Марьян Камали

В стране чайных чашек

Эту книгу я посвящаю своим родителям с благодарностью за их безграничную любовь

Marjan Kamali

TOGETHER TEA

Copyright © 2013 by Marjan Kamali

All rights reserved

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть I. 1996

1. Приглашение на чай

Мина́ еще не совсем проснулась, когда ее мать Дария́ позвонила, чтобы сообщить – она нашла отличный подарок дочери на двадцатипятилетие.

– Его зовут мистер Дашти, – сказала Дария, слегка задыхаясь, как после быстрого бега. – У него два высших образования: степень доктора философии и диплом школы делового администрирования. Кроме того, он сын троюродного брата Резы-шаха[1]. Сейчас мистер Дашти живет в Атланте. У него отличное здоровье и превосходные зубы. Он будет у нас в следующее воскресенье во второй половине дня – я пригласила его к чаю, чтобы решить все вопросы. Пожалуйста, Мина, давай на этот раз без фокусов, ладно? Я все рассчитала… И надень свое лавандовое платье с новым поясом, договорились?

Повесив трубку на рычаг, Мина скользнула обратно под одеяло. Еще один потенциальный жених. Еще одно воскресенье кошке под хвост. Теперь ей придется провести вечер выходного в материнской гостиной, кивая и улыбаясь совершенно незнакомому мужчине, а ее родители, надев лучшие костюмы, будут из кожи вон лезть, стараясь угодить гостю.

Выходить замуж Мина не хотела. Она хотела окончить курс делового администрирования и отправиться в горы, чтобы с утра до вечера рисовать небо и цветы, долины и склоны. Но сначала ей нужно было подготовиться к экзамену по оперативному управлению производством.

В конце концов Мина все же заставила себя встать. Отправившись на кухню, она вскипятила воду и заварила чай по способу матери: залив заварку кипятком, Мина сняла с продолжавшего кипеть чайника крышку и поставила вместо нее заварочный чайник, чтобы горячий пар продолжал нагревать настой. Заварочный чайник она накрыла полотенцем, чтобы не расходовать тепло впустую. Заварка, кстати, тоже была составлена по рецепту Дарии: «Эрл грей», смешанный с какими-то таинственными травами.

Снова зазвонил телефон.

– Что еще, Дария? – В последние пару лет Мина старалась как можно чаще называть мать просто по имени. Это был ее способ хоть как-то противостоять постоянному контролю, который действовал ей на нервы. Способ был так себе, но Мине казалось – она должна что-то делать.

– Мина, это твоя мама. Я хотела только сказать…

– Да, я знаю. Очередной потенциальный муж. Приедет в воскресенье. Я не хочу с ним встречаться, Дария!

– Не говори глупости, Мина! Ты непременно должна с ним увидеться. А звоню я потому, что хотела лишний раз напомнить, что сегодня у меня очередные «математические посиделки», а я немного простыла, поэтому все утро ела сырой лук. Твой отец говорит, что это природный антибиотик, и… В общем, ничего серьезного, так что можешь не бояться заразиться. Приезжай к нам сегодня в четверть пятого. И не опаздывай!

Дария несколько раз чихнула, и Мина представила, как она вытирает нос платком, который много лет назад мамина мама и ее бабушка Меймени расшила крошечными лимонами и гранатами. Потом Дария пробормотала, что ей нужно заниматься делами и что Мина обязательно должна приехать.

– Будем вместе пить чай, – сказала она. – Как всегда.

Каждую субботу подруги матери Кавита Дас и Юн-ха Ким приезжали к ней, чтобы позаниматься математикой, что тоже сопровождалось чаепитием. Все три женщины жили в Квинсе и обожали математику. В последнее время Дария осваивала «Эксель»; ей ужасно нравилось вводить цифры в ячейки электронных таблиц, составлять диаграммы и графики, но и более сложных расчетов она не избегала. Напротив, для нее не было ничего интереснее, чем решать заковыристые уравнения и интегралы.

Математика была ее давней любовью. Еще в Иране, когда Дария была студенткой, она получала по математике только отличные оценки и мечтала стать профессором, но потом она вышла замуж и родила троих детей, а через три года после Исламской революции – в 1982-м – вся семья переехала в Америку. Муж Дарии и отец Мины, хотя и был по образованию врачом, был вынужден устроиться на работу в пиццерию, где он месил тесто и готовил томатный соус: в США его иранский медицинский диплом не имел никакого значения. Больше года он учился по ночам и даже на работе использовал каждую свободную минуту, чтобы заглянуть в медицинский журнал. И его усилия не пропали даром – в конце концов он успешно сдал экзамен на американскую врачебную лицензию. Теперь он снова был врачом и работал в больнице на Лонг-Айленде, лечил гастриты и язвы желудка, кишечные расстройства и заболевания желчного пузыря и был бесконечно доволен своими пациентами, своим собранием медицинской литературы и своими любимыми сэндвичами с индейкой и помидорами и кукурузными чипсами. Но больше всего на свете ему хотелось, чтобы его жена тоже была довольна и счастлива. Первые годы жизни в Америке не принесли Дарие радости, поэтому муж предложил ей возобновить занятия математикой.

«Ты должна заниматься тем, что тебе нравится, – заявил он однажды за ужином. – Не стоит и дальше отказывать себе в удовольствии. Я знаю, ты любишь математику, это твоя страсть – но где она в твоей жизни? Недаром говорят: если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Ты должна сосредоточиться на математике. Возможности на самом деле есть, много возможностей, их нужно только схватить и не выпускать больше!»

С этими словами он вскочил со стула и с торжеством воздел над головой сжатую в кулак руку, словно и вправду пытался поймать какую-то ускользающую возможность.

Мина и два ее старших брата, Хуман и Кайвон, молча смотрели на это представление, меланхолично жуя фаршированные баклажаны. Где-то в конце восьмидесятых отец открыл для себя видеоуроки какого-то то ли гуру, то ли тренера-психолога, которые якобы могли помочь каждому человеку повысить качество жизни. С тех пор он буквально зациклился на «правильной самооценке», на «чувстве собственного достоинства», постоянно цитируя излюбленные высказывания своего кумира.

«Но я не занималась математикой уже много лет, Парвиз!» – возразила Дария, пытаясь подцепить вилкой тонущий в подливке баклажан. После переезда в Америку она несколько лет проработала в химчистке, где занималась починкой одежды и белья.

«Это совершенно не важно! – Отец снова ткнул кулаком воздух, потом громко хлопнул в ладоши. Эти движения тоже были на пленке, которую он вместе с другими кассетами заказал через телевизионный “Магазин на диване”. – Прошлое не должно определять твое настоящее и будущее. Если ты во что-то очень веришь, значит, тебе под силу это осуществить. Реализуй собственное желание, и твоя жизнь заблистает новыми красками!»

Дария смотрела на мужа сквозь выступившие на глазах слезы и, отложив вилку, кивала как ребенок. Она была тронута до глубины души. Остаток вечера был посвящен тщательному обсуждению различных планов, которые должны были помочь ей заполнить свою жизнь математикой. Мина, Хуман и Кайвон с удивлением наблюдали за тем, как их родители сидят за обеденным столом и оживленно обсуждают какие-то не совсем понятные вопросы. Отец что-то яростно черкал в блокноте и, вырвав исписанную страницу, принимался за следующую. Дария снова и снова заваривала чай, будучи совершенно уверена, что без традиционного напитка никакой успешный мозговой штурм невозможен. Время от времени Парвиз вскакивал со стула и принимался метаться по комнате туда или сюда или проделывал серию прыжков «звездочкой». Он считал, что эти упражнения – особенно если во время прыжка ему удавалось сделать ногами «ножницы» – придают ему дополнительную энергию.

В конце концов Мина и братья потихоньку вышли из столовой, оставив родителей решать их непонятные проблемы. Час был поздний, и они молча разошлись по комнатам, чтобы лечь спать.

На следующее утро за завтраком Парвиз постучал ложечкой по своему стакану, призывая детей к вниманию.

«Послушайте внимательно, что я вам скажу! Начиная с сегодняшнего дня ваша мама каждый субботний вечер будет заниматься своим любимым делом – математикой. Для этого она будет приглашать к нам домой своих подруг. Таким образом, каждую субботу наша гостиная будет превращаться в… в математическую «фабрику идей». Прошу иметь в виду: это не пустяк, не пустая забава, поэтому от вас требуется не мешать маме и ее подругам. Пока они занимаются, вам категорически запрещается шуметь, бегать по дому и ссориться. Если хотите, вы тоже можете участвовать в этих семинарах, но только при условии, что вы будет приходить на них подготовленными, а главное – закончив все дела и сделав школьное домашнее задание. Повторяю еще раз: никакого шума, ничего, что может помешать вашей маме. Жить со страстью – это действительно важно. Мы все должны помочь ей и сделать все, чтобы она могла утолить свое желание. Фахмиден? Понятно?»

Хуман, который в тот год учился в последнем классе старшей школы, утвердительно кивнул и отправился на тренировку по баскетболу. Пятнадцатилетний Кайвон пробормотал «Круто!» и, поцеловав мать в лоб, нацепил наушники своего кассетного «Уокмена», прибавив громкость. Мина разобрала пробивающуюся сквозь поролоновые шарики мелодию популярного хита британской группы «Тиэрз фо фиэрз».

«А ты, Мина?.. – проговорила Дария неожиданно севшим голосом. – Ты согласна соблюдать эти правила, чтобы я могла утолить… – Она повернулась к мужу. – Что я должна утолить, Парвиз?»

«Свое страстное желание», – подсказал отец, благосклонно кивнув.

«Ах да! Мое желание», – повторила Дария.

Прежде чем ответить, Мина посмотрела в карие глаза матери и подумала, что сейчас она выглядит непривычно робкой и уязвимой.

«Конечно, согласна». – С этими словами Мина забросила на плечи свой рюкзачок и отправилась в школу. Шагая по улице, она думала о торжественной речи отца и о просьбе матери соблюдать новые правила. Должно быть, для Дарии это было действительно важно: каждую субботу приглашать к себе подруг, чтобы вместе решать уравнения и задачи. И уже не в первый раз Мина задумалась, какими были бы ее родители, если бы они не перебрались из Ирана в Америку.

В тот же день вечером Дария подсела к телефону и, держа на коленях свою черную записную книжку, обзвонила всех подруг. Подруг у нее было больше десятка, но тратить субботние вечера на уравнения и формулы согласились только двое – Кавита и Юн-ха, такие же иммигрантки, как и сама Дария. С тех пор они втроем каждую субботу собирались в ее доме, пили чай и усердно занимались математикой. Правда, начинать им пришлось чуть не с самых азов, поскольку за прошедшие годы они многое позабыли, так что в первые полгода «математических посиделок» Мина даже кое-что понимала, однако мать и ее подруги «проходили» один учебник за другим, и вскоре задачи, которые они решали на своих субботних собраниях, стали для нее слишком сложны. Дария, правда, пыталась уговорить дочь не бросать занятия. «Посиди с нами, Мина-джан, – говорила она. – Я все тебе объясню, и ты увидишь, как прекрасна математика!» Увы, никакой особой красоты в уравнениях и формулах Мина не видела, поэтому старалась под тем или иным предлогом увильнуть от дополнительных занятий скучным предметом.

На очередное Рождество (которое никто из подруг не праздновал, поскольку Дария была мусульманкой, а ее подруги – индуисткой и буддисткой) Парвиз подарил каждой из них по электронному финансовому калькулятору с возможностью печати. Дария даже заплакала, когда открыла сверток и увидела маленькую машинку, снимок которой она несколько раз разглядывала в каталоге новинок. После этого субботние занятия сделались еще более продуктивными, так что два года спустя Дария подала заявление на вакансию кассира в местном отделении крупного банка. Мине она несколько раз говорила, как ей нравится вводить в калькуляторе разные цифры и получать правильный ответ, как приятно ей слышать жужжание, с которым появлялась из калькулятора бумажная лента с напечатанными на ней символами. В том, как складывались друг с другом числа, ей виделось нечто большее, чем действие строгих математических законов. Определенность и предсказуемость результатов позволяли ей с уверенностью смотреть в будущее семьи, создавая приятную иллюзию, будто этим будущим можно в какой-то степени управлять.

Допив чай, Мина достала из холодильника немного арахисового масла. Ее крошечная квартирка находилась в Верхнем Вест-Сайде неподалеку от кампуса Бизнес-школы Колумбийского университета. Дария была очень рада, что ее дочь избрала своей специальностью деловое администрирование и скоро получит степень магистра. Сама Мина хотела быть художником, но мать считала, что дети из семьи Резайи непременно должны получить востребованную, высокооплачиваемую работу. А поскольку Мине не нравились ни медицина, ни юриспруденция, ни прикладные науки, ей пришлось искать себя в бизнесе. Бизнес, впрочем, ей тоже не нравился. Да, она понимала, что члены семьи Резайи – как все иммигранты – должны сами заботиться о собственном благосостоянии, о престиже и, самое главное, о том, чтобы обеспечить свое будущее в чужой стране. А живопись – увы! – вряд ли могла служить достижению этих целей. Как говорила Дария, заниматься искусством означает стоять в старых туфлях на углу улицы, шмыгать от холода носом и надеяться, что тебя заметят. Искусство, добавляла она, пристало капризным, ветреным, непостоянным и ленивым. И оно, безусловно, не годится для дочери иммигрантов, покинувших родину, где растут лучшие в мире гранаты, ради того, чтобы строить новую жизнь в Америке.

Арахисовое масло Мина ела ложкой прямо из банки. Потом она убрала банку обратно в холодильник, где стояли аккуратные ряды пластиковых пищевых контейнеров, которые привезла ей мать в прошлый свой приезд. В контейнерах хранились салат оливье с цыпленком, нарезанный треугольниками открытый пирог с сыром и яйцами, отбивные в густом томатном соусе, долма в виноградных листьях, желтый плов с ягодами барбариса и кисло-сладкий фесенджан – мясные шарики в густом орехово-гранатовом соусе. Еды было очень много, ее могло бы хватить на неделю для двух таких, как Мина, но можно было побиться об заклад – не пройдет и трех дней, как Дария снова появится на пороге ее квартиры с двумя объемистыми сумками. Подумав об этом, Мина невольно улыбнулась. Ни при каких условиях она не могла бы съедать все, что привозила ей мать, до следующего ее приезда. С другой стороны, ни одно блюдо из ресторанов быстрого питания не шло ни в какое сравнение с тем, что приготовили умелые руки Дарии.

В машине Мина включила радио и настроилась на программу новостей. «Иран» упоминался исключительно в контексте «мирового терроризма», «нарушения прав человека», «исламского тоталитаризма» и прочих гнусностей. Ах, как хотелось ей хоть раз услышать, чтобы ее родную страну назвали «благодатным краем», «государством свободы и радости»!.. Но ее надежды были тщетны. В конце концов она не выдержала и переключила приемник на волну ретрошлягеров шестидесятых и семидесятых, попав на песню «Ты тот, кто мне нужен» из фильма «Бриолин», которую Джон Траволта пел вместе с Оливией Ньютон-Джон.

Впервые Мина услышала эту песню еще в Тегеране, когда ей и ее лучшей подруге Бите́ было по девять лет. Они танцевали под нее десятки раз – в гостиной, в кухне, на кровати в спальне, между розовых кустов в саду. Эту песню они включали где угодно, но только не на улице, где их могли бы арестовать. В те времена Мина мечтала выйти за Траволту замуж. Его фотографиями были увешаны все стены в ее спальне. Бита тоже повсюду носила с собой фотографию актера, пряча ее под головным платком. Контрабандную кассету они запускали сотни и сотни раз и тысячи раз клялись, что останутся подругами навечно, что бы ни случилось. С тех пор прошел, казалось, миллион лет.

Мина перестроилась на другую полосу, и водитель ехавшей следом машины раздраженно засигналил. Она понятия не имела, где теперь Бита. Вечная дружба продолжалась, пока в стране не произошла Революция и пока последовавшая война не вынудила одну из них бежать за границу. Вечная дружба закончилась тем, что одна из них стала американкой, а другая осталась жить, или, вернее, выживать, в Исламской республике с ее новыми жестокими порядками.

Мина повернула и выехала на мост, соединяющий Манхэттен и Квинс. Последнее письмо от Биты пришло через год-полтора после того, как семья Резайи переехала в Штаты. Тонкая прозрачная бумага письма была плотно обклеена стикерами «Потри и понюхай» с фруктовым запахом. Интересно, если она потрет их теперь, будут ли они по-прежнему пахнуть свежей летней клубникой и лимонами?..

Мина выключила радио.

Уперев руки в бока, мать ждала ее у входных дверей. Она была в розовом домашнем халате, а ее рыжие волосы были, как всегда, собраны в пучок на макушке.

– Я вижу, тебе уже лучше! – крикнула ей в окно Мина, въехав на подъездную дорожку.

– Да, только, пожалуйста, не целуй меня – я вся провоняла луком, – ответила мать, но Мина, выбравшись из салона, все равно чмокнула ее в щеку.

– Что ты сделала со своими волосами? – как всегда спросила Дария.

В гостиной Кавита и Юн-ха пили чай с пахлавой. Кавита была приземистой, полной женщиной с блестящими черными волосами и руками, загрубевшими от работы: в течение многих лет она отскребала ванны в отеле, расчесывала волосы дочерей и перекапывала неподатливую землю в крошечном садике своего дома в Джексон Хайтс, пытаясь выращивать цветы. Юн-ха была миниатюрной и худой. Она всегда очень хорошо одевалась и не пренебрегала косметикой – Мина еще ни разу не видела ее в туфлях на низком каблуке или без чулок.

Едва войдя в комнату, Мина сразу поняла, что настроение у всех троих приподнятое – очевидно, им удалось решить какую-то особенно сложную математическую задачу. Черные вьющиеся волосы Кавиты были в полном беспорядке, а насурьмленные глаза Юн-ха сверкали как алмазы. Увидев Мину, они по очереди обняли ее, расцеловали, дружески ущипнули за щечку и засмеялись.

– Сегодня мы решали кое-какие интегральные уравнения! – сообщила Кавита своим высоким голосом. – Ничего особенного, просто повторяли основы… Мы использовали метод интегрирования для расчета общих затрат на основе переменных издержек.

– Да, но мы также учитывать постоянные издержки! – вмешалась Юн-ха. По-английски она говорила быстро, слегка задыхаясь – совсем как спортсмен, который только что пробежал спринтерскую дистанцию, – но не очень правильно. – Не забывать, мы также учитывать фактор постоянные издержки!

– Это было прекрасно, Мина, – мягко сказала Дария. – Просто прекрасно! А теперь… – Она взяла дочь за руку и потянула за собой к лестнице на второй этаж, где находился ее кабинет. – Я заполнила таблицу на мистера Дашти. Ты сама увидишь – там все очень точно.

Кавита и Юн-ха помахали Мине на прощание руками и вернулись к своим калькуляторам и пахлаве, и она нехотя последовала за матерью. Подойдя к лестнице, Мина увидела, что на верхней площадке стоит, чуть расставив ноги, ее отец. На его потном лбу поблескивали защитные очки с наглазниками, а в правой руке он держал аккумуляторный шуруповерт.

– Салам, Мина-джан! – Парвиз обнял дочь и, прижав к себе, расцеловал в обе щеки. При этом инструменты, которые висели у него на поясе, впились Мине в ребра. – Я как раз решил привести в порядок ванную, замазать швы и прочее… Что поделать! Если у тебя есть собственный дом, работа всегда найдется.

И он лихо отсалютовал дочери шуруповертом.

Мина отсалютовала в ответ, и Парвиз, повернувшись, направился по коридору к дверям ванной комнаты. Она проводила его взглядом, отметив, как смешно топорщатся у него на поясе разнообразные инструменты.

В «кабинете», или, точнее, в спальне матери стоял большой железный шкаф для документов с двумя отделениями, при виде которого Мина почувствовала, как у нее портится настроение. Она отлично знала, что́ находится в новеньких пластиковых папках.

– Так-так, минуточку… Где же он?.. – Открыв одно из отделений, Дария принялась ловко перебирать папки. – Мистер Ахмади… Мистер Бидар… Мистер Самии… Мистер Джаханфард. – (Папки были разложены в соответствии с персидским алфавитом.) – Ага, вот и он – мистер Дашти! – воскликнула она, выхватывая из ящика ярко-желтую папку.

Пронзительный скрежет сверла, донесшийся из ванной, на мгновение заглушил ее слова.

– Смотри! – Дария достала из папки листок бумаги и поднесла к глазам Мины. Это была аккуратно распечатанная биографическая справка. – Подруга тетки твоего отца из Атланты прислала мне это резюме после того, как поговорила с женой дяди мистера Дашти. У него просто великолепные данные!.. Мистер Дашти изучал химию в Йельском университете, где получил диплом бакалавра и степень доктора философии, а впоследствии получил еще и степень магистра делового администрирования в Стэнфорде! Кроме того, он любит персидскую музыку и сам играет на сетаре. В настоящее время у него очень хорошая должность в отделении «Кодака» в Атланте – мистер Дашти заведует лабораторией, которая рассчитывает химический состав покрытия для разных пленок. – Дария сложила руки на груди и добавила: – К тому же его мать была настоящей красавицей.

Во время этой маленькой речи Мина рассматривала обои в материнской спальне и пришла к выводу, что обои ей совершенно не нравятся.

– А теперь посмотри сюда… – Дария взмахнула другим листом, озаглавленным «Здоровье, наследственность и семейная история». – Мне понадобилось много часов, чтобы все выяснить и систематизировать. В его семье не было никаких наследственных заболеваний, можешь себе представить?! Все его родственники абсолютно здоровы. Правда, несколько лет назад одна из его сестер развелась с мужем, но мне сказали, что это было только к лучшему. Постарайся завтра произвести на него наилучшее впечатление, Мина. Ты просто обязана это сделать! Я разговаривала с теткой твоего отца и с ее подругой в Атланте, и обе в один голос утверждают, что для тебя это просто великолепная партия. – Она протянула папку дочери. – Здесь ты найдешь все, что нужно. Статистика не лжет.

Мина с размаху опустилась на кровать. Снизу доносились голоса Кавиты и Юн-ха, обсуждавших интегральное исчисление. Отец перестал сверлить и только негромко чем-то постукивал. Мина знала: Дария очень любит вести подробный статистический учет холостых мужчин из числа иранских иммигрантов, учитывать их личные качества, образование, наследственность, прогнозировать склонность к разводу и так далее. Для этого ее мать даже разработала свою собственную систему, оценивая то или иное свойство потенциального жениха по балльной системе. К примеру, за хорошие зубы кандидату набавлялось пять баллов. Десять баллов вычиталось в случае, если у человека не было никаких ученых степеней, кроме диплома бакалавра. Двадцать баллов добавлялось, если удавалось установить, что кандидат почтительно относился к своей матери. Еще семь баллов кандидат получал, если умел пользоваться ножом и вилкой. Все эти баллы Дария заносила в программу «Эксель», знанием которой (в особенности умением строить на основе табличных данных графики и диаграммы) она весьма гордилась.

Где же та мама, которую она знала в Иране, невольно задумалась Мина. Словно какой-то волшебник заставил исчезнуть ту, прежнюю Дарию Резайи и заменил ее этой полноватой, рыжеволосой, навязчивой свахой. Та мама, которую она помнила по своим детским годам, никогда бы не стала заниматься подобными глупостями. Никогда бы она не стала искать кого-то, кто был бы хорошо знаком с родственниками какого-нибудь образованного холостого мужчины. Ей и в голову бы не пришло возиться с этими дурацкими баллами, звонить в далекие города, посылать неизвестным людям фотографии дочери, чтобы совершенно посторонние мужчины, связанные такими же идиотскими обязательствами со своими навязчивыми родственниками, садились в поезда, на самолеты или в собственные автомобили и мчались через полстраны, чтобы принять участие в традиционном чаепитии.

– Но, Дария, я не хочу пить чай с мистером Дашти. Я не хочу с ним знакомиться. Я вообще не хочу выходить замуж, и тебе это прекрасно известно.

Дария открыла было рот, чтобы что-то сказать, но так и замерла, округлив губы в виде буквы «о». Наконец она заговорила, глядя в пространство:

– Моя дочь говорит, что не хочет выходить замуж. Интересно, правда?.. Что заставляет ее так говорить? Ответ может быть только один: молодость. Молодость и глупость! – Тут она бросила короткий взгляд на дочь, и ее темные глаза сердито блеснули. – Ты должна познакомиться с мистером Дашти, Мина, я настаиваю. Ты хоть знаешь, какой в Америке процент разводов? А известно тебе, как трудно выйти замуж женщине за тридцать? Я проанализировала мистера Дашти и говорю тебе прямо: он очень, очень перспективный кандидат. Во всех смыслах. Забудь о мистере Джаханфарде. Забудь о Бидаре и всех прочих занудах, которые заставляли тебя зевать и проливать чай на ковер. Я о них уже забыла. Кончено. Наплевать и растереть. Их нет, как будто и не было. Но мистер Дашти… Это совсем другое дело, Мина. На этот раз я сделала подробный статистический анализ и получила данные, которые неопровержимо свидетельствуют…

– Но ведь ты его совсем не знаешь!

– Я твоя мать, Мина, и я знаю тебя!

– А тебе не приходило в голову, что я могу оказаться лесбиянкой?

– Лесбиянкой? – Дария презрительно фыркнула. – Ты думаешь, я не знаю, кто такие лесбиянки? У нас в Иране их хватало. А знаешь, как мы определяли, кто лесбиянка, а кто нет? На самом деле все очень просто: женщина, которая встречается с женщинами, а не с мужчинами, и есть лесбиянка. У тебя нет подруги, Мина, значит, ты – не она.

Мина вздохнула. Она действительно не была лесбиянкой, однако у нее не было ни малейшего желания выходить замуж за совершенно незнакомого мужчину только потому, что его средний балл, рассчитанный по материнской системе, оказывался выше среднего. Раздумывая, как бы прекратить этот ненужный разговор, она уставилась на картину на стене, которую Кавита подарила Дарие после того, как ездила в Индию знакомиться со своими будущими зятьями. Своих трех дочерей Кавита растила и воспитывала в Квинсе, но однажды ей позвонил из Дели отец и сообщил, что нашел для внучек подходящих женихов. После того как Кавита с ними встретилась (что было чистой формальностью), дело сладилось быстро, и вскоре мужья ее дочерей уже перебрались в Нью-Йорк, чтобы быть вместе со своими индо-американскими женами. К счастью, все трое оказались очень приятными и хорошо воспитанными молодыми людьми, которые к тому же умели прислушиваться к чужим советам. По словам Дарии, они очень быстро справились с культурным шоком, вызванным переездом из Индии в США, и сумели отлично приспособиться к новым реалиям.

– Но, Дария, я ведь еще даже не окончила магистратуру! Зачем мне выходить замуж именно сейчас?

– Затем, что каждому в жизни нужен партнер.

– Мне не нужен.

– Тебе так только кажется, а на самом деле… Что будет с тобой, когда я умру? Кто будет заботиться о тебе в старости? Твои братья? Кто будет вытирать тебе нос, если ты заболеешь?

– Я сама сумею вытереть себе нос! – сердито отозвалась Мина. – Или попрошу подруг. В крайнем случае расклею на столбах объявления, мол, требуется квалифицированный вытиральщик носов…

– Тебе нужен муж, Мина! Я хочу, чтобы у тебя было…

– …все, чего не было у тебя? – закончила за нее дочь.

– Нет, Мина, – тихо возразила Дария. – Я хочу, чтобы у тебя было все, что было у меня. Я хочу, чтобы ты получила хотя бы часть того, что было подарено мне. Я хочу, чтобы в твоей жизни была страсть, чтобы ты влюбилась так же сильно, как я когда-то…

– Но ведь ты вышла замуж по сговору. Тебя никто не спрашивал. Твои и папины родители просто договорились, и вы…

– Нет, все было немного не так. Да, наши родители договорились, но меня никто не заставлял выходить за твоего отца. Меня… готовили. Поощряли. Не скажу, что у меня был выбор, и все же мне дали достаточно времени, чтобы я могла узнать своего будущего мужа как следует. Я могла не торопиться, и я не торопилась – я присматривалась к Парвизу очень, очень внимательно, пока не убедилась, что он не сделает мне ничего плохого. Кроме того, я очень любила свою мать и была уверена, что она не желает мне зла. Потому что моя мама…

Не договорив, Дария всхлипнула и закрыла лицо руками. Ее мать погибла во время ирано-иракской войны. Когда начался воздушный налет, она покупала гранаты на рынке в центре города. Авиабомба разнесла лавку торговца фруктами в щепки, от Меймени не осталось ничего – кроме окровавленных лохмотьев. Дария всегда плакала, когда вспоминала об этом.

Мина тоже почувствовала, как подступают к глазам жгучие слезы. Она считала себя отчасти виновной в смерти бабушки, ведь Меймени покупала гранаты для нее! Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы взять себя в руки. В конце концов, Дария не в первый раз оплакивала при ней гибель матери, и Мина считала, что это не повод идти на уступки, как бы глубоко она ей ни сочувствовала.

– Потому что, Мина… – Дария отняла ладони от лица и подняла голову. Щеки ее были мокры от слез, но глаза смотрели спокойно и печально. – …Мама преподнесла мне самый лучший подарок, который только мать может сделать дочери. Мне тогда было всего девятнадцать, и я была слишком молода и глупа, чтобы понять, какой это подарок. Моя свадьба состоялась только потому, что в те времена девушка не могла идти наперекор воле родителей. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что мама поступила правильно. В конце концов моя жизнь сложилась очень счастливо, и этим я обязана ей.

Мина подумала о мужчине, который сейчас сидел в ванной на полу и выдавливал на шпатель розовую затирку для межплиточных швов. Она представила себе его поредевшие волосы, неровные зубы и выпирающий живот, вспомнила его кассеты с записями уроков самопомощи и то, как он постоянно путал слова, когда слушал по радио американские песни. И это – счастье? Это – дар, который Меймени преподнесла дочери? Неужели теперь и Дария желает ей чего-то в этом роде?

– Это нелепо и смешно, – заявила Мина. – Нельзя выбрать для человека идеального супруга. Откуда ты знаешь, что именно ему нужно? Кто подходит ему лучше всего?..

Дария усмехнулась.

– Браки по сговору существовали в нашей стране много веков. Это давняя, освященная временем традиция. То, как заключаются браки здесь, в Америке, – вот это действительно смешно! Как может человек, в особенности молодой и неискушенный в жизни, выбрать себе мужа или жену? Сама посуди: разве ты думала так же, как сейчас, когда тебе было пятнадцать? И я уверена, что, когда тебе будет тридцать, ты будешь смеяться, вспоминая свои нынешние мысли и стремления. В молодости человеку кажется, что он сам все знает и способен принимать правильные решения. Мама говорит: ешь овощи. Мама говорит: рыбий жир полезен. Мама говорит: надень куртку, на улице холодно, но ты не слушаешь, ты отказываешься. Тебе кажется, что и куртка, и рыбий жир – все это не обязательно, но это не так. В конце концов настанет день, когда ты поймешь, что мать знает тебя лучше, чем ты сама. Именно поэтому она – твоя мать.

– Может быть, ты думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? – продолжала Дария, и рыжий пучок у нее на макушке несколько раз качнулся из стороны в сторону. – Вовсе нет. Когда-то я тоже плакала по ночам, как и ты сейчас, потому что не знала, как мне быть. Я не хотела выходить замуж, к тому же твой отец мне вовсе не нравился. Я хотела получить ученую степень и стать профессором математики. Я была уверена, что сумею сделать фундаментальное открытие, сформулировать важную теорему или найти решение проблемы, которое до меня никто найти не мог. Тогда мне и в голову не могло прийти, что каждую субботу я буду сидеть в гостиной с Кавитой и Юн-ха и решать уравнения, которые никто никогда не увидит. Я и представить себе не могла, что не стану знаменитым математиком, поэтому, когда мама познакомила меня с Парвизом, я его возненавидела. И Меймени я тоже возненавидела за то, что она навязывает мне совершенно незнакомого, малосимпатичного мужчину. В течение нескольких месяцев или даже лет я злилась и раздражалась и изводила всех, кто попадался под руку…

– Ну и?.. Что же произошло потом?

– Что произошло? Я повзрослела. К тому же твой отец… Он оказался совсем не таким, каким я его вообразила. Он ничего от меня не требовал, а только давал. Он неустанно и самоотверженно трудился, стараясь сделать меня счастливой. Однажды утром я проснулась, посмотрела на него, посмотрела на свой раздутый живот, на наш уютный дом и поняла, что на самом деле я – счастливая женщина. И когда несколько дней спустя я услышала по радио о какой-то женщине, которая получила международную премию в области математики, я только рассмеялась. Мне было все равно. Моя жизнь переменилась, я стала другой. Кроме того… Когда умерла Меймени, я пережила это только потому, что рядом был Парвиз. Я осталась жива только благодаря ему. А вот если бы я была профессором математики… Не думаю, что математика могла бы меня спасти.

В задумчивости Дария взяла с туалетного столика щетку для волос и принялась вертеть в руках.

– Кроме того… – продолжила она после небольшой паузы. – Помнишь, когда тебе было восемнадцать, мы пошли в универсальный магазин и я купила тебе джинсовую рубашку? Помнишь, как ты не хотела ее надевать? Ты терпеть ее не могла, а теперь ты носишь ее чуть не каждый день!

– Мистер Дашти не рубашка.

– Он очень хорошо одевается, а его рубашки – настоящий образец вкуса.

– Мама!!! – Внезапно Мина почувствовала под ложечкой что-то вроде щекотки. Это ощущение спускалось все ниже, вплоть до кончиков пальцев на ногах, и она сначала хихикнула, а потом расхохоталась в голос. Она просто не могла ничего с собой поделать. О чем они только спорят?! Какой идиотизм! Мистер Дашти носит стильные рубашки. Ее отец – драгоценный дар… На мгновение она представила своего отца, перевязанного крест-накрест красной атласной лентой с огромным бантом, и расхохоталась еще громче. Ну и ну!.. Слезы потекли у нее по щекам, когда она подумала о диаграммах и графиках, с любовью и тщанием составленных Дарией. Вот эта зазубренная кривая – это мистер Джаханфард, а эта унылая синусоида – мистер Бидар. А вот и мистер Дашти: его линия напоминает очертаниями не то Эверест, не то собор Парижской Богоматери. Бред!..

– Ой, не могу больше! – Мина схватилась за живот. Ей и вправду казалось, что она вот-вот лопнет от смеха.

И снова Мина подумала об отце. Парвиз Резайи – подарок! Подарок Дарие от бедной мертвой бабушки! О Аллах, всемилостивый и милосердный!

Говорить Мина не могла. Согнувшись пополам, она каталась по кровати, чувствуя, как горят щеки и сводит судорогой живот. Сквозь слезы она взглянула на мать. Широко расставив пухлые ноги, Дария стояла над ней в своем розовом домашнем халате, сжимая в одной руке папку с досье мистера Дашти, а в другой – щетку для волос. Надо лбом Дарии белели седые корешки отросших волос: похоже, ей пора было краситься. Когда их семья сумела вырваться из Ирана, Дария поклялась, что покрасит волосы в рыжий цвет, если им удастся добраться до страны, где никто не будет заставлять ее носить хиджаб. И она сдержала слово. Чуть не в первый день их пребывания в американской гостинице Дария на полчаса исчезла в ванной комнате, а когда вышла (ее мокрые волосы были замотаны полотенцем), Парвиз встретил жену громкими аплодисментами и восторженными воплями. Пока Дария медленно разматывала полотенце, он смотрел на жену с нескрываемой гордостью и любовью, а потом безропотно отправился в ванную, чтобы смыть со стен и раковины пятна ярко-красной краски. Точно так же он когда-то собирал по всему рынку окровавленные обрывки ткани и все, что осталось от Меймени, после того как иракский летчик сбросил бомбу на магазин, куда та пришла покупать для внучки лучшие в мире гранаты.

Смех Мины прекратился так же внезапно, как и начался. Еще несколько раз она судорожно вздрогнула, но уже беззвучно, потом встала с кровати и повернулась к матери. Дария молча смотрела куда-то в сторону.

– Ах, мама!.. – Мина усадила ее на кровать и вынула щетку из неподвижных пальцев. – Я вот что подумала… Как тебе кажется, может, когда я буду встречаться с мистером Дашти, мне стоит надеть к лавандовому платью белый кардиган?.. – С этими словами она коснулась щеткой седых корешков на голове Дарии и принялась медленно расчесывать ей волосы.

2. Жених в бежевом костюме

Настало воскресенье, и Мина спустилась в подземку, чтобы доехать до дома родителей (ее машина была в ремонте). У дверей она позвонила, словно была гостем. Дверь открыл Парвиз, одетый в свой лучший костюм-тройку. На шею он повязал галстук с черепашками, купленный в музее Метрополитен (ручная работа!). Волосы у него были еще влажными после душа, к тому же от него исходил густой запах «Олд спайса».

Дария тоже вышла в прихожую. На ней был пошитый на заказ кремовый костюм с юбкой, отчего ее светло-карие глаза казались зелеными. Пучок был в идеальном порядке, губы подведены блеском. При виде дочери, одетой в джинсы и белую рубашку и подпоясанной кардиганом, она слегка нахмурилась, но ничего не сказала.

Потянув носом, Мина уловила доносящийся с кухни запах риса басмати и аромат подливки гормэ-сабзи[2]. Похоже, чай с мистером Дашти обещал превратиться в полноценный обед.

Ровно в четверть второго зазвонил дверной звонок, и Дария, бросив половник в раковину, бросилась открывать. Перед дверью она остановилась, несколько раз глубоко вздохнула и пригладила ладонями пучок и только потом повернула ручку замка. На пороге стоял невысокий коренастый мужчина с букетом белых и розовых роз, одетый в бежевый костюм. Он был чисто выбрит. Его глаза имели очень красивую миндалевидную форму, что, впрочем, было свойственно многим иранцам. Пряди редких волос были хитроумно зачесаны таким образом, чтобы максимально прикрывать лысину, однако как раз тогда, когда он наклонил голову в знак приветствия, резкий порыв ветра поднял их почти вертикально вверх.

– Мистер Дашти! Какая приятная неожиданность! – воскликнула Дария на фарси, словно приход гостя застиг ее врасплох. – Добро пожаловать! Проходите, мы ужасно рады вас видеть.

Мистер Дашти снова поклонился.

– Я тоже рад знакомству, миссис Резайи. Да сохранит Аллах вас и ваш дом. Мне очень неловко вас затруднять, поэтому простите великодушно, если я доставил вам неудобство.

– О, мистер Дашти, как вы можете так говорить? Гость в дом – радость в дом! Мы очень счастливы принимать у себя столь достойного человека. Очень любезно с вашей стороны почтить вниманием наш скромный кров. Сегодня у нас настоящий праздник. Пожалуйста, входите, все наше – ваше. – И Дария в свою очередь поклонилась.

Весь этот обмен любезностями представлял собой старинный персидский обычай, требовавший произнесения цветистых фраз, демонстрации уважения, лести, самоуничижения, ритуальных жестов и поступков и уклончивых ответов на необязательные вопросы. Дария и Парвиз виртуозно владели этим ритуалом и наслаждались каждым произнесенным словом или фразой, тогда как Мина терпеть его не могла.

– …Вы доставили нам огромное удовольствие, когда согласились посетить нас в нашем убогом жилище, – продолжала Дария. – Прошу вас, проходите.

Мистер Дашти наконец-то переступил порог и неуверенно огляделся. Заметив Мину, он сразу же отвернулся и стал смотреть на лестницу, которая вела на второй этаж, потом перевел взгляд на стену, потом – на свои сверкающие туфли. От дальнейшей неловкости его спас голос Парвиза, который донесся из-за все еще распахнутой входной двери.

– Очень, очень рад вас видеть, мистер Дашти, сэр! – воскликнул Парвиз, поднимаясь на крыльцо. – Добро пожаловать в наш дом! – И он принялся энергично трясти руку гостя, пока тот в свою очередь выражал свой восторг по поводу знакомства со столь достойным человеком.

Когда оба мужчины оказались в прихожей, Дария наконец закрыла дверь, повернулась и… встретилась взглядом с Миной. На мгновение она как будто даже растерялась, но тут же овладела собой и воскликнула:

– О, мистер Дашти! Позвольте вам представить… Это наша дочь, Мина.

Парвиз тоже обернулся, и в течение нескольких секунд он и Дария переводили взгляд с дочери на мистера Дашти и обратно, словно недоумевая, как получилось, что Мина оказалась дома в тот самый день и час, когда блистательный мистер Дашти почтил их своим присутствием. «Поразительное совпадение!» – подумала Мина не без сарказма.

Мистер Дашти повернулся в ее сторону, однако смотреть на нее прямо по-прежнему избегал. Его шея над воротником рубашки порозовела, потом краснота стала подниматься все выше, пока не достигла лысой макушки. Мистер Дашти поклонился.

– Счастлив познакомиться с вами, – сказал он мыскам своих ботинок.

Мина в отчаянии посмотрела на мать, потом на отца. Оба пытались подсказать ей что-то взглядами, но она никак не могла понять – что именно. Наконец Дария коротко кивнула, и Мина выпалила:

– Спасибо! Я тоже!

Парвиз жестом пригласил гостя в гостиную. Мистер Дашти на цыпочках пересек застланную ковром комнату и тяжело плюхнулся на диван, не рассчитав высоту сиденья. Дария тут же предложила ему орехи и сушеный нут, а Парвиз затеял с гостем светскую беседу. Он спрашивал, как прошел перелет, понравилось ли гостю в Нью-Йорке, как поживают его родственники в Атланте, а также отпустил несколько юмористических замечаний о нью-йоркской погоде и вопиющей некомпетентности городских таксистов. Мистер Дашти вежливо кивал, время от времени издавая согласное мычание, но Мина заметила, что его лоб и подбородок блестят от испарины.

– Что вы хотите, ведь нью-йоркские таксисты – сплошь иммигранты! – вставила Дария таким тоном, словно она была прямым потомком первопоселенцев, прибывших в Америку на борту «Мейфлауэра».

Мина в обсуждении транспортных проблем Нью-Йорка не участвовала, и не только потому, что этого требовал обычай. На самом деле она с нетерпением ждала, когда гостя позовут к столу. «Мы пообедаем, потом, как полагается, выпьем чаю, а потом он уедет домой», – обещала ей Дария, и Мина надеялась, что эта программа будет выполнена в кратчайшие сроки. В конце концов, ей еще нужно было готовиться к завтрашнему семинару по финансовой отчетности. Пока же она исподтишка наблюдала за гостем, который то закидывал ногу на ногу, то снова садился прямо. Бежевый костюм был ему тесноват: мистер Дашти оказался грузнее, чем предсказывали таблицы Дарии. Почему-то Мине отчетливо представились жесткие черные волосы, растущие у него на пальцах ног. Она была уверена, что, женившись, он захочет иметь ребенка уже в первый год после свадьбы, причем непременно мальчика. С таким не поговоришь по душам, проснувшись среди ночи, да и вообще… Наверняка он захочет, чтобы она каждую неделю писала письма на фарси его родным в Иране, причем непременно авторучкой и обязательно – синими чернилами. Он будет требовать, чтобы обед ему подавали очень горячим, а его сын непременно должен будет стать нейрохирургом или знаменитым инженером и жить в Мэриленде со своей женой, которая будет ходить на занятия аэробикой, оставляя Мину присматривать за внуками.

Но Мина не хотела присматривать за внуками, да и Мэриленд ей не нравился.

Вымоченный в шафране золотистый рис был выложен на тарелки ровными рядками. Гормэ-сабзи, хуреш[3] с бараниной, красной фасолью, петрушкой, кориандром, зеленым луком и шамбалой источал дивный аромат. На десерт были сушеные персидские лимоны, от которых рот заполнялся приятной кислотой. К тому моменту, когда обед закончился, мистер Дашти, Парвиз и Дария успели обсудить самых известных политиков (шарлатаны, все как один!), погоду (в Нью-Йорке достаточно солнечных дней, но настоящего тепла здесь почти не бывает), экономику (это важно), здравоохранение (это еще важнее!), химию (у них отыскался один общий знакомый – известный профессор, занимавшийся органической химией), иммигрантов (которые заполонили и вот-вот погубят Квинс), кабельное телевидение (абсолютно коммерциализированное вещание, ни уму, ни сердцу) и телепрограмму «Рецепт дня» (идея неплохая, но поварам, которые демонстрируют свои блюда, следовало бы почаще мыть ножи и половники и не пользоваться грязными разделочными досками). Участие Мины в застольной беседе свелось к тому, что она сказала «хорошо» в ответ на вопрос, как продвигаются ее занятия, «мне интересно» – когда ее спросили, нравится ли ей в бизнес-школе, и «да» – на предложение положить еще риса. Все три вопроса были заданы ее родителями, пытавшимися таким образом вовлечь ее в разговор. Мистер Дашти, впрочем, тоже становился на удивление косноязычен каждый раз, когда смотрел в ее сторону. На подмышках его бежевого костюма расплылись темные пятна, к тому же он то и дело вытирал лоб мятой салфеткой, которую крепко сжимал в пухлом кулачке.

Наконец Парвиз и Дария поднялись, чтобы убрать со стола. Мина бросилась им помогать, но мать с натянутой улыбкой сказала, что они справятся сами и никакая помощь им не нужна. Было совершенно очевидно, что избежать разговора с мистером Дашти ей не удастся. И пока Дария и Парвиз гремели посудой в кухне, Мина сидела напротив гостя и молчала, прислушиваясь к громкому тиканью старинных часов. Мистер Дашти заговорил первым:

– Э-э… мисс Мина… как поживаете?

Мина вскинула взгляд. До этого момента все говорили на фарси, но эти слова мистер Дашти произнес по-английски, и она удивилась, что в его словах нет ни намека на тот певучий персидский акцент, который отчетливо звучал в речи ее брата Кайвона (когда он этого хотел). Мистер Дашти говорил по-английски как стопроцентный американец.

– …Нормально… – машинально откликнулась она, тоже на английском. – То есть я хотела сказать – хорошо.

Гладкий лоб мистера Дашти еще сильнее заблестел в лучах солнца, проникавшего в гостиную сквозь окно. Он кивнул. В кухне заработала посудомоечная машина, и Мина представила, как отец вручную моет медные кастрюли, а мать заваривает для гостя чай.

Слегка прикусив губу, мистер Дашти пристально разглядывал персидские миниатюры на стенах, и Мина неожиданно подумала, что он чувствует себя так же неловко, как и она.

– Мне сказали, у вас есть диплом магистра в области администрирования, – проговорила она наконец. – Надеюсь, вам было не очень трудно его получить?

Мистер Дашти сверкнул глазами и улыбнулся, и Мина подумала, что хотя бы в одном мать не ошиблась: у него действительно были великолепные зубы.

– О нет, нисколько! Учебная программа была очень интересной и полезной. Я учился с удовольствием. – Впервые за все время он посмотрел ей прямо в глаза. – Конечно, пришлось потрудиться, но оно того стоило.

– Да, конечно… – сказала Мина и зачем-то кивнула. Что-то в его манере говорить навело ее на мысль, что ей следовало как-то ему помочь, поддержать, а не усложнять ему жизнь еще больше. В конце концов, кто знает, вдруг дома его ждет такая же Дария или какой-нибудь другой настырный родственник, который вынудил его сесть в самолет и прилететь в Нью-Йорк, чтобы пить чай с совершенно незнакомыми людьми. Если так, в таком случае они товарищи по несчастью, жертвы одной судьбы. Мине было совершено ясно, что они видятся в первый и последний раз, и она решила сделать так, чтобы хотя бы остаток вечера прошел более или менее приятно. «Вот бедняга! – подумала она про себя. – Так потеть! И еще этот костюм!»

– Да, учебная программа интересная, хотя и сложная, – сказала Мина чуть громче, чем намеревалась. – Приходится учить много… разного.

– Да-да, совершенно верно, – подхватил мистер Дашти. – Программа очень насыщенная.

Он кивнул и стал снова смотреть на миниатюры на стенах, а Мина разглядывала узор на скатерти.

– А вот и чай! – Дария вошла в гостиную, искусно балансируя подносом, на котором стояли четыре камарбарика – грушевидных стакана с черным чаем. Следом за ней появился Парвиз. В одной руке он нес серебряную сахарницу с колотым сахаром, а в другой – блюдо с пахлавой, нарезанной аккуратными ромбиками.

– Да не устанут ваши руки, миссис Резайи, – сказал мистер Дашти. – Еще раз прошу прощения за то, что причинил вам столько хлопот.

– Никаких хлопот, мистер Дашти, – отозвалась Дария. – Для нас большая честь принимать у себя такого гостя.

– Пахлава просто божественная, – сказал мистер Дашти, взяв себе кусочек. – Я никогда не ел ничего подобного!

– Главный секрет в том, чтобы хорошо растереть миндаль. – Парвиз потер палец о палец, словно показывая, как это нужно делать. – И как вымесить тесто. Тесто – очень важно.

Чуть подавшись вперед, мистер Дашти внимательно слушал секреты изготовления хорошей пахлавы. «Хороший человек, – решила Мина. – Он, безусловно, заслуживает, чтобы у него была добрая, любящая жена». Ей, однако, было очевидно, что она такой женой стать не сможет.

При мысли об этом Мина даже почувствовала себя немного виноватой перед мистером Дашти. Тот, впрочем, вряд ли об этом догадывался. Парвиз продолжал подробно объяснять, гостю, как следует вымачивать тертый миндаль, и пока мистер Дашти кивал, пережевывая второй кусок пахлавы, Мина обменялась с матерью быстрым взглядом. Она знала, что Дария читает по ее лицу как в раскрытой книге и ей должно быть ясно, что в ближайшее время ни о какой софрэ[4] не может быть и речи.

Чайные стаканы опустели, и Дария снова наполнила их, для чего ей пришлось совершить еще один рейс на кухню. Вернувшись на свое место за столом, она тихонько вздохнула и сложила пополам лежащую на коленях салфетку, потом еще раз и еще. Мистер Дашти снова поблагодарил ее и Парвиза за «царское» угощение – за обед, чай и пахлаву.

– Не стоит благодарности, мистер Дашти. Нам было очень приятно. Надеюсь, вам понравилось в Нью-Йорке, – сухо ответила Дария.

Теперь уже всем сидящим за столом было ясно, что Мина и мистер Дашти не поженятся.

– Желаем приятного возвращения в Атланту, – сказал Парвиз. Это означало, что в их доме мистер Дашти больше не появится.

– Желаем вам всего наилучшего, – поддакнула Дария, слегка приподнимая свой чайный стакан. – Счастья, успехов и долгой жизни. Аллах да помилует вас и ваших сродников.

В молчании все трое допили чай. День клонился к вечеру, и мистер Дашти еще несколько раз поблагодарил хозяев за радушный прием, но плечи его устало сутулились, а голова поникла. Мина, однако, обратила внимание, что его лицо больше не было таким потным, хотя чай, который они пили, был очень горячим. Когда она потянулась за последним кусочком пахлавы, мистер Дашти сделал то же, и их глаза на мгновение встретились. Он, впрочем, тут же отвел взгляд и, убрав руку, вежливо улыбнулся, еще раз продемонстрировав свои великолепные зубы.

Относя на кухню пустые стаканы, Мина подумала, что правильно прочла выражение его лица. На нем было написано не уныние или отвращение, а глубокое облегчение.

Она была абсолютно уверена, что не ошиблась.

3. Картотека

– Он слишком толстый, – сказала Дария. – Ему нужно заниматься спортом, а он… Один бог знает, как ему удалось получить степень доктора философии. Съесть столько пахлавы за один присест! Нужно же хоть немного соображать! А этот его костюм!.. – Она сморщилась.

– Бас ас, достаточно, – вмешался Парвиз. – Хватит, Дария.

Они находились на кухне, убирали посуду и остатки еды. На лбу Дарии пульсировала толстая вена – так бывало всегда, когда ее что-то сильно расстраивало. Кроме того, Мина заметила, что ее пучок растрепался и из него выбилось несколько прядей.

– Я просто хотела сказать… В общем, на этот раз ничего не вышло. Иногда информация, которая поступает ко мне от некоторых моих источников, бывает несколько… предвзятой. К счастью, у меня есть еще несколько вариантов.

Незадолго до этого они втроем стояли во дворе, глядя, как такси мистера Дашти выезжает с подъездной дорожки и исчезает в конце улицы. Они помахали ему на прощание и продолжали по инерции махать даже после того, как машина пропала из вида.

– Ничего страшного не произошло, – сказал Парвиз, тщательно вытирая полотенцем серебряные чайные ложечки. – Жизнь-то продолжается. Нужно двигаться вперед, не оглядываясь на прошлое.

– Конечно, продолжается. Будем идти вперед… В общем, действительно ничего страшного, правда, Мина-джан? Все равно этот мистер Дашти был слишком толстым… – Дария принялась вытирать сковородку.

– Пожалуйста, перестань, мама! Перестань называть его толстым. И перестань навязывать мне женихов, перестань составлять свои таблицы и приглашать к нам в дом незнакомых мужчин. Как ты не понимаешь, что этим ты унижаешь и их, и меня? Я прошу тебя, прекрати!

– Да что с тобой?! – Дария не глядя сунула сковородку в руки Парвизу. – Что это на тебя нашло? Пойдем-ка со мной наверх, я тебе кое-что покажу!

Мину на мгновение посетило ощущение, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим, в какой-то другой семье. И это не ее, а чьи-то чужие родители приглашают на смотрины совершенно посторонних людей. Это делала не мать, которая ее вырастила, которая еще в Тегеране возила ее и братьев на уроки английского и учила с ними классические персидские газели. Это делал не ее отец, который хладнокровно завязывал ей шнурки во время прогулок по тегеранским холмам, учил считать пузыри в лужах во время дождя и играл с ней в шахматы у лагерного костра.

Чувствуя себя так, словно она была привязана к матери невидимой веревкой – которую она хотела, но не могла оборвать, – Мина пошла за Дарией к лестнице и поднялась наверх.

В спальне пахло зелеными яблоками и лосьоном. Письменный стол был в идеальном порядке, недавно отполированное бюро блестело. Единственным предметом, который, казалось, попал в эту комнату по ошибке, был железный шкафчик для документов. Верхнее отделение было открыто, а из выдвинутого ящика торчала желтая папка с «досье» мистера Дашти. Должно быть, утром Дария заглядывала в него, чтобы освежить в памяти какие-то детали.

– Знаешь, Мина, мне очень не понравилось, как он хлюпает, когда прихлебывает чай. Это было как-то очень по-крестьянски. – Дария сложила руки на груди. – Можно подумать, он не очень хорошо воспитан! Ну, ничего, я уверена, что сумею подобрать тебе человека получше.

«Аллах всемогущий, помоги мне!» – подумала Мина, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, а вслух сказала:

– Мистер Дашти – это была твоя идея. Разве не так? – Она очень старалась говорить разумно и по-деловому. – Кроме того, мне двадцать пять лет, и я считаю, что это самое подходящее время для того, чтобы найти свое место в мире, понять, кто ты такая и что собой представляешь. Ну и наконец, молодость – это пора, когда нужно развлекаться и получать удовольствие. Зачем спешить? Муж-дети-кашки-пеленки – это от меня никуда не уйдет. Сейчас мне нужно прежде всего окончить бизнес-школу.

– Не говори ерунды, Мина. Конечно, ты ее закончишь. Что касается того, что молодость – время для развлечений, так это вообще полная чушь! Так считают многие американцы, но на самом деле это просто предлог, чтобы продлить детство… Эти поиски себя, своего места в мире… Типичная психочушь, пустая болтовня! Ты хочешь знать, кто ты такая? Я тебе скажу! Ты – моя дочь!

Мина с размаха плюхнулась на кровать.

– Все эти «поиски», о которых здесь, в Америке, так много говорят, на самом деле не что иное, как лень. Обыкновенная лень! А еще способ подольше ни за что не отвечать. Для того чтобы разобраться в окружающем мире, вовсе не нужно ждать десять лет. В чем там разбираться? Просто всем, кто так говорит, хочется подольше оставаться детьми!

Мина посмотрела на желтую папку. Неужели мать всерьез думает, что какой-то мужчина может стать ключевым фрагментом головоломки по имени Мина? Последней переменной, которая заполнит и определит электронную таблицу жизни дочери? Или Дария мечтает создать что-то вроде математической формулы, чтобы с ее помощью понять ее мысли и предпочтения? Ах, если бы мама просто взяла и выбросила эти свои папки! И если бы Мина спросила, почему она так поступила, Дария ответила бы, что ей приходится прилагать слишком много усилий, чтобы готовить каждую встречу-смотрины, которые не приносят результата исключительно потому, что дочь не хочет ей помогать. Хватит, я сдаюсь, сказала бы Дария и тяжело вздохнула протяжным вздохом матери-мученицы.

Мина знала, что этот вздох погрузил бы ее в хорошо знакомое чувство вины, но это было бы пустяком по сравнению с главным: она была бы свободна. Она освободилась бы от тяжкой обязанности пить чай с незнакомыми мужчинами и смогла бы жить так, как ей хочется.

– Так мы покончили с этими встречами? – спросила она вслух. – Оно ведь того не сто́ит, не правда ли?

– Дело не в том, сто́ит или нет, – ответила Дария сухо. – Дело в том, что ты заслуживаешь самого лучшего, вот я и делаю все, что только в моих силах.

По улице за окном промчался автомобиль. Тяжелые басы включенной на всю катушку музыки громом отдались в ушах Мины.

– Вот это… – Дария жестом показала на набитый папками шкаф для документов. – Это то немногое, что я могу сделать для тебя здесь, в Америке. Будь мы там, дома, все было бы иначе. Там мы были среди своих. Нас уважали. У нас была налаженная жизнь, были средства… Там мы не были иммигрантами, которым приходится искать счастья среди других иммигрантов. Там я могла бы сделать для тебя гораздо, гораздо больше.

Слова матери невольно заставили Мину задуматься. Дария сказала «там мы были среди своих». Но истина состояла в том, что Мина затруднялась сказать, как бы она себя чувствовала, окажись она сейчас в Иране. Оставленная много лет назад страна часто казалась ей миражом, видением. Когда самолет, на котором они летели, заходил на посадку в Нью-Йорке, маленькая Мина прижималась лицом к стеклу иллюминатора, любуясь сверкающими, как драгоценные камни, огнями огромного города. Быть может, именно в эти мгновения та другая страна перестала существовать? Была ли она в Америке иммигранткой, иностранкой? Мине хотелось думать, что нет. Во всяком случае, Дария всегда называла ее американкой, и она ей почти верила.

Садящееся солнце ложилось на персидский ковер на полу бледными островками света. За окном наступали сумерки, в домах вспыхивали ранние огни. Там лежала Америка, и Мине и ее братьям нужно было прилагать все силы, чтобы укреплять ту хрупкую новую жизнь, которую они создали для себя здесь. Им нужно было следить, чтобы в ее тонкой ткани не появилось ни одной прорехи, через которую может незаметно вытечь все, ради чего они бежали от кошмара Революции и войны: уютный дом, гарантированные конституцией гражданские свободы, удобные продуктовые рынки, безопасные улицы и парки. Да, они должны беречь и сохранять ту американскую жизнь, которую создали для себя с нуля буквально на пустом месте.

– Пора накрывать к ужину, – тихо сказала Мина и, обогнув железный шкаф для документов, спустилась вниз.

На ужин они ели оставшийся от обеда отварной рис с шафраном, который Дария превратила в тахдиг – поджаренный хрустящий рис, который можно было макать в мясную подливу.

Зазвонил телефон.

– Это тебя, Дария-джан. Юн-ха, – сообщил Парвиз.

Дария взяла трубку.

– Да… Нет… – коротко говорила она. – Хорошо… Ты же знаешь, мои таблицы имеют допустимый предел погрешности.

Мина знала, что ей пора возвращаться в свою квартирку на Манхэттене. К завтрашнему утру ей необходимо было сделать сложный финансовый расчет для семинара, но она чувствовала, что голова совершенно не соображает. Визит мистера Дашти основательно выбил ее из колеи.

После ужина Мина снова поднялась в спальню матери. Как можно тратить столько времени и сил на то, чтобы найти кому-то пару, пусть даже этот кто-то – твоя родная дочь? Неужели Дария так сильно беспокоится, как бы она не осталась незамужней? Или мать просто получает удовольствие, заполняя данными свои таблицы, составляя графики и диаграммы?

Подойдя к шкафу, Мина одну за другой доставала папки с «отработанными» кандидатами и бросала листки с резюме на пол. На многих листах виднелись рукописные пометки и комментарии. «Мать забыла привить его брата от полиомиелита, и он заболел» – было написано на полях жизнеописания мистера Джаханфарда, и тут же крупно, красным карандашом: «Беспечность!» В другой папке Мина обнаружила информацию о тридцатитрехлетнем банкире, который «курил десять лет, но теперь бросил». «Проверить! Убедиться!» – написала Дария рядом с этими строками.

Когда Дария вошла в спальню, Мина увидела, что ее аккуратный пучок окончательно развалился. Несмотря на свой парадный костюм, который она так и не сняла, выглядела Дария усталой и опустошенной. Перешагивая через папки, которыми был усыпан весь пол, она молча подошла к дочери и опустилась на пол напротив нее. Подтянув колени к груди, Дария резко дунула, пытаясь отбросить свесившиеся на лицо пряди волос. Сейчас она выглядела совсем молодой – такой, какой Мина помнила ее по жизни в Иране. Казалось, на несколько секунд Дария снова стала той матерью, которая бы только рассмеялась, если бы ей сказали, что она будет составлять таблицы с данными вероятных женихов. Та Дария сказала бы, что бережет свое время для более важных и интересных дел.

Да, когда-то мама была другой, подумала Мина и тут же вспомнила о мистере Дашти. Она не сомневалась, что он был человеком хорошо воспитанным, порядочным и даже где-то симпатичным, однако даже это не могло избавить ее от ощущения, что сегодняшний день они потратили зря.

– Знаешь, когда-то я смеялась над теми, кто устраивал предварительные встречи с потенциальными женихами, – проговорила Дария, упираясь подбородком в колени. Взгляд ее рассеянно скользил по грудам распотрошенных папок. – Как же я над ними смеялась!..

Она еще сильнее наклонила голову, и Мина снова увидела отросшие седые корешки ее крашеных волос.

– Ты приготовила финансовый расчет на завтра? – спросила Дария после паузы. – У тебя впереди сложный экзамен. Ты должна готовиться как следует, а не тратить время на ухажеров. Я думаю, это будет самое разумное, – глухо добавила она, по-прежнему упираясь подбородком в колени.

4. «Разговоры по душам» и повышение квалификации

Скорее бы этот день заканчивался, думала Дария, чувствуя, как часто и неровно бьется в груди сердце. Она ужасно устала, но эта усталость не была усталостью человека, который много работал, преодолевал трудности и в конце концов добился своего. Впрочем, в последнее время она довольно часто обманывалась в своих ожиданиях, и чувство разочарования было ей не в новинку.

«В последнее время» означало – с са́мой Революции. Все эти пятнадцать лет Дария существовала, словно поставив собственную жизнь на паузу. Все эти пятнадцать лет Дария ждала, чтобы в Иране сменился политический режим и она могла бы вернуться к тому, что считала «нормальной жизнью», – к своему зеленому домику в одном из районов Тегерана, стоявшему всего в нескольких кварталах от дома, где жили ее родители. Ей очень хотелось вернуться в мир, где слова «магистр делового администрирования» – пустой звук и где никто не знает, где находится Атланта, но она была в Америке – в другой реальности. Здесь выросли ее дети. Они стали взрослыми, самостоятельными (или, если называть вещи своими именами, излишне дерзкими) и, как ей иногда казалось, более глупыми, чем раньше. Сегодняшний обед с мистером Дашти ничем не отличался от обедов и чаепитий с другими мужчинами, однако в его спокойствии, в его блестящем от пота лице и великолепных зубах было что-то такое, что Дария почти пожалела о том, что вынудила его прилететь в Нью-Йорк. В его безукоризненно вежливой улыбке было что-то, что заставило ее задуматься о глупости и тщетности ее затеи. А сейчас она чувствовала себя измученной и обессилевшей, словно визит мистера Дашти стал последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Чего ради она так надрывалась? Как ей только могло прийти в голову составлять подробные резюме и заполнять таблицы данными о мужчинах, ни один из которых не стоил и кончика ногтя ее дочери?

Что сделано, то сделано, уже не в первый раз подумала Дария устало. Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь. Исламская революция изменила ее мир.

В комнату вошел Парвиз. Он уже переоделся в джемпер и джинсы; костюм и галстук с черепашками отправились обратно в шкаф, однако от него по-прежнему пахло его любимым «Олд спайсом». Парвиз пользовался им с тех пор, как привез ее в Америку – эту страну полосатых карамельных палочек, каруселей и легкомысленного отношения ко всем и ко всему.

– Я отвезу Мину домой, Дария-джан, – сказал он.

– Не надо никуда меня везти, – тут же отозвалась Мина. – Утром я прекрасно добралась к вам на метро, на метро и вернусь.

– Уже поздно, – сказал отец и слегка нахмурился.

– Ничего со мной не случится.

– Ну хорошо, тогда я провожу тебя хотя бы до станции.

– Ступай с отцом. Пусть он тебя проводит. – Дария подняла голову. – Идите уже. Марш!

Мина, мрачная и угрюмая, нехотя помахала матери рукой, и Дария подумала, что ее дочери недостает энергии, напора. Или самой обычной уверенности в себе. Но как и куда они пропали – эта ее уверенность, энергия? И что с ней вообще происходит? Вот Мина даже не поблагодарила отца за предложение подвезти, и это было совершенно на нее не похоже, но, порывшись в памяти, Дария без труда припомнила еще несколько случаев, когда дочь вела себя не так, как положено, не так, как от нее ожидали. Неужели она так и не сумела ничему ее научить?

Услышав, как внизу хлопнула входная дверь, Дария снова опустилась на ковер, но на этот раз она не сидела, а лежала, вытянувшись во весь рост и закрыв глаза. Ей вспомнилось, какими высокими были потолки в их доме в Иране. Благодаря этому комнаты казались полными воздуха, да и те, кто в них жил, чувствовали себя свободными, раскрепощенными. Здесь, в домике в стиле кейп-код[5], как называл этот архитектурный кошмар Парвиз, Дарие постоянно чудилось, что стены грозят ее раздавить, а потолки – обрушиться на голову. Ее сыновья – оба довольно рослые – ходили по комнатам едва ли не пригибаясь, и даже самой Дарие казалось, что стоит ей встать на цыпочки, и она ударится макушкой о потолок.

Потом она подумала о том, какой сад был у ее матери: пышные алые розы, густые лимонные деревья, мягкая трава. Дария хорошо помнила, как отец поливал кусты из шланга и в воздухе плыл запах листвы и пыли, а за высокой оградой нежно позвякивал колокольчик на тележке торговца вареной свеклой[6].

– Хуб асти? Все в порядке? – В дверях, точно по волшебству, снова появился Парвиз. Быстро он обернулся – наверное, повез Мину до метро на машине, а может, она слишком глубоко задумалась и не заметила, как пролетело время.

Знакомая теплая рука ласково легла на ее руку, когда Парвиз вытянулся на ковре рядом с ней. Много лет назад в день помолвки, которая проходила под присмотром Меймени, Дария впервые коснулась его руки. До сих пор она помнила, как ее поразили крупные, пульсирующие вены с наружной стороны его кисти. Дария полюбила эти вены, которые с годами стали еще больше проступать под смуглой сухой кожей.

– Хуб-ем. Все хорошо, – ответила она и снова закрыла глаза, вспоминая, как они когда-то жили в Тегеране. Тогда их семья была намного больше. Кроме нее и Парвиза, кроме Мины, Кайвона и Хумана, в нее входили ее мать Меймени и отец Ага-хан, сестра Ники́, дети сестры, родители Парвиза, его четыре брата и сестра, их дети, пять сестер Меймени и их дети и внуки, а также бесчисленные двоюродные и троюродные братья, сестры, тетки, дядья и другие дальние родственники, населявшие огромную территорию от Тегерана до Мазендерана на берегу Каспийского моря. Дарие очень нравилась такая жизнь, нравилось ощущать свою принадлежность – нет, даже не к семье, а к роду. Когда она устраивала кому-то из детей день рождения, в гости приезжало порой до сотни человек с подарками, поздравлениями, добрыми пожеланиями и свежими сплетнями.

Кроме родственников – близких и дальних, – были у них и многочисленные друзья, которыми Дария и Парвиз обзавелись еще в университетские годы. Все это были веселые, жизнерадостные люди, которые со временем стали для них почти родными, и Дария очень по ним скучала.

Парвиз то ли вздохнул, то ли шмыгнул носом. Неужели он тоже вспоминает их прежнюю жизнь, скучает по тому спокойствию и стабильности, которые исчезли в одночасье, после того как Революция и война ввергли страну в хаос? Или он просто подумал о том дне, когда под бомбежкой погибла ее мать?

Дария открыла глаза и посмотрела на мужа.

– Боже мой, Парвиз! Что ты делаешь? Качаешь пресс? Неужели ты не можешь хоть на минутку позабыть про свои дурацкие упражнения? Мы… Я думала, мы наконец-то поговорим по душам, а ты…

Парвиз, взмокший и слегка запыхавшийся, с шумом выдохнул воздух.

– Я подумал – несколько скручиваний…

– Ну, знаешь!.. – Дария поднялась с пола и почувствовала, как пояс нейлоновых колготок болезненно врезался в раздавшуюся талию. Что толку его упрекать, подумала она. Парвизу хорошо в Америке, здесь он счастлив и вряд ли скучает по оставленной родине. «Лови момент и будь счастлив сейчас!» – таким был его нынешний девиз.

Сейчас Дарие больше всего хотелось поскорее снять тесные колготки, надеть пижаму и завалиться спать.

– …Сорок девять. Пятьдесят! – Парвиз с торжеством выдохнул и быстро вскочил на ноги.

В ту ночь Парвиз заснул быстро. Пока он безмятежно похрапывал, Дария лежала рядом с ним и думала. Вот он всхрапнул особенно заливисто, и она, приподнявшись на локте, посмотрела на мужа. Даже во сне его лицо выглядело спокойным и довольным, и она спросила себя, неужели ему совсем не хочется вернуться. Как он может не скучать по отцовскому дому, где туалет был в саду, а возле бассейна гонялись за бабочками длинношерстные персидские кошки?

И Дария слегка толкнула мужа в плечо. Парвиз громко всхрапнул и, вздрогнув, открыл глаза.

– Ты спишь? – шепотом спросила она.

– Нет, дорогая, я отжимаюсь от пола и делаю прыжки-«звездочки»! Разумеется, я сплю! Ну, в чем дело?.. А-а, понимаю!.. Да забудь ты про этого мистера Дашти. Выкинь его из головы.

– Нет, не в этом дело… Я просто хотела тебя спросить, неужели ты не скучаешь по вашему дому в Тегеране, где удобства были в саду, а у бассейна играли кошки?

– Что-что? – пробормотал Парвиз озадаченно.

– Ваш дом… Ты по нему не скучаешь?

– Нет.

– А почему?

– Потому что туалет там был на улице, а в саду орали коты – вот почему! И вообще, Дария… Снова заводишь свою любимую пластинку – «Ах, как я скучаю по своему старому дому!»? Я тебе уже говорил: нужно жить настоящим, да и вернуться в прошлое все равно нельзя.

– Слушай, я прекрасно обойдусь без твоего любимого самовнушения и приемов самопомощи! – Дария повернулась к Парвизу спиной.

– Но ты же сама хотела поговорить!

– Считай, что у меня просто разыгралась ностальгия. Я… Раньше я никогда не думала, что буду жить в Америке и вычислять, какой мужчина больше подходит моей дочери. Мне казалось, все будет по-другому. Я думала, что в моем возрасте я буду успешной, состоявшейся женщиной и…

– Но ты и есть состоявшаяся! У тебя трое прекрасных детей, и это ты сумела создать для всех нас новый дом на новом месте. Хуман – врач, Кайвон – юрист, Мина заканчивает бизнес-школу… Мы сумели живыми и невредимыми выбраться из Ирана и стали американцами, а ты к тому же работаешь кассиром в банке. Чего же еще тебе желать?

В ответ Дария только вздохнула.

– Спокойной ночи, Парвиз.

Пять минут спустя он снова захрапел, и Дария невольно подумала, что даже ночной отдых ее муж использует с полной продуктивностью, не отвлекаясь на глупые фантазии. Кое в чем он был, конечно, прав. Дети радовали их своими успехами, и это было, наверное, самым главным, да и она сама работала теперь в банке, что было, безусловно, лучше, чем вкалывать швеей в химчистке, куда она устроилась сразу после переезда в Америку. И все-таки… все-таки… Невольно ей вспомнились студенческие годы. В те времена в Иране лишь очень немногие девушки могли посещать университет. Как ни странно, количество женщин в высших учебных заведениях страны выросло только после Исламской революции, а в те времена Дария была одной из пяти студенток на всем потоке. Парни буквально из кожи вон лезли, стараясь завоевать ее сердце. Цветы. Рестораны. Поездки в кино. Предложения руки и сердца. Дарии приходилось прикладывать значительные усилия, чтобы сосредоточиться на учебе. Лучше всего была, конечно, математика – сложная, захватывающая, наука из наук. Дария с легкостью удерживала в голове цифры, которые казались ей вполне материальными – чем-то, что можно потрогать, подержать в пальцах, покрутить туда-сюда, даже подбросить в воздух и выстроить в новом, безупречном порядке. Удовлетворение, которое она испытывала, когда ей удавалось расставить цифры так, как следовало, нельзя было сравнить ни с чем другим. Ну, или почти ни с чем.

Иранские мужчины времен ее юности катали Дарию в машинах с открытым верхом, водили на прогулки в холмы. Тегеран в те времена был молодым, современным городом, обещавшим стать поистине великолепным. Шах заявлял, что им взят курс на модернизацию страны. «Белая революция»[7]. Реформы. Вестернизация. И как результат – новый, великий Иран. Как же давно это было! И все же Дария прекрасно помнила новые разнообразные возможности, которые поджидали буквально на каждом углу. Парвиз в те времена был для нее даже не на втором, а где-то на пятом плане. Неуклюжий, худой, с не зажившими еще следами от подростковых прыщей на щеках и подбородке, он был для нее практически пустым местом. Единственным, что выделяло его среди прочих ухажеров, был глубокий, звучный голос, почти бас. Его голос и его доброта… Он так заботливо держал ее за руку, так трогательно поддерживал ее, когда они гуляли в холмах! Тем не менее Дария и представить не могла, что когда-нибудь выйдет за него замуж. Она бы и не вышла, если бы не Меймени…

Снова повернувшись к спящему мужу, Дария некоторое время смотрела, как слегка вибрируют от храпа его ноздри, потом, вздохнув, натянула одеяло на его поднимающийся и опускающийся живот. Меймени с самого начала разглядела в Парвизе нечто такое, что пришлось ей по душе. Разглядела и сумела убедить дочь в том, что он сможет стать ей хорошим мужем.

В жизни Дарии начался новый этап.

Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь.

Зато теперь у них было трое детей.

Когда ее сыновья были маленькими, Дарию больше всего поражала их неуемная энергия. Они постоянно боролись на ковре в гостиной, смахивая на пол инкрустированные деревом и металлом шкатулки и опрокидывая вазы с орехами, которые Дария так тщательно и любовно расставляла на низких столиках, и тогда она мечтала о том, что когда-нибудь у нее будет дочь. Не раз Дария воображала себя мудрой женщиной средних лет, которая сидит в ресторане с очаровательной юной девушкой – своей подросшей дочерью. Они будут есть челоу-кебаб[8], запивать чаем, болтать обо всем на свете, сплетничать и делиться сокровенным. Дария станет внимательно слушать, давать советы, поддерживать дочь. Они вместе будут смеяться над забавными глупостями и прочими пустяками, а после отправятся выбирать шелк для платья, чтобы уже дома обсудить самый модный фасон. Она научит ее проводить рукой по пыльным рулонам ткани, чтобы определить качество и плотность, научит правильно кроить, укрепляя таким образом ее уверенность в себе и в своих силах, как когда-то делала ее собственная мать. А в день свадьбы Дария станет смотреть, как танцует ее дочь, и испытывать гордость за нее и удовлетворение от того, что она выполнила свой долг до конца.

Да, так она мечтала, когда была матерью двух маленьких сыновей, которые, сопя, возились на ковре у ее ног. А потом это случилось. После нескольких часов болезненных схваток, от которых темнело в глазах, врач протянул ей мокрый и красный, крошечный, как котенок, комок – ее дочь, и Дария почувствовала одновременно и невероятную радость, и страх, который охватывает человека, когда его давняя мечта наконец-то сбывается.

До сих пор она порой испытывала и ту смешанную со страхом радость, и ту ослепительную боль.

Да, некоторые ее мечты сбылись.

А некоторые – нет.

Дария закрыла глаза. Пусть Парвиз поспит, решила она, однако ее рука каким-то образом – почти против ее воли – легла ему на лицо. Почти, потому что на самом деле она хотела его разбудить.

– А?.. Что?!! – Парвиз снова проснулся и очумело крутил головой.

– Прости. Я тебя разбудила?

– Да… Да. – Он потер щеку. – Что случилось? Ты меня ударила или?..

– Нет, я просто… Мне просто не спится, и я захотела…

– Я же сказал, забудь ты об этих своих мужчинах! Спи!.. – Он снова опустил голову на подушку и завозился, устраиваясь поудобнее.

– Как ты думаешь, может, я просто ошиблась, когда вводила данные в таблицу? Ну, ты знаешь мою систему с баллами… Что, если именно поэтому мистер Дашти оказался не таким, как я думала? Мне-то казалось, я все делаю правильно, но теперь, похоже…

Парвиз резко сел.

– А-а, вот в чем дело! Я понял. Ты хочешь повысить свою квалификацию. Это просто отлично, тем более что я, кажется, знаю, как тебе помочь. На днях я видел в газете одно объявление… – Теперь он полностью проснулся и преисполнился жаждой деятельности. Одеяло было откинуто, и Парвиз спустил ноги на пол. – Где же она?.. Может быть, в прихожей?..

«Я сделала это!» – не без торжества подумала Дария. За считаные секунды ее муж перешел от сна в режим, который она называла про себя «Давай-ка решим эту маленькую проблему как можно скорее!».

– Нужно хватать жизнь за горло, Дария-джан! Ничего нельзя откладывать на потом. – С этими словами Парвиз бросился к письменному столу и, включив настольную лампу, стал рыться в аккуратной стопке почтовой корреспонденции. Спустя примерно пару минут он с торжествующим воплем выхватил из стопки небольшой рекламный буклет.

– На дворе девяносто шестой, Дария-джан, а это значит, что любую проблему можно решить. Ну или почти любую… Дай мне только минутку времени, дорогая.

Дария смотрела, как муж листает буклет. Глянцевые страницы так и шелестели под его пальцами, и она снова подумала, что Парвиз сумел развить в себе недюжинную целеустремленность, которая, впрочем, больше напоминала синдром гиперактивности у детей. Откинувшись на подушке, Дария натянула одеяло повыше. Похоже, она совершила ошибку. Вовсе не этой лихорадочной, деятельной помощи ожидала она, когда жаловалась на то, что чувствует себя несостоятельной. По правде говоря, ей хватило бы и обычного сочувствия.

– Ага, вот оно! Отлично! Смотри, что я для тебя нашел, Дария-джан! Как раз то, что нужно! Ну, иди же сюда, посмотри…

Вздохнув, Дария откинула одеяло и выбралась из постели. Подойдя к Парвизу сзади, она взглянула поверх его плеча на бумагу, которую он держал в руках. Это оказался рекламный проспект нью-йоркского отделения «Образования для взрослых», который бросили им в почтовый ящик еще в начале месяца. Проспект был открыт на странице публичной библиотеки Квинса, и Дария прищурилась, пытаясь разобрать напечатанный мелким шрифтом текст.

– Я уверен, это именно то, что тебе надо! – повторил Парвиз. – Курсы повышения квалификации. На этих курсах ты получишь новые знания и умения и научишься лучше высчитывать процент вероятности тех или иных событий. Посмотри, посмотри!..

Дария послушно посмотрела на то место, куда указывал палец мужа.

«Расписание осенних занятий курсов повышения квалификации “Форест-хиллс”», – прочла она, и ниже: «Особенности и приемы работы с электронными таблицами. Знакомство с различными табличными программами. Средний и продвинутый уровни».

– Ну и ну! – только и сказала Дария.

– Вот именно. Продвинутый уровень! Можно подумать, так и было задумано. А ты что скажешь? Нет, это потом, сначала нужно довести дело до конца! – воскликнул Парвиз с интонациями своего магнитофонного гуру и, молниеносно выдрав из буклета анкету для регистрации, принялся заполнять ее авторучкой. Он быстро внес в соответствующие строки имя и фамилию Дарии, вписал адрес, номер кредитной карты и срок ее действия.

– Завтра отправлю это с утренней почтой, – пообещал он. – Занятия начинаются уже на следующей неделе. Вот увидишь, это тебе поможет. Ну, кажется, все… А теперь давай спать.

И с той же скоростью, с которой он заполнял анкету для регистрации на курсах повышения квалификации, на которых Дария и учиться-то не хотела, Парвиз запрыгнул обратно в кровать, завернулся в одеяло и через минуту снова захрапел.

Дария некоторое время стояла у стола и смотрела на заполненную анкету. Воздух в комнате остро пах «Олд спайсом», этот запах проникал ей прямо в мозг, мешая думать. «Особенности и приемы работы с электронными таблицами. Знакомство с различными программами». Разве об этом она говорила, разве это имела в виду? Нет, конечно. Но если Парвиз считает, что курсы прибавят ей уверенности…

Что ж, она знала, что нужно сделать. Она должна выбросить анкету до того, как Парвиз успеет ее отправить. Нужно избавиться от нее. Не хочет она ходить на эти глупые курсы. Какая может быть польза от вечерних занятий в захудалой библиотеке?

И вообще – кто сказал, что она должна повышать свою квалификацию?

5. Приемы работы с электронными таблицами

Дария шла в публичную библиотеку Квинса. В преддверии очередного районного карнавала улицы были украшены флажками и гирляндами, но настроение у нее было отнюдь не праздничным. Перед дверями высокого кирпичного здания Дария замешкалась. Она по-прежнему не хотела учиться ни на каких курсах, но Парвиз был так уверен, что, став продвинутым пользователем табличного процессора «Эксель», она будет чувствовать себя счастливой, что Дария после долгих размышлений решила все-таки попробовать. Нет, не совсем так… На самом деле она пришла сюда только потому, что на следующее утро после их разговора Парвиз встал очень рано и отправил анкету вместе с полной оплатой курса еще до того, как она успела ее выбросить, а когда через пару дней Дария позвонила по указанному в буклете телефону и попросила отменить регистрацию и вернуть деньги, ей сказали, что по правилам плата за обучение возврату не подлежит. Теперь у Дарии был единственный шанс вернуть деньги – лично встретиться с преподавателем и попытаться убедить его в том, что у нее действительно есть веская причина для отказа от занятий.

Спускаясь в читальный зал по темной пыльной лестнице, Дария почувствовала острую боль в колене, что могло указывать на начальную стадию артрита или еще какого-нибудь суставного заболевания. Очаровательно!.. Похоже, средний возраст принес с собой только новые неудобства и болячки и ничего приятного и светлого.

Следуя указателям (нарисованные фломастером стрелки на желтом картоне и написанные от руки слова «Курсы изучения электронных таблиц “Эксель”. Преподаватель – Миранда Катилла»), Дария добралась до двери читального зала с матовым стеклом. Повернула ручку, вошла. Похоже, она опоздала, поскольку преподаватель (Миранда Катилла?) уже что-то вещала у дальней стены, а несколько человек, сидевших на складных металлических стульях, что-то старательно записывали. Проклятье! Теперь ей придется ждать конца занятия, чтобы поговорить с Мирандой один на один. Ну и что ей делать? Поворачивать назад было поздно – она уже вошла, и все глаза устремились на нее, а Миранда Катилла, широко улыбаясь, жестом предложила ей занять один из свободных стульев.

Ну что же ей так не везет?!

Миранда Катилла тараторила как заведенная, что, возможно, объяснялось употреблением большого количества скверного кофе с повышенным содержанием кофеина. Даже сейчас она не выпускала из рук большой пластиковый стакан, над которым поднимался легкий парок. Это выглядело как минимум невежливо. Дария никак не могла привыкнуть к тому, что в этой стране люди едят и пьют на глазах у людей, которые не едят и не пьют. В Иране такое поведение считалось грубым, почти оскорбительным. Дария не собиралась никого осуждать, однако она считала, что прожила достаточно долго, чтобы иметь право на свое суждение. Так, например, она сразу поняла, что Миранда принадлежит к тому типу женщин, которые в жизни не держали в руках утюга.

Судя по всему, она не слишком опоздала. Миранда Катилла как раз заканчивала свое вступительное слово, пространно разглагольствуя о важности электронных таблиц в повседневной жизни.

– …Некоторые считают, что «Эксель» нужен только для работы, для бухгалтерского учета и финансовых операций, но это не так. Электронные таблицы помогут вам в любом деле, покупаете ли вы овощи или составляете семейный бюджет. Это один из самых удобных способов суммирования расходов, учета квитанций, составления расписания важных дел и многого другого.

Услышав эти слова, Дария слегка выпрямилась. Они ее как минимум заинтересовали, и она решила, что от нее не убудет, если она просидит одно занятие и будет внимательно слушать, а потом попросит вернуть плату. Бедная Миранда Катилла! Торчит здесь по вечерам, обучая совершенно посторонних людей обращению с табличным процессором, вместо того чтобы найти нормальную работу! Нет, Дария старалась быть непредвзятой – «человеком широких взглядов», как выразилась бы Мина, – и после непродолжительной борьбы с собой она все же решила дать этой дурочке шанс чему-то себя научить. Кто знает, вдруг ей все же удастся узнать что-то полезное. Кроме того, Дария уже чувствовала себя чуть менее предубежденной против преподавательницы.

И она полезла в сумочку, чтобы достать ручку и блокнот, но оказалось, что забыла их дома на столе.

– Вот, возьмите, – раздался позади нее шепот.

Обернувшись, Дария увидела какого-то мужчину, который протягивал ей ручку. Он был примерно ее возраста или чуть старше; стройный, подтянутый, с темно-каштановыми волосами и глубокими морщинами в уголках губ. Одет он был в джинсы и клетчатую фланелевую рубаху, которая напоминала куртку лесоруба.

– Спасибо, – пробормотала Дария и взяла ручку, которая оказалась не шариковой, а чернильной. Это ж надо, подумала она, прийти с авторучкой на занятие по электронным таблицам!

Миранда продолжала превозносить до небес свой возлюбленный «Эксель», и ее кудри (несомненно, химическая завивка, как определила Дария) возбужденно подпрыгивали.

– Вот вы… Сэм, кажется? – обратилась она к соседу Дарии. – Можете вы назвать мне какую-то область, в которой вам может понадобиться знание электронных таблиц?

Сэм вернулся к ней.

– Сейчас попробую, мэм… – Голос у него оказался более низким, чем можно было предположить по его комплекции. – Думаю, «Эксель» может пригодиться для преподавания музыки. Планы занятий, списки учащихся, оценки… Особенно оценки!

– Преподавателям очень важно уметь виртуозно пользоваться электронными таблицами! – просияла Миранда Катилла. – Важнее, чем многим другим. Ну а теперь включите ваши компьютеры и запустите программу… Думаю, для начала нам следует освежить в памяти основные операции. Как только мы научимся пользоваться базовыми функциями, так сказать, на уровне инстинкта, мы сможем перейти на более продвинутые уровни.

Дария подумала, что Миранда Катилла наверняка понравилась бы Парвизу. Она говорила на его языке – «более продвинутые уровни», «на уровне инстинкта» и так далее. Только потом ей пришло в голову, что у нее нет компьютера. Об этом Дария даже не подумала, ведь она шла сюда не для того, чтобы изучать табличный процессор, а для того, чтобы попытаться вернуть свои деньги.

Внезапно она почувствовала, как Сэм вплотную придвинулся к ней вместе со своим стулом.

– Хотите, будем работать вместе? – предложил он, открывая крышку своего ноутбука. Его железный стул не производил никаких звуков, не скрежетал по полу, и Дария, опустив взгляд, увидела, что на ножки надеты желтые теннисные мячи. Окинув взглядом комнату, она заметила, что все стулья читального зала были «усовершенствованы» подобным образом. Именно благодаря теннисным мячам стул Сэма скользил по полу совершенно бесшумно, и Дария почувствовала, что это остроумное решение ей по душе.

От Сэма пахло мылом и чаем – чаем с бергамотом, если точнее. Никакого «Олд спайса». И глаза у него были добрыми. Вот он придвинул стул еще ближе и развернул ноутбук так, чтобы ей был виден экран. Его заботливость напомнила ей Парвиза.

Когда Миранда Катилла уточнила, все ли понимают разницу между столбцами и строками, Дария с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться, но когда преподавательница спросила, действительно ли они сознают, что совершенное владение «Экселем» способно совершить в их жизни «табличную революцию», она все-таки фыркнула, хотя и негромко. Сэм, впрочем, услышал и улыбнулся, подняв брови. Улыбался он совсем не так, как могли бы улыбаться друг другу случайные люди, которых вечерние курсы по изучению табличных процессоров временно свели в читальном зале публичной библиотеки. Нет, он улыбнулся Дарие так, как много лет назад улыбались ей юноши – ее ровесники, с которыми она ходила на прогулки в холмы и которые ухаживали за ней еще до того, как Меймени вручила ей свой последний дар, – до того, как поступки и чувства Дарии оказались расписаны по строкам и колонкам того, что называется взрослой жизнью.

Когда Дария возвращалась домой, вечерний воздух казался ей немного приятнее и чище, чем пару часов назад, когда она шла на курсы. О том, почему так произошло, думать ей не хотелось, но, когда она вошла в дом и увидела Парвиза, который сидел на диване и грыз фисташки, Дария почувствовала себя почти виноватой. И это чувство только усилилось, когда в ответ на его вопрос, как все прошло, она ответила:

– О, это было замечательно. Просто замечательно!

Дария так и не попросила вернуть деньги. В конце концов, знания никогда не бывают лишними, к тому же виртуозное владение «Экселем» действительно могло бы помочь ей в работе. Быть может, ее даже повысят и сделают старшим кассиром.

– Тебе правда понравилось? – спросил Парвиз.

– Правда, – кивнула она, стараясь совладать еще с одним приступом вины. Не глядя на мужа, который продолжал лущить фисташки, она поставила на пол сумочку. Ничего не случилось, твердила она себе. Просто на курсах в подвале библиотеки, где преподавала нервная женщина, которая не умела и не хотела гладить одежду, ей улыбнулся незнакомый мужчина среднего возраста. Что тут такого? Дария, однако, не могла лгать себе. Когда она увидела эту улыбку, ее выступающий живот сам собой втянулся, кожа сделалась упругой, мышцы ног снова стали эластичными, как в молодости, а боль в колене исчезла как не бывало. Ей даже не понадобились очки для чтения, чтобы разобрать таблицу на экране его ноутбука. Ее больше не трогало то, как насмешливо Мина закатывала глаза каждый раз, когда она пыталась «учить ее жизни». Казалось, что и неотступная тоска по матери, убитой на тегеранском базаре случайной бомбой, стала не такой острой, как раньше, и на несколько коротких мгновений Дария снова стала собой прежней – юной и беспечной студенткой, которая, стоя на вершине одного из тегеранских холмов, беззаботно смеялась просто потому, что чувствовала себя свободной.

Свободной, как птицы в поднебесье.

Свободной, как горный ветер.

– Значит, тебе понравилось, Дария-джан? – снова спросил Парвиз.

– Да, – коротко ответила она.

– А подробнее?

– Что именно тебя интересует?

– Студенты, преподаватель, обстановка… Что понравилось тебе больше всего?

Дария распустила волосы и тряхнула головой.

– Знаешь, они надели на ножки стульев теннисные мячики!

– Теннисные мячики?

– Ну да.

Парвиз замер, не донеся до рта очередной орех. Казалось, он размышляет над ее словами, и это позволило Дарие подготовиться к новым вопросам. Прежде чем муж сообразил, что к чему, она опередила его, сказав:

– Так ножки стульев не скребут по полу, когда их двигают.

Парвиз кивнул как человек, которого осенило, потом забросил фисташку в рот и несколько раз хлопнул в ладоши.

– Гениально! – воскликнул он. – Хотелось бы мне знать, что они еще придумают.

Хлопок в ладоши, словно щелчок пальцами, который используют гипнотизеры, вернул Дарию к действительности – в ее дом в Квинсе. Исчез полутемный подвальный читальный зал, исчезли металлические стулья с теннисными мячами на ножках, исчезла клетчатая рубаха и авторучка, которую протягивал ей преподаватель музыки, и даже его улыбка растаяла в полутьме позднего вечера. Снова заныло колено, и Дария почувствовала себя очень, очень усталой.

– Хочешь, погрею тебе молока на ночь? – спросила она мужа, и Парвиз ответил:

– С медом, моя сладкая, с медом.

Он сказал это не просто так, подумала Дария, но, разумеется, ничего особенного Парвиз не имел в виду.

Он всегда так говорил.

6. Самса[9] и кимбап[10]

– Вот самса и чатни из манго, мои дорогие. Я приготовила их своими собственными руками, – так сказала Кавита, вручая Дарие накрытую полотенцем тарелку. – Получилось, по-моему, неплохо. Своему Шенилу я так и сказала – мол, если он не научится ценить таланты своей домашней волшебницы, то его обожаемая – якобы обожаемая! – жена может tout de suite[11] отправиться на поиски кого-нибудь вроде Кларка Гейбла для романтических ужинов вдвоем.

Впустив Кавиту, Дария провела ее в гостиную. Была суббота; с тех пор как она начала повышать курсы повышения квалификации, это были уже их третьи «математические посиделки». На курсах в библиотеке Дария сидела рядом с Сэмом. Иногда они разговаривали о том о сем – перед занятиями, после них или во время перерыва, когда остальные студенты выходили на улицу, чтобы покурить или сбегать за кофе в ближайший «Старбакс». Дария и Сэм кофе не пили. Они просто стояли под беззвездным нью-йоркским небом и беседовали. Она узнала, что Сэм живет один, что детей у него нет и что он обожает рыбалку нахлыстом. Знать бы только, что это такое, думала Дария. Можно ли ловить рыбу с помощью хлыста? Но как?.. Цеплять на него приманку? Или глушить рыбу ударами хлыста по воде? Непонятно. Впрочем, подробности указанного способа рыбной ловли ее занимали мало, куда больше ее интересовал сам Сэм. Он казался ей типичным американцем.

Довольно часто Сэм рассказывал ей о своих учениках, которым давал уроки игры на гитаре. Не на скрипке. Не на фортепьяно. Не на персидском сетаре, что было бы просто великолепно. Нет, он преподавал гитару, а Дария всегда считала этот инструмент слишком… нет, не примитивным, а как бы простонародным.

– Э-э, ты, похоже, совсем меня не слушаешь! В какие дали тебя унесло? – Кавита визгливо рассмеялась. – Что с тобой, моя дорогая? О чем ты так задумалась?

– Так, ни о чем. Спасибо тебе за самсу, она мне очень нравится.

Кавита приподняла выщипанную в ниточку бровь.

– А вот мне почему-то кажется, что это твой герой-гитарист, который совершенно вскружил тебе голову, заставляет тебя мечтать о совершенно посторонних предметах. Кто бы мог подумать, что наш знаменитый математик Дария Резайи позволит себе увлечься парнем, который обучает детишек музыке? Нет, эта жизнь, наверное, никогда не перестанет меня удивлять. Ты и этот музыкант!.. Une surprise pour moi.

Дария почувствовала, что краснеет, и поспешно отвернулась. Как-то в одну из суббот, когда, вдоволь поломав голову над очередной порцией уравнений, они подкреплялись чаем, самсой и долмой с рисом, она доверилась Кавите и Юн-ха. Нет, не так… Она поделилась с ними своим секретом. Собственно, и секрета-то никакого не было. Подруги поинтересовались, как продвигаются занятия на курсах, а она ответила. Возможно, в ее интонациях звучал излишний энтузиазм; как бы там ни было, подруги в отличие от Парвиза, который искренне верил, что ее интерес к курсам повышения квалификации лежит в плоскости изучения «Экселя» и теннисных мячей на ножках стульев, сразу заподозрили, что на занятиях Дария познакомилась с неким человеком (мужчиной), с которым ей нравится сидеть рядом и изучать плохо скопированные учебные материалы. И сколько бы она ни уверяла подруг, что ничего сверх этого на занятиях не происходит, Кавита и Юн-ха продолжали хихикать, многозначительно закатывать глаза, подмигивать со знающим видом и подначивать ее при каждой встрече. Обе были убеждены, что Дария, как выразилась Кавита, всерьез «увлеклась американским Сэмом» в клетчатой рубашке.

Сама Дария продолжала считать, что подруги ошибаются. Ни о каком «увлечении» не могло быть и речи. Она по-прежнему любила своего мужа. Просто Сэм был другим, только и всего. Он был спокойным, выдержанным, почти флегматичным. Казалось, его невозможно вывести из равновесия, взволновать, заставить нервничать. Среди иранской диаспоры таких людей Дария знала немного.

Снова раздался звонок в дверь, это пришла Юн-ха. В руках у нее был пластиковый «Таппервер» с кимбапом, или «корейским суси», как характеризовала его сама Юн. За прошедшие годы их «математические посиделки» превратились в своеобразные «математические пикники» с чаем и закусками. Новая традиция пришлась по душе всем, поскольку каждой из подруг нравилось хвастаться знаниями и умениями в области национальной кухни своих стран, а кроме того, все трое были не прочь вкусно поесть.

– В последнее время меня постоянно трясет. Должно быть, это менопауза, хотя, по правде сказать, что-то рановато, – заявила Кавита. – Лицо так и горит, а из ушей как будто дым идет. Когда Шенил начинает надо мной хихикать, мне так и хочется размахнуться и как следует смазать его по физиономии – просто так, без всякого повода, если не считать за таковой этот дурацкий прилив женских гормонов, который начинает мучить каждую порядочную женщину на определенном этапе длинного и трудного пути, зовущегося жизнью.

Дария вздохнула. Лицо Юн-ха сделалось озадаченным. Кавита любила выразиться красиво, а Юн, даже прожив в Америке много лет, по-прежнему говорила по-английски с трудом, и ей порой было просто не под силу понять, что хотела сказать подруга. Что касалось Дарии, то она в какой-то степени привыкла к цветистым метафорам Кавиты, приписывая этот вычурный способ выражать свои мысли тому обстоятельству, что перед тем, как перебраться в Штаты, последняя долгое время жила в Великобритании. Кавита, впрочем, любила оснащать свой британский английский французскими выражениями, что еще больше мешало понять сказанное. Что касалось ее манеры упоминать о муже как о какой-то грозной и опасной силе, то и Дария, и Юн-ха не воспринимали ее слова всерьез, так как отлично знали, что ее страшный Шенил – совершенно безвредный и приятный в общении профессор биологии, относившийся к жене с трогательной заботой и вниманием. Сама Кавита это отлично понимала, и хотя она часто грозилась, что уйдет к другому, круг ее предполагаемых любовников состоял из Кларка Гейбла, Грегори Пека, Спенсера Трейси и других звезд пятидесятых. Возможно, именно поэтому ее весьма интересовал вопрос, на кого из знаменитостей похож американский Сэм.

– На Хамфри Богарта? – с надеждой спрашивала она.

– А это кто? – удивилась Юн-ха.

– Нет, нет, не на Богарта, – ответила Дария.

– Тогда на Джека Леммона?

– Никакого сходства! На днях я смотрела фильм, который купила в видеомагазине… Как бишь он назывался? А-а, «Преступления сердца»! Сэм похож на одного из актеров – кстати, тоже Сэма. На Сэма Шепарда, так, кажется, его зовут.

– Кто это? О ком вы говорите? – снова сказала Юн-ха.

– Не важно, – отмахнулась Дария. – Давайте лучше займемся математикой.

Расставляя на столе самсу и кимбап и доставая блокноты и рабочие тетради, Дария жалела, что рассказала Кавите и Юн-ха о Сэме. Теперь обе были уверены, что между их подругой и Сэмом что-то есть, тогда как на самом деле ничего не было. Впрочем, где-то в глубине души Дария была рада тому, что у нее есть подруги, с которыми можно поболтать о подобных глупостях. С Парвизом она говорить о Сэме не могла, потому что он мог бы подумать… подумать что-нибудь не то, тогда как на самом деле… В общем, это было бы неправильно и точно так же неправильно было бы рассказывать о Сэме дочери или сыновьям, потому что они тоже могли неправильно ее понять. Иными словами, она была рада, что у нее есть подруги, есть математические уравнения, над которыми придется поломать голову, есть самса и кимбап, чтобы заморить червячка после умственных усилий. И все же Дария тихонько вздохнула, прежде чем заточить карандаш и пригласить Кавиту и Юн-ха к столу.

На протяжении добрых сорока пяти минут подруги занимались математикой, отбросив посторонние мысли. Таково было их главное правило: не отвлекаться от стоящей перед ними задачи, не делать никаких перерывов, пока не будет найдено решение. Разговаривать было можно, но только о математике. Говорить о посторонних вещах запрещалось, и все трое строго придерживались этого, потому что больше всего на свете они любили строгие математические формулы и презирали тех, кто предпочитает математике сплетни и домыслы. Именно убежденность в том, что не только математика, но и вся жизнь должна подчиняться строгим законам, сблизила их когда-то. Они любили числа, которые были строго заданными величинами, не допускавшими никаких толкований. Любили уравнения, которые нужно было решать, напрягая все свои умственные способности и призывая на помощь знания. Они набрасывали в блокнотах возможные пути решения задачи, думали, что-то вычеркивали и тут же находили другой способ получить ответ. Потом они сравнивали свои заметки и спорили о том, какое решение лучше. Дария даже купила большую маркерную доску, на которой можно было писать специальными фломастерами. Ей очень нравилось, с каким звуком скользит по доске войлочный стержень, нравилось смотреть, как возникает на белом пластике простое и изящное решение очередной математической головоломки. Когда же, закончив работу, все трое возвращались в реальный мир, ей казалось, будто все это время они плавали под водой и только теперь вынырнули на поверхность, чтобы глотнуть обычного земного воздуха.

Помимо всего прочего, математика возбуждала аппетит. Самса давала энергию, кимбап – силы, а домашняя пахлава служила прекрасным десертом к душистому горячему чаю. В те дни, когда подруги собирались у Дарии, занятия всегда заканчивались чаем, заваренным так, как это делалось в Иране. Достоинства этого напитка признавала даже Кавита, которую Дарие стоило большого труда отучить добавлять в чай молоко.

После математики можно было разговаривать обо всем. Обычно речь заходила о мужьях и о детях. Время от времени подруги обсуждали политику. Дария и Юн-ха часто спорили, какой народ пострадал в двадцатом веке сильнее – корейцы или иранцы. Дария упоминала диктатуру, военный переворот, пытки и войну. Юн-ха утверждала, что в Корее все это было даже в большем масштабе, на что Кавита говорила: «Все это так, но разве вам довелось жить в стране, искусственно разделенной на части на основе веры в фальшивых богов организованной религии и амбиций слабоумных политиканов, единственной целью которых были власть и влияние?»

После этого Юн-ха обычно замолкала, поскольку ей было просто не под силу понять, что́ только что сказала Кавита. Что касалось Дарии, то она вставала, чтобы открыть окно, так как каждый раз, когда Кавита принималась обсуждать раздел Британской Индии на Индийский Союз и Пакистан, она так распалялась, что начинала багроветь и обливаться потом, и проходило совсем немного времени, прежде чем Дарие приходилось приносить ей стакан воды и полотенце, чтобы вытереть вспотевшее лицо.

Впрочем, сегодняшние «математические посиделки» завершились более или менее мирно. Подруги ограничились обсуждением неспособности своих детей как следует понять и оценить все то, что дала им Америка, ибо все они выросли в Нью-Йорке и не знали или не помнили ни бомбежек, ни настоящей нищеты.

– Наши потомки понятия не имеют, каково это – прозябать под пято́й претенциозных политиканов, по капризу провидения превратившихся в принцев! – заявила Кавита.

Под влиянием математики и того, что она называла менопаузой, Кавиту иногда пробивало на злоупотребление аллитерациями. «Поразмыслить над поэтапным преобразованием простых последовательностей в параллельные по паскалевому принципу» – так она выражалась, и тогда даже Дария скребла в затылке, пытаясь понять, о чем, собственно, речь.

В конце математического вечера подруги вместе мыли посуду, и Юн-ха, которая лучше всех справлялась с самыми сложными подсчетами, подводила итоги проделанной работы, кратко и точно формулируя найденный способ решения того или иного уравнения. После этого Кавита брала свою тарелку из-под самсы, Юн-ха – контейнер из-под кимбапа, а Дария целовала их на прощание.

Когда обе уходили, Дария ощущала некую опустошенность. Ей нравились эти субботние вечера, заполненные математикой, нравилось проводить время с подругами, которые, в отличие от большинства американцев (включая Сэма), знали, что такое война и диктатура, и на своей шкуре испытали, каково это – «прозябать под пятой претенциозных политиканов».

7. Да здравствует анализ, долой самоанализ!

– Вам повезло – вы оказались в нужном месте и в нужное время. Вы умные и талантливые, и ваше будущее будет не просто обеспеченным. Оно даст вам новые возможности, и только от вас зависит, сумеете ли вы ими воспользоваться…

Мина откусила кусок жирной пиццы, которую держала в руках. Она сидела в одной из аудиторий и слушала ежемесячную лекцию декана Бейли «Вопросы и ответы во время перекуса», которую рекламировали во всех зданиях бизнес-школы.

Мина прекрасно знала, что декан Бейли вряд ли сумеет ответить на ее вопросы. Что́ бы он, к примеру, сказал, если бы она спросила, должна ли она бросить учебу и стать художником?.. Зато на его лекциях была бесплатная пицца.

– Когда вы окончите курс, многие из вас отправятся прямиком на Уолл-стрит, чтобы сколотить состояние. В этом нет никаких сомнений, потому что как раз сейчас экономика нашей страны на подъеме, и эта тенденция продлится еще много, много лет. Считайте, что успех вам обеспечен. Особенно плодотворной будет первое десятилетие двухтысячных. Вам предстоит стоять у руля мощнейшей экономики мира!..

Капелька жира, сорвавшись с ломтя пиццы, упала на белую блузку Мины. Проклятье! Несколько мгновений она беспомощно смотрела, как масло впитывается в ткань.

– …Вы добьетесь большего, чем поколение ваших отцов. Главное, не забывайте, что в этих стенах учат анализу, а не самоанализу. Оставим самоанализ для гуманитариев!

При этих словах кое-кто из студентов засмеялся, но Мина продолжала размышлять о своем (возможно, это и был тот самый самоанализ, против которого предостерегал декан, но ей было все равно). Она вспоминала все те пиццы, которые ела в пиццерии «Би энд Кей», где ее отец вымешивал тесто в течение нескольких лет после переезда в Америку, потом стала думать об обеде с мистером Дашти. «Ты заслуживаешь самого лучшего, и я просто делаю все, что в моих силах», – сказала ей в тот день мать. Мине хотелось, чтобы Дария перестала составлять таблицы и диаграммы и приглашать к чаю посторонних мужчин иранского происхождения, которых она выискивала по всем Соединенным Штатам. Этот парад женихов ей изрядно надоел, и Мина мечтала положить ему конец, но ей было ясно, что от нее мало что зависит. Когда-нибудь она, вероятно, сумеет как-то договориться с матерью, но в ближайшее время ее, несомненно, ждут новые испытания.

Пока декан Бейли продолжал расписывать блистательные перспективы фондового рынка, Мина задумчиво теребила свое коралловое ожерелье, которое лучшая подруга Бита подарила ей в последний вечер в Тегеране. Интересно, где Бита сейчас? Что с ней? Жива ли она?

В первые месяцы жизни Мины в Нью-Йорке Бита прислала ей несколько писем. В них она не без юмора рассказывала о том, что теперь во время обстрелов и воздушных налетов они всей семьей сидят в подвале и лущат горох, на чем свет ругала Саддама и упоминала о том, что на ночь ей приходится надевать боксерскую капу, чтобы не повредить зубы[12]. В последнем письме, которое Мина получила от Биты, подруга описывала свою новую стрижку (каре «боб») и сожалела, что на улице ей приходится, как и остальным женщинам, прикрывать волосы платком.

Больше письма не приходили.

– …И не забудьте: самое худшее, что вы можете сделать, общаясь с сотрудниками рекрутинговых отделов, это сначала согласиться на предложение, а потом передумать. Мы не передумываем. Никаких отказов. Никаких самокопаний. Только вперед! – сказал декан Бейли в микрофон.

Свободной рукой (в другой она по-прежнему сжимала клин остывшей пиццы) Мина быстро набросала в блокноте несколько клубничин и фигуру женщины в парандже.

Следующее занятие было посвящено финансовому анализу, и на кафедру поднялся профессор ван Хойзен с бутылкой минеральной воды в руке. За все время учебы Мине так и не удалось понять, каким образом ему удается угадать, кто из студентов не подготовился к занятию, и вызвать именно его. Профессор никогда не смотрел на слушателей: во время лекций его взгляд был устремлен либо на доску, либо в потолок, либо на мыски собственных ботинок. Мина очень надеялась, что сегодня чутье ему изменит: вчера она так и не успела закончить финансовый отчет.

– Итак, кто расскажет нам о методике определения стоимости капитальных активов на основе ожидаемого риска и дохода и о разнице между активами и обязательствами? – провозгласил профессор. Первым поднял руку Чип Синклер, отличник и большая задница. Слушая его перенасыщенную терминологией речь, Мина подсоединила свой ноутбук к одному из недавно установленных разъемов проводного интернета. Через пару минут она уже вошла в Сеть, и на экране появилась ее домашняя страница – сайт, посвященный масляной живописи.

Ненадолго оторвавшись от компьютера, Мина переписала в блокнот формулы, которые профессор ван Хойзен вывел на доске.

Жаль, что здесь нет Дарии, подумала Мина. Она была бы в восторге. Сейчас она сидела бы в первом ряду и тянула руку: «О, профессор, вызовите меня! Я знаю!» Дария рассказала бы ему во всех подробностях, что такое «альфаKD». Ее финансовый калькулятор трещал бы как пулемет, изрыгая метры и метры бумажной ленты, покрытой числами и формулами (Дария несколько раз говорила, что ее калькулятор – специализированный сложный прибор, по сравнению с которым обычные калькуляторы просто детские игрушки).

– Что произойдет в случае уменьшения доли прибыли в цене единицы продукта? – вопросил профессор, держа перед собой бутылку с водой словно микрофон. – Будет ли это равнозначно падению в пропасть или я просто споткнусь на небольшом ухабе? Иными словами, столкнемся ли мы со значительными убытками или ими можно будет пренебречь?

Чип Синклер снова блеснул своими познаниями, но его ответ был столь заковыристым, что Мина просто переписала с доски в блокнот очередную порцию формул.

– А как насчет конкурентов? На чьей стороне преимущество? На их или на вашей?

На экране ноутбука Мины возникло несколько картин с недавней выставки в Марблхеде. На одном из натюрмортов была изображена одинокая фарфоровая чашка. Белый и голубой цвета казались столь пронзительно-чистыми, что она скопировала себе бренд производителя использованных автором красок, хотя и не бралась за кисти всерьез, наверное, с тех пор, как окончила колледж, то есть уже очень давно. Так, во всяком случае, ей казалось.

– Насколько надежны ваши источники дополнительного финансирования? Что они предпримут, если вы столкнетесь с трудностями? Предпочтут ли они ликвидировать вас или поспешат на помощь?

Полуприкрыв глаза, Мина попыталась представить воздушно-голубой купол мечети рядом с домом ее бабушки в Тегеране. Интересно, каково было бы туда вернуться?.. В поисковой строке на экране компьютера она напечатала: «Тегеран». Поисковик выдал довольно много снимков университетов и примечательных городских зданий, но ни одно из них Мина не узнала. В какой университет пошла учиться Бита? И пошла ли вообще? Заставляют ли ее встречаться с «мистерами Дашти»? А может, она уже вышла замуж и родила нескольких детей?

– Насколько лояльны ваши кредиторы? – спросил профессор ван Хойзен. – Не покинут ли они вас в самый ответственный момент?

Мина продолжала перелистывать фотографии на экране. Она уехала из Тегерана пятнадцать лет назад. В последнее время она часто думала, что будет, если она вернется. Увидит ли она то, что до сих пор хранила ее память, или этих домов и садов давно нет?

Какая-то девушка в кашемировом кардигане из верблюжьей шерсти, сидевшая на несколько рядов ниже, барабанила по клавишам своего ноутбука с такой силой, словно от этого зависела ее жизнь. Крупный рыжеволосый парень рядом с Миной прилежно писал в блокноте.

– Чем выше степень покрытия расходов доходами, тем больше ваша заинтересованность в высокой прибыли. – Профессор написал маркером на доске еще несколько формул, и часть студентов с воодушевлением закивали: им было понятно. Мина тоже кивнула, но вовсе не потому, что разобралась в проблеме. У нее появилась интересная мысль, которую стоило обдумать. Если она вернется в Иран, она, возможно, сможет разобраться, что представляла собой ее семья, чего она лишилась и что приобрела в результате Революции, войны и других событий. Но главное, эта поездка помогла бы ей избавиться от ощущения, которое Мина определила бы как «оторванность от корней». Там, в стране, которая была ей почти чужой или, по крайней мере, незнакомой, она смогла бы «обрести себя». Во всяком случае, именно к этому стремились герои всех книг об эмигрантах, которые ей приходилось читать.

Что такое «обрести себя», Мина представляла не очень хорошо, поэтому для начала она решила ограничиться более конкретными задачами.

К примеру, она сможет повидаться с Битой и узнать, как ей жилось все это время.

А что, отличный план!

– При каких условиях задолженность начинает отрицательно влиять на текущие операции? – поинтересовался профессор у своих ботинок. – Мисс Резайи, просветите нас, пожалуйста!..

Услышав свое имя, Мина вздрогнула. Сидящие впереди студенты как по команде обернулись и уставились на нее. Что отвечать, она понятия не имела. В панике Мина сунула руку в рюкзак в поисках калькулятора. Проклятье! Куда он задевался? Ноутбук тупо смотрел на нее радужными спиралями скринсейвера, и Мина схватила блокнот. Его страницы были исписаны формулами, которые она скопировала с доски, изрисованы фигурами женщин в чадрах и ягодами клубники, а внизу была крупными буквами написана марка краски, которую художник из Марблхеда использовал в своей картине.

Профессор ван Хойзен подул в горлышко своей почти пустой бутылочки, и та глухо загудела.

Краска бросилась Мине в лицо, подмышки мигом вспотели. Чип Синклер и еще несколько студентов подняли вверх руки.

– Мисс Резайи?..

Крупные капли пота выступили у нее на лбу. Ну почему, почему она не слушала?!

– Мы ждем, мисс Резайи.

Но Мина не могла ответить на заданный вопрос. Машинально она нажала на клавишу ноутбука, и скринсейвер выключился, но на экране были только фотографии Тегерана.

Профессор ван Хойзен слегка притопнул ногой.

– Мисс Резайи, я не могу ждать до скончания века! Если вы внимательно следили за тем, что происходит в классе…

Внизу экрана замигала маленькая иконка.

– Проверь почту! – шепнул ей рыжий сосед.

Мина кликнула почтовый ящик. В нем оказалось с полдюжины новых сообщений, а через секунду она получила еще столько же. Открыв одно из них, она увидела набранный заглавными буквами ответ на вопрос профессора, включая соответствующую формулу. Мина кликнула другое сообщение. То же самое! Однокурсники дружно слали ей правильный ответ.

– Что же вы молчите? – профессор слегка повысил голос.

Экран перед глазами Мины дрогнул и расплылся.

– Вы можете ответить на вопрос?

– Да, – сказала Мина. – Могу. Я знаю, как рассчитать максимально допустимый размер задолженности относительно текущих издержек и общего капитала. Ответ здесь, передо мной.

Рыжий сосед чуть слышно вздохнул с облегчением.

– …Но я все равно не понимаю, почему такая величина издержек влияет на операции, потому что не разобралась в теме. Я не читала учебные материалы.

В аудитории воцарилась потрясенная тишина. До сих пор ни один студент не посмел бы признаться, что не читал учебные материалы, подготовленные профессором ван Хойзеном лично. На его занятиях вообще не было принято говорить, что ты чего-то не знаешь. Кто-то притворялся, будто разбирается в материале, кто-то ночами зубрил заковыристые формулы наизусть, потому что только достаточно высокие оценки по курсу финансового анализа гарантировали карьеру в крупном инвестиционном банке или консалтинговой фирме. Начальная зарплата минимум сто тысяч, плюс подъемные, плюс льготы и премии… Все это Мине было известно – лекции декана Бейли она помнила чуть ли не дословно. Бизнес-школа, в которой она училась, предназначалась для «самых умных и талантливых». Она готовила финансистов высшего класса, двухтысячные – урожайные двухтысячные – были не за горами. Ничто не должно было помешать молодому человеку или девушке получить соответствующее образование, чтобы впоследствии вскарабкаться на вершину успеха. Диплом магистра делового администрирования – козырный туз в борьбе с конкурентами. Успех обеспечен. Любые сомнения и колебания исключаются. Только труд, упорный труд – и ты будешь вознагражден.

– Так-так… – проговорил наконец профессор. Он, похоже, был не на шутку озадачен.

– Откровенно говоря, я вообще не понимаю, что я здесь делаю, – добила его Мина. – Это просто не мое…

Еще несколько студентов обернулись, чтобы взглянуть на нее. Профессор оторвал взгляд от горлышка бутылки и – невиданный случай! – уставился на нее, чуть прищурив глаза. Теперь, когда он поднял голову, его лицо казалось на удивление маленьким, словно у какого-то гнома. В наступившей тишине был отчетливо слышен ход настенных электрочасов.

– Ну что ж, мисс Резайи, – проговорил наконец ван Хойзен. – Я тоже не знаю, что на самом деле ваше, а что – не ваше, однако для меня совершенно очевидно, что в последние четверть часа или около того вы были не с нами… – Он слегка откашлялся. – С другой стороны, и в бизнес-школе, и в жизни лучшая политика – честность. Прошу всех иметь это в виду. А теперь давайте разберем эту проблему еще раз, чтобы каждый из вас мог найти правильное решение, понимая, что делает, а не механически подставляя в формулу те или иные значения.

Чип Синклер театрально застонал, но несколько студентов, которых слова профессора неожиданно воодушевили, подняли руки и стали задавать вопросы, из которых можно было понять, что Мина была здесь отнюдь не единственной, кто не сумел разобраться в теории. Девица в кашемировом кардигане даже подмигнула Мине и показала поднятые вверх большие пальцы. Мало-помалу все снова погрузились в работу: щелкали клавиши ноутбуков, шуршали по бумаге карандаши, стрекотали калькуляторы.

Мина тоже постаралась сосредоточиться. Она заносила в блокнот строчку за строчкой, пытаясь понять, что пишет, старательно пробиваясь к правильному решению. В какой-то момент Мина неожиданно поняла, что чувствует себя лучше, чем когда-либо. Она осознала, что финансовый анализ ей вполне подвластен, стоит только быть чуточку внимательнее. С другой стороны, она была вовсе не обязана превращать его в главное дело своей жизни. Вот только как узнать, что является этим «главным делом»?.. Мине давно казалось, что какая-то часть ее души до сих пор витает над страной, которую она покинула пятнадцать лет назад. Что, если культура и история, которые так дороги ее родителям, все еще там, пусть они и погребены под пылью, обломками зданий и осколками бомб? Что, если ей удастся к ним прикоснуться? Что, если она увидит своими глазами, что имела в виду Дария, когда говорила – ей хотелось бы, чтобы у дочери было то же, что и у нее? Мина всегда мечтала лучше узнать прежний Иран – тот, в котором выросла ее мать, а не тот, из которого сама она была вынуждена бежать. Что ж, быть может, у нее и получится отыскать свою утраченную страну, если она вернется туда уже взрослой.

Декан Бейли обещал, что все они отправятся на Уолл-стрит. Но сначала она должна побывать в доме номер 23 на Такеш-стрит в Тегеране. И если получится, она возьмет его частицу с собой сюда.

8. Короткий дефис

Огни уличных фонарей отражались в реке, и единственным, что слышала Мина, был приглушенный шум уличного движения, доносившийся с Драйва. Пробегая трусцой по дорожкам Риверсайд-парка, она вспоминала пухлые, с перетяжечками пальцы мистера Дашти, в которых он держал стаканчик с чаем, и выражение неуверенности, которое появилось на его лице, когда они случайно посмотрели друг дружке прямо в глаза. Да, он был очень похож на всех других мужчин: он был хорошо образован, вежлив, опрятен, но в тот раз Мине почудилось что-то еще. Возможно, это было совершенно отчетливое облегчение, которое отразилось на его лице, когда стало ясно, что никакая искра между ними не пробежала и вряд ли пробежит. Кроме того, ей показалось, что навязчивое сватовство (не сказать ли – сводничество?) близких и дальних родственников было ему глубоко противно. Бедный мистер Дашти! Он угодил в ту же ловушку, что и она!

Мина достигла конца грунтовой дорожки и побежала по асфальтированной. Как лучше сказать родителям о своем решении побывать в Иране? Несомненно, они испугаются за нее, за ее безопасность. Она покинула страну пятнадцать лет назад. Что, если ее объявят американской шпионкой и арестуют? Политическая обстановка в Иране оставалась непредсказуемой, там с ней действительно могло случиться все что угодно, и все же Мина знала, что должна ехать. Ей очень хотелось знать, как живет ее дедушка Ага-хан и кто готовит ему еду теперь, когда не стало бабушки. Она хотела бы поговорить с ним, напеть ему старые песенки Гугуш[13], почитать стихотворения великого Руми. Кроме того, Мина мечтала найти Биту. Что-то она сейчас поделывает, ее лучшая подруга детства?.. За полтора десятилетия Мине почти удалось выбросить из памяти тот, старый мир, затолкать его в самый темный и пыльный чулан, как она спрятала под своей старой кроватью в доме родителей свои ранние картины, уложенные в пластиковые коробки. Да и времени на рефлексию – на «самоанализ», как выразился бы декан Бейли, – у нее просто не оставалось. Ей было некогда думать, вспоминать о том месте, где ее мать росла «среди своих», – для этого Мина была слишком занята: она строила новую жизнь, создавала новую среду, прилагала усилия, суетилась, спешила.

Закончив пробежку, Мина немного потренировала пару ударов ногой, которым еще в детстве научили ее братья. С тех пор прошло много лет, но эти удары ей очень нравились, и она повторяла их при каждой удобной возможности. Вот и сейчас она подняла согнутую ногу и, чуть откинувшись назад, резко выпрямила ее в колене, представляя себе, как поражает Брюса Ли в коленную чашечку или в пах – «сокровенное местечко», как называл его Кайвон. Главное, не бойся, говорил он. Не бойся и бей со всей силы. И Мина снова и снова наносила удары воображаемому противнику, потом прыжком поменяла позицию, чтобы потренировать другую ногу.

Вернувшись домой, она приняла душ и легла в постель, но сон не шел. Она конечно, сошла с ума, если твердо решила ехать в Иран. Что, если она не сможет вернуться?.. Что тогда будет с ее родителями?

Некоторое время Мина вертелась с боку на бок, потом не выдержала и включила телевизор. Показывали какое-то ночное ток-шоу. Ведущий в дорогом костюме высмеивал президента, аудитория то и дело разражалась хохотом или принималась аплодировать. Мине до сих пор бывало не по себе, когда американцы начинали критиковать своего лидера. Здесь, впрочем, им это сходило с рук, но в Иране правила были совершенно другими… А ведь именно туда она собиралась!

Надо позвонить брату, решила она.

– Как прошел обед с очередным ухажером? – спросил Кайвон.

– Кошмарно. Впрочем, как и всегда. Я не знала, куда деваться от стыда, да и он тоже… Надо это как-то прекратить, иначе я просто не выдержу, – пожаловалась Мина.

– Не переживай, сестричка. Маме это скоро надоест, и она найдет себе другое занятие. Эта ее затея с таблицами и баллами – это же курам на смех!

– Я знаю. – Мина вздохнула. Разговор с Кайвоном немного ее успокоил – она всегда была ближе к нему, чем к Хуману. Возможно, это получилось из-за разницы в возрасте – Кайвон был старше ее на три года, а Хуман – на шесть, но, скорее всего, причина крылась в другом. Ее братья были слишком разными: Кайвон отличался добродушием и оптимизмом, граничившим с беззаботностью, и всегда умел рассмешить Мину, да и любого другого человека тоже, находя смешные стороны в самых серьезных ситуациях. Хуман же был более серьезным и даже немного мрачноватым, что, впрочем, не мешало ему оставаться внимательным и любящим сыном и братом. К сожалению, теперь, когда он работал врачом, служебные обязанности оставляли ему не слишком много времени для разговоров по душам, к тому же он был женат, и семейные заботы поглощали весь его досуг.

– Но ведь она не подыскивала невест ни тебе, ни Хуману! – сказала Мина. – Не так ли? Хуман женат на американке, и он нашел ее сам. Твоя подружка тоже из Бруклина. Почему я одна должна выйти замуж непременно за идеального иранца? Это… это какие-то двойные стандарты, тебе не кажется?

– Ты – мамина любимица, – рассмеялся Кайвон. – Естественно, ей хочется устроить тебя получше. Она хочет видеть тебя счастливой. У нее это что-то вроде навязчивой идеи.

– Разве мало того, что я учусь в бизнес-школе? Знаешь, Кайвон, я много думала, и у меня появилась одна мысль. Я бы хотела…

– Только не начинай сначала! – перебил Кайвон. – Ты сама знаешь, что профессия художника не для тебя. Не в том смысле, что ты не сможешь стать хорошим художником, просто… Нам в нашем положении нужно что-то более реальное. Более надежное… В общем, не зацикливайся на этом. В детстве у каждого из нас была своя мечта, я, например, мечтал стать профессиональным футболистом, а стал юрисконсультом по контрактам. Такова жизнь, сестричка. Нам всем приходится делать выбор, без этого не обойтись, но ты не переживай. Сама увидишь, все обернется к лучшему. А теперь – спокойной ночи.

И прежде чем Мина успела рассказать брату о своем желании посетить Иран, он попрощался и повесил трубку.

Вот и надейся после этого на любимого братишку!.. Вздохнув, Мина подошла к столу и взяла в руки фотоальбом, который достала из шкафа перед пробежкой. Это был единственный альбом с семейными снимками, сделанными еще в Иране. Везти его с собой было рискованно, но Дарие, к счастью, пришло на ум спрятать свои фото за фотографиями детей, чтобы на таможне их не конфисковали, потому что на них она была без хиджаба. Снимок в бикини она засунула за фотографию Хумана, сидящего на детском высоком стульчике, снимок в саду, где она смеялась, держа под руку Парвиза, и ее длинные волосы развевались на ветру, Дария спрятала под фотографией Кайвона, играющего в футбол. Что касалось ее студенческих фотографий, на которых она была запечатлена с книгами в руках, в шелковой блузке и развевающейся юбке, то они были спрятаны под снимками детских рисунков Мины.

Этим альбомом Мина особенно дорожила. Он связывал ее с прошлым, которое с годами представлялось все более сказочным. На снимках она узнавала ту мать, которую знала когда-то. Тогда ее волосы были черными, а не рыжими, а в карих глазах светились радость и надежда. На снимках Дария выглядела счастливой, уверенной в себе, а не усталой и чужой. Она носила жакеты а-ля Джеки Онассис и шляпки-«таблетки», ничем не напоминая располневшую иммигрантку из Квинса. Вот Дария возле фонтана – черные волосы развеваются, а из коляски выглядывают крошечные головы Кайвона и Хумана. Вот она в Лондоне, машет фотографу с верхней палубы красного двухэтажного автобуса. Вот они втроем в Стамбуле, на фоне Святой Софии. В те времена им не нужны были визы – тогда мир еще не считал каждого иранца опасным террористом.

Перевернув страницу, Мина долго разглядывала одну из самых своих любимых фотографий: Дария на больничной койке прижимает к себе новорожденного младенца, плотно закутанного в связанное Меймени одеяльце. Это было ее первое фото с матерью, и она часто его разглядывала, но только сейчас Мина обратила внимание, какое у Дарии усталое и счастливое лицо.

Здесь, в Америке, Мина почти забыла, какими были ее родители, братья и она сама много лет назад. Воспоминания о прежних Дарие, Парвизе, Кайвоне и Хумане с каждым годом бледнели, пока в конце концов все они не превратились в персонажей давно прочитанной книги, живших в незапамятные времена в выдуманной стране.

«Мы обязательно вернемся, – часто говорил отец, наглаживая свой поварской фартук, чтобы идти на работу в пиццерию. – Пусть только все уляжется. Эта Революция – не может быть, чтобы это было надолго».

«Ты говорил то же самое год назад», – возражал Хуман, мрачно глядя в свою тарелку с овсянкой на воде, а Мина вспоминала о голубом чемоданчике, который лежал под кроватью словно в ожидании, пока она сложит в него свою одежду и краски и они поедут назад к Бите, Ага-хану, тете Ники и другим родственникам и друзьям.

Ведущий телешоу выдал свою кульминационную шутку, и платные зрители разразились оглушительным смехом, который рывком вернул Мину к действительности. Все еще не совсем придя в себя, она уставилась на экран. Какая-то молодая женщина громко хлопала в ладоши и трясла волосами. Полные мужчины в бейсболках свистели и улюлюкали. Что она пропустила? Что такого смешного сказал ведущий? Интересно, подумала она, что будут делать все эти люди, сидящие в хорошо кондиционированной телестудии в Калифорнии, когда шоу закончится? Отправятся в ближайший бар, сядут на обтянутые кожей стулья и закажут напитки? Мина знала наизусть много стихов старых персидских поэтов – Саади, Руми, Хафиза и других, но не могла бы назвать ни одного модного коктейля, кроме разве что «Кровавой Мэри», о котором читала в какой-то американской книге. Ей приходилось, правда, бывать в барах, но там она чувствовала себя крайне неуютно. Отец и мать считали американскую барную культуру некрасивой, и им не хотелось бы, чтобы их дочь сидела на крошечном стульчике, болтая в воздухе ногами. Да и сама Мина отнюдь не стремилась приобрести привычку ходить в бар по любому поводу и без. Куда больше ее интересовал вопрос, как сохранять равновесие, балансируя на короткой черточке дефиса в слове, которое одновременно и определяло, и отрицало са́мую ее сущность. Ирано-американка. Она не чувствовала себя ни тем, ни другим, ее место было посередине, то есть на том самом дефисе, небуквенном орфографическом значке, который в одних справочниках назывался соединительным, а в других – разделительным. Только там Мина могла сохранять память и о стране, в которой появилась на свет, и о своей новой родине, где ей непременно нужно преуспеть. Дефис был тонок, словно натянутый под куполом цирка канат, и так же коварен, однако она знала, что ей придется учиться сначала сидеть на нем, как на барном табурете, потом стоять, а затем и ходить по нему подобно акробату, балансируя между двумя частями нелепого слова, обозначающего несуществующую национальную принадлежность.

Но для того, чтобы спрыгнуть с этого каната и вернуться в Иран, ей необходимо было преодолеть немало серьезных препятствий. Во-первых, Мине предстояло оформить все необходимые бумаги и визы и надеяться, что, несмотря на страшные истории о том, как вернувшихся на родину иранских иммигрантов заключали в тюрьмы, ей подобная участь не грозит. А во-вторых – и в главных, – Мина должна была как-то убедить своих родителей в том, что провести зимние каникулы в Тегеране – это по-настоящему блестящая идея.

9. Кафе за углом

– Как насчет по кофейку? – спросил Сэм.

– Что-что? – отозвалась застигнутая врасплох Дария.

– Не хочешь выпить после занятий по чашечке кофе? – Сэм слегка пожал плечами. – Нужно же как-то отметить наш переход на продвинутый уровень.

Дария видела, что он пытается ее рассмешить, старательно копируя их преподавательницу. Его и самого очень веселило, когда Дария протяжно вздыхала посреди урока, стоило Миранде Катилле сказать или сделать что-нибудь достаточно нелепое. В этих случаях он обычно сдавленно хихикал в кулак, и Дарие казалось, что в эти минуты они оба ведут себя подобно расшалившимся подросткам. А еще ей казалось, что в ее жизни появилось что-то новое, хотя по трезвом размышлении она с неизбежностью приходила к выводу, что ни на что новое ей надеяться уже не приходится. Чего можно ждать в таком возрасте? Разве что приступа подагры или артрита.

– Я знаю поблизости одно приличное кафе. Оно совсем рядом, буквально за углом, – продолжал Сэм. – И если ты…

– Если его название начинается со «Стар…» и заканчивается на «бакс», то мне это не подходит, – перебила Дария. Она не хотела быть грубой, однако ей была очень не по душе американизация отличного итальянского кофе, превратившая последний в откровенно коммерческий продукт, который нельзя было пить, а только «употреблять».

Сэм рассмеялся.

– Нет, оно называется не так. Это маленькое семейное предприятие, и кофе там очень приличный. Кстати, там подают и другие напитки – например, горячий шоколад и чай с травами.

Дария задумалась. Дома ее ждал Парвиз, и если она придет позже обычного, ей придется все ему объяснять. Но что она скажет?.. Что американский Сэм пригласил ее на свидание?.. Неужели она действительно до этого дошла?

– Мне… мне нужно позвонить мужу, – сказала она наконец. – Я должна предупредить его, что задержусь.

– Конечно, звони! – кивнул Сэм. Казалось, его ничто не проймет, он был спокоен и благодушен как тюлень. Неужели все американцы такие?

В будке платного телефона на бульваре Квинс было холодно, к тому же у Дарии не оказалось четвертака, и Сэм, порывшись в кармане джинсов, протянул ей монетку. Чувствуя, что краснеет, Дария быстро опустила глаза, но деньги взяла. Через несколько секунд она услышала в трубке густой бас Парвиза:

– Алло?

– Парвиз-джан, это я, – быстро сказала она на фарси. – Я сегодня немного задержусь. Ребята с курсов решили пойти в кафе, чтобы отметить наши, гм-м… успехи.

Пока она говорила, Сэм ждал снаружи. От холода он слегка приплясывал и потирал озябшие руки.

– Это же замечательно, Дария-джан! Я очень рад, что у тебя появились новые друзья. Помнишь, я тебе говорил, что так и будет? Конечно, сходи с ними в кафе, а я за тобой заеду. Я не хочу, чтобы ты возвращалась домой слишком поздно одна.

– Нет, нет, не надо за мной заезжать!

– Ты моя жена, и я не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось. К тому же на улице холодает… В общем, решено: я подъеду в… к которому часу? В половине десятого будет не слишком рано? Тебе и твоим друзьям хватит времени? И кстати, куда вы пойдете? В «Старбакс», вероятно?.. В общем, в девять тридцать я заеду за тобой в «Старбакс».

– Хорошо, – нехотя согласилась Дария. Парвиз постоянно ее опекал, и она не стала настаивать на своем, потому что знала, что он действительно будет волноваться, к тому же у нее отчего-то кружилась голова, и она так и не смогла отыскать какие-то другие доводы и аргументы.

Сэм взял себе какой-то кофе, название которого состояло примерно из шести итальянских слов. Вероятно, это был хитрый маркетинговый ход, потому что в противном случае на этот кофе никто бы не польстился. Когда Дария сказала, что им лучше все-таки пойти в «Старбакс», потому что на этом настаивает ее муж, который обещал заехать за ней в девять тридцать, Сэм нисколько не расстроился. Он только кивнул и сказал: «Отлично!», и она подумала, что этот американский гитарист умеет держаться с достоинством.

Для нее он заказал чай, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не показать своего отвращения при виде мешочка с чайной трухой, плававшего в чуть теплой воде. Зато им достался столик у окна, и Дария почувствовала себя так, словно они оба оказались внутри какого-то романтического фильма. «Это же просто кофе. Это просто чай. И мы – просто знакомые, которые после занятий решили зайти в кафе. Скоро за мной приедет Парвиз», – твердила она себе, но заглушить голос совести не могла.

Сэм тем временем засы́пал ее вопросами. Он расспрашивал ее о детях, о жизни в Иране, о том, почему они уехали, и даже о шахе. Он хорошо разбирался во многих вопросах, и Дария решила, что Сэм, наверное, много читает – и не только газеты. Например, он сказал, что его любимый поэт – Омар Хайям и что ему очень нравятся персидские блюда, которые он пробовал много раз. «Они очень вкусные, а главное – они настоящие, если ты понимаешь, что я хочу сказать».

Она понимала.

– Да, они настоящие, – сказала Дария, чувствуя, что его клетчатая рубашка нравится ей все больше и больше. И она ничего не могла с собой поделать, хотя и чувствовала себя немного виноватой от того, что эта рубашка так сильно на нее действует. Одновременно Дария спрашивала себя, когда появится Парвиз (он имел обыкновение приезжать заранее), и гадала, почему она сказала ему, что пойдет в кафе с «друзьями», а не с «другом». Что скажет муж, когда увидит, что, кроме Сэма, никаких «ребят с курсов» в кафе нет, волновалась она и в то же время удивлялась тому, насколько к месту оказался заказанный Сэмом чай. Почему-то ей казалось – тот факт, что она сидит в американском кафе и пьет не кофе, а чай (пусть чуть теплый и противный), в какой-то степени реабилитирует ее в глазах мужа.

Потом она с неожиданной холодной трезвостью спросила себя: может, это и означает «развлекаться»? Сидеть в сетевом кафе с мужчиной и слушать, как он называет персидские блюда «настоящими»?.. Почему она не делала ничего подобного раньше? Потом ей пришли на ум таблицы: строки, столбцы, ячейки… Нет, нельзя встречаться с Сэмами и оставаться женой Парвиза. Это неправильно, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Отворилась входная дверь, и по залу пронесся ледяной сквозняк. Дария подняла голову. На пороге стоял Парвиз в теплом пальто, шерстяной шапочке и шарфе, которые связала ему Меймени (и шапочка, и шарф были бело-розовыми, как турнепс), и оглядывался по сторонам. Вот он заметил Дарию…

– Алло! Привет! – воскликнул Парвиз довольно громко. При этом он продолжал разглядывать столики, стоявшие ближе всех к ней с Сэмом, явно высматривая остальных «ребят с курсов».

Сэм обернулся на голос и на мгновение застыл при виде тепло укутанной фигуры. Парвиз и в самом деле выглядел как персонаж какого-то рождественского гимна, и Дария почувствовала себя немного неловко, но в то же время ей хотелось защитить мужа. Застывший в дверях Парвиз действительно выглядел несколько растерянным.

Он, впрочем, быстро взял себя в руки и, подойдя к их столику, протянул Сэму руку.

– Парвиз Резайи! – почти прокричал он, и Дария спросила себя, постарается ли он сжать ладонь Сэма как можно сильнее, как рекомендовали его кассеты.

– Сэм, – сказал Сэм и добавил после едва заметной паузы: – Сэм Коллинз.

Парвиз посмотрел на него, на жену, снова перевел взгляд на Сэма.

– Вы позволите мне присесть?

– Разумеется. – Сэм поднялся и принес от ближайшего столика третий стул.

Дария смотрела на обоих и не могла найти подходящие слова. Вот Парвиз. Вот Сэм. Это – жалкий чайный пакетик, который плавает в чуть теплой воде, а это – теплый шарф, связанный ее матерью для зятя, которого та обожала. Парвиз его почти не носил, но сегодня почему-то надел. Почему?

– Я знаю, что приехал слишком рано. – Парвиз посмотрел на жену. – Я просто подумал – вдруг нужно будет подвезти кого-то из твоих друзей…

Дария посмотрела на человека, женой которого она была больше тридцати лет, и почувствовала, как горят от стыда уши.

– Сегодня нас только двое, – проговорила она наконец.

– Я вижу. – Парвиз улыбнулся, явно через силу.

«Это только кофе. Только чай. Больше ничего!» – твердила себе Дария словно заклинание, и ей казалось, что Парвиз тоже должен это понять. И все же на несколько мгновений она почувствовала себя отрезанной, отсеченной от мужа и его любви, и этого оказалось достаточно, чтобы Дарие захотелось повернуть время вспять – чтобы принять другое решение и вовсе сюда не приходить.

Все дальнейшее происходило в полном соответствии с традиционным персидским этикетом: Парвиз не мог бы им пренебречь ни при каких обстоятельствах. Он даже отстоял небольшую очередь и заказал себе гигантскую порцию совершенно неудобоваримых калорий, закамуфлированных под кофе со взбитыми сливками. Что касалось Дарии, то окончательно остывший чай вызывал у нее только отвращение. Сэм, которого появление Парвиза поначалу выбило из колеи, снова обрел свое хладнокровие и выглядел спокойным и расслабленным. Да и как мог Парвиз кому-то не нравиться? Он был по-настоящему добрым человеком, который физически не мог плохо думать об окружающих, и его любили буквально все – начиная с его пациентов и заканчивая почтовыми работниками, которые не улыбались никогда и никому, но для Парвиза даже они делали исключение. К Сэму он тоже отнесся тепло и с уважением, хотя видел его впервые в жизни. «Говори с человеком о том, что интересно ему» – это правило он считал универсальным для налаживания нормального общения, и сейчас Парвиз засыпал Сэма вопросами о курсах, о его работе, о музыке. Можно было подумать (так, во всяком случае, показалось Дарие), что Сэм был одним из тех потенциальных женихов Мины, данные которых она вносила в свои таблицы. Возможно, дело и впрямь было в том, что Парвиз настолько привык разговаривать с кандидатами в зятья, что мог вести непринужденную беседу с любым незнакомым мужчиной. Вот только Сэм не был ухажером Мины, и они оба это прекрасно понимали. Ситуация была совершенно иной, о чем свидетельствовала легкая, но ощущаемая всеми троими аура неловкости, повисшая над столиком. Да, они болтали, смеялись и прихлебывали кофе с таким видом, словно ничего необычного не происходит, но это было не так.

Абсолютно не так.

Когда они ехали в машине домой, Парвиз был необычно молчалив. Он не сердился, не злился, не ревновал, но и не был спокоен. А главное, он не цитировал своего магнитофонного наставника, не произносил фраз вроде «все идет так, как должно». Вместо этого он только сказал:

– Я устал, Дария.

Когда они вернулись домой, он почистил зубы и сразу отправился в постель. Он не попросил ее подогреть молока с медом, не сказал ни слова упрека, даже не задал ни одного вопроса, и Дария подумала, что Парвиз Молчаливый гораздо хуже, чем Парвиз Громогласный, Парвиз Оптимистичный, Парвиз Самосовершенствующийся или Парвиз Назидательный.

Парвиз Молчаливый застал ее врасплох.

10. Ноу, нон, найн, нет, нахейр

– Нахейр, ноу, найн, нон! Нет! На каком еще языке мне это сказать, чтобы ты поняла? – Парвиз потер ладонью обширную лысину. В другой руке он держал стакан с чаем. Расхаживая по гостиной из стороны в сторону, он поглядывал на Мину и глубоко, ровно дышал. Мина знала, что это специальная дыхательная методика с одной из его кассет, которую рекомендовалось использовать для того, чтобы сохранять спокойствие в сложных ситуациях.

Вот Парвиз преувеличенно широко улыбнулся и подал Дарие чай. В отличие от него, мать выглядела действительно спокойной – во всяком случае, она не носилась по комнате, а сидела в большом мягком кресле, положив ногу на ногу.

– Пойми, пожалуйста, Мина-джан, – заговорил Парвиз таким тоном, словно обращался к буйному больному, готовому вот-вот на него броситься. – То, что ты предлагаешь, – это же просто нелепо! Во-первых, ты учишься. Во-вторых, политическая обстановка в Иране остается совершенно непредсказуемой, и это еще мягко сказано. В-третьих, мне кажется, что ты просто очень устала. Ты сама все поймешь, если попробуешь сосредоточиться на настоящем… – Он перестал расхаживать из угла в угол и посмотрел на нее в упор. – Настоящее принадлежит тебе! Ты владеешь сегодняшним днем, – громко процитировал Парвиз, но его голос слегка дрожал. – Прошлое не имеет над тобой никакой власти!

– Но ведь я поеду туда просто в гости, папа! Сейчас многие иранцы ездят на родину. Пойми, пожалуйста, мне очень нужно еще раз увидеть наш дом, походить по знакомым улицам, и…

– …Чтобы тебя схватил патруль Стражей Исламской революции? – Парвиз рассмеялся визгливым, нервным смехом. – Что с тобой, Мина-джан? Я уверен, это просто стресс. Последний год обучения наверняка дается тебе нелегко. Может, ты беспокоишься насчет выпускных экзаменов? Ну поговори хотя бы со своей матерью!.. – добавил он, показывая пальцем на Дарию, которая с безмятежным видом потягивала чай. – Может быть, хоть она сумеет тебя убедить!..

Интересно, подумала Мина, почему мать не рассердилась и не разволновалась, когда она заявила, что хочет съездить в Иран? Почему она так спокойна? Как-то подозрительно все это выглядит…

– …Этот год может стать для тебя решающим. Он определит всю твою дальнейшую жизнь, поэтому ты должна взять себя в руки и сосредоточиться на главном. Забудь об этой своей безумной идее. Эта поездка может тебе только повредить. – Парвиз глубоко вдохнул воздух и медленно выдохнул через нос.

На протяжении нескольких часов Мина мысленно репетировала предстоящий разговор с родителями. Она предвидела многочисленные возражения, возможно даже скандал, однако даже это ее не испугало. Ее решимость стоять на своем даже окрепла, и Мина была бодра и полна энергии. Ей казалось, будто она только что каталась на лыжах на склонах Демавенда[14], или с визгом и смехом гонялась за Кайвоном и Хуманом по дорожкам их старого сада, или наслаждалась ароматом цветущих лимонных деревьев возле дома Меймени и Ага-хана. Сама мысль о том, чтобы вернуться туда во плоти, а не в мыслях и мечтах – вернуться физически, – возбуждала и кружила голову как вино, и Мина твердо решила, что будет стоять до конца и не даст Дарие и отцу себя отговорить.

– Да скажи ты ей, Дария-джан! – воззвал Парвиз к жене.

– Сказать что? – преспокойно осведомилась Дария.

– Как это – что?.. – опешил Парвиз. Он даже перестал шагать и пристально посмотрел на жену. – Что с тобой, джаним?.. Твоя дочь собирается поехать в Исламскую Республику Иран, – произнес он, выделяя голосом каждое слово. – Неужели тебе нечего ей сказать? Объясни ей, почему это и глупо, и опасно!

Дария отпила еще глоток чая и вздохнула.

– Объясни ей!.. – воскликнул Парвиз с нотками отчаяния в голосе.

– Что, по-твоему, я должна ей объяснить?

Мина посмотрела на мать и подумала: она уже много лет не видела, чтобы Дария сидела так прямо.

– То есть как это – что?.. – Парвиз осекся и, подняв глаза к потолку, воздел вверх палец, словно просил Аллаха Всемилостивого немного подождать, пока его неразумная жена поймет всю серьезность ситуации. Потом он повернулся к Дарие:

– Я не понимаю, что с тобой творится! Любовь моя, очнись! Твоя дочь хочет пропустить занятия в бизнес-школе и ехать в Иран. Тебя ничего не смущает в этом ее плане?

– Я не собираюсь ничего пропускать, – вставила Мина. – У нас скоро начнутся двухнедельные каникулы. Я все рассчитала – этого времени мне вполне хватит, чтобы съездить домой и вернуться.

– Вот как? – Дария величественно повернулась к дочери.

Мина, сглотнув, кивнула.

– Что ж, все понятно! Как я сразу не сообразил! – Парвиз хлопнул себя ладонью по голове. Сделав несколько глубоких вдохов, он заговорил таким тоном, каким сообщал больным плохие новости:

– Ты уехала оттуда пятнадцать лет назад, Мина, и у тебя американский паспорт. Если после столь долгого отсутствия ты вдруг вернешься, это… это может оказаться небезопасно. Скажу больше – это огромный риск. Огромный!

– Я сохранила и иранское гражданство, – напомнила ему Мина.

Парвиз снова поднял голову и посмотрел на своего невидимого друга на потолке.

– Она все продумала! – воскликнул он без всякого намека на докторские интонации и нервно рассмеялся.

– Вот именно – продумала! – с нажимом сказала Дария, и в ее голосе не было раздражения, напротив, в нем прозвучало что-то похожее на гордость за дочь, которая подошла к делу так разумно и расчетливо, как взрослая.

– Скажи ей, что это просто фантазии! – взмолился Парвиз.

– А чем плохо фантазировать, мечтать? – промолвила Дария неожиданно усталым голосом.

– Что-что?.. – почти прошептал Парвиз.

– По-моему, очень неплохой план. Чудесный! – сказала Дария чуть громче.

Парвиз посмотрел на жену так, словно она была сказочным драконом, который возник в его уютной американской гостиной буквально из воздуха.

– ЧТО-О-О?!

– Она же сказала – она собирается в Иран во время зимних каникул, так что ее занятия не пострадают. Что тут такого? Съездит и вернется. Каждому человеку полезно побывать на родине, которую он давно не видел. – Дария говорила совершенно спокойно, словно перечисляла, какие овощи следует купить к ужину.

Мина смотрела то на мать, то на отца. Она была потрясена не меньше Парвиза, который застыл посреди гостиной словно статуя. На его губах застыла полубезумная улыбка.

– Нет, ничего нелепого или глупого я в ее плане не вижу, – решительно сказала Дария и оправила юбку. Потом она посмотрела на Мину. – Поезжай, но при одном условии. Ты должна нам пообещать, что, когда ты вернешься, ты буквально привяжешь себя к стулу и окончишь бизнес-школу с хорошими оценками. И еще: ты должна раз и навсегда забыть о карьере профессионального художника. Отец прав: нам в нашем положении нужно иметь специальность, которая пользуется уважением в обществе и приносит достаточный доход. Ну что, договорились?

Мина была настолько потрясена, что не сумела ничего возразить, поэтому она просто кивнула:

– Договорились.

– Да о чем вы толкуете? Какие условия?! Вся эта затея – чистый бред! – воскликнул Парвиз. – Единственное, в чем я согласен с мамой, это в том, что ты, Мина-джан, действительно должна сосредоточиться на том, чтобы окончить бизнес-школу и получить степень магистра делового администрирования. Сейчас тебе как никогда нужно отбросить сомнения и колебания и сосредоточиться на учебе. Сомнения мешают достижению цели, мешают успеху и питают негативизм, неприятие действительности и дух бунтарства…

– Значит, решено! – перебила Дария и посмотрела за окно. – Ты так долго не видела наш родной дом, – добавила она мягко. – Да, Мина-джан. Ответ на твой вопрос – да.

– Я… я, собственно, не собиралась спрашивать разрешения, – пробормотала Мина, слегка смутившись. – Я только хотела вам сообщить… поставить в известность…

– Я имела в виду твой другой вопрос. Тот, который ты не задавала. Да, Мина-джан, я поеду с тобой, – сказала Дария с таким видом, словно объясняла очевидное.

Парвиз рухнул в кресло и схватился за сердце. Воздух с жалобным свистом вырвался из его полуоткрытого рта. Мина тоже лишилась дара речи.

– Не стоит благодарности!.. – Дария усмехнулась и отсалютовала ей чайным стаканом.

11. Грезы и мечты миссис Резайи

С тех самых пор, как у нее родились дети, ей всегда хотелось только одного: воспитать их правильно. Исполнить свой долг. Нет, сказать, что ей не нравилось их растить, было нельзя… Нравилось, и даже очень. Она прижималась лицом к их мягким теплым животикам, поднимала высоко над головой и восхищалась их совершенством. Она сплетала свои пальцы с их тонкими пальчиками, когда водила в школу. Единственное, чего Дария не предполагала и предположить не могла, так это того, до какой степени она растворится в них. Как только в ее утробе сформировался первый эмбрион размером с фасолину, окружающий мир изменился раз и навсегда. Они появились на свет, и она провела немало бессонных ночей, укачивая и лаская их или напевая колыбельные своим плачущим крошкам. Ночи складывались в месяцы и годы, и каждая зубная боль, каждая простуда или отит были и ее болью, ее болезнью, и Дария только удивлялась тому неисчерпаемому запасу любви и терпения, который она в себе обнаружила.

В те первые годы она натыкалась на их разбросанные по полу игрушки, ей и в голову не приходило, что пройдет совсем немного времени, и она точно так же будет натыкаться на их друзей, на их политические предпочтения, на их карьеры, на их жен и подружек.

Когда Хуман в высоком прыжке укладывал баскетбольный мяч точно в корзину, она вся вытягивалась, словно прыгала и бросала мяч вместе с ним. Когда Кайвона стошнило в новом ресторане на бульваре Квинс, она тоже чувствовала, как подкатывает к горлу горячая, жгучая желчь. И точно так же она наблюдала за Миной, за каждым ее шагом, за ее попытками рисовать, и невольно затаивала дыхание, зачарованная тем чудом, которое творилось у нее на глазах.

Именно ради них, ради детей, Дария переехала сюда, в Америку. Именно ради них она здесь осталась. Но за прошедшие полтора десятка лет не было, наверное, ни одного дня, когда она не думала бы о доме, который покинула.

И вот дети выросли. Выросли и перестали принадлежать только ей. И хотя Дарие порой не верилось, что они действительно взрослые, она понимала, что должна позволить им жить собственной жизнью.

Так они с Парвизом снова остались более или менее вдвоем.

Но после того, как Парвиз в шерстяной шапочке и шарфе появился в кафе, где сидели они с Сэмом, после странно молчаливого возвращения домой, ей все чаще казалось, что между ними что-то сломалось, словно из множества связывавших их нитей одна или две оборвались, а остальные натянулись сильнее. Дария знала, что не сделала ничего плохого. И Парвиз это тоже знал – она была в этом уверена, – и тем не менее…

Дария хорошо помнила те несколько минут, когда она сидела за столиком между Сэмом и мужем. Она чувствовала повисшее в воздухе странное напряжение, но не могла определить его природу. На занятиях у Миранды Катиллы они с Сэмом по-прежнему сидели рядом и по-прежнему выходили вместе на улицу во время перерывов, чтобы поболтать. Что может быть плохого в разговорах? И все же, все же…

Смятение, которое испытывала Дария, делало поездку в Иран еще более привлекательной. Уехать и вернуться. Главное, не думать о том, как трудно ей было когда-то решиться перебраться в Америку.

В первые несколько недель в Нью-Йорке Дария продолжала машинально высматривать поблизости тех многочисленных родственников, членов большой семьи, которых она любила. Но их не было. Каждый раз, когда она замечала на улице какую-нибудь свою ровесницу в сопровождении женщины, которая могла бы приходиться ей матерью, ее сердце болезненно сжималось. Эти взрослые женщины со своими матерями – как же она им завидовала! Когда-то у нее тоже была мать и еще многое другое. У нее было почти все.

Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь.

В первые годы, когда они уже жили в своем домике в Квинсе, Дария ждала в гости каких-нибудь родственников. Она заваривала чай, накрывая чайник толстым полотенцем, пекла пахлаву и выставляла на стол чисто вымытые стаканы, но никто так и не приехал.

Не раз и не два Дария вспоминала, как она когда-то жаловалась на слишком частые семейные обеды и ужины, которые устраивали ее родители. «У нас же совсем не остается времени для себя!» – говорила она, точнее – говорили ее молодость и наивность. Как же она была глупа! Живя в Америке, Дария готова была отдать все что угодно за возможность устроить праздник, на который можно было бы пригласить всех родственников, ближних и дальних, умерших и живых. Увы, от огромной семьи остались сначала только они пятеро, а теперь их и вовсе было двое: она и Парвиз.

Американцы с таким рвением занимались самыми обычными делами, словно жизнь была невероятно короткой и они чувствовали необходимость потратить все свои силы и энергию непременно сегодня, сейчас. Они с невероятной скоростью носились по торговым залам универмагов, толкая перед собой огромные тележки, нагруженные всякой всячиной, мчались на встречи, спешили за детьми в детский сад, торопились сделать дела, записанные в их ежедневниках. Они постоянно посещали врачей, регулярно встречались с психоаналитиками, покупали наборы домашнего мастера и свято верили, что высокая самооценка и уверенность в своих силах способны решить все проблемы. Они действовали так, словно каждый их поступок совершался ради самого поступка, а не ради какой-то важной (или не очень) цели. Жизнь была для них гонкой, в которой непременно нужно прийти первым. Они суетились и мельтешили, словно скорость была единственным, что имело значение, и верили, что слова способны обратиться в реальность, если повторять их как можно чаще. Как случилось, что Парвиз – ее муж и к тому же врач! – купился на эту шелуху? Этого не должно было случиться, но он заглотил наживку вместе с крючком и грузилом и теперь постоянно твердил одни и те же навязшие в зубах мантры и суетился, совершая уйму ненужных телодвижений.

Да, этого не должно было случиться. Не с ними. Они были другими, они знали, как нужно себя вести, как держаться, если хочешь добиться уважения – уважения в первую очередь к самому себе.

Но Дария понимала, что жизнь – вещь жестокая. Проходит молодость. Блекнет красота. Дети вырастают. За одну ночь меняются политические режимы. Фундаменталисты ломают жизни молодым. Гибнут под бомбами матери. Не понимала она другого: почему окружающие ведут себя так, словно ничего особенного не происходит.

Возможно, именно поэтому она так любила Кавиту и Юн-ха. Эти две женщины умели видеть суть, а не только блестящую оболочку. Да и Сэм тоже понравился ей неспроста. Он, хотя и был американцем, умел заглянуть в глубину и различал то плохое и хорошее, что происходит за праздничным фасадом. Сэм никогда не спешил, не суетился попусту и готов был сидеть спокойно и слушать. Мало кто из ее знакомых был до такой степени в мире с собой и с окружающими.

Бывали минуты, когда Дария почти стыдилась своей тоски по родине. Как можно тосковать о месте, где правят жестокие законы и царят подавленность и уныние? Но проходило время, и она снова начинала сознавать, что ее страна – это не только исламская диктатура и террор. В Иране по-прежнему жили ее отец и сестра. В саду их дома по-прежнему росли лимоны и гранаты. Никуда не исчезла персидская поэзия, которая ей так нравилась. Ее предки – много, много поколений предков – строили на этой земле цивилизацию, создавали культуру, и все это они завещали ей, передали в наследство, которое не облагалось никакими налогами, кроме одного – налога верности. Иран был ее домом. Да, для Мины дело обстояло, наверное, иначе. Почти наверняка иначе это было для Парвиза, но для Дарии Иран оставался родным домом, в который обязательно нужно вернуться.

Вот почему, когда Мина заявила, что собирается съездить в Тегеран, Дария почувствовала, как сладко заныло сердце. Она, однако, прикусила язык. Как она могла сказать дочери, что уже много лет хочет этого больше всего на свете? Как она могла разбить сердце Парвизу, которому так нравилось в Америке, сказав, что с нетерпением ждет любой возможности побывать там, где она родилась и выросла? И, разумеется, Дария никогда бы не решилась отпустить Мину одну.

Домой. Домой! Домой!!!

Это было правильно.

Так правильно, как только может быть.

12. Над площадью Азади

Мина нервничала и все время проверяла дорожную сумку, в которой лежало несколько головных платков – на случай, если один потеряется или испачкается. Дария спокойно стояла рядом, почти касаясь ее плечом. Они ожидали посадки на свой рейс, и вокруг толпились люди с чемоданами и сумками, набитыми подарками, платками и плащами. В руке Дария держала ту же самую косметичку, с которой пятнадцать лет назад уезжала из Ирана. Согати – подарки и сувениры для племянников и племянниц – они отбирали очень тщательно. В их чемоданах лежали футболки и кошельки с надписью «Я люблю Нью-Йорк», «снежные шарики», перчатки с разноцветными пальцами, маленькие копии статуи Свободы и американские кремы для лица.

С Парвизом, Кайвоном и Хуманом они попрощались у поста безопасности. Когда они миновали рамки металлоискателей, Кайвон послал им воздушный поцелуй, Хуман хмурился – он очень волновался за мать и сестру. Парвиз храбро расправил плечи и поднял вверх большие пальцы обеих рук. Пусть все идет своим путем, и да свершится воля Аллаха, сказал он в конце концов, но сейчас Мина видела, что его лоб блестит от испарины. Наверное, он тоже переживал за них обеих.

В Амстердаме им пришлось бежать бегом через весь аэропорт, чтобы попасть на стыковочный рейс. Но оказалось, что спешили они зря. Вылет задерживался, и у выхода на посадку на тегеранский рейс собралась небольшая толпа женщин в платках и длинных плащах, которые жадно жевали хот-доги и запивали их пивом.

– Наедаются про запас! – Сидевшая у самого выхода полная пожилая женщина улыбнулась Мине. – Уж там-то они не получат ни спиртного, ни свинины. А вам, дорогие мои, пора надеть платки. Как только вы подниметесь на борт этого самолета, вы окажетесь на иранской территории.

Мина поспешно достала плащ и надела. Эта одежда была очень похожа на официальный исламский рупуш – длинный кардиган, который всем женщинам предписывалось носить в общественных местах. Потом она туго повязала голову платком, машинально подумав о том, много ли на борту самолета окажется женщин, которые едут в Иран впервые или впервые после начала войны.

Дария тоже надела плащ и платок, после чего обе встали в очередь на посадку.

В самолете, хотя это и была «иранская территория», тоже не было ничего страшного: из динамиков звучала классическая музыка, стюардессы (все в хиджабах) приветливо улыбались пассажирам.

– А-а, это вы! – К ним приблизилась пожилая женщина, которая заговорила с Миной у выхода на посадку. – Будем, значит, сидеть вместе. Пусть молодая ханум… – она показала на Мину, – …садится у окна, вы… – обратилась она к Дарие, – …в середине. Я сяду у прохода, а то ноги отекают. Ну и тяжесть!.. – Женщина показала на свою ручную кладь. – Попрошу стюардессу положить ее на полку, самой мне это не под силу. Кстати, меня зовут Бадри-ханум.

– Давайте я помогу… – Мина взяла в руки ковровую (совсем как у Мэри Поппинс) сумку женщины и запихнула в верхнее багажное отделение.

– Ах, какие они молодые и красивые! – воскликнула Бадри-ханум, когда мимо нее проходила одна из стюардесс. – Помните, когда-то от всех стюардесс при приеме на работу требовалось быть молодыми и симпатичными – особенно на зарубежных линиях?! – добавила она, словно опрашивая остальных пассажиров.

– Я помню, ханум, – послышался откуда-то сзади пожилой мужской голос, и несколько пассажиров засмеялись.

«Молодая и симпатичная» стюардесса сверкнула улыбкой.

– Конфеты? Леденцы? Шоколад? – напевно проговорила она, протягивая поднос, на котором лежали различные сладости, и Мина выбрала карамельку с нарисованным на обертке лимоном.

Потом в проходе появился невысокий коренастый бортпроводник в новенькой, тщательно отутюженной форме. Он шел по проходу, время от времени останавливаясь и вставая на цыпочки, чтобы захлопнуть багажные лючки́ над креслами. На плечах его сверкали золотые эполеты с кистями.

При каждом хлопке крышкой Бадри-ханум зажимала уши ладонями и смешно морщилась.

– Только посмотрите на него! – громко воскликнула она, когда бортпроводник поравнялся с ее креслом. – Настоящий генерал! Как есть – генерал!

– Не просто генерал, а Наполеон! Собственной персоной! – отозвался сзади еще какой-то мужчина.

– Он такой же Наполеон, как мой дядя! – раздался новый голос.

Мина посмотрела на мать и увидела, что та улыбается.

– Ты чего? – тихонько спросила она.

Дария покачала головой.

– Ничего. Просто… Если бы ты знала, как мне этого не хватало!

– Неужели тебе нравится смотреть, как несколько незнакомых людей оскорбляют друг друга? – удивилась Мина.

– Нет, мне не хватало… – Дария на секунду задумалась. – Не знаю, как сказать… Наверное, все дело в том, что я уже очень давно не слышала, как общаются между собой мои соотечественники. Это так… ну, ты понимаешь. – Она снова покачала головой, потом достала из кармана переднего кресла какой-то иранский журнал и принялась его перелистывать. Пару минут спустя Дария негромко хихикнула.

– Что там? Что-то интересное? – спросила Мина, и мать показала ей карикатуру, изображавшую известного политика, над головой которого было нарисовано облачко с текстом, отражавшим мысли персонажа.

– Видишь? Этот тип просто осел! – И она снова хихикнула в кулак.

Мина долго рассматривала карикатуру, но так ничего и не поняла, и Дария показала картинку Бадри-ханум. Та прищурилась, разглядывая рисунок, потом фыркнула.

– Точно, осел! Аллах свидетель! – Она рассмеялась еще громче, когда Дария показала ей подпись под карикатурой, и даже промокнула глаза кончиком платка. При этом Мина, продолжавшая исподтишка следить за матерью, заметила, как Дария ласково коснулась пальцами руки пожилой женщины. Должно быть, подумала Мина, все дело в том, что Бадри-ханум примерно столько лет, сколько могло бы быть сейчас Меймени.

Потом Дария и Бадри-ханум стали листать журнал дальше. Мина тоже поглядывала на страницы, и ей бросилось в глаза обилие рекламных объявлений. Моющие средства, попкорн, жевательная резинка, шампуни и прочее… На рекламе зубной пасты были изображены дети в вязаных свитерах, которые улыбались, сверкая неестественно белыми зубами.

– Как много рекламы! – промолвила она наконец.

– А ты как думала, дочка? Или ты считала, что в наших иранских журналах не печатают рекламные объявления? Как бы не так! Несмотря ни на что, мы – капиталистическая страна, и без рекламы нам не обойтись! – насмешливо проговорила Бадри-ханум.

– Нет, я только хотела сказать… – начала Мина, но Дария не дала ей договорить. Спеша сменить тему, она начала перечислять все интересные места, которые хотела бы посетить за время поездки. Каждое упомянутое ею название вызывало довольно едкие критические замечания Бадри-ханум, и Мина скоро перестала к ним прислушиваться. Отвернувшись к окну, она задумалась, как она будет чувствовать себя в Тегеране без Меймени. Мина была уверена, что нынешнее правительство, как бы оно ни старалось, вряд ли сумело изменить город до неузнаваемости. Во всяком случае, тегеранские утра должны были все так же благоухать жасмином и розами.

Она очень на это надеялась, но боялась, что может ошибиться и что за пятнадцать лет в ее родном городе могло измениться буквально все.

Последние два часа полета Бадри-ханум громко храпела в своем кресле (и слава богу на самом деле!). Наконец самолет начал снижаться, и Мина прильнула к иллюминатору. В самом центре ярко освещенного города внизу она разглядела белые, похожие на крылья арки башни Шахяд, которая называлась теперь башней Азади[15]. При виде этого изящного, словно выточенного из слоновой кости памятника Мина почувствовала, как на нее нахлынули воспоминания. Она вспоминала, как они с Битой танцевали в ее комнате под контрабандную музыку, вспоминала металлические стулья с красными виниловыми сиденьями на кухне Меймени, вспоминала позвякивание кастрюль и сковородок, с которыми бабушка переходила от плиты к столу и обратно, вспоминала запах лука, который жарился в сотейнике с куркумой, перцем и солью. В ушах у нее снова зазвучала ритмичная музыка, доносящаяся из колонок, а перед глазами возникла вереница гостей, которые наполняли их дом в ее десятый день рождения. Еще Мине внезапно вспомнилась жена зеленщика, которая ходила в белой чадре, расшитой крошечными зелеными и желтыми цветами, и блестящая латунная лейка, из которой они поливали цветы в саду. Вспомнила Мина и небо за окном ее детской спальни, которое, после того как Дария целовала ее на ночь, за считаные минуты становилось из гранатово-алого угольно-черным.

Да, все ее детство прошло на фоне белоснежной башни Азади. С тех пор прошло много времени, тысячи людей умерли, истекая кровью, на знакомых до последнего камешка улицах ее любимого города, и их яркие одежды истлели и превратились в прах, несомый ласковым ветром над арыками и садами.

Самолет устремился вниз. На несколько мгновений он как будто завис над площадью Азади, и Мина почувствовала подкативший к горлу комок.

– Здесь мы когда-то жили! – прошептала Дария, глядя поверх ее плеча на сверкающие огни внизу.

Часть II. 1978

13. Рисунки и революция

– Волосы не такие! Глупая, разве ты не помнишь, как они у него лежат? – сказала Бита, наклонившись к Мине. – Ага, вот так! Здо́рово!

Карандаш Мины быстрее забегал по бумаге. Она часто рисовала во время перемен между занятиями, а иногда и на занятиях. Рисование нравилось ей больше всего, и Мина использовала каждую свободную минутку, чтобы набросать что-нибудь в своем альбоме.

– Аффари́н! Отлично! – Бита широко улыбнулась. – Эй, баччаха! – крикнула она. – Идите сюда! Смотрите, как Мина рисует!

Несколько одноклассников подбежали к Мине и столпились вокруг нее. Фарук, рослый и широкоплечий мальчишка с густыми бровями, в восторге хлопнул ее по спине, отчего Мина едва не упала.

– Я же вам говорила! – с гордостью воскликнула Бита.

– Что здесь происходит? – К ним быстро подошла госпожа Шоги, и Бита продемонстрировала ей рисунок подруги.

Госпожа Шоги прищурилась.

– Чи гашанг! Очень красиво, Мина! Ты нарисовала замечательный портрет нашего кронпринца! Я и не знала, что у тебя такие способности. Прекрасная работа для того, кому еще не исполнилось восьми лет!

Бита обняла Мину за плечи.

– Она будет прекрасной художницей, вот увидите.

Госпожа Шоги несколько раз хлопнула в ладоши. Яркий лак на ее ногтях сверкнул на солнце.

– Строимся! Строимся! Перемена окончена. – Пока дети выстраивались парами, учительница легко коснулась плеча Мины. – Ба ханар асти, Мина. У тебя настоящий талант.

В их классе висел на стене портрет шаха. Монарх строго смотрел на учеников, которые прилежно писали в тетрадях, передавали друг другу секретные записочки, решали примеры, декламировали стихи древних персидских поэтов или, выйдя к доске, рассказывали о главном сокровище страны – нефти. Шах был очень красив в своем белом военном мундире с золотыми аксельбантами и множеством разноцветных орденских ленточек на груди, которые напоминали Мине яркие подушечки жевательной резинки «Чиклет». Ей даже хотелось взять их в руки и попробовать, но они были недостижимы и только сверкали за чисто вытертым стеклом, дразня и возбуждая аппетит.

– Я обязательно выйду за него замуж, когда вырасту, – шепнула Мина своей подруге во время урока каллиграфии, когда они, обмакнув в чернила тонкие кисточки-калямы, учились писать вязью. В течение последней недели она рисовала наследного принца почти ежедневно, а потом показывала портреты Бите. Иногда Мине казалось, что ей не следовало этого делать – в конце концов, он принадлежал к королевской семье, и она не хотела бросить хоть малейшую тень на его репутацию, но потом ее рука снова тянулась к карандашу.

Бита показала ей язык.

– Нет, это я выйду за него!

Некоторое время девочки смотрели друг другу прямо в глаза. Каждая ждала, что подруга отвернется первой. Бита напрягала всю свою волю и даже прикусила губу, чтобы не моргать. Мина тоже таращила глаза изо всех сил, потом ей пришла в голову новая мысль. Усмехнувшись, она обмакнула калям в чернила и несколькими движениями набросала рядом с принцем собственное лицо.

– Видала? – сказала Мина с торжеством. – Это я!

Вызов, горевший в глазах Биты, погас, как только она перевела взгляд на рисунок. Ошибиться было невозможно: нарисованная уверенной рукой темноволосая девочка с широким подбородком и задорным выражением лица была Миной. Бита в последний раз смерила соперницу недобрым взглядом, но ее плечи опустились – она признала поражение.

После этого обе снова взялись за кисточки и продолжили переписывать строки из поэмы Саади – таково было задание на сегодняшний урок. Неожиданно Мина замерла, уставившись на занесенный над тетрадью калям, словно увидела его впервые в жизни. Ей не верилось, что несколько тонких щетинок, торчащих из простой деревянной палочки, заставили отступить Биту, которая никого и ничего не боялась и поэтому не отступала никогда. Какая же огромная сила заключена в них? А может, дело не в каляме, дело в ее руках?..

И Мина поднесла свои запачканные чернилами пальцы поближе к глазам, словно хотела получше их рассмотреть.

– Неплохо, очень неплохо, – сказал тем же вечером Хуман, когда она показала ему свой рисунок. – Для восьмилетки, конечно, – добавил он снисходительно.

– Рисунок превосходный, – возразил Кайвон. – Видела бы ты, как рисует Хуман. Знаешь, Мина, я думаю – когда-нибудь ты станешь известной художницей и твои картины будут выставлены в музеях и галереях. – И он крепко обнял ее за плечи. – Подумать только, моя маленькая сестренка – знаменитый художник!

Воодушевленная похвалами братьев, Мина показала рисунок отцу.

– Вах! – воскликнул Парвиз и даже попятился, притворяясь потрясенным до глубины души. – Это чудесно! Чудесно!

Мина только головой покачала. Точно так же отец реагировал, когда Кайвон с невероятной точностью копировал гнусавый голос зеленщика с рынка или когда Хуман показывал ему свои домашние задания по биологии. Тот же самый несколько преувеличенный восторг он выражал и когда Дария ставила на обеденный стол блюдо с подрумяненным, хрустящим тахдигом или, готовясь к приходу гостей, надевала новое платье. Иногда Мине даже казалось, что отец пребывает в состоянии постоянного восхищения талантами своих домашних.

Дария была более сдержанной. Взяв в руки рисунок дочери, она поднесла его к настольной лампе, как человек, который рассматривает только что проявленную фотопленку.

– Понятно, – проговорила она и, отложив рисунок в сторону, ненадолго исчезла в спальне. Вскоре она вернулась, держа в руках простую картонную папку. Вооружившись фломастером, Дария написала на одном из вкладных конвертов «Мина, 8 лет» и положила рисунок туда.

Спустя несколько недель папка заполнилась, и Дария купила еще одну. Папки она аккуратно складывала в ящик ночного столика в их общей с Парвизом спальне.

Мине нравилось знать, что папки лежат там, где им ничто не грозит. По крайней мере, мать не использовала ее рисунки в качестве бумаги для заметок, не царапала на их обороте карандашом «молоко, баклажаны, огурцы» и не совала второпях в сумку, чтобы выбежать в зеленную лавку на другой стороне улицы прямо в домашних тапочках, как поступала иногда мать Биты.

– А кого ты рисуешь чаще всего? – как-то раз за завтраком спросила у Мины мать.

– Наследного принца. Я выйду за него замуж, – ответила она. – Ну, когда вырасту…

За столом они были вдвоем. Кайвон и Хуман уже ушли в школу, Парвиз дежурил в больнице, а их домашняя прислуга Зухра подметала мокрым веником дорожку перед крыльцом.

– Когда ты вырастешь, ты должна выйти замуж за человека, которого полюбишь всем сердцем. Это самое важное. Но это нельзя спланировать. Это просто случается с тобой – и все, – сказала Дария, делая глоток крепкого сладкого чая.

Мина серьезно кивнула. При ярком утреннем освещении карие глаза матери приобрели необычный оттенок, напомнивший ей светло-зеленую краску из ее нового набора для рисования.

– А теперь беги, не то опоздаешь в школу, – сказала Дария и встала.

В кухню, по обыкновению тяжело вздыхая, вошла Зухра с веником в руке.

– Ох, госпожа, как спина-то болит! Так и стреляет, так и стреляет! Чую я, этот ревматизм сведет меня в могилу. Да и пальцы у меня совсем скрючились, вот смотрите… А как я кашляю! Говорят, городская пыль очень вредна для легких! О Аллах! За что ты послал мне такую участь?! Если бы мои прапрадеды не потеряли все свое состояние, мне не пришлось бы теперь идти в услужение. Я была бы настоящей дамой и целыми днями ничего не делала, а что вместо этого?.. Мету крыльцо у хороших людей. Ах, судьба моя, враг мой!

– Выпей чаю, Зухра-джан, да посиди немного, дай ногам отдохнуть, – спокойно предложила Дария. Все они давно привыкли к постоянным жалобам домработницы. – Мина, ты еще здесь? А ну, марш в школу! И не забудь, сегодня после обеда мы идем в «Книжный город».

Мина порывисто обняла Зухру, которая, позабыв о своих немощах, сидела за столом, с довольным видом посасывая кусочек рафинада. Потом она схватила свой школьный рюкзачок и вслед за матерью выбежала за дверь. «Книжный город»!.. Там продавались лучшие книги, лучшая бумага и лучшие наборы цветных карандашей, фломастеров и красок. Мина часами могла рассматривать огромные жестяные коробки со швейцарскими карандашами и бесчисленные тюбики с масляными красками всех цветов и оттенков. Они были такими яркими, такими соблазнительными, что ей хотелось схватить их и рисовать, рисовать без конца.

Тогда Мина еще не знала, что никогда больше не попадет в «Книжный город». Десять дней спустя ни о каких поездках в центр города уже не могло быть и речи.

– Ну, пожалуйста, поедем! – упрашивала Мина, одной рукой прижимая к груди свою крошечную сумочку со Снупи, а другой – протягивая матери ключи от машины. – Поедем, а?..

– Нет, Мина-джан.

– Ну почему-у?

– Это опасно. В городе демонстрации.

Именно в этот момент Кайвон и Хуман промаршировали через гостиную. Они старались идти в ногу и, вздымая вверх кулаки, дружно выкрикивали:

– Смерть шаху! Долой монархию!

У Мины отчего-то засосало под ложечкой. Она ничего не понимала.

– Вы уже сделали домашнее задание? – прикрикнул на сыновей Парвиз. – Прекратите валять дурака и идите заниматься.

– В этом доме мы не будем говорить о монархии и политике, – добавила Дария.

Братья Мины нехотя потянулись в комнату, а Парвиз рухнул в кресло. Его лицо было усталым и хмурым. Дария смотрела в окно, но взгляд ее был расфокусированным и каким-то безжизненным.

Протесты на улицах продолжались несколько месяцев. Возвращаясь домой из больницы, Парвиз выглядел очень расстроенным, да и новости, которые он приносил, были тревожными. Там протестующие сожгли кинотеатр, там толпа ворвалась в банк. Дария выслушивала его молча, Кайвон и Хуман свистели и улюлюкали. Чем больше проходило времени, тем сильнее они чувствовали себя пленниками в собственном доме, из которого им разрешалось выходить только в школу или в ближайшие магазины.

Страшное слово первой произнесла Дария. Передавая Мине тарелку жареных баклажанов в томатном соусе, она сказала:

– В стране революция, Исламская революция. Энгелаб.

Мина еще никогда не слышала этого слова и не знала, что оно означает, но в том, как оно звучало, ей чудилось что-то грозное. Энгелаб. Пытаясь объяснить ей, что это такое, Хуман сказал: «Революция – это когда все переворачивается вверх ногами». Вот такая революция и бушевала сейчас за стенами их дома, а родители, к огромному разочарованию Мины, не делали ничего, чтобы ее остановить. Больше того, порой ей казалось, что родители происходящее одобряют. Парвиз постоянно слушал по радио трансляции Би-би-си. Дария звонила по телефону сестре и интересовалась, где сегодня демонстрация и много ли народа вышло на улицы. Она так дотошно расспрашивала тетю Ники о мельчайших подробностях происходящего, что казалось, будто она никак не может понять, чего ждать от этих протестов, приведет ли Революция к чему-то очень хорошему или, наоборот, ужасному.

Как-то вечером Мина упрекнула братьев за то, что они плохо говорят о шахе. Ей очень не нравилось, когда они выбегали в гостиную, изображая толпу демонстрантов. Братья, впрочем, не обратили на нее никакого внимания и продолжали маршировать по ковру, громко скандируя подслушанные на улице лозунги. В конце концов Мина не выдержала и попыталась их побить, и вскоре все трое с воплями катались по полу. Никто не заметил, как в дверях появились родители. Некоторое время они молча смотрели на дерущихся детей, потом Парвиз рявкнул:

– А ну-ка хватит! Прекратить!

– Они ругают нашего шаха! – пожаловалась Мина.

– Посмотрите-ка не нее! – Хуман медленно поднялся с пола. – Ей всего восемь, но ей уже промыли мозги!

Кайвон молча вытирал разбитый нос, из которого текла кровь. Она расплывалась по губе и капала с подбородка.

– Живо в ванную! – скомандовал отец. – Оба!

И, подталкивая перед собой обоих отпрысков, он вывел их в коридор. Вскоре в ванной зашумела вода. Мина слышала, как отец сердито отчитывает сыновей, но слов разобрать не могла. До нее долетали только обрывки: «Драться… Братья… Глупо» и «Настоящие мужчины так себя не ведут». Хуман что-то бормотал в ответ. Кайвон молчал, и Мина представила себе, как отец вытирает ему разбитый нос маминым желтым полотенцем.

Дария повернулась к Мине.

– Тебе совершенно незачем так волноваться из-за… – Она запнулась. – Из-за всего этого.

Мина покачала головой.

– Бита говорит – молодые иранцы хотят свергнуть шаха. Выгнать его из страны и поставить на его место нового вождя нации. – Она не совсем хорошо представляла себе, кто такой «вождь нации», но ей казалось – это что-то вроде злого короля, как в сказках.

– Не думай об этом, Мина, – сказала Дария. – Наш шах, к сожалению, небезупречен. Говорят, он совершил много ошибок и допускал… ужасные вещи.

Мина похолодела. Оказывается, ее собственная мать ничем не отличается от демонстрантов на улицах! Если бы сейчас ее услышали представители власти, они сочли бы маму преступницей и арестовали!

В одно мгновение ее ладони стали липкими и потными от страха. Она знала, что́ могло случиться с теми, кто критиковал шаха. Их допрашивали, пытали и казнили. В школе им рассказывали о том, какую роль Мохаммед Реза Пехлеви сыграл в жизни страны. Он спланировал экономические реформы, сделал Иран богатым и современным – совсем как развитые западные страны. В учебниках подробно перечислялись все его заслуги и достижения, и Мине и в голову не приходило, что кто-то может быть против шаха.

И вот теперь монарха критиковала ее родная мать.

В гостиную вернулись Парвиз и ее хмурые братья.

– Мама говорила очень плохие вещи о шахе, – шепнула Мина отцу. Она очень надеялась, что отец сумеет вразумить Дарию, но Парвиз только пожал плечами.

– Она права, – только и сказал он.

И Мина вдруг почувствовала себя одинокой и бесконечно несчастной.

14. Рагу из тыквы

Решиться на отъезд было нелегко. Они ждали дольше, чем многие. Некоторые семьи покинули страну, когда шахские танки вошли в центр Тегерана, но родители Мины считали, что Революция может принести пользу. Она принесет демократию. Свободу. Экономический рост. Мина чувствовала, что ее родители на самом деле хотят, чтобы монархия исчезла. Самой ей подобные желания казались почти святотатственными. Ей очень нравилось смотреть по телевизору военные парады и приемы, на которых в обязательном порядке присутствовали шах и его красавица-жена шахбану Фарах. Царствующая чета выглядела просто сногсшибательно в темно-красных бархатных мантиях поверх расшитых серебром белых облачений, с украшенными рубинами и бриллиантами коронами на головах. Драгоценные камни сверкали, трубы ревели, тысячи солдат салютовали своему королю. Потом играли гимн, и Мина вскакивала с ковра, на котором сидела, чтобы вместе со всем народом приветствовать шаха. Это получалось у нее само собой, и она даже представить не могла, что может быть иначе.

Но так считала, по-видимому, она одна. Хуман покупал плакаты с портретами новых вождей. Он не пропускал ни одного из их выступлений и пытался отращивать бороду. Свои джинсы и модные рубашки-поло он убрал подальше в шкаф и носил свободные штаны и белую крестьянскую рубаху с жилетом. Девушки, которых Мина часто видела идущими из университета в мини-юбках, в туфлях на толстой платформе и с длинными распущенными волосами, которые соблазнительной волной спускались до поясницы, теперь прикрывали головы платками и не пользовались косметикой. Теперь, куда бы она ни посмотрела, действовали нормы шариата. Все, что могло бы напомнить людям о шахе и его программе вестернизации, считалось устаревшим, немодным и противным исламу, объявленному государственной религией.

В тот день, когда шах бежал из страны, мир окончательно изменился. Власть перешла в руки вождей Исламской революции. На стенах домов и заборах появились написанные краской из баллончиков слова «СВОБОДА», «РЕВОЛЮЦИЯ» и «ИСЛАМСКАЯ РЕСПУБЛИКА». Люди, которые за всю жизнь ни разу не зашли в мечеть, начали соблюдать исламские установления и обряды. Дочь тети Ники Марьям выбросила всю косметику и наполнила ящики своего письменного стола четками и молитвенными камешками. Кроме того, она отказалась от откровенных платьев и обтягивающих топов и купила на рынке дюжину головных платков и несколько похожих на медицинские халаты кардиганов, которые предписывал женщинам ислам.

Понять, кто на чьей стороне, было совершенно невозможно. Кто сторонник ислама, кто контрреволюционер? Когда Мина ходила с родителями в гости к их старым знакомым, она видела, что в некоторых домах, как и прежде, подавали к столу виски и вино, а в других, напротив, произносились долгие горячие речи о вреде алкоголя. Бывало и так, что один из хозяев дома потихоньку наливал гостям спиртное, тогда как другой гневно обличал всех, кто хотя бы притрагивается к вину. При этом и тот и другой действовали убежденно и искренне, в результате чего отношения во многих семьях становились довольно напряженными.

Каждый вечер Парвиз обходил дом со стремянкой и снимал со стен портреты аятоллы, которые развешивал Хуман. Когда отец уходил на работу, брат карабкался на шкафы и тумбочки, чтобы повесить портреты на место.

– Мы избавились от шахской диктатуры! – выкликал он тонким ломающимся голосом. – Освободили страну от тирана! Ура!

Как-то раз Мина подслушала, как мать и тетя Ники шепчутся на кухне.

– Ох, сестра, я просто чувствую, как мои дети отдаляются от меня! – жаловалась тетка. – Они в глаза говорят мне, что я старомодная и ничего не понимаю, что я слишком вестернизировалась и меня пора сдать в утиль. Порой мне и вовсе кажется, что мои дети больше не мои. Они – их дети, дети исламской пропаганды.

Дария ответила не сразу. Некоторое время она молчала, прислонясь к разделочному столу, и о чем-то сосредоточенно размышляла. Наконец ее лицо прояснилось.

– Приезжай с ними к нам! Я приготовлю рагу из тыквы, которое они так любят. Уверена, они не откажутся. А когда они приедут, я поговорю с Марьям, а Парвиз побеседует с Резой. Подростки, конечно, упрямы, но мне кажется – мы сумеем вправить им мозги.

Тетя Ники сначала нахмурилась, но потом все же поблагодарила свою младшую сестру, и они договорились о том, в какой день лучше всего устроить этот семейно-пропагандистский ужин. Тетя Ники пыталась благодарить Дарию, но та ответила, что они с Парвизом просто делают все что могут, чтобы исполнить свои обязанности родственников.

После этого разговора Мина впервые за несколько недель увидела тетю Ники спокойной или почти спокойной. Ей даже удалось убедить себя в том, что у тетки есть основания надеяться на лучшее. О том, что Дария не сумела «вправить мозги» своим собственным сыновьям, она старалась не думать.

Когда Мина и Кайвон открыли дверь, на пороге стоял их дядя Хамид со шляпой в руке. Лицо у него было усталым и осунувшимся. Тетя Ники переминалась с ноги на ногу возле автомобиля и что-то говорила льстивым голосом, обращаясь к закрытым задним окнам. Наконец одна из дверец отворилась и из машины выбрался ее сын Реза – двоюродный брат Мины. Он показался ей выше, чем в их последнюю встречу, и на подбородке у него пробивалась черная щетина, хотя ему было всего шестнадцать.

– Иди ко мне, Реза-джан, дай мне посмотреть на тебя! – Дария ринулась навстречу племяннику, но он шарахнулся от ее протянутых рук и прошел в дом. По пятам за ним семенила какая-то женщина в черной чадре.

– Поздоровайся с тетей, Марьям! – строго сказала тетя Ники.

Мина и Кайвон обменялись взглядами. Женщина в чадре была не кем иным, как их восемнадцатилетней кузиной, большой модницей, которая частенько хихикала с сыном зеленщика. Еще совсем недавно она щеголяла в обтягивающих джинсах и туфлях на высоченном каблуке и красила веки зелеными тенями с блестками, а теперь куталась в чадру, как какая-то провинциалка, приехавшая в столицу из далекой деревни.

– Как насчет чая? – проговорила Дария неестественно громким голосом, словно племянница могла не услышать ее из-под своего покрывала.

Мина и Кайвон поспешили на кухню, чтобы помочь матери. Когда Мина вернулась в гостиную, неся в руках поднос, уставленный стаканами-камарбариками с черным чаем, она увидела, что мать, сидя рядом с Марьям, что-то быстро говорит, смеется и жестикулирует. Марьям в ответ только вежливо кивала, словно разговаривала с выжившей из ума старухой. Что касалось Парвиза, то он расспрашивал своего племянника Резу об учебе и о «жизни вообще».

– Помнишь, как ты просил меня посадить тебя к себе на плечи? – расслышала Мина. – Тебе было тогда четыре годика. Ну, помнишь? А помнишь, как мы играли в прятки у нас в саду?..

Но Реза только хмурился и почти ничего не отвечал.

За ужином Марьям ела одной рукой, другой она придерживала чадру. В конце концов Дария не выдержала.

– Марьям, – сказала она довольно резко. – Я уже сказала тебе, что уважаю твои новые убеждения и желание строго следовать традициям, но мы все – члены одной семьи, поэтому тебе вовсе не обязательно покрывать волосы. В шариате, кстати, говорится то же самое.

Тетя Ники выглядела так, словно готова была заплакать. Как бы там ни было, Марьям немного распустила свой платок. Реза проворчал что-то о сотнях патриотов, замученных в шахских застенках, и Мина заметила, с каким восторгом прислушивается к его словам Хуман. На лбу Дарии надулась и запульсировала вена. Парвиз, воспользовавшись тем, что Реза отвлекся, шепотом спросил дядю Хамида, налить ли ему еще вина.

Когда настала пора прощаться, Марьям все же обняла своих родственников, но Реза от объятий отказался наотрез.

– Но ведь мы – семья! – возразила Дария, но племянник только сердито проворчал что-то и полез на заднее сиденье автомобиля.

Чуть отодвинув занавеску на окне гостиной, Мина смотрела, как Марьям шла к дверце родительской машины. Чтобы влезть в салон, ей пришлось чуть приподнять подол чадры, и это напомнило Мине Золушку из мультфильма: она точно так же приподнимала свое бальное платье, вот только платье было белым, а чадра – черной. Дядя Хамид и тетя Ники, виновато улыбаясь, помахали родственникам с переднего сиденья, и машина отъехала.

– Это рагу из тыквы я никогда не забуду, – вздохнул Парвиз, когда все вернулись в дом.

– Реза говорил, – сказал Хуман, – что если мы будем достаточно настойчивы в наших требованиях, мы сумеем добиться…

Дария повернулась к сыну и заключила его лицо в ладони.

– Хуб гуш кон! Слушай внимательно, Хуман. Я – твоя мать, понятно? И ты должен слушать меня! Немедленно сними все эти кошмарные портреты, чтобы я больше их не видела. Бас ас! Довольно! А когда закончишь, отправляйся в постель! Ну, живо!

Хуман не ответил. Мина видела, что он не на шутку испуган.

– Быстрее!

Хуман повернулся и двинулся в комнаты.

– Не забудь почистить зубы! – крикнула Дария ему вслед, и Хуман принялся на ходу снимать свитер.

– То-то же! Я ваша мать, и вы обязаны меня слушаться!

В ванной зашумела вода, и Дария повернулась к Мине и Кайвону.

– Вас это тоже касается. Мыться и спать! И зарубите себе на носу: вы будете делать только то, что велят вам ваш отец или я. Понятно?

– Дария-джан, идем! Тебе нужно отдохнуть, – Парвиз потянул ее за рукав, но Дария оттолкнула его руку.

– И не вздумайте повторять за другими разные глупости, – добавила она все еще сердито. – Никогда! Будь они вам хоть трижды двоюродные!

– Идем, Дария-джан, идем! – Парвиз повел жену в кухню.

– Они не заберут у меня моих детей! – взволнованно говорила Дария на ходу. – Я этого не допущу! В конце концов, они еще не взрослые!

В ту ночь Мина долго не могла заснуть. Она вспоминала Марьям и Резу. Почему-то ей казалось, что сегодня вечером она навсегда потеряла обоих. Теперь ее двоюродные брат и сестра вели себя по-другому, одевались по-другому, думали по-другому. Но еще больше, чем происшедшие с ними перемены, Мину пугала сцена, разразившаяся после того, как уехали гости. Она еще никогда не видела, чтобы мать так сердилась. Дария кричала и брызгала слюной, на лбу у нее пульсировала страшная вздувшаяся вена, и даже Парвизу не удалось ее успокоить. И впервые Мина подумала о том, что мама, которую она хорошо знала и любила, понемногу превращается в кого-то незнакомого и злого.

Ко всеобщему облегчению, революционный задор Хумана довольно быстро сошел на нет, оказавшись всего лишь одним из этапов подросткового созревания. Увы, старания других подростков, а также молодых мужчин и женщин, которые выходили на митинги и демонстрации, чтобы протестовать против шахской диктатуры, не пропали втуне. Политический строй Ирана изменился – теперь это была уже не монархия, а Исламская Республика. И очень скоро и Дария, и Мина почувствовали эти перемены на себе.

15. Меймени и Руми

Ночью похолодало и выпал снег. Он лежал на земле и на деревьях, странно похожий на мороженое, которое Мина любила опрыскивать розовой водой.

После завтрака Дария повезла всех троих в школу. В машине она почти все время молчала и сказала только, что ходить пешком стало слишком опасно. Почему опасно, удивилась Мина про себя. На улицах было тихо и безлюдно, никто не кричал в мегафон, не ходили колонны демонстрантов, и даже полиция куда-то исчезла. Утром по радио объявили, что шах покинул страну и намерен отправиться в Америку, и Мина попыталась представить себе, что он будет там делать. Будут ли там относиться к нему как к монарху? Поедет ли он в Диснейленд? Когда-то давно Кайвон показывал ей журнал с фотографиями этого удивительного места. На одном из снимков Мина увидела смеющихся людей, катавшихся на карусели, кабинки которой были сделаны в виде больших чайных чашек и раскрашены в нежно-голубой, светло-розовый и бледно-зеленый цвета. «Америка – это Страна чайных чашек?» – спросила тогда Мина, и Дария рассмеялась. С тех пор в их семье Америку часто называли именно так – Страна чайных чашек.

Кроме того, из разговоров родителей Мина узнала, что в городе начали пропадать люди. Несколько дней назад, ночью, в дверь к одному из соседей постучали. Когда он открыл, в дом ворвались агенты нового правительства. Они арестовали его и увезли с собой. Домой он так и не вернулся, а его дочери теперь ходили в черном. Мина сама видела их на улице и не могла не спросить себя, каково это, когда твоего папу увозят неизвестно куда. С тех пор она очень боялась за собственного отца. Меньше всего ей хотелось, чтоб где-то на людях он сказал или сделал что-то, что противоречило бы идеалам Революции.

Примерно через год после Революции Мина стояла перед зеркалом и вертела в руках платок.

– Как его надо повязывать? – спросила она у матери и бабушки, которые сидели позади нее на кровати. – Вот так?

– Давай я тебе покажу, – сказала Меймени. Взяв платок, она сложила его треугольником, накинула ей на голову и завязала тугим узлом под подбородком. Мина посмотрела на себя в зеркало. В платке она была похожа на русскую матрешку.

Дария нервным движением расправила просторную серую тунику, которая лежала на кровати. У туники были длинные, расширяющиеся книзу рукава и один ряд пуговиц спереди. Подол доходил почти до колен.

– Это твоя новая форма, Мина, – тихо сказала Дария. – Твой рупуш.

– Форма для школы? – спросила она.

– Да. – Меймени кивнула.

– Попомните мои слова, – с горечью произнесла Дария, – пройдет совсем немного времени, и эта одежда станет обязательной не только для школы. Я слышала – власти готовятся принять закон, который запрещает женщинам появляться на улицах без хиджаба.

– Может, этого еще и не будет, – мягко возразила Меймени.

– Они своего добьются, – сказала Дария. – Вот подожди немного – сама увидишь.

Мина взяла в руки тяжелый рупуш. Скоро ей должно было исполниться десять, а это значило, что она вплотную приблизилась к подростковому возрасту. Глядя на свое отражение в зеркале, она видела длинные волосы под платком, аккуратную попку и крошечные бугорочки грудей. Все это стало теперь источником опасности. Если она не будет тщательно прикрывать свое тело хотя бы в школе, оно может причинить и ей, и ее родителям серьезные неприятности.

Подойдя к Мине сзади, бабушка помогла ей надеть рупуш. Пока Меймени застегивала пуговицы, которые не лезли в тугие петли, Дария неподвижно сидела на кровати, скрестив руки на груди.

– Не переживай ты так! – Меймени через силу улыбнулась, глядя на страдальческое лицо дочери. – История Ирана полна крайностей. У нас многое делается силой, по произволу властей. Когда во времена Реза-шаха моя мать вышла на улицу в чадре, ее сразу остановила полиция. Ее не арестовали, но чадру заставили снять. Тогда власти хотели уничтожить религию, сделать нашу страну такой же, как на Западе. Теперь наоборот: они решили, что мы стали чересчур вестернизированными, и навязывают нам старые религиозные установления и правила. – Она вздохнула. – Это как маятник, который качнется в одну сторону, а потом начинает двигаться обратно. Так мы и живем, от одной крайности к другой… – Она вздохнула и, отступив на шаг, окинула Мину взглядом. – Мужчины часто используют женщин для самоутверждения. Вот теперь моя внучка должна прикрываться, чтобы они могли считать, будто чем-то управляют.

Мина уже знала, что означает слово «они». За всеми переменами, произошедшими в их жизни после Революции, стояли эти «они» – те, кто заменил собой шаха. Новая власть. Новый режим. Те, кого боялись простые люди.

Мине хотелось пожаловаться матери, что серая ткань, покрывающая ее голову и тело, тяжелая и неприятно колется, но решила, что сможет потерпеть. Маме и так хватает причин для беспокойства. Казалось, Дария постоянно борется с собой, с трудом сдерживая гнев. Она кричала на Хумана и уже дважды сожгла тахдиг, который вместо мягкого и золотистого получился сухим и обугленным.

На следующий день Мина застала мать в гостиной, где та разложила на столе какие-то бумаги.

– Что это, мам? – Пожелтевшие бумажные листы были сплошь исписаны какими-то цифрами, незнакомыми значками и символами. Почему мама не готовит? Почему не лепит из фарша котлеты, которые они всегда ели по средам?

Дария ничего не ответила. Можно было подумать – она вовсе не слышала дочь.

– Что это? – снова спросила Мина.

– Ничего, – ответила Дария после небольшой паузы и собрала бумаги в стопку. – Абсолютно ничего.

На верхней кромке одного из листков Мина заметила имя: «Дария Данешджу». Она знала, что так маму звали, пока она не вышла замуж за папу. Бумаги тоже выглядели очень старыми – быть может, это было что-то, что Дария писала еще в школе.

– Раньше ты много занималась математикой, – осторожно заметила Мина.

– Раньше я занималась многими делами, – ответила Дария. – Твой отец и братья скоро придут. Идем, нужно приготовить им обед.

Когда-то они всегда разговаривали, когда готовили что-то вместе, но на этот раз было иначе. Обе молча опускали руку в миску с говяжьим фаршем, к которому Дария добавила куркуму, соль, перец, хлебные крошки, вареный картофель и яйца. Полужидкая субстанция мягко скользила между пальцами Мины, когда она, зачерпнув фарш, превращала его в мясной шарик и передавала матери. Дария сжимала шарик между ладонями, прихлопывала и прищипывала, превращая его в правильный тонкий овал, который затем опускала в разогретое масло. Масло шипело и шкворчало, но мать и дочь работали молча. Это было так странно, что Мина невольно подумала: неужели ее мать все еще думает об этих желтых бумажных листах, пытаясь решить в уме какое-то старое уравнение?

Фарша в миске оставалось уже совсем немного, когда Мина открыла рот, собираясь что-то сказать. Подняв взгляд на мать, она увидела, что Дария сидит очень прямо и выглядит такой суровой и неприступной, что у нее пропала всякая охота с ней заговаривать. Вместо этого Мина протянула Дарие очередной мясной шарик, который та за считаные мгновения превратила в овал такой же формы и размера, как и предыдущие. Еще секунда – и котлета оказалась в кипящем масле на сковороде.

Из кухонного окна Мина не могла видеть дом бабушки, но она знала, что он там. Чтобы попасть к нему, достаточно было перейти через улицу, обогнуть лавку зеленщика, пройти между небольшими домами с воротами из кованого железа и свернуть налево. Думать о том, что совсем недалеко – фактически через три улицы – стоит старый дом, в котором бабушка и дед прожили почти полстолетия, Мине всегда было приятно. Она любила представлять себе его толстые кирпичные стены, ухоженные розы за оградой, голубей, которые садились на подоконники, чтобы поклевать хлебных крошек из специальных ящичков, политые из шланга кусты, на листьях которых сверкали бесчисленные водяные капли. Эти мысли утешали и успокаивали, и пока на плите одна за другой поджаривались котлеты, Мина воображала себе, как у себя в кухне бабушка жарит лук в большой закопченной сковородке и негромко подпевает магнитофону, на котором крутятся пленки с записями ныне запрещенной Гугуш, а дед расположился на полу гостиной на темно-красных бархатных подушках и, подперев голову рукой, читает вечернюю газету и потягивает крепчайший черный чай из крохотного стаканчика.

Наступал вечер. Солнце таяло в опаловом небе, и на жестяную крышу зеленной лавки ложился малиновый отсвет его последних лучей. Мина знала, что в этот час Меймени гасит плиту, отставляет в сторону сковородку с жареным луком или кастрюлю с аш-э реште[16] (а может, еще с каким-то блюдом) и идет в ванную. Там она готовится к вечерней молитве: ополаскивает под краном лицо, касается мокрыми руками предплечий и пальцев на ногах и смачивает линию волос надо лбом. Через минуту Меймени уже встает на колени на коврик-джайнамаз с четками в руке и замирает, погружаясь в состояние молитвенной сосредоточенности. Мина очень хорошо представляла ее в эти минуты: белая, сухая, чуть шершавая кожа, глаза полузакрыты, губы беззвучно шевелятся, из-под края молитвенного покрывала выглядывают босые ноги. Совсем скоро бабушка опустится на колени. И завтра, и послезавтра, закончив дневные дела и совершив ритуальное омовение, Меймени будет стоять все в той же позе и, обратившись лицом к Мекке, наслаждаться абсолютным покоем.

Дария сняла со сковороды готовые котлеты и выложила их на бумажную салфетку, чтобы удалить излишки масла. Наблюдая за ее уверенными, четкими движениями, Мина подумала о том, что ни разу не видела, чтобы мать молилась. Больше того, подобную картину она и вообразить себе не могла. Казалось, ее тело было просто неспособно сгибаться под нужным углом. Да Дария и не захотела бы тратить время на общение с невидимым божеством, будь то стоя на коленях, сидя или лежа. Она бы сказала «Ну уж нет, хватит!» или еще что-нибудь в этом роде и занялась бы какими-нибудь домашними делами. «Религия – это подпорка, – не раз говорила Дария детям. – Костыль для слабых, для тех, кто не умеет крепко стоять на своих ногах. Это бегство от реальности. Иллюзия. Не поддавайтесь на пропаганду. Человек, который считает себя религиозным, просто напрашивается на то, чтобы им манипулировали».

И все же Мина считала, что в вере есть что-то прекрасное. Как, наверное, в любой вещи, на которую ты можешь рассчитывать при любых обстоятельствах. Так или примерно так рассуждала Мина, соскребая прилипшие к миске остатки фарша. Слепив из них кособокий шарик, она протянула его матери. И не важно, думала она, светит солнце или идет снег, сидишь ли ты в гостях или ешь спелую дыню на пляже, бушуют ли на улицах протесты и десятки людей гибнут под пулями или начинаются торжества по случаю двухсотлетия монархии – все равно на восходе, в полдень, вечером, на закате и ночью ее бабушка будет стоять на своем коврике лицом к Мекке и читать положенные молитвы. И это, решила Мина, выглядит вовсе не так плохо, как говорила ее мать.

В четверг, накануне выходного[17], Мина навестила Меймени. Шагая по узким улочкам, вдоль которых были проложены сточные канавы, она едва удерживалась от того, чтобы помчаться вприпрыжку. Ну вот наконец и бабушкин дом! Еще только приблизившись к воротам, Мина почувствовала запах аша.

Меймени встретила внучку крепкими объятьями и поцелуями. Пальцы у нее были красными – перед приходом Мины она была занята тем, что извлекала зернышки из спелых гранатов. Дед Мины Ага-хан читал книгу, лежа в пижаме на толстом персидском ковре. Подойдя к нему, Мина поцеловала его в щеку.

– Сколько тебе дать гранатов, азизем? – спросила Меймени, пока Мина шла вместе с ней на кухню.

– Не спрашивай, просто дай побольше! – крикнул из гостиной Ага-хан. – Эти гранаты мы купили для тебя, Мина-джан!

Бросив взгляд в кухонное окно, Мина заметила, что в деревянном ящичке осталось несколько кусочков лепешки, которую бабушка накрошила для голубей.

Меймени помешала суп.

– Специально для тебя я положила побольше лапши, Мина-джан, – сказала бабушка и, не отходя от плиты, крикнула: – Ага-хан, давай, поднимайся, лежебока! Доставай свой йогурт! – Она подмигнула внучке и закричала еще громче: – Быстрее! Бейа! Наша детка проголодалась!

Войдя в кухню, Ага-хан направился к холодильнику и достал оттуда собственноручно сделанный йогурт, что было его единственным вкладом в домашнюю готовку. Все остальное делала Меймени. Все блюда, приготовленные женщинами из семьи Данешджу, имели свой собственный вкус, который Мине очень нравился. Особые специи, рецепты и секреты приготовления – все эти знания перешли от бабушки к Дарие и тете Ники, и Мина нередко спрашивала себя, неужели когда-нибудь приготовленные ею плов и рагу будут обладать таким же неповторимым вкусом, какого добивались бабушка и мать, смешивая куркуму и гвоздику в строго определенной пропорции. Научится ли и она обжаривать лук так, чтобы он не подгорал, а становился золотисто-прозрачным? Сумеет ли она нареза́ть мясо ромбиками так же быстро и уверенно, как Меймени, Дария и тетя Ники?

Меймени подняла крышку кастрюли и насыпала в аш сушеный кумин, и Мина подумала, что ей придется еще долго и терпеливо учиться, чтобы, пользуясь разнообразными специями, как художник – палитрой, создавать такие же кулинарные шедевры, какие выходили из рук женщин Данешджу до нее.

После обеда они ели гранаты, посыпая их порошком сушеной эхинацеи. Крупные рубиновые зернышки буквально взрывались во рту, заполняя его кисло-сладким вкусом, а липкий сок стекал по подбородку.

– Тебе нравятся гранаты? Правда хорошие? – спросила Меймени.

– Очень хорошие, – подтвердила Мина, облизывая пальцы.

– Тогда я куплю тебе еще.

– А где ты их возьмешь?

– Лучшие гранаты продают на овощном рынке в центре города. Я съезжу туда и куплю их для моей любимой внучки. Кого же мне еще баловать? Вот когда в следующий раз поеду в центр, тогда и куплю.

– Спасибо, бабуля. Огромное спасибо!

В последние несколько дней новости были полны сообщениями о смертях. Нет, люди перестали гибнуть на улицах – кровавая Революция завершилась. Убийства совершались за закрытыми дверями – тайная полиция расправлялась с теми, кто был близок к шаху, кто оставался приверженцем западных ценностей и западного образа жизни, с теми, кто был слишком похож на расхожий образ шпиона, с тагутами[18], с монархистами, со слишком высокими или слишком полными, со слишком богатыми и слишком шумными… причина могла быть любая. Убийства, или «казни», становились все более массовыми, и конца этому было не видно. Мина даже думала, что все в стране перемешалось, встало с ног на голову и что Революция эволюционировала в нечто совершенно иное. Не то чтобы она хорошо разбиралась в политике, но она умела слушать, а ее родители частенько разговаривали о том, как резко ее братья изменили свои взгляды и каким безнадежным кажется им сложившееся положение.

Порой Мине казалось, что ее бабушка и дед – единственные в городе люди, которых не затронули трагические события, происходившие за стенами их кирпичного дома. Нет, они не притворялись, будто ничего не происходит. Они просто отстранились от всего этого и продолжали жить как жили, и Мина частенько завидовала их спокойствию. Как они могут день за днем заниматься привычными домашними делами, когда вся страна летит в пропасть? Каждый раз, когда Мина их навещала, она удивлялась тому, как хладнокровно Меймени складывает остатки помидорного салата в керамическую миску и убирает в холодильник, а Ага-хан безмятежно посасывает ломтик лимона. Возможно, это спокойствие было привилегией возраста, а может – наградой за долгую жизнь.

– Как дела в школе? – спросила Меймени.

– У нас в классе теперь одни девочки, – сказала Мина. – И учителя тоже сплошные женщины. Из мужчин остались только охранники. Вообще в школе много новых правил – ну, ты знаешь… Обязательно носить хиджаб и все такое… И учительницы говорят, мы не должны даже смотреть на мужчин. Ни на каких, никогда… Единственное исключение – муж. Когда мы обзаведемся мужьями, конечно…

Ага-хан подмигнул Мине и ущипнул бабушку за локоть.

– Слыхала? По новым законам ты должна смотреть только на меня!

Меймени оттолкнула его руку.

– Хватит, насмотрелась! Сорок пять лет я на тебя смотрела, больше не могу! – рассмеялась она.

– А госпожа Амири все время нами командует! Надо прикрываться как следует! Надо выкрикивать проклятья шахскому режиму! Надо быть скромными! Надо быть на стороне Революции и умереть за нее, если потребуется! Моя подруга Бита говорит, что госпожа Амири просто идиотка.

– Эта твоя Бита мне всегда нравилась! – заметила Меймени.

– …А чему они вас теперь учат! Редкостная чушь!.. Как, бишь, твоя подруга назвала эту вашу… учительницу?

– Бита сказала – она идиотка, – смущенно повторила Мина.

– Да, – кивнул Ага-хан, – у тебя хорошая подруга. Она умеет мыслить здраво.

Как хорошо, подумала Мина, что бабушка и дед еще могут шутить над всем, что происходит. Если бы она рассказала что-то подобное матери, та, наверное, кипела бы несколько дней подряд. А вот Меймени и Ага-хан просто не придавали всей этой ерунде никакого значения, а значит, все как-нибудь образуется.

Меймени тем временем вышла из кухни и вернулась с какой-то книгой.

– Вот, Мина-джан, это мое универсальное лекарство от всех неприятностей.

Мина хорошо знала, что это за книга. Небольшой потрепанный томик с золотыми буквами на корешке. Его страницы пожелтели от времени, обтрепались по краям, некоторые были с загнутыми уголками. Собственно говоря, это была не книга, а переплетенные вручную тетради, куда бабушка своими руками переписала любимые стихи старых персидских поэтов. Мина до сих пор восхищалась затейливой каллиграфической вязью, которой Меймени научили еще в гимназии. В их школе никто так писать не умел.

– Смотри! – Меймени знаком велела внучке сесть рядом с собой. – Какие прекрасные слова нашли твои предки для выражения своих мыслей. Ты только послушай!

Пристроившись рядом с бабушкой, Мина положила голову ей на плечо. Бабушка читала стихи так громко и выразительно, что Ага-хан позабыл про свой чай. Что касалось Мины, то, вслушиваясь в ее голос, она чувствовала, как отступают тревоги, как отпускает напряжение долгого школьного дня со всеми его глупыми правилами. Изысканные мелодии стихов Руми, Саади и других персидских поэтов, начертанных на старой бумаге изысканной вязью, рождали желание вечно сидеть рядом с бабушкой и, положив голову ей на плечо, слушать ее голос, вдыхать ароматы обжаренного лука и мяты, которыми пропахло ее домашнее платье, слушать пыхтение самовара, на розетке которого томился заварочный чайник, и смотреть, как медленно опускается к горизонту багровое солнце.

16. Школа и Саддам

Сжимая в руке рулон алюминиевой фольги, Дария решительным шагом пересекла гостиную. С треском содрав пластиковую упаковку, она развернула рулон и принялась наклеивать фольгу на оконное стекло.

– Что ты делаешь, мама? – удивилась Мина, но Дария ничего не ответила.

Близкие и дальние знакомые исчезали уже целыми семьями, но, к счастью, полиция была ни при чем. Они уезжали (часто – не попрощавшись) в Америку или в Европу. Германия, Франция, Великобритания, Канада, Швеция и, конечно, США – Страна чайных чашек – таковы были адреса, где отныне поселились двоюродные и троюродные братья, сестры, дядья и тетки Мины. Лондон, Нью-Йорк, Лос-Анджелес… эти произносимые таинственным шепотом географические названия она слышала в гостиной за мятным йогуртом с огурцом или ароматным пловом. Не было недели, чтобы из Тегерана не уехал кто-то из родственников или знакомых. Потом новая власть, словно спохватившись, закрыла выезд. Когда это случилось, уехать захотели буквально все.

Отворилась входная дверь – это пришел с работы Парвиз. Поздоровавшись с женой и дочерью и вымыв руки, он принялся помогать Дарие заклеивать стекла фольгой. Покончив с гостиной, они перешли к окнам спальни. Мина, крайне заинтересованная, ходила за ними, наблюдая за непонятными, но, по всей видимости, весьма важными действиями родителей.

Из стоявшего в гостиной кассетника доносилась песня Оливии Ньютон-Джон «Я искренне тебя люблю». Мина была с Хуманом, когда он купил эту пленку у уличного торговца, разложившего свое собрание пиратских кассет на старой тряпке на тротуаре неподалеку от их дома. Торговец нервничал и постоянно оглядывался, не идет ли полиция. Убедившись, что поблизости никого нет, он взял деньги, засунул поглубже в карман и протянул Хуману маленькую пластиковую коробочку.

Сейчас Дария, Парвиз и Мина вошли в спальню Хумана и в течение нескольких секунд разглядывали огромный плакат «Пинк Флойд» на стене. Мина была уверена, что мать что-то скажет, но она промолчала. Всего несколько недель назад здесь висел потрет аятоллы Хомейни. «Пинк Флойд». Аятолла… Мина чуть поджала губы, а Дария развернула шелестящую фольгу. Отец прижал ее к окну и закрепил липкой лентой.

– Зачем вы это делаете? – снова спросила Мина.

– Из-за Саддама. – Ответ матери прозвучал сухо и бесстрастно. – Из-за его самолетов.

Парвиз слегка откашлялся.

– Свет распространяется на… – начал он с поучительной интонацией, которая всегда появлялась в его голосе, как только речь заходила о каких-то научных фактах. – В общем, существует некая дистанция, с которой…

– Мы закрываем окна фольгой, чтобы летчики Саддама не видели свет и не знали, где находятся дома́, которые они собираются бомбить, – перебила Дария.

Парвиз снова откашлялся.

– Ну, в общем, да… можно сказать и так. – С этими словами он взмахнул рулоном фольги, словно дирижерской палочкой, и с самым беззаботным видом принялся подсвистывать песне Оливии Ньютон-Джон. Наконец он улыбнулся и подмигнул Мине.

– Ну, кто-нибудь проголодался? – спросил он. – Я лично – очень. Давайте скорее поужинаем.

Саддам очень быстро стал частью их повседневной реальности. Он был повсюду. Мина различала в облаках очертания его огромных усов. Под блестящей поверхностью воды, текущей в сточных канавах и арыках, ей мерещились его жирные шевелящиеся пальцы. Из риса с чечевицей торчали пучки его волос. Гул его самолетов будил Мину по ночам, приводя в ужас. Его имя глядело с газетных полос и уличных оград, где оно соседствовало со словом «Смерть…», упоминалось в школьных патриотических речевках и песнях, которые полагалось петь во время перемен. Саддам напал на Иран в сентябре восьмидесятого года, и в стране произошли новые перемены к худшему, хотя еще недавно казалось, что хуже и быть не может.

Сначала Революция.

Потом война с Ираком.

В школе их учили по сигналу тревоги со всех ног мчаться на поиски укрытия, пригибаться, спасаясь от осколков, прикрывать руками голову. Быстрее всех в классе бегала Бита. Приседая за укрытием, она надувала большой пузырь из розовой жвачки (хотя жевать резинку им запрещалось), который звонко лопался.

Все окна в городе были закрыты алюминиевой фольгой, но самолеты над Тегераном все равно летали. Мина очень часто представляла себе, как вражеский пилот смотрит с высоты на город, выискивая самое подходящее место, чтобы сбросить свою бомбу. Все чаще и чаще по ночам, когда спится особенно сладко, Мину будила мать, и она, все еще сонная, зажав в руке любимую куклу, спускалась с родными в подвал, где они пережидали бомбежки. Ей казалось – она навсегда запомнит, как спотыкалась на каменных ступенях, ведущих в темный подвал (а казалось – в отверстую могилу), как дрожала и стучала зубами от страха, дожидаясь, пока закончится воздушный налет, а пол и стены все вздрагивали и вздрагивали от близких разрывов. На следующее утро в газетах обычно появлялись сводки, в которых сообщалось о количестве убитых. Число это с каждым разом росло, и простые горожане пребывали в постоянной тревоге.

Именно во время очередного сидения в подвале Кайвону пришло в голову обучить Мину приемам карате. Он очень серьезно подошел к делу и тренировал ее буквально часами. Его любимым ударом был «мае гери», который он сам разучил по фильмам с Брюсом Ли. По словам Кайвона, ему удалось довести этот прием до совершенства, и он горел желанием передать свое мастерство сестре.

«Следи за тем, чтобы ступни были параллельны, – наставлял он. – Это основная стойка для спарринга».

Мина старательно копировала стойку брата.

«Ноги на ширине плеч. А теперь отталкивайся левой ногой, правое колено подними как можно выше. А теперь – бей. Сильнее!»

Мина повторяла движение снова и снова, но получалось у нее не очень хорошо. Кроме того, стоять на одной ноге было довольно трудно.

«Ничего, уже лучше, – похвалил Хуман, который наблюдал за тренировками. – Со временем все получится как надо. Только ты должна сосредоточиться на том, что делаешь».

«Ну, давай еще раз», – сказал Кайвон.

Белый. Оранжевый. Красный. Именно эти цвета Мина использовала чаще всего, когда рисовала снежные облака, встающее солнце и большие красные сердечки. Власти нашли для этих цветов новое применение. Когда к городу приближались самолеты, из громкоговорителей, установленных на домах, на супермаркетах, на крышах полицейских машин и даже на ларьках, где продавали лимскую фасоль, раздавались звуки сирены. Всего сигналов было три. Они различались по высоте тона, и каждому был присвоен свой цвет в соответствии со степенью опасности. «Белый сигнал» извещал о том, что непосредственной угрозы нет, но жителям города следует быть настороже. «Оранжевый» означал, что горожанам лучше находиться поближе к убежищам. По сигналу «Красной тревоги» все должны были немедленно спуститься в подвалы, лечь на пол, прикрыть руками голову и молиться.

Дария держала в подвале колоду карт, и во время бомбежек они всей семьей играли в джин-рамми. Подвал подходил для этого как нельзя лучше, поскольку после Революции карты оказались под запретом: все азартные игры власти объявили грехом. Иногда Дария раскладывала пасьянс. Прежде чем начать, она тихим шепотом задавала какой-то вопрос. Что загадывала Дария, они не слышали, но когда она говорила: «Карты ответят», все понимали, в чем дело. «Уцелеем ли мы и на этот раз?» – вот о чем спрашивала мать у засаленной колоды.

Правда, довольно часто пасьянс не сходился. В этом случае Дария быстрым движением сметала карты с пола и складывала аккуратной стопкой. После этого колода обычно переходила к Кайвону и Хуману, которые принимались строить карточный домик. Они укладывали карту на карту так осторожно и тщательно, словно от этого зависела их жизнь. Когда башня из карт обрушивалась (а это бывало нередко), лица у обоих вытягивались, а в глазах появлялось унылое и испуганное выражение. Несомненно, они загадывали то же желание, что и мать. Карты, впрочем, оказались не слишком хорошим оракулом, потому что каждый раз после бомбежки они поднимались в дом. Входить в комнаты было немного странно – все чувствовали себя так, словно делают это в первый раз в жизни, и одновременно каждый сознавал, что этот раз может оказаться последним.

По утрам Мина медленно съедала пару яиц всмятку, которые варила для нее мать. Идти в школу ей не хотелось, и она оттягивала этот момент как могла. Например, она могла попросить у Дарии еще одну чашку чая, который мать заваривала очень тщательно, обязательно накрывая заварочный чайник стеганым колпаком, сшитым для них Меймени. Перед выходом на улицу Мина гляделась в большое зеркало в прихожей, проверяя, не выбились ли волосы из-под платка и застегнуты ли все пуговицы на рупуше.

В школе появился новый предмет. Он назывался «Основы Веры», и преподавала его новая учительница, которую звали госпожа Амири. Госпожу Шоги и других учительниц заставляли покрывать головы платками. Прежнюю директрису заставили уйти, поскольку она была чересчур «прошахской». Новая директриса явилась в школу с мегафоном в одной руке и перечнем новых правил – в другой, одно из которых гласило: «О каждом, кто появится в школе в плохо повязанном хиджабе, будет сообщено властям». С тех пор не проходило и недели, чтобы Биту не вызвали в кабинет к новой директрисе за какое-нибудь «нарушение порядка».

Старые учебники с портретом шаха на первой страницы были изъяты. Вместо них появились новенькие, с фотографией теперешнего лидера страны. Иллюстрации в новых учебниках были практически такими же, как в старых, но изображенные на них девочки, которые шли на базар или кормили голубей, были одеты в рупуши и хиджабы.

И это было еще не все. Древнеперсидские цари и завоеватели, свершения которых когда-то казались Мине по-настоящему великими и вызывали глубокий интерес, представали в новых учебниках скупыми и жестокими, так что историю ей приходилось учить заново. Понемногу она поняла, что понятия «хорошее» и «плохое» способны изменять свой смысл и наполнение в зависимости от того, в чьих руках находится власть, и что тот, кто контролирует информацию, рисует и раскрашивает мир по своему произволу.

– Не позволяй, чтобы тебе промыли мозги, Мина, – сказала ей как-то Дария. – Не давай им решать за тебя. Никто не имеет права приказывать тебе, как ты должна думать, а как не должна. За исключением, естественно, меня и отца… И помни: они не знают жалости, так что будь осторожнее. Держи язык за зубами. Если вдруг что-то покажется тебе неправильным, лучше промолчи: их все равно не исправишь, а сама попадешь в беду.

По пути в школу Мина старалась не смотреть на гвардейцев-басиджей, патрули которых стояли на каждом углу. «Хорошие девочки не смотрят мужчинам в глаза, – внушала им госпожа Амири. – Хорошие девочки никогда не повышают голос и не улыбаются без причин. Хорошие девочки не стараются привлечь к себе внимание». Однажды кто-то из бородатых басиджей переступил с ноги на ногу как раз тогда, когда Мина проходила мимо него, и она еще ниже опустила голову, так что ей были видны только его высокие черные ботинки из толстой кожи.

В школе, после утренних молитв и зарядки, состоявшей из двадцати пяти прыжков «звездочкой», ученицы строились по росту в несколько рядов, чтобы идти в классы. Трудно было представить, что еще совсем недавно мальчики и девочки учились в этой школе вместе. Как сказала госпожа Амири, постоянный контакт с противоположным полом способен вызвать умственные, физические и духовные эффекты, которые уместны только после свадьбы. Что это за «умственные» эффекты, Мина не знала – она просто скучала по тем временам, когда она на каждой перемене играла с Фаруком и другими мальчишками в вышибалы.

Фарук, кстати, до сих пор приходил к ней домой, и они вместе играли в футбол на заднем дворе, где их нельзя было увидеть за высокой оградой. После игры оба лакомились яблоками и сушеным тутовником, которые выносила им на веранду Дария, и потихоньку болтали обо всем на свете.

Новые власти требовали, чтобы все школьники ненавидели Америку, но большинство знакомых Мине детей Америку по-прежнему любили. Им нравилась американская музыка, американская мятная жевательная резинка и американская свобода. Госпожа Амири утверждала, что власти США циничны, жадны и вульгарны; недаром они без зазрения совести поддерживали шахскую диктатуру, навязывая ее народу. «Интересно, кто превратил нашу жизнь в ад? – говорила по этому поводу Бита. – Америка или новый режим?»

Однажды во время большой перемены (погода в тот день выдалась на редкость жаркой, и госпожа Амири, сидя в тени под большим деревом, грызла зеленое яблоко, а директриса спорила о чем-то с одним из охранников), Бита собрала в кружок нескольких подруг. Когда Мина, Джале и Сепиде уселись на бетон площадки, Бита заговорщически улыбнулась и жестом фокусника достала из-под рупуша магнитофонную кассету. В качестве обложки в прозрачную коробочку была вставлена черно-белая ксерокопия с изображением улыбающегося мужчины с ямочкой на подбородке и красивой молодой женщины, которая положила руки ему на плечи. Подняв кассету повыше, Бита с гордостью посмотрела на подруг, явно ожидая всеобщего восхищения. И действительно, девочки дружно подались вперед.

Мина сразу узнала женщину на обложке и ловким движением выхватила у Биты кассету.

– Это Оливия Ньютон-Джон, – сказала она со знанием дела. – Хуман хочет жениться на ней, когда окончит школу.

– Ну да, а ты мечтаешь выйти замуж за кронпринца, который больше не принц, а просто еще один несчастный мальчишка-беженец, который живет где-то в американской глуши! – фыркнула Джале. – Я думала – ты одна такая, а у вас, оказывается, вся семья странная: все только и думают о том, как бы породниться с какой-нибудь знаменитостью! Нет, Мина-джан, ты выйдешь за того, кого выберут твои родители, и точка! Заруби это себе на носу.

От этих слов Мине очень захотелось как следует оттаскать подругу за волосы, но они были надежно прикрыты скользким шелковым хиджабом, поэтому она сказала:

– К твоему сведению, мои родители не верят в эту старомодную ерунду!

– Хватит болтать! – перебила Сепиде и в свою очередь выхватила кассету у Мины из рук. – Бита, дорогая, можно мне взять ее у тебя хотя бы на один день? Ну, пожалуйста! Очень тебя прошу!

Джале и Мина возмущенно завопили. Они хотели попросить Биту о том же. Джале напомнила Бите, как три недели назад она одолжила ей свой лучший блеск для губ, который та почти весь истратила. Сепиде обещала Бите три пластинки «настоящей мятной» жевательной резинки, которую прислал ей из Америки дядя.

– Я же твоя лучшая подруга! – только и сказала Мина. Ничего больше ей в голову не пришло.

В конце концов решено было сыграть в «камень, ножницы, бумага». Чтобы определить, кто первый получит кассету, понадобилось три раунда, причем Джале обвинила Сепиде в том, что она жульничает. Сепиде же утверждала, что и не думала хитрить, что она выбросила «камень» – и что с того, что ее кулак получился похожим на «бумагу»? В конце концов, они решают очень серьезный вопрос, и нечего тут смеяться над ее пальцами (у нее был синдром гипермобильности суставов). На это Джале возразила, что никакая болезнь не дает ей права мошенничать, отчего Сепиде едва не расплакалась. В конце концов Бита предотвратила назревающую ссору, сказав:

– Первой будет Мина, потому что она – моя лучшая подруга.

После школы Мина помчалась прямо домой. Вставив кассету в магнитофон, она нажала клавишу воспроизведения. Из динамиков зазвучала музыка, и Мина принялась танцевать на диване (точнее, она просто подпрыгивала на мягких подушках как можно выше, чувствуя себя свободной от постоянных нравоучений и надзора). Музыка ей очень нравилась, и Мина включила магнитофон на полную громкость.

Поздно вечером она достала из кассетного футляра обложку-вкладыш и увидела, что внутри напечатано на фарси имя мужчины-певца, который был изображен рядом с Оливией Ньютон-Джон с ее внешней стороны. Некий Джон Траволта из Нью-Джерси.

Спустя неделю (именно на такой срок ей досталась пленка, на которой, как она выяснила, были записаны песни из какого-то американского фильма под названием «Бриолин») Мина передала кассету Джале. Она сделала это во время перемены, предварительно завернув заветную коробочку в салфетку, словно это был бутерброд с цыпленком и маслом. К этому времени она знала наизусть многие слова главных песен: «Летняя любовь», «Безнадежно предана тебе», «Ты единственный, кого я хочу», а их мелодии начинали звучать у нее в голове в самые неподходящие моменты, например во время утренних молитв или когда они маршировали в ногу, скандируя патриотические лозунги и речевки, или – еще хуже – когда закутанная в плотное покрывало госпожа Амири расхаживала по классу, заглядывая в их тетради. Мина понимала: если бы учительница слышала хотя бы половину слов, звучавших у нее в голове, она немедленно отправила бы ее прямо в тюрьму. «У меня бегут мурашки, // их становится все больше, // я теряю над собой контроль». Шагая домой под мрачными взглядами революционных гвардейцев-басиджей, она бормотала себе под нос: «Наверное, я сошла с ума, // но я снова влюблена, // безнадежно влюблена // в тебя». Некоторых слов Мина пока не знала и повторяла со слуха, не понимая смысла: на частных занятиях по английскому языку, куда ее записала Дария («Тебе нужно заниматься дополнительно!»), они прошли пока только самые простые слова: «любовь», «лето» и «хочу».

– Знаешь что, Бита?.. – шепнула Мина подруге на следующее утро во время скандирования лозунгов.

– Что? – Густые темные брови Биты подскочили к самому платку.

– Я решила, что, если бы я передумала выходить за принца, это было бы не очень хорошо, – горячо зашептала Мина, пока директриса выкрикивала очередную патриотическую чушь. – Но если по какой-нибудь причине у нас с ним ничего не получится, я могу выйти за Джона Траволту. По-моему, он тоже очень неплох.

– Ну, желаю вам долгого счастья в совместной жизни! – подмигнула Бита.

Лишь огромным напряжением всех сил девочкам удалось не захихикать.

После занятий Бита зашла к Мине и подарила ей новую магнитофонную кассету, на которую ее брат переписал пленку с Траволтой и Оливией Ньютон-Джон. Мина так обрадовалась, что сразу же вставила ее в магнитофон, потом схватила подругу за руки и потащила танцевать.

– Похоже, я все-таки за него не выйду, – сказала она, когда обе уже сидели за уроками.

– Разумеется, нет, – отозвалась Бита, не отрываясь от своей тетради.

– Я имею в виду принца, – уточнила Мина.

– А я думала – Джона Траволту.

– И за него тоже.

– Наверное, нет, – тихо согласилась Бита. – Они ведь живут в Америке, а ты – в Иране.

И они молча склонились над домашним заданием.

Этой ночью Мине приснилось, что она сидит на берегу моря с Джоном Траволтой и пьет чай. Совсем недалеко от них бултыхался в волнах наследный принц. Он размахивал руками и вопил, пытаясь привлечь к себе ее внимание, но Мина как ни в чем не бывало продолжала беседовать с Траволтой. Она слышала, как принц зовет на помощь и кричит что-то про акул и гигантских каракатиц, но не могла заставить себя подняться с шезлонга и шагнуть в воду. «Пусть тонет. Он – никчемный эгоистичный человек. И жадный к тому же», – сказал ей Джон Траволта, и Мина только кивнула в ответ. «Будь добра, налей мне еще чашечку чая», – попросил актер, и она потянулась к огромному горячему самовару, который стоял прямо на песке. Так они сидели – она и Джон, – глядя на далекий горизонт и потягивая горячий чай через зажатые в зубах кусочки колотого сахара. Время от времени Траволта закрывал глаза и, откинув голову назад, напевал строчку-другую из какой-нибудь своей песни, а Мина негромко декламировала Хафиза. Так продолжалось довольно долго, пока она не услышала сквозь сон голос Дарии, которая велела ей просыпаться и собираться в школу.

17. Танцевальный поезд

Все утро накануне вечеринки по случаю десятого дня рождения Мины Дария отвешивала и промывала рис и толкла шафран. Потом она вымачивала рис в воде, в которой был размешан порошок шафрана, с удовлетворением следя за тем, как становится оранжево-золотистым каждое зернышко. Парвиз забрался под обеденный стол в гостиной; он поставил туда корзинку для пикника, наполненную бутылками с вином и виски, и теперь прилаживал скатерть так, чтобы корзинки не было видно. К обеду пришла Меймени и принялась обжаривать лук. Зухра сидела с ней в кухне и, поминутно прикладывая ко лбу смоченный розовой водой платок, стонала и жаловалась, что работы осталось еще слишком много. Хуман и Кайвон вымели крыльцо и окатили ступеньки водой из шланга, а Мина чистила гранаты для фесенджана[19].

Настроение у нее было, однако, не совсем праздничным. Радость ей отравляла мысль о том, что в любую минуту Стражи Исламской революции могли услышать запрещенную западную музыку, ворваться в дом, найти спиртное и арестовать и ее родителей, и всех гостей. На папу наденут наручники и уведут (Дария наверняка упадет в обморок), Хумана и Кайвона заберут в участок и высекут кнутом, а она до утра просидит в пустом доме одинокая и несчастная. Стоило ей только подумать об этом, как слезы сами собой наворачивались на глаза и Мина принималась горячо молиться, чтобы басиджи не узнали про праздник и чтобы Саддам не выбрал сегодняшний вечер для очередного налета на город.

В подготовке дня рождения принимали участие множество людей. Соседи и родственники отдавали Дарие свои продовольственные талоны, чтобы она могла купить как можно больше мяса и яиц. Тетя Фируза, явившись в дом в своем просторном развевающемся рупуше, заявила с порога:

– Дария-джан, я привезла тебе свои керосиновые карточки, чтобы у тебя в доме было тепло. Как тебе известно, твой дядя Джафар не выносит, когда в доме слишком высокая температура, к тому же он уже недели три бредит рисовым пудингом. Аллах свидетель, я уже готова огреть его по голове сковородкой! Я говорила ему, что у нас мало молока…

– Ни слова больше, тетя! Прошу вас, возьмите мои талоны на молоко! – Дария потянулась к сумочке.

– Нет, нет, не возьму! Не обижай меня, у меня и в мыслях не было ничего такого. Я упомянула об этом просто потому, что… У тебя ведь двое мальчишек растут, да и Мине вот-вот исполнится десять. Нет, дорогая, я отдаю тебе весь наш керосин и не прошу ничего взамен.

– Тетя Фируза, пожалуйста! Умоляю вас, возьмите. Я не смогу спать по ночам, если не отблагодарю вас хоть чем-то за ваше внимание и щедрость!

Взаимные упрашивания и уговоры продолжались еще довольно долго, становясь все более напыщенными и многословными. Теперь-то Мина знала, что это не что иное, как иранский традиционный этикет – таароф, однако несколько лет назад она невольно поставила мать в неудобное положение. На каком-то семейном празднике хозяйка дома предложила Мине кусок пирога, и она недолго думая согласилась. Чуть позже Дария отвела ее в сторонку и объяснила, что, когда в гостях тебя чем-то угощают, соглашаться сразу ни в коем случае нельзя. Воспитанный человек, сказала она, должен принять угощение, только когда хозяин предложит его в третий раз.

Тогда Мина поняла ее не сразу, к тому же во рту у нее все еще был кусок пирога, который она не могла ни прожевать, ни проглотить, а к губам прилипли крошки. По этой причине ничего ответить она не могла и только кивнула. Весь остаток вечера она занималась тем, что наблюдала за другими гостями и училась «церемониальной неискренности», когда приходится говорить обиняками, делать вид, будто отказываешься от лакомых кусочков, и в то же время восхвалять щедрость и гостеприимство хозяев. Постепенно, при помощи матери, Мина поняла, где пролегают границы между настойчивостью и отказом, между сдержанностью и лестью, и с тех пор, оказываясь в гостях, вела себя в полном соответствии с традициями.

«Не хочешь ли кусочек торта, Мина?»

«Огромное вам спасибо, но – нет. Я уже так наелась. Боюсь, я больше не способна проглотить ни кусочка, хотя ваш торт выглядит просто восхитительно».

«А может, все-таки попробуешь? Я готова посыпать себе голову пеплом, если ты не отведаешь моего торта!»

«Вы очень добры, но я действительно не могу».

«Ну, пожалуйста! Вот как раз подходящий кусочек!»

«Но он слишком большой, просто огромный! Вы так щедры ко мне…»

«Пожалуйста, съешь, доставь мне удовольствие. Тебе нужно – смотри, какая ты тоненькая! Будь ты постарше, я бы подумала, что ты сидишь на диете!»

«Конечно, нет, никакой диеты! Просто я уже наелась – на вашем столе столько замечательных вещей, что удержаться было просто невозможно!»

«Ну, еще один кусочек как-нибудь влезет. Порадуй свою душу, попробуй».

«Огромное спасибо. Да продлит Аллах ваши дни!»

Мина клала на тарелку огромный кусок торта и ела его до тех пор, пока ей не предлагали добавку, после чего предписанный традициями обмен любезностями начинался вновь.

Гостей приглашали к семи вечера, но Дария знала, что соберутся они в лучшем случае к девяти. Город был фактически на военном положении, поэтому никто не приходил вовремя – все опаздывали. Женщинам нужно было подготовиться к выходу из дома – надеть ставшие обязательными в Новом Иране исламские одеяния и платки, а мужчинам – уложить на задние сиденья своих машин электрические фонарики, радиоприемники на батарейках и пластиковые бутылки с питьевой водой на случай, если воздушная тревога застигнет их в пути. Тогда по сигналу сирены им надлежало бросить машину и укрыться в вырытых вдоль улиц траншеях, способных защитить если не от саддамовских бомб, то, по крайней мере, от их осколков.

Первым в тот день – в семь часов и шесть минут – пришел мистер Джонсон, и Дария, открывая ему дверь, сделала вид, будто он единственный появился вовремя, тогда как остальные гости опаздывают. Ей очень хотелось, что бы мистер Джонсон, корреспондент Би-би-си и старый друг Парвиза, чувствовал себя как дома. Несмотря на то что на каждом тегеранском заборе можно было видеть направленные против иностранцев лозунги и призывы, выведенные огромными буквами краской из баллончиков, мистер Джонсон задержался в послереволюционном Иране на несколько лет. Правда, недавно Мина слышала, как Меймени говорила, что мистер Джонсон в ближайшее время намерен вернуться в свою тихую и мирную Англию, и с нетерпением дожидалась возможности спросить у него, собирается ли он в первый же вечер на родине от души наесться жареной рыбы с картофелем во фритюре. Госпожа Исобель – иранская армянка, к которой Мина ходила после уроков заниматься английским, – часто рассказывала своим ученикам, что завернутая в газету жареная рыба с картошкой и сдобные булочки – это национальная английская еда.

Грызя, по обыкновению, дужки очков, которые он вертел в руках, мистер Джонсон приветливо улыбнулся Дарие.

Помимо того, что он был другом Парвиза, мистер Джонсон оказался желанным гостем еще по одной причине. Дело было в том, что Меймени держала в своей красной потертой сумочке фотографию старшей внучки своей сестры. Внучку звали Лейлой. На предыдущем празднике, куда был приглашен и мистер Джонсон, она позаботилась о том, чтобы англичанин якобы случайно увидел это фото. Кузине Лейле было девятнадцать, и она была ослепительно красива. Что касалось мистера Джонсона, то он был высоким, подтянутым привлекательным мужчиной со светлыми, расчесанными на прямой пробор волосами, который к тому же довольно бегло говорил на фарси. А главное – он не был женат. Мина сидела у бабушки на коленях, когда та шептала в телефонную трубку:

«Не беспокойся, сестра, я кое-кого нашла для твоей Лейлы. Если все пойдет как я задумала, она покинет Иран еще до того, как ей исполнится двадцать. Она сможет учиться в Англии, а главное – она больше не будет страдать».

Поцелуи, объятия, запах фиксатуара и лака для волос… Наконец-то прибыли остальные гости. Дом Дарии и Парвиза отличался одной архитектурной особенностью, которая высоко ценилась в послереволюционном Иране: в нем была просторная, отдельная от комнат прихожая, в которой пришедшие в гости женщины могли перевести дух, снять платок и тяжелый рупуш и не торопясь вернуть себе прежний облик – снова стать такими, какими они были до того, как в стране были введены новые законы. Летели в угол навязанные государством сандалии, и из пластиковых пакетов извлекались сверкающие ярким лаком туфли на высоченных каблуках, примятые платком волосы заново взбивались и укладывались в модные прически, а из-под рупушей появлялись обтягивающие красные платья, тесные топы, мини-юбки и длинные коктейльные платья на узких бретельках, что считалось последним писком западной моды. Женщины приводили себя в порядок, пересмеивались, сплетничали, ворчали по поводу необходимости носить хиджабы, красили губы, накладывали тени и передавали друг другу купленный на черном рынке флакончик с «Шанелью № 5», чтобы подушить запястья и ложбинку между грудями. Покончив с приготовлениями, женщины переходили в гостиную, а в прихожей, на специальных крюках, которые Дария вбила в стену после Революции, оставались висеть серые безжизненные рупуши, странно похожие на тусклые хитиновые коконы, из которых только что выпорхнули яркие тропические бабочки.

После взаимных приветствий, коктейлей, долмы и фисташек Парвиз предложил гостям послушать музыку. Но прежде он опустил жалюзи и убедился в том, что входные двери надежно заперты. Дария в качестве дополнительной меры предосторожности задернула занавески, а дяди Мины забаррикадировали входную дверь стульями. Теперь, если бы Стражи Революции попытались ворваться в дом, эта груда мебели могла дать им несколько драгоценных секунд.

– Не беспокойтесь, – успокоил гостей Парвиз. – Сегодня в нашем квартале нет ни одного басиджа. В Юсеф-Абаде большая свадьба, и все патрульные отправились туда, в центр города. Ну или, по крайней мере, большинство из них.

– В прошлые выходные Стражи ворвались на свадьбу Хунариса, – сообщила тетя Фируза, отправляя в рот нанизанную на зубочистку оливку. – Услышали западную музыку и взломали дверь. Их было чуть ли не десять человек! Они оштрафовали хозяина, а гостей отвезли в участок. Бедная Нилуфар очень жалела, что вообще устроила этот прием.

– Вечно ты каркаешь, Фируза-джан! – заметил ее муж дядя Джафар, который, сидя в мягком кресле, потягивал домашнее пиво, принесенное им в бутылочках из-под йогурта. – Зачем ты всех пугаешь? Хоть бы подумала, прежде чем говорить.

Тетя Фируза окинула мужа недовольным взглядом и отпила большой глоток вина.

– Хоть бы бог избавил меня от этого человека и его замечаний! – проворчала она и, сердито топая, ушла на кухню. Лицо у нее было очень недовольное, но Мина знала, что тетя Фируза и дядя Джафар хоть и постоянно спорят, редко ссорятся по-настоящему.

Джафар тем не менее продолжал вещать – довольно громко, хотя и не обращаясь ни к кому конкретно:

– Кто-нибудь из вас слышал про Виктора Франкла[20] и его теории? Он выдвигает очень интересные идеи относительно положительных эффектов так называемого позитивного мышления. – Он откашлялся. От пива его лицо разрумянилось, глаза заблестели. – Или вот есть такая американская певица Глория Гей Лорд[21], которая исполняет одну из моих любимых песен «Я останусь в живых». Вы ее слышали?

Несколько мужчин согласно кивнули, старательно изображая интерес, но, похоже, только из уважения к преклонным годам дяди Джафара. Остальные прятали улыбки и опускали глаза. Дария вручила Мине большое блюдо с разными орехами, и она обошла комнату, предлагая угощение гостям.

– Позвольте предложить вам немного орехов, – сказала она пожилым напудренным родственницам, которые сидели на диванчике рядом с Меймени.

– О нет, спасибо. Да не устанут твои руки, но мы уже наелись.

– Прошу вас, возьмите хоть по штучке, – настаивала Мина.

– Нет, нет, мы сыты, – вежливо отказывались гостьи.

– Это прекрасные орехи. Мы будем очень рады, если вы их хотя бы попробуете.

– Ну разве что по штучке, – сказала Меймени, беря из миски пригоршню грецких орехов.

– Угощайтесь, угощайтесь, порадуйте себя и нас, – проговорила Мина, вежливо склонив голову. Так всегда говорила Дария, когда подносила гостям какое-нибудь блюдо.

– Спасибо, дорогая, да хранит Аллах твою душу, – ответила Меймени, и Мина двинулась дальше, держа перед собой поднос.

В девять часов приехали кузина Лейла с отцом, профессором Агасси, и матерью, которая была врачом-стоматологом. Высокая и стройная Лейла была одета в обтягивающие синие джинсы и белую блузку. Она была, пожалуй, единственной, кого Мина знала, кто, отправляясь в гости к друзьям, никогда не одевался так, словно идет в оперу. Косметикой Лейла тоже почти не пользовалась, однако это не мешало ей выглядеть самой красивой из гостей. У нее были большие темные глаза и длинные черные волосы, которые словно струились, оттеняя безупречную кожу лица, чуть тронутую на щеках нежнейшим румянцем. Пока гости и чета Агасси обменивались шумными приветствиями, Лейла крепко обняла Мину.

– Тавало́дет мубарак, с днем рождения, кузина! – Лейла была чуть ли не единственной, кто помнил, по какому поводу сегодня праздник. Правда, в углу гостиной горой громоздились подарки, однако лишь немногие из гостей поздравили Мину с днем рождения.

– Как твои дела? – спросила Лейла.

– Спасибо, все хорошо. Тетя Фируза и дядя Джафар уже сцепились. Папа хочет включить музыку и чтобы все танцевали. Мама приготовила для меня мои самые любимые блюда, а Меймени хочет, чтобы ты вышла замуж за мистера Джонсона.

Похоже, это последнее сообщение Лейлу нисколько не удивило.

– Ладно, идем. – Она взяла Мину за руку. – Я принесла тебе подарок – хорошую книгу на английском.

Сама Лейла говорила по-английски очень хорошо и даже давала детям уроки у себя на дому, и Дария часто советовала Мине дополнять уроки у госпожи Исобель беседами на английском с двоюродной сестрой. «Это пригодится тебе в будущем, Мина-джан, – говорила она. – Вот увидишь, когда-нибудь английский станет языком всего мира».

Похоже, Дария действительно была уверена в своих словах. А может, она просто помнила, как ее деверь, брат Парвиза, перебравшийся в Чикаго, жаловался в одном из писем, что без знания английского он чувствует себя в Америке слепоглухонемым. Как бы там ни было, после того как началась война, Дария договорилась с госпожой Исобель, чтобы Мина, Кайвон и Хуман ходили к ней на занятия не только по средам, но и по понедельникам.

Уединившись в спальне, Лейла и Мина увлеченно листали книгу в бумажной обложке. Это была книга из серии о девочке по имени Мишель, которая жила в каком-то месте, которое называлось Портленд, Орегон. Мишель готовилась стать бебиситтером и дружила с другой девочкой по имени Сэнди. Им обеим очень нравился мальчик по имени Бретт, но Бретту нравилась капитан чирлидеров Марсия. Именно Марсия была изображена на обложке. Одетая в более чем откровенный (но очень красивый) костюм с блестками, она зажигательно размахивала двумя ярко-розовыми помпонами и высоко поднимала голые ноги.

– Разве в магазинах разрешается продавать книги с такими обложками? – удивилась Мина.

– Сейчас продавцы закрашивают ноги Марсии черным фломастером, но я купила эту книгу раньше, – серьезно пояснила Лейла.

Ей не было необходимости объяснять Мине, когда это – «раньше». Их мир уже давно раскололся на «раньше» и «теперь», на «до» и «после». До Революции. До войны. До того, как вся их жизнь встала с ног на голову.

– Спасибо, мне очень нравится. Надеюсь, тебе было не очень трудно подобрать мне подарок…

Потом Лейла читала ей вслух главу о том, какой план придумали Мишель и Сэнди, чтобы не дать Бретту привести Марсию на школьный выпускной бал. Мина сидела на кровати и изо всех сил старалась разобраться в том, с какими трудностями столкнулись подруги, пытаясь осуществить свой план, однако ей не давала покоя мысль о Стражах, которые могли в любую минуту постучаться в дверь. Если они ворвутся сюда и арестуют гостей и родителей, это будет ее вина, думала Мина. В конце концов, эту вечеринку Дария и Парвиз устроили в ее честь.

– Ступайте в гостиную, стол накрыт! – сказала Дария, заглядывая в комнату.

Гости накладывали на тарелки отварной рис с шафраном, гормэ-сабзи или плов с барбарисом, поливали его ореховым или гранатовым соусом, пили запрещенное вино и виски и наперебой хвалили хозяев, утверждая, что ничего вкуснее они в жизни не пробовали. И хотя Мина понимала, что эти похвалы на самом деле не что иное, как таароф, традиционный этикет, в глубине души она была с гостями полностью согласна. Дария всегда готовила изумительно.

И, подумав об этом, Мина отломила кусочек свежей лепешки и окунула его в мятно-огуречный йогурт.

– За хозяйку дома, которая приготовила для нас все эти прекрасные блюда! – поднял Парвиз очередной тост, и Дария порозовела от удовольствия.

– Угощайтесь. Да усладит эта скромная пища ваши сердца!

– За госпожу Резайи!

– Да не устанут ваши руки, Дария-ханум!

– Желаем долгой жизни!

Дария улыбалась, ее глаза ярко блестели.

– И да хранит нас Аллах от Стражей, да будут они вовеки прокляты, от тайной полиции, которая калечит жизни невинным и пытает детей, и от английских шпионов! – неожиданно добавила тетя Фируза, успевшая выпить уже не один бокал вина, и дядя Джафар едва не подавился долмой.

Зухра нарезала пахлаву небольшими ромбиками, разложила на свадебный фарфор Дарии, проверила, украшено ли ароматизированное розовым маслом мороженое золотистыми волокнами шафрана. Потом она налила крепкий чай в похожие на песочные часы стаканы-камарбарики, и Мина, подперев голову руками, некоторое время вдыхала поднимавшийся от него душистый пар. Пока все шло хорошо: ни Стражей, ни Саддама. Если так будет и дальше, то после десерта можно будет открыть подарки.

Тетя Фируза пережевывала кусочек пахлавы и искоса посматривала на мистера Джонсона. Мина случайно слышала, как чуть раньше, в кухне, она сказала Дарие:

«За всеми нашими неприятностями стоят британцы. Ты сама знаешь – они очень любят лезть в дела других народов, но предпочитают действовать из-за кулис. Я не сомневаюсь, что это они помогли ЦРУ свергнуть наше единственное законное демократическое правительство в пятьдесят третьем году. Больше всего на свете британцы хотят, чтобы Иран лежал в руинах и они могли бы без помех прибрать к рукам нашу нефть. Вот чего они добиваются!»

С этими словами тетя Фируза едва не ткнула Дарие в лицо огурцом, который держала в руке. Дария отмахнулась и от огурца, и от тетиных теорий.

«Как вам не стыдно, хале́! Мистер Джонсон наш друг!»

Сейчас мистер Джонсон о чем-то шептался с Меймени и не замечал взглядов тети Фирузы. Меймени делала вид, будто нюхает что-то зажатое в своих изуродованных артритом ладонях, и Мина услышала, как она сказала по-английски что-то вроде «превосходная приправа». О чем рассказывает мистеру Джонсону бабушка, задумалась она. О том, как пахнет кумин? Кардамон? Розовые лепестки?.. Мистер Джонсон с серьезным видом кивал, потом тоже притворился, будто вдыхает аромат невидимой приправы из собственного кулака, и, изображая крайнюю степень восхищения, высоко поднял брови.

Это была крайне выразительная пантомима, однако сейчас Мину куда больше интересовали подарки. Ей очень хотелось добраться до них, пока не стало слишком поздно и мать не отправила ее в постель. И она тихонько потянула за блузку Дарию, которая, доверительно наклонившись к матери Лейлы и взяв ее за руки, что-то негромко говорила.

– Новые власти, – донесся до Мины ответ госпожи Агасси, – хотят издать закон, который запрещает женщинам-стоматологам лечить мужчин. То есть я больше не смогу лечить мужчинам зубы, потому что для этого мне придется заглядывать им в рот. Но почему? Да просто потому, что какие-то замшелые исламские теоретики сочли это безнравственным! Мол, тесные контакты между представителями противоположных полов ведут к безнравственности. Неужели они действительно считают, что меня заводят кровоточащие десны и кариесные зубы?

– Они просто больны, – ответила Дария. – Наши фундаменталисты видят секс буквально во всем. Мы вынуждены прикрывать лица и тела, чтобы они не слишком возбуждались. Во времена шаха, когда буквально все молодые женщины ходили в мини-юбках и без головных уборов, не было такой поголовной одержимости сексом.

– Не было, – согласилась мать Лейлы. – Хотя… Разве ты не помнишь наш последний год в университете? – Она хихикнула. – Помнишь наши прогулки с Бехзадом и Бахрамом?

Тут уже обе женщины громко рассмеялись – рассмеялись совсем по-девчоночьи, хотя Мина хорошо видела, что возле глаз у них уже появились тоненькие морщинки, которые не исчезли, даже когда они закончили смеяться и вернулись к стоявшему перед ними мороженому.

Внезапно ею овладел необъяснимый гнев. При шахе Дария и мать Лейлы носили мини-юбки и гуляли в холмах с парнями, но Мине не приходилось об этом даже мечтать. Ей это было запрещено под страхом ареста! Предсказание матери сбылось: после продолжительной дискуссии в правительстве (и протестов со стороны женщин и некоторых мужчин) закон об обязательном ношении хиджаба в общественных местах был все-таки введен, и теперь Мине было очень обидно сознавать, что она уже никогда не почувствует солнечное тепло на своих обнаженных ногах, никогда не сядет за одну парту с мальчишкой, как сидела ее мать, никогда не ощутит, как ласково шевелит волосы ветер.

Извинившись перед гостями (ее, впрочем, никто не слушал, но если бы она этого не сделала, Дария непременно сделала бы ей замечание), Мина встала из-за стола и отправилась в ванную комнату. Ей до смерти надоели разговоры о политике и визгливое хихиканье матери. Закрыв за собой дверь, Мина вскарабкалась на край ванны, чтобы открыть окно. Ворвавшийся в комнату прохладный ночной ветер принес с собой запахи жасмина и пыли. Парвиз все-таки включил музыку, и до нее доносились песни Гугуш – самой популярной в прежнем Иране певицы, которую нынешние власти объявили «гласом греха».

Мина мысленно повторяла за Гугуш слова, пока ее внимание не привлек какой-то шум. Она насторожилась. Сначала ей показалось, что это столкнулись два автомобиля, но потом Мина поняла, в чем дело. Взрыв. Это был взрыв. В открытое окно ей было видно ночное небо, в котором быстро росло оранжевое зарево.

Саддам.

Когда Мина вернулась, Дария уже убирала блюдечки из-под десерта, не переставая при этом болтать с матерью Лейлы. Тетя Фируза сидела за столом и ковыряла в зубах сложенной вдвое бумажкой. Лейла стояла, прислонившись плечом к стене, и беседовала с мистером Джонсоном, который по обыкновению грыз дужки очков. Потом он что-то сказал, и Лейла засмеялась. Кайвон и Хуман устроили в середине комнаты показательный спарринг по карате. Парвиз возле магнитофона спорил с дядей Джафаром, который упрямо совал ему в руки кассету, на которой крупными буквами было написано по-английски «Я останусь в живых», и твердил, что «эта песня непременно поднимет всем настроение».

– Нет, давай поставим «Танцующую королеву», – возражал Парвиз, крепко прижимая к груди свою кассету с записями АББА, разумеется тоже контрабандную. Заметив Мину, он показал на нее:

– Вот она, наша королева сегодняшнего вечера, и ей хочется танцевать.

Услышав эти слова, Кайвон и Хуман перестали размахивать ногами и, схватив Мину под локти, потащили ее к группе гостей, которые собрались на свободном пространстве в центре комнаты и приготовились танцевать. Мина знала, что уже через несколько секунд над городом раздастся тревожный вой сирен, предупреждающий о воздушном налете, и гостям придется все бросить, чтобы, спасаясь от бомбежки, как можно скорее спуститься в подвал. Подарки тоже придется открыть намного позже, может быть даже завтра, но пока у нее есть эти несколько секунд, она должна их использовать.

И как только зазвучала запрещенная музыка, Мина начала танцевать вместе с гостями. Она закидывала голову назад, поднимала над головой направленный в потолок палец, она раскачивалась и плавно скользила вместе со всеми, прислушиваясь к голосу американской певицы (в споре с Парвизом дядя Джафар одержал верх, и гости дружно подпевали Глории: «Я останусь в живых»).

На другой стороне комнаты Мина заметила мать. Уперев руки в бока, Дария двигалась скользящим балетным шагом, а за ней, держа друг друга сзади за бедра, точно так же двигались другие танцующие. Это было необычно и странно красиво, и к тому моменту, когда на улице, заглушая музыку, взвыла сирена, Мина, ее братья и даже Парвиз присоединились к хвосту танцующего «поезда». Все они следовали за Дарией, которая, не прерывая танца, направилась к ведущей в подвал лестнице.

18. 11:17

На следующее утро Меймени позвонила, чтобы сказать Мине – она очень рада, что день рождения ее внучки прошел так хорошо, что никого не ранило и не убило во время бомбежки, и что никого не арестовали. Потом она велела передать Дарие, что зайдет после полудня и поможет с уборкой. Но сначала, сказала Меймени, она поедет на рынок в центре и купит для своей маленькой… то есть нет – для своей большой десятилетней Мины-джан самые лучшие гранаты, которые только там найдутся.

Мина была очень рада – гранаты, которыми угощала ее Меймени, действительно были необыкновенными, однако она все же вспомнила о таарофе и сумела сказать, что она очень благодарна, но ей не хочется затруднять бабушку, к тому же путь туда и обратно не близкий, что бабушка устанет и прочее. Меймени, однако, настаивала, и Мина довольно быстро сдалась, сказав:

– Ну хорошо, Меймени-джан. Огромное тебе спасибо. Я буду очень рада.

А еще через день Парвиз сообщил бледной, заплаканной Дарие, что найденные им на рынке фрагменты тела определенно принадлежали Меймени. Он сказал, что уверен в этом, так как узнал ее одежду. Несколько позднее Хуман показал Мине газетную статью, в которой говорилось, что иракская авиационная бомба была сброшена на центральный рынок в одиннадцать часов и семнадцать минут. Даже для Саддама это было довольно рано.

В тот день Дария не промывала рис, не варила и не вымачивала в шафране. Хуман и Кайвон плакали по своим комнатам и даже забросили занятия карате. В течение сорока дней вся семья носила черное, и Мина невольно подумала, что Саддаму все-таки удалось отнять у них радость. Вместо нее в их жизнь вошло горе, которое принесла война. Мысленно Мина поклялась, что когда она вырастет, она сделает всё, чтобы прекратить любые войны. Или, по крайней мере, постарается, чтобы Иран никогда больше не воевал. Мина давно знала, что война – это боль и слезы, смерть и страдания. Она просто не представляла, что боль может быть такой мучительной, а страдания – такими глубокими.

19. «Хвосты отрубила ножом кривым…»

Хлеб, сыр, рис и кишмиш,

Саддам, Саддам, отчего ты дрожишь?

Иранцы тебя не хотят убивать,

А только усищи тебе оборвать!

Потные пальцы других девочек неприятно липли к ладоням Мины. После того как они все вместе пропели частушку против Саддама в седьмой раз, она перестала им нравиться, перестала быть частью перемены, превратившись просто в продолжение урока.

Стояло позднее утро, и лучи солнца окрасили все вокруг в оранжево-желтые тона. Они нагрели и платок на голове Мины, отчего ее волосы слиплись, а капли пота потекли по лицу. Ей хотелось протереть глаза, но она не осмеливалась разжать пальцы: Мина и ее одноклассницы, крепко держа друг друга за руки, ходили по кругу и пели частушку в восьмой раз. Саддам, Саддам, отчего ты дрожишь?..

Когда в классе выбирали, чем заняться на большой перемене, Мина была за то, чтобы сыграть в «классики», но Бита настояла, что они должны петь про Саддама. Быть может, таким образом им удастся хоть немного его заколдовать, чтобы он не мог бросать бомбы так точно, сказала Бита, и Мина не нашла, что возразить. Да и как она могла возражать, если всего несколько недель назад Злобный Усач сбросил бомбу на лавку зеленщика и убил ее бабушку. С тех пор Мине часто снился страшный сон, в котором она медленно шла по окровавленному асфальту, обходя разбросанные повсюду оторванные конечности и разорванные сердца, и пыталась угадать, какие из этих фрагментов принадлежат Меймени. Саддаму, по все видимости, было абсолютно наплевать, что будет с ее бабушкой, если он сбросит бомбу прямо ей на голову.

После большой перемены начался урок «Основ Веры». Когда госпожа Амири вошла в класс, Мина встала вместе с остальными девочками, однако стоило ей бросить взгляд на прыщавый подбородок и сурово сжатые губы учительницы, как ей захотелось оказаться где-нибудь подальше, например дома, где Дария напоила бы ее чаем и угостила свежими лепешками.

Пока Мина мечтала о чае, госпожа Амири написала на доске какой-то лозунг и велела всем аккуратно переписать его в тетрадь. Мина честно старалась сосредоточиться на задании, но вместо лозунга ее рука снова и снова рисовала в тетради наклонный навес над прилавком, где бабушка в последний раз покупала лучшие в мире гранаты. Она так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не заметила, как госпожа Амири подошла сзади и схватила ее за плечо. От неожиданности Мина вздрогнула и зацепила локтем флакончик с чернилами для каллиграфии. Флакон опрокинулся, и чернила хлынули на тетрадь.

– В следующий раз подумай хорошенько, прежде чем рисовать в тетради всякую чушь!

Чернила промочили тетрадь почти насквозь, потекли по парте, и госпожа Амири слегка попятилась, чтобы не испачкаться.

– И вообще, Мина, в последнее время ты буквально спишь на ходу. Пора просыпаться, детка, иначе для тебя это плохо кончится!

Мина попыталась вытереть чернильную лужу носовым платком, но он был слишком маленьким и моментально промок. Первой протянула ей свой платок Бита. Остальные девочки тоже начали передавать Мине свои платки, так что скоро в ящике ее стола лежала целая стопка маленьких кусочков батиста и шелка, которые матери и бабушки ее одноклассниц подрубили на старых швейных машинках и украсили по углам инициалами или вышитыми изображениями вишен, роз, гранатов.

Платок Мины, на котором Меймени вышила два крошечных желтых лимона, стал из белого черным, и она, подняв руку, нерешительно откашлялась.

Госпожа Амири перестала царапать мелом по доске, на которой она старательно выводила суру корана, и обернулась.

– Что тебе?

– Позвольте мне выйти, ханум.

Госпожа Амири кивнула в сторону двери.

– Только поживее!

Мина осторожно встала из-за стола. Она очень старалась не коснуться чужих платков, чтобы не испачкать, – использовать их она не решилась: слишком чистыми и красивыми они были. Сжимая свой платок в кулаке, Мина двинулась к двери класса так быстро, как только осмелилась – совсем недавно госпожа Амири объясняла им, что девочки, которые слишком торопятся, выглядят вульгарно.

Оказавшись в школьном туалете, Мина включила воду и попыталась выстирать платок в раковине. Она терла и терла его едким дешевым мылом, споласкивала и терла снова, а по ее щекам катились слезы, которые, как с ней часто бывало в последнее время, пролились словно сами по себе. Казалось, внутри Мины скопился неиссякаемый запас соленой влаги, и ей оставалось только удивляться, почему она до сих пор не закончилась.

Увы, несмотря на все усилия, платок так и остался грязно-серым. В конце концов Мина как следует его отжала, расправила и, сложив треугольником, засунула в передний карман рупуша, чтобы наружу торчал уголок с вышитыми лимонами. «По-настоящему скромная девушка не должна делать ничего такого, что может привлечь к ней внимание!» – тут же зазвучал у нее в голове голос госпожи Амири, и Мина, поколебавшись, засунула платок в карман как можно глубже.

Когда она вошла в класс, Бита быстро подняла голову и с тревогой посмотрела на нее. В ответ Мина чуть заметно кивнула, чтобы показать, что с ней все в порядке. Пока она шла к своему месту, слова патриотических песен и частушек, которые они скандировали на переменах, мешались у нее в голове с английскими колыбельными, которые Мина учила на занятиях у госпожи Исобель.

– …Так вот, дети, в этом мире есть добро, и есть зло, и ваш долг – всегда и везде выбирать путь добра, потому что это угодно Аллаху, – вещала госпожа Амири, роясь в своей простой черной сумке. Мгновение спустя из сумки появилась бутылочка с желто-коричневой жидкостью внутри. На этикетке был изображен небольшой человечек в цилиндре, который шагал, весело помахивая зажатой в руке тростью. Мина узнала этикетку практически мгновенно: «Джонни Уокер, Черный ярлык». Когда-то такие бутылки появлялись у них на столе каждый раз, когда приходили гости, но после Революции родители вылили все запасы виски в унитаз, а бутылки закопали в саду под кустами. Впрочем, во время празднования своего дня рождения Мина заметила по крайней мере одну такую бутылку, когда дядя Джафар предложил выпить за свободный Иран.

– Кто скажет, что это такое?

Девочки заерзали на своих стульях. Большинство знали или догадывались, что в бутылке спиртное, но старались не подавать вида.

– Ну?..

В наступившей тишине как гром с ясного неба прозвучал звонкий голос Биты:

– С вашего позволения, ханум, это бутылка виски.

Мина почувствовала, как ее сердце на мгновение замерло в груди. Бита всегда говорила то, что думала, что уже не раз приводило к неприятностям.

– И откуда ты это знаешь? – вкрадчиво спросила госпожа Амири.

Мина с тоской посмотрела в окно. Жаркое солнце заливало ярким светом бетонную площадку, где они гуляли невероятно давно – во время большой перемены. То, что происходило сейчас на ее глазах, было слишком ужасно, и она изо всех сил старалась думать о чем-то постороннем: о мясном рагу с петрушкой, которое мать приготовила на обед, о мухе, которая ползала по оконному стеклу, об английских детских стишках, которые она учила наизусть. «Смотри, как бегут три мышки слепых, // За фермершей следом, которая им, // Хвосты отрубила ножом кривым»[22].

– Откуда ты знаешь? – повторила госпожа Амири.

– Просто знаю, и все! – Осознав свой промах, Бита опустила голову. – Я знаю это… из книг. – Она беспомощно огляделась.

– Из книг? Не лги мне, Бита! Лгущий противен Аллаху. Может быть, дело в том, что такая бутылка есть у вас дома, а?..

– Честное слово, ханум, я просто знаю… помню… – Бита лихорадочно искала выход из опасного положения. Мина и другие девочки надеялись, что ей это удастся, но Бита внезапно выпрямилась.

– Ну а если честно, ханум, я буквально недавно пила из такой бутылки!

И она, сверкнув глазами, уставилась на госпожу Амири.

От такого заявления учительница буквально остолбенела, но всего лишь на несколько мгновений. Потом ее губы искривила неприятная усмешка.

– Ты, наверное, считаешь, что это очень остроумно, да, Бита? И ты надеешься, что подобная дерзость сойдет тебе с рук? Напрасно, дорогая моя, напрасно… Теперь я ясно вижу, что и ты, и твои родные – разносчики греховной инфекции! – Она со стуком поставила бутылку на стол. – Марш к директору! Живо! – прошипела госпожа Амири.

Бита встала, со скрежетом отодвинув стул, и стремительно вышла из класса. Мине даже показалось – она слышит, как рупуш подруги со свистом рассекает неподвижный воздух. Остальные девочки сидели совершенно неподвижно, боясь даже пошевелиться.

На следующий день Мина узнала от одноклассниц, что Стражи ворвались в дом Биты в семь часов утра. Ее отца арестовали, увезли в участок и заставили заплатить штраф. Какой – никто не знал. Кроме того, его имя внесли в списки Врагов Революции. Когда Мина попыталась позвонить подруге домой, трубку никто не взял. В течение еще нескольких дней Бита не появлялась на занятиях, и Мина увидела ее, только когда началась новая учебная неделя. Бита была бледна, с темными кругами под глазами, но когда Мина подошла к ней, чтобы поздороваться и обо всем расспросить, она увидела, что губы подруги подведены блеском. Тщетно она упрашивала Биту стереть блеск, пока ее не увидела госпожа Амири или кто-нибудь из учителей. На все уговоры Бита только упрямо качала головой.

– Я не боюсь госпожу Амири! – твердила она. – Я вообще никого не боюсь, кроме бога, но он… он не фанатик, как она. Он милостивый и милосердный. – Бита согнула мизинец и сцепила его с мизинцем Мины. – Никто не может запретить нам быть счастливыми, правда, Мина? Это наше право, и никто не может нас его лишить. – Она подмигнула. – Нас не задушишь!

Мина подумала о Меймени, задыхающейся под грудой обломков.

– Нет, – сказала она. – Нет!

– Когда-нибудь мы снова будем свободны, вот увидишь! И я думаю, это будет совсем скоро. Быть может, уже следующий твой день рождения мы будем праздновать в саду среди роз. Мы будем петь и танцевать, и никакие Стражи ничего нам не сделают.

Мина печально улыбнулась. Она подумала о том, что ее следующий, одиннадцатый день рождения пройдет без Меймени. При мысли об этом ее глаза защипало от подступивших слез, но если через год Иран снова станет свободным… Мина крепче сжала пальцы Биты и даже попыталась подмигнуть. «Нет, никто не сможет нас задушить, – сказала она себе. – Мы не сдадимся. Мы выживем во что бы то ни стало!»

20. Барби остается в Тегеране

Мина как можно ниже опустила край чадры, стараясь прикрыть лицо. Братья сидели рядом с ней на заднем сиденье такси. Ночные фонари за окном изредка высвечивали редкие фигуры людей, оказавшихся на улице в полночь. Один раз Мина даже заметила влюбленную пару – высокого молодого мужчину и женщину в темной чадре, которые медленно шли по тротуару и ели мороженое. Вдоль заборов крались тощие кошки.

Закрыв глаза, Мина принялась молиться.

Они не заправили постели, не сняли чайник с плиты. Вещей у них было совсем немного. Они не попрощались с большинством родственников и соседей, надеясь, что машина слухов распространит весть об их отъезде уже после того, как они благополучно пересекут границу. В последний момент Мина сунула в свой небольшой чемоданчик набор цветных карандашей и фломастеры, которые ей купили еще в прошлом году. Сейчас, сидя вместе с Дарией и братьями в стремительно несущемся такси, она вспомнила, что не смогла взять с собой достаточно нижнего белья. На первое время ей, конечно хватит, но что потом? Можно ли купить подходящее белье там, куда они едут?..

Парвиз, сидевший впереди рядом с водителем Али, всем телом наклонился вперед, словно давил на воображаемую педаль газа. Али жевал резинку и время от времени выдувал изо рта пузыри, которые звонко лопались. Из динамиков древней автомагнитолы доносилась какая-то исламская музыка. Как сказал Парвиз, это было хорошее прикрытие. Если Стражи их остановят и начнут задавать вопросы, такая музыка может их очень выручить.

«Мы должны уехать в Америку», – заявил он как-то за завтраком через несколько месяцев после смерти Меймени, и по его лицу Мина поняла, что родители уже обсудили этот вопрос между собой и даже обговорили детали. Что ж, чего-то подобного следовало ожидать – особенно после того, как Дария твердо сказала: она не допустит, чтобы ее сыновья погибли, убивая своих ни в чем не повинных иракских сверстников (каждую неделю на фронт отправлялись все новые группы молодых иранцев), а Парвиз добавил, что не хочет, чтобы его дочь росла бессловесной, покорной и запуганной. Вместе они составили и обсудили свой план, и за завтраком (сладкий чай и хлеб с «фирменным» вареньем Меймени из кислой вишни) просто объявили детям о принятом решении. Стоило ли говорить, что начиная с этого момента жизнь семьи стала иной. Все, что они делали для подготовки к отъезду, следовало держать в глубокой тайне. От детей требовалось вести себя так, чтобы никто из окружающих не догадался, что они собираются покинуть страну.

В аэропорту Али выгрузил их чемоданы на асфальт. На часах была половина первого ночи. По расписанию их рейс вылетал в половине пятого утра, но им еще предстояло преодолеть многочисленные пункты контроля и проверки.

На прощание Али пожал руку Парвизу, поклонился Дарие и окинул Кайвона и Хумана долгим взглядом.

– Берен. Берен зуд. Уезжайте скорее, – сказал он. – Иначе через несколько месяцев вас отправят на фронт убивать иракцев.

Когда Хуман и Кайвон подхватили чемоданы, Мина невольно посмотрела на их длинные руки и ноги. Почему-то ей казалось, что если посадить братьев в окоп или траншею, они вряд ли будут чувствовать себя там достаточно комфортно.

В аэропорту Дарию и Мину отделили от Парвиза и братьев и направили в отделение для женщин. Шагая следом за матерью, Мина продолжала натягивать платок на самое лицо – ей не хотелось, чтобы власти не пустили их в самолет только потому, что им чем-то не понравился ее хиджаб. На первом же таможенном посту им приказали открыть чемоданы, и три сотрудницы в чадрах тщательно осмотрели и перещупали все вещи.

– Вывозить из страны ценные предметы запрещается, – сказала одна из них, окидывая Дарию и Мину насмешливым взглядом.

Вторая женщина производила личный досмотр и при этом больно щипалась. Третья тем временем спрашивала, зачем они едут в Америку («Для неотложного лечения», – без запинки отвечала Дария – с помощью коллег, которые перебрались в Нью-Йорк, Парвиз сумел оформить соответствующие справки), сколько времени они намерены там пробыть («Девять месяцев»), какие ценности – золото, валюту, персидские ковры, фисташки, ювелирные украшения – они везут с собой («Никаких»).

И тут из чемоданчика Мины вывалилась кукла Барби. Сотрудница таможни подняла ее и некоторое время рассматривала, держа на вытянутой руке.

– Зачем это тебе? – спросила она у Мины.

– В детстве у вас, наверное, были куклы? – быстро сказала Дария, и таможенница улыбнулась – презрительно и злобно.

– Нет, ханум, у меня никогда не было кукол. Ни одной! Это у вас, богатеев, были и куклы, и другие игрушки. Это вы когда-то владели всем, пока остальные работали, а теперь – поглядите-ка! – разбегаетесь как тараканы.

При этих словах Дария вздрогнула как от удара током. Мина была уверена – вот сейчас на лбу матери вздуется вена, и она скажет таможеннице несколько резких слов, но ошиблась. Дария только опустила голову и смотрела в пол, пока таможенница совала их вещи обратно в чемоданы. Появилась еще одна женщина, которая потребовала предъявить их паспорта и визы. Те несколько минут, пока она листала документы, показались Мине вечностью. Наконец чиновница заполнила посадочные талоны и резким движением головы показала на двери, ведущие в зал отлета.

– Идите.

Дария подхватила чемоданы, и обе быстро пошли в указанном направлении, спеша соединиться с Парвизом, Кайвоном и Хуманом. Мина шла и удивлялась – она не ожидала, что они так легко пройдут досмотр. Ей казалось, власти должны были помучить их подольше, а то и вовсе отказать в разрешении на выезд. То, что все произошло так быстро, казалось ей чудом.

Но, пройдя всего несколько шагов, Мина вспомнила про Барби, которую так и не получила назад. Таможенница сказала, что ей нужно осмотреть куклу и довольно долго крутила ей руки и сгибала ноги, а потом… потом Мина отвлеклась на сотрудницу, которая проверяла документы. Невольно замедлив шаг, она оглянулась назад – на пункт досмотра, где таможенницы потрошили чемоданы еще одной испуганной женщины с двумя дочерьми. Там, под портретом аятоллы, валялись на полу пластмассовые обломки.

Это было все, что осталось от ее Барби.

Все время, пока их самолет стоял на земле, Мина смотрела в иллюминатор, силясь рассмотреть за границами летного поля очертания тонущего в предрассветных сумерках города. Отец обещал, что они вернутся в Иран очень скоро – как только закончится все это «безумие», и страна снова станет «нормальной», но Мина чувствовала, что они уезжают навсегда, и ее сердце сжималось от тоски и страха перед неизвестностью. На мгновение ей почудилось, что снаружи к стеклу иллюминатора льнут десятки знакомых лиц. Среди них были и кузина Лейла, и тетя Ники, и Реза, и Марьям, и ее одноклассницы, и многие другие. Она отчетливо видела расплющенный нос тети Фирузы, огромные усы дяди Джафара и круглое лицо Зухры, которая, как обычно, вытирала платком вспотевший лоб. Видела она и фигуру деда, но он единственный не смотрел на нее с той стороны стекла. Ага-хан в одиночестве сидел за кухонным столом и, держа в ослабевшей руке газету, неподвижно уставился на пустой чайный стакан. Перед мысленным взором Мины промелькнула даже госпожа Амири, которая смотрела на нее чуть не с завистью. А в самом конце она увидела Биту, которую вели в тюрьму. На самом пороге подруга обернулась, и Мина увидела, что ее губы подкрашены блеском, а в дерзких черных глазах горит вызов.

И в тот же миг Мина почувствовала, что облегчение, которое она испытала когда они поднялись в самолет, куда-то испарилось, сменившись таким острым чувством вины, что у нее захватило дыхание.

Оторвавшись от окна, Мина повернулась к матери.

– Мы с ними так и не попрощались, – произнесла она, и в тот же миг самолет дрогнул и начал выруливать на взлетную полосу.

– Мы вернемся, – ответила Дария. – Мы уезжаем ненадолго.

Откинувшись на спинку кресла, Мина закрыла глаза и представила себе их брошенный дом: двери распахнуты, жалюзи подняты, по комнатам гуляет сквозняк, а в саду трепещут листвой молодые лимонные деревья, которые Дария посадила в позапрошлом году.

Когда Мина снова открыла глаза, Дария сидела, низко опустив голову. Ее губы чуть заметно шевелились, но Мина сумела угадать слова и удивилась. Впервые в жизни она видела, чтобы мама молилась. Дария никогда не читала молитв, не делала поклонов и не цитировала суры Корана. Казалось, она намеренно дистанцировалась от всего, что относилось к исламу. Сейчас же Дария была очень похожа на Меймени, и Мина почувствовала, как что-то кольнуло ее в самое сердце.

Стараясь взять себя в руки, она отвернулась и взглянула на отца, который сидел в кресле с другой стороны прохода, глядя в пространство перед собой. Хуман рядом с ним теребил верхнюю губу, а Кайвон спрятал лицо в ладонях. На мгновение он поднял глаза и, перехватив взгляд Мины, натянуто улыбнулся.

– Свобода!.. – одними губами произнес он, когда самолет оторвался от бетона взлетной полосы, и показал Мине растопыренные в виде буквы V пальцы, но руки его дрожали.

Самолет поднимался все выше. Мина снова откинулась на спинку кресла и прислушивалась к жужжанию голосов и гудению двигателей. В динамике раздавался гнусавый голос одного из пилотов, в воздухе витал запах чужого одеколона. Где-то внизу начинался рассвет, но за иллюминаторами все еще было темно, и Мина покрепче вцепилась в теплую руку матери.

21. Огни на земле

Примерно на половине пути между Ираном и Соединенными Штатами сидевшие в самолетных креслах женщины начали снимать свои платки и расстегивать рупуши. Когда же до посадки в Нью-Йорке осталось совсем немного, из сумочек и саквояжей появились небольшие косметички, и в воздухе запахло пудрой, которая словно снег оседала на тусклую от усталости кожу. Тушь ложилась на и без того черные ресницы, а по губам скользили тюбики с помадой и блеском.

Бо́льшую часть полета Дария размышляла о том, что их всех ждет, и только удивлялась тому, как крепко спит, прижавшись к ее боку, Мина. Сама она тоже была бы рада вздремнуть, но ей не давало сделать это чувство ответственности, которое она ощущала с тех пор, как родила первого ребенка. С самого начала Дария знала: судьба детей во многом определяется тем, куда она, мать, их поведет, как воспитает. Это было нелегкое бремя, и порой Дарие даже казалось, что оно ей не по силам.

Как-то утром, еще до того, как дети встали, Парвиз заговорил с ней об Америке. Дария как раз наливала кипяток в заварочный чайник, думая о том, скольким вещам (в том числе умению правильно заварить чай) научила ее Меймени. Увидев выражение его лица, она хотела прерваться, но почему-то не смогла. Она сразу поняла, что разговор пойдет о чем-то важном. Уже несколько раз муж упоминал об отъезде, но как-то вскользь. На сей раз, похоже, дело было серьезное.

«Америка… – проговорил он. – Есть один реальный вариант, Дария-джан. Что скажешь?»

Дария задумалась.

«Можно попробовать», – ответила она наконец и почувствовала, как сердце проваливается куда-то очень глубоко. Неужели, для того чтобы жить нормальной жизнью, они должны покинуть свой родной дом? Неожиданно ей захотелось закричать во всю силу легких, но она сумела взять себя в руки.

Парвиз разливался соловьем, рассказывая о том, какие в Америке школы, какие университеты, какие магазины, но Дария лишь молча сжимала кулаки, уставившись на стоящую на краю раковины бутылочку со средством для мытья посуды. Ядовито-зеленая жидкость ярко блестела в лучах солнца, и она подумала, что в бутылке осталось еще больше половины. Парвиз говорил о будущем Хумана, о том, что в Америке он сумеет выучиться на врача, а Дария рассматривала пузырьки на поверхности жидкости. Потом муж заговорил о Кайвоне, о его способностях, о которых с похвалой отзывались все, с кем он разговаривал, а Дария только спрашивала себя, когда же это кончится. Нет, она была согласна с тем, что человеку нужно создать условия, чтобы развивать свой талант, но на самом деле куда больше ее занимал вопрос, успеет ли она использовать оставшееся средство для посуды до того, как они уедут. На сколько сковородок, тарелок и кастрюль его хватит? На сколько дней или недель?..

«Что касается Мины… – продолжал Парвиз. – Подумай о ее натуре, о ее шади́. Она всегда жила в мире красок, но сейчас она погружена в мир, где из цветов есть только черный да серый…»

Пожалуй, подумала Дария, того, что осталось в бутылке, более чем хватит. Если, конечно, они будут действовать достаточно быстро и если им ничто не помешает… Про себя она прикинула, сколько моющего средства она может истратить, прежде чем их семья окажется на пути в Америку, и решила, что в бутылке его останется еще пальца на два. И как всегда, когда ей удавалось решить сложную математическую задачу, Дария почувствовала глубокое удовлетворение, хотя ей и было странно думать, что моющая жидкость останется стоять здесь на раковине, даже когда их уже не будет.

Самолет мчался в ночном небе. «Правильно или неправильно мы поступили?» – думала Дария. Они сами выдернули себя из родной почвы. Дети?.. Все доводы Парвиза она знала практически наизусть: свобода, страна возможностей, счастливое обеспеченное будущее… И все же ей было неприятно думать, что здесь, в Нью-Йорке, дети будут оторваны от своей большой семьи – от рода, который в ее представлениях был единственным, что могло гарантировать безопасность и поддержку. Да, они сами приняли это решение, сами вырвали себя из мира, который знали и любили, чтобы в чужом краю начать все с чистого листа. Стоило ли это того?.. Даже если их страна сошла с ума, это была их страна. Этот новый мир – Страна чайных чашек, как называла его Мина, – что они о нем знали?..

Пристроив под головой крошечную жесткую подушечку, Дария закрыла глаза в надежде уснуть, но мысли продолжали свербеть, не давая покоя. Вот если бы ей удалось собрать всех родственников и посмотреть каждому из них в глаза! Дария была уверена, что сумела бы найти нужные слова, объяснить… Она сказала бы, что не хотела уезжать, что она была вынуждена уехать и что если бы она могла, то взлетела бы в небеса, чтобы перехватить все бомбы и ракеты, которые Саддам обрушил на ее страну. Она парила бы под облаками, широко раскинув руки, и бомбы – шлеп!.. шлеп!.. шлеп!.. – падали бы в ее ладони словно спелые яблоки и тут же исчезали, как тающие снежинки, и никто из тех, кого она любила и с кем делилась своими проблемами, не погиб бы, как погибли ее мать, ее соседи и друзья.

Мысленно Дария попрощалась с каждым из близких и дальних родственников, попрощалась с Зухрой и зеленщиком Хасаном, но это почти не помогло. Когда она открыла глаза, ей стало ясно, что среди тех, кому она посылала свое «Прости!», не было ее матери. Даже в воображении Дария не могла представить себе, как она прощается с Меймени. И это было хуже всего.

Едва подумав об этом, она инстинктивно потянулась к Мине и поправила на ней одеяло. Прощание дочери с матерью… Прощание матери с дочерью… Это были вещи непредставимые, невозможные, но в новой реальности, в которой они все очутились, эти вещи существовали. Одиннадцать часов и семнадцать минут. Городской рынок. Ларек зеленщика. Лучшие в мире гранаты. Воздушный налет. Бомба… Вздохнув, Дария поглядела на спокойное лицо дочери.

Нет, подумала она, матери не умирают.

– Добро пожаловать в Америку! – шепнула Дария ей на ухо, и Мина пошевелилась в кресле, открыла сонные глаза и потерла лоб. Парвиз в соседнем ряду заполнял таможенные и иммиграционные бланки, стараясь не помять и не испортить хрустящие новенькие бумажки, ведь это были ключи к их будущему.

– Смотри, Мина, – сказала Дария, показывая на иллюминатор. – Смотри, сколько огней!

Самолет снижался, и за окном Мина увидела что-то вроде бархатного покрывала, в складках которого сверкали золотые и серебряные светящиеся точки, похожие на россыпь сказочных драгоценностей. Так вот он какой – этот загадочный Нью-Йорк! Где-то далеко в стороне промелькнуло какое-то громоздкое сооружение, напоминающее огромную женщину с поднятой вверх рукой, и она решила, что это была статуя Свободы, которую Кайвон показывал ей на картинке в книге. Мина, впрочем, задумывалась об этом недолго. Все ее внимание было поглощено бескрайним морем огней, которое раскинулось под крылом самолета, и чем больше они снижались, тем больше сверкающих точек загоралось внизу.

– Разве они здесь не гасят свет ночью? – удивленно пробормотала она.

– Не гасят. Здесь нет воздушных налетов, – объяснила Дария, – и лампы в домах могут гореть хоть всю ночь.

Самолет заходил на посадку. Он слегка накренился, и Мина почувствовала, как кровь прилила к лицу, а голова закружилась. Продолжая прижиматься лбом к прохладному стеклу иллюминатора, она смотрела на мерцающие огни, и ей казалось – стоит протянуть руку, и она сможет дотронуться до этого нового мира, впитать его в себя, сделать своим. На одно короткое мгновение Мина почувствовала – здесь она сможет получить все, что только захочет, и ни Стражи, ни Саддам до нее не доберутся. Ей даже захотелось вскочить с кресла и бежать изо всех сил – безразлично куда, лишь бы двигаться, кричать от радости, объяснять всем и каждому, как нравятся ей эти яркие огни, которые не надо тушить ночью. Если бы она могла, то собрала бы их все, как собирают цветы, украсила бы ими свои волосы и одежду, а самые крупные положила на язык, чтобы они медленно таяли, как леденцы, пока весь Нью-Йорк не оказался бы внутри нее. Тогда его свет и тепло навсегда остались бы с ней и никто никогда не смог бы их у нее отнять. Свобода, о которой она мечтала, стала бы частью ее души, огнем в ее глазах, воздухом в ее легких.

Последние минуты перед посадкой были самыми томительными, но вот самолет коснулся колесами земли, пробежал по полосе и замер. Пассажиры стали снимать с полок багаж и выбираться в проход, переговариваясь, откашливаясь, чихая. Даже эти самые обычные звуки были теперь другими, но, может быть, это только казалось?

Мина откинула с лица прядь волос, чтобы поглядеть вперед, вдоль прохода, но спина Дарии загораживала обзор, и ничего особенного она не увидела. Тогда Мина крепче сжала ручку своего чемоданчика. Ее сердце билось часто-часто – еще несколько минут, и они выйдут из самолета и окажутся среди огней. Если бы она могла, она бы непременно их нарисовала. Мина готова была рисовать их вечно, до конца своей жизни.

22. Краска для волос

– Чтобы почувствовать себя в новой стране как дома, нужно прожить в ней осень, зиму, весну и лето, – сказал Парвиз. – Так говорят люди. Если повидал все четыре времени года – все, считай, обжился.

В Соединенные Штаты они приехали зимой. Им удалось снять комнату в крошечном отеле на Манхэттене, на что ушли почти все их сбережения. На этаж Дария обычно поднималась на старом, еще с решетками, лифте, который стонал и гремел так, словно каждую минуту готов был развалиться. Пол в кабине был железным, и пока лифт, громыхая, тащился вверх, Мина с Кайвоном отбивали чечетку, словно герои старого фильма с Джулией Эндрюс, который они смотрели еще в Тегеране. Телевизор в их номере показывал огромное, невероятное количество каналов – целых шестнадцать! Раньше Мина даже не представляла себе, что их может быть так много!

На улице рядом с отелем стояли многочисленные киоски, которые торговали газетами, яркими журналами и самыми разными конфетами – оранжевыми, розовыми, зелеными, желтыми. Газеты они покупали часто, стараясь не отстать от бьющей ключом жизни города. Парвиз обводил объявления в газетах карандашом, потом садился на телефон и обзванивал тех немногих иранских беженцев, которых знал. Он разговаривал с бывшими коллегами – профессорами и студентами, – которые покинули страну раньше него и уже успели освоиться на новом месте. Один из старых друзей Дарии и Парвиза по тегеранскому университету, который теперь сам стал профессором химии в Нью-Йоркском университете, сообщил им весьма важную информацию о десяти лучших школьных округа́х[23] города.

Да, хорошая школа была для них целью номер один. Хорошая школа, расположенная в не слишком дорогом районе. «Это самое главное, – часто повторял Парвиз. – Где найдем хорошую школу, там и будем жить». Мина слушала и согласно кивала. Она понимала, как важно хорошее образование для нее и для братьев. Это был залог будущего, залог свободной жизни. Вскоре, однако, в ее душе стало нарастать гнетущее чувство, что в Америке им придется прожить не год и не два, что бы там ни говорил отец. Что ж, одно было хорошо: и она, и ее братья говорили по-английски достаточно свободно, и теперь Мина была благодарна матери, которая заставляла их ходить на курсы к госпоже Исобель.

В первые недели жизни в Нью-Йорке они почти не видели солнца. Небо над городом было сплошь затянуто грязно-серыми облаками, из которых то сыпался снег, то проливался дождь. Но вот однажды утром Мину разбудило тепло, ласково коснувшееся ее щеки. Открыв глаза, она увидела, что в щель между шторами врываются абрикосово-желтые солнечные лучи, и, вскочив, бросилась к окну. Несмотря на ранний час, солнце уже превратило грязный снег в серую слякоть, которая таяла на глазах, превращаясь в воду, с веселым журчанием устремлявшуюся в решетки водостоков. День обещал быть погожим и теплым, и Мине захотелось поскорее оказаться на улице. До сих пор, выходя из отеля, им приходилось надевать шерстяные шапочки-бини, купленные в пакистанской лавке на Лексингтон-авеню, но не сегодня… И пока Хуман и Кайвон храпели, а Парвиз смотрел свои персидские сны, Мина потихоньку разбудила мать и, не говоря ни слова, показала на оконные стекла. Дария поняла ее без слов и кивнула. Сегодня они смогут наконец выйти на улицу не покрывая головы.

Они оделись за считаные минуты. В кабине лязгающего лифта Мина от нетерпения притопывала ногой, а из дверей отеля выбежала практически бегом. Дария – за ней. Это было похоже на волшебство – снова почувствовать, как солнечные лучи греют голову, как впитывается в волосы живительное тепло. У Мины была настоящая грива: ее черные, густые, блестящие волосы свисали почти до пояса, когда она, держа мать за руку, шагала по Лексингтон-авеню. У Дарии волосы были короче, и сейчас, на свету, они казались не рыжими, а цвета крепко заваренного чая. Окружающим они, должно быть, казались самыми обыкновенными людьми: просто мать и дочь, которые решили немного прогуляться по улице в хорошую погоду. Наверное, никто из прохожих, заполнивших городские тротуары, даже не догадывался о том, какую радость они сейчас испытывают. Может быть, задумалась Мина, это и есть свобода – знать, что никому нет никакого дела до того, что солнце блестит на твоих непокрытых волосах?

Рядом с ними проносились по проезжей части шумные, чадящие автобусы. Они разбрызгивали лужи и грязный подтаявший снег, который летел им на ноги, но ни Дария, ни Мина не обращали на это внимания. Что за пустяк! В воздухе висел запах дыма и поджаренных орешков – какой-то мужчина, похожий на жителя центрального Тегерана, торговал в киоске пакетиками с арахисом. Ветер раздувал волосы женщин. Молодая девушка в сером костюме и кроссовках одной рукой прижимала к груди небольшой портфель, а в другой держала картонный стаканчик с кофе. Лицо у нее было раздраженным и нетерпеливым – видно было, что она торопится перейти улицу, но зеленый свет все не зажигался, и Мине захотелось потянуть ее за рукав и сказать: «Эй, послушайте, не надо злиться! На самом деле все хорошо! Вы можете делать все, что хотите, можете одеваться, как вам нравится! Разве это не замечательно?»

Светофор наконец переключился с красного сигнала «Стойте» на зеленый «Идите», и девушка ринулась вперед. Кофе выплеснулся из стаканчика, и она выругалась. Мина долго смотрела, как она несется по противоположной стороне, лавируя между прохожими и наступая в лужи. Ей нужно было работать. Нужно было успеть во много разных мест. В Нью-Йорке все были ужасно заняты и постоянно куда-то мчались, спешили, хотя, для того чтобы почувствовать себя счастливым, достаточно было просто остановиться и посмотреть на безоблачное небо над головой.

Солнце только-только поднялось высоко над крышами домов. На тротуарах еще лежали тени, в которых смутно белели расплющенные комочки жевательной резинки. Машин на улице стало больше, они фырчали и ревели моторами, и казалось – они больше стоят, чем едут. Мина и Дария вдыхали воздух, полный выхлопных газов, а ветер нес по панели и закручивал вокруг их ног обрывки газет и оберточного целлофана.

– Как ты думаешь, они правда счастливы? Ну те люди, которые здесь живут? – неожиданно спросила Мина. Больше всего ей хотелось, чтобы мать ответила утвердительно. Было бы замечательно, если бы в конце концов их семья оказалась в стране, абсолютно все жители которой счастливы и довольны.

– Счастливы?.. – переспросила Дария таким тоном, словно выбранное Миной слово показалось ей крайне неудачным. – Нет, таких стран, где счастливы были бы все без исключения, просто не бывает. Наш мир не так устроен.

– Вот как… – Мина была разочарована.

– Может быть, многие счастливы, но сами этого не понимают. Такое тоже случается.

– А может, именно поэтому они и счастливы? Потому что они об этом не задумываются?

– Ну, возможно, и так… – протянула Дария. – Но, по-моему, счастье не должно быть целью жизни. Счастье, счастье, везде одно только счастье!.. В этой вашей Америке все только и думают о том, как бы поскорей стать счастливыми!

С самого начала их жизни в Нью-Йорке Дария называла Соединенные Штаты «эта ваша Америка», словно желая подчеркнуть, что они уже сделали новую страну своей. Они – но не она.

Потом Дария свернула в универсальный магазин, который назывался «Вулворт». На некоторое время она задержалась в отделе, где продавались средства для ухода за волосами, и вышла оттуда, купив тюбик краски для волос пронзительного рыжего оттенка. Когда они вернулись в отель, Дария заперлась в ванной комнате и вышла оттуда только через полчаса. Ее еще мокрые волосы снова стали огненно-рыжими, почти красными. Мина, Хуман и Кайвон растерянно смотрели на мать, и только Парвиз громко захлопал в ладоши, когда Дария слегка тряхнула своими только что окрашенными волосами. Потом Парвиз в очередной раз отправился в ванную и с четверть часа отмывал раковину и плитку от краски.

Такой и запомнилась Мине первая зима в Нью-Йорке: белый утренний снег, который к полудню превращался в грязно-серую слякоть, да красные пятна на стенах ванной комнаты. Пятна напоминали ей рубиновые зерна лучших в мире гранатов, за которыми бабушка, не ведая о бомбе, отправилась на тегеранский рынок. Но самым ярким цветовым пятном, которое прочно ассоциировалось у Мины с той зимой, были красно-рыжие волосы матери. В этом режущем глаз цвете таился какой-то незнакомый, неведомый вызов, который Дария, казалось, бросала всей их будущей американской жизни.

23. Пицца с Дейвом

– Доброе утро, Мина!!!

Так, нараспев, приветствовали ее новые одноклассники, хором повторив слова, сказанные учительницей миссис Крупник. Это был ее первый день в новой школе. Мина стояла у доски в комнате, где занимались пятиклассники, и чувствовала себя почти обнаженной, хотя была одета в джинсы и связанный Меймени свитер. Миссис Крупник была высокой и худой женщиной с загорелым морщинистым лицом и в очках, которые немного увеличивали ее голубые глаза, отчего-то подведенные зеленым восковым лайнером. Поначалу Мине даже показалось, что лицо учительницы испачкано цветными мелками. Ресницы миссис Крупник склеились от черной туши, губы были подрисованы красным карандашом, а пользовалась учительница цитрусовым лосьоном, которым пропах весь класс.

– Вот и познакомились, дорогая. А теперь садись на место, – сказала миссис Крупник, и Мина подняла голову. На нее смотрело почти тридцать пар глаз. Девочки и мальчики, одетые в джинсы, кроссовки, футболки и яркие толстовки, сидели за одноместными деревянными столиками. Волосы у них были русые, черные, светлые, рыжие. На стенах висели цветные плакаты с изображением яблонь и животных в зоопарке. Бросив взгляд на миссис Крупник, Мина увидела, что за спиной учительницы свисает со стены огромный американский флаг.

– Садись вон туда, рядом с Мишель. – Миссис Крупник взмахом руки показала ей на единственный свободный стол, и Мина, по-прежнему чувствуя на себе любопытные взгляды остальных детей, шагнула вперед. Ей казалось, она движется медленно, словно под водой; сердце ее отчаянно стучало в груди, по спине стекал пот. На стул она опустилась красная, напряженная, хотя изо всех сил старалась держаться уверенно и спокойно.

Потом из висевших в коридоре динамиков прозвучали две музыкальные ноты сигнала и раздался чей-то голос. И тут же, словно подхваченные могучей волной, ученики вскочили на ноги. Мина чуть замешкалась, но тоже встала. Одноклассники тем временем прижали правую руку к груди и повернулись к флагу. Мина услышала:

– Я клянусь в верности флагу Соединенных Штатов Америки и республике, которую он символизирует, одной нации под Богом, неделимой, со свободой и справедливостью для всех…[24]

Когда скандирование закончилось, все запели про «звездно-полосатый флаг», который «теперь навсегда». Потихоньку оглядываясь по сторонам, Мина видела скучающие лица, спокойные лица, гордые и пылкие лица. Последние ноты гимна были певучими и пронзительными. Одна девочка со светлыми косичками пела громче всех и держала верхнее до, когда все остальные уже замолчали и начали рассаживаться по местам. А ведь всего несколько недель назад, вспомнила Мина, директриса тегеранской школы заставляла девочек из ее класса выкрикивать хором: «Смерть Америке!»

– Эй, хочешь жвачку? – Обернувшись, Мина увидела, что девочка за соседним столом, которую миссис Крупник назвала Мишель, протягивает ей крошечный прямоугольный пакетик из розовой бумаги. На ее свитере сверкал серебряным рогом улыбающийся единорог, талия была стянута эластичным поясом цвета радуги. Такие же яркие полосатые чулки, надетые поверх джинсов, закрывали ее ноги ниже колен.

– Это гетры для тепла, – шепнула Мишель, поглаживая толстую шерсть. – Мама купила их в «Мейсис»[25].

– Большое спасибо, – поблагодарила Мина, стараясь как можно лучше выговаривать английские слова. Мысленно она завязала себе узелок на память посмотреть в мамином словаре «гетры» и «Мейсис». Потом она нерешительно оглядела подарок. Можно ли жевать жвачку на уроке? Перед учительницей? Но ведь единорог на свитере Мишель такой яркий, совсем не школьный! А мальчишка, сидевший позади Мишель, и вовсе закинул ноги на спинку ее стула! И миссис Крупник совершенно не возражает!.. Мина снова огляделась, увидела крупные розовые серьги в ушах сидевшей впереди девочки и оранжевый обруч в волосах девочки в соседнем ряду. От этих бьющих в глаза красок у нее даже голова пошла кругом, и ей захотелось их поскорее нарисовать, но в ее наборе карандашей и пастели не нашлось бы таких цветов.

Успокоенная, она развернула жвачку и отправила в рот. Резинка оказалась ароматная и очень сладкая; ничего подобного Мина еще никогда не пробовала. Таким, подумала она, наверное, и должен быть вкус свободы.

Свет в пиццерии был таким ярким, что Мина невольно поднесла ладонь ко лбу и прищурилась, пытаясь разобрать, что написано мелом на небольшой черной доске над стойкой. «Обыкновенная с сыром: 75 центов, – прочла она. – Сицилийская: 85 центов». Она уже знала, что обыкновенная пицца была тонкой, но на вязком тесте, прожевать которое было непросто. Сицилийская была более сочной: Хуман любил посыпать ее орегано, а Кайвон добавлял много красного перца. И все же Мина предпочитала «обыкновенную с сыром». Изредка к ним присоединялась в пиццерии и Дария, но пиццу она никогда не брала, заказывая только чай в пластиковом стакане, где в чуть теплой воде плавал чайный пакетик.

– Будьте добры, одну порцию пиццы с сыром, – негромко попросила Мина. В последнее время она часто ходила в пиццерию одна, чтобы перекусить и сделать домашнее задание. Увы, продавец за стойкой ее не услышал. По четвергам во второй половине дня в пиццерии собирались ученики из окрестных школ, поэтому шум в зале стоял оглушительный. Девчонки хихикали, парни изо всех сил их дразнили, так что продавцу даже пришлось повысить голос.

– Заказывайте!.. – проговорил он и нетерпеливо постучал пальцами по стойке. – Кто следующий? Да говорите же!..

– Одну порцию пиццы с сыром, пожалуйста, – повторила Мина чуть громче, несколько озадаченная тем, что продавец не понял ее с первого раза. Может быть, это из-за произношения?.. Она-то была уверена, что сумела избавиться от иранского акцента и почти научилась смягчать звук «р» на американский манер (ей казалось, что это очень шикарно).

На этот раз продавец ее услышал. Через несколько секунд Мина уже держала в руках мгновенно пропитавшуюся жиром картонную тарелочку с куском пиццы (три четвертака и улыбку она приготовила заранее). Наверное, этот парень здесь новичок, подумала она, и не знает, что она – дочь «Дейва» Резайи, как называли здесь ее отца. Да, Парвиз работал именно в этой пиццерии, изготовляя тесто и томатные соусы. Когда они переехали из отеля на Манхэттене в съемную квартиру в Квинсе, он устроился сюда на работу. При этом он, разумеется, сказал, что его зовут Парвиз, но для управляющего-американца это, похоже, оказалось слишком сложно. «Не возражаешь, если я буду звать тебе Дейв?» – спросил он. Парвиз частенько пересказывал детям эту историю и при этом не переставал удивляться и даже восхищаться. «Он хочет, чтобы я был Дейв, как настоящий американец!»

Разложив свои вещи на маленьком столике у двери, Мина раскрыла учебник «Истории США» и откусила кусок пиццы. Пицца оказалась горячей, и она немного обожгла язык. Подростки в зале продолжали шуметь и смеяться, потом кто-то крикнул из кухни продавцу за стойкой, чтобы он «жахнул в раковину еще ведерко». Время приближалось к шести часам, когда заканчивался день и начинался вечер: всего несколько минут назад Мине казалось, что солнце зайдет не скоро, а небо еще долго останется голубым, но уже через несколько мгновений все вокруг окрасилось в серые и фиолетовые тона, небо потемнело, и каждый раз, когда дверь пиццерии отворялась, по ее ногам пробегал холодный сквозняк.

Учебник она читала вполголоса, старательно проговаривая английские слова, которые с каждым разом давались ей все легче. Горячий сыр и томатный соус приятно согревали желудок – Парвиз хорошо знал, сколько соуса надо положить в пиццу.

– Слушаю вас? – услышала Мина отцовский голос и, подняв глаза, увидела, что Парвиз сменил за прилавком прежнего продавца. Потихоньку следя за ним из-за учебника, она подумала, что здесь отец кажется намного меньше ростом, чем дома. Волосы у него на голове стали совсем редкими, к тому же, когда он говорил по-английски, голос его звучал не слишком уверенно. Это было на него совсем не похоже: Мина привыкла к тому, что Парвиз говорит громко и властно, во всяком случае – на фарси, поэтому для нее стало неприятным открытием, когда она обнаружила, что, переходя на английский, он начинает запинаться и делать паузы, словно с трудом вспоминая нужные слова. Кроме того, теперь его руки были постоянно испачканы в муке или томатном соусе и пахли луком или чесноком. Что же касалось его цветов (пристрастившись к рисованию, Мина стала ассоциировать каждого человека с характерными для него цветами, красками), то они остались без изменения. Белое тесто, красные томаты… Тесто было как плоть, соус – как кровь. Плоть и кровь – вот те главные цвета, с которыми постоянно сталкивается любой врач.

– Эй, нельзя ли побыстрее? – крикнул Парвизу какой-то подросток в бейсболке с эмблемой «Нью-Йорк Янкиз». – Por favor? – добавил он и ухмыльнулся, обнажив железные скобки на зубах.

– Да, пожалуйста, – отозвался Парвиз и засеменил вдоль стойки.

Мина поспешила сосредоточиться на учебнике. В главе, которую задали им на дом, рассказывалось о том, как в XVIII веке в Америке произошла революция, направленная против британского владычества, и она спросила себя, испытывали ли тогда американские девочки ту же томительную неуверенность, какая владела ею во время Исламской революции в Иране. Впрочем, Американская революция была другой – чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на иллюстрации – копии старинных гравюр, на которых длинноволосые мужчины в чулках во весь опор скакали верхом, а женщины в длинных развевающихся юбках и чепцах размахивали огромными знаменами.

Мина продолжала читать, не обращая внимания на гудение флуоресцентных ламп, возгласы покупателей, звон мелочи и жужжание автомата с содовой. Кайвон и Хуман сидели, вероятно, в библиотеке, решая алгебраические задачи или продираясь сквозь напичканный жаргонизмами текст «Над пропастью во ржи». Экзамен по алгебре предстоял Хуману, и он готовился к нему изо всех сил. Кайвон регулярно сообщал Мине, что Холден Колфилд стал одним из его самых любимых литературных героев. Она и братья постоянно рассказывали друг другу о том, как идет учеба и чего они добились. Учеба была их основным занятием и единственный отрадой, и каждый относился к ней со всей ответственностью, стараясь преуспеть, однако делать уроки в библиотеке Мина никогда не любила. Да, в пиццерии было шумно и горел слишком яркий свет, однако здесь был рядом отец, и она находила в этом нечто успокоительное и даже уютное. Кроме того, Парвиз делал действительно хорошую пиццу.

Читая, Мина машинально играла с латунным ключом, который висел у нее на шее на зеленом шнурке. Это был ключ от входной двери их съемной квартирки, где было всего две спальни. Дария утверждала, что квартирка эта – вся, целиком – едва ли больше, чем гостиная в доме их домработницы Зухры в Тегеране. Когда миссис Крупник впервые увидела этот ключ на шее у Мины, она пробормотала «Еще один ключарик!», словно видела в этом что-то забавное и грустное одновременно. Вскоре Мина узнала, что означает это смешное слово. «Ключариками» называли тех детей, которые после школы возвращались в пустую квартиру, так как их родители работали. Таких учеников в ее пятом классе было больше половины. Сейчас Мина часто скучала по нарезанным яблокам, кусочкам бананов и разломанным на дольки апельсинам, которые к их приходу из школы Дария выкладывала в кухне на тарелки в той, другой стране. В те времена Мина порой даже не дотрагивалась до угощения, но теперь ей было ясно, что она и братья были попросту избалованы – избалованы благоухающей духами матерью, которая каждый день чистила для них фрукты, избалованы отцом, который, чтобы заработать деньги, ежедневно выхаживал по нескольку миль по больничным коридорам, снова и снова выслушивая сердечные ритмы и просматривая медицинские карточки.

Теперь ее мать работала. И отец тоже. Америка в этом отношении была похожа на пчелиный улей: здесь все работали, работали много, не покладая рук, и постоянно куда-то торопились, на ходу прихлебывая из бумажных стаканчиков скверный кофе, вместо того чтобы, устроившись возле самовара на бархатных подушках, не спеша потягивать заваренный по всем правилам чай. Да, теперь-то Мина знала, что в этой стране никто не катается в огромных чайных чашках; люди постоянно крутились, но вовсе не на каруселях. И все чаще далекая родина казалась ей сонной, патриархальной страной, где все делалось с чувством, с расстановкой, не торопясь. Можно было подумать, что, когда она там жила, в сутках было не двадцать четыре часа, а намного больше; теперь же Мина с трудом могла поверить, что еще сравнительно недавно ее жизнь и ее мир были напрочь лишены спешки и ежедневной утомительной суеты.

Потом Мина задумалась о матери, которая работала в химчистке, где она чинила одежду, штопала белье и иногда что-то шила на заказ. Химчистка находилась всего в нескольких кварталах от пиццерии, и Мина могла с тем же успехом заниматься там (она знала, что дети хозяйки заведения нередко готовят уроки в одном из свободных помещений), однако в химчистке ей не нравился воздух, насыщенный запахами химикатов и нагретого пара, не нравилось лязганье гладильных аппаратов и шум, который поднимали хозяйка и ее муж, когда принимались орать друг на друга или на детей. Не нравился Мине и костяной перестук плечиков на длинных колесных вешалках, не нравилось освещение. Над швейной машинкой Дарии висела всего одна тусклая лампочка, но под потолком была установлена пара мощных прожекторов, при одном воспоминании о которых у Мины начинало резать глаза. Нет, в пиццерии запахи, звуки и даже освещение были гораздо лучше, к тому же, как ни неприятно ей было смотреть, как подростки командуют Парвизом, вид матери, согнувшейся над швейной машинкой, был еще неприятнее. Мине мерещилось в этом что-то противоестественное: Дария не должна была так горбиться! У нее была прекрасная осанка, и она всегда ходила с высоко поднятой головой, одевалась не просто модно, а изысканно, полностью соответствуя образу обеспеченной женщины с северных холмов, госпожи Резайи, или «докторши», как называли в Иране жен врачей. Теперь же она чинила и шила одежду для расплывшихся, с выкрашенными в голубой цвет волосами матрон из Квинса. Мина не могла даже смотреть, как мать, зажав во рту с полдюжины булавок, опускается перед ними на колени, чтобы замерить длину их кошмарной ширины брюк.

Нет, лучше этого вовсе не видеть, подумала Мина и, отправив в рот последний кусок отцовской пиццы, принялась заучивать наизусть свершения Отцов-основателей.

Когда примерно час спустя Мина вышла из пиццерии, прохладный ветер подхватил ее длинные волосы и закрутил в воздухе перед лицом. Прикосновение мягких прядей к коже было очень приятным. Только подумать, всего несколько месяцев назад она была уверена, что ветер больше никогда не коснется ее волос!

Шла Мина быстро, торопясь поскорее вернуться домой. Еще в пиццерии Парвиз, принимавший очередной заказ от клиента, кивнул ей головой и показал глазами на выход. Это был знак, что ей пора уходить, пока не стало слишком поздно. Сейчас ноги Мины, обутые в новенькие американские кроссовки, легко касались тротуара; минут через двадцать она будет уже дома – как раз вовремя, чтобы накрыть на стол. Братья наверняка уже вернулись: Кайвон, скорее всего, промывает рис, а Хуман обжаривает кусочки мяса для хуреша, чтобы Дарие, когда она придет с работы, оставалось только добавить овощи, зелень и специи. Подняв воротник жакета, Мина ускорила шаг. Многие магазины, мимо которых она проходила, уже закрылись, но в некоторых еще горел свет, и их витрины благосклонно и снисходительно глядели в темноту большими желтыми квадратами. На ходу Мина разглядывала выставленные в витринах женские манекены с острыми соска́ми, приподнимавшими тонкую ткань полосатых футболок и матросских топов. Ничего подобного в Иране не было. А запах сосисок и пастра́ми, который тянулся из европейских закусочных?! Одного этого было вполне достаточно, чтобы мечтать переехать в Америку!

Свернув за угол, Мина оказалась напротив химчистки, где работала Дария, и инстинктивно опустила лицо, стараясь спрятать его между лацканами воротника. Ей не хотелось смотреть на мать, но она, конечно, не выдержала и в последний момент все же вскинула взгляд.

Дария, склонившаяся над швейной машинкой, сидела за стеклянной витриной на виду у всей улицы. Над ее собранными в аккуратный пучок волосами мигала отражавшаяся в стекле голубая неоновая вывеска «Химчистка Вонг». Рядом с правой рукой Дарии лежали огромные портняжные ножницы. Вот она направила под лапку машинки пару коричневых брюк, и ее внимательный взгляд стал еще более сосредоточенным и неподвижным. Дария кроила аккуратно, отмеряла точно и выглядела как раз такой женщиной, которой можно доверить сшить выпускное платье или подогнать по фигуре свадебный наряд.

Пересекая бульвар Квинс, Мина ненадолго задумалась: что, если как раз в эти минуты какая-нибудь девочка из бедной, раздираемой войной страны летит над Нью-Йорком в самолете? Увидит ли она те бесчисленные огни, которые когда-то так поразили ее саму? Сумеет ли эта девочка разглядеть среди них крошечную вывеску пиццерии «Би энд Кей», где трудился Парвиз, витрину «Химчистки Вонг», где склонилась над машинкой ее мать, и желтые уличные фонари, под которыми торопилась домой Мина Резайи?

24. Желтые цветы и телевизионные новости

Наступила весна, и в Квинсе буквально за одну ночь распустилось множество пурпурных тюльпанов. Голые ветви вишен и магнолий оделись белыми, лиловыми и розовыми цветами, а улицы сплошь запорошило мелкими желтыми лепестками гамамелиса, которые ковром ложились на крыши машин, забивались в капюшоны детских колясок и запутывались в волосах Мины.

В школу она теперь ходила, как следует наевшись домашних блюд, которые готовила Дария, с успехом освоившая искусство шопинга в Квинсе. Израильские пикули она покупала в израильской кошерной закусочной, дыню – в корейской зеленной лавке, дробленые грецкие орехи – у пожилой украинки, а пахлаву, чай и куркуму – в иранском магазинчике в Рего-парке. Магазин был очень мал, но в нем пахло почти как дома. Его владельцы носили фамилию Хакими и были иранскими евреями, перебравшимися в Америку сразу после Революции. На вывеске над входом было написано по-английски «Персидский гастроном», но на маленькой табличке значилось на фарси «Магозе-йе ирони» – «Иранская лавка». Мина и ее братья уже знали, что в США название «Иран» прочно ассоциируется с терроризмом, религиозным фанатизмом и захватом заложников.

«Не говори “иранский”, говори – “персидский”, – советовал ей Кайвон. – В сознании американцев слово “персидский” связано с коврами, кошками и другими приятными вещами».

«Да-да, с толстыми пушистыми персидскими кошками», – подхватывал Хуман.

Как-то это услышал Парвиз. Услышал и, оторвавшись от помидоров, которые он резал для тренировки (а также для завтрашнего обеда), гневно вскинул голову.

«С кошками? – переспросил он. – Слово “персидский” должно напоминать людям о великой цивилизации, об империи, которая простиралась от Египта до Индии! Об империи, которая установила новые мировые стандарты, которая внесла огромный вклад в естественные науки, астрономию, медицину, математику, литературу. Персидский царь Кир Великий был первым, кому хватило духа и здравого смысла запретить гонения на евреев и провозгласить равенство всех народов. Вот какая это была империя! Глядя на историю, не следует застревать на текущем моменте – это близорукость. История протяженна, и чтобы понимать ее как следует, необходимо уметь заглядывать в перспективу! – Парвиз уже почти кричал, не переставая при этом яростно шинковать помидоры. – Кошки!.. Вот до чего мы докатились!»

На той же неделе миссис Крупник дала каждому ученику задание: выяснить как можно больше подробностей о том или ином штате и приготовить доклад. Мине достался Нью-Мексико. Она выяснила, какой цветок является символом этого штата, запомнила, какой у него флаг, и выучила все, что касалось его природы и географии. К этому времени она уже хорошо знала названия всех штатов и могла найти их на висевшей на стене карте. Карты мира у них не было, и большинство ее одноклассников с удивлением смотрели на нее каждый раз, когда она говорила, откуда она родом.

Только один мальчик знал, что такое Иран.

– Ты приехала из страны, которая захватила в заложники американских дипломатов! – Голубые с крапинками глаза Джулиана Краппера расширились. – Я точно знаю, меня не проведешь! – И он дважды щелкнул кнопкой шариковой ручки.

Когда Джулиан произнес эти слова в классе в присутствии других учеников, Мина почувствовала, как ее охватывают жгучий стыд и ярость. Она бы предпочла, чтобы об этой истории никто не упоминал, но Джулиан не останавливался, пока не добился своего.

– Ну что, Мина, ты покормила сегодня утром своего верблюда? – спросил он. – А твой отец? Как часто он стирает свой бурнус?

Мине пришлось отдать ему все содержимое своей эмалированной коробочки с завтраком – все, что приготовила Дария. Только так она смогла добиться, чтобы Джулиан заткнулся.

Как-то раз в погожий и теплый день миссис Крупник разрешила ученикам завтракать на школьной игровой площадке, усыпанной золотисто-желтыми лепестками гамамелиса. Мина села на скамью под деревом и достала свою коробочку, но, прежде чем она успела откусить от своего бутерброда с котлетой, рядом с ней легла на площадку какая-то тень. Даже не поднимая головы, Мина догадалась, что перед ней стоит Джулиан Краппер.

– Ну, что твоя мамочка приготовила сегодня? Давай сюда! – Он взмахнул рукой прямо перед ее лицом.

Мина сделала вид, что не обращает на него внимания.

– Я сказал – дай сюда!

Накануне Дария до поздней ночи жарила эти котлеты – после того, как отработала свою смену в химчистке, и под конец буквально валилась с ног. Уже перед тем, как идти спать, Мина заглянула в кухню и увидела, как мать устало облокотилась о стол и какое изможденное и серое было у нее лицо.

– Это не для тебя, – отрезала она на своем лучшем, без малейшего акцента, английском.

– Чего-чего-о?.. Я тебя правильно понял, иранская террористка?

– Это не для тебя, Джул.

– Слушай, ты, иранка-засранка! Или давай сюда свои сэндвичи, или я напомню всем о том, из какой страны ты явилась. – Он снова помахал рукой у нее перед носом. – Я это сделаю, не сомневайся! В нашем классе еще не до всех дошло, что с нами учится самая настоящая террористка. Хочешь, я расскажу им про твою отсталую страну, которая почти полтора года удерживала в заложниках шестьдесят шесть американцев?

– Давай, рассказывай, – храбро ответила Мина. Колени у нее дрожали, но сердце с каждой минутой стучало все чаще.

Джулиан опустил руку и отошел к группе одноклассников, собираясь исполнить свою угрозу, но не успел. Прежде чем он успел открыть рот, Мина вскочила и, сжимая в одной руке бутерброд, а в другой – стаканчик с приготовленным Дарией газированным таном, шагнула к нему.

– Я не захватывала никаких заложников! – выкрикнула она яростно. – Понятно? Это была не я. И вовсе не все иранцы одобряли захват ваших дипломатов, так что лучше заткнись и пойди подучи историю!

На площадке наступила мертвая тишина. Даже Джулиан Краппер замер на несколько секунд. Все взгляды были устремлены на Мину – она чувствовала, что они впиваются в ее кожу, как вонзалась в ткань игла швейной машинки, за которой каждый день работала ее мать.

Джулиан покраснел и шагнул ей навстречу. Всего за несколько мгновений он оказался так близко, что она могла рассмотреть каждую крапинку в его водянистых голубых глазах, почувствовать исходящий от него запах молока и содовой. Сжав двумя пальцами ее подбородок, Джулиан прошипел:

– Ты еще пожалеешь!

И тут Мина вдруг вспомнила свою подругу Биту, которая всегда умела постоять за себя и не позволила одержать над собой верх даже госпоже Амири. А еще она вспомнила, как, сцепив свой мизинец с мизинцем Мины, Бита сказала убежденно: «Никто не может помешать нам быть счастливыми. Нас не задушить!»

– Пошел ты!.. – процедила Мина сквозь зубы.

Джулиан убрал руку и, давя башмаками желтые лепестки, отошел к своим приятелям, и Мина снова поразилась тому, как тихо стало на площадке.

На скамейку под деревом она вернулась на ослабевших ногах и без сил рухнула на сиденье. Бутерброд с котлетой все еще был зажат в ее руке, и сейчас ей требовалась салфетка, чтобы вытереть испачканные жиром пальцы. Сунув руку в коробку для завтрака, она обнаружила, что вместо салфеток Дария положила ей носовой платок, на котором – в другом мире, в другой эпохе – Меймени вышила два крошечных лимончика. При виде платка, все еще покрытого кое-где посеревшими чернильными пятнами, Мина почувствовала, как у нее сжимается сердце: она до сих пор помнила, как пыталась выстирать его в раковине в туалете своей старой школы. Когда она вернулась в класс, Бита взглянула на нее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, а всего через несколько часов ее отправили в тюрьму за то, что она опознала предъявленную учительницей бутылку виски. Сейчас Мина готова была отдать все что угодно, чтобы Бита снова была рядом и сидела рядом с ней под цветущим гамамелисом. Все что угодно – лишь бы поговорить со старой подругой хотя бы пару минут!

Постепенно Мина немного успокоилась и стала исподтишка наблюдать за одноклассниками. Несколько мальчишек схватили лежавший на другой скамье свитер Мишель и набили его листьями. Мишель и несколько ее подруг, громко визжа, пытались отнять свитер, но их крики означали не столько возмущение (фальшивое), сколько удовольствие от того, что мальчишки обратили на них внимание. После недолгой погони Мишель догнала главного похитителя по имени Чад и некоторое время то ли шутливо боролась, то ли обнималась с ним под громкие крики и усилившийся визг.

Мина откинулась назад. Желтые лепестки и цветки продолжали сыпаться на землю вокруг нее, толстым слоем ложась на бетон. Зазвонил звонок, перемена закончилась.

Последним уроком в тот день было рисование, и Мина попыталась изобразить на листе бумаги школьную площадку, укрытую желтым ковром из цветов. Она старалась изо всех сил, и, кажется, у нее что-то начинало получаться.

Вечером Мина рассказала Дарие о своем столкновении с Джулианом Краппером, но, в отличие от Парвиза, который, несомненно, предложил бы показать ему альбом персидских миниатюр, прочитать стихотворение Руми или пригласить в дом, чтобы угостить национальными блюдами и обсудить достижения Кира Великого (чтобы Джулиан познакомился с великой культурой Ирана), мать только пожала плечами.

– Ве́леш кон. Оставь его в покое. Он просто не понимает. Этот парень путает правительство Ирана с его гражданами, но это не его вина. Он – жертва телевидения, как и большинство американцев.

И Дария вздохнула, словно телевидение было назойливым и властным старым дядей, которые третировал бедного Джулиана Краппера.

Ночью Мине приснилось, будто она пробила в экране телевизора дыру, столкнула его с тумбочки и топчет ногами, а из дыры выскакивают и разбегаются по углам крошечные ведущие новостных программ. Но где им было тягаться с Миной! Она переловила всех, выстроила в ряд и приказала впредь относиться к Ирану более справедливо и рассказывать слушателям не только о его спятивших духовных лидерах, но и о нормальных гражданах. Ведущие и комментаторы послушно кивали, обещая, что именно так и будут поступать. В конце сна Мина аккуратно, двумя пальцами пожала комментаторам их крошечные ручки. Потом ей снилось уже что-то совсем другое, но что – она не запомнила.

Что бы там ни говорила Дария о вреде телевидения, но и сама она, и Парвиз с нетерпением ждали вечерних новостей. Словно загипнотизированные, они усаживались перед экраном и, шикая на детей, если те начинали шуметь, с нетерпением ждали, когда по телевизору покажут хотя бы несколько кадров, посвященных той, другой стране. Время от времени отец переключал новости с Си-би-эс на Эн-би-си или на Эй-би-си (Мина уже знала, что это крупнейшие американские вещательные компании, у которых имелись собственные корреспонденты почти во всех крупных странах), и каждый раз сдержанное волнение и предвкушение на лицах родителей сменялись надеждой. К сожалению, все касающиеся Ирана сюжеты были на одно лицо: на экране мелькали кадры с изображением женщин, до самых глаз закутанных в чадры, или каких-то бородачей в чалмах на фоне мечети. Время от времени появлялись ролики, на которых где-то в пустыне подростки в полевой форме лихо выпрыгивали из кузова военных грузовиков. После этого камера непременно переключалась на ведущего – Тома, Дэна или Питера, которые, одетые в безупречные костюмы и чисто выбритые, сидели в хорошо кондиционированных студиях, по-видимому олицетворяя собой цивилизованный мир со всеми его благами. Порой Мине даже казалось – она чувствует исходящий от них запах дорогого одеколона или мятной жевательной резинки. Прекрасно поставленными голосами Дэн, Том и Питер комментировали только что просмотренные кадры, а их плавные жесты и позы являли собой полную противоположность резким, дерганым движениям героев только что просмотренных репортажей.

Мина терпеть не могла новости. Она считала: то, что в них показывают, способно лишь укрепить уверенность Джулиана Краппера в том, что в Иране живут только тупые фанатики и террористы.

Однажды вечером, когда Том (а может быть, Дэн) показывал небольшой сюжет о Тегеране, Парвиз вдруг отставил в сторону миску с фисташками и провел рукой по лицу, словно у него вдруг закружилась голова.

– Вы видели?! – взволнованно спросил он. – Видели?!! Там, на заднем плане, – тележка торговца свеклой!

Хуман, Кайвон и Мина не ответили. На экране Мина видела только толпу озлобленных бородатых мужчин. Никакого торговца свеклой она не заметила.

– Я видела! – откликнулась Дария с интонациями девочки, которая отвечает на заданный учителем вопрос.

Парвиз просиял.

– Я почти почувствовал во рту вкус вареной свеклы!

Дария расправила на коленях складки плиссированной юбки.

– А вы заметили, что там, рядом, был и торговец бала́лом? – Она подняла голову и посмотрела на мужа и детей.

Балал. Жаренная на гриле кукуруза, которую потом погружают в соленую воду. Мина очень живо ощутила запах и вкус этого блюда и даже, кажется, почувствовала горячий ветер от бамбуковых вееров, которыми торговцы размахивали над своими жаровнями с углем.

– Очень может быть, что он действительно там был, – согласился Парвиз.

– Приятно знать, что на этой неделе режим еще не падет, – заметил Хуман. – Аятоллу ведь пока не свергли, нет? И война, слава Аллаху, еще продолжается. Не похоже, что в ближайшее время будет заключен мир. В общем, я могу спать спокойно, потому что мы теперь можем в любой день вернуться обратно. В любой день! Правда, папа?

Кайвон слегка нахмурился, как делал каждый раз, когда Хуман отпускал одну из своих шпилек, желая поддеть отца.

– То есть ты хочешь сказать, что это… – Парвиз показал на экран телевизора, – …это и есть та культура, которой ты призываешь нас гордиться? Лично мне кажется, что гордиться здесь нечем. И я не горжусь.

Его рука остановилась на полпути к миске с фисташками, и Дария замерла, слегка склонив голову набок и согнув локти, отчего сразу стала похожа на один из своих портновских манекенов.

Мина затаила дыхание.

Кайвон снова покачал головой.

А Парвиз, действуя с быстротой солдата, получившего приказ командира, уже ринулся к журнальному столику и, схватив оттуда пять или шесть толстых книг, принялся листать их с лихорадочной быстротой. Мина знала – он ищет там новые примеры замечательных достижений Персидской империи. Кайвон тоже поднялся, чтобы помочь отцу, и Хуман с обреченным видом потер лицо рукой. И он, и все остальные прекрасно знали, что сейчас им предстоит выслушать очередную лекцию о тысячелетней истории Ирана и о бесценном наследии многих поколений предков, которыми им надлежит гордиться.

Дария тихо вышла из комнаты, но почти сразу вернулась и встала в дверях, держа под мышкой какую-то книгу. У нее был такой вид, словно она только что вышла из спальни, где коротала прекрасный летний вечер за чтением.

Эту книгу Мина узнала бы из тысячи других. У нее был голубой кожаный переплет с золотым тиснением вязью и зеленой шелковой закладкой ляссе. В последний раз она видела эту книгу в руках у Меймени, которая, сидя рядом с ней на красно-коричневых бархатных подушках, читала ей из этой книги стихи персидских поэтов. Воспоминание было таким отчетливым, что у Мины ослабели ноги. Словно наяву она ощутила мягкое прикосновение бабушкиного плеча к своей голове, почувствовала аромат чая, доносящийся из фарфорового чайника на самоваре, услышала бабушкин голос. В один миг гостиная в Квинсе исчезла вместе с журнальным столиком и телевизором, и Мина снова очутилась в хорошо ей знакомом доме, где вреза́лась в локти вышивка на подушках, а с улицы доносился вечерний призыв к намазу. Меймени читала стихи громко, уверенно, с гордостью, и Мина, вслушиваясь в звуки ее голоса, чувствовала, как в желудке переваривается густой бабушкин аш. Да, все это было в ее жизни когда-то… Было и ушло.

Словно желая физически вернуться в те времена, Мина сползла с дивана на ковер и легла на бок, скорчившись в позе младенца. Ее трясло, но она старалась, чтобы этого никто не заметил. Впрочем, Кайвон, Хуман и Парвиз все еще стояли возле журнального столика, перебирая книги.

– Все это когда-то принадлежало Персии, – говорил отец, постукивая согнутым пальцем по странице, на которой, по-видимому, была напечатана старинная карта. – Посмотрите – отсюда и досюда!..

Хуман помалкивал.

– Взять хотя бы почту! В наши дни почтой пользуются буквально все, а кто ее изобрел? Древние персы, вот кто! – Парвиз хлопнул по книге ладонью. – Вот какими были наши предки! – (Мина услышала шелест страниц.) – А кто описал свойства алкоголя? Кто составил звездные карты? Тоже персы! Помните об этом, потому что вы – их наследники и не должны уподобляться вот этим… – Он обличающим жестом показал на телевизор, словно перед ним была куча навоза. По телевизору как раз передавали рекламу. Мине не нужно было поворачиваться, чтобы узнать этот ролик: в нем молодые девушки в мини-юбках и шортиках танцевали под веселую музычку и пели куплеты о том, что, после того как они полностью удалили волосы на ногах, ничто не мешает им щеголять в короткой одежде.

Парвиз взглянул на экран и осекся.

– Пардон, я не это имел в виду. Я имел в виду тех, кто верит всему, о чем вещают с экранов комментаторы и журналисты. Зачеркнуть достижения нашей цивилизации, отменить нашу историю не удастся никому! Телевизионные боссы это отлично знают, но все равно стараются изобразить нас твердолобыми фанатиками, реакционерами и террористами. Это политика. Да, среди нас есть и реакционеры, как есть они в каждой стране, в каждой нации, но в новостях показывают исключительно их. Почему я ни разу не видел репортажа о нормальных гражданах, которых в Иране большинство? Почему никто никогда не рассказывает о…

Мина продолжала лежать на ковре в прежней позе. Теперь она думала о том, что если что-то и могло вернуть им Меймени – если не ее саму, то, по крайней мере, ее дух, ощущение ее незримого присутствия, – то это была только эта книга в голубом переплете. Ах, если бы только она не попросила бабушку купить ей еще гранатов!.. При мысли об этом Мину бросило в жар, а по щекам потекли горько-соленые слезы. Парвиз продолжал что-то бубнить над самой ее головой (Ах, древняя цивилизация!.. Ах, империя!..), но она снова и снова вспоминала ужасную смерть Меймени и оплакивала свою потерю. Неожиданно ей пришло в голову, что если бы она не лежала на боку, ее поза (ладони прижаты к лицу, а колени – к животу) была бы точь-в-точь такой, в какой бабушка каждый вечер молилась. При мысли об этом слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Всех этих лет как не бывало, и Мина снова со всей остротой испытала ту скорбь, горечь и тоску, которые она отодвинула на задворки сознания в тот самый момент, когда впервые зашнуровала на ногах новенькие американские кроссовки, когда сунула в рот подаренную Мишель пластинку жевательной резинки, когда впервые прошла под дождем из желтых лепестков. Сейчас Мине стало совершенно ясно, что эта скорбь останется с ней навсегда. Когда-то у нее была бабушка, была большая семья и подруги, был дом, где она жила своей особенной, непохожей на нынешнюю жизнью, а теперь все это растаяло, растворилось в воздухе, исчезло.

Словно откуда-то издалека послышалась громкая рок-музыка. Это снова был телевизор, источник постоянного и бессмысленного шума. Сквозь щели между пальцами Мина видела ноги отца и братьев (все трое были в одинаковых носках), которые продолжали обсуждать телевизионные новости и древние великие династии. Именно в этот момент она поняла – никуда они не вернутся. Никогда. А это значит, что страны, о которой Дэн, Том и Питер говорили с такой восхитительной непринужденностью, с такой непредвзятостью и якобы профессиональной отстраненностью, все равно что не существует. По крайней мере – для нее. Все кончено.

И слезы снова заструились по ее щеке и по виску, одна за другой впитываясь в ковер.

Потом ей на спину легла чья-то теплая рука, и Мина почувствовала совсем рядом присутствие матери. Дария опустилась рядом с ней на колени, наклонилась низко-низко, и Мина подумала, что и она тоже вольно или невольно повторила позу, которую Меймени принимала во время молитвы.

На протяжении почти минуты мать и дочь оставались недвижимы. Книга в голубом переплете лежала между ними на ковре. Парвиз все еще читал свою лекцию, но Мина не слушала. Протянув руку, она крепко сжала пальцы Дарии в своих.

25. Страхи и фейерверки

Мина вошла в кухню как раз в тот момент, когда Дария собиралась положить в маринад сосиски.

– Что ты делаешь, мама?! Это же хот-доги!

– Ну и что? Когда готовят мясо на гриле, его обязательно маринуют, тебе ли этого не знать, – возразила Дария, но Мина удержала ее руку.

– Здесь это делается по-другому, – сказала она.

– Оливковое масло, лимонный сок, соль, перец, резаный лук и шафран… Мариновать не менее шести часов. Вот увидишь, твои хот-доги станут намного вкуснее.

– Нет. – Мина решительно убрала шафран в шкаф. В последнее время Дария явно злоупотребляла этой традиционной пряностью, к тому же жареные сосиски предназначались для пикника в честь Четвертого июля[26], и готовить их следовало по-американски. Хакими, владельцы иранского магазинчика в Рего-парке, составили для них целый список традиционных праздничных блюд, куда входили сосиски хот-доги, цыплята, гамбургеры и вареные кукурузные початки с маслом. Цыплят Дария таки успела положить в маринад, приготовленный по рецепту, вывезенному из той, другой страны. Кукурузу она собиралась обжаривать на гриле, пока ее зерна не покоричневеют, после чего – окунуть в соленую воду (именно так готовили в Иране настоящий балал). Даже фарш для гамбургеров она сделала из собственноручно маринованной говядины. Мина, однако, считала, что свое первое Четвертое июля – День независимости! – они должны отпраздновать в соответствии с американскими традициями, чтобы выразить тем самым свою признательность стране, которая их приютила. В самом деле, все они были живы, здоровы и обрели свободу. Чего же им еще желать?

«Фейерверки! – сказал им мистер Хакими. – Такого вы еще никогда не видели!»

И Мина стала с нетерпением ждать, когда же настанет Четвертое июля.

Зрелище действительно оказалось впечатляющим. Вспыхивающие в небе сверкающие бриллианты ракет дополняли красоту теплого летнего вечера. Калейдоскоп цветов, волшебство красок, яркие огни, которые, вспыхивая, разлетались в разные стороны, мерцали и медленно гасли, заставляли Мину спрашивать себя, действительно ли все это происходит с ней. Это лето, кстати, было третьим временем года, которое они провели в Америке, а Парвиз еще в самом начале говорил: чтобы чувствовать себя на новом месте как дома, нужно прожить в нем год – все четыре сезона. Что ж, три они прожили, а стало быть, три четверти пути осталось позади.

Июль выдался очень жарким и влажным. От этого начинали скручиваться по краям листья на живых изгородях, бумага в ее альбоме для эскизов разбухла, напитавшись влагой, пропали куда-то оглушенные жарой паучки и другие мелкие насекомые. Нью-Йорк поджаривался, словно котлета в духовке, он шкворчал и шипел, и даже асфальт на его улицах размягчился и слегка продавливался под ногами. Мина и братья то и дело вытирали вспотевшие лбы платками, обмахивались газетами или журналами и постоянно поливали себя купленными в аптеках дезодорантами, словно это могло спасти их от того, чтобы пропечься насквозь подобно тем сосискам (немаринованным), которые они ели на пикнике в честь Четвертого июля. Их волосы выгорели, а кожа загрубела под лучами безжалостного солнца, которое проникало буквально повсюду.

Всю зиму и весну (сезоны номер один и два) Мина старалась как можно реже бывать в химчистке, где работала мать, но теперь, в середине третьего времени года, химчистка сама нашла ее. Обжигающе-горячий воздух, изнуряющая жара, невозможность нормально дышать – теперь так было повсюду. Выйти из квартиры было все равно что переступить порог «Химчистки Вонг». А каково приходится сейчас Дарие, нередко спрашивала себя Мина. Каждый день мать покидала горячее и влажное нутро химчистки и оказывалась в таком же горячем и влажном мире, в котором негде было укрыться от всепроникающей жары.

Единственным, на что они надеялись, был кондиционер. Парвиз намекнул, что в ближайшее время они, возможно, смогут его купить. Так обстояли теперь их дела: того, что зарабатывали Парвиз и Дария, едва хватало на еду, одежду и оплату жилья. Раньше денег у них хватало, сейчас же приходилось работать и копить доллары, чтобы купить что-то необходимое, чаще всего – подержанное. «Не парься, Мина, – сказал сестре Хуман, который очень быстро усваивал американские разговорные словечки и обороты. – Держись курса и не крякай».

И она не крякала, так как прекрасно понимала: на нью-йоркских деревьях кондиционеры не растут, однако «не париться» было довольно трудно. По ночам ее ночная рубашка промокала от пота, простыни неприятно липли к коже, а если ей и удавалось заснуть, снились Мине по большей части кошмары, свободно просачивавшиеся в едва успевший перестроиться по американскому образцу мозг.

Самым страшным – и самым часто повторявшимся – был сюжет, в котором нью-йоркская полиция гонялась за одиннадцатилетней школьницей, чтобы заключить ее в тюрьму за то, что она не покрыла голову хиджабом в соответствии с исламской традицией.

Обычно сон начинался так: вот Мина стоит у стены их дома, подбрасывает маленький синий резиновый мячик, держит в руках сетку с апельсинами или жует жвачку, время от времени выдувая изо рта большой розовый пузырь, который звонко лопается. Внезапно позади нее раздаются шаги – тяжелые, гулкие шаги, которые приближаются. Она оборачивается и видит нью-йоркского полицейского – обыкновенного нью-йоркского полицейского. Он чисто выбрит, широкоплеч и румян, и в его лице нет ничего зловещего, но Мина все равно ощущает первый приступ паники, которая поднимается от кончиков пальцев на ногах, ползет все выше и выше по лодыжкам и бедрам. Желудок словно наполняется холодной грязной водой, сердце стучит все громче. Полицейский приближается, но ее ноги словно приросли к земле, и она не в силах сдвинуться с места. Вот он уже совсем рядом, он наклоняется к ней… Его лицо, которое только что было румяным, чисто выбритым, на глазах обрастает черной как смоль бородой, запавшие глаза сверкают как угли, тонкие губы кривятся в зловещей, торжествующей ухмылке. Теперь это уже не нью-йоркский полицейский, а басидж, революционный гвардеец – непреклонный, фанатичный человек в тяжелых армейских ботинках, который ненавидит каждую прядь волос на ее непокрытой голове и считает греховными и бесстыдными ее едва развившиеся груди и короткую юбку.

В эти мгновения Мина больше всего боится, что отсутствие хиджаба и короткая юбка могут иметь неприятные последствия для ее родных. Она знает, что революционные гвардейцы – Стражи Исламской революции – действуют как пауки: стоит им потянуть за одну ниточку, и вскоре в паутине оказываются все родственники виновного, их арестовывают, допрашивают, подвергают телесным наказаниям, насилуют и убивают.

Теперь уже не только желудок, но и легкие Мины заполняются густой черной жижей. Она не может не только бежать, но и вдохнуть воздух. Всем своим существом она стремится к одному – к бегству, но ноги словно свинцом налились. Ах, если бы только она подумала о том, чтобы прикрыться! Ах, если бы сейчас у нее был в руках длинный, свободный рупуш, чтобы спрятать ноги, или грубый шерстяной хиджаб, чтобы накинуть его на голову. В отчаянии Мина пытается оторвать подол от своей тонкой футболки. Хоть бы прикрыть волосы – тогда ее преступление будет чуть менее страшным, но оторванный лоскут слишком мал.

Она с мольбой поднимает руки, и вязкая черная жидкость из легких куда-то исчезает. К ногам возвращается подвижность, и она бежит и бежит, то и дело оглядываясь через плечо туда, где грохочут по асфальту тяжелые черные ботинки. Страж настигает, винтовка болтается на груди, глаза наливаются кровью, а на лице появляется торжествующая гримаса. Он уже совсем рядом, и Мина мчится из последних сил, хотя воздуха не хватает, а сердце готово выскочить из груди. Он не должен ее догнать, ни за что не должен!..

И все-таки он настигает ее. Настигает и хватает за развевающиеся волосы. Мина в ужасе оборачивается, но вместо бородатого фанатика с землистым лицом и горящими сатанинской злобой глазами видит перед собой облепленное кроваво-красными зернышками граната лицо бабушки.

Мина с воплем проснулась и, резко сев на кровати, вцепилась обеими руками себе в волосы. Кошмар еще не отпустил ее, и она горько укоряет себя за то, что вышла на улицу без платка, в короткой юбке и тонкой футболке. Теперь из-за нее опасность грозит и маме, и папе, и братьям… Что же она наделала?!

Обливаясь по́том, Мина раскачивалась на кровати, а за окном стояла душная нью-йоркская ночь.

В спальню вбежала Дария. Вбежала и бросилась к ней. Сев рядом с ней на кровать, она обняла Мину за плечи и, крепко прижав к себе, зашептала в горячее, соленое от слез ухо:

– Не бойся, Мина! Не надо бояться. Все хорошо. Их нет. Мы спаслись. Теперь ты можешь их не бояться.

26. Кто живет в паутине

На то, чтобы размазать по стенам кровь, потребовалось довольно много времени, и Дария едва не пожалела, что согласилась помочь украсить класс к Хеллоуину. Всего несколько часов после обеда – об этом попросила родителей школьная администрация. Два с половиной или три часа… С одной стороны – действительно немного, с другой – за это время она ничего не заработает, а деньги им по-прежнему были нужны. И все же Дарие хотелось, чтобы Мина знала: даже здесь, в новой стране, в куда более тяжелых материальных условиях ее продолжают интересовать дела детей.

Дарие поручили взять красную краску и сделать так, чтобы она стала похожа на кровь, и она справилась с этим делом как нельзя лучше. Ее даже ни разу не вырвало. Парвиз подробно описал ей кровавые лужи, которые он видел рядом с местом гибели Меймени и других людей, и Дария сделала все, что могла, чтобы декорации выглядели как можно натуралистичнее, хотя и понимала: кровь – не игрушка. Миссис Бек, учившая Мину в шестом классе, даже похлопала ее по плечу.

– ВЕЛИКОЛЕПНО! КРОВЬ КАК НАСТОЯЩАЯ! – сказала она, пожалуй чересчур громко. В этой стране многие, разговаривая с Дарией, старались произносить слова как можно четче, словно обращаясь к младенцу. Очевидно, из-за ее внешности они считали, что она плохо понимает по-английски.

– Спасибо, – сказала Дария и улыбнулась. Ради дочери она поборола в себе желание смазать эту накрашенную снобку по физиономии.

– А ВОТ ЭТИ ВЕРЕВКИ НУЖНО НАТЯНУТЬ ТАК, ЧТОБЫ ОНИ БЫЛИ ПОХОЖИ НА ПАУТИНУ!.. – проорала миссис Бек, обращаясь к Дарие и еще одной иностранке – миссис Ким. Юн-ха Ким и ее дочь Юни прибыли в США из Кореи всего несколько недель назад.

– …НА ПАУТИНУ МЫ ПОСАДИМ ПАУКОВ! – продолжала миссис Бек. – К ХЕЛЛОУИНУ МЫ ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ ДЕЛАЛИ ПАУКОВ НА УРОКАХ ТРУДА. – Учительница пошевелила пальцами, подражая движениям паучьих ног. – ПОНИМАЕТЕ? – Она подняла брови.

– Да, – коротко ответила Дария. Она и Юн-ха как раз разматывали клубки мохнатой хлопчатобумажной нити.

– МЫ СКЛЕИМ ИХ КЛЕЕМ! – сказала миссис Бек, вручая ей пластиковую бутылочку с оранжевым колпачком. – ПОСТАРАЙТЕСЬ СДЕЛАТЬ ПАУКОВ КАК МОЖНО БОЛЕЕ СТРАШНЕЕ!

«Почему она говорит неправильно? – думала Дария, наклеивая мохнатые нити на стены классной комнаты. – Может, ей кажется, что так я лучше пойму?» В том, что она сумеет сделать класс «как можно более страшнее», Дария не сомневалась. Сейчас ее куда больше волновали костюмы, которые она обещала сшить для детей. Мина собиралась пойти на Хеллоуин в костюме феи. Хуман хотел выглядеть как Адам Ант[27] (кто это – Дария не знала. Она знала другое – если существует хоть малейшая возможность, что речь идет о первом человеке, она горой встанет, но не позволит сыну отправиться на праздник голышом, в одном фиговом листке). Проще всего было с Кайвоном, который собирался одеться Рональдом Рейганом. Ему нужен был только костюм и галстук – маску президента Парвиз ему уже купил.

Миссис Бек тем временем продолжала рассказывать о том, как она планирует украсить класс, иллюстрируя свои слова пронзительными звуками, имитирующими вой духов и привидений. Вероятно, таким образом она пыталась вдохновить Дарию и Юн-ха, однако ей это не совсем удалось. Кроме того, учительница показала им вырезки и фотографии из журналов с изображениями скелетов, кладбищ и надгробий. Дария никак не могла понять, зачем тратить столько сил, чтобы напугать детей. Лично ее вырезанные из бумаги череп и кости на дверях класса повергали в ужас, однако она держала свои возражения при себе и вместе с другими матерями послушно окунала руки в бутафорскую кровь и размазывала ее по стенкам.

Кто-то из родителей вызвался приготовить большую чашу «Кул-Эйда», подкрашенного под кровь. Для этого в напиток сыпали какие-то красные кристаллы и размешивали деревянной ложкой.

– Как насчет того, чтобы сделать дорожку из капель краски – смывающейся, разумеется, – от двери класса до чаши, чтобы, пройдя по ней, дети смогли получить приз в виде дополнительной порции призрачных печений? – спросила одна из матерей.

Юн-ха и Дария в ужасе переглянулись.

– Прошу прощения, но мне кажется – это отличная идея!

Дария обернулась, чтобы взглянуть, кто это сказал. От группы матерей, стоявших возле чаши с «Кул-Эйдом», отделилась одетая в красивое сари женщина с черными волосами, заплетенными в длинную толстую косу. Если не считать Юн-ха и Дарии, она была единственной, кто постарался одеться получше и не забыл про макияж.

– Позвольте представиться. – Женщина в сари прошла мимо миссис Бек и протянула одну руку Дарии, а другую – Юн-ха. – Меня зовут Кавита. Кавита Дас. Я – мама Прии.

– Очень рада познакомиться. – Юн-ха наклонила голову. – Я – мама Юни.

– А я – мать Мины, – сказала Дария. – Рада вас видеть.

– Вот и славно! – радостно воскликнула миссис Бек. – Ну а теперь, когда вы все познакомились, давайте займемся делом. Пожалуй, капель крови не надо… Не стоит перегибать палку.

Все матери снова вернулись к работе. Пока они разбирали ножницы, клей и пачки цветного картона, Кавита потихоньку шепнула Дарии и Юн-ха:

– Пожалуйста, не переживайте. Хеллоуин совсем не такой страшный. Скорее он даже веселый. Детям он нравится, а вы… вы привыкнете.

Должно быть, на лице Дарии и Юн-ха отразилось сомнение, поскольку Кавита добавила:

– Вот что… Позвольте мне пригласить вас обеих в мое скромное жилище, где вы сможете познакомиться с активистками родительского комитета. Ну а потом… потом мы с вами выпьем чаю. Договорились?

В ответ Юн-ха кивнула и от души поблагодарила новую знакомую. Дария посмотрела на нее, на Кавиту и сразу почувствовала, что страшный/веселый Хеллоуин со всеми его призраками и скелетами пугает ее уже не так сильно.

– Да, – сказала она. – Спасибо. Мне будет очень приятно.

Вечером накануне праздника Мина надела сшитое матерью блестящее розовое «фейское» платье с двумя пурпурными крылышками. Хуман прыгал по квартире в тесном трико, играя на воображаемой гитаре.

– Для Ада́ма[28] у тебя довольно странный костюм, – заметил Парвиз, когда он прискакал в гостиную.

– Ты не понимаешь, папа! Я не тот Адам, который первый человек. Я Адам Ант, великая рок-звезда! Брось, папа, его же знают буквально во всем мире!

Кайвон повязал темно-красный галстук в мелкий горошек и тренировал президентское рукопожатие на матери и отце. Когда же он нацепил маску, Дария взвизгнула от ужаса и посмотрела на мужа. Парвиз в ответ только пожал плечами. Оба чувствовали, что от них что-то ускользает. Можно было подумать, что их дети стали вдруг совершенно другими, незнакомыми. Не сказать, чтобы это ощущение было им внове – с чем-то подобным они уже сталкивались: дети росли, менялись, проходили через разные возрастные периоды, и уследить за их постоянно меняющимися вкусами, убеждениями, интересами было нелегко. Но не в этот раз. В этот раз все трое показались им посторонними, словно чужая страна исподволь, незаметно отнимала их у отца с матерью, изменяла, присваивала. Дария хорошо помнила: там, в Иране, осень ассоциировалась с гранатами – со спелыми, сочными гранатами, которые посадила еще ее мать и которые можно было есть чайной ложечкой, слегка присыпав толченой эхинацеей. Осенью нужно было готовить угли для корси[29], за которым было так приятно сидеть долгими вечерами, протянув к теплу накрытые попонкой ноги, и пить горячий чай из крошечных стаканчиков. Иными словами, осень в Иране была мирным, спокойным временем – и никаких тебе переодеваний, бутафорской крови на стенах, пауков, призраков и прочего, на что, кстати, пришлось потратить довольно большие деньги, а также немало времени и усилий. А ради чего? Ради того, чтобы сделать окружающее страшным? Ради того, чтобы напугаться как следует? Но почему, почему американским детям так нравится испытывать ужас? Почему они так настойчиво стремятся к этому, почему им хочется выдумывать страшное, видеть кровь там, где ее нет и быть не может, почему их так тянет к могилам, мертвецам, кладбищам? Ведь это не игрушки! Увы, Дария своими глазами видела, как радуются этому ее собственные дети, как они предвкушают Хеллоуин – этот всеамериканский вечер страха и сладкого «призрачного» печенья.

И впервые за все время она спросила себя: кто эти посторонние люди, в которых она с трудом узнавала собственных детей?

Первая осень в Америке все еще была непривычной. Дария, во всяком случае, чувствовала себя довольно странно. А потом дни и месяцы полетели один за другим. Наступала новая осень, новый Хеллоуин, и Мина одевалась то феей, то женщиной-кошкой, то Мадонной, то Фридой Кало[30], то кем-то еще. В шестнадцать она надела на праздник черно-белое платье в горошек, что, как она сообщила Дарие, должно было символизировать «дзен-зебру».

«Какую-какую зебру?»

«Ну, мама!..» – только и сказала на это Мина.

Да, она стала подростком. И все эти годы у нее продолжали регулярно бывать школьные подруги – Мишель, Хедер, Прия и Юни.

«Привет, миссис Р.! – здоровались они, бросая на пол спальные мешки. – Будем смотреть на кассете «Клуб “Завтрак”[31]!»

«Эмилио Эстевес просто душка!» – говорила Мина, небрежно проводя пятерней по своим роскошным волосам. В последнее время она проделывала это довольно часто, и Дарии все время хотелось дать ей расческу или гребень. Почему-то эта новая привычка дочери очень ее раздражала.

На осенний бал в выпускном классе Мина отправилась с небезызвестным Джулианом Краппером. Дария и Парвиз почти час прождали ее у входа в школьное здание, чтобы отвезти домой, как только танцы закончатся. Плохо было уже то, что Мина отправилась на свидание, но это они еще могли выдержать. Куда больше они боялись того, что́ американские подростки называли «афтерпати»[32]. На этот раз, впрочем, все обошлось: Джулиан, одетый в настоящий смокинг, проводил Мину до машины, пожал руку Парвизу и вообще вел себя на удивление вежливо. Когда они отъехали, он еще долго стоял на тротуаре, смотрел им вслед и махал Мине рукой (Дария хорошо видела его широкоплечую фигуру в свете уличного фонаря). Мина тоже махала Джулиану с заднего сиденья, пока он не скрылся из вида, потом отвернулась и всю оставшуюся дорогу дулась. «Персидские правила не годятся для Нью-Йорка!» – вот и все, что она сказала.

Со временем Дария более или менее привыкла к тому, что осень – это карнавал, сладости и фонари из тыквы. Парвиз, кстати, в совершенстве овладел искусством изготовления этих главных атрибутов праздника, которые он выреза́л кухонным ножом. Дария же каждую осень отправлялась объезжать супермаркеты в поисках гранатов более или менее приемлемого качества. От идеи завести корси, как в Иране, пришлось отказаться: во-первых, это могло кончиться пожаром, а во-вторых, в доме было центральное отопление, поэтому им уже не было нужды садиться в кружок, чтобы согреть озябшие ноги.

После осени наступала зима, и с каждой зимой Дария чувствовала, будто какая-то часть ее души умирает. Парвиз говорил – надо прожить на новом месте год, увидеть все четыре сезона, и тогда ты будешь чувствовать себя здесь как дома, но ей казалось – ей и четырехсот лет будет мало. Да, она не замечала, как летит день за днем, и точно так же она не заметила, как Америка – страна, в которой они должны были оставаться лишь до тех пор, пока не нормализуется ситуация до́ма, – стала местом, где выросли ее дети. А что же она сама?.. Увы, теперь Дария все чаще втягивала живот, когда пыталась влезть в старую юбку или платье, или, проводя рукой по волосам, чувствовала, как они редеют, становятся сухими и ломкими. Она и оглянуться не успела, как состарилась в Стране чайных чашек.

Что касалось Парвиза, то он, похоже, ни о чем подобном не думал. Дела его шли хорошо, он успешно сдал экзамены, получил американскую лицензию на право заниматься врачебной деятельностью и сменил пиццерию на больничные коридоры. Теперь он снова занимался делом, которое любил больше всего на свете.

Дарие тоже больше не нужно было гнуть спину за швейной машинкой в «Химчистке Вонг». На протяжении нескольких лет она оставалась безупречной домашней хозяйкой и матерью, пока зажигательная речь и энтузиазм мужа не подвигли ее на субботние занятия математикой. В конце концов Дария набралась смелости и подала заявление на место кассира в банке. К ее огромному удивлению, ее приняли, а потом и повысили в должности, что было несомненным успехом.

Их дети тоже старались изо всех сил и пока ничем их не разочаровывали. Все трое прекрасно учились. Мишель, Хедер, Прия и Юни по-прежнему ходили к Мине в гости и весело хихикали за дверью ее спальни. Хуман вовсю целовался со своей блондинистой подружкой на заднем сиденье отцовской машины. Дария делала вид, что ничего не замечает, но на самом деле она все отлично знала. Кайвон поступил в университет, и его выбрали президентом студенческого союза[33]. Все стены в их кухне были увешаны похвальными грамотами за отличную учебу и примерное поведение, полки в комнатах ломились от кубков и других спортивных трофеев, завоеванных братьями на соревнованиях. Мина согласилась после колледжа поступать в бизнес-школу, и это тоже можно было считать достижением – правда, не ее, а родителей.

Но однажды, проснувшись утром, Дария увидела, как ее дети намазываются солнцезащитным кремом, готовясь к своему пятнадцатому пикнику в честь Четвертого июля, и поняла, что они – американцы.

«Но я никогда американкой не стану».

Да, дети с их неряшливым произношением, туфлями на мягкой подошве и манерой хлюпать, вытягивая до последней капли молочные коктейли, стали почти такими же американцами, как Сэм, с которым она познакомилась на курсах по «Экселю» и к которому ее безотчетно тянуло, но сама Дария осталась прежней.

«Не стала и не стану».

Неожиданно ей вспомнились тетради и учебники, по которым она занималась математикой в Тегеранском университете. Дария не стала брать их с собой, и они так и лежали в картонной коробке под кроватью в доме ее отца. Интересно, что стало теперь с этой кроватью? Может, Ага-хан ее продал? Как ему живется? Кто о нем заботится? Бывает ли ему одиноко?

Фейерверк в честь Четвертого июля Дария смотрела по телевизору. Каждый год в этот день она видела в небе сверкающие огни и думала о том, что этот праздник не для нее. Она смотрела, как отражаются эти огни в глазах детей, которые с восторгом и изумлением таращились в расцветающее невиданными цветами небо, и ей ни разу не хватило духа сказать им, что каждая вспышка, каждый звук от разрыва петарды до сих пор наполняют ее сердце страхом, и она испытывает инстинктивное желание упасть на землю и прикрыть голову руками.

И вот теперь, в девяносто шестом году, фактически на пороге нового тысячелетия, Дария сидела на диване в гостиной и искоса поглядывала на мужа. Парвиз читал (или делал вид, что читает) газету, держа на коленях миску со своими любимыми фисташками, но о чем он думал? С тех пор как Мина объявила им о своем желании провести зимние каникулы в Иране, прошло совсем немного времени, и он, несомненно, еще не пришел в себя, хотя и казался спокойным. А может, он расстроился из-за Сэма – из-за того, что Дария пошла с ним в «Старбакс»? Но ведь это не было свиданием! Они просто решили выпить после занятий чая/кофе!..

Дария вздохнула. В доме оставались только она и Парвиз. Хуман с женой жили в своей квартире в Верхнем Ист-Сайде. Кайвон, несмотря на поздний час, скорее всего, еще работал в своей юридической конторе в центральном Манхэттене, а Мина у себя дома усердно готовилась к экзаменам (Дария, во всяком случае, очень на это надеялась).

Парвиз отправил в рот очередную фисташку.

Добились ли они того, о чем мечтали? Добьются ли когда-нибудь?..

Дария вспомнила о мистере Дашти, о своих диаграммах и графиках, о бесчисленных часах, потраченных (зря потраченных!) на всех этих чужих, незнакомых мужчин. То, как трепетало ее сердце, когда Сэм был рядом, странным образом заставило ее усомниться в том, что от графиков, расчетов и досье могла быть какая-то польза. Наверное, думала она, все не так просто. Нельзя раскрашивать мир в черное и белое, есть другие цвета и бесчисленные оттенки. Она любила Парвиза, но и Сэм ей нравился. И это тоже было неизмеримо сложнее, чем строки и столбцы электронных таблиц. В жизни, в реальной жизни, дважды два – не всегда четыре. Теперь Дария знала это точно.

Часть III. 1996

27. Ты вернулась домой…

Очередь на паспортный контроль продвигалась медленно, но никто не ворчал и не возмущался. Словно из-под земли появились закутанные в чадры низкорослые женщины. Все двери охранялись бородатыми мужчинами в военной форме.

Дария и Мина вышли из самолета и спустились на летное поле по металлическому колесному трапу. Едва ступив на землю, обе ненадолго замерли, вдыхая воздух вечернего Тегерана. И в тот же миг внутри них словно повернулся какой-то выключатель, и прошедших пятнадцати лет как не бывало. Вокруг них все разговаривали на фарси, прохладный ветер доносил знакомый запах пыли, за зданием аэропорта шумели на улицах машины, шаркали ногами прохожие, кричали уличные торговцы. Все было как прежде, и Дария улыбнулась широкой, свободной улыбкой, как не улыбалась, наверное, с тех пор, как окончила школу, на несколько секунд сделавшись похожей на ту юную девушку, которую Мина видела только на старых, еще черно-белых фотографиях. В эти первые минуты на родной земле обеим казалось, что они вернулись к тому, что хорошо знали и любили, – вернулись не только в пространстве, но и во времени.

Быть может, это все-таки возможно, подумала каждая, но их первоначальную эйфорию очень быстро разрушили огромные плакаты и баннеры, развешанные по стенам аэропорта, на столбах, лестницах и колоннах. С плакатов на них сурово взирали увеличенные портреты руководителей страны. Куда бы ни поглядела Мина, повсюду она натыкалась на одни и те же лица. Их морщинистые лбы, нарисованные глаза и волчьи улыбки выглядели намного страшнее, чем реальные молодые солдаты с винтовками в руках, которые встречались буквально на каждом углу. Впрочем, и на них Мина тоже смотреть не решалась, хотя несколько брошенных украдкой взглядов убедили ее, что большинство гвардейцев-басиджей, которых она так боялась и которые не раз являлись ей в ночных кошмарах, были теперь намного моложе ее. Некоторые и вовсе выглядели как мальчишки: Мина различала свойственные подросткам неуверенные позы и угловатые движения, видела россыпи прыщей на лбу и щеках и нежный персиковый пушок над верхней губой. Если кто-то из них вдруг замечал ее взгляд, то поспешно отводил глаза, словно в смущении, и Мина их почти жалела – жалела до тех пор, пока ей не пришло в голову, что любому из этих юнцов достаточно взмахнуть винтовкой или шепнуть пару слов кому-то из аэропортовских служащих, чтобы вовсе не пустить ее в Иран или как минимум задержать в аэропорту на неопределенный срок. Как только Мина подумала об этом, ее жалость уступила место страху, который, впрочем, она изо всех сил старалась скрыть.

Дарию, однако, было трудно обмануть.

– Спокойно! – шепнула она дочери, когда несколько женщин, толкнув их, вклинились в очередь чуть впереди. – Они ничего не могут нам сделать. Все наши документы и визы в порядке, так что не бойся!

Мина хорошо помнила, как они боялись, покидая Иран, как робко приближались к чиновникам паспортного контроля, молясь про себя, чтобы в последний момент ничто не помешало им сесть в самолет. Сейчас они снова были в том же аэропорту, и хотя на этот раз они не уезжали, а возвращались, и она, и Дария испытывали точно такую же беспомощность перед всемогуществом местных бюрократов. Мина молилась, чтобы служащий на паспортном контроле был сегодня в хорошем настроении. Пугающие сообщения и сюжеты, которые передавали по американскому телевидению, оказали свое действие, и она ни секунды не сомневалась в том, что за стойками в тегеранском аэропорту сидят не люди, а злобные чудовища, которые уже приготовили наручники и цепи, чтобы заковывать в них возвращающихся беженцев и препровождать в специальные пыточные камеры, где их будут мучить только за то, что в их паспортах не хватает какого-нибудь штампа, или за то, что у них из-под платка выбилась прядь волос.

При мысли об этом Мина, наверное, уже в двадцатый раз поправила платок, как можно туже затянув узел. В платке было неудобно и жарко, однако она понимала, что не знает всех тонкостей и нюансов ношения хиджаба, которыми в совершенстве владели те, кто никуда не уезжал. Наверное, даже ходить и жестикулировать правильно она разучилась, не умея соединить скромность и уверенность в той пропорции, которая воспринималась бы Стражами революции как не выходящая за рамки приличий.

Слегка откашлявшись, Мина припомнила наставления матери, которая советовала при разговоре с чиновником паспортного контроля ограничиваться лишь самыми краткими ответами. При этом ей стоило огромного труда не вспоминать брошюры Международной амнистии[34], распространявшиеся в прошлом месяце на территории кампуса Колумбийского университета, в которых живописались пытки и репрессии в современном Иране.

Дария слегка подтолкнула Мину вперед. Подошла ее очередь у стойки паспортного контроля.

Вопреки ее ожиданиям, за окошком в перегородке из матового стекла сидел не бородатый фанатик-исламист, а молодая, очень худая девушка в туго повязанном платке. Она протянула над стойкой костлявую ладошку, однако Мина настолько растерялась, что, вместо того чтобы передать ей свой паспорт, ответила точно таким же жестом, едва не обменявшись с девушкой рукопожатием. В последний момент она спохватилась и смущенно отдернула руку.

– Ваш паспорт, пожалуйста. – Голос девушки за стойкой звучал невыразительно, но громко и уверенно – гораздо громче, чем можно было ожидать. На Мину и ее смущение девушка не обратила внимания; напротив, она держалась спокойно и сосредоточенно, словно давно привыкла к тому, что бывшие беженцы, оказавшись перед ее окошком, нервничают и совершают странные поступки.

В конце концов Мина взяла себя в руки и протянула девушке свой паспорт. Специально для этой поездки Дария восстановила ее старый иранский паспорт, в котором на отдельной страничке стоял четкий штамп – выездная виза. В том, что он там есть, Мина не сомневалась – она открывала эту страничку не менее пятидесяти раз. «Ты никуда не поедешь, пока я не буду уверен, что ты сможешь вернуться. Всякое любопытство должно иметь границы», – сказал Парвиз и поморщился: с тех пор как она объявила о своем решении побывать на родине, его мучили мигрени.

Девушка перелистала паспорт.

– Когда вы покинули Иран?

– Пятнадцать лет назад. Я выехала в США в составе семьи – с родителями и братьями. Это было зимой, и… – Тут Мина снова вспомнила, что мать велела ей отвечать на вопросы коротко и по существу, но остановиться не могла.

– У вас есть американский паспорт? – прервала девушка ее бессвязный монолог.

– Ба́ли. Да. – Мина прикусила язык. Говорить это ей не следовало – в Иране двойное гражданство было запрещено.

– Предъявите, пожалуйста.

Похолодев от страха, Мина порылась в сумочке и положила на стойку свой синий американский паспорт. Что она наделала! Ведь это улика! Доказательство того, что она предательница или, хуже того, американская шпионка. И что теперь с ней сделают? Наверняка ее арестуют, допросят и казнят так быстро, что университетский филиал Международной амнистии не успеет даже размножить ее портреты к следующей студенческой демонстрации за права политических заключенных. Знает ли эта девчонка, что ее американский паспорт был итогом долгих лет ожидания и надежд, результатом многолетнего труда, походов в офисы Службы иммиграции и натурализации, бесчисленных справок и анкет, заполненных в гостиной крошечной съемной квартирки? Только благодаря этому паспорту к ним не придирались в аэропортах. Только благодаря этому паспорту им не нужны были специальные визы, чтобы бывать в других странах. Знает ли эта девчонка, какое сокровище она держит в руках?

По спине и затылку Мины побежали ручейки пота. Бедная Дария!.. Краешком глаза она видела, что мать, стоящая за желтой линией в нескольких футах от нее, нетерпеливо покачивается с пятки на носок. Кажется ей это или вена на лбу матери действительно надулась и пульсирует с невероятной скоростью? Скорее всего, да. Почти наверняка – да.

Девушка за стойкой погладила обложку паспорта тоненьким пальцем и придвинула его поближе к Мине.

– Проходите. Следующий, – сказала она.

Но Мина словно приросла к полу.

– Проходите же! – уже с раздражением воскликнула девушка.

Непослушными руками Мина затолкала оба паспорта обратно в сумочку и, пошатываясь, отошла от стойки. Она так спешила, что оступилась и едва не упала. Превозмогая внезапную слабость в коленях, она кое-как добралась до лестницы, которая вела куда-то на второй этаж, и ухватилась за перила, пытаясь перевести дух. При этом Мина едва не потеряла хиджаб, зацепившись им за нижний край тяжелого баннера, с которого скалился на нее духовный лидер страны. Несколько Стражей тут же повернулись в ее сторону, и ей лишь чудом удалось сохранить видимость спокойствия.

Немного придя в себя, Мина поискала глазами Дарию. Та все еще стояла у окошка паспортного контроля. При мысли о том, какой властью над ними обеими обладала девчонка за стойкой, сердце ее учащенно забилось. Не отрываясь, Мина смотрела, как мать что-то сказала, рассмеялась и вдруг состроила гримасу, словно изображая спятившего человека. Оттуда, где стояла Мина, не было видно лица девушки за стойкой, однако она догадалась, что Дария – как и всегда в разговорах с другими иранцами – сумела завести с аэропортовской служащей доверительный разговор, словно они были лучшими подругами.

Когда Дария прошла паспортный контроль, они вместе отправились к багажной карусели, а затем – к дверям зала прилета. Там Мина увидела довольно большую группу людей, которые держали в руках букеты белых и желтых цветов (у некоторых, впрочем, были красные гвоздики или розы). Многие что-то пили из пенополистироловых стаканчиков, передавая из рук в руки большой стальной термос. На часах было четыре часа утра, и все-таки все они собрались здесь и теперь вставали на цыпочки и вытягивали шеи, вглядываясь в лица только что прибывших пассажиров. Кое-кто уже поднимал вверх руки, чтобы помахать родным или друзьям.

– Дария-джан! Мина?! – внезапно услышала она. – Ин Мина́-и? Это Мина?..

Они пошли на голос и оказались в крепких объятиях родственников. Мину целовали, дружески щипали за щеки, прижимали к груди.

– Машалла! Машалла![35] – неслось со всех сторон.

– Вы только поглядите на нее! Это она, наша маленькая Мина!

– Дария-джан! Мина-джан! Я бы умерла за вас! – Хотя голова у Мины все еще была как в тумане после перелета через несколько часовых поясов, она все-таки узнала голос тети Ники. Повернувшись в ее сторону, она увидела женщину в сползшем платке, из-под которого виднелись седые волосы. Лицо ее покрывали морщины, глаза выцвели, некогда стройная фигура расплылась.

Дария крепко обняла сестру.

– Как же давно я тебя не видела!

Вокруг взрослых весело прыгали с десяток детей. Прижав руки к груди, Дария воскликнула:

– Ты, наверное, Ариана? А ты – Мехди, я угадала? Поздоровайся, Мина, это твои двоюродные братья и сестры.

Мина посмотрела на череду маленьких, круглых, улыбающихся мордашек. У кого-то не хватало зубов, кто-то смущенно потупился, но все выглядели незнакомыми. Да, все это были ее двоюродные братья и сестры, которых она никогда в жизни не видела.

– Какой ты стал большой!.. Как ты выросла!.. – повторяла Дария, по очереди обнимая малышей, а Мина думала: «Почему мама так говорит? Ведь она тоже никогда их не видела, а если и видела, то очень давно, когда они были совсем маленькими!»

Чьи-то пальцы легко коснулись ее щеки, и через мгновение Мина оказалась в объятиях дяди Джафара. Его лицо как-то странно расплывалось, но она решила, что это из-за перелета или от усталости. Рядом с ним стояла тетя Фируза; ее волосы, видневшиеся спереди из-под платка, были явно покрашены (Мина заметила отросшие седые корни), а щеки одрябли и свисали едва ли не ниже подбородка. Тетя тихо плакала, то и дело вытирая глаза платком.

Еще какая-то женщина – очень высокая, в белом хиджабе – улыбнулась Мине.

– Лейла-джан! Азизем! – Дария обняла Лейлу, и Мина вдруг вспомнила мистера Джонсона. На ее десятом дне рождения он разговаривал с Лейлой, упираясь рукой в стену совсем рядом ее плечом и беспрерывно глодая дужки очков. Меймени очень хотелось, чтобы Лейла вышла за него замуж и уехала из Ирана в Англию.

Тем временем Лейла подтолкнула вперед двух светловолосых кареглазых детей – девочку лет восьми и мальчика лет четырех-пяти.

– Видите? – проговорила она, присаживаясь позади них на корточки. – Это Мина-джан. Помните, я вам рассказывала? Она приехала к нам из самой Америки!

Мина подумала, что не слышала голоса Лейлы целых пятнадцать лет. Интересно, где сейчас мистер Джонсон?

Потом она увидела своего деда. Ага-хан стоял впереди всех, и было странно, что она не заметила его сразу. Он был одет в защитного цвета костюм, брюки тщательно отглажены, белая сорочка накрахмалена, в руке – роза. Дед прижимал к груди Дарию, потом повернулся к Мине.

– Ты вернулась домой. Амади пеше ма! Вернулась к нам!

Удивительно, но за пятнадцать лет его голос совершенно не изменился. Он был точно таким же, как и тогда, когда дед поддразнивал на кухне Меймени, когда по ночам, во сне, звал ее по имени. (Ночуя у бабушки, Мина часто слышала произносимые им слова и всегда удивлялась тому, что и в старости Ага-хан остался романтичным, словно двадцатилетний юноша.) Сейчас он смотрел на нее слезящимися, покрасневшими глазами, и Мина, шагнув вперед, расцеловала деда в обе щеки, а он заключил ее лицо в ладони. Его глаза оказались совсем близко, и она увидела, что они у него такие же карие, как у Дарии.

– Мы без тебя очень скучали, – сказал Ага-хан. И снова Мина подумала о том, что в последний раз она слышала этот голос очень давно, но вот же он, дед, – стоит прямо перед ней, и происходит это сейчас, и не во сне, а наяву!

– Очень скучали. Ты знала? – повторил дед.

Остальные взрослые молча смотрели, как он обнял одной рукой Мину, а другой – Дарию. Первой опомнилась тетя Фируза. Не выпуская из руки промокший носовой платок, она начала хлопать в ладоши. Постепенно к ней присоединились и остальные: Лейла, ее дети, тетя Ники, дядя Джафар, многочисленные кузены, кузины и другие родственники, которые приехали встретить их, несмотря на ранний час. Дружные аплодисменты нарастали, становясь все громче, даже несмотря на то, что некоторым приходилось хлопать себя ладонью по бедру: ведь в одной руке они крепко держали стаканчики с традиционным иранским напитком – крепким ароматным чаем.

28. Малиновые фонарики

– Лабу́! Лабу́! – выкрикивал чей-то голос за окном, и Мина, открыв глаза, села на постели. В первые мгновения она никак не могла взять в толк, где находится. Потом ее взгляд упал на сшитое руками Меймени лоскутное одеяло, на свадебную фотографию родителей на ночном столике, на разбросанные по полу вышитые подушки темного бархата, и постепенно реальность просочилась в ее затуманенный сном мозг.

Она была в доме Меймени и Ага-хана.

Голос за окном продолжал свою однообразную песнь, которая была и знакомой, и незнакомой. Не сдержав любопытства, Мина соскочила на пол и подошла к окну. На улице она увидела сутулого старика в серой рубашке и черных брюках, который толкал вдоль тротуара тяжелую тележку на больших велосипедных колесах.

– Лабу́! Лабу́!

Неужели, подумала она, это тот же человек, который продавал вареную свеклу, когда она была еще маленькой?

– Пора вставать, пай шо́! – В спальню вошла Дария в лимонной блузке и белой юбке. Ее волосы были только что вымыты и уложены феном. – Одевайся, будем пить чай.

На завтрак были горячие лепешки-барбари, сыр фета и домашнее варенье из кислой вишни. (Сначала Мина подумала, что это варенье Меймени, но такого, конечно, быть не могло. Должно быть, это тетя Ники сварила его в конце лета для Ага-хана и закатала в банки.) И конечно – чай, горячий черный чай. Сам Ага-хан уже проснулся и слушал на кухне радио. У диктора был все тот же гулкий, распевный, выразительный голос, который был отличительной особенностью иранского радио столько времени, сколько Мина себя помнила, и ей легко было поверить, что у микрофона в студии сидит тот же самый человек, которого она слышала в детстве.

Теми же самыми в кухне Ага-хана были и часы, и красно-белые стулья, а на деревянных боках голубиных кормушек за окном все еще сохранялись бледные очертания цветов и рыб, которых Мина нарисовала много лет назад еще в той, другой жизни. Теми же самыми были столики, подушки и искусственные розы в стеклянной вазе, и только Меймени больше не было. Казалось, будто кухня была театральными подмостками, на которых кто-то расставил все положенные по сюжету декорации, но старая актриса задремала в гримерке и так и не вышла на сцену.

Когда Мина вошла, Дария стремительно перемещалась по кухне, хлопала дверцами шкафов и выдвигала ящики буфета, доставая блюдца, миски, ложки и десертные ножи. Ага-хан уже положил на лепешку немного варенья и теперь медленно жевал, продолжая внимательно слушать последние новости. За окном громко ворковали голуби, клюющие из кормушки хлебные крошки.

Мина осторожно отпила горячий чай. В этом доме, за этим столом он казался особенно вкусным, словно его заваривала сама Меймени.

– Лейла звонила, – бросила ей на лету Дария. – Вечером она придет к нам в гости.

Когда Мина уехала, ей было десять, а Лейле – девятнадцать. Сейчас ей было двадцать пять, а Лейле – тридцать четыре и она была взрослой замужней женщиной и матерью двоих детей. Работала она инженером.

– Даже не верится, что она все-таки вышла за мистера Джонсона, – сказала Мина.

– Ничего удивительного. Прекрасная партия, – заметил Ага-хан, но Мина хорошо помнила, как бабушка шептала в телефонную трубку: «Я кое-кого нашла для твоей Лейлы. Если все пойдет как я задумала, она сможет покинуть Иран еще до того, как ей исполнится двадцать, и она сможет учиться в Англии…»

– А почему они остались в Иране? – спросила она.

– Почему бы и нет? – отозвался Ага-хан.

– Если ты позавтракала, давай немного пройдемся, – сказала Дария. – И не забудь надеть рупуш.

Мина медленно шла по улице, держась в паре шагов позади деда и матери, которые, тесно прижавшись друг к другу, негромко беседовали о семейных делах, о соседях, о последних сплетнях и новостях. Дария крепко держалась за рукав отцовского твидового пиджака, порой помогая ему преодолеть высокий бордюр, порой – опираясь на его локоть, словно и впрямь нуждалась в его поддержке. Наверное, подумала Мина, мать мечтала об этой прогулке уже много лет.

Несмотря на то что солнце светило по-зимнему слабо, перед ее глазами плавали черные пятна, которые не на шутку ее раздражали. Мине хотелось отогнать их рукой, словно мух, но это, вероятно, было одним из следствий длительного перелета через половину земного шара, и она постаралась сосредоточиться на том, что видит вокруг. Сейчас они шли мимо магазинчиков и лавочек, о существовании которых Мина совершенно забыла. Вот химчистка, вот нанвайи — хлебопекарня. Приятно было обнаружить их на старых местах. На углу Мина увидела лавку зеленщика – ее она помнила хорошо, потому что много раз проходила мимо, когда шла к Меймени. Здесь тоже продавались гранаты, но совсем не такие вкусные, как на рынке, куда бабушка отправилась в свой последний день.

Ага-хан и Дария вошли в лавку, и Мина последовала за ними.

Лавка представляла собой небольшую квадратную комнату, вдоль стен которой стояли ящики с овощами, фруктами, зеленью. Почему-то Мине казалось, что когда-то лавка была намного больше – и чище. Теперь повсюду лежала пыль, а в углу стоял с сигаретой в зубах плохо выбритый мужчина в красных пластмассовых шлепанцах. В ящиках и картонных коробках лежали сморщенные яблоки и апельсины «с бочком», на больших деревянных подносах высились пирамиды моркови, подвядшего сельдерея, мелкого картофеля. Ага-хан наклонился над подносом с огурцами.

– Позвольте вам помочь, Ага-хан, – сказал продавец.

– Да не устанет твоя рука, уважаемый, но я хотел бы выбрать огурцы сам, – ответил дед.

– Как пожелаете, уважаемый, – вежливо ответил зеленщик, и Мина подумала, что он и Ага-хан вели этот разговор уже тысячу раз, спорили и торговались из-за помидоров, моркови, огурцов. Возможно, и из-за сельдерея тоже.

Дед выпрямился с видом человека, отстоявшего свое достоинство, и протянул зеленщику свою покупку. Тот бросил ее на весы.

– Два килограмма, уважаемый.

– Не может быть. Проверьте еще раз.

– Вы правы, Ага. Ровно полтора кило. Прошу прощения, я ошибся. Впрочем, это не важно, я все равно недостоин платы. Примите эти огурцы от меня в подарок.

Мина не верила своим ушам. Таароф, конечно, традиция, но разводить церемонии из-за полутора килограммов огурцов!.. Зеленщик тем временем бормотал что-то об уважении, о том, что он «покорный слуга», о гостях-ференги… Последнее слово Мину буквально потрясло. Ференги́… Иностранцы! Она едва не обернулась в полной уверенности, что следом за ними в лавку вошли туристы-европейцы, но там никого не было. В лавке вообще не было никого, кроме прямого, как колонны Персеполя, Ага-хана и Дарии, стоявшей чуть позади отца, как полагается почтительной дочери-иранке. И только когда взгляд Мины упал на ее собственные, испачканные грязью туристские ботинки на толстой подошве, до нее наконец дошло… Это она была ференги. Это ее зеленщик принял за иностранку!

Ага-хан положил на весы несколько апельсинов, и зеленщик подсчитал общую сумму, водя огрызком карандаша по крошечному обрывку оберточной бумаги. Потом он пересчитал и бережно спрятал купюры, которые протянул ему дед.

– Да будет обилен ваш хлеб и благословенны ваши гости, Ага-хан. – Продавец положил апельсины и огурцы в хрустящие пластиковые пакеты и, завязав горловины, вручил деду, а потом повернулся к Дарие и поклонился. – Рад снова видеть вас, Дария-ханум.

– И я тоже рада, Хусейн-ага.

Зеленщик достал из коробки, стоявшей рядом с весами, шоколадное яйцо и протянул Мине.

– Это вам, мисс…

– Ой, что вы!.. Я не могу… – начала она.

– Возьмите, сделайте одолжение… Аллах свидетель, я готов сгореть со стыда: моя лавка требует ремонта, мои фрукты и зелень не лучшего качества… Это самая малость из того, что я хотел бы для вас сделать. Откройте это яйцо – и найдете внутри маленький сувенир.

– Большое спасибо, и да будет обилен ваш хлеб, Хусейн-ага.

Когда они вышли из полутемной лавки, солнечный свет показался им ослепительно ярким.

– Когда мы уезжали, он был еще мальчишкой, – негромко сказала Дария. – Я часто видела, как он помогал отцу в лавке. Меймени всегда отдавала ему сдачу.

Услышав эти слова, Мина обернулась. Хусейн-ага стоял в дверях лавки рядом с ящиками лука и курил. Увидев, что она глядит на него, он прижал к сердцу ладонь и поклонился.

Только когда они вышли на одну из главных улиц, Мина заметила, что автомобили на дороге остались практически теми же самыми. Несмотря на то что на дворе был девяносто шестой, большинство легковых машин были выпущены еще в семидесятых.

– Мы теперь все равно что прокаженные, – сказал Ага-хан с нервным смешком. – Другие страны не хотят иметь с нами никакого дела, и все потому, что так называемые революционные лидеры завладели нашей страной, ограбили ее, а потом еще долго держали нас за горло.

Неожиданно Мина заметила, что вдоль тротуара тянутся высокие металлические стойки с малиново-красными масляными фонариками наверху. В ее детстве такого не было. Она взглянула повнимательней и увидела, что только в этом квартале установлено не меньше двух десятков стоек.

– Что это? – спросил она.

– Это памятники солдатам, погибшим во время войны, – объяснил Ага-хан. – Ты ведь помнишь войну с Ираком?

– Конечно! Тогда я еще была здесь.

– После того как вы уехали, война продолжалась еще семь лет. – Ага-хан резко остановился. – Почему ваше правительство так нас ненавидит?

От этих слов Мина тоже встала как вкопанная.

– Скажи, может быть, ваши власти не считают нас людьми? Может быть, они не знают, что мы тоже оплакиваем каждого погибшего?

Солнце слепило Мину, перед глазами снова поплыла муть, американские туристские ботинки внезапно стали тяжелыми, словно были сделаны из свинца, а Ага-хан продолжал говорить, и каждое сказанное им слово вонзалось ей в грудь словно раскаленное шило. Все-таки он очень изменился, подумала она. Дед, которого она помнила, был спокойным и мудрым, и в его словах не было горечи, а в душе – ожесточения. Мина знала, что не может нести ответственность ни за действия правительства США, ни за преступления иранских властей, но и в той и в другой стране у людей неизбежно возникали вопросы. И люди требовали ответа, требовали объяснений.

– США продавали оружие Саддаму, – продолжал Ага-хан. – Оружие, чтобы убивать нас.

– Папа, хватит! – Дария потянула отца за рукав.

Ага-хан с горечью потряс головой.

– Я не понимаю, Дария-джан, зачем продавать оружие безумцу, который на нас напал! Я всегда думал, что власти вашей страны знают, что хорошо, а что плохо, а оказалось… – Его дыхание сделалось тяжелым, натужным. Внезапный приступ кашля заставил Ага-хана согнуться чуть не пополам, и Дария заботливо похлопала его по спине. Ее лицо потемнело от тревоги.

Наконец приступ прошел, Ага-хан выпрямился и вытер блестевший от испарины пот платком с вышитыми на нем двумя крошечными лимончиками. Должно быть, этот платок тоже вышила Меймени, догадалась Мина, которая сгорала от стыда в своих американских ботинках, хотя и не чувствовала за собой никакой вины. Голова у нее слегка кружилась.

– Прости меня, Мина-джан, – промолвил дед после паузы. – Эта война… она нас надломила. – Он закрыл лицо вышитым платком, словно собираясь высморкаться, и вдруг совершенно неожиданно заплакал.

Мимо мчались громыхающие ржавые машины, шли женщины в чадрах и рупушах, где-то закричал мальчишка. Ага-хан все плакал, и Дария поддерживала его под локоть. Что касалось Мины, то она совершенно растерялась. Ничего подобного она не ожидала.

Несколько минут они стояли под металлическими стойками, на которых мигали и коптили малиново-красные фонарики. Наконец Ага-хан вытер глаза платком. Он делал это неловко, неуверенно, отчего сразу стал похож на маленького мальчика. Вот он в последний раз шмыгнул носом, потом обвел взглядом пыльную улицу, и на лице его отразились беспомощность и отчаяние, которые показались Мине куда более страшными, чем слезы. Казалось, Ага-хан каждую минуту может рухнуть, чтобы больше не подняться, но он только сказал, обращаясь не то к улице вокруг, не то к Мине с Дарией, не то вообще ни к кому конкретному:

– Мы… мы перестали быть собой. Сожженные, сломанные души… Все, кто остался в этой стране, дошли до предела. Годы бомбежек, тысячи напрасных смертей, жизнь в страхе и неуверенности. Мы стали такими, какими никто из нас быть не хотел. Когда-то мы гордились тем, что никогда такими не будем, но… Бадбахти. Такая нам выпала злая судьба. – Он сложил платок и пробормотал: – Прости меня, Мина-джан.

Над их головами покачивались на железных шестах малиновые фонарики. Тысячи и тысячи фонариков на улицах иранских городов, зажженных в память мальчишек и мужчин, погибших под бомбежками или на фронте. Как много жизней оборвано зря! Как много горя принесли народу Революция и война! Мине очень хотелось сказать деду, что его обвинения в адрес Америки несправедливы, что страна, ставшая ее новой родиной, совсем не такая, как ему кажется, но она прикусила язык. Что толку стараться? Все равно она никогда не сможет объяснить деду, живущему и страдающему здесь, что та, другая страна на самом деле не так уж плоха.

– Ничего страшного, все в порядке, – ответила она, и Дария, продолжая поддерживать Ага-хана под локоть, помогла ему развернуться и повела в обратную сторону. Лицо у нее было измученным и усталым.

– Все в порядке! – повторила Мина, но ей никто не ответил. Дария и Ага-хан медленно шли домой, и она двинулась следом, сжимая в руках шоколадное яйцо. Навстречу им то и дело попадались женщины в чадрах и пластмассовых шлепанцах, несущие в корзинках пучки редиски и зеленого лука. Никто не зажег малиновый фонарик в честь Меймени, никто не повесил его на металлический шест – это знали и Ага-хан, и Дария, и сама Мина. «Ничего страшного», – сказала она деду, но в глубине души Мина знала: это страшно.

Еще как страшно!

29. Возвращение королевы

Вечером в доме Ага-хана собрались гости. Тетки, дядья, двоюродные сестры и братья, просто соседи и друзья приносили букеты цветов и картонные коробки со сладкой выпечкой. Некоторых Мина узнавала, но многие лица казались ей незнакомыми. Ее, однако, помнили буквально все, и конечно, все без исключения были счастливы видеть почетного гостя – Дарию. Конечно, они были рады и Мине, но настоящей звездой праздника была ее мать. Похоже, сказала себе Мина, она недооценивала ту любовь, которую питали к Дарие те, кто остался в Иране. В Квинсе, когда она склонялась над швейной машинкой, когда пыталась завести непринужденную беседу с другими матерями на пикнике для учеников и родителей и даже когда в банке нажимала на кнопки калькулятора, мать казалась ей неуклюжей, неопытной, неспособной вписаться в новую жизнь. Но здесь она была на своем месте и выглядела уверенно, как человек, который знает себе цену.

И эту цену, несомненно, знали все их сегодняшние гости.

Мина была на кухне, когда до ее слуха донесся смех матери. Он был звонким и беззаботным, словно смеялась совсем молоденькая девушка. Можно было подумать, что всего за сутки Дария скинула лет сорок или больше. Выйдя в гостиную, Мина убедилась, что мать действительно как будто помолодела; во всяком случае, ее движения выглядели легкими и непринужденными, а улыбка – радостной. Дария восхищалась своими юными племянниками и племянницами, вежливо кланялась пожилым людям – друзьям и коллегам отца, и даже опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть совсем крохотную смуглую девочку, подковылявшую к ней с букетом, который был больше ее самой. «Очаровательная маленькая ханум!» – воскликнула она, крепко обняв ребенка.

Но Дария была не только почетным гостем, но и хозяйкой. Она не только развлекала родственников рассказами об Америке, но и успевала помочь нанятому на вечер официанту, который сновал между кухней и гостиной, раскладывая выпечку на блюда и тарелки, а также следила за тем, чтобы в самоваре не закончился кипяток, а в чайниках – заварка.

Мина тоже старалась помочь. Держа в руках поднос с чайными стаканами, она с любезной улыбкой лавировала между гостями и произносила благодарные слова каждый раз, когда кто-то говорил ей, что она очень похожа на свою мать, понимая, что в данном случае это высший комплимент. Глядя, как Дария разговаривает со своими бывшими однокурсниками и однокурсницами по университету, Мина не могла не заметить мужчину, который буквально не мог оторвать взгляд от ее матери. Он был так сильно взволнован, что даже покраснел. Интересно, сколько из ее бывших товарищей по университету когда-то за ней ухаживали, спросила себя Мина. Сколько их было – тех, кто появлялся и исчезал, так ничего и не добившись? Почему Меймени выбрала маме в мужья Парвиза, запретив встречаться с остальными? А что, если кто-то из этих остальных нравился ей больше?.. Она, впрочем, тут же вспомнила, что в те времена Дария предпочитала замужеству математику и лелеяла грандиозные планы… но только до тех пор, пока не выяснилось, что у Меймени был свой план. И, продолжая раздавать гостям изящные стаканчики с чаем, Мина снова и снова спрашивала себя, кто из этих пожилых, седеющих мужчин мог быть «мистером Дашти» для ее матери.

Когда поднос опустел, к Мине приблизился какой-то высокий светловолосый мужчина и протянул руку.

– Очень, очень рад снова увидеться с вами, – сказал он по-английски.

Подняв взгляд, Мина поняла, что перед ней не кто иной, как постаревший мистер Джонсон – давний друг Парвиза, в котором тетя Фируза видела британского шпиона, а Меймени – того самого человека, который, как она надеялась, сможет увезти Лейлу в Англию или какую-нибудь другую безопасную европейскую страну.

– Мина-джан! Помнишь Уильяма? – Лейла тоже подошла к ним и встала чуть позади мужа. С одного бока к ней прижималась невысокая светловолосая девочка, а за руку она держала мальчугана лет четырех. – Как долетели?.. Ты уже пришла в себя после смены часовых поясов?

Мина отставила в сторону поднос, пожала руку мистеру Джонсону и обняла Лейлу.

– Долетели хорошо, все в порядке, – сказала она. – А вы… Как у вас дела?

– О, все отлично! – сказал мистер Джонсон. – Конечно, не все гладко, но мы справляемся. Твоя кузина – инженер. После войны эта специальность в Иране весьма востребована, так что ей приходится работать как следует.

Лейла застенчиво улыбнулась.

– Да, моя специальность сейчас действительно очень нужна. Страна восстанавливается, поэтому работы хватает.

– Это… все это очень хорошо, – проговорила Мина. – Но мне казалось… То есть я думала, что вы сразу уедете в Англию! Почему вы остались?

– О, здесь у меня есть все, что нужно, – сказал мистер Джонсон, обняв Лейлу за плечи. – К тому же далеко не все ваши уехали. Многие остались, и среди них – самые лучшие, самые образованные… Патриоты хотят внести свой вклад. Я стараюсь помочь им, чем могу.

– А-а, понятно… – Мина вдруг почувствовала себя виноватой.

– Я рада тебя видеть, – сказала Лейла, стискивая ее плечо. Похоже, она поняла, что чувствует Мина, но тут ее дочь сказала, что хочет пить, а сын попросился в туалет, и Лейла с мистером Джонсоном отошли. Мина проводила их взглядом и, вздохнув, снова взяла в руки поднос. Она, однако, недолго оставалась в одиночестве. Тетя Фируза решительным шагом пересекла комнату и схватила ее за локоть.

– Мне нужно с тобой поговорить, Мина… Да поставь ты этот поднос!.. Дария сказала – ты учишься в каком-то там вашем университете… Какая у тебя будет специальность? Что-то инженерное? Техническое?.. – Тетя Фируза широко улыбнулась.

– Нет, к сожалению. – Мина покачала головой. С тетей Фирузой она говорила на фарси и из-за этого чувствовала себя десятилетним ребенком. – А что?

– Вот как… – Тетя Фируза разочарованно вздохнула, но почти сразу снова просветлела. – Значит, ты изучаешь юриспруденцию? Ты будешь юристом?

– Тоже нет. – Мина покачала головой. – Это не я, это Кайвон. Он работает юрисконсультом по контрактам. А что?

– Понятно… – протянула тетя Фируза, с подозрением разглядывая Мину. – Кайвон – юрист, Хуман – «мистер доктор», а ты?.. Ты всегда говорила, что терпеть не можешь медицину, глупая гусыня… На кого же ты учишься? Мне говорили – племянница Ясмин, которая тоже сейчас живет в Америке, хочет получить ученую степень в области искусств, но ведь это же ерунда! Надеюсь, у тебя более серьезные планы?!

– Вообще-то да. Мне бы хотелось получить диплом в области искусства, но в качестве непрофилирующей дисциплины.

Тетя Фируза закатила глаза.

– Моя основная специализация – деловое администрирование, – поспешно сказала Мина. – Мне кажется, это серьезная профессия.

Тетя Фируза расплылась в широкой улыбке и даже захлопала в ладоши.

– Вот это я понимаю! Молодец, Мина! Это именно то, что нужно! А теперь расскажи мне поподробнее, какие дисциплины вы там изучаете…

Рассказывая тете Фирузе о занятиях по бухгалтерскому учету, статистике, банковскому делу, теории вероятности и других предметах (тетя с жадностью ловила каждое слово, словно сама собиралась поступать на курсы делового администрирования), Мина вдруг заметила какую-то женщину – ровесницу матери, – которая, сидя в кресле в углу, внимательно ее разглядывала. Этот взгляд был ей хорошо знаком: неизвестная женщина пыталась решить, годится ли она в жены ее сыну, племяннику или троюродному брату. Мине стало неприятно, и она постаралась повернуться так, чтобы грузное тело тети Фирузы заслонило ее от женщины.

– То есть ты делаешь все это на компьютере?.. – спросила тетя Фируза. – Мина-джан, научи меня работать на компьютере, пожалуйста! Я очень хочу научиться, но твой дядя Джафар – он такой ленивый! Он говорит, что компьютеры – это временное увлечение и что они выйдут из употребления так же быстро, как фотоаппараты «Поляроид». Я думаю, он просто не понимает, что́ я могла бы сделать, будь у меня компьютер!

Мина сочувственно кивала, а сама продолжала краем глаза следить за незнакомой женщиной, которая пересела на другое место, чтобы следить за ней без помех. Тетя Фируза продолжала перечислять грехи дяди Джафара, и она притворилась, будто внимательно слушает. Выходило так, что, если бы дядя не строил ей козни, тетя могла бы стать кем угодно – профессором химии, профессиональной пианисткой, психоаналитиком или даже нейрохирургом.

– Вау! Вот это да! – Не удержавшись, Мина произнесла эту реплику по-английски – так она казалась более экспрессивной.

– Это все он виноват! – с жаром согласилась тетя Фируза. – Вся проблема в нем. Я была как госпожа Кюри… То есть я могла бы быть как она, но… Джафар никогда не одобрял моих планов. Он должен был помогать мне, поддерживать, вдохновлять, а он…

Рядом с ними неожиданно возник дядя Джафар собственной персоной. В руке у него был стакан чая.

– Ты совсем замучила бедную девочку своей болтовней, Фируза-джан, – добродушно ухмыльнулся он. – Да, да, все уже знают, что ты не получила свою Нобелевскую премию только из-за меня. Что ж, расскажи ей все о моих прегрешениях, о том, что́ я сделал неправильно и какой вред причинил мировой науке и не только… Кстати, Мина-джан, тетя уже сказала тебе, что если бы я не вмешался, она могла бы стать победительницей «Формулы-1»?

– Но мне нравится водить машину! У меня талант! У меня вообще было много разных способностей, но я не смогла их развить, потому что каждое утро мне приходилось вставать в пять часов, чтобы подать тебе свежий чай! Если бы не это… ну, пусть не гонщицей, но уж врачом-то я могла бы стать!

– Кто же тебе мешает, Фируза-ханум? Давай, действуй! Сейчас многие женщины поступают в университет уже взрослыми. Учись на врача, на гонщицу, на физика-ядерщика… В любом случае это будет лучше, чем целыми днями слушать твою воркотню!

Лицо тети Фирузы сделалось багровым.

– Поздно мне учиться! – выпалила она сердито. – Да, я могла бы поступить в университет – никаких проблем! – но кто же тогда будет готовить тебе еду и убираться в доме? Ах, Мина-джан, если бы не я, он бы уже давно умер от голода. За те пятьдесят лет, что мы женаты, он ни разу даже риса не сварил. Ни разу!

Слушая их шутливую перебранку, Мина испытывала огромное удовольствие от того, что все это было ей хорошо знакомо. Точно так же они препирались и пятнадцать лет назад: тетя в приступе негодования прижимала к щекам морщинистые ладони, а дядя добродушно оправдывался. И это было еще одной приметой, признаком того, что она вернулась домой – туда, где все было ей родным и близким.

Дядя и тетя продолжали пикировку, и Мина воспользовалась моментом, чтобы потихонечку ускользнуть. Отойдя в угол гостиной, она опустилась в старое желтое кресло, в котором так любила сидеть Меймени. Его сиденье было все таким же неровным и комковатым, подлокотники покрывали все те же знакомые царапины, а от потертой бархатной обивки по-прежнему исходил легкий запах миндаля. Мина вдохнула его полной грудью и прикрыла глаза. Из кухни доносился смех матери, и по его тембру она поняла, что Дария болтает с тетей Ники. Так она смеялась только когда разговаривала с сестрой. В воздухе распространялся запах душистых приправ и риса басмати, мерно жужжали знакомые голоса, и Мина, прислонившись затылком к золотистому бархату, прислушалась. Вот кто-то из детей (ее двоюродных братьев и сестер?) крикнул: «Марко!» «Поло!» – донесся ответ, и послышался топот бегущих ног. Когда-то она тоже играла в эту игру[36] с Кайвоном и Хуманом в этой же самой гостиной, лавируя между взрослыми, между молодой тетей Фирузой и еще темноволосым дядей Джафаром, пока мать и Меймени готовили в кухне рис.

На несколько минут Мина словно потерялась в пространстве между прошлым и настоящим. Воспоминания о детстве, о давних семейных вечеринках смешивались с разговорами и смехом, которые звучали вокруг нее сейчас, с плывущими из кухни ароматами риса и хуреша, с ощущением уюта и тепла. Она была дома, она вернулась!.. Это было все равно что вернуться к жизни после долгого сна или даже после смерти. Теперь ей было вовсе не удивительно, что, пока она общалась с Мишель и Джулианом Краппером, ей все время чего-то не хватало – не хватало чего-то очень важного, чего не было и не могло быть в Америке. Только здесь Мина поняла, что, сама того не сознавая, она все пятнадцать лет скучала по этим людям, по их голосам, по их живому теплу.

– Ну, здравствуй, Мина-джан!

Мина открыла глаза. Перед ней стояла высокая, молодая, очень красивая женщина.

– Ну, не притворяйся! Не может быть, чтобы ты меня забыла! – Ее темные глаза озорно сверкнули.

Мина растерянно молчала, и женщина шутливым жестом прижала ладони к груди, словно желая показать: она не в силах поверить, что та ее не узнает. Но Мина поняла, кто перед ней, стоило ей только увидеть пальцы женщины – тонкие, длинные, с небольшим белым шрамом на указательном пальце правой руки. Этот шрам она отлично помнила: им было лет по девять, когда они пытались открыть банку консервированных помидоров и ее подруга порезалась о жестяную крышку…

– Бита́!

– Бале! Да! Добро пожаловать домой. Коджа буди? Где ты была? Нам ужасно тебя не хватало!

– Но как ты…

– Я думаю, твоя мама попросила своих старых друзей, чтобы они связались с моей матерью и узнали, где я и что со мной. О, Дария-ханум знает, как организовать поиски, от нее ничто не скроется! Я ушам своим поверить не могла, когда мне сказали, что ты дома. Ну а сегодняшнюю вечеринку по случаю твоего возвращения я и подавно пропустить не могла. Ну, бегу, четур-и? Рассказывай, как живешь. Как тебе в Америке?

Бита взяла ее за руку и засмеялась. Ее смех был одновременно и приветом из далекого прошлого, и звуком, который Мина каким-то образом продолжала слышать все эти пятнадцать лет. Он был ей хорошо знаком, и казалось удивительным, что эта красивая, элегантно одетая женщина смеется точно так же, как та десятилетняя девчушка, вместе с которой они в годы войны танцевали на кровати под песню Джона Траволты.

– Даже не верится, что ты здесь – на самом деле здесь! Дай-ка мне на тебя посмотреть! – Бита заставила ее встать. Держа Мину на расстоянии вытянутой руки, она разглядывала ее так, словно никак не могла поверить собственным глазам. – Да, ты здесь, – проговорила она наконец. – Ты здесь, и это не сон!

Мурлыча себе под нос какую-то мелодию, Дария составляла на поднос грязные стаканы и тарелки и относила в раковину. Гости ушли. Перед глазами Мины все еще плавали черные пятна, но разговор с Битой привел ее в радостное возбуждение, так что спать ей совершенно не хотелось. За пару часов они обсудили всех своих прежних одноклассниц, учителей и даже мальчишек, с которыми учились до Революции. Кто-то поступил в университет в Канаде, кто-то получил убежище в Швеции, рослый парень из параллельного класса, который их когда-то дразнил, учительствовал в Тегеране. И конечно, были те, кто ушел на войну и не вернулся или вернулся с оторванными конечностями, или те, кто не хотел воевать и предпочел покончить с собой. А госпожа Амири?.. Преподавательница «Основ веры» работала теперь в Лос-Анджелесе тренером по водной аэробике… Мина слушала рассказ Биты и не верила своим ушам. Так много смертей, так много потерь…

Перед уходом Бита произнесла слова, которые заставили Мину испытать такое же волнение, как и когда-то, когда они были подростками:

– В среду вечером я устраиваю вечеринку для друзей, – сказала Бита. – Я приглашаю тебя. Только попробуй не прийти!

Наступила ночь, пора было ложиться спать, но Мина все еще чувствовала себя так, словно ее пригласили на бал в королевский дворец. Вот только король умер, напомнила она себе, выдавливая на щетку зубную пасту, королева Фарах живет в изгнании в Коннектикуте, а наследный принц женился на адвокатше из Виргинии.

30. Здесь вам не Тимбукту

Когда Мина отправилась на вечеринку к Бите, Дария поехала с дочерью – ей хотелось повидать мать Биты, которая была ее старой подругой. На один из верхних этажей серебристого небоскреба на севере Тегерана они поднялись в сверкающем, отделанном хромом и сталью «умном» лифте, который женским голосом объявлял номера этажей на фарси.

– И не забудь помочь Бите по хозяйству, – наставляла Дария Мину, пока лифт стремительно поднимался. – Расставить посуду, что-то приготовить… Ты должна быть полезной. Не нужно стоять столбом, это невежливо…

Дверь квартиры открыла мать Биты – Мина помнила, что ее зовут Сури́-ханум. За прошедшие годы она изменилась мало – пышная прическа, красная помада на губах, и только кожа на щеках покрылась мелкими пигментными пятнами – свидетельство возраста.

– Вы только поглядите, кто пришел! – воскликнула Сури. – Вай, хода! Боже мой!

Дария и Сури обнялись и поцеловались, снова обнялись и снова расцеловались. Потом Сури обняла Мину и тоже расцеловала, в результате чего обеим гостьям пришлось стирать со щек помаду.

В просторной комнате, куда их провела Сури, стояли белые кожаные диванчики, над которыми висели яркие картины, да и вся обстановка в целом выглядела современной и модной. В углу работал телевизор, Мина бросила взгляд на экран и оторопела, увидев, как Опра[37] берет интервью у Джона Траволты. Вот уж действительно – Вай хода!

– Но… – начала она озадаченно. – Разве?..

– Ах, Мина, неужели ты не знала, что мы видим все, что происходит у вас в Америке? Спутниковые тарелки есть теперь у многих. Это вам не Тимбукту, дорогие мои, это – Тегеран!

– Я знала, просто я никогда не думала… Ну да, разумеется… – Мина никак не могла найти подходящие слова. – Опра в… Да, теперь понятно.

– У нас уже четыре раза забирали спутниковую тарелку, – сообщила Сури, жестом приглашая их садиться. – Приходили и снимали. Четыре раза нас штрафовали!

Дария покачала головой, изображая сочувствие.

– Но мы каждый раз покупали новую! – с гордостью добавила Сури. – Они хотят отрезать нас от цивилизации, запретить все контакты с внешним миром. Не на таковских напали!.. – Она кивнула.

– То есть вы продолжаете смотреть все передачи? – уточнила Дария.

– Почти все. Мы принимаем Си-эн-эн, Би-би-си и даже… – Сури подбоченилась, – …даже «Голос Америки»!

Дария только присвистнула.

– Так что не думай, Мина-джан, что мы здесь какие-то отсталые, – сказала Сури, и Дария, повернувшись к дочери, чуть приподняла брови в знак того, что та тоже должна поддержать разговор.

– Я… я и не думала, – пробормотала Мина.

– Я могла бы помочь тебе с едой, – быстро сказала Дария и встала, чтобы идти на кухню. – Наверное, надо что-то приготовить? Заварить чай?

– О нет, сидите, сидите! Вы – гости, я не хочу вас утомлять. Чай почти готов, я сейчас принесу.

– Не спорь, позволь нам помочь!

Дария продолжала настаивать, что они должны помочь хозяйке приготовить угощение для «молодежной вечеринки», Сури же отвечала, что они гости и должны спокойно сидеть и пить чай, есть фрукты, орехи, печенье и пирог, который она испекла специально для них. Таароф был в самом разгаре, когда примерно после полутора десятков взаимных просьб и вежливых отказов где-то в глубине квартиры хлопнула дверь и в гостиную, пританцовывая, ворвалась Бита. Она была завернута в большое банное полотенце, еще одно полотенце поменьше Бита обмотала вокруг головы. Как видно, она только что принимала душ, и лицо у нее все еще было красным от горячей воды.

– Салам, здравствуйте. Здравствуй, Мина, здравствуйте, Дария-ханум! – воскликнула она радостно.

– Ах, Бита, ты хотя бы оделась, прежде чем выходить к гостям! – огорчилась Сури.

– Здравствуй, красавица, – отозвалась Дария. – С легким паром, как говорится.

– Спасибо, спасибо! – Бита расцеловала гостей, потом стянула с головы полотенце. Длинные черные, еще влажные волосы упали ей на плечи. – Ну, пойду переоденусь, – пропела она. – Сейчас верну-усь!

Она выбежала из комнаты, и Дария снова предложила Сури свою помощь. Она была так настойчива, что становилось ясно – отказ может ее всерьез обидеть, да и Мина весьма убедительно притворилась, будто просто жаждет принять участие в приготовлении угощения, так что в конце концов Сури пришлось уступить. Рассыпавшись в благодарностях, она жестом предложила обеим следовать за собой.

В большой кухне было светло и чисто. На шкафах и полках буфета стояли яркие керамические петухи, огромная гранитная рабочая поверхность блестела в свете утопленных в потолок светильников. Встав возле нее в ряд, женщины начали готовить для салата мяту и свеклу: Сури отрывала листья мяты от стеблей, Дария шинковала их, смешивала с оливковым маслом, солью, перцем, уксусом и куркумой и добавляла в сваренную заранее чечевицу, а Мина нареза́ла на кубики свеклу, пятная пальцы красным, как кровь, соком.

Плита в углу негромко звякнула.

– Кажется, готово! – Сури бросилась к плите и извлекла из духовки противень, на котором были выложены в несколько рядов маленькие сосиски в тесте.

– Ох! – воскликнула Мина. – «Поросята в одеяле»!

– Что-что? – удивилась Сури.

– Так их называют в Америке, – пояснила Дария и бросила на дочь предостерегающий взгляд: мол, в Иране не едят свинину.

– Это не свинина, – сказала Сури. – Это говяжьи сосиски. Мы готовили их уже несколько раз, и нам понравилось.

Мина пробовала свинину всего несколько раз, да и то только тогда, когда встречалась с подругами в городе. Дария никогда свинину не готовила, и даже если они всей семьей ужинали в китайском ресторане, она просила детей заказывать курятину в кисло-сладком соусе. Даже в сэндвичах с болонской колбасой, которые они, кстати, ели достаточно редко, колбаса была говяжьей. Дария вообще не одобряла американскую кухню, предпочитая еврейские блюда, потому что, как она утверждала, «евреи нам ближе, чем американцы». «Персы и иудеи, – часто повторял Парвиз, соглашаясь с женой, – тесно взаимодействовали на протяжении очень долгого исторического периода, и пусть современная политическая риторика не вводит вас в заблуждение. До начала эпохи арабских завоеваний большинство персов были иудеями или зороастрийцами!»

– Смотри не перетрудись, Мина-джан! – В кухню заглянула Бита. Она была в джинсах и обтягивающем спортивном топике.

– Да нет, ничего. Я только рада помочь… – ответила Мина, думая о том, что она-то росла в Америке, тогда как подруга провела эти годы в Иране. Бита дрожала от страха в подвалах во время бомбежек и ежедневно покрывала волосы платком, и все равно в ее присутствии Мина чувствовала себя степенной и добропорядочной. И до отвращения старомодной. Ее просторное и длинное платье, хоть и украшенное цветочным орнаментом, выглядело слишком провинциально по сравнению с тем, как нарядилась Бита.

Подруга перехватила взгляд Мины, но истолковала его по-своему.

– Не переживай, – сказала она, – перед самой вечеринкой я переоденусь. Не пойду же я открывать дверь в лифчике! – С этими словами Бита схватила с противня одного «Не-поросенка в одеяле» и откусила большой кусок. – Жаль, что это не настоящая свинина! – добавила она. – Впервые я попробовала свиное мясо только после Революции, но его сразу запретили. Теперь я ем свинину каждый раз, когда у меня бывает такая возможность. Больше всего мне нравится свинина на гриле с красным перцем-чили: посолить, порезать кусочками – и в рот! Я ем свинину в четверг вечером и в пятницу утром, на завтрак… – Она ухмыльнулась. – Ну а свиные сосиски я просто обожаю!..

Сури застыла. Она даже перестала обрывать листья мяты со стеблей. Дария тоже замерла. Мина смотрела на свои перепачканные в свекле руки.

– Спасибо, что просветила нас насчет твоих… предпочтений, – проговорила наконец Сури. – А теперь будь добра: возьми доску, нож и нарежь лук.

Бита схватила очищенную луковицу и принялась ловко ее шинковать. Мина ссыпала нарезанную свеклу в салат.

– Пусть нынешний режим сгорит в аду! – проговорила нараспев Бита и, стащив с противня еще одну не-сосиску, отправила ее в рот. Жуя, она продолжала резать лук и при этом слегка покачивала бедрами в такт движениям ножа. Сури, Мина и Дария переглянулись и… расхохотались. Ничего другого им просто не оставалось. Не было на свете такой силы, которая могла помешать Бите быть собой.

Время близилось к одиннадцати, когда Сури и Дария ушли, чтобы, как они выразились, «не мешать молодежи развлекаться». Перед уходом они разложили угощение на блюдах и тарелках, а Сури оставила на столе ключ от шкафчика со спиртным. Интересно, подумала Мина, когда дверь за матерью закрылась, стала бы Дария так стараться, чтобы устроить вечеринку для нее и ее американских друзей? Впрочем, в Америке Мина никогда не собирала подруг на вечеринки, подобные этой: Дария и Парвиз очень боялись, как бы в их дом не проникли спиртное или наркотики. Хватит и того, считали они, что их дети живут в стране, где не существует сколько-нибудь серьезных ограничений и правил. Больше того, оба они использовали каждую возможность, чтобы указать детям на необходимость соблюдать «приличия» – как они их понимали. Родители Биты, по всей видимости, придерживались иных взглядов. Во всяком случае, они делали все, что было в их силах, стараясь помочь дочери организовать вечер таким образом, чтобы гости получили максимум удовольствия. Объяснялось это, скорее всего, тем, что Бита и ее родные жили в полицейском государстве, где вопросам соблюдения приличий и норм придавалось столь большое значение. Немудрено, что Сури хотелось как-то компенсировать дочери строгость властей, давая ей полную свободу – пусть только в пределах квартиры.

В половине двенадцатого начали собираться гости. Они приходили парами и группами, некоторые держались за руки. Им хотелось хорошо провести время, и они знали, что в доме Биты никто не помешает им отдохнуть на полную катушку. Это были молодые привлекательные юноши и девушки, одетые настолько модно, что Мине оставалось только удивляться. Когда одна из девушек сняла в прихожей платок, она увидела, что ее волосы заплетены в десятки длинных тонких косичек, на которых сверкали разноцветные стеклянные бусины. Когда же гостья сняла рупуш, Мина так и ахнула: под ним она была одета в обтягивающие кожаные брюки и очень короткий серебристый топ, обнажавший подтянутый спортивный живот с серебряным кольцом в пупке.

– Ты, наверное, Мина? Бита мне очень много о тебе рассказывала. Ты живешь в Нью-Йорке, правда? Я обожаю Нью-Йорк! – сказала девушка.

– «Если здесь меня ждет успех, я в других городах одолею всех»[38], – пропел ее спутник, высокий зеленоглазый парень лет двадцати с небольшим, носивший бороду-эспаньолку, и приподнял воображаемую шляпу.

В прихожую, пританцовывая, вышла Бита. Она была в коротком обтягивающем платье без бретелей, с красиво уложенными волосами и в серебристых босоножках на невероятно высоком каблуке. От нее пахло дорогим парфюмом.

– Дада-дум, да-да-дум, Нью-Йорк, Нью-ю-ю-ю- Й-о-о-рк! – запела она и схватила за руки девушку с косичками и молодого человека с бородкой, которые тут же присоединились к ее импровизированному танцу, высоко подкидывая ноги. Танцуя, все трое перешли в гостиную и там повалились на ковер, образовав кучу-малу, из которой торчали руки, ноги и высокие каблуки. Наконец, безудержно хихикая, они поднялись. Молодой человек все еще похохатывал, но глаза у него были печальные. Потянув себя за бородку, он повернулся к Мине:

– Что ж, добро пожаловать. Добро пожаловать в Иран.

Бита выпустила руку подруги.

– Познакомься, Мина, это Лилли. А это… – она ткнула пальцем в молодого человека с бородкой, – …ее бойфренд Масуд.

– Я очень рада, – сказала Мина. – Я очень рада… – Она запнулась, не зная, как сказать на фарси то, что полагалось говорить при знакомстве. – Счастлива познакомиться с вами, – проговорила она наконец, надеясь, что ей удалось соблюсти все положенные правила вежливости.

Масуд и Лилли озадаченно переглянулись, а Бита рассмеялась.

– О, мы здесь не придерживаемся старомодных правил вежливости, Мина, – сказала она. – На дворе девяностые, в конце концов!

При этих ее словах все рассмеялись. Мина тоже засмеялась, но чувствовала она себя не слишком уверенно.

– Как ты думаешь, патрули Стражей забредут сегодня в этот район? – спросил Масуд, теребя свою бородку.

– Не беспокойся, я о них позабочусь! – с вызовом ответила Бита, и Лилли, подняв ладонь, шлепнула ею по ладони Биты.

– Слушай, у тебя есть последний диск Тупака[39]?

– Конечно, есть! Не одну же Мадонну мы будем слушать! Кстати, как насчет вина? Или джина с тоником?

Появились напитки. Масуд, Лилли и Бита продолжали обсуждать современную музыку. Мина в разговоре участия почти не принимала – ей было нечего сказать, и она стала думать о том, как подруга представила Масуда. Она сказала, он «бойфренд» Лилли, а это значило… Но ведь подобные отношения запрещены! Да и Дария с Парвизом много раз говорили, что иранские девушки не могут иметь бойфрендов, даже если они живут в Америке. «Ты должна хорошо учиться, много работать и получать только пятерки, а когда ты окончишь университет и получишь диплом, ты выйдешь замуж за иранца, который сумел добиться успеха в Америке, и родишь ему детей. Ты должна будешь заботиться о муже, о доме, о детях и о своей карьере». Увы, провозглашенный родителями кодекс поведения неожиданно показался Мине устаревшим, хотя сейчас они были вовсе не в Америке, а в Иране. Ей даже стало немного стыдно за свое длинное свободное платье в мелкий цветочек. Мина чувствовала себя дехканкой, попавшей на светский раут.

Лилли и Масуд уже вовсю целовались на диване, и Мина неловко попятилась к столу, где стояли подносы с едой.

– А-а, не обращай внимания! – Бита небрежно пожала плечами. – Эти голубки всегда найдут место, чтобы оттянуться по полной. Ну, ты знаешь, что я имею в виду!

– Угу. – Мина кивнула, но перед ее мысленным взором встал образ мистера Дашти, который чинно потягивал чай в доме ее родителей в Квинсе.

Слегка подвыпив, гости пошли танцевать. Они подпрыгивали и раскачивались под рок-н-ролл и дружно подпевали исполнителям лучшей американской «двадцатки». То, что Мина не знает слов, повергло их в состояние, близкое к шоку.

– Ведь ты там живешь! – удивлялись они. – Разве ты не слушаешь эти песни каждый день?

Но Мина только качала головой. Нет, ничего такого она не слушает. То есть почти не слушает. И вообще, в Америке все не так…

Большинство приглашенных были любовными парами. Иными словами, они «встречались», и довольно регулярно. Некоторые были свободны – в том числе и Бита, недавно расставшаяся с мужчиной, которого она называла «глупый Сассан».

Примерно в середине вечеринки Бита познакомила Мину с высокой худой девушкой, которая выглядела как настоящая модель. Она была помолвлена с двоюродным братом Лилли и жила по соседству с Масудом. Слушая ее, Мина улыбалась и кивала, пытаясь припомнить подобающие случаю фразы на фарси, но сегодня родной язык ее подвел, и она лишь лепетала что-то бессвязное. Вскоре Мина заметила, что гости, узнав, что она – старая подруга Биты и приехала в Тегеран из США, проявляют к ней интерес лишь в первые минуты. После нескольких вежливых фраз они явно разочаровывались – очевидно, им казалось, что она слишком консервативна и ограниченна. Взгляды мужчин начинали блуждать, на лицах девушек появлялось скучающее выражение, и они спешили отойти, чтобы пообщаться с кем-то поинтереснее. Не прошло и часа, как Мина осталась стоять в одиночестве возле заваленного едой стола, в то время как остальные увлеченно танцевали в углу, где стоял музыкальный центр.

– Эй, иди к нам! Ты наверняка знаешь эту песню! – крикнула ей Бита, и Мина неуклюже двинулась к танцующим. Бита схватила ее за руку.

– Вообще-то, я почти не слежу за хитами, – призналась Мина. Она внимательно следила за движениями подруги и пыталась их копировать, но получалось у нее что-то среднее между прыжками на месте и молитвенными поклонами. – Да и танцую не часто.

Бита соблазнительно покачала бедрами.

– Но ведь как-то ты развлекаешься? – спросила она, и Мина пожала плечами.

– Развлекаюсь, но редко. Учеба отнимает слишком много времени, и потом… Вам здесь, наверное, кажется, что те, кто живет в Соединенных Штатах, каждый день ходят на дискотеки, но это не так.

Бита ритмично задвигала руками в такт музыке.

– Если бы я оказалась в Америке, – проговорила она, отдуваясь, – я бы наслаждалась каждой минутой свободной жизни!

Невысокая полноватая девушка в зеленом платье вдруг начала выделывать что-то совершенно невообразимое, и остальные гости окружили ее, старательно повторяя каждое движение. Их тела складывались чуть не пополам, скручивались, снова выпрямлялись. Танцующие то подпрыгивали, то пригибались чуть не к самому полу. Они полностью отдавались музыке, неистовому танцевальному ритму; их движения становились все более раскованными, жесты – вызывающими, почти непристойными. Мина изо всех сил старалась делать то же самое. Постепенно до нее начало доходить, что это не просто танец и не прелюдия к оргии. Это был самый настоящий вызов, бросаемый силам, которые за стенами квартиры обладали неограниченной властью. Танец был способом насолить Стражам Исламской революции. И главное, он был глотком свободы, доступной только в квартире, за плотно закрытыми шторами и запертыми дверьми.

Танцоры раскачивались, топали ногами, выделывали невероятные коленца. Они смыкались вокруг Мины. В воздухе остро и сексуально пахло по́том и разгоряченными телами, и она начала потихоньку отступать к стене. Огибая танцующих и стараясь не задевать энергично движущиеся руки, локти, бедра, Мина выбралась из толпы и снова оказалась рядом со столом. Музыка продолжала греметь так, что в окнах звенели стекла, и она подумала, что шум может привлечь внимание Стражей. Во рту у нее было сухо, и Мина направилась на кухню, чтобы выпить воды, но тяжелые басы преследовали ее, пульсировали в ушах, а перед глазами мелькали черные пятна.

Ярко освещенная прохладная кухня с ее керамическими петухами и гранитными поверхностями напоминала благодатный оазис, где можно было перевести дух. Плотно закрыв за собой дверь, Мина привалилась к ней спиной и ненадолго закрыла глаза. Музыка была все еще слышна, но здесь она звучала не так громко.

Она уже собиралась шагнуть к крану, чтобы налить себе стакан воды похолоднее, когда дверь, к которой она прижималась, резко отворилась. Толчок был таким сильным, что Мина полетела вперед и сумела удержаться на ногах, только схватившись за край разделочного стола. Подол ее платья задрался вверх, и Мина машинально схватила его одной рукой. Другой рукой она заслонила глаза от яркого кухонного света, пытаясь рассмотреть стоявшего в дверях мужчину.

– Простите, я не знал, что вы здесь, – сказал он. – Я вас не ушиб?

Мина ответила не сразу. Несколько мгновений она рассматривала незнакомца, одетого в белую рубашку и брюки защитного цвета. Его темные волосы были коротко подстрижены, но на Стража революции он похож не был. Его лицо показалось Мине смутно знакомым, но она никак не могла сообразить, где она могла его видеть. Потом она подумала о том, что он одет не для буйной молодежной вечеринки, а скорее для спокойной прогулки в выходной день. Кроме того, он обратился к ней по-английски, а в его голосе звучал отчетливый американский акцент.

– Я не хотел вас пугать, – сказал он, делая шаг вперед. – Я понятия не имел, что за дверью кто-то есть. Вы… – Он посмотрел на подол ее платья, которое Мина зажала между коленями, потом снова перевел взгляд на лицо. – Вы в порядке?

– Да, в порядке… – Мина почувствовала, что краснеет. Подол широкого бабушкиного платья перекрутился, и ей пришлось потянуть сильнее. – Я в порядке, – повторила она, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Ей наконец удалось справиться с платьем, и она подняла взгляд. Незнакомец был чисто выбрит, глаза у него были большими, темными и очень красивыми.

– Еще раз простите, мисс.

Мина выпрямилась во весь рост, стараясь показать ему, что с ней действительно ничего не случилось. Перед глазами у нее все еще плавали черные пятна, но она все же разглядела, что незнакомец исключительно хорош собой.

Он придвинул ей один из высоких кухонных табуретов и протянул руку. Подобрав платье, Мина немного поколебалась, потом все же оперлась о его руку и неловко села. Незнакомец опустился на второй табурет.

– Вы, наверное, Мина, – сказал он и улыбнулся. Зубы у него были превосходные.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Бита сказала мне, что к ней приехала старая подруга из Штатов. – Он окинул взглядом ее длинное, чуть присобранное у коленей платье, и снова улыбнулся. – Так вы Мина?

– Да.

Керамические петухи смотрели на них с полок. Из гостиной доносился приглушенный музыкальный ритм.

– А вы… откуда вы?.. – спросила Мина и тут же мысленно обругала себя за то, что задала глупый вопрос. Конечно, он – иранец, тут не могло быть сомнений, но по-английски он говорил превосходно.

– Из Коннектикута.

Одно это слово – Коннектикут – заставило Мину пережить неожиданный приступ тоски по Америке – по аккуратным газонам, по моккачино[40] и утренним газетам на английском языке. Для нее это было нормой. Это, а вовсе не пародия на голливудскую вечеринку, которую Бита и ее друзья устроили в исламском Иране.

– Меня зовут Рамин, – представился он. – Рад с вами познакомиться.

– Взаимно. – Когда Мина разговаривала с ним, ей начинало казаться, будто она соскальзывает с табурета, и она машинально схватилась обеими руками за сиденье.

Он протянул руку, чтобы обменяться с ней рукопожатием.

– Значит, из Коннектикута? – повторила она и, с опаской оторвав от табурета правую руку, пожала его ладонь, которая оказалась довольно мягкой и ухоженной.

– Беженец. Коннектикутец иранского происхождения.

Они одновременно улыбнулись, и Мина почувствовала себя спокойнее. Даже несмотря на то, что он чуть не сбил ее с ног дверью, сейчас его присутствие помогло ей почувствовать себя стоя́щей на твердой почве.

До конца вечеринки Мина просидела на кухне. Рамин рассказывал ей о Коннектикуте и о своей работе в архитектурной компании. В Америку он перебрался, когда ему было пятнадцать, а сейчас приехал в Иран, чтобы повидать бабушку, которая была тяжело больна и лежала при смерти. Упомянул он и о том, что ему пришлось заплатить изрядную сумму, чтобы сразу по приезде его не призвали на военную службу (как и большинство беженцев, он не отслужил обязательный двухлетний срок в вооруженных силах).

– Вы очень рисковали, – сказала Мина, потягивая холодный шербет, который смешал для нее Рамин. – Вас могли отправить в армию.

– Я очень любил свою бабушку, – негромко объяснил он. – Мы всегда были очень близки. Во время Революции она жила с нами, но потом… Я знал, что возвращаться в Иран очень рискованно, но я не мог не увидеться с ней, быть может, в последний раз. Родители отправили меня и брата в Америку сразу после Революции, когда я был подростком. С тех пор я больше ни разу не видел бабушку – даже попрощаться как следует нам не довелось. В Америке мы с братом поселились в Калифорнии у нашего дяди. Нам тогда казалось – пройдет месяц-полтора, и мы вернемся, но прошло шестнадцать лет. Я не мог не приехать!

Он поднялся и взял у Мины опустевший стакан, чтобы сделать ей и себе еще по порции шербета (для этого он использовал бутылку вишневого сиропа, которую Сури оставила на столе). Мина наблюдала, как он размешивает сироп в воде, которая становится все краснее. Как только Рамин снова сел на табурет рядом с ней, она сразу забыла и о громкой музыке, которая пробивалась в кухню сквозь плотно закрытую дверь, и о разгоряченных телах танцоров в соседней комнате. Почему-то это ее больше не волновало.

Они еще немного поболтали, потом дверь кухни распахнулась и внутрь влетела Бита. Ее волосы растрепались и стояли дыбом, как львиная грива, лицо блестело от испарины, но макияж оставался на удивление невредимым.

– Мина? Мина!.. – От вина ее язык слегка заплетался. – Ах вот ты где!.. – Она резко остановилась, увидев, что Мина и Рамин сидят рядом на кухонных табуретах и беседуют, сблизив головы и держа в руках стаканы с вишневым шербетом.

– О-ох… – пробормотала Бита. – Я вижу, у тебя все в порядке. Все хорошо. А я было подумала… – Она лукаво улыбнулась и, пятясь, отступила обратно к двери. На пороге Бита развернулась и вышла.

Рамин посмотрел на Мину долгим взглядом.

– Похоже, Бита права. У вас все в порядке, – проговорил он, не отрывая взгляда от ее лица.

Мина почувствовала, как у нее снова запылали щеки.

– Да, все в порядке, – тихо ответила она, приподняв стакан. Рамин поднял свой, и они осторожно чокнулись. И в мгновение, когда их стаканы с негромким звоном соприкоснулись, с глаз Мины словно спала какая-то мутная пелена. Черные пятна тоже стали меньше, превратились в крошечные точки, исчезли…

Да, тихий музыкальный звон бокалов странным образом ей помог. Теперь она видела отчетливо и ясно.

Серое ночное небо порозовело. Приближался рассвет, и с минаретов зазвучали крики муэдзинов, возглашавших час утренней молитвы. Вечеринка закончилась, и гости Биты, надев предписанные исламом плащи, рупуши и хиджабы, собрались по домам. Странно было видеть, как за считаные минуты ярко накрашенные, смеющиеся, танцующие девушки превратились в строго одетых женщин в платках, похожих на стаю серых ворон. Молодые люди тоже привели себя в порядок, стерли со щек помаду и старались держаться подальше от тех, кого они только что обнимали, целовали, любили. Возвращаться по домам – пешком или на машинах – они будут раздельно. Наблюдая за ними, Мина с грустью подумала, что на ее глазах Золушки снова превращаются в нищенок, а волшебные кареты – в тыквы. Такой это был час, и такой была страна, где подобное – в порядке вещей.

Когда все гости разошлись, Бита и Мина улеглись в одну кровать. Дария еще раньше сказала, что предпочла бы, чтобы дочь заночевала у подруги, так как в этом случае ей не пришлось бы беспокоиться, как Мина доберется до дома в столь поздний час. Час на самом деле был не поздний, а ранний, но заснули девушки не сразу. Они долго обсуждали вечеринку, причем Бита подробно рассказала подруге о новых союзах и связях, начало которым было положено сегодня во время танцев. Перечислила она и имена лучших танцоров, перед которыми преклонялась, но Мина слушала не очень внимательно. Единственным, о ком она могла думать, был этот иранец из Коннектикута. Снова и снова она вспоминала их разговор в кухне и то, как он на нее смотрел. Уходя, Рамин снял с крючка в прихожей свою куртку и, поблагодарив Биту за приятный вечер, повернулся к Мине.

«Спокойной ночи».

«Скорее – доброго утра», – ответила она, показывая на розовеющее небо за окном.

Потом Рамин надел куртку, а она неловко переминалась у двери с ноги на ногу. Перед тем как уйти, он снова посмотрел ей в глаза, и она ощутила, что ее тянет к нему, тянет с силой, которую она ощущала почти как физическое воздействие. На мгновение ей снова показалось, будто она падает, проваливается куда-то очень глубоко, летит в бесконечность и слышит, как свистит в ушах воздух. Мина была почти готова к тому, что он что-нибудь сделает – хотя бы просто пожмет ей руку на прощание, но он только сказал:

«Что ж, в таком случае – доброго утра». – И открыл дверь.

Мина смотрела ему вслед, пока он не вошел в лифт.

– Ну а ты что скажешь? – Бита приподнялась на подушке и слегка подтолкнула Мину.

– Насчет чего?

– Не насчет чего, а насчет кого… Похоже, он тебе понравился.

– Кто? – Мина прекрасно поняла, о ком речь, но с готовностью включилась в игру, в которую они играли еще в школе, только на этот раз предметом обсуждения был не кронпринц и не Траволта.

– Сама знаешь. – Бита шутливо ударила ее по голове маленькой подушкой-думкой. – Парень, с которым ты несколько часов просидела на кухне.

– Да, он очень милый и хорошо воспитанный.

Бита хихикнула в одеяло.

– А еще он просто красавец!

– Откуда ты его знаешь? – Мина попыталась сменить тему.

– Он бывший одноклассник моего приятеля Туфана, вот я и попросила привести его сегодня… – Бита закуталась в одеяло. – На мой взгляд, он какой-то слишком серьезный. – Она немного помолчала. – Хотела бы я знать, почему все, кто живет в Штатах, такие серьезные?

Мина пожала плечами. Ответить на этот вопрос она не могла.

– Я уже пригласила Туфана и еще нескольких моих друзей на завтрак в пятницу утром. И тебя приглашаю! Хочу устроить небольшой праздник… с настоящими свиными сосисками! – Бита снова захихикала. – Хочешь, я попрошу, чтобы Туфан снова привел мистера Дашти?

– Что-что? – Мина так и села на кровати. Ее распущенные волосы, наэлектризованные соприкосновением с шелковой подушкой, торчали под прямым углом к затылку словно антенны. Как Бита узнала про мистера Дашти?

– Как ты сказала?

– Мистера Дашти, – повторила Бита. – Ты же его знаешь – именно с ним ты весь вечер проболтала в кухне. Его зовут Рамин Дашти.

– Мы… мы не называли друг другу фамилий… Только имена. – Мина потрясенно уставилась на подругу.

– Ну да… Это ведь так по-американски!.. – Бита хмыкнула. – Да, его фамилия Дашти. Он дипломированный архитектор и живет в Коннектикуте, как тебе, кажется, известно. Еще у него есть старший брат, он какая-то шишка в корпорации «Кодак» в Атланте…

Мина снова рухнула на подушку и уставилась в потолок, потом укрылась одеялом с головой.

– Машалла! – пробормотала она. – Боже мой!

– В чем дело? С тобой все в порядке?!

Мина высунула голову из-под одеяла и кивнула.

– Ты такая бледная! – встревожилась Бита. – Он что, тебе действительно очень понравился? – Она заботливо укутала Мину одеялом. – Спи. Через пару дней ты его снова увидишь, так что волноваться незачем. А пока тебе нужно отдохнуть.

Мина прикрыла глаза и услышала, как Бита пробормотала:

– У него превосходные зубы, тебе не кажется?..

– Да, – отозвалась Мина, чувствуя, что все равно не заснет. – Да!..

Она действительно так и не заснула. Какое-то время спустя она села на постели и стала смотреть на мирно посапывающую Биту. Уже совсем рассвело, и ее лицо, лишенное косметики, казалось Мине более знакомым и близким. Потом она стала думать о Рамине, об их разговоре и невольно улыбнулась, вспоминая, как ей несколько раз удавалось его рассмешить своими удачными и остроумными замечаниями. Правда, несколько раз она говорила вещи банальные, плоские и даже просто глупые (эта мысль заставила ее поморщиться), но все же… все же… Да, решила Мина, приятных моментов было больше. Они беседовали непринужденно и откровенно, да и Рамин держался очень мило. Пожалуй, будет действительно неплохо увидеться с ним еще раз.

Эти мысли кружили и кружили у нее в голове, возбуждая, не давая заснуть. Больше всего удивляло Мину то, что ей пришлось приехать в Иран, чтобы познакомиться с братом того мистера Дашти, который приезжал к ним в Нью-Йорк. Рамин действительно был похож на брата, и она недоумевала, как она с самого начала не заметила сходства. Одни только зубы чего стоили, ведь у Рамина они были точно такими же, как у брата! Правда, Дашти-старший был почти лысым, может, это сбило ее с толку? Интересно, знает ли Рамин, что она встречалась с его братом за чаем? И как бы он отнесся к этому, если бы узнал?

Вопросов было много, и они так утомили Мину, что она снова вытянулась рядом с похрапывавшей Битой и закрыла глаза. Теперь ей хотелось спать, но мысли продолжали жужжать в голове. И главной из них была мысль о Дарии. Как, ради всего святого, ее мать со всем ее опытом, со всеми ее источниками информации, графиками, таблицами и анкетами умудрилась не заметить такого перспективного холостяка, который жил совсем рядом – в Коннектикуте, и к тому же был братом мистера Дашти? Как она – та, которая знала чуть ли не по именам всех интеллигентных, привлекательных иранцев, живущих на территории США, – не заметила серьезного, спокойного архитектора в белой рубашке и защитного цвета брюках, который склонился над чертежной доской в соседнем штате? Ах мама, мама, подумала Мина, погружаясь в сон. Если бы ты только знала!..

31. Завтрак у пруда

Бита и Мина вынесли самовар в сад. Для декабря день выдался довольно теплым, и Бита настояла, что завтрак-сабантуй следует организовать на открытом воздухе. Мина специально пришла пораньше, чтобы помочь подруге все приготовить.

– Мистер Дашти скоро придет, – сказала Бита. Ей хотелось поболтать. – А вот Туфан предупредил, что может немного задержаться. Он говорил мне, что Рамин вырос в Америке. Родители отправили его вместе со старшим братом к дяде в Калифорнию. Там они и жили в первое время. Сейчас Рамин работает в Коннектикуте, а его брат…

– Я немного знакома с его старшим братом.

– Вот как? Где же ты его видела? В Нью-Йорке?

– Да.

– И ты хорошо его знаешь?

– Нет, просто виделась с ним один раз.

– Поня-атно, – протянула Бита. По ее лицу было видно, что позднее она обязательно задаст Мине множество вопросов.

Самовар они поставили на маленький складной столик. Потом Мина разложила на подносы лаваш, лепешки-барбари и сангак[41] и нарезала толстыми ломтями сыр фету. Варенье было трех сортов: из инжира, айвы и кислой вишни. Его приготовила сама Сури, и Мина невольно вспомнила бабушку, которая тоже варила варенье из вишни. Она хорошо помнила, как Меймени, повязавшись фартуком и закатав рукава, хлопотала на кухне, помешивая готовящееся в медном тазу варенье. Прядь волос то и дело падала ей на лицо, прилипала к влажному от испарины лбу, и она отводила его в сторону нетерпеливым движением, а Мина стояла рядом и, поднимаясь на цыпочки, заглядывала в таз, любуясь маленькими пузырьками, появлявшимися в густой красной жидкости, в которой плавали ягоды с удаленными косточками.

Внезапно она снова подумала о Дарие, о том, как странно, что ее мать даже не подозревала о существовании младшего Дашти – молодого архитектора с добрыми карими глазами и сверкающими ровными зубами. Нет, это было не просто странно – это было необъяснимо!

Во дворе высотного дома, где находилась квартира родителей Биты, был разбит небольшой, но очень уютный и красивый сад, главной достопримечательностью которого был выложенный голубой плиткой декоративный пруд в японском стиле, в котором плавали листья кувшинок и золотистые карпы кои. Сад ограждали высокие бетонные стены, так что заглянуть в него с улицы было невозможно.

Вскоре начали собираться гости – друзья Биты, которых она пригласила к завтраку. Многих из них Мина уже видела на вечеринке. На этот раз они были одеты скромнее: молодые люди были в джинсах и пиджаках спортивного покроя, а девушки – в джинсах и рупушах светлых тонов. Некоторые из них, в том числе Мина и Бита, даже рискнули снять хиджабы: здесь, за высокой оградой, они могли не бояться, что их увидят Стражи Исламской революции. Правда, сад отлично просматривался из окон верхних этажей, но Бита потихоньку сообщила подруге, что среди жильцов действует негласное правило не доносить друг на друга. Впрочем, платки они на всякий случай не стали убирать далеко, а повязали на шеи, чтобы в случае необходимости быстро надеть. Об алкоголе, разумеется, не могло быть и речи, однако в общем и целом Мина чувствовала себя почти так же свободно, как в Штатах, – если не считать того, что в Америке она никогда не оказывалась среди такого количества привлекательных и веселых молодых людей. Это была тусовка, самая настоящая молодежная тусовка, какую она меньше всего ожидала встретить в исламском Иране.

Расставленные в саду столики заполнялись небольшими подношениями, которые по обычаю приносили гости: корзинками с фруктами, коробками со сладкой нугой, розовыми орхидеями в горшках. В стаканчиках-камарбари́ках исходил паром горячий сладкий чай, а принадлежащая отцу Биты кофемашина изрыгала из своих недр пенный капучино.

Наконец приехал Рамин. Первым делом он вручил Сури букет цветов, потом поздоровался с Битой и Миной. Бита пожала протянутую руку, потом внезапно вспомнила, что у нее есть какое-то неотложное дело, и упорхнула, оставила подругу и Рамина вдвоем.

Рамин наполнил два стакана апельсиновым соком и сел рядом с Миной на одно из садовых кресел. Мина и сама не поняла, как получилось, что она вдруг начала рассказывать ему о том, что профессор ван Хойзен вызвал ее как раз тогда, когда она была совершенно не готова отвечать, потом перешла к тому, как у нее созрело решение побывать в Иране. Рамин потягивал сок и внимательно слушал. Время как будто остановилось. Остальные гости бесшумно перемещались на заднем плане, словно бесплотные тени, они набирали на тарелки еду, приносили обратно пустые тарелки, собирали использованные салфетки, наливали чай, обсуждали фото, сделанные на недавней вечеринке, но Мина и Рамин не принимали в этом никакого участия. Сидя в удобных креслах, они разговаривали и разговаривали и никак не могли наговориться. Черные волосы, светлая кожа, темные глаза, светлая одежда – они были очень похожи, и это, безусловно, их сближало, но гораздо сильнее было взаимное притяжение, которое оба ясно чувствовали, но объяснить пока не могли или не решались. Быть может, много лет спустя они будут точно так же сидеть в креслах в саду, и хотя их волосы поседеют, глаза станут мутными от старости, а кожа покроется морщинами, они будут все так же вместе… а может быть, и нет.

Несколько голубей, осмелев, слетели со стены, откуда они наблюдали за чаепитием, и опустились на лужайку возле их кресел, но Мина едва ли обратила на них внимание. Перед ее мысленным взором все еще стояло видение пожилой супружеской пары – старые друзья, старые любовники, почти растворившиеся друг в друге за прожитые вместе годы. Да-а, хорошо бы Рамин… Она отхлебнула горячего чаю, обожгла губы и немного пришла в себя. Уж не сошла ли она с ума? Подобные мысли – как и попытки заглядывать в будущее и представлять себя с поседевшими волосами и старческими морщинами – были в духе Дарии, но она-то не Дария! Это просто завтрак для друзей, просто утренний прием на свежем воздухе, сказала себе Мина, а Рамин – просто молодой архитектор из Коннектикута, который приехал сюда, чтобы навестить умирающую бабушку. Кроме того, он – младший брат того мистера Дашти, а вовсе не ее будущий супруг!

– …Он очень любит химию, – говорил тем временем Рамин. – Но школа делового администрирования, которую он окончил, открыла для него широкие возможности. Работа в «Кодаке» показалась ему превосходным местом. К сожалению, когда он в последний раз приезжал в Нью-Йорк по каким-то делам, я не сумел с ним повидаться. Я как раз был на конференции на Среднем Западе, так что мы с ним разминулись. – Рамин вздохнул и поставил свой стакан на подлокотник кресла. – Я по нему скучаю. Мы не виделись довольно много времени и… Впрочем, хватит о нем. Расскажи мне лучше о твоих братьях. У тебя их два, и оба старшие, я правильно запомнил? И они оба живут и работают в Нью…

– Я видела твоего брата, – неожиданно выпалила Мина (к этому моменту они как-то незаметно друг для друга перешли на «ты»).

Последовала короткая, едва уловимая пауза. Даже голуби на траве, казалось, замерли и прислушивались. Мина, впрочем, довольно быстро собралась с духом и рассказала Рамину о том дне, когда его старший брат приезжал к ним домой.

Рамин слушал ее историю, и глаза у него блестели, а Мине оставалось только молча удивляться собственной откровенности.

– …Потом он поблагодарил маму за чай и уехал, а мы стали мыть посуду, – закончила она. – Так я познакомилась с твоим старшим братом.

Рамин немного помолчал, подперев подбородок кулаком, потом улыбнулся. Усмехнулся. Поглядел на Мину искоса и расхохотался. Мина прикусила губу, но ничего не могла с собой поделать – через минуту она тоже захихикала. Вскоре хохотали уже оба.

– Все-таки у иранцев замечательные традиции, тебе не кажется? – проговорил Рамин.

– Еще бы! – отозвалась Мина. – Удивительные традиции, и такие простые и понятные!..

Рамин снова рассмеялся.

– Впрочем, надо отдать должное твоей матери: разведка у нее поставлена просто замечательно!

– Не так уж замечательно, – застенчиво возразила Мина. – Тебя она почему-то не заметила!

– Ну… – На шее Рамина проступил румянец, который медленно поднимался вверх от воротника рубашки. – Меня не так-то просто заметить, – сказал он. – Моих данных почти нигде нет. У меня не так много костюмов, и я редко пью чай. Кроме того, я не из тех, кто стремится пустить корни на новом месте, завести знакомства и все такое прочее… Должно быть, именно поэтому я ускользнул от внимания уважаемой Дарии-ханум.

Голуби подошли к ним совсем близко и, вытягивая радужные шейки, пытались клюнуть лепешку, которую Мина держала в опущенной руке. В небе прогудел самолет. Кусок коры, отвалившись от ствола одного из деревьев, упал в пруд с карпами, и по воде побежали круги.

– А что, мой брат был в бежевом костюме? – вдруг спросил Рамин.

Мина поглядела на пруд и кивнула.

– Да.

– Это его любимый костюм, – сказал он.

Взявшись за ручку двери дома Ага-хана, Мина вдруг поняла, что не помнит, как поднялась по ступеням крыльца. А может, она вовсе не поднималась, а просто взлетела? Похоже, правильно говорится в песнях – счастливый человек умеет летать. «Верь не верь, мой любимый, я в небо лечу, до звезд я сегодня добраться хочу. Ты прекрасен, любимый, и прекрасен весь мир, потому что в нем ты, потому что вместе мы». Примитивные строки примитивных популярных песенок звучали у нее в голове, обретая смысл и значение. Ничего удивительного, что поэты написали эти слова, ничего удивительного, что великий Шах-Джахан построил Тадж-Махал («В память о любимой жене-персиянке!» – добавил бы Парвиз), ничего удивительного, что цари и падишахи отрекались от престола ради любви. Любовь… Может, это она? Мина не могла бы сказать точно, она знала только одно: за считаные часы мир из черно-белого сделался цветным, заиграл красками, которые она могла попробовать на вкус, потрогать, нарисовать. Да, никаких сомнений: на крыльцо она не взбежала, а вспорхнула, словно пушинка, которую несет ветер. И ей уже не терпелось снова увидеть его.

Дверь открылась. На пороге стояла Дария со стаканом чая в руке.

– Ты вся красная, Мина! Ты что, бежала? С тобой все в порядке? Как прошел завтрак?

Вместо ответа Мина крепко поцеловала мать в щеку и порывисто обняла, потом юркнула в дом, срывая на ходу платок.

– Все было чудесно, чудесно, чудесно, мама-джан! Ты не поверишь! Я прекрасно провела время с мистером Дашти!

И она бросилась в спальню, успев увидеть только, как рот Дарии широко открылся в немом изумлении.

32. Конфликт по расписанию

На следующий день во время обеда, который Дария устраивала для родственников, она обратила внимание на то, что Мина нервничает. Ее дочь улыбалась чуть шире, чем следовало, постоянно думала о чем-то своем и не реагировала, даже когда тетя Фируза о чем-то с ней заговорила. Похоже, она ее вообще не слышала, хотя неподвижная поза Мины и выражала что-то вроде почтительного внимания. Дария, впрочем, не спешила делать ей замечания. Молодость… В этой поре́ было много приятного и привлекательного, и это заставляло Дарию, чья молодость давно прошла, тосковать об ушедших годах. Она видела, как Мина то встряхивает волосами, то принимается хихикать без видимой причины, но не одергивала ее. В конце концов, молодежь всегда ухитряется вести себя так, что бесконечно раздражает старшее поколение.

И Дария налила себе еще стакан чаю. Мина не виновата в том, что она еще молода, продолжала рассуждать она. Кроме того, ее дочь демонстрировала явные признаки юношеской влюбленности. Суета, хихиканье, неадекватные реакции… Что ж, пусть живет как может, пусть испытает то, что рано или поздно приходит к каждому. «Я хочу, чтобы ты узнала то, что когда-то было у меня!» – разве не так говорила она дочери? «Или, по крайней мере, лучшую часть того, что было в моей жизни».

Но подумать только – Мина влюбилась в младшего брата мистера Дашти! Как она пропустила Рамина, по-прежнему оставалось выше ее понимания. Дария окутала своей паутиной все Соединенные Штаты, протянула тонкие, чувствительные ниточки во все уголки страны, и вот на тебе! Единственное объяснение, которое приходило Дарие в голову, заключалось в том, что ее источники, вероятно, намеренно подсунули ей Дашти-старшего, приберегая младшего для своих нужд.

И все же теперь, когда Мина в конце концов влюбилась и чувствовала себя такой счастливой, Дария ловила себя на том, что ей вовсе не улыбается отдавать дочь какому-то мистеру Дашти. Ей было трудно отпустить от себя Мину, отдать ее кому-то другому. Да, она сама искала ей хорошего мужа, составляла таблицы и вела подсчеты величайшей важности, но теперь, когда ее планы неожиданно обрели реальные контуры, Дария поняла, что не хочет терять дочь.

– Когда мне можно будет снова с ним увидеться? – спросила Мина, как только закрылась дверь за последним гостем. – Я спрашиваю, потому что у нас очень плотное расписание званых обедов и… прочих мероприятий.

– Но, Мина, ты же виделась с ним только сегодня утром!

– Я знаю, но следующие несколько дней у нас очень плотно заняты. Когда у меня будет хоть немного свободного времени?

– Не забывай, мы приехали сюда, чтобы повидаться с родными. С семьей. Потом у нас запланирована экскурсия в другие города. Мы не можем просто…

– Понятно, – сказала Мина.

Дария вздохнула.

– Я подумаю, что можно сделать. Быть может, удастся выкроить немного времени и пригласить его на чай…

– Я хотела бы встретиться с ним наедине.

– Где?! В любом отеле, кафе или кинотеатре ты можешь наткнуться на родственников, которые либо живут в Тегеране, либо приехали сюда, чтобы повидаться с тобой. Нет, здесь никакого «наедине» быть не может! – Дария фыркнула. – Я уже не говорю о том, что это крайне неприлично!..

– Ну а если мы просто погуляем в городе?

– Это опасно, Мина. Ники мне говорила – как раз сейчас Стражи проводят очередную операцию по борьбе с «безнравственным поведением». На улицах дежурят усиленные патрули. Ники говорила, они буквально охотятся за подозрительными парами и требуют предъявить свидетельство о браке. Если вы будете гулять по улицам вдвоем, вас наверняка остановят. Тебя могут оштрафовать и даже арестовать!

– А в парке?

– Говорю тебе, это опасно. Кроме того, у нас, как ты только что сказала, очень плотный график.

Это действительно было так. Они или сами приглашали родственников к себе, или родственники звали их на завтраки, обеды или ужины, чтобы еще раз с ними увидеться, поговорить, как следует угостить. Им предлагали жареные баклажаны, томатный хуреш, рис со свежей зеленью, рыбу, лазанью под соусом бешамель, различные салаты и лучшие шашлыки. На десерт был рисовый пудинг с шафраном, мороженое с розовой водой, торты, выпечка, домашние яблочные пироги. Родные и друзья покупали для них самые лучшие, самые дорогие фрукты, месили тесто, жарили котлеты, пылесосили комнаты и выбивали ковры. Дария знала, что ради них многие прилагали большие усилия, нарушая свой привычный жизненный уклад, и была вдвойне благодарна за проявленное гостеприимство.

Мина, впрочем, тоже высоко ценила гостеприимство родни. Особенно угощение. Каждый раз, когда в гостях мать бросала на нее взгляд, Мина что-то ела. Рис, сочащийся золотистым бараньим жиром, рис с лимской фасолью, рис с горячим ароматным хурешем — все это она поглощала с отменным аппетитом и энтузиазмом.

– Так и потолстеть недолго, – заметила Дария. – Я, кажется, уже набрала пару лишних килограммов.

– Тем более нужно освободить хотя бы одно утро! Неужели ничего нельзя придумать?

Дария снова вздохнула.

– Ладно. В понедельник утром, между завтраком и обедом у тети Ники… Там будет полуторачасовое «окошко», но я планировала…

Не дослушав, Мина бросилась к телефону.

– Он может быть занят! – крикнула ей вслед мать. – Он же приехал навестить свою бабушку!

Через пару минут Мина вернулась. Лицо ее сияло.

– Он сказал «да». В понедельник он постарается освободиться в половине одиннадцатого, после первого завтрака с бабушкой и ее подругами, и будет свободен до обеда в доме старшего брата своего отца. Мы встретимся в Народном парке напротив главного входа.

– Ну ладно, так и быть, – сказала Дария, но под ложечкой у нее засосало. Облавы происходили каждый день, и она не хотела, чтобы Мина подвергалась опасности, но… она выглядела такой счастливой! Разве ее дочь не заслуживает немного старомодных ухаживаний у себя на родине? Зачем властям понадобилось осложнять жизнь и ей, и тысячам других иранских девушек? Зачем им понадобилось лишать их радости?

– Я хорошо знаю это место, – добавила Дария, и это было действительно так. Вся ее молодость прошла в Народном парке; это было одно из самых ее любимых мест в городе. – Я могу рассказать тебе, как лучше туда добраться, но ты должна быть очень осторожной! В случае опасности вам надо притвориться, будто вы брат и сестра, которые вышли прогуляться. Никаких прикосновений и объятий, понятно?

– Понятно.

Дария покачала головой.

– Мне очень жаль, что дела обстоят именно так, но… Существуют правила, законы, которые мы вынуждены исполнять, если не хотим нарваться на неприятности. Вы не должны вызвать у Стражей никаких подозрений. И запомни: сделанного не воротишь.

Утром понедельника, когда Мина должна была встретиться с Рамином, она примерила не меньше десятка различных платьев, хотя на прогулку ей в любом случае пришлось бы надеть рупуш. Она тщательно причесала волосы, которые тоже должна была скрыть под хиджабом. Хиджаб Мина выбрала зеленого цвета – ей хотелось оттенить лицо чем-нибудь ярким, цветным. Дария потихоньку наблюдала за ней и поражалась той новой энергии, которая исходила от Мины. Она была взволнована, возбуждена и вместе с тем собрана и сосредоточена, и Дария вновь испытала горько-сладкое чувство потери: в жизни дочери начинался новый этап, который еще больше отдалит ее от матери, от ее советов, наставлений и заботы. Закрыв глаза, Дария помолилась всем известным ей богам, чтобы те сохранили Мину от опасности. Она ведь хотела для нее чего-то в этом роде, не так ли? Больше того, она была рада за Мину. Так почему же тогда так сжимается сердце и щемит в груди?

– Развлекайся, – сказала она ей на прощание. – И будь осторожна. Передай привет Рамину от нас всех и берегись Стражей революции.

33. Под чинарой

Мина вышла из дома в десять утра. Шагая по знакомым улицам по направлению к Народному парку, она вспоминала, как в день вечеринки Рамин стоял в дверях Битиной кухни с таким видом, словно ему достаточно только пошевелить пальцем, чтобы спасти Вселенную.

В свое время в колледже ей приходилось видеть архитектурные чертежи, которые ее однокурсники чертили на больших бумажных листах. Рамин за всю жизнь сделал, наверное, сотни таких чертежей. При этом он наверняка пользовался только карандашом или черной тушью, тогда как Мина с детства мечтала изобразить окружающий мир в красках. Тем не менее мастерство чертежников ее всегда восхищало, и ей захотелось расспросить Рамина о его работе. Правда, она была уже на полпути к Уолл-стрит (так, во всяком случае, считала Дария), однако свидание с Рамином вновь разбудило в ее душе желание взяться за кисти. Ей было бы очень интересно играть с цветами, разводить, смешивать, создавать новые краски, чтобы не просто отразить мир как он есть, но и выразить через цвет свое к нему отношение.

Когда до парка оставалось всего ничего – только дойти до конца улицы и свернуть за угол, – Мина стала думать о том, как Рамин рискнул своей карьерой, своим будущим и, возможно, жизнью ради того, чтобы навестить свою старую больную бабушку. Не мог же он не знать, что уже в аэропорту ему придется столкнуться с властями, которые попытаются призвать его в армию, задержать как подозрительную личность, арестовать. Он мог запросто потерять все, ради чего он столько учился и работал, но он рискнул. Рискнул и одержал победу, а значит – он был сильнее!

Мина повернула за угол. Вот и ворота… Она огляделась по сторонам, потом поглубже вдохнула воздух и вошла в парк.

Он стоял напротив входа, как и обещал, и держал в руках розу. Когда Мина приблизилась, он улыбнулся и протянул ей алый как кровь цветок. Это было проделано довольно быстро, но Мина сразу поняла, что, в отличие от большинства местных жителей, ни у нее, ни у Рамина нет въевшейся в плоть и дошедшей до автоматизма привычки оглядываться по сторонам в поисках патрулей.

Как и советовала Дария, они шли по дорожке, держась на расстоянии футов шести друг от друга, словно двигаясь по невидимым железнодорожным рельсам, не сходясь и не рискуя даже взять друг друга за руку. Через несколько шагов им навстречу попались двое детей – мальчик и девочка, старательно лизавшие оранжевое фруктовое мороженое на палочке. Мина хорошо помнила вкус этого мороженого и, глядя на оранжевые капельки, стекавшие по подбородку девочки, даже ощутила во рту душистый, сладкий апельсиновый вкус. Прямо перед ними дети схватили друг друга за руки и вприпрыжку поскакали дальше, и Мина, обернувшись, проводила их взглядом. Эти двое были слишком малы и еще не вступили в тот опасный возраст, когда физические прикосновения автоматически становились «греховными».

– Я очень рад снова тебя увидеть, – сказал Рамин так тихо, что слышать его могла только Мина.

– Я тоже. – Она бросила на него быстрый взгляд. Сегодня он был в джинсах и светло-коричневой куртке. Его лицо слегка раскраснелось, но день выдался на редкость холодный, и она решила, что это от ветра или мороза.

– Тебе не холодно? – спросил он.

– Нет. Спасибо за цветок. Он очень красивый.

– Не за что, – тихо ответил он. – Мне просто хотелось быть поэтичным… «Давайте пить, ведь завтра мы умрем, \\ Но прежде мы подруге из Америки \\ Цветок из сада роз \\ преподнесем». Разве не так сказал великий Хайям?..

Мина рассмеялась.

– У тебя очень красивый смех.

– Благодарю.

Нет, кажется, он покраснел не от мороза. Мина жалела, что не может смотреть на него достаточно долго, чтобы сказать наверняка. Увы, она шла по дорожке, опустив глаза долу, так что ей были видны только его ноги от колен и ниже. Голубые штанины джинсов. Коричневые мягкие мокасины двигались в одном ритме с ее ногами.

– Знаешь, Мина, мне очень понравилось, как я провел время на завтраке у Биты. И на вечеринке несколько дней назад тоже…

Его мягкий, густой голос успокаивал. Мине даже стало казаться, что во всем мире больше нет никого, кроме них двоих, хотя в глубине души она все равно помнила, что они находятся в общественном парке и что их главная задача – не привлекать к себе внимания.

– Бита очень гостеприимная хозяйка. – Мина сложила руки на груди, чтобы защититься от холодного ветра. При этом роза, которую она не выпускала, коснулась лепестками ее щеки.

– Согласен, но дело все-таки не в этом. Не только в этом. Настоящая причина в том, что… Конечно, это можно назвать случайностью – счастливой случайностью, но на самом деле мне понравилось у нее в гостях только потому, что мы…

Его прервал звук автомобильного мотора и громкий скрип тормозов. Рамин оборвал себя на полуслове, и оба как по команде посмотрели направо. К парку подъехал зеленый армейский джип. В его открытом кузове сидело пять или шесть бородатых мужчин с автоматическими винтовками.

Мина резко остановилась.

– Не смотри на них. Продолжай идти, как шла, – прошептал Рамин.

Мина попробовала, но ноги не слушались. Она не могла двинуться с места.

– Не стой. Гляди прямо перед собой и иди как ни в чем не бывало.

Джип свернул на главную аллею и затормозил совсем недалеко от них. «Беги, Рамин! Беги, пока они нас не схватили!» – едва не крикнула Мина. Стражи один за другим выпрыгивали из кузова. Она физически ощущала их пристальные взгляды, направленные в ее сторону. Эти взгляды ощупывали ее с ног до головы, изучали каждый дюйм ее тела, и Мине захотелось повернуть время назад – так, чтобы они с Рамином снова вернулись в детство, в ту пору, когда их прогулку в парке нельзя было бы счесть преступлением против нравственности.

– Бейан сигар ин пошт! – донесся до нее голос одного из Стражей. Голос был грубым, он испугал Мину. Страж предлагал товарищам перекурить, но она не была уверена, действительно ли ему захотелось курить или он их заметил и пытался отвлечь внимание других Стражей, чтобы спасти от ареста. Быть может, у него тоже была подружка и он пожалел Мину и Рамина, которые были вынуждены идти по дорожке так далеко друг от друга, что не могли даже взяться за руки. А может, ему просто было лень с ними разбираться… Ей, впрочем, хотелось считать, что Страж им сочувствует и старается помочь в меру сил. Что ни говори, а сознавать, что среди этих свирепых вооруженных мужчин у них есть союзник – молодой Страж, который верит, что двое влюбленных имеют право гулять в парке без помех, – было гораздо приятнее.

Стражи собрались тесной группой возле автомобиля. Краешком глаза Мина видела, как вспыхнул огонек зажигалки и над их головами поднялось облачко табачного дыма.

Потом она заметила, что Рамин жестами показывает ей на ближайшее дерево – высокую стройную чинару со стволом не менее двух футов толщиной.

– За ним. Спрячься за деревом, – шепнул он.

Обойдя чинару, Мина встала за ее могучим стволом. Сердце ее отчаянно стучало, а по спине, несмотря на мороз, стекали струйки пота. Взгляд Мины упал на розу, которую она по-прежнему сжимала в руке. Как глупо, подумала она. Этот цветок выдаст их с головой! Мина поспешно бросила розу на землю и наступила на нее башмаком, но порыв холодного ветра успел сорвать несколько лепестков, которые лежали теперь у ее ног, странно похожие на капельки крови.

Рамин прислонился к стволу с другой стороны. Она слышала, как тяжело он дышит. К счастью, толстый ствол совершенно скрывал ее от взглядов Стражей. Оттуда, где остановились солдаты, им был виден только Рамин – молодой человек, который отдыхает под деревом. Ничего подозрительного.

– С тобой все в порядке? – Голос Рамина прозвучал тревожно, озабоченно.

– Да, все хорошо. – Она перевела дух, чувствуя, как легкие наполняет сухой морозный декабрьский воздух. – Они все еще там?.. Смотрят?..

– Да. Глядят прямо на меня.

– Помоги нам, Аллах милостивый и милосердный!..

– Не бойся, Мина. – Его голос чуть заметно дрогнул, и она поняла, что Рамин боится не меньше, чем она, – боится, но пытается казаться спокойным ради нее. Как жаль, что она не видит его лица, не может взять его за руку. Сейчас ей хотелось и самой утешить Рамина и услышать от него слова ободрения и поддержки.

– Молчи! Они могут догадаться, что ты с кем-то разговариваешь.

– Им тебя не видно. И даже если они заметят, что у меня движутся губы, они, скорее всего, решат, что перед ними еще один псих, который разговаривает сам с собой. Аллах свидетель, я и впрямь едва не спятил из-за всех этих здешних законов и правил, которые приходится соблюдать.

Не сдержавшись, Мина рассмеялась, но тут же зажала себе рот рукой.

– Я уже говорил тебе, что ты смеешься лучше всех на свете? – Его голос прозвучал чуть более спокойно.

– Да.

Несколько секунд оба молчали, потом Рамин тихо спросил:

– Тебе здесь нравится?

– Нравилось, пока они не подъехали… – Ее сердце все еще стучало учащенно, ладони были влажными, и Мина вытерла их о рупуш. Ей было стыдно, что она так испугалась Стражей, однако она боялась их всегда и, вероятно, будет бояться и в будущем. Стоило им появиться, и Мина почувствовала, как опасность обступила ее со всех сторон.

– Нет, я имею в виду не в парке, а вообще здесь.

Только тут она поняла, что Рамин спрашивает не про парк, а про Тегеран, про страну в целом.

– И да, и нет. С той самой минуты, как мы прилетели, я постоянно думаю об отъезде. Порой мне кажется, что все вокруг стало каким-то…

– Другим? – подсказал он.

– Да, – медленно проговорила Мина. – То есть я не имею в виду, что здесь все не так, как дома, в Америке, а…

– Ты имеешь виду – теперь все выглядит не таким, как раньше, – перебил он.

В его мягком голосе звучало понимание. И сочувствие. Ему не нужно было ничего объяснять – он чувствовал то же самое. Для американцев семьдесят девятый был просто еще одним давно прошедшим годом. Но Рамин знал. Как и для Лейлы, для Биты, для многих других это был год Революции, когда их мир раскололся на «до» и «после». Разумеется, мужчины, которые приезжали в их нью-йоркскую квартиру и пили чай в их гостиной, тоже знали, но говорить с ними об этом было непросто. Как и Парвиз, эти потенциальные женихи потратили слишком много усилий, стараясь построить новую жизнь в Америке, и Мине казалось – они не хотят и боятся говорить о том, что они потеряли, какую цену заплатили.

Рамин был другим. Даже во время их первой встречи в доме Биты он не боялся называть вещи своими именами. С ним Мина чувствовала себя свободнее и могла признаться себе в том, что все они на самом деле потеряли гораздо больше, чем им казалось. Тем не менее его взвешенные слова и спокойный голос утешали ее даже сейчас, когда она, словно ребенок, пряталась за деревом от тегеранской полиции нравов.

Мина крепче прижалась к чинаре и почувствовала, как впивается в спину отставшая от ствола кора. Сознание того, что Рамин рядом, по другую сторону дерева, внушало ей уверенность, подбадривало, дарило надежду… или, вернее, надежды.

– С другой стороны, здесь мне хорошо, – добавила она. – Вся эта еда…

– Я понимаю. Я и сам за последние несколько дней съел больше, чем мог бы съесть за несколько недель там, в Америке. Ну на то и прославленное иранское гостеприимство!.. А как все стараются тебе угодить, сажают на лучшее место, подкладывают самые вкусные кусочки!

Мина улыбнулась. Ее руки и лицо основательно подмерзли на морозе, но чувствовала она себя прекрасно. Голос Рамина изгонял страх, согревал тело, наполнял сердце теплом.

– Да, они стараются. Каждый прием, каждая вечеринка – настоящий пир. Я понимаю, что не все могут себе это позволить, но…

– …но все равно это очень приятно, когда тебя балуют, – закончил он.

Мина ответила не сразу. Запрокинув голову, она посмотрела на листву над головой. Листья на ветках чинары были лимонно-желтыми, багряно-красными, ярко-оранжевыми, кое-где, ближе к стволу, сохранились и зеленые.

– Еще одна вещь, которая потрясла меня на родине, это яркие краски. Здесь так много цветов и оттенков, и они… живые.

Она опустила взгляд и несколько секунд разглядывала медно-желтый ковер опавшей листвы у своих ног, на котором красиво выделялись красные и розовые лепестки и свежеопавшие алые и золотые листья. Потом Мина вспомнила сверкающие мозаики на стенах домов в южном Тегеране, бирюзово-синие декоративные пруды с японскими карпами, затейливые узоры ручной работы ковров в домах и магазинах, горы шафрана, куркумы и сумаха на лотках рыночных торговцев, праздничное многоцветье цветов на парковых клумбах, от которого рябило в глазах…

– Об этом никто не говорит, там, в Америке… – добавила она. – Быть может, многие просто не помнят.

– Согласен. После того как я уехал, я всегда вспоминал свою жизнь в Иране в черно-белых цветах. Но когда я вернулся, здесь оказалось столько красок, что я… Пока я не вернулся, я не сознавал, как сильно мне всего этого не хватало.

Вот именно, подумала Мина и попыталась представить себе, как он стоит по другую сторону дерева и глядит на огненно-красные листья. Одновременно она сильнее прижалась к шершавому стволу, словно это могло приблизить ее к Рамину. Звук его голоса, то, как он выговаривал слова, – все это помогало ей успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Сердце ее вернулось к нормальному ритму, адреналиновая буря в крови улеглась. Она помнила, что Стражи по-прежнему близко, что они никуда не уехали и у них есть винтовки, однако ей казалось, что покуда Рамин стоит по другую сторону дерева и разговаривает с ней, с ними ничего плохого случиться не может. Мине больше не хотелось оказаться где-то в другом месте, подальше отсюда. Здесь она обрела счастье.

Счастье… Мина провела ладонями по шелушащейся коре. Воздух был сухим и холодным, но ствол чинары как будто излучал тепло. Утром она приняла душ с мылом, ароматизированным розовым маслом. Она тщательно вымыла и высушила волосы, и теперь ей стало жаль, что Рамин не видит, не может вдохнуть их аромат, а главное – он не знает, как сильно ей хочется оказаться с ним рядом.

– Иногда мне хочется, чтобы мне вовсе не нужно было снова уезжать, – сказал он.

– Я понимаю, – ответила она шепотом. – Но придется. Каждый из нас должен вернуться к своей жизни…

И едва Мина произнесла эти слова, ей представилось, как она стремительно идет по коридорам бизнес-школы, как сдает экзамены, как повисает на поручне нью-йоркской подземки по пути на работу. Да, у нее впереди было еще много дел, целей, которые нужно достичь, препятствий, которые предстояло преодолеть. Рамина ждали совещания, новые заказчики, проекты, сроки и прочее, из чего складывается бытие архитектора. Да, у каждого из них была своя жизнь, к которой предстояло вернуться.

– Когда я увидел тебя у Биты на кухне, я хотел сказать, что… В общем, я подумал – было бы неплохо, если бы мы… ну… поддерживали контакт, – выпалил Рамин после небольшой паузы. – Ну, когда вернемся… Как ты на это смотришь?

Несколько красных и желтых листьев плавно пролетели перед самым лицом Мины и легли на землю.

– О, конечно! Я буду рада, – сказала она с облегчением. – Мы будем поддерживать контакт и… – Она посмотрела на растоптанную розу. – Жаль, что у нас было так мало времени. Мне бы хотелось, чтобы все произошло… не так быстро.

– Когда мы вернемся, времени у нас будет сколько хочешь.

Мина слышала, как зашуршали опавшие листья, когда он переступил с ноги на ногу. В воздухе пахло прелью и жареными орешками. Внезапно ей снова показалось, что здесь, под деревом, время не движется и что они двое застряли в его складках. Секунды растягивались в года, и каждая из них принадлежала им – навсегда.

– Когда ты возвращаешься? – спросил Рамин из-за дерева, возвращая ее к реальности.

– Через неделю. – Она вздохнула. – Не могу поверить, что прошла уже половина моих каникул. Мы с мамой собирались побывать в других городах.

– Хочешь угадаю в каких? Шираз и Исфахан?

– Точно.

– Я был в Ширазе. Это город поэтов. Как там его называют?.. «Страна Любви»? Если будете там, обязательно побывайте в Персеполе.

– Да, мама так и хотела… А ты? Когда ты возвращаешься в Штаты?

– Завтра.

От сильного порыва ветра ветки у нее над головой зашумели, заскрипели, и на землю обрушился целый водопад золотых и багровых листьев. Остановившееся время снова понеслось вскачь, и Мина готова была отдать все, что у нее было, лишь бы его остановить, продлить эти минуты, пусть даже все Стражи караулят ее на дорожке. Ей даже захотелось выйти из-за дерева, чтобы прикоснуться к нему – и будь что будет. Бо́льшую часть жизни она провела, балансируя между двух культур, не чувствуя себя своей ни там, ни там, но сейчас, в этот самый момент, рядом с Рамином, под раскидистой чинарой, Мина чувствовала себя дома. Наконец-то она нашла место, которое могла назвать своим.

– Мой рейс завтра рано утром.

– Вот как?

– Но мы будем созваниваться, правда?

По дороге прошла группа матерей с детьми, их громкие голоса ненадолго прервали разговор. Прислонившись затылком к стволу дерева, Мина закрыла глаза и стала ждать, пока они пройдут. Ей было приятно думать, что эта чинара растет здесь уже лет сто или больше. Она росла здесь до того, как появились Стражи. Она росла здесь до того, как в стране сменилась власть, до того, как появился на свет последний шах. Сколько влюбленных пар встречалось в ее тени? Сколько разговоров и клятв она слышала?

Мина открыла глаза и посмотрела на серое небо, видневшееся среди ветвей. По дорожке прошли еще несколько человек, но ни один даже не поглядел в их сторону. Возможно, кто-то и угадал в них влюбленных, но чужая «безнравственность» не трогала рядовых тегеранцев. Только Стражам было не все равно, но им за это и платили.

Наконец шаги прохожих стихли вдали и они с Рамином снова остались только вдвоем.

– Холодно, – пожаловалась Мина.

– Жаль, я не могу отдать тебе свою куртку.

Она улыбнулась.

– Как ты думаешь, снег пойдет?

– Дай мне руку, – шепотом попросил он.

Мина услышала шорох – это его рукав терся о шершавую кору.

– Не надо, Рамин! Увидят! – прошипела она.

Но шорох продолжался, и Мина, с бьющимся сердцем, отправила свою руку вокруг дерева – навстречу его руке. Ее пальцы шарили по коре, сбивая на землю тонкие серо-коричневые чешуйки, пока не нащупали его руку, к которой она прикасалась только один раз, когда на вечеринке они, по американскому обычаю, обменялись рукопожатием. Его пальцы были теплыми, кожа – мягкой и гладкой. Медленно, без спешки, они сплели руки. Оба знали, что не должны этого делать, но стоило их рукам соприкоснуться, и им тотчас начало казаться, что ничего более естественного и быть не может. Интересно, не это ли имела в виду Дария? Не это ли было тем самым счастьем, которое она так настойчиво искала для дочери?

– Здесь так красиво! – выдохнула Мина.

Они поговорили еще немного: о снегах на вершине гор Эльбурс[42], которые Рамин видел каждое утро из окон бабушкиного дома, о разнице между настоящим иранским кебабом и блюдом того же названия, которое продается в Америке. Потом Рамин попросил у нее номер телефона, а когда она сказала – повторил его несколько раз, чтобы запомнить. И все это время они продолжали держаться за руки.

А потом пошел снег.

Сначала с неба упало несколько одиночных снежинок, они садились ей на ресницы, на язык, на их переплетенные пальцы. Потом снег пошел гуще, он забивался в щели между их ладонями, словно скрепляя навечно, превращая их в одно – в крепкий узел, который невозможно разорвать. И, стоя за деревом всего в нескольких ярдах от бдительных Стражей, с ног до головы закутанная в платок и рупуш, Мина вдруг ощутила такую свободу, какой не испытывала еще никогда. Голос Рамина ласкал и баюкал, и ей показалось, что ее ноги отрываются от земли. Пройдет много лет, но она будет снова и снова вспоминать эту минуту, когда впервые в жизни влюбилась по-настоящему. Это Мина знала точно, но… Будет ли эта минута единственным, что останется у них в старости? Будут ли они «поддерживать контакт» или ее жизнь покатится дальше по накатанным рельсам в соответствии с составленным заранее расписанием, в котором такие пустяки, как любовь, попросту не предусмотрены? А он?.. У него тоже есть дела, есть работа, которая отнимает уйму времени и сил… И все же никакие обстоятельства не смогут отменить того, что случилось, не смогут зачеркнуть, сделать небывшими эти волшебные минуты. Мгновение, когда их руки соприкоснулись, стоило того риска, на который они пошли, отправившись в парк на свое первое свидание.

– Уже поздно, – сказала Мина и ощутила, как ее охватывают печаль и чувство потери. Она была рядом с единственным мужчиной, который был ей по-настоящему нужен, и вот – пора было уходить. Торжественный обед (и Дария) ждать не будут. Да и Рамина, наверное, тоже ждут… – Нам нужно идти.

Он в последний раз пожал ее пальцы.

– Я позвоню тебе в Нью-Йорк, – сказал Рамин.

Медленно, неохотно Мина выпустила его руку. Некоторое время она прислушивалась к его удаляющимся шагам, к тому, как мягкие мокасины шуршат по мокрым от снега листьям. Дрожь пробежала по ее телу, но от холода или чего-то другого, она сказать не могла. Вот сейчас, думала Мина, он проходит мимо Стражей и сворачивает на улицу, направляясь к дому бабушки. Завтра он отправится в аэропорт и сядет в самолет, чтобы вернуться к своей американской жизни. Иншалла. Если того захочет Аллах. Основания для беспокойства у нее были: выехать из страны было не проще, чем въехать. Иногда уезжающих задерживали буквально за несколько минут до посадки в самолет. Только бы все обошлось!..

– До свидания, – прошептала она в пустоту, чувствуя, как дрожат и подгибаются вмиг ослабевшие колени.

Когда Мина сделала шаг от дерева, ее платок, зацепившийся за кору, едва не слетел с головы, и она, схватив его рукой, сильно дернула. Ткань освободилась, но, обернувшись, она увидела в щели ствола тонкую зеленую ниточку.

Стражи все еще курили возле машины не то по третьей, не то по двадцатой сигарете. Припорошенные снегом, они выглядели совсем не страшными. Один разговаривал по портативной рации, потом передал ее товарищу. Когда Мина проходила мимо, другой Страж повернулся в ее сторону, окинул ее взглядом с ног до головы, всмотрелся в лицо. Неужели он знает?.. Неужели он видел Рамина под деревом и обо всем догадался? Мина ускорила шаг, она все еще была напугана и в то же время чувствовала себя как никогда живой. Ни один Страж, ни один прохожий не мог знать, что ее жизнь только что круто изменилась под действием любви.

Мина думала о зеленой ниточке из платка, зацепившейся за кору чинары. Будет ли она все еще висеть на чинаре, когда снег кончится? Будет ли она висеть там после зимних ветров и дождей, после того, как настанет весна и набухнут почки, после того, как юные Стражи состарятся и умрут?.. Сколько времени способна провисеть на коре бессмертного дерева тонкая ниточка? Мине хотелось, чтобы она оставалась там как можно дольше, чтобы она стала вечным памятником мгновению, когда ее собственная жизнь, ее мир еще раз раскололись на обыденное Раньше и новое, сияющее После…

34. Поэты, поэмы, молитвы и Персеполь

– Мина, посмотри!.. – Сидя в самолетном кресле, Дария с воодушевлением взмахнула картой. – Наш Иран похож на кошку. Ее левое ухо граничит с Турцией, правое повернуто к Азербайджану, брюшком она лежит на Персидском заливе, а правым бочком трется об Афганистан и Пакистан.

– Я знаю. – Это изящное рассуждение Мина слышала еще в школе.

– А вот здесь проходит граница с кровавым Ираком, – вставил Ага-хан.

Мина глядела в самолетный иллюминатор, но думала о Рамине. Каждый раз, когда Меймени сталкивалась с серьезной жизненной проблемой, она доставала «Диван» средневекового персидского поэта Хафиза, открывала на произвольной странице и читала то, что было напечатано в правом верхнем углу. Там, считала Меймени, и содержался ответ на любой вопрос.

Самой Мине хотелось бы спросить Хафиза, будут ли они с Рамином «поддерживать контакт» или все сведется к паре телефонных звонков и открытке на Рождество. Будут ли их отношения развиваться и в каком направлении? То, что они пережили в Иране, оставалось как бы вне времени, вне реальности. Сможет ли чувство, зародившееся в древней стране под вечной чинарой, уцелеть в суете кипучей, вечно куда-то спешащей Америки?

– Шираз тебе понравится. – Дария стиснула ее локоть. – Этот город – родина многих наших великих поэтов. Шираз известен своей литературой, своим вином и… романтикой. Кроме того, мы сможем посетить Персеполь, где находятся знаменитые развалины дворцов, гробницы и колонны. Оттуда мы направимся в Исфахан – один из самых красивых и древних городов Ирана.

Самолет вошел в облака и затрясся. Проходившая мимо стюардесса подмигнула Мине. Ага-хан негромко храпел в своем кресле, а Мина думала о том, добрался ли уже Рамин до своего Коннектикута.

Указатели в аэропорту Шираза выглядели так, словно их не меняли уже несколько десятилетий. Следуя надписям, выполненным округлыми, словно дутыми, буквами, характерными для стиля семидесятых, Дария, Мина и Ага-хан нашли выход и вышли на улицу. Там Ага-хан остановил такси. Они погрузили в машину свой багаж и вскоре уже катили вдоль обсаженных деревьями бульваров, мимо красивых домов, сверкающих на солнце бассейнов и садов, где пышно цвели самые разные цветы. В гостинице им представили экскурсовода – пожилого мужчину с носом как баклажан и короткой седой щетиной. Поднявшись в номер, они освежились под душем и приготовились отправиться на свою первую экскурсию к могилам Саади и Хафиза.

Мавзолей Саади находился в конце бульвара Бустан. Усыпальница представляла собой просторную мраморную комнату с нишами, где на голубой плитке были высечены строки из стихотворений поэта.

– Он скончался примерно в 1290 году, – сказала Дария. – Считается, что тогда ему было больше ста лет.

– А ты знаешь, что ваш Ральф Уолдо Эмерсон[43] был большим поклонником нашего Саади? – сказал Мине Ага-хан. – Прикоснись к его гробу и загадай желание.

Мраморный гроб был холодным и гладким на ощупь. Мина закрыла глаза и увидела Рамина. Она загадала, чтобы он благополучно вернулся в Штаты, и прочла коротенькую молитву.

Следующим пунктом в программе их экскурсии была гробница Хафиза, которая располагалась в небольшом уединенном павильоне посреди обширного парка. Мина с детства знала много газелей Хафиза, которые Меймени любила читать вслух. Мавзолей породил в ее душе магическое, мистическое чувство, и она снова подумала о бабушке, которая, должно быть, не раз здесь бывала. Вокруг толпами бродили туристы, щелкали фотоаппаратами, какая-то молодая женщина поцеловала гробницу поэта, и Мина спросила себя, что сказал бы поэт о сегодняшнем Иране. Потом она задумалась, что бы подумал Хафиз о человеке, который прячет свои картины под кроватью, а сам целыми днями корпит над бухгалтерскими выкладками и таблицами.

Выйдя в сад, Мина направилась к сверкающему бассейну и встала на краю. После встречи с Рамином в Народном парке в ее душе расцвело новое чувство. Теперь ей казалось – она должна строить свою жизнь так, чтобы заниматься тем, что ей больше нравится, а не отдавать все силы тому, на что ей указывали как на единственную достойную цель. Да, напрасно она перестала читать персидскую поэзию, напрасно перестала делать еще множество других вещей, например рисовать и писать красками.

В ту ночь, в ширазском отеле, ей приснилось, что Хафиз плавает на спине в прямоугольном бассейне рядом с собственной гробницей, а Саади пьет чай с Дарией и смеется. Сама Мина в форме стюардессы, широко раскинув руки, парила в воздухе над их головами. «Я люблю! Люблю!» – выкрикивала она, но Саади и Дария продолжали болтать как ни в чем не бывало, и только Хафиз внезапно спросил: «А он?..» Потом поэт вытряхнул воду из своих очков для плавания, выбрался из бассейна и улегся загорать на лужайке.

– Сюрприз!!!

После обеда Мина, Дария и Ага-хан отдыхали в вестибюле гостиницы, когда перед ними возникла Бита с дорожной сумкой на плече.

– Прилетела на один день и одну ночь. Это все, что я смогла выкроить. Зато теперь мы вместе сможем посмотреть Персеполь. Надеюсь, вы там еще не побывали?

Мина была рада неожиданному появлению подруги. Она рассказывала Бите о своих планах, но не ожидала, что та сумеет приехать. По действующим законам, одинокие молодые женщины не могли путешествовать без сопровождающих.

– Неужели ты приехала сюда одна, Бита-джан? – спросила Дария.

– Я сказала служащему в аэропорту, что в самолете меня ждет мой брат.

– И он поверил?

– Я сумела его убедить.

– То есть ты ему заплатила? – уточнила Мина. Взяточничество давно стало самым распространенным способом обойти жесткие правила, так что Мина нисколько не удивилась тому, что и Бита поступает так же. И тем не менее… Почему-то ей казалось, что Бита не должна была этого делать – это слишком не соответствовало ее характеру.

Бита не ответила, только рассмеялась звонко.

– Итак, когда мы едем в Персеполь? – спросила она, отдавая свою сумку коридорному.

ВАЖНО!

Доводим до сведения уважаемых посетителей и туристов, что на територии музейного комплекса СТРОГО ЗАПРЕЩАИТСЯ трогать и перемещать камни и обломки. Также ЗАПРЕЩАИТСЯ царапать камни с целью нанесения на них различных надписей. ВИНОВНЫИ МОГУТ БЫТЬ ПРИВЛИЧЕНЫ К ОТВЕСВЕННОСТИ!

– Неужели нельзя было обойтись без ошибок в самых простых английских словах? – заметила Мина, прочитав табличку у входа в Персеполь.

– Сделали, как могли, – усмехнулась Бита.

В Персеполь они приехали на такси. Водитель обещал подождать их в машине, чтобы отвезти обратно. Гид-сопровождающий не смог с ними поехать – у него разболелся зуб, и он отпросился к врачу, но им и не нужно было никакого гида, ведь с ними был Ага-хан – профессор истории Тегеранского университета. Всю жизнь он занимался древними цивилизациями. Стоило им только ступить на территорию музейного комплекса, как он приосанился и заговорил голосом лектора-профессионала:

– Добро пожаловать в Персеполь, он же Тахт-е Джамшид, одну из столиц империи Ахеменидов. Здесь находятся развалины дворцов, которые Дарий Великий воздвиг на этом месте более чем два с половиной тысячелетия тому назад…

Мина с интересом разглядывала высокие, величественные колонны, освещенные солнцем, и казалась самой себе маленькой, как букашка. Неподвижный воздух пах пылью, и казалось – именно так должно пахнуть время.

Ага-хан показал на высеченные на каменных плитах барельефы, изображающие процессию людей, несущих ковры, вазы, подушки и бурдюки с вином.

– Это посланцы разных стран, несущие дары ахеменидскому правителю.

Мина украдкой прикоснулась к изображению мужчины с гордым профилем, задержав пальцы на его длинных вьющихся волосах. Интересно, это ей кажется или он действительно немного похож на Рамина?

– Пожалуйста, не трогай! – строго сказал Ага-хан.

Казалось, огромные колонны подпирают высокое, по-зимнему прозрачное небо. Некоторые из них обрушились, и от них остались только невысокие основания. Высеченные на них изображения обрывались, словно уходя в пустоту. Мина сфотографировала Биту на фоне каменных быков с человеческими лицами. Они были такими большими, что голова подруги едва достигала их коленей, и Мина снова подумала о том, что эти величественные руины странным образом заставляют человека чувствовать себя и очень маленьким, и в то же время – бесконечно свободным. Мимо шли люди; время от времени они молча, словно онемев перед лицом времени, останавливались, рассматривая колонну, барельеф и остатки дворцовой стены. Только потом Мина заметила, что у дальних границ города маячит группа Стражей, и удвоила осторожность, стараясь даже случайно не потревожить древние камни (не говоря уже о нанесении надписей).

– Чтобы построить эту часть города, понадобилось шестьдесят лет, – сообщил Ага-хан. – Обратите внимание на скульптуры быков. Они выполнены в ахеменидской, а не в ассирийской традиции. Кто знает, в чем разница?..

Никто не ответил.

– В Древней Ассирии быков изображали с пятью ногами, а здесь – смотрите! – четыре.

– Ах да! Разумеется! Как я могла забыть!.. – Бита с размаху хлопнула себя ладонью по лбу.

– В этом дворце Царь Царей принимал просителей и послов. А это знаменитая Ападанская лестница, – продолжал Ага-хан.

Историю Ахеменидов и царя Дария Мина помнила еще со школы. Ахемениды правили Персией в доисламские времена, когда главной религией страны был зороастризм, символ веры которого звучал как «Благие мысли, благие слова, благие деяния». И посейчас многие иранцы гордились своим зороастрийским прошлым; например, Ага-хан, который носил на шее фаравахар – крылатый диск с человеческой фигурой.

– Только подумай, Мина! Много лет назад какие-то люди спроектировали и построили все это! – с благоговением произнесла Бита, разглядывая каменные колонны. – Просто удивительно, на что способен человек, если он настоящий художник, правда?

– Правда, – кивнула Мина. Окрашенные лучами солнца в шафраново-желтый цвет колонны так и просились на холст. У нее даже закололо кончики пальцев – до того ей вдруг захотелось взять в руки кисть и рисовать, рисовать… Вот бы переночевать здесь, подумала она. Она бы почистила зубы под Ападанской лестницей, прижалась бы к барельефам спиной… Она могла бы даже жить здесь, писать красками и пить сладкий чай под сенью древних колонн. А еще хорошо бы с ней был Рамин. Он бы любовался творениями древних зодчих, а ночью карабкался бы вместе с ней на вершину Ападанской лестницы. «Запрещаится царапать камни с целью нанесения на них надписей. Виновныи могут быть привличены к отвесвенности». Нет, никто никого не привлечет… Древние камни не раскрошатся под их ногами, никаких надписей не появится на колоннах и изваяниях. Когда-то давно – две с половиной тысячи лет назад, как сказал Ага-хан, – древние персы занимались здесь любовью и пировали. В дворцовых залах гремела музыка, чаши наполнялись пенным вином, бесчисленные гости из далеких стран смеялись и веселились на открытых террасах, прекрасные женщины в украшенных драгоценностями нарядах поднимались по ступенькам. Все это было, было, и еще двое влюбленных не нанесли бы никакого ущерба камням, простоявшим под открытым небом двадцать пять веков.

Ближе к вечеру они сделали перерыв и перекусили купленными в отеле котлетами в лаваше, маринованными огурчиками, нарезанными помидорами и чаем из термоса Дарии. После еды экскурсия продолжилась, но солнце начало клониться к закату, и Персеполь окутался сказочной золотой дымкой. Среди колонн засвистел ветер, стало холодно.

Дария с тревогой посмотрела на Ага-хана.

– Отец, ты сегодня весь день на ногах и, наверное, очень устал. Идем в такси, я налью тебе еще стаканчик горячего чая. А вы… – она повернулась к дочери и ее подруге, – …вы можете еще немного здесь погулять, только не задерживайтесь слишком долго.

– Хорошо, – кивнула Мина. – Мы быстро.

Дария увела Ага-хана, и Мина повернулась к Бите.

– Я очень рада, что ты приехала!

Подруга улыбнулась.

– Не могла упустить такую замечательную возможность побыть с тобой. Ведь когда ты вернешься в Тегеран, то снова начнешь ходить по гостям или принимать родственников у себя, а потом – фью! – улетишь обратно в Америку, и кто знает, когда мы снова увидимся?

Мина только покачала головой. Даже думать о скором расставании ей не хотелось.

Бита внезапно остановилась.

– Самый лучший способ познакомиться с Персеполем, почувствовать его – это походить между колонн, чтобы ветер развевал волосы! – И совершенно обыденным жестом она сняла с головы хиджаб. Точно так же, припомнила Мина, Бита сбросила с головы полотенце накануне вечеринки.

– Ты с ума сошла! – воскликнула она, испуганно озираясь. – Немедленно надень! – Мина показала на группу Стражей, которые все еще стояли в отдалении, но было уже поздно. Послышались торопливые шаги, и совсем рядом Мина увидела Стража. Парализованная страхом, она замерла, и только ветер развевал позлащенные вечерним солнцем волосы Биты.

– Ханум… – начал Страж.

Мина посмотрела на его худые руки и ноги, на его густые брови. Страж был очень похож на Хумана. Он мог бы быть ее братом.

– Что? – отозвалась Бита с самым невинным видом. – Вы что-то сказали?

Внутри у Мины все похолодело, руки онемели и не слушались. С того самого дня, когда на уроке у госпожи Амири Бита опознала бутылку виски, ничего не изменилось. Бита не изменилась.

Страж смотрел в основном на Мину. На Биту он только поглядывал, но сразу отводил взгляд – женщина без платка была для него все равно что женщина без одежды, и рассматривать ее в упор он не решался.

– У тебя ко мне какое-то дело? – спросила Бита резким, сердитым голосом.

Страж покраснел. Бита унизила его, человека, облеченного властью, обратившись к нему на фарси на «ты» вместо формального «вы». Мина в это время смотрела на ремень Стража, на котором висел пистолет. Рядом была прицеплена портативная рация, с помощью которой он мог вызвать других Стражей. И тогда…

– Вы арестованы, – пробормотал Страж, глядя в землю. Внезапно он вскинул взгляд и посмотрел на Биту в упор. – Иди за мной, шлюха!

Услышав последнее слово, Мина почувствовала, как ею овладевает гнев. Он поднимался откуда-то снизу, от ее обутых в кроссовки ног, и наконец ударил в голову, как хорошее вино. Этот приказной тон, это сознание своей правоты, эта манера разговаривать с женщиной как с недочеловеком заставили ее утратить инстинкт самосохранения.

– Как вам не стыдно угрожать женщине! – выкрикнула она, удивляясь самой себе. – Ну и что, что она сняла платок? Здесь все равно никого не было, пока вы не подошли! Уходите и оставьте нас в покое!

Бита пораженно уставилась на нее, но Мина уже не владела собой.

– Прочь! Пошел вон! – взвизгнула она.

Страж тоже был потрясен, но это продолжалось недолго. Его лицо окаменело, и он перестал быть похожим на Хумана. Мина оскорбила его, представителя власти, и он твердо решил довести дело до конца.

– Я могу, – медленно проговорил он, – арестовать вас обеих прямо сейчас. Вас отвезут в участок, и там мы сделаем с вами все, что захотим. Вам ясно?

Еще недавно Мине было холодно, но сейчас ей стало жарко. Кровь бросилась ей в лицо, адреналин растекался по ее рукам и ногам. Почти не соображая, что делает, она развернулась на левой ноге, подняла согнутую правую, прицелилась. Удар! Она вложила в это движение всю силу и всю владевшую ею ярость. Мае гери. Прием, который она отрабатывала чуть не всю свою жизнь. Удар пяткой пришелся точно в «сокровенное местечко», как называл его Кайвон. Страж рухнул как подкошенный, рация сорвалась с ремня и отлетела под ноги Бите.

– Хватай! – крикнула Мина.

Бита на мгновение замешкалась, но потом подхватила рацию и прижала к груди.

– А теперь – бежим!

И они побежали так, как не бегали никогда в жизни. Они мчались мимо барельефов с изображением царских данников, мимо лестницы Дария, мимо разрушенных колонн, обрывавшихся на полпути к небу, мимо серо-золотых руин и других памятников былого величия. С каждым шагом они удалялись от группы Стажей, которые все так же стояли тесной группой, не подозревая о судьбе, постигшей их товарища, получившего мощный удар в «сокровенное местечко». Рупуши девушек развевались на бегу, подошвы кроссовок шлепали по камням, сердца бились чаще, чем когда-либо, дыхание было хриплым и тяжелым. Остановились они, только когда ввалились в такси, ожидавшее на стоянке, и захлопнули дверцы.

– Что случилось? – испуганно спросила Дария.

– Что с вами? – пробормотал Ага-хан.

– Поехали! – крикнула Мина водителю.

Водитель подпрыгнул на сиденье, включил зажигание и с такой силой нажал на газ, что чай выплеснулся из термоса Дарии на сиденье.

– Пошел! Пошел! – кричала Бита.

Такси рванулось вперед. Нарушая все правила, водитель вырулил на шоссе.

Дария жонглировала термосом, тщетно пытаясь завернуть крышку, Ага-хан беспомощно подскакивал на заднем сиденье. Для объяснений не было времени. Когда такси миновало пригороды, Мина опустила стекло и, забрав у Биты рацию Стража, выкинула ее в кювет.

Когда они снова оказались в Ширазе и такси, влившись в потоки машин на улицах, замедлило ход, Бита взяла Мину за руку и крепко пожала.

– Спасибо, – прошептала она. – Я… меня иногда заносит.

– Я знаю. – Мина в свою очередь крепко стиснула пальцы подруги. – Я знаю тебя.

35. Полмира

На следующий день Бита уехала обратно в Тегеран, где ее ждала работа в рекламной фирме (она была начальником отдела, отвечающего за установку рекламных щитов и билбордов на автострадах). Мина, Дария и Ага-хан тоже не стали слишком задерживаться в Ширазе (как-никак, Мина применила насилие по отношению к представителю власти) и отправились в Исфахан.

– А что, если бы он погнался за тобой? Что бы тогда было со всеми нами? – спросила Дария, и на лбу у нее надулась и запульсировала вена.

– Не погнался бы. Он просто не мог, – ответил ей Ага-хан и повернулся к Мине. – С твоей стороны это было очень рискованно, – сказал он уже не в первый раз, но от Мины не укрылась звучавшая в его голосе гордость.

В Исфахане они поселились в старом дорогом отеле, где лестницы были застелены красной ковровой дорожкой. В просторных номерах на полу тоже лежали персидские ковры.

– Исфахан называют Несфе-Джахан, Половина Мира, – сказал Ага-хан, когда они спустились в ресторан, чтобы пообедать. – Хочешь, иди осматривай мечеть, хочешь – синагогу… Дария-джан, покажи этой девочке половину мира!

После обеда Ага-хан вернулся в номер, чтобы немного вздремнуть, а Дария повела Мину на центральную площадь Исфахана, где стояли запряженные лошадьми повозки для туристов. Бо́льшую половину площади занимал крытый рынок, напротив которого высилась главная городская мечеть с двумя сверкающими минаретами. По периметру площади стояли лавки ремесленников и сувенирные магазинчики. Именно на них нацелилась Мина, тогда как Дария хотела побродить по рынку. В конце концов они договорились разделиться и встретиться через час, чтобы выпить чаю.

Мина медленно шла вдоль ремесленных лавок, время от времени останавливаясь, чтобы сфотографировать понравившееся ей старинное здание. «Он позвонит, как только мы вернемся в Америку. Непременно позвонит!» Она навела фотоаппарат на минареты и узорчатый купол мечети в конце площади.

В витрине одной из лавок внимание Мины привлекла инкрустированная шкатулка-хатам, на крышке которой красовался выполненный уверенными, яркими мазками рисунок в стиле староперсидских миниатюр. На рисунке была изображена молодая женщина, которую целовал в щеку мужчина в белом тюрбане. Лицо женщины казалось таким счастливым, что Мина не в силах была оторвать от него взгляд. Несколько минут она рассматривала миниатюру, потом вошла в лавку.

Внутри было полутемно, пахло клеем, деревом, краской и нагретым металлом. Потом из глубины лавки донесся какой-то стук, словно кто-то работал маленьким молоточком. Постепенно глаза Мины привыкли к полумраку, и она разглядела склонившегося над верстаком мужчину, который действительно стучал небольшим молотком по металлическому блюду. На стене за спиной мастера висели десятки серебряных и медных тарелок, блюд, подносов с изображениями птиц, оленей, цветов и аистов.

Мастер поднял голову и махнул Мине рукой.

– Присядь, отдохни.

Его фамильярность застала Мину врасплох. Ей показалось, что мастер был ненамного старше ее, но он сразу обратился к ней на «ты», словно к близкой родственнице или другу.

Она сделала шаг вперед и увидела на блюде изображение розы. Почти такую же Рамин подарил ей в парке.

– Садись-садись… – Чеканщик посмотрел на нее поверх круглых очков. Глаза у него были серыми, кустики редких волос над ушами – серо-стальными. Точно такие же седые заросли виднелись в расстегнутом вороте рубашки, и Мина поняла, что ошиблась и мастер – человек в возрасте.

Она осторожно опустилась на стул по другую сторону верстака.

– Приехала в гости?

– Бали. Да.

Мастер поправил под блюдцем толстый войлочный коврик и острым штихелем набросал рядом с розой новый рельеф. Приглядевшись, Мина поняла, что это изображение какой-то птицы.

– Откуда?

– Из Америки.

– А-а… – Мастер вооружился чеканом и молотком и начал работать над крыльями птицы. – Теперь многие возвращаются…

Его руки двигались с невероятной быстротой. Мина видела что-то подобное только в детстве, когда Ага-хан, который был тогда намного моложе, играл на сетаре. Спустя минуту крылья были готовы, и под руками мастера начала возникать выпукло-округлая грудка птицы. Он не спрашивал, почему она уехала, когда уехала, нравится ли ей в Америке. Казалось, он с головой ушел в работу.

– Сорок пять лет, – проговорил чеканщик после долгой паузы, словно отвечая на вопрос, который Мина не задавала. – Сорок пять лет я занимаюсь этой работой. Даже дольше, если считать те годы, когда я мальчишкой был у отца подмастерьем.

Птица вышла гордой и красивой: грудка выпячена, крылья расправлены. Казалось, она вот-вот взлетит.

– Каждый день, – добавил он, словно Мина спросила, сколько дней в неделю он работает, потом поднял глаза и улыбнулся. – Кроме пятниц. Пятница – священный день, день бога. – Мастер взял в руки готовое блюдо и показал ей.

– Потрясающе! – сказала Мина совершенно искренне.

– Мы – художники, – сказал чеканщик. – И мы должны делать нашу работу, не так ли?

Что на это ответить, она не знала. «Мы – художники»?..

– А правительство… власти… Разве они не указывают вам, что вы можете делать, а что – нет?

– Они указывают, что я могу и что не могу продавать. И выставлять в витрине. – Мастер смел с верстака металлические опилки. – Но никто не может указывать мне, что я могу или не могу изготавливать. – Он вытер руки ветошью и поднялся. – Иди сюда. Хочу кое-что тебе показать.

И он двинулся к стене, которая при ближайшем рассмотрении оказалась плотной черной занавеской, висевшей на вбитых в притолоку гвоздях.

Голос разума, подозрительно похожий на голос Дарии, твердил Мине, что она не должна идти с незнакомым мужчиной за черную занавеску, однако она поднялась со стула и сделала несколько шагов вперед. Мастер откинул занавеску в сторону.

За занавеской оказалась еще одна довольно большая комната, которая служила складом готовой продукции. Вдоль стен шли стеллажи, которые были от пола до потолка завалены украшенными чеканкой блюдами и кувшинами, расписной керамической посудой. На одной из полок она увидела стопки серебряных и медных тарелок, покрытых тончайшей резьбой, на полу под ней стояли десятки шкатулок-хатамкари, инкрустированных металлом, костью, деревом и камнями самых разных цветов. Между стеллажами висели на стенах пергаменты из телячьей кожи, покрытые изысканной каллиграфией. На некоторых Мина увидела и художественные изображения целующихся любовников, танцующих мужчин и женщин, отдыхающих под деревьями супругов. Краски были такими живыми, такими яркими, что у Мины слегка закружилась голова.

Потом она заметила большую картину, которая была не похожа на другие. На ней была изображена женщина с длинными волосами и в красной накидке, которая стояла, прислонившись к дереву. В руках она держала какой-то музыкальный инструмент наподобие маленькой гитары. Рядом стоял на коленях какой-то мужчина в развевающихся одеждах, который глядел на женщину снизу вверх.

Лицо женщины Мина узнала. Это она была изображена на крышке выставленной в витрине шкатулки. На картине ее лицо выглядело еще более счастливым, а может, так просто казалось из-за большего размера.

– Нравится? – спросил мастер. – Это одна из моих любимых картин. – Ну, пойдем, выпьем чаю…

– Что вы, я не могу… – попробовала отказаться Мина.

– Давай обойдемся без таарофа… – Мастер уже шагал к самовару, стоявшему на низком столике рядом с деревянной кроватью, которую она не сразу заметила. Над кроватью висела фотография какого-то молодого человека в рамке.

– Здесь я отдыхаю после обеда… – Мастер налил Мине стакан чая и сел на кровать. – Я слышал, у вас в Америке никто не спит после обеда. Это правда?

– Ну, обычно нет… К тому же мало у кого на рабочем месте есть кровати.

– А почему? Вряд ли это разумно – пренебрегать послеобеденным сном… Говорят, это хорошо для сердца. – Он постучал себя по груди испачканным в чернилах пальцем. – Что касается твоего вопроса насчет правительства – что оно разрешает, а что нет… Запомни, молодая ханум: правительства приходят и уходят, а мы, художники, продолжаем работать. Каждый день.

Держа в руках горячий камарбарик, Мина опустилась на стул рядом с кроватью. Она чувствовала себя свободно и легко, словно открыла в этом мастере родственную душу, и ее уже не смущало, что она пьет чай на складе с посторонним мужчиной. Да мастер и не казался ей посторонним. Он был как дух, явившийся из знакомого ей мира, живущего по законам творчества и вдохновения.

Мастер допил чай и поднялся.

– Ну, пора за работу, – сказал он сухо.

Прежде чем выйти из комнаты, Мина бросила еще один пристальный взгляд на женщину с гитарой и мужчину под деревом, словно хотела впитать в себя этот образ – впитать, чтобы унести с собой. Потом зашуршала черная занавеска и все исчезло. Мастер взял в руки молоток и чекан и начал выбивать на серебре лапы птицы.

– Я бы хотела купить шкатулку, которая выставлена у вас в витрине, – неожиданно для себя самой сказала Мина. – Ту, где на крышке нарисованы мужчина и женщина… – И она полезла за кошельком.

– Возьми ее в подарок.

– Нет, нет, я не могу! – Мина положила деньги на верстак. – И… спасибо за чай.

Мастер подошел к витрине, открыл стекло, достал шкатулку и бережно завернул в газету. Мина была уже у дверей, когда он сказал:

– Мой сын погиб на войне.

«Ну конечно!.. Та фотография над кроватью!» – догадалась Мина.

– После этого моя жена тяжело заболела. Афсордеги. Депрессия. Это она изображена на шкатулке и на картине, которая тебе понравилась. Я нарисовал ее такой, какой она когда-то была. Счастливой.

– Я очень вам сочувствую, – тихо сказала Мина.

– Наш сын был светом моих очей. Моя жена – это моя душа. Когда я изображаю ее счастливой, как раньше, она возвращается ко мне, – глухо проговорил мастер и покачал головой. – Ну ладно, иди. Да хранит тебя Аллах.

– Хода хафез, – попрощалась Мина и, толкнув дверь, вышла на залитую солнечным светом площадь. В одно мгновение ее со всех сторон окружили лавки, магазинчики, запряженные лошадями повозки, звуки и запахи внешнего мира, и она невольно вдохнула поглубже, словно за один шаг вернулась из прошлого в настоящее. Это, однако, не мешало ей думать об одиноком старом мастере, который, склонившись над верстаком, продолжал создавать свои картины, воплощая в металле и красках дорогие образы. Мина ему даже немного завидовала. Ей и самой хотелось каким-то образом запечатлеть и минареты мечети, и старинные здания, и Биту на фоне скульптур Персеполя, и торговца овощами, и молодых людей, самозабвенно танцующих в гостиной современной квартиры. Она не забыла ни чинару в Народном парке, ни то, как устилали землю яркие листья, ни снег, который ложился на их с Рамином сомкнутые руки, и ей хотелось, чтобы эти образы, эти картины никогда не потускнели в ее памяти. Ну почему, почему она забросила краски и кисти? Почему она перестала заниматься тем, что нравилось ей больше всего?

Делать фотографии на память?

Нет, этого было недостаточно. И никогда не было достаточно.

Нужно было что-то другое.

И теперь Мина точно знала – что.

Дария бродила по крытым торговым улицам и переходам рынка, время от времени останавливаясь, чтобы растереть в пальцах щепотку специй, вдохнуть аромат кардамона или кумина, пощупать сушеные лаймы или курагу. С обеих сторон ее окликали торговцы, наперебой расхваливавшие свой товар, но она шла и шла дальше, прокладывая себе путь сквозь толпы покупателей и туристов. В эти минуты Дария чувствовала себя бесконечно далекой от своей работы в банке, от субботних «математических посиделок», от курсов по изучению электронных таблиц. Интересно, что бы делал Сэм, если бы оказался сейчас здесь, подумала она. Он бы не знал, куда смотреть, что сказать… Впрочем, будучи человеком спокойным и рассудительным, он бы в конце концов все же как-то сориентировался, нашел нужный алгоритм движения по лабиринту торговых улиц и переходов и испытал бы то же умиротворение и покой, какие чувствовала сейчас сама Дария. Уж такой он был человек – уравновешенный, основательный, невозмутимый. Именно поэтому, кстати, Сэм и казался ей таким привлекательным. Его неизменное спокойствие пришлось Дарие очень по душе.

И все же она скучала по Парвизу. Все эти годы в Америке ей не хватало Ирана, а теперь, когда она оказалась здесь, все вокруг напоминало Дарие о муже. Он, конечно, тоже был бы рад снова повидаться с родственниками, с друзьями, соседями. Он часами просиживал бы с Ага-ханом за кухонным столом и говорил, говорил… С дядей Джафаром Парвиз спорил бы о музыке и философии, как бывало когда-то. Да, ей очень не хватало его громкого голоса, и даже его методики самопомощи, которые Дария в глубине души считала чушью, не вызывали в ней былого раздражения. По правде говоря, она была бы только рада, если бы Парвиз оказался сейчас рядом с ней, пусть даже он каждые десять минут проделывал бы эти свои глупые прыжки «звездочкой», в которых, как она теперь понимала, отражалась его активная, целеустремленная, непоседливая, постоянно стремящаяся к новым достижениям натура. Если разобраться, решила она наконец, нет ничего странного, что в Иране буквально все напоминает ей о нем. Разве они не были здесь счастливы? Разве не здесь прошла их молодость?

Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь. Она сама любила повторять эту мудрость при каждом удобном случае, и все же ей казалось, что свершившееся, оставшееся в прошлом, продолжает влиять на настоящее и определяет будущее. Они с Парвизом вместе вырастили троих детей. Вместе они отправились в чужую страну, вместе начали строить новую жизнь. Парвиз стал ее частью, но произошло это здесь, на родине, по которой она скучала.

Из всего этого Дария сделала неожиданный, но закономерный вывод. Ей нравилось внимание, которое проявлял к ней Сэм, нравился его спокойный характер, нравились их разговоры во время перерывов, но она была уверена, что дальше этого дело не пойдет. Никогда. И еще Дария знала, что никогда не желала ничего такого.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что, налетев на группу женщин в чадрах, машинально пробормотала «Извините!» по-английски. Женщины, нахмурившись, подались куда-то в сторону, а Дария с грустью подумала о том, что за пятнадцать лет ее инстинкты и рефлексы стали во многом американскими. Даже родной язык, который она впитала с молоком матери, изменил ей, хотя она считала, что этого никогда не произойдет.

Что с этим делать, Дария не знала. Оставалось только примириться, и она примирилась. А примирившись, сосредоточила все внимание на том, чтобы, пробираясь к выставленному в витрине одной из лавок серебряному чайному сервизу, больше ни с кем не сталкиваться.

Потом она заметила Мину, бредущую к ней по одной из торговых улиц рынка, и почувствовала, как на нее нахлынуло беспричинное счастье. Вот идет ее дочь, которая сама не сознает, как она красива, которая не понимает и, вероятно, никогда не поймет, как сильно мать ее любит, и которая представления не имеет, до какой степени ее, Дарии, мир изменило одно только присутствие в нем Мины.

А кроме всего прочего, Мина была их с Парвизом дочерью.

Двинувшись ей навстречу, Дария взяла Мину под руку.

– Вот и ты! – сказала она радостно. – Идем выпьем чаю. Только ты и я, вдвоем. Хорошо?

Дарии очень хотелось, чтобы Мина в полной мере оценила красоту старинных зданий, чтобы она ощутила ее всем сердцем, оценила ее вкус, но времени у них оставалось не так уж много. С площади они отправились в чайхану у Моста тридцати трех арок, которую Дария помнила еще по прежним временам. Вход в нее находился под мостом, стертые ступеньки вели в уютный зал, где подавали чай. К огромному облегчению и радости Дарии, чайхана совсем не изменилась. Клиенты, сняв обувь, сидели на персидских коврах, опираясь на красные и темно-бордовые бархатные подушки. Некоторые мужчины курили кальян, женщины обходились чаем. Показывая Мине, где оставить обувь, Дария с отвращением вспомнила бултыхающиеся в чуть теплой воде чайные пакетики, которые подавали в Штатах вместо чая. Здесь, разумеется, не могло быть ничего подобного. Здесь они получат настоящий отборный чай, купажированный в правильной пропорции и заваренный по всем правилам. Когда чай настоится, его нальют в стеклянные стаканчики и подадут с колотым сахаром. Сахар нужно зажать в зубах и втягивать через него чай, чтобы он медленно таял во рту.

Они сели, и Дария сделала знак официанту.

Когда принесли чай и два блюдца с белоснежным рафинадом, Дария решила, что настал самый подходящий момент, чтобы расспросить Мину поподробнее.

– Итак, – начала она, деликатно откашлявшись, – ты полюбила? Ты влюблена? – Для своих вопросов Дария использовала персидские слова, которые встречались в поэтических текстах: эшг – любовь, ашег – влюбленный.

– Что-что? – Рука Мины с камарбариком замерла на полпути к губам.

– Только не надо притворяться, я отлично вижу, когда девушка влюблена. Особенно если эта девушка – моя дочь. И мне кажется неправильным, что я почти ничего о нем не знаю. О, мне известно, что у него отличные зубы, но ведь это почти ничего не значит, правда?

– Ты знакома с его братом, – ответила Мина. – Ты составила на него настоящее досье, начертила график и все подсчитала. Ты знаешь, из какой он семьи…

– Но мы с твоим отцом ничего не знаем о нем, – возразила Дария. Мина была права, ей было многое известно о семействе Дашти, с которым она заочно познакомилась, когда выясняла подноготную старшего брата, но теперь ей казалось, что этого будет недостаточно.

– Я хочу сказать – кто он? Какой он? – добавила она.

– Он… Ну, если помнишь, я встречалась с ним всего трижды, но мне показалось, что он – человек глубокий. И чуткий.

– Он добрый? – спросила Дария. – Потому что образование, профессия, происхождение, внешность – все это, конечно, важно, но есть одна вещь, которая гораздо важнее. Я имею в виду характер. Это единственная вещь, которая не меняется. Диплом может обесцениться, работу можно потерять, что же касается происхождения, то оно, по правде говоря, определяет личность человека в очень незначительной степени. Ну а внешность… – Дария вздохнула. – Даже самая совершенная красота бессильна перед возрастом. Только характер остается с человеком до конца. И доброта, если он ею наделен, может помочь тебе… вам обоим, с какими бы жизненными трудностями вы ни столкнулись.

– Он добрый. Очень добрый.

– Что ж, для начала неплохо.

– Что касается жизненных трудностей… Я же не говорила, будто мы планируем пожениться!

– Нет, разумеется, не говорила. Я вовсе не об этом… – Дария сделала глоток чая. – Кстати, почему? Почему вы не планируете вступить в брак?

– Потому что я его совсем не знаю. Кроме того, он живет в Коннектикуте, а большие расстояния часто становятся помехой чувствам. – Мина криво усмехнулась – слишком по-книжному прозвучало ее последнее утверждение.

– Не так уж это и далеко. Всего час езды на машине.

Мина пожала плечами.

– Кто знает, как все сложится?

– Все всегда складывается нормально, если речь идет о человеке, который тебе подходит.

– Обещай мне, мама, что ты больше не будешь заниматься этими глупостями! – воскликнула Мина. – Я имею в виду эти твои таблицы, диаграммы, досье и прочее…

Дария смутилась. Здесь, в чайхане у моста, где ее пальцы упирались в мягкий ковер, а за стенами журчала и булькала речная вода, она вдруг почувствовала, что ее таблицы действительно были глупостью. Она потратила немало времени, пытаясь вывести формулу счастья для своей дочери, не понимая, что способа управлять будущим Мины не существует. А самое неприятное заключалось в том, что в глубине души Дария всегда это понимала, но не хотела признавать. Сейчас же таблицы и досье вдруг показались ей чем-то очень далеким, чем она занималась в какой-то другой жизни.

– Знаешь, что я тебе скажу, Мина… – начала Дария. – Сейчас мне кажется, что… что на самом деле никакого подходящего человека просто не может быть. Не существует идеального мужчины, который предназначен тебе свыше и которого можно найти с помощью формул и вычислений. Есть только бесчисленное количество случайных комбинаций, которые могут… могут помочь тебе найти того единственного человека, который тебе нужен, – человека, с которым тебе будет хорошо… – Всю свою жизнь, думала Дария, она была счастлива с Парвизом, но что бы с ней было, если бы Меймени выбрала для нее кого-то другого? Или если бы она настояла на своем и вышла замуж за кого-то из своих многочисленных ухажеров? Была бы ее жизнь столь же счастливой?.. Нет, теперь это совершенно очевидно: никаких формул, в которые достаточно просто подставить правильные величины, не существует, и уравнение жизни может иметь одно решение при разном значении переменных. Например, в другой жизни или при других обстоятельствах они с Сэмом могли бы быть очень счастливой парой, но Меймени решила это уравнение иначе, и Дария ничего не потеряла.

Мина вздохнула.

– Я должна кое-что тебе сказать, мама…

– Да, я знаю – ты пока не собираешься замуж, но… Давай не будем торопиться, Мина. Давай просто посмотрим, как все будет складываться, хорошо? Я не стану больше составлять…

– Нет, я о другом. Я хочу бросить бизнес-школу.

– Это еще почему?!

– Я должна. Я хочу рисовать. Я не знаю, что у меня получится, но мне не хотелось бы, чтобы много лет спустя я пожалела о том, что не попыталась осуществить свою… мечту.

Дария схватилась за виски, словно у нее закружилась голова.

– Постой-постой, а как же… К тому же ты дала слово! Помнишь, ты обещала, что, когда мы вернемся из этой поездки, ты перестанешь отвлекаться на посторонние вещи, наляжешь на учебу и окончишь бизнес-школу? А еще ты говорила, что пока ты не получишь специальность, ты не станешь даже думать о том, что тебе следовало бы заниматься чем-то другим?

– Я все помню, но… Мне и в голову не приходило, что родная страна может обладать надо мной такой властью. Здесь я только сильнее поняла, что занимаюсь не тем, чем должна. Мне хочется потратить свою жизнь на что-то важное, настоящее…

– Вот именно!

– Но это важное и настоящее должно быть моим. Это должно быть то единственное дело, для которого я появилась на свет. Я имею в виду искусство, мама, а не деловое администрирование или карьеру на Уолл-стрит. Но успех не приходит сам собой; чтобы чего-то добиться, я должна посвятить искусству все свое время, а сделать это я могу, только оставив бизнес-школу. Это единственный выход.

Слушая Мину, Дария устало откинулась на мягкие подушки. Она чувствовала себя обессиленной, измученной, вычерпанной до самого донышка. Именно так, бывало, действовали на нее дети. Они могли просто войти в комнату, и от одного их вида на душе становилось тепло и радостно, а могли вдруг сказать или сделать что-то такое, от чего у нее буквально опускались руки. Ну и что она теперь скажет Парвизу? Как будет смотреть ему в глаза? Эта поездка, которой Дария добилась вопреки всем доводам мужа, ни в коем случае не должна была привести к тому, к чему привела: Мина собиралась бросить бизнес-школу за каких-нибудь полгода до выпускных экзаменов!

Ну и где он, ее муж, когда она так в нем нуждается? Почему он не войдет в чайхану, чтобы привести дочь в чувство?

Ах, если бы только она могла предвидеть, что сделает с Миной эта поездка!

36. Двойная жизнь

Обычно Мина вставала рано, надевала спортивный костюм и отправлялась на пробежку в парк Риверсайд. Вернувшись в свою квартирку на Бродвее, она принимала душ и собирала все необходимое – краски, кисти, карандаши и альбомы для набросков. Никаких компьютеров, никаких калькуляторов. Буквально на днях она все-таки решилась заказать масляные краски того производителя, которого так расхваливал в интернете художник из Массачусетса – с того самого сайта, который она просматривала, когда ее застукал профессор ван Хойзен.

Рамин ей позвонил. Они уже несколько раз разговаривали по телефону, и каждый время от времени повторял: «Надо бы встретиться», но у него были переговоры, сроки, проекты, у нее – экзамены, так что оба были заняты по горло. Их встреча под чинарой как будто отодвинулась, осталась где-то в далеком прошлом, хотя времени прошло не так уж много. Мине подчас хотелось, чтобы ушедшее волшебство вернулось хотя бы на то время, пока они беседуют по телефону, но ничего не вышло. Все-таки разговор по телефону – это просто разговор на большом расстоянии с помощью технических средств – какое уж тут волшебство!

Зато теперь она рисовала. Точнее – писала маслом на холсте с грубой текстурой, который так хорошо держит краску. У нее даже выработался свой распорядок или ритуал, который повторялся каждый день, за исключением пятниц. Каждый день она вставала как можно раньше и писала. Это помогало ей и отвлечься от Рамина, и напоминало о нем, словно она хотела одновременно забыть об их свидании в тегеранском парке и запомнить его навсегда.

Поначалу не все было гладко. Холсты на мольберте оставались пустыми, а эскизы напоминали кашу из красок, в которой не было ни системы, ни школы. Казалось, все ее мускулы – физические и душевные, – которые участвовали в творческом процессе, утратили форму, потеряли навык, автоматизм. Главное, Мина понятия не имела, с чего начать. Потом она вспомнила мастера-чеканщика из Исфахана, вспомнила Мост тридцати трех арок и колонны Персеполя, и дело постепенно пошло на лад. Начинала она с двух-трех неуклюжих мазков, за которыми стояли образы и картины, которые Мина пока не могла воплотить на холсте, но потом ее руки словно пробудились. В хорошие дни они начинали действовать сами, практически без ее участия, как будто заранее зная, какие формы и цвета Мина собиралась перенести на картон или холст.

Ее многоквартирный дом еще спал, а она уже рисовала. Потом срабатывал будильник, и это тоже было частью ритуала. Сигнал означал, что пора идти на занятия, и Мина откладывала краски, снимала забрызганные краской джинсы и надевала чистые слаксы и чистую рубашку, расчесывала и укладывала волосы и выпивала чашку крепкого кофе.

Потом она укладывала в сумку тетради с записями лекций по управлению финансами. Через полчаса она уже сидела в одной из аудиторий и прилежно работала на своем ноутбуке, рассчитывая нормы прибыли и решая другие управленческие проблемы.

Мина была уверена, что должна бросить учебу. Когда они вернулись из Исфахана в Тегеран, она несколько раз поклялась себе самой страшной клятвой, что бросит бизнес-школу и посвятит все свое время живописи. Она бы так и поступила, если бы не Бита, которая навестила ее вечером накануне отлета в Штаты. Мина только что закончила укладывать вещи, и в дом Ага-хана съезжались друзья и родственники, чтобы попрощаться с Дарией.

– Давай поднимемся на крышу, – предложила Бита. – Всего на несколько минут. Ты должна увидеть ночной Тегеран, а смотреть на него лучше всего с какого-нибудь высокого места. Я думаю, эту картину ты забудешь не скоро.

Когда-то давно Мина провела на тегеранских крышах немало летних ночей, где они с Битой спали, спасаясь от жары. Пока не начались бомбежки…

Как только они выбрались на плоскую крышу, Бита легла на спину и уставилась в усыпанное звездами небо.

– Знаешь, когда мы были маленькими, я всегда думала, что ты когда-нибудь станешь великой художницей.

– Я тоже так думала, – ответила Мина не без горечи.

В последнее время она особенно жалела, что забросила живопись, что сдалась и разочаровала своих друзей – таких как Бита. Ей не терпелось объявить всем, что она больше не намерена бегать от того, что любит больше всего на свете. А еще она хотела, чтобы Бита ею гордилась. Да, она еще докажет, что действительно готова серьезно заниматься искусством, отдавать ему всю себя. Она пойдет до конца, чего бы это ни стоило.

– Знаешь, Бита, – сказала Мина, опускаясь на крышу рядом с подругой, – я больше не могу откладывать… Нужно быть честной с собой. Мое призвание – живопись, а все остальное – это так, ерунда. Обстоятельства. Клянусь, когда я вернусь в Америку, я брошу все и начну писать картины.

– Что именно ты собираешься бросить?

– Бизнес-школу. Все эти финансы, бухгалтерию, банковское дело, теорию управления и прочее. Они были мне не по душе с самого начала, я пошла туда только ради матери. Кроме того, я смертельно устала от той двойной жизни, которую мне сейчас приходится вести. Днем я учусь рассчитывать прибыли, а по ночам мечтаю о красках и холстах. Художник в бизнес-школе!.. Абсурд!

Бита промолчала. Она по-прежнему лежала на спине и смотрела на звезды. Наконец она сказала:

– Странно, что ты употребила это выражение…

– Какое?

– Двойная жизнь. Помнишь вечеринку у меня на квартире? Какие танцы мы тогда танцевали, какую музыку слушали! Мы просто отрывались – я и мои друзья. В своей квартире я – отвязная девчонка, но в городе просто еще одна девушка в чадре, которая не смеет и рта раскрыть. Вот это и есть двойная жизнь. За закрытыми дверьми и задернутыми шторами одна жизнь, на улице – другая. И я не одна такая. Многие из нас в разговорах с друзьями говорят одно, а на публике – другое, потому что, если мы выскажем все, что́ думаем на самом деле, нас арестуют. Но, Мина-джан… Твоя бизнес-школа и твоя живопись – разве это двойная жизнь? Это… просто жизнь.

Мина молча смотрела на ночные огни. Взгляд ее перебегал с крыши на крышу, и она думала о всех тех людях, которые там жили, – о том, что́ они видят, что слышат, что говорят друг другу.

– Послушай меня, Мина, – продолжала Бита. – Мне кажется, ты должна довести начатое до конца. Разве ты не понимаешь? Ты не здесь, ты – там, и ты свободна. Я поняла: ты хочешь бросить учебу в бизнес-школе, но зачем? Этого я не понимаю. Бери краски и кисти и рисуй, если хочешь. Только не пренебрегай возможностями, которые дает тебе Америка. Твоя учеба…

– Я просто не хочу тратить время зря.

– Насчет этого я тоже могу кое-что тебе сказать, Мина-джан. Я состарюсь здесь, но я не перестану бороться. Пусть со стороны моя борьба кажется смешной и ничтожной, но я не сдамся. Я буду бороться столько времени, сколько потребуется. Если понадобится, я готова выйти на улицы вместе с другими протестующими и погибнуть, но… Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем моя страна снова станет свободной? Быть может, мы с тобой доживем до этого счастливого времени, быть может – нет, но это неважно. Твоя жизнь не здесь – там! У тебя есть возможности, и ты должна использовать их на полную. – Бита резко села. – Кто сказал, что ты должна быть либо художником, либо менеджером финансовой компании? Одно не отменяет другого. Будь и тем, и другим!

Бита встала в полный рост и, подойдя к самому краю крыши, облокотилась на невысокое ограждение. Когда она снова заговорила, ее голос звучал совсем тихо.

– Сделай это для меня, Мина. Стань всем, кем сможешь. Рисуй, управляй бизнесом. Делай то, что должна. Обещаю, что на этот раз я не пропаду – я буду писать и звонить. Я буду бороться здесь, ты – жить свободной жизнью там.

Ее рука скользнула по ограждению.

– Время от времени я поднимаюсь на крышу нашего дома. Он выше большинства домов в Тегеране, и оттуда звезды кажутся ближе. Я стою там и кричу, кричу изо всех сил. Я обращаюсь к Аллаху, к другим богам, ко всем, кто способен услышать, – ко всему миру. Пожалуйста, кричу я, прошу вас, услышьте нас, услышьте меня!.. – Бита повернулась к Мине, и та увидела, что глаза подруги полны слез. – Думаешь, я не понимаю, что живу двойной жизнью и что вечеринки, которые я устраиваю, – это от внутренней пустоты? Если бы у меня была хоть капля истинной свободы, я бы не думала ни о каких вечеринках, я бы просто жила! Это же счастье – ходить по улицам, говорить что думаешь, быть собой. Быть свободной. – Бита говорила негромко, но убежденно. – Иногда мне кажется, что бог лучше слышит тех, кто живет в Америке, как ты… Именно поэтому я и говорю тебе: ни в коем случае не бросай свою бизнес-школу. Возвращайся в Нью-Йорк, рисуй, получай диплом, работай, выходи замуж, рожай детей… и живи! Не останавливайся, иди вперед, и тогда все получится. Нас не задушить, правда?

Мина сделала несколько шагов и встала у перил рядом с Битой. Над городом сгущалась ночь, и вокруг них сверкал океан огней. Она знала, что слова Биты будут звучать у нее в ушах, даже когда самолет унесет ее за океан. Где бы она ни была, она будет вспоминать о своей подруге, которая обращается к ней с крыши обычного тегеранского дома – нет, не к ней, а ко всему миру.

– Если не будешь знать, что нарисовать, – нарисуй нас, – негромко добавила Бита. – Пусть все знают, что мы существуем.

Как бы ей ни хотелось спать, Мина заставляла себя встать с постели. Преодолевая усталость, она старалась сделать все, что запланировала. Иногда, когда ее охватывала тревога и ей не хотелось браться за кисть, она включала компьютер, читала новое послание Биты, и усталость отступала. К занятиям в бизнес-школе она теперь относилась серьезно. Мина много читала, старательно выполняла полученные задания и готовилась к семинарам. Каждый раз, когда профессор ван Хойзен задавал ей вопрос, она отвечала подробно и точно, демонстрируя глубокое понимание предмета.

Ее картины понемногу становились все лучше. Мина особенно гордилась серией эскизов, на которых ей удалось запечатлеть лицо Биты – ее волосы, блестящие темные глаза, упрямый подбородок. Неплохи были и наброски, на которых она изобразила огни ночного Тегерана. Рисовала Мина и другие вещи: огурцы в маленькой лавке Хусейна, голубые купола исфаханских минаретов, освещенные закатным солнцем колонны древнего Персеполя. Она экспериментировала с кармином, ультрамарином и берлинской лазурью, пытаясь получить насыщенный темно-бордовый цвет, какой был у подушек в исфаханской чайхане. А еще Мина писала женщину в красном, пытаясь передать выражение счастья на ее лице, писала спелые гранаты в корзинах и даже сумела нарисовать портрет Меймени, какой она ее помнила.

В одном из телефонных разговоров с Рамином она сказала, что снова начала писать. Он был искренне рад за нее, и Мина это поняла. А еще она поняла, что они оба были слишком заняты и слишком много работали, чтобы сказать друг другу самые важные слова. Вскоре Мина пришла к мысли, что заблуждалась и их случайное знакомство ни к чему не приведет. Это было именно знакомство, а вовсе не любовь, о которой она осмелилась мечтать. И все равно ей было грустно думать о том, что вместо большого чувства между ними не было ничего, кроме короткого свидания в тегеранском парке.

37. Прощайте, таблицы!

– Пойдем посидим в «Старбаксе», – сказал Сэм после занятий. – Расскажи мне о своей поездке, мне очень интересно…

Дария ответила не сразу. Двухнедельная поездка в Иран отняла у нее много душевных и физических сил, но много и дала. Когда она сказала Миранде Катилле, где она была и почему пропустила два занятия, та была озадачена и даже, кажется, слегка недовольна. Можно было подумать – Дария променяла «приемы работы с электронными таблицами» на поездку в страну, жители которой питаются бананами, не слезая с пальм, и понятия не имеют ни об «Экселе», ни о других табличных программах. Тем не менее она все же вручила Дарие стопку учебных материалов, чтобы та могла наверстать упущенное.

Но все это Дарию волновало мало. Другое дело – Сэм. Сэм, который улыбался так мягко и безмятежно, сидя на стуле с теннисными мячиками на ножках. При виде его улыбки Дария снова почувствовала себя глупой девчонкой, даже несмотря на то, что совсем недавно вернулась из страны, которая была ей роднее и ближе, чем Квинс. И не имело никакого значения, что ее извлеченная из чемодана одежда все еще пахла сушеным лаймом и тегеранской пылью, пахла болью и горечью потерь, пахла горем и достоинством. Стоило Сэму ей улыбнуться, и двух недель как не бывало.

– Мне сейчас не до кофе, – проговорила она наконец. – У меня нет времени на…

– Я не стал бы навязываться тебе с кофе. – Сэм застенчиво улыбнулся. – Я знаю, что ты любишь чай.

– Все равно я не могу. – Дария решила положить конец этому бесплодному флирту. В конце концов, у нее есть Парвиз.

– И все-таки… если я очень попрошу?

И Дария сдалась, сдалась главным образом потому, что это было последнее занятие и она была совершенно уверена, что больше никогда не увидит этого мужчину. Кроме того, ей было пятьдесят с лишним, а это значило – нет ничего плохого в том, если она выпьет кофе, чая, лимонада или даже виски с человеком, вместе с которым она посещала курсы изучения «Экселя». Абсолютно ничего плохого.

На этот раз они отправились не в «Старбакс», а в кафе, в которое Сэм хотел пригласить ее с самого начала. Внутри было многолюдно и тепло, и все равно Дария пожалела, что у нее нет с собой ни шали из тонкой шерсти гималайского козла, ни большого платка. Она бы закуталась в него, и тогда никто из знакомых не смог бы увидеть, как она сидит здесь с Сэмом.

Нельзя жить двумя жизнями сразу, твердила она себе. Нельзя быть женой Парвиза Резайи, матерью врача Хумана, юриста Кайвона и Мины… Стоп, а кто же у нас Мина? Будущий управляющий финансовой фирмой? Художник с мировым именем? Кто?! А-а, не важно!.. Мина станет тем, кем захочет, теперь Дария знала это твердо. Да и речь сейчас была не о ней, а о том, что она, Дария Резайи, не может быть женой и матерью – и одновременно флиртовать с Сэмом Коллинзом. Она не может и не должна думать о том, что могло бы быть, как не могла протянуть к нему руку, коснуться его волос, поцеловать…

Так устроен мир, если, конечно, это правильный мир.

Сэм вернулся к столику и принес Дарие ее чай – на подносе стояла тонкая фарфоровая чашка на блюдце и железный японский чайник с заваркой (настоящий листовой чай, а не пакетики).

– Спасибо, – сказала Дария.

Она налила себе чаю и стала смотреть, как над чашкой поднимается прозрачный парок, потом вдохнула аромат свежезаваренного чая в надежде, что он поможет ей привести в порядок голову.

– Хорошие были курсы, – сказал Сэм.

– Да, – согласилась она. Но обучение закончилось, и теперь Сэм исчезнет, уйдет из ее жизни. Она больше не будет сидеть рядом с ним в подвале библиотеки на смешном стульчике, «обутом» в желтые теннисные мячики, не будет придвигаться к нему, чтобы вместе работать на его ноутбуке, не будет разговаривать с ним во время перерывов под беззвездным городским небом. Ничего этого не будет. Каждый из них вернется к своей жизни: он станет и дальше обучать своих студентов игре на гитаре, а она будет каждую субботу решать интегралы, работать в банке, греть молоко с медом для Парвиза и волноваться за детей, которые (включая Мину) давно были выше ее ростом.

Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь, подумала Дария, прихлебывая чай. У нее своя жизнь, у Сэма – своя.

– Мне было очень приятно общаться с тобой все эти полтора месяца, – сказал Сэм. – И мне даже кажется… мне хотелось бы узнать тебя поближе.

Дария поперхнулась горячим чаем. Она закашлялась, щеки запылали, на глаза навернулись слезы. Несколько клиентов обернулись в ее сторону, а из-за соседнего стола поднялся молодой человек могучего телосложения.

– Я владею методикой Геймлиха[44]! – громко объявил он, направляясь в ее сторону, но Дария махнула ему рукой, улыбнулась и пробормотала:

– Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Огромное спасибо. Все хорошо.

– С тобой действительно все в порядке? – Сэм тоже вскочил и наклонился над ней. От него приятно пахло бергамотом, туалетным мылом, мужественностью. Именно так должен пахнуть настоящий американец, которого зовут Сэм.

Дария поглядела на него снизу вверх и улыбнулась.

– Да. Ничего страшного, просто… чай попал не в то горло.

Ну вот, подумала она про себя. Они еще немного посидят, она будет пить чай, он – кофе, а потом они попрощаются и разойдутся навсегда. И это будет правильно. Она должна раз и навсегда положить конец их знакомству, иначе это будет нечестно по отношению к Парвизу, да и к ней самой тоже. И по отношению к Сэму – мягкому, доброму, приятному человеку. Ни при каких условиях она не должна уронить свое достоинство иранской женщины.

Сэм снова опустился на стул напротив.

– Э-э… Парвиз, я правильно запомнил? Твоего мужа зовут Парвиз? Пока ты ездила на родину, мы случайно встретились в «Старбаксе». Он отличный парень. Мы очень приятно поболтали, и он сказал… – Сэм застенчиво улыбнулся. – «Привет, мистер Сэм. Как поживает ваша гитара?» – это его точные слова!

Дария мысленно завязала узелок на память: прибить Парвиза, как только он вернется домой.

– Я сказал, что моя гитара в полном порядке, и мы немного поговорили о музыке. Твой муж сказал, что ему всегда нравилась гитара – акустическая гитара, а я ответил, что иногда выступаю в этом кафе. По субботам здесь действительно играют местные музыканты. – Сэм немного помолчал. – Может быть, ты как-нибудь придешь послушать? С мужем, разумеется… Расписание вывешивают на доске объявлений при входе.

– Да, конечно. Спасибо, – сказала Дария.

– Я специально разучил народную иранскую песню… – Сэм посмотрел на свои пальцы, подвигал ими, словно перебирая струны. – Надеюсь, вам понравится. – Он бросил на нее застенчивый взгляд. – Приходите в субботу, хорошо?

– Я приду… мы придем, – сказала Дария. Ей очень хотелось его обнять. Специально для нее Сэм выучил иранскую песню, и она почувствовала себя тронутой. Такой душевной чуткости еще поискать! Интересно, какую песню он выбрал?.. Когда-то у Дарии была любимая народная песня, которая хорошо шла под гитару, и она не раз пела ее, когда была молода, когда все казалось возможным, все было разрешено. Вот если бы Сэм выбрал именно ее!

Некоторое время оба молчали. Сэм откинулся на спинку своего стула и внимательно смотрел на Дарию. Наконец он сказал:

– Жизнь – это нечто огромное, невероятное, то, что нельзя выразить словами. Не так ли?

– Да, – согласилась Дария. – Именно так. – Ее глаза неожиданно наполнились слезами, голова кружилась, к тому же от крепкого чая ее слегка подташнивало. Кровь снова прихлынула к лицу, по спине побежали струйки пота. «Приближение менопаузы», – сказала бы Кавита, но Дария знала, что дело в другом.

Они одновременно сделали по глотку из своих чашек и посмотрели в окно.

– Мне было очень приятно с тобой познакомиться, – сказал наконец Сэм, и Дария притворилась, будто разглядывает опустевший чайник. Ее спутник попросил счет и полез за бумажником. Когда они уже собирались уходить, он отодвинул ее стул, и тот громко заскрежетал по кафельному полу – ведь на его ножках не было теннисных мячиков.

– Желаю удачи, – сказала Дария.

Ничего другого ей просто не пришло в голову.

38. До́ма

В погожие теплые дни, которых становилось все больше, Мина ходила рисовать в парк Риверсайд. Свежий воздух, солнце и веселое журчание реки помогали забыть о тоскливых, бессолнечных зимних днях. Для работы Мина облюбовала травянистую лужайку на берегу. Там, под большим старым дубом, она ставила мольберт, доставала кисти и краски и ждала вдохновения.

Так было и сегодня. Уставившись на холст, Мина вспоминала Народный парк в Тегеране, а смешивая на палитре краски, старалась получить тот особый оттенок зеленого, который бы наиболее точно соответствовал ее нынешнему настроению.

Со дня их последнего телефонного разговора с Рамином – разговора неестественного, вымученного, тяжелого для обоих – прошло уже несколько недель, и Мина решила, что должна забыть его и жить дальше, как будто никакого Рамина не существовало в природе. То, что они почувствовали – или вообразили, что почувствовали, – во время трех коротких встреч в Тегеране, никак не хотело вписываться в их жизнь в Америке, в реальном мире. А значит, будет лучше, если она выкинет Рамина из головы. И Мина честно старалась не думать о нем, но забыть место она не могла. И единственным способом избавиться от навязчивых воспоминаний было попытаться нарисовать Народный парк, нанести на холст абсолютную красоту опавшей листвы, падающего снега и черных стволов с шелушащейся корой. Вот уже несколько недель она пыталась изобразить на холсте старую чинару, но результаты ее почему-то не удовлетворяли. Будущей картине не хватало главного, и она никак не могла понять – чего именно.

Мина работала уже больше часа, когда позади нее зашуршала трава и чей-то голос сказал:

– Это потрясающе! Именно таким он мне снился, этот парк!..

Рука Мины застыла в воздухе. В мягком баритоне, раздавшемся за ее спиной, звучали те же интонации, которые согревали ее, пока она стояла, прижавшись спиной к шершавой коре. Чувствуя, как быстро-быстро забилось ее сердце, Мина обернулась, но говорившего скрывал ствол дуба, а заглянуть за него она не решилась – только крепче сжала в кулаке кисть, боясь, что может уронить ее в траву.

– Надеюсь, ты не против, что я пришел сюда?..

– Я… нет… То есть я не ожидала… Как у тебя дела? – спросила она.

– Ах, Мина, напрасно я мешкал так долго. Просто я вдруг почувствовал, что мне очень нужно тебя увидеть. Чтобы сказать…

– Сказать что?

– Я хотел тебе сказать… Мне так жаль, Мина! Я знаю – я все испортил, когда говорил с тобой по телефону.

– Не надо извиняться, – сказала Мина. – Я и сама…

– Мина, прошу тебя… – перебил Рамин. Наконец-то он вышагнул из-за дерева и оказался прямо перед ней. Всего полчаса назад Мина сожалела об их пустых, натужных телефонных разговорах, но теперь она буквально приросла к земле. Одного взгляда на то, как он стоит, чуть расставив ноги, словно подросток, и сложив руки на груди, оказалось достаточно, чтобы она растаяла. Ей не хотелось сдаваться слишком быстро, но, заглянув в его глаза, Мина увидела, что они полны печали.

– Что случилось, Рамин?

– Моя бабушка… Она умерла несколько недель назад.

Он очень старался держать себя в руках, но его лицо перекосилось от боли. Мина хорошо знала, как выглядит горе, и способна была разглядеть его в другом, но сейчас ничего выискивать было не нужно: чувства Рамина буквально лезли в глаза, и она тоже ощутила горечь и сосущее чувство пустоты под ложечкой, которые сопутствуют потере близкого человека. Все это Мина испытала в течение доли секунды – как забытый вкус, который вдруг возвращается к тебе в самый неподходящий момент.

– Мне очень жаль, – только и сказала она.

Потом Мина подняла голову и посмотрела на покрытые молодыми листьями ветви дуба, которые простирались над нею словно кружевной полог. Она хорошо помнила то дерево, под которым они стояли зимой, в декабре, в другом мире, помнила огнецветные листья и холодный ветер на щеках, помнила Стражей, которые словно стая стервятников караулили их на соседней аллее.

– Хорошо, что ты успел с ней повидаться, – добавила она. – Несмотря ни на что.

– Давай… давай присядем, Мина.

Он обогнул ствол дуба и опустился на траву. Мина тоже села. От него пахло мятой, а от нее, наверное, красками и скипидаром. Стараясь выглядеть более достойно, она подтянула свой конский хвост. Рамин прислонился спиной к стволу и прижал колени к груди.

– Ты рисуешь… – Он улыбнулся.

– Я же тебе говорила…

– Я знаю, но… Знать – одно, а видеть почти готовую картину – совсем другое. У тебя настоящий талант, Мина-джан. А если говорить совсем откровенно, я очень рад, что ты решила нарисовать наше дерево.

Мина почувствовала, что краснеет.

– Да, то дерево… – Она тоже хотела сказать «наше», но не смогла и села попрямее. – Как ты узнал, где меня искать?

– Я позвонил твоим родителям. Трубку взял твой отец, и мы очень мило поболтали о моем брате…

Мина поморщилась.

– О нет!..

– Ничего страшного. Я рассказал ему, как он поживает. Потом твой отец передал трубку матери, и она сообщила мне, куда ты ходишь каждое утро. Правда, я не сразу тебя нашел – здесь слишком много деревьев.

Мина улыбнулась.

– Маме нравится знать, где я и чем занимаюсь. Даже если это касается искусства.

– Мне показалось – она тобой гордится.

– Вот как?

– Угу.

Мина повернула голову и посмотрела на расстилающийся позади парк. Пожилая пара выгуливала собаку. Весенний воздух был насыщен ароматами молодой травы и цветущего жасмина. В ветвях пела какая-то птица. Весна – пора обновления и новых надежд – чувствовалась в каждом звуке и каждом запахе, и ей неожиданно захотелось обнять Рамина. Обнять и прошептать ему на ухо, что она действительно сожалеет о смерти его бабушки и что со временем боль станет не такой острой. А еще ей очень хотелось, чтобы он снова взял ее за руку.

– Я очень рад тебя видеть, – сказал он негромко.

Грубая кора впивалась ей в спину, рукав его рубашки почти касался ее руки.

– Я тоже очень рада, – ответила она и, подтянув колени поближе к груди, искоса взглянула на него. – Мне не нравилось разговаривать с тобой по телефону, – неожиданно выпалила она.

Рамин рассмеялся.

– Мне тоже не нравилось!

– Когда кому-то звонишь, никогда не знаешь, вовремя ты или не вовремя. Быть может, тот, другой человек как раз чем-то занят…

– И хочет ли он с тобой разговаривать! – подхватил он.

– Быть может, ты ему помешал…

– А мы с тобой – ужасно занятые люди, не так ли?! – Рамин улыбнулся, и Мина рассмеялась. Вслед за ней засмеялся и он.

– Послушай, Мина, я вот что хотел тебе сказать… Да, я знаю, что мы с тобой встречались всего-то три раза, и не здесь, а на другой стороне земного шара, но… Я не в силах об этом забыть. Я все думаю и думаю о том, как мы познакомились и… Возможно, это немного странно, но каждый раз, когда мы встречались с тобой в Тегеране, я чувствовал себя очень… уютно.

– Уютно? Как на старом диване?

– Да. Нет. То есть не совсем… Я имею в виду, уютно в… в хорошем смысле. – Он смущенно прикусил губу. – Знаешь, Мина, – проговорил Рамин очень тихо, – меня считают удачливым, потому что я, мол, могу вписаться в любую обстановку, в любые обстоятельства. Я действительно жил в самых разных местах – в Тегеране, в Калифорнии, в Коннектикуте, и везде мне удавалось как-то приспособиться, но если быть до конца откровенным, то в Америке я до сих пор чувствую себя чужим. Потом я поехал в Иран, и хотя мне было очень приятно вернуться, я чувствовал себя чужим и там. Иногда я думаю, что быть своим везде значит быть чужим в любом месте. Не исключено, что именно по этой причине я… – он вздохнул, – …я так и не прикрепился ни к какому месту, не пустил корней. Но потом я встретил тебя. – Рамин поднял голову, и она увидела, что печаль исчезла из его глаз и с его лица. – Я встретил тебя, – повторил он.

Мина вытянула ноги, не без труда устроив их на узловатых дубовых корнях. Сколько времени она будет балансировать на пресловутом дефисе, соединившем – или разделившем? – страну, где прошло ее детство, и место, где она живет сейчас? Сколько времени пройдет, прежде чем она перестанет чувствовать себя чужой и там, и там? И как быть с тем, что́ дал ей Рамин в тот день в Народном парке? Как быть с теми вырванными из времени и пространства минутами, которые она запомнит на всю жизнь? Ответ мог быть только один. Мина наконец-то поняла, где ее настоящее место.

– Кажется, я понимаю, – сказала она тихо.

– Тогда… тогда давай попробуем начать сначала. Без телефона, лицом к лицу, – предложил он. – Как ты думаешь, может быть, нам удастся продолжить то, что началось в парке?

– Мы сейчас разговариваем без телефона. – Она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и Рамин придвинулся чуть ближе. Совсем рядом Мина чувствовала его сильное горячее тело, и по ее позвоночнику пробежала дрожь.

– Я тоже без тебя скучала, – проговорила она, опуская голову ему на плечо. – И теперь я чувствую себя… – она подмигнула, – …очень уютно.

Рамин улыбнулся широкой счастливой улыбкой.

39. Местные таланты

– Ну и когда он появится, этот твой Горячий Сэм? – Кавита поправила волосы.

Дария посмотрела на часы.

– Не понимаю, почему Парвиз опаздывает! – проговорила она, косясь на вход.

– Он будет играть на сетаре? – уточнила Юн-ха.

– На гитаре, – рассеянно ответила Дария.

Часом раньше они закончили свои «субботние математические посиделки», доели самосы и кимбап и отправились в кафе, где, если верить расписанию, должен был выступать Сэм. Парвиз тоже выразил желание приехать. Правда, поначалу он колебался, но потом сказал – ему не хочется проявить неуважение, тем более что Сэм хотел исполнить персидскую народную песню, которую разучил специально для них.

Когда Сэм вышел на небольшую эстраду в углу зала, Кавита негромко вскрикнула от восторга. На Сэме были джинсы и фланелевая рубаха в клеточку, и выглядел он очень по-ковбойски. Усевшись на табурет, он окинул взглядом публику, которая окружила эстраду со стаканами капучино-мокко-фраппе бланко в руках (Дарию удивили размеры их сосудов, которые больше походили на ведра, чем на стаканы). Заметив за столиком Дарию, Сэм чуть заметно ей кивнул, и она, смутившись, слегка наклонила голову, делая вид, будто наслаждается ароматом свежезаваренного чая. Где же Парвиз?!

Управляющий кафе представил Сэма, сказав, что он – самобытный талант и замечательный местный исполнитель, и назвал имена нескольких известных музыкантов, которые, по всей видимости, повлияли на него в юности. Затем управляющий напомнил всем, что Сэм дает частные уроки игры на гитаре, и сошел с эстрады.

Сэм взял инструмент. Он потрогал струны, слегка подкрутил колки, потом взял первый аккорд, и сердце Дарии затрепетало – она узнала вступление к той самой народной песне, которая ей так нравилась. Сэм посмотрел на свои порхающие по струнам пальцы, отчего волосы упали ему на лицо, но тут же поднял голову, улыбнулся и запел. Голос у него был низким, но мягким и приятным на слух, и слушатели невольно затихли. Дария прислушивалась к словам своего родного языка, которые, хотя и звучали с американским акцентом, текли медленно и плавно, как мед. Каждый раз, когда Сэм делал вдох, она невольно задерживала дыхание, но песня звучала дальше, его голос взмывал к потолку, и Дарие казалось – она больше не выдержит. Вокруг не осталось ничего – только музыка, только знакомая мелодия, которая уносила ее в прошлое, в далекую и счастливую молодость.

– Это прекрасно! – шепнула ей Юн-ха. – Он настоящий мастер!

– Я просто вне себя! – поддакнула Кавита. – Я очарована.

Дария оглянулась по сторонам и увидела, что Сэм подарил ее любимую песню не только ей одной, но и всем, кто собрался сегодня в кафе. И она была бесконечно ему за это благодарна.

Почти на середине песни дверь отворилась, и в кафе вошел Парвиз. Он был в своем официальном костюме, и Дария подумала, что муж, наверное, приехал в кафе прямо из больницы. На пороге он ненадолго замешкался, потом отыскал Дарию взглядом и двинулся в ее сторону, а она подвинулась на скамье, давая ему место рядом с собой. Так, сидя бок о бок, они слушали голос Сэма, который наполнял кафе сладкой персидской мелодией. Кавита закрыла глаза и слегка покачивалась в такт музыке, а Юн-ха, напротив, не отрывала от Сэма взгляд.

Перед самым финалом Сэм посмотрел с эстрады прямо на Дарию и выдержал крошечную паузу. Когда он зашел на коду, его лицо сделалось абсолютно спокойным и безмятежным, как у человека, который окунулся в высшее блаженство и познал истину. Но вот и последний аккорд, от которого Дария всегда таяла – до того задушевным и трогательным он ей казался. И Сэм ее не разочаровал. Он взял нужную ноту с нежностью и любовью, и все слушатели затрепетали вместе с ним, не желая, чтобы стихла музыка и замолчал его голос.

Дария украдкой вытерла слезы и нащупала руку Парвиза. Много ли найдется мужей, которые восприняли бы подобную ситуацию так спокойно и с таким пониманием? Много ли найдется мужчин, которые, как Парвиз, спрятали бы подальше свою гордость и ревность и пришли в кафе, чтобы слушать песню, которую, как все прекрасно понимали, Сэм разучил и исполнил для нее? Дария чувствовала себя бесконечно благодарной и Кавите с Юн-ха, и другим людям, которые с таким восторгом слушали песню на чужом языке, и строгому порядку цифр, который помогал и будет помогать ей мириться с беспорядком в собственной жизни. Она была благодарна мужу, который тихонько отбивал ритм ногой, и Сэму, который не просто выучил персидскую народную балладу, но и исполнил ее, вложив в нее частичку своей души.

Песня отзвучала, и слушатели разразились громкими аплодисментами. Несколько человек даже подошли к эстраде, чтобы поздравить музыканта. Дария с Парвизом, Юн-ха и Кавита тоже направились туда.

– Отличная работа, мой дорогой молодой сэр! – сказал Парвиз и хлопнул Сэма по спине – пожалуй, чуть сильнее, чем следовало. Потом он отодвинулся в сторону и вытолкнул вперед Кавиту и Юн-ха. – Вы уже знакомы с этими очаровательными леди – любительницами математики?

– Это было просто блестяще, блестяще! – воскликнула Кавита, пожимая Сэму руку. – Других слов я и подобрать не могу. Великолепная музыка, великолепное исполнение!

– Да, все было очень красиво. – Юн-ха вежливо наклонила голову.

– Спасибо, Сэм, – тихо сказала Дария. Ей было немного грустно думать о том, что все кончилось и она должна уйти. Быть может, она больше никогда его не увидит. И в то же время она гордилась Сэмом, и это чувство перевешивало все остальное.

Сэм улыбнулся в ответ и в свою очередь поблагодарил слушателей, после чего его снова закрыла толпа восторженных завсегдатаев кафе.

На этом вечер закончился, и они вчетвером вышли на парковку. Парвиз действительно приехал прямо из больницы на своей машине, а Дария – из дома – на своей. Кавита и Юн-ха попрощались и, уехали, и Парвиз с Дарией остались одни.

– Спасибо, что пришел, – сказала она.

– Отличное представление, – кивнул Парвиз. – Не могу не похвалить этого парня, его фарси был почти безупречным. Разве только акцент…

– Я тоже должна тебя похвалить… – улыбнулась Дария. – Ты был… был…

– Великодушным человеком широких взглядов, который, как и подобает джентльмену, не обращает внимания на то, что талантливые музыканты влюбляются в его жену?

Дария от души рассмеялась.

– Ладно, поговорим дома.

– Смотри не убеги с ним в Вегас! И вообще, больше я тебя никуда не отпущу. Ты моя, и точка! – Парвиз поцеловал ее в щеку и направился к своей машине.

Вечером Дария приготовила ужин, а Парвиз помог ей накрыть на стол. Потом они смотрели очередную серию документального фильма о дикой природе, посвященную судьбе коралловых рифов. Парвиз грыз фисташки. Перед тем как отправиться в постель, оба выпили по стакану подогретого молока с медом.

Дария засыпала. В ее ушах все еще звучала песня Сэма, но обнимавшие ее руки были руками человека, который помог ей благополучно одолеть опасные и крутые тропы, встречавшиеся Дарие когда-то на прогулках в горах, – и не только.

40. И это все…

Весь дом пропах ароматом алых и темно-бордовых цветов, огромные букеты которых лежали повсюду. Высушенные и уложенные феном волосы Дарии взлетали и опадали красивыми седыми волнами, когда она носилась по комнатам, в спешке переставляя мебель. После возвращения из Ирана она перестала красить волосы в рыжий цвет – ей больше не нужно было никому доказывать, что она свободна.

Сегодня она надела золотое, отделанное шелком платье, которое сама сшила себе на своей старой швейной машинке. Подол платья закрывал колени, а рукава длиной в три четверти одобрила бы и сама Джеки Онассис. В общем и целом стиль и покрой платья вполне соответствовали ее статусу матери невесты, и это было самым главным.

Перепархивая из комнаты в комнату, Дария раскладывала на диванах мягкие бархатные подушки, поправляла бахрому ковров, перебирала в миске красно-желтые семена гармалы и рассыпа́ла на подносе апельсиновые корки, чтобы они успели подсохнуть и годились для приготовления сладкого свадебного плова. Ее сестра Ники полировала большое овальное свадебное зеркало. Ей стоило большого труда и еще бо́льших денег получить визу, но после встречи в Иране они поклялись видеться как можно чаще. Дария и вовсе была полна решимости регулярно навещать своих отца, сестру и остальных родственников. Ники тоже обещала приезжать в Америку, даже если для этого нужно было ехать в Дубаи и месяцами дожидаться оформления документов.

Дария протерла от пыли выкрашенные зеленой и голубой краской яйца. При одной мысли о внуках она чувствовала, как у нее слабеют ноги. Она знала, что настанет день, когда Мина ощутит внутри первое движение новой жизни. После этого пройдет совсем немного времени, и Дария сможет прижаться губами к мягкому личику новорожденного младенца. И тогда она… Но она запретила себе даже думать на эту тему. Не стоит заглядывать так далеко в будущее, да и сглазить Дария не хотела.

– Он выглядит вполне приличным человеком, – сказала Ники.

– Он и есть приличный человек. – Дария уложила яйца в миску. – Хороший человек. Мои источники сообщили мне о старшем брате, но ни словом не упомянули о младшем. Я думаю, что это было сделано с умыслом. А как тебе кажется?

– Чи мидонам? Откуда мне знать? Дело в том, что… Ведь это Мина его нашла, и пусть Аллах пошлет им долгую счастливую жизнь в любви и согласии. Пусть их дети не знают горя под родительским крылом. Пусть они всегда будут вместе и никогда не расстанутся, – пробормотала Ники, продолжая усердно натирать зеркало.

Вошел Парвиз, в руках он держал еще две охапки цветов.

– Сегодня на цветочном рынке в Челси я был первым! – с гордостью сказал он. – Кто рано встает, тому бог дает. Куда их?..

– Отнеси на кухню, я потом ими займусь, – ответила Дария. – Ах ты… вот досада! Смотри, этот цветок уже завял!..

– Как и суждено всему живому в этом мире. Рано или поздно все мы тоже увянем и… – заявил Парвиз. – Ну а пока каждый из нас должен трудиться в пределах своей энергетической сферы.

– Я собираюсь трудиться над супом в пределах моей кухни, – отрезала Дария. – Кстати, чуть не забыла!.. – И она ненадолго выбежала на кухню, чтобы положить в кухонный комбайн стебли лука-порея. Всю неделю она обжаривала мясо, шинковала зелень, тушила овощи и колдовала над десертами. С самого начала Дария заявила, что угощение на свадьбе Мины должно быть исключительно домашнего приготовления – никаких ресторанных блюд! Она хорошо помнила свадьбу Хумана, которая проходила в снятом ресторанном зале, с готовыми блюдами и ненавязчивой музыкой. Тогда обо всем позаботились родители невесты, но торжество получилось типично американским. А свадьба Мины – в доме Дарии, с домашними блюдами, друзьями и родственниками – должна быть традиционной, иранской.

Ровно в четверть двенадцатого Мина вернулась домой от парикмахера. Ее черные прямые волосы были слегка подстрижены на концах, вымыты и высушены феном, но никак не уложены.

– И это все? – удивилась Дария.

– Это все, – коротко ответила Мина, и мать прикусила язык, чтобы не высказать дочери все, что она думает о ее прическе, которая выглядела совсем не как прическа, а также о том, что невестой нормальная женщина бывает только раз в жизни (Аллах милостив!), поэтому ее волосы должны быть накручены, начесаны, подколоты и закреплены лаком.

– Это все, – повторила Мина, бросая на кресло ветровку.

Глядя, как дочь поднимается по лестнице на второй этаж, Дария вдруг ощутила острое желание догнать ее, обнять покрепче и прошептать: «Мина-джан, куда ты от меня уходишь?! Тебе вовсе не обязательно выходить замуж! Ты можешь остаться в этом доме, со мной! Зачем тебе это нужно – ежедневная готовка, капризные дети, томительные ночи рядом с храпящим мужем? Зачем?! Разве тебе было плохо со мной, с нами? О, Мина-джан, не уходи, останься моей маленькой девочкой – навсегда!»

Но она, конечно, ничего такого не сказала, хотя это и стоило ей невероятного напряжения воли. Вместо этого Дария даже прикрикнула на Мину, чтобы та пошевеливалась, потому что скоро начнут съезжаться гости.

На кухне Дария подвязала фартук и попыталась найти утешение в своих сковородах и кастрюльках, в большом чугунном котле с плотной крышкой и привезенном из Ирана сотейнике. В ход пошло все. Она тушила, варила, жарила и парила, толкла грецкие орехи для соуса к кисло-сладкому фесенджану, добавляла изюм и финики к горкам шафраново-желтого риса и посыпа́ла сверху нарезанным миндалем.

Потом Дария услышала шум наверху. Загудели трубы, зашумел унитаз. И по какой-то непонятной ассоциации она вдруг вспомнила собственную свадьбу – маленькое окно в спальне Меймени, из которого сочился какой-то гадкий желтый свет, и она сама перед туалетным столиком, втирающая румяна в мокрые от слез щеки. Тогда ей очень хотелось быть совсем маленькой, чтобы протиснуться в это крошечное квадратное окно и удрать, исчезнуть, но гости уже собрались в гостиной, и Дария отчетливо слышала, как они поздравляют Меймени и Ага-хана. Тогда ей было всего девятнадцать и она была совершенно не готова принять тот подарок, который приготовила ей мать. Парвиз… Нервный, угловатый, тощие запястья торчат из манжет рубашки, на лице еще видны зажившие следы юношеских прыщей… Из спальни Меймени Дария выходила, словно приговоренная на казнь.

Но она выжила. И не только выжила, но и породила новые жизни. Парвиз оказался человеком мягким, добрым и внимательным. Он заботился о ней как мог, и в душе Дарии оживали умершие было мечты. Меймени ее не подвела.

Дария проглотила застрявший в горле комок и, взяв в руки резиновую лопатку, в несколько взмахов нанесла глазурь на поверхность бисквитного торта, который испекла рано утром. Мина всегда любила ее торты, и сегодня, в последний свой день в родительском доме, она получит мамин бисквитный торт. Уж это-то Дария могла подарить ей на прощание.

Гости приезжали веселые, возбужденные, разодетые по последней моде. Рамин приехал с родителями и братом – мистером Дашти. Объятья, поцелуи, приветствия и поздравления заняли не менее получаса. После семьи Рамина приехал мулла, и Дария снова ушла в кухню, чтобы закончить приготовление блюд.

Посыпая барбарисом сладкий свадебный плов, она заметила Рамина сквозь открытую кухонную дверь. Он сидел за столом гостиной в окружении друзей – соучеников из колледжа и коллег и что-то говорил, а они внимательно слушали. Одна женщина – блондинка невероятно высокого роста – даже захлопала в ладоши, когда он рассказал о своем свидании с Миной в Народном парке.

Ну вот, жених на месте… Дария положила мясные шарики кюфты в стеклянную кастрюльку «Пирекс», оставив место для обжаренных овощей. Где же невеста?.. Дария метнулась через гостиную, на ходу касаясь плеч и рук гостей и улыбаясь во все стороны. По лестнице она взлетела в два прыжка. Где же Мина?

Мина, одетая в белое платье, сидела на кровати в спальне Дарии. Вокруг нее хлопотали жена Хумана Лиза и подружка Кайвона Дебора. Юни прикалывала к волосам Мины фату, а Прия расправляла букет. На мгновение Дарие представилось чаепитие с замужней дочерью. Быть может, уже совсем скоро она станет одной из тех женщин, которых можно встретить в универсальных магазинах и ресторанах, куда они приходят со своими взрослыми дочерьми. Дария часто видела их, когда только что приехала в Америку, и каждый раз испытывала острый приступ тоски по собственной матери. Именно тогда она поняла, что Меймени будет не хватать ей всегда. Нет, они с Миной еще долго будут нуждаться друг в друге. Как только она вернется из своего свадебного путешествия, они с Дарией встретятся за чайным столом и подробно поговорят обо всем, начиная с перспектив Мины на трудоустройство и заканчивая обсуждением вопроса, где продается лучшее средство для увлажнения кожи. Да, что бы ни произошло, Мина останется ее дочерью, и думать об этом Дарие было приятно.

– Ты сегодня просто красавица, Мина-джан, – сказала Дария.

Дария первой сошла с лестницы. Гости встретили ее аплодисментами. Парвиз стоял вместе с гостями и смотрел на одетую в золотое платье жену и на дочь в белом, появление которой приглашенные встретили новым взрывом аплодисментов и восторженными выкриками. Достигнув нижней ступени, Дария обернулась, словно хотела сказать: «Все это для тебя, Мина-джан. Сегодня ты – главная».

А потом отступила в сторону.

Каблуки жемчужного цвета туфель Мины утопали в толстом ковре, и ей приходилось прилагать некоторое усилие, чтобы не споткнуться и не потерять равновесие. Одной рукой она приподнимала подол своего свадебного платья, а другой крепко сжимала букет роз. Приветственные крики становились все громче по мере того, как она спускалась по лестнице. Наконец Мина сошла вниз, и гости снова захлопали в ладоши.

Рамин сидел на низкой скамеечке рядом с расстеленной на полу шелковой свадебной софрэ. Он ждал. Многочисленные гости свистели, кричали, аплодировали. Все это Мина несколько секунд вбирала в себя, стараясь получше запомнить, потом сделала шаг вперед. Она видела гордость на лице матери и безграничный оптимизм на лице отца. Хуман и Кайвон засвистели и исполнили несколько танцевальных движений из шимми. За ними стояли тетя Ники, Юн-ха и Кавита – они смеялись и аплодировали изо всех сил. Рядом стоял мистер Дашти в своем любимом бежевом костюме, его редкие волосы были тщательно расчесаны и уложены, чтобы прикрыть лысину, которая с прошлого раза стала чуть не вдвое больше. Вот он промокнул лоб носовым платком и улыбнулся. Рядом с ним Мина разглядела его подружку – субтильную азиатку.

Ах, если бы здесь была Бита!.. Она бы радовалась за подругу и кричала громче всех. Тетя Фируза наверняка бы плакала, а дядя Джафар бы на нее не шикал. И Лейла была бы рада присутствовать на этой свадьбе, а ее дети могли бы подавать кольца и цветы.

И конечно, здесь очень не хватало Меймени. Она бы тихо стояла рядом с Дарией, и ее темные глаза сверкали бы от гордости, а сухая тонкая кожа на лице покрылась бы морщинами радости.

На последнего Мина взглянула на Рамина, который ожидал возле расстеленной на полу софрэ — свадебной скатерти, и улыбался ей снизу вверх. При виде его ласковых глаз Мина затрепетала, и по всему ее телу побежали мурашки. Парвиз несколько раз подпрыгнул (но не очень высоко), Дария продолжала улыбаться, хотя из глаз ее катились слезы. Кайвон и Хуман в рубашках с короткими рукавами в восторге лупили друг друга по плечам.

И Мине вдруг стало так легко, словно вся она была соткана из радости и смеха.

Свадебная скатерть, которую Меймени вышила для Дарии много лет назад, была расстелена на полу в гостиной. Ее золотые и серебряные узоры ярко блестели в солнечном свете, который врывался в окно. Скатерть была мягкой, но очень прочной, и на ней стояли традиционные предметы, которые приготовили Дария и тетя Ники.

Зеркало с подсвечниками по бокам было установлено таким образом, чтобы Рамин, сидя на низкой скамеечке, предназначенной для жениха и невесты, мог видеть только отражение Мины. Поднос с набором разложенных по цвету специй должен был предохранять жениха и невесту от злых сил и от сглаза. Тщательно смоченные семена гармалы защищали от отрицательной энергии и дурных мыслей. В верхней части подноса Дария выложила из зерен дикого риса «Мобарак бад!» – Да будет на вас благословение Аллаха!

По углам софрэ были расставлены накрахмаленные кружевные салфетки, сложенные в виде голубей, которые держали в клювах голубые, розовые и белые орехи миндаля в сахаре. Большой плоский хлеб сангак с тем же поздравлением «Мобарак бад!», выведенным семенами корицы, был украшен зеленью и сыром фета. Корзина с разноцветными яйцами символизировала чадородие. Тарелки со сладостями и персидской выпечкой, на которые Дария убила не один час, – орешки в сахарной пудре, печенье из риса и нута, печенье миндальное и пахлава – символизировали будущую сладкую супружескую жизнь. Две сахарных головы использовались для агда – главного свадебного действа. И конечно, главным подарком молодоженам был Священный Коран, который лежал открытым перед зеркалом в окружении цветов жасмина и розовых лепестков.

А на самый угол софрэ Мина своими руками поставила шкатулку-хатам с изображением красивой женщины с длинными ресницами на крышке и мужчины, который с обожанием смотрел на нее. Ту самую шкатулку, которую она привезла из своего путешествия.

Церемония началась, и Мина опустилась рядом с Рамином на низенькую скамейку возле свадебной скатерти. Скамейка была маленькой, поэтому их бедра соприкасались. Потом над их головами растянули за углы белый шелковый платок. Согласно традиции держать платок могли только женщины, которые были счастливы в браке. Со стороны Мины платок удерживали Дария и тетя Ники. Мать Рамина – высокая, статная, элегантная женщина со сложной прической – подняла над платком сахарные головы и потерла их друг об друга, чтобы толченый сахар – символ достатка и счастья – просыпался на жениха и невесту сладким дождем.

– Моя приветствовать всех вас на церемония бракосочетания, – прогудел мулла на английском. – Мы здесь собрались все, чтобы праздновать свадьба эта женщина и этот мужчина… – Он повторил то же самое на фарси, и Мина тихонько вздохнула: официальная часть грозила затянуться.

Мулла продолжал свою речь на двух языках, время от времени вставляя молитвы на арабском. Из этих последних Мина не понимала почти ничего, и ей очень хотелось дернуть Дарию за подол, как она делала в детстве, чтобы мать велела этому типу поскорее заканчивать.

Словно прочтя ее мысли, Рамин взял Мину за руку и поднес ее пальцы к своим губам. Его горячее дыхание обожгло ей кожу, и она чуть не вскрикнула от восторга. Мулла на мгновение запнулся, но потом продолжил чуть громче:

– …Как вы сами видите, эта мужчина и эта женщина вступать сегодня в брак, чтобы узаконить свою любовь и преданность…

Рамин слегка пожал руку Мины.

В конце своей речи, которая показалась Мине бесконечной, мулла наконец произнес главные слова:

– Итак, госпожа Мина Резайи, согласна ли ты стать жена господина Мохандеса Рамина Дашти?

Мина ничего не ответила.

– Она ушла за цветами! – крикнула тетя Ники.

– Собрать букет душистого жасмина, – поддакнула Дария.

– Она пошла в библиотеку! – завопил Парвиз.

И только Мина молчала. Сразу отвечать «да» по иранским традициям не полагалось.

Мулла повторил свой вопрос:

– Согласна ли ты быть его жена? Хочет ли ты соединиться с ним в священном союзе брака?

– Она очень занята! – крикнул Хуман.

– У нее слишком много дел! – вторил ему Кайвон.

– Ей нужно готовиться к экзаменам! – подхватила Юн-ха.

Мина по-прежнему не издавала ни звука. Парвиз подпрыгнул, вскинув руки над головой. Хуман и Кайвон засвистели, а все остальные гости захлопали. Тетя Ники шлепнула себя по губам и издала протяжный приветственный клич:

– Лоо! Лоо-о!

После того как Рамин сказал «да» (с первого раза, что тоже предписывалось традицией), он и Мина обменялись кольцами. Мине кольцо подавали Хуман и Кайвон, а Рамину – его брат мистер Дашти. Шелковый платок упал (точнее, был брошен) на пол за их спинами, раздались приветственные возгласы, заиграла музыка, и Дария поднесла новобрачным миску меда. Рамин и Мина по очереди обмакнули в мед мизинцы и сунули в рот друг другу, в знак того, что их жизнь будет долгой и сладкой и что они будут радовать друг друга каждый день.

Слизнув мед с мизинца Мины, Рамин поцеловал и другие ее пальцы. Гости разразились восторженными воплями, а мулла отвернулся.

Дария первой вручила им свой подарок: золотое ожерелье, которое Меймени преподнесла ей когда-то в день свадьбы с Парвизом. Когда-то это ожерелье принадлежало матери Меймени. Другие женщины тоже дарили Мине украшения – в том числе современные, американского производства, от Тиффани и Фортунофф’а, однако и они были уложены в старинные бархатные футляры и мешочки, расшитые вручную еще бабушками и прабабушками золотой и серебряной нитью. Гости целовали в обе щеки сначала жениха, потом невесту и поочередно заключали их в объятья. Мина как раз обнималась с матерью Рамина, когда тетя Ники ловко защелкнула у нее на шее очередное ожерелье, а кто-то, кого она не знала, надел ей на запястье тяжелый браслет. Не прошло и четверти часа, как у ног Мины и Рамина образовалась целая куча коробочек с ювелирными украшениями, и Дария наклонилась, чтобы собрать их и сложить аккуратной горкой чуть в стороне. А гости все подходили и подходили, чтобы поздравить молодых. Рамин даже прослезился, Мина тоже заметила, что по ее щекам стекает соленая влага, и Дария подала обоим по носовому платку. Мина вытерла глаза, засмеялась, потом заплакала и засмеялась снова.

Заиграла музыка – это была иранская свадебная песня, призывающая на молодоженов благословение Аллаха. Кто-то начал танцевать, образовав круг, к которому присоединялись новые и новые пары и группы. Мина и Рамин поднялись со своей скамеечки и стали обходить комнату, пожимая руки и благодаря гостей.

– Танец! – громко крикнул Парвиз. – Танцуют жених и невеста!

Рамин остановился напротив Мины и медленно поднял вверх обе руки, словно танцор фламенко. Притопнув ногой, он поднял и опустил брови, глядя на Мину сверху вниз. Секунду помешкав, она начала танцевать персидский свадебный танец, стараясь не ударить в грязь лицом. Некоторое время они плавно двигались по комнате под дружные аплодисменты присутствующих, потом песня закончилась, и Парвиз бросился к диск-жокею.

– Папа! Не надо! Пожалуйста! – крикнул Кайвон.

Но было уже поздно – из колонок донеслись легко узнаваемые ноты классической песни АББА эпохи семидесятых.

Парвиз повернулся к Мине и показал на нее рукой.

– Танцуй, Мина-джан! Ты – танцующая королева!

И с этими словами он, подпрыгивая от радости, присоединился к дочери и зятю, танцующим в центре гостиной. Его примеру вскоре последовали Хуман с Лизой и Кайвон с Деборой.

Дария смотрела, как танцует ее семья, как подскакивает высоко в воздух муж, как рассудительная Лиза (врач-педиатр) и мягкая, вдумчивая Дебора (дизайнер) вальсируют с ее сыновьями, которых она уберегла от отправки на иракский фронт. Она твердо решила, что Кайвон и Хуман не должны знать, что такое война, и сумела добиться своего. Да, свою главную задачу Дария выполнила, и выполнила успешно. Она не только спасла детей, но и нашла для них новый безопасный дом, и хотя ей и было ясно, что Америка никогда не станет домом для нее самой, Дария ни о чем не жалела. Напротив, сегодня, в этот счастливый и радостный день, она наконец-то сумела в полной мере оценить тот дар, который она преподнесла своим сыновьям и дочери.

– Мама, иди сюда! Потанцуй с нами! – крикнула ей Мина.

– Даруш, не отлынивай! Танцуй! – позвал своего брата Рамин.

Старший мистер Дашти немного помешкал, но в конце концов решился. Вместе со своей миниатюрной подругой он вышел в центр, и оба начали откалывать на редкость энергичное диско, а остальные гости засвистели и ритмично захлопали в ладоши.

Они уцелели, думала Дария. Их не убили бомбы, не арестовали Стражи революции, их дом не конфисковали, и все они были живы. То есть почти все…

Идя на кухню, чтобы достать из духовки пирог, она с особенной остротой ощущала отсутствие Меймени. Сегодня ее место было здесь, но оно осталось пустым. И все-таки радость перевешивала горечь потери, и за это Дария была бесконечно благодарна судьбе.

Кавита и Юн-ха помогли Дарии взгромоздить огромный пирог на тот самый стол, за которым они каждую субботу решали математические задачи. Мина и Рамин позировали с гостями, Кайвон снимал их своим новым фотоаппаратом. Именно тогда Дария сообразила, что забыла набор для разрезания пирога. Не успела она, однако, сделать и шага к кухонной двери, как оттуда появился Парвиз, который на ходу размахивал большой лопаткой из черного пластика.

– Эй, что ты делаешь! Это же ее свадебный пирог! – воскликнула Дария, но было поздно. Мина выхватила у отца лопатку и, громко смеясь, принялась делить пирог на большие неровные куски, которые тут же раздавала гостям. Рамин отломил от своей порции небольшой кусочек и осторожно положил в открытый рот Мины, а она, звонко смеясь и обсыпая крошками свое красивое платье, стала кормить его пирогом прямо с лопатки. Взаимное угощение сладостями было традицией, но Дария все равно поморщилась, а потом решила – пусть. Не станет она обращать внимание на несколько крошек. Жизнь – такая штука, которая далеко не всегда бывает такой, как хочется. По большей части она странна, непонятна, нелогична, полна неожиданностей и неизменно далека от идеала.

И это – истинное благословение небес.

Вечером, зайдя в кухню, Мина крепко обняла Дарию за шею.

– Ах, мама! – воскликнула она, пока Дария пыталась уложить на поднос пудинг с шафраном. – Спасибо тебе! Все было так вкусно! Особенно удался пирог!..

– Все-таки надо было резать его специальным ножом, – сказала Дария уже не в первый раз.

– А мне так захотелось! – сказала Мина. – Именно так!

Дария неожиданно покачнулась. За предсвадебную неделю она вымоталась до последней степени. Она натерла мозоли на пальцах, нарезая овощи, и недосыпала ночами, чтобы приготовить свадебный стол. Отставив в сторону поднос, она оперлась о кухонный стол.

– Знаешь что? – сказала Мина, убирая прядь волос со взмокшего лба Дарии. – Мне кажется, она здесь… Нет, я точно знаю – Меймени сегодня среди нас. – Ее глаза заблестели от слез. У Дарии в глазах тоже защипало, и она несколько раз моргнула. Ей не хотелось, чтобы Мина видела, что она плачет в такой день, и только тихонько вздохнула с облегчением, когда дочь прижала ее к себе и крепко обняла.

– Идем, мама. – Мина взяла мать за руку и потащила из кухни. – Хватит убиваться, лучше потанцуй со мной.

– Нет, Мина-джан, я не могу…

– Можешь! – твердо возразила Мина, и Дария покорно вышла в гостиную и встала напротив дочери среди других гостей. Она давно не танцевала и старалась повторять движения дочери, покачивая бедрами и энергично двигая согнутыми руками. В целом современные танцы не слишком отличались от того, что они танцевали тридцать лет назад. Дария даже вспомнила, как обучала трехлетнюю Мину похожим движениям, снова и снова проигрывая одну и ту же музыку и глядя, как та старательно повторяет каждый жест. И тогда на лице ее маленькой дочери сияла точно такая же улыбка, какую она видела перед собой сейчас, вся разница заключалась лишь в том, что теперь Мина была невестой.

Двадцать с лишним лет пролетели как одна минута, а она и не заметила!

Когда музыка кончилась, Мина сразу остановилась, и Дария с облегчением перевела дух. Остальные гости уже закачались, затанцевали под новую песню, а Мина по-прежнему стояла перед матерью совершенно неподвижно. Вот ее губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но так и не издала ни звука.

– Что, Мина?! С тобой все в порядке? – встревожилась Дария.

– Я только хотела сказать… – неуверенно начала Мина. – Я ведь так тебя и не поблагодарила!

– Как же не поблагодарила? Пять минут назад в кухне ты сказала мне, что тебе все очень понравилось.

– Нет, я не об этом… Я хотела сказать, я не поблагодарила тебя… за то, что ты для меня сделала…

Музыка гремела, гости танцевали, и каждый существовал словно в своем собственном мире. И только для Мины и Дарии существовал сейчас только один мир, который был для них общим.

Мина положила руки на плечи матери и сказала очень серьезно:

– Так вот, мама, я хочу сказать тебе спасибо за все. За софрэ. За угощение. За все, что ты сделала, чтобы приготовить для меня этот праздник. А еще я должна поблагодарить тебя за все, что ты дала мне в течение моей жизни, за все твои усилия, за многие годы самоотверженного труда, за все, что ты для меня делала и делаешь.

И Дария вдруг почувствовала, что это лучшие минуты ее жизни. Ничего подобного с ней не случалось еще никогда. В глазах Мины она видела свое собственное отражение, и от этого на душе у нее было невероятно хорошо и легко. А еще Дария поняла, что такие же слова благодарности она могла бы сказать и своей собственной матери…

…И в глубине души Дария их действительно произнесла.

Благодарности

Написать эту книгу много лет назад мне посоветовал Леонард Майклс. К сожалению, мне потребовалось слишком много времени, и теперь я жалею, что Ленни больше нет с нами.

Я хотела бы выразить свою горячую благодарность моему редактору Ли Бодро. О таком редакторе обычно можно только мечтать, но мне повезло… Ее мастерство, опыт, профессионализм, находчивость и юмор превратили работу над романом в удовольствие. Отдельно хочу поблагодарить также ее помощницу Карен Мейн, чей опытный глаз и другие таланты помогли осуществить этот проект. Большое спасибо, несомненно, следует сказать и дизайнеру обложки Элисон Сальцман, выпускающему редактору Тамаре Арельяно, литературному редактору Джорджии Маас и всей дружной команде издательства «Экко».

Особую признательность я хочу выразить моему агенту Венди Шерман. Именно благодаря ее вере в изображаемых мною персонажей эта книга смогла обрести издателя. Также я выражаю глубочайшую благодарность Джейн Розенман, которая помогла мне своими советами.

Не могу обойти молчанием и своих учителей. Чарльз Маскатин когда-то посоветовал мне стать писателем и укрепил мою веру в собственные способности. Чак Утчел помог мне разобраться с финансовой терминологией. Семинары писательского мастерства Э. Л. Доктороу стали надежным фундаментом, на который я могла опереться, возводя собственное здание. А Александр Чи был для меня не только одаренным учителем, но и эталоном, на книги которого я старалась равняться.

Огромное спасибо друзьям, которые дали себе труд прочитать и оценить ранние черновики моей рукописи. Я имею в виду Анджелу Бркич, Кару Дэвис Кономос, Сьюзен Карлтон, Викторию Фрейзер, Лайзу Либерти Беккер, Ли Хоффман, Черити Трембли и Лару К. Джей Уилсон. Отдельная благодарность Линде К. Уэртехаймер, которая пригласила меня на чай и сделала все, чтобы я не бросила работу над этой книгой.

Лекция Чарльза Бакстера на тему «Прошлого не изменишь, сделанного не воротишь», прочитанная им на писательской конференции в Бред Лоуф, помогла мне сформировать характер и образ мысли Дарии Резайи. Поваренная книга Наджми Батманглиджа «Новые блюда – новая жизнь» стала для меня источником традиционных свадебных иранских рецептов. Ну а мое обучение в «Лаборатории помощи начинающим писателям Граб-стрит», после того как книга была закончена, принесло мне не только необходимые знания и умения, с помощью которых можно представить книгу широкой аудитории, но и подарило замечательное чувство товарищества со стороны преподавателей, среди которых было немало высококлассных специалистов. Я от всего сердца благодарю и моих товарищей по обучению, и моих терпеливых наставников Линн Гриффин и Кэтри Шуман.

Фотограф-профессионал Дэвид Е. Лоренс сотворил настоящее чудо, сумев запечатлеть на пленке морозное осеннее утро на пруду Уэдден-понд с мастерством, которое не имеет себе равных. Огромное спасибо обеим его семьям за дружбу и поддержку. Особая благодарность также Марджори Трэвис за ее дальновидность и за наши бесконечные разговоры.

Когда я была еще ребенком и жила в Иране, моя сестра Марьям учила меня писать небольшие эссе на английском. Она же давала мне для чтения лучшие образцы классической литературы. Сейчас я очень рада, что наша крепкая дружба продолжилась, несмотря на войну, Революцию и разделившее нас огромное расстояние.

Любовь моей матери и ее уверенность в том, что я смогу добиться успеха в любой области, стала той движущей силой, которая выручала меня в течение всей моей жизни. Ее неисчерпаемая энергия и стойкость перед лицом многочисленных трудностей и невзгод были для меня и примером, и источником вдохновения. Сейчас я готовлю в ее посуде, завариваю ее чай, и ее душа продолжает жить во мне.

Спокойствие и мудрость моего отца вдохновляли и поддерживали многих. Несмотря на десятилетия изнурительной болезни, множество операций и постоянные страдания, он сумел сохранить оптимизм и неповторимый юмор. Моя любовь и уважение к нему не имеют границ. Он – мой единомышленник и духовно близкий человек, мой добрый гений.

Ничуть не меньше я благодарна и моему мужу Камрану. С самого начала работы над этой книгой он был моим самым верным и преданным фанатом. Его любовь поддерживала меня в трудные минуты. Кроме того, он предлагал очень удачные названия для глав, многие из которых вошли в книгу. Спасибо тебе за все, Камран-джан!

И конечно, я благодарна своим детям, Моне и Роду, чья жизнерадостность, фантазия и озорство обогатили мою жизнь сильнее, чем я когда-либо могла себе представить. От души надеюсь, что ваши таланты расцветут, а ваши мечты – сбудутся, пусть даже на это уйдет некоторое время.

Огромное спасибо моей бабушке Меймени. Ах, как бы мне хотелось, чтобы когда-то у нас было немножечко больше времени!

М.К.

Примечания

1

Вероятно, имеется в виду Мохаммед Реза Пехлеви – последний шах Ирана, правивший с 1941 по 1979 г. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Гормэ-сабзи – одно из национальных блюд Ирана. Эта подливка включает в себя зелень, петрушку, пажитник и шпинат, иногда свеклу, фасоль и красное мясо.

3

Хуреш – в иранской кухне вид тушеных блюд на основе мяса.

4

Софрэ – традиционная свадебная шелковая скатерть, которую расстилают для жениха и невесты.

5

Кейп-код – традиционный тип североамериканского загородного (сельского) дома XVII–XX вв. Характеризуется симметричностью фасада, деревянной наружной отделкой и мансардными выступающими окнами. Для домов в стиле кейп-код характерен лаконизм, отсутствие декора. Такие дома были разработаны специально для легкого строительства и эффективного энергосбережения.

6

Вареная свекла – популярное сладкое блюдо в Иране. Ее накалывают на палочку и едят как чупа-чупс.

7

«Белая революция» – комплекс политических и социально-экономических реформ, проводившихся в Иране шахом Мохаммедом Реза Пехлеви в 1963–1979 гг. Включали в себя преобразования в культуре и аграрной сфере, расширение избирательных прав населения и индустриализацию страны.

8

Челоу-кебаб – одно из самых известных блюд иранской кухни. Челоу-кебаб состоит из риса с маслом и кебаба и употребляется с солодовой халвой и помидорами.

9

Самса – самостоятельное блюдо, схожее с пирожком, произвольной (квадратной, треугольной или округлой) формы с начинкой. Самса популярна в Южной, Юго-Восточной, Центральной и Юго-Западной Азии.

10

Кимба́п – популярное блюдо корейской кухни, представляет собой роллы, завернутые в сушеные прессованные листы «морской капусты», наполненные приготовленным на пару́ рисом.

11

Tout de suite (франц.) – очень скоро.

12

Скрежет зубов по ночам (бруксизм) – частая реакция нервной системы на потрясение, сильное эмоциональное возбуждение, высокие физические нагрузки.

13

Гугуш – иранская певица и актриса. В 1970-х гг. была одной из самых популярных певиц и актрис Ирана. Хорошо известна также в Турции, Закавказье, США и Центральной Азии.

14

Демавенд – спящий вулкан, высочайшая горная вершина Ирана.

15

Башня Азади́ (прежнее название башни Шахяд) – главный символ столицы Ирана, расположенный в западной части Тегерана, в центре площади Азади. Башню часто называют «Ворота в Тегеран».

16

Аш-э реште – традиционное иранское, азербайджанское и афганское блюдо. Представляет собой густой суп из бобовых, лапши и пряностей.

17

В Иране пятница – единственный выходной день недели.

18

Тагут – коранический термин, который означает «мятежник», «преступник», «человек, преступающий религиозные и моральные грани». Словом «тагут» также называют колдуна, сатану, прорицателя и всех, кто вводит людей в заблуждение.

19

Фесенджан – блюдо иранской кухни, представляет собой мясные шарики в густом орехово-гранатовом соусе.

20

Франкл Виктор – австрийский психиатр, психолог, философ и невролог. Известен как создатель логотерапии – нового, динамично развивающегося в современном мире направления в экзистенциальной психологии и психотерапии.

21

Имеется в виду Глория Гейнор.

22

Пер. В. Лунина.

23

Школьный округ (в США) – территория в составе штата (города), объединяющая подведомственные школьному совету муниципальные школы.

24

Принятая в Соединенных Штатах «Клятва верности флагу».

25

«Мейсис» – одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США. Универмаг «Мейсис» на 34-й улице в Манхэттене считается одной из самых притягательных для туристов достопримечательностей Нью-Йорка наряду со статуей Свободы и зданием Эмпайр-стейт-билдинг.

26

День независимости – основной государственный праздник США, отмечаемый 4 июля в честь принятия Декларации независимости в 1776 г.

27

Ада́м А́нт – настоящее имя Стюарт Лесли Годдард, британский рок-певец.

28

В исламе, как и в христианстве, Адам – первый человек и первый пророк.

29

Корси́ – низкий столик с обогревателем под ним и накидкой сверху.

30

Кало, Фрида – мексиканская художница, наиболее известная автопортретами.

31

«Клуб “Завтрак”» – американская подростковая комедийная драма.

32

Афтерпати – вечеринка, которая проводится после основного торжества (свадьбы, концерта и др.).

33

Студенческий союз – студенческая ассоциация, действующая на территории студенческого городка при университете.

34

Международная амнистия – международная неправительственная организация, которая ставит своей целью «предпринимать исследования и действия, направленные на предупреждение и прекращение нарушений прав на физическую и психологическую неприкосновенность, на свободу совести и самовыражения».

35

Машалла́ – арабское ритуальное восклицание, часто используемое в арабских и других мусульманских странах как знак изумления, радости, хвалы и благодарности Богу.

36

«Марко-Поло» – детская игра наподобие «жмурок».

37

Oпра Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая популярной телепередачи «Шоу Опры Уинфри».

38

Строка из песни Ф. Синатры «Нью-Йорк, Нью-Йорк», которая стала неофициальным гимном этого города.

39

Тупак Шакур – хип-хоп-исполнитель, продюсер и актер из Гарлема, Нью-Йорк.

40

Моккачино – кофейный напиток, созданный в Америке и являющийся разновидностью латте с добавлением шоколада.

41

Лаваш, барбари, сангак – виды популярных в Иране лепешек.

42

Эльбурс – горная система на севере Ирана у южного побережья Каспийского моря.

43

Эмерсон, Ральф Уолдо – американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор, общественный деятель; один из виднейших мыслителей США.

44

Прием Геймлиха – резкий удар под диафрагму для удаления инородных тел из верхних дыхательных путей.

Content

Марьян Камали
В стране чайных чашек

Часть I. 1996

1. Приглашение на чай

2. Жених в бежевом костюме

3. Картотека

4. «Разговоры по душам» и повышение квалификации

5. Приемы работы с электронными таблицами

6. Самса и кимбап

7. Да здравствует анализ, долой самоанализ!

8. Короткий дефис

9. Кафе за углом

10. Ноу, нон, найн, нет, нахейр

11. Грезы и мечты миссис Резайи

12. Над площадью Азади

Часть II. 1978

13. Рисунки и революция

14. Рагу из тыквы

15. Меймени и Руми

16. Школа и Саддам

17. Танцевальный поезд

18. 11:17

19. «Хвосты отрубила ножом кривым…»

20. Барби остается в Тегеране

21. Огни на земле

22. Краска для волос

23. Пицца с Дейвом

24. Желтые цветы и телевизионные новости

25. Страхи и фейерверки

26. Кто живет в паутине

Часть III. 1996

27. Ты вернулась домой…

28. Малиновые фонарики

29. Возвращение королевы

30. Здесь вам не Тимбукту

31. Завтрак у пруда

32. Конфликт по расписанию

33. Под чинарой

34. Поэты, поэмы, молитвы и Персеполь

35. Полмира

36. Двойная жизнь

37. Прощайте, таблицы!

38. До́ма

39. Местные таланты

40. И это все…

Благодарности

Примечания