдуна была цель, особенно когда он подслушал разговор Хийси с беглым мужиком. Тогда и отправился Сатар в путь, желая проследить, чтобы наказ бессмертного был выполнен в точности. Даже когда Хийси сгинул, Сатар не остановился, находя горькое удовольствие в служении умершему богу. Сам Сатар, как и всякая лесная нечисть, и жить не жил, и умереть не умел. Коптил небо, не очень понимая, что с ним творится.

А потом лесовик и вовсе перестал понимать, на каком он свете. Глупый мужик, за которым Сатар приглядывал, взбунтовался и побил природного мага, изломав единственную по-настоящему волшебную вещь. Хотя это ещё можно было понять, на Торпе как-никак лежала печать великого бога — благословение или проклятие — в этом Сатар не разбирался. Но затем Торп, вроде бы прекративший свои странствия, неожиданно встретился Сатару на волшебной тропе, по которым люди ходить не умеют.

Карлик, вздыхая, тащился позади мужика, мучительно пытаясь понять, что же такое творится вокруг и что он, всемогущий Сатар, должен делать при таких неясных обстоятельствах.

Камень и прикованного человека Сатар увидел на секунду позже Торпа, когда уже поздно было предпринимать хоть что-то. Торп, идущий на пять шагов впереди, успел живо вспрыгнуть на уступ и, ухватив за край цепи, рвануть её на себя. Сатар на такой поступок не решился бы никогда. Сколь ни был туп лесной коротышка, но ужасный Глейпнир он узнал. Немыслимо — посягнуть на такую вещь, созданную даже не одним богом, а несколькими богами разом. И однако, грубый мужлан проявил к святыне ничуть не больше почтения, чем к магическому посоху Сатара. В Торпе не было и намёка на магию, которую чудесная цепь могла бы обратить против нападающего. Торп просто рванул цепь руками, и та порвалась, как всякая тонкая цепочка, если её дёрнет сильный человек. В мире, лишённом богов, почти не осталось магии, и волшебная цепь потеряла своё значение.

Ист от рывка покачнулся, однако спрыгнул вниз сам, не облокотившись на плечо Торпа.

— Ты что наделал?!. — привычно захныкал Сатар.

— Отстань, — зло отмахнулся Торп. — Помоги лучше человеку!

— Это не человек! — В голоске лесовика звучал неподдельный ужас. — Это бог!

— Это мой командир! — отрезал Торп. — Командир — он, конечно, царь и бог, но не до такой же степени.

— Спасибо, выручил, — проговорил Ист, растирая ладонями ноющие, изжаленные кровососами плечи. Теперь, когда Ист был на свободе, комары немедля стали облетать его стороной.

— Кто ж это тебя? — Торп кивнул на валун, с которого жалко свисали остатки некогда всесильного Глейпнира.

— Нашлись приятели.

— Не вернутся? — Торп, видя, что бывший начальник не расположен беседовать, был краток, лишь проверил, легко ли вытаскивается припрятанный нож.

— Не вернутся, — со значением протянул Ист. — И захотят — не вернутся.

— Вот и ладно, — не вдаваясь в подробности, произнёс Торп и успокаивающе добавил: — А хоть бы и вернулись, неужто мы с тобой вдвоём не отмашемся? И не в таких переделках бывали.

— Ты с ума сошёл! — просипел за спиной бледный Сатар. — Говорю тебе, бог это! Бессмертный! На колени падай!

Торп с сомнением оглядел мужицкий наряд Иста, потёр лоб, соображая, что только что Ист висел на стенке как есть нагишом, покачал головой, повернулся к гному:

— А сам чего не падаешь?

— Мне можно и не падать, я маг.

— Значит, и мне можно. Я же тебя бил, хоть ты и маг.

Ист рассмеялся:

— Будет вам. Ты лучше расскажи, как твоя жизнь течёт? Лет шесть, кажется, не видались, а то и семь…

— Да так, — уклончиво ответил Торп. — Пристал тут неподалёку.

— Проклятие на нём, — съябедничал Сатар. — Хийси наложил. Ему бродить положено без отдыха, а он на одном месте уже шесть лет сиднем сидит.

— Уймись, — оборвал Ист. — Нет на нём никакого проклятия. Уж я-то знаю. Учитель не такой человек был, чтобы ни за что проклинать.

— Он был бог!

— Ну бог, не всё ли равно. А что учитель долгую жизнь Торпу послал, так Торп сам того просил, чтобы суметь счастье найти. Хийси всегда по-простому делал: что у него просили, то и давал. Старик сам не умничал и мудрецов липовых не любил. А если к нему шли с открытой душой да без задней мысли, то и он зла не делал.

— Вот оно как… — Торп поскрёб в затылке. — А я и не искал счастья-то, впустую по свету бродяжил. А теперь и вовсе на хуторе осел. Куда мне теперь за счастьем переться? Детей у меня четверо, и жена на сносях. Ей рожать со дня на день. — Торп замолк и убито добавил: — А сегодня внучка родилась. Не пойду я никуда, хоть убейте.

— Да кто тебя гонит? — произнёс Ист. — Только, ты знаешь, боюсь, что теперь твоя жизнь переменится, и ты начнёшь стариться, как все люди.

— Вот и славно. — Торп был совершенно спокоен. — Я же говорю, внучка у меня сегодня родилась. Глупо было бы: внучка растёт, а я ничуть не меняюсь. Старик Хийси слово сдержал, хоть я ни о чём и не просил. А что долго ходить пришлось, так маленькому человеку счастье найти так же трудно, как самому знатному кёнигу. Вернусь домой, буду ковыряться в земле, жизнь свою по вечерам Лельке пересказывать. Малые любят сказки-то. А ты захочешь, так заходи, покуда я жив.

— Спасибо. — Ист посмотрел в глаза Торпу и признался: — Завидую я тебе.

* * *

Бог, маг и человек шли по тропе, что когда-то вела на небо.

— Мне туда, — кивнул Торп. — Я тут неподалёку на заимке живу. Если сразу не найдёшь, в Рамеше спроси, там всякий покажет.

— Спасибо, — поблагодарил Ист.

Торп свернул налево и скоро скрылся за кустами. Уходя, он всё ускорял шаг, и было видно, что думает он вовсе не о богах и магах, а о доме, где за этот час, поди, накопилось немало новостей.

— А мне куда? — жалобно спросил Сатар. — У меня-то дома нет.

— Как это нет? — удивился Ист. — У малой землеройки и то нора есть, а у тебя нет?

— Не нажил, — пожаловался лесной гном. — Сколько лет живу, а не научился. А в звериных норах — теснота и вонища.

— Учителя дом занимай, — распорядился Ист. — Знаешь, где Хийси жил?

— А можно? — затаив дыхание, спросил лесовик.

— Можно. Только лес береги, старик любил этот лес.

— Да я… — Сатар стукнул кулачишками в грудь, — никто не посмеет! Только мне бы — посох, а то прежний сломался.

— Вот ещё. — Ист покачал головой. — В лесу с огнём баловаться… Обойдёшься без посоха.

Огорчение на мордочке гнома было так велико, что Ист пошарил кругом себя, добыл ракушку, некогда полученную от Амриты, и протянул Сатару:

— На вот.

— Это что? — спросил коротышка, жадно схватив подарок.

— Раковина Амриты. Девушки любить будут.

— Ну… зачем мне… — протянул Сатар, но раковину спрятал.

— Больше у меня ничего нет, — пояснил Ист, вспоминая ушедшего Торпа. — А вот твоя дорога. Счастливого пути.

Сатар усеменил в далёкие снегардские чащобы, Ист остался на перепутье один.

Эпоха кончилась. Идти было некуда.

Колодезь

Авторское предуведомление

Перед вами странная книга — фантастический роман, в котором автор старался по мере сил соблюсти историческую правду, причём ради самой правды, не обращая внимания на конъюнктуру момента. А ведь давно известно, что история — это политика, опрокинутая в прошлое, а правда — колет глаза. В результате большое количество людей может быть обижено и даже оскорблено моей книгой. У них я заранее прошу прощения. Правда, господа, ничего, кроме правды!

Семнадцатый век был суровым и жестоким временем, об интернационализме и дружбе народов в те времена почти никто не думал, и люди не стеснялись в выражениях, хуля своих соседей. Большинство ругательных словечек взято мною из подлинных документов того времени, лишь кое-что смягчено. К тому же следует помнить, что многие слова, ныне считающиеся оскорбительными, прежде такими не были. Матерные слова можно встретить и в сочинениях протопопа Аввакума и патриарха Никона, в письмах Алексея Тишайшего и много ещё где. А вот в письме запорожцев султану, написанном специально, чтобы оскорбить адресата, ни единого матерного слова нет.

То же самое можно сказать и о слове «жид». В ту пору оно обозначало всего лишь национальную принадлежность и не имело ни малейшего признака недоброжелательства. Автор книги — русский, хотя в моих жилах есть малая толика еврейской крови. Как ни крути, но все люди в самом прямом смысле слова — братья, и, оскорбляя чужих предков, ты обязательно плюнешь в себя самого. Автор не хотел никого оскорбить, и если обидел кого ненароком, то ещё раз просит за это прощения.

Теперь немного о нравах. «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный» всегда оборачивался межнациональной резнёй. Движение Богдана Хмельницкого сопровождалось небывалыми еврейскими погромами, Разин целыми аулами вырезал татар и калмыков, те в свою очередь срывали гнев на безоружных русских мужиках. Что делать — такое было время.

Я понимаю, что берусь разрушать привычный образ сусальной Руси, но ведь очевидно, что наши предки были так же жестоки и вероломны, как и их соседи. Иначе они просто не выжили бы. Семейный быт отнюдь не отличался мягкостью, достаточно заглянуть в Домострой, чтобы убедиться в этом. Ныне эта книга кажется средоточием всего непригожего, а ведь в ту пору она унимала от самых мерзких проявлений тогдашней жизни. Естественная тяга человека к полигамии в христианской России принимала уродливые формы снохачества, судебные журналы XIX века переполнены подобными делами, в XVIII веке об этом уродстве гневно писал Ломоносов. Думаю, что и в XVII веке дело обстояло не лучше.

Недоумение может вызвать и написание в романе некоторых слов. В первую очередь это касается имени Христа. До 1654 года официальная русская церковь писала его: «Исус». Староверы пишут так до сих пор. «Умрём за единый аз!» — призывал Аввакум. В зависимости от чьего имени идёт рассказ, употребляются разные написания. Герой романа покинул родину задолго до Никоновых новин. Неудивительно, что он читает «Верую» на староверческий лад. В ту пору это было единственно возможное чтение. Никакого иного подтекста здесь нет.

В русской грамматике в середине предложения с заглавной буквы следует писать только имена собственные. Положение изменилось в Петровскую эпоху, когда появилась масса переводов с немецкого языка, в котором все существительные пишутся с заглавной буквы. В книгах того времени можно найти такие «имена собственные», как: Испанцы, Немцы, Дикари и даже «поганые языческие Боги». С тех пор установилась дурная традиция в угоду политиканам некоторые слова писать с заглавной буквы: Государь Император, Генеральный Секретарь, Православная Церковь, Коммунистическая Партия и т. д. Автор решительный противник подобного лизоблюдства. Когда мы пишем существительное «бог» с заглавной буквы, то либо пишем по-немецки, либо подразумеваем, что это имя собственное. Автор — убеждённый атеист и потому все подобные слова пишет со строчной буквы. Исключением является слово «Аллах». Русская ментальность и тогда, и сейчас подразумевала, что это Имя мусульманского бога, вполне отличного от бога христиан. Подобное суждение, конечно, неверно, но против менталитета не попрёшь. Пусть будет имя собственное.

И наконец, слово «украина». В русском языке семнадцатого века это обычное существительное. В Российском государстве было немало украин: украина Терская, украина Сибирская и т. д. Примерно в это же время казаки Малороссии, желая подчеркнуть принадлежность своего края к России, стали называть его просто Украиной. Таковы факты. Если я обидел ими патриотов нынешней Украинской Республики, то третий раз покорнейше прошу меня простить.

В любом случае главным в романе является итог, к которому вместе пришли автор и его герой.

Часть 1

И укорял народ Моисея и говорил: дайте нам воды пить.

И сказал им Моисей: что вы укоряете меня? что искушаете Господа?

Исход, гл. 17, стих 2

И возгласят обитатели огня к обитателям рая:

Пролейте на нас воду или то, чем наделил вас Аллах!

Они скажут: Аллах запретил и то и другое для неверных.

Коран, сура 7: Преграды, аят 48

Пророк Магомет словом своим освободил находящихся в дальней дороге от особой пятничной молитвы. И всё же, едва наступил урочный час, Муса знаком остановил караван и, расстелив коврик, опустился на него, обратившись лицом в сторону святого города Мякки. Милостив Аллах и воистину даёт тем, кто просит.

Семён отошел в сторону, чтобы лежащие на песке верблюды прикрывали его от творящих молитву бусурман. Прости, господи, что за народ негодящий!.. Сейчас бы идти и идти, пока жара спала, а тьмы ещё нет, а они намаз творят. Только выручит ли молитвенное стояние посреди страшной пустыни Руб-эль-Хали? Тут вернее самому не плошать. Боже правый, боже крепкий, боже сильный, помилуй мя.

Пятый день малый обоз ыспаганского купца Мусы пробирается сыпучими песками. Хоженые тропы лежат далеко на юге, но там сейчас пути нет: оманский владыка повздорил с турецким султаном, самого себя султаном нарёк и загородил караванные ходы, мня задушить всю индийскую торговлю. Теперь мимо нагорья, где и воду в пересохших вади можно сыскать, где растёт верблюжье лакомство — зелёная хада, — не пройдёшь. Хороши оманские финики, да и колья у султана остры. Только попадись торговый человек на юг от Маската — как раз угадаешь в зиндан, а там и на кол — услаждать последним стоном нежные ушки султанских жён.

Султану турецкому да султану делийскому от тех прегордых оманских мнений ни жарко ни холодно — индийская торговлишка уж сто лет как морем идёт и всё больше португальским да аглицким торговцам попадает, а вот купцам хорасанским да ыспаганским, что по всему мусульманскому миру караваны водят, вящая погибель наступила. Не пройти в Йемен, не продать белых ослов и дорогих беговых верблюдов, не вынести на базар тюки с цветными иракскими муслинами и прозрачной кисеёй, не переслать тяжёлого груза красной меди и оловянных слитков, не протащить, спрятав на груди, мешочка с розовым бахрейнским жемчугом. И назад не провезти ни ладана, ни благоуханной мирры, ни ароматного кофе, выращенного на горных террасах, ни лучшего в мире арабского золота, ни тиснёных кож, ни кривых садрий с роговыми рукоятями и палевым узором закалки, что струится вдоль лезвия. А не станет торговли — не будет и барыша. Как с этим торговцу смириться?

И вот Муса, ыспаганский гость, очертя голову и положившись на милость Аллаха, рванулся ходом через адскую пустыню, страховидную преисподнюю, где и саламандра огнём сгорит, и ехидна иссохнет.

Сначала шли обычным путём: отправились из Басры и через три недели были в Даммаме, арабском посаде, что лежит против Бахрейна. Там для идущих сухим путём купцов ярмарка бывает. На торгах по дешёвке прикупили всякого товару — конкурентов нет, и цены стоят низкие. А куда с этим товаром деваться? Так и соблазнил шайтан Мусу идти прямиком.

Первые три дня шли солончаками. Песок от соли слипся, будто морозом схвачен, поверху — ломкая корочка. Пыль на губах горькая, и что в рот ни возьмёшь — всё горьким кажется. Потом почва стала хрящевата, неровными голышами усыпана: идти по ней — великая тягота. Зато воду нашли — колодец Каламат-абу-Шафра. Там верблюдов поили и снова в путь тронулись.

А теперь идут, и конца-краю не видать песчаному окияну. Волной песок подымается, с волны под гору идёт. Полдня на этот вал сыпучий ползёшь и веришь, что перелезешь гребень, а за ним глубокий провал, ископыть великая, след проехавшего исламского богатыря. Где ударил копытом могучий конь Тулпар, там разбросан мёртвый песок на два и на три ашля в глубину, и на дне бьют медовыми струями ключи, дрожат пальмы перистым листом: фард, халас, ханаизи — слаще фиников нет.

Но одолеешь один бархан, а за ним второй, точнёхонько как первый: жёлтый песок выглажен ветром, и рябь по песку пущена прям как в пруду. Потом красный песок пойдёт — ровный, улежалый. На нём верблюжья колючка прозябает: торчат из песка хрусткие корявины — живые ли, мёртвые — не понять. На галечниковых регах разбросаны колючие подушки каперсов и манны. Зимой, когда прохладный шемаль порой приносит дожди, сухие ветки наливаются соком, взбухают зелёными почками. Арабы каперсы едят, а весной присохшей манной пробавляются. И Семён вместе с ними ел. Поначалу странно казалось, а потом привык. Даже к саранче, кузнечику сушёному, и то привык. Человек — тварь живучая, ко всему привыкает.

Другого произрастания в пустыне нет, а звери водятся, но тоже прескверные, бесовы твари: скорпионы да фаланги ядовитые. Редко когда проскачет прыгучая песчаная мышь — тушканчик, да метнётся за ним фенёк — серая лисичка с большими ушами. А всё красным песком идти веселее, в пустыне и скорпиону рад.

Зато уж когда белый песок начнётся, чистый, словно скалкой раскатанный, тут уж верблюда за повод хватай и поворачивай обратно, иначе ждёт неминучая гибель. Зыбь там, топкое место, бахр-эс-сади. Утянет путника в сухой песок как в трясину, и до самой архангеловой трубы никто его уже не узрит.

Семён сидел, привалясь к верблюжьему боку, смурно глядел на урезанный барханом окоём. От верблюда тянуло густым смрадом, но Семён не отодвигался — принюхался давно, за столько-то лет.

Молельщики бормотали неразборчиво, слитным гудением, словно пчелиный рой. Семён, не слушая, безотчётно повторял в уме их молитвы. Любят мусульмане молиться в голос, напоказ: тут и не хочешь, а все их моления вызубришь. Ох, грехи наши тяжкие! Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, боже, твоею благодатию.

Солнце перед закатом мутное, изгоревшее за день, уже не палит как в полдень, и жар идёт только от нагретого песка. Дышать тяжко, будто перед грозой. Только дома грозою земля умывается, воздух свежеет, а здесь от Аллаха такой милости не дождёшься, зря Муса глотку дерёт.

Рассеянный взгляд отметил вдали какое-то шевеление. Семён сначала не вник, продолжал думать о своём, но потом встрепенулся, поднял голову, всматриваясь, испуганно перекрестился. Никак накаркал: посылает Аллах дождичка — с громом и молниею, да только без водицы. Край неба почернел, стеной задрался и замер как бы в неподвижном ожидании. Но тому, кто разбирается, ясно: спокойствия тут нет, а одно помрачение чувств. Ещё минута, и налетит песчаная метель — самум. Господи, помилуй рабов твоих! Пеняйте, правоверные, Аллаху и пророку его Магомету!

Семён вскочил, заставил подняться верблюда.

Куда бежать? Где прятаться? Раз в жизни видел Семён гнев восточного бога, чудом выжил в прошлый раз и теперь не знал, как поступать перед лицом жгучей смерти.

Многолетняя привычка повелевала молчать, покуда хозяин выстаивает молитву, но всё же Семён не выдержал и закричал:

— Буря!

Муса, молитвенно сложивший руки у груди, и ухом не повёл в ответ на крик раба, но мавла Ибрагим, чернокожий абиссинец, обернулся и вскочил, нарушив пятничное благолепие.

— О Аллах!

Семён уже бежал вверх по бархану, стремясь уйти как можно выше. Там сильнее ветер, и будет труднее дышать, но тех, кто останется в низине, засыплет песком, когда двинется по ветру недвижная покуда волна. Верблюд колыхал следом опавшими от недокорма боками. Он тоже почуял беду, и его не надо было торопить и понукать.

Тьма на горизонте больше не казалась стеной, она клубилась и не приближалась, а словно взбухала, заглатывая небо и землю. Вокруг было тихо, хасмин — палящий ветер — улёгся, паутинка не колыхнётся, но воздух как бы приготовился взвыть и звенел от томительного ожидания.

Семён обхватил верблюда за шею, уложил на песок, сам повалился рядом, ткнувшись в вонючий верблюжий бок и поджав ноги, чтобы можно было, коли милует господь, со всей силой выбираться из песчаной могилы. Он ещё успел запахнуть лицо краем куфии, а потом сверху обрушился первый удар.

Семён ничего не видел и, сберегая глаза, не пытался подсмотреть. Он лишь услышал нарастающий рёв, словно все джинны, заточённые царём Сулейманом, разом вырвались на волю и бушуют, стараясь сокрушить миропорядок. В первое мгновение Семёна стегнуло ветром, потом он почувствовал, как обжимает тело копящийся вокруг преграды песок.

Верблюд судорожно дёргался, несколько раз порывался встать, но ветер валил его обратно. Семён бился в такт рывкам животины, понимая, что только в заветреннем месте, под прикрытием верблюжьей туши можно умудриться чем-то дышать. А то ни куфия не спасёт, ни густая борода: набьётся пыль в горло, нутро иссушит так, что и червь могильный в тебе пропитания не найдёт — останешься лежать в песке нетленными мощами.

Семён не помнил себя, не понимал уже, что с ним творится, а вскоре и рыпаться перестал, придушенный обжигающим небытием.

Сознание не возвращалось, некуда ему было возвращаться, просто затосковала истекающая душа, и Семён на минуту почувствовал, что лежит плотно зажатый и нет ни воздуха, ни иного поддержания жизни. Тут бы самое время смириться, отпустить душу к отцу небесному, благо что мера страданий перейдена, и нет для него ни боли, ни жары. Мирно отойти можно. Но Семён напрягся зачем-то, заколотился, стараясь разбросать песок. Песок не пускал, однако с одного краю оказалось податливое брюхо верблюда. Туда и устремил Семён свои усилия, словно в самое чрево хотел вползти. Верблюд с хриплым стоном поднялся, и следом родился из песчаной тьмы Семён.

Вокруг следа не было пыльной вьюги. И вообще — никакого следа. Вылизало ураганом пустыню, загладило, заровняло. Стронулись барханы, перемешалась тьма тьмущая песка, но вот кабы знать, как его, песок, различить? А то какой была пустыня, такой и осталась. Только каравана нет: ни людей, ни вьючных животных — никого. Как не жил на свете торговый человек Муса Каюм-оглы из далекого Ыспагана.

— А-в-ва-а!.. — заунывно потянул сзади тонкий голос.

Семён оглянулся. Поодаль сидел на корточках мавла Ибрагим, качался, закрыв глаза, тянул тоскливую ноту — то ли плакал всухую, то ли молился по-своему, по-эфиопски, отвергнутому когда-то Христу.

— Брось, успеешь ещё оплакать, — произнёс Семён, с трудом двигая растрескавшимися губами. — Сейчас надо живых искать и вьюки. Бурдюки должны быть с водой.

— Какая вода? Какие бурдюки?.. Лучше сразу умереть. А-в-ва-а!..

Серый холмик чуть в стороне зашевелился, рассыпаясь ползучими струйками, и следом за поднявшимся верблюдом выполз уцелевший в пляске джиннов купец. Громко всхрапнул, очищая глотку, двумя пальцами распушил крашенную хной бороду, так что набившийся песок осыпал его широкую грудь, и громко, словно не лежал только что заживо погребённый, провозгласил:

— Хвала Аллаху милосердному!

Затем, не меняя выражения лица, закричал:

— Чего расселись, неверные? Товары ищите, верблюдов! Живо, шайтан вас раздери!

Мавла послушно прекратил плакать, и все трое принялись тропить по склону следы, призывая откликнуться живых и отыскивая умерших.

* * *

Всего уцелело восемь человек и двенадцать верблюдов — меньше трети обоза. Нашлось кое-что из поклажи, но ни одного бурдюка с водой отыскать не удалось. А это значит, те, кто выжил, — тоже мертвы, но сначала намучаются как следует на радость злобному Иблису и слугам его.

Словно в насмешку, отыскались кажевасы с пустыми бурдюками. В каждый Муса самолично заглянул, не осталось ли в складках немного воды. Сухи были бурдюки и безнадёжен завтрашний день. А послезавтрашнего дня для них и вовсе не будет.

Можно, конечно, заколоть верблюда, достать пузырь… Но животина два дня не поена и пыльную бурю под песком отлежала; не найдётся в пузыре воды, одна горькая слизь.

— Помолимся Аллаху, подателю благ, — предложил Муса, и правоверные послушно вернулись к прерванному пятничному молению. Поистине, кого Аллах собьёт с пути, для того не найдёшь дороги.

Семён не стал толочься поблизости, а пошёл в сторону, внимательно глядя, не вспучится ли где песок над лежащими телами. Живых найти надежды больше нет, а вот отыскать бы бурдюки с водой, хотя бы пару… Глядишь, и пособит господь доползти к Аль-Джухейшу.

Вскоре плавный изгиб бархана скрыл его от уцелевших, и Семён остался наедине с Аллахом. Небо, обычно лиловеющее перед закатом, сегодня потчевало взор всеми красками торговых шёлковых рядов, от густой вайды до пурпура. Самум ушёл, но ещё много дней пыльный туман будет расцвечивать закаты, блазнить взгляд обманчивыми разливами мелкой воды.

Внизу, на самом дне шакки — узкого провала, разделяющего дюны, Семён углядел какое-то пятно. Вряд ли это кто из их каравана, не успел бы домчать туда испуганный верблюд, скорее лежит на каменистом дне выщербленный валун, или обнажил ветер допотопную постройку: щерится в небо зубец каменной кладки, чудом уцелевший, словно одинокий зуб в стариковском рту. Не раз в своих скитаниях Семён встречал такие развалины, однажды даже монетку подобрал у стены. За тыщу лет она ничуть не заржавела и была как вчера чеканена. Медная денежка с надписью на неведомом, давно умершем языке и крестом на лицевой стороне. Значит, и тут христиане жили, уповая на господа, веруя, что даст им пищу в благовремение, а получили только песка на могилы мерою доброю, утрясённою, нагнетённою и переполненною. А может быть, прав Ибрагимка, когда врёт, будто был здесь рай земной, а после согрешения Адамова в гневе выкорчевал господь сад, порушил строения, солью и песком засыпал, чтобы памяти не осталось от прежней лепоты. А потом отдал проклятые места на поругание язычникам. Боже, милостивый буди мне, грешному.

Хотя до странного пятна оставалось саженей двести, Семён пошёл вниз. Ясно, что нет там ничего, а не посмотришь — покою не будет. Изноешься, думая о брошенных бурдюках.

Подойдя ближе, остановился, склонил покрытую голову.

Словно в насмешку, пески Эль-Джафура отдёрнули перед ним завесу будущего, показав, что вскоре станется и с теми, кто уже схоронен под слоем пыли, и с теми, кто скоро ляжет туда.

Колючий песок ещё не стёр с костей высохшую плоть, и мертвец лежал перед Семёном во всей своей загробной красе, обняв чёрной сморщенной рукой провалившийся круп коня. Должно быть, знатен был умерший, велик при жизни своей, и конь его даже сейчас поражал тонкой стройностью бабок и горделивым изгибом шеи. А ныне сгрудились погибшие у ног Семёна, ничтожней стервятника и ползучего гада, и даже прахом рассыпаться не попускает им господь.

Семён наклонился, безо всякого страха заглянул в пустые глазницы. Чего пугаться-то? Скоро сам так же ляжешь. Только вместо парчовых отрепьев будут висеть на костях обрывки простого бурнуса.

А богат был покойник, ничего не скажешь… как же занесла его нелёгкая сюда, в смертный край? Может, как и Семён, с караваном забрёл, а может, закинула давняя, позабытая война. Всадник-то не пустой встретился, при оружии…

Семён осторожно потянул украшенную золотой насечкой рукоять, что торчала из-под локтя лежащей мумии. Секунду рукоять не поддавалась, словно мертвец не хотел отдавать меча, но затем клинок вынулся из ножен, радуя глаз мелким узором, подобно змее, сменившей кожу и спешащей за первой в новой жизни добычей.

Затаив дыхание, Семён поднёс клинок к глазам. Он не думал о том, где стоит и что недолго ему владеть этой саблей. Сейчас он любовался клинком. Металл был неказист, серовато-жёлт и, где-то за пределами зренья, испятнан крапинами и паутинными завитками, незаметными — серое на сером. Но для того, кто понимает, нет вещи драгоценней. Что там золотая насечка, что ножны, изукрашенные дорогими каменьями!.. Главное сокровище — невзрачная серая полоса, несущая смерть супротивнику. Такие сабли во всём подлунном мире наперечёт. Это не дамасская сталь — хитроумная подделка, что в такой цене у незнающих западных купцов, и даже не сорокоструйный персидский булат «кирк-нердебан», где серые нити тянутся вдоль клинка, словно расчёсанные гребнем. Персидской работы оружье Семён видывал и даже в руках держал. Спору нет: добрые клинки мастерит шахов оружейник Асадуллах, но эта получше будет. Ни в Кандагаре, ни в Ширазе такого делать не умеют, только в Кашмире варят серый булат, и случается, знаменитый мастер годы тратит на одну такую саблю. Зато и сноса ей нет. На пробу владелец рубит саблей железные гвозди, а потом роняет на лезвие женский волос, и, коснувшись незатупившегося острия, он сам, под тяжестью своей, распадается на части.

Знатнейшие из знатных мечтают об индийском булате, а достался он ыспаганскому невольнику, русскому мужику Семёну Косорукому. Хотя и мужику кой-что ведомо: недаром пять лет обучался военным премудростям в анатолийской школе аджами огланов, откуда султан набирает янычар для своего личного булука. С полувзгляда угадал Семён, что послал ему Аллах за день до мучительной смерти.

И хотя не с кем биться в пустых песках, а неверному рабу и простого ножика иметь не велено, не то что сабли, но, раз ухватив ловкую рукоять, Семён уже не мог расстаться с оружием. Сухая смерть — это как Аллах решит, а сабли он не отдаст.

Семён осторожно попытал клинок: верно ли так гибок, как говаривал однорукий учитель Исмагил ибн Рашид? Сабля послушно согнулась кругом, и в рукояти нашлось углубление, куда можно вставить остриё, обратив оружие в пояс. Семён отпустил руку, клинок с певучим звуком распрямился, готовый к бою.

С такой вещью в руках и умирать не надо. Жаль, и самой острой саблей не выбить воды из сухого песка.

Семён скинул бурнус, поверх рубахи и шальвар обогнул саблю, так что наведённый золотом крыж обратился в подобие диковинной пряжки, и намотал сверху полотняный пояс. Вот и скрылась сабля под бедным рубищем, как не было. А дорогие ножны, золото да яхонты пусть остаются, где лежали. Кому они тут нужны, разве что демонам преисподним.

* * *

Муса всё ещё выстаивал на коленях перед непреклонным богом. Счастливы верующие, которые соблюдают свои молитвы. Это они наследуют рай, и в нём они пребудут вечно.

Верно, и Муса оставил земное, возжелав садов, где внизу текут реки. Так пусть радуется своей сделке, которую заключил с Аллахом. Ведь это — великий успех! Так сказал Магомет в песне о покаянии.

Семён вернулся незамеченным и опустился в длинной тени верблюда.

Завтра умирать, а у Семёна на душе спокойно, словно только что жизнь к добру повернула. И только увидав хозяина, понял Семён, чему радуется. Сегодня отдал Аллах ыспаганина в Семёновы руки, и плевать, что всего на день можно укоротить зловонную жизнь Мусы. Но раз уж въявь подошла гибель, то прежде в её глаза насмотрится рыжебородый купчина. Теперь, когда бёдра отягчает булат, шестеро караванщиков не станут преградой меж Семёном и жирным кадыком Мусы Ыспаганца.

Семён приподнялся на локте, чтобы наполнить взор видом обречённого хозяина. Муса, окончивший беседу с богом, всё ещё стоял на коленях. Истовое лицо было тёмно, как у человека, обманутого в ожиданиях. Руки Муса держал ладонями вверх, и на дрожащей ладони Семён различил блеск серебра.

Что за диво? С каких пор правоверный мусульманин молит Аллаха с деньгами в руках? Или и впрямь вздумал Муса заключить сделку со всевышним?

Тяжело вздохнув, купец спрятал монеты, поднялся и сказал:

— Отдыхайте, правоверные. Завтра рано выйдем.

Что ж, завтра у Мусы ещё будет день. Грешно было бы убивать его сейчас, лишив завтрашних мук. Завтра вечером, не раньше, обнажит Семён свою саблю.

Семён склонил голову на песок. Войлок, который служил постелью, тоже пропал, ну да это не беда, здесь и ночами холодов не случается. Можно переспать и на песке: кто пробовал, тот знает, каков бокам мягкий песочек.

Мавла Ибрагим подсел рядом, испытующе заглянул в лицо:

— А ты, Шамон, молился?

— Молился, — недружелюбно ответил Семён.

Любопытный вольноотпущенник мешал сладким мыслям о близящейся расправе, к тому же Семён вообще недолюбливал мавлу. Ибрагимка рассказывал, будто прежде он тоже был христианской веры, но после того, как взяли его магометане, уверовал в Аллаха, и Муса отпустил его, даровав вольную. Мавле и впрямь жилось куда как легче, нежели Семёну, которого Муса угнетал хуже, чем хозяйка гнетёт солёные грузди. Но рассказам о христианстве Ибрагима Семён не доверял: какой же он христианин, когда чернее чёрта? Правда, в Йемене, в несторианской церкви арапов куда как много, но то вера не настоящая, они и троицы святой не знают. И всё-таки пример мавлы вечным искусом стоял перед Семёном.

— Это хорошо, что молился, — неожиданно сказал Ибрагим. — Исса Христос был среди сынов Сулеймана ибн Дауда, христианской молитвы джинны пустыни боятся больше, чем Магометовой. Сам погляди: ты остался, я остался, а других почти и не осталось…

— Ты никак снова веру менять решил? — спросил Семён. — А не помнишь, куда Аллах обещал повести тех, которые уверовали, потом отреклись, потом опять уверовали и вновь отреклись, усилив неверие?

— Я так не говорил! — заторопился мавла. — Я только хотел сказать, что крещение-то осталось, куда оно денется?

— A-а!.. — насмешливо протянул Семён. — А я-то льщусь, что обратил тебя!..

Легко Семёну насмешничалось, и искус пропал: перед костлявой все равны, даже Христос смерти повинен был, хоть и попрал смерть смертью же.

И, не торопясь, с расчётом, Семён так просто, между делом полюбопытствовал:

— Слушай, Ибрагим, а чего это хозяин сегодня намаз не по-всегдашнему творил: сребрениками брякал, будто с Аллахом торговался?

— О-о!.. — прошипел чернокожий. — Это великая тайна! Туареги о ней шёпотом рассказывают, и корейшиты не смеют вслух произнести.

— Верно, и впрямь тайна велика, коли всем известна, — заметил Семён, не боясь, что мавла обидится и умолкнет: болтливость абиссинца была сильнее обид, и при всяком удобном случае он погружался в пучину пустословия.

— Есть среди божьих угодников один, имя которому Аль-Биркер, — начал Ибрагим. — Персы называют его Дарья́-баба́, что значит — водяной старик. Вид его странен, а житьё неведомо. Никто не знает, где он появился на свет и кто были его родители. Но когда Аль-Биркер достиг совершенных лет, враги изгнали его род в пустыню. И там умерли от жажды все его родные: и отец, и мать, и братья, и сёстры, и дяди по отцу, и их дети, и вся родня со стороны матери, и все друзья и дальние родственники, так что в конце Аль-Биркер остался совсем один и шёл по пескам, мучимый солнцем. Но сильней полуденного зноя мучило Аль-Биркера неутешное горе. И тогда встал Аль-Биркер, праведный перед Аллахом, и произнёс такие слова: «Когда бы здесь появился чистый колодец, я бы не стал из него пить, пока не напоил всех жаждущих. И если бы волей Аллаха открылся свежий родник, я бы не коснулся его губами, покуда есть на свете гибнущие без воды». И Аллах услышал слова праведника и разверз перед ним грудь пустыни, показав реки, что текут внизу, и подземные источники. И Аль-Биркер спустился и зачерпнул воды, но не стал пить, а понёс людям, молящим о спасении. С тех пор он божьим соизволением носит по миру воду. Дарья́-бабу́ видали не только здесь, но и в Сирийской пустыне, и средь песков Большого Нефуда, и в знойной Сахаре, и на солончаках Деште-Кивира. Всюду, где люди страдают без влаги, является святой Биркер и приносит холодную воду подземных рек. Несчётное число лет прошло с тех пор, мир изменился, и даже языка святого угодника никто уже не понимает, но до сих пор Аль-Биркер не может напоить всех людей, сколько их есть на свете. Велик труд его перед Аллахом и несомненны заслуги, ибо сам Дарья́-баба́ не выпил ни капли из той воды, что он носит людям…

— За что же такое проклятие? — не выдержал Семён. — Так и последнего грешника наказывать жестоко.

— На святом водоноше нет проклятия, — поправил Ибрагим. — В любой миг может он вдоволь напиться воды и уйти в сад блаженства, где давно приготовлено ему место среди избранных. Но он продолжает своё дело, получая малую плату: один дирхем за полное ведро воды. В городе в базарный день вода стоит дороже. Никогда Дарья́-баба́ не просил денег и никогда не брал больше чем один дирхем. Люди сами кладут монету в пустое ведро, чтобы это серебро свидетельствовало перед Аллахом о достойных делах.

— Хорошая сказка, — сказал Семён. — Сладко будет вспоминать её, подыхая на солнцепёке. Жаль, правды в ней мало.

— Не смей так говорить! — вскинулся мавла. — Всё правда! Я об Аль-Биркере ещё дома слыхал.

— Мы с тобой на пару пятнадцать лет песками бродим, — сказал Семён. — Так почему ни разу допрежь водоношу не видели?

— Прежде крайнего случая не было, а теперь он подошёл. Вот и молится хозяин с серебром в руках: зовёт Аль-Биркера.

— Ну что ж, пусть зовёт, — сказал Семён, положив руку на пояс, где твердел согнутый булат. — Поглядим, поможет ли ему водяной старик.

* * *

Едва утро разукрасило пески в цвета фламинго и магнолии, обречённый караван тронулся в путь. Надежды добраться к колодцу не было, но всё же, пока человек идёт, он жив. А Семёном двигало ещё и радостное любопытство: посмотреть, как станет умирать Муса, полтора десятка лет водивший его в ошейнике раба.

Но Муса шёл неутомимо, словно не поднималось на небосклон яростное солнце, от которого не было защиты и спасения. Даже дневной остановки не позволил ыспаганец, и два верблюда пали, а один из людей умер, сожжённый солнцем, и труп его остался позади.

И вновь настал вечер, а поскольку не было у людей никакого пропитания и не могли они ни приготовить мягкую джерату, ни заварить терпкий гирш, возвращающий силы усталым, то оставалось им уповать на неизреченную волю Аллаха.

— Помолимся Аллаху милосердному, — приказал Муса, распустив на брюхе широченный поясной платок — бельбаг — и расстилая его вместо пропавшего молитвенного коврика.

Семён привычно двинулся прочь. Ему хотелось ещё раз полюбоваться своим сокровищем и окончательно назначить: сейчас брать Мусу или позволить ему прожить ещё ночь и порешить при свете дня, когда меньше верится в смерть и тошнее умирать.

Но уйти не удалось. При первом же Семёновом шаге Муса зыркнул недобрым оком и, щеря почернелые от шербета зубы, проклекотал:

— Куда наметился, свиное ухо? Здесь стой, со всеми вместе. Аллаха молить надо, чтоб живыми из песка выйти.

— Я не мусульманин, — покачал головой Семён, — Магомета не знаю и молитвам вашим не учён. Верую во единаго бога отца, вседержителя, творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго господа Исуса Христа, сына божия, единородного, иже от отца рождённаго прежде всех век. Света от света, бога истинна от бога истинна, рождённа, несотворённа, единосущна отцу, имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от духа свята и Марии девы, и вочеловечшася…

Семён размеренно произносил с детства знакомые строки. Сухие слова падали с губ и пропадали, непонятые бусурманским ухом. Но одно было ясно: непокорствует раб перед своим господином, творя злые речи и обращая знамения Аллаха в насмешку. Это о таких сказал пророк: «Смиряйте их и ударяйте!» А здесь, перед лицом смерти, смирять непокорного можно только смертью. И Семён, как бы невзначай, положил руку на пояс, готовясь к давно лелеемой битве. Что же вы, верные, ступайте, возьмите раба, если прежде он не возьмёт у вас остаток жизни.

Но Муса, скривившись, будто соку хлебнул от незрелого граната, всё же не ударил Семёна и не крикнул ничего, а произнёс согласно:

— Молись, Шамон, Иссе-пророку, деве Марьям — молись как умеешь. Не даст Аллах воды — завтра все умрём. — И, отвернувшись от Семёна, грузно опустился на коврик.

Секунду Семён стоял недвижно, затем тоже преклонил колени на горячем песке.

— Бисмаллаху рахмону рахим!.. — заголосили мусульмане, и Семён в мыслях вторил им:

Отче наш, иже еси на небесех…

Немилосердное аравийское солнце клонится к вершинам барханов, калит пересушенную землю, плавит мысли, высушивает разум, готовя путника встречь злому ангелу Азраилу. Это на Руси солнышко жизнь обещает, а здесь — смерть. Плывёт перед глазами песчаная степь, переливается зноем, дрожит в миражном мареве, сплетается изумрудными струями, будто речка звенит, перебирая на перекате гальку.

— …Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Не надо хлеба, воды глоток: смочить шершавый язык, ободранное песком горло… Ныне и впрямь остаётся ждать Аллахова угодника, баснословного Дарья́-бабу́. Только где его найдёшь в нынешнем веке, где токмо прелесть, и тля, и пагуба…

— …Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Яко твое есть царство, и сила, и слава во веки. Аминь.

— О-омин! — нестройно завершили бусурмане свою ложную мольбу.

И словно стон пронёсся над склонёнными людьми, полувскрик-полувыдох, словно сама пустыня вздохнула, и заплакали хищные дэвы и джинны, удаляясь в страхе от мест, где справедливо почитали себя владыками. Жаркий воздух сгустился, искрясь слюдяными блёстками, взвихрился бегучими смерчиками песок, и из пустого места ступила встречь молящимся человеческая фигура, дрожащая и прозрачная, как полуденный мираж. Видение сделало шаг, наливаясь плотью, и Семён воочию увидел перед собой Аллахова угодника. Седой старичок, нездешне, до невозможности знакомый: в лаптях, пестрядинных портах и драном армячишке стоял под аравийским небом, держа в руках две бадейки, полные чистой, студёной колодезной воды. И ангел смерти Азраил шатнулся прочь, отогнанный волшебным водоношею.

— Пейте, добрые люди, — сказал старик, ставя вёдра перед Мусою.

Муса не глядя протянул назад руку, щёлкнул пальцами. Немедленно явились бурдюки с широко развёрнутым горлом, чтобы капля драгоценной влаги не пропала. Воду мигом перелили, опорожнив диковинную для восточного человека посудину. Тонко дзенькнули серебряные монеты, упав на деревянное дно.

— Хвала Аллаху, — перехваченным голосом выговорил Муса.

И только тогда помрачённый Семёнов разум осознал, что Дарья́-баба́ произнёс свои слова по-русски, а сейчас, прямо сию минуту, водяной старик заберёт вёдра и исчезнет навсегда, оставив Семёна здесь, в неисповедимой дали от родных мест.

— Батюшка! — выкрикнул Семён, приподымаясь. — Милостивец родной, не оставь!

Старик вздрогнул, шагнул вперёд, вглядываясь в Семёново дочерна загорелое лицо, не узнавая русского человека под арабским иглем.

— Свой я, православный, тульский! — рыдал Семён.

Караванщики застыли, не понимая чужой речи, но видя несомненное и страшное богохульство в том, что раб и чужеплеменник осмелился дерзновенно нарушить обычай и обратиться к святому отшельнику с безумными и непотребными речами.

Старик подошёл к Семёну, положил прохладную ладонь ему на лоб, потом оглянулся назад, на что-то видимое лишь его взору.

— Успокойся, — сказал он, — сегодня уж поздно, а завтра, за час до заката, я приду, принесу им водички и заберу тебя отсюда. Жди.

Старик поднял пустые вёдра и, единожды шагнув, растворился в зыбком мареве, струящемся от нагретого песка.

Муса медленно повернул свирепое лицо.

— Шакал! — задыхаясь, пролаял он. — Падаль вонючая… Отродье гиены!.. Ты дерзнул?.. язычник, мушкири… грязным языком опорочить посланца Аллаха в ту минуту, когда он требовал торжественной тишины? Я скормлю тебя паукам! Твою печень сожрут скорпионы!

— Откуда тебе ведомо, чего он требовал? — весело спросил Семён. — Или ты уже и по-русски начал понимать? Это же наш человек, христианин! Не тебе судить, чего он хотел. Я с ним говорил, не ты, кровопивец, мне и разуметь, чего он требовал…

Лицо Мусы постепенно наливалось рудным цветом, рука слепо шарила за кушаком рукоять садрии. Этого и хотелось Семёну: ему хватило бы мгновения, чтобы вырвать из-под бурнуса изострённый булат.

Ну же, Муса! Твоя смерть ждёт тебя, поспеши, восстань на раба и получи лютейшее отмщение за все минувшие обиды. И не уповай на милосердную скорую смерть: семижды семьдесят раз будешь умирать на жёстком хряще пустыни.

Рука уже ждала на индийской рукояти, но тут Семёна как дрествой продрало — вспомнил слова чудесного старца: «завтра приду, им водички принесу…» А если не будет к тому времени Мусы и других караванщиков и некому станет чужебесную молитву слать, то сможет ли водоноша слово сдержать? Места тут Аллаховы, и воля его… Нет, пусть уж лучше Муса без отмщения жив останется.

Семён поник головой и, сдержав предерзостный тон, произнёс:

— Дарья́-бабá обещал завтра опять прийти, воды тебе налить щедро, а в плату меня к себе забрать.

Муса смутился, пальцы выпустили рукоять кинжала. Но ронять лицо перед подначальным Муса не мог и спросил спесиво:

— Ты, Шамон, никак бредишь или от жары сбесился? Даже если святой Дарья́ и христианин, то тебе в том что за выгода? Магомет истинно сказал, что лишь немногие из людей писания угодны Аллаху. Все прочие веру позабыли и хуже язычников.

— Эфенди, — сказал Семён, — тебе ли не знать, как верую я?

И Муса сдался, простил рабское глуподерзие.

— Ладно, — сказал он, — до завтра — живи. Если и впрямь Аль-Биркер выбрал тебя, я против воли Аллаха не выступлю. Но если… — Муса не договорил и, отвернувшись от Семёна, склонился над бурдюками, по-прежнему неполными, но теперь обещающими жизнь, возможность добраться до человеческого жилья.

* * *

С утра прежним порядком отправились в путь. Только верблюдов не так гнали, и лица у людей были светлее. Надежда — добрый водитель.

К полудню, когда неможно стало выносить горячее солнце, купец объявил привал. Воды в бурдюках было ещё довольно, но Муса не прикоснулся к кожаным мешкам: днём пить — только нутро мучить.

Семён притулился к верблюжьему боку, закрыл глаза. Взор, намозоленный за день однообразной дорогой, никак не мог успокоиться, представляя под закрытыми веками дрожащие картины, странные, невиданные…

Всякий человек перед сном видит дело своего дня. Когда пахарю, истомившемуся на ниве, удаётся смежить вежды, то бесперечь перед усталым взором комьями рассыпается ораемая земля. Бабе, повалившейся в страдный вечер возле сжатой полосы, вновь представляются хлебные колосья, и рука сама забирает их в жом, чтобы согнуть под иззубренный серп. Даже дети, набегавшиеся по лесу, видят перед сном прошедший день, и никого не удивит раздавшийся вдруг во тьме сеновала голосок: «Ой, девоньки, гоноболь-то какая крупнющая!.. Так бы и брала всю ночь!» И только путнику, шедшему по пустыне, песок не мстится. Воду он видит: озёрную гладь, речные разливы… струи глубеют вдали, играют на мелководье, чистым смарагдом зеленеют в глубине.

Семён в полусонном забытьи тоже видел воду. Мелкие камушки, ил, взбаламученный испуганным раком: пряди тины плавно стекают вниз…

Нет ни знойной Аравии, ни пыли, ни верблюдов… Течёт, омывая память, речка Упрейка, струится между зелёными бережками, пробегает мимо родного села, где, должно полагать, и память о Семёне Косоруке простыла. А Семён вот не позабыл ни речки, ни села. Помнит.

* * *

Сельцо Долгое от Тулы четырнадцать вёрст — исконная вотчина князей Голицыных — встало при речке Упрейке. Сельцо невеликое — полтораста душ обоего пола, да и речка сельцу под стать: тёлке напиться, реке остановиться. А так места знатные — дубравные, липовые. Народ живёт не бедный, у кого руки нужным концом воткнуты. Хлеба сеют мало — только себе прокормиться, а на продажу — лён да конопель, да сады ставят. Тульское духовое яблоко на Москве славно, а вишенье и к царскому столу попадает. Так люд и живёт, хлеб жуёт, и всех печалей — чтоб не замечали ни царь, ни боярин, ни лихой татарин.

До осьми лет Сёмка жил за материной юбкой беспечально. И то подумать, какие горести во младенчестве? Что отец по субботам вины вожжами отсчитывает? Так сам же знаешь, что за дело, — лишнего батька бить не станет. А работа детская весела — сено граблями ворошить, таскать волокушей кошеное с лесных кулижек. Зимами — куделю трепать, матери в помочь.

Батюшка Игнат Савельич крутёнек был, семью держал в кулаке, гулянки возбранял, а сыновей женил рано, чтобы не избаловались. Вечерами собирал домочадцев у света, читал вслух из божественного, Четьи-Минеи, а то душеспасительную книгу Домострой. Грамоте старик Игнат знал изрядно, книги имел, и в зимней праздности учил детей азбуке.

Семья была большая, и Сёмка в ней младшенький — материн любимец. А как средний брат Ондрюха на Дон бежал казаковать, бросив отцовский дом и жену с детьми, так мать и вовсе к Сёмке прикипела. Сёмке то и любо, век бы так жил.

И тут на самый Новый год, на Симеона Столпника — Сёмка ещё в именинниках ходил — отец сказал:

— Ну, Сёма, ты теперь большой, девять лет сравнялось, пора тебя женить.

Сёмка сначала не поверил: думал, шутит отец. А ночью услыхал, как мать плачет, и понял, что правда, — быть к Покрову свадьбе. Поначалу и лестно показалось — взрослый мужик, жениться собрался, а потом на улице встретили его смешки да хахоньки охальные — загрустил женишок. Подошёл к отцу:

— Тятя, ну её к бесу, свадьбу. Неохота мне.

Отец только цыкнул в ответ:

— Молчи, дурошлёп, коли не понимаешь.

А утром разбудил ранёхонько и, усадивши на телегу, повёз в Бородино, в церковь, договариваться о венчании. Так и там Сёмке весь сговор пришлось под окном просидеть, покуда отец с попом беседовали. Поп Никанор поначалу о венчании и слышать не хотел, на отца чуть не криком закричал, стращая мамоною. Сёмка уж занадеялся, что батюшка отцовы планы порушит.

— Какой тебе работницы взыскалось, Игнат? Ты об этом кому другому ври, а мне не смей. Покаялся бы!.. По всей волости о тебе слух идёт. Не для работницы младеня женишь, а для блуда своего бесовского!

— Ты бы, батюшка, не того… — угрюмо попросил отец. — Я хочу по закону, по-божески. А коли нет твоего благословения, так мне ладно и одним весельем. У меня уже всё сговорено. Ты сам посуди, много ли народу у тебя венчается? Кто на хохляцкий манер свадьбы крутит, а кто и по-донски: на площади объявляется, вкруг вербного куста ходит.

— Экой ты скорый, Игнат, в чужом очесе́ сучец искать, — увещевал священник, — допрежь из своего ока бревно вынь. В Малороссии, под ляхами живучи, православному священству большой перевод вышел, а на Дону попа и вовсе не сыскать и строение церковное ставить нельзя, страха ради татарского. Где ж им свадьбы путём играть? Вот и обходятся как умеют. По нужде и закону применение бывает. О том чти у апостола Павла.

— У меня тож нужда, — гнул своё отец. — Дочери замуж разлетелись, баб в дому не стало, как хозяйство вести? Парень скоро в возраст войдёт, всё равно женить надо. Я, перво дело, по закону хочу, по-божески. А уж в долгу не останусь… — Отец принизил голос, забубнил неразборчиво.

— Ох, согрешихом паки и паки! — вздохнул поп, отступаясь.

Венчались на святого мученика Куприяна. В церкви Сёмка впервой увидел свою суженую. Сказалась Фроськой, сиротской дочерью из Болотовки — княжьей деревни в сорока верстах от Долгого. Была Фроська на пять лет старше своего малолетки-мужа. Брат Никита утешил Сёмку, сказал, что это ещё подобру вышло. А кабы десятью годами разошлись молодые, так и вовсе бы жить нельзя.

Свадьба получилась невесёлая. Мать утирала слёзы, шепелявила расквашенными губами. Фроська ревмя ревела, особенно на следующее утро. Старшие снохи глядели испуганно, Никита напился пьян и ругался чёрными словами. Один отец ходил фертом, гордый, словно петух.

Когда наутро Сёмка вышел со двора, его стали парни задирать. Добро бы одногодки, с ними он как-нибудь разобрался бы, а то — большие, орясины стоеросовые.

— Эй, женатик! — кричали, — каково с молодкой спалось? — и, не дожидаясь ответа, заливались скверным, с привизгом, хохотом.

А как спалось? Батька в светёлке ночевал.

С тех пор прилепилось к Семёну прозвище: Женатик.

Обидно было. Сначала — просто обидно: чего дразнятся? Потом вроде попривык, и люди привыкли, кликали без ехидства. А потом подошёл срок, начал Сёмка становиться парнем и уже не детским умишком, а взрослеющим телом припомнил давнюю обиду.

Вечером отец домашних соберёт, жития раскроет, читает умильно, а у Семёна в душе корячится рогатое слово «снохач». На Фроську Семён не глядит, хотя отец давно к ней не ходит: своя супружница есть, и Маринка — Ондрюхина жена — заботы требует, а то искудится баба без мужа, ославит на весь мир. Да и здоровьицем Игнат Савельич скудаться начал.

Казалось бы, чего не жить? А Семёну тошнёхонько, хоть на Дон беги вслед за Ондрюшкой.

— Плюнь, Сёма, — утешал Никита. — Дело твоё житейское, изноет со временем. Ты, главное, бей её, Фроську, чаще. Она баба малохольная, быстро зачахнет, а там и путём жениться можно. Это не то что моя Олёна — её и оглоблей не ушибить. А твою походя известь можно.

Бить жену Семён не стал, не приняла совесть душегубства. Да и поп Никанор, отцов потатчик, не велел.

От тоски и непокою зачастил Семён к попу Никанору в бородинскую церковь. Только там и находил утешение. Под низким куполом смолисто пахло ладаном и горячим воском. Смирным огнём теплились лампадки перед потемнелыми, строгого письма образами. Дьячок, вздыхая, обирал с подсвечников огарки. Семён помогал дьячку, когда случалось — читал за пономаря, во время службы пел церковным многогласым пением. Никанор с дьячком у аналоя одну часть службы ведут, а Семён с дьяком Иосичкой в боковом притворе своё тянут. Изучил всякую премудрость: умел петь и знаменное, и строшное, и нотное. Обычно миряне службу знают плохо, путаются и порой такое козлоглаголят, что хоть святых выноси. Потому-то Владимирский поместный собор велел прихожанам без особой нужды в церкви не петь. А Никанор Семёну дозволял: память у парня хрустальная, ни полсловечка не спутает.

Чинно было в церкви: службу поп Никанор вёл с пониманием, проникновенно, не гундосил, слов не глотал. И по жизни был задушевным пастырем: никого не судил, разве что журил отечески.

— Твоего греха, Семён, тут нету, родителев грех. За него молись, и тебя бог простит. И на супругу сердца не держи, она тож раба подневольная.

А как не держать зла, когда ночами сны приходят искусительные, а на Фроську глаза бы не глядели: шутка сказать — кровь помешается.

— Она твоя жена венчаная, значит на тебе греха нет. Лот-праведник родных дочерей поял, а праведником остался.

Скажет так, смутит всего, а потом учнёт рассказывать о непорочном монашьем житии, о пустынниках, столпниках и иных святых старцах. От таких рассказов душу переворачивает и взыскуешь града небесного. Премного утешения находил Семён в древних примерах. Святой Антоний-отшельник в пустыне египетской также плотью искушён был, а с молитвой превозмог искус.

Семён завёл ластовицу, подумывал и вериги надеть для смирения плоти. На Фроську старался глаз не подымать, как монахам предписано. Мечтал о безгрешном житье, да просчитался. Игнат Савельич быстро неладное заметил и меры принял.

Семён во дворе возился, поправлял у телеги порушенный передок, когда отец во двор вышел, остановился, набычившись, и недобро спросил:

— Ты чо кобенишься, Сёмка? Почему с женой не живёшь?

Семён молчал.

— Али погано? — Отец прищурился.

Семён голову склонил, но ответил твёрдо:

— Погано, батюшка.

Отец засипел, словно баран, когда хозяйский нож отворяет тонкое баранье горло. А Семён, нет чтобы в ноги падать, в глаза глянул и попросил:

— Отпустили бы вы меня в монастырь, богу молиться за грехи ваши.

Тут уж отец взбеленился. Забыл и добрую книгу, спасённо чтение Домострой, что крепко заповедует домашних ничем железным либо же деревянным отнюдь не бить, а, по вине смотря, постегать вежливенько плёткою. Игнат ухватил тележный шкворень из морёного дуба и в сердцах обломил сыну плечо. Потом сам жалел: не дело работника портить. Хорошо ещё, не отсохла рука, токмо покривилась малость. Зато в миру забылось старое обидное прозвище, стал Семён Косорук.

Поднявшись, Семён уже о монашестве не заговаривал — покорился. И с женой обвыкся, не устоял. Слаб человек с естеством бороться, а сладкий грех привязчив. С вечера томно, и в чистоте себя блюсти мочи нет. А как отлепишься от жаркого женского тела, так хоть волком вой. Бывало, Семён сдержаться не мог, совал кулаком в рёбра:

— Чтоб ты сдохла, постылая!

Фроська плачет молча, не смея ворохнуться, а ему не жаль. Стерпелось, да не слюбилося.

* * *

А по весне из Дедилино нагрянул княжий приказчик Янко Герасимов. Объехал Бородино, заглянул и в Долгое. Велел к Акулинину дню быть готовым за солью. Уезжать летом с работ никому не хотелось, но и без соли тоже никак. Мужики поскребли под шапками и стали вершить приговор: кому ехать чумаками.

Земля русская солью не богата. Стоят варницы в Галиче, Старой Руссе, кой-где ещё. Но той соли едва себе довольно. Прочие за солью ездят. Вятка и Вологда на Соль-Камскую — у перми покупают. Малороссия — на горькие черноморские бугазы, имать соль у крымчаков. Иные обходятся где придётся. Под Тулою соли не сыскано, и народ издавна бегал на Дон, где по степи тянутся манычики — солёные озерца. Ставили варницы, парили тузлук. На обратном пути за Непрядвой-рекой у Спаса Солёного служили молебен, что попустил господь целыми воротиться.

Но теперь на Дону теснота, казаки чужим промыслов не дают, а государеву соль не укупишь, на Москве от того, говорят, уже бунт был — соляной.

Тогда-то и замыслил Янко поход за Волгу. Там манычи — не чета донским, там соль вольная. Но и края там вольные — баловства много. Вроде и башкирцы, и тайши калмыцкие замирены, а за Волгой — неспокойно. Места пустые, степь всё покроет, вот и балуют юртовщики.

От сельца Долгого жребий пал на Игнатов двор, и старик послал Семёна. Лошадь дал — Воронку, старую, но ещё ножную. Подорожников велел готовить не скупясь. В дорогу благословлял с улыбкой.

«Радуется, — пришла мысль. — Со двора согнал, себе путь открыл».

Жене вместо прощания Семён сказал коротко:

— Смотри, ежели что — смертью убью.

— Семён Игнатьич! — стоном выдохнула Фроська. — Да я… ни в жизть!..

А Семёну вдруг весело стало и легко. Чёрта ль в них — старой жене да батьковой похоти, а сейчас впереди дорога, новые места, вольная жизнь. Хоть час, да мой, а там как господь положит.

Отправлялись обозом на осьми телегах с ездовыми и работниками: на передней подводе дядя Савел Губарев, за ним Игнашка Жариков — бедовый хлопчик, братья Коробовы — Тит да Потап, следом Гарасим Смирной, Митрий Павлов, Зинка Павлов тож, а последним — Семён на своей кобылке. В работниках шли Гришка Огурец да Ряха Микифоров — бывые стрельцы, грозившие в случае чего оборонить обоз от лихих людей. У Гришки для того и пищаль была припасена со всяким снарядом, а у Ряхи токмо ножик засапожный. Верховодить староста послал своего сына Василья. Отписи на него выправил, денег отсчитал четыре рубли с полтиною и пистолю дал немецкой работы с кремнёвым курком.

Помолились у Успенья и тронулись. Семён светел был, уезжал не оглянувшись, и ничто в душе не холонуло: а придётся ли домой воротиться?

До Волги-реки ехали не опасно — дорога хоженая, народ живёт смирный. В Царицыне стали сбиваться с другими чумаками и подряжать ратных людей для обороны от калмык и юртовых татар. Смета вышла по пятиалтынному с воза. Василий поморщился, да отдал. Без обороны ехать боязно, а на Гришку Огурца надежда плоха.

На дощаниках у Царицы-реки перегребли Волгу, а там уж, за Бакалдой, — пустая степь. Там, на полдень поворотя, и лежит великий маныч — солёное озеро Баскунчак.

Весной да в начале лета степью проезжать весело. Ветер шевелит ковыли, движет волнами. Жаворонок в синеве разливается — высоко, глазом не ухватишь. Стрепет над травами летит как пьяный, шатает из стороны в сторону. Байбак свистит у норы, предупреждает своих: мол, люди едут! Пустые телеги идут тряско — за день так наколотишься, земля неродной кажется. Вечерами возы ставятся в круг, волы и стреноженные лошади пасутся под охраной. Над кострами вешают татарские казаны, пшено в них сыплют не по-домашнему густо, щедро заправляют топлёным маслом. Разговоры у костра тоже дорожные — всё больше о дальних странах, будь они неладны!

Так-то незаметно добрались к солёным водам. На берегу острожек стоит, стрельцы живут, не для корысти, а для сбережения промыслового люда. Мыту имать будут в Царицыне либо в Астрахани, с того, кто с прибытком доедет. А тут — кругом соль, хочешь — сам добывай, хочешь — готовую покупай.

Вокруг острожка в балаганах и юртах теснится работный люд: татары, калмыки, башкирцы, беглые русские мужики — со всех стран сволочь. Людишки изработавшиеся, таких и в полон не берут.

Черпальщики ходят по мелким местам, ковшами льют на кучи соли густую рапу, и под жаркими лучами соль нарастает чуть не на глазах. Чистую соль сгребают, досушивают на берегу и рассыпают в рогожные кули. Одному такое дело не осилить, народ сбивается в артели. Выборные артельщики солью торгуют — по три деньги за пуд, ежели в свою рогожу.

Цена невелика, в Царицыне соль втрое сто́ит, а Василью такой расклад что нож острый — не хватает денег. Оно бы и хватило, да сходил приказчицкий сын в Царицыне на кружечный двор и прогулял там ровным счётом пятьдесят копеечек. Потом сам удивлялся: как ему повезло столько пропить? Чарка водки две денежки стоит, неужто его угораздило полсотни чарок выцедить?

Но теперь удивляйся — не удивляйся, а в деньгах недостача. Или домой ехать пустым, или самим соль черпать. Василий велел разуваться и лезть в рассол. Мужики пошумели, да делать нечего, не порожними же вертаться — выбрали место от прочих в стороне, начали соль готовить.

Семёну выпала самая скверная работа — в озере. Сверху солнце палит нещадно, рапа ноги ест, ковша дельного нету, гребла местные тоже не дали. Кувыркайся как знаешь по Васькиной милости, чтоб ему та водка желчью и уксусом обернулась.

Худо-бедно, но за неделю недостаточную соль выбрали. Только к тому времени караван вместе со всей воинской силой к самому Царицыну подошёл, не стали чумаки ожидать пропойцу.

— Ничо, — сказал Васька, — добредём как-нибудь. Туда тащились — живой души не видали, авось и обратно бог милует. А ежели что — отобьёмся. От чёрта крестом, от буяна пестом.

— Ну, Ряха, теперь на тебя вся надёжа, — скалился Зинка Павлов, когда отставшие чумаки отъезжали в степь под угрюмыми взглядами солеваров.

Назад по степи ехать куда тягостней. Припасы проели, водой прискудались, а поклажа тяжела: соль — товар веский. На каждой повозке по пятьдесят и по шестьдесят пудов соли. На первый взгляд вроде и немного — дома случалось больше наваливать, да только здесь дорог нету, а степь лишь издали кажется ровной.

Теперь уже ездовые на телегах не сидели, шли рядом, чтобы не нагружать лишку лошадей, а в иных местах и плечом не ленились поднажать в помощь животине. Негодно лошади по степи груз волочь. Украинных мест люди, случись из дому выезжать, волов запрягают, кыпчаки и иные башкирские племена так и вовсе кладь на верблюдах возят.

Семён как впервой верблюда увидал, так приужахнулся. Что за страхолюдина, прости господи! Другие мужики тоже дивились, а Игнашка Жариков к верблюду подбежал и ладонью по брюху хлопнул.

— Зверь как зверь, — сообщил он, вернувшись к обозу. — Бок тёплый. А шерсть как у барана.

— Ну тебя!.. — плюнул Семён. — Меня озолоти всего, я к такому чудищу не подойду.

Говорил и верил своим словам, не зная, что быть ему при этих верблюдах погонщиком не год, не два и не десять.

Под вечер взорвалась пустая степь криками, диким визгом, пляшущим конским топотом. Из ниоткуда вылетела орда, степные ногайцы, разом со всех сторон окружили. Где уж тут обороняться: Ряха заголосил по-бабьи, пал на карачки, под телегу пополз, избывая неминучую гибель. Гришка пищаль схватил, хотел палить, так пищаль не стрелила: порох на полке фукнул, а заряд запалом вышел — всего и огня, что бороду Гришке опалил. Тут степняки подлетели, с визгом стеганули стрельцу по рукам хвостатой ногайской плетью, Гришка пищаль выронил, на том бой и покончился.

Остальные так и сидели дураками, только Игнашка кинулся нахлёстывать своего жеребца. Ну да где там на гружёной телеге от конного уйти: духом догнали татаре Игнашку, скрутили, словно повивальная бабка рожёное дитя. Огурца тоже спеленали, бросив на возу рядом с Игнашкой, а остальных и вязать не стали — сами сдались.

Василий выл по-дурному, прощаясь с жизнью, отмахивался шапкой от хохочущих степняков. Про пистолю немецкую и думать забыл, так и торчала за кушаком, покуда её не прибрал заботливый татарин. Тут старшой и вовсе разрыдался. Причитал, кляня немилостивую судьбу, сурового родителя, татар и горькую соль. Только себя да царицынское кружало забыл повиноватить.

Татары и соль с возов вываливать не стали — от кого уходить-то? Потащились дальше прежним порядком, только с новыми хозяевами и не в родную сторону.

Семён шёл постный, твердил умную молитву, убеждая себя, что по греху и наказание, а в душе и сейчас горя не чуял. Не плакалось по дому. Только Воронку было жаль. Воронке теперь тяжеленько приходилось: прежний путь, какой ни есть, а всё катанный. И Гришка пленный на возу растянулся, плюётся сквозь палёную бороду, вопит на татар непотребными словами. Набольший татарин Едигей по-русски малость кумекает, так подъедет на рыжем коньке, снимет с бритой головы лисий треух, пот утрёт и скажет:

— Молодца, урус! Хорошо орёшь. Ори ещё.

— Молчал бы, морда бусурманска! — ярится Гришка. — Кто вам, собакам, позволил проезжающих зорить? Ваш ханок государю присягал в мире жить, а вы, гадючьи дети, что творите?

— Ай, ай!.. — скалится Едигейка. — Мы с белым царём живём в мире. Никого не зарезали, никого не стреляли. Это ты, борода, нас стрелил.

— Обоз почто разбили, злодеи?

— А зачем один степью ходил? Степь большая, много людей бродит. Русский царь в нашу степь калмыцкого нойона пустил. Русский царь в нашу степь башкирских тарханов пустил. Много в степи плохих людей стало, зачем один ходил?

— Да это Васька, выродок, дурья башка, велел. Чтоб с него черти кожу содрали и на барабан напялили!

— А зачем дурака слушал?

Тут уж Гришке крыть нечем, разве что снова лаяться.

— Тебя повидать хотел.

— Смотри, — соглашается Едигей, утираясь малахаем.

— Ну, ты, молодца, широка лица, — дразнит пленник, — глаза заспал, нос подковал. Потому у вас и бабы нерожалые — как этакого красавца увидят, так у них со страху выкидыши приключаются.

— Хорошо орёшь, — соглашается Едигей. — Я тебя продавать не стану, оставлю себе. Будешь баранов пасти, а в праздник байрам людей веселить.

— Смейся, смейся, харя! — рычит Гришка. — Куда ты тут денешься? К хивинцам не уйдёшь, они тебя на кол посадят, а к кумыкам тебя не пустят — Волга на пути, там остроги стоят, не пройдёшь с грабленым. Лучше отпусти нас поздорову.

— Я тебя не держу, — жмёт плечами татарин. — Иди.

— У, паскуда! — Гришка елозит связанными руками по телеге. — Так бы тебе морду и раскровянил!

Едигей хлещет конька, скачет вдоль обоза, а сам то ли кричит что-то своим людям, то ли песню татарскую тянет — не поймёшь.

Таким ходом неделю тащились. На третий день Гришка присмирел, стал на волю проситься. Едигей велел развязать, всё одно по степи далеко не убежишь, тем паче что никто из мужиков не знал, куда их волокут. Догадывались только, что катятся вдоль Волги вниз.

На осьмой день появились над степью белые морские птицы, запахло водным простором. Знать, море близко, а где море, там остроги и стрельцы. Налево — Яицкий городок, направо, на Бучан-реке, — Красноярский. А татаре спокойны, словно там не русские города, а ихние татарские юрты.

В ту же ночь в пленниках обнаружилась недостача: Гришка Огурец и Зинка Павлов тихим обычаем утекли в степь. Едигей погоню выслал, а остальной обоз понукать принялся — видать, и ему боязно стало.

Пленники весть по-разному приняли. Братаны Коробовы вовсе присмирели, не смели поднять голов и ждали неминучей казни за чужой грех. Васятка, напротив, приободрился, заговорил смело:

— Огурец — парень не промах, я его недаром с собой взял. Он из Астрахани солдат приведёт, и они нас ослобонят.

— Как же, приведёт!.. — чуть не плакал Игнашка. — Держи карман шире! Сам сбежал — и довольно. Всем вместе тикать надо было!

Впереди серой стеной поднялся камыш. Лето ещё в начале, а здесь камыши уже отцвели, шуршат на ветру пышными метёлками. Сначала Семён не понял, откуда в сухой степи этакая прорва камыша, а потом догадался: дороги дальше нет, морской берег это. Хотя тоже одно название, что берег: моря не видать, сколько глаз берёт — всюду камыши. Стебли на косую сажень подымаются, человека среди них и не заметишь, с головой хоронит.

Зачавкала под лаптями солёная вода, сочно затрещал ломаемый камыш, и мигом исчезли из виду и люди, и кони, и повозки. Теперь их ни стрельцы, ни казаки, ни сам царь морской не найдёт. Болотистые черни на сто вёрст тянутся, от Ахтубы-реки до самого Яика.

На сухой песчаной полосе остановились, стали ждать. Три дня с места не страгивались, и от того бездельного ожидания даже Семёну заплохело. Похилилось былое бесчувствие, заскорбела душа. Начал молиться горячо за странствующих и путешествующих и во узах томящихся особо святым заступникам деве Марии и Даниилу Заточнику.

Не дошла молитва. На четвёртый день Едигей велел соль с телег снимать и волочь мешки вглубь камышей. Сквозь черни ломились версты полторы, когда по колено в воде, когда по брюхо, а где и посуху. Наконец выползли к открытому месту. Дохнул в лицо лазоревый простор, закружил с непривычки голову, ослепил брызжущими бликами. Море — это тебе не речка, не мельчничий пруд, море много казистее.

Невдалеке от берега под прикрытием малого островка ожидал корабль. Прежде Семён только рыбацкие лодки видал да угловатые дощаники, что поперёк Волги бродят, а тут узрел настоящее торговое судно. Обводами кругло, а днище плоско, чтобы на мелких местах камни не цеплять.

Первый раз Семён встретил торговую гилянскую бусу и сразу понял свою судьбу. Не видать ему больше родного села и немилой жены, а плыть за море в бусурманские страны, в тяжкую неволю.

С бусы лодку спустили, приняли соль. Пленников татаре погнали за останними мешками. Шли потные и злые, облепленные слепнями. По черням бродить — это не блины на масленую отведывать. Устали мужики, устали и татаре. Камышами идучи, широко растянулись, потеряли друг друга из виду. Да и глаза натрудились за пленниками надзирать.

И тут Семён понял: сейчас или никогда. Улучил минуту, шагнул в сторону и залёг в камышах. Стража мимо прошлёпала — не заметили. Очутился Семён на воле, по шею в солёной воде, зажатый меж морем и степью, где рыскали Едигеевы сыщики.

День Семён хоронился в чернях. Трудно было: кругом вода, а пить нечего — горько. Кто ж мог помыслить, что столько этой соли треклятой по миру раскидано? И харчей Семён не припас — хоть улитку морскую жуй с голодухи.

За ночь Семён хотел уйти подальше от татарского табора, но вместо того едва не утоп в подвернувшейся яме. А под утро вспугнул выводок диких свиней. Свиньи всполошились и шум на всё море подняли. Кабы не тьма, точно словил бы его татарский князишко. Но сейчас свиньи чесанули в одну сторону, а Семён — в другую. И чем они тут только живы, дьяволы тьмочисленные? Где пить берут? Или из моря пьют, а потом ходят засоленными как ветчина, что и солонины с них готовить не надо, а можно прямо в бочонок гнетить? Да нет, вроде свинья как свинья, дома, в Саповом бору, такие же водятся.

Семён вернулся и осторожно пошёл по просеке, проломленной вспугнутым кабаньём. Так или иначе, но не могут же звери век в солёной воде сидеть? В степь полевые свиньи не ходят, волки их там живо поприедят. Значит, удастся выйти к какому ни есть, но сухому и скрытому месту. А может, и к родничку след выведет, к водопойной речушке.

Солнце ещё не показывалось, но уже разукрасило небеса густым брусным цветом, тростник высветился чёрными полосами. Небо порозовело, рассветный ветерок качнул метёлками камыша, смутно прошелестев по черням. Первый яркий луч кольнул глаза, закружил пляску света и теней. Человеку, скрытому в болотной траве, и без того дальше носа ничего не разобрать, а тут и вовсе неудобьсказуемое буйство началось. Кто и умеет ходить в камышах, всё одно закружит.

Семён упорно ломился по кабаньей дорожке, и впрямь нелёгкая вынесла его на сухой островок. Чёрные и жёлтые полосы обезумело качались перед воспалённым взором, и потому Семён сначала разглядел лишь серую тушку заваленного подсвинка, и долго не мог понять, отчего тот лежит на боку и почему не убегает, созывая на Семёнову голову Едигеевых ловцов.

А потом зверь, замерший над задранной свинкой, приподнял верхнюю губу, обнажив вершковые зубы, и плотоядный рык пригнул к земле испуганные черни.

Семёна словно дубинкой по затылку тяпнули. Так и замер на полушаге, не видя в полосатом безумии полосатого охотника. Одна пасть висит в воздухе, и пронзительные жёлтые глаза мерцают над ней.

— Чур меня, — забормотал Семён, пятясь от призрака. — Сгинь, нечистый…

Зверь раздражённо хлестнул хвостом, и Семён наконец разглядел хищника, по-котовьи припавшего к земле. Вот только длины в страшном котище было аршина четыре, не меньше.

Зверь лютый, о котором на Руси всего и памяти осталось, что в скоморошинах! А тут, значит, схоронился зверь, рыщет по прохожую душу, искайяй, кого поглотити. Семён глянул в жёлтые с прорезью глаза и ощутил себя мышом перед котофеевой мордой. Но лютовище не торопилось прыгать, лишь гнало непрошеного гостя от лакомой поросятины.

Семён, оступаясь, пятился прочь от страшного места, и даже когда камыши скрыли пирующего тигра, не осмелился повернуться и задать стрекача. Так и бежал рачьим манером, покуда не вломился прямо в руки посланным на поимку татарам.

Когда татары неожиданно насели на него, Семён с перепугу взревел истошно, а увидав людские хари, чуть целоваться не полез. Не думал даже, что не удался побег, до того счастлив был зверя лютого избегнуть. Безропотно позволил связать себя и только твердил, указывая на камыши:

— Там… там… барс, зверь лютый…

Кибитники не поняли, что бормочет беглец, но решили проверить. Один погнал Семёна к лагерю, а двое других, приготовив арканы, отправились по Семёновым следам искать своей гибели.

Семёна тем временем притащили к судну. Остальные полоняне уже сидели на палубе, ожидая решения судьбы. Семёна повалили на доски и набили на шею деревянную рогатку, прикрутив к ней обе руки.

Заполоскал на ветру парус, гортанно закричали мореходы, и русский берег остался позади. Полоса камышей быстро потускнела, и если бы не островки, маячившие то тут то там, так и вовсе бы память о земле пропала, словно вернулись Ноевы времена, когда один Арарат из вод торчал.

Тихоходная буса, по-утиному кланяясь, резала волны. Никто из корабельщиков ни малейшего внимания не обращал на пленников, и даже горбоносый охранник сидел, привалившись к борту, и, положа кривую саблю на колени, смурно глядел в голубеющую даль.

И тут Игнашка Жариков взвыл по-звериному и одним прыжком сиганул в воду.

Чернобородые персы заметались по кораблю, стражник ужасно замахал саблей, кто-то схватился за руль, кто-то попытался спустить парус, но капитан заорал, требуя повиновения, и сумятица улеглась.

Игнашка, широко взмахивая руками, сажёнками плыл прочь. Капитан вынес наверх лук, наложил стрелу, прицелился. Стрела плеснула у самой головы пловца, разошёлся одинокий круг, и ничего не стало.

— Сгубили паренька, антихристы… — простонал дядя Савел. — Даже если и не попал, всё равно потонет.

— Это ещё как поглядеть, — возразил Митрий Павлов. — Может, он просто нырнул. Жариковы — они умеют, это же панинские мужики, у них озеро большое…

Семён тоскливо глядел, стараясь увидать среди пенящихся волн Игнашкину голову. Смутно было на душе, хоть сам следом прыгай. Одна беда — рогатка не пускает, да и без неё никуда бы Семён не доплыл. Речка Упрейка — это тебе не Панинское озеро, долговские жители — народ сухопутный.

Раздосадованный купец велел со зла набить колодки на всех рабов, хотя уже ясно было, что больше никто в море сигать не станет. Так в колодках и отвезли бедолаг через Хвалынское море в торговый город Дербент.

Первый чужеземный город, который довелось повидать Семёну. Не таким представлялся он в детстве, когда так славно пелось, подыгрывая себе на брылясах:

Ах, Дербень, Дербень Калуга,

Дербень, Калуга моя!

Тула, Тула первернула,

Тула родина моя…

Где она ныне — Тула, родина моя?

Чудился Дербень-город гудошным, скоморошным, балалаечным местом, а оказался пыльным, словно выцветшим от нестерпимого зноя, и недобрым к русским полонянам.

Город тянулся поперёк узкой береговой полосы, да не просто город, а стена преогромная, без конца и краю. С одной стороны уходила стена к горам, теряясь вдали, а другой падала в море, и там из воды торчали протопленные башни, словно дербентский владыка берёгся вооружённого набега хамсы и стерляди. На ближайшем холме городилась цитадель — большая крепость Нарын-Кала, неуютно уставившаяся пушками и на русскую сторону, и к непокорным горам, и на собственный посад, не раз баловавший возмущениями.

Прежде Семён каменного воинского строения не знавал, так дербентская стена страховидной показалась — где такую воинской силой одолеть!.. Видать, могуч кизилбашский шах, поболее тишайшего царя. Потом уже, побродивши по свету, понял Семён, что крепость была прежде сильна, а ныне по малолюдству не защитна, стены поветшали и, зане случись воинское сидение, против тюфяков и единорогов не устоят.

Но пока ещё не всё ушло в предание, и как прежде говорливо шумел людный дербентский базар, равно привечая и кумыка, и гордого лезгина из недальнего аула и кубачинца — мастера золотых дел, и спесивого хорасанца, и темнолицего индуса в белой чалме. Торговали нефтью, шёлком, седельной сбруей, камкой и узорчатым товаром, что на Русь идёт, а всего больше — людьми. Этим промыслом Дербень-город издавна славен. Русских купцов в Дербенте много, по всему базару ходят, а в невольничьих рядах не бывают. Где ещё лихим людям ясырь брать, как не в России? Каждый второй поставленный на продажу — русич, смотреть на горемык — душу рвёт, а из полона выкупать — мошне накладно. Вот и обходят стороной.

На невольничьем рынке пленников быстро расхватали: товар ходкий. Это только в родных краях Ивашек лукошками продают — пучок за пятачок, а на чужбине русский мужик ценится.

Семёна, а вместе с ним и Василия купил дербентский сала-уздень Фархад Нариман-оглы. Был Фархад-ага толст и добродушен, в жаркий полдень любил посидеть в тенёчке у тонко нарезанной дыни и порассуждать о неизреченной мудрости Аллаха. Двое новых невольников, разбиравших к тому времени по пяти слов, молча слушали: Семён — хмуро, Василий — с готовностью кивая на каждое понятое слово.

Иной раз оказывалось, что хозяин не просто думает вслух, а велит что-то сделать, рабы же по тупоумию своему продолжают стоять и слушать. Тогда бек начинал злиться и пронзительно кричал:

— Динара!..

Из дома выскакивала Дунька, тоже русская полонянка, но схваченная ещё во младенчестве, и толмачила новичкам господские приказания.

Дуньке шёл пятнадцатый год, у неё были серые глаза и нос с конопушками. Татарский наряд дико смотрелся с её русацким видом; казалось, будто Дунька наряжена к святкам и сейчас запоёт коляду.

При первом же знакомстве Дунька рассказала, что она христианка, православная и, несмотря на это, ходит у хозяйки в любимицах. Фатьма и впрямь выделяла Дуньку среди прочих служанок. Другие рабыни и полы драют, и бельё моют, и на сыроварне готовят солёный овечий сыр. А Дунька вечно при Фатьме, щеголяет в юбке из крашеной кутии и монистах, позванивающих старинными греческими драхмами с изображением бабы-копейщицы и глазастых ночных сов.

Вечерами Дунька часто забегала к землякам, с которыми хоть поговорить могла на полузабытом родном наречии. Болтала ни о чём, делилась куцыми девичьими мечтами:

— Фатьма обещала меня никому не продавать, а когда время подойдёт, замуж выдать — за своего, за русского, чтобы христианин был.

Васька при этих словах приосанивался, вид принимал гордый и неприступный, а Семён продолжал сидеть как сидел: не о нём речь идёт, он человек женатый.

— Вот хоть бы и за тебя, Сёма. Возьмёшь меня в жёны?

— Есть у меня жена, дома осталась.

— А-а… — огорчилась Дунька. — Красивая небось?

— Я в этом не понимаю. Меня малолетком женили, никто и не спросил.

— Ну так и плюнь на неё, всё равно домой уже не попасть. А здесь бы ага нам дом подарил, как люди бы жили.

— Фу ты, бесстыжая! — не выдержал Васька. — Прямо при людях женатому мужику на шею виснешь! Бога побойся, распустёха!

— Это ты, что ли, в люди метишь? — не осталась в долгу Дунька. — Сначала сопли втяни, губошлёп! А ты, Сёма, его не слушай. Коли не любишь жену, так и не думай о ней. Это на Руси двум жёнам не бывать, а тут закон другой, тут и десять можно.

— Неладно ты шутишь, Дуня, — тихо сказал Семён, и Дунька сразу погасла, словно водой кто плеснул.

Через месячишко, когда рабы худо-бедно, но стали сказанное понимать, Фархад-ага разделил их, направив каждого на свою работу. Услужливого Василия оставил при себе на всякие посылки по делам торговым да служебным. Уздень знал, что в тайных делах иноземец надёжней, у него ни родных здесь, ни близких, ему никого не жалко. А Семёна, хмурого да непокорливого, определил в пастухи. Семён, услыхав хозяйское распоряжение, промолчал, хоть и удивился: пастушье дело нехитрое, знакомое с малолетства, вот только здоровому парню заниматься им не с руки, это промысел стариковский да младенческий, неспешная работа под рожок и сопелку.

Недоразумение разъяснилось, когда Семёну вручили посох с железным жалом, ржавую саблю и привели трёх преогромных лохматых овчарок, каждая из которых с лёгкостью задавит волка, не говоря уже о пришлом человечишке. Оказывается, Семён был должен не столько пасти овец, сколько хранить их от набегов кюрали. В горных аулах довольно всякого сброду живёт, и чужие овцы всем пригодятся.

Под житьё Семёну отвели старый пастуший балаган. Хоть и не весть какая хоромина, а всё-таки свой угол, где можно голову притулить. С утра Семён выгонял овец в горы, поздним вечером приводил в загон. К полудню на пастбище появлялись работницы и принимались доить маток. Дивно было смотреть на такое Семёну… не коров доят, не коз, а овец. Хотя, если подумать, тоже скотина не хуже иной. А волокнистый овечий сыр Семёну так даже по вкусу пришёлся.

Недели через две вместо одной из старых татарок на склон заявилась Дунька.

— Здорово, пастушонок! — звонко крикнула она и, поставив на землю горшок, как ни в чём не бывало принялась за дойку.

— Ты чего? — спросил Семён, — в немилость попала?

— Вот ещё! — фыркнула Дунька. — Сама отпросилась. Надоело в доме хуже горькой редьки. Куда ни ткнись — всюду Васька, заединщик твой. Ходит гоголем, надутый, что рыбий пузырь. Проходу от него нет. Я-ста такой, мы-ста сякой. А тут хорошо… — Дунька набрала на ладонь зачуток молока, растёрла по лицу. — Молоком умоюсь, веснушки пропадут, стану белая да красивая, глядишь, и ты в меня влюбишься.

Семён стоял, кусая губы.

— Не люба тебе чернавка, да? — спросила Дунька.

— Не в том дело, Дуняша, — тихо сказал Семён, — я ведь уже говорил: женатый я. Меня отец девяти лет окрутил.

— Так и что с того? На Руси так, а здесь по-другому. Места тут Магометовы и обычаи Магометовы. Был бы дома, так и дело другое, а здесь никакого греха нет, чтобы две жены иметь. И обо мне подумай, что же мне, за Ваську выходить?.. когда я на него и смотреть-то не могу. А так — продаст хозяин на сторону, в наложницы, думаешь сладко? Уже приценивались, армянин один из Джульфы: толстый, глазки масляные… цену хозяину давал, я еле уговорила Фатьму, чтобы она меня не отпускала… Соглашайся, Сёма. Я бы тебя жалела, ухичила во всём…

Семён повернулся и, волоча посох, пошёл к сбившимся в кучу яркам. Смутно было на душе и нездорово. С чего так получается: человек предполагает одно, а судьба располагает по-своему? Мечтал иноком стать, а тебя в блудодеи пишут. И главное, силы нет противостать. Говоришь: «Нет», — а в самой душе надрывно тянет: «Да-а!..» Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, боже, твоею благодатию.

Семён поднял посох и с силой ткнул жалом в ногу, разом просадив сапог и ступню.

* * *

Думал облегчение найти, а сыскал только больший искус.

Третий день Семён лежит в балагане с распухшей ногой, а Дунька рядом — ухаживает. О своём молчит, но и без слов всё ясней ясного. Фатьма тоже Дуньку жалеет, к себе ни разу не позвала. Дунька все дела переделает, пригорюнится, сядет в уголке, глядит оттуда мокрыми глазами.

Семёну и самому невесело. Рад бы в рай, да грехи не пускают.

Дощатая дверь отворилась, вошёл Фархад-ага. Оглядел домишко, мизинцем выдворил Дуньку за дверь. Вздохнув, опустился на кошму.

— Как твоя нога, Шамон?

— Благодарение Аллаху, получше, — ответил Семён и сам подивился, как легко сказалось ему по-азербайджански и как просто соскользнуло с языка имя чужого бога.

— Мне стало ведомо, что у тебя есть некоторые затруднения, — продолжил Фархад. — Трудно быть христианином, ещё труднее исполнять христианский закон. Если бы ты принял истинную веру, твои дела было бы легко устроить. Кадий Шараф мой близкий приятель, он развёл бы тебя с прежней женой, не взяв никакой платы.

Семён покачал головой:

— Я родился христианином и с божией помощью христианином умру.

— Я мог бы понудить тебя, — сказал Фархад задумчиво, — но мусульманин по принуждению — лишь наполовину мусульманин. К тому же я чту мудрейшего Ал-Газали, который учил: «Не мучайте тварей Аллаха, потому что Аллах дал их вам в собственность, а если бы захотел, то отдал бы вас в их собственность». Когда живёшь у самой границы, эту мысль не стоит забывать. А что касается Динары, то подумай хорошенько. Древний мудрец сказал: «Рука, отделённая от тела, лишь по названию рука». Я к тому добавлю: «Мужчина, отделённый от женщины, лишь по названию мужчина». Неволить тебя не буду. Выздоравливай, Шамон. А когда встанешь, то придёшь и сообщишь нам своё решение.

Фархад ушёл, оставив Семёна в вящем смущении.

Как быть? Может, плюнуть да согласиться? Он не девка, с него не убудет. Оно, конечно, грех немалый, так ведь не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасёшься. А с шемаханской рабой жить — не с чужой женой блудовать, такой грех отмолить можно…

Семён покачал головой. Ох, силён лукавый, любит душу мутить! Фроська какая ни есть паршивая, а супруга законная, и второй не бывать…

Одна — только у попа жена, шепнул искуситель, и Семёна от этих мыслей ажно передёрнуло; и хоть в Стоглавце записано со слов Григория Богослова, будто лишь первый брак — закон, а уже второй — прощение, третий — законопреступник, и четвёртый — нечестие, понеже свинское есть житие, так Грозному царю и четвёртый брак в закон был. А у тебя и вовсе не брак, жёнка-то на Туле осталась, а Дуньку тебе дают для сласти телесной. Отец себе такого не возбранял.

Вспомянул Семён отца — как ожгло всего. Мигом искус пропал, твёрдо решил Семён в душе своей: не бывать такому блядству.

А через неделю, когда подошёл срок, согласился взять Дуньку за себя.

У персов свадеб не играют. Аллаху дела нет, кто с кем в постель повалился. Богатеи, само собой, пиры устраивают, гостей созывают, хвалятся казной, нарядами. А чтобы в церковь пойти, хоть бы и в свою мечеть — этого не бывает. Тем более никакой свадьбы не положено рабу подневольному.

Хозяин привёл Дуньку, сказал:

— Вот тебе жена. Живите счастливо, Аллах вас не оставит, — и ушёл, прикрыв дверь пастушьего балагана.

Дунька сидела куклой в красном невестином платье, руки сложила на коленях, замерла перед Семёном, словно кура перед мясницким ножом. А у Семёна и самого захолонуло внутри, сробел хуже мальчишки.

Потом подошёл, Дуньку по волосам погладил:

— Вот оно как, Дуняша.

Та судорожно кивнула:

— Да, и подруги нет, косу переплести некому. Но это ничего, я сама переплету.

Путаясь дрожащими пальцами, принялась распускать толстую косу. И когда волосы свободно рассыпались по плечам, Семёна вдруг охватила нетерпеливая дрожь. Уже ни о чём не думая, он принялся стаскивать с девушки свадебное платье. Дунька глядела испуганно, чуть слышно шептала:

— Погоди, это же не так надо…

Чёрта ль в том, что не так! По правилам невеста сама должна раздеться и с мужа сапоги снять… но какие правила могут быть в чужедальнем нерусском краю, да ещё когда кровь гулко стучит в висках?

Дунька послушно опрокинулась на постель, покорно застонала под Семёновой тяжестью. Плакала, а сама обнимала его. Мужняя жена, как-никак понимать должно…

Потом, когда Семён отпустил её, Дунька вдруг улыбнулась всей зарёванной мордашкой, прижалась к Семёну, прошептала в ухо:

— Сёмушка, суженый мой…

Вот где Семёну худо стало. Прежде после телесной истомы тоже гадостно становилось, но тогда он Фроську ненавидел, а теперь — себя.

…Не убий, не укради, не прелюбы сотвори…

* * *

Вскоре Семён привык и уже не мучился совестью. Спокойно ложился, спокойно вставал. С Дунькой был ласков — зачем обижать девку? — но за жену не считал. Так поблядовать — Христос простит, а двоежёнство — грех смертный.

Вот Дунька была счастлива: честно замуж вышла, честно с мужем живёт. Невольнице такая удача редко выпадает. Большинство сначала в наложницы попадает, а уж потом, искудившись, собственную жизнь устраивает. Какая это жизнь, всем ведомо: косы драны, морда бита и пенять не на кого.

Пастуший балаган тем временем нечувствительно изменился, из старой развалины, где не только ветер, но и нескромный взгляд проходил меж плохо слепленных камней, обратившись в жилой дом. Дунька где-то глины нарыла, замазала трещины, накалила в костре известкового камня, побелила стены снаружи и изнутри, натаскала от доброй Фатьмы горшков да казанчиков, тряпок каких-то, и дом стал смотреться пригоже.

Семену такое дело не понравилось, слишком уж по-семейному устраивалась Дунька, словно и впрямь законная супруга. Уют и Семёна затягивал, звал успокоиться. Семён в душе бунтовал, хотя снаружи ничего не выказывал, лишь жилище своё называл по-местному саклей, в то время как Дунька величала балаган избой.

Давно, едва сойдя с корабля, Семён принялся лелеять в душе мысль о побеге. Оно, конечно, путь не близкий — округ моря ходить через горный гребень, но всё-таки посуху, а не морем, которого Семён, раз увидавши, побаивался. Он и теперь прежних дум не оставил, но уже не столько планы сметил, сколько просто ласкался мыслью, как уйдёт в родные края. Тёплый Дунькин бок и негневливый хозяин — не чета дедилинскому приказчику! — неприметно приращивали холопа к новому месту. К тому же, походив со стадом, спознал Семён, что есть такое горная круча и каковы речки, бегущие с камня.

А тут ещё другая незадача: прежде Семён мог запасец в дорогу собрать — сыру, лаваш, сушёного мяса, — а теперь в доме хозяйка, от неё приготовлений не скроешь, и какой ни будь Дунька дурёхой, а сразу поймёт, куда намылился суженый и что ждёт после этого её саму.

Куда ни кинь, со всех сторон окрутил добрейший Фархад-ага Семёна, и не арканом связал, а тонкой шелковинкой. Только и остаётся вечерами бить поклоны перед образом Спаса Нерукотворного: спаси, помилуй, ослобони!.. Так ведь иконку тоже Дуняша принесла: статочное ли дело — просить у неродного благословения беды хозяйке?! Нет в жизни пути, для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?

Так жаловался Семён, а сам жил в довольстве и тепле, как запечный таракан. Господь тем временем жалобы слушал и дело вершил по-своему.

* * *

Лето всё набирало да набирало силу. Жарынь стояла такая, какой в Туле Семёну видывать не приходилось. А дождя не было. Семён сначала думал, что беда подошла, засухой господь посетил, но Дунька разъяснила, что в чёртовом горном краю так и положено: стечёт талая вода, и новой до осени не жди. Дожди только у моря бывают, а дальше тучам хода нет, цепляются за горы. Потому здесь и хлеб не родится, один только ячмень да полба.

Каждый день Семён со своей отарой уходил всё выше в горы, где ещё не вполне выгорела трава и овцы могли нагуливать тело. Семён радовался тишине и горной прохладе и вовсе не думал, что с каждой ходкой всё ближе ущелья, скрывающие разбойные аулы, а горы на то и есть горы — злая земля, подъятая дыбом, — что не стихает там великая рознь и брань. Всякий нуцал или уцмий, владычествующий тремя деревнями, считает себя государем и, укрытый ущельями, никоторой боязни себе не имеет. А воинскую славу видит в угоне чужого скота.

Семён так и не разобрался, кому приглянулись узденевы овечки — каратинцам, ахвакам, прозванным за дурной нрав «квеша-ахвак», или вовсе каким-нибудь бохлихцам, которых пересчитать по пальцам можно, и разуваться для того не потребуется. Но на Семёна у них силы достало. Пятеро мужиков — чёрные кучерявые бороды, чёрные кучерявые папахи и чёрные валяные бурки — выскочили из колючих зарослей держи-дерева, зарубили бросившихся наперерез собак и, не обращая внимания на Семёна, словно хозяева погнали овец дальше в гору.

— Эй-эй! — неумно заорал Семён и, размахивая ржавой саблей, ринулся за похитителями.

Кюрали ужасно удивились, — очевидно, рабу в таких случаях полагалось молчать и не вмешиваться. Всё же один разбойник повернул и пошёл на Семёна, неслышно ступая по камням ногами, обутыми в мягкие чувяки. За саблю он взялся, когда Семён уже размахнулся что было мочи, собираясь рубануть сплеча. И рубанул. Но сабля вывернулась из руки и брякнула где-то в стороне. А чернобородый весело смеялся, скаля белоснежные зубы, и то ли просто держал клинок на отмахе, то ли примерялся, как ловчей разделать Семёна на куски, чтобы способней было вечерять тонконогим, вечно голодным шакалам.

Страха Семён не чуял, не та пора подпёрла, чтобы пужаться, прежде себя надо было выручать. Семён отшагнул назад, словно споткнувшись, пал на карачки и уже с земли метнул в обидчика камень, благо что валялось их всюду преизрядно и было из чего выбирать. Сильно бросил и метко: не отшатнись белозубый — как есть опрастал бы ему камень всю улыбку. А так лишь по щеке мазнул, расквасив ухо и заставив горца ощериться и злобно взвыть.

Тут уже приходилось заботиться не об овцах, а о той шкуре, что всего дороже. Будь кругом ровное место, только бы тати его и видели, такого стрекача задал бы Семён. Но нога попала на щебёночную осыпь, и Семён закувыркался вниз, рёбрами проверяя, прочен ли горный хрящ.

Может, и вправду известковый камень дрествянику не чета, но Семёну и такого с лихвой хватило. Когда в глазах прояснело, Семён увидал, что надёжно связан, а вокруг сгрудились кюрали. Один, с распухшей скулой, всё ещё хватался за оружие, а другие уговаривали его на непонятном горском языке. Из всех разговоров Семён уразумел лишь многажды повторяемое слово «бакшиш».

Слово это любому понятно и всякую рану целит. Белозубый успокоился, Семёна поставили на ноги, пинком указали путь, не позволив и оглянуться на места, к которым присох сердцем, хоть и не хотел себе в том сознаться.

В ауле Семёна два дня выдерживали в смрадной яме, а потом погнали дальше в горы. Семён и плакать забыл, пяля глаза на чудеса, что вздыбились окрест. Видать, весел был господь, когда сию землю творил. Не иначе как из хмельного озорства перекосил всю округу, а на бугры да ухабы с пьяной щедростью понасыпал всяких диковин. Там — река с высокого камня прыгает, там — редкий овощ словно сорная трава растёт. Семо — пропасть, овамо — стена. Солнце голову печёт, а на горной верхушке — снег. Толикими чудесами лезгинский край славен.

Когда на перевал влезли, Семёну уже не до погляденья стало: ноги сбил и озяб не по-летнему. Хвала всевышнему, путь долу повернул, снова теплом запахло. Новый край открылся: грузинские, либо же иверийские, земли, из коих и ворон домой костей не занашивал.

Там Семёна и продали вдругорядь.

Грузины народ христианский, хоть и говорят по-своему, и молятся тоже не по-русски. За то им от бога наказание: жить под бусурманами и платить дань то ыспаганскому падишаху, то салтану турецкой земли. Казалось бы, Семёну от того ни прибытков, ни убыли ждать не приходится… ан вышло по-иному.

Бывало, во младенчестве мать Сёмушку стращала: «Гляди, баловник, баб-яга придёт — отдам тебя. Она таких, как ты, любит — враз к себе утащит». И вот явилась бука наяву, оборотившись сухопарым турком в красной феске с кисточкой. Прибыл в ленный край страшный бааб-ага: отбирать христианских мальцов для султанской службы. Хватали отроков с восьми до осьмнадцати лет, хотя не брезговали и малолетком, а порой загребали и старших. От Абхазии до Кахетии стон стоял в православных домах. Кто только мог, старался откупиться чужими душами, и потому молодой парень и часа на невольничьем рынке не простоял.

Заметить чужую тугу средь собственных бед Семён не мог, и уж верно облегчения ему это не дало бы. Видел лишь, что купил его у абреков знатный грузин с тоскливыми глазами и тут же передал турку в обмен на бумажный свиток с печатью на узорном снурке. Заплачено за Семёна было семьдесят маммуди — целое состояние, так что впору возгордиться. А Семён стоял тусклый и не интересовался знать, в какую прорву деньжищ его оценили.

Новые владельцы прикрутили Семёна вместе с десятком таких же бедолаг к общему ярму и погнали дальше на юг — в туретчину. Добро, что хоть малышей не забили в колодки, а оставили бежать на длинном поводке, словно собак на сворке.

Охраны было всего — сам бааб-ага на коне да четверо пеших воинов с тяжёлыми пищалями и кривыми турецкими сабельками. Не охрана, а сущие слёзы, но на обоз никто не посягнул, даром что в горных краях и последний оборванец с ножищем бегает, словно Кудеяр-разбойник. Петь да плясать да ножичками помахивать — это они мастера, а детей выручить побоялись, робость осилила или умненькая мысль, что, случись что с караваном, — бааб-ага вернётся с большой силой и возьмёт своё вдесятеро. Тогда уже о своих сыновьях рыдать придётся.

Так и шли турки по стране, будто отару овец перегоняли. Носатые грузинки выбегали навстречу колодникам, причитали по-своему, совали пресный лаваш, капающие рассолом лепёшечки сулгуни, медовые соты, мелкие монетки. Стража дозволяла.

Пока шли через Курдистан, Семён и турецкую речь начал помалу разбирать. Дело нехитрое — турецкий говор от шемхальского разнится не сильно. А вот грузинского языка так и не превзошёл, остались слова тарабарскими: тумба-кви, тумба-ква, тумба-квили-капитоли-капитодзе.

В анатолийские земли добирались два месяца, дома за это время, поди, осень наступила. Однако всякому пути конец бывает — однажды замаячили впереди купола и минареты пленного Царьграда. Бааб-ага от радости, что в срок добрели и никого дорогой не потеряли, песню завёл.

* * *

Город оказался преогромным — ни допрежь, ни потом Семёну ничего схожего с Царьградом видеть не привелось. Говорят, древний Вавилон ещё побольше был, но ему господь за гордость людскую языки помешал, отчего народы врозь разбрелись. И по всему видать, второму Риму та же судьба уготована. Гомон на улицах стоит неудобьсказуемый, и каждый человечишко по-своему балаболит.

Обоз остановился в церкви. Семён уже к такому привык и не вздрагивал, лишь мрачнел и тайком крестился на те места, где прежде святые образа висели.

Турки икон не имеют и не понимают. Всякую красоту им заменяет бестолковый узор. А вместо святого креста ставят на куполе рогатый месяц. Тут уж и глупый поймёт, кому они там молятся. А с тем собором, куда привёл колодников бааб-ага, басурмане и вовсе непотребство совершили; Семён глянул, так зашёлся от испуга, хотя, казалось, ничто его больше удивить не может. Превратили нехристи святую церковь в солдатский стан — по стенам развешали свои турецкие знамёна и волосяные бунчуки, в алтаре поставили кóзлы с ружьями. А ведь когда-то большой монастырь был, женский… курился под куполом ладан, монашки пели согласно, бывало, сам патриарх служил, благо что Святая София от монастыря через площадь высится и идти недалёко. А ныне — в Софии мечеть, в Ирине — казарма, и, попущением божиим, никоего отмщения богохульцам нет: не погубил еси их со всеми беззаконьми, но человеколюбствовал обычно. Аминь.

В монастыре Святой Ирины пленников разделили. Младших увели куда-то, тех, кто постарше, — оставили. Приковали к колоннам в правом притворе, заставив прежде раздеться донага. Скорбно было в церкви растелешаться, ну да уж она всё равно осквернена. А голым на людях Семён уже стоять привык: раба покупают что лошадь или корову — всего осмотрят и ощупают, во всякое место взгляд кинут.

В скором времени объявился рядом старичок в чалме, что средь турок редкость, и богатом халате. Семён решил, что оценщик. При старике — писец со свитком и чернильницей. Старичок к Семёну первому подошёл, поцокал языком, побарабанил сухими пальчиками по Семеновой груди, потом спросил, как пленника зовут, и велел записать в свиток. Спросил, откуда Семён родом и кто его родители, — тоже велел записать. Потом о вере спросил. Семён мотнул головой на грудь, где на снурке качался крестик, домашний ещё. Старичок и здесь остался доволен, однако крестик снял, спрятал в карман и сказал ласково:

— Теперь будешь мусульманином.

— Не буду, — ответил Семён по-турецки и добавил уже на родном языке: — Коня на водопой привести нетрудно, а ты его пить заставь, когда он сам не хочет.

Старичок на чужую речь и ухом не покосил, принялся Семёна ощупывать, как уже на двух невольничьих рынках было. Семён терпел — и оказалось, что зря: взревел, лягаться принялся — да уж поздно. Старикашка бодро отпрыгнул, а Семёновой яростью пуще того остался доволен. Из смирного барана хорошего воина не выйдет. Лишь когда Семён пророка Магомета назвал свиньёй, старичок погрозил пальцем и предупредил, что в следующий раз Семёна за такие слова посадят на кол.

Остальных новобранцев обрезали, не скрываясь. Кто-то бился и плакал, большинство смирилось, понимая, что сила солому ломит.

Когда Семён перебесился и затих, его отвязали и, бросив вместо одежды бумазейный плат, заперли в подвале.

После такого надругательства самая жизнь поганой показалась. Кабы не грех — тут бы и умер. Как теперь быть, ежели тебя силком в чужую веру перекрестили? Не понудили даже, а попросту взяли и, не спросивши, обрезали, как скотину бессловесную холостят.

Вскоре в узилище к Семёну другой старичок спустился, но уже не из духовного звания, а из коруджи — ветеранов янычарского корпуса. Уселся напротив мечущегося на войлоке пленника и принялся поучать: как-де Семёну в жизни повезло да потрафило, какая честь несказанная быть рабом Высокой Порты. На себя указывал, твердил о каком-то очаге, сыном которого и он был, и Семён будет. Семён к тому времени вполне истомился от телесной боли и душевных невзгод, твёрдо положив в душе, что жить не станет. Самому себя порешить — грех, но и жизни такой не надо. Соблазнительные речи слушал спокойно, помня, что рабу господню не подобает свариться. Всё равно ведь, что бы там ни талдычил коруджи, всякая душа прилежит господу, даже если и не сумела сохранить себя в целости, попав под бесчестный нож. Потому на все уговоры Семён ответил кротко:

— Отойди, окаянный, а то зашибу, неловко будет.

По-русски сказал, но то ли старичку язык был знаком, то ли без слов понял, однако искуситель поднялся с пяток и ушёл, больше Семёна в этот день не потревожив. Семён, обернув плат вокруг больных чресел, трое дни просидел в подвале. Ни пищи, ни еды принимать не хотел, но уже к концу первого дня понял, что никто его и не собирается ни кормить, ни поить. На второй день Семён смирился с голодной смертью, просветлел духом. Пел из псалтиря: «…даждь ми тело нескверное, сердце чистое, ум бодр, разум незаблудный…» На третий день затосковал и, когда толстый турок принёс наконец-то глоток воды и пресный хлебец — фодлу, Семён мигом опростал посудину и умял хлеб. Молодая жизнь всегда своё возьмёт.

Потом уже полонянник узнал, что никто его не испытывал и уморить не хотел, просто после обрезания полагается поститься и воды пить нельзя, покуда грешный уд не подживёт. Место такое — нагноится рана, ничем не залечишь.

Мальчиков, что с Семёном шли, турки тоже попортили, но всё-таки не так жестоко. Дали младенцам сладкой халвы, замешанной на маке и конопле, и обрезали сонных. Потом и детям пост был и сухоядение. Таков закон шариата.

Малышей, подлечив немного, раздали на воспитание в турецкие семьи, чтобы там их воспитали в преданности Магометову закону, а заодно приучили терпеливо переносить лишения. Мальчиков запрещалось учить ремеслу и грамоте, но зато разрешалось наказывать и нагружать чёрной работой по хозяйству. С теми, кто постарше, так не поступишь — разбегутся или избалуются. Этих собирали вместе и направляли на тяжёлые работы под присмотром старых янычар — коруджи. Никакому ремеслу также не учили, понимали турки, что человек, имеющий в руках ремесло, не станет сражаться на два аспра в день. Часть аджеми-огланов работали перевозчиками на Гелиоспонте, но большинство, и Семён в их числе, произведены были в бостанжи.

Слово это, ежели на русский перетолмачить, значит — садовник. Вот только сады у турецкого султана не те, что в родных краях. Турецкие мужики столового оброка не знают, платят только подати. Легче им от этого не бывало, мытари и одними податями умеют душу вынимать. Зато для прокормления двора лучшие земли в Анатолии и Восточной Румелии отданы под султанские бостаны. Поскольку Семёна взяли в рекруты в Анатолии, то попал он под власть румелийского аги — на запад от Мраморного моря.

Жили бостанжи, ясное дело, не в городе, но и здесь под казармы был испоганен монастырь, на этот раз мужской, освящённый во имя Сёмкиного покровителя — святого Симеона Столпника. Над входом в храм, где поганые арсенал устроили, до сего дня можно было видеть лик святого старца, чудно́ выложенный цветными камушками. Всякий камушек приложен ко своему месту, отчего не только лик святого виден, но и ладони, сложенные для молитвы, а кругом — малое окошечко и весь столп, на котором страстотерпец простоял пятнадцать лет, умоляя господа о прощении чужих грехов, ибо сам был воистину безгрешен.

Хоть и опозорен храм, но Семён преклонил колена и на образ перекрестился, за что был немедля бит лозой на глазах всего булука. Семён даже рад был претерпеть за веру. Ревнуя вере, подобно блаженному Симеону, принялся раны на спине нарочно растравлять и подставлять мухам, чтобы черви завелись и гноили грешную плоть во славу божью. Но и этого не позволило рачительное начальство. Едва язва начала загнивать, явился лекарь и, применив едкий отц, а затем приложивши мирру и алоэ, не дал Семёну приять мученическую кончину. Не хватило Семёну апафии, а по-русски — юродства. Молодая жизнь в который раз душу переборола. Только и есть утешения, что Христос тоже желчью и отцем на кресте мучим был.

Поднявшись с одра, Семён обнаружил, что образ святого заступника густо замазан краской, так что ни лика, ни столпа разглядеть неможно. Горько стало на душе, но всякое непокорство уже изныло, и Семён стал вести себя подобно всем огланам.

Четыре дня в неделю огланы работали на казённых угодьях. Убирали с полей камни — земля турецкая камениста! — окапывали деревья, под палящим солнцем носили коромыслом воду, мотыжили и боронили, бросали в землю семена и собирали урожай. Жизнь эта от обычного мужицкого бытья разнилась не сильно, если бы по вечерам и утром перед началом работы огланов под гром литавры не выстраивали на молитву. Хвала Аллаху прескверному, что хоть поначалу самих не заставляли молитвы орать. Турки молятся не по-своему, а по-арабски, так Семён прикинулся тупоумным и такое вместо арабских слов выговаривал, что его оставили в покое и велели во время намаза помалкивать. Когда мулла в пятницу между молитвами принимался читать коран, разъясняя избранные аяты по-турецки, то и здесь Семён глядел смурно и на все вопросы отвечал одним словом: «бельмес». Слово это означает, что слушающий ни бельмеса не понял.

Пятница, суббота и воскресенье ничуть не напоминали крестьянскую жизнь. Один из этих дней проводили на плацу, в воскресный день отправлялись на стрельбище — талимхане. В пятницу до очумения простаивали на мусульманской молитве и внимали поучениям, а вечером тех, кого однорукий чорваджи Исмагил ибн-Рашид хвалил за прилежание к воинской учёбе, отпускали в город, не дав, впрочем, с собой ни единого аспра.

Исмагил был странным человеком, каким только и ходить в старших офицерах. Из-за увечья он уже не мог воевать и давно должен был стать коруджи и жить на мизерное содержание, но, видно, даже турецкие паши понимали, что хоть кто-то среди начальствующих должен не только о своей мошне заботиться, но и о войске. Потому и держали на службе калеку и даже наградили почётным званием яябаши.

Исмагил ибн-Рашид не только сам не крал, но и другим воровать не позволял. Однорукого боялись все: от кятиба, заведующего канцелярией, до последнего капуджи, стоящего на воротах. Под единственной дланью грозного яябаши вырастали настоящие воины, йолдаши, и немалое их число с гордостью носило широкий кушак, какой позволено носить только тем, кто отличился в боях. Сказать по правде, не так много оставалось в Высокой Порте школ аджеми-огланов, где готовили солдат, а не пожирателей казны, храбрых в мирное время и немедленно заболевавших перед началом всякого похода. «Саплама» — недостойный быть янычаром, слово это звучало в устах ибн Рашида как самое гнусное ругательство.

С самого возникновения пешее янычарское войско было и вооружено и обучено лучше прочих. Когда-то стреляли дети очага из луков, сохранив с тех пор йай — денежное пособие на покупку тетивы, а едва в туретчине объявились пищали, как новое войско стали обучать огненному бою. Фитильные ружья сменились кремнёвыми, и вновь четыре булука немедля перевооружились. Лишь кривой ятаган на боку и дурацкая войлочная шапка, сшитая, как говорят, неким юродствующим абдаллой из рукава собственного халата, оставались неизменными.

Посреди монастырского двора между кельями и собором стоял под навесом преогромный бронзовый котёл. В этом котле по пятницам варили на весь орт баранину. А сверх того, котёл был у янычар заместо знамени. Днём и ночью его охраняли двое ахджи, вооружённых булавами, отлитыми в виде поварёшки. Очаг, на котором помещался котёл, был тем самым очагом, сыном которого Семён отныне числился. Получить еду из полкового котла считалось у янычар чем-то вроде присяги. В праздники котёл выволакивали в город, носили по улицам, оглушительно гремели, ударяя по котлу медными половниками, и, как рассказывали, могли насмерть забить тяжёлыми поварёшками неосторожного прохожего, заступившего дорогу процессии. Такого язычества Семён понять не мог. А впрочем, бусурмане от поганых мало чем рознятся. И то им на укоризну, а не в похвалу.

Семёна в город не отпускали долго, больше года начальство не могло поверить, что новобранец по совести стал мусульманином. Потом вроде поверили, хотя в коране прямо сказано, что мусульманин по принуждению — как бы и не мусульманин вовсе.

От более удачливых товарищей Семён знал, что есть множество способов раздобыть в городе деньги или просто, не заплатив ни обола, получить сладкую еду, питьё, порцию гашиша или ласки продажной красавицы. Нельзя сказать, будто ничто из этих соблазнов Семёна не привлекало, но, впервые попав в город, никакими советами Семён не воспользовался, а просто бродил оглушённый, стараясь понять, что же это в мире делается. Такой содом вокруг стоял, что впору уши затыкать и бежать сломя голову. Ну будто в самую серёдку скоморошьего хоровода попал: тут и коза, и медведи, и домра, и бубенцы, и пение, и гремение, и на головах хождение. Никто по улицам чинно не идёт — все торопятся, никто тихо не говорит — орут как оглашенные. Речь кругом и турецкая, и арабская, и чагатская, и армянская, а всего больше — греческая. Тут сколь на разум крепок ни будь, а голова кругом пойдёт. В булук Семён вернулся к вечеру, одуревший и ничего в царьградском житье не понявший. А ведь мечтал найти на базаре русских торговцев, помощи просить, а при случае тут же бежать на Русь прямо из Стамбула.

Семён не мог знать, что, попадись ему на базаре редкий русский гость или просто вздумай Семён очертя голову ринуться в бега, тут бы и конец ему настал. Неприметный старичок в серой кабатейке весь день следовал за гуляющим огланом, а потом доложил по начальству, что молодой оглан ну ни в чём-таки предосудительном не замечен, хоть живым на небо бери. Такая святость тоже подозрительна, куда больше белюкбаши был бы доволен, узнав, что Семён приставал к гетеркам из весёлого квартала или, притворившись бывалым ясакчи, старался слупить с торговца сластями немного козинаков или рахат-лукума. Наказывать Семёна было не за что, но в следующий раз он попал в город очень не скоро, месяца четыре прошло, а может, и больше.

К тому времени Семён стал одним из лучших огланов в булуке, так что его не только стрельбе учили и сабельной рубке, но и на коне скакать. А это значит, положило начальство глаз на толкового парня и ежели в бою себя храбрым покажет, то повышения такому ждать недолго. Хотя, как говорят, с тех пор как султан позволил янычарам жениться, густами и ахджи в булуках обычно становились потомственные янычары — кулоглу. А Семён, хоть и глаз имеет верный, и руку твёрдую, и в фортификации понимает больше других, но вот мулла к нему с подозрением относится и шпионы доносят что-то невнятное.

Наконец дошла очередь Семёна ещёжды идти в отгул. Но в ту самую пятницу, как нарочно, лопнуло терпение у муллы, и он строго приказал в следующий раз на молитве не молчать и чтобы не просто гудели молящиеся словно жук-скарабей, а вопили слова чётко и проникновенно. Было над чем призадуматься гундосливым, заикам и немногим упрямцам. Даже во время работы в поле бедолаги учили тарабарские слова: «Ям ялит валам якуллаху!..» Семёну ничего учить было не надо, наслушавшись корана, он за полгода и арабскую речь начал разбирать. Но молиться Аллаху не желал, хотя и понимал, что, скорее всего, разменял в эту пятницу последнюю неделю горемычной жизни.

С таким вот настроением и отправился молодой оглан в Царьград вторично.

Как и в прошлый раз, Семён не искал дешёвых развлечений, не задерживался поглазеть на китайские тени и не оглядывался на визгливые выкрики Карагёза. Однако, научившись кой-чему, не мечтал и скрыться из города. Румелия велика, до христианских земель немалый крюк — тридцать три раза поймать успеют. Сегодня Семён хотел лишь одного: отыскать христианский храм, помолиться напоследок, а может быть, если повезёт, то исповедоваться и получить пастырское благословение на мученическую кончину. Русского попа, ясное дело, сыскать не получится, но в крайнем случае сойдёт и греческий. Греческий язык господу угоден, поп Никанор как-то рассказывал, что после воскрешения распятый Христос на жидов разгневался и с тех пор, являясь верующим, говорил не по-еврейски, а эллинскими словами. Одно беда — греческого языка Семён выучить не успел; знал пару слов — и всё. Ну да авось выручит пресвятая богородица.

Готовясь к исповеди, Семён прежде целый день постился, а с утра, хотя ещё неясно было, отпустят ли его в город, постарался уединиться и прочесть в уме покаянный канон, не весь, ясное дело, а что с младых ногтей зазубрил.

Семён знал, что и после турецкого завоевания в городе сохранился целый греческий квартал. Там, в Фанаре, на берегу Золотого Рога, должно, уцелела какая ни на есть церквушка — не всё же поганые в мечети обратили.

Город Константинополь велик и шумен, но скучен. Два преужасных разорения — одно крестоносными папистами, а второе султаном Мухаммедом Фатихом — уничтожили дивные красоты былого Царьграда. От казны в городе ничего не возводится, только старое переделывается, простой народ, зная алчность сатрапов и помня о частых пожарах, строится поплоше и абы как. Глядя на них, и знатные османы, угодные Аллаху и султанскому сердцу, тоже не спешат возводить палаты, живут в простых домах, единственно украшая их изнутри. К какому дворцу ни подойди, на улицу смотрит простая стена с узкими окошечками, забранными крепкой деревянной решёткой. Стена вымазана извёсткой, решётка — охряной вапой. Вот и все красоты: ни наличников, ни резных петухов, ни расписных ставенок, ни конька на крыше.

Греческий город от турецкого ничем не отличался, только шуму поменьше. Побаиваются людишки, что коснётся излишний шум ушей ясакчи, поставленных для охранения христианских подданных Высокой Порты. А так — те же глухие заборы выше человеческого роста да гладкие стены с узкими бойницами окошек, хотя пленные греки давно уже потеряли способность ко всякой самообороне.

Здесь, почти у самой городской стены, Семён отыскал-таки божий храм. Он бы и мимо прошёл, если бы не раздались из-за высоченного дувала размеренные удары клепалом в деревянную доску. Семён уже знал, что в большинстве церквей османы колокола поснимали, и верующих призывают к молитве не кампаны, а колотушка. Поэтому Семён решительно свернул и, отворив незапертые ворота, прошёл к храму.

Судя по всему, был здесь не просто храм, а ещё один монастырь. Позади церковного строения лепились кельи и ещё какие-то постройки, поповский дом среди них выделялся свежей постройкой и гляделся пригожей, чем всё остальное. А вот церквушка оказалась убогой, не чета тем, что были отняты и опоганены турками. Даже куполишка какого ни на есть над ней не возвышалось, только крест на крыше. Ни мозаик цветных не было, ни ганчевых колонн, ни каменной резьбы. Лишь в одном месте в стену вмазаны три барельефа, вынутых, должно полагать, из развалин иного, более древнего строения. На двух камнях резьба духовная, а на третьем просто изображён молодой парень с факелом в руке, а христианская то картина или языческая — понять неможно. Но всё же хоть и сомнительная, но то была церковь. Крест превыше всего возвышается, родной, православный.

Семён поднялся на паперть, сломил с головы кече, хоть это строго возбранялось уставом, и вошёл в божий храм, где не бывал года, считай, четыре.

Служба уже давно началась, все, кто хотел исповедоваться, пришли заранее и успели получить разрешение грехов. Семёну оставалось ждать и надеяться, что батюшка снизойдет к невольничьей скудости и согласится выслушать исповедь во внеурочное время.

Народ внутри собрался пёстрый: и богатые греки в одеяниях до пят, и рвань несусветная. Но сказать, чтобы много было этого народу, — тоже нельзя. Служили, ясное дело, по-гречески, так что Семён ничего почти не мог понять и за службой не следил. Хотя напевы многие узнавал и готов был подтянуть клиросным певчим, особенно когда началась катавасия и хоры сошлись перед амвоном. Однако прихожане молились молча, и Семён тоже промолчал. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

На Семёна особого внимания не обратили, хотя он был одет в шальвары и цветной доломан с бумазейным кушаком. Видно, немалое количество греков по разным причинам переряжалось турками и такой наряд никого на улицах Фанара не удивлял.

Семён пристроился сбоку перед образом скорбящей богоматери. Христос, конечно, за всех людей радел, а всё к богородице обращаться вернее. Господь к человечьей немощи редко склоняется, а матерь божья, рассказывают, всю Русь пешком исходила, во всякой деревеньке пригорюнилась, в каждой бедной избе всплакнула. Кого ещё просить о милости, как не её, заступницу?

Службу в церкви вёл немолодой священник в богатом праздничном облачении и белом клобуке модного кроя — видом как бы мазаная труба с распятием на макушке. Лицо священнослужителя казалось отсутствующим, и хотя Семён многого не понимал, но почудилось ему, что чинопоследование нарушается, а иные молитвы и вовсе пропущены. Всякому можно видеть, что к службе греческий поп не радел.

«Нашего бы благочинного сюда, — невольно пожалел Семён, — он бы здешнего батюшку за нерадение посмирял. А может, и не посмирял бы… вон у этого наряды какие, и риза, и подризник шёлковые. А ну как окажется кто из архиереев? Тут ведь запросто можно встретить и епископа, и архимандрита; не село всё-таки, а стольный город. Церквушка, конечно, убогая, а облачение поповское так и переливается…»

Думая так, Семён кривил душой. Как и многие домы в Царьграде, убогой церковка казалась только снаружи, а внутри была убрана изрядно, оклады на иконах серебряные с цветным каменьем, пол мраморами выложен, стены хитро́ изукрашены малярами, а иконы — даже на глаз видать — греческого письма. Хотя какими им ещё быть, в греческой церкви-то? У колонн, справа и слева от амвона на невеликих возвышениях стоят два не то кресла, не то трона. Особенно тот, что справа, — точнёхонько трон, царю сидеть не стыдно. Со всех сторон перламутровым ракушечником обделан, дорогой мамонтовой костью и листовым золотом. А может, и не листом, а просто вызолочен — со стороны так просто не разобрать.

Священник тем временем службу завершил и, не выйдя к верующим, скрылся. Семён крякнул с досады и пошёл искать дьяка или на худой конец пономаря, чтобы у них разузнать, где теперь искать батюшку и не согласится ли он в неуказанное время исповедь принять.

Выйдя во двор, расправил кече, нахлобучил на лоб, огляделся по сторонам. Позади церкви и ещё дальше, за кельями возле хозяйственных построек, Семён сыскал-таки дьяка. Хотя на лбу у пожилого грека не написано, что он дьяк, но давно известно, что какую должность человек исполняет, на того он и похож. Приказной обязательно тощ и искривлён, словно худое деревце, побитое ветрами, думный боярин зычен голосом и чревом вперёд выпирает. Поп бывает со всячинкой, а дьяк всегда краснолиц и борода у него растёт широким просяным веником. Вот и этот гречанин был точь-в-точь как дьяки на Руси.

Дьяки в церквах самые рачительные хозяева, вроде как экономы в католических монастырях. Краснолицый грек не был исключением. Повернувшись к Семёну спиной, он распекал уныло кивавшего на каждое слово человечка. Конечно, Семён не мог знать, что говорит краснорожий, но что он устраивает разнос, было ясно без слов. Мир всюду одинаков, да и поповка не сильно разнится.

Семён покашлял, чтобы привлечь к себе внимание, и спросил:

— Ваше степенство, как бы мне с батюшкой повидаться? Я понимаю, что не в срок пришёл, но уж очень занужбилось.

Дьяк обернулся и едва не подпрыгнул, уставившись на Семёново кече.

— Слушаю посланца великого султана, — пробормотал он по-турецки.

Тьфу ты, пропасть! Семён и думать забыл, что православный священнослужитель, коего он так долго искал, может не владеть русским языком! Какой же он, к ядрене фене, православный после этого? И по-каковски прикажете с ним разговаривать, если по-гречески Семён десяток слов понимает, и те по рассказам инородцев-огланов, а в турецком слова «поп» то ли вовсе нет, то ли никто не удосужился за три года его при Семёне произнесть.

— Хозяина видеть хочу, — произнёс Семён таки по-бусурмански. — Говорить надо.

В конце чуть не добавил по привычке: «бисмалла», — но вовремя язык прикусил. То-то бы подивились греки на этакого христианина! Воистину, язык мой — враг мой.

— Сию минуту, я доложу, — неожиданно тоненьким голосом ответствовал дьяк и действительно побежал, разметая дворовый сор полами подрясника.

Семён пожал плечами и остался на месте, ожидая результатов своего ходатайства.

* * *

Всесвятейший кир Парфений милостию божию архиепископ Константинопольский, Нового Рима и вселенский патриарх окончил тягостную службу и скрылся во внутренние покои, которые принято было именовать кельей. Служки, сняв с патриарха облачение, удалились, и первосвященный наконец смог остаться один. Теперь впереди были немногие и оттого особо драгоценные часы отдыха, которые можно провести достойно философа: наедине с чашей вина и свитком Овидия. «Не возлагай же надежд на красу ненадёжного тела — как бы ты ни был красив, что-то имей за душой».

Непросто в наш последний век быть мудрецом, и не знаешь, кого более опасаться: цезаря-иноверца или единоверцев, ежеминутно умышляющих против тебя. Один неправильный шаг — и не помогут ни знание древних философов, ни софистические рассуждения, ни богословские тонкости, пониманием которых, кажется, можно уязвить всякого оппонента. Увы, в человеческих делах громче всего звучит звонкий голос золота, а патриаршья казна вновь, в который уже раз, пуста.

Кир Парфений вздохнул и распечатал крошечную амфору с густым хиосским вином. Увы тебе, Эллада, приют мудрецов, нигде больше, кроме острова Хиос, не делают настоящих амфор и настоящего вина. Во всём упадок и разорение, и, как сказал Аристотель об испорченных людях, ни у кого не согласуется то, что они должны делать, с тем, что они делают.

Первосвященный придвинул кубок тончайшего венецианского стекла и наклонил над ним амфору.

В дверь неделикатно громко постучали, на пороге объявился протодьякон Мелетий, управляющий патриаршим подворьем.

— Там!.. — задыхаясь, выговорил он. — Там пришёл янычар. Требует ваше святейшество!

Холодом продрало патриарха Парфения от этих слов. Нет для православного пастыря горше муки, чем в собственной убогой келье ежеминутно ждать, что вспомнят о нём власти и вновь потребуют чего-то — скорей всего, денег, которых и без того не хватает, а быть может, и самой жизни. Но в любом случае беды начинаются с того, что на монастырском подворье объявляется янычар, посланный великим везиром или румелийским агой, а то и самим султаном.

— З-зови… — через силу выдавил кир Парфений.

Ждать во дворе Семёну пришлось недолго. Дьякон, к которому он обратился с просьбишкой, объявился назад через минуту и пригласил Семёна в палаты. Другого слова, чтобы назвать священнический дом, у Семёна не нашлось. Куда до этакой роскоши хатёнке попа Никанора, да хоть бы и богатой усадьбе Фархад-аги. Убогое снаружи строение внутри поражало взгляд. Полы мраморные, двери точёные, на стенах бархаты. В тёмных комнатах свечи горят в серебряных подсвечниках. Дворец да и только… царский терем! А он сюда припёрся за наставлением в вере и отпущением грехов.

Семёна ввели в полутёмную комнату, где в деревянном кресле с прямой спинкой восседал священник. Вместо иерейского облачения на нём была монашеская ряса, но тоже не простая, а лилового шёлка, радующего глаз и тело.

На этот раз Семён не повторил ошибки, сразу заговорил по-турецки:

— Прошу прощения, ата, но у меня не было иного времени, чтобы обратиться к вам. Я не турок, я славянин, из России. Турки взяли меня в своё войско, насильно обрезали, но я остался православным…

Кир Парфений молча слушал излияния опасного гостя. Значит, это не посланец султана… Ну конечно, посланец должен быть в ранге куллукчи и носить парчовый пояс. В таком случае дело обстоит гораздо опаснее, нежели новое повеление властей. Это провокация. Знать бы, кем подослан настырный янычар…

— …Нет больше силы терпеть мусульманство. Благословите, отче, на подвиг. Лучше мученическая смерть, чем такая жизнь. Даже среди бывших еретиков есть примеры для подражания, не признающие Магомета, а из православных ни один не осмелился восстать. Благословите на подвиг, отче, горю послужить вере.

«…Если это человек шейхульислама, — спешно соображал Парфений, — то за попытку совращения в христианство обрезанного янычара его наверняка сместят с престола, а возможно, будет и нечто худшее. Гнать немедля! Но если это человек Павликия, — антифоном пришла другая мысль, — то жди бед на соборе».

— …Со следующей пятницы каждому велено вслух непригожую молитву читать, а я не хочу. Грешен, до сих пор притворялся, будто Аллаха чту, но более притворства не желаю… — Семён говорил, исповедуясь скорее самому себе, нежели разодетому в шелка монаху. Не виделось в монахе святости, земным и грешным пахло от него — не миром и ладаном, а киимоном и сладким вином.

«…Гнать! — твёрдо решил Парфений. — А если ошибся, то на соборе скажу, будто испугался гонений не на себя, а на всю церковь. Мол, если янычар обратно в церковное лоно принимать, то недолго дождаться и церковных погромов… А вдруг, — пришло в голову новое соображение, — всё, что рассказывает незваный гость, — правда? Тогда тем более — гнать! Одно дело, когда везир задумал получить с церкви новые подношения, совсем иное, ежели ему донесут, что в одном из булуков произошли смутительные дела…»

— Не вовремя ты пришёл, сын мой, — произнёс кир Парфений по-болгарски, желая проверить, вправду ли перед ним славянин. Так ли, этак, но болгарскую речь все славяне понимают. — Служба окончена, я устал… К тому же такие решения трудно принять, не вознеся молитвы и не обдумавши всё как следует. Приходи завтра с утра, я велю принять тебя и дам ответ твоим сомнениям.

— Кто ж меня завтра из казармы выпустит? — воскликнул Семён. — Я и сегодня-то чудом здесь очутился!

— Я ли виновен, что ты явился в неуказанный час? — вопросом на вопрос ответил монах. — Ступай и приходи, когда велено.

— Эх! — Семён не сумел сдержать досады. — Нерачительный ты пастырь, отче. Добрый пастух, потеряв одну из овец своих, оставляет прочее стадо в пустыне, идёт искать пропавшую и приносит домой на плечах. Заботливый хозяин и в день субботний отвязывает вола и ведёт поить. А ты не даёшь мне воды утешения. Что скажешь своему епископу, когда спросит, как служил господу и пас вверившихся тебе?

«Паисий Лигарид доносит, что на Москве никто писания не знает и молиться не умеет, а этот искуситель притчами говорит, — мельком подумал патриарх. — Хотя Лигариду веры немного, старый лис перед каждым хвостом метёт. А вот туркам такого книжника взять негде. Значит, это человек Павликия или и впрямь послушник из московских монастырей. Только зачем он притворяется, будто не понимает, куда попал?»

— Мой епископ — царь небесный, перед которым все ответ держать будем, — произнёс Парфений больше для того, чтобы протянуть время.

— Но и патриарх над каждым священником благочинного поставил, — напомнил Семён.

«Неужто и впрямь не знает, с кем говорит?» Парфений выпрямился в кресле и спросил:

— А кто, по-твоему, поставлен над патриархом?

Секунду Семён стоял неподвижно и, поняв наконец, кто перед ним, грянулся на землю, ударив лбом в мозаичный пол.

— Ваше преосвященство! Помилуйте! Не узнал…

— Встань, чадо, — тихо произнёс монах, — и не печалься о своём проступке. Можно ли мне негодовать, что не узнан тобой, когда сам спаситель, явившийся людям, остался неузнанным и был распят? Теперь я вижу, что ты и впрямь тот, кем назвался, и действительно ищешь истины. Я, недостойный иерей, постараюсь помочь тебе и разрешить твои сомнения.

Патриарх вздохнул невольно и по многолетней привычке возвёл глаза горе, как бы показывая, что вздох его не от собственной немощи и печалей, а от сердца, сокрушенного людской тщетой и церковным неустройством. Надо же, сколь неудобный казус приключился! Такого и злейший враг не выдумает. Ведь этот славянин и впрямь может восхотеть мученического венца… Через сотню лет подобные вещи, глядишь, и послужат вящей славе церковной… А ныне? Довлеет дневи злоба его, пастырю духовному думать надлежит не только о духовном, но и о делах вполне мирских. А дела творятся недобрые. Трижды сгоняли патриарха Парфения с церковного престола, и сейчас злые умышленники сильны как никогда. Если этот янычар всё-таки подослан Павликием…

Словно в пророческом видении представилась кир Парфению картина собственной скорой гибели: цепкие руки убийц, скользкий шнур, больно впившийся в шею, и рогожный мешок, готовый принять тело мученика господня патриарха Константинопольского Парфения.

Парфений вновь вздохнул и, стараясь не глядеть в глаза неудобному посетителю, заговорил:

— Я понимаю твои сомнения, чадо, и разделяю их. Спаситель учил веру блюсти неклонно, и многие пророки и святые мученики дают нам нетленный пример великого мужества. Потому и тебе надлежит оставаться в душе православным христианином, не поступаясь и малым из того, что мы исповедуем. Однако вспомни, что сказал Христос, когда фарисеи искушали его во храме: «Отдавайте кесарево кесарю». А что есть воинская служба, как не служение царю земному?

Парфений замолчал, глядя на склонённую голову оглана. Ох, непроста задача наставлять на путь истинный этаких упрямцев! Уж если прилунилось тебе стать янычаром, раз попал в турецкие руки и обрезан по Магометову закону, то будь янычаром не за страх, а за совесть… вон их сколько, все города заполонили, а православных греков не убывает. А то ежели этот парень учудит какое непослушание во имя веры Христовой да на допросе сошлётся на повеление святейшего патриарха, то кир Парфению точно на престоле не усидеть, да вряд ли и отделаться ссылкой в родные Яссы. Но и без православного поучения пришельца оставить нельзя, а то ещё хуже дело может обернуться. И без того митрополит Ираклийский Иоаникий, которого с великими убытками и трудами удалось согнать с незаконно занятого патриаршего престола, всюду твердит, что Парфений хоть и возвышенного духа человек, но любит роскошь и не чужд симонии, отчего православная церковь пришла в упадок до того, что утварь патриаршей ризницы приходится отдавать в заклад еврейским ростовщикам. А как обойтись без поборов и хитроумных денежных изысканий, если в нарушение фирмана Магомета Второго алчные паши непрестанно требуют с православных денег? Сам Иоаникий, усевшись на похищенный престол, тоже султану платил и долги церковные увеличил. К тому же, посягнув на наследство Парфения и возвеличив на него пяту, оказался митрополит Ираклийский наветчиком своему благодетелю. Поистине, всё земное — тлен и пагуба. Как тут быть пастырем добрым, что сказать непреклонному русичу?

— По божьему попущению, — вновь неспешно заговорил патриарх, — случилось так, что, словно в первые времена, поставлен над нами царь немилостивый, злой агарянин, расхищающий виноград Христов. Однако помним неуклонно, что всякая власть от бога, и нет власти иначе как от бога. Сотник Логин, о котором читаем в книгах благой вести, быв в душе христианином, служил римскому кесарю и приносил языческие жертвы. Тот же подвиг предстоит и тебе, чадо. Велит мулла нечестивый Аллаха поминать — кричи об Аллахе в голос, но в душе будь безгласен. Прикажет намаз творить — внешне исполняй, а про себя умную молитву тверди по православному чину. «Вера твоя спасла тебя», — сказал Христос. Помни об этом и сам спасён будешь. Аз, грешный, благословляю тебя, и отпускаются тебе грехи твои.

Парфений умолк и осмелился взглянуть в глаза оглану. Тот уже не стоял, поникнув головой, а тоже смотрел в лицо исповеднику. Странно смотрел, тёмно. Потом сказал: «Спасибо на добром слове», — и вышел, не дожидаясь отпуска.

Тошнёхонько вселенскому патриарху стало, и не зналось, чего ожидать.

* * *

Невесело думалось и Семёну. Вновь, в который уже раз, вышло так, что мечтал об одном, а получил вовсе иное. С отеческим благословением муки принимать сладко, а на миру и смерть красна. Тем более что за примером для подражания далеко ходить не придётся, и впрямь был рядом с Семёном человек, не желавший покоряться Аллаху.

Народ в школе огланов собрался разный, со всех краёв и весей. Далматинцы и болгары, поляки, грузины, православные абхазы, сербы и вовсе неведомые люди, доставшиеся султанскому войску от разбоя по всему миру. Из всех христиан только армян и венгров в янычарский полк не хватали. Одних за хитрость и пронырливость, а вторых за то, что народ они никчемный и сколько их закону ни учи, норовят бежать на родину и вернуться в христианскую веру. Воистину, не видящий прямого пути упорствует в заблуждениях!

Большинство огланов судьбу свою приняло и ждало перевода в булук, поскольку полноправного янычара начальство тяжкими работами не мучает. Языка своего почти никто не помнил или же притворялись, будто забыли. Аллаху молились истово, а чтобы выслужиться и поскорей получить тифтик из белоснежной ангорской шерсти, готовы были порешить кого угодно, и в первую руку бывших своих соплеменников.

Семён, горько жалевший, что его не сочли за никчемного венгра, с товарищами дружбы не водил и во всём орте сошёлся с одним человеком, таким же случайным здесь, как и сам Семён. Звали нового приятеля Мартыном, и родом он был из датской земли, которую господь в такую сторонушку закинул, что простой человек о той земле слыхом не слыхал и не вдруг поверит, что есть такая земля на свете.

Мартын турецкого говора не понимал, язык ему давался трудно, не то что Семёну, который себе на удивление всякую речь с лёту схватывал и говорить начинал прежде, чем сам о том догадывался. С датчанином Семён сидел вечерами, талдычил датские слова, а потом и просто беседовал, мешая датский и русский языки с турецким. Мартын рассказывал, что был мальчиком на корабле, по-ихнему — юнгой, а в плен попал к берберам возле Африки. Про Африку Семён уже слыхал, хотя и не верилось, что таковая земля на самом деле есть. Однако вот Мартын в Африке был.

Мартын Семёну крестик подарил нательный. Крест простой, не православный, однако по нужде и закону применение бывает — лучше с каким ни есть, но крестом. Семён осторожно выспрашивал знакомца и, выяснив, что римского попа Мартын не признаёт, называя злым еретиком и раскольником, успокоился. Что из того, что Мартын молитвы на своём языке читает, греки православные, как видим, тоже не по-русски молятся. Когда-то Семён тому дивовался, но потом рассудил, что не всем же по-русски разуметь, а бог всякую душу понимает. Так что зря Сёмка на грузин поклёп возводил — пусть их молятся, как умеют.

А в остальном датчанин был парень как парень: волосы льняные и нос в веснушках на манер кукушиного яйца. По деревне такой пройдёт — никто на него и не оглянется. Зато своей веры Мартын держался прочно. Из рассказов его выходило, что чуть не вся родня Мартынова пострадала от католического нечестия. На костёр люди шли, погибая в пламени, словно первые мученики от Нероновой руки. Когда Мартынка это рассказывал, то от волнения пунцовыми пятнами шёл и грозно морщил бесцветные бровки. Смешно было на такое смотреть, и не больно верилось бы в датские байки, если бы Семён не видел, что Магометовых молитв Мартын не читает. Лицом закаменеет во время намаза и молчит. Мулла до поры терпит, поблажку даёт не знающему языка, но теперь вот велел всё строго выучить и день назначил, с которого, будь ты хоть юрод сущеглупый, но молиться обязан в голос. Мартын, выслушав приказ, промолчал, но вечером сказал Семёну, что душа дороже.

— Не буду поганиться. Что они надо мной снасильничали, так в бою, бывает, отрубят воину руку, и креститься станет нечем, но греха в том нет никакого, вера хранит всех.

— Замучают тебя, — тревожно сказал Семён. — До смерти замучают.

— И слава богу, — по-русски ответил Мартын, улыбнувшись так, что веснушки с носа до самых ушей разъехались.

В пятницу, едва муэдзин что петух на насесте заголосил со своего минарета, мулла и коруджи вывели орт на улицу, построили во дворе на утреннюю молитву. С полувзгляда Семён увидел, что на этот раз во дворе не только свои теснятся, но и несколько ясакчи, пришедшие будто случайно, но палок из рук не выпустившие.

Мартын шёл как всегда в общей толпе, но нетрудно было приметить, что даже уши у парня светятся от гневной пунцовости. Значит, твёрдо решил Аллаху не молиться и султану не покорствовать.

Огланы шли нарядные и торжественные. Все были чисто вымыты, как велел Магомет. Коврики расстелили, опустились на колени. И тут Семён увидел, что Мартын стоит прямо, единственный среди коленопреклонённых, и коврик у него не расстелен, а брошен небрежно, словно какая тряпка.

Кто-то из ясакчи закричал, указывая на богохульника, однорукий Исмагил, придерживая высоченную шапку-кече, бросился меж рядами, мулла в ужасе вздел руки к небесам. Семёну не было слышно ни что пролаял однорукий, ни что ответил Мартын, видел лишь, как датчанин смачно плюнул на коврик, а потом не то откинул его ногой, не то просто растёр подошвой башмака собственную харкотину. Прочее потонуло в криках, визге и яростной суматохе. Во мгновение ока богохульник был скручен и стащен в зиндан. А дозволь Исмагил, так и вовсе растерзали бы огланы бывшего товарища голыми руками. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его.

* * *

Всякий знает, никто не смеет казнить живую душу, если нет приговора согласно шариату. Но уж когда закон говорит: «Смерть»…

У самых стен монастыря, там, где начиналось талимхане, вкопали в тяжёлую каменистую землю отточенный столб. Так казнят турки великих преступников. За малые провинности — вспарывают животы или, завязавши в мешок, мечут в воду. Опальным бекам султан повелевает самим удавиться на присланном в подарок снурке. А великим преступникам написана смерть на колу. Пронырливый турецкий ум и здесь отыскал предлог для чиноразделения. Колья бывают тонкими, а бывают и огромными, с целое бревно. Поначалу на тонкий кол глядеть страшнее — заострённую жердь молотом вбивают в неудобьсказуемое место, затем воздвигают жертву на всеобщее обозрение. Крик в ту минуту стоит такой, что уши закладывает. Но пройдёт час, много — два, заточенное жало проходит вглубь, раздирая чрево, и то, что прежде было человеком, обвисает, пробитое острым деревом, а через день, особенно если стоит жара, остриё успевает пронзить тело насквозь и выпирает почернелым концом из развороченного горла. Ничего не скажешь — лёгкая смерть, быстрая и милосердная.

Совсем иное, ежели заплечных дел мастера вкапывают в землю толстый столб. Тут, сколь ни будь душа зачерствелой, а содрогнётся при виде людского зверства. Страшный клин не рвёт, а раскалывает тело, иной раз три, а то и четыре дня пройдёт, прежде чем рассядутся кости, разорвутся связки и мученику позволено будет умереть. Пригвозди страху твоему плоти моя, от судеб бо твоих убояхся.

Поначалу Мартын крепился, не желал ронять веру перед погаными. Молился в голос, пел псалмы:

Херр, хёр ин ретфердиг саг

Лют, тиль мин клаг…

Через четверть часа молитвы сменились стонами, криком, звериным воем, и уже не господа звал Мартынка, а родимую мутер… плакал, помощи просил, молил о пощаде.

— О чём он орёт? — злорадно любопытствовали огланы, знавшие, что Семён разбирает Мартынову речь.

— Христу молится, — упорно врал Семён, — а Магомета проклинает отныне и вовеки веков.

От таких слов ёжились бывшие христиане и спешили отойти туда, где не так слышны богохульные крики.

К ночи крик затих, сменился хрипом и глухой икотой, но и утром воскресного дня Мартынка был жив. Уже не кричал и не стонал, лишь судорога подёргивала разодранное тело и слёзы текли по лиловому от боли лицу.

В воскресенье после молитвы огланы как всегда отправлялись на стрельбище. С утра каждый получил мушкет, кисет с порохом, круглые пули из вязкого свинца. Вокруг правой руки обмотан фитиль на тот случай, если откажет кремнёвый курок. В бою кремень менять не станешь, а без фитиля и вовсе пропадёшь. Строем прошли мимо казнимого Мартына. Каждый косил глазом в сторону столба. Малолетние кулоглу скакали вокруг, корчились, передразнивая судороги умирающего.

Увидав огланов, пацанва бросила изгаляться над Мартыном, побежала вслед войску, предвкушая радость от пальбы и надеясь набрать побольше свинца от пуль, не попавших в цель. Исмагил шуганул мальцов: им только позволь, так они прямо под пули полезут.

Сегодня будущие янычары палили в бегучую мишень. Сколоченную из досок фигуру джелями, в халате и высоком колпаке, ставили на тележку и пускали с пригорка. Надо было, пока тележка катится, пулей сбить фигуру. Расстояние до пригорка было отмерено изрядное — десятая часть пешего акче. В такую даль, ежели пыж неплотно заколотишь, то и пуля не вдруг достанет. Палили трижды. Кто первый раз промахнётся, должен пройти ближе на сорок шагов и снова палить. Так до трёх раз. Кто не мог попасть и на третий раз, того учитель Исмагил наказывал, говоря, что это уже не огненный бой, а перевод казённого зелья.

Обычно Семён сносил деревянного бунтовщика с первого выстрела, несмотря ни на ветер, ни на рытвины, на которых подпрыгивала тележка. Но сегодня то ли думалось о другом, то ли руки дрожали, но пуля ушла в никуда, позволив джелями съехать с горы.

— Плохо, Шамон, — произнёс Исмагил, кивком указывая Семёну, чтобы отсчитывал сорок шагов вперёд. — Целься лучше. Стрелять в воздух большой доблести не надо.

Семён прошёл ближе, снарядил ружьё, установил на подпоре. Тележка понеслась с горы, грубо сколоченный джелями подпрыгивал на ходу. А видать, крепко насолил султану этот самый Джелями, если и через сто лет после смерти солдат приучают стрелять в его изображение.

Ружейная пуля быстрей стрелы, но и ей нужно упреждение, а то пока пуля летит, цель успеет отъехать с ее пути. Теперь — пора. Семён чуть вздёрнул ружейное дуло, и заряд ушёл в небо.

— Очень плохо, Шамон, — произнёс Исмагил ибн-Рашид.

Семён молча перешёл на новую позицию. Отсюда ему был виден не только пригорок, на вершине которого коруджи снаряжали тележку, но и стены монастыря, ворота и страшный монумент, поставленный в честь кровавого мусульманского бога.

Тележка помчала вниз… Пора! Грохнул выстрел. Джелями, кивая головой, беспрепятственно катил по склону, а круглый свинец, пролетев едва ли не четверть акче, ударил в грудь ещё дышащему Мартыну. Последний раз вздрогнуло изувеченное тело, и свободная Мартынова душа унеслась в строгий лютеранский рай.

Исмагил, стоявший в десятке шагов позади, подошёл к Семёну, долго молчал, глядя под ноги. Потом произнёс:

— Ты лучший стрелок из всех, кого я учил. Скажешь ясакчи, что я велел дать тебе сорок палок.

Обычно за плохую стрельбу полагалось наказание вдвое меньшее.

* * *

Непосильный подвиг взвалил на Семёновы плечи святейший патриарх. Статочное ли дело — веру в душе хранить твёрдо, но даже креста на лоб положить не сметь. Что же это за вера, без креста и молитвы? Но, с другой стороны, страшный пример Мартына тоже стоял перед глазами. Честно человек умер, малым не поступившись из того, что исповедовал. Что до слёз и жалостного крика, так это плоть немощная вопила. Кто мученика за стон осудит, пусть сам попробует на колу посидеть. И всё-таки ужас поселился в душе, и Семён ревностно исполнял волю святейшего, хоть и понимал в глубине души, что поступает так не для спасения души, а страха ради человечьего.

Бежать тоже больше не мечтал. Куда ты из Стамбула убежишь? Турки народ лютый, а греки и иной христианский люд, которого ещё немало оставалось в Анатолии, так Магометом припугнуты, что вперёд ясакчи побегут хватать беглеца. Ну да что их винить, ежели сам патриарх трясётся как овечий хвост? Скорей бы стать настоящим янычаром и, получив ружьё, ятаган и кече с белым верхом, отправиться на войну. Лучше всего попасть в Валахию, оттуда, говорят, в Россию прямая дорога, да и валашский господарь, чать, не кафолин, а православный вождь и за веру крепко стоит. Недаром турки с таким страхом поминают славное имя князя Дракулы.

Больше всего Семён опасался попасть в ясакчи. Ясакчи средь янычар за отребье считаются, хотя многие были бы непрочь устроиться на этакую позорную должность. Вместо ружья у ясакчи палка, и он не с врагом бьётся за правую веру, а по базару ходит, надзирая за торговлей, вроде как хожалые на Руси. Конечно, ясакчи и погибают реже, и кормят их гуще, но Семёну этого было не надо. А то зашлют куда-нибудь в Сирию — что тогда?

Потому и старался Семён все пять лет, которые промаялся на военной учёбе. И ружьецом владел, и саблей, и на коне мог, хотя янычары — войско пешее. Даже как пушку направить и бабахнуть чугунным ядром — и то знал. Случись что на войне с отрядом пушкарей, Исмагиловы выкормыши погибших топчи заменят, а Семёна хоть на место топчи-аги ставь.

Наконец дождались. Бывшие бостанжи получили по отрезу ткани, пряденной из козьего пуха, подшили к шапкам тифтики — для красы и сбережения шеи от сабельного удара — и отправились на службу. Перед выходом побывали стройной толпой в большой мечети Отра-джами, что у янычар вроде полковой церкви, помолились напоследок Аллаху, деведжи навьючили на верблюдов всякий припас и имущество, — и поход начался. Куда двинулось войско, никто Семёну не сказал. Одно ясно: врагов бить. Оружия до времени выдано не было, казённые ружья и ятаганы молодым янычарам перед самым боем выдают. У ветеранов, ясное дело, весь приклад свой, добытый в сражениях или купленный, старики всегда при оружии ходят. А новичкам только и есть радости, что белый галун.

На второй день похода Семён забеспокоился. Солнце вставало по левую руку, а это значит, что отряд идёт на полудень. С кем там сражаться — в жарких странах? Там и христиан-то нет… неужто возлюбленный сын пророка Африку вздумал повоевать?

Потом сказали: началась война с португальским королём, посему султан осадил город Маскат, славный на весь мир дорогими белыми верблюдами и сладким вином. Лет тому сто сорок пришлые католики оттягали город у арабов, а теперь вот положил на эти места державный глаз султан Мухаммад Четвёртый, да будет доволен им Аллах.

Шли к месту войны ровным счётом тринадцать недель. Пешее войско неторопливо, верблюды шагают важно, но неспешно, выносливые мулы, волокущие артиллерию, тоже резвостью не отличаются. На берегах рек войско останавливалось, долго наводило переправу, а надзирающие за скотом деведжи кормили тягловых животных. Когда шли через сирийскую пустыню — останавливались у биркетов, сначала поили людей, потом скот, оставляя колодец столь загаженным, что, кажется, никто уже из него пить не решится. Однако бывалые утверждали, что через недельку помёт и иная нечистота, оказавшиеся на берегу, высохнут в пыль, а попавшие в воду — осядут на дно, и новые путешественники, приползшие к биркету, будут сначала пить сами, набирать воду в бурдюки, а потом допустят к водопою животину, и всё, по воле Аллаха, повторится заново.

Всё это время где-то шла война, люди шейха Сеифа привычно осаждали Маскат, португальцы лениво оборонялись, ожидая, что, едва подойдёт флотилия из Гоа, трусоватые бедуины разбегутся кто куда, а сам шейх укроется в крепости Растак, где будет сидеть года три-четыре, покуда не подрастут в арабских семьях новые воины, не нюхавшие португальских мушкетов. Что в дело вмешаются турки — никто не верил. Ясно же, что, пока власть Сеифа распространяется только на горы, он будет послушен султану Мухаммаду, признавая себя вассалом Высокой Порты, а ежели окажется в его руках целая страна, то бывший шейх немедля возгордится, самого себя султаном наречёт, и что из того произойдёт — догадаться нетрудно.

Однако турки в дело вмешались.

Янычарский булук подошёл к городу и с ходу, прежде чем католики сумели понять, что случилось, занял Кальбу — один из фортов, прикрывавших бухту Маската. Однорукий Исмагил, отправившийся со своими птенцами в этот первый для них поход, не позволил упиваться победой и в ожидании медленно ползущей артиллерии велел окапываться, возводя контрредуты по всем правилам окопной науки. Покуда бывшие бостанжи привычно орудовали лопатами и кирками, Исмагил прохаживался между работающими и громко объяснял, что за крепость Маскат и как её следует брать.

Город был укреплён не слабо, хотя регулярному войску подход к нему был. Цепочка сторожевых башен и небольших фортов, поднявшихся на окрестных холмах, надёжно прикрывала город от набегов разобщённой арабской конницы. Наблюдатели издали обнаруживали людей Сеифа и отгоняли их пушечной пальбой. А вот настоящей армии башни противостоять не могли.

— По одной сковыривать, как бородавки! — говорил яябаши, прищёлкивая пальцами, словно отщипывал воображаемую бородавку. — Главное — под пушки не лезть, артиллерия у европейцев сильней нашей; а прямо из-под земли выскакивать — и на стены. Пророк говорил, что Аллах схватывает грешника внезапно. Погодите, я вас ещё на ночной штурм поведу, там узнаете, зачем на свет родились.

Со стороны города бахнул ружейный выстрел. Кое-кто из воинов опасливо пригнулся.

— Работать, дети шайтана! — закричал Исмагил. — Быстрее в землю зароетесь — целее будете!

Однорукий подошёл к одному из новичков, толкнул его в недорытую траншею.

— Чему я тебя учил? Окоп роешь — в яме стоишь! Хоть до колен, а ноги прикрыты. Я вон без руки воюю, а без ноги ты никуда не годен будешь! Храбрость храбростью, а глупость — сама по себе.

Семён споро орудовал лопатой, слушал крикливые пояснения учителя, а сам поглядывал на осаждённый город. Посад большой, а стена невысокая, едва в рост человека. Земляные валы косо облицованы камнем и побелены, а вернее — залиты едкой известью, чтобы никто не взбежал нахрапом по скользкому склону. За стеной кучно виднелись крыши домов и поднимался к небу шпиль с крестом на верхушке.

Грехи наши тяжкие! Конечно, за стеной сидят еретики, паписты — те самые злыдни, о которых Мартынка столько непригожего рассказывал… А всё-таки на спице крест красуется, и оттого в душе начинает гореть стыд.

На следующую ночь Семён сбежал.

Выполз из шатра, пробрался среди куч развороченной земли, перемазавшись в извёстке, влез на покатую стену куртины и оказался в городе. Никто Семёна не заметил, беспечное охранение схватилось за оружие, лишь когда фигура беглеца с ружьём в руках объявилась в дверях кордегардии. Тут оказался самый опасный момент во всём предприятии, поскольку всполошенные воины могли в ту минуту запросто Семёна порубить. Однако господь миловал, и Семёна, накрепко повязавши, доставили пред грозные очи коменданта крепости, адмирала и губернатора арабских провинций Руиса Ферейры д’Андрада.

Руис Ферейра был шестым губернатором португальской Аравии, а число шесть, как всем известно, не лучшее из чисел. Полтораста лет назад славный Альбукеркер прибыл в эти воды со своей эскадрой. Своё прибытие Альбукеркер ознаменовал громкой победой, разбив у сомалийского берега флот последнего из мозамбикских султанов. Затем португалец напал на Индию, подарив католической короне Гоа, а спустя два года появился в Персидском море, отняв у персов Гурмыз, а у арабов Маскат.

У шестого губернатора история повторялась в обратном порядке. Двадцать лет назад во главе мощной эскадры он появился в этих водах и немедленно был разбит пришлыми англичанами, причём даже не королевским флотом, а кораблями ост-индской компании. После этого персы воспряли духом и оттягали у д’Андрады город шести климатов, островной Гурмыз. Затем и арабы вообразили себя воинами, и уже третий раз номады шейха Сеифа пытаются прорваться сквозь цепочку фортов. Порой Руису д’Андраде мстилось в ночных кошмарах, будто Альбукеркер смотрит с небес на негодного губернатора, растерявшего всё, что было приобретено, и жестоко пеняет ему перед глазами святых и праведников. Тогда поутру Руис Ферейра призывал замкового капеллана Мануэла Эаниша, заказывал молебны и требовал большего усердия в борьбе с мусульманским нечестием и иными противными католичеству извращениями.

В таком настроении пребывал шестой губернатор в ту минуту, когда к нему приволокли связанного Семёна.

Престарелый правитель ни минуты не сомневался, что перед ним пойманный лазутчик. Руис Ферейра д’Андрада видел людей насквозь и готов был немедленно повесить изловленного шпиона. Однако любопытство пересилило, и сначала Семёна допросили.

По-арабски в ту пору Семён почитай что и не говорил, знатоков турецкого в крепости тоже было негусто. А вот когда Семён с горя попытался объясниться по-датски, то неожиданно услышал ответ.

Повелитель сущего, каким именем его всуе ни помяни, любит для исполнения своих предначертаний извилистые пути. Так случилось и на этот раз. Среди португальских офицеров оказался один, столь же чуждый португальцам, как и сам Семён. Звали его Питер ван Даммам, и был он голландцем, хотя фамилия его оказалась созвучна арабскому посаду, что совсем неподалёку от Маската. В юности ван Даммам бывал в Датской марке, к тому же языки датский и голландский схожи, как, например, схожи промеж себя славянские или тюркские наречия. А дорога, приведшая голландца в Аравию, оказалась и того причудливей. Некогда страна мельниц и тюльпанов принадлежала испанской короне, и с тех пор повелось, что многие фламандские, зеландские и даже ютландские графы служили в Мадриде, хотя испанские власти недолюбливали еретиков. А тут случилось так, что католическое величество, король Испании Филипп Третий стал в то же время католическим высочеством, королём Португалии Филиппом Первым. Португальцев в Испании тоже недолюбливали, и, должно быть, потому ван Даммаму и его единоверцам в Лиссабоне показалось уютнее, нежели в Мадриде.

С грехом пополам Семён объяснил, кто таков. Особо упирал на своё христианство, вздымая к небу сохранённый Мартынов крест. Так или иначе, но Семёна выслушали. Не хотелось адмиралу верить в подход янычарского войска, но что делать, если форт Кальбу лежит в развалинах? Кто-то же его взял… Офицеры разглядывали мушкет, принесённый Семёном, втайне вздыхали: хороший мушкет, не хуже испанских. Беда, если перебежчик не соврал…

Но уж словам Семёна, что противник готовит ночные нападения, не поверил никто. Один ван Даммам спросил, не переводя адмирала, а от себя самого, на какой из фортов готовится нападение.

— Не знаю, — ответил Семён. — Кто ж простому воину такое скажет?.. Но думаю, вылазка будет на один из островов — я видал, что у берега фелюки скапливаются, не иначе войско везти.

Выслушав ответ, ван Даммам захохотал, топорща смазанные помадой усы, которые торчали у него, словно две изготовленные к бою пики. Потом он принялся объяснять что-то офицерскому собранию. Семён разобрал только многократно повторяемое название: Мерани-форт. Теперь уже зареготали все офицеры вместе со своим адмиралом. Отсмеявшись, Руис Ферейра приказал запереть пленника в подвале губернаторского дома. Хорошо ещё, что не в темнице, где Семёна, как предателя, запросто могли придушить возмущённые арабы. Но и так в тюрьме — не в тереме, веселья не много.

Наутро Семёна извлекли из подвала и вновь допросили. Оказывается, ночью противник переправился на каиках к одному из островов и взял форт Фагель. Конечно, это был не знаменитый форт Мерани, запиравший вход в маскатскую бухту, но всё равно потеря чувствительная. Теперь над Семёновыми словами никто не смеялся, его внимательно выслушали и повели на стену показывать позиции янычар. Ван Даммам с Семёновым ружьём на плече шёл впереди, следом шла охрана, а позади ещё несколько офицеров, пришедших просто поглазеть, поскольку фортификационными работами заведовал голландец. Потому власти и не могли тронуть еретика, что он был инженером, то есть заведовал всем крепостным вооружением и единственный умел вести правильную войну, а не просто переть нахрапом или отсиживаться за стенами.

Поднялись на куртину, откуда прекрасно была видна и бухта, и форты, и вид на отнятую деревню. В двух сотнях шагов от скошенных стен копошились фигуры нападавших. Там никто не гарцевал на конях, не ударял в бубны, не хрипели суренки, лишь на тонких шестах обвисали в безветрии несколько вымпелов. Не верилось, глядя на будничную работу землекопов, что подошла к стенам неминучая гибель. Однако ван Даммам понял и помрачнел.

— Что там делают? — спросил он, хотя и без того было ясно, что готовятся места под пушечные станки.

— Тюфяки ставят, — пояснил Семён.

— Откуда они у вас? — Ван Даммам скривил губы.

— Лодками подойдут, из Даммама. — Семён сделал ударение на последнем слове. — Потому, должно, и островок дальний брали, чтобы никто не помешал. — Кивнув на бухту, где на низкий берег было вытащено с полсотни каиков, Семён добавил: — Можно бы выйти в море и перенять тюфянчеев. Без пушек тут не много навоюешь…

— Что-то ты многовато понимаешь для рядового солдата… — проворчал ван Даммам. — А вот я посмотрю, как ты из ружья палить умеешь… тогда и увидим, что ты за гусь.

Ван Даммам подошёл к краю куртины, установил треногу, возложил на неё заранее снаряженное ружьё. Скат куртины был обильно покрыт известью и влажно блестел, недавно облитый новой порцией едкой жидкости. Громко чертыхнувшись, ван Даммам припал к прикладу и принялся целиться в одну из копошащихся вдали фигур.

— Боятся меня, — проворчал он сквозь нафабренные усы. — В первые дни у самой куртины скакали, но я их живо отучил… Теперь близко не подходят, понимают, нехристи…

Ружьё бабахнуло, подпрыгнув на треноге. Фигуры, сооружавшие вдали насыпь, зашевелились быстрее, кто-то опасливо пригнулся, но ни один человек не упал.

— Доннер веттер! — раздосадованно крякнул ван Даммам. — Дрянное у тебя ружьё!

— Ружьё хорошее, — твёрдо сказал Семён.

Забрал оружие у голландца и принялся чистить ствол. Засыпал мерку пороха, вбил пыж, опустил в ствол пулю и вновь плотно запыжил. Проверил кремень, всыпал на полку затравку и лишь затем глянул в сторону бывшего своего лагеря, выбирая цель.

Вон торчит Имран-бай — природный турок да ещё и ремесленник, не то портной, не то шорник. Закон строго запрещает брать турок в янычары, поскольку солдаты из них получаются самые дрянные. Немало денег истратил Имран, чтобы записаться в булук, ведь с янычаров и их родственников не берут налогов. Потом, год за годом, сказываясь больным, уклонялся от походов и, безданно занимаясь ремеслом, скопил немалый капиталец. И всё-таки не уберёгся — попал на войну. Правда, и здесь недостойный саплама выкрутился, сумел устроиться деведжи — в обоз. Деведжи за верблюдами надзирают, на штурм им ходить не нужно. А от земляных работ правила не освобождают никого, в те времена, когда закон создавался, никто траншей не рыл и брустверов не отсыпал, так воевали, нахрапом. Вот и пришлось Имрану, взявши лопату, лезть под пули. Хотя он вроде и не понял, что по отряду стрельнули. Стоит как ни в чём не бывало, лениво ковыряет землю.

Семён припал к прикладу, наводя ружьё на ярко разодетого дурака. Никого лучше выбрать нельзя — первый выстрел должен наверняка попасть в цель.

Красиво разукрашен отважный янычар, целиться в пёструю фигуру — одно удовольствие. Мишень на стрельбище так не расписывают. Оттого на войне случается столь много погибших. Будь Семёнова воля, он бы переодел солдат в одежды, которые издали так просто не заметить: мышистого цвета, тиноватого. А нарядную красоту оставил бы только для парадов — веселить владык и смущать женские сердца.

Краем глаза Семён заметил ещё одного человека, поднявшегося на недостроенный бруствер. Скособоченная фигура, перепоясанный широченным кушаком зелёный доломан, какие носят чорваджи, а на кече вместо обычного тифтика — вышитый золотом ускюф, выдаваемый агой за особые заслуги. Обознаться было невозможно: однорукий Исмагил ибн-Рашид стоял на самом виду, окидывая цепким взглядом окрестности. И хотя бывший командир находился гораздо дальше, чем глупый Имран-бей, Семён решительно перевёл ружьё. Времени долго целиться не было, не тот человек Исмагил, чтобы торчать подобно деревянному джелями…

Ружьё больно ударило в плечо.

— Ты попал случайно, — обидчиво произнёс ван Даммам. — Я же видел, ты целился вон в того толстяка…

Семён не слушал. Опустив ружьё к ноге, он смотрел вдаль, где янычары суетились вокруг сражённого Исмагила. Странная, неживая улыбка бродила по лицу Семёна.

Прощай, Исмагил сын Рашида. Ты был хорошим воином и справедливым начальником. Такими, как ты, укрепляется слава оттоманского ружия. Ты научил меня всему: биться саблей и голыми руками, владеть ружьём и скакать на коне. Не смог лишь одного — заставить полюбить чужую страну и вражескую веру. За это ты сегодня и наказан. Хотя так ли велико наказание? Ведь ты мечтал погибнуть в бою с неверными, стать после смерти шехидом. Ты шехид, Исмагил ибн-Рашид; живи в раю, пей запретное вино, обнимай уцелевшей рукой нежных гурий и вспоминай единственную в твоей безупречной жизни ошибку.

Семён отвернулся и начал перезаряжать ружьё.

* * *

Мушкет Семёну всё-таки не вернули, но зато назначили командиром над десятком перекрещённых в папскую веру арабов, которые составляли вспомогательные войска. Семён не возражал. Ему вдруг стало неинтересно сражаться за португальского короля, который к тому же оказался и не португальским, а вовсе испанским. И дело не в том, что паписты еретики, а просто с первого взгляда Семён увидал, что в крепости царит спокойная, уверенная безнадёжность. Не было видно горящих глаз, не слышалось гневных речей; и хотя правильная осада по сути дела ещё не началась, защитники уже были готовы крепость сдать. Если уж сами португальцы таковы, то Семёну что за дело? Когда хозяева бьются без души, то пришельцу тем паче соваться вперёд не следует.

Как и в лагере осаждающих, Семён вооружился лопатой. Там рыл сапы и здесь рыл сапы. Там подводил мины — здесь контрмины. Ахти батюшки, велика разница!

Хотя и разница тоже была. По ту сторону стен за Семёновой душой надзирал толстый и ленивый молла Халиль, а здесь этим же делом занимался остроносый патер Мануэл Эаниш.

Патер бегло разговаривал на арабском, знал несколько слов и по-турецки. Монашеская сутана, казалось, приросла к его худому телу, глаза горели истовым пламенем, и совесть не знала сомнений. Эаниш поминутно вертелся округ Семёна, пытая его о вероучебных догматах. Хвала Аллаху, что такие материи требовали куда большего знания языков, нежели было у Семёна и священника, вместе взятых. Да хоть бы и по-славянски спрашивал Мануэл, Семён всё едино запутался бы, не зная ответа. Что значит — в добрых делах или в вере заключено спасение? Вера без богоугодных дел мертва, духовные труды без веры бесплодны… Однако Семён помнил, что Мартынка тоже талдычил что-то о спасении верой, рассказывая, как папёжники посылали людей на костёр за несогласие в этом вопросе. И, боясь обмишулиться, Семён вновь на всякий случай прикидывался бельмесом, лишь крестился поминутно на спицу собора Сан-Себастьян и поминал Санта-Марию, надеясь, что богородица не осерчает на такое коверканье её имени.

Ван Даммам, под началом которого теперь служил Семён, казалось, не слыхал богословских бесед, однако как бы случайно произнёс в удобную минуту:

— Монаху не верь. Злодейственная тварь, Ваалов прихвостень. Он с тобой как кот с мышью играется. Чуть оступишься — схватит. Он бы и меня давно в огонь кинул, только тогда крепость защищать будет некому.

Хотелось сказать: «Тут огулом никому верить нельзя…» — но, приученный годами плена, Семён лишь кивнул, как делал всегда, получая приказание по воинской части.

Война тем временем тянулась медленно и неуспешно. Лишившись командира, турецкий булук воевал лениво, однако взял одну из дозорных башен и занял укреплённое предместье Содоф, отрезав город от озера с питьевой водой. Особой беды в том не было: подземные цисцерны под городом, выстроенные ещё в домагометовы времена, были налиты под завязку, так что воды хватило бы на все нужды, до самой весны, когда сухое русло на север от города наполнится влагой, принесённой с недальних гор. Разве что фонтан, игравший перед губернаторским домом, иссяк, знаменуя близящиеся времена упадка.

Семёновых предложений никто не выслушал и на этот раз, так что лодки со стенобойными орудиями прибыли бестревожно. Пушки установили на отбитой дозорной башне и на батарее, подготовленной янычарами, и грохот канонады возвестил, что дни португальской власти сочтены.

В городе как избавления ждали эскадры из Гоа, и вот однажды поутру на горизонте купно забелели паруса. В городе поднялся трезвон, пушки на уцелевших укреплениях выпалили, салютуя флоту. Корабли двигались, разворачиваясь за цепочкой островов, где глубина позволяла им быть. Затем, в ответ на крепостную канонаду, рявкнули корабельные орудия. Часть ядер полетела в сторону форта Кальбу, где реяли турецкие прапоры, часть обрушилась на форт Мерани, замыкавший вход в бухту и остававшийся в руках европейцев. Лишь после этого на мачтах прибывших судов воинственно заполоскалось знамя миролюбивых Нидерландов.

Корабли, не задерживаясь, развернулись и канули в морском просторе. А на следующий день в крепости хватились, что Питер ван Даммам бесследно исчез, а вместе с ним исчезли и все документы, бывшие в его ведении. Пропали планы и кроки местности, чертежи оборонительных сооружений, маршруты и карты дорог. Заодно пропали торговые договоры, купеческие сказки и кое-что ещё. Руис Ферейра громогласно проклинал шпиона, грозил ему судом небесным и земным, обещая и там, и там скорую расправу.

Бегство голландца боком обошлось и Семёну. Адмирал вызвал его к себе, орал, брызгая слюной и наливаясь яростью. Семён на смеси всех языков обещал преданность и верность. Дело кончилось тем, что адмирал потребовал, чтобы турецкие батареи, обосновавшиеся во взятых фортах, были уничтожены уже к завтрашнему дню. Семён метался, в свою очередь орал на подручных землекопов, и к вечеру следующего дня контрмина была подведена под турецкие сапы. Заряд отлично перетёртого зелья рванул перед самой батареей, обратив турецкую позицию в развалины. Удача несколько утешила престарелого адмирала, а через сутки в проливе объявился долгожданный испанский галеон.

Войти в бухту корабль не мог, во всей Аравии только в аденском порту глубина у берега достаточно велика для морских судов. В прочих местах корабли останавливались на рейде за полосой рифов, сгружая товары на лодки, кияки и даже китайские джонки, на корме которых стоит бамбуковая фанза с изогнутыми воскрылиями кровли. Малые плоскодонные суда подходили к самому берегу, сбрасывали товары на песок, а оттуда босоногие носильщики волокли их в магазины, обустроенные у самой стены. Обратная загрузка судов протекала тем же порядком.

Бухту отделяли от города четыре холмистых острова, на каждом из которых возносились сторожевые башни, позёвывающие в морскую даль медными ртами пушек, тех самых, что прозевали голландскую эскадру.

Таким образом, напасть на город с моря было трудненько, а получить оттуда помощь — проще простого. Длинноствольные корабельные орудия дружно заговорили, заставив трусоватых арабов отойти, а турок глубже зарыться в землю. Затем на берег сошли полсотни моряков в испятнанных смолой робах, парусиновых штанах и башмаках с медными, позеленевшими от морской воды пряжками.

Казалось бы, можно было нанести повстанцам решительный удар и снять осаду. Но видать, крепко смирились португальцы с поражением, потому что вместо войны моряки начали грузить на корабль всё, что можно было увезти из оставляемого города. Разве что падран — каменный крест с вытесанным распятием и латинской надписью: «Anno Domini 1507» — не сдвинули с места, оставив на поругание язычникам. Мстилось, время повернуло вспять: в тысяча пятьсот седьмом году от рождества Христова португальцы обрели сей город, а в исходе тысяча двадцать восьмого года хижры принуждены возвратить его мусульманам.

Руис Ферейра д’Андрада, вспомнив о морской карьере, первым обосновался на корабле, подняв на мачте адмиральский стяг.

Защищать брошенный город предстояло небольшому отряду местных выкрестов, старшим над которыми поставили Семёна. Семён ничуть не обманывался по поводу своей судьбы и отстаивать город не собирался. Не хотелось и проситься на корабль, как делал кое-кто из крещёных аравитян. За полгода воинского сидения Семён превзошёл и арабский, и португальский языки, хотя предусмотрительно скрывал свои знания. Теперь он хвалил себя за предусмотрительность, слушая, как Мануэл Эаниш объясняет корабельному патеру, что измаилиту настоящим католиком всё одно не бывать, и значит, беглецов отвезут отсюда прямиком на кемадеро, где давно уже сохнут дрова для святого костра.

Утром того дня, когда корабль должен был покинуть Маскат, Семён пришёл на берег получить от бывших командиров последние указания. Выполнять эти указания было уже некому; за полчаса до того Семён собрал своё ополчение и велел, едва галеон снимется с якоря, бросать позиции и прятаться кто куда может. Для себя Семён приглядел местечко в полуразрушенной сапе, где нечем покорыствоваться и, значит, никто не будет искать. Совет новообращённые христиане выслушали молча, никто не сказал ни слова.

— Христос вас не покинет, — произнёс на прощание Семён, глядя в мрачные лица.

Мусульмане, те, что ещё оставались в городе, попрятались уже давно, и улицы поражали кладбищенской пустотой. Как сказал апостол: «Оставляется вам дом ваш пуст».

Возле берега было причалено всего несколько корабельных ялов, уже ничем не гружённых, а пришедших за людьми. Остальные лодчонки беглецы за день до того спалили огнём. Адмиральский адъютант передал Семёну приказ защищаться до последнего и удерживать город до подхода новой эскадры. Семён согласно кивнул и замер, глядя поверх голов.

Убраны сходни, дико заорал боцман, последний ял отвалил от плоского, усыпанного снежно-белым песком берега. Теперь те, кто остался в городе, могут рассчитывать только на себя. Королевский галеон поднимает паруса. Вот приняли последних людей, подняли на борт шлюпку. Утренний бриз в Кальи аль Фарс редок и непостоянен, но зато частенько случаются шквалистые злые ветра шемаль и каус, опасные малым судам и приятные великим. Вот и теперь — зарябило голубую гладь, вспенились барашками волны — подул попутный ветер с Гермзира. Хотя для бегства все ветра попутны.

Во всём проливе не видно ни единого кораблика: пираты Катара прячутся, ожидая, пока уйдёт слишком сильный противник. Зато уж потом они своё возьмут: не раз помянут мятежные жители Маската скорбные времена португальской неволи, когда так ли, сяк, но во всяком деле был порядок, и всякий знал, за что и какой ему скорпион уготован. А пока — народу радость: грабить неувезённое и резать тех, кто не сумел бежать. Значит, и Семёну пора ховаться, а потом, примкнув к татевщикам, уходить из обманного города.

Громада галеона окуталась дымом, разом грохнуло вдали и округ Семёна — едва уши не лопнули от грохота. Всем бортом в полсотни медных пушек португалец ударил по собственному форту. В одно мгновение так никем и не взятый Мерани-форт обратился в развалины.

Семён заметался.

Что ж они делают, ироды?! Ведь сами оставляли заслон, а теперь бьют, зная, что сюда люди Сеифа ещё не вошли. Креста на них нет! От кого теперь спасаться?

Семён кинулся прочь, понимая, что новый удар падёт на городские дома, и в это мгновение второе дымное облако покрыло галеон, но грохота Семён уже не услышал.

Очнулся оттого, что со всех сторон разом хлынула вода, словно упал в йордань перед губернаторским дворцом, над которой в былое время плескал фонтан. Семён закашлялся, хотел руки в защиту вскинуть, да не смог: стянуты оказались за спиной крепкой бечёвкой. Открыв глаза, Семён увидел, что рядом, держа опростанное ведро, стоит горбоносый мужчина в красной турецкой феске. Семёновы сабля и пистолеты торчали у него за поясом, видать, он сначала разоружил и предусмотрительно связал бесчувственного Семёна и лишь потом принялся отливать его водой, желая узнать, жив неверный или уже отдал душу на суд Аллаха.

А хоть бы и жив, что за радость с того? Не сумел затеряться, значит пощады не будет. Кого другого могут оставить в живых, а беглого янычара — нет. Кто ел мясо из османского котла, должен век султану служить или погибнуть.

— Вставай, гяур! — приказал горбоносый, и у Семёна в душе затеплилась слабая надежда: горбоносый говорил по-арабски, и говор изобличал в нём оманца. А воины Сеифа турок недолюбливают, всё равно что казанские татары русских. Власть сельджукскую до поры признают, но не любят.

Семён с трудом сел.

— Хвала Аллаху, господу миров! — произнёс он и добавил по-тюркски, желая отвести от себя подозрение: — Развяжи меня, добрый человек.

— Молчи, гяур! — Горбоносый ухватил Семёна за ворот рубахи, рванул так, что нательный крест выпал в проём на всеобщее обозрение.

Оманец обидно захохотал и, замахнувшись, погнал Семёна в сторону торговой слободы.

В одном Семёну повезло: янычара в нём не признали, а если и признали, то сочли за благо промолчать. Много ли корысти глядеть, как красуется на колу отрубленная голова, а живой раб ценой равен трём верблюдам. Деньги дороже справедливости.

Горбоносый на большой лодке отвёз Семёна в персидский город Гурмыз, чтобы продать, не боясь султанских сбиров.

Гурмыз стоит на острове, дважды на дню вода подтопляет его стены. Зато народ живёт безопасно, и торговля во всякое время идёт бойко. Гурмыз — город купеческий, шахский паша следит за порядком, получает налог сразу от базарных старейшин и в дела отдельных купцов не мешается. За то и любят торговцы низкий остров, почтительно величая его Дар-ал-аман — Обитель безопасности.

В старые времена слава гурмызская по миру гремела, корабли со всего света сбегались, дорогой товар сюду и онуду перевозя. Но потом пал город перед португальскими пушками, и на сто лет замерла жизнь. Лет с двадцать тому кызылбаши вернули островную крепость, и хотя прежнего величия город не достиг, но торговая жизнь на безводном острову вновь зашевелилась.

Там, на базарной площади, свела нелёгкая судьба Семёна с ыспаганским гостем Мусою.

Был Муса самовластен, складного торга не признавал, товарищев не имел: сам большой, сам маленький; доход весь мой, и протори — в ту же голову.

Семёна он перекупил после долгого торга, накинув сверх других торговцев разом тридцать динаров. Затем, слова не сказав, отвёл его в кузнечный ряд, где Семёну наклепали медный ошейник с петлёй, чтобы не заковывать каждый раз раба, а просто продевать цепь — и сиди, как пёс в конуре. Прежде такие кольца Семён видал только у скоморохов, вставленными в медвежью ноздрю, на случай, ежели мишка шалить вздумает.

С первой минуты полюбил Семён нового хозяина всей ненавистью, что в душе жила, и за последующие годы ничего не растерял, а лишь приумножил.

Но покамест было только начало. Муса привёл Семёна в караван-сарай и прикрутил к коновязи рядом со всяким вьючным скотом. Сам поднялся на помост, уселся на вышитые подушки и велел принести кальян. Курил. Потом кушал виноград и творожные шарики с кардамоном. Пил шербет и снова курил. А Семён даже сесть не мог, поскольку земля вокруг была залита ослиной мочой.

— Теперь тебе понятно, кто ты есть передо мной? — наконец снизошёл Муса к невольнику. — Помни это всегда, и спина твоя будет целой.

Семён молчал, вспоминая добродушного Фархад-агу и сытное янычарское бытьё. И неумный поймёт, что те времена кончились. Не всё кушать пирога, отведай и батога.

* * *

— Что разлеглись, свиньи, твари вонючие, божье наказание, дети греха? Живо вставайте! Или вы собрались до скончания веков дрыхнуть?! — Голос у Мусы зычный и, кажется, мёртвого может поднять и заставить приняться за работу. Жирный голос, рокочет, что базарный барабан, не подчиниться ему нельзя. Всякое слово Муса произносит так, словно его только что праотец Адам сочинил и оно ещё новизны не потеряло, не превратилось в ту брань, что на вороту не виснет. Поименует тебя Муса свиньёй или иным нечистым животным, и чувствуешь, что готов захрюкать в ответ. Недаром среди базарных завсегдатаев ходит слух, что ыспаганский гость Муса в чернокнижии всякого магрибца превзошёл и единым словом может навести сугубую порчу.

Рокочущий голос вырвал из забытья, вернул Семёна в залитую убийственным солнцем преисподнюю Руб-эль-Хали. Люди завозились, глядя окрест смурными глазами. Верблюды, хрипло рыдая, поднялись на ноги. Им, злосчастным, капли воды не досталось из тех двух вёдер, что принёс Дарья́-баба́. Да и то сказать — что такое два ведра воды? Хорошему верблюду, чтобы напиться, впятеро надо.

Тронулись в путь. Поплыли, закачались перед глазами пески, словно все исхоженные тропы вновь развернулись перед усталыми путниками. Из Багдада в Ляп-город, из Муслина в царский Ыспагань, из многопечального Гурмыза в далёкий, а на деле — ближайший к дому персидский город Ряш.

Самый первый Семёнов поход в новой рабской жизни приключился как раз в Гилянь, в прохладный город Ряш. Персы иначе его и не называют, как только «прохладный», хотя на русский взгляд жары летом стоят невыносимые. Однако море рядом, а невысокие увалистые горы покрыты густым лесом — дубом, орешником, дикой грушей с несъедобными каменными плодами. В лесу и впрямь жара терпится легче, и потому шах Аббас построил там свои летние дворцы, и в знойное время года персидская столица переезжает в Ряш.

В эти дни торговля в обычно тихом городе оживляется, бойко идут на местном базаре благовонные притирания, узорчатые товары, дорогие ткани, бахрейнский жемчуг — сканый и барокко. Всё это Муса привёз с собой преизобильно, благо что не только в Гурмызе закупил, но и крюка дать не поленился через Басру и Багдад. Всюду часть товара сбывал и набирал нового. Везде узнавал, что сколько стоит, обещался на обратном пути тоже привезти всякого товару: чеканщикам — зелёной иссыккульской меди, буры и нашатыря, суконщикам — какой-то особой каратальской шерсти; везде присматривал, какой товар сбыт имеет.

Мавла Ибрагим при Мусе был чем-то вроде цепного пса. Служил не за страх, а за совесть, и всякую болтливость с него как рукой снимало, ежели дело доходило до хозяйских секретов. Муса к мавле относился снисходительно, как и должно относиться к собаке, покуда она дело исполняет и без толку не брешет. Семёна хозяин тоже держал за животное, но уже не за собаку, а скорее за вьючного верблюда — нара или аира. Покуда верблюд идёт, на него кричат, но не бьют, как замешкался — кричат и бьют палкой. Да ещё нагружают — сколько снесёт. Потому, должно, Семён на верблюдов и не кричал: свой своего понимает без слов.

В Ряше остановились в загородном караван-сарае, откуда Муса ежедневно отправлялся на базар. Ради лишнего пятака Муса отказался от назойливой помощи гилянских мальчишек, велев Семёну быть при верблюдах днём и ночью — кормить, поить, вычёсывать шерсть на впалых боках. Покуда караван стоит, верблюды должны отдыхать, нагуливая в горбах жир в преддверии завтрашних трудов. А рабу — труд каждый день, ему жирка нагуливать не положено.

И всё-таки Семён улучил минуту и сбежал на базар. Надеялся встретить кого ни есть из русских купцов, передать весточку на родину. Хотя сам понимал: богатый гость, снаряжающий за море расшивы с товарами, в сельцо Долгое заехать никоим образом не сможет — нечего ему там делать, в Долгое и коробейники-то редко захаживали. А и узнают родные, что их Семён у злого Мусы в неволе, — что с того? Ну, посудачат промеж себя, повздыхают… на том дело и покончится, мужицкая туга́ до бога недоходчива.

Однако недаром говорится: «Чем чёрт не шутит, пока бог спит», — вышла у Семёна встреча, да такая, что до гроба не позабыть. Спешащий к городу Семён издали заметил, как по дороге, ведущей к летним садам падишаха, ленивой трусцой едет всадник. Шестеро пеших аскеров с палками и обнажёнными саблями бежали по сторонам, оберегая жизнь едущего. Семён вгляделся в надменное лицо и ахнул: Васька Герасимов, приказчицкий сын и приятель по первой неволе, ехал в окружении грозной стражи. Васькино лицо округлилось, раздобрело, но по-прежнему оставалось безбородым и глуповатым, лишь глаза утонули в жирных складках и смотрели по-новому, с осознанием собственной значимости. И одет был Васька не по-рабски и даже не по-приказчицки, а так, что хану впору: шёлковый, подбитый ватой халат, дорогой, но по летнему времени невыносимый, широкий миткалевый пояс, на белобрысой голове хитро навёрнутый тюрбан, на ногах сапожки, и не юфтяные, а сафьяновые, в каких на лошади ездить — только добро переводить.

Всё это Семён припомнил потом, а в первый миг так обрадовался, что, не подумав, заорал:

— Василий, здорово! Вот встреча-то, а?!

Ничто в Васильевом лице не дрогнуло, лишь взгляд блудливо метнулся, колюче зацепив Семёна, отметив всё разом: драный бурнус, истоптанные сапоги и, главное, — медный ошейник. Как бы не узнавая старого знакомца, Васька процедил что-то по-персидски сквозь сжатые зубы. Персидского языка Семён в ту пору ещё не разбирал толком, но сказанное и без толмача понял — успел отшатнуться, когда аскер замахнулся палкой, чтобы согнать с начальственного пути грязного оборванца.

Васька проехал мимо, не покосив глазом.

— Эх, Василий Яныч, кровь твоя приказчицкая! — пробормотал вслед Семён.

Некоторое время он стоял на дороге неподвижно, потом вдруг махнул в сердцах рукой, как бы шапку оземь грянул, и побежал следом за Василием и его аскерами. Догнать не сумел — поезд скрылся в шах-ин-шаховых садах, куда Семёну пути не было. Турецкий бостан — это по сути просто огород, там столовый овощ садят, яблоки и виноград, а у шаха сады для прохлажения во время летних жаров, стороннему человеку туда вход заказан. Сады эти не столько для пользы, сколь для красы. Там персик растёт, абрикос, гранат; цветёт сладкий каштан и грецкий орех. Там же и вовсе никчемушное дерево — магнолия, платан с ободранной корой, веретённый тополь и кипарис. В середине сада выстроен дворец, и тоже не по-людски. На Руси люди в деревянных избах живут, а царю строят каменные палаты, да не простые — в два разряда. А на востоке всё на голову поставлено — последний бедняк ютится в слепленной из каменья сакле, а царю рубят деревянную избу и расписывают поверху вапой и золотом. Сперва такое видеть дико, но потом вдумаешься — так и должно быть. Камней в горах — труба нетолчёная, а леса стройного нет, дорогонек на востоке лес, вот для царя и устраивают деревянный дом.

В этот-то государев дом и канул Васька — приказчицкий сын.

Семён остановился перед узорным забором, глядя в просвет между деревьями. Нет, ничего не видать. И кругом — как повымерло, словно и охраны нет. На самом-то деле и стража есть, и всякий работный люд, только прячется, чтобы без дела глаз не мозолить. Падишах любит отдыхать привольно.

Между деревьями показалась одинокая фигура. Старик в киндячном халате и убогой чалме, накрученной на лысой макушке словно кукиш. В руках мотыга — видать, садовник. Не обращая на Семёна внимания, старик шёл бережком арыка, время от времени пробивая воде путь к древесным корням.

— Уважаемый! — позвал Семён по-арабски. — Кто этот человек, что въехал сейчас во дворец?

Старик остановился, утёрся рукавом и ответил:

— Мин бэсмен.

«Не понимает», — догадался Семён.

Садовник тем временем присел на край дувала, вытащил пенковую трубочку, плотно набил тютюном и раскурил. Такие дела Семёна уже давно не удивляли. На святой Руси табашников немного, да и тех драть велено за служение Белиалу, а чем ближе к туретчине, тем больше этой пакости. В Малороссии казаки за честь считают пить табак, и в самой Турции и стар и млад смолят трубку, глотают вонючий дым, не иначе — заранее принюхиваются, каково будет дышаться в аду.

— Ох-хо-хо!.. — вздохнул садовник, выпустив клуб вонючего дыма. — Грехи наши тяжкие!

Семён бросил озадаченный взгляд сквозь узорчатую решётку, спросил по-русски:

— Откуда будешь, старче?

— А из тех же ворот, что и весь народ, — ничуть не удивившись, ответствовал старик.

— Ты никак русский? — пытал Семён.

— Был русский, да весь вышел. — Садовник окутался дымным облаком и в свою очередь поинтересовался: — Сам-то откудова явился?

— С караваном пришёл из Гурмыза.

— Вот оно как… По всему свету наш брат гуляет. Я так думаю, что, если бы не русские полоняне, от бусурман одно поименование бы осталось. Только нами и держатся…

— Я о чём спросить хотел, — осторожно перебил Семён. — Тут в ворота всадник проехал с охраной — кто таков?

— А-а!.. — протянул садовник, выпуская новые клубы самосадного дыма, — это, паря, большой человек. Шахский домослужитель, Васаят-паша. Летний дворец со всем хозяйством в его управлении. Это, считай, не меньше чем везир. А прежде тоже был православным.

— Знаю. Мы с ним вместе в полон попали в ногайской степи, — проговорил Семён, незаметно отмахиваясь от дыма, — а теперь он меня и признать не захотел…

— Скажешь тоже! Он при шахском величестве, а ты кто? Ясно дело, что не признает тебя.

— Ведь на одном базаре продавались, в одни руки попали.

— А дорога каждому своя вышла, — разумно подтвердил садовник, усаживаясь поудобнее в предвидении долгой беседы.

* * *

Добрый сала-уздень Фархад Нариман-оглы богатство своё приумножал не столько за счёт имения, сколько тем, что поставлял лес на ремонт и строительство шахских дворцов. Гилянь лесами по всей Персии славится, но потому лишь, что в персидском царстве больше никакого леса нет. А так — свали трёхохватный дуб из гилянских лесов, а внутри у лесного великана труха — стоя сгнил. Бывает, что и на дрова нечего выбрать. Немногим лучше обстоит дело и в иных подвластных шаху областях — Ширванском ханстве, шемаханских владениях, не говоря уже о южных, вовсе безлесных, приобретениях воинственного Аббаса — Басре и Кандагаре. Лишь в шемхальстве Тарковском да в Дербентском присуде горы покрыты счётным лесом, дорогим и годным во всякое дело. Этим лесом и торговал Фархад-ага. Ездил в Ряш, встречался с пашами, неуклонно торговался за каждый ствол, норовя, как говорят мудрые узбеки, выдать ильм за карагач, а карагач за ильм. Однако к старости задумался о душе, захотел покоя. Из поместья уже не выезжал, старался посылать других. К тому же нашлось-таки кого посылать. Русский невольник Васаят оказался толковым парнем и большим хитрецом. И языки ему тоже давались: в три года превзошёл и турецкий, и фарси, и армянский. Фархад-ага все дела перепоручил услужливому Васаяту, а сам почил на лаврах, вовсе не думая, какую змеюку пригрел на своей широкой груди.

Оказавшись на узденевой службе, Василий быстро понял, что о родных местах лучше поскорей позабыть и устраиваться, куда господь приткнул. Тем более что о родном доме Васька тужил не то чтобы очень крепко. В богатом дедилинском тереме младшему приказчицкому сыну было не разгуляться. Хмельное у Янко Юрьича водилось лишь для дорогих гостей и самого хозяина — взрослым сынам Янко и в Христово воскресенье чарки понюхать не давал. А насчёт сладкого греха сам Васька был не боек. Попробовал раз зажать в уголке мясистую кухонную девку, но вместо ласки получил увесистую плюху. Да ещё и батюшка собственноручно отходил арапником. Потом-то Васька спознал, что не ту девку щипать принялся, не углядел сдуру, что с этой родной отец грех тешит. Но с тех пор поселилась в душе неизбывная робость перед бабским полом, а вернее — перед арапником, и до семнадцати лет Васька уже никому из девок руки под подол не запускал. Но хотелось — инда душу выворачивало! А тут ещё и Дунька, стерва, масла в огонь подлила — блядским манером выскочила за холопа Сёмку, а Василию, хоть он ничем Семёна не хуже, такую дулю вывернула… э, ну да что говорить!

По-настоящему, Василию до Дуньки дела не было, но всё равно обидно, тем более что, когда Сёмка пропал, Василию от этого по-прежнему ничего не отломилось. В таком раздрае чувств и начал Василий ездить в гилянскую столицу.

Ряш — город царский, соблазну в нём всякого много, народишко живёт хитрый, и простеца всякий норовит облапошить. Но Васька, наученный горьким царицынским опытом, держал себя строго и лишь в мечтах распалялся на пространное житьё, такое, чтобы враз ему были и восточный гарем, и русский кабак. Всяческих зазывал и приставучих сводников Васька не слушал, в лавки на базаре не заходил и ежели с кем и говорил, то только исполняя узденевы дела. Такая исполнительность не осталась незамеченной — покупатели дорогого дербентского леса начали приглядываться к Василию и искать к нему ключик, ибо давно известно, что ключик есть ко всякому сердцу, и если не у Аллаха, то у Иблиса на связке он точно висит.

Василий тоже сообразил, что те, с кем ему поручено торговаться, стоят куда как повыше хозяина — и к трону плотнее, и к казне ближе. Тут уж вовсе глупым надо быть, чтобы не понять, чью руку держать следует.

Крепче всего следовало держать руку Салим-хана, управлявшего летними дворцами шаха Аббаса. Салим-хан и к шаху был вхож, и деньгами ворочал, о каких Василий прежде не слыхивал. А с другой стороны — душевный человек был хан Салим, не гнушался самолично осмотреть привезённые брёвна, обсудить кой-что из базарных дел с русским невольником, выслушать и похвалить. Салим-хан не любил придворных льстецов, ибо сам мог дать им два кона вперёд, словно при игре фальшивыми костями.

Поначалу Салим просто всячески отмечал ум и сметку молодого приказчика, хвалил за верность и честность. От таких похвал Васька таял не скрываясь и не замечал, что делоправитель приваживает его, словно рыбу к мреже. Потом, в один из приездов, когда Василий сдавал привезённый товар, Салим-хан пригласил Василия во дворцовые покои. Прежде Василий дальше товарного двора не бывал — немудрено, что от этакой чести голова вскружилась.

Полуодетая одалиска по знаку Салим-хана принесла гостю кувшин сладкого вина. Сам хозяин вина не пил, сославшись на запрет пророка. А Василий вовсе одурел от хмеля, близости пышной женской плоти, но всего более — от чести. Сам везир зовёт его Васаят-ага, хотя так полагается обращаться только к белобородым старцам!

Василий опомниться не успел, как продал на корню прежнего хозяина и себя заодно. Пользуясь тем, что печать и голос Фархада Нариман-оглы переданы ему, Васька заключил такие сделки, что не только всё добро тарковского узденя, но и сам Фархад-ага должны были пойти в уплату по бесчестному договору. За то Салим-хан обещал Василию покровительство, защиту и должность при своей особе.

— Нужен мне помощник, очень нужен, такой, как ты, чтобы верный был и расторопный…

— Это правильно, — важно кивал Василий. — Я страсть какой шустрый.

— Если я тебе, скажем, управление домашним хозяйством передам, то сам посуди, каково будет со всеми этими башибузуками управляться?

— Управимся!.. — На Ваську с непривычки напала икота, но гонору это ему не убавило. — По хозяйству мы можем… — он бросил масляный взгляд в дальний угол, где, потупив глаза, стояла ожидающая новых приказаний служанка, и добавил: — Они все у меня во где будут!

Везир уважительно посмотрел на костлявый Васькин кулак и, нагнувшись, доверительно зашептал на ухо. Василий слушал, жмурился продувным амбарным котом, спознавшим о сметане, кивал. Лишь однажды вздрогнул испуганно и даже отшатнулся от искусителя.

— Надо, Васаят-ага, — проникновенно повторил Салим-хан. — Чужеземцу можно верить, но иноверцу — никак.

— А, ладно! — вскричал Васька бесшабашно, как в прорубь прыгнул. — Была не была — режь в свою веру! — Но тут же из проруби вынырнул и добавил обеспокоенно: — Только сначала от Фархадки избавь.

— Не беспокойся, Васаят, — уверил везир. — С узденем я договорюсь.

Так и вышло. Фархад-ага, прослышав о великих убытках, которые нанёс ему доверенный раб, сбросил природную лень и сам приплыл в Ряш. Плыл, твёрдо зная одно: Ваське живым не бывать. А удастся ли деньги вернуть, то один Аллах ведает. Получилось же всё наоборот: долги Салим-хан простил, то есть не то чтобы простил, но до конца разорять узденя не стал. А вот изменщика Ваську в обиду не дал — оставил, как и обещал, при своей особе.

Жалованья рабу никакого не положено, а на корм Василия поставили вместе со старшими слугами и поселили во дворце, не в палатах, конечно, но и не в каморке, а тоже со старшими слугами. Платья дали всякого: два кафтана — киндячный, на будний день, и парчовый, носить во дни приезда шахского величества. От такого счастья Василий уже и понимать перестал, на каком он свете. Смущало только предстоящее обрезание, ну да это ничего, перетерпим; вон сколько народу вокруг, полная Персия, и все обрезанные. Зато уж потом!.. Там уж он развернётся! Себя на волю выкупит, собственным домом заживёт, и не по-отцовски — скаредно, а как на востоке положено. Ворота золотом вымажет, в саду гранаты посадит и инжир. Слуг заведёт, чтобы всё чёрные арапы. О гареме как-то не мечталось, побаивался с непривычки, а так — девок полный дом наберёт, и всё черкешенок, а не каких-нибудь там конопатых. Весь аврет-базар мой будет.

За такими мечтами незаметно подошёл день обрезания. Василий к тому времени уже привык молиться семь раз на дню: пятижды по крику муэдзина и два раза по велению души, привык ежедневно слушать поучения старого муллы и поститься днём, после заката дозволяя разрешение вина и елея. Даже кой-что из корана наизусть вызубрил. Ну всё хорошо, если бы не это обрезание. И не столько боли страшно, сколько опасно, что Христос на небе не дремлет, а если что, так ему и ангелы доложат. Да и место срамотное — иного, что ли, не могли найти?

С утра после всех положенных молитв к Василию явился Салим-хан вместе с дворцовым лекарем. Таким же порядком отправились в баню. Баня у турок не то что у православных — место смутительное и дивно украшенное. Как её топят — не вдруг и поймёшь, ни дыма, ни угара нет, а жар есть. В чанах вода горячая, в бассейне — прохладная. Потолки в банях высокие, полы выложены мрамором, а прислуживают моющимся звероподобные банщики-костоправы и молодые бабы-гяурки, на которых вместо одежды одно наименование. Василий, такое дело увидавши, душой размяк и про себя решил, что в баню будет ходить всякий день. Но покамест знал: не для того пришли — лекарь со своим инструментом за спиной стоит.

Василию поднесли гашиша, замешанного наподобие халвы, и, проглотив сладкую лепёшку, уснул приказчицкий сын, чтобы пробудиться к другой жизни.

Скорбно было пробуждаться. Боль вроде не резкая, как не от ножа, но ломило под брюхом, хоть волком вой! Василий лежал в постели в незнакомой комнате и тихо скулил. Таково-то больно в чужую веру переходить! И ведь господа бога Исуса Христа не помянешь — отныне не положено, облегчайся Магометовым именем.

Отворилась дверь, явился лекарь. Расставил на столе всякие банки, мази да притирания. Откинул лёгкое покрывало, велел Василию ноги шире раздвинуть.

— Что это там? — подозрительно спросил Василий, глядя на скляницу в руках врача.

— Пальмовое масло, — спокойно ответил лекарь. — Мудрейший аз-Захрави советует подобные глубокие раны присыпать золой от сожжённой тыквы и иными вяжущими средствами, а затем лечить пальмовым маслом и сумахом, покуда рана не зарубцуется, если пожелает Аллах.

— Какие раны?.. — пролепетал Василий, ещё не понявший, что с ним произошло, — там же совсем маленькая ранка должна быть…

— Раны, причинённые ножом хирурга при оскоплении, — меланхолично ответствовал лекарь, продолжая растирать масло с яичным белком.

Зарыдал Васька от боли и смертной обиды — ан поздно. Отрезанного назад не пришьёшь.

Когда недели через две Салим-хан явился поглядеть нового евнуха, его встретил другой Василий, ничуть на прежнего не похожий. Гонор весь как рукой сняло, и дурацкую болтливость тоже. Ходил Василий тихо, говорил постно, глаз не поднимал, как и положено скопцу, смирившемуся со своей участью. Но в душе ровным негасимым углем тлела ненависть ко всем, из-за кого так страшно повернулась Васильева жизнь. Длинен был список обид.

Особо ненавидел Василий родного батюшку, что погнал сына из дома на чужбину для лишений и поругания бусурманского. А потом нет чтобы выкупить, небось и обрадовался, что обузу с рук сбыл; живёт себе за княжьей спиной беспечально, словно Авраам, Исаака на жертву заклавший.

Более того ненавидел удачливого Сёмку. Ничего-то тому Сёмке не надо было, а всё ему доставалось: и хозяин добрый, и девка сочная, и даже пропал Сёмка, как жил, не оставив по себе никаких вестей и уж явно никоей муки за блуд свой не приняв.

А того пуще взъярился Василий сердцем на Дуньку конопатую. Прежде просто было обидно от её бабской дури, а теперь сугубо. И хоть отсёк лекарский ножик всякое мужское желание, и не только что Дунька, но и гурии Магометовы Ваську уже не привлекали, но память-то никуда не денешь… Вся злоба на бабский род сошлась в одной жгучей мысли о мерзавке Дуняше.

Кого из этих троих Василий набольшим врагом считал? — бог весть.

И был ещё один человек, которого Васаят не то что вслух, но и в душе ненавидеть боялся. Да и как злобствовать на благодетеля своего, из-за которого жить стал сладко, хоть и не так, как хотелось. Чуть поджила стыдная рана, Василий сам похромал к хану, говорил с ним покорно и даже малым не попенял обманщику, словно с самого начала о таком договаривались. Спрашивал о делах, о том, какая должность ему будет при везире, сколько и чего на прокорм дадут. Таким разговором Салим-хан остался доволен, отвечал скопцу ласково и всякого обзаведенья прислал больше, чем собирался.

Через полгода нескоромной жизни Васька получил повышение, Салим-хан, как прежде Фархад-ага, обманулся видимой покорностью кастрата, решил, что острый ланцет — ал-мибда — сделал своё дело. Теперь Васька и впрямь, как было когда-то обещано, стал при Салиме помощником, вёл дворцовое хозяйство, вроде как ключарь в барской усадьбе. Должность хлопотная и беспокойная, но кто понимает, за такую крепко держится. Вроде бы и начальства всякого над тобой тьма, а нити от любого дела в твоих руках. У кого ключи на поясе — тот и главный.

Однако пользоваться тайной властью Василий не спешил, понимал, что может лишиться уже не мудей, а головы. Прошёл год и два — не было у Салим-хана более верного и услужливого помощника. А что в душе скопца творилось, то Аллах ведает. Приезжал летом шах-ин-шах с двором и гаремом или приходила зима, а с ней сонное спокойствие — смирный Васаят всегда был услужлив и расторопен, говорил тихо, глаз не подымая.

А потом грянул гром, да такой, что самые старые, давно живущие на задворках служанки не могли такого припомнить. В неурочное время пал на мирное Салимово житьё гнев Аллаха. Великий везир Карчкан прибыл в летние дворцы посреди зимы и начал всё хозяйство шерстить, словно он не великий везир, а кадий, присланный от казначейства.

Салим-хан всякий миг жил под страхом доноса и концы в воду прятать умел, но на этот раз никакие увёртки не помогали. Во всяком деле обнаруживалась недостача и прямое воровство. И когда оказалось, что из всех старших слуг чист лишь растяпа Васаят, бостан-паша понял, откуда пришёл навет, но к тому времени стало уже поздно сводить счёты.

Карчкан-хан по всей стране славился крутостью нрава. Командуя шах-севенами, привык дела решать сплеча, сразу карать преступника и героя награждать, не дожидаясь, пока его унесёт вражеская стрела. Немедля после обхода конюшен Салим-хан был ввергнут в темницу, а на следующий день посреди базарной площади стоял помост, и глашатай громогласно перечислял вины и преступления бывшего паши. В один день Салим-хан лишился всего имущества — денег, домов, невольников, богатой одежды, — оставшись голым, в чём мать родила, и даже того менее. По приказу великого везира Салим-хана растянули на помосте, и трое палачей, орудуя медными ножичками, что именуются у медиков ал-мибда, быстро содрали с хана кожу, отпустив его затем на все четыре стороны.

Далеко Салим-хан не ушёл: повозился немного в пыли возле помоста, окружённый собаками, сбежавшимися лизать кровь, и затих. Верно сказал Магомет: «Ступайте по земле и посмотрите, каков был конец грешников!»

Новым бостан-пашой великий везир назначил евнуха Васаята. Так сбылась первая Васильева мечта: полною мерой поквитался он с главным своим обидчиком. А что с того? Салим-хана нет, но и всего остального тоже нет. Теперь Васаят-паша — управитель шахских дворцов, у него власть, у него деньги, у него сладкая еда и тайком приносимое вино, а не сладко ни душе, ни телу. Видно, это чёрт так придумал, что всего слаще человеку запретный плод. Баб кругом — труба нетолчная, все одалиски у Васаят-паши под началом; казалось бы, живи и радуйся — ан радоваться-то и нечем.

Памятуя горькую судьбу благодетеля, Васаят-паша крал по-божески, а за шахским добром следил рачительно. Счастье своё видел в тиранстве подначальных и за то прослыл строгим и верным шахским слугой. А что до тиранства, так людишки понимали, что все евнухи таковы, и не роптали.

Освоившись в новой должности, Василий начал сводить счёты с Фархад-агой. Пользуясь тем, что дело знакомое, послал доверенных людей, и они лесную торговлю у Фархада из самых рук увели. Выждав немного, злопамятный бостан-паша извлёк на свет божий долговые расписки бывшего хозяина. Вовсе пустить старика по миру Василию не удалось: сала-уздень в шемхальстве вроде как боярин на Руси, вотчину ни отнять, ни продать нельзя, но городской дом, виноградники и рабы — всё пошло с молотка.

Среди прочих приобретений привезли Васильевы посланцы и христианскую невольницу Динару. Оставалась Дунька такой же конопатой и на язык дерзкой, за что в первый же день отведала розог, да и потом всяких заушений довольно претерпела. Василий поставил её на самые чёрные работы. Подумывал ещё замуж силком выдать за одноглазого, хромого и горбатого золотаря, да не нашлось такого во дворце. Это только в сказках Шехерезады золотарь обязательно хромой, горбатый и одноглазый, а в жизни на одного человека столько бед не сходится.

Что ещё делать с Дунькой, Василий не знал и оттого особо скорбел душой. Кажись, всё намеченное исполнил, а радости нет. Не помогло ему его богатство и то, что он приобрёл. Будет он гореть в огне с пламенем. И уже горит.

* * *

Много ли мог рассказать о хозяйских делах старый садовник, бывший когда-то русским, а ныне и о себе самом ничего не знающий? Поведал, что Васаят-паша стал мусульманином и у властей в чести. Когда проворовавшийся управитель кару претерпел, шах на его место Васаят-пашу назначил. Высоко взлетел Василий — рукой не достанешь. И помощи от него ждать не след — строгий господин и немилостивый.

— Мне помощи не надо, — промолвил Семён. — Мне бы узнать кой-что. Поговорить хоть пару минут. Только где его теперь увидишь?

— Увидать-то нетрудно, — задумчиво проговорил садовник, — а вот станет ли он тебе на спрошенное отвечать…

— Попытка — не пытка, — опрометчиво сказал Семён, — а спрос — не грех. Так, дедушка?

— Ну, бог с тобой, — старик вдруг резко встал, — видно, и мне судьба на старости лет хозяйских шелепов отведать. Полезай сюда.

Старик поднял решётку, сквозь которую бегущий по саду арык вытекал на волю. Семён, стараясь не перепачкаться в иле, пролез под забором.

— Разбередил ты меня, — признался садовник, вновь запирая лаз, — не будь ты русский, ни в жизть тебя бы не пропустил. Ты хоть православным остался или в иную веру перешёл?

— Православный, — честно ответил обрезанный Семён, коснувшись висящего на груди лютеранского креста, подаренного мучеником Мартыном.

— А я и сам не знаю, кто таков. Молитвы, когда придётся, читаю все подряд: и Магометовы, и Христовы, а чаще — никаких не читаю. Зато пост мне за щедрым хозяином — круглый год. А ты на виду-то не торчи, заметит кто — беды не оберёшься. Туда вон иди… где куполок виднеется. Там мечеть дворцовая, паша туда по пять раз на дню заглядывает. Молится, нет — не знаю, но ходит неуклонно. Может, перед богом сердце-то смягчит, ответит на твоё прошение.

— Спасибо, ата, — поклонился Семён.

— Будет тебе… — вздохнув, ответил садовник. — Иди, за чем пришёл. Аалик солом!

Стараясь держаться кустов, Семён прокрался к мечети, отворил украшенную арабесками дверь, проскользнул внутрь. Мечеть, как обычно, была не заперта, хоть и пуста, лишь в притворе теплились толстые сальные свечи. Лампад и восковых свечей персы не ставят, говоря, что Аллах заповедал в жертву на всесожжение животных приносить, а не мух.

Семён снял обувь, поставил в угол, прикрыв краем ковра, чтобы стоптанные сапоги не бросались в глаза всякому вошедшему. Взмолившись всевышнему, чтобы муллы не оказалось на месте, Семён прошёл в мечеть, забился в дальний угол и затих, накрыв голову полой бурнуса.

И всевышний — Аллах или Яхве, то лишь ему ведомо, — услыхал мольбу: мечеть оказалась безлюдна, а потом вновь скрипнула тяжёлая дверь, и Семён увидал шахского везира Васаят-пашу. Только везир ли это был или прежний раб — никто не смог бы решить. В молитвенном одиночестве проступила наружу новая душа, невместная ни везиру, ни рабу, ни приказчицкому сыну. Был Василий в том же богатом наряде, но выражение лица неузнаваемо исказилось. За какие-то минуты лицо обрюзгло, обвисло усталыми складками. Уже не важность царила на нём, а такая кисло-горькая помесь желчи и уксуса, что всякий понимающий в людских душах отшатнулся бы, заглянув в Васькины глаза. Сделав три шага, Васаят опустился на ковры и замер неподвижно, не произнося вслух ни единого слова. Умная молитва кораном не одобряется. Кому молился везир, о чём просил?

Семён кашлянул осторожно, хотел позвать богомольца по имени, но и одного кашля достало, чтобы Василий, дико вскрикнув, вскочил на ноги и с воплем ринулся сквозь распахнувшиеся от удара двери.

— Да я ж ничего!.. — успел крикнуть вдогонку Семён.

Дверь грохнула о косяк, и Семён остался в мечети один. Постоял немного в растерянности, горько усмехнулся и вновь опустился на ковры в молитвенной позе. Только больше не прятался, а напротив, устроился поближе к михрабу. В мечети эта ниша вроде как алтарь в настоящей церкви — самое святое место. Теперь вся надежда на Аллаха. Выйти из мечети — верная смерть, на вопли везира, должно, целый тумен стражников сбежался. Только высунься за ограду — мигом продырявят. А тут всё-таки молитвенный дом, и значит, сначала тебя выслушают и лишь потом будут судьбу решать, если, конечно, захочет Аллах.

За оградой послышался шум, тяжёлая дверь распахнулась, в проёме объявились теснящиеся аскеры, позади которых виднелся тюрбан Васаят-паши. Васька пронзительно закричал, указывая пальцем на коленопреклонённого Семёна. Стража замерла в нерешительности… статочное ли дело — брать силой человека из мечети. Обычай беста среди правоверных соблюдается свято, преступить его — великий грех, а мулла грехи отпускать не умеет, за всё придётся держать ответ перед самим Аллахом. Господь пророка не любит посредников.

Мимо топчущихся на месте воинов протиснулся мулла в богатом халате и зелёной чалме, указывающей на совершённый некогда хадж.

— Кто ты? — требовательно спросил мулла.

— Я христианский невольник, — ответил Семён по-арабски, — а сюда пришёл, чтобы увидеть вашего господина и спросить о некоторых вещах, иншалла.

— Христианин не должен находиться в мечети, — приказал мулла, — а бостан-паша не обязан отчётом невольнику. Покинь эти стены.

— Я прибег к защите и покровительству Аллаха, — упорствовал Семён. — Если паша не желает говорить со мной, пусть он позволит мне свободно выйти и отправиться к своему господину.

— Он лжёт! — закричал Васаят, тоже переходя на язык арабов. — Это беглый раб и убийца. Вяжите его!

Стражи стояли, переводя испуганные взгляды с муллы на господина.

— Аллах акбар… — пробормотал священнослужитель и поспешно вышел, не глядя ни на кого.

— Вы слышали приказ? — с угрозой в голосе повторил везир.

Аскеры неуверенно шагнули вперёд.

— Василий Яныч, — с укоризной произнёс Семён, — неужто трудно на спрос ответить?

— Взя-ять!.. — не по-мужски тонко взвизгнул Васаят, и полдюжины аскеров разом кинулись на безоружного раба, мигом скрутили его, заломив руки и уперев промеж лопаток копейные древки.

Через три минуты Семён, так и не удостоившийся от паши ни одного слова, был сброшен в яму, где отныне ему предстояло ждать решения своей участи.

Самое дикое, что в эти минуты оставалось уповать только на помощь Мусы. Вряд ли купчина захочет вот так просто распрощаться с деньгами, которые он не так давно выложил, покупая Семёна на гурмызском рынке. Значит, постарается выручить. Что Семён принадлежит купцу, пленившие его люди знали: арабская вязь, выбитая чеканщиком на ошейнике, сообщала об этом всем, умеющим разбирать мусульманскую грамоту.

Так и вышло. Васаят-паша слишком хорошо помнил о судьбе Салим-хана и догадывался, что его Аллах тоже без завистников не оставил, и жалоба столичного купца всегда найдёт благодарное ухо. Но главное, поговоривши с Мусой, бостан-паша мигом смекнул, что лютее самой разлютой казни будет для мерзавца Сёмки возвращение в твёрдые хозяйские руки.

Уже через день Семёна, словно редьку из грядки, выдернули из смрадной ямы и, так ни слова и не сказавши, передали чёрному, будто грозовая туча, Мусе.

Когда купец уводил беглого раба, Васаят-паша стоял в своих покоях возле занавешенного тонкой кисеёй окна. Сожалея, что не может казнить обидчика сам, Васаят измыслил-таки способ расквитаться если не со сквернавцем Сёмкой, то уж с развратницей Дунькой наверняка. Дуньку Васаят велел привести пред свои грозные очи и, поставив её у окна, показал, как Муса с плетью в одной руке тащит скованного Семёна.

Дунька не выдержала, закричала, Семён, разобрав знакомый голос, дёрнулся было, и Муса, исполняя душевную просьбу везира, взмахнул нагайкой. Ожегши заартачившегося раба раза четыре, Муса рванул цепь, поторапливая беглеца, и страшная пара исчезла за воротами.

— Что, сучка, каков твой муженёк невенчаный? — злорадно пропел бостан-паша и замолк, споткнувшись о грозовой взгляд серых глаз.

— Эх ты! — звонко, на весь дом, выкрикнула Дунька. — Тварюга ты поганая, недоносок! Нашёл чем гордиться — пакостью своей! Да разве бы настоящий мужик так поступить мог? Вот уж верно — мерин вонючий, боров обрезанный, каплун! В твою морду и плюнуть-то погано, харкотину марать жалко! Не человек ты, пузырь на ножках, дристня собачья!

Василий и знать не думал, что Дуняха этаким словам обучена. И главное, не по-русски кричала, русской речи во дворце, поди, никто и не разберёт, а по-татарски, чтобы все слышали. Василий было с кулаками кинулся на строптивицу, но получил такую плюху, что живо отлетел, утирая рукавом кровавые сопли. Пришлось звать слуг, которые с великим трудом утихомирили помешанную.

На следующий день Васаят-паша велел отвести Динару на аврет-базар и продать за любую цену, какую дадут, лишь бы в руки таджикам, известным своей жестокостью.

* * *

Услыхав Дунькин крик, Семён разом всё понял, но ничего не мог сделать против тяжёлой плети и людской подлости. Разве что на землю лечь и позволить забить себя до смерти. Только кому от этого будет лучше? Так и бежал в оковах до самого караван-сарая, подгоняемый хозяйской плёткой.

Что было потом, о том знает драная шкура, помнят рубцы на спине, а всего больше — истерзанная душа. Вусмерть казнить дорогого раба Муса не мог, не для того покупал невольника, а вот приковать на конюшне возле выгребной ямы, швырять скудный харч прямо на землю, отнять одежду, кинув для прикрытия наготы женские обноски, которые старьёвщик перекупил у обнищавшей алмейки, — в таких делах Муса понимал толк. А витая камча — это само собой; знал Муса, что здоровый человек от таких измывательств может окончательно взбеситься или руки на себя наложить. А битый до полусмерти — сломается и будет отныне бессловесной тварью вроде тех ишаков и мулов, среди которых ему жить приходится.

Семён выжил и не сломался, только закостенел в тихой покорной ненависти.

С того времени начался нескончаемый поединок между рыжебородым персиянином и бесправным рабом. Все распоряжения Мусы Семён исполнял беспрекословно, но приобрёл опасную привычку поминать вслух имя Христово, чем доводил Мусу до гневной икоты. Муса пытался орать и ругаться, но Семён знай прощал обидчика, как Исус заповедовал. Тут Муса ничего поделать не мог: сам низвёл раба до положения вьючного осла, а ослу кричать и султан не запретит. Озлобившись, Муса хотел отнять у невольника крест, но встретил решительный отпор.

— Я христианин, — твёрдо сказал Семён, держа руки у груди, — и христианином умру. Лучше сразу убивай.

— В петлю, что ли, полезешь? Сам тогда в адский пламень попадёшь! — Муса расхохотался, гордый знанием христианского закона.

— Не полезу, — проникновенно произнёс Семён. — Я в пятницу в мечеть зайду и на джои-номоз нагажу. А потом скажу, что ты велел.

От таких слов Муса пошёл багровыми пятнами, захрипел полузадушенно:

— Да я тебя своими руками!..

— Казни, — согласился Семён. — Но креста не тронь.

Впервые Муса сдался перед упорством слабого, позволил рабу его святыньку. Зато второму своему невольнику, чернокожему абиссинцу Ибрагиму, принявшему ислам и уверовавшему в Аллаха, Муса даровал вольную, оставив, впрочем, при себе на всякие посылки. Ну а Семёна, само собой, держал для чёрных работ и мелкого тиранства.

Казалось бы, после таковых мытарств ничем уже Муса Семёна принизить не сможет, но человеческая злоба — тварь пронырливая и горазда на всякие ухищрения.

Прошло без малого полтора года, и Муса, бесконечно странствующий со своим караваном в поисках барыша, прибыл в святой град Иерусалим. О таком Семёну мечталось давно и трепетно. Ещё отроком, слушая безгрешные поучения отца Никанора, представлял в детском умишке гору Елеонскую, и страшную Голгофу, и Вифлеемскую пещеру с яслями, и честно́й гроб господень, что до сегодня висит в воздухе, ибо земля не смеет коснуться его своей нечистотой. Прославленные места представлялись чётко, как на иконах писано: горы невели́ки и так круты, что над собой изгибаются навроде как волна. Над яслями в укромной пещере и посейчас стоят бычок и ослятя, готовые дыханием согреть божественного младенца. И иные чудеса толико же дивны и прекрасны.

Малость пошатавшись по свету, Семён уразумел, что рассказы хоть и не совсем врут, но на деле дальние страны оказываются не такими, как представляется не бывавшему там. Кое-что больше и удивительней, но куда чаще — обыденней и по-домашнему привычней. Как он мальчишкой гору Арарат воображал? Стоит посреди поля огромнейший камень, видом схожий с перевёрнутым котлом, а на донце у того котла приютился Ноев ковчег — вознесён под самые облака, и со всех стран его видать. Когда же пришлось въявь Арарат поглядеть, то оказалась гора и проще и страховиднее. Вершина её и впрямь к облакам тянулась, но гладкой казалась лишь из великой дали. Среди самого жаркого лета крутые каменные склоны пятнал снег, и никакого ковчега ниоткуда было не углядать. То и не странно ничуть — гора столь огромна, что хоть сто лет ищи, но того места, где бросил якорь праведный Ной, не сыщешь.

До Иерусалима оставался ещё день караванного пути, когда одно за другим пошли навстречу прославленные библейские места, а вместе с ними радостное удивление вперемешку с разочарованиями.

Море Геннисаретское на поверку обратилось озером, и не то чтобы очень большим, хоть и побольше малость, чем Панинское озеро, откуда Игнашка Жариков родом был. А Иордан, в вышних прославленный, так и вовсе оказался жалкой речушкой, иссушенной стараниями поливальщиков, разобравших едва ли не всю воду на свои поля. И всё же то был Иордан. Найдя место, где к реке был доступ, Семён подвёл туда верблюдов, якобы напоить желая, а сам ступил в поток и плеснул в лицо святой водой, коей спаситель крестился. Хорошая была вода, не родниковая, конечно, но после перехода через Сирийскую пустыню — лучше не надо.

Малый поступок не остался незамеченным Мусою, и с той минуты зловредный ыспаганин уже не сводил с Семёна приметливого взгляда. А болтливый Ибрагим как нарочно возбуждал Семёнов жар пылкими рассказами о чудесах, которые ждут их в святом городе.

— Вот это — Кедрон, — захлёбываясь, трещал он, указывая на вяло текущий арык. — В верховьях этого потока находится Силоамская купель, равно чтимая всеми верующими во единого бога! А там — вон, видишь, тропа вправо отходит — там гробницы библейских патриархов и судей израилевых…

— Что ты дёргаешься, ровно припадочный? — недовольно спросил Семён, уже почуявший неладное. — Я не паломник, динария тебе за рассказ не кину.

Говорил, морща губы, а сам шнырял нетерпеливым взором по игрушечным долинкам, поросшим оливковыми деревьями, высматривая на невысоких вершинах древние развалины, гробы, в которых прятались одержимые бесами, монастыри столь древние и святые, что даже бусурманское нечестие не посмело посягнуть на них. Этот холмик, если не сбрехнул Ибрагим, гора Масличная, рядом — гора Елеонская, а базилика у подножия — не иначе могила богоматери… Хоть прямо на дороге падай в пыль коленями и отбивай поклоны при виде таковой святости… Вот и город обозначился: невысокая, ни от кого не защищающая стена, Овчьи врата, через которые входил Христос во дни земной славы… Иерусалим!

Иерусалим оказался пыльным восточным городишкой, с мечетями и базаром. Но всё же это был святой город. Невозбранно звонили колокола и ходили по улицам монахи: католические попы в сутанах, армяне в чёрных клобуках, черномазые копты в круглых шапочках, а меж ними и православное священство, униженное и всеми презираемое. Глядя на церковное неустройство, Семён уже не удивлялся, что святые места попали под власть бусурман. Царство, разделившееся само в себе, запустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

Караван, пройдя сквозь ворота, почти сразу свернул направо, где в арабской части города находились караван-сараи. По дороге неутомимый Ибрагимка успел, ткнув пальцем, указать издали минареты мечети Омара, поставленной на месте, где прежде Соломонов храм высился. Тоже нашёл святыню! Этих мечетей Семён на своей жизни навидался по самые ноздри.

— А там, — разливался чернокожий вероотступник, — дом Пилата. Вон на тех ступенях он судил Христа и не нашёл в нём вины… Должно быть, хороший человек был, чистоплотный. Умываться любил. А здесь, под этими арками, Христа бичевали…

— Ибрагим, шайтан тебя раздери! — донёсся с головы обоза рык Мусы. — За товарами приглядывай! У тебя верблюда сведут, а ты не заметишь!

Верблюды, более полусотни, перед входом в город были прикованы к длиннейшей цепи и свернуть в сторону могли бы только с помощью кузнеца. Обоз бесконечной змеёй извивался по улочкам, верблюды вздыхали, как вздыхает усталый человек, дробно звенела цепь, мавла, послушный хозяйской воле, побежал вдоль шеренги, заголосил что-то, размахивая палкой. Семён не слушал. Он шагал, держась за повод последнего в цепи верблюда, и пытался поверить, что попал в Иерусалим.

Голгофа — прежде она была за стенами, а теперь город разросся, и прежнее место казни оказалось внутри поселения. Говорят, место, где стоял пречистый крест, всё как есть выложено золотом. И гроб господень… и камень, что ангел сдвинул, открыв ход в пещеру… Краешком бы глаза глянуть…

Не довелось глянуть и краешком глаза.

Обоз миновал обветшалый дворец царя Ирода и остановился неподалёку, где для путников были устроены караван-сараи. Как обычно, Муса старался сэкономить на работниках, и потому развьючивать и обихаживать верблюдов, перетаскивать тюки с товарами в хане́, да и всю прочую работу исполнять пришлось Семёну и Ибрагиму вдвоём. Прежде всего прибрали товары, чтобы не лежали на виду, привлекая завистливый глаз. Затем занялись животными. По всему востоку покосов нигде нет, сена не косят и стогов не мечут. Если где на пустошах появится вольная трава, её скашивают и не в копны сгребают, а вертят в трубы и хранят в сараях под замком как большую ценность. Этой травой кормят лошадей и лучших коров. А верблюдов кормят соломой, которую тоже в трубах держат.

К вечеру самые неотложные дела закончили, а завтра… завтра свободного дня тоже не будет, но с Ибрагимом всегда можно договориться и выкроить час-другой на поглядение святынь. А то, если бы не эти хитрости, Семён и дня бы свободного не имел. По пятницам Муса неверного раба трудами мучает, поскольку Семён в Аллаха не верует и пятничного дня ему не полагается, по воскресеньям покоя нет, потому что Муса истинного бога не признаёт и в воскресный день велит трудиться.

Однако на этот раз Семён и парой слов перекинуться с мавлой не успел. Едва работники управились с делами, как объявился купец и, подозвав Семёна, пристегнул его за ошейник к коновязи, как было в самый первый день, да и не раз впоследствии. Обычно Семён в таких случаях молчал, а сейчас не выдержал, спросил:

— За что?

— Чтобы не улыбался, — коротко ответил Муса и, плюнув Семёну под ноги, ушёл.

— Хозяин на твоё непокорство сердится, — пояснил Ибрагим. — Если бы ты уверовал в Аллаха, никто тебя не приковывал бы.

— Уйди, поганец, — простонал Семён. — Не трави душу.

Тяжко было, словно чешуйчатый касаль в самое сердце вцепился. И прежде не больно жаловала Семёна подневольная жизнь, но всё же он неосторожно полагал, что одно в рабском звании хорошо — никто тебя силком не перекрещивает, хочешь быть поганой собакой — веруй во Христа. Ан нет. Хочешь веровать во Христа — сиди, как поганая собака, на цепи.

Семён выковырял из земли невеликий камешек и принялся остервенело бить по цепи, стараясь расклепать звено. Ну и пусть его словят через пару часов, но святые места он увидит!..

Муса расслышал стук, и за каждый удар по цепи Семён поплатился вдесятеро. Затем с помощью мавлы и десятка добровольных помощников Муса связал беснующегося раба и отволок его в темницу, где давно умеют смирять бесноватых.

Темница располагалась за городом и представляла собой яму в два человеческих роста глубиной с выложенными камнем стенами, даже не отвесными, а опрокинутыми вглубь, чтобы никто и думать не пытался выбраться на волю. В яме держали пойманных бродяг, несостоятельных должников, всякую шушеру, которой покуда не нашлось места ни на свободе, ни на колу. По такому случаю и охраняли зиндан не слишком строго. Под навесом сидели двое стражников, в ведении которых была лестница и верёвки, с помощью которых преступников ввергали вниз, а если требовалось, то и выволакивали на свет божий. Один из стражников, густо пропахший коноплей, принял от Мусы плату, обещал приглядывать, чтобы с рабом ничего особого не случилось, после чего Семён был ввергнут во тьму зиндана.

Казалось бы, всего делов — лишнюю неделю в узилище посидеть… Когда обоз в Ыспагань приходил, то Муса Семёна весь срок в тюрьме продержал, даже домой не заходя, передал раба аскерам. Тогда Семён оставался спокоен, даже гордился, что Муса смотрит на него опасно, а в нынешний раз оказался уязвлён в самое сердце. Сначала порывался биться и кричать, хотя и понимал, что единственное, чего может получить, — зуботычин от выведенных из терпения тюремщиков. Однако один из воинов был надёжно усыплён запретным куревом, а второй — молодой краснолицый парень — не то отлучился куда-то или, может быть, привык слушать вопли и находил в том особую прелесть. На то она и тюрьма, чтобы в ней было плохо. Должно быть, пророк, писавший о плаче и скрежете зубовном, сам сиживал в зиндане и на собственной шкуре познал, что есть тьма внешняя. Наконец Семён устал драть горло. Сидел молча, закаменев лютой ненавистью, переживая, как придушит злодейственного Мусу в первую же ночь, едва купец покинет город. Потом и чёрные мысли перестали греть, и Семён начал молиться. Знал, что среди бродяг и воров, что рядом сидят, почитай все бусурмане и запросто могут его порешить за христианскую молитву, но креста не скрывал и молился вслух. Пусть убивают… Христос в этой же земле пострадал.

Большинство заключённых не то что резать Семёна не собирались, но и молитв его попросту не замечали. Всякий узник о своём думает, что ему чужие молитвы? Но всё же один заключенный на Семёновы выкобенивания призрел и поступил, как истинному мусульманину пристало. То был сухонький старичок в высокой шапке и грубошерстной абе, какие обычно носят святые дервиши, напоказ уязвляющие свою плоть жёстким верблюжьим волосом. Старичок подошёл к Семёну, постоял, качаясь на пятках, негромко пропел: «Бисмалла!» — и саданул босой ногой Семёну под кадык. Не почуял бы Семён в последний миг угрозы, не принял бы удар в изготовленные руки, то тут же и упал бы со сломанным горлом. А так старикан отшатнулся и вновь замер напротив сидящего на корточках Семёна, словно ничего только что и не случилось.

— Нехорошо, ата, — попенял Семён своему убийце. — Старый человек, а такие дела творишь. Что, если я теперь поступлю с тобой, как книги хадисов велят поступать с бесчестно напавшим обидчиком? Сегодня тебя спасла белая борода и завет господа Исуса Христа. Ступай и больше не греши.

— Сеид-бабá, — негромко позвал дервиш, — ты слышал? Почтительный гяур не может поднять руку на белобородого старца. Но ведь твоя борода черна, Сеид! Во имя Аллаха, помоги человеку облегчить его праведный гнев.

Сеид, до того сидевший в тени, медленно поднялся и вышел на середину тускло освещённого пространства. Защитник дервиша был не просто чернобород, борода начиналась от самых глаз и неровными прядями опускалась на грудь, оставляя открытой лишь яму рта, обрамлённую запекшимся мясом губ. Зато шишковатая башка была обрита наголо, так что казалось, будто голову Сеиду оторвали и, перевернув, присобачили на прежнее место вверх тормашками. Роста Сеид был огромного, длинные узловатые руки оканчивались никогда не разжимающимися кулаками. Глаза под нависающими надбровьями ничего не выражали, кроме готовности пустить кулаки в ход.

Семён легко поднялся навстречу зверообразному мордовороту. Страха он не ощущал, отлично зная, что звероподобные громилы опасны только для тех, кто испугается их лютого облика. На самом деле здоровый мужик подобен быку: силой его свалить трудно, а ловкостью — всегда можно.

Сеид глухо зарычал, распаляя кровь, и резко ударил ногой, метя в низ живота. Так дерутся кызыл-баши и парни в афганских кишлаках. Семён удара ждал и, перехватив ногу, отправил Сеида в дальний угол, на колени сгрудившимся там людям.

Сеид взревел раненым туром, ушибленные обрушившимся телом люди закричали, призывая кто Аллаха, кто Магомета, а кто и тюремную охрану. Неведомо, слыхал ли господь или пророк вопли обиженных, а вот стражник, тот, что не злоупотреблял запретным, появился на краю ямы и с интересом заглянул в тюремную преисподнюю.

Сеид, распихивая людей, поднялся. Сгорбившись и раскинув лапы, словно вставший на дыбы медведь, он двинулся к Семёну. Пудовый кулак со свистом рассёк воздух, и Сеид вновь грянулся на плотно утоптанный пол.

Стражник наверху захохотал:

— Что, беюк, не можешь с неверным справиться? Ну-ка, ножом его пырни!

Короткий и широкий нож звонко упал на землю. Он был тяжёл и так остр, что им было бы нетрудно побриться. Самый вид его напоминал об убийстве — жестоком ударе, распарывающем человека от лобка до самого горла. Скучающий караульщик хотел крови и был готов ради неё даже оправдываться перед начальством за невовремя произошедшее убийство.

Вид оружия, упавшего между драчунами, лишь подстегнул дважды битого Сеида. С быстротой молнии он метнулся к ножу и даже успел наложить на него лапу, но вслед за тем босая пятка Семёна впечаталась в бритое темя, и нож остался на земле неподнятым.

Но даже такой удар не свалил Сеида, он по-прежнему желал драки.

Теперь Семён не церемонился с чернобородым. Левая, с юных лет кривоватая рука метнулась вперёд, вцепившись в нечёсаные лохмы бороды. Казалось бы, таким приёмом нечего и думать усмирить буйного Сеида, однако недаром со времён Александра все великие завоеватели велели своим воинам бриться перед сражением. Понимали полководцы, как мешает борода во время боя. Семён рванул Сеида на себя, одновременно выкинув правую руку навстречу бородатому лицу. На мгновение он почувствовал, как проминается под кулаком переносица врага, затем Сеид громко всхрюкнул и сел.

Семён, опасаясь наклоняться, подцепил нож пальцами босой ноги, подбросил и уже в воздухе поймал рукой.

— Держи! — крикнул он, швырнув нож вверх.

Бритвенное лезвие ткнулось стражнику под левую ключицу, и любитель гладиаторских боёв, не вскрикнув, полетел вниз, на голову не успевшему очухаться Сеиду.

В яме настала жуткая нечеловеческая тишина, лишь Сеид возился и пинал свалившийся труп, продолжая в помрачённом уме драку с непокорливым христианином.

— Вай! Что ты наделал! — простонал дервиш. — Теперь из-за тебя всех нас казнят!

— Не я начал драку, — сурово напомнил Семён.

— Но ты поднял руку на слугу султана. Это видели все.

— Хватит болтать, не перед кадием стоишь. — Семён потёр лоб. — Думаю, отсюда пора выбираться.

— Как? — ханжески воскликнул дервиш. — Кто придёт выручать одинокого старца?

— Выберемся. Давай, сирота, приводи в чувство своего охломона. И запомни: Христос велел добром за зло платить. Потому и выручаю тебя.

Старик подошёл к Сеиду, ничуть не церемонясь, хлёстко ударил по щеке. Глаза, закатившиеся под выпуклые надбровья, вернулись на законное место, взгляд стал осмысленным.

— Поди сюда! — приказал Семён.

Сеид, видя согласие хозяина, покорно подошёл.

— Лезь мне на плечи! — командовал Семён. — За стену держись. Теперь на ладони ступай! Устоялся? Осторожней, сейчас поднимать буду. Руками по стене перебирай, а то сверзишься!

Ростом Сеид был сходен с минаретом. Оказавшись поднятым на высоту, он легко достал края ямы и с кряхтеньем выбрался на волю.

— Лестницу ищи! — в голос произнесли Семён и его недавний противник.

Через несколько минут в яму спустилась длинная драбина, хорошо знакомая всем обитателям ямы.

— На ней второй стражник спал, — натужно сообщил Сеид. — Я его придушил, чтобы не мешался.

Семён покачал головой. С хорошими соседями свела его судьба… Жизнь человеческая для них ничто. Хотя тюремщика тоже не жалко. Кто курит анашу, тот сам себя не жалеет; зачем его другим жалеть? А вот как разбойники попали в яму с мелкими бродягами?.. Верно, и на старуху бывает проруха.

Старикан что-то объяснял сбившимся в угол заключённым. Семён разобрал лишь последние слова: «…они вытащили всех из ямы, побили и прогнали прочь. Больше вы ничего не видели и не знаете!» Бывшие заключённые, испуганно оглядываясь на старика, один за другим взбирались по хлипкой лестнице и исчезали в вечернем сумраке. Старичок, проследив, чтобы в яме никого не осталось, тоже выбрался наружу. Последним полез наружу Семён. Он ожидал увидеть пустой майдан, готов был и встретить мстительный удар Сеида. Однако выбрался наружу благополучно, а там увидел, что странная пара ожидает его.

— Идём с нами, — предложил белобородый.

Семён пожал плечами. Ему было всё равно. Если всевышнему угодно, чтобы он попал в разбойничью шайку, он господу не перетчик.

Вечер в Палестине наступает быстро. Вскоре беглецы шли уже в полной темноте.

Старик привёл их в какие-то развалины, сказал, что здесь они подождут утра. Семён присел на землю, устало закрыл глаза. Ясно, что убивать его не будут и, значит, можно расслабиться. Старик опустился рядом, коснулся пальцем Семёновой руки.

— Ты мне понравился, христианин. К тому же среди моих людей нет христиан. Есть иудеи, есть двое индийских язычников. Один парс, очень хороший человек, — зороастриец и поклоняется огню. А христиан отчего-то нет. Я хочу, чтобы ты шёл со мной.

Семён снова пожал плечами.

— Аллах мудро устроил земные дела, — продолжал татевщик. — Я по своему недомыслию попал в смрадную яму, и если бы не ты, сидел бы в ней, пока мои дети не отыскали бы и не выручили своего отца. Ты помог мне выйти на волю на два дня раньше. В знак моей любви — обменяемся одеждой!

Семён улыбнулся, а ночная тьма скрыла понимающую усмешку. Должно быть, грубая аба исколола непривычные плечи разбойника, и ему не терпится сменить её. Впрочем, изношенный халат погонщика верблюдов немногим лучше. Аба, во всяком случае, теплее, потому что вата, которой некогда был подбит халат, давно вылезла, и ветер разнёс её по дорогам мусульманского мира.

Последней мыслью засыпающего Семёна была: «А ведь я теперь — беглый раб…» Сквозь сон беглец подивился странности этих слов. Свободный человек, во-первых, свободен, а во-вторых — он человек. А беглый раб, хочет он или не хочет, должен скрываться. Но главное — он навсегда останется рабом. Кто даст ему свободу?

Проснулся Семён оттого, что ему плотно зажали рот.

— Тихо! — прошипел в самое ухо старый разбойник, имени которого Семён до сих пор не знал. — Вы оба храпите, как бегемоты, вас слышно в самом Багдаде! — Старик помолчал и добавил: — Поблизости кто-то бродит, мне почудились шаги.

Семён замер, прислушиваясь. Вроде тихо.

— Надо уходить, — прошелестел старик.

Семён подошёл к пролому в стене, осторожно выглянул наружу. Ещё не рассвело, но с минуты на минуту должно было наступить утро. Если солнце на юге опускается быстро, то по утрам оно вылетает, как выстреленное из катапульты. Потому, должно быть, восточные поэты и не умеют любоваться зорями.

Но сейчас беглецам было не до красот. Первое, что бросилось в глаза, это цепочка факелов, плавным полукругом огибавшая развалины старинного монастыря. Затем со стороны огней донёсся злобный лай собак, рвущихся со сворки.

— Нас ищут… — прошипел старик. — Проболтался кто-то.

Семён не знал, кто и о чём мог проболтаться, но и он понимал, что даже если факельщики ищут и не их, то всё равно повяжут и далее ничего хорошего не произойдёт. А уж попасть на зубы собакам… сансун — псина злобная, умеет по запаху идти и бежит не хуже борзой; ей всё равно — джейрана травить или беглого преступника.

Старик пинками разбудил Сеида, который уже успел пристроиться у стены и даже снова начал похрапывать.

— Уходим! — приказал белобородый.

Сеид пошарил вокруг руками, словно искал, что бы такое взвалить на плечи, и, ничего не найдя, поднялся.

— Через стену! — велел главарь.

Покорный Сеид первым полез в пролом. Возможно, он ещё не вполне проснулся, а может, был от природы неуклюж или Семёновы удары всё же повредили что-то в безмозглой голове, но выбраться наружу Сеид не сумел. Что-то с треском обрушилось, посыпались камни. В ответ снаружи раздались крики, горящий факел, описав дугу, упал неподалёку.

— Заметили! — Старик подлетел к Сеиду, вцепился в разлохмаченную бороду, злобно рванул. Сеид виновато сопел и не пытался защищаться.

Сорвав гнев, старик мгновенно огляделся вокруг, ища выхода. Было уже вполне светло, ещё минута — и солнце вызолотит верхушки минаретов. Взгляд разбойника задержался на ошейнике, который Семён так и не успел расклепать.

— Тебя точно хозяин в яму привёл?

— Куда уж точнее, — отозвался Семён.

— Эт-то хорошо… — зло протянул старик.

Он повернулся к Сеиду и приказал:

— Уходим через стену. Ты лезешь первый, вот здесь.

Сеид, подсаженный Семёном, принялся карабкаться по выкрошенной каменной кладке. Отдуваясь, он влез на вершину, и в этот момент коротко свистнула стрела, и Сеид с пропоротой грудью кувырнулся обратно.

— Вот так, — спокойно произнёс белобородый. — Он всегда был дураком. Жаль его, второго такого обормота уже не сыщу. Зато сами живы будем. Ты дерёшься лучше Сеида, поэтому я выбрал тебя. Запомни: ты раб, тебя разбойники, когда вон его выручали, из ямы увели, чтобы перепродать. Дай-ка я тебя свяжу, тогда тебе любой поверит. Вернёшься в яму — и все дела. А потом, когда меня придут выручать, вместе уйдём.

— А сейчас ты как? — спросил Семён.

— Себя тоже свяжу, — пояснил старец.

Он извлёк откуда-то из-под лохмотьев короткую веревку, разрезал её пополам ножом, который ещё вчера не забыл выдернуть из тела стражника, аккуратно прицепил нож на пояс мёртвому Сеиду, потом скрутил Семёну руки. Второй кусок разложил на земле, сложил руки за спиной, просунул в хитро подготовленные петли, дёрнулся пару раз и тоже оказался прочно связанным. Подмигнул Семёну, сказал весело:

— А стражники, когда нас отыщут, ногами всё равно попинают.

Так и случилось. Только одного престарелый разбойник учесть не мог. Когда стражники, сорвав злость, отдышались, старший перевернул постанывающего старика, всмотрелся в лицо и злорадно спросил:

— Кто же тебя связал, Дуран-ата?

— О чём ты говоришь, добрый человек? — плаксиво переспросил старик. — Разбойник, что валяется у стены, связал и меня, и вот этого раба. Негодяй сполна получил за свои злодейства. А вы, доблестные воины, чем обижать несчастных, которые и без того слишком наказаны, лучше бы поймали двух сообщников убитого головореза, которые сумели бежать.

— Мы их уже поймали, — сообщил начальник. — Вот один, — удар сапога пришёлся под рёбра старику, — а вот и второй… — на этот раз досталось Семёну.

— За что, драгоценный?! — заученно взвыл Семён. — Я невольник персидского купца, хожу с ним уже пять лет, это весь базар подтвердить может!

— Кто ты такой, мне неизвестно, — согласился командир, — а вот твоего приятеля люди признали. Это знаменитый разбойник Мустафа Дуран. Не знаю, слыхал ли ты в Персии это имя, а здесь оно всякому известно.

Семён тоже слышал о Мустафе, который днём был суфием, а ночью бандитом. Вот он какой, знаменитый разбойник, с виду и не подумаешь. Впрочем, бить он умеет хлёстко, это Семён на себе испытал.

Связанный старик внезапно немыслимым образом извернулся, разом освободив руки. Во мгновение ока Сеидов нож очутился в его руке, лезвие полоснуло поперёк брюха воинского начальника, а сам Мустафа прыгнул в пролом и исчез из глаз.

Командир охнул и, схватившись за живот, опустился на землю. Стражники заорали, размахивая оружием, кто-то кинулся к раненому, кто-то бросился на Семёна, и лишь псарь, не растерявшись, быстро спустил со сворки рвущихся сансунов. Через минуту лай сменился рычанием, заглушившим отчаянный вопль и хрип. Мустафа Дуран прекратил многогрешное житие.

Семёна били ещё раз, но, понимая, что хоть кого-то надо доставить по начальству живым, добивать не стали, а сковав понадежнее, поволокли обратно в святой город.

На этот раз Семёна спустили в яму перед мечетью Омара, где держали самых опасных преступников. Оттуда через пару дней и выручил своего раба чёрный от гнева Муса. Кому и какие бакшиши принёс ыспаганец — неведомо, но терять дорогое имущество купчина не захотел, и неудачливого беглеца, допросив, вернули хозяину. На допросе Семён свалил побег и убийство стражника на Мустафу и Сеида. Кадий оставался в сомнении, но бакшиш решил дело, и в положенный срок Семён покинул город, где мечтал обрести Христа, а обрёл лишь двух разбойников.

Стоит ли говорить, что свою порцию колотушек Семён получил и от Мусы. Почему-то особенно хозяина разгневало, что Семён не сберёг драного халата, а вместо него нацепил абу.

— Так и будешь ходить! — орал Муса.

— Так и буду, — соглашался Семён и тут же перечил: — Но моей вины нет никакой. Кто меня в яму к разбойникам спустил?

Муса ярился, размахивая плетью, а Семён лежал, будто бы избитый до полусмерти, и надеялся, что от злобы Мусу кондрашка хватит.

Через день Муса понял, что опрометчиво велел Семёну отныне ходить в колючей абе. Встречные, видя фигуру, завёрнутую во власяницу, думали, что встретили святого паломника, здоровались с Семёном прежде, чем с Мусой, и просили благословения. Семён важно кивал, будто бы благословляя, а Муса исходил желчью, но ничего не мог поделать.

Таким порядком торговцы прошли Палестину и Сирию, месяц торговали в Ляп-городе, где иезуиты консисторию держат и, бывает, выкупают рабов, если они пожелают в папёжную веру перейти. Семён со святыми отцами переговорил и остался при Мусе. Лучше тело в неволе держать, чем душу. Хватит уже, помолился Аллаху, покуда был в янычарах.

Там же, в Ляпе, прослышал Семён и о судьбе патриарха Парфения, который понудил его покориться войсковому мулле. Как ни вертелся первосвященник, как ни угождал, но всё же не миновал новой опалы, оказавшейся жесточей всех предыдущих. Хозяин Топкапы-сарая отдал приказ, кир Парфения в четвёртый раз лишили сана, усадили в каик, будто бы отправляя в ссылку, а там удавили и, запихав в мешок, кинули в море. Старая лиса через свою хитрость гибнет.

Из Ляп-города Муса повёз перекупленные европейские сукна в Тебриз, оттуда, нагрузившись белой солью, в горный Шираз. Затем купца шатнуло к Багдаду, где Муса сговорился с пришедшими с юга бедуинами, получил у них быстроногих арабских скакунов и погнал их в Индию, делийскому султану. Коней довели благополучно, взяв на торгу большие деньги. В Индии мусульманской и языческой Муса крутился больше двух лет, хватая одно, продавая иное, нагружаясь перцем — горьким, душистым и белым, гвоздикой, тонкими листками корицы, жгучим порошком лаго, кардамоном и киимоном, терпким мускатом и сладостным мускусом. Там, в Индии, Семён насмотрелся и на дивных зверей, и на странных людей — факиров и чудодеев, что сами себя ножами протыкают, на угольях спят и играются с ядовитыми аспидами. В индусских землях хозяин малость нрав укоротил, понимая, что здесь не только Семён, но и сам Муса иноверец. Однако время прошло, и, нагрузившись пряностями и тончайшей, завёрнутой в хлопковую вату фарфоровой посудой, выторгованной у китайских гостей, купец отправился к дому. Помалу сбывая драгоценный товар, вновь прошёл всю Персию до самого турецкого Трапезуна, а оттуда обратно, через земли лазов, в знаменитый тонкими тканями город Муслин.

Город Муслин известен не только дорогими шелками, но особо тем, что в его пределах обитает глава еретиков, пакостный несторианский патриарх. Несториане столь в зломыслии погрязли, что не только православные святыни не чтят, но и на самого Христа посягнули, будто он не сын божий, а сын человеческий. Мол, говорят, в Апокалипсисе прямо написано, что Христу в царстве небесном ниже Моисея сидеть, и значит, он не единосущен богу отцу, а просто ангел посланный. Даже католики и иконоборцы-армяне до такой срамоты додуматься не смогли.

Обо всём этом Семён довольно был наслышан от других невольников во время бессонных ночёвок в караван-сараях. Хозяевам бывает и невдомёк, о чём рабы в хане́ беседуют, а там речи говорятся непростые. Абдаллы, дервиши, всякой ереси и премудрости проповедники в чистых комнатах не ночуют, спят вповалку с рабами, среди них и речи свои говорят. У кого уши воском не залеплены, тот такого наслушается, что любого книжника — улема иль фарисея — походя за пояс заткнуть сможет.

Однако в Муслин Семён въезжал с опаской. То есть он уже бывал здесь раза три, но тогда он не знал, что за капище в этом городе обретается. Он и о несторианах ничего толком не знал, хотя в городе Мокке, где лучший кофе продают, забрёл-таки в несторианскую церковь. А теперь, разузнавши всё как есть о еретических делах, решил на всякий случай остерегание учинить от недостойных воззрений. Потому сильно смутился, услышав вечером колокольный звон.

Как всюду в мусульманских землях, колокол не звонил, а как бы позванивал, стараясь и закон соблюсти, и внимания к себе не привлечь. И церковь стояла привычно бескупольная, но всё же — церковь, потому как сверху был крест. Вот и думай: заходить или нет? В храм божий попадёшь или в разбойничий вертеп?

Семен в сомнении стоял перед храминой, истинно русским жестом скрёб под тюриком, не зная, как поступить. Такого зеваку на улице увидать всякому приятно, раз человек затылок терзает, значит его в пару минут облапошить можно. Но на этот раз к Семёну подкатился не продавец залежалых товаров и сомнительных святынь — сушёных мощей и всяческих щепок, стёсанных то с креста апостола Петра, то с копья, коим Георгий змея прободил. К такому народу Семён был привыкши и мигом затылок чесать переставал. Случилось так, что к нему подошёл странствующий проповедник. По внешнему виду узнать его ремесло было не слишком просто: вместо колючей абы, в какую наряжались аскеты всех религий, была на нём арабская галабия, правда, грязная и заплатанная, но говорящая лишь о бедности, а не об аскезе. Однако то, как незнакомец начал беседу, сразу показало, кто он таков.

— Здравствуй, брат, — услышал Семён. — Желаю тебе познать истину.

— Спасибо на добром слове, — отозвался Семён. — И тебе желаю того же.

Вежливый ответ содержал тонкую издёвку: обычно проповедники всяческих сект искренне полагали, что истина лежит у них в кармане и они могут ломать её кусками и питать народ откровениями, словно апостолы хлебами и рыбой. Однако Семёнов собеседник не смутился и не окрысился, а вежливо согласился:

— Да, правда скрыта глубоко, и познать её человеку непросто.

— Я православный, — поспешно сказал Семён, желая упредить долгие виляния проповедника.

— Не всё ли равно? — Проповедник удивился почти искренне. — Бог един и останется сам собой, как бы мы его ни называли и какие бы молитвы ни творили лживыми устами. Доходчива лишь молитва сердца. А христианин ты, иудей или мусульманин — не так и важно.

— Возможно, ты прав, — согласился Семён. — Однако мне придётся покинуть тебя, добрый человек, земные дела призывают меня… — Семён щёлкнул ногтем по ошейнику, объясняющему всё яснее слов.

Тем не менее случайная встреча не осталась без последствий. Ночью в бедной части караван-сарая, где вповалку спали рабы и свободные погонщики, бродяги и крестьяне, приехавшие на рынок, Семён снова встретил веротерпимого проповедника.

Южная ночь непроглядно темна, особенно если время выдастся безлунное. В духотной тьме исходят трелями сверчки, и неприкаянный плач шакала вторит им из запредельного далека. Огонёк коптилки, всю ночь мерцающий у ворот хане́, привлекает не столько запоздалых путников, сколько сонмы мотыльков, летучих жучков и прочих эфемерид. Кружок людей, собравшихся вокруг светца, быстро распался, утомлённые работники расползлись по углам, выбирая кошму помягче. Семён, оставшись один, тоже хотел идти на покой, но тут во тьме обозначилась белая фигура, давешний собеседник присел на корточки рядом с Семёном и продолжил остановленную на полуслове беседу, как бы и не прерывалась она долгими дневными трудами:

— Вижу, мудрый раб, ты из тех, кто умеет молиться сердцем. Скажи, какова твоя вера?

— Я православный, — ничуть не удивившись, повторил Семён.

— Слово «мусульманин» значит то же самое, — заметил проповедник, — и «католик», насколько мне известно, — тоже.

Семён пожал плечами: что ж делать, всяк кулик своё болото хвалит.

— У каждого человека своё добро и своя правда.

— Ты прав, — согласился странный собеседник и некстати представился: — Можешь звать меня Меджмуном.

Семён мимоходом подивился неподходящему прозвищу, затем сказал, привычно поковеркав своё имя:

— Меня зовут Шамон.

— Скажи мне, Шамон, тебя никогда не удивляло, что в мире столько зла?

— Нет. Если удивляться каждой несправедливости, придётся весь век ходить с разинутым ртом.

— Но почему так происходит? Ведь ты, наверное, полагаешь своего бога благим и добрым.

— Бог добр — злы люди, — твёрдо сказал Семён.

— Но ведь их сотворил бог. Зачем он сделал их злыми?

— Он сделал их не злыми, а свободными. Иначе они ничем не отличались бы от зверей. А уже потом свободный человек злоупотребил свободой. — Семён обхватил ладонями шею, словно стараясь скрыть и без того невидимый ошейник.

— Приятно слышать мудрые вещи из уст нестарого человека. Скажи мне, Шамон-ата, в чём смысл жизни?

Ответа Семён не знал, однако произнёс без тени сомнения:

— В исполнении предначертанного господом.

— Воля бога, если она такова, как представляют богословы, исполнится и без наших стараний. Жаль, никто не знает наверное, в чём состоит эта воля. Разные люди говорят об этом разное и сходятся лишь в одном: человек создан по образу и подобию своего создателя.

— С этим никто не спорит.

— Но скажи в таком случае, почему адепты всех религий так ненавидят божий образ? Все, начиная с суфитов и кончая христианскими отшельниками, занимаются измождением плоти. Даже ты, мудрый раб, носишь власяницу, терзая плечи жёстким волосом. Вы бичуете себя, возлагаете вериги, искажаете сами себя скопчеством, веря, что делаете это царствия ради небесного. Дервиши гордятся вшами, что едят их плоть, и червями, что копошатся среди гноя. Ты почитаешь иконы, Шамон, а разве сотворённый самим богом образ не выше деревянной доски? Ударить по лицу человека — хуже, чем плюнуть на чудотворную. Однако вы все это делаете. Вряд ли такое единодушие не имеет глубокой причины.

— Мне кажется, — произнёс Семён больше для того, чтобы не молчать, — что ты тоже давненько не умащал свою плоть, и если поискать, то в твоих волосах тоже найдётся несколько гнид.

Меджмун почесал за ухом, поднёс что-то к свету, разглядывая, потом раздавил.

— Я не чту ни бога, ни его образ, — сказал он, — хотя и не терзаю себя ненужными мучениями. Мне просто нет дела до плотской жизни. Моя вера иная.

— Какая же? — задал Семён давно ожидаемый вопрос.

Однако проповедник не пустился в откровения, а спросил:

— Шамон, ты читал священные книги христиан?

— Да! — с вызовом ответил Семён.

— Значит, тебе известно, что господь израильтян ревнив.

— Это всем известно.

— Как может ревновать единственный бог? К кому он ревнует, если он един и сотоварищей и соперников ему нет?

— К ложным богам, несуществующим, но измысленным людской немощью.

Меджмун покачал плешивой головой:

— Сомнительное утверждение, к тому же оно показывает бога мелким завистником. Но я не стану его оспаривать, пусть будет по-твоему. Скажи, когда бог сотворил Адама и супругу его, что он велел и что заповедовал?

— Велел плодиться и размножаться, а заповедовал касаться древа, — ответил Семён, удивляясь странному разговору. Обычно проповедники с ходу начинали изрекать свои истины, не интересуясь знать, что думает собеседник. А этот — расспрашивает, хотя, судя по всему, читал священное писание и разбирается в нём получше Семёна.

— Но ведь люди плодятся через плотский грех…

— Это ныне, — терпеливо объяснил Семён, — а тогда они были наги и не понимали того. В те дни не было греха в плотской любви, как нет его для зверей, которые плодятся безгрешно.

— Ты хочешь сказать, что нарушение божьей заповеди сделало человека человеком, а прежде первородного греха он ничем не отличался от всякого скота? Кто же тогда истинный творец — бог или соблазнитель?

Семён озадаченно крякнул. Вопрос пришёлся в больное место.

— Кто знает, — произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, нежели к собеседнику, — возможно, было бы лучше, останься люди в первородной чистоте и бессмысленности. Во многом знании — многая скорби, я не раз испытал эту истину на собственной шкуре.

— А согласился бы ты поменяться со своими верблюдами — не судьбой, она и так не слишком разнится, а сущностью?

Семён вдумался в смысл сказанного, и его обдало жутью.

— Нет.

— Выходит, что смысл жизни всё-таки в знании, даже если оно несёт скорбь. Но тогда останется ли богом тот, кто заповедал касаться древа познания?

— Не кощунствуй, — устало сказал Семён. — Пути господни неисповедимы, не стоит и мудровать об этом.

— Ладно, я согласен. Но бог единый для христиан, иудеев и мусульман, он во всяком случае честен? Всегда ли он исполняет обещанное, карает порок и награждает верных?

— Да. Хотя порой это случается в будущей жизни.

— Возможно, я читал испорченные книги, — с сомнением произнёс Меджмун. — Если это так, то поправь меня там, где я ошибусь. Правда ли, что, изгнав из рая согрешивших, бог велел им питаться всяким произрастанием, а мясную пищу позволил лишь потомкам Ноя после потопа?

— Так.

— Верно ли, что старший сын Адама исполнил божье повеление и в поте лица пахал землю, в то время как его брат стал пастухом?

— Авель пас овец ради шерсти и молока, — сказал Семён, вспомнив рассказы отца Никанора. — Мяса он не ел.

— Пусть так. Но он зарезал первородных от приплода и принёс в жертву всесожжения. И жертва была принята. Значит, он и был первым убийцей, а вовсе не Каин, мирная жертва которого была отринута.

— Каин принёс богу овощичек, какие поплоше, с гнильцой, — повторил Семён слова священника, — да и те отдал со стеснённым сердцем. Кому будет угодна такая жертва?

— Насчёт стеснённого сердца в писании ничего не сказано, а что с гнильцой, это ты соврал. Что первым вызрело, то и принёс. Но обрати внимание на другое… Когда Каин убил своего удачливого брата, бог немедленно благословил его. С этой минуты всякий поднявший руку на Каина подлежал сугубому наказанию.

— Вряд ли это можно назвать благословением, — горько усмехнулся Семён. — Тяжко жить, если не можешь даже понести наказания за свой грех. Вспомни Агасфера.

— Я всегда помню о нём, — Меджмун наклонил голову, — и думаю, так ли велик грех вечного жида? Многие из совершивших куда большее нежатся в раю. Например — Иеремия.

— Я не знаю, кто это.

— Гест и Иеремия — разбойники, распятые вместе с Христом. Один из них, если верить словам сына божия, вошёл в рай первым из людей. А ведь вся его жизнь — сплошное злодейство. Каково тем, кого он замучил, смотреть на торжествующего убийцу из глубин ада? Ведь они умерли прежде, чем их коснулся свет христианства, и, значит, согласно твоему учению, горят в огне.

Семён молчал, подыскивая довод, но вместо того вспомнились вдруг бородатый Сеид и его хозяин — Мустафа Дуран. Сеид-баба́ был глуп, его жестокость была жестокостью зверя. Ласковый Мустафа был куда страшнее. А ведь окажись они на Голгофе во времена Христа, Мустафа, пожалуй, сумел бы вывернуться, вовремя напеть в Христовы уши и ныне пребывать среди праведников.

— Мне кажется, библия — книга злых людей. За что господь убил Эзру?

— Он немытыми руками коснулся ковчега, — быстро сказал Семён.

— Он не дал ему упасть, когда волы покачнули ковчег. Или ты считаешь, что было бы лучше, если ковчег завета валялся бы в дорожной грязи? За что была наказана жена праведного Лота?

— Она оглянулась, нарушив приказ.

— Вот уж великий грех — любопытство! Я думаю, всякая женщина повинна в нём. Почему же Авраам, торговавший своей женой, что во все века полагалось мерзостью, был благословлён рождением Исаака? А фараон, и без того обманутый бесчестным сводником, наказан вторично? Скажу так: нет грязи, которой не благословил твой бог, и нет такой жестокости, которой бы он не совершил. Все ли жители Содома были виновны? Неужели не было среди них невинных младенцев?

— Не было! — убеждённо заявил Семён. — У мужеложцев не бывает детей.

— Забавно! — усмехнулся проповедник. — Тогда этот город вымер бы сам собой, безо всякого пожара. А что, во времена потопа младенцев тоже не было? А дети Иова, убитые из пустой прихоти, их тебе не жалко? А племена и народы, населявшие землю обетованную, что сделал с ними Иисус Навин? Кстати, если земля обетованная принадлежит избранному народу, то что скажешь ты о нынешних временах, когда Палестина находится в руках магометан?

— Какая она обетованная… — горько выдохнул Семён. — Может, прежде была изобильной, а теперь — сушь да жара. Где в оны лета рай земной благоухал, там сегодня пустыня, и где кипела молоком и мёдом земля обетованная — ныне камень. Истинный рай — у нас на Руси. Видел бы ты Волгу — это река! А засечные боры у нас какие! А пашни!.. А сады!.. У моего отца яблонный сад вдесятеро против Гефсиманского сада. Смоквы, правда, не растут, зато сморода и берсень… сладкие…

— Верю, — неожиданно согласился Меджмун. — Даже в этой малости библия солгала.

— Не солгала! Прежде было так, а теперь — иначе, вот и всё.

— И всё же много невинной крови пролил бог. — Меджмун неожиданно наклонился, выбросив руку к коптилке, ловко схватил за опалённые крылышки зелёного богомола, прилетевшего на свет из внешней тьмы. Насекомое билось, разводя зазубренные лапки, но ничего не могло поделать. — Гляди, — Меджмун поднёс руку к свету, — вот самая богоугодная из малых тварей. Дни и ночи проводит она в молитве, даже когда пожирает своих жертв. Тебе никогда не приходилось наблюдать это существо? Это злой хищник, среди своих собратьев он, должно быть, пользуется славой людоеда. Но именно ему господь даровал милость молиться.

— Что ты хочешь сказать? — недовольно произнёс Семён. — Ругать гонимую веру много доблести не нужно. Но я давно заметил, что, красиво пороча других, ни один из проповедников не умеет сказать мудрого слова в защиту своей веры. Что можешь сказать ты, порочащий даже не церковь, а самого бога? Или ты считаешь, что прав тот, кто велел людям знать, даже вопреки воле создателя?

— А разве это не так?

— Да, это не так. Я бы не согласился стать верблюдом, но порой мне кажется, что если бы я с самого начала родился рабочим скотом, то был бы счастливей, чем сейчас. К тому же ты забываешь, что Ветхий Завет был открыт людям в древние времена, когда нравы были иными. Затем пришёл спаситель и дал Новый Завет, исполненный любви и прощения.

— О, конечно! — закивал Меджмун. — Новый Завет далеко не так кровав, как Ветхий. Евреев к тому времени слишком много били, и они возжелали мира. Но вспомни смоковницу…

— Какую?

— Ту, на которой Христос не нашёл плода. Невинное дерево было проклято и засохло. А ведь оно приносило урожай в прошлые годы и могло бы принести плоды на будущие.

— Дорого яичко во Христов день.

— То есть ты считаешь, что дерево злоумышленно оказалось пустым?.. Но это значит, что у него есть душа и воля. Не сочтут ли твои священники ересью подобные измышления? К тому же не могу припомнить, когда Христос приехал в Иерусалим?

— Вербное воскресенье, — сказал Семён по-русски.

— Этого я не понимаю. Но мне кажется, вошествие в Иерусалим состоялось не то в феврале, не то в марте. Каких плодов взыскалось сыну божию в это время?

— Господь говорил притчами… Под смоковницей следует понимать бесплодного человека.

— Прекрасно, Шамон-ата! Ты учёней улема. Значит, если некая женщина состарилась и стала бесплодна, её следует закидать камнями? А что скажут на это её дети?

— Да нет же! Бесплодный — значит жестокосердный!

— Но ведь прежде смоковница приносила урожай.

— Дважды подаёт тот, кто подаёт вовремя.

— Ты хочешь сказать, что угождать следует лишь тому, кто обладает властью проклинать? Мне кажется, твой хозяин, который всё-таки не убивает тебя до смерти, когда ты падаешь после трудного перехода, добрее твоего бога, велевшего невинному дереву засохнуть.

— Есть разница между деревом и человеком.

— А как же притча?.. Ведь под смоковницей следует понимать как раз человека, который не смог принести милостыни, поскольку в это время сам ничего не имел. А Христос любил получать милостыню. Недаром он никогда не имел дела с бедняками.

— Ложь! Всем ведомо, что Христос делил трапезу с мытарями и блудницами!

Меджмун тонко улыбнулся:

— Шамон-ата, покажи мне одного нищего сборщика налогов — и я уверую. Мытари и блудницы — люди презренные, но богатые. Это они делили трапезу с Христом, а не он с ними. Но ответь, почему господь бедняков ни разу не вошёл в дом золотаря или крючника, стаскивающего падаль в гнойные ямы? Ведь это тоже презренные люди. Может быть, оттого, что там его умастили бы не елеем, а чем-то иным?

Семён открыл рот, чтобы возразить, и промолчал, не найдя слова.

— Вот ты и умолк, — тихо произнёс Меджмун.

— Уйди, — отозвался Семён. — Я всего лишь бедняк с рабским обручем на шее, а прежде был безродным земледельцем. Но даже будь я учёнейшим из мужей, твой хозяин переспорил бы меня. Один мой знакомый частенько повторял, что дьявол — ловкий богослов. Ты убедил меня лишь в одном: грех оскорблять божий образ. — Семён широко улыбнулся проповеднику, выцарапал из бороды жирную вошь и со звонким щелчком раздавил её на ногте.

* * *

После беседы со лжеапостолом Семён круто переменился. Выкроив час времени и два дирхема денег, сходил в баню и, как говаривала матушка, отмылся добела, одна рожа стала красна. Вшей, гнездившихся в складках одежды, изничтожил на солнцепёке, простучав швы как следует плоским камнем. А старую абу, свалянную из колючей верблюжей шерсти, так и вовсе сжёг огнём вместе со всей нечистотой. Муса на такое самоуправство, конечно, разгневался и Семёна прибил, но делать нечего — разорился на покупку новой одежды, купив по дешёвке бурнус, который Семён таскал до самого последнего времени. На все хозяйские взрыки Семён постно отвечал:

— Господь человека по своему образу и подобию сотворил. Грешно божественный образ покаянием мучить. — А когда Муса привычно схватился за плётку, Семён с улыбкой прибавил: — Кто на человека руку поднял, тот образ бога оскорбил. Господень образ ударить — хуже, чем на Каабу плюнуть.

Разумеется, после такого колотушек на долю Семёна досталось втрое против обычного, но Семён чувствовал, что сумел зацепить хозяина за живое. Теперь уже трудно было сказать, кто кого хуже уязвляет — ничтожный раб или всесильный хозяин. Во всяком случае, Муса понял, что смирить строптивца ему не удастся, забить Семёна можно, а сломить — нет.

Конечно, когда с одной стороны тихое слово, а с другой — намозоленный кулак, то побеждает слово вплоть до той минуты, когда, признав поражение, кулак начинает бить насмерть. Семён чувствовал, что кровавая развязка приближается. Ни за какие деньги Муса не согласился бы продать ненавистного раба, но от убийства его удерживала уже не жадность, а лишь нежелание признавать себя проигравшим. Мавла Ибрагим был при них как бы третейским судьёй.

Так они и ходили втроём от Дамаска до Нанкина, от Ургенча до самого моря, за которым лежит царственная Ланка. Ненадолго приезжали в Ыспагань, где у Мусы был свой дом. Был ли Муса женат, имел ли детей — Семён не знал и не интересовался знать. Однако дома купец чувствовал себя неуютно и, не прожив и месяца, срывался в новый поход, словно всю Персию хотел перевозить арабам, а Аравию в Гюлистан. Менялись другие погонщики, слуги и охрана, мелькали попутчики и конкуренты, а злой хозяин, непокорный слуга и болтливый абиссинец шли рядом, связанные общей судьбой, записанной в книге, которую господь начертал прежде всех век.

Казалось, так будет вечно, и лишь Муса и Семён знали, что силы у обоих на исходе и скоро прольётся кровь.

* * *

— Шабаш! — хрипло крикнул Муса. — Аллах не любит торопливых. Место хорошее, ночевать будем здесь.

«Рано что-то Муса остановиться решил…» — мельком подумал Семён, но перечить, разумеется, не стал. Ему какое дело, сколько акче пройдёт сегодня обоз? Со вчерашнего вечера Семён здесь как бы и не живёт. Так ли, сяк ли, но вскоре судьба будет решена, и сколько отшагают за это время верблюды, сказаться на ней никак не сможет.

— Верблюдов развьючивайте, шайтанское отродье! — привычно блекотал Муса. — Сами успеете наотдыхаться, прах вас раздери! Шамон, паршивец, будь проклят тот ифрит, с которым согрешила твоя мать, чтобы произвести тебя на свет! Пошевеливайся!..

Семён слушал вполуха, негромко улыбаясь собственным мыслям. Проклятия Мусы больше не имеют к нему никакого касательства. Чем бы ни завершилось дело, Муса ему отныне не хозяин.

Однако к верблюдам Семён пошёл беспрекословно: зачем безвинную тварь мучить? Пусть отдохнёт сколько ни есть. Место для стоянки Муса выбрал песчаное, но песок плотный, произвесткованный, и если поискать, то кое-где найдётся колючка — пожевать усталым животным.

Освободить верблюдов от ноши Семён не успел. Сзади путь слышно шелохнул песок под спешащей ногой, и двое дюжих караванщиков насели на не ожидающего такого поворота Семёна. Семён рванулся было, но погонщики уже заломили ему руки за спину, а набежавший Муса ударил по затылку рукоятью садрии, так что песок поплыл перед помрачённым взором.

— Ишь, тварь, разулыбался… Я тебя отучу улыбаться, — бормотал Муса, споро связывая руки Семёну. — Свободой запахло, да? Рано запахло, сначала неволи понюхай, червь гнойный! Яму, яму давайте! — крикнул он стоящим поодаль сотоварищам.

В четверть часа с помощью ножей и ладоней в плотном песке была выкопана глубокая, в рост человека, яма. Всё это время Семён связанный валялся неподалёку, стараясь высвободить руки и дотянуться к недоступной сабле. В первую секунду, когда на него набросились, он решил, что зловредный Муса проведал о спрятанном оружии, но теперь видел, что дело в другом, и гадал, как выкрутиться из скверного оборота.

Торжествующий Муса, утирая рукавом сухой, в разводах соли лоб, подошёл к связанному рабу, пнул сапогом под рёбра.

— Ну что, шакалий выкидыш, не выгорело дельце? Меня не обжулишь, я таких, как ты, до самых печёнок вижу.

— За что?.. — униженно бормотал Семён. — Ни сном ни духом ни в чём не виновен…

— Великий Аллах, что он говорит? Не виновен?! Да ты и сейчас готов мне глотку перервать, а ежели тебя развязать, так ты на меня с голыми руками прыгнешь!

С этим Семён никак не мог согласиться. Зачем прыгать с голыми руками, когда сабля есть?

— Уж я-то в таких вещах понимаю, — продолжал кипятиться Муса, выговариваясь перед окружающими и самим собой. — Стоит раз на его морду шакалью взглянуть, всё ясно становится. Едет, как на свадьбу, только что песен не орёт… Ясно, что подлость задумал против хозяина: воду скрасть решил или ещё что похуже.

— Об Аль-Биркере я думал, — честно сказал Семён. — Вечера ждал.

— Верю… — протянул Муса. — Что ж, это дело хорошее. Я тоже вечера подожду, да и ты дождёшься, если будет на то милость Аллаха. Вот для того мы тебя и взяли, чтобы ты от нас не сбежал в одиночку Аль-Биркера звать. Побудь с нами и на вечернем намазе молись как следует, а то как бы сегодняшний вечер не стал тебе последним. Мучительно умирать будешь и долго.

— Не могу я молиться лёжа, связанным…

— Ничего, мы тебя развяжем, — ласково пообещал Муса, — и на ноги тоже поставим. Эй, бездельники, ставьте его на гяурскую молитву!

Кривоногий Шараф, курд родом и бандит по призванию, служивший некогда банщиком в Анкире и примкнувший к Мусе, чтобы не отвечать перед властями за свои прегрешения, коротко хохотнув, ухватил Семёна за плечи, рывком поставил стоймя и поволок к свежеотрытой могиле. Семён отчаянно извивался, но, связанный бечевой из пальмовых волокон, ничего не мог поделать.

— Тише, тише, Шамон! — увещевал мавла Ибрагим, удерживая брыкающегося Семёна за ноги. — Мы старались, копали, а ты песок осыпаешь. Нехорошо.

Семёна упихали в яму, Муса самолично принялся ногами сваливать вниз песок, и через полминуты на поверхности торчала одна только голова и конец длинной верёвки, которой был связан Семён. Муса наклонился, потянул бечеву, чтобы хитро завязанный узел распустился сам собой. Покраснев от натуги, вытащил всю верёвку из-под земли, принялся неспешно скатывать.

— Я честен перед Аллахом, — благосклонно сказал Муса. — Я обещал тебя развязать — и развязал. Ты свободен, Шамон.

Песок плотно облегал тело, не позволяя шевельнуть единым пальцем. Никакие путы и оковы не способны связать пленника столь надёжно. Будь ты равен мощью хоть непобедимому Фингалу — землю пополам не разорвёшь. Семён дёрнулся пару раз и затих, сберегая силы.

Ибрагим подошёл ближе, присел на корточки, заглядывая в лицо. Семён хотел отвернуться, но куда там… такое только змей, из одной шеи состоящий, и сумел бы.

— Ты не беспокойся, — радостно улыбнулся мавла, — Муса тебя больше пальцем не тронет. Тебя сейчас мучить — только конец торопить. До вечера подождём, а если окажется, что ты нам солгал, то Муса тебя всё равно не тронет. Останешься тут, а завтра на солнце потихоньку сгоришь. Пустынные дэвы выпьют твою душу и отпустят наши. Это я Мусе посоветовал так поступить, а мне отец рассказывал. В Эритрее дикие кочевники, если в беде окажутся, одного из рабов приносят в жертву, но не убивают, а закапывают в песок и уходят. Всё равно ведь, если Аль-Биркер не придёт, воды на всех не хватит, и значит, Муса будет тебя казнить. А теперь и грех на хозяина не ляжет, и духи пустыни будут к нам благосклонны.

— Пёс ты, — выговорил Семён, с трудом набрав воздуха в сдавленную грудь.

— Пускай пёс, — согласился Ибрагим. — Но я ведь хочу как лучше. Ты сейчас не умирай, потерпи до вечера. Может, ещё выкрутишься.

Ибрагим поправил Семёну сбившуюся куфию, заново перевязал игль. Отвратно на душе было от такой заботы, а куда деваться? Даже в руку Ибрагимке не вцепишься, зубов недостаёт.

— Ибрагим! — рявкнул сверху голос Мусы. — Я тебе покажу — лясы точить! Сейчас рядом вкопаю, и беседуй до самого предсказанного дня. Кто верблюдов будет стреножить? Видишь же, этой падали больше нет.

— Я за тебя страдаю, а ты хоть бы спасибо сказал, — посетовал мавла и, поднявшись, побежал собирать не успевших разбрестись верблюдов.

Горячий песок жёг щеку, солнце, ещё по-дневному высокое, пекло голову. Казалось бы, и не в такую жару на солнцепёке бывать приходилось, а тут как сковало члены песком, жара немедля вползла под череп, застучала в висках, холодной горечью отдалась из самого нутра. Качнулась перед глазами пустыня, слепя солнечными блестками, и одно желание осталось в душе — освободиться от давящего плена, не медля ни единого мига. Размять ноги, опахнуть тело сухим жарким ветром, и сразу полегчает, смолкнет набат, бьющий в виски, пропадёт страшная телесная истома, вызванная беззащитностью замурованного тела. Нет горше муки, чем не мочь пошевелиться. Хоть бы пальцы сжать в кулаки или на вершок согнуть упакованные песком ноги… так нет, только и можно, что морщить брови, разевать в немой муке рот и сипеть чуть слышно, ибо всякий голос раздавлен немилосердной хваткой мёртвой земли.

Семён помнил, что Муса где-то неподалёку, любуется на дело своих рук, радостно созерцает мучительные гримасы, но ничего не мог поделать с собой, губы непослушно плясали, голова качалась, окунаясь бородой в песок. Дрожали щёки, и глаза сами собой подмигивали, словно у припадочного. А ещё, говорят, отрубленная голова так же подмигивает и гримасничает, глядя на своё отдельно лежащее тело.

Семён не выдержал, застонал из последних сил. Господи, когда же конец-то будет? Лучше бы сразу умереть. Ясно же, что не придёт Дарья́-баба́, а ежели и явится, то вечером. Только наступит ли вечер?.. Солнце вон где, впаялось в пустое небо, выжигает иссохшие глаза и не думает клониться к закату.

Да пустите же!.. Ну хоть одну руку, на единый волос свободы! Мучители, креста на вас нет!..

Дурак он, дурак… Свободы взыскал, раскатал губу… а Муса всё видит. Порубил бы его, пока лицом к лицу стояли, сейчас не столь обидно помирать было… А так — жил рабом и подох рабом. Молись, раб, за упокой своей иссохшей душонки.

Семён уже не слишком понимал, что с ним творится. Пытался молитву читать — слова забыл. Только и помнил, как Мартынка, на колу мучась, матушку звал. «Лют, тиль мин клаг…»

Боли нет, а мука запредельная. Уж лучше бы бил его Муса сейчас смертным боем, всё стало бы легче. В кровавой пытке мысли нет, боль отвлекает, разрешает сомлеть и забыться. Когда палач немилосердный терзает тело, твёрдый разум вкупе с неуклонной верой позволяет с божией помощью вытерпеть небывалую муку, о чём ведомо всякому, читавшему жития. А как быть, ежели в разуме самое страдание заключено? Тут уже неведомо, на что уповать приходится. Голову ломит, мир плывёт, смутные мысли плавятся в голове, а чудится: доведёшь до конца мудрое размышление — кончится тягота. Надо только слово заветное сказать как следует, молитву прочесть во спасение… какая тут, к шайтану, молитва… тяжесть стучит молотом, ломит над глазами… Сил не осталось, и душа истёрта хуже конопляного семени в маслобойке. Доколе, господи, будешь забывать меня? Помилуй меня, господи, понеже в смерти нет памятования о тебе, ведь вспоминают только обладающие разумом… Господи, как умножились враги мои, их лица покрыты точно кусками мрачной ночи, они смотрят и делают из меня зрелище. На тебя, боже, уповаю, ибо поистине милость Аллаха близка от добродеющих…

Тошно было, смутно в очах, обращённых к чёрному солнцу, и Семён уже не помнил, кого просит, о чём. Милостив Аллах, милостив Христос, и Рам индусский, и калмыцкий Бут — все добры своим угодникам, а для бесталанного Семёна у них только аспид жалящий да червь гнойный. Подыхай, сучий потрох! Дома даже таракану щепку на гроб дарят, а тебе и так сойдёт.

Знал Муса, когда брать его: кабы в полдень, так уже умер бы Семён и ничего худого не знал, а сейчас намучается всласть, а в случае чего — живой под рукой будет. Но видно, не бывать такому случаю, надежда умерла раньше Семёна.

Тьма в глазах, в ушах стукотня, бряцание, треск: кимвалы, цимбалы, бубны, барабанный рокот — всё воедино сливается, унося душу; и жары больше нет — из поддыха холод ширится, мертвя тело. Ныне отпущаеши раба твоего…

И всё же что-то заставило Семёна вздрогнуть и разлепить полуослепшие глаза. Сквозь сухую резь он различил знакомую старческую фигуру. Пришёл Дарья́-баба́… абы не поздно…

Муса, согнувшись и беззвучно призывая Аллаха, взялся за ручку, свитую из тонкого прутка, бережно перелил воду в заранее подготовленный бурдюк. Старик стоял, переводя ищущий взгляд с одного человека на другого.

«Меня ищет…» — с трудом подумал Семён и, не имея сил крикнуть, натужно захрипел, раздирая горло.

Взгляд старика метнулся на звук, глаза испуганно расширились. И то диво — человека нет, на земле одна голова стоит, словно в сказке про Еруслана Лазаревича.

Муса тем временем управился с водой, поставил вёдра у ног водоноши, достал кошель. Семён безнадёжно ждал. Зазвенело в кадушке серебро, но старик резким движением перевернул ведро, так что монеты вывалились в песок, и пальцем указал на Семёна. Единым духом четыре пары сильных рук вырвали Семёна из песчаного плена и кинули к ногам Дарья́-бабы́. Старик нагнулся, помогая пленнику подняться, и Семён удивился: до чего маленькая, не по-крестьянски узкая ладонь у избавителя.

— Идём, — сказал старик, — поможешь мне зачуток.

Он крепко обхватил Семёнову руку и пошёл, казалось бы, просто в пустыню, но на втором шаге мир закачался, завертелись чёрные круги, нестерпимо сияющие чёрным светом, канули в никуда пески, в лицо пахнуло сырым холодом, и Семён увидал перед собой колодезь.

Потемнелые брёвна сруба, ошкуренная и сильно изношенная колода ворота, вокруг которой обвилась мелкозвончатая цепь, двускатный навес, чтобы не падало сверху что ни попадя, не лил в колодезь дождь, и снег зря не сыпал…

Господи Исусе! Это надо же такое вспомнить?! Снег! Да какой он есть, снег-то? А тут потянуло мозглой сыростью — и вспомнилось всё, как не забывалось.

Ладный колодезь, добрый. В деревне у рачительного хозяина такой при огороде выкопан, чтобы не плестись через всё село с коромыслом. На востоке такого не сыскать. У них если и обустроят биркет, так бутовым камнем выложат, а чаще просто оставят, как Аллаху было угодно создать, будто не источник здесь, а простая лужа, которую вольна баламутить копытом всякая животная тварь.

— Крути, — сказал старик, указав на ворот.

Семён послушно бросился к срубу, цепь побежала в темноту, потом пошла наверх, туго натянутая. Левой рукой перехватил поднятую бадью, полно налил стариковы достканы. Скрипнули тальниковые ручки, старик сделал шаг и исчез разом, как не бывало его туточки.

«Неужто сейчас перед Мусой стоит? — смутно подумал Семён, продолжая крутить неподатливый ворот. — Как бы Муса ему какого дурна не сделал».

Полная бадья второй раз поднялась на свет. Старика не было. Вода, даже на вид холодная, неудержимо притягивала взгляд. Всё вокруг было пропитано одуряющим запахом воды. Кто не верит, что вода может пахнуть, пусть пройдёт преисподней пустыней и вдруг мигом окажется у самых вод. Там он узнает, как сладко пахнет чистая вода.

Семён наклонил бадью и припал губами к мокрым плашкам. Ледяная, до невозможности холодная влага опалила ссохшееся нутро; сердце больно сжалось, свет перед очами померк. Семён грузно осел, едва не опрокинув на себя бадью.

«Нельзя у Дарья́-бабы́ воду пить… — мелькнула прощальная мысль. — Поделом вору и мука».

Взвихрилось туманное пятно, явило вернувшегося старика. Увидав Семёна, лежащего и хлопающего ртом, наподобие язя, попавшего на уду, старик оставил вёдрышки и склонился над Семёном:

— Ахти, беда-то какая! Жилу сорвал?

— Прости, государь, — через силу прошептал Семён. — Мой грех. С колодца твоего воды испил.

— Где ж тут грех? — удивился старик. — На то она и вода, чтобы пить.

Он наклонился к Семёну, намочил ладошку, провёл по пылающему лбу.

— Э-э!.. да тебя никак удар хватил! Кто ж так сразу на питьё наваливается? Сердце лопнуть могло. Ну ничего, милок, уберегли святые угодники. Полежи чуток, очухайся.

Старик перелил воду и канул в смутном вихре.

Семён поднялся, спустил бадью в колодезный провал, с натугой поволок наверх. Водило Семёна как пьяного, с души воротило, в глотке горчил рвотный привкус, но Семён продолжал налегать на выглаженную временем ручку колоды. То не просто работа — за себя отрабатываю, за спасение своё. Дурнота помучает да пройдёт, а вот святому старцу на работе ломаться невместно.

Возник отшельник с вёдрами, крякнул недовольно при виде трудящего Семёна, но выговаривать не стал, перелил четвёртую порцию воды и вновь неведомым образом растворился. Семён крутил ворот. Он поднял ещё четыре бадьи, пока старик, вернувшись в очередной раз, не сказал:

— Всё, шабашим на сегодня. Там у твоего приятеля мешки кончились.

Старик присел на бревенчатую приступку у колодца, снял шапчонку, устало обмахнулся.

— Вот ведь народ исхитряется, — сказал он, — воду в мешках возит. Расскажешь кому — на смех подымут. Ну да ничего, главное, дружки твои теперь не пропадут.

— Какие они дружки… — проворчал Семён.

— А что так, обижали тебя бусурманы? — спросил старик.

— Да уж не жаловали. Моя бы воля, я бы им не воды, а смолы горючей влил.

— Что ж так сурово?

Семён хотел пожалиться, да промолчал. Не любит Аллах разглашения о зле в слове.

Старик помолчал, верно, ожидая рассказа, потом проговорил:

— То-то я смотрю: они тебя в землю прикопали. Это у них что же — вроде как у нас колодки?

— Скорей уж дыба, — поправил Семён, — и длинник без пощады. Персы народ безжалостный.

— А я всех жалею, — сказал старик, — и правых, и виноватых. Не мне их судить, пусть господь судит.

Он поднялся:

— Однако что тут сидеть? Свежо становится. Пошли к дому. Водицу только перельём — себе ведь тоже надо, а то стряпать не из чего будет. Хозяйки у меня нет.

Семён послушно встал, хоть и не знал, куда идти. Стоит колодезь, пятачок травы под ногами, огрызок тропинки, а дальше нет ничего. Ни тьма не разливается, ни туман не клубится, не громоздится каменной стены, не алчет пропасть бездонная, а прямо-таки совсем ничего нет. И всё же Семён не боялся. Старик уходил в это ничто, исчезал и являлся вновь. Он привёл сюда Семёна, он и выведет. А то зачем было приводить?

Семён ждал, что старик опять ухватит его за руку, но тот просто побрёл вниз, и на третьем шаге безо всяких чудес перед ними открылась мирная вечерняя даль.

Они очутились на вершине холма, и колодезь, простой и доступный всякому, находился тут же, саженях в двух. Неясно было, отчего это только что Семён зги не видал. Сейчас видно было далеко и просторно. Внизу текла река, закатное солнце пускало по течению кумачовую полоску. Большая река, привольная. Куда до неё Ефрату с Йорданом. Вот Волга — та побольше будет, но Волга вперёд катит неудержимо, а эта не торопясь кладёт извивы, гуляет привольно, крутит, словно малая речушка, стараясь поймать устьем собственный исток.

И на всём неоглядном просторе ни единого человеческого жилья — сплошной лес зеленеет вблизи, грозовой синью темнеет в далях. Заповедные чащобы, пустынь христианская.

— Батюшка, — робко позвал Семён, — что здесь за места?

— Река Сухона, — ответил чудотворец, поспешая по тропке вниз, где у малого ручейка обнаружился похилившийся домик, — а места — известно какие: лесные у нас места. И до Вологды далеко, и до Костромы далеко. А до Тулы твоей и вовсе даль несказуемая.

— Свои, значица, края, — выдохнул Семён. — Русские.

* * *

Старик назвался дедом Богданом. Дом его, старый и неухоженный, ничем особо не отличался от всякого иного бобыльского жилья. Сор на полу, немытые миски и корчаги как попало распиханы по лавкам и полкам, на шестке — махотка со вчерашними недоеденными щами, на печи — протёртая до лысин овчина и ветхий тулуп: старость любит спать в тепле. Образа в красном углу простые, без окладов, до того закопчённые, что и ликов различить неможно.

И ничто не указует, какой человек обитается среди ветшалых стен. Так, старичок, небога. На него дунь, он и рассыпется. А на деле — божий угодник.

Семён торопливо схватился за работу, размышляя, отпустит его старик домой или оставит при себе. Да и просто прогневать отшельника страшно: осерчает, кинет обратно в Аравию на заклание Мусе, что тогда?

— Ишь ты какой шустрый, — сказал дед Богдан, — кружишь, как муха под потолком. Погоди, не мелькай, сейчас печку растоплю, будем щи хлебать.

Старик нагнулся к холодному челу печки, застучал кресалом. Семён кинулся за поленьями, сложенными под поветью.

На улице по-северному медленно темнело. Под вечер и впрямь стало свежо, но верблюжий бурнус, спасающий от немилосердной жары, берёг и от холода. Семён перекрестился, привычно повернувшись к востоку. Слава те, господи, кажется, добрый человек Аль-Биркер. Хоть бы отпустил с миром. Век бога молить буду.

Семён набрал полешков потоньше и поспешил в избу.

Щи у отшельника оказались с убоиной. Густые щи, жирные. Вместо капусты — какая же капуста летом, не завязалась ещё — накрошено всякой зелени: крапивы, щавелю, свекольной ботвы, что дёргают, когда рядки редят. А и без капусты добро выходит, ежели с мясом.

Хлебали из одной миски, как на Руси принято. Семён ел осторожно, стараясь не зацепить лишний кусок, не задеть старца по ложке. А потом, когда уже со дна таскали накрошенную солонину, стукнула Семёну в голову непрошеная мысль, и застыл Семён, не донеся ложки до рта.

— Государь, — произнёс он испуганно, — может, я времени счёт потерял?.. Сейчас поди Петровки в самом разгаре.

Старик облизал ложку, положил её аккуратно на стол, перекрестился на чёрные образа.

— Может, и так, — спокойно сказал он. — Я тут в глуши тоже всякую память потерял. Но пока господь грехам терпит. — Дед Богдан усмехнулся и добавил: — Отец Агафангел, священник хворостинский, меня анафемствовать хотел, так его протоиерей за самоуправство смирял. А заодно и мне досталось: две недели на монастырском подворье в желе́зах сидел.

Этого обыденного разговора Семён восприять не мог.

— Как же это, милостивец? — прошептал он. — Тебя в желéза?! Ты же святой человек, по всему востоку о тебе слава идёт!

— А мне и невдомёк! — весело воскликнул старик. — Ну-ка, расскажи.

Внимательно выслушал сбивчивый рассказ Семёна, усмехнулся странно, сказал:

— Ишь ты, как оно… А я-то гадаю, куда меня бес носит… Святым, значит, чтут?.. Лестно. А дома — нечестивцем слыву, колдуном проклятым. Ну-ка, повтори, как они меня величают?

— Дарья́-бабá.

— Тоже любопытно. Я себя всю жизнь мужиком почитал, а на поверку бабкой Дарьей оказался.

— Не Дáрьей, а Дарьёй. Дарья́-бабá значит — водяной старик по-персидски. У них половина слов этак-то перевёрнуты.

— По мне — хоть горшком назови, только в печку не ставь. Да́рья так Да́рья.

Он помолчал минуту и снова повторил про себя:

— Святой, божий любимец… Не-ет. Святые подвиг молитвенный вершат, а у меня на образах паутина. Я человек грешный. Места тут, верно, предивные, а я среди них как прыщ на носу торчу. Поди на страшном суде все мои окаянства скажутся, увидишь, каков святой.

— Господине, — возразил Семён, — не клепли на себя. Сам твои чудеса видел. Если не бог, то кто?

— Не знаю. — Старик был совершенно спокоен, как не о себе рассказывал. — Я своей доли не просил и не искал. Само вышло. Жить стало негде — вот я и поселился здесь. А про заимку мою давно слава дурная идёт: мол, черти тут водятся в омутках. Так я чертей не боюсь: пришёл и стал жить. Никто меня не тронул, никаких чертей не видать. И остальное — тоже само. Душа у меня мягкая, всех жалею. Колодезь вон на пригорке вырыт, никто к нему ходить не станет — далеко. Ему, поди, обидно. Вот я и пошёл. Намаешься, пока бадью вытащишь, зато вода вкуснющая — страсть! Так я в привычку взял: туда ходить. Сначала всё ласкался мыслью, как прежний хозяин, кто колодезь копал, радуется, что недаром труждался. А раз, я тогда болезнью залежал, и совсем недужно стало бадью тащить, пришла в голову мыслишка шальная. Есть, думаю, в мире такие края, где по божьему гневу пить нечего, а я тут в водах как в сору роюсь. И так я о тех горемыках затужил, что услышал господь мою молитву и открыл путь. А может, и не господь — отец Агафангел говорил, что меня адский князь водит. Но я тому не верю: никто не может двум господам работать, а я воду ношу с именем Христовым. А что к бусурманам попадаю, так их тоже господь сотворил. А коли не так — пусть на мне Сатана на том свете и дальше воду возить станет. Верно я говорю?

— Не знаю, кто их сотворил, — хмуро ответствовал Семён. — Я там всякой неправды насмотрелся досыта.

— Этого добра и тут хватает. Зато там мне денег сыплют. Много. Сам посуди — алтын за ведро, шутка сказать.

— Какое — много… В пустыне за ведро воды можно и золотой мискаль отвалить.

— А можно ли взять? — спросил дед. — Совесть допустит?

— Это верно, — согласился Семён, — но Мусе я бы ничего не дал, разве что в аду головешек. Волк он душепагубный, зверь человекоядный.

— Тебе лучше знать, а я так думаю: господь ему судья. Что по мне, так я бы и грешнику в смоляном котле воды испить поднёс.

— Значит, душа не зачерствела.

— Да уж, мягкосерд. Но на печке место не уступлю. Устраивайся на лавке. А завтра решим, что с тобой делать.

* * *

С утра занялись хозяйством. Семён отшоркал полы, набело, с дрествой. Воду таскал с ближнего родника: к колодцу ходить было боязно. Дед Богдан ковырялся в огороде, починял что-то. Потом убрёл на реку — проверять поставленные накануне мрежки и морды. Животов у старика не оказалось никаких, огородишко маленький, до ползимы овощей не хватит, пашни и покоса и в заводе не было. При такой смете деду по миру ходить впору или в батраках холопствовать, а он щи с убоиной ест. И в кладовушке круп всяких довольно: и пшённых, и ячневых, и даже гречки, что в северных землях вовсе не родится. А на дворе июль, в такую пору даже богатеи сусеки подчищают.

Сперва Семёну было невдомёк, но, поразмыслив, понял, откуда такое пространное житие. И сомнение взяло: так ли прост дед Богдан?

За обедом Семён, как бы между прочим, спросил:

— А ежели придёшь по чужой молитве, а у бусурмана нет серебра и платить нечем, что тогда?

— Тогда за так воды наливаю, — ответил старик спокойно. — Что ж я, без понятия? Убогие люди везде есть, и жить им тоже надо. Считай, через два раза на третий от колодца пустой воротаюсь. А бывает, что и просто схожу, воды достану, а нигде не побываю. Это как богу угодно. Ещё вот однажды человека в песку встретил, так у него ни мешков, ни чего иного под воду не было. Как есть голый шёл. Пришлось ему вёдра оставить. Как уж он с ними в степи возжался — не ведаю, но думаю, что не бросил. Хорошо, у меня другая пара вёдер была. А иной раз семью встретил, в кибитке. Так там хозяйка серьги сняла и в ведро по серёжке положила. Я не хотел, но она ни в какую обратно не взяла. С тех пор есть у меня серёжки с яхонтками. Был бы помоложе — знал бы, куда их деть, а так — лежат без дела.

Старик помолчал раздумчиво и заговорил уже о другом:

— Так-то посмотреть, я и впрямь богатый человек, ни в чём себе не отказываю, всякую мелочь деньгами покупаю. А куда оно, богатство-то? Я тут один сижу, как бирюк. Раньше хоть старушка из деревни прихаживала, бельё мыть, дом в порядок привести. Убогая она, а всё словом перекинешься — и дышать легче. Так и ту попище хворостинский запугал — теперь не ходит.

— Одному всегда неладно, — признался Семён. — По себе знаю. В неволе вроде и людей рядом много, а все чужие. Хуже, чем один.

— Во-во… Понимаешь… — Старик поглядел пристально и тихо сказал: — Остался бы ты тут со мной. Вместе бы людей поили. А то невмоготу одному. Я ведь на деле не святой, скорбное пустынное житие не по мне. Моченьки нет.

«Не отпустит!» — пала безысходная мысль.

Семён сполз с лавки, стукнулся лбом о свежевымытые плахи пола:

— Батюшка, милостивец! Христом-богом прошу: не держи! Душа по дому плачет. Семья у меня под Тулой осталась. Дозволь родителев посмотреть, с братом повидаться. Жена тоже… Пожалуй, государь, заставь бога молить, отпусти!..

Дед Богдан вскочил, захлопотал вокруг Семёна:

— Да кто ж тебя держит, чудной человек? Я так попросил, спроста, а коли не лежит сердце, я неволить не стану. Хоть завтра с утра иди.

Семён бесперечь кланялся, словно китайский болванчик, какого довелось видеть в Кашгаре. Слов не было.

Дед Богдан, видно, тоже прочувствовался и сказал, чтобы скрыть смущение:

— А сегодня-то поможешь мне воду таскать, ежели придётся?

Семён с готовностью вскочил:

— Конечно сделаю! Ты только объясни как — я всю Сухону перетаскаю!

— Ишь как распалился! — усмехнулся дед. — Сухону побереги, жалко, чать. А как я это делаю — самому дивно. Иду — и вот уже там. Потом обратно поворачиваю — и уже тут. Дело неведомое, дорогу нахожу, словно собака носом. Иду к людям: глядь — вокруг степь. Иду домой — а дом уже рядом. Божий промысел, должно полагать. Всемогущему не трудно.

— А не страшно? — оторопело спросил Семён.

— Вот и я о том, — улыбка потонула в клочковатой стариковской бороде, — мне-то, старому, в привычку, а свежему человеку, поди, боязно. А мы с тобой вот как сделаем: ты будешь ворот крутить, а я с вёдрами похожу. Так ладно будет?

— Ладно…

— Вот ближе к вечеру и сходим, раньше не надо, дело молитвенное, не суетное. А завтра с утречка пойдёшь в свою Тулу.

Когда солнце начало клониться к еловым вершинам, дед Богдан взял вёдра и пошёл на гору к колодцу. Семён был готов задолго до того. Помылся у ручья, расчесал гребешком волосы, старательно помолился перед образами. Потом бездельно сидел, томился, как невеста перед венцом. Оно и понятно: дело небывалое. Так просто идти негодно, и как готовиться — неясно. Словом, мука мученическая, будто казни ждёшь. А дед Богдан до последнего рукодельничал, лапоть подковыривал да мурлыкал под нос песню: «А в ту пору Рязань слободой слыла…» Ему-то что — не привыкать. Хотя, кажись, и он волнуется: зачем иначе с лаптем возиться? По его доходам можно и козловые сапожки таскать. Впрочем, чужая душа — потёмки. Может, просто жалко деду денег на сапоги, жадность придушила. А кто осудит? Дед, по всему видать, жизнь в скудости провёл, вот и бережёт среди богатства старые лапотки. Кто нового не видал, тот и ношеному рад. А ещё может статься, что в тех лаптях вся сила, без них не пройти по волшебной дорожке. Не тебе знать, Сёмка, помалкивай, жди знака. А как кивнёт дед — вставай и иди, куда хозяин велит.

К колодцу Семён подходил затая дыхание и с молитвой на дрожащих губах. Думал ли, что так-то страшно по воду ходить?

Ни бадью, ни цепь дед Богдан не прятал, оставались при колодце. И когда Семён ухватился за ручку ворота, всякая боязнь пропала, тем паче что на этот раз лесная даль никуда не делась, Семён по-прежнему видел себя на холме. Оставалась работа, а это вещь знакомая. Семён духом выдернул первую бадью, наполнил вёдра. Старик подхватил их и разом, едва шагнув, скрылся. И через минуту явился снова — Семён едва успел вторую бадью вытащить.

— Будет дело, — произнёс он. — Там народу сотни две, и все на коленках. Видать, не только вас метель песчаная задела. Одному мне и не справиться бы. Крути веселей!

Семён ухватился за ворот.

Казалось бы, много ли делов — бадейку воды вытащить? А ежели дюжину? А две? Да ещё если время торопит, и дед Богдан поспешает, словно мальчишка, подгоняя помощника: «Живей, засоня!» Тут бояться некогда, успевай поворачиваться. Только станет бадья на бревенчатый край, приходит пора воду переливать. Кучка мокрого серебра росла на приступке, и Семён опять засомневался: для людей бегает старик или для денег?

— Притомился?.. — Дед Богдан сотворился из воздуха, горячая сухость подула ему вслед, напомнив о далёких пустынях.

— Не-е! В самый раз!

Новые монетки звякнули в общую кучу.

— А то давай ты с вёдрами сходи, а я покручу покамест.

— Я лучше тут…

— Давай, давай, не увиливай! Взялся, так всю науку должен превзойти. Назвался груздём — полезай в кузовок.

Семён покорно нагнулся за вёдрами, слабея ногами, сделал шаг, другой… Ничто вокруг не менялось. Приминалась под ногами трава, синел вдали лес, остывающий воздух сладко па́хнул клеверами — всё было здешнее, ничто не напоминало о чужедальних местах.

— Не вышло, — огорчённо произнёс дед Богдан. — А я надеялся, раз ты сам оттуда, то сможешь помощником стать. У меня-то уже сила не берёт…

— Я крутить буду! — виновато произнёс Семён. — Сколько надо, столько и буду.

— Кру-ути!.. — Дед подхватил вёдра и исчез.

Семён, обрадованный, что не пришлось вновь ввязываться в колдовство, с готовностью ухватился за ворот, и лишь потом понял, что неловко посулил старику остаться при нём и вечно тягать из колодца воду.

Страшна судьба Аль-Биркера: быть в рабах у собственной судьбы потяжелее, чем таскать ошейник. А слово не воробей, и никто за язык не тянул.

Семён не помнил, как и сколько воды вытащил он из тёмной глуби колодца. В душе было черней и бездонней.

А потом дед Богдан глянул на небо, произнёс: «Кажись, всё на сегодня…» — и кинул в кучу две последние монетки.

«Рублёв пять будет, не меньше», — отвлечённо подумал Семён.

Туда шёл как на праздник, обратно — как с похорон.

Повечеряли на сей раз без скоромного. Семён отварил пойманного дедом леща и прямо в ушицу всыпал ячной крупы. Каша получилась наваристая — и по постному времени. За едой дед Богдан принялся рассказывать о своём бытье; верно, и в самом деле невмоготу ему было жить молчальником.

— Такое случается порой: встречу целую орду — и что дальше? Куда я им со своими ушатами? Но всё одно — благодарят, деньги кладут. Слов не понять, но видно, что благодарят. А за что благодарить-то? Бадейкой воды народ не напоишь, это один Христос умел. Пойдёшь снова к колодезю, два-три раза воды добудешь, а там и вход закроется. Вот сегодня мы славно сотворили: жаль, завтра тебе уходить.

Семён чуть кашей не поперхнулся от радости: не поневолил старец на слове, отпускает добром. Видно, и впрямь — святой человек перед господом.

Перед сном Семён стал на молитву. Икон святых давно не видал, так оно и в охотку. Дед Богдан помешкал чуток и тоже колена преклонил: неловко иначе-то. Семён бросил на старика косой взгляд, поспешно отвернулся, но не выдержал и снова скосил глаза.

Дед Богдан крестился тремя перстами!

Не так и велик грех: в болгарах, в греках, кой-где в Малороссии народ так же крестится и остаётся в православной вере. Но дед-то Богдан — русский! Ему прилично двоеперстное знамение!

Семён уже и не молился сам, а зорко прислушивался к старикову молитвословию. И «Верую» дед читает не так: «…иже от Отца рожденного прежде всех век…» Каких «век»? «…И вочеловечшася…» Может, старик просто памятью не твёрд, слова путает? Ох, сомнительно! Что человеку ещё помнить, как не «Верую»? И имя божье по-сербски провизгивает: Иисус…

Дед Богдан отошёл от икон, посмотрел на растерянного Семёна, спросил, улыбаясь:

— Никак я опять чем-то согрешил? Строг ты, братец! Да уж не гневайся, месяцеслова у меня нету, может, и спутал, не ту молитву прочёл. Так ведь повинную голову меч не сечёт. Смилуйся, Христа ради.

— Я… — произнёс Семён, не зная, как выговорить своё недоумение. — Прости, батюшка, но крестишься ты не по-русски.

— Ах вот ты о чём! — догадливо воскликнул дед. — Так это от патриарха троеперстие вменили. Давно уж, с лишком десять лет. Книги правили, службу церковную всю переиначили на греческий манер. Народу смутили — тьму, всякий, кому не лень, о церковной службе мудрует. Одни приемлют, другие не приемлют. На мужиков власти пока что не зрят — веруй, как умеешь, а за поповкой следят строго. Недруга мово, попа Агафангела, в Соловки сослали — не принял Никоновых новин. Теперь церковь в Хворостино заперта, нет попа. А я власти покорствую, чтобы Агафоше досаднее стало. Ино мне всё едино: два ли перста, три… Господь в душу глядит, а не на руку.

— Не пойму, — сказал Семён, — на Русь я вернулся или в Индию попал? Там что ни деревня, то своя вера.

— И то верно, — согласился дед Богдан. — Хизнуло что-то в людях. Теперь и у нас в каждой избушке свои игрушки. Да сам увидишь. Я тебя до Хворостино провожу, прикупить в деревне кой-что надо, а дальше один пойдёшь. Путь не близкий, так что давай на боковую. Грех после молитвы разговоры разговаривать.

* * *

Семён проснулся ранёхонько. В окно сочился предутренний свет, дед Богдан сопел на печке. В доме порядок, чистота — постарался Семён вчера. Значит, можно уходить, нечего смущать сердце расставанными речами. Долгие проводы — лишние слёзы.

Семён тихонько поднялся, пошёл к дверям.

И хотя босые ноги ступали по скоблёным половицам как есть бесшумно, дед Богдан, всхрапнув, заворочался на печи и, проснувшись, свесил вниз кудлатую голову.

— Никак уже поднялся? Тогда и мне пора. Кто рано встаёт, тому бог подаёт.

Дед Богдан сполз по вытертым кирпичам, закружил по избе, выискивая постиранную Семёном одежду.

— По совести, мне бы тебя как следует собрать надо, — проговорил он, — у тебя же ничего с собой нет, да не умею я так-то. Плохо бобылём жить, была бы большуха в доме, блинов бы напекла, а в дорогу — лепёшек. А я вот не догадался тесто затворить.

— Не надо ничего! — замахал руками Семён. — Я и так премного благодарен.

— Зато мы в деревне хлеба прикупим, — не слушая, продолжал дед. — Марьяша с вечера обещалась хлебы печь. Я всегда у Марьяши покупаю, хлеб у неё духовитый, лучше не надо.

До деревни оказалось с гаком пять вёрст. Шли берегом, потом мокрым болотистым лесом. Над головами жадно звенело комарьё. Такова пустыня русская, водами преизобильная.

Деревенька открылась разом: поля вокруг малые, народ лесом кормится, и лес к избам близко подходит. А так — всё как в Туле: чёрные избы, слюдяные окошки, хавронья лежит в проезжей луже, и рядом гуси плавают.

Марьяша — рябая тараторка — вынесла деду заранее приготовленный хлеб, выслушала просьбу, многозначительно поджала губы:

— Уж и не знаю, как быть… ну да уж что с вами делать, не пропадать же божьему человеку. А уж ты, святой отец, помяни меня в молитве, когда хлеб кушать будешь.

Семён вспомнил о белой накидке, делающей его похожим на монаха, и промолчал, не стал смущать добрую самаритянку объяснениями.

Марьяша вынесла ещё одну ковригу, с поклоном приняла деньги. Дед Богдан упрятал ковригу в полотняную суму, вручил её Семёну.

Вышли за деревню. Дед Богдан указал торную тропу.

— Ходко пойдёшь — дня через три в Костроме будешь. А там спросишь дорогу, язык и до Киева доведёт. На вот тебе, чтобы не скудаться в пути. Мне ни к чему, а тебе пригодится.

Семён с испугом глянул на деда, который протягивал ему тугой кошель, набитый серебром. Там наверняка были уложены все дирхемы, заработанные вчерашним днём, а может быть, и сверх того досыпано.

— Что ты! — замахал руками Семён. — Как можно… тут целое богатство… кто я такой, чтобы этакие деньжищи брать?

— Бери, пока дают, — усмехнулся дед. — Чать, вместе работали, значит не чужой кусок заедаешь.

Семён, поклонившись, принял деньги.

— Счастливого пути, — произнёс старик, — дорога скатертью. — он помолчал и добавил: — А обо мне, уж будь добр, не сказывай. Я человек маленький, тихий.

— Крест свят! — побожился Семён. — Как рыба буду.

— А ежели не приживёшься в дому или просто надумаешь, то воротайся сюда. А то одному уж больно скорбно.

Дед Богдан повернулся и, не оглядываясь, заспешил по дороге. Семён долго стоял, глядя ему вслед, и, лишь когда старик исчез за деревьями, пошёл по указанной тропе.

Часть 2

Всякий раз, как их повернут к мятежу, они будут ввергнуты туда.

Коран, сура 4: Женщины, аят 93

Блажен, кому отпущены беззакония и чьи грехи покрыты!

Псалтирь, псалом 31

Полжизни прошло, как не было, воды в речке Упрейке утекло — решетом не переносить, а всё так же журчит речушка на перекатах, спит в затонах, обещая налимьи ямы и чёрных хрустких раков, колдовски чернеет у мельничьих плотин, скрывая в бездонном омутье бледных русалок-утопленниц и дядьку-водяного, озеленевшего волглым мохом. Ничуть не изменилась Упрейка за двунадесят лет. Недаром в светских кантах поётся: «Речка — времени теченье…» Есть ли что постоянней времени? Сам старишься, а время знай себе журчит.

Семён остановился на знакомом берегу, присел на камень, опустив в воду гудящие ноги. Снизу наплыла стайка малявок, уклеюшки вились вокруг пальцев, щекотно пощипывали кожу. Семён вытер лоб краем куфии. Вот и прибрёл к дому: всё вокруг знакомо и ясно, словно в мучительных невольничьих снах. Дорога тянется на Упов Брод, а за ним — к Туле; в другую сторону — Дедилов городок, путь к Непрядве и Дону. А поперёк — неширокая хоженая тропа от Бородина к сельцу Долгому. Вон оно, сельцо — за пригорком; изб не видать, а старые липы, саженные под окнами, стоят купно, издали указуя деревню.

На самом перекрёстке вкопан деревянный крест. Осенние непогоды потемнили и раструхлявили древесину, крест покосился, грозясь рухнуть. Знать, давно поставлен. А ведь когда Семён за солью уходил, никакого креста ещё не было. Видно, и в родных местах жизнь своим чередом катила. Может, подловили тут на межпутье лихие люди прохожего человека, а вернее, закопан при дороге удавленник или иной кто, сотворихом над собою смертный грех и, не чая жизни будущего века, осуетишася в помышлениях своих и самовольно смертию умре.

Нарядный щегол суетливо вспорхнул на косую перекладину, замер на миг, исповедуя Семёна блестящим глазом. Говорят, неприкаянная душа так-то летает округ своей могилы, встречает идущих, просит молитвы, которой сама не умеет творить.

— Господь тебя простит, птаха, — произнёс Семён, — а аз грешный и подавно прощаю.

Птица шумно порхнула в воздух и канула в кустах.

Семён снял куфию, добыл из котомки узелок с золой, что нагрёб на прошлой ночёвке, и простирнул белый плат. Сам тоже кой-как ополоснулся, не в бане, конечно, а всё посвежее — негоже домой оборванцем являться, словно сын блудный, прогулявший отцовское благословение. Следом намочил просоленную рубаху, вымыл её как умел. Выжимать мокрое не стал, развешал по кустам, куфию пристроил на кресте — мёртвому не обидно, а одёжка отвисится, будет что катаная. Остались на Семёне одни шальвары да широкий матерчатый пояс, под которым змеёй свернулся индийский клинок. Оружие показывать Семён не хотел, не та вещь, чтобы хвастать. А вот босиком он в село входить не станет. Прочные канибадамские сапоги тем хороши, что даже стоптанными не теряют нарядного вида. Семён обулся, подождал ещё немного, покуда окапала его постирушка, затем старательно облачился. Влажная одежда не успела как следует просохнуть, ну да это не беда, на теле досохнет: летом погода, что мать родна, — дождиком помочит, солнышком обсушит.

Уходя, Семён оглянулся. Щегол снова сидел на перекладине и, нахохлившись, смотрел вслед путнику.

Деревня вольно раскинулась под широким, непалящим небом. Избы с жёлтыми соломенными и серыми камышовыми крышами разбрелись под пригорком. Кое-где над крышами подымаются дымы — к вечеру народ с поля вернётся, и в семьях, что побогаче, где людей много, — будут хлебать горячее. А маломощные — так покусочничают, у них и печей-то порой нет, зимами по-чёрному избы топят, словно баню.

Свой дом Семён увидел сразу, он с пригорка хорошо заметен, хотя брёвна, когда-то новые, потемнели и не так бросались в глаза. Но цегловая труба стоит высоко и дымок над ней вьётся — значит, не порушилась семья, крепко живут.

Семён перекрестился привычным двуперстным знамением и, смиряя колотящееся в самом горле сердце, потихоньку пошёл вниз.

Вблизи дом казался уже не таким знакомым: ворота поставлены новые, другой наличник вырезан над окном, и само окошко не слюдяное, как прежде было, а стеклянное.

Семён постучал согнутым перстом о наличник. За стеклом мелькнула тень, густой бабий голос крикнул:

— Проходи, батюшка, дальше! У нас самих есть нечего.

Семён вгляделся в старушечье лицо и позвал:

— Олёна, это ты, что ль?

Окошко распахнулось, Олёна — Никитина жена, постаревшая и почти неузнаваемая, высунулась на улицу.

— А ты-то, батюшка, кто таков? — спросила она и вдруг ахнула: — Да никак — Сёмка!

— Я, Олёна, — сказал Семён. — Вишь вот, воротился.

* * *

В доме не было уже ничего знакомого, только ухваты да ведёрный чугун на шестке остались прежними. Даже полати, на которых стелилось всем семейным, сменились. Из-за занавески в дальнем углу доносился скрип люльки, смолкший, едва Семён вошёл в избу.

Занавеска дрогнула, и в щели показался любопытный глаз, ослепительно-синий, словно самый чистый персидский лазурит. У Никиты в мальчишестве такие же глаза были, а это уже, видать, внука. Покуда Семён по свету шлялся, тут новое племя народилось, а о нём, о Семёне, небось и не слыхал никто.

Олёна стояла посреди избы, сложивши руки на животе и открыв рот, словно обеспамятела и не могла войти в чувства. Наконец она выдавила:

— Где ж ты пропадал, Сёма, столько лет?

— Погоди, — оборвал Семён, — опосля расскажу. Ты сперва отвечай, как домашние — все здоровы?

Олёна всплеснула руками, кулём опустилась на лавку:

— Ой, Сёмушка, беда-то какая! Фроська-то твоя померла… считай, через год, как ты пропал. Не добром померла — удавилась в овине. Корова после того спортилась, зарезать пришлось. Поп её, Фроську, и отпевать не стал, похоронили при дороге на межпутье…

Так вот что за крест встретил его при подходе к родному дому, вот чья неприкаянная душа плакала, и пела птицей, и смотрела ему вслед…

— Матушка твоя тоже преставилась, царствие ей небесное. Отмучилась бедняжка. В год Никоновых новин господь великий мор послал в наказание за безбожие. За три перста каждого третьего и прибрал… и Лёшеньку мово тоже — ангельца безгрешного… — Олёна говорила, размазывая кулаком среди морщин привычные слёзы. — Ты Лёшеньку и не знаешь, он родился, ты уж ушедши был.

— Отец жив? — спросил Семён.

— Жи-ив! Что с ним сделается, с козлом старым. — Олёна придвинулась и зашептала быстро и зло: — Ведь это он, батька твой, Ефросинью замучал. Как ты пропал, ей и жизни не стало. Уж так он её домогался, а она ни в какую. Нет, говорит, Семён Игнатьич вернётся — спросит. Я ему обещалась честно ждать… — Олёна снова плакала, не замечая слёз.

— В поле отец? — спросил Семён.

— Не-е. Дома сидит, паскудник. Расслабило его, третий год не подымается. Хочешь, так погляди.

Олёна прошла через сени в чёрную избу, отворила дверь в кладовушку, где прежде хомута висели да всякий скарб лежал. Семён шагнул следом. В нос ему ударил стервозный запах.

Отец, неузнаваемый, обрюзгший, лежал на топчане, прикрытый серой ветошкой. Когда заскрипела дверь, он завозился, глядя мутными глазами на вошедших.

— Вот, Игнат Савельич, сынок ваш, Семён, с чужих краёв воротились, — нарочито громко произнесла Олёна. — Совсем ополоумел, — добавила она, повернувшись к Семёну, — под себя ходит. Встать не может, а жрёт как свинья. Дай ему волю, так целое корыто счавкает.

— Здравствуйте, батюшка, — сказал Семён.

— Што?.. — прошамкал отец, приподымаясь на гноище. — Не шлышу.

— Сынок это ваш, Семён это! — возгласила Олёна.

— Ах, Шемён!.. Давно пора, а то шастает где ни попади. Никита тоже от рук отбилша — надо его в волошть шводить, жопу-то рожгами отполировать, штоп умел отца покоить.

— Молчал бы, дурень, — проворчала Олёна. — Самому тебе жопу отполировать, чтоб не срал под себя. — Она повернулась к Семёну: — Ну его, чего тут стоять, в вонище. Он уже всё одно ничего не понимает. Скорей бы уж помер.

Семён вышел вслед за Олёной, прикрыл дверь в тёмный чулан. Мог бы — замок на дверь навесил. Муторно было в груди, разом схлынули злость и обида, остались только страх и гадостное чувство, будто сам в той постели извалялся.

— Никита как — здоров? — спросил он Олёну.

— Здоров, — ответила та и снова вскинулась, будто ужаленная: — Господи, Никита ведь ничего ещё не знает! Лушка! — заорала она. — Беги на поле, зови домашних, скажи — дядя Семён вернулся!

Из-под занавески показалась девчушка лет, может быть, четырёх. Это её лазоревый глаз моргал на Семёна, когда он только вошёл в дом. Округлив рот, девчоночка таращилась на схваченную иглем белую куфию Семёна.

— Куда такую малую посылать? — попенял Семён невестке. — Я сам схожу.

— Ничо, добежит. Свинья её не съест. А коли съест — так и поделом.

Девочка попятилась. Видно было, что встреча со свиньёй её не радует.

— Внучка? — спросил Семён.

— Какая она внучка… — безнадёжно махнула рукой Олёна. — Только пишется внучкой, а так — выродка, семя блудское, от свинского жития. Это всё Игнатовы замашки; сам всю жизнь проблудил, окаянный, а теперь Никита по его следам ходит. Все вы, Игнатовы, богом прокляты, и я вместе с вами. Один ты, Сёма, блаженненький, как не от мира сего. А теперь никак и вовсе в монахи постригся? — Олёна кивнула на белую накидку.

— Не, так в аравских землях все ходят. У них иначе нельзя — солнце спалит.

— Ишь ты — в аравских землях!.. — протянула Олёна.

— Так уж пришлось, — сказал Семён. — А ты, Луша, значит, свиньи боишься? Коли так — пошли на поле вместе. Я тебя свинье ни в жисть не уступлю.

* * *

Никита, добрая душа, брату обрадовался, хотя большинство домочадцев смотрели на объявившегося родственника с опаской. У Никиты было уже четверо сыновей, хотя старший скорей доводился Семёну не племянником, а сводным братом. Все четверо, включая десятилетнего Ванятку, были уже женаты: Никита, сам пострадавший от свальных нравов, торопился урвать от жизни свой сладкий кусок.

Все эти годы о Семёне говорили в семье как о покойнике, и появление выходца с того света смущало и пугало близких. И ещё загвоздка: пока лето, все на сеновале вповалку спят, а зимой как устраиваться? Дом большой, да и семья не маленькая: и на лавках спят, и под лавкой спят.

Семён поделился с братом деньгами, выдал ему три рубля арабскими дирхемами, и всем остальным по монетке подарил, поскольку других гостинцев не было. На том праздник и кончился; летнее время на отдых не таровато. Через день долговский староста отправил Семёна на поле — жатва годить не станет. Хорошо ещё статью Семён и Никита совпали, а то пришлось бы выходить на барщину в шальварах и верблюжьем бурнусе. А так — надел братовы обноски и пошёл.

И всего-то делов. Как не пребывал в нетях два десятка лет.

* * *

Слух, что долговский Семён вернулся из бусурманских краёв, быстро облетел окрестные деревни. Отовсюду начал сбираться народ: поглазеть да послушать. Первыми сбежались те, чьи родные загинули в недоброй памяти соляном походе. А что мог им Семён сказать? Рассказал, что было, — так людям от того не легче: так и не знают — за здравие поминать пропавших или за упокой.

О том, что соляной обоз взяли ногайцы, народу было ведомо — один из полонянников ещё тогда сумел вернуться в родные края. Зинка Павлов — давно уже не Зинка, а Зиновий — жил в родном селе Губареве и с тех пор, как сподобился уйти от татар, дальше волости не езживал. С Зиновьем Семён встретился, но никакого разговору меж ними не вышло. Посидели над полуштофом, повздыхали: «Вот оно как!..» — «Да, ить, вот оно как!..» — а больше и сказать друг другу нечего.

Прикатил из Дедилино Янко Герасимов — узнать о сыне. Белый, седой как лунь, но такой же непреклонный. И всё-таки сам прикатил, не утерпел ждать, покуда холуи странника пред его очи доставят. С приказчиком Семён говорил в избе с глазу на глаз. Рассказал всё как было, Васькиной вины не умолчал, хотя у самого гулял холодок между лопатками. Осерчает приказчик, так на тебе же злобу спустит — устанешь розги считать. Лишь о том, что Васаят-паша уже и не мужик вовсе, говорить не стал — ложь во спасение прощается, а правда такая никому не нужна, ни старому приказчику, ни самому Семёну.

Янко Семёновой повестью остался доволен. Главное — сынок, дитя милое, дрочёное, жив и устроен как надо. А что веру сменил, так господь простит. Для порядка старик покряхтел на сына-отступника, потом не выдержал, вздохнул:

— На внуков бы поглядеть, какие там персията народились. Вася у меня всегда оболтус был преизрядный, на баб глядел — слюни глотал. А теперь ему воля — ни отца над тобой, ни Христа. Небось как салтан — четыре жёнки завёл и детишек кучу настругать успел, а?

— Не знаю… — притворно вздохнул Семён. — Меня к нему в палаты никто бы и не пустил. А на внуков полюбоваться и впрямь было бы славно.

Верно, Янко учуял что-то в фарисейских словесах, потому что глянул строго и посоветовал:

— Ты, Сёмка, об этом деле лучше помалкивай. Шкура целее будет.

А Семёну-то что? Ему всё едино.

Собирался и просто народ с ближних деревень, разузнать о заморском житье. Люди глазели на чудной арабский наряд, который Семён уже не носил, но и в сундук не прятал, слушали Семёновы сказки, тёрли затылки, ахали в голос, просили сказать что ни есть по-тарабарски. А у Семёна как память отрубило, не произнесть нарочно-то ни словечка. «Салям алейкум!» — скажет Семён всему востоку ведомое здорованье, а больше не может.

— Шалям-лялям!.. — не выдержал как-то сосед Ерофей Бойцов. — Так-то и я умею. Брешешь ты всё, дядя Сёма, нигде ты не был, в канавине двадцать лет провалялся, а теперь врёшь что ни попадя.

Тут Семёна прорвало — откуда слова взялись. Обласкал Еропку и по-татарски, и по-кумыцки, и по-персидски, а всего более — по-арабски. Всем ифритам обещал драную Еропкину душу. Поверили сельчане. А пропойца Тошка Крапивно Семя, теребень кабацкая, выгнанный из ябедников за большую приверженность хмельному питию и живущий всякой кляузой, зашлёпал в восторге губами и посоветовал:

— Ты бы, Семён, челобитную государю подал. Тебе за полонское терпение да за выход деньги какие ни есть положены и доброго сукна целое портище. — Кляузник глянул пронзительно и, не видя в Семёне восторга, сбавил тон: — Сукна, может, и не дадут, сукно государевым людям положено, а денег, рубля три, было бы знатно. Давай, Семён, я челобитную напишу и подскажу, кому подать.

— Жалованные деньги тоже государевым людям дают, а таким, как я, только дулю кажут, — отказал Семён, наживая в деревне нового недруга.

Долго ждать ярыга не заставил, в тот же день вместо челобитной настрочил донос и не поленился тихим обычаем отнести в уезд. Ни Семён, ни кто другой о том ничего не знали и мнили себя живущими немятежно. Так и было, покуда начальство не напомнило о себе.

Утром застучали в окно. Олёна высунулась в сенцы и ахнула: у ворот, положа руку на резную верею, стоял Антипа Ловцов — волостной сотский, по бокам от него набычились двое служивых людей чином поменьше, а позади толпились долговские крестьяне, нахватанные, видать, в понятые.

На Олёнин крик вывалила из избы вся семья.

— Который тут есть беглой холоп Сёмка Косорук? — вопросил Антипа, проницательно глядя в Семёново лицо.

— Это, стало быть, я, — сказал Семён. — Только какой же я беглый, ежели в своём доме живу и приказчику сказался?

— Там разберутся, — пообещал сотский, — а пока велено тебя волочь на съезжую, писать сыскную сказку.

— Ой, лишенько! — заголосила Олёна. — Что ж это делается? Татя, разбойника дневного пригрела, убивца, вора государева! Да что ж ты, Семён, такое сотворил, что тебя на съезжую тащат? Чуяло сердце — не надо тебя в дом пускать! Ой, мамоньки!..

— Дура пустобрешная! — оборвал супругу Никита. — Молчала бы, коли не понимаешь. Семён в чужих краях полжизни отбыл, всё видал, все тайны превзошёл. У таких, как он, государевым указом велено сказки отбирать, пословно записывать и отправлять в посольский приказ. Понимать надо, голова твоя с заплатою, что это честь великая! А ты родного деверя перед всем миром позоришь! Погоди, я тебе язык-то укорочу!

От таких слов не только Олёна, но и сам Антипа прыти поубавил. Дождал, пока Семён порядком соберётся, и в волость повёз как человека, рук не заломивши.

В съезжей избе на широкой лавке сидел длиннобородый дьяк. Перед ним на столешнице разложены бумаги, которые он важно читал, шевеля губами и хмуря время от времени брови. На дьяке был богатый жалованный кафтан, запахнутый охабнем и перепоясанный цветастым беберековым кушаком. Грозно гляделся приказной, кабы не видал Семён в жизни ничегошеньки, так и забоялся бы.

Дьяк читал долго, со вниманием. Потом снизошёл к Семёну.

— Значит, ты и есть Сёмка Игнатов из Долговки?

Семён поклонился.

— И где ж ты, Сёмка, двадцать лет гулял? Говорят, в туретчине?

— И там тоже был, — сказал Семён. — В Багдаде, в Муслине, в Ляп-городе. Но всего больше бродил с торговыми людьми по Арапскому джазирету. Арапы султану данники, но ясак платят малый и живут своим законом…

От волнения Семён даже говорить стал не по-своему. Дьякову недалёкую душу он видел насквозь и в мечтах не обманывался. Иное Семёна смутило. Верно брат Никита сказал: дело государственное. Никто из православных христиан до него по Аравии не хаживал, в Мякке-городе не жил. А царю о том знать потребно, ибо там самое гнездо бусурманской веры. Дьяк — дурак, да запишет, а царь умный — прочтёт.

— Полонили меня со всем княжим обозом ногайского царька люди и продали в Дербени, что на берегу моря Хвалынского…

— А расскажи-ка ты, Сёмка, какое оно, море Хвалынское? — попытал дьяк.

Так он это сказал, что Семён сразу понял: не верит дьяк ни единому слову, и записывать ничего не будет, и никуда услышанное не передаст. Зачем и слушает-то — неведомо. И такая обида взяла Семёна, что ответил он кратко и безо всякого вежества:

— Мокрое.

— Значица, мокрое… — Дьяк кивнул, ткнувшись бородой в грудь. — Что верно, то верно, тут слова поперёк не молвишь. И на Чёрмном море, баешь, бывать приходилось?

— Бывал.

— Ну и как оно, тоже мокрое? — И, не дожидаясь ответа, спросил ещё: — Вода в том море глубоко стои́т?

— Плавать не довелось, — ответствовал Семён, — а с берега видал, что большие корабли неопасно ходят. Только у города Мокки — мели ракушечные, там проводник нужен, корабел-паша.

— Правильно говоришь, глубина там знатная, это и мне, сущеглупому, из святого писания известно. В Чёрмном море господь фараона со всем войском потопил. А в фараонову землю хаживал?

— Нет. Та земля на Египетском берегу, а я только по Аравийскому острову ходил.

— Жа-аль… — пропел дьяк, — а то рассказал бы нам, каков есть зверь каркадил.

— Крокодила видал, — ответил Семён, не понимая, всерьёз начал спрашивать дьяк или время мытает, словно кот над мышью. — Крокодила в Индии много. С виду он на ящерку похож, только длиной в сажень и зубы как шилья. Шкура у него знатне крепкая, индусы из ней щиты делают — копьё такой щит не берёт.

Но и здесь дьяк дела слушать не стал, опять перевёл разговор:

— А в святом граде Иерусалиме был?

— Был.

— И гроб господень зрел?

— Не довелось.

— Чего ж так? Невместно показалось?

— Хозяин не пустил, — глухо пророкотал Семён. — Я в ту пору у ыспаганского купчины Мусы в правеже был, сидел на чепи.

— Это хорошо… — особенным голосом протянул дьяк. — Правежом земля держится… А скажи-ка ты нам, Сёмка Игнатов, как тебе случилось с Аравейской земли прямиком на Тулу пасть? И с каким умыслом шёл, и нёс ли письма кому, и что кому на словах передать велено было?

«А обо мне, уж будь добр, не сказывай», — вспомнил Семён просьбишку деда Богдана и ответил упорно:

— Из полона ушёл своей волей и не в одночасье — ноги, ить, до самого гузна стоптал. А писем и иных передач не имел. В Аравийском краю о России никто и слыхом не слыхал, и пишут они не по-нашему — вязью. Ихнего письма во всём царстве ни один человек понимать не может.

Дьяк поднялся из-за стола, подошёл к Семёну, толкнул в грудь указующим перстом:

— Ты, вор Сёмка, не запирайся. Мне про тебя всё как есть ведомо. Нигде ты в сарацинских землях не бывал, а прилунился на Дону. Оттуда и приполз с подмётными грамотами, аки аспид и сань ядовитая. У меня и люди есть, которые тебя на Дону видали и опознать могут. Сознавайся, антихрист! Роспись давай всем твоим умышленникам, ослушникам царским и христовым бесстрашникам!

Семён чуть не рассмеялся в лицо: так вот о чём девичьи мечты грозного дьяка! Донского лазутчика имать хочет! Так за ними далеко ходить не надо — всякий день через село кто-нибудь бредёт. На Дону — маета, украинных мест люди станицы переполнили, кормиться стало нечем, говорят, казаки на Москву идти собираются, государю то ли челом бить, то ли по челу. Ну а власти, как всегда, крамолу не там ищут.

— Был я в туретчине, — угрюмо сказал Семён.

Достал дирхем, полученный от деда Богдана, показал дьяку.

— Такие у них деньги ходят. Зовутся дирхемами, а по-нашему — алтын. И наряд арабский на мне мужики видели, и говорил я им по-персидски, и по-всякому…

— Та-ак!.. — задумчиво протянул государев человек. Монету он забрал, рассмотрел со вниманием и упрятал в глубине своего кафтана. — Значица, по-персидски разумеешь? Ну так скажи мне, как по-ихнему будет: «Боже благий, господи благий, Иисус дух божий»?

— Акши худо, илелло акши худо, Исса рухаллах! — без запинки отбарабанил Семён.

На лице дьяка отразилось сомнение.

— Что-то ты не так бормочешь. Я говорил о господе, а у тебя всё «худо» да «худо».

— Так они слово «бог» говорят, — пожал плечами Семён. — Что с них взять, с бусурман?

— Я тебе покажу: бог — худо! — закричал дьяк. — Обусурманился вконец, веру православную позабыл! Ты на исповеди-то был, злодей пронырливый?

— В субботу идти хотел, — повинился Семён, — а на буднях некогда — страда.

— Ну, смотри, — смилостивился дьяк, — на сей раз спущу вину. Иди домой. Но ежели что, я тебя, шпыня ненадобного, под шелепами умучаю!

Тоже, напугал ежа голой задницей! Семён ничего говорить не стал, только усмехнулся потаённо и молча поклонился грозному дьяку.

* * *

В ближайшую субботу Семён и впрямь отправился торной тропой в Бородино. Попа Никанора давно уже не было в живых, в церкви служил новый попик, неказистый, с дребезжащим голоском и плешивой головой.

Рассказ Семёна сильно смутил его. Шутка ли сказать — двадцать лет человек жил среди бусурман: с ними постился, с ними же разговлялся. Праздники отмечал по их календарю, а в церкви двадцать лет не бывал. И обрезан к тому же, хоть и поневоле. Да остался ли он христианином после такого-то или давно уж стал магометовой веры?

К причастию поп Семёна допустил, но сказал, что будет писать первосвященному, спрашивать совета в запутанном деле.

Тогда же заказал Семён поминовения за упокой души невинно убиенной рабы божией Ефросиньи. Платил за требу арабским серебром. Поп больно покосился, монету на зуб попробовал, но взял.

А в церкви всё осталось как было. Те же образа, те же лампады. Только от ладанного курения, что прежде к богу мысли восхищало, стало пробирать холодной жутью. Ладан — жарких стран произрастание — Семёну вяще ошейник напоминал, нежели всенощную службу. И всё же проняла старая церковь блудного сына, заплакал Семён, склонившись пред Спасом нерукотворным, возрыдал из самого сердца.

Отец Олфирий, что попа Никанора сменил, изумился, глядя на молитвенное рвение, а потом пятнами пошёл и, прервав Семёна, чуть не силком выволок его из церкви.

— Ты что же творишь, идол! — зашипел он, очутившись на паперти. — Под монастырь меня подвести вздумал? Как молишься, ирод, как знамение кладёшь?

— Я, батюшка, как во младенчестве учили…

— И думать забудь! Той веры больше нет. Креститься велено троеперстно, молитвы переправлены по греческим образцам, и пение в божьих церквах другое стало. Прежде-то многогласно орали, господу неугодно, а ныне — чинно, единогласием. Сам посуди: в людях прилично единомыслие, во властях — единоначалие, во службе церковной — единогласие.

— В народе говорят, — сдерзил раздосадованный Семён, — что те Никоновы придумки отменили. Никона-то патриарха в иноческий чин перестригли.

— Молчи, сатана! — испугался поп. — Поеретичел вконец! Все вы таковы, единомысленники сатаниновы: от бога далече устранишася, к неверию и зложитию припрагше, егда на мирскую мудрость себя полакомили. Много понимать вздумал. Для таких, как ты, ад убо сотворён преглубокий. Понимай, недотёпа: Никон-монах смирён за свои грехи тьмочисленные, а чин церковный здесь ни при чём. Его патриархи вселенские утверждали: Иосаф — патриарх Московский, Паисий Александрийский, Макарий Антиохийский, Парфений Царьградский и Нектарий Иерусалимский. Паисий и Макарий для того нарочно в Москву прибыли. А ты, малоумный, божью благодать хулишь и пятерых патриархов разом поучаешь?

— Видал я того Парфения, — проворчал Семён. — Тут ещё подумать надо, кто из нас шибче обусурманился.

— Да ты что блекочешь, пёс бешеный?! За такие словесы тебя железом смирять и ранами уязвлять следует!

— Спас наш, смирения образ дая, сам бит был, а никого не бил, — твёрдо возразил Семён.

— Не мудрствуй, Сёмка! — предупредил отец Олфирий. — На таких, как ты, и милосердный Христос руку поднимал: из вервия бич сотворихом, торжников из храма гнал. Ты хоть бы на брата воззрел: вот смирения образец. Молитвы переучил и ходит в храм как добрый христианин. Воистину, братья родные — один Авель безгрешный, второй Каин злоумышленный.

— Авель-то он Авель, а с невестками блудует и отца родного в конуре содержит, — не удержался Семён.

— Я вижу, легче беса от бешеного изгнать, нежели от еретика. Ступай, Семка, от греха да язык покрепче за зубами держи. Бога не боишься, так хоть кесаря устрашись. Аз ничтожный поступлю, как первосвященный повелит, но благословения тебе моего нету. Ступай, да раздумайся над моими словами.

* * *

Назад Семён шёл потерянный. На перепутье сел у Фроськиной могилы, поник головой, стараясь понять, как жить дальше.

Для чего терпел, за что мучился, чашу горькую до дна пил? Одно было в душе свято — вера Христова, и той лишился. Еретиком, вишь, стал, единомысленником сатаниновым… А может, так и должно быть? Слишком много узнал, слишком много видел и стал церкви подозрителен. Во многом знании — многие скорби. Блаженны нищие духом, ибо верят, как от начальства приказано, и за то их есть царствие небесное…

— Да чтоб тебя! — Семён ударил кулаком по кресту.

Подгнивший крест покачнулся и упал, развалившись на три части.

«Ах ты, грех какой!.. — Неожиданная беда отрезвила Семёна. — И без того за Фроську совесть гложет, а тут ещё и крест сломал!»

— Прости, Фрося, не хотел я — само вышло. Ты не сердись, я тебе новый крест срублю — сто лет простоит.

Вдалеке на дороге заклубилась пыль, как бывает, если отара овечья идёт. Но сейчас из пыльного облака вместо меканья доносились людские голоса. Семён приставил руку ко лбу, всматриваясь. К перекрёстку подходило войско. Не государевы стрельцы и не рейтарского строю солдаты — ехали донцы. Всякого звания люди: дети боярские и подлый люд, конные и пешие, при полном вооружении и с одной пикой в руках. Замелькали польские кунтуши, малоросские свитки, зипуны и дорогие полукафтанья, сапоги и ивовые лапотки. Но у всех людей были равно усталые лица и всех равно покрывала пыль. И видно было, что и камка, и парча крепко поношены, и не хозяйское это добро, а прежняя военная добыча. А когда новая будет — бог весть.

«Человек с полтыщи, — прикинул Семён. — Сильный отряд».

— Эй, дядя! — крикнул кто-то. — Айда с нами государю служить!

— Бегу! — отбоярился Семён. — Вот только портки новые из сундука добуду.

Семён проводил взглядом проехавших, уложил на могилу обломки, с бережением, стараясь составить из них прежний крест, затем поспешил в деревню. Бежал словно дело воровское сотворил и теперь страшился прохожего глаза.

* * *

Возле дома на завалинке сидели долговские мужики. При виде Семёна они подвинулись, давая место при беседе. Семён присел с краю, прислушался.

— При мне один тулянин говорил, — продолжал рассказ Ерофей Бойцов. — Он в Серпухов ездил и на перевозе через Оку слыхал. Человек там был, посланный с Дону, так не скрываясь народ к себе звал. И солдат, и стрельцов, и чёрных мужиков. Каждому, грит, коня дам, седельце, саблю булатную и по десять рублёв ефимками.

Семён усмехнулся про себя мужицким тарабарам, но встревать не стал. Весь мир не переспоришь, да и зачем? Пусть люди байками тешатся.

— …Он и бабу к тому склонял, — продолжал Ерофей. — Кабы, грит, была ты помоложе и на лицо лучше удалась, так я бы тебя отсюда и вовсе не отпустил, пригодилась бы кругу казачьему.

— Вот в это — верю, — подал голос Никита, — кобелиное дело ни у кого не залежится. А где ж каждому по десять рублёв сыскать, да ещё ефимками? Твой человек впусте народ мутит.

— Так и я о том же, — согласился Ерофейка, — за такую-то кучу деньжищ я пешком на Дон сбегаю и в тот же день обратно прибегу.

— Лапти стопчешь, — вставил кто-то.

Мужики посмеялись недолго, и Семён сказал:

— А казаки-то и вправду к Москве идут. Только что дорогой на Тулу проходили, сам видел.

Воцарилось молчание, наконец столетний дед Аким Кудрин, вылезший по солнышку из своей избы, прошамкал:

— Кто ш их пуштит на Тулу? Кажакам в Тулу вожбронено ш тех пор, как Ванька Болотников против Шуйшкого царя бунтовал.

— А вот поди ж ты, идут — и всё тут, — повторил Семён. — И жилые казаки, и голутва, все вместе.

— Ну, миряне, — пробормотал Савоська Тарасов, — быть бедам. Казаки — это всегда к худу.

— А по мне, так хоть турки, — сказал Никита. — Какие нам ещё могут беды пасть? И без того Янка барщинами умучал, четыре дня в неделю берёт. Жизни совсем не осталось, христианам всюду стеснение, татарским абызам жить гораздо просторнее. Может, при казаках остереганье учинят. А то взяли обычай: налогу берут по семи четвериков аржаных с дыму и на почту спрашивают с дыму по подводе.

— А недовески мяса как доправляли?! — крикнул Лаврушка Моксаков. — Все животы со дворов свели!

— Олихоимствовали вконец!

— Полоняничные по две деньги со двора мытали, а Сёмку не выкупили, своим ходом пришёл!

— Столовый оброк тоже не шутка! Бабы без курей осиротели…

Каждый кричал о том, что всего больнее царапнуло его в тесноте крестьянской жизни. Такое порой случалось: степенная беседа собравшихся на субботние посиделки мужиков превращалась в нелепый галдёж, люди размахивали руками и драли глотки, как на майдане, выговаривая друг другу прошлые и нынешние обиды. А потом расходились по избам, и с утра всё было как велено.

— А пожилые сборы, а?! — надрывался Никита. — Где они такой гнилой закон взяли, чтобы с неточных крестьян пожилые за двадцать лет сбирать?

Эта беда была Семёну хорошо знакома. Антипа Ловцов, прослышав, что у Семёна в мошне звякает, заявился вдругорядь и стал требовать подушный налог за всё время Семёнова отсутствия, грозясь доправить недоимки на Никитином дворе. Братья как-никак и живут одной семьёй, не поделившись. Богатства такого у Семёна не важивалось, а и были бы деньги, так не отдал бы. Пошумит Антипа, да и отойдёт. Но Никита жил теперь в вечном страхе, ожидая к себе не меньше чем чинов из Разбойного Приказа.

— Однакова пойду я, — тихонько сказал Савоська, — как бы завтра к заутрене не проспать, — и бочком отошёл в сторону.

Оруны разом остановились, смущённо глядя друг на друга, зачесали под шапками, не понимая, с чего сыр-бор разгорелся.

А причины для мирского недовольства были немалые. Вроде и война закончилась, и мора нет, и урожаями господь не обидел, а достатка в деревнях не видать. На всякий шаг власти налог налагают: и на трубу, и на окно, и на урожай, и на недород.

Давно ли, кажись, худой медной деньгой всю душу из народа вытянули, а снова какие-то сборы, указы — и всё по мужицкую копейку. Прежде от такого неустройства народ в бега ударялся, а ныне и урочные годы отменили — хоть целый век в бродягах обретайся, а тебя всё сыскивать велено. Последнее спасение — войско Донское, там стоят крепко: с Дона выдачи не бывает.

Хотя теперь, видать, и казаков допекло, коли безуказно в Россию пришли.

Слухом земля полнится, мир сыщиков не держит, а всякое дело ведает. Худо стало на Дону, немочно жить. Хлеб идёт с казны по старым росписям, а народу против прежнего вдвое прибыло. Как стала Малороссия одной из московских украин, так и хлынул оттуда люд, отвыкший за время войны от земельных трудов, способный только на коне с копьецом погуливать да саблей махать. А какие на Дону прибытки? Турки Азов крепче прежнего отстроили — за зипунами не сбегаешь. Рыбные тони давно разобраны старши́ной, звериные ловли похилились, землю орать строго воспрещено. Куда податься оружному народу?

На Дону жизни нет, на Руси — и того пуще. Вот и копится злоба, смотрят мужики на Дон с надеждой, ждут, а чего — сами не знают.

* * *

Никто новостей в сельцо Долгое не принашивал — собой прикатили, непрошеные.

Антипа Ловцов и впрямь поволок Никиту с Семёном в волость под Янковы грозные очи. Недаром Никита на сходе шумел — мужик брюхом чует, когда с него хотят грош трясти.

Приказчик Семёна как не признал. Смотрел бельмовато, слова цедил веско. В ревизскую сказку Семён вписан? Значит — подушные плати. Денег нет — животы продавайте. Лошадей у вас, никак, две будет? И коровы две? И телёнка выпаиваете? А говорите — платить не с чего…

Никита в ногах валялся, голосом рыдая. А Семён молчал да кланялся, а опосля не вынес и сдерзил приказчику:

— Воля твоя, государь, только добрый хозяин в такую пору овец не стрижёт. А того пуще помнить полезно, что сытая скотина меньше мычит, — и глянул в глаза Янку со значением.

Ничто в старческом лике не дрогнуло, но, верно, дрогнуло в душе, потому что Янко усмехнулся догадливо и проронил:

— Когда быдло мычит, его плетью покоят. Антипушка, всыпь-ка Никите десяток плетей за недоимство. А братцу его говорливому — сугубо.

— Пожитки со двора свозить или пусть сами продают? — деловито осведомился Антипа.

— Оставь покамест. Коли верно нет денег, что зря хозяйство зорить? Осенью накинем налогу.

Когда после порки братья, почёсываясь, брели к дому, им вновь повстречались воинские люди. Пятеро пестро разодетых всадников нагнали их на полпути.

— Эй, горемычные! — крикнул один. — Куда дорога ведёт?

— К Долгому, — в один голос ответили Никита с Семёном.

— Ты гля!.. — протянул один казак. — А Заворуй-то не соврал. И впрямь — Долгое!

— Чо я стану зря языком трепать, дурья твоя башка, — огрызнулся другой конник. — Да я тут каждый куст помню, да и меня каждая собака знает.

— Никак из своих кто, из голицынских? — спросил Никита.

— Был из голицынских, да весь вышел! — хохотнул казак. — Мне теперь Дон-батюшка заместо князя!

— Ты там, случаем, на Дону Ондрюху Игнатова не встречал? Он уж давно ушедши, лет с тридцать будет.

— Не, не встречал, — равнодушно отозвался казак. — Должно, помер, а может, в полон попал. Вот брат его, Сёмка, тот верно у турок. Своими глазами видал, как его в колодки забили и за море отправили.

— Сам-то ты кто таков? — спросил Семён, вглядываясь. — Никак Игнат? Жариков?..

— Какой он Игнат… — встрял весёлый казак, — рылом не вышел в Игнаты. Заворуй он, и все дела.

— Видали?! — не обращая внимания на насмешку, воскликнул постаревший и неузнаваемый Игнашка. — Помнят меня!

— Выплыл, значит, — сказал Семён. — А я тебя в мыслях давно похоронил, ты уж не серчай.

— Семён!.. — завопил Игнашка. — Откуль ты? Я ж своими глазами видал, как тебя в колодки — и за море!

— Вот из-за моря и пришёл, — кивнул Семён. — Двадцать лет в неволе отбатрачил.

Игнашка кубарем скатился с седла, радостно гаркнув, саданул Семёна промеж лопаток, так что тот взвыл от жгучей боли в посечённой спине.

— Тише ты, чертяка! Спину не замай!

— Чего так?

— Янко попотчевал, — пояснил Никита. — За недоимки.

— Ну, ты умён!.. — Игнашка присвистнул. — С одного холопства да в другое! Места тебе на земле мало?

— По дому соскучал, — оправдываясь, сказал Семён.

— Ну раз так, то не жалуйся. — Игнашка приосанился и заломил колпак красного скарлатного сукна. — Ты лучше на меня глянь: барином живу, и никто надо мной начальством не властен. А всё потому, что казак. Тебе, дураку сиволапому, до меня тянуться — не дотянуться.

— А что, казак, — предложил Семён, — побороться со мной сдюжишь? Под микитки или лучше цыганской ухваткой, а то спину саднит.

— Ах ты, прыщ боевой! — Игнашка грянул шапкой оземь, уселся сверху, вытянув одну ногу и подогнув под себя другую. — А ну, давай!

Семён решительно уселся напротив, ухватил вытянутые руки, зацепил ногой ногу противника, и в то же мгновение Игнашка кувырнулся через голову.

— Стой! — закричал он. — Упереться не успел.

— Упирайся, — согласился Семён.

Он обождал, пока Игнашка изготовится к борьбе, и снова перекинул его через себя.

Багровый от досады Игнашка потребовал третьей схватки. На этот раз Семён поборол его медленно, перемогая силой силу.

— Ну ты здоров, медведь криворукий! — проворчал Игнашка, стряхивая пыль с измятого жупана. — Только я тебе всё равно скажу: велика Федура, да дура! Шёл бы к нам в круг, человеком бы стал. А что, мужики!.. — Игнашка оживился. — Бросайте вы барщину. Казаками станете — не вас плёткой драть будут, а вы. Сейчас это просто, на Дон бежать не нужно, казаки Василия Уса возле Упова Брода стоят. Я бы за вас слово замолвил…

— Хозяйство у нас, — сурово прервал Никита, — и детей полон дом.

— Уже и детей успел наплодить? — Игнашка, кажется, обращался к одному Семёну.

— У меня детей нет, — вздохнул Семён, — а вот дела неисполненные есть.

— Ну, как знаете, — Игнашка молодецким прыжком взлетел в седло, — моё дело предложить, ваше — отказаться. А то надумаете — так приходите.

— Как надумаем — придём, — попрощались братья.

* * *

Покуда к дому шли, Никита не уставал плеваться, поминая пустобреха Игнашку, а Семён помалкивал. Приказчиковы шелепы ему не больно понравились, и с такой смазкой прелестные слова легко запали в душу. Вот только дело, о котором вскользь помянул Семён, и впрямь держало дома. Дело мешкотное, ежели его по закону вершить, к тому же ни приказчик, ни сотский недоимщика слушать не будут, разве для того, чтобы вдругорядь плёткой прохладить. Однако хочешь, нет, а раз крест на Фроськиной могиле поломал, то новый поставь. А крест без доброго дерева не поставишь.

После недоимочных мытарств звенеть мошной, покупая лес, значило ложиться уже не под плеть, а под кнут. В таком вопросе всякий лапотник разбирался, знал, за что батоги положены, за что — шелепы; когда велено бить беспощадно, когда с пощадою. Пуще всего боялись «ража». Взойдёт кату в сердце раж, так и лёгкой розгой из спины ремней нарежет. Убить не убьёт — за умученных на правеже палач и сам может на дыбе повиснуть, — но и живым не отпустит. Нет уж, лучше быть виновным, но целым. И раз так, то, значит, дерево придётся воровать.

Хороших дач под Тулой немного, а настоящий дуб только в Саповом бору найти можно. Но это места заказные, стерегут заповедный лес как зеницу ока, с топором туда лучше не соваться. Лесники могут и до суда дело не довести, порешат на месте, и вся недолга.

Тогда Семён решился умыкнуть лесину со двора самого Антипы. Сотский жил в деревне Упов Брод и как раз в ту пору строился. Лес был запасён добрый, бревно к бревну, и не только сосна, но и запретный дуб, чтобы полы умывными были. Дубовые кряжи, ещё не распиленные, сохли на берегу реки. Караула не было: брёвна товар счётный, пропажи сразу хватятся, и так просто Ловцов обиды не простит. Но Семёна это ничуть не смутило. Самому — плевать, а крест, из дуба рубленный, даже Антипа зорить не посмеет.

Поздним вечером, когда на улице притемнело, Семён прокрался с багром на берег, свернул в воду заранее присмотренное бревно и, зацепив его острым крючьём, потащил по мелководью. Две версты гнал деревину вверх по течению, до самого устья Упрейки. Тут место болотное, так просто не пройдёшь. Зато именно сюда, не без Семёнова промысла, пригнали долговские мальчишки лошадей в ночное.

Семён посвистал по-особому, как кеклик кричит в гилянских горах, и племянник Ванятка подогнал к условленному месту лошадь. Лошадь была своя, совсем ещё молодой жеребчик, выкормленный Никитой. Воронке, на которой Семён уходил в соляной поход, молодой конь доводился то ли внуком, то ли правнуком, и звали его так же — Воронком, хотя, не в обиду будь сказано, был он куда как постройней прежней лошади. Ванятке, за то что с Семёном стакнулся, обещано было маковых рожков с ярмарки, а на именины кумачовую рубаху с белыми горохами.

Лошадью живо перетащили бревно посуху, а там Семён снова погнал его наверх, но уже по Упрейке. Не доходя деревни, спрятал ствол в камышах, а на следующее утро дуб уже лежал на высоких козлах, и заговорщики — Семён сверху, Ванятка под козлами — продольной пилой разделывали краденое дерево на брусья.

С Упова Брода вестей не было. То ли среди казачьего нашествия недосуг было Антипе караул кричать об уведённом бревне, то ли втихую начал розыск, а может, и вовсе не хватился ещё пропажи. Зато Никита непорядок заметил. Подошёл к Семёну, зарубавшему торец у почти готового креста, спросил строго:

— Откуда бревно добыл?

— Где добыл, там больше нету, — уклончиво ответил Семён.

Никита почесал спину, так недавно отведавшую батогов, сказал задумчиво:

— Смотри, Сёма, как бы опять власти задницу не залупили тебе, да и мне заодно.

— Ничо, — сказал Семён, — шкура крепче будет.

— Это кому как. — Никита покачал головой. — А по мне, так неладно выходит. Денег ты привёз, это хорошо… но и беспокойства привёз куда больше, чем денег. В волости из-за тебя розог отведал… Это оно ничего, на живом заживёт… а вот на поле ты работаешь мало, ходишь вольно, а староста барщины накинул, у вас, грит, мужиков теперя много… да и вообще, неспокойно в дому стало, хозяина настоящего нет, отец совсем занеможил, ты своим умом живёшь, я — своим. Что же это за семья выходит при двух большаках? Я понимаю, ты в чужедальних краях ума набрался, старший брат тебе не указчик, но и в моё положение войди…

— Ты, Никита, прямо говори, — оборвал Семён, — делиться, что ли, надумал?

— Оно бы неплохо, — подтвердил брат.

— Ну и я не прочь, — сказал Семён. — Давай так условимся: дом пусть твой будет, и земля вся твоя — от всего отступаюсь. А ты мне за то лошадь отдай, Воронка. Это же дончак, землю орать на нём неловко, он в скачке горазд, а соху неровно тянет.

— На Дон намылился? — догадливо спросил Никита.

— Не, ближе. Куда Игнашка звал, к казакам, что у Тулы стоят.

— Брехун твой Игнашка. Это же сразу видно, можно и к бабке не ходить. Погонят тебя казаки. Им бы сейчас самим головы унести. С Москвы стрельцы посланы и рейтары…

— Меня не погонят, — пообещал Семён. — Ну так как, уговорились? Ключ и замок?

— Может, не стоит, Сёма? Сгинешь, как Ондрюшка, без следа.

— Да не-е… Мне уж поздно отступную просить. Бревно на крест я у Антипы со двора свёл. Теперь или в бега идти, или на дыбе висеть. А так тебя не тронут, ты знай вали в мою голову, я обиды держать не стану.

— Ахти, неловко как!.. — испугался Никита.

— Ничо, не пропадём. Не так страшен чёрт, как его малюют. Ну, по рукам? А сотскому скажешь, что я и Воронка самовольно угнал. Тогда тебе и вовсе ничего не будет.

— Да я…

— Главное, земля тебе достанется неделенная и дом.

— Ну коли так…

— Вот и добро. Ключ и замок!

* * *

Казаки стояли табором возле самой деревни, хоть второе бревно у Антипы воруй. Народу в таборах теснилось уже не пятьсот человек, а кабы не вдвое больше. Набежало гостей со всех волостей, старосты и приказчики только глядели голодно на беглых холопов, но взять никого не могли: на таку ораву не найдёшь управы, тут воинская сила нужна.

Семён спешился и, ведя лошадь в поводу, отправился в обход лагеря, отыскивая среди множества народу Игнашку или ещё кого знакомого.

— Игнат Заворуй где пристал? — спрашивал он, переходя от одной группы казаков к другой.

Кто-то пожимал плечами, кто-то молча махал рукой, указывая дальше. Толком не ответил ни единый человек. За час Семён обошёл стан кругом, но не отыскал никакого следа знакомых казаков. Тогда Семён повёл коня в самую серёдку табора, где в окружении бунчуков стоял на майданчике войсковой котёл. Рядом на расстеленной кошме, по-татарски подогнув ноги, сидело несколько казаков, судя по одежде, из войсковой старши́ны.

Семён приблизился, сломил с головы шапку, поклонился:

— Челом бью, господа старши́на, дозвольте в вашем коше быть, за дело казацкое постоять.

Один из казаков молча кивнул на кошму. По длинным, свисающим на грудь усам и багровым пятнам лишаёв, уродующих лицо, Семён признал атамана. Лицо батьки казалось непроницаемым, но в глазах под густыми бровями насмешничали искры.

Семён осторожно сел, ожидая всякой каверзы. Не может ведь так просто старши́на пустить новичка в свой круг.

С полминуты прошло в молчании, и лишь тогда Семён догадался, в чём состоял подвох. Непривычному мужику, поди, по-татарски и не сесть, а если и угораздит согнуть ноги кренделем, то долго высидеть мочи не хватит.

Атаман вытащил из-за пояса кисет, забил в люльку щепоть самосада, высек искру, раскурил и передал трубку Семёну. Тот вежливо затянулся, вернул трубку хозяину:

— Извиняйте великодушно, не пью я табаку.

— И откуль ты, добрый человек, к нам явился? — спросил один из сидящих.

— Тутошний, — ответил Семён. — Из Долговки.

— Сам пришёл или кто за тебя слово говорит?

— Обещался Игнат Заворуй, да пропал куда-то. Только мне это без разницы. Я так понимаю: хочешь казаком быть, сам за себя слово говори.

— Га!.. — воскликнул сидящий поодаль молодой казак. — Заворуй парень ловкий, но дурень. Ему дай волю, он всю шушеру в круг созовёт. Я уже одного его приятеля арапником угощал. Мы, говорит, вместях у ногаев в плену томились. Тоже с гонором был, балясина нетёсаная, а как плётки отведал, так домой побежал, ноги шире портков раскорячив.

Семён повернулся, разглядывая недоброжелателя. Говоривший был совсем молод, но снаряжён добротно. Видать, из боярских детей или малороссийской шляхты. Пороху ещё не нюхал, но говорить умеет красно́. Такой и впрямь может арапником перетянуть.

— Ты чего расселся, хамское племя? — выкрикнул боярич, стараясь разъярить сам себя. — Тут для старши́ны место, а тебе и простым казаком не бывать.

Семён, не коснувшись кошмы руками, поднялся, отшагнул в сторону.

— Хозяин — барин, — проговорил он, — а при больших псах и щенок лаять горазд.

Вокруг собралось уже немало казаков, с интересом следивших за перебранкой.

— Задай ему, дядя! — крикнул кто-то. — Соплёй рубани супостата, другого-то оружья у тебя не нажито!

— Дай срок, и пичка у меня будет, и фузея, да не как у этого, не отцовский снаряд, а свой. В том я вам слово даю.

— Во срезал! Егорий, глянь, а дядя-то казак хоть куда! Берегись, как бы не ты, а он тебя плёткой не отходил!

Боярич, верно это его звали Георгием, тоже поднялся и, зажав пальцем ноздрю, длинно сморкнулся под ноги Семёну. Семён едва успел отступить в сторону.

— Но-но! — крикнул он.

— Не понукай, не запрягал. — Боярич презрительно усмехнулся. — Ишь, раззадорился: куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй… Воротайся домой, деревенщина, покуда плёткой не погнали. Думаешь, если чужую кобылу свёл, так уж казак? Конокрад ты, цыганское охвостье, ворона загумённая…

В иное время Семён бы смолчал, но сейчас, при коне и оружии, обласканный прелестными речами и нюхнувший воли, терпеть мальчишеской дерзости не стал.

— Зато ты, пан хохольский, по всем статям казак хоть куда! — перебил он барчука. — Над всем войском Донским расширился, орла широтою превозмог. Гляди, как бы срака с натуги не треснула.

— Это… ты… мне?.. — Георгий раздельно выплёвывал слова, как бы не умея понять смысла. — Ты что сбредил, пёс? На дворянство лаяться повадно стало? Я ж тебя в мелкий клеск разотру…

— Тоже Аника-воин! Смотри, как бы растиралку не оторвали! — ответил Семён под дружный хохот казаков. — А без этого дела от тебя одна шапка останется!

— Ну!.. — Георгий рванул с перевязи саблю. — Не быть тебе живу… Порублю пса худородного!

Вращая палаш над головой, Георгий надвигался вперёд.

— Не дури, Егор! — крикнул кто-то из казаков.

Семён стоял подбоченясь, рука на поясе, и словно не слышал, как гудит в воздухе стальная смерть. На губах плавала кривая усмешка.

— Брось саблю, молокосос!

Лица казаков переменились, люди вдруг поняли, что непригожая перебранка, начавшись смехами, кончится кровью. И не вмешаться уже, и не помешать: не выручить забавного дядю, возомнившего себя бывалым казаком.

— А-ах! — хакнул Георгий, обрушивая с маху сверкающую полосу венгерского палаша.

Казаки выдохнули разом, ожидая, как падёт, обливаясь кровью, порубленный мужик, один Ус поспел гаркнуть: «Геть!» — хотя уже ясно было, что не можно остановить убийственный удар.

Но в самое смертное мановение Семён вскинул пустую допрежь руку, и тонко запел, разгибаясь, индийский булат, шкрябнул по летящей стали, ажно искры посеклись.

В глазах боярского сына полыхнуло удивление, а через миг, когда ещё и ещё сшиблись сабли, когда рука почуяла, как яро и незнакомо бьётся лапотник, проснулся в душе страх, и затосковал Георгий.

— Будя! — крикнул он. — Пошутил я!

— Шутковал кот с мышью! — отвечал Семён, напирая вперёд.

Минуты не прошло, как вылетел клинок из ослабевшей боярской руки, упал в траву.

Семён разом остановился, саблю опустил, словно открываясь, а на самом деле оборону держа от потаённого ножика. Усмехнулся, глумясь над бессильем боярича.

— Слаб ты противу меня биться, неука! Винись теперь.

— Винись, Георгий! — подтвердил круг.

— Прошу… простить великодушно, — выдавил Георгий уставную фразу.

— Ну что с тобой делать, — сказал Семён. — Господь простил, и я прощаю. Да и ты за науку не серчай.

— Это верно, — произнёс атаман.

Подошёл ближе, глянул на саблю, которую Семён по-прежнему держал у ноги, спросил:

— Где саблей разжился, дядя?

— С арапских краёв вывез, — ответствовал Семён.

— Сабелька сера, а рубит бело, — тоном знатока сказал Ус. — И рубке там обучился?

— То в Анатолии, в янычарской школе.

— Знатно у тебя, дядя, по свету погуляно, — признал атаман и, крутанув знаменитые усы, гаркнул: — Как, молодцы, возьмём дядю в круг?

— Возьмём! — загомонили казаки. — Любо! Берём янычарина!

Один Георгий молчал, обкусывая губы, чтоб, не дай бог, не вырвалась на всеобщее поглядение слёзная обида.

* * *

Игнат Заворуй объявился на следующий день, пьяный и с жареным гусем под мышкой. Не иначе — промышлял по окрестным имениям. Жир с гусиного бока пятнал суконную свитку, но Игнат того не замечал.

— Здорово, манёк! — крикнул он, встретив Семёна. — И ты тут? Клёво! А я, вишь, на тырчке жорево слямзил… — Игнашка добыл из-за пазухи плоскую халявную бутыль с фряжским: — Сейчас мы с тобой по такому случаю аридмахи приобщимся…

— Что-то я не пойму, — сказал Семён, — по-каковски ты это гуторишь?

— Ага, проняло! — Игнашка был донельзя доволен. — Это, манёк, не простой язык, а тайный, чтобы чужое ухо не понимало. Отверница называется. Мы, казаки, завсегда так говорим, когда надо втайне. Я на отвернице что угодно сказать могу. Вот, скажем, мешается у тебя под ногами какой-нибудь дурачок, и ты ему говоришь: «Добрый человек, отойди, ступай в избу». Как это будет по-нашенски?

— Мне откуда знать? — порадовал знакомца Семён.

— То-то и оно! А я ему скажу: «Лох клёвый, канай отседова, дуй до хазы», — он и отпадёт.

— Он просто не поймёт тебя — и вся недолга, — усомнился Семён.

— А вот ещё… — Заворуй, казалось, не слыхал Семёна. — Разъясни, что я скажу: «Декан киндеров атас пахан гирый».

— Десятеро мальчиков внимают старому отцу, — перевёл Семён.

— Да ну, тебе уже кто-то сказал!.. — обиделся Игнашка.

— Никто мне не говорил, — усмехнулся Семён. — Просто побродишь по свету с моё, тоже научишься тайные языки разбирать. Ничего в нём нет тайного — с каждого говора по словечку, вот и весь сказ. У торговцев на базаре тоже такой есть, даже слова не слишком рознятся, — утешил он Игнашку.

— А с чего им розниться? Вор и купец — друг другу родней братанов. А впрочем, бес с ними. — Игнат встряхнул гуся, к которому уже принюхивалась приблудная собачонка. — Пошли поседжоним, аридмахи набуксаемся. Аридмаха у меня клёвая, не кухторная, для себя боярин держал.

— Ну, пошли, коли так…

* * *

Минуло меньше недели, и от Москвы подошёл царский окольничий и воевода князь Юрий Барятинский со стрельцами, а с ним же солдатского строю полковник Матвей Кравков с подначальными людьми, урядниками и рядовыми солдатами, всего до тысячи человек. Не желая напрасного смертоубийства, воевода из Тулы выходить не стал, а отправил к Упову Броду посыльных, требуя от казаков покорства, возврата награбленного и выдачи беглых холопов вместе с теми казаками, что не издавна казакуют, а пришли на Дон после года семь тысяч сто шестьдесят девятого от сотворения мира. Остальным окольничий приказал, не мешкая, сниматься и идти откуда пришли, на Дон, понеже в полку им без нужбы быть негде. Туда же, на Дон, заранее отправлено было жалованье казакам. Власти понимали, что воинским людям спокойней пропивать жалованную деньгу, чем ворованную. А что жалованье не на всех прислано, а только по старым спискам, так оттого среди казачества несогласие выйдет, что тоже нелишне.

Строгий приказ малость запоздал, возле Упова Брода казаков уже не было, и если обретался кто, так мелкие татевщики и гулящий люд, от которого пользы ни казачьему кругу, ни Сыскному приказу. Сам Василий Ус, почуяв недоброе, кинулся в Москву просить царского прощения, а войско его, умножившееся за время стояния вдвое, спешно повернуло к Воронежу, где прежде было ему назначено место. Шли опасно и торопливо, отряжая во все стороны разъезды. Коней на ночь в поле не отгоняли, батовали здесь же, а то и просто кормили с рук и после недолгого отдыха спешили дальше. Под Воронежем разбили табор и принялись ждать вестей.

Там и перехватил воевода Барятинский непокорную вольницу.

Наказ воеводе был дан строгий, но не слишком вразумительный. Беглых следовало у казаков поимать, и всё грабёжное взять и вернуть тем, у кого пограблено. Из зачинщиков выбрать двух человек крестьян или холопского звания и повесить по дорогам в разных местах. А ежели казаки вздумают беглых не давать и учинятся непослушны, то велено окольничему творить над ними промысл боем, обступить их и осадить накрепко, а как взяты будут, то казнить смертью трёх человек из числа пущих заводчиков, а прочих бить кнутом нещадно, смотря по их винам.

Казалось бы, всё ясно, вот только одно недосказано. У воеводы под началом тысяча воинских людей, а казаков, вкупе с беглыми, того больше, и кто над кем промысл учинит, ещё бабушка надвое сказала. К тому же в наказной памяти приписка сделана немаловажная: «А одноконечно ему, окольничему и воеводе, радеть со всяким усердством, чтобы над донскими казаками и беглецами промысл учинить без бою и служилых бы и всяких чинов людей, которые с ним будут, уберечь и побить не дать».

Немудрено, что князю полегчало, когда казачий есаул Иван Хороший, оставленный Василием Усом вместо себя, приказал бить сбор и велел войску строиться, слушать царёв указ.

Указ Юрий Никитич прочёл самолично, объявив казакам все их вины: как их царь жаловал и как они, казаки, своровали. Объявил и наказание: кому прощение и жалованье, кому кнут и крепость, а кому — виселица. Ответ был твёрд: «С Дона выдачи нет».

— Здесь вам не Дон! — отрезал Барятинский. — Вы с Дона безуказно воровским обычаем ушли, а здесь беглых холопов принимали, которые Дона и во сне не видывали.

— Облыжно говоришь, князь, — гнул своё есаул. — Мы люди служилые, никому дурна не творили, и прибылых людей у нас нет. Изволь видеть, все тут стоят.

Казаки стояли по разрядам, конные особо, пешие — особо же. Беглецы из тульских деревень частию попрятались и ползли на Дон кто как мог, но в большинстве обретались здесь же, в общем строю, надеясь, что гроза пронесётся стороной и новые товарищи не выдадут их.

Семён тоже стоял среди конных, ожидая, чем обернётся дело. Вместо озямного кафтанишки на Семёне был старый бурнус и шальвары, отчего признать в нём мужика было никак невозможно и даже в самой великой ярости воевода на Семёна не грешил, что-де, мол, он тоже из беглых. Князь проезжал вдоль строя, орал, наливаясь багровостью:

— Вас пять сот должно быть, откуда несметный народ взялся?!

— Неделей позже ещё двести человек пеших казаков дошли, — с готовностью отвечал Иван Хороший.

Полковник Кравков Матвей наклонился к воеводе, шепнул что-то в волосатое ухо.

— Ты мне воровать не смей! — немедля взъярился на есаула князь Барятинский. — Слышь-ка, вас и сейчас тут поболее тысячи.

— Вели счесть, — соглашался казак. — Ежели приблудные люди какие найдутся, мы за них не стоим. Вы люди государевы, и мы люди государевы — для службы пришли, не для воровства. А ну, молодцы! — гаркнул он. — Которые тут есть беглые стрельцы, да из полков и из городов служивые, да барские холуи, да христиане и иных званий приблудные люди — выходи вперёд строя!

Глупых не нашлось, строй не шелохнулся.

— Вроде нет никого, все кондовые казаки, — с улыбкой произнёс есаул.

— Завтра велю всех пересчитать и расспрос провести, — пообещал окольничий. — Гляди у меня, если пришлые сыщутся, головой ответишь.

— На всё воля божья, — ответил Иван Хороший, снимая шапку и земно кланяясь князю.

Но у кого глаза на место воткнуты, те видели, что покорности в поклоне не много было.

На следующий день допрос казаков повторился, но пред тем княжеские хожалые пересчитали народ и выяснили, что казаков без малого восемь сотен. Ночью те из пришлых, у кого кони подобрее, подались в сторону Дона через Елец и Рыбную, надеясь, что там их воевода не догонит. Злобствовать на казаков окольничий был в своём праве, но бежавших и впрямь догонять стало поздно. Однако и теперь среди вольницы оставались сверхсметные люди, и их князь Барятинский твёрдо вознамерился сыскать.

Тут-то и оказалось, что государевы сыщики тоже времени зря не теряли; людей выдёргивали из строя и конных, и пеших, но с пониманием, явно зная, кого берут. Поравнявшись с Семёном, урядник усмехнулся нехорошо и велел:

— Выходи, медведь святочный. Что, не вышло в арапа перерядиться? У меня глаз намётанный, беглого холопа за полверсты распознаю.

— Навет! — вскричал Семён и, понимая, что теперь уж — пан или пропал, дал Воронку шенкелей и во мгновение ока очутился рядом со светлейшим князем. — Облыжно твои доглядчики говорят, князь! А я и сам знаю, кто на меня поклёп возвёл, и готов с ним перед твоими глазами рядиться. Георгий это, из низовых казаков, досаду на мне срывает за старую обиду. А коли и впрямь доносчик почитает меня беглым мужиком, так пусть выходит перед всем человечеством биться. Боевому казаку лапотника порубить — дело плёвое. Эй, Егорка, пакостник, куда схоронился? Выходь на божий суд!

Строй не шелохнулся, и вообще Георгия в первых рядах было не видать.

— Теперь видишь, князь, что солгал твой доносчик? Ишь затаился, что анчутка беспятый! Это меня-то вздумал в мужики писать? Да мужик ни сабли, ни ружья отродясь не видал, а мне фузея заместо жены. — Семён развернул лошадь к ближайшему стрельцу, крикнул: — Дай-ка!.. — вырвал у опешившего воина кремнёвую, снаряженную для пальбы пищаль и, не слезая с лошади, без упора и долгого прицела, навскидку сшиб с церковного креста примостившуюся там галку. Не глядя сунул дымящуюся пищаль хозяину и громко, чтобы все слышали, сказал: — А бойцы у тебя негодные. Это надо таким растяпою быть, чтобы чужому человеку заряженное ружьё отдать! А ну как я вором оказался бы и в тебя, князь, пульнул?

Не дожидаясь ответа, Семён вернулся в строй, на своё место, откуда его минутой раньше выволок урядник.

После такого поворота промысл над ворами пошёл иначе, и князь Юрий Никитич сумел оттягать у казаков всего человек семь беглых, которые оказались такими растяпами, что не смогли отбояриться и сами признали себя виноватыми. Они и стали ответчиками за великое смятение последних дней.

* * *

На Дону и впрямь оказалась теснота. Не только беглые из России и гулящий украинный люд, но и реестровые казаки, бывало, по полугоду ждали жалованья; барки с хлебом приходили сверху лениво, а угодья и промыслы были накрепко приписаны за старши́ной. Работали там батраки, и рядовому казачеству от того ни малейшего профита не было. Если бы не барымта, Войско Донское попросту сгинуло бы бесследно, не имея никакого прокормления.

Хорошее слово «барымта». В нём и богатырская удаль слышится, оно и барыш обещает. А на самом деле — чистейший разбой. Казаки большими ватагами уходили в Дикое Поле и там грабили всякого, до кого дотянуться могли. Отгоняли стада и табуны у ногайцев и калмык, когда хозяева пытались обороняться, то били и людей. Если владелец смирно смотрел на пропажу своего добра, то его не трогали. Правила барымты одинаковы повсюду и соблюдаются неукоснительно. Потому так и удивился некогда дагестанский кюрали, когда молодой Семён вздумал защищать фархадовых овечек. После удачного набега добытчики отъедались бараниной, готовя шашлыки, бешбармак, кебаб и прочие нехристианские яства. Потом опять затягивали пояса, вспоминая прошлые обжорства и жалея, что брюхо добра не помнит.

Сами казаки стад не держали — не те места. Потом и не узнаешь, кто твою животину свёл, может, твой же сосед. Даже табунов в войске и то было не слишком, большинство казаков оставалось пешими. Правда, бывалый казак при полном снаряде пешком пробегал за день по пятидесяти вёрст, что чуть больше десяти пеших акче. А пешее акче, к слову сказать, — дневной переход янычарского войска. Правда, и янычары на самом деле за день меньше пяти акче не ходили, но то уже совсем другой разговор.

На житьё Семён пристал к табунщикам. Тут и заработок какой ни на есть, и за Воронком присмотр. На последние деньги купил лук в шитом стеклярусом саадаке и колчан, полный яблонных стрел. Пики заводить не стал, с копьём скакать тоже привычка нужна, а на старости лет переучиваться не с руки.

Вечерами, сидя у костров, табунщики вспоминали дни прежней славы, героическое азовское сидение, походы за зипунами в Трапезун и Болгарию. Много оттуда добра привозилось, и государево жалованье в такие времена шло только на пропой. Рассказывали и о нынешних молодцах, но уже не так громко. Серёжка Кривой, например, по Волге плавает и Хвалынское море вдоль и поперёк изъездил. У него люди, говорят, широко живут. Но сами рассказчики тех казаков называли воровскими, поскольку на Волге Серёжка своих же купцов грабил. Одно дело промышлять разбоем по государеву повелению, совсем иное — безуказно. Однако Серёжке завидовали, и многие казаки, даже из самых бывалых, не прочь были сбегать на Волгу и лишь ждали сигнала.

Зима меж тем настала суровая. Степные манычи затянуло аршинным льдом, на Волге государевы струги вмёрзли в лёд, не дойдя ни до какого города, снег пал так густо, что кони с трудом добывали прокормление. Хорошо, кто против указа успел с лета запасти сенца, а у прочих лошадям полное изможденье пришло. Людям довелось ещё хуже. Во время Усовского похода разными путями притекло на Дон людишек тысяч пять, а то и больше, и с украин: с Терской и Малороссийской набежало народу, и не только воинского люда, но и семейных мужиков, с женами, стариками и детишками. Кормить их было нечем, да никто и не собирался этого делать. Сегодня ты свой кусок отдашь, а завтра сам с голодухи преставишься.

Станицы переполнились, люди ютились не только по мазаным балаганам и наскоро выкопанным землянкам, но и в юртах, словно нехристи. Семён с товарищами отогнали коней едва не к самому Крыму, где хотя бы снег валил не так густо. И всё же падёж в табунах был великий, а сами табунщики с ползимы ничего иного не ели, кроме конины, которой в иные годы брезговали.

— Мёрзлое — не дохлое, — повторял сивоусый Митрич, разрубая в котёл очередного павшего жеребёнка.

Семён, привыкший за годы рабской жизни ко всяким харчам, не роптал, а остальные табунщики готовы были кому угодно глотку перервать в отместку за таковые беды.

Неудивительно, что ещё среди зимы Дон начал волноваться. Воровские казаки и просто разбойный люд потянулись на Волгу, в Россию и на Уральскую украину, где, сказывали, зима выдалась сытной.

К марту месяцу раздался по казачьим городкам долгожданный клич: безо всякого указу в Паншине-городке начали сбираться охотники пошалить на большой дороге. А шире дороги, чем Волга-матушка, в России не сыскано. Говорили, что собирает людей атаман Стенька Разин, крестник самого Корнилы Яковлева. За таким батькой и в огонь идти не страшно, за его спиной вся войсковая старши́на стоит. Случись что непредугаданное — выручат самовольников.

Выслушав прелестные рассказы, Семён долго не колебался. Ведь не куда-нибудь, а в шемхальство Тарковское и в Шемаханское царство собрались лихие казаки! Как наяву представилась Семёнову взору сладостная картина: дербентский майданище, и сам Семён идёт вдоль рынка, но вместо ярма на шее — сабля в руках. И вот в невольничьих рядах берёт Семён Мусу Ыспаганца и первым делом ведёт к ослиной коновязи… Сбудется это, Аллах свидетель! Ведь недаром послан Семёну индийский клинок. Такие вещи просто так не валяются, у каждой, словно у человека, свой ангел-хранитель, и ежели припала сабля к Семёновой деснице, то отыщется и задушевный враг, которого этой саблей рубить.

В годы рабского ярма были у Семёна две мечты: соединиться с родной церковью и сполна отплатить злонравному Мусе. Понимал Семён, что два этих хотения не вполне ладят друг с другом, но против души идти не мог. Однако когда пришлось выбирать — ушёл на Русь, с Мусой не рассчитавшись. А теперь оказалось, что нет на свете того православия, о каком мечталось, и лишь на Дону казаки частью остались в старой вере. И вот теперь поманила Семёна возможность вернуться в восточные страны, но не рабом, а мстителем. Кто от такого откажется? Кровную обиду, бывает, и за великой схимой помнят, а казаку за старое посчитаться — сам бог велел.

Едва с пригорков начал сходить снег и кони стали отъедаться пожухлой тоголетней травой, Семён распрощался с гуртовщиками и, оседлав истощавшего Воронка, поскакал в Паншин-городок.

Там он быстро понял, что никто из собравшихся казаков толком не знает, куда намылилась станичная вольница. Говорили про Персию, говорили и про Трапезун. В туретчину не пропускают Азов и крымчаки, в жирные персидские города — собственный царь, у которого с кызылбашами особенная дружба. Значит, мимо Царицына и Астрахани придётся бежать воровски, а то и боем. Однако приготовления шли: ладились струги, казацкая старши́на, довольная, что шелупень уходит, не жалела ружей и порохового зелья. Хлеб на струги грузился помалу, чтобы уходящие знали: пан или пропал — не добудешь в скором времени зипунов, значит помрёшь голодной смертью. Семён лишь качал головой, глядя на приготовления. До Шемахи с таким запасом не доедешь, Азов воевать — тоже невместно. Значит, первое, что предпримут казаки, — начнут кормиться на родной земле, грабя и побивая тех, кто под руку подвернётся.

Хотя и здесь свой расчёт имеется. Подвернётся под руку драньё да голытьба — что с них взять? А купеческое и боярское добро — его жалеть незачем. Воровски нажито, воровски и потеряно.

Людей под началом у Разина собралось человек с тысячу, а то и больше. Маломестные донские струги взять всех не могли, и отряд наскоро поделился на три части. Одни потащили струги волоком из Дона, а вернее, из Иловли на речку Камышенку и в Волгу. Волоку там двадцать вёрст, но путь знакомый, недаром выстроены при падении Камышенки деревянный город и острог. Над обрывом поставлены виселицы — казнить воровских казаков, и редко когда пустуют деревянные глаголи. Разин, отъезжая на промысел, твёрдо обещался зажечь город Камышин подмётом, чтобы и названия такого на Руси не осталось.

Часть охотников пешими побежали наверх, к Саратову, чтобы там промыслить мельничные суда, перевозящие хлеб. Третьи, те, что имели коней, двинулись на калмыцкие кочёвки отгонять у юртовщиков стада, а с подельщиками договорились встретиться ниже Царицына, где пригоже покажется.

Камышин Разин не попалил, но и покоя не принёс. Загремел над волжскими плёсами страшный клич: «Сарынь на кичку!», напомнивший былых разбойных атаманов, встрепенулась бурлацкая голь, вотчинные мужики, черпальщики на соляных промыслах — все, кому терять нечего и не жаль никого.

В скором времени воровское войско было и при лодках, и при харчах. Власти впали в испуг и маялись, запершись в городках. Купцы опасались выезжать с товарами, рыбацкие ватаги сидели по домам, зная, что всё одно улов будет отнят. Калмыки и татары, изверившись в защиту царя, били всякого русского, до кого лишь могли дотянуться. В ответ Разин прошёлся боем по юртовщикам, дойдя до самых башкирских становищ.

В последнем набеге участвовал и Семён. Всё лето он провёл как в угаре. Легко рубились едисанские головы, и душа упивалась кровью. Нате вам! Это за соляной поход, за колодки, за рабскую муку, за дербентский базар! Эх, ещё бы до самой Дербени достать!.. Ну да ничего, вырастем, будет и на нашей улице праздник.

Ближе к зиме конные отряды задумались, как быть дальше. Возвращаться на Дон — нельзя; крови пролито много, а добра нажито с воробьиный нос. Откупиться не сможешь, так за свои подвиги головой отвечать придётся. Встретились с казаками, плывшими на стругах, передали угнанный скот, устроили большой круг.

В прежние годы воровские казаки на зиму возвращались на Дон или зимовали на учугах, в рыбацких балаганах. Но полторы тысячи молодцев в балагане не расквартируешь, а после того, как государеву и патриаршую казну пограбили, на Дон воротаться тоже не с руки. Значит, надо брать какой ни есть город. Вспомнили про Камышин, но не похотели — туда уже подходили войска князя Львова. Камышин от России близко, придётся не зимовать, а биться беспрестанно. Тогда на кругу и прозвучало впервые слово: «Яик». Яик — река казацкая, и от России неблизко. Там, на украине, можно безопасно перезимовать, да и гулящего народу среди яицких казаков нет. Одно беда — какую реку ни возьми, а выход на море закрыт сильной крепостью. Из Волги выходить — Астрахань костью поперёк горла, в Яике — каменный Яицкий городок. Хорошо городок поставлен: и от узбеков оберегание, и от своих бездельников, которые бывало любили сплавать на море из верхового, он же деревянный, Яицкого городка.

— Астрахань по Бузану обойдём или какой другой протокой, — успокоил собрание Разин, — это во времени решим. А что с Яицким городком делать, мне тоже ведомо. Мимо Царицына прошли целыми, хоть пушки по нам в упор палили. Так нежто нас на Яике остановят?

Собрание пошумело, покричало, словно долговские мужики на субботних посиделках, и доверилось атаману. Верно — ежели его из пушек при Царицыне побить не смогли, то стрелецкая пищаль на Яике-реке и подавно не вобьёт.

Однако при любом раскладе до Яика на конях не дойдёшь. Ну перевезут тебя через Волгу, а дальше что? Обиженная набегами степь поднялась и грозила выплеснуться не только на злое казачество, но и на государевы города. Ногаи, калмыки, едисанцы забыли былые распри и готовы были объединиться против проклятого русского племени. Мурзам до поры удавалось сдерживать народ, усаживая самых ретивых в седло и заставляя гоняться за христианскими извергами. В степь теперь не сунешься — всюду разъезды юртовщиков и все с тамгой от астраханского и царицынских воевод, чтобы тех воровских казаков боем бить и смертью морить без пощады.

Впрочем, недаром говорится, что только из могилы тропка не натоптана, а во всяком другом месте выход есть. Нашёлся он и на этот раз. Никто уж и упомнить не мог, откуда взялся при казаках астраханский купчик Левонтий Кутумов. Кажись, взяли его где-то за боем, оставили ради выкупа, а потом позабыли. В Левонтии одно название было, что купец, а так — офеня офеней. Кутумов уже и сам от казаков не отъезжал, крутился поблизости, благо что в морду его все знали и, считая своим, не трогали. Скупал по дешёвке грабёжное, даже ездил пару раз в Астрахань, привозил вести и кой-что из товаров. Прознав о казацкой туге, Кутумов взялся покупать коней, давая за них смешную цену. Многие продавали. Другие, у кого на Дону домашние остались, сбили коней в табун и под охраной отправили в родные места. У Семёна на Дону никого не было, а продавать Воронка он не хотел ни в коем разе.

Крепко поразмыслив, Семён отыскал Левонтия и попросил взять Воронка на сохранение.

— Вернусь — заплачу сполна и за корм, и за заботу. Ну а сгину — конь твой.

— Что ты, что ты… — успокоительно тараторил Кутумов, беспрестанно вытирая ладони о поношенную подёвку. — Что значит — сгину? Грех такое слово говорить. Этакой баской мужик сгинуть не может. А я твоего конька сберегу в целости, не изволь беспокоиться.

На том и порешили. Семён отдал коня, пересел в широкий мельничный струг, поплевал на ладони и взялся за весло.

Астрахань, как и обещал Разин, обошли малыми протоками, пограбили рыбные учуги, запасшись на всю зиму икрой, балыками и тешкой, а потом ударила в лицо свежая моряна, и Семён вновь увидал мокрое море Хвалынское и укрывистые прибрежные черни, протянувшиеся до самой Эмбы.

Спрятались на островках, стали думать, как обогнуть Яицкий городок. Яик не Волга, ежели выстрелят со стены, то не промажут, тем более что кораблей у казаков собралось больше шести десятков.

— А обратно по весне как пойдём? — говорил кто-то. — Запрут нас на Яике, что рыбу в приколе.

Разин, сидя на перевёрнутом котле, слушал разговоры, усмехался в стриженую бороду. Потом встал.

— Верно говорите, панове, — обидно начал он, — не дадут нам стрелецкие начальники покоя. Достанут по всему Яику. Об одном вы не подумали: что сидеть нам не в верховом городке, а в каменном. Тогда и доставать нас будет некому.

— Степан Тимофеич! — зычно перебил атамана седоусый есаул Иван Чернояров, недавно прибившийся к ватаге вместе со своими людьми. — Дык ведь Яицк ещё взять нужно, а у Яцына там по стенам пушки!

— Нашёл чем пугать — пушками! — задорно ответил атаман. — Меня и воблой сушёной не напугаешь. Так, хлопцы, кто со мной на Яицк пойдёт?

— Все пойдём! — взревели голоса.

Струги и лодки загнали в самую крепь и оставили под присмотром двух сотен казаков. Остальное войско тихо вышло к не чающему беды городку. Сам Разин с отрядом человек в сорок на одной бударе в открытую подплыл к стенам. Будару вытащили на песок, подошли к заложенным городским воротам. Постучались честь честью, хотя отряд давно был замечен и над воротами закурился дым от запальных костров.

— Кто будете? — спросил со стены появившийся стрелецкий сотник, удивительно похожий на есаула Черноярова, оставшегося караулить суда.

— Казаки, — ответил Разин.

— Я и сам вижу, что не красны девицы. Откуда прибыли?

— С верхового городка спустились.

— Зачем? Тут ныне беспокойно и казакам на низу быть без нужды не велено.

— В церкви помолиться, — отвечал Разин, размашисто крестясь. — Грехи, что вши, всю душу иссвербили.

— Это верно, — согласился сотник, — грехов на вас сорок сороков, всякому видно. Только нам велено никого в город не пущать. Воровства много стало. Казаки Стенька Разин со товарищи на Волге балу́ют и к нам обещались.

— А как же! Это и у нас слыхано. Говорят, он воеводу Беклемишева под Красноярском побил без остатка, в плен взял и при всём народе плетьми порол.

— Ты мне поговори! — прикрикнул сотник. — Сам небось на Волгу намылился.

— Я к церкви, помолиться, — настаивал Разин. — Кабы на Волгу, так мы свою будару десять вёрст волоком пёрли бы — вас стороной обойти.

— Что ж, помолись, — ответствовал стрелец, не двигаясь с места. — Дело хорошее.

— Так ворота отворяй! — крикнул Разин. — Или ты попа с кадилом и иконами на берег вышлешь?

— Не велено отворять вечером.

— Тьфу, пропасть! — Разин махнул рукой. — Давайте, хлопцы, хворост искать. Думали, добрались ко времени, ан нет — придётся у самых ворот под небом ночевать. А что, может, пустишь? — вновь обратился он к сотнику. — Уж я бы добро не забыл.

Минуту сотник пребывал в сомнении, и Разин терпеливо ждал, понимая, что лишнее слово может всё испортить. Наконец, решившись, сотник свесился вниз и крикнул:

— Родька, скинь запор! Пусть пройдут, коли им так невтерпёж!

Загремел засов, ворота приотворились, пропуская гостей. Охраны при воротах было человек шесть, не более. Разин подождал, пока вниз спустится главный, взял его под руку, словно собираясь договариваться о благодарности, но вместо того сказал:

— А ворота распахните пошире. Чего им на запоре быть?

Семён навалился на тяжёлые створки. Бойкий Родька кинулся было наперерез, но осёкся при виде блеснувшей в глаза изогнутой индийской стали.

К тому времени как всполохнутые стрельцы начали выскакивать из домов, в раскрытые ворота уже вливалось подоспевшее разинское войско. Никакого боя не приключилось — одни понимали, что сила солому ломит, а другие и просто радовались лихому повороту, надеясь покончить с обрыдлой службой и мечтая о вольном казацком житье.

Стрелецкий голова Яцын был тут же повешен, а растяпу-сотника Разин велел отпустить, напомнив на прощание, что не забыл его доброты.

Яицкий городок ничем особо не отличался от прочих украинных городов. Поставил его лет за тридцать до того богатый гость Михаил Гурьев. Жили вокруг городка работники с рыбных учугов и соляных промыслов, да по царскому указу присылались стрельцы-годовальщики. Первое время городок был неприметен, однако вскоре земляной вал с деревянным частоколом поверху оделся бутовым камнем, а двое ворот прошили железными полосами, так что, даже будучи разбитыми в щепы, они не пропустили бы внутрь степных наездников. Внутри города — несколько домов, выстроенных из сплавного и барочного леса: воеводские палаты, терем самого Михайлы Гурьева, приказная изба, хлебные амбары. Там же и церковь, та самая, в которую просились ложные паломники, — единственная на всю округу от Эмбы до Ахтубы. В слободах нестройные домишки теснились как придётся, прилежа промыслам, на которых старался их строитель. Слободки так и назывались: Рыбная, Соляная и Стрелецкая.

Казацкая орда переполнила город, выплеснувшись во все три слободы. Донские челны, мельничные струги и морские лодки-эмбенки были вытащены на берег, рядом поставлена вседневная стража. Купеческое и городовое добро поделено на кругу меж всеми жителями городка — кто и не хотел, всё одно свою долю взять был обязан, чтобы не оказалось среди мещан никого, не связанного круговой порукой. Государев хлеб оставлен в амбарах и назначен на пропитание казацкому войску.

— Государь жалует нас хлебом по новым росписям! — объявил атаман с высокого боярского крыльца. — И милостиво похваляет, чтобы и впредь мы служили ему нелицемерно.

Яицкий люд слушал похвальбу, одни — завидуя и мечтая пристать к казакам, иные — ожидая себе всяких бед.

Сам Степан Тимофеевич остановился в купеческом тереме, показавшемся куда как пригожей и приказной избы, и палат стрелецкого головы Яцына. Остальные казаки притулялись где придётся.

Покуда его подельщики сва́рились, деля дома побогаче, Семён приглядел себе невеликий домик в Стрелецкой слободе. Семён сразу приметил, что неказистый домишко уже обсыпан к зиме землёй, да и поставлен в ложбинке, где не так будут донимать беспокойные январские ветра. Пазы меж тёсаных барочных брёвен добротно промазаны глиной, а это значит, что и в самые морозы в доме будет тепло. Короче, люди живут не богатые, но прилежные, и Семён, соскучавший по домашнему уюту, не колебался. Без стука вошёл в избу, по-хозяйски выставил на стол заплечный мешок и сказал испуганной хозяйке:

— Буду у вас на постое. — Выложил на стол пятнадцать копеек денег, не глядя велел: — Сходишь на Торжок, рыбы купишь, пока дешева, припасу всякого. Я голодным быть не люблю.

Сказал и сам подивился, до чего быстро вчерашний раб присваивает начальнический тон. Вот уж верно, всё в руце господней. Жизнь делается по-своему, а человек лишь бока подставляет, и дурному, и хорошему.

Никто Семёну не поперечил, а вечером оказалось, что и некому перечить, хозяйка объявилась вдовой — муж её сгинул в прошлом году, когда набеглые калмыки грабили учуги. Анюта осталась одна с двумя детишками, и ходить бы ей по миру, если бы не щедрый постоялец. Пятнадцать копеечных монеток были кинуты очень вовремя, да и потом Семён выдавал деньги не только на себя, а сметил так, чтобы всем четверым прокормиться. И уж ничуть неудивительно, что в первую же ночь как бы само собой Семён очутился в Анютиной постели. Никак не можно здоровому мужику честно вдоветь под одной крышей с молодой вдовушкой.

Так выпал Семёну последний в его жизни кусочек семейной жизни, хотя и тут всё не чинно повернулось, а через блуд. Видно, и впрямь коли написано на роду всему Игнатову потомству ходить в блудодеях, то будь ты хоть монах рассвятой, но судьба и пронырливый женский пол тебя всюду достанут.

Такое дело, впрочем, Семёна не больно мучило, не мальчишка, чать, серебро в бороде сквозит. Но почему-то было стыдно своей срамоты, что обрезан наподобие жида. Хорошо, что у русских не принято любиться при свете, глядя на телесную наготу. А в баню Семён строго положил ходить одному, в первый пар. А потом уже мылись Анюта с Дарёнкой и малолетним Мишаткой.

Детишки, доставшиеся Семёну как бы в наследство от сгинувшего стрельца, мигом привязались к доброму дядьке, да и самому Семёну мальцы пришлись по душе. Мишатку он баловал, давал саблю подержать и немецкую пистолю, что умудрился добыть у татар. Вечерами рассказывал про арабов и турок, про соляной поход, уверяя, будто пистоля та самая, что Васька Герасимов проворонил. Говорил, и сам порой тому верил. Анюта слушала байки с улыбкой — мало ли что мужики болтают… языком чесать они все бывалые. Главное, что в других домах не постояльцы, а непригожий табор, а у неё всё как при покойном муже.

Зимовка казакам выпала спокойная. Холода выпали большие, море покрылось льдом, отрезав сотника Ивана Логинова, посланного вслед за Разиным, на Четырёх Буграх. А по берегу и тем более никто в Яицкий городок забежать не мог. Стрельцы Лопатина и Северова зимовали в Астрахани и Красноярском городе на Бузан-реке. За всё время к казакам лишь несколько раз являлись незваные гости, да и то не с оружием, а с царскими грамотами.

Первыми прибыло посольство домовитых казаков с войсковым есаулом Левонтием Терентьевым во главе. Узнав о посольстве, Разин немедля собрал круг. Послы зачитали царскую грамоту и войсковой наказ: гулящим людям от воровства отстать, вины свои государю принести, а самим не мешкая идти к городу Саратову и там ждать решения своей участи. Разин царскую грамоту прилюдно целовал и в воровстве винился, но тут же объявил, что грамота, по всему видать, подложная и как будет в Яицкий город другое посольство, тогда казаки и покорятся. С тем Левонтий и отъехал на Дон.

Недели через четыре объявились послы, привезшие вторую грамоту. Эту грамоту Разин, не читая, объявил подложной и велел сотника Микиту Сивцова посадить в воду. Сивцову напихали в порты каменной крошки, вместо кушака подвязали огрузневшую одёжу верёвкой и сбросили сотника в реку у причала. Кто был рядом в то время, рассказывали, что Сивцов до последнего не верил, что его так-то казнят, и кричал, не о пощаде умоляя, а доказывал, что грамота подлинная.

Уже в марте воевода Хилков третий раз пытался усовестить бунтовщиков. На этот раз присланные стрелецкие головы Янов и Нелюбов были безо всяких затей повешены. И то сказать, времени на прехитрую казнь не оставалось, реки вскрылись и пора было готовить челны к выходу в море.

Последняя ночь Семёну выпала бессонная. Анюта неугомонно ласкалась к нему, словно надышаться перед смертью хотела. Наконец не выдержала, сказала, о чём сердце болит:

— Сём, может, тебе не ехать вовсе? Домом бы зажили. Ну что тебе в той Персии взыскалось, только греха наберёшься, а то и вовсе пропадёшь…

Ох как напоминали эти просьбы причитания невольницы Дуняши! И теперь, когда жизнь под уклон пошла, совсем иначе склонялся слух к жалобным бабьим словам. Жаль, судьба не велит успокаиваться грешной душе.

— Это я здесь пропаду, — глухо произнёс Семён. — Казаки завтра отойдут, потом власти вернутся и первым делом меня на воротах повесят, за общие вины и потому как других достать руки коротки.

Анюта всхлипывала покорно.

— Думаешь, мне неохота остаться? — успокаивал Семён. — Душу рвёт, как охота. Прикипел я к тебе — водой не отлить. Но ты не бойся, вернёмся из Персии, царю повинимся, прощение купим, тут я к тебе и вернусь. Ты только жди меня крепко. Я там на рожон лезть не буду, всё равно всех денег в мошну не ссыпешь. Вот только повидаюсь кой с кем из старых знакомцев, поквитаюсь за прошлые дела — и домой.

— Ты что, там вправду бывал? — вдруг спросила Анюта.

— Да ты сдурела никак? — Семён даже обиделся. — Я ж при тебе Мишатке о Турции рассказывал.

— А я думала — так, казацкие байки. Мой тоже любил балясы точить, какие, мол, прежде бои суровые случались. А сам в первой же стычке голову сложил.

— Так и я не воевал почти, — успокоил Семён, — а в неволе был у купца одного.

— А-а!

— Но ты смотри, я ведь серьёзно сказал: жди меня крепко, к осени ворочусь, поженимся. Нечего грехом полати протирать.

Семён и сам удивлялся, что его потянуло на такие речи. Целую зиму жил, ни о чём не потужил, до самого вчерашнего вечера, когда начал собираться к отъезду.

Первым к нему Мишатка подлез. Показал деревянную саблю, что сам отстругал, и потребовал непреклонно:

— Ты бы меня с собой взял, я б тебе пособил персюков рубить.

— Дело хорошее, — покивал Семён, затягивая телятинной ремень на мешке. — Только сначала тебе подрасти надо, а то как ты персюкам головы рубить станешь? Тебе ж не дотянуться.

— Во как! — раскричался Мишатка, подпрыгивая и размахивая струганой деревяшечкой.

А потом, когда Мишатка угомонился, подошла Дарёнка и шепнула в ухо:

— Дядя Сёма, останься, а? Я бы тебя тятей кликала…

Тут Семёна и перевернуло всего как есть. А что делать? Правильно он Анюте сказал: нельзя ему здесь оставаться. Старый долг и новый грех в две руки тянут. Как ни крути — с утра в море уходить надо. О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, пленённых и о спасении их господу помолимся…

* * *

Наутро Яицкий городок был разбужен набатом. Жители как оглашенные выскакивали из домов, ухватив кто багор или ведро, кто охапку рухляди и укладку с деньгами. Лишь на улице всполошённые убеждались, что всё с божьей помощью смирно, а просто гулящие казаки снимаются с места, собираясь в море.

Струги, причаленные частью к деревянной пристани, а в большинстве и просто к берегу, быстро заполнялись народом. Яицких жителей тоже собралась немалая толпа. Одни пришли проводить постояльцев, с которыми судьба свела по-хорошему, другие, таких было куда больше, просто припёрли поглазеть, а некоторые явились порадоваться, что наконец-то незваные гости убираются в море, где, даст бог, отправятся на корм рыбам.

Разин в богатом охабне и собольей шапке возвышался на головном струге. Рядом, потупив глаза, стояла татарская девка, дочь князя Алея, отнятая во время прошлогоднего набега на едисанских татар. На девке было красное свадебное платье, смарагдовый венец и монисты чуть не в пуд весом. Разин неукоснительно требовал, чтобы полюбовница ежедневно одевалась невестой, хотя весь Яицк знал, что недавно татарка родила от Разина байстрючёнка, которого атаман, отняв от материнской груди, отправил с посыльными в Астрахань к архиепископу, прося воспитать младенца в христианской вере и приложив для того ровным счётом тысячу рублей.

— Хе! — прошептал Игнашка Заворуй, нагнувшись к Семёнову уху. — Атаман-то, гля, бабёшку с собой берёт, а нам велел голым и босым отправляться. Этак-то и я нашёл бы кого с собой прихватить.

Семён ничего не сказал, но и он подумал об Анюте. Конечно, куда её в море, а всё расставаться жаль. К новому идёшь — старое всегда держит.

— Все собрались? — прогремел Разин, поднявшись на нос струга.

— Все здесь, — разноголосо ответили казаки.

— И я туточки… — подпел Игнашка Заворуй.

— Ну так с богом, хлопцы! Умрём за общее дело! Довольно мы бедовали — шилом из горшка патоки не натаскаешь, пора браться за ложку. Все видали, какие по нашенской Волге-реке персидские расшивы плавают. Так чего мы ждём? Нечего одним персюкам в золоте купаться, господь делиться велел! Только я так скажу: захотел новой жизни испробовать — на старое неча оглядываться. Потерявши голову, по волосам не плачут. Кто старые рухляди да барахлишки жалеть станет, тот нового не наживёт. Кто за мной идти вздумал, у того ни дома, ни семьи, ни нажитков быть не должно. Совсем ничего, кроме сабли в руке и креста на груди. В этом я, ваш атаман, буду вам первым примером… — Разин повернулся к нарядной татарке, положил широченные ладони ей на плечи. — Вот, дивитесь, люди, нет мне ничего любезней этой девки. Красавица, невеста! Век бы с ней вековал. Повязала ты молодца по рукам и ногам… Да только я не таковский, чтобы повязанным быть.

Татарка, привыкшая за последний год торчать на виду, словно пугало на огороде, но так и не выучившая русского языка, стояла, заученно улыбаясь, и, кажется, ничего не понимала. Лишь когда атаман, обхватив не успевшую потончать после недавних родов талию, поднял женщину над головой, она негромко и испуганно вскрикнула.

— Э-эх! — громко выдохнул Разин и швырнул женщину в тёмную воду.

Такого не ждал никто; крик полонянки был заглушён плеском воды и испуганным гомоном сотенной толпы. Тяжеленный груз серебряных монет мгновенно увлёк жертву на дно. Глубина у пристани была больше четырёх аршин — не всякий пловец донырнёт… да никто и не пытался броситься на выручку.

Такого поступка люди не ожидали. После первого вскрика на толпу пала оторопелая тишина, которую неожиданно и нелепо нарушил Игнашка Заворуй.

— А!.. — заорал он. — Где наша не пропадала!.. — И метнул за борт торбу с пожитками и собранными в дорогу харчами.

— Правильно! — Громовой голос атамана перекрыл нарождающийся гул народа. — Кто не баба — айда за мной!

Толпа не успевших загрузиться казаков хлынула на струги. Один за другим корабли отваливали от бревенчатых причалов и, поймав речную струю, поворачивали к морю. Люди на берегу молчали и часто крестились.

* * *

Первую ночь в море провели на небольшом островке, с которого хорошо был виден астраханский берег. Располагались под вольным небом, у костров. По разрядам никто не бился, сидели вольницей, кому с кем веселее. Семён пристал возле того же костра, что и Игнаха, — всё знакомая душа. А так народ у огня подобрался пёстрый, со всячиной. Звончее прочих выдавался Орефа — мужик из-под Нижнего, слывший колдуном и чуть ли не волхвом. Сам Орефа о том распространялся больше всех, пугая близким знакомством с богородицей и со стародавним богом Гориновичем, что в реке Яик живёт и может по своему хотению послать вольному люду удачи и всякого богатства, а может и отдать в руки властей, а то и просто потопить в полуаршине от берега вместе со стругом и всем добром. Припомнив утренние события, Орефа принялся было врать, будто Степан Тимофеевич по его, Орефиной, указке отдал девку в жертву Гориновичу. Никто Орефы не поддержал, неладная история смутила всех. Пошедшие с Разиным люди готовы теперь были идти за ним хоть в преисподнюю, но всё же первая невинно загубленная душа, скрепившая воровское братство, смутила очень многих.

Не услыхав одобрения, Орефа немедленно озаботился другими делами.

— Будь моя воля, — привычно кипятился он, люто посверкивая серыми глазёнками, — я бы их всех собственной рукой порешил!

— Кого? — сонно спросил один из казаков, поворачиваясь к огню озябшим боком.

— Да инородцев, погань пришлую! Всю Россию осели, по кускам разворовывают! Куда ни плюнь — всюду чужаки, родного, святоотеческого в заводе не осталось. Кровь сосут, что упыри ночные… да мне богородица сама жалилась, что упыри они и есть. Кровь в них нерусская, вот они на Русь и злобствуют. А царь им земли даёт да чины.

— Чего ж тогда даёт? — спросил из темноты тот же ленивый голос.

— Да уж я-то знаю, кто царю глаза отвёл! Знаю, кому вера православная поперёк глотки стала! Господь терпит до поры, а они и пользуются. Понасело на нашу шею инородцев, татарове поганые да калмыки: Аксаковы, Корсаковы, Карамзины, Бекетовы, Тургеневы — всё инородцы, позор и поношение Русской земли! Ещё немного, так наши умники из-за моря примутся арапов черномазых привозить и русскими обзывать.

— Патриарх бывый, Никон, тоже, говорят, не русский, — подсказал расстриженный поп, которого казаки уважительно звали попище Иванище.

— Из каких он? — заинтересовался Орефа, боевито встопорщив клочковатую бороду.

— А бес его знает… Меря, никак, или черемис.

— А-а… — протянул Орефа, отчего-то сразу потеряв к опальному патриарху интерес. — Это что, а вот теперь немцев понаехало на нашу голову да ляхов, прах их раздери! Достоевские, Лермонтовы, Мусоргские…

— Мусоргские, они татаре, — поправил Иванище. — В Польше тоже довольно татар осело.

— Один шайтан, Русской земле от них никакой пользы. Перебить бы их всех или назад погнать, откуда пришли, вот тогда Русь святая с колен подымется и славой воссияет! А то ведь ещё жиды есть, а от них самый вред происходит христианской вере.

— Христос жидом был, — не удержался Семён.

— Чево?! — Орефа подпрыгнул от негодования. — Да какой же он жид, если он сын божий? Христос — русский! Уж я-то знаю, мне сама богородица говорила.

— Чо она тебе говорила? — радостно вскинулся Игнашка, мигом учуявший, что рядом запахло сварой.

— То и говорила, что Христа она родила от русского.

— Ты, Орефа, не греши, — возвысил голос Иванище. — Богоматерь Христа родила от духа святого.

— А дух что, не русский?

— От тебя дух не русский, а вонючий! — Тот казак, что цедил слова лёжа и как бы сквозь сон, резко сел и, глядя на Орефову безумную харю, с расстановкой произнёс: — Дурак ты, Орефа, вот что я тебе скажу, по секрету, чтоб соседи не слыхали. И волком на меня не смотри, я на твой дурной глаз плевал с высокой каланчи. Кузнеца не сглазишь. Я и не такие ковы, как твои, походя расковывал.

— Это с чего же я дурак? — нездорово ощерился Орефа. — Ты же, Онфирий, сам говорил, что бояре Россию вразнос продают.

— Ну и говорил. Только беда не в том, что понаехало на наши головы иноземцев, а в другом вовсе. Вот я — кузнец и знаю, что говорю. Сам посуди, железо мы варим и в неметчину продаём. А как? Крицами и поковками — в штабиках. А что обратно покупаем? Гвозди, скобы, топоры, иглы — всё из нашего железа! А деньга за работу утекает ганноверским мастерам. Ты мне дай, я не хуже гвоздь скую, или пусть немец сюда приедет, здесь в казну налог платит, а я с ним поревную и, ежели что, поучусь, убогий, у него, у разумника. Так нет, такого лакомства они мужику не позволят, лучше переплатят втрое. Тут бояре все одинаковы. Меня воевода Хрущёв по миру пустил, а в нём, никак, ни татарских, ни польских кровей не замечено. Ты лучше погляди, что персы делают? Шелками торгуют какими? Крашеными! Сырец шах за кордон возить не велел, приказал кумач дома варить, а дорогу и набойку катать тоже у себя.

— Вот и славно, — встрял Заворуй. — Нам сразу крашеное достанется.

— А мы чем торгуем? — Онфирий гремел в голос, не слыша Игнашкиных глупостей. — Смолой, дёгтем, мылом, пеньковой куделью, льном непряденым, воском, мягкой рухлядью. Их делать — работа копеечная, грубая. Вот где Россия иноземцам утекает! Лес сведём, руду покопаем — с чем останемся?

— Да у них же назад отнимем, — подсказал Игнашка. — Вот как теперя.

— Эх! — Кузнец сплюнул в костёр и повалился на налёженное место. — Что с вами говорить… Спать давайте. Батька велел с утра в поход быть готову.

* * *

На второй день плавания разбойная флотилия встретила струги Серёжки Кривого, который утёк с Четырёх Бугров от головы Авксентьева. С Серёжкой шли семь сотен казаков, отсидевших зиму на приволжских островах. Корабли сошлись бок о бок, встречу отметили дружным оранием, потом атаманы прямо средь моря устроили совет, Серёжка, мужик смолёный и просоленный, битый людьми и ветрами, казалось, не имел ни званья, ни возраста. Лицом был тёмен, скулами косоват. Чёрная повязка скрывала вытекший глаз. Наряжен второй атаман был ещё пестрей Разина. Расшитый кафтан толстого немецкого сукна, что зовётся брюкиш, шапка на седом бобре, шёлковые шальвары с дегтярным пятном на правом колене да шамшевые сапожки, в каких ни ходить, ни ездить, а только на пиру красоваться.

Серёжкины люди были наряжены под стать атаману, но и лицом и телом казались поплоше разинцев — зимовка на море никого не красит.

Разинцы угостили товарищей пивом, погуторили обо всём и дружно решили поворачивать в сторону Дербента. Прежде этот город никто не тревожил, значит обыватель жирком оброс и подошло время проверить дербентские подвалы, благо что людей стало довольно да и моряна силу набирает — за день шустрые кораблики смогут прибежать в дербентский присуд.

Вновь замаячили перед Семёном притопленные дербентские башни, но на этот раз вместо рогатки на шее была пищаль в руках и сабля на поясе. Тогда Сёмка был говорящим товаром, а ныне собирался выйти на базар набольшим хозяином.

В городе вовремя заметили полосатые паруса. Когда корабли пристали к берегу, их встретили запертые ворота и охрана на стенах. Медные пушки Нарын-калы гамкнули в сторону незваных гостей, и хотя никого не побили, но заставили призадуматься. Призадумавшись, казаки решили дуром на стены не лезть и, пограбивши окрестные посады, вернулись на лодки.

Семён в этих делах замешан не был, у него нашлись свои заботы — поважнее. С небольшим отрядом, отгонявшим для воинского пропитания овечьи стада, Семён поднялся недалеко в горы, где обреталось знакомое имение обнищавшего Фархада сына Нариманова.

За прошедшие годы хозяйский дом, казавшийся когда-то бог весть какой хороминой, похилился и впал в ничтожество. Краска на стенах облезла, сад задичал. Но всё же усадьба стояла на холме, видная отовсюду, и не могла не привлечь опасного внимания рассыпавшихся по округе лихоимцев.

Семёну повезло: зная, куда идти, он оказался возле Фархадова дома прежде всех своих приятелей. Дом казался пустым, ворота плотно замкнуты, но опытный глаз приметил на задворках какое-то шевеление, и, ни минуты не сомневаясь, Семён принялся барабанить в запертые ворота. Ему долго не отпирали, так что Семён уже собрался сигать через ограду, но тут на дорожке послышались шаркающие шаги, засов с грохотом упал, и перед Семёном предстал Фархад Нариман-оглы.

Не ожидай Семён увидеть старого хозяина, ни за что не признал бы его. За двадцать с лишним лет Фархад не просто состарился. От прежнего сала-узденя не осталось почитай что ничего. Лицо сморщилось и посерело, остатки волос клочьями ваты пушились за ушами, некогда дородная фигура усохла. Бывший господин более всего напоминал привратника в собственной усадьбе. И тем не менее природная гордость не покинула старика. Выпрямившись, сколь позволяли годы, он смотрел поверх головы явившегося разбойника, хотя не мог не понимать, что тот единым щелчком способен прекратить течение его жизни.

— Что нужно тебе на моей земле и в моём доме? — гневно потребовал старик.

— Напомни мне, хозяин, что говорил мудрейший Газали о ненужной жестокости.

— Не мучайте тварей Аллаха… — растерянно произнёс уздень, опуская полуослепший взор на лицо страшного гостя.

— Здравствуй, Фархад-ага, — улыбнулся Семён. — Я тоже не забыл этих слов и пришёл с миром. Не узнаёшь?

Семён проговорил с Фархадом-агой дотемна. Узнал историю узденева разоренья и возвышения Васаят-паши. Играя желваками на сжатых челюстях, выслушал, как забирали из дома невольницу Динару. От знакомых купцов старый Фархад знал даже, что его любимица была вскоре перепродана и сгинула где-то в Кундузе. Семён слушал, кивал, морщился, обкусывая усы.

Лишь единожды мирная беседа была грубо прервана. На улице раздался шум, какие-то крики и дружное баранье меканье. В комнаты без стука влетел парнишка в мохнатой шапке и со знакомым пастушьим посохом в руках.

— Хозяин! — закричал он. — Разбойники овец переняли, на корабли уводят!

Фархад-ага лишь усмехнулся безнадёжно, но Семён резво вскочил и через резную калитку пустился на улицу. Четверо казаков, нещадно ругаясь, гнали к берегу небольшую отару. Сразу было видно, как изрядно поубавилось у Фархада скота. По счастью, среди грабителей оказалось двое знакомых: попище Иванище, так и не сменивший подрясника на более подходящую к промыслу одежду, и лютый поповский недруг колдун Орефа. К ним и устремился Семён.

— Мужики! — крикнул он. — Не замай! Это моего приятеля овцы, не забирайте последнее. Фархадка хоть и бусурманин, а человек душевный.

— Не суйся под горячую руку! — предупредил Орефа, замахиваясь древком пики не то на Семёна, не то на слишком шуструю овцу, вздумавшую ломануться в распахнутые ворота.

Но зато Иванище сразу принял Семёнову сторону.

— Остынь! — осадил он подельщика. — Грех одноконечно человека зорить. Что тебе, других стад мало? Загоняй скотину во двор!

Орефа нещадно матерился, под дружный гогот двух незнакомых Семёну казаков, а Семён и попище Иванище тем временем загнали отару в огороженный садик, где ей вовсе не место было, и затворили ворота. На прощание поп широким знамением благословил выползшего наружу Фархада и получил взамен благословение во имя Аллаха.

Семён задержался у Фархада дотемна, когда было уже опасно уходить, поскольку, дождавшись темноты, обиженные бусурмане могли взяться за ножи и показать беспечным налётчикам, кто на самом деле хозяин в этих местах. Перед уходом Семён оставил бывшему хозяину свою шапку и велел:

— Если снова появятся недобрые люди, покажешь шапку и скажешь, что ты мой кунак. А я предупрежу на стругах, чтобы к тебе в дом не вламывались.

— Эх, Шамон, — вздохнул бывший хозяин. — Видно, не слишком уютно жилось тебе в христианском отечестве, что ступил ты на этот путь.

— Разбойников везде хватает, — не то согласился, не то возразил Семён.

И, уже совсем уходя, оглянулся на обнищавшую усадьбу, и вдруг почудилось, что сейчас из женской половины дома выбежит конопатая Дунька, звонко крикнет что-то… Почему-то Дунька представлялась по-прежнему пятнадцатилетней, какой была когда-то, полжизни назад.

Семён не смог сдержать вздоха. Вот она, жизнь… Хотел как лучше, а не принёс девке ничего, кроме беды. Теперь он вдовый, и тоже через своё бессердечие, а появись здесь Дуняша, что тогда? Ведь знал, куда едет, а Анюте обещал вернуться. Не помнилось тогда о нечаянной мусульманской жене. Мечтая о Дербенте, думал про месть, а о хороших людях, которых, даже будучи рабом, встречал немало, — запамятовал.

* * *

Разграбивши Дербентский присуд, Разин повернул на Ширван. До столицы Ширван-шаха города Шемахи было не достать, город оказался хорошо укреплен и удалён от берега. Зато тем горше пришлось прибрежному торговому городишке Баке. Стремительным налётом город был разорён напрочь. На струги стаскивали отнятые пожитки богатых горожан, купеческие товары, волокли пленных татар. Свой первый выход Семён вместе с полусотней товарищей провёл в невольничьи ряды, откуда привёл целую толпу народа. Всех, кто был выставлен на продажу, казаки освободили, посбивав цепи, колодки и ошейники. Пленные русичи немедля хлынули на ватажные корабли, понимая, что только там можно быть в безопасности. Туда же приволокли и похватанных купчин, требуя за них выкупа золотом и русскими рабами. Обрадованная татарская голытьба, как уже и на Волге бывало, и не думала давать отпора пришельцам, а кинулась грабить своих богатеев. Ещё целую неделю после ухода казаков город горел.

На базаре Семён пристально расспрашивал прибылых купцов о Мусе и даже отыскал нескольких Мусу знававших. А что толку с тех рассказов? Лишь один тезик сказал, что видел Мусу этой весной в Бейруте. Значит, выжил ыспаганец и ждёт встречи с бывшим рабом… значит, стоит искать встречи.

В Баке казаки перехватили и русское посольство, отправленное тишайшим царём к Аббас-шахову величеству. Послы везли грамоту, в которой много говорилось о бездельных казаках, шатнувшихся на простор Каспийского моря. Грамоту прочли на кругу:

— …Посланы на них нашего царского величества ратные люди, велено тех воровских людей побивать и разорить. И ныне после бою и разоренья достальные воровские люди от устья Волги реки на Хвалынское море побежали, избывая своей смерти, где бы от наших ратных людей укрыться. А наши царского величества ратные люди за ними вслед неотступно промысл чинят, и чтоб тех воров искоренить и нигде б их не было. А вам бы, брату нашему Аббас-шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть остереганье учинить, и таким воровским людям пристани бы никто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады. И для извычайного промыслу над теми ворами, от чего они будут с вашие стороны страшны, при сём же нашем посланном поехал к вам верные службы годного и хвального рыцерства полковник рыцарь Пальмар, который может от злых людей славно и честно государство ваше оборонять.

Рыцарь Пальмар стоял здесь же, трясясь краще овечьего хвоста и ожидая себе всяческой смертной муки. Однако случилось так, что на атаманов напала добродушная минута, и царское посольство, лишённое даров и грамот, было всего лишь выдрано плетьми и отпущено восвояси.

Вечером атаманские мысли переменились, Разин напился пьян, во гневе рвался порубить успевших скрыться послов, злобно грозил воеводам и самому царю. Ночью в городе заполыхали новые пожары, а утром огрузневшая флотилия снялась и, бросив истерзанную Баку, шатнулась на юг.

Месяц грабёжники бесчинствовали посредь моря, налетая на прибрежные деревеньки, грабя рыболовов и побивая беспечных купцов, высунувшихся на простор со своим товаришком. Среди челнов и стругов всё больше становилось купеческих бус и плоскодонных морских лодок. Клич «нечай!» гремел от Апшерона до Мангышлака. По реке Куре ватага поднялась в Грузинский уезд, показав, что не только узбекам и персам, но и старым знакомцам — туркам, которым принадлежит Грузинская земля, не стоит забывать о казацкой вольнице.

Всё это время Семён был как в угаре. Жизнь развернулась и пошла по второму кругу, раздавая долги и сводя счёты. Особенно сильно нахлынуло это чувство, когда ему повстречался обоз бааб-аги, привычно собиравший среди грузин отроков для султанской службы. Семён, не колеблясь, объяснил сотоварищам, кого им довелось поймать, и народ рассвирепел. Янычары, идущие с бааб-агой, были немедля порублены, а сам ага повешен. Тех рекрутов, что постарше, казаки отпустили восвояси, малышей отвели к дому грузинского священника и препоручили заботам батюшки, велев переправить детишек по домам.

Возвращались к реке гордые добрым делом, а Семён вдруг вспомнил, как сучил ногами, дёргаясь в неумолимой петле, седобородый бааб-ага, и на сердце стало прескверно. Вроде бы поделом досталось злокозненному аге, а радость куда-то пропала. Сторицей воздаёт господь старым обидчикам, и от этого мщения новый круг жизни улит кровью сторицей против первого.

Всё дальше на юг отплывали челны, отмечая свой путь насильством и пожарами, и вскоре перед стругами заголубел гилянский берег, мелководный Энзели-кальи, холмы, покрытые знаменитыми гилянскими дубравами, а за ними дразняще замаячил прохладный город Ряш, любимый персидскими толстосумами.

Казацкие струги безбоязненно вошли в тесную горловину залива, но не успели пристать к берегу, как обнаружили, что попали в заботливо расставленную ловушку. Вместо жирных купцов и беззащитных летних усадеб на берегу сурово замаячили ряды персидского войска. Добрались-таки царёвы посыльщики до шах-Аббасова величества, а быть может, великая наглость ширванских грабежей подсказала Будан-хану — наместнику шаха в Гилянских землях, что налётчики не насытятся взятым добром и решат высадиться в Гиляни.

Первой мыслью казаков было повернуть вспять, но и там дорога оказалась заперта: поперёк узкого пролива уже была натянута великанская цепь, выкованная, как врёт предание, ещё во времена Александра. А за железной преградой неустанно кружили каики и бусы, на которых также ожидали шах-севены.

Войско шах-севенов сродни турецким янычарам, хотя и набирается среди правоверных. Но учат будущих солдат так же старательно. К тому же появилось новое персидское войско совсем недавно — при отце нынешнего шаха и потому ещё не успело избаловаться и службу помнило. Неудивительно, что даже бывалых казаков пробрала жуть.

Разин приказал поспешно волоком тащить челны через неширокий перешеек, стремясь уйти из неудобного места. Но, очевидно, и персы понимали, где именно могут утечь гяуры, и позаботились заблаговременно перекрыть и этот путь. Два войска сошлись на узкой песчаной косе.

Впервые со времён незабвенного маскатского сидения Семён участвовал не в налёте на дурно вооружённых степняков или мирные татарские становища, а в настоящем бою против обученных воинов. Преимущество в ружейном огне помогло казакам отбиться, но провести корабли в море не удалось. К тому же чуть не четыре сотни казаков остались лежать на песчаной косе. И не важно, что персов погибло чуть не вдвое больше, у Будан-хана войск не занимать.

Ночью в казацком лагере царило беспокойство. Впервые казаки призадумались, что даже великое войско бывает побито, ежели схватится с величайшим. Знатоки припомнили, что уже бывало такое: лет с пятьдесят тому ушёл с Яика в буха́ры тысячный казацкий отряд, а домой не вернулся ни единый человек. Сказывали, что дед нынешнего хивинского хана объявил газават, и казаков, сунувшихся в Хорезм, побили всех до последнего.

Атаманы тоже понимали, что дело худо и приходится думать не о добыче, а о собственных головах. На следующий день с утра трое казацких есаулов отправились в ханскую ставку на переговоры. Результат превзошёл все ожидания: Будан-хан предложил своим вчерашним врагам поступить к нему на службу. Казакам было обещано прощение, жалованье и земли из рук шах-ин-шаха, всё награбленное оставалось в их владении, а кроме того, Будан-хан от имени своего господина торжественно обещал, что христианские наёмники никогда не будут посланы воевать против своих единоверцев, а лишь против турок и бухар.

В такую великую удачу никто поверить не мог, в стане упорно говорили, что просто Будан-хан побоялся нового боя и теперь всего лишь усыпляет бдительность казаков сладкими обещаниями, а сам намерен подтянуть войска и перерезать ненадёжных союзников. Всякий, кто знает нравы востока, согласится с таким мнением. Тем не менее на следующий день к Будан-хану отправился уже сам Разин в сопровождении войсковой старши́ны и людей, умеющих разбирать персидскую речь. Тойлмачи Разину были не нужны — атаман бегло говорил на нескольких языках, в том числе и по-персидски, но давно известно — чем больше ушей в посольстве, тем больше они смогут услыхать.

Казакам предложили занять земли по Кызыл-узеню на восток от города Ряша. Судя по подслушанным разговорам, земли там были плодородные, да и близость реки говорила сама за себя. Разин, однако, на такое предложение не согласился, прося у шаха мест пусть не столь обильных, но крепких и безопасных.

— Земля там, может, и благодатная, — сказал он ближним людям, — а челны проведём ли по реке — бог весть.

Покладистый везир склонил слух к казацкой просьбе и, посоветовавшись с окружением, подарил пришельцам для поселения остров Миян-Кале, а на прокормление отдал изрядный клин прилежащей земли.

Разин к тому времени уже выделял Семёна среди других бойцов, отмечая знание языков и чужеплеменных обычаев, поэтому, когда выборные люди осматривали жалованное место, Разин подошёл к Семёну и спросил вполголоса:

— Ну, как тебе именьице? Улыбнулось?

— Именьице-то славное, — ответил Семён, — вот только надо ли мне было из янычар бежать, чтобы в шах-севены податься? Велика ли разница, какому бусурману служить?

— Не горюй! — Разин сильно хлопнул Семёна по плечу. — Не навек продался. Перезимуем, а там и поглядим, откуда ветер подует. Зато здесь зимовать будет сытно, а на острову нас сам чёрт не возьмёт.

Миян-Кале был островом лишь по названию, на деле соединяясь с матёрой землёй длинной и узкой косой. От «кале», что значит — крепость, тоже было лишь одно название — остатки оплывшего вала и какие-то развалины в центре. Атамана это, однако, не смутило, и вскоре вал был насыпан заново, причём не только вокруг лагеря, но и поперёк песчаного перешейка, соединявшего остров с землёй.

Угодьев возле Миян-Кале оказалось куда как меньше, чем по Кызыл-узеню; впрочем, бывшие пленники, освобождённые казаками в Ширване и знающие, как возделывать каменистую иранскую землю, сказали, что и здесь место пристойное: постараешься — урожай снимешь не чета российскому. Русским мужикам, впервые попавшим в чужую землю, такое показалось странным.

— И это они землёй называют? — горестно восклицал Тимошка Акимов — сменщик Семёна по вёсельной работе. — Ежели это земля, то как её орать? Тут же одно каменье! Ничо не вырастет.

— Пóтом польёшь — вырастет, — успокаивал Семён. — Хочешь, давай исполу делянку расчистим?

— Казаки шепчут, что мы здесь только перезимуем, а по весне домой двинем.

— Так до весны времени сколько угодно. Тут края тёплые, зимы почитай что и не бывает.

— А то давай! — вдруг загорелся Тимошка. — Чо сажать-то станем?

— А хоть редьку. Здешняя редька спорая, на Николу Вешнего вытаскаем.

Вдвоём Семён и Тимошка вручную вскопали клинышек земли, выкладывая на меже низенький дувал из собранных камней, а затем Семён засеял делянку маргеланом — зелёной редькой, что прежде всех овощей созревает на восточных огородах.

Другие казаки посмеивались над землекопами, но и присматривались к их работе. На насмешки Семён отвечал просто:

— Персы за нами тоже присматривают. Пусть видят, что мы надолго устраиваемся. Нам же спокойней будет.

С Семёном соглашались, но копать землю по осени никто больше не решился.

Между тем Будан-хан честно выполнял свои обещания. Шах-севены отошли от казацкого лагеря, а вскоре и вовсе отправились в Нишапур воевать эмира Бухарского. Русских наёмников власти покуда не тревожили, понимая, что на новом месте следует сначала устроиться, а уж потом нести службу. Воинский казначей привёз казакам жалованье за полгода вперёд. Следом подошёл обоз с хлебом. То есть не с хлебом, конечно, — какой хлеб в Персии? — а с полбой и китайским горохом — чечевицей. Несколько выбранных казаков побывали в Ряше и вернулись невредимыми. Семёнова делянка к марту месяцу зазеленела дружными всходами, и в лагере стали поговаривать, что, может, никуда и не стоит отсюда сниматься, мол, от добра добра не ищут, так почему бы и не послужить шахскому величеству?

А потом и сам Степан Тимофеич собрался в дальнюю дорогу.

Как-то в полдень по лагерю пробежал посыльный казачонок и просил быть к атаману всех, прежде живавших в Персии. Когда народ собрался, Разин вышел из своего шатра, обряженный в халат из нанковой дроги, с плоской пуштунской чалмой на голове и в стоптанных канибадамских сапогах. Внимательно оглядел лица пришедших на зов и произнёс раздумчиво:

— Замыслили мы с дружками малость по Персии побродить, но только чтобы на нас не глазели лишнего. Для того и переоделись. Ну как, станишники, сойдём мы за бусурманских гостей?

Собравшиеся молчали, не зная, что сказать, лишь Семён сплюнул на сторону и коротко ответил:

— Повяжут вас на первой же заставе.

— Отчего же так? — прищурился атаман.

— Купцами нарядились, — охотно объяснил Семён, — а едете на конях. Кони в Персии дороги, купцам на них разъезжать невместно.

— Что же мне, на ишаке ехать?

— На верблюде, — твёрдо сказал Семён. — И товаров с собой набрать, вьюков хотя бы полста.

— Хорошо-о… — протянул Разин. — Вот коли ты такой знаток, то при мне караванбаши и поедешь. И присоветуй-ка, караванбаши, каких товаров с собой взять, чтобы расторговаться с прибылью?

— Нафту везти в бурдюках. — Семён потёр лоб, соображая. — Лес опять же, орехи…

— Провоняем нефтью, — недовольно возразил Разин, — а лес и вовсе везти не с руки — пупы разошьются. Может, шёлку набрать, его у нас знатно поимано.

— Шёлк в Ыспагани свой получше здешнего, — не согласился Семён. — Шёлк отсюда на Москву идёт и в Веденесию через Трапезун и Ляп-город. А на Ыспагань лесной мёд отправляют, вощину… — Семён помолчал, вспоминая. — Ещё посуда деревянная ценится, только её здесь делать не могут, только бочки да ушата. А им мисы нужны, ставцы, кумки, чашки расписные… Ложки тоже, какие потоньше, полубоские.

— Тьфу, пропасть! Да что у них, своих лошкарей нет? Работа грошовая — баклуши бить, с неё и барыш копеечный!

— Э, нет! Работа, может, и недорогая, а из чинары ложки не вырежешь, тут липа нужна. На востоке деревянная посуда наравне с медной идёт. Это в Нижнем она дешева, так за морем и телушка — полушка.

— Вот оно как, — досадливо молвил старшо́й. — А я гадал, с чего это персидские гости у Макарья на щепной товар бросаются? Знал бы — захватил всякой всячины. А так, видно, не судьба нам лошкарничать. Придётся здешним товаром пробавляться. Так что пройдись завтра по амбарам и присмотри кой-чего годного. А в четверток, помолясь, выедем.

Так и вышло, что через пару недель шестеро знатоков фарси, перерядившись гилянскими купцами, подъезжали к шах-ин-шаховой столице — славной Ыспагани. Семён, прежде бывавший здесь, стал в караванишке как бы за главного: разбирался с таможней, скупо платил на заставах, ежеминутно поминая Аллаха, доказывал что-то начальным людям. Степан Тимофеевич, слушая скаредные речи, только крякал от восхищения.

— Тебе, Семён, и впрямь не казаковать, а гостевать с руки. Нажился бы торговлей…

— Нет уж, — отмахивался Семён, — побродил на своём веку с барышниками. Мне эта торговля поперёк глотки стоит. А что с аскерами торгуюсь, так если с ними не торговаться, то они сразу недоброе заподозрят. Расчёт прост — кто деньгой сорит, тому она легко досталась. А лёгкая деньга по всему миру одна — ворованная.

На такие слова Разин морщился, но терпел. А что сказать, если и впрямь живёшь на воровские деньги?

Шёл караван борзо, так что вскоре увидали на горизонте минареты ыспаганских мечетей. Город в Ыспагани плохонький, из глины насыпан, а посад столь велик, что в русских землях такого не найти. Лавки каменные в два этажа с арками, майдану края не видать. Бедный люд в посаде теснится в каменных домах, а кто побогаче — беки да тюфянчеи, те строят деревянные дворцы от столицы в стороне, среди садов. Сам шах так же живёт. Там же, неподалёку от города, стоит и невеликий дом богатого купца Мусы. В доме этом Семёну бывать не приходилось. Едва объявившись в родном городе, Муса передавал раба судейским, и всё время, покуда хозяин жировал среди домашних, Семён кормил вшей в темнице. Однако где стоит купеческий дом — знал. Болтливый мавла однажды при выезде из города показал жилище Мусы. И теперь, как жених о встрече с невестой, мечтал Семён, чтобы купчина оказался в семейном кругу. Чего бы только не отдал за таковую удачу… о том ведает знающий душу людей.

Остановились путники в караван-сарае неподалёку от базарной площади. Арендовали лавку, раскинули товары. Расторговывались по дешёвке, как бы не ради корысти, а для знакомств и деловых связей. Такое поведение никого не удивляло, богатый гость на новом рынке, бывает, в ущерб себе торгует, лишь бы народ его запомнил и потом по старой памяти пошёл к щедрому торговцу в те дни, когда цены поднимутся. Убыточная торговля очень устраивала тароватого атамана. Сам Разин в лавке, считай, и не бывал, просиживал в чайхане, беседовал по душам с городской шелупонью, выспрашивая, о чём в городе болтают, быть ли войне, сколько в округе войск, где шах-севены квартируют и споры ли на подъём. Военные тайны завсегда лучше у ветошных людишек узнавать: денег им платить не надо, а о дворцовых делах они наслышаны не хуже везирей. Везир, может, ещё и соврёт, а оборванцу зачем врать? Он государевых секретов хранить не клялся.

Семён распоряжался в лавке, говорил с гостями, лгал и божился, казалось, весь был в торговле, а сам только о Мусе и думал. Среди захаживавших в лавку торговцев видел Семён знакомые лица, тех, кто с Мусою дело имел. Гости Семёна не узнавали, глядели уважительно, вели долгие речи. Семён им вторил, а сам хотел, но не решался спросить о главном.

Наконец товар начал иссякать, а Разин успел узнать всё, что было ему потребно. Начали собираться в обратный путь. Залежалые остатки привезённого продали за пустую цену на вес, батманами. Наутро назначили отъезд.

Этого дня и ждал Семён для сведения счётов. Предупредил батьку, получил доброе согласие и пошёл на встречу с Мусою. В кисете нёс огниво и изрядный запас трута, на поясе висел осетинский кинжалец, а сабля привычно была скрыта от нескромного взгляда.

Дом Мусы находился неподалёку от Тевризской дороги. Семён поднялся на холмик, с которого Ибрагим указывал плоскую крышу купеческого гнезда, огляделся. Недоумённо потряс головой, прошёл немного вперёд, зорко вглядываясь в буйную зелень садов. Может, местом ошибся? Где дом? Ещё прошёлся по дороге, стараясь смирить колотящееся сердце. Вот ведь, думал вовек не позабыть, где аспид нору устроил, а на деле — не найти, словно леший по округе водит.

Семён отловил взглядом босоногого мальчишку, спешащего куда-то по неотложным мальчишеским делам, щёлкнул пальцами. Бача немедленно понял знак, подбежал, готовый на посылку и на всякую иную мелкую услугу.

— Слушай, — растягивая слова, произнёс Семён. — Я ищу дом моего знакомого купца, рыжебородого Мусы. Он должен быть на Тевризской дороге. Не знаешь ли ты такого дома?

Мальчишка на лету поймал брошенную монетку и с готовностью ответил:

— Так он здесь уже полгода не живёт. Осенью пожар случился, и дом по воле Аллаха сгорел дотла. Ханум Гюльнаб, матушка хаваджи Мусы, погибла в пламени. Она была очень стара и много лет не могла подняться с постели. Слуг дома не оказалось, и старуха сгорела вместе с домом.

Сияющий небосклон качнулся и обрушился на неудачливого мстителя.

— Покажи, где это было… — через силу проговорил Семён, бросив мальчишке ещё один медный фельс.

— Слушаю и повинуюсь! — с готовностью вскричал босоногий и, призывно махнув рукой, свернул на неприметную тропку.

Значит, правильно Семён нашёл место, не ошибся. Вот только дома на месте уже нет.

— Хозяин-то уцелел? — как бы невзначай спросил Семён.

— Так его дома не случилось, — не оборачиваясь, протараторил мальчишка. — Он и прежде домой раз в пять лет приезжал, не любил дома бывать. А где теперь живёт — никто не знает.

Мальчишка остановился возле недавнего пожарища. Весенняя зелень, пробившаяся на углях, ещё не успела забурьянеть, казалось, перед путниками открылась огромная праздничная клумба, готовая расцвесть мальвой, фиолетовыми и алыми маками.

Семён, опустив голову, присел на отдельно валяющийся камень. Мальчишка потоптался немного, но, поняв, что больше монеток не будет, молча ушёл, оставив Семёна наедине с невесёлыми мыслями.

Почему-то думалось не о том, как не удалось насолить недругу, а о больной персидской старухе, нашедшей конец в пламени пожара. Не верилось, что краснобородый хищник мог родиться от женщины, и эта женщина ещё недавно была жива. Потом отчего-то вспомнилась тёмная кладовушка в родном доме и парализованный отец, запертый там. Семён бежал на Дон, не повидавшись на прощание с родителем. Не мог простить прошлого и верил, что по грехам батюшка муку принимает. Знать бы, отчего Муса не любил бывать в родимом доме… Аллах видит правду и воздаёт по справедливости и тем, и этим!

В караван-сарай Семён вернулся за полночь. Степан Тимофеевич, привычно не спавший, встретил его, поглядел на убитое лицо, спросил:

— Что, не удалось посчитаться со старым обидчиком?

— Господь посчитался, — хмуро ответил Семён. — Дом уже полгода как погорел, все домашние в огне остались. А где сам бродит — неведомо.

— Ладно, будет убиваться! — успокоительно протянул Разин. — Жалеешь, что своеручно счёты свесть не сумел? Ты, брат, так подумай: злодей наказан, а греха на тебе нет. На казачьих душах и без того многонько висит, никакому попу не разрешить. Давай лучше к дому собираться. Завтра с утра выходим, а нам ещё товары вьючить…

— Какие товары? Мы же своё всё как есть распродали, а чужого не покупали…

— Это ты не покупал, а я, покуда тебя не было, прикупил кой-чего. Вьюков полтораста будет. Пошли, поможешь укладывать.

Взглянув на купленные товары, Семён ахнул. Чего там только не было: шелка сырцовые и крашеные, медная чеканка, лазурит, опийный мак… Товары индийские, иракские, китайские и даже гилянские, те самые, что были привезены сюда самими разинцами. Оказывается, Степан Тимофеевич не только о военном деле промышлял, но и присматривал, кто у них и что покупает и куда купленное везёт. А вечером, пока Семён ходил Мусу искать, пятеро казаков налетели на хранилище иноземных товаров, охрану частью перерезали, частью повязали и вывезли всё, что только смогли. Страшно помыслить, в какое разорение вверг донской атаман персидских купцов. Это уже деньга не воровская, а разбойная. Хотя что их жалеть, торговцев… все они, с Мусою вместе, одним миром мазаны.

Упаковывались спешно, чтобы поспеть через заставы, прежде чем в городе пробьют тревогу. Правда, завтра пятница, праздничный день, так сразу беды могут и не хватиться, но всё же лучше поспешить.

На таможне Семён сказал, что везёт хорасанскую набойку и индийский лал. Самоцветы предъявил и уплатил немалый процент. А товары стражники и досматривать не стали — всё равно ничего дороже хорасанской набойки в тюках быть не может. Взяли пошлины по две аббасы с тюка и отпустили с миром. Узнав сумму платежей, даже щедрый Степан Тимофеевич покряхтел, но Семёновы поступки одобрил. До Ряша верблюдам ещё шагать и шагать, а конная стража скачет быстро и перехватить беглецов может запросто. Пусть лучше ограбленные купцы по городу татей ищут, а на ушедших караванщиков не грешат.

Не выдали святые угодники, обоз вместе со всем грабёжным добрался до казачьих зимовок. Степан Тимофеевич выслушал доклады старшин, переговорил с глазу на глаз с Серёжкою Кривым и велел созывать большой круг.

На гром литавры мигом сбежался народ. Да и без того казаки догадывались, что раз атаман с разведки вернулся, то будет дело, а перед тем — круг.

— Хлопцы-молодцы! — гаркнул Разин, выйдя наперёд. — А что, сабли у вас не заржавели? Говорят, кое-кто из вас огороды начал на жалованной земле разбивать, репу сеять задумал…

— Не было этого! — зашумели в толпе.

— Славно, коли не было. А то бы я тех, кто в земле мараться принялся, мигом из казаков обратно в помещичьи мужики переписал. Так я говорю?

— Так! — в сотню голосов грянул круг.

— Ну так что ж мы стоим? Я вон с пятерыми молодцами полный караван всякого добра привёз, так неужто тысячей народа город Ряш проведать не сумеем? Шах-севенов поблизости нет, их послали бухар воевать, город без войска, а лавки богаты. Тут уже не зипунами, а парчовыми кафтанами пахнет! Гайда, хлопцы, расчехвостим бусурман!

— А-а!.. — поднялся над округой сплошной рёв.

В полчаса новоиспечённое персидское войско вскинулось с места, обуянная жадностью лавина хлынула к городу. В станице осталась невеликая охрана, которой поручено было присматривать за стругами, держа их на всякий непредусмотренный случай в постоянной готовности.

В Ряш-городе никто не ожидал нападения, за полгода гилянцы привыкли, что неподалёку живут русские беженцы, привыкли к виду казаков и звукам русской речи. В державе шаха Аббаса немало народов, и на всякого чужака не надивуешься, особенно если живёт он смирно и исполняет шахскую службу. А тут вдруг в одно мгновение привеченные властями русичи обратились в убийц и хищников. Тысячное войско обрушилось на город, который обещалось беречь. Грабили всех без разбора, лишь бы было что грабить. Не щадили ни мечетей, ни медресе, ни гаремов знатных горожан. Если кто и пытался сопротивляться нахлынувшей орде, то его стаптывали походя и, не заметив, спешили дальше. Скорей! Впереди всегда самая желанная добыча!

Гарнизон крепости попытался было драться, но что могли поделать полсотни аскеров, вооружённых луками и короткими копьями, против такой толпы? А медные пушки — всего их в крепости было четыре — оказались к стрельбе не готовы; валялись себе возле ворот прямо на земле, круглые жерла понабиты всяким мусором. А ведь хорошие пушки были, отнятые в прошлую войну у турок. Разин орудия самолично осмотрел, выслушал сбивчивые речи Семёна, а потом велел стащить стволы на струги и привесть в божий вид. Так и у казаков появились не только малые пушечки, но и серьёзная артиллерия, какая встречается лишь в крепостях и на самых великих кораблях. А то ведь когда из Яицкого городка отплывали, то великие пушки с градских стен пометали в воду.

Семён по лавкам не гулял, оставаясь при Разине. Так ли, этак — он своё успеет получить. Сперва надо дело справить. Дождавшись подходящей минуты, Семён напомнил атаману:

— Под городом летних дворцов тьма. Шах-ин-шахов летний дом тоже тут. Как бы людишки оттуда не утекли вместе с добром. Лучшие аманаты во дворцах живут.

— Валяй! — крикнул разгорячённый атаман. — Бери человек сто и ступай. Шахские палаты тебе дарю!

Охотники нашлись быстро, и вскоре отряд, набранный с бору по сосенке, спешил сквозь масличные рощи в сторону от разоряемого города.

Тревожные вести галопом скакали впереди пешего отряда, и когда казаки добрались к летним дворцам, их встретила запертая решётка, по ту сторону которой маялся прошлый Семёнов знакомец — дворцовый улем в зелёной чалме. Рядом, отступив на пару шагов, топтался другой приятель — старый садовник, не сменивший, кажется, с тех давних пор ни драного халата, ни стоптанных до дыр сапог, ни истёртого жёсткой землёй кетменя. Позади этой несхожей пары выстроилось человек семь аскеров. Двое стояли с заряженными пищалями, но даже у стрельцов вид был самый несчастный. Ясно ведь, что узорная решётка супостата не удержит, а биться против этакой орды — только себя понапрасну губить.

— Воины! — протяжно крикнул улем. — Вспомните, что вы присягали верно служить царю царей! Вы клялись на ваших священных книгах и сполна получили жалованье из казны. Великий грех — нарушить присягу. Такое не водится ни между правоверными, ни среди христиан. Заклинаю вас вернуться в указанное место и честно нести службу!

— Ребятушки! — перевёл слова ходжи садовник. — Мулла не велит бунтовать. Приказывает вернуться, откуда пришли, и сидеть мирно.

— Погоди, ата, — остановил невольного толмача Семён и, повернувшись к мулле, выкрикнул: — Не тебе, ходжа, о грехах пенять! Ну-ка, вглядись, узнаёшь? Ведь это с твоего благословения шахские слуги меня в мечети вязали! Теперь скажи, кто из нас двоих злейший веропреступник?

Скорей всего, мулла не признал Семёна, которого видал мельком больше десяти лет назад, но самого случая, разумеется, забыть не мог. Мулла попятился, прикрываясь рукавом, следом попятились солдаты.

— Айда, хлопцы! — крикнул Семён и первым полез через узорчатые ворота.

Улема Семён догнал возле самых дворцовых стен, несильно стукнул кулаком в шею. Ходжа немедленно упал, постанывая, пополз к ногам страшного казака, ожидая жестокой гибели и не надеясь вымолить пощады. Семён сдёрнул с плешивой улемовой башки зелёный шёлк богатой чалмы, крикнул: «Не тебе, паршивец, верой кичиться!» — и, пнув стонущего ходжу в рёбра, побежал к запертым дворцовым дверям, огромным, в три человечьих роста, искусно изукрашенным тонкой резьбой, какую в ином месте не вдруг и поглядеть удастся.

— Ломай! — выкрикнул Семён, ударяя в яровчатые плахи дверей.

— Пусти, пособлю! — Попище Иванище стал рядом, двумя руками вздел пудовую булаву и обрушил тяжкий удар по хрустнувшей дверной красе. После третьего удара дверь с грохотом обрушилась, и Семён вместе с другими казаками очутился в покоях бостан-паши. Казаки с радостными криками помчались по комнатам, срывая бархатные занавеси, запихивая в торбы серебряные светильники, кальяны с мундштуками тёмного индийского янтаря, всё, что можно снять с места и, унеся, превратить в червонцы. Но Семёна добыча не влекла, он искал старого обидчика. В одной из комнат углядел горбатого карлика, испуганно зарывшегося в подушки, ухватил его за ворот испанского камзола, выдернул на свет:

— Где паша?!

— Там! — пискнул карлик, отмахиваясь ручонками. — В дальние комнаты побежал, где слуги!..

Семён швырнул горбуна обратно в кучу подушек и поспешил дальше.

Управляющий летними дворцами везир Васаят-паша дрожал, закрывшись в одной из комнат на женской половине дома. Почему-то казалось, что сюда тати не ворвутся, хотя что их может остановить, неверных… закон не для них писан. Крики, грохот, шум несусветный всё ближе, Васаят хотел с испугу под подушки лезть, как за минуту до того прятался его шут, да не смог, не карлик всё-таки… Вот что-то грохнуло за дверью, и в проёме появилась страшная фигура, грязная, оборванная за месяцы бесприютного житья, но исполненная силы и злобного торжества. В дочерна загорелой руке тонко изгибается сабельная сталь.

— В-ва!.. — застонал раб божий Васаят.

— Здравствуй, Василий Яныч, — недобро усмехаясь, проговорил разбойник. — Не ждал встретиться?

— Семён… — ошеломлённо пролепетал везир. — Сёмушка, не погуби…

В тёмном коридоре вновь что-то грохнуло, и в покои ворвался Игнашка Заворуй.

— Сёмка! — заорал он. — А я гадаю, куда ты подевался? Ба! Да никак ты самого бостан-пашу словил? Волоки его на струг, пусть выкуп платит. Токо смотри, меньше чем за сто червонцев не отпускай!

— Я заплачу… — заторопился Васаят. — Я больше заплачу, двести дам…

— Погоди, — прервал Семён. — Ну-ка, Игнат, вглядись в стервеца, узнаёшь?

Игнашка застыл, вытянув шею по-гусиному, а потом изумлённо протянул:

— Да никак это Васька Герасимов?! Ишь куда заполз, сукин кот! Ну, тогда с тебя все пятьсот золотых.

— Погоди, — вновь остановил приятеля Семён. — Мне ещё с него за старое спросить надо, и не только за то, что он нас татарам сдал, за ним долгий список тянется.

— Верно! — радостно возопил Заворуй. — Ну-ка, посторонись, я его счас рубану!

— Да погоди ты! — прикрикнул Семён. — Мне с этой мордой сначала кой о чём поговорить надо. Ты с ним, как с корабля прыгнул, так и не видался, а у меня есть о чём беседу беседовать.

— Ну, валяй, — согласился покладистый Игнашка. — Только недолго проклажайся, а то хлопцы всё добро растащат, тебе не останется…

Игнат сорвал со стены медную курильницу, осмотрел, плюнул презрительно и, бросив дешёвку на пол, канул в полутьме за дверью.

— Семён… — изнывал Васька, дрожа от смертного ужаса и не зная, как умолить злого казака. Хотел по отчеству обратиться, так ведь не знал отчества, зачем оно крепостному мужику? И Василий, одурев от страха, забормотал вовсе несусветное: — Семён-ага, Христа ради, Аллах акбар! Отпусти душу на покаяние!

— Душу, значит, на покаяние… — Семён улыбнулся, вспомнив отчего-то дьяка, допрашивавшего его в сыскной избе. — А скажи-ка ты мне, Васаят-паша, о чём ты прежде думал, когда душу свою шайтану прозакладывал? Когда я к тебе с просьбишкой приполз, где твоя душа была?

— Виноват, Сёмушка, спужался я тогда, думал, ты убивать меня пришёл.

— Это я сейчас тебя убивать пришёл, а тогда хотел о Дуняше спросить, не знаешь ли, что с ней сталось.

— Не знаю, Сёма, истинный Христос, не знаю!

— Брешешь. Я с Фархадом полугода не прошло как говорил. Ты Дуньку себе за долги забрал. Так-то. Истинный Христос всё видит и врать не велит.

— Неправда! — Василий трясущимися пальцами распустил кушак, скинул шальвары, заголив покалеченный срам. — Гляди, Сёма, что они со мной сотворили, ироды! Ну сам посуди, зачем мне твоя Дунька?

— Вот уж не знаю, — бросил Семён, брезгливо глянув на то, что осталось у Васьки промеж ног. — Верно, затем же, зачем ты Мусе про меня врал — мерзость свою потешить захотелось. Ты не боись, про Дуньку мне тоже всё известно, ты же себя безопасным считал и пакости свои на людях творил, не скрываясь.

Словно вспомнив о чём-то, перевёл взгляд на ждущую саблю.

— Сёмушка, — горестно стонал Васаят, — Христом богом…

— Какого тебе ещё Христа взыскалось? — недобро усмехнулся Семён. — Ты же бусурманскую веру нелицеприятно принял, молишься по пять раз на дню, видно, грех замаливаешь, что мечеть осквернил, обычай беста похерил. Э, да что с тобой говорить, нет такого закона, которого ты бы не преступил.

Семён медленно повёл в воздухе клинком, и бледный везир уже не заискивал в глаза Семёну, а так и стоял со спущенными портками, будучи немощен оторвать взгляда от пристального змеиного поблеска булата.

— Виноват, Сёмушка, бес попутал. Прости мой грех… Христос велел… до семижды семьдесят раз… а ты единожды прости, не губи душу… Я всё исправлю, назад окрещусь, в монахи подамся… Вай!..

— Назад окрестишься?.. — зловеще пропел Семён. — А помнишь, что о таких, как ты, господь говорит?

— К-который?..

— А любой, Вася, любой, в какого люди веруют. — (Клинок приблизился к горлу везир-паши, и тот дико скосил глаза, послушно следя за гипнотической искрой.) — Воздастся каждому по делам его… Примите же наказание за то, что вы не веровали… — Семён повёл саблю на отмах.

— Н-не надо… — забулькал везир. — Я обращусь… истинный Христос, в святое православие перекрещусь навсегда…

— Навсегда — это верно, — подтвердил Семён. — Я сам тебя в истинную веру перекрещу.

— Не-е-йа-а!.. — завизжал Василий, отшатнувшись, и по этому сигналу Семён хлестнул клинком наискось и тут же второй раз поперёк, разрубив фигуру на четыре части, так что наземь упало уже не тело, а просто груда кровавой человечины.

Вытер саблю, кинул в ножны, не глядя сел на забрызганную кровью подушку.

Вот и всё, и нет больше старого спора, не надо сомневаться, кто же был прав. Прав тот, кто пережил противника. Это только в чешуйчатом племени дольше живёт тот, кто лучше пресмыкается, у людей — наоборот. Напрасно старался Васька обжулить судьбу — Аллах лучший из хитрецов. Я победил тебя, прикащицкий сын: не потому, что сумел порубить в лапшу, а оттого, что человеком остался, презрев лесть нового века. А ты всего лишь получил по заслугам. Если глаз твой соблазняет тебя — вырви его. И если рука твоя соблазняет тебя — отсеки её. Я отсёк тебя от своей жизни. Вот только… полоснул клинок и по самому судье, и корчится душа, истекая кровью. Себе не солжёшь — недруга сгубил, а сомнение осталось; не в Ваське гнильца тлела, а в себе самом.

Семён качнулся, застонал сквозь сжатые зубы, завыл неутешным звериным воем.

* * *

Двое дни казаки переносили на струги неподъёмную добычу. Везли на арбах, волокли охапками, кошелями, торбами. Все до последнего оборванца переоделись в шелка, камку, муслин. Гилянские сидельцы и пришлые купцы уже не кричали и не искали правды, а лишь стоном стонали, когда новая ватага вышибала двери лавки и принималась шарить по дому, выискивая недограбленное. Струги перегрузили так, что волна через край хлестала — одного русского полону человек с восемьсот выручили, а что персидского народу в полон взяли — того и не считал никто. Множество добра было втоптано в грязь на берегу, с собой брали лишь самое ценное, и весь отряд покатывался со смеху, глядя на Тимошку Акимова, который повёз с собой успевшую налиться соком редьку.

На третий день разъезды принесли вести: от Названа подходит шахское войско, а в Новошехре мастера под началом голландских корабелов мастерят галеры. Видать, крепко допекло шаха казацкое самоуправство. Связываться с шах-севенами никому не хотелось, атаманы приказали завтра быть готовыми в море уходить.

Отплывали при противном ветре на вёслах, оставив позади разорённый гилянский берег, остывшие пожарища на месте дворцов, разграбленные лавки, бусурман, скрежещущих зубами от бессильной ненависти. Крепко молили Аллаха обиженные, чтобы потопил казацкие челны в беспокойном море, однако вышло по-иному — христианский бог пересилил Аллаха. Ветер сменился, позволив поставить новые, дорогильного шёлка паруса, и разбойная флотилия ходом пошла к пограбленному допрежь городу Баке. Там, неподалёку от Апшерона, заранее было присмотрено крепкое место, откуда, по словам старожилов, удобно было и в Тарки ходить, и в Гилянь, и в трухмены. Новый стан расположился посреди моря и носил баское имечко Свиной остров.

Свиной остров оказался каменистой косой длиной чуть менее версты, а в ширину и того меньше — с разбега переплюнуть можно. С одной стороны над островом ощутимо нависал бакинский берег, с трёх других невозбранно плескало море. Никаких свиней на острове не водилось, да и не могло водиться. На здешних камнях и мокрицы не важивались. Даже чайки и те выбирали для гнездовий места попривлекательней.

Чёрные камни острова у самой кромки воды покрыты вонючей слизью, чуть дальше — сероватым налётом горькой соли. Кое-где меж камней виднелись мясистые веточки гармолы, которую даже верблюд не ест, да стелились плети бешеного огурца. Чёртов овощ как раз созрел к прибытию гостей, и к вечеру весь отряд был заплёван липкой белой дрянью, напоминающей сопли, а то и ещё что похуже. Кроме этих двух произрастаний, на острове не было ничего: даже вездесущая колючка, обжившая солончаки, на Свином острове укорениться не могла.

Препоганое вышло место для стана. Семён, впрочем, иного и не ждал, помня, что значит свинья для правоверного мусульманина. Спросили бы товарищи, объяснил бы им, что слово Донуз-ада лучше переводить не Свиной, а Свинский остров.

Но так или иначе, зашевелилась на пустынном острову жизнь, струги приткнулись к берегу, благо что с трёх сторон к суше имелся неопасный подход; наверху, подальше от солёной мокрети, поднялись шатры, вокруг которых казаки с ходу принялись отсыпать земляной вал, и даже дымы кое-где закурились, хотя топлива между камней не сыскать было ни за какие деньги.

Город Бака смотрел через пролив на обидчиков, но повоевать их не мог — море крепко берегло казаков. Разинцы тоже смотрели на берег голодными глазами, понимая, что дважды в один посад нахрапом не ворвёшься. Попытались было высадиться на Апшероне, но, не дойдя Джейран-батана, встретили такой отпор, что еле ноги унесли.

— Избесилась татарва! — ругался Заворуй, вместе с Семёном участвовавший в неудачной вылазке. — Чего им здесь-то защищать? Там же ни домишка нету, ничем не покорыствуешься — по воду шли, а они всем войском наперехват! Вот уж господь ума не дал!..

— Это тебе господь ума не дал, а им в самый раз, — возразил Семён. — Они же нас на этом острову без воды замкнули. Куда теперь податься? На Волгу по воду не сплаваешь, там нас воевода Прозоровский с князем Львовым ждут — не дождутся. На Куру или в Гилянь — так оттуда кызыл-паша скоро сюда пожалует, ты же сам рассказывал, что персы галеры рубить взялись, — думаешь, для чего? По нашу душу. Вот и скажи, где воду брать?

— Хе! — отозвался Игнашка. — Посреди моря воды взыскался! Вон её сколько кругом.

— Соленая.

— Ну так и что? С утреца рассольнику хлебнуть — самое клёвое дело. Я пробовал — ежели холодненькая, так и ничего, в жилу…

— Опухнешь…

— Я небось не опухну. У меня хмельного столько выпито, скоко ты и не видал никогда. А закуски солёненькой куда как меньше досталось. Зато теперь подравняю… так что не дрейфь, паря, Заворуй дурному не научит. — Игнашка замолк и мечтательно добавил: — А всё-таки кенно было бы сейчас мискуса набуксаться.

— Верно, — в тон приятелю согласился Семён, — и лапухой захлебать.

Знатоки отверницы глянули друг на друга и заржали так, что в Баке слышно было.

* * *

А через неделю к острову подошёл галерный флот Астаринского хана Мамеда. До полусотни больших галер, на каждой из которых установлены медные пушечки и посажено вдоволь ратного люда, обложили остров, отрезав разинцам всякий путь к отступлению. Кроме шах-севенов, на корабли было посажено кумыкское и черкесское ополчение, общим счётом без малого четыре тысячи человек. Мамед-хан заранее праздновал победу: трубы и зуренки на его лодках играли воинственно, флажки трепетали от набирающей силы моряны, и вообще красота в персидском войске была неописуемая.

Семён не пошёл на корабли, вышедшие навстречу Мамед-хану. С самого первого путешествия недолюбливал он море и боялся хлипкой пучины под ногами. Семён остался на острове при больших пушках, вывезенных из Ряша и стараниями бывших стрельцов приведённых в боевую готовность. Две пушки установили на отсыпном валу казацкого городка, а две других — на восточной оконечности острова, где ожидалась высадка неприятельских галер. Вначале Разин не хотел отряжать туда орудия, но Семён сумел уговорить атамана, за что и был поставлен над пушкарями главным. Отдавая приказ, Разин ничего не добавил, но и без того было ясно, что если окажутся пушки зря выставлены из городка, то головой за это дело придётся отвечать Семёну. В подручных при Семёне оказались попище Иванище и кузнец Онфирий — люди, могучие великанской силой, но не особо опытные в рукопашном бою и потому не взятые на струги.

Пушки исправны и готовы к сражению, пороховой снаряд прибран в хорошо укрытую заимку, чтобы случайная искра не спалила разом всё зелье, каменные и чугунные ядра калились в костре, для которого заранее был навезён хворост. Всё готово для пальбы, вот только куда палить, ежели впереди разворачиваются, готовясь сцепиться с персами, казацкие челны?

Онфирий и Иванище стояли в растерянности, ожидая команд.

— Клинья подбей! — крикнул Семён, бросаясь к крайней пушке. Онфирий понял командира с полуслова и, взмахнув огромной кияной, принялся загонять между орудийным станком и стволом дубовый клин. Пушечное жерло поползло к небу.

— Охти, батюшки! — крестился Иванище, видя, что приятели собираются палить в сторону своих кораблей.

— Вторую подымай! — рявкнул на попа Семён и, примерившись на глаз, велел уже Онфирию: — Ещё чуток! Так! Теперь ладно!

Месяц назад пушки были привезены на остров безо всякого приклада, но теперь стараниями Онфирия потребный инструмент имелся в изобилии. Малые и большие клещи, пробойники, длинные фитильные щипцы, без которых пушкарю разом отшибёт руку, банники с намотанной ветошью и даже три ложицы, тёсанные из вязкой, худо сгораемой акации.

Дождавшись нужной минуты, Семён вдавил дымящий фитиль в запальное отверстие. Онфирий замер, вытянув шею и пытаясь разом увидеть и как бабахнет пушка, и куда полетит ядро. Иванище присел, заложив уши руками.

Пушка подпрыгнула на станке, выплюнув из дула и запальника белое пламя. Руку с фитилём откинуло так, что едва не вынесло из плеча, а калёное ядро, описав невидимую дугу и свистнув высоко над чердаками казацких стругов, вломилось в борт одной из галер, разметав в щепы десяток вёсел.

— Ага!.. — неслышно взревел Иванище. — Воззвахом, прахом и чертополохом бусурманское семя!

— Скати! — рявкнул Семён, бросаясь ко второму орудию.

Иванище подхватил кожаное ведро, плеснул на зашипевший ствол солёной морской водой, затем, вспомнив Семёновы поучения, принялся проворно шуровать банником, вычищая из дула пороховую гарь. Семён и Онфирий тем временем наводили вторую пушку, уже полностью снаряженную для выстрела.

Второй выстрел оказался не столь удачен — ядро впустую расплескало воду.

Семён бегом вернулся к первой пушке, которую Иванище как раз кончил обихаживать, заложил картуз с добротно перетёртым зельем, снарядил запальник; Онфирий тем временем вбил пыж из хлопчатой рединки, вкатил сверху ядро и, ухватив кияну, приготовился наводить пушку. Лишь тогда у Семёна выпала необходимая минута глянуть в морской простор.

Казацкие челны быстро шли на сближение с галерами Мамед-хана. Рядом с хищно вытянутыми галерами плоскодонные струги и эмбенки казались муравьями, вздумавшими напасть на ползущую змею. Но подобно змее, вползшей в муравейник, персидский флот уже был обречён.

И галеры и челны ходят на вёслах, но ради сбережения сил имеются у них и паруса. А значит — перенимешь у противника ветер, окажешься в лучшем положении. Твёрдо помня это нехитрое правило, Мамед-хан пошёл на остров с мористой стороны и попал в ловушку, расставленную самой природой. Галеры наткнулись на каменные мели в том самом месте, где только что неопасно плавали струги. Казалось бы, велика ли разница в осадке — пол-аршина, не более, и всё же челны прошли, а грузные галеры напоролись на подводные валуны и замерли, позволив Семёну расстреливать себя не торопясь и на выбор.

Семён со товарищи успели дать ещё два залпа, когда корабли наконец сцепились. Тут-то и выяснилось, сколь превосходнее разбойничий флот над двухъярусной галерой. Гребцы-невольники побросали вёсла и полезли под лавки, спасаясь от пуль и нечаянных стрел. Теперь не только те корабли, что сели на мель, но и вся флотилия Мамед-хана мгновенно обездвижела, став лёгкой добычей привыкших к морю казаков.

На другом краю острова тоже что-то делалось, оттуда доносились хлопки мушкетов, гулко громыхнули большие пушки, но к этим звукам Семён не прислушивался. Он свою часть ратной работы сделал.

— Пушки чисти! — приказал он помощникам, что, забыв о деле, с разинутыми ртами глазели на побоище. — Снаружи песком драить, всухую, чтобы сияло, а то позеленеют от соли — стрелять будет неловко.

Онфирий и Иванище со вздохом пошли к орудиям. Семён принялся убирать остатки нестраченного зелья. Огненный бой короток, кто-то кого-то ещё режет, а пушки уже молчат и пушкари прибирают их, готовя к будущим сражениям.

Персам на воде биться несподручно, из всех галер, срубленных под началом взятого на персидскую службу немчина Цысарской земли, из-под Свиного острова утекло едва ли пяток. Сам Мамед-хан спасся, бежав на одном из уцелевших корабликов, а вот сын его — персидский княжич Шабын Дебей — попал в плен и брошен был на кругу вместе с иной богатой добычей.

С того дня на море у казаков соперников не осталось.

Возрыдали прибрежные городы, ужаснулись народы. Кто мог — отсиживался за стенами, остальные готовились к смерти. Прибрежные городки Фарабад и Астрабад, прежде уцелевшие за казацким недосугом, теперь были разграблены начисто.

Последнее время обученные нуждой казаки отовсюду, кроме грабёжной добычи, везли ещё и воду в бурдюках. Однако всё равно воды на острову не хватало, и многие пили прямо из моря. Результат не замедлил сказаться, в лагере объявились повальные болезни. Одним из первых слёг хвалившийся здоровьем Игнат Заворуй.

— Да я ничо, — объяснял он Семёну. — Я здоровый, вишь харя какая красная. Только смага умучала, сил нет.

Семён качал головой, глядя на опухшую Игнашкину физиономию. Самому Семёну выдаваемой воды хватало, выручала пустынная привычка не тратить драгоценную влагу на что попало. К солёной морской воде Семён не притрагивался, умывался, как в коране предписано, — песком, рыбу, которой по временам промышляли разбойники, не варил, а жевал так, сырьём. Больному Игнашке он тоже принёс звено севрюжинки, отжал сок, хотел напоить приятеля, но тот воспротивился что есть мочи.

— Да ты чо, разумом рехнулся?! Этакую погань пить! Ты бы ещё лягуху предложил или червяка.

— Смерть подопрёт — и червяка съешь, — спокойно заметил Семён.

— Да ну тебя! Это ты, видать, у арапов понабрался. Вспомни, по деревням, когда недород, мужики с голоду мрут, но лягушку или иную дрянь не едят. Поварил бы, хоть в горькой воде. Всё равно ведь присаливать надо.

— Нельзя ничего в море присаливать, тут самый ветер и без того солёный. С горькой воды ты и пухнешь, — уговаривал Семён, — и смага тебе чудится, и харя у тебя скарлатная от морской соли. Будет кобениться, Игнат, выпей — полегчает.

Однако у Игнашки блевотина подступала к горлу при одной мысли о таком лечении, и на все уговоры он только мотал головой, не замечая, что плохеет с каждым днём. Даже редька, которую домовитый Тимоха честно разделил с Семёном, не помогала. Хоть и не горька зелёная редька, а всё нутро жжёт.

К июлю месяцу по всему морю не осталось непограбленных деревень, и лишь крепкие города Астрахань и Дербент жили неопасно. Люди богатые отъехали из беспокойных мест, пастухи отогнали отары вглубь матёрой земли, и даже огородники старались поскорей снять урожай и увезти из недобрых мест. Добычи казакам сильно поубавилось, начал прижимать голод. Тогда-то на кругу Серёжка Кривой и предложил сплавать в трухмены.

Трухменская земля пустынна и безводна. Городов там нет, нет ни купцов, ни землепашцев, а только кочевые юрты. Народец живёт немирный, умеющий за себя постоять. Но что делать, если, кроме туркмен, некого стало притеснять?

— Стад овечьих и конских у них много, — объяснял Серёжка. — Текинские аргамаки у торговцев особо ценятся, и овцы у трухмен хороши — всё жирнохвостые да курдючные.

Плыть до Мангышлака неблизкий путь, многие среди казаков сомневались, будет ли прок с такого похода. Тогда Серёжка, шарахнув шапкой о землю, велел спросить колдуна. Кликнули Орефу. Тот пришёл важный, в расшитом халате и шемаханском колпаке со звёздами. Изругал всех, что прежде к нему не обратились, потом смилостивился и потребовал для волхвания барана. Сыскали и барана. Орефа барана связал, взялся волхвать, башку ему открутя. Выл, крутился как припадочный, весь майдан запакостил бараньими чревами, а в конце сказал, что всё кончится по-доброму. Мол, так бы удачи не было, но он, Орефа, наворожил. С тем отряд на десятке стругов и уплыл к Чекелену.

Семён и в этот раз остался на острову. Нечего ему делать средь пустого берега. Мусу в те края занести никоим ветром не может, а всех зипунов всё одно не соберёшь. К тому же не отпускал Игнашка Жариков, расхворавшийся всерьёз. Он уже большею частью лежал без памяти или метался в горячке и бредил бессвязно. Последние два дня Семён уже не отходил от Игнашкиной постели. Поил беспамятного скудно выдаваемой пресной водой и рыбным соком, сгонял с лица настырных мух, которых роилось всюду несметное множество.

Под вечер третьего Игнашка открыл глаза, неожиданно ясным взором обвёл округ себя, потом слабо улыбнулся:

— Сёмка… ишь ты, рядом сидишь, не кинул. А я, вишь, и впрямь умираю. Не думал так-то…

Семён молчал, соглашаясь. Чего врать, если на человека просветление сошло и он с жизнью прощаться начал? В такой миг взор страдальца насквозь пронзает, его ничем не обманешь и не утешишь.

— Я, Сёма, о чём припомнил… — зашептал Игнашка. — У нас в деревне колодезь был, опчественный. Глубокий, с чигирём… Меня мамка на этот колодезь за водой посылала. А мне, пострелёнку, лень через всю деревню-то с коромыслом брести, так я в озере зачерпну и говорю, что уже сходил. А в озере-то вода тёплая и тиновата, мать попробует — и ну на меня ругаться! Бывало, что и воду выплеснет: иди, говорит, за новой. Сладкая вода была в колодезе, и чигирь скрипучий, поёт… Туда бы сейчас, на полчасочка, воды мамке принесть…

Семён, поникнув, кивал головой. Перед глазами маячил колодезь деда Богдана, спасший его когда-то. Вот оно как выходит — не только в пустыне люди о воде бредят, но порой и посреди моря.

— Попа Ивана позвать, что ли? — спросил Семён и осёкся, наткнувшись на неподвижный Игнашкин взор.

Не дошёл Игнашка Жариков до своего колодца.

* * *

Через день вернулись добытчики, плававшие в трухмены. Вернулись почитай что пустыми, юртовщики успели отогнать стада и встретить казачью братию боем. В этом бою калёная туркменская стрела отыскала Серёжку Кривого, отправив мятежного атамана на суд божий.

Как обычно бывает, гибель вожака тяжко сказалась на всём казацком таборе. Люди разом почувствовали себя в беде, всем припомнились хвори и беды последних недель: скорбут и водянка, чесотка и вражеское ружьё. Разин злобно ругался, выискивая, на ком сорвать гнев, а потом, вспомнив Орефово гадание, выволок его на середину круга, потребовал ответа за прилюдное враньё. Орефа скрипел и огрызался, как загнанная крыса, но ни в ком не находил защиты. Злобный колдун всем успел стать поперёк глотки. Под улюлюканье собравшихся Орефу растелешили и всыпали по голому две дюжины плетей.

— Впредь не волхвуй! — поучал неприятеля попище Иванище. — Не гневи Христа дурацким манером! Ему и без того наши грехи считать тужно.

Орефу выдрали, но воды это в стане не прибавило. Люди слабели, а те, кто похилей, один за другим отправлялись следом за невезучим Игнатом Заворуем. Всё чаще в таборе говорили, что пора и честь знать, век на море не прокукуешь, а то и добытое тратить будет некому, весь отряд на нет изойдёт. Начали поговаривать даже, что атаман попросту боится вертаться домой, опасаясь царского гнева. Государь небось не забыл разбитых стругов и пограбленной казны. Как бы ответ головой не пришлось держать. Кто-то вспоминал зимовку на Миян-Кале, пеняя, что зря поссорились с персюками — жили бы сейчас государевыми людьми, никоей беды не зная…

Разин слышал разговоры, чернел, но молчал. На чужой роток не накинешь платок, а о чём мир толкует, о том и бог мудрует.

Наконец стало ясно, что дольше на море держаться нельзя. Ватага разномастных корабликов тронулась на полуночь к родным берегам.

К Четырём Буграм подходили на вёслах, через силу перемогая упорно заладивший сиверко. А хоть бы и вовсе не было встречного ветра — всё одно изнемогшим людям долгая работа казалась непосильна. К тому времени чуть не четверть отряда лежали в лёжку, мучаясь трясавицей и злым кровавым поносом. Потому, когда из-за прибрежных островков явились сидевшие в засаде струги князя Львова и на мятежный флот уставились мушкеты столичных стрельцов, многие решили, что здесь и конец так удачно начатому плаванью.

Не таков, однако, оказался Разин. Атаман прекрасно понимал, что сражаться с многотысячным отрядом, даже если в нём половина больных, дело непростое, решиться на него трудно, а это значит, что прежде князь Семён Иванович будет казаков увещевать, чтобы с войском не биться и сдаться подобру.

Тут-то и была извлечена на свет старая царская грамота, обещавшая казакам прощение, ежели они от воровства престанут и добром пойдут восвояси. Теперь уже Разин не величал грамоту подложной, а изъявлял намерение ви́ны принесть.

Что было потом — достойно удивления. Поверил князь ложному целованию, словно и не вешал Стенька его посланцев за рёбра, не сажал в воду, будто не предал тем же манером персидских воевод. Сказано: «Единожды солжёшь — кто тебе поверит?» — а вот надо же, верят завзятому лжецу раз за разом. Привыкли люди верить обманщику, когда клянётся он на библии или коране, призывает каабу или целует крест. Хорошо от того обманщику живётся.

— Сдурел князь! — вслух удивлялся кузнец Онфирий, слушая милостивые слова и речи о прощении. — Бить нас надо смертным боем, а он икону подносит…

— Кого господь хочет погубить, сперва разума лишает, — вторил Иванище.

— Эх вы, недотёпы! — Есаул Чернояров, бывший старшим на струге, повернулся к разговору. — Подумайте сами, ну побьют они нас, так ведь всё добро, что на стругах собрано, — потонет. А тут несметные богатства собраны. И ещё подумайте: нас четыре тыщи, но половина народа — полонянники, перед государем ни в чём не виноватые. Их тоже ружьём бить? Вот и мирится князь, не хочет свары.

Есаул помолчал немного и добавил:

— Свара, братцы, опосля будет. Вот пригребём в Астрахань, там и начнут отделять овец от козлищ. Тут уж смекайте, куда ветер повернёт. Когда воевода прикажет государеву казну вернуть, это ещё не беда. Когда велит твои, Семён, большие пушки на ружейный двор сдать, это полбеды. Всё одно с этими медными дурами ни в станицах делать нечего, ни в Сибири. А вот ежели малые пушечки со стругов снимать прикажут, тогда жди настоящей беды. Это значит, не простил нас царь и смертью казнить хочет.

— А-га… — протянул Семён. — А о какой это Сибири тебе обмолвилось, дядька Ваня?

— Так о той самой… Ты раскинь умишком-то — куда нас девать? Ни в пяло, ни в мяло, ни в добрые люди. Мы теперя живой соблазн. Таких, как мы, со времён Грозного царя, с самого Ермака Тимофеича, посылали новые земли воевать. В Сибири и сейчас наши люди есть. Ерофейка Хабаров, может, слыхали? Он тоже прежде по Волге за зипунами плавал, а потом со всем отрядом в Сибирскую украину ушёл. Теперь не по Волге, а по реке Амуру плавает, Братскую землю повоевал. Сам себе большой, сам маленький. И царь его простил давно. А народу у него, не то что у нас, всего человек с двести. Вот пошлют нас к нему, и будут на Руси не только донские, терские и яицкие казаки, но и амурские. А за Амуром-рекой, говорят, царство Опоньское, где православному народу воля дана. Там до сего дня пресвитер Иоанн царствует.

— Брешут, — сказал Семён. — Пресвитер Иоанн в Абиссинии царствовал, только он помер давно уж тому тыща лет. У меня подельщик оттуда родом был, так он рассказывал. А за Амур-рекой китайский богдыхан правит. И вера у него не православная, а поганая. Тамошние купцы до самой Аравии на джонках плавают и всему бусурманскому миру отлично известны. Про царство Опоньское я тоже слышал, будто оно ещё дальше, за морем, но как там люди живут — не скажу — всякое болтают.

— А что, — подал голос Онфирий, — в царство Опоньское мне не больно верится, а вот от Сибири я не отказчик, ежели туда не в кайдалах, а в казацком звании. Здесь, как ни верти, — всё одно жизни не будет.

Семён вздохнул согласно. Теперь, когда они возвращались к родному берегу, он всё чаще думал, как быть дальше. Не выйдет прощения от государя — в Яицкий городок не покажешься, да и с прощением ничего хорошего там не ожидается. Значит, Анюту с детишками придётся выписывать и с чужими людьми перевозить на новое место. А где это место найти? Государевых сёл на Руси, почитай, совсем не осталось, мещанином осесть — тоже непросто. Разве что на север уходить, туда сейчас много народу потянулось, от житейского неустройства и церковного гонения, что дошло наконец и до чёрного мужика. Даже с Волги бегут к Студёному морю, ловить на Мурмане рыбу палтус. В Вятские земли поспешают, под Вологдой спасаются… как-то там дед Богдан, жив?..

* * *

Волжскими протоками пленные струги поднялись к островам, где на луговой стороне стал царёв город Астрахань. Смотреть вернувшихся казаков высыпала тьма народа. Раскаты были усажены людьми, словно колокольня галками. Со звонницы ударили в колокола, не то в честь князя Семёна, не то перепугавшись казацкого воинства. Под испуганно-праздничный трезвон ступили прощённые разбойники на родимую землю.

Разину даже ви́ны выговаривать не стали, словно не пойманного вора привезли, а с почётом встретили знатного боярина. Разинским людям также дали полную свободу ходить по городу, рассказывать о своих подвигах и продавать нажитое неправедными трудами. Кое с чем, правда, пришлось расстаться. Вернули аргамаков, посланных шахом в подарок царю и перехваченных на море в самый последний день. Отпустили купчину Магомета Кулибека, что вёз тех коней и вместе с конями попал в плен. Однако и тут Разин извернулся, представив дело так, что чёрный люд верил, будто не князь забирает у татей грабёжное, а Степан Тимофеич жалует князя от своих богатств. Даже пленного княжича Шабына Разин не просто передал Львову, а подарил, приведя на цепочке, словно дворовую собачонку.

Все прочие богатства казаки держали крепко и расставаться с ними не собирались. Сам Разин ежеутренне выходил в город, гулял по майдану, швыряя в толпу золотые кругляши из тугой мошны. По этому поводу давка вокруг атамана была и сущее смертоубийство. Задолго до атаманского выхода городская голытьба начинала табуниться у крыльца. Кое-кто из казаков качал головой при виде такой щедрости, но ближние люди объясняли вполголоса, что ежели не привадить рыбку, то и улова не видать. Не глупое фордыбаченье тут причиной, а тонкий расчёт.

Вскоре народ убедился: когда надо, Разин умеет беречь свой карман так, что и не снилось другим.

На третий или четвёртый день странного плена Разин вывел на базар привезённых персидских пленников и выставил их на прямую продажу. Такого прежде не бывало, чтобы в русском городе и вдруг невольничий рынок. Сбежалась тьма народу, полюбоваться, как будут торговать персами. Пленники, среди которых не было ни одного чёрного мужика, а всё богатые купцы, паши и беки, стояли связанные на всеобщее позорище и ждали покупателя. Немногие персидские купцы, гостевавшие в Астрахани, поняли в тот день, каково приходится русским гостям на восточных торжищах.

Однако время шло, толпа веселилась, а аманатов никто не выкупал. Разин дважды отправлял посыльных к персидским гостям с просьбой прийти на торг, но те отказались за недосугом. Потом прошёл слух, будто Кулибек пошёл к градскому голове и просил, чтобы тот прекратил непотребство. Разин ждал, наливаясь яростью. Терпения у атамана всегда было немного, и на этот раз его тоже хватило ненадолго.

— Слушай меня, шайтанское отродье! — крикнул он по-персидски, обращаясь к пленникам. — Кого из вас к вечеру не выкупят, того я своими руками вот на этих воротах повешу! Надоело мне с вами возжаться!

Кто-то средь пленников испуганно охнул, кто-то зашумел невнятно, и лишь один персиянин, знатный бек, попавший в плен при разгроме Мамед-хана, крикнул возмущённо:

— Ты не смеешь этого делать! Русский царь велел отдать нас властям! И ваш бог не велит вам торговать невольниками!

— Я не смею?! — немедленно взъярился Разин. — Ты мне ещё указывать будешь? Я здесь царь, и я здесь бог! Эй, хлопцы, верёвку на ворота и крюк поострей. Вот этого вздёрнуть немедленно, пусть знает, с кем собачиться!

Персиянин не понял русской речи, хотя голос Разина заставил его побледнеть. Тем не менее он повторил твёрдо:

— Здесь ты не смеешь никого казнить!

Добровольцы из городской шелупени мигом раздобыли канатную верёвку, перекинули её через перекладину ворот, какой-то безделюга с перекошенной от зубной хвори мордой приволок из мясных рядов кованый железный крюк, навязал его к верёвке. Разин, поигрывая крюком, надвинулся на бледного бека:

— Значит, не смею?..

Персиянин попятился, хотел что-то ответить, но Разин, громко выкрикнув: «На!» — всадил изогнутое остриё под душу пленнику, а криворылый с помощниками, дружно дёрнув, вознесли бьющуюся фигуру высоко на воздух. Крика жертвы не было слышно за тысячегрудым вздохом толпы.

— Кто ещё скажет, что я не смею?! — хрипел Разин, хватаясь за саблю. — Я сказал: кого к вечеру не выкупят — рядом вздёрну!

К вечеру все пленники были выкуплены, кто иноземными гостями, кто астраханскими знакомцами, а кто и самим воеводой Прозоровским, понимавшим, что за такие дела его могут вслед за воеводой Хилковым запросто отозвать в Москву.

С того дня Разин чувствовал себя в Астрахани полным хозяином и уже ни в грош не ставил ни воеводу, ни митрополита Иосифа, ни иные власти. Лишь войско князя Львова, расположившееся недалеко от города, заставляло его помнить об осторожности.

Между тем понемногу сбывались и предсказания Ивана Черноярова. Львов, честно дождавшись, пока корабли разгрузятся, велел сдать морские суда: бусы и ясаульные струги. Разин махнул рукой и сказал:

— Пущай забирает. Они уже всё равно погнили.

Затем вышел указ отвезти на ружейный двор тяжёлые пушки. Семён, бывший при орудиях за главного, прибежал с этой новостью к батьке. Атаман выслушал Семёна, покусал усы, затем велел:

— Чёрт с ними. Отдай. По рекам да волоками этакую тяжесть таскать не с руки.

Расставшись с пушками, Семён почувствовал себя совсем свободным. Одно беда, купец Кутумов куда-то подевался, дом его в Астрахани стоял пуст, и челядь не знала, где бродит хозяин. Семён пытался разузнать о Воронке у слуг, но те или не знали о хозяйских делах, или не смели говорить — Семён отошёл ни с чем. Приходилось ждать, без коня перевозить Анюту с детишками в казачьи городки было бы несподручно.

А потом случилось так, что и ждать стало нечего.

На базаре Семён встретил кого-то из знакомых годовальщиков, с кем свела судьба во время зимовки в Яицком городке. Обрадованный Семён пригласил знакомца на кружечный двор, поднёс ендовушку вина, принялся расспрашивать, как там жизнь в Гурьевом городе. Годовальщик исправно выпивал и обстоятельно рассказывал, хотя новостей после ухода воровских казаков было немного. Об Анюте Семён, не желая выдавать волнение, спросил не сразу, а когда наконец спросил…

— Это та, что ли, у которой ты зимовал? Когда я уезжал, жива была. И дети здоровы. Замуж она вышла той осенью за Епишку-рыбака. Сейчас в тягости ходит, а может, и родила уже, кто их, баб, знает, они на это дело спорые.

— Как замуж? — Семён приподнялся с лавки.

— А что ж ей не выходить? Баба молодая, сочная. Опять же дом свой, да и денег после твоего постоя у ней прибыло. Одно слово — богатая невеста. Вот Епишка и позарился. Всё путём справили, венчались в церкви на Покров.

— Вот, значит, что — в церкви. — Семён никак не мог собраться с мыслями.

— А то!.. — Знакомец был уже изрядно навеселе и ничего не замечал. — А знатная у здешнего шинкаря водка! Давай-ка ещё выпьем!

Семён бросил целовальнику серебряный динар, которые по случаю удачного похода принимались по всей Астрахани, и вышел под пустое небо. Куда идти, что делать? Раскатал губу на семейное житьё… поживи сперва бобылём.

Проходя мимо кутумовского дома, увидел свет и беготню. Хозяин вернулся. Больше для порядка Семён поднялся на возвышенное крыльцо и постучал в косяк.

Сперва Семёна вовсе не хотели пускать в горницы, потом купеческий приказчик покосился на саблю и уступил. Кутумов за прошедшие два года заматерел и иначе, как Михал Саввичем, не прозывался. Семён напомнил о себе, сказал, что вернулся с прибытком и готов сполна заплатить за сохранение коня. В ответ Кутумов пожевал губами и промолвил:

— Что-то я тебя, братец, не припомню. Я не закладчик и не барышник, лошадей ни у кого на подержание не брал. Торговать — это приходилось, а на подержание или там на сохранение — не брал. Да у тебя роспись какая по этому делу есть?

— Бога побойся! — вскричал Семён. — Какие росписи могли быть о ту пору? Мы же полюбовно решали, под честное слово!

— Не помню я тебя, братец, — повторил купец, выпятив губу, — и росписей у тебя нету. Так дела не делаются. Ничего я у тебя не брал, ничего не обещал. У меня и табунов нет. Так что иди-ка ты отсюда и не гневи всевышнего.

Окончательно потерянный Семён вышел на улицу. Это что же такое получается? Поплыл старые долги взыскать, а в результате всё порушил, что имел. Вернулся из плаванья богатым — полные тороки деньжищ, а вот коня и женщину потерял, вновь оставшись одинёшенек.

Не помня себя, Семён вернулся на струги. Другие казаки давно пристроились по домам астраханских мещан. Теперь их встречали не так, как в Яицке, всякому хотелось заполучить тароватого и денежного постояльца. При стругах оставалась лишь малая охрана да несколько неисправимых бобылей, которым рассохшиеся судёнышки взаправду заменяли родной дом. Семён тоже оставался на стругах, собираясь через день-другой покинуть казацкий стан, отправившись за Анютой. Вот и отправился…

Попище Иванище, из страха перед митрополитом не сходивший на берег, подсел к Семёну, повздыхал в лад, потом спросил:

— Что пригорюнился? Пустая тоска заела али вести получил?

— Получил.

Поп отошёл на минуту, вернулся с четвертной бутылью, полной зеленоватой горилки.

— Не тужи, Сёма, всё в руце господней, всяк своей стёжкой к могилке тянется. На вот, выпей. Приобщимся радости печальных.

Семён послушно взялся за ендовушку, всклень налитую Иваном.

Выпили молча. Поп занюхал водку рукавом, перекрестил рот, налил по новой.

— Матушка моя меня не дождалась, — буднично сообщил он. — Приход у меня отняли, так и её благочинный посреди зимы на улицу выгнал. Родни у нас нет, мы с ней оба сироты, а в работницы попадью никто не возьмёт. С голоду померла. Выпьем за упокой.

Вытрезвился Семён лишь на третий день, а о том, куда эти дни делись, так и не узнал. Выпало время из памяти, словно и не было его. Просто Семён вдруг обнаружил, что сидит на корме своего струга, а тот плывёт куда-то. Вокруг знакомые лица, люди, с которыми годовал на море, хотя лодка плывёт по реке.

Голова тяжёлая, как только с похмелья и бывает. Но всё-таки себя осознал, хотя и невнятно, когда казаки успели собраться на лодки, куда плывут, зачем? Солнце играет на речной струе, и от этого больно глазам. Струги поднимаются по течению, держась лугового берега, чтобы не ломиться зря против реки, у лугового края поток не так круто забирает. Горный берег лыс, как голова бритого татарина, на луговом старые ветлы подходят местами к самой воде.

Семён перегнулся через борт, зачерпнул сладкой волжской водицы, но, не получив облегчения, встал, прошёл к гребцам, остановился напротив потного попа Ивана.

— Давай подменю.

Тот молча поднял весло, чтобы пересменок не мешал работе других гребцов, и уступил место на банке. Семён грёб, стараясь тяжёлой работой вымучить из тела остатки хмеля. О том, куда они плывут, Семён больше не гадал. Вот будет остановка — товарищи расскажут, что случилось.

Оказывается, за то время, что Семён пробыл беспамятен, из московских приказов явились новые бумаги. Казакам было велено сдать достальные струги и малые пушечки, отогнать прибылых людей, вернуть весь персидский полон и добычу, что промыслили на море. Реестровым же казакам собираться и пешими идти на Дон. Ничьей подписи под грамотой не стояло, а потом и вовсе оказалось, что бумага не из Москвы, а измыслена воеводою Прозоровским, которому казацкий беспредел стал уже поперёк глотки.

Разин пришёл в бешенство, однако отвечал вежливо, что в прежней царской грамоте о стругах ни полслова не сказано и что он, Стенька, не только пушки не отдаст, но и бунчук с прапорами мог бы перед воеводой не класть. Чтобы прибылых людей выдавать, такого между казаками прежде не было и посейчас не водится. А что касается добычи, то она давно раздуванена, а иными уже и потрачена.

На следующий день казаки, числом около трёх тысяч, вскинулись и, погрузившись в лодки и будары, безуказно пошли к Царицыну.

В Царицыне Разин и вовсе повёл себя хозяином. Отворил хлебные амбары, воеводу Ондрея Унковского прилюдно драл за бороду. Казаки, особенно новоприбылые, те, что на море не были, вновь принялись пограбливать проезжающих. Царицынский воевода скрипел зубами, но ничего поделать не мог: солдат и московских стрельцов в городе не было, а свои стрельцы ненадёжны и склонны к воровству.

Неведомо, чем бы всё кончилось, если бы не подпёрла осень. Зимовать на Волге казакам было не с руки — как раз сверху подойдут войска. Решено было уходить на Дон.

Семён на кругу был, но сидел молча. Ему, казалось, всё равно. Была бы весна, махнул бы рукой и ушёл куда глаза глядят. Хоть в царство Опоньское, хоть в скиты к соловецким монахам, а то на Вологду, помощником деду Богдану. Однако в осень уходить негоже, развезёт дороги — и всё, пропал.

Девять стругов, что поновее, казаки волоком перетащили в Дон, остальные сожгли просто из баловства, чтобы никому не досталось. Добро и немногих людей погрузили в струги, остальное войско пошло берегом. Вновь, как и три года назад, заняли Паншин-городок, где и остановились на зимовку. Возле Паншина отсыпали на острову новый городок, который назвали Кагальником. Нарыли землянок, на валу поставили пушки, их у Разина оставалось ещё три семерика: шестнадцать железных четырёхпудовых пушечек и пяток медных — потяжеле. Там и зимовали, собирая со всех сторон и весей приблудный люд, чтобы по весне вернуться на волжские просторы.

Атаман зиму безвыездно провёл в Кагальнике. Отсюда писал грамоты гетману Дорошенке и запорожскому полковнику Ивану Серко, звал вместе постоять за дело казацкое. Здесь сбивал в гурты людей, готовя их к новому походу. А чаще просто пил, не пьянея, а лишь наливаясь тяжёлой оловянной злобой. В такие минуты Разина старались обходить стороной, а ежели это не удавалось, то сидели тихо, заранее соглашаясь со всяким хозяйским словом. Однажды и Семён попал в невольные собеседники нетрезвому атаману. Зашёл по делу, спросить что-то о пушечном прикладе, а попал к одинокому застолью.

— Ты скажи, — допытывался Разин, ударяя в плахи стола опустевшей чаркой, — для чего ты на свете живёшь? Все вы для чего живёте? А?..

— Родился, вот и живу.

— Вот то-то и оно, не знаешь… — Разин наполнил чарку из пузатой бутыли, плеснул и Семёну, выпил одним глотком, словно воду, не морщась и не закусывая. Нагнулся через стол, приблизив безумные глаза к лицу Семёна, произнёс, дыхнув водкой и имбирём: — А вы и не живёте вовсе. Вы, как овощ на грядке, прозябаете. А придёт время, вас из земли повыдергают и в щи покрошат.

— Все мы трава в вертограде господнем, — уклончиво произнёс Семён.

— Трава — да разная! Один мирно растёт, а другой — что репейный куст расширился, всех округ себя глушит, чужой кусок заедает. А я средь вас — один огородник. Дай срок, я дурную траву повыполю! Князей, бояр, приказных, помещиков, попов — всех изведу! По всей России казацкий порядок начнётся!

— Если все казаками станут, кто хлеб будет растить? — не сдержался Семён.

— Не боись, найдутся пахари! Вспомни-ка, даже в Персии кой-кто в земле рылся. Никак и ты тоже…

— Это от безделья, руки занять.

— То-то и оно: от скуки на все руки. Трудящий себе дело найдёт, а захребетников я к ногтю прижму. На земле — один царь, на небе — один бог, и всё, посредников им не надо.

Разин вдруг заскрипел зубами, быстро налил себе имбирной, выпил, не дожидаясь Семёна.

— Ты думаешь, я ради денег на такое пошёл? Все знают, деньги для меня хуже грязи. Я их раскидал больше, чем любой из вас подумать может. Я за правду хочу постоять, с обидчиками поквитаться. Ты вон, трава смиренная, и то о своём купце промышлял. А у меня список поболее твоего, я помнить умею… Чёрному мужику от меня обиды не будет, я ему волю сыщу. Ловы, промыслы, тони — всё мужицкое будет. Говорят, святая правда в заповедной Голубиной книге написана и никто ту книгу прочесть не умеет. А я прочитал, я знаю, где правда. Ты мне веришь?

— Верю, Степан Тимофеевич.

— Тогда почему невесёлый сидишь?

— Заботы мешают. Снаряд пушечный у нас непригоже хранится. Отсыреет порох — чем палить?..

* * *

Семён и вправду пребывал в тоске. И пить не пил, и трезв не бывал. Чего-то хотелось, а чего — сам не знал. Разину Семён и верил, и не верил; а такие единомышленники — самые негодящие.

Однако ближе к весне казацкие городки забурлили, и тосковать стало некогда. Народ собирался со всех сторон, привлечённый рассказами о воинском счастье и великой добыче прошлого лета. Особенно оживилась жизнь, когда в табор явился Василий Ус с отрядом сторонников. Теперь в немирных городках собралось чуть не семь тысяч готовых к походу казаков. Всем было ясно, что с наступлением тепла вся эта громада куда-то двинется, но куда именно — этого не знал никто. На Хвалынское море дважды не сплаваешь, битые персы второй раз себя в обиду не дадут. По Волге гулять — на такую ораву зипунов не хватит. Под Азов — боязно. Значит, нужно, стакнувшись с запорожскими казаками, идти на Дунай… или всё-таки в Персию?.. или в Сибирь? У каждого плана были свои сторонники. Последние расспрашивали Семёна о китайских купцах: богаты ли, чем торгуют и далеко ли от Китая до Индии. Семён отвечал. Ему было всё равно куда идти.

Ждали, какое слово скажет Разин, но тот молчал, а спрошенный впрямую немедля беленился, швырял на землю саблю и кричал, что не хочет больше быть старшим и пусть казаки выбирают себе другого атамана.

В мае месяце в день Петрова заговенья ватаги вышли из городков, отправившись в сторону многострадальных едисанских кочевий, добывать лошадей пешим казакам. Бок-мурза и Дувар-мурза успели уйти к Азову, а остальные юрты были разорены вчистую. Одного ясыря, татарчонков, баб татарских и девок в Паншин-городок пригнали больше шести тысяч. Великая сласть настала для неженатых казаков, даром что пост на дворе.

Семён оставался при пушках и на татар не ходил. Прежняя ненависть давно была упоена кровью, а искать нового коня не хотелось. Конь что женщина, к нему душой прирастаешь, а казацкая жизнь неспокойна, и враз найдётся какой-нибудь выжига и осиротит тебя прежде, чем успеешь порадоваться жизни.

К июню тронулся с места и обоз. Шли на Волгу, к Царицыну. Шли не скрываясь, гордые своей силой, а поречные города ждали, переполняясь страхом и грозным предчувствием бури. Разбегались купцы, обозы с хлебом стояли в Саратове, не смея двинуться дальше, а голытьба по всей реке в открытую точила ножи.

Петров пост ещё не кончился, когда войско подошло к Царицыну. Два года назад воровские струги прошли здесь, чудом ускользнув из-под удара городских пушек, а теперь те же люди вернулись во всеоружии, обложили город и, выломив ворота, взяли Царицын взятьём. Воевода Тимофей Тургенев, присланный взамен принародно опозоренного Унковского, засел с ближними людьми в башне, но был выкурен оттуда и утоплен в Волге.

Теперь всем стало ясно, что начался не поход за зипунами и не простое казацкое воровство, а настоящий бунт и едва ли не война.

Когда сверху к городу подошли стрельцы головы Лопатина, Семён стоял на раскате и палил из пушек, которых теперь у Разина было многонько. Вместе со всем войском вышел из города, когда круг решил повернуть к Астрахани. Был среди тех, кто сжёг ненавистный Камышин. Потом под Чёрным Яром в пешем строю нападал на князя Львова, явившегося усмирять приёмного сына. Под Черноярском битвы не случилось вовсе: солдаты и стрельцы, увидав идущие на них толпы, не открыли пальбы, а тут же, с ружьями, знамёнами и барабанами, перешли на сторону Разина.

Воинское начальство было перебито своими же людьми, одного князя атаман пощадил, вспомнив о названом родстве.

С этой минуты уже ничто не загораживало дороги на Астрахань.

Вновь перед глазами замаячили каменные стены низового города и колокольня Троицкого собора. Только на этот раз самовольные казаки не воровски проплывали мимо и не поднимались с моря пленными, а пришли с боем и мятежом.

Город успел прознать о возмущении и Черноярском разгроме; ворота оказались заперты, с церквей гудел набат. Колокольный звон, впрочем, никого не напугал, казаки знали, что в нужную минуту городская голытьба распахнёт ворота или по меньшей мере примет со стен лестницы.

Так и случилось. Во всём городе лишь в двух местах было оказано сопротивление. На городских воротах, где засели голландские моряки, атакующих встретили залпы пушек. Несчастным иноземцам пришлось отбиваться с двух сторон, поскольку из города на них волнами шла взбунтовавшаяся теребень: бурлаки, выпущенные из тюрьмы колодники, городские ярыжки и прочие никчемушные люди, которых никто не любил, а значит, никто и не жалел. Площади перед и позади ворот в несколько минут покрылись побитыми телами, кровь стекалась в лужи, словно над городом прошёл кровавый дождь. Однако в скором времени порох у иноверцев кончился, и тогда Разин ввёл в бой казачьи отряды. Голландцы, в недобрый час вздумавшие честно исполнять присягу, были перерезаны под последнего человека, а взятые в плен на следующий день повешены на железных крючьях. Выстроенный матросами бриг сгорел, так и не выйдя в море. На том и кончилась первая попытка России стать морской державой — сами себя загнали русичи в дремучую дикость. Потом уже оказалось, что голландский капитан — Давид Бутлер — сумел бежать из города, протиснувшись в узкую крепостную бойницу. Хотя и капитан с тех пор морским делом не занимался, а, изрядно побродивши по свету, осел в Казани, дав повод неугомонному Орефе и всем его потомкам гневно вопрошать, какая польза может быть святой Руси от иноземного рода Бутлеровых.

Семёну выпало драться в другой части города — в кремле. Кремль тоже был взят без боя, оружные люди с радостью приняли лестницы, приставленные осаждающими, и на раскате пошло братание. Лишь одна из башен, где засели персидские купцы, неосторожно поверившие, будто теперь на море тихо, долго огрызалась огнём, не желая сдаваться. Высланные люди кричали персам, что их никто не тронет, но бусурманы, не забывшие развалин прохладного Ряша, на все уговоры отвечали пальбой.

Семён уговаривать купцов не пытался. В самом начале штурма он услыхал, как кто-то из городской бедноты проболтался, что якобы среди персов есть один чернокожий арап. Семён ухватил ярыжку за полу армяка, быстро спросил:

— А вместе с тем, чернокожим, не было рыжебородого купца? Толстый такой, и голос зычный.

— Да их там половина с крашеными бородами! — отмахнулся ярыга. — Вот возьмём башню — сам и посмотришь.

С этой минуты Семёна уже силком было не увести от башни. Но, видно, гнев плохой советчик; казалось бы, на миг потерял Семён осторожность, сунулся вперёд раньше времени, и левый бок ожгло мгновенной болью, а земля разом притянула ставшее непослушным тело.

У Семёна достало ненависти остаться среди боя, а потом, когда купцов похватали, оглядеть и живых и мёртвых. Не было среди заморских гостей абиссинца, был темнокожий тезик из далёких индийских княжеств. И Мусы Ыспаганца среди пленников не нашлось — зря Семён под пули кидался.

Персидских купцов Разин, неожиданно для многих, велел отпустить. На площади при всём городском многолюдстве Разин объявил, что отныне всякий волен беспошлинно торговать в Астрахани, и приглашал иноземцев к торговле. Себя атаман в этот день окружил не казаками, а перепуганными русскими торговцами. Один лишь Кутумов в этой толпе держался гоголем. Но об этом Семёну рассказали после, а сейчас рана осилила Семёна, и он слёг.

Две недели Семён пролежал пластом. Пленный немецкий лекарь вырезал пулю, потом успокоил, сказав, что лёгкое не задето, а сломанное ребро срастётся. Пулю Семён оставил на память, уложив в ладанку рядом с нательным крестом. Странная была пуля — серебряный талер, смятый ударом молотка. Говорили, что у купцов не осталось свинца и они отстреливались серебряными монетами.

О многом думалось, покуда скорбел кровавой раной. Пропали злоба и обида. Господь судья ворюге Кутумову, господь судья и неверной Анюте. Не хотелось искать правды, хотелось уйти в скиты, а ещё лучше — на заимку к деду Богдану. Вспоминался предсмертный Игнашкин шёпот о колодезе с певучим чигирём. Добраться бы в Вологду, поселиться при деде, ни о чём не думая, вращать ворот, а полученные монетки тратить на добрые дела, замаливая былые прегрешения. Вот только встать от болезни и уковылять на север. А война, и справедливость, и казацкая правда — гори они ярким пламенем!

Не обошлось.

Недаром говорится — благими намерениями вымощена дорога в ад. Семён ещё от раны не вполне оправился, как прибежал посыльный от атамана и велел явиться в архиепископские палаты. Разин, разодетый в пух и прах, восседал в трапезной, выслушивая доклады и отдавая приказания. Фёдор Шелудяк и Василий Ус, недавно назначенный городовым начальником, расположились чуть позади. Увидав Семёна, Разин бодро вскочил, размашисто хлопнул гостя по плечу, отчего больно отдалось в незажившей ране, спросил о здоровье.

— Ничего здоровье, — отвечал Семён. — Господь покуда грехам терпит.

— Вот и славно! — пророкотал атаман, усаживаясь. — Я ведь тебя зачем позвал… Приглянулся ты мне. И как воевал — помню, и как торговал. Что пуля тебя достала — не горюй, среди вас один я от пули заговорённый. Над пушкарями тебя поставить — цены бы не было. И в рукопашной тебе равных немного найдётся. А всего ценней, что языки ты знаешь и всякому бусурманскому вежеству обучен. Вот и решил я тебя послать с прелестными грамотами к башкирским нойонам. Что между нами прежде было, то быльём поросло, а теперь я хочу с башкирами замириться да поднять их на бояр. Пусть бы дорогу с Казани и Саратова перекрыли и Уральскую украину от России отрезали. Для такого дела лучше тебя, Семён, никого не сыскать.

Вот и ушёл в скиты, вот и покаялся!

— Не поеду, — упрямо сказал Семён.

— Чего так? — наливаясь гневом, спросил атаман.

— Мне и ехать не на чем, покуда на море с тобой плавал, у меня лошадь свели. Купцу Кутумову оставил Воронка на сохранение, а теперь купец не признаётся, говорит, не было того, у него, мол, и вовсе табунов не бывало. А сам просто отогнал коней в степь — ищи их там. Я сарынь расспрашивал, говорят — куда-то на монастырские угодья кони отогнаны, на острова, где илым.

— Кутумов, значит?.. Вот он как за мою ласку платит, сучий потрох!.. — бешеным шёпотом прошипел атаман. — Добро ему… Ну-ка, Василий Родионыч, — повернулся он к Усу, — покажи нам, каков из тебя градской голова. Мишку Кутумова к ответу представь, а первей всего о лошадках позаботься. И чтоб вот ему — коня в целости вернули.

Ус согласно кивнул головой и, не сказав ни единого слова, вышел из архиепископских палат.

— Теперь поедешь?

— Воронка найдут — поеду, — произнёс Семён нехотя.

— Людей тебе сколько с собой дать? — спросил Разин.

— А нисколько. Один справлюсь. Вспомни, Степан Тимофеевич, как позатем летом твои люди башкир побивали, небось и башкиры того не запамятовали. Туда сейчас казакам ехать — только смерти искать. Порежут их там.

— А одного тебя, значит, не порежут?

— Одного не тронут, — Семён усмехнулся мрачновато, — у меня к ним ключик есть. А впрочем, и сам завтра увидишь.

— Ну давай, — согласился атаман. — Как раз к завтрему новый городничий тебе твоего вороного представить должен. Вот тогда и поговорим.

Наутро, выйдя из монастырской гостевой кельи, куда он самовольно определился на постой, Семён увидал оборванного татарчонка, держащего в поводу Воронка. Обмануться было невозможно, да и сам конь признал хозяина, заржал радостно, потянулся к ладони губами, выпрашивая хлеба. Семён потрепал коня по гриве.

— Ну что, баловник, не давши слова — крепись… Значит, едем к башкирам?

Семён споро переоделся, собрал немудрящие пожитки и направился к митрополичьим палатам, где основался батька. Разин как раз готовился к ежедневному выходу в город. Увидав подскакавшего Семёна, он изумлённо присвистнул. На Семёне красовался тёплый киндячный халат, юфтяные сапоги с порыжелыми от конских боков голенищами и лишь на макушке хитро наверчена дорогая чалма зелёного шёлка, сорванная некогда с головы дворцового муллы под городом Ряшем. Прочий цветной наряд знатного паломника был уложен в тороки, привязанные к седлу. Драгоценная сабля скрывала своё достоинство под потёртыми дешёвенькими ножнами, однако выглядела достаточно внушительно, чтобы отпугнуть проезжего любителя чужих пожитков.

— Салям алейкум, — произнёс Семён, спрыгивая на землю.

— Алейкум ас-салям, — ответил Разин, не опуская удивлённых бровей. — А ты, брат, часом, не настоящий ли татарин?

— Как можно… — усмехнулся Семён. — Какой же я татарин? Я пуштун.

— Значит, одним словом думаешь уговорить юртовщиков? — Разин наклонил упрямую голову, вглядываясь в Семёново лицо.

— Иншалла. — Семён пожал плечами. — Хотя и деньжат не мешало бы иметь.

— Сколько? — с небрежной щедростью спросил атаман.

— Горстку золота на подкуп, горстку серебра на прожитьё, да горстку медяков для милостыни.

— Чего ж милостыню-то медными деньгами? Я так золотом нищих дарю.

— А чтобы никто не завидовал и грабить не пытался.

— Хитёр бобёр! — Разин отвязал кошель, из которого на улицах Астрахани раскидывал персидские монеты, протянул его Семёну. — Ты уж не взыщи, но меди у меня не водится. Сам добывай.

— Добуду. Тут один чагат втайне меной промышляет, так у него узбекские пулы есть. У него и разживусь.

— Добро. А грамоты тебе, значит, никакой не надо?

— Как-нибудь сам с божьей помощью справлюсь, — отказался Семён. — Аллах акбар.

— Воистину акбар, — усмехнулся атаман. — Ну, с богом. Жду вестей.

Ранним утром Семён покинул Астрахань, направляясь по дороге к Кобыльим озёрам. Ехал молча и понуро. Не хотелось ехать никуда, а всего менее — в сторону Яицкого городка. Зарубцевалась рана, зачерствела душа. Семён вполне созрел для войны… а кого, с кем — о том пусть атаман думает. Семёново дело — башкир поднять, перекрыть дорогу с Вятки на Казань и Верхотурье, отрезать украинные города от России, чтобы ни оттуда Москве помощь не подошла, ни туда никто не пробрался.

Впереди лежал путь сначала полем, а затем лесистыми увалами к башкирским стойбищам, которые предстояло взбунтовать и обрушить на русские деревни. Тяжёлое и неудобоносимое бремя возложил на плечи Семёну атаман. Потому и согласился Семён и даже теперь, один едучи по степи, не пытался свернуть и ускакать, куда велела усталая душа.

* * *

Башкирский народец невелик, но знатен. Приуральские степи — место благодатное, доброе и для хлеба, и для скота. Одно беда: укромин в нём, как и во всякой степи, — по пальцам пересчитать. Накатит какой ни есть пришлый люд, сомнёт, стопчет — и вспоминай, кто ты был, на каком языке разговаривал, какому богу молился… А потом и твоего обидчика, едва успеет порадоваться беспечальному житью, постигнет та же участь. Остатки разбитых племён утекали в леса на южных склонах Уральского камня. Там они и варились все вместе, словно щи в полковом котле, — бывшие победители и побеждённые. Из этого варева и произошёл башкирский народ. Душ в нём всего — один уезд населить, а делятся никак на семьдесят племён, а по-тюркски — доро́г. И у каждой дороги громкое имя, чаще по тем языкам, что когда-то воевали эти места. Кыпчак, кайсак, меркит, мэнгу, хунн… А ведь те хунны со своим царищем Аттилой уже тыщу лет как этими местами прошли и сгинули невесть где, погибоша аки обре. А тут вот сохранилась память, и люди живые есть.

Говорят, и русский народ вот этак собирался из недобитков со всех языков. Кто себя защитить не мог, а сдаваться не желал — уходили из степей на север в глухие леса, так что набралось в чащобах всякой людской твари по паре, и не простых, а самых живучих и упорных. С тех пор у русских людей осталась привычка жалеть убогого и обиженного и не считается зазорным, ежели тебя побьют. Зато нет большего срама, чем сдаться сильному. Такому народу нет переводу; он со всяким соседом язык найдёт, ибо в нём всякой крови довольно, и слабого зазря притеснять не станет, ибо хребтом помнит, как его самого побивали, и души за чечевичную похлёбку не продаст, ибо от тех человеков произрос, кто ушёл на верную смерть в дикие буреломья, но находникам не покорился.

Степь кончалась, места пошли холмистые, хотя голый хрящ ещё нигде не показывался. Зато воздух заметно освежел, а это значит, что скоро у окоёма маняще заголубеет сизая полоска леса. За две недели, что ехал по степям, Семёну не попалось ни единой человечьей души. Пуста была степь, зря цвели травы. Слишком много злых витяжничали в поле, и жизнь замерла, притаившись. Лишь на буграх стали попадаться овечьи потравы, кострища, заброшенные кочёвки. Вроде и есть люди, а как бы и нет никого.

Первая встреча вышла Семёну удачной. Воронок издали учуял человека, дрогнул, подсказывая хозяину быть настороже. А потом из-за пригорка вылетел всадник, с криком метнулся наперерез Семёну:

— Тайма, батыр!

Тайма — держись! Так кричат, когда уверены в победе, не боятся поединка и готовы встретиться с врагом лицом к лицу.

Семён круто развернулся, осадил Воронка.

Противник приближался, держа саблю на полувзмахе. Саадака он не коснулся, и Семён тоже не потянулся к поясу, где были заткнуты пистолеты, лишь положил ладонь на рукоять сабли, показывая, что готов, если придётся, биться тем же оружием, что и встречный.

С лязгом скрестились сабли, кони загарцевали, стараясь кусить друг друга. Противник был в тех же годах, что и Семён, может, маленько старше. С конём он управлялся получше Семёна, а вот в рубке уступал. К тому же и Воронок превосходил низкорослого башкирца молодой силой и не давал ему развернуться как следует.

Поединщики съехались раз и два, сабля башкира заметно исщербилась, но признавать поражение он не желал, продолжая наседать на Семёна.

— Тайма!

Шкрябнул злой сабельный металл, столкнулись потные конские груди. Башкир бросил повод, вцепившись свободной рукой в ворот халата, рванул Семёна на себя, но Воронок вовремя встал на дыбы, и из седла оказался вырван лёгкий телом степняк.

Семён осадил коня, ожидая, пока незнакомец поднимется на ноги.

— Тебя спас конь! — пролаял побеждённый. — На, бери!

Он швырнул на землю саблю, которую не выпустил, даже упав, принялся стаскивать серый дорожный халат. Семён молча ждал. Этот нехитрый приём был знаком ему со времён рабской неволи. Метнуть халат в лицо вооружённому недругу, на миг ослепив и связав руку с саблей, а самому за этот миг выхватить засапожный ножик и успеть ткнуть врага под вздох. Приём безотказный, если противник не ожидает броска. Семён легко перехватил летящую одежду, продолжая держать поединщика на расстоянии вытянутой сабли.

— Я видел, как бьются одеждой, когда был в Кашгаре, — произнёс Семён.

Наклонившись, набросил халат на плечи растерянно стоящему степняку, сказал: «Да пребудет над тобой милость Аллаха! Благодарю за радость честного поединка», — и, не оборачиваясь, поехал прочь. Скакал, вслушиваясь, не заскрипит ли позади сделанный из рога степной лук, но всё было тихо.

Что ж, теперь в становищах узнают о странном путешественнике. Новости в степи летят быстрей, чем сплетни в торговом селе, а когда путь тебе предваряет такой рассказ, это хорошо.

Однако вторая встреча случилась в тот же день, то есть прежде, чем слухи могли коснуться чужих ушей.

На этот раз Семён столкнулся с целой ватагой, рыскавшей по степи в поисках добычи. Всадников было больше двух десятков, и они заметили Семёна прежде, чем он их. Семён ехал не торопясь, прикидывая, где бы пристать на ночлег, когда из укромной ложбины, рассыпавшись лавой, вылетели всадники. Ни о каком поединке не могло быть и речи, на Семёна никто не смотрел как на воина, лишь как на добычу. Тут приходилось просто спасать свою шкуру. Семён хлестнул усталого Воронка и кинулся наутёк.

Хороший дончак не чета низкорослым башкирским лошадкам, у казацкого коня в роду и тонконогие арабские скакуны, и туркменские аргамаки, и дорогие иноходцы западных земель. Но на своём дворе и малая собачка — пёс. Чужаку, будь под ним хоть летучий буцефал, в степи от кочевника не уйти. Семён прекрасно понимал это и скакал, лишь выбирая место, где остановиться и встретить противника. Даже в степи есть места, где тебя не станут убивать сразу, а сначала позволят сказать слово и выслушают.

На холме впереди замаячило тёмное пятно. Семён подстегнул Воронка, стремясь хоть на минуту выиграть время. Если там мазар — могила безвестного бусурманского святого, отмеченная камнем и парой конских хвостов на покосившихся жердях, то он спасён. Там, где нет мечети, правом беста пользуется мазар. Великим святым правоверные строят преогромные мазары, настоящие мавзолеи, подводят их под крышу и служат там, как в церкви, а тут явно ничего такого нет… был бы хоть один хвост на древесном хлысте…

Воронок, ёкая селезёнкой, вынес Семёна на вершину. Теперь стало ясно, что все надежды рухнули. Не было здесь могилы, стоял лишь допотопный болван, рубленная из камня раскосая баба с толстым животом и свисающими до пупа сиськами. Таких идолов степняки боятся и тронуть не смеют, но не почитают. Никто не постесняется зарубить пришельца пред самыми глазами языческой богини. И всё же если не здесь, то нигде!..

Семён кинул поводья на кстати торчащий из земли колышек — видно, и тут какие-то волхвания творятся! — рванул из перемётной сумы джои-номоз.

Башкиры взлетели следом за беглецом на вершину, разом осадили коней. Человек, за которым они гнались, больше не бежал и не собирался защищать свою жалкую жизнь. Он молился. Не глядя на тяжело дышащих всадников, отбивал ракьяты, вполголоса повторяя слова священного корана:

— Хвала Аллаху, господу миров милостивому, милосердному, царю в день суда!..

Единым движением отряд сдержал лошадей. Нет большего греха, чем тронуть человека во время молитвы. Нельзя прерывать разговор с богом. Кони затанцевали на месте и замерли. Ничего, молитва коротка, и скоро очистившийся от грехов путник предстанет на суд Аллаха.

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — без малейшего перерыва затянул Семён. — Эта книга, несомненно, руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и выстаивают молитву…

Батыры ждали, удивлённые необычно длинной молитвой. Они узнавали слова, мулла в мечети не раз читал им по-арабски священный коран, но именно читал, повторяя наизусть лишь первый аят, а этот незнакомец, кажется, вознамерился повторить всё писание по памяти.

— …Они пытаются обмануть Аллаха и тех, которые уверовали, но обманывают только самих себя и не знают. В сердцах их болезнь. Пусть же Аллах увеличит их болезнь! Для них мучительное наказание за то, что они лгут…

Один за другим всадники соскочили с лошадей. Старшие передали поводья юношам, но никто не произнёс ни слова, не решаясь прервать небывалую молитву.

Семён читал нараспев, благословляя свою память, позволившую ему помнить враждебное учение, как не всегда удаётся улему, расточившему годы в тени медресе.

— …Не облекайте истину ложью, чтобы скрыть истину, в то время как вы знаете! И выстаивайте молитву, и давайте очищение, и кланяйтесь с поклоняющимися. Неужели вы будете повелевать людям милость и забывать самих себя, в то время как вы читаете писание? Неужели вы не образумитесь?

Краем глаза Семён наблюдал неподвижные фигуры, умоляя всех богов разом, чтобы степняки не слишком оказались начитаны в мусульманском законе. Два или три раза Семён уже сбивался, вставляя слова по смыслу, от себя, и надеясь, что подмены никто не заметит. Да и кому здесь знать арабский?

— …И низвели мы на тех, которые были несправедливы, наказание с неба за то, что они были нечестивы.

Мёртвая тишина вокруг, ни шепотка, ни ропота. Но если сейчас прервать бесконечную молитву… один Аллах знает, что будет тогда.

Неожиданно Семён понял, что надлежит сделать. Но для этого следует ещё хотя бы четверть часа не прекращать начатого чтения и остановиться, лишь когда солнце коснётся далёких холмов.

— …Вы не будете проливать вашей крови, и вы не будете изгонять друг друга из ваших жилищ…

Ну когда же оно спустится наконец! Исус Навин умел задержать солнце на небесах, чтобы битва с филистимлянами продолжилась, а сейчас, чтобы спастись, надо ускорить падение солнца. Господи Исусе, клятвенно обещаю: спасусь сегодня — весь коран от корки до корки вызубрю!

— Мы уже ниспослали тебе ясные знамения, и не веруют в них только распутные… — Боже, как там дальше? — И ведь каждый раз, как они заключат договор, часть из них отбрасывает его. Да, большинство их не верует!

Кажется, пора!

— О-омин!

Семён толчком встал, оглядел скуластые лица и строго спросил:

— Почему вы стоите, правоверные? Солнце уже низко, пришло время вечерней молитвы.

Полетело на землю оружие. Башкиры поспешно распускали скрученные кушаки, заменяющие кочевнику в поле молитвенный коврик. Кто-то поднёс Семёну долблёнку с водой, чтобы тот мог перед новой молитвой совершить новое омовение.

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!

* * *

После многих споров и несогласий курултай киргизской дороги решил начать поход. То есть сперва о таком никто и не думал, люди собрались делить зимние угодья, но потом в круг вышел Семён… Вообще-то, чужому не полагается говорить на курултае, если он не посол какого-либо владыки, но слух о необычном богомольце успел распространиться среди людей, и Семёну позволили сказать.

Когда Семён появился среди народа, собравшиеся ахнули. На плечах паломника переливался золотошивный халат, на ногах — сафьян, на голове смарагдовый шёлк чалмы, какую может надеть лишь посетивший Мекку. Вот откуда прибыл знатный паломник, вот почему он читает коран, не глядя в страницы, словно песню поёт!

— Люди! — крикнул Семён. — Пришло время мести неверным!

Семён вскинул руки, и перед взором батыров, развернувшись во всю ширь, засияло зелёное знамя джихада.

Однако люди на совет собрались умудрённые, знающие цену словам и делам, умеющие помнить. А ведь не прошло и трёх лет, как князь Барятинский со своими стрельцами топтал башкирский улус, усмиряя восставших юртовщиков. Многих тогда посиротили, многих в нищету ввергли. Такие раны заживают не скоро. Лишь когда подрастут нынешние мальчишки, сядут в седло, почувствуют себя джигитами, тогда и можно будет воевать прошлого обидчика.

— Против русских не пойдём, — веско произнёс кто-то из стариков. — Кому охота сражаться, пусть против мишарей выступает. У них и поживиться есть чем, и беды от такой войны не приключится.

— Мишари — сосед ближний, он никуда не денется, — настаивал Семён, — а русских сейчас самая пора брать. На Итиле смута, казацкое войско против белого царя взбунтовалось. Христианам сейчас не до нас.

— Это сейчас, а потом? Ты обратно в Мекку уедешь, а что с нашими детьми будет?

— Значит, вы уже сдались христианам?

— Мы не сдались, но глупая смерть славы не прибавляет.

— Люди! — возвысил голос Семён. — Я не зову вас искать глупой смерти. Я хочу иного. Если вы желаете, чтобы война обошла ваши юрты стороной, — нападайте сами! Соберите войско, и пусть оно идёт на Волгу или за Каму. Никто не узнает, откуда вы пришли, в Уфимском уезде пребудет спокойствие, башкирские дороги останутся мирными, а у белого царя не достанет войск, чтобы идти туда, где никто не воюет. Я не зову вас бунтовать, бунт всегда обречён, я зову нападать на противника в его логове. Аллах поможет бойцам за правду. Я сам пойду вместе с вами и, если надо, первый погибну в бою с нечестием. А кто не хочет, пусть остаётся здесь, в мирном краю, и отсиживается за спинами храбрецов. Я к вам верный посланник. Побойтесь же Аллаха и повинуйтесь! Я не прошу у вас награды; поистине моя награда только у господа миров!

Настала тишина. Конечно, собравшиеся оставались в сильном сомнении, но противоречить никто не осмелился. Человек, который так легко примеряет себе слова пророка, сам должен быть пророком, и возражать ему трудно. Мгновение длилось, и невозможно было сказать, как повернётся сейчас ход курултая. Потом из рядов собравшихся мужчин выступила ещё одна фигура; Семён узнал всадника, с которым бился в степи. По тому, как уверенно вышел тот под общие взгляды, можно было понять, что это не последний среди имеющих право говорить.

— Я, Габитулла, говорю, что знаю этого человека, — медленно произнёс башкир. — Я не только слышал его речи, но испытал крепость его руки и высоту чести. Я пойду вместе с ним и вместе с ним буду биться во славу пророка.

— Ты поведёшь в бой первую сотню, — твёрдо пообещал Семён.

* * *

Деревню Осканино, как и многие другие закамские деревеньки, башкирское воинство взяло без боя. Конечно, кое-кто из всполохнутых мужиков вымётывался из домов с топорами в руках, но таких рубили походя, не останавливаясь и не прекращая грабежа. Огня не было, налётчики понимали: спалишь ненароком деревню — самому же никакой корысти не будет, а следующую ночь придётся проводить в поле. В свете занимающегося утра метались меж домами призрачные всадники, кони и наездники визжали одинаково страшным звериным визгом, голосили женщины, кто-то попытался клепать в деревянное било, но набатный стук умолк, не начавшись.

Лишь потом, когда уже некого было предупреждать, неподалёку взвихрилось пламя: специально посланный отряд подпалил на берегу реки надолбы, долженствующие не пущать в русские земли мятежных инородцев, но из-за воинской скудости и всеобщего нерадения оказавшиеся совершенно пустыми.

Семён в сопровождении ближней стражи ехал через поруганную деревню, мрачно глядел на спешащих с добычей батыров, кривил губы при виде неубранных трупов. Опять придётся отряжать людей, везти добычу в улус. Не война это, а чистый разбой…

Первое время Семёна смущала мысль, как придётся отвечать перед пославшим его казачьим атаманом за побитых крестьян, за невинную кровь, которой слишком много проливали его люди, но потом дошли вести о волжских кровавых делах, и Семён понял — главная беда там, а что здесь кровь льётся, то это так, отмахом война задела. Вот только поднять бы хоть этого мертвеца, что в одном исподнем лежит у забора, и спросить, больно ли умирать не от великой войны, а от случайной войнишки.

Из-за огородов послышался разноголосый женский крик. Ну ясно, оголодавшие воины разыскали ухоронку, где вздумали прятаться девки. Теперь беда дурёхам, целой ни одна не останется. В этом вопросе Семён и не пытался останавливать своих батыров, понимал, что всё равно не послушают. Взял с боя деревню — хватай в ней всё, что можешь. Это закон всеобщий, вроде как барымта. Русские люди тоже таковы, небось персы в Ряше, Баке и Фарабате долгонько будут вспоминать, как пришлые казаки их гаремы отворяли, жён и дочерей силком портили. А сколько едисанских и раскосых калмыцких девок казаками поругано? Долг, он платежом красен. Вот только почему за чужие долги всегда безвинный расплачивается?

Единственное, что мог сделать Семён, это, сославшись на ясу, запретить трогать малолеток. Чингизов закон тюрки уважают, и не раз случалось, что, запустив жадную лапу за сарафан пойманной девчонке и не нащупав набухших сосков, башкир отпускал перепуганную малявку и принимался искать себе другую жертву. Ну а у тех визгопрях, что в тело вошли, судьба ясна: для того их господь и сотворил — под мужчиной страдать.

Семён спешился у одного из добротных домов, кинул поводья баче Мураду, бывшему при Семёне на посылках.

— Чаю мне… — Семён запнулся на мгновение и добавил: — А на ночь — женщину. Запри покуда в чулане.

— Якши! — крикнул Мурад, привязал Воронка к верее и умчался. Можно не сомневаться, всё будет исполнено — и зелёный чай вовремя сварен, не по-башкирски, а как Семён кушать привык — чистым отваром, и девушку Мурад у насильников успеет отнять в целости.

Во всех девяти деревнях, что поспела разорить киргизская конница, Семён отбирал среди полонянок одну, с которой и ночевал. Запирался наедине в светёлке, а дальше уже бывало по-разному. Чаще, если видел, что девушка собирается отбиваться изо всех сил, то и не подходил к ней, лишь ругал, коверкая слова:

— Почему постель не нагрела, дурак? Тебя зачем сюда привели, чтобы я в холоде спал, да?

А пару раз выпадали ночи, о которых потом сладко вспоминалось.

Разорённая деревня постепенно затихала. Утомлённые налётчики устраивались на постой, над крышами появились дымы, словно в осенний мясоед, запахло жареной бараниной; что его жалеть, чужой скот, всё равно домой не отгонишь — далеко.

Ближе к вечеру Семён собрал у себя сотников, устроил совет. Все понимали, что безнаказанно грабить сёла больше не удастся, дерзкие налёты привлекли внимание властей, и хотя главные силы стянуты к Волге, но и сюда тоже белый царь направил войска, и не стрельцов, а два разряда солдат под командованием немецкого полуполковника. Всё это киргизцы вполне знали, а теперь, когда стало известно, что солдаты остановились в селе Юшкове менее чем в двух конных акче отсюда, пришла пора решать, как быть дальше. Проще всего было бы переплыть обратно Каму-реку, а потом нападать в ином месте, где тебя менее всего ждут. Однако все понимали, что солдатский полк — это не стрельцы воеводы Полбединского, они могут и в самую Башкирию прийти, как уже было за три года до этого. Тогда весь улус был разорён, ни одна дорога не избегла жестокой кары. Значит, не забывшие русского нашествия соплеменники выдадут киргизскую дорогу головами.

— Солдат разбить надо, нечего им у нас за спиной делать, — медленно цедя слова сквозь вислые усы, проговорил Габитулла.

— А потом? — спросил кто-то из сотников.

— Потом дальше пойдём. Юшков сжечь и уходить к Волге в Свияжский уезд и Казань. Там война, там неспокойно. Гонцы с Волги прибегают, рассказывают, что в тех краях кто угодно затеряться может.

— Побьют. Что мы с тремя сотнями?

— Там мы с войсками в битву вступать не станем. Гяуры друг друга режут, на то воля Аллаха, обещавшего, что одни неверные испытают на себе ярость других. Зато наш след там затеряется, никто не сыщет. А как мы под Казанью объявимся, там надо будет урусские сёла громить, тогда войска, какие остались, отсюда за нами потянутся, а потом — белый царь отходчив, не станет мстить. Вернёмся домой, бедных людей в нашем роду теперь нет, хорошо жить станем.

Семён молча кивал, представляя кровавое зарево, встающее над Свиягой. Габитулла верно сказал; уводить надо воинскую силу от родного улуса, и сделать это можно, только показав, что объявился не обычный набеглый отряд, пришедший ради добычи, а разноплеменная ватага, спешащая к большому воровству на Волге. Был бы Семён киргизцем, сам такое предложил бы. Но и без того видно, что сотникам мысль понравилась, а значит, участь Юшкова, а за ним и всего Свияжского уезда решена. Попытаешься остановить своих батыров — только себя сгубишь.

— С этой деревни надо начинать, — проговорил сотник Чолпан.

Семён покачал головой:

— Отсюда выйдем в ночи, тихо, чтобы ни одна собака не тявкнула. Возьмём солдат сонными, а там, если хочешь, отряжай людей обратно в Останино. Только ждать их никто не будет, от Юшкова пойдём налегке, и чтоб до самой Казани тороки у людей были пусты.

Трое сотников молча склонили головы. Правильно сказал ходжа Шамон. На то и газават — сначала святая месть, а потом, если Аллах пожелает, добыча. И главное, если здесь со взятым добром замешкаешься или назад повернёшь, то наведёшь русских солдат на родные юрты.

Хлопнула входная дверь, темнолицый башкир, шатающийся после долгой скачки, объявился в проёме. Увидав Семёна, вестник опустился на четвереньки, коснувшись лицом пола.

— Ходже Шамону от кыргызского курултая почёт и долгие годы жизни!

— Говори, — велел Семён.

Новости, привезённые усталым гонцом, больно ударили Семёна. В самом улусе всё было спокойно, обозы с грабленным дошли исправно, и уже жители других дорог: кайсаки, хунны и меркиты — подумывали сесть в седло и, покуда русичи избивают друг друга, урвать себе долю добычи. Но в это время в улусы пришли новости из мятежных русских земель. Бунтовщик Стенька Разин пытался взять какой-то там город, но был побит воинскими людьми князя Барятинского, никак того самого, с которым препирался Семён, уходя с ватагой Василия Уса из родных мест.

Сведельщики говорили разное: одни — что Разин побит ещё осенью, но сумел бежать и лишь ныне пойман, другие, что злосчастная битва состоялась на днях, но все сходились в одном: мятежные казаки кто пострелян в бою, кто схвачен и перевешан на железных крючьях, а сам атаман пленён и отправлен в Москву в железной клетке, в каковой прежде собирались везти из Персии страховидного зверя ба́бра.

Молча выслушал Семён известие о пленении батьки, бесстрастно кивнул гонцу и отпустил, не наказав и не наградив. А когда гонец отошёл, обвёл взглядом примолкших сотников и спросил:

— Что делать станем, богатыри?

Воины молчали, сердито кусая усы. Потом Чолпан недовольно проговорил:

— Что сразу решили, то и станем делать. Русского атамана воеводы взяли, но недобитков его, думаю, ещё немало бродит. Зато нам просторнее будет — и тех и этих рубить.

— Якши, — выдохнул Семён, знаком отпуская помощников. — Велите людям отдыхать, и чтобы за полночь были готовы к выходу.

Оставшись один, Семён заперся в доме и никому не велел входить без зова. Долго думал. Сам не знал, радоваться или горевать. Лживой оказалась Стенькина правда — воровской. Обещал миру справедливости взыскать, а того вместо многие города пожёг и не только дворян и детей боярских, но и сущих холопов ослезил, в разоренье вверг и тяжкими трудами умучал. Мучительски всё творил, яко лев восхищая и рыкая. Так стоит ли дивиться, что ныне, льву подобно, сице же зверю лютому, посажен в клеть и на цепи содержится.

А другие ещё рыскают округ земли, бьются якобы за волю, а того вместо душегубствуют без толку. И первый среди них — злой башкирский нойон ходжа Шамон. Спустил беса с цепи — теперь не удержишь. Хорошо хоть никому в голову войти не может, что киргизскую конницу ведёт русский мужик. Даже сами степняки не знают, что их водитель, скачущий под зелёным знаменем, на самом деле христианин.

Да и то сказать, какой он христианин? — изверг окаянный: семо и овамо — всех предал. Василий куда за меньшее смертную муку принял. Ну да ладно, недолго осталось свет смущать: на всякого коня отыщется узда. Вот только поправить надо то зло, что людям принёс. Большой кровью зло смывать придётся, и слабо утешение, что вольётся в ту реку ручеёк собственной кровушки. А вовсе без смертей не обойтись: выбирай, нойон, между большой кровью и очень большой. Нет в таких случаях выбора. А что крив путь, так чего ещё ждать? Аллах не ведёт прямым путём людей неправедных.

Семён прошёл в горницу, достал из ларчика перо, чернила и лист плотной рисовой бумаги, на какой фирманы пишут. Задумался, грызя конец пера. Надо письмо так сочинить, что ежели попадёт гонец в чужие руки, то никто бы послания понять не мог. Жаль, не научил его Мартын на своём языке писать. Да и то загвоздка: разберут ли немецкие офицеры датскую грамоту? А не разберут — значит судьба. Он сделал что мог.

Семён обмакнул перо и тщательно вывел русскими буквами: «Херр оберст. Иморен ве грюден киргицере ангрипер фра Сухого Лога. Мёт дем верди».

Закончив писать, Семён сложил бумагу вчетверо и с привычной важностью отправился мимо караульных, взглянуть на девчонку, которую прочил себе не в полюбовницы, как думалось страже, а в вестники смерти. Вошёл в каморку, плотно прикрыв за собой дверь. Косой свет кровавился сквозь крошечное окошечко. Полонянка сидела на полу, забившись в угол, словно надеялась, что там её не отыщут и забудут. Семён присел на лавку, спокойно встретил испуганный взгляд девушки.

— Что, девонька, пригорюнилась?

Полонянка вскинула голову:

— Ой, а вы что, русский?

— Кажись, русский, — усмехнулся Семён.

— А я думала — эти пришли.

Девчонка приободрилась, что она теперь не одна, и, боясь поверить удаче, спросила:

— А вас, дяденька, тоже киргизцы повязали?

— Да уж, как пить дать, повязали, — согласился Семён.

— А я думала, это они идут, — шёпотом повторила девчонка. — На́больший у них ханжа, говорят, больно страшный — сущий душегуб. Как подумаю, что меня ему отдадут, так и плачу. Маточки мои, ведь он таких, как я, небось целую деревню истерзал.

— Это точно.

— Ой, дяденька, а что же делать?

Семён поднялся:

— Что делать, говоришь? Ты солдатский стан знаешь, куда солдаты давеча пришли?

— Знаю. Это от Юшкова неподалёку. Там башня старая, прежде стрельцы стояли.

— Ну так вот. Я тебе дам грамотку и выведу отсюда, а ты отнесёшь её и отдашь полуполковнику Фридриху Мюнхаузену. Смотри, в собственные руки отдай. Вот и всё, никакой ханжа душегубный тебя там не достанет.

— Как же вы меня выведете, дяденька? Там татаре караулят.

— Я слово петушиное знаю, — серьёзно произнёс Семён, — оно сторожам глаза отведёт. Ты только грамотку в целости отнеси, а то солдаты башкирами перекинутся, снова сюда попадёшь — второй раз не вывернешься.

Девчонка была так припугнута, что записку брала дрожащей рукой.

— А что в грамотке? — посмела спросить она.

— Слово государево! — строго оборвал Семён. — Читать не пробуй, всё одно ничего не поймёшь. Тайным слогом писано.

— Я и не умею читать-то.

— Правильно. Так оно надёжней. Ну, с богом. Идти пора. Грамотку спрячь крепче и никому, кроме барона Мюнхаузена, не отдавай.

Семён вывел девчонку за линию караулов, махнул рукой на закат, и посланница бесшумно канула в густом ракитнике. Умница пацанка — о зверях, леших, ночной дороге слова сказано не было — малая, а понимает, чего бояться следует. Глядишь, дойдёт к Юшкову и грамотку передаст. А там уж — сколько ума вложил господь в баронскую голову. Догадается поставить засаду, значит башкирскую конницу разобьёт. А не догадается — заплатит за глупость собственной головой, и степные батыры вновь будут терзать Закамье.

Спровадив сарафанного гонца, Семён вернулся в разорённую деревню, обошёл сотников, ещё раз велел до света быть готовым к выходу, а потом затворился намертво и остаток ночи просидел бессонно, вздыхая по старой привычке: «О Аллах!» — и время от времени бессмысленно бормоча что-то по-арабски, на фарси, а то и по-датски, как покойник Мартын учил. Лишь по-русски слова не смел молвить. Охранники, немо замершие у дверей, с тайным трепетом прислушивались к небывалой молитве. Всем ведомо: бий-Шамон — человек, угодный Аллаху, — в разговоре искушённей магрибца, в битве отчаянней меркита. Следом за таким вождём — хоть к корням гор, хоть к последнему морю, хоть на верхнее небо — нигде не страшно.

Затемно три конные сотни вышли с дневной стоянки. Шли тихо, чтобы ни единая железяка не брякнула в ночной тишине. Обмотанные тряпками конские копыта неслышно ступали по кремнистой земле. Сухой Лог, заросший ракитником и глухим бурьяном, вывел отряд к Юшкову.

Габитулла, ведя в поводу коня, приблизился к Семёну.

— Всё готово, нойон! — прошептал он.

— Что в деревне? — спросил Семён, прислушиваясь к далёкой петушиной перекличке.

— Спят. Света нет, даже собаки не лают.

Семён поднялся наверх, глянул на деревню. Ещё не начало рассветать, и дома казались чёрными грудами на фоне безвидного тёмного неба. Со стороны Юшкова и впрямь не доносилось ни единого звука. Спят? Семён в сомнении пожевал губами. Может, и спят… хотя всё-таки слишком тихо. Не должно быть такой тишины в деревне, где стали на постой две баталии пехотного полка. А впрочем, всё в руце божьей.

Смертельно хотелось перекреститься — ныне отпущаеши раба твоего! — но Семён не посмел, помня, что за спиной ожидают трое сотников его войска. Спустился вниз, хрипло выдохнул:

— Готовьте коней!

Толком ещё не рассветлелось, когда всадники были готовы к атаке. В деревне по-прежнему было слишком тихо, не засветилось ни одного огня, хотя мужикам, пожалуй, тоже пора подыматься, чтобы с рассветом выйти в поле. Теперь Семён был почти уверен, что их ждут. Надо торопиться, покуда никто из башкир не заподозрил неладное.

Хищным прыжком Семён взлетел в седло, вырвал из ножен знаменитую саблю.

— Дети истины! — злым свистящим шёпотом прокричал он. — Сегодня Аллах отдаёт в наши руки гяуров. В деревне, что перед вами, спят русские солдаты. Дальше, до самого Итиля, мы не встретим ни единого стрельца. Так прольём на них дождь нашей ярости, и плох будет дождь тех, кто не веровал в Аллаха! Батыры! Вы тот вихрь, что поразил адитов, двойной кутар, распарывающий кишки врага. Сейчас решается судьба Казани. Вперёд, во славу пророка!

Семён первым вырвался из низинки на вспаханное поле. За ним сплошным потоком торопились башкиры. О тишине уже никто не думал, звенели удила, ржали понукаемые кони, но люди покуда молчали. И лишь когда почуявшие простор лошади с ходу взяли в галоп, рассвет прорезал визг всадников и злобное татарское «ура!». С этим криком тумены Бату-хана прошли по русским весям, обещая трёхсотлетний плен. Нет звука страшней для русского уха, недаром сами русичи взялись ходить в бой с этим же криком, пугая врага тенью тюркского всадника.

Вперёд! Там по избам дрыхнут сонные урусы, в стойлах стоит поёный нерезаный скот, там слава и добыча!

Кромсали воздух ждущие крови клинки, полоскалось на встречном ветру зелёное знамя джихада, а в деревне по-прежнему царила тишина. И лишь когда душа ходжи Шамона исполнилась страшного предчувствия, над плетнями, ограничивающими деревенские огороды, разом поднялись зелёные треуголки гренадёров, и грохот пальбы слился в один потрясающий удар.

Первый залп буквально выкосил летящие сотни. Покачнулось и упало зелёное знамя. И всё же лава не остановилась, не завернула вспять; не смолк визг и страшный крик: «Ур-ра!» Неукротимый ходжа Шамон по-прежнему мчался впереди, ничуть не сбавив хода, и батыры рвались следом за ним.

Солдатская цепь не успела перестроиться в каре, когда башкиры докатились и ударили. Грохнуло несколько разрозненных выстрелов — залпа у солдат уже не получилось, — свистнули шашки, взметнулись поспешно вбитые в ружейные дула трехгранные багинеты — началась бессмысленная и кровавая рубка.

И в то самое мгновение, когда, казалось, решается, кому взять верх в свалке, сбоку прозвучал ещё один залп, и из ближней рощицы выступила свежая баталия, уже перестроенная и готовая отбить всякий наскок. Путь к отступлению был отрезан.

«Вот и всё… — радостно подумал Семён, крутя лошадь волчком и отмахиваясь индийской саблей от тянущихся штыков, — кончился ханжа, не бывать больше мерзавцу!»

Всадник в богатом халате и зелёной чалме, гарцующий не на мохноногой низкорослой башкирке, а на смоляной масти дончаке, был виден всем: тянулись к нему и свои, и враги; свои падали, убитые, врагов прибывало.

Краем глаза погибающий Семён заметил среди солдат рослую фигуру в немецком кафтане и пышном густо напудренном парике.

Вот он каков, полуполковник барон Мюнхаузен! Понял, умница, записку и достойно встретил киргизцев, ползущих из Сухого Лога… поверил грамотке. Да и как не поверить, если по-своему писано, по-родному… небось в мечтах видит, как представит по начальству победную реляцию, а с ней заодно и связанного ходжу. И то добро, только ходжу ещё взять надо, больше он тебе не помощник; смыл старый грех новым, и теперь смерти ищет, а не плена. Сражайся, барон, покуда противник на коне!

Семён взметнул Воронка на дыбы и сквозь щетину штыков рванулся к офицеру. Барон хрипло закричал, выбросив навстречу всаднику руку с зажатой шпагой. Сабля против боевой шпаги — детская игрушка, шпага куда проворней, хороший боец трижды успеет заколоть всадника, покуда тот замахивается, но сейчас конник ударил издали, и не по противнику, до которого было не дотянуться, а по его оружию. И кашмирский булат доказал, сколь он превосходнее ганноверской стали. Отвести в сторону прямой удар сабля не может, изгиб сабельный не позволяет фехтовать; не случилось такого и на этот раз: булатный клинок попросту перерубил тонкое лезвие, и немец оказался посреди битвы с голыми руками. Один Аллах знает, успел ли подивиться чужак своей гибели, Семён и на миг не замедлил движения руки, ударил с разворота, ведя саблю снизу на новый замах. И хотя силы в таком ударе немного, а витой парик недаром перед боем надевается, словно на парад, ибо скользкий волос бережёт тело надёжнее стальной кирасы, но ничто не выручило немца — не удержалась длинная голова на том месте, где полагалось ей быть от природы.

На том и кончилась блестящая карьера храброго барона, лишь недавно перешедшего из рейтерских майоров в пехотные полуполковники и получившего под командование один из четырёх полков солдатского строя. А ведь если бы не сабельный удар, достиг бы барон знатных чинов, в старости, вернувшись в родовой замок, тешил бы родных и приятелей небывалыми рассказами о загадочной России…

Семён не успел порадоваться мимолётной победе — сзади пал тяжкий удар, и долгожданная тьма снизошла на измученную душу. Смолкли лязг и визг, ржание взбесившихся коней, грудное хаканье вершащих трудную работу людей. Рудная пелена скрыла мир, не видел Семён, как рванулся к упавшему верный Габитулла, не слыхал третьего залпа и свиста прошедших верхом пуль — солдаты по всадникам палили, так чтобы своих не зацепить ненароком… Ничего не слыхал, ничего не видел… Покойно стало.

* * *

Небо, грязно-бурое и шершавое, качается перед глазами, обещаясь упасть и раздавить. Небывалое небо, сплетённое из гибкой лозы, что на розги идёт, перетянутое тонкими ремнями плетей. В аду такое небо, чтобы и сверху грозило грешнику наказание. Ясное дело — в аду, куда ж ещё деваться сквернавцу окаянному? Люди могут про твой грех и не знать, а господь-то всё видал.

Небеса дрогнули, взмахнув перед глазами прутьём. В ответ родилась боль, тяжёлым колуном вломилась в затылок, вырвав из стеснённой груди невольный стон.

И тут же, словно чудесное избавление, перед губами появилась тонкая пиала, полная пахучего айрана. Из такой пиалы хану пить впору: не у всякого бека тонкая посуда есть — разобьётся при кочёвке.

— Где я?.. — спросил Семён морщинистую старуху, склонившуюся к нему.

Спросил и испугался: на каком языке молвилось? Не признали бы чужака… Но, верно, правильно повернулся язык, потому что старуха ответила по-башкирски:

— Едем, бий-Шамон.

— Где? Куда?

— Не знаю. От русского князя бежим. Вторую неделю кочуем, ни дня стоянки не было. А куда — никто не знает. Но теперь, волей Аллаха, вы, ходжа, поведёте нас дальше. Хвала всевышнему, Аллах сохранил вашу жизнь. — Лекарка отставила чашку и молитвенно огладила ладонями лицо.

Боль в затылке не отпускала, но теперь то была обычная человеческая боль. Её перетерпишь — она уймётся.

Надо же как угораздило — жив остался… вытащили… И никто ни о чём не догадался. Вот ведь стервец, сумел устроиться, всех обошёл. Наш пострел везде поспел.

Потолок накренился. Семён закрыл глаза, не желая видеть.

Арба скрипит аршинными колёсами по неезженой дороге, качает, как ватажный кораблик в бурю, ударяет толчками раненую голову. Из тьмы доносится разноголосый крик кибиток: плачут телеги живыми голосами, прощаются с родным краем. Уходят киргизцы, и не только воины, что с Семёном в поход отправлялись, но и вся дорога тронулась с места. Не удержались разбитые под Юшковом воины, побежали в родные места, указав русским воеводам, кто виноват в бедах Закамья. А тишайший царь хоть и отходчив, а когда надо — обиду помнить умеет. Не будет бунтовщикам покоя ни в лесных урочищах на Уральских предгорьях, ни в милой сердцу степи. Остаётся бежать, покупая своим бегством мир соплеменникам. Вот и хорошо, и ладно. Так и задумано было. В большой тряской арбе везут Семёна… почтительно везут, с бережением, но снова в нелюбезную восточную сторону. А это уже судьба, значит, так на роду написано. Всякому человеку своя звезда висит над домом его. И видать, досталась ему заблудная звезда, что по всему небу шатается, творя человекам знамения о божьем гневе. Вместе с той звездой заблудился в жизни человек и кружит бестолково, словно его леший чащобой водит, ныне и присно и во веки веков.

Через три дня Семён покинул арбу, пересел на коня. Конь добрый, текинский жеребец, хотя прежней лошади не чета. Но тут уж ничего не попишешь — безвинный Воронок сгинул в битве. Не торопясь, окружённый телохранителями, ехал Семён по степи. Недовольно кривя губы, смотрел, как встают на горизонте изрезанные временем каменные останцы. Ветер нёс запах сухой полыни.

За время Семёновой болезни орда ушла далеко за Яик, обогнула Мёртвый Култук и с каждым днём всё дальше уходила в безводные солончаки Устюрта. Некогда было думать и выбирать удобный путь, бежали башкиры сломя голову и от стрельцов князя Одоевского, кинувшихся наперехват, а всего пуще от своих же соплеменников, готовых чужими головами купить мир с русским царём. Вот и метнулись беглецы к Мангышлаку, ласкаясь мыслью, что хивинский хан, как и в прежние годы случалось, возьмёт на службу башкирскую конницу. Сами-то узбеки воевать не горазды и со времён Хорезм-шахов бьются наёмниками.

В самом деле, почему бы хану и не приветить испытанных северных воинов, у которых к тому же среди местной голытьбы ни родных, ни знакомых? Такой воин служит верно и восточными владыками любим. Вот только прежде добраться бы до благодатного хивинского оазиса, на благословенные берега Аму-Дарьи.

Семён подозвал Габитуллу, кивнул на скалы, спросил:

— Это что?

— Устюрт, — ответил воин и, помолчав, неуверенно добавил: — А может быть, Мангышлак.

— Шли в Басру, пришли в Смирну, — проворчал Семён. — А кто знает? — спросил он строго.

Габитулла пожал плечами: мол, Аллах наверняка знает.

— Кто из вас прежде в Хиву ходил?

— Я ходил, — Габитулла был совершенно бесстрастен, — другие тоже ходили, только давно и тогда весна была.

— Ясно, — сказал Семён, понимая, что тревожит башкирца. — И сколько у нас воды осталось?

— Нисколько, бий-Шамон. Утром последнее роздали.

От северных границ Устюрта до Аму-Дарьи — три дня караванного пути, вспомнил Семён рассказы торговых людей. Значит, орда четыре дня будет тащиться, а то и пять… Столько без воды никто не проживёт.

Семён беспомощно оглядел солончаковую пустошь. Растрескавшаяся поверхность явственно носила следы потоков, ещё недавно струившихся повсюду. Весной здесь действительно нетрудно пройти; бегучие воды скатываются с такыров, собираются в ямах, образуя временные озерца — каки. Там можно не только самому напиться, но и скот поить. А сейчас — размывы воды на каждом шагу, а самой влаги нет как нет. Травы отцвели и высохли, глубокие трещины рассадили закаменевшую поверхность такыров, даже горький саксаул, у которого листьев-то и вовек не бывало, сбросил наземь тонкие ветки и мёртво чернеет вдоль границы песков. Знакомо всё до боли, как в рабстве было, и помрачённым рассудком поминутно ждёшь хозяйского окрика.

Какое дело, что до тех краёв отсюда тыщи вёрст — пустыня всюду одинакова, и сухая смерть во всяком месте равно мучительна. Ныне же вящая смерть подступила, не одному Семёну, а всему народу башкирскому. Пусть не самая знатная дорога — киргизцы, но имя носят громкое. Жаль, если не станет в башкирском племени киргизцев, зане их такоже сотворил Аллах, и всякое дыхание да славит господа.

Семён вздохнул и, вскинув руку, указал камчой в сторону скал.

Воинская тягота — хорошая замена молитве, всякий павший под знаменем пророка немедленно попадает в сады, где текут реки. Эту простую истину знает любой, и никто не роптал, что богомольный ходжа Шамон не сделал за день ни единой остановки. Но пустыня не замечала человеческих усилий. Солончаки сменялись такырами, галечниковые реги — сухими руслами. Ятрак уступал место саксаулу, сухие стебли илака — умершим побегам солянок. Одно слово — пустыня; плачь — не плачь, воды твои слёзы не прибавят, лишь на щеках останутся искристые дорожки соли.

К полудню пали первые лошади. Люди покуда все были целы, плетёные кибитки до поры спасали от прямых лучей стариков, слабых больных и детишек. Но, как известно, Иблис умеет ждать и редко торопит смерть.

На ночёвку остановились в песках, и здесь ходжа Шамон поставил свой народ на общую молитву.

— Помолимся о ниспослании воды! — просто велел он и первым омыл лицо и руки тонким, просеянным ветром песком.

Странное повеление не удивило никого, хотя башкиры — народ степной, да не пустынный, об Аль-Биркере не слыхивали. Но о чём ещё молиться гибнущим от жажды? Народ закопошился, дружно готовясь к вечерней молитве.

Семён раскатал коврик, пал на колени, лицом к Мякке бесерменской.

— Бисмаллаху рахмону рахим!.. — затянули надрывные высокие голоса, и вопль лжеправедника Семёна слился с ними. — Аузу билляху най шайтану ражим!.. — На ладони две копейки серебряные, старой крупной чеканки, что были взяты под Мезелью. — Кулху Аллаху ахат! — Где ты, дед Богдан? На тебя последняя надежда — томною смертью помираем. — Аллаху самат!.. — Солнце падает за окоём, усталые батыры бьют поклоны вместе с ходжой Шамоном, молятся истово — о чём? — Ям ялит валам якуллаху! Кулхану ахат! — Молчат пески, не придёт дед Богдан. Вольно́ было искушать господа бога твоего… — Бисмаллаху рахмону рахим! О-омин!

* * *

Утром собрались, тронулись в путь. Что из того, что некуда брести, — покуда жив человек, должен поперёк судьбы тащиться.

Пески кончились, вновь зазвенел под усталыми копытами такыр. Глина твёрже кирпича, трещины, словно морщины на лице бесплодной старухи. Размывы на глине видны чётко, как вчера промыты. Конечно, им с аравийскими вади не равняться, а всё похоже — и здесь весной вода вольно течёт, а летом…

Впереди в знойном солнечном дрожании всхолмились скалы. Камень дочерна обожжён солнцем, потрескался от лютого жара, врос в затверделую глину, и всякая трещина с камня наземь продолжается, как бы узор на стене мечети.

Конь под Семёном забился, запрядал ушами, будто зверя почуял. А Семёна холодом продрало: видал уже такое на Суданском нагорье. Боясь поверить удаче, Семён спрыгнул с коня, подошёл к холму и ударил рукоятью бунчука в трещеватые плиты. Гулко отозвалось из земли, а со второго удара твёрдая корка проломилась, и в глубине плеснула вода.

Биркет! Потайной колодезь, устроенный кочевыми людьми. А бывает, что и само так получается — размоет в половодье яму, а потом занесёт поверху илом, схоронит под холмом, крепко высушит купол, а внизу остаётся влага.

Вода иловатая, с тухлым запахом, а мстится — не пивал ничего слаще. Семён одну горсть зачерпнул, омочил губы, потом, указавши людям на чёрный провал, произнёс кратко:

— Пейте.

Один за другим в торжественном молчании подходили наездники к колодцу, зачёрпывали воду, отходили, давая место другим. Первым делом поили коней, с рук, помалу, чтобы не спалить щедрым водопоем. Следом несли воду к повозкам — поить детей. Семёну поднесли питьё в серебряной чаше, как знатному беку. Коня поили особо. И тишина вокруг висела молитвенная.

День беглецы стояли у биркета. Воду вычерпали до дна, до густой глинистой каши.

Вечером, проходя через лагерь, Семён слышал, как пожилая башкирка поучала детей:

— Ходжа Шамон — святой человек перед Аллахом. Помрёт, будет в большом мазаре лежать. Он словно юдейский пророк Муса жезлом воду из камня достал.

Семён улыбнулся печально. Вот его уже с патриархом Моисеем сравняли, в святцы пишут. А может, и Моисей так же жидовское племя по пустыне водил, не зная, куда дорога ведёт? И тоже открыл в тяжкую минуту потайной биркет.

А потом вспомнилось Семёну, каким именем его величают, и наполнилась улыбка полынью. И то странно, что улыбка осталась, не сменилась звериным оскалом. Ведь появись здесь сейчас Муса Ыспаганец, слова не пришлось бы Семёну молвить, один бы знак мизинцем — и в ту же минуту принесли бы ему отсечённую голову ненавистного Мусы, бросили бы к ногам, пачкая в песке слипшуюся от крови бороду.

Жаль, не греет душу жестокая мысль. Не простил Семён Ыспаганца, но устал ненавидеть. И полна усмешка мудрой горечи.

* * *

На следующий день к вечеру дозорный отряд заметил на холме всадника в незнакомом чужом наряде. Всадник помаячил чуток и канул, как не было. Гнаться Семён не велел, но выслал следопытов, надеясь, что конник выведет к людям. Селенье ли, кочевье — всё едино. Главное, перешли пустыню, оставив позади неласковую Россию, достигнув ханства Хивинского. Каково-то улыбнётся беглецам оно?

* * *

Зверь исходил бессильной яростью, смешанной со страхом. Здесь, в самой глубине аму-дарьинской дельты, он привык чувствовать себя хозяином. В плавнях не было ни единого существа, способного хотя бы в мечтах противостоять ему. Он был царём и вершителем судеб. Когда на его пути попадались люди, они пугались, подобно всем иным тварям, и торопились убраться с хозяйской тропы. Владыка камышей тоже не трогал человечишек, испытывая чувство опасения пополам с неистребимой брезгливостью. От людей всегда пахло дымом и железом. Зверь не любил эти запахи.

И вот теперь люди заступили ему дорогу. Их было слишком много, и они почему-то не боялись его. Хищник ревел так, что казалось, от его рыка действительно будет выбита яма в земле, бил хвостом по впалым бокам, готовился и не решался прыгнуть, а люди стояли и молча смотрели на него. Несколько нукеров, стоящих позади, сжимали в руках мултуки со взведёнными курками, прочие изготовили пики. Но вперёд всех вышел старик в зелёной чалме. Он стоял безоружным и глядел в глаза зверю.

Кружится ветер, кружится, и возвращается ветер на круги своя. Здравствуй, зверь лютый, вот и опять довелось встретиться. Только я уже не тот и не побегу от тебя, подвывая от смертной истомы. И я знаю, кто ты: узбеки зовут тебя джульбарсом, парсы — ба́бром, а далёкие датчане — тигром. Ну так зачем реветь и метаться на железные копья? Иди с миром.

Словно услышав обращённую к нему мысль, тигр повернулся и, оборачиваясь и взрыкивая, потрусил к близкому тугаю.

— Не троньте его! — приказал Семён и добавил, щадя любопытство ближних: — Когда-то в молодости я безоружный встретился с этим зверем лицом к лицу, и он пощадил меня, позволив уйти. Сегодня я, по милости Аллаха, сумел отдать старый долг.

— Аллах акбар, — подтвердил Габитулла.

Остальные воины молчали. Они давно привыкли, что ходжа Шамон может всё. Что ему стоит приказать дикому зверю? Захотел бы — свистнул, и джульбарс побежал бы за ним, как годовалый щенок.

Раздвигая рукоятью плети трёхаршинные стебли прошлогоднего камыша, Семён двинулся вперёд. Воины с конями в поводу шли следом. Почва сначала шла под уклон, затем начала повышаться. Камыши сменились кустами таволги, тоже ещё безлистными, но уже стоящими на почках, готовыми зазеленеть после первого же тёплого денька. Здесь можно было чувствовать себя неопасно, в тугае сильное войско взять нельзя, не то что в сухих плавнях, где бросишь искру — и камыш разом полыхнёт.

Ждать пришлось недолго. Посланные разведчики вернулись с добрыми вестями: в степи шёл бой.

Семён дал знак воинам выходить к границе кустарника. Вскоре, остановившись на самом краю зарослей, он мог видеть, что творится в поле. Калмыки, которых удалось отогнать от границ ханства, решили здесь отыграться за неудачное начало набега. Собственно говоря, Семёна и башкирских воинов не должно было волновать то, что происходило за пределами хивинского улуса, однако Семён, отогнав калмык, не остановился возле границы, а тайно пересёк черту, пройдя через аральские плавни. Теперь они были на землях каракалпаков, у которых свои законы и свой правитель — Мухаммед-бек, не признающий власти хана. В мирное время хивинскому войску было совершенно нечего делать здесь. И всё же войско пришло.

Несколько минут Семён глядел, как догорает стойбище. Кто-то там ещё сопротивлялся, но большинство нападавших уже прекратило битву и занялось грабежом. Интересно, чем можно поживиться в каракалпакской юрте? Схватить женскую шапочку с серебряным шариком на макушке?.. монисты?… праздничную уздечку? И ради этого вырезать целый улус? Ничего не скажешь, дёшево ценится человеческая жизнь.

Семён выждал ещё несколько минут, чтобы калмыцкие всадники полностью утратили оглядку и впали в беспечность. Конечно, каждая минута ожидания — это новые жертвы, но Семёну до этого дела нет, он на службе хана хивинского, с честью водит башкирский отряд и не должен жалеть инородцев.

Десять лет назад три сотни измученных воинов и огромный безащитный обоз вошли в хивинские пределы. Тогда не было ничего легче, как стереть их в пыль, истребив на земле всякую память о башкирах-киргизцах. Однако молодой Ануш-хан, в ту пору утверждавший своё господство в стране, принял пришельцев благосклонно, дал им земли и приблизил башкирского вождя к своей особе. Ануш-хану не пришлось раскаиваться в принятом решении: башкиры дрались за него, как за самих себя, отвоёвывая место под узбекским солнцем, сотники башкирского войска были произведены в тарханы, а ходжа Шамон со временем стал везиром, отодвинув в тень Умбайинака и шейха Махмуди, помнивших ещё мудрейшего Абулгази.

За прошедшие годы башкирское войско выросло втрое, и хотя не перевалило ещё и за тысячу всадников, но гордо именовалось туменом. И далеко не все видели, что всесильный хан начинает с опаской посматривать на свою гвардию. Разжиревшая собака кусает хозяина. Владыка понимал, что слишком сильный телохранитель рано или поздно возжелает занять место повелителя. Семён тоже понимал это, потому и попросился в поход, когда ранней весной из-за Арала набежали калмыки, а теперь влез на чужие земли, стараясь разведать дорогу на север в обход неприступного Джутака.

Семён вздохнул, отгоняя несвоевременные государственные мысли. Пожалуй, битва закончена, пора выступать его людям.

— Каракалпаков не трогать! — вполголоса приказал Семён, с привычной лёгкостью вскакивая в седло.

— Каракалпаков не трогать!.. — пролетело от одного воина к другому, и конные сотни вылетели на простор Устюртской степи.

Новой битвы не случилось, один вид несущихся во весь опор башкирских всадников обратил врага в бегство. Часть войска, заранее назначенного, ринулась в погоню, немногие остались рядом с Семёном.

Семён молча проехал через стойбище, безучастно глядя на следы разгрома. За десять лет он пресытился картинами чужой смерти, и последнее время равнодушие, некогда жившее в душе, стало подобно маске. Должно быть, это старость, когда вид убитого недруга наполняет сердце тоской.

Несколько уцелевших хозяев вышли навстречу новому завоевателю.

Семён остановил взгляд на иссохшем старике и соскочил с коня. Не годится говорить со старшими свысока, а то, что всемогущий везир говорил со старцем на равных, — запомнится и своими и чужими.

— Ваши враги — наши враги, — произнёс Семён в ответ на ожидающий взгляд. — Мы пришли с миром, и когда здесь не будет калмыков — уйдём и мы.

— Мы знаем тебя, ходжа Шамон, — ответил старик. — Нам известна и ярость твоих воинов, и крепость твоего слова. Тебе можно верить. Да хранит Аллах тебя и твоих близких.

— Иншалла, — согласился Семён.

Он вновь лёгким движением вскочил в седло и поскакал следом за своими воинами, торопясь узнать, чем закончилась погоня. Вскоре вдали заклубилась пыль, и Семён увидел возвращающиеся сотни. Башкиры не потеряли в битве ни одного человека, успев зарубить многих и взять в плен семерых набежников. Такова природа войны — кто бежит, тот и гибнет. Семён оглядел связанных арканами калмыков, кивнул на одного, совсем ещё мальчишку:

— Отправьте его к Турген-тайше с вестью о нашей победе. А остальных, — Семён усмехнулся, — подарите каракалпакам. Им есть о чём поговорить.

— Ноздри рвать? — деловито спросил Габитулла.

Семён пожал плечами, не ответив.

— Драть ноздри, выдать кобылу, и пусть убирается, — отдал распоряжение сотник.

Семён подъехал к Габитулле, кивнул на степь, ещё по-зимнему серую, но готовую откликнуться на первое тепло маковым пожаром:

— Помнишь, как мы бедовали в этих местах? А сейчас и ещё полтора месяца через Устюрт можно легко пройти. Если, конечно, каракалпаки пропустят через свои земли.

— Я тоже тоскую по Уралу, — невпопад ответил сотник. — А молодёжь уже не помнит родных мест.

— Не в том дело, — задумчиво проговорил Семён. — А вот великий везир Сейид-инак много говорил о нас на ухо хану.

— Да я его своей рукой!..

— И тогда придётся бежать сломя голову. Нет, на самом деле великий везир лишь пешка в руках судьбы. Зависть — вот истинный владыка! Узбеки не любят нас, потому что мы пришли неведомо откуда и стали возле трона. Мы получили лучшие земли и свободны от зяката и котлового налога. Это одно из счастливых обстоятельств, но это же и причина будущих бед.

— Во время похода кыргызское войско всегда идёт ираулами! — гневно произнёс Габитулла. — Мы рыщем вдоль границ, словно степной волк, и пьём гнилую воду куда чаще, чем айран!

— Жирная зависть этого не знает или не хочет знать. И ты ничего ей не докажешь. Значит, надо держать лошадей осёдланными. Вот что, Габитулла, распорядись, чтобы часть отбитого скота вернули каракалпакам. А мне надо подумать, что я скажу во время доклада хану.

* * *

— Калмыки, увидав сотни блистающего хана, кинули награбленное и, избывая верную гибель, бежали из Арала. Аллаху было угодно, чтобы мы настигли их на берегу Мазандеранского моря в двух конных акче от Арала. Воины хана вскричали: «Тайма, батыр!» — и, дружно ударив на врага, убили тех, для кого срок жизни исполнился, а прочих погнали на каракалпакские стойбища, откуда никто не вернулся живым. Одного из пленников, кому смерть ещё не была назначена небом, мы лишили ноздрей и, посадив на посёкшуюся клячу, отпустили к калмыцкому нойону с вестью о могуществе Ануш Мохаммед Богадур-хана, да будет доволен им Аллах.

— Погоди, — движением пухлой ладони хан остановил накатанную речь, — при чём тут каракалпаки? У нас нет с ними союза.

— Случилось так, что мы нагнали противника за границей ханства, — осторожно пояснил Семён, — на зимних кочевьях каракалпаков. У нас не было повеления блистающего хана нападать на каракалпакский улус, потому мы не тронули никого из тех людей, не преломили ноги ни единой их курице и ни одной вещи не сдвинули со своего места. У каракалпаков нет обиды против хивинцев. А резать бегущих калмыков они были в своём праве. Это их земля.

— Ты поступил мудро. — Хан благосклонно кивнул. — Наш отец мудрейший Абулгази учил поступать именно так: стравливать сартов с туркменами, а киргизов с кайсаками, одерживая победы чужими руками.

Хан протянул руку к блюду с пловом, слепил на ладони жирный комок и запихал его в рот Семёну. От ханской руки густо пахло шафраном и мускусом. Семён закатил глаза, изъявляя восторг.

— Мы скажем казначею, чтобы он увеличил вашу долю добычи вдвое, — добавил хан, усаживаясь на подушки.

Семён перевёл дыхание и мысленно перекрестился. Официальная часть приёма закончилась, и, кажется, благополучно. Теперь Ануш-хан поговорит о жизни, а потом можно будет уйти к себе, снять тяжёлый халат, отцепить саблю, потребовать кувшин сладкого бухарского вина и постараться забыть обо всём.

— Ты много путешествовал по свету, ходжа Шамон, — проговорил хан, устраиваясь поудобнее. — Скажи, не случалось ли тебе в твоих странствиях слышать истории о водяном старике Аль-Биркере?

— Я знаю их, — осторожно произнёс Семён.

— И как по-твоему, сколько правды в этих рассказах?

— Могу ли я знать всё, что болтают об Аль-Биркере по караван-сараям? — тонко улыбнулся Семён. — Но он воистину существует. Однажды во время паломничества в счастливый Йемен я удостоился чести лицезреть святого. Самум застиг караван, и если бы не помощь Аль-Биркера, многие не дошли бы до Кавы.

— И он действительно носит воду в деревянных горшках?

— Я видел их вот этими глазами.

— А правду ли рассказывают, будто святой Аль-Биркер — христианин и говорит по-русски?

— Это истинная правда, — строго ответил Семён, молитвенно огладив бороду. — Аль-Биркер действительно носит крест и говорит по-русски.

— Бий-Шамон, ты знаешь русский язык?

— Я много воевал против белого царя.

— Удивительно устроен мир, — раздумчиво произнёс хан. — Ты единственный смог подтвердить рассказ персидского купца, который поведал нам историю Аль-Биркера… Купец рассказал, будто бы волшебный водоноша забрал у него в уплату за спасение строптивого раба, тоже христианина, увёл его в обиталище джиннов и с тех пор этого раба никто не видел. Достойно удивления: нищие погонщики верблюдов знают об этих чудесных вещах, а нам рассказали об Аль-Биркере только позавчера.

Семён почувствовал, как холодная волна прокатилась по телу; больно сжалось сердце, и лицо стало чужим. Сквозь гул в ушах Семён различил незнакомый голос, произнёсший:

— Аль-Биркер не ходит там, где плещут фонтаны. Его пути лежат в пустыне, а там чаще можно встретить нищего погонщика, нежели придворного.

— Да, ты прав, — согласился Ануш-хан. Потом он перевёл взгляд на Семёна и испуганно воскликнул: — Бий-Шамон, что с тобой, во имя Аллаха? Ты белее алебастра!

— Ничего, — смутно пробормотал Семён. — Это пройдёт, иншалла. Жара и дальний путь… Но это пройдёт.

— Ну конечно! — Хан всплеснул руками. — Ступай домой, Шамон, и ложись в постель. Я пришлю Максуда, он умеет делать какое-то особенное питьё, оно тебя укрепит.

— Забота блистающего хана не знает границ. — Семён поднялся, поклонился, прижав руки к груди. — Не нужно тревожить ходжу Максуда, через час я уже снова смогу сесть в седло.

— И не думай! — крикнул хан. — Иди домой и болей как следует! Может, тебе дать носилки?

— Воина кладут на носилки только после смерти, — твёрдо отказался Семён.

— Ты истиный палван, — восхищённо сказал хан.

С великим трудом Семён сумел освободиться от заботливого владыки. Габитулла ожидал во внешних покоях и, когда Семён показался в дверях, вскочил, вглядываясь в лицо командира.

— Где базар-паша? — спросил Семён, растирая ноющую грудь.

— Точно не знаю, но обычно почтенный Карим-бай эти часы проводит в чайхане, возле ворот Абдаль-баба́. Базарная площадь оттуда видна как на ладони. Карим-бай привык приятно сочетать отдых со службой повелителю, — усмехнувшись, ответил Габитулла.

Смотритель базара действительно прочно обосновался в чайхане, поглядывая на раскинувшееся рядом торжище. Он уже выпил едва ли не сотню пиал терпкого зелёного чая, облегчающего жизнь правоверных во время жары, и теперь не знал, чем развлечь себя. Карим-бай был толст и ленив в службе, и потому торговля в Хиве процветала.

— Ходжа Шамон! — воскликнул Карим-бай, увидав зелёную чалму Семёна. — Как прошло ваше путешествие? Надеюсь, вы вернулись с прибытком, то есть я хотел сказать — с победой?

— Да, благодарение Аллаху. — Семён не был расположен долго беседовать, но так просто оборвать важного начальника тоже не мог.

— Может быть, сыграем партию в нарды? — любезно предложил базарный смотритель.

— Карим-бай, — не очень любезно перебил Семён, — меня весьма интересует один из купцов, приехавших недавно в наш город. Он из Исфахана, и зовут его Муса.

— Обширен, как грозовая туча, бороду красит хной, а голос имеет такой, что может показаться, будто разом заревели все хивинские ишаки! — подхватил Карим, пощёлкав ногтем по краю пиалы.

Чайханщик поспешно налил на самое донышко сто первую порцию чая.

— Человек, о котором я спрашиваю, именно таков, — ответил Семён, усмиряя бешено колотящееся сердце.

— Так он уехал сегодня, с самого утра! — воскликнул смотритель. — Он торговал здесь целую неделю. Привёз благовония, франкское сукно, индийскую сурьму, хлопчатую серпянку и что-то ещё. Здесь покупал мерлушку, каракуль, соду и плавленую буру. Уплатил пошлину, получил отпускной фирман и утром, едва открыли ворота, — уехал. Если угодно подробнее, я прикажу посмотреть в писцовых книгах. Записи у меня ведутся день в день.

— Куда уехал? — хрипло выдохнул Семён.

— Не помню… — Карим-бай пожал пухлыми плечами. — В Мерв или Герат. Выезжал через ворота Шемухахмет-ата.

— Да продлит Аллах твои дни, — произнёс Семён, поспешно вставая. — Я твой должник, Карим-бай.

Семён отошёл к ожидающему поодаль Габитулле и вполголоса приказал:

— Сотню — в седло. Только без шума. Остальные пусть отдыхают, а лучшие неприметно соберутся на Хорасанской дороге.

Габитулла коротко кивнул и побежал, придерживая рукой саблю.

— Лошадей взять свежих, — произнёс Семён вдогонку, хотя сам знал, что Габитулла такой очевидной вещи не забудет.

* * *

Степные аргамаки пластаются над землёй в неудержимом беге. Шеи с короткой гривой вытянуты стрелой, жёлтые зубы оскалены, словно кони стараются кусить бьющий встречь ветер. Широкие неподкованные копыта отбрасывают песок, пыль курится на пути пролетевшей сотни. Никто из батыров не спросил, куда мчится отряд. Зачем спрашивать? Ходжа Шамон скачет впереди на бесценном текинце, подаренном ханом Анушем. Сотня двигалась в тишине — ни крика, ни гиканья, лишь невесомое касание камчи ярит порой скакуна, и тот откликается гневным ржанием. Нет страшней зрелища, нежели конная сотня, в недобром молчании несущаяся по дороге. Горе тому, по чью душу летят конные ангелы мщения. Молись, грешник, пока есть время, — об остальном заботиться отныне поздно! Поистине, не бывают счастливы обидчики!

В ужасе бросаются с дороги встречные; не жалея арбы, сворачивают в ухабы и придорожные ямы, а когда вихрь проносится мимо, долго стоят, глядя вслед, благословляя Аллаха за вторично дарованную жизнь и не думая об убогом крестьянском товаре, вываленном в пыль или разбитом на камнях.

Застава на пути. Слыша конский топот, выбегают вооружённые нукеры и падают на лица свои при виде золотой тамги.

— Караван на Мерв проходил?

— В полдень!..

Вновь ударяют в кремнистую землю копыта.

— Караван на Мерв?!

— Прошёл три часа назад!

В пыльной дымке замаячили тополя и глинобитная стена таможенной заставы. И дорога пуста.

— Караван?!

— Прошёл только что, получаса нет… — Лицо десятника бледнеет в предчувствии гнева ханского везира. — Фирман у них в порядке, сборы уплачены в городе, тамга от Карим-бая дана, мы и досмотр не проводили, пропустили ходом…

Семён не соскочил — рухнул с седла.

Вот и всё. Ушёл Муса Ыспаганец, в последнюю минуту улизнул. Здесь, у колодца Сакар-чанга, проходит граница ханства. Дальше земли кызыл-баши. Мир с шахом и воинственными туркменскими племенами непрочен и куплен дорогой ценой. Гнаться дальше — значит вызвать войну. Здесь тебе не северный улус. Каракалпаки — чёрные шапки, кызыл-баши — красные головы… казалось бы, велика ли разница, но в одном случае потерять можешь шапку, а в другом голову. Не можно из-за старой обиды начинать войну.

— Воды… — прохрипел Семён.

Нукер ринулся выполнять приказ, прямиком сиганув через оплывший от времени дувал. Десятник, не дожидаясь приказа, расстелил в тени старого карагача джои-номоз. Семён уселся, склонив голову, спрятал лицо в ладонях.

Ушёл Муса, и приведёт ли случай вновь столкнуться — человеку знать не дано. А ведь совсем рядом был, только руку протяни. Он и сейчас рядом, может быть, вон с того холма острый глаз степняка сумеет разглядеть тяжело нагруженных наров и конную охрану… велика ли та охрана? — десятка полтора лучников; единым махом смять можно, да и не станут наёмные нукеры вступать в безнадёжную битву из-за одного человека, выдадут Мусу Ыспаганца… А вот молчать потом не станут, и осиротевшим погонщикам жаловаться не запретишь, а уж мавле Ибрагиму, ежели жив досель, и подавно рот не заткнёшь. Как ни крути — ушёл Муса. Вот если бы нагнали караван посреди своих земель — тогда иное дело. Поди разберись, зачем везир велел одному из купцов поворотить назад, а потом ищи, куда пропал задержанный вместе со своими людьми, да и был ли такой вообще.

Невесомая ладонь коснулась плеча, Семён повернул голову, не для того чтобы увидать, а просто — раз зовут, значит надо. Габитулла сидел рядом на корточках, непроницаемое лицо темней обычного.

— Нойон, скажи, кто он? — Жаркий шёпот полузабытого обращения обжёг слух. — Лучших джигитов пошлю, пластунов… Караван, считай, догнали, ночью возьмём; всех или одного, как прикажешь… сделаем тихо, никакой убыр не прознает… только скажи, кто тебе нужен. Надо — голову в мешке привезу, надо — живого притащу на аркане.

Семён молчал, раскачиваясь, словно ракьяты отбивал.

Габитулла тоже умолк, ожидая решения. А ведь прав мин-баши… не ушло время, сей день можно достать Мусу… опасно, конечно, но бог не выдаст — свинья не съест. Мысленному взору представился Муса: жёсткая петля аркана на шее, вытаращенные глаза полны ужасом, на мясистых губах пузырится кровавая от побоев слюна. Сколько раз это видение услаждало Семёнову душу, и вот теперь мечта грозит сбыться!

За многострадальную жизнь нажил Семён всего двух смертных врагов. Остальных, если и были такие, — господь простит. А вот Василий Герасимов и Муса Ыспаганец особняком стоят. От этих имён душа горючими слезами плачет. С Васаят-пашой Семён сполна рассчитался, уплатил ему и за прежние вины, и за будущие; посчитался за всё, чем Васька перед Семёном согрешил, но всего больше, что человека в себе не соблюл, поддался лести нового века. Жестоко покарал Семён Василья, хотя тот и без того судьбой обижен. Но вот ведь как жизнь повернулась: расправившись с Васькой, в ту же минуту ступил Семён на его дорожку. Кто сочтёт разницу между Васаят-пашой и ходжой Шамоном? И на горчичное зерно, что всех иных меньше, различия не наскрести. Значит, не мог Семён карать, выступил судиёй неправедным. А теперь сводит злой рок мстителя с Мусою, и больная совесть велит подумать: не ступил ли ты уже и на дорогу злого Ыспаганца? Куда приведёт эта тропка — гадать не надо, довольно оглянуться на себя самого, если отваги хватит.

Ох недобрую память оставил по себе ходжа Шамон! Побивал правых и виноватых, рубил наотмашь, рубил сплеча. Чего больше пролил — крови или слёз, — то у бога в сокровенной книге записано и в неведомый день прочтётся. Кого тогда судить будут — Мусу или его невольника?

Семён застонал, качнулся, отбив новый ракьят.

Всё неправда, не о том думаешь, ходжа, скрывая от себя самого свою же мысль! Какой тебе совести взыскалось, убивец? Не шевелил бы язык ради лжи… Не бога страшишься, а собственной мести. Поквитаешься сегодня с Мусою, чем завтра жить будешь? Доброго в душе не стало — береги злое. Пустодушие хуже смерти.

Молча поднялся ходжа Шамон, отступил на шаг, чтобы слуги могли прибрать коврик. Бесцветно сказал: «Не следует ускорять злое раньше доброго…» — с трудом, по-старчески, поднялся в седло и, не оглянувшись, направил коня в сторону благословенной Хивы.

* * *

Разумеется, бешеная скачка конной сотни от столицы до самых границ ханства не могла остаться незамеченной. Верные слуги разузнали, куда именно скакал воинственный ходжа, что спрашивал на заставах, разузнали и о чём шла речь с услужливым Карим-беком. После этого оставалось догадаться, зачем лиса в курятник ходила, и, как следует приукрасив, подать жгучее блюдо венценосному повелителю.

Однако вышло не совсем так, как мечталось Семёновым недоброжелателям, во главе которых стоял сам великий везир. Хану Ануке, конечно, было далеко до своего воинственного и учёного отца, но уж в придворных интригах он был искушён и отлично понимал, где правда, а где извет. Иной раз, случалось, верил хан и извету, если это было нужно ради иной цели, а порой и на правду закрывал глаза. Но тут в царственную душу закралось любопытство: за какой именно надобностью его везир гнался за пришлым купцом и с чего бы вдруг повернул назад? Неужто граница остановила? Да кто ж её, границу, в солончаках проводил? Пару акче туда, пару — сюда…

С утра Анука-хан вызвал к себе ходжу Шамона, якобы поговорить о государственных делах.

Принарядившись и умастив поседелую бороду индийскими благовониями, Семён отправился во дворец. Он догадывался, о чём пойдёт речь, и заранее был настроен мрачно. На всякий случай Габитулле были даны нужные указания, поскольку опала несомненно коснулась бы всей башкирской колонии. О себе в эту минуту как-то не думалось, а вот киргизцы, которых десять лет назад Семён ничтоже сумняшеся подставил под убийственный удар пехотного полка, почему-то стали дороги уставшему сердцу. С кем вместе беду бедовал, к тому и душой припал.

Хан принял своего везира в одной из внутренних комнат, той, где хранилась единственная книга, которую читал и перечитывал владыка Хивы. То было сочинение его отца, учёнейшего Абулгази, да не умрёт его имя в памяти людей! Семён давно приметил, что в затруднительные моменты жизни хан приходит сюда, чтобы почерпнуть от мудрости родителя. Здесь он собирает диван в те дни, когда нужно принимать важные решения, здесь беседует с ближайшими придворными, прежде чем изречь их судьбу — ещё более возвысить или низвергнуть.

Семён был принят благосклонно и долго отвечал на какие-то незначащие вопросы, благодарил за что-то Аллаха и светозарного хана и наконец дождался удобного момента. Хан спросил, чем собирается заняться тумен-баши в нынешнее мирное время.

— Войны в ближайшие месяцы не предвидится, и я боюсь, что тебя, храбрый Шамон, одолеет скука.

Надо было решаться, и Семён решился.

— У меня ослабли кости и голова запылала сединой, — медленно прочёл Семён редко поминаемый аят. — Я состарился годами и не хочу больше причинять зла правоверным. Поэтому я прошу блистающего хана отпустить меня. Пройдёт немного лет, старость прикуёт меня к дому. Покуда этого не случилось, я бы хотел, если позволит Аллах, совершить ещё одно, последнее паломничество.

— И куда ты собираешься направиться? Какое место может привлечь того, кто был в Мекке и видел Каабу?

— По ту сторону моря, на границе владений ширван-шаха и шемхала тарковского Суркая, есть кладбище, называемое Кырхляр. Сорок мучеников за веру, убитые в первые годы хижры, покоятся там под резными плитами. С давних пор я хотел поклониться святым могилам и, если пожелает Аллах, упокоиться в их благородной тени.

— Мне кажется, — вкрадчиво произнёс хан, — твоя дорога лежит несколько южнее. Нам стало известно, что некий купец, покинув наши владения, направился через Мерв прямиком в Исфахан.

— Мудрейший из мудрых, сияющий повелитель ведает всё, что происходит в его владениях, но в душах людей читает один Аллах. Пусть купец, о котором помянул великий хан, едет, куда пожелают шайтаны, таскающие его по свету. Я и впрямь хотел видеть этого человека и спросить с него старые долги, но во время молитвы у колодца Сакар-чанга мне снизошло откровение, и отныне я не желаю думать о земном.

Анука-хан молитвенно огладил лицо:

— Аллах ведёт людей, куда пожелает. Сколько воинов ты хотел бы взять с собой и кого предлагаешь поставить на своё место?

— Я поеду один. Душа моя в руке Аллаха, а тело не нужно даже мне самому. А что касается командования конницей, то осмелюсь сказать, что мин-баши Габитулла опытный воин, поседелый в битвах, а верность его солнцезарному хану проверена временем. Если хан пожелает, Габитулла будет с честью водить башкирский тумен.

— Что же, — принял решение хан. — Мы отпускаем тебя, Шамон. Однако ты должен будешь сослужить ещё одну службу. Наши нукеры проводят тебя в Тарки и составят твоё окружение, а ты передашь Суркай-хану наше царственное послание.

— Воля светозарного повелителя будет исполнена в точности, — поклонился Семён.

Ануш Мохаммед Богадур-хан не спускал пристального взгляда со своего везира и видел, что лицо Шамона не дрогнуло, ничто в нём не переменилось и глаза не метнулись испуганно. А это значит, что неожиданное повеление никак не изменило планы ходжи Шамона.

«Неужто он и впрямь собрался в паломничество? — подумал хан. — Это столь удивительно, что может оказаться правдой. Надо будет как следует проследить, что он станет делать перед отъездом. Но в любом случае Сейид-инак прав — башкирам больше доверять нельзя».

Хан положил руку на сочинение своего отца, тщательно переписанное красивым почерком «насх» и на франкский манер переплетённое в тиснёную кожу. Эта рукопись всегда лежала на отдельном столике, ибо Ануш-хан постоянно черпал в источнике мудрости, оставленном Абулгази-ханом, да будет доволен Аллах его потомками.

Семён молча ожидал разрешающего кивка и как бы не видел многозначительного касания ханской руки. Однако и он понял, что хану больше доверять нельзя.

* * *

В день перед отъездом Семён сидел в беседке позади дома. Погода баловала ранним теплом, ночью расцвёл миндаль, и белые цветы покрывали ветви, словно не вовремя выпавший снег. Голуби-стоналки жаловались под крышей, а больше ничто не нарушало утренней тишины.

На тонконогом столике перед Семёном стоял кувшин с густым шербетом, рядом козинаки и халва в плоской чашечке. Тульским мальчишкам такой сладости, поди, и во сне не представить. Туда бы переправить, не глядя, кому бог пошлёт. А здесь… глаза бы не смотрели на знатное угощенье. Что радости с той кунжутной халвы — репка пареная куда слаще. Дивно господь устроил: не может человек без родных краёв, без своих людей. Тянет на родину, хоть и не ждёт там беглого бунтовщика ничего, кроме батогов и пыточной избы. И всё же нельзя иначе: птица по весне на старые гнёзда летит, и сёмга в родную речку на нерест идёт, чужих знать не хочет. Так и в ходже Шамоне проснулся русский мужик и стонет по дому. А жил бы сейчас на Руси, небось скучал бы по сухости и жаре, по кустам джузгуна, цветущим на барханах, — ничего нет прекрасней их недолгого цветения… О Аллах! не дай сбыться всем мечтам сразу!

С отвлечённым любопытством Семен подумал, кому достанется его дом, когда обнаружится, что из паломничества водитель башкирской конницы не вернётся. Затем в памяти всплыло ласковое движение ханской руки, оглаживающей тиснёный переплёт книги. Тогда, вернувшись из дворца, Семён перечёл «Родословное древо тюрков», вернее, ту его часть, где мудрейший Абулгази рассказывает о своей многотревожной жизни. Вот заключил хан хивинский союз с туркменскими племенами, и два войска вместе пошли воевать Бухару. Но на первой же ночёвке туркменские воины были вырезаны неверными союзниками, а их кочёвки, лишившись защитников, стали лёгкой добычей хивинцев. Прошёл год, и Абулгази заключил союз с киргизами против калмыков. На коране клялся вместе воевать против неверных, а вместо того в походе порезал и киргизов. А потом и с сартами так же поступил, и вновь с туркменами… И каждый раз ему верили. Странные всё же люди — тюрки! О таковых коварствах хана не враги злейшие пишут, а сам хвалится, что клятвопреступник есть и убийца ближних. А может, так и надо? Бог правду и без тебя знает, а людей за господней спиной всё равно не стыдно. Большому человеку и грехи прощаются великие.

Вот на долю Ануки-хана ни злодейств не досталось, ни подвигов. А по всему видать, что отцовская слава не даёт светозарному спать спокойно. Значит, жди похода, и в этом походе будет хорезм-шах резать собственное войско. По всему видать, что падёт удар на башкир — они здесь чужие, а в последние годы основались как дома, усилились и при дворе, и в войске. А это уже истинно государственная мудрость: когда твой телохранитель начал забирать власть, убей его раньше, чем он тебя. Похоже, именно этим и намерен заняться Ануш Богадур-хан. Значит, надо, прежде чем прольётся кровь, уходить самому и уводить башкир. Жаль, что дорога на север будет у них разная. Но башкиры не должны знать, кем был ходжа Шамон. И без того в этой жизни слишком много разочарований.

Габитулла, мягко ступая, вошёл в беседку, огладил бороду, смывая дурные мысли, присел на кошму, приготовившись молчать вместе со своим командиром. Когда Аллах пожелает, ходжа Шамон скажет, что должен делать его первый сотник.

Семён поднял лицо, встретил спокойный взгляд тёмных глаз.

— Габитулла, — медленно произнёс Семён. — Башкирскому народу плохо без вас, а мне плохо без той земли, где я родился. Пришла пора каждому возвращаться под родные небеса.

— Я ждал этих слов, — произнёс Габитулла. — Через месяц после твоего отъезда мы пойдём на свои старые кочёвки.

* * *

Шемхал тарковский Суркай был изрядно озадачен. Ему частенько приходилось получать послания от хивинских ханов, но никогда прежде в шемхальство не прибывал столь высокопоставленный придворный владетеля Хивы. Ходжу Шамона приняли с почётом и окружили невиданной заботой. Уверениям везира, что он прибыл помолиться на кладбище сорока мучеников, никто не верил, хотя, разумеется, вежливо соглашались с каждым словом посла.

В столь же дурацком положении оказался и Семён. Всякое его желание старались предупредить, но за каждым шагом строго следили. Семён старательно посещал мусульманский погост, помолился перед большим мазаром и возле каждой могилы отдельно. Как быть дальше, он не знал, хоть и впрямь проси у клятых мусульманских угодников помощи в бегстве из магометанских краёв.

Однако случай любит терпеливых, и тот, кто ждёт, тот и дождётся. На этот раз судьба явилась в виде кравчего Суркай-хана, который принёс высокому гостю приглашение на большую охоту, устроенную специально в честь ходжи Шамона.

Выслушав посланца, Семён не мог сдержать удивления:

— На какую дичь собирается охотиться солнцезарный шемхал? Сейчас весна и мясо зверей, дозволенных законом в пищу, — жёстко и невкусно, а пушные звери в эту пору линяют и шкуры их никуда не годятся. Будет ли такая охота достойной?

— Благородный везир убедится сам, — отвечал кравчий, непрерывно кланяясь. — Государь предлагает вам истинно царскую охоту. Беюк-адам — редкостный зверь, и охотятся на него в те дни, когда находят его следы. Мясо беюк-адама не едят, а шкура его одинакова во всякое время. Зверь этот ценится за силу, хитрость и редкость. Не всякий год удаётся устроить такую охоту, и не всегда она бывает удачна.

— Беюк-адам? — переспросил Семён. — Это имя не похоже на название зверя, оно больше прилично человеку.

— И всё же это зверь. Он походит на человека громадного роста, покрытого густой шерстью. Суеверные простолюдины и впрямь считают его человеком и даже уверяют, что беюк-адам умеет молиться и почитает Аллаха. Но это не так. Большой человек — зверь, вроде тех обезьян, что привозят из Индии.

— Я слышал об этом существе! — воскликнул Семён. — Хотя мне не приходилось видеть его собственными глазами. Уйгуры называют горного человека алмас, но полагают, что он сродни джиннам, ибо умеет колдовать и сила его велика.

— Колдовать беюк-адам не умеет, а сила всегда на стороне охотника.

На том разговор и закончился, а вечером, обдумывая предложение шемхала, Семён вдруг понял, что судьба предоставила ему прекрасную возможность уйти из-под пристального надзора. Кто сможет углядеть за вольно скачущим охотником? В добрый час беюк-адам оставил свои следы на горных тропах!

На охоту Семён собирался тщательно, продумывая всякую мелочь. Одежда должна быть такой, чтобы и в свите шемхала скакать не позорно, а потом в российских краях ехать можно было. Из оружия взял лук и стрелы — с ружьём охотиться, только себя позорить, объявляя на весь свет, что боишься зверя и вооружаешься словно на войну. Саблю открыто прицепил к поясу, сабля не ружьё, она охотника не позорит. На теле спрятал кошелёк, полный золотых монет разных стран и достоинств: арабских маммуди, хорезмских туманов и даже испанских дублонов. Не бог весть сколько червонцев взял с собой, но на безбедную жизнь хватит. На голову водрузил зелёную чалму с золотым пером. Такая шапка не больно подходит для скачки по горным лесам, но Семён хотел сохранить память о былых богатстве и власти, а иначе как на голове чалму с собой не провезёшь.

С вечера к дому везира подвели арабского скакуна, сообщив, что это подарок шемхала. Значит, завтра придётся выезжать на нём. Конечно, Семён предпочёл бы привычного текинца, но в общем-то ему было всё равно. С тех пор как пропал Воронок, Семён уже не привязывался ни к какому коню, легко меняя скакунов.

Задолго до рассвета охотничья кавалькада была готова в путь. Тупомордые сансуны рвались с поводков, охотничьи гепарды игрались, звеня цепями, в предвкушении минуты, когда им дадут свободу. Доезжачие несли тяжёлые копья, какими удобно осаживать медведя и добивать кабана. Сокольничьи сберегали на руках беркутов, кречетов и орлов, которым сегодня не предвиделось работы. Множество обедневших тархунов и узденей в полном боевом облачении составляли ближайшее окружение шемхала. Охота есть истинно царская забава и замена войне в мирное время. Хрипло ревели сурнай-карнаи, охотники горячили скакунов, всякий старался выделиться и показать себя.

Через час всё это великолепие уже рассыпалось по горам, выискивая, куда спрятался осторожный беюк-адам.

Среди сумятицы и праздничного кружения Семён легко сумел отделиться от основной толпы, но остаться в полном одиночестве ему не удавалось, один из слуг шемхала всё время находился поблизости.

— Туда! — крикнул Семён, продираясь сквозь заросли барбариса. — Слышишь? Собаки ведут вверх по ущелью, значит беюк будет уходить через обрыв. Здесь мы его и переимем!

На мгновение Семён забыл, что говорит это, чтобы погасить возможные сомнения, с чего бы это знатный гость отъезжает в сторону. Настоящий охотничий азарт овладел им. Сто человек ловят беюк-адама, и лишь один Семён догадался, куда пойдёт зверь!

Что-то шелохнуло в густом кустарнике, Семён вскинул лук, нежно свистнула стрела, и в ответ среди сплётшихся ветвей взметнулась безобразная фигура, покрытая густой бурой шерстью. Доезжачий метнулся вперёд, стараясь прикрыть господина выставленным копьём, но, вздыбив коня, остановился, ибо увидел, что его помощь была бы излишня и, значит, оскорбительна. Стрела верно нашла жертву, беюк-адам катался по камням, хрипел, размазывая лапами кровь, и наконец пополз, цепляясь слабеющими пальцами за камни и издавая хнычущие звуки.

Семён, нагнувшись с седла, смотрел вниз. Беюк-адам уже не казался страшным, он умирал. Умирал больно и трудно, как всякая тварь, которой хочется жить. Глаза его, прежде жёлтые и круглые, наполнились мукой и казались совсем человеческими.

Почему у всякого страдающего существа проявляется человеческий взгляд?

Семён встретил этот взгляд, и в душе всплыли слова: «Не хочу больше причинять зла правоверным». А кто есть правоверный среди сущих? Для себя всякая вера права, и всякое дыхание славит господа. Жил большой человек беюк-адам в кизиловых чащах на склоне горы, любил свою подругу, растил мохнатых детишек, и если делал кому вред, то безгрешно, сам того не понимая. И так длилось, покуда не привалила толпа маленьких хищных людишек, кичик-адамов, и вот большой адам умирает, пропоротый смертельной тростинкой. А ещё вспомнился бородатый разбойник Сеид; как стражник дразнил его беюком… Много ли разницы между тем беюк-адамом и этим? Если вдуматься, то этот жизнь прожил достойней.

Короткая судорога скривила губы Семёну. Это ж надо придумать — за свою жизнь он пролил крови — озеро наполнить можно, а тут над зверем разгоревался! Видно, на всякого верблюда найдётся последняя соломинка.

— Займись! — крикнул Семён доезжачему и рванул коня в галоп. И лишь через минуту сообразил, что охотник мог понять приказ единственным образом — добить зверя и доставить тушу в лагерь.

«Ах, чтоб!..» — Семён хлестнул камчой, стремясь найти облегчение в скачке. Конь откликнулся гневным ржанием. Семён швырнул камчу на землю. «Не хочу больше причинять зла правоверным!» О душе пора позаботиться!.. Где та душа?..

Конь мчался по каменистому склону, меж колючих зарослей, топча жёлтые огни железницы и кустики неопалимой купины. Урони в неё искру — в ответ пыхнет мгновенное пламя, но тут же угаснет, и куст останется, каким был прежде. Таким же негоримым пламенем полыхал сейчас Семён.

Опомнился он, когда конь вынес к неширокой горной речке. Вода шумела по камням. На том берегу лежали такие же склоны, росли такие же кусты, что и по эту сторону реки.

Семён потряс головой. Куда его занесло? Что за река? Неужто Сунжа? Другой здесь поблизости нет. Но тогда, значит, на том берегу кончаются земли шаха и начинается Россия — Терская украина. Знал конь, куда скакать, верно доставил дурного всадника.

Семён прислушался. Рога и сурнай-карнаи гудят где-то в запредельном далеке, а здесь царит безлюдная тишина. Оно и правильно, кому охота бродить вдоль немирной границы?.. Значит, осталось перейти на тот берег, и нет больше властительного везира, а есть чёрный мужик. На этом берегу слава, почёт и довольство, на том — неведомая тропа. Много ли на свете людей, которые перейдут реку, избрав чёрный жребий? И всё-таки недаром сказано: «Кая бо польза человеку, аще мир весь приобрящет, душу же свою отщетит». Значит, надо идти, не корысти ради, а во спасение души.

Как был, в богатом парчовом халате, зелёной чалме с золотым пером — знаком высшей воинской власти, — с богато убранной саблей на поясе, Семён пересёк реку. Арабский скакун, непривычный к горным рекам, вздрагивал и нервно вытанцовывал на месте.

— Ну что ты, малыш? — Семён похлопал коня по шее, стараясь успокоить, спрыгнул на землю, наклонился посмотреть, не поранена ли конская бабка неошлифованным краем речного валуна. Это движение спасло ему жизнь: свинцовая мушкетная пуля вжикнула в двух вершках над согнутой спиной и звонко расплескалась по камням.

— Держи бесермена! — вразнобой закричали несколько голосов. — От реки отсекай!.. Утечёт!

На склоне показалось четверо всадников. Трое размахивали пиками, в руках четвёртого дымился татарский мултук. Подскакивая в сёдлах, казаки быстро приближались. То есть, конечно, они приближались быстро, если смотреть пешему человеку, благородных кровей араб в полмига оставил бы их позади. Но бежать от людей, к которым так долго стремился, Семён не хотел. Он стоял, положив ладонь на луку седла, и улыбался, глядя на гарцующий разъезд.

— Пикой его не тронь, халат попортишь! — орал приотставший стрелок.

— Да вы что, хлопцы?! — крикнул Семён. — Креста на вас нет!

Казаки разом остановились, поражённые русской речью.

— Ты гляди, — поудивлялся один, — да он никак из наших? А мы думали — шемаханец приблудился. Они у нас и скот уводят, и людей, так и мы им той же монетой платим.

— Свой я, на Русь еду, — подтвердил Семён. — Чуть не всю жизнь на Востоке отбыл, и вот — привёл господь домой…

Семён не договорил, качнулся и упал на землю.

— Так-то лучше, — произнёс один из казаков, пряча обратно в рукав освинцованный шар кистеня, — а то вытащил бы саблю, возись тогда с ним. Да и ускакать мог. Ну-ка, глянем, хлопцы, чего он с собой везёт…

* * *

Семён открыл глаза. Мутно в них было, и звон плыл в голове, не давая сообразить, что же приключилось. Болело темя, и вспомнилось вдруг, как десять лет назад лежал в кибитке, так же страдая от ран. Неужто всё ещё едем к великолепному хану?

Боль набегала вместе со звоном, хотелось закрыть глаза и вновь провалиться в потусторонний мрак, но неудержимая тошнота, начавшая сотрясать тело, не давала забыться. С трудом оклемавшись, Семён огляделся. Никого рядом не было, тати скрылись, уведя с собой коня. И не было ни сабли, ни денег, ни дорогой одежды — в одном исподнем оставили его лихоимцы. Как же такое могло случиться? Ведь не первый год живёт на свете ходжа Шамон. И вдруг, словно не знающий жизни молокосос, повернуться спиной к разбойнику! У него же на морде написано, кто он есть перед прохожими людьми, да и не скрывали казаки своего промысла. Верно говорят — старый, что малый. Разомлел от родного говора.

Что же теперь делать? Вернуться в Тарки, объявить, что ограблен разбойниками, лишился всего и сам едва жив остался? Шемхал переполошится — это же позор для владетеля перед всеми правоверными, что собинного гостя, приближённого великого хана на его земле догола раздевают… Сразу всё появится: и деньги, и одежда, и новый конь. Сабли, конечно, такой уже не нажить, да много ли в ней корысти, на старости лет? Хватит уж, повладел, попроливал кровушки.

Да, конечно, так и должно делать. Заново обрядиться, а потом снова по-воровски бежать через границу, и тут уже следить в оба, чтобы и близко русского духа не было. Так будет по-умному… вот только с души воротит от этакого ума. Кто скажет, не господь ли это гордость смиряет, чтобы приобретённое не покрыло ржавчиной сердце? Или просто такой прилунился ему жребий: голый с Руси уходил, голый на Русь вернулся. Видать, придётся в родных краях милостыней побираться.

Семён поднялся, отёр с бороды кровь и блевотину, выискал в кизиловых зарослях сухую палку — в помощь ослабевшим ногам, и поплёлся на полночь, туда, где ждала родина.

Плохо шлось, трудно. Голова нестерпимо болела, каждый медленный шаг отдавался в затылке, хотелось ощупать темя, проверить, да не расколота ли башка напрочь, так что мозги текут на дорогу, пятная пыль.

«Не дойду, — отвлечённо, как не о себе, подумал Семён. — Тут мне и лежать…»

— …Алла!.. — дальним отголоском донёсся крик муэдзина.

Боже, и здесь от них спасения нет! Звонко как вопит, зовёт правоверных к намазу. Попробовали бы христиане этак в турецких или же персидских краях шум подымать — мигом бы и сами священники, и колокола лишились бы языков. А православные слушают бусурманские призывы и терпят.

— …Алла!.. — летит над колючими зарослями призыв. — Молитва лучше иных дел!

Тропа вывела к невеликой татской деревушке. Мазанки с плоскими крышами, чахлые сады, бахча… Облупленная от старости мечеть пустая стоит при дороге — никто не пришёл на тщетный призыв.

Семён уже не шёл, тащился как раненый беюк-адам, стремясь лишь забиться в какую ни на есть щель, чтобы не подыхать прямо на дороге. Уже ни о чём не думая, свернул к мечети. На стук калитки вышел горбатый сторож, с испугом уставился на небывалого прохожего. То ли нищий пришёл, то ли бай — не разберёшь… Спутанные седые волосы запеклись кровью, нижняя рубаха из драгоценной хорасанской бязи, что дороже шёлка и белей виссона, разодрана и заляпана грязью. Сквозь прореху ясно виден висящий на шнуре медный крест с непонятными буквами — не арабскими и не русскими.

— Защиты и покровительства… — прошептал Семён, ухватившись за калитку, чтобы не упасть.

Сторож попятился, но, помня закон, ответил:

— Во имя Аллаха всемилостивейшего!

— Аллах акбар… — произнёс Семён прежде, чем тьма поглотила его.

* * *

Три недели таинственный прохожий пролежал в балахане, выстроенной позади мечети. Всё это время горбатый Мамед-оглы ухаживал за ним, кормил жидкой кашицей, менял на разбитой голове повязки. Приходил мулла, приносил целебную мазь с толчёной викой и аристолохией, сидел у постели, качал головой, слушая бред на семи языках. На вопросы Мамеда-оглы, что за обрезанный христианин к ним явился, отвечал коротко: «Аллах велик!» — а когда Семён чуть оклемался, велел отпустить его, не расспрашивая ни о чём. Всё равно Аллах знает сердце человека, а люди не знают. На дорогу Семёну дали немного просяных лепёшек на кунжутном масле и какую ни есть рванину, прикрыть наготу.

В таком виде, никого больше не тревожа и не возбудив ничьей алчбы, Семён и ушёл в родной московский улус.

* * *

Крест стоял прочно, глубоко вкопанный обожжённым комлем в суглинок: струганый конёк защитил его сверху от осенних мозглых ситников, и деревянный знак нерушимо высился при дороге, памятуя проходящим о горестной судьбине грешной великомученицы Фроськи. Помолись, прохожий человек, ежели умеешь, хоть и не велено молиться за божьих ослушников.

Семён присел на холмике, положил руку чуть ниже перекладины:

— Здравствуй, Фрося. Не забыла ещё меня? И я не забыл. Навестить пришёл.

Долго молчал, словно ждал ответа, потом и ждать перестал, просто сидел, отдыхая, потому что идти ещё далеко. Не сюда шёл, не в сельцо Долгое. Дома он уж давненько отрезанный ломоть, так нечего зря Никиту смущать. Никита холоп смиренный, перед царём ничем не виноватый, и якшаться с воровскими людьми ему не с руки. Добрый хрестьянин свой век дома сидит, и кто по свету ширяет, положа упование на своё человечество и дородство, тот ему не родственник и не свойственник, а злой агарянин непрошеный. Такому встреча дрекольем, а проводы вилами.

Семён вздохнул.

Ох, грехи наши тяжкие! Зачем напраслину на брата клепать? Никита мужик добрый и от родства не отказчик. Потому и жаль его. Попадёт он с Семёном как кур в ощип. И без того Семён ему хуже бельма на глазу. Небось до сегодня Никита отданную лошадку вспоминает. Ну так зачем персты в язвы вкладывать? Пусть брат мирно живёт, а за дела свои земные и всякие суеты и душетленные печали отвечает перед единым богом.

Вот только краешком бы глаза глянуть, что там дома деется?

Со стороны деревни показалась медленно бредущая фигура. Семён хотел схорониться в кустах — нечего зря людям глаза мозолить, опознать могут, но, вглядевшись, остался сидеть. Прохожий казался незнакомым, вернее всего, и вовсе был не с этой деревни.

Прощупывая путь клюкой, незнакомец пересёк речку, поднялся к перекрёстку и присел рядом с Семёном.

— Помогай бог, — поздоровался он.

— И тебе того же.

— Куда путь держишь, небоже?

— Ещё не решил, — честно ответил Семён. — То ли прямо на Тулу, то ли вот в Долгое заглянуть.

Встречный, как и Семён, христарадничал и вряд ли мог быть доволен, что кто-то зарится на его кормные места, однако желание поговорить пересилило, и нищий сказал:

— В Бородино иди. Там скоро престольный праздник, хлеба не подадут, так пивом напоят. А в Долгое идти не с руки, народ прижимистый, зря ноги бить станешь.

— Чего ж сам ходил?

— Для порядку. Взялся, так все деревни обойти надо. А тут ещё мужики надо мной понасмешничали, сказали, что свадьба большая готовится, будто голицынский приказчик жениться вздумал на девке из Долгого.

— Это какой же приказчик? Герасимов, что ли?

— Герасимов, кто же ещё.

— Так ему, поди, куда как за семьдесят, песок небось сыплется.

— Не-е… Тот помер уже больше года, а это Алфёр Герасимов. У старика Янка два сына были. Младший, говорят, к салтану на службу убёг, а старший, это и есть Алфёрка, теперя в приказчиках. Он уж тоже в преклонных летах и овдовел в прошлом годе, вот, сказали, и вздумал жениться на молоденькой. Седина в бороду — бес в ребро. Опять же выгоду свою соблюдает: девка из богатой семьи, и всё добро за ней. В прошлом годе мор по деревням ходил, так вся семья попримерла.

— Из каких невеста-то? — спросил Семён.

— Говорю же — понасмешничали мужики! — недовольно сказал нищий. — Нет там никакой невесты. Так просто Алфёрка девку забирает, портомойкой к себе или в стряпущую. Зачем ему свадьба, если своё он, всяко дело, получит?

— Так девка-то из каких? — повторил Семён.

— Да Игнатова. Большая семья была, жили богато, и в один год господь всех прибрал.

— Вот как… — мрачно протянул Семён, — и никого, значит, не осталось…

— Девка одна осталась. Что было животов, Алфёрка со двора свёз, а девку покамест не тронул. Пост на дворе, а Алфёр Яныч вестимый молитвенник. За брата, говорят, отмаливает и в церкви за здравие поминает.

— Зря поминает, — сказал Семён и встал. — А я, однако, пойду. На дороге сидеть да лясы точить, так и спать придётся голодным.

— Куда ты? — крикнул вслед нищий. — В Бородино хлебней, а в Долгом делать нечего.

— Как-нибудь, — ответил Семён, — авось и в Долгом богородица не оставит.

* * *

Дом стоял, как и прежде, крепкий, только под поветью не видно сложенных в саженные поленницы дров, да ворота бездельно приоткрыты — первый признак захудания. Но стёкла в рамах остались, покамест никто не догадался или не осмелился спереть.

Семён хотел поторкать в раму, но вспомнил, как стучал так же десять лет назад, и рука не поднялась. Ни к чему старые тени будить.

Семён взошёл на крыльцо, толкнул дверь:

— Эй, есть кто живой?

Двери в чёрную избу и во двор были распахнуты, видно, и впрямь Алфёрка вывез всё подчистую, и запирать стало нечего. А в горницы дверь прикрыта, но не заперта, значит, кто-то дома есть.

Семён поклямкал засовом о косяк, дверь приотворилась на два пальца, в щели мелькнул испуганный голубой глаз.

Лушка! А выросла девка, не ждал бы увидеть, так и не узнал бы. И впрямь — невеста.

— Здорово, Луша! — громко произнёс Семён. — Принимай гостя.

Лушка скинула с двери зачепку, посторонилась, пропуская Семёна в избу.

— А ты, я вижу, отважная! — сказал Семён. — Незнакомого человека так просто в избу пускаешь. Ну как я лиходей какой?

— Так я, деда, вас помню. Я маленькая была, вы к нам приходили: смешной такой, в платке белом по-бабьи. Обещались меня от свиньи оборонить. Я свиньи соседской пужалась, что ажно заходилась.

— Не надо пужаться. У меня слово крепкое: обещал оборонить, так обороню.

Лушка слабо улыбнулась:

— Ой, деда, какой вы кудной! Я уж давно свиньи не боюсь, пусть она меня боится. Я её и зарезать умею, и колбасы коптить, и ветчинки насолить — всё могу.

— Так ведь свиньи-то, Луша, разные бывают. Мне уж рассказали: захотел тут тебя один хряк схарчить. — Семён увидел, как переменилось Лушкино лицо, и поспешил бодро добавить: — А мы ему не дадимся, зря слюни точит.

— Деда, миленький!.. — Лушка прижала кулачки к груди. — Они ж всем миром приговорили меня отдать. Я уж плакала-валялась — никто не смилостивился. Хоть в петлю лезь. Закопали бы при дороге, рядом со старым крестом… говорят, там тоже с нашего дома девка лежит.

— Жена моя там схоронена, — через силу произнёс Семён. — Потому и пришёл за тобой. Но ведь я, Луша, сам по миру Христа ради побираюсь. Не побоишься со мной идти?

— Не, деда! Ты только забери меня отсюда!

— Было бы что забирать… Я тебя саму в котомке унесть могу, вместе со всеми пожитками.

— А дом как же? Дом ещё крепкий, на деревне завидуют.

— Вот мы им дом и оставим, пусть не завидуют. Старики говорили: зависть — грех смертный.

— Правильно, деда, чего нам завидовать!

Из дому вышли задолго до света, чтобы не смущать деревню прилюдным бегством. Добра в котомке у Семёна прибавилось не слишком: всё, что можно, уже переехало в герасимовский дом; Лушка пошла в неведомый путь как была — в латаном сарафанишке и босиком.

К полудню были в Туле и, не задержавшись, потопали дальше. И лишь под вечер Лушка спросила:

— Деда, а куда мы идём-то?

— В царство Опоньское на Кудыкину гору, — ответил Семён. — Там коврижки с изюмом на ёлках растут, а имбирные пряники — на осинках.

— Да я серьёзно.

— А серьёзно, Луша, я и сам не знаю. В Вологду побредём. Там у меня старичок знакомый был, лет десять тому. Звал к себе. Коли жив, так у него притулимся. А нет — дальше двинемся. Свет не без добрых людей.

* * *

Деревня Хворостино если и изменилась, то не шибко. Для стороннего глаза всё осталось как прежде. Лишь шатровая церковь, прежде запертая, обрела священника, о чём и сообщила издали прилежным колокольным звоном.

День случился воскресный, людишки тянулись к храму, туда же поспешили и Семён с Лушкой. Где ещё, как не на паперти, узнать о деде Богдане, а может, и денежкой разжиться от сердобольных подаяний. Хотя и под окнами не ленились лазаря тянуть, зная, что дома охотней подают.

Денежкой разжиться не удалось, и вообще, приварок был невелик, лишь в Марьяшином доме незнакомая молодуха подала ржаную горбушку. А вести странников сами нашли. Горбатенькая старушка подсела к ним на ступени и спросила:

— Откуда путь держите, убогие?

— С Вологды, — ответил Семён.

— Ишь, как далёко! И чего вас, сердешные, в нашу глухомань занесло? Так по свету лытаете или идёте куда?

— Уж не знаю, как и сказать, бабушка. Может, слыхала, тут неподалёку хуторок есть, у меня там свойственник живёт, Богданом звать. Его навестить решили.

— Христос с вами, желанные! Богдан уж сколько лет как помер. И на заимке его никто не живёт, дурное место, поганое. Кум твой, не у церкви будь сказано, с нечистым знался, потому и жил на отшибе. Денег у него всегда было — труба нетолчёная, и всё нехристианские, клятые деньги. А как помер Богдан, так нечистый всё себе обратно забрал. Парни ходили клад искать, да ничего не нашли. А двоих и вовсе чёрт уволок: пропали, как не было. Идите-ка вы, милые, откуда пришли, не гневите господа.

— Вот, значит, как… — Семён перекрестился. — Упокой, господи, добрый был человек дед Богдан. Где похоронен-то?

— Там же и зарыт, на холму. Но вы туда лучше не ходите: пропадёте ни за грош. Люди сказывают, в заимке огонь по ночам светит, шум да треск идёт, гусли да домры играют. А может, и врут всё. Я-то прежде к Богдану хаживала, по хозяйству помогала прибираться, покуда поп не забронил. Так я вам прямо скажу — никакого волхвания и шаманства я там не видела. Душевный старичок был и содержал себя строго. Но если размыслить, так Меркуха Агафонов и Ванька Ворохеев там навсегда пропали. Мужики ходили искать, так лопаты возле дома нашли, а самих нет. Хотели домишко спалить, да забоялись, ушли подобру-поздорову. С тех пор туда никто не ходит, боятся. Вот я вам всё как на духу доложила, за что купила, за то и продала, а уж вы сами решайте, что там правда, а что досужий язык сболтал.

— Мы с Лукерьей Никитишной не из пужливых. — Семён улыбнулся замершей Лушке. — Нас и людям не напугать, не то что чёрту. Пошли, Луша, навестим старика.

* * *

За десять лет стариков дом ещё больше ушёл в землю, заросли жгучей крапивы обступали его со всех сторон. Но дверь, хоть и не запертая, оказалась прикрыта, и это спасло дом от полного разорения ветром и дождём.

Путники приоткрыли дверь, завизжавшую на точёных журавелях, вошли в сени. В лицо пахнуло затхлостью, как из подполья.

— Не трусь, Луша, — сказал Семён. — Руки при себе остались, так и дом поправим.

Лушка недоверчиво оглядывала углы.

Труха на полу, в кладовушке остатки порушенной мышами крупы. Слюдяное окошечко почернело и совсем не пропускало света.

— Эх, — сказал Семён, — дурни мы дурни, не догадались стекло с собой принести. Теперь придётся среди дня с лучиной сидеть.

— Деда, — спросила Лушка, — а чёрт нас тут не утащит?

— Вот если бы ты в Долгом осталась, чёрт бы тебя точно утащил, а тут ничего с нами не будет, мы же не корыстоваться пришли, а жить. Сама говорила, что всё умеешь, ну так давай засучивай рукава.

Вскоре в печи уже трещал натасканный валежник, Лушка зелёным веником обмела весь дом, начиная с потолков и кончая печурой; перетаскав уцелевшие горшки к кринице, перемыла их там, надраивая песком. В куче собранного и не унесённого лихоимцами добра Семён отыскал топор и косу, сничтожил крапиву вокруг дома и нарубил в низинке у реки камыша. Так ли, сяк, но крышу перекрывать придётся, и лучше поспешить, пока камыш не отцвёл.

На обед сжевали поданную краюху, и Семён впервые задумался: а чем они будут кормиться? Огород расчищать поздно, на заработки семь вёрст киселя хлебать, да ещё найдёшь ли заработков… Можно, конечно, мрежку сплести, половить рыбки, но одной рыбой не прокормишься. А впрочем, лес рядом, неужто в лесу пропитания не найти? Живы будем — не помрём. Птицы небесные не сеют, не жнут, а господь питает их.

И Семён, отложив прочие дела на завтра, повёл Лушку на могилу к деду Богдану.

Могильный холмик нашли не сразу, кабы не знали, что искать, так и не заметили бы. Семён постоял молча, комкая шапку. Лушка нарвала цветов, положила к ногам.

— Управимся с домом, — произнёс Семён, — приберём и могилку. А покамест так полежи. Тут тебе привольно.

— Деда, — спросила Лушка, — никак там на горе колодезь?

Семён медленно повернулся, посмотрел.

— Стоит, — сказал он. — Но ты туда не ходи. От того колодца и слава дурная о заимке идёт. Непростой колодезь-то. Дед Богдан умел его чудеса на добро повернуть, а нам не дал бог.

— Посмотреть бы…

— Потом вместе сходим, а одной — не надо. Давай лучше в борок заглянем, может, грибов найдём.

Грибов нашли преизобильно. Колосовики торчали чуть не под каждой берёзкой. Лушка брала в платок, Семён в шапку.

— Потом ещё сбегаем, с корзиной, — сказал Семён, опамятовавшись. — А это повари, сухариков старых накроши, тюрька выйдет — лучше не бывает.

Вернулись в дом. Лушка уселась чистить грибы. Семён полез по кладовкам, искать инструмента. Топор да коса — хорошо, но одним топором хозяйства не поднимешь. Кое-что нашлось: бурав, струг, даже ручная мельничка — Лушке в помощь. А на чердаке, ворочая истлевшие, непригодные к делу кросна, Семён открыл закопанную в сенную труху кубышку. В берестяной коробочке лежала горстка серебряных монет и пара серёжек с красными кашкадарскими камушками. Не бог весть какое богатство, но при бережной жизни денег на год хватит. И тут позаботился о них дед Богдан.

Семён достал серёжки, прищурив глаз, посмотрел сквозь красный камень.

«Никак те, о которых дед Богдан рассказывал, — вспомнил он. — Говорил ещё, что был бы помоложе — знал бы, куда девать… А ведь, поди, и так знал, что здесь девчоночка появится, а то зачем берёг?»

Семён спустился вниз, приостановился в дверях, любуясь Лушкой.

— А что, Луша, у тебя именины когда?

— Ой, деда, не знаю… — Лушка выпятила губу.

— Вот те раз! А я-то тебе подарочек приволок от деда Богдана. Ну, коли не знаешь, получи сейчас. — Семён раскрыл ладонь.

Лушка охнула, схватила серьги, мигом вдела в уши и заметалась по дому, ища зеркало. Зеркала не было, и ничего подходящего тоже не нашлось. Лушка чуть не плакала, пытаясь рассмотреть себя в ковшике с водой.

— Ничего, — сказал Семён, — ужо разживёмся, купим и зеркало, налюбуешься тогда.

Лушка вздохнула, сняла серёжки, положила их перед собой на столе и вернулась к грибам.

Семён постоял немного, потом взял топор и направился к реке, резать тальник. Сухари на исходе, значит к завтрему должна быть готова мрежа. Деньги — деньгами, а рыба — само собой, понимать надо.

Вернулся с полной охапкой, бросил прутья у стены и зачем-то пошёл обратно к реке.

Мятежно было на душе, томно на сердце, беспокойно. Ныла грудь, и хотелось ещё раз удостовериться, что скитаниям конец. Если не здесь покой обрести, то уж нигде больше.

Сдерживая хриплую одышку, Семён поднялся на гребень. Река внизу лежит не по-южному широко, кладёт петли, каждое с доброе озеро. Небо даже к вечеру — отчаянно синее, словно Лушкины глазёнки, а река свинцом отдаёт, холодом. Камыш вдаль тянется, сколько глаз имает, прям как в Астраханских чернях или аму-дарьинских плавнях, а всё не то зябко смотреть. Места суровые, тут и рожь-то худо родится, не то что тульское вишенье или сладкое персидское яблоко — абрикос. Хватит уж, отъел в своей жизни абрикосов и фиников, а в старости и клюковка сгодится. Главное, что дом нашёл, а то на чужбине и халва рот вяжет.

Снизу с излучины дымок в небо вьётся — туда косцы на лодках приехали, с утра начнут валить траву по заливным местам, запасать корму чёрно-белым вологодским коровам. А пока — кашу варят, кто-то вздумал запоздало косу отбивать: железное бряканье далеко слышно в вечернем воздухе. Потом песню затянули, орут протяжно, со слезой. Ногаец тоже унывно песни тянет, и хивинец, и пуштун, и аравитянин… А всё-таки хоть слова не разобрать, сразу ясно: русские люди поют. По-своему песня стонет, по-родному.

Значит, здесь и доживать, здесь и спасаться. Прости, дед Богдан, что поздно пришёл.

От холма новый дымок показался — Лушка печуру затопляет, второй раз на дню, воображает хозяйку. Надо бы ей воды принести, нечего девчонке зря жилу тянуть.

Семён пошёл к дому. В сенцах взял две тяжёлых бадейки, крепко сбитых из еловых плашек. Вышел со двора. Кажется, в десяти шагах родник, криница обустроена, ниже по течению банька стоит. Но Семён, поскрипывая тальниковыми ручками, понёс вёдра в гору.

Рубленый колодезь стоял на холме. Конёк навеса почернел от непогоды и частью обвалился, цепь, намотанная на ворот, заржавела. Но всё цело, людьми не тронуто. То ли руки не дошли у алчных людишек, то ли боязнь взяла — кто знает? А может, сам колодезь охранил себя и ждёт, когда придут люди за водой. Только кто станет, надрываясь, тащить из него воду, когда внизу чистыми струями плывёт Сухона, у самого дома журчит ключик, а дальше за волоком одно за другим тянутся непролазные болота, зыбкие топи, заросшие лесные озерца, чарусы… В любом месте наклоняйся и черпай сколько душе угодно.

Заскрипел ворот, бадья, постукивая о стены, скрылась в глубине. Цепь утекала вниз, оставляя на вороте рыжие пятна ржавчины. Потом в глубине плеснуло, и цепь пошла наверх. Семён, тяжко дыша, крутил рвущуюся из рук колоду. Заходящее солнце россыпью мелкого серебра играло на речной ряби. Господи, воды-то как много! Вот она — даром: студёная, духовитая, чистая! А где-то люди берегут последнюю каплю мутной жижи, пересохшими губами молят о воде кто Аллаха, кто Христа, кто языческого болвана. Этим людям не было бы в тягость вращать пудовый ворот, скрип ползущей цепи казался бы им нежней пенья свирели.

Семён перехватил поднятую бадью, поставил на бревенчатый приступок, наклонил. Живая струя плеснула в вёдра. Поднял огрузневшую ношу, сделал шаг, и мир крутанулся перед глазами, переменившись в единое мгновение. Небо выцвело от жары, солнце вплавилось в него блистающим алмазом. Горячий воздух пахнул в лицо сухостью, вонью истомившихся верблюдов, забытым и таким знакомым ароматом тамариска и манны.

Пологий бархан закрывал даль, но и без того ясно, что там замерло то же неподвижное песчаное море. Кто раз бывал в Руб-эль-Хали, тот этого места ни с чем не спутает.

Семён стоял, держа в руках тяжёлые вёдра, с которых скатывались в жгучий песок прозрачные капли. Перед Семёном в каком-то десятке шагов были люди в знакомых бурнусах и куфиях, за их спинами лежали неразвьюченные верблюды, даже сейчас сохраняющие важный вид.

Судорожно сглотнув вмиг загустевшую слюну, Семён шагнул вперёд, потом ещё… Он не мог оторвать взгляда от ближайшего из караванщиков. Ненавистный Ыспаганец Муса стоял перед ним на коленях, с надеждой и молитвенным восторгом смотрел на бывшего своего раба, не узнавая его в явившемся чудотворце. На тёмной морщинистой ладони поблёскивали два серебряных дирхема — последняя надежда гибнущего в пустыне.

«Вот и встретились, — обречённо подумал Семён, — вот и поквитались».

Потом он сделал ещё один, последний шаг, поставил на песок вёдра и глухо сказал:

— Пей, изверг. Во имя Аллаха всемилостивейшего.

Примечания

1

Memento vita (лат.) — помни о жизни.

2

Стихотворение Вадима Шефнера «Грешники».

3

Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate (ит.) — «Оставь надежду, всяк сюда входящий» — цитата из «Божественной комедии» Данте.

4

Imperia est viae (лат.) — Империя — это дороги.

5

Deus conservat omnia (лат.) — Господь хранит всех.

6

Memento ergo sum (лат.) — Помню, следовательно, существую.

Content

Святослав Логинов
Свет в окошке; Земные пути; Колодезь (сборник)

Свет в окошке

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Авторское послесловие Заклинаю вас, помните!

Земные пути

Глава 1 Повелитель мечей

Глава 2 Служанка Амриты

Глава 3 Святыня двенадцати дружин

Глава 4 Источник правды

Глава 5 Источник лжи

Глава 6 Дорога к счастью

Глава 7 Рождение бога

Глава 8 Боги войны

Глава 9 Смерть бессмертного

Глава 10 Исход

Колодезь

Авторское предуведомление

Часть 1

Часть 2

Примечания