Мэтью Квик

Свет – это мы

Посвящается мудрому и щедрому юнгианцу, который помог мне вернуться домой. Спасибо.

VOCATUS ATQUE NON VOCATUS DEUS ADERIT

«Званый или незваный, Бог пребудет»

– НАДПИСЬ НА НАДГРОБНОМ КАМНЕ КАРЛА ЮНГА

Matthew Quick

We Are the Light

* * *

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC.

Copyright © 2022 by Matthew Quick

© Юрий Мачкасов, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство „Лайвбук“», оформление, 2023

1

Дорогой Карл!

Прежде всего я хотел бы извиниться за то, что попытался прийти в Ваш кабинет даже после получения мной извещения, что Ваша практика закрыта и, следовательно, Вы больше не можете работать моим – или чьим угодно еще – психоаналитиком.

Я осознаю, что Ваш кабинет соединен с Вашим домом, и поскольку практика закрыта, вероятно, он стал теперь просто частью дома, и таким образом для меня недоступен. Я действовал механически. Каждую пятницу, ровно в семь вечера, на протяжении почти четырнадцати месяцев. Такую привычку сложно бросить. И Личность продолжала говорить мне: «Иди. Карл нуждается в тебе» – что поначалу приводило меня в замешательство, потому что я анализируемый, а Вы – аналитик, то есть это мне положено нуждаться в Вас, а не наоборот. Но Вы всегда говорили мне, что к Личности надо прислушиваться и что цель психоанализа – индивидуация Личности и познание Самости до степени идентификации с ней. Так вот, моя Личность требует отношений с Вами. Она все время твердит, что Вам нужна моя помощь. К тому же Дарси сказала, что я должен продолжать терапию. И вообще, я просто сам хотел пойти. Мне очень не хватает нашего еженедельного двухчасового «психоаналитического ящика». Пятничным вечером.

Справляться без наших встреч было непросто, особенно в первое время. Многие предлагали мне найти Вам замену, но я всем отвечал, что дождусь Карла. Должен признаться, я не знал тогда, что ждать придется так долго. Но не огорчайтесь. Меньше всего мне хотелось бы Вас в чем-то упрекать, особенно в свете того, через что всем нам пришлось пройти, вместе и по отдельности. Я просто пытаюсь объяснить. Вы же всегда говорили, что я ничего не должен от Вас скрывать.

Я тоже оказался не в состоянии вернуться к своей работе после трагедии. Я пробовал, несколько раз, но не смог даже выйти из машины. Так и сидел на преподавательской стоянке, глядя на школьников, входящих в здание. Некоторые из них озабоченно оглядывались на меня, а я не мог понять, чего мне хотелось больше – помощи или стать невидимым. Очень странное ощущение. У Вас такое бывало? Я цеплялся за руль с такой силой, что белели костяшки.

Потом Исайя – мой начальник, друг и директор старшей школы в Мажестике, если Вы вдруг забыли, – выходил и садился рядом со мной, на правое сиденье. Он клал руку мне на плечо и говорил, что я уже и так помог многим детям и что для меня настало время помочь самому себе. Он также часто заходит ко мне домой. Он очень верующий, и поэтому говорит мне: «Лукас, ты – один из лучших людей, каких я встречал, и я совершенно уверен, что у Господа есть в отношении тебя план». Иногда он и его жена Бесс готовят для меня на моей же кухне, что очень мило с их стороны. Они и все продукты приносят сами. Бесс обычно приговаривает: «Лукас, тебе надо больше есть. Ты совсем исхудал». Это правда. Исайя мне очень хороший друг. Добрый. Бесс – удивительная женщина. Но Дарс – Вы ведь помните, что я иногда называю так мою Дарси, опуская последнюю гласную, – говорит, что я не могу никому рассказывать о ее превращении, так что мне сложно сдерживаться, кивать и держать язык за зубами всякий раз, когда Исайя и Бесс рассказывают мне о Господнем плане, что для них выглядит, будто я с ними соглашаюсь – в то время, как на самом деле я скрываю от них огромный секрет.

Я несколько раз бывал в их церкви воскресным утром, еще в январе – посещал то, что Исайя называет «молением». Интересно, что я был там единственным белым. Я люблю слушать, как поют госпел. Когда я пришел в первый раз, пастор в пурпурно-золотых одеяниях вызвал меня к алтарю, положил руки мне на голову и громко прочел молитву. Потом он призвал всех прихожан подойти, возложить на меня руки и тоже помолиться. Никогда в жизни меня не касалось одновременно столько рук. Я понимаю, что с их стороны это было проявлением расположения, но меня почему-то непрерывно трясло, даже после того, как молитвы закончились и все снова запели, очень возвышенно. Я даже боялся, не случились ли со мной судороги.

Я стал посещать воскресные службы, но через несколько недель никто уже больше не молился за меня, и у меня появилось ощущение, будто я мешаю чему-то – что я чужой там. Когда я рассказал об этом Исайе, он сказал: «В доме Божьем чужаков не бывает». Очень мило, но Дарси сказала, что мне не стоит злоупотреблять гостеприимством, и поэтому я перестал ходить в церковь, хотя мне это и нравилось, и даже, возможно, было нужно тогда. Может быть, ближе к концу года, к Рождеству, попробую снова, если Исайя все еще будет меня звать. Дарси говорит, что так, наверное, будет нормально.

В прошлом декабре я посетил семнадцать из восемнадцати похорон. В смысле, по крайней мере побывал на них. Похоронные бюро постарались устроить так, чтобы никакие две службы не перекрывались по времени, потому что так решили скорбящие. Но некоторые все равно частично наложились друг на друга, в основном потому, что все хотели успеть с похоронами до Рождества. Я бы пришел и на все восемнадцать, но полицейские отказались пускать меня к Джейкобу Хансену. И позвольте мне сказать, что церемония для Вашей Леандры – на которой я пробыл от начала и до конца – была самой лучшей из всех. Мне очень понравилось, как Вы внесли в нее личную ноту, отказавшись от традиционной формы. Я и понятия не имел, что Ваша жена была виолончелисткой, пока Вы не показали тот ролик с ней, снятый в Вашей гостиной за день до трагедии. Я осознал тогда, насколько односторонним может быть психоанализ – Вы о моей Дарси знали почти все, а я в то же время не догадывался, кем Леандра была по профессии. Теперь я даже не уверен, знал ли до трагедии, как ее звали, что удивительно, поскольку мы часто встречали вас обоих в кинотеатре и всегда обменивались улыбками и махали руками – с уважительного, не вторгающегося в личные границы расстояния.

Я также восхищаюсь тем, что Вы провели похороны самостоятельно, без помощи священника или раввина. Я вовсе не уверен, что смог бы сделать то же самое, даже учитывая, что похороны Дарси были инсценировкой, а ее гроб явным образом остался пустым.

Если Вы вдруг переживаете, что пропустили похороны Дарси, – не стоит. Как я уже упомянул, они были не настоящие. Кроме того, я уверен, что Ваше отсутствие не заметил никто, кроме меня самого.

Так вот, что касается того ролика, который Вы показали на похоронах своей жены, – вы наверняка помните, какой именно: Леандра репетировала соло, которое собиралась исполнить на рождественском концерте, и выбор песни, которую она играла, породил во мне уверенность, что я обязан рассказать Вам о своем божественном опыте. Я расценил его как знак. Как доказательство, что Вы и я соединены теперь и что я все еще в своем уме.

Как Вы помните, песня была «Ангелы, к нам весть дошла». Я был поражен, как такая хрупкая женщина справлялась с таким громоздким инструментом. И восхищен небесными звуками, которые она умелыми движениями смычка извлекала из него. Смотреть, как Леандра играет на собственных похоронах, было сродни чуду, так что я едва удержался, чтобы не вскочить с места и не побежать к алтарю. Будто Господь самолично спустился с небес и повелел мне объявить Вам чудную весть о произошедшей катастрофе – странно, потому что я вовсе не верующий. Я даже не уверен, существует ли Бог вообще.

Я, конечно же, не побежал к алтарю, а остался послушно сидеть. Мелодия в исполнении Леандры вертелась и вертелась у меня в голове, наполняя меня восторгом. Тело мое продолжало находиться на скамье, а вот душа – Личность, если хотите, – парила где-то в вышине, восхищаясь утренним светом, струившимся сквозь витражи, изображавшие святых.

Дальше я ничего не помню до тех пор, пока не обнаружил себя в толпе собравшихся у открытой могилы Леандры. Джилл, лучшая подруга Дарси, держала меня за руку. Когда моя душа скользнула обратно в мое тело, на носу у меня были темные очки. Вы в этот момент безудержно рыдали, положив руку на белый гроб Вашей жены. Ваш черный костюм, словно тяжелые доспехи, тянул вас к земле – Вы сгорбились, как старик, выглядели на девяносто восемь вместо своих семидесяти восьми. Вам никак не удавалось восстановить дыхание, и потому Вы не могли ничего сказать, а тем более объявить прощание завершенным. Никто не знал, что делать, потому что среди нас не было священника или раввина, который бы взял течение событий в свои руки, а Вы не принимали помощи ни от кого из собравшихся. Вы махали на людей руками и даже иногда буквально отталкивали их от себя. Потом Вы начали повторять: «Церемония окончена. Идите домой. Оставьте меня в покое». Все неуверенно переминались, но наконец Робин Уизерс – городская библиотекарша, чей муж Стив тоже погиб, – коснулась гроба, перекрестилась, поцеловала Вас в щеку и с достоинством удалилась. Это Вас, казалось, немного успокоило. Тогда все последовали ее примеру, включая меня и Джилл – мы были последними.

Но когда мы уже подходили к пикапу Джилл, я обернулся и увидел, что Вы все еще плакали, теперь уже в одиночестве, если не считать двух мужчин чуть поодаль, в синих комбинезонах, черных перчатках и вязаных шапочках. Они курили рядом со своим экскаватором и смотрели на Вас мертвыми глазами.

Джилл попыталась меня остановить, но я вырвался и побежал к Вам. Вы так бурно рыдали, что я испугался за Вашу жизнь, но я все же рассказал Вам и о том, что у Дарси теперь есть крыла, и как я лично видел Леандру и всех остальных поднимающимися ввысь из безжизненных луж крови, тогда в кинотеатре «Мажестик». Я описал для Вас их совместное вознесение к небесам. Их белоснежные перья, мерцающие подобно опалам. Мерное биение крыл. Достоинство, великолепие, вознаграждение.

Не знаю, что из этого Вы тогда смогли расслышать. Я с радостью предоставлю Вам более подробный отчет, как только мы возобновим встречи по вечерам в пятницу, чему, собственно, и должно служить настоящее послание. Я полностью готов к Вашим вопросам.

Я скучаю по вытертому кожаному креслу и Вашим большим очкам в черной оправе. Я скучаю по рощице лофоцереусов на окне и по «фаллической силе», которую эти причудливые растения нам сообщали. Я скучаю по Вашим глубоким морщинам – они всегда придавали мне уверенность, потому что казались заслуженными тяжелым трудом, высеченными накопленной мудростью. Но больше всего я скучаю по той целительной энергии, что так естественно протекала между нами.

Бобби, наш полицейский, сказал, что мне запрещается теперь стучать к Вам в дверь, и я перестал, как Вы, надеюсь, заметили. Но Личность требует, чтобы я продолжал свои попытки тем или иным способом до Вас достучаться. Она, Личность, утверждает, что это жизненно важно – что от этого может в самом деле зависеть Ваша жизнь. Дарси предложила написать письмо, в качестве безопасного компромисса: «От письма не может быть никакого вреда. Слова на бумаге не могут ранить. Если для Карла они окажутся слишком сложными, то он сможет просто вернуть листок в конверт и отложить его на более позднее время». Она также сказала, что я пишу очень разумные письма. Во времена нашей университетской юности мы с ней обменивались письмами, потому что тогда, в начале девяностых, мы учились в разных городах.

Не знаю, помните ли Вы такое, но в самом начале – когда вы только приступили к анализу меня – Вы… В общем, Вы однажды смотрели прямо мне в глаза в продолжение, казалось, четверти часа, а потом вдруг сказали: «Я люблю вас, Лукас». Тогда мне стало от этого не по себе. Я даже полез в Гугл, когда вернулся домой, с запросом «что делать если психотерапевт говорит я вас люблю». Это было еще в то время, когда я не полностью осознавал разницу между психотерапией и психоанализом. Практически все ссылки, которые я нашел, советовали мне немедленно прекратить посещать Вас, потому что терапевт, говорящий «я вас люблю», нарушает этические нормы и переходит границы. Я почти и прекратил, в основном потому, что был испуган. Если не считать Дарси, никто и никогда до этого не признавался мне в любви. По крайней мере искренне. Но потом, после череды наших двухчасовых свиданий пятничным вечером, мне постепенно стало легче и я начал понимать, что вы имели в виду: что Ваша душа была способна любить мою душу, потому что любовь есть предназначение любой души, ее работа, точно также, как работа легких – дышать, рта – жевать и чувствовать вкус, ног – ходить. И когда совместных пятничных вечеров накопилось достаточно, я постепенно поверил, что Вы и в самом деле полюбили меня – не в плотском смысле, разумеется, и даже не в дружеском. Вы любили меня так, как лучшее начало в человеке естественным образом любит лучшее начало во всех других людях, стоит только избавиться от вредных, ядовитых наслоений.

Поэтому мне кажется важным сказать сейчас: «Я тоже люблю Вас, Карл», особенно учитывая, что мне никогда не удавалось донести это до Вас раньше. Я хотел, много раз – Вы ведь помогли мне избавиться от такого огромного количества комплексов. Дарси даже подзуживала меня, подбивала на то, чтобы я это сказал, но, очевидно, тогда еще было не время.

Я люблю Вас, Карл.

Я хочу Вам помочь.

Не можете же Вы прятаться в своем доме до скончания века. Вы не отшельник; это на Вас совершенно не похоже.

Моя Личность повторяет, что мне необходимо прорваться через вакуум невротической изоляции, которым Вы себя окружили.

Естественно, этим Вы поможете мне, но вместе с тем снова сможете помогать еще множеству людей – как только Вы должным образом оплачете убийство Леандры, Ваше сердце исцелится. В этом я абсолютно уверен.

Как я мог бы ускорить этот процесс? Что Вам требуется? Я готов на все, или почти на все.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

2

Дорогой Карл!

Я и не ожидал получить ответ сразу же после первого письма, так что не беспокойтесь, моя решимость нисколько не поколеблена его отсутствием. Даже наоборот.

Вместе с тем я не знал, какой длины пауза была бы подобающей, прежде чем взяться за второе. Неделя – слишком много или слишком мало? Опираясь на нашу совместную работу, я полагаю, что Вы сказали бы примерно так: «Что ж, возможно, не следует случайным образом устанавливать правила. Возможно, вам нужно довериться Личности. Чего требует Личность? Затихните на время. Закройте глаза. Дышите ровно. Не шевелитесь. И прислушайтесь».

Не прошло и нескольких часов с тех пор, как я опустил первое письмо в щель ящика в почтовом отделении Мажестика, а я уже в точности следовал Вашим рекомендациям, какими я их себе представлял. Я медитировал на скамейке под красным японским кленом у бензоколонки. И Личность ясно сообщила мне, что я должен написать еще одно письмо – прямо сейчас, немедленно, этим же вечером! Ее посыл был почти требовательным, но я решил, что дам Вам все же шанс сначала ответить, а то наша переписка быстро превратится в занудный монолог.

Дарси согласилась со мной. Она сказала: «Когда ухаживаешь за вдовцами, главное – не пережать». Это была шутка. Она часто подтрунивала надо мной, когда я собирался пятничным вечером, по ее словам, «к своему парню», и шутливо жаловалась Джилл, что я изменяю своей жене с Вами. Я никогда раньше не говорил Вам об этом, потому что помнил, что Вы велели держать психоанализ неприкосновенным – то есть никому не рассказывать о нем. Вы сравнивали его с готовкой риса на пару. Если снять крышку, то весь пар улетучивается и алхимический процесс становится невозможным. Но моей Дарc я все же должен был сказать, что я хожу к психоаналитику, потому что она распоряжалась семейным бюджетом, а Джилл – ее лучшая подруга, то есть, пока Дарc была еще в человеческом облике, она все ей рассказывала. Не думаю, что Джилл кому-то говорила о наших с Вами отношениях, бывших и, надеюсь, будущих.

Я недавно спросил ее об этом, и она ответила, что сразу почувствовала тут что-то глубоко личное и оставила эту информацию при себе. На Джилл можно в таких вещах положиться, так что я не совсем понимаю, почему Дарс теперь требует держать ее в неведении касательно своих крыл и решения остаться временно здесь, внизу. Я переговариваюсь с Дарс каждую ночь, но ни словом не могу обмолвиться об этом с Джилл. Мне кажется, это просто жестоко.

Но сегодня вечером я хотел бы поговорить именно о Джилл. Потому что со мной случилась неприятность, и я не знаю, что теперь делать. Собственно, это и было причиной того, что даже после строжайшего предупреждения от полицейского Бобби я снова начал настойчиво появляться под окнами Вашего кабинета, надеясь, что Вы предоставите мне срочную консультацию. С трагедией в кинотеатре я, в общем, справляюсь самостоятельно, несмотря на весь ее ужас, но этот эпизод с Джилл заставляет меня мучиться совестью, особенно учитывая, что он составляет единственную тайну, которую я не открыл Дарси. Поскольку она больше не имеет человеческого облика, я слегка подозреваю, что она все равно в курсе, но уверенным тут быть нельзя. И даже если она простит меня – или каким-то чудом уже простила, – я скорее всего не смогу простить себя сам.

Мне хотелось рассказывать Вам об этом лично, поэтому я ничего не упомянул в прошлом письме, но я не в силах больше сдерживаться.

Не помню точно, что именно Вам известно о Джилл из наших встреч – если честно, я в последнее время вообще многое забываю, – поэтому начну с самого начала, в предположении, что Вы о ней вообще впервые слышите.

Дарси тихо и уверенно впитывает энергию окружающих, в то время как Джилл ее излучает. Дарси часто уступает. Джилл почти всегда идет напролом. Иногда это хорошо, а иногда разумнее уступить, так что они были прекрасной парой.

Чтобы было понятнее: никто не сделал для меня больше в эти последние месяцы, чем Джилл.

Вы заходили когда-нибудь в кафе «Кружка с ложками»? Через улицу от некогда славного, а ныне печально знаменитого кинотеатра «Мажестик»? Хотя я лично никогда вас в «Кружке» не видел, вы определенно там бывали, правда? Излюбленное место для всего города. Так вот, держит его Джилл. Блондинка на кухне – это она, и она же обходит зал, спрашивает у всех, как дела, и может взбодрить одной улыбкой лучше всякого кофе. Она была одной из немногих, кто мог рассмешить Дарси до слез. Дарси однажды буквально описалась от смеха, когда они перешучивались, приняв порядочно вина. Джилл тогда изображала меня, как я выгляжу со своей привычкой вечно осторожничать.

В общем, сразу после трагедии, когда вас всех увезли в больницу, я отправился на допрос в полицейский участок. Я, разумеется, отказался от своих прав, потому что был ни в чем не виновен. Дарс подтвердила, что все в порядке. Поэтому я позволил вежливой женщине в форме сфотографировать мои окровавленные руки и взять пробы из-под ногтей, а потом – в комнате, где на меня была направлена видеокамера, – рассказал следователям и работникам полиции, что именно произошло в кинотеатре «Мажестик». Естественно, о том, что Дарс, Леандра и еще пятнадцать человек обернулись ангелами, я умолчал, но в остальном все, что я говорил, было стопроцентной истиной.

Мне понадобилось сейчас не меньше часа, чтобы припомнить следующую деталь, но потом меня вдруг осенило. С одним из полицейских я занимался, когда он был еще подростком. Он смотрел на меня как-то иначе. Все остальные как бы сторонились меня в страхе от тех слов, которые вылетали у меня изо рта, но в глазах Бобби я читал одобрение и поддержку. Несколько раз во время допроса он сказал: «Мистер Гудгейм очень помог мне в школе. Если бы не он, я вряд ли дотянул бы до выпуска». Не знаю, почему он это повторял, но мне это очень помогло. А когда я закончил свидетельствовать, Бобби заявил, что я вел себя героически, а присутствующим полицейским это не понравилось, скорее всего потому, что их учили подходить к расследованиям объективно и не торопиться с выводами, и это, несомненно, очень хороший принцип. Но все равно я был благодарен Бобби за то, что он встал на мою сторону и сразу понял, что факты совершенно недвусмысленно объясняют, почему у меня все руки в крови.

Когда допрос под видеозапись закончился, я, к своему удивлению, обнаружил в приемной полицейского участка Джилл, которая кричала, что меня нельзя допрашивать вне присутствия адвоката, и тогда я сказал ей, что все в порядке, потому что я ни в чем не виновен.

– Мы сейчас же тебя отсюда достанем, – сказала Джилл. Это показалось мне странным, потому что кроме нее в участок никто не пришел, и я не понял, зачем ей нужно было использовать местоимение множественного числа.

Когда мы сели в ее пикап, в котором на полную работал обогреватель, она долгое время не включала передачу, а потом посмотрела на меня и сказала: «Дарс правда больше нет?»

Поскольку Дарси взяла с меня, еще там, в кинотеатре, обет молчания, я не знал, как ответить на этот вопрос, поэтому я просто уставился вниз, на свои руки, но Джилл поняла это превратно – будто бы моя жена и впрямь убита и потому больше не существует, что, как я Вам уже сказал, не является истиной. Тогда она начала рыдать. Ее так трясло, что я испугался, не задохнется ли она до смерти, так что я схватил ее и, надеясь остановить ее кашель, прижал крепко к себе, и у меня получилось, хотя прошло не меньше тридцати минут, прежде чем она начала успокаиваться. В какой-то момент я начал гладить ее по волосам, которые пахли жимолостью, и повторять, что все хорошо, поскольку все и в самом деле было хорошо, хотя я и не имел права объяснить ей, почему именно.

Джилл осталась на ночь у нас дома, а потом в каком-то смысле неофициально переселилась ко мне. Она закрыла «Кружку» на весь декабрь, чтобы сопровождать меня на семнадцать пересекающихся по времени похорон, и умело отбивала любые попытки расспрашивать меня о том, о чем мне не хотелось бы говорить. Журналисты скоро начали от нее шарахаться. Джилл также успешно справилась и с моей матерью во время похорон Дарси, что – как, я уверен, Вам будет приятно слышать – помогло и мне самому совладать со своими материнскими комплексами. Стоило моей матери предпринять попытку зажать меня на поминках в углу, как Джилл тут же заявляла: «Прошу прощения, миссис Гудгейм, но мне необходимо позаимствовать Лукаса на пару минут». А стоило маме сказать: «Но я же его мать!», как Джилл делала вид, что ничего не услышала, и утаскивала меня за руку. Когда мама еще только собиралась лететь сюда из Флориды, именно Джилл сказала ей, что остановиться ей лучше в гостинице, а не у меня – мне такой вариант даже и в голову не приходил.

Не знаю, как я смог бы выдержать все эти похороны, если бы Джилл не была рядом. И когда я никак не мог заставить себя снова войти в школу, она меня очень поддержала. Она, как и другие, повторяла, что я уже и так помог многим подросткам и что теперь настало время помочь самому себе – очень доброе отношение, которое немного помогло мне не так стыдиться своей хандры.

Трудности случились, когда Джилл попыталась продуманно облегчить мой траур.

Началось все месяца примерно через четыре после трагедии, как раз незадолго до того, как полицейский Бобби по Вашей просьбе мягко дал мне понять, что если я не прекращу каждую пятницу стучать в дверь Вашего кабинета и заглядывать в окна, то он меня арестует. Мы с Джилл сидели за нашим (моим и Дарси) кухонным столом и ели сэндвичи с салатом из тунца, которые она принесла со смены в «Кружке», и тут Джилл сказала: «Мне кажется, нам с тобой неплохо было бы уехать на пару дней. А точнее, на первую неделю мая». Когда я спросил, почему вдруг, она напомнила мне, что третьего мая исполняется годовщина нашей с Дарси свадьбы, двадцать пятая. Джилл знала об этом, поскольку была на свадьбе подружкой невесты. Ее предложение меня поставило в тупик. Я хотел провести годовщину с Дарси, но Джилл была уверена, что Дарси умерла, потому-то она и проводила теперь так много времени у нас дома. Джилл хотела увезти меня куда-нибудь, где я не бывал вместе с Дарси, и таким образом притупить боль моей потери, что с ее стороны было очень мило. Я сказал, что подумаю, но позже ночью, когда я и Дарси встретились в нашей спальне за запертой дверью, Дарс сказала: «Поедешь обязательно!»

– Но я хочу провести нашу двадцать пятую годовщину с тобой, а не с твоей лучшей подругой, – возразил я, и тут Дарси уперлась и сказала, что Джилл еще не готова узнать правду – что моя жена стала ангелом, – и потому у меня нет никакого повода, который позволил бы мне вывернуться из поездки с ней на годовщину. Мне это, в общем, показалось осмысленным, а поскольку Дарси пообещала прилететь туда, где мы с Джилл остановимся, и особенно учитывая, что мы будем спать в разных комнатах, никаких препятствий к моей с Дарси близости в ночь нашей годовщины не предвиделось.

Джилл заказала две комнаты в гостинице на берегу океана в Мэриленде. Из окна моей комнаты был виден приземистый маяк в форме трапеции, и я подумал, что когда прибудет Дарси, это ей понравится, потому что она любит маяки.

Мы с Джилл оседлали велосипеды, взятые напрокат, и покатались – разумеется, в шлемах и потягивая воду из фляжек, пристегнутых на спине.

Потом полежали на пляже и окунулись в холодный океан, когда стало слишком жарко. После заката мы приняли душ и пошли на ужин в ресторан морской кухни в нашей гостинице.

Мы неторопливо работали над тремя бутылками вина, и все то время Джилл не умолкая болтала о Дарси, повторяя истории, которые я слышал уже тысячу раз. Как они еще девчонками вылезали каждая из своего окна и встречались на пустыре, где сейчас аптека. И как купались при луне голышом. И как слушали сверчков. И как потели в летний зной. Она рассказала, как они с Дарси сбежали от своих кавалеров на выпускном, обменяв их на двух парней, которых встретили на набережной в предыдущие выходные. В результате они вчетвером уехали в Нью-Йорк. Парни оказались свежеиспеченными маклерами с Уолл-стрит, только что из университетов. Они устроили пикник на лужайке в Центральном парке.

Мы с Дарс в школе дружили, и все. Я не был ее парой на выпускном вечере. Влюбились мы только когда я начал писать ей письма. Мы оба уехали из Мажестика, впервые в жизни. Джилл и Дарс странно смотрелись вместе, особенно в детстве. Дарси была невысокая, щуплая, с черными волосами до плеч. Всегда милая и отзывчивая. Джилл была ростом с мальчишек своего возраста. Ее прямые светлые волосы ниспадали до самой задницы. По школьным коридорам она плыла подобно богине. Мне бы тогда и в голову не пришло с ней заговорить. Во взрослом возрасте Джилл всегда пряталась за нервными шутками, а Дарси всегда была готова над ними хохотать, закидывая голову и взревывая широко открытым ртом. Моей жене было несложно угодить, а Джилл старалась угождать. Джилл заставляла других девушек в своем присутствии чувствовать себя неуверенно, но моя жена была в гармонии со своей внешностью. Джилл была взбалмошной. Дарси – взвешенной. Их черты сочетались, как кусочки в головоломке. К каждому выступу, зубчику и крючку одной у другой имелось углубление, паз и петелька. Они идеально подходили друг дружке.

Однако, возвращаясь в ресторан: Джилл рассказывала, как Дарси ей помогла во время развода с Дереком – который ее поколачивал достаточно сильно, чтобы под одеждой оставались синяки. Дерек, которого я всегда недолюбливал, сумел избежать последствий с законом при помощи своего брата, известного адвоката, а когда Джилл нашла наконец в себе силы рассказать об издевательствах, все следы уже зажили, так что никакого документального подтверждения ее словам не было. И вот вместо того, чтобы раскалывать панцири крабов, Джилл все повторяла, что скорее всего покончила бы тогда с собой, если бы Дарси не было рядом. Потом речь ее постепенно перестала быть связной, и тут я понял, что все вино выпила в основном она.

Поэтому я отвел ее в постель, оставил на тумбочке пару бутылок воды, а сам скользнул в свою комнату – ждать прихода Дарси.

Мощный вращающийся луч маяка каждые несколько секунд заглядывал в мою комнату. Я мог бы задернуть плотные шторы, но мне не хотелось ему препятствовать. Мне представлялось, что он укажет Дарси путь. Я уже предвкушал, какой широкой будет улыбка на ее лице, когда она увидит, что эту ночь мы проведем рядом с самым настоящим огромным маяком, ритм которого она сможет чувствовать всю ночь. Меня немного беспокоили комары и мошка, но я все равно раскрыл окно и приготовился ждать.

Должно быть, я задремал. Разбудил меня стук в дверь. Я в полусне прошлепал через комнату – посмотреть, кто там. Скорее всего, кто-то ошибся комнатой, потому что Джилл была в отключке, а Дарси наверняка воспользовалась бы окном. Но когда я открыл, меня встретил такой поток страсти, какой только мог исходить от любящей жены в ночь двадцать пятой годовщины свадьбы. Ее руки шарили по моему телу, ее рот жадно впился в мой собственный. Не успел я опомниться, как уже лежал на спине. В возбужденном виде. А потом скользнул внутрь, и ее волосы касались моих щек, а потом я почувствовал запах жимолости и закричал: «Нет! Слезай! Слезай!»

А потом Джилл обхватила руками мое лицо и шептала, что все хорошо, и что она больше не будет, и что мы просто выпили, и что это ничего не значит, но меня все равно трясло. Я опасался, что со мной случатся судороги. А потом мне показалось, будто что-то внутри меня пыталось вырваться наружу, но было недостаточно острым, чтобы прорезать внутренности, поэтому только ворочалось и билось, но никак не могло пробить себе путь. Я лежал на спине и стонал, и Джилл это очень огорчало, так, что она заплакала. Она стала повторять, снова и снова, что она чудовище и недостойна любви, и тогда это что-то внутри меня немедленно переключилось. Я схватил Джилл и крепко обнял. И сказал ей, что лучшая часть моей души очень любит лучшую часть ее души. Она ничего не отвечала, но я повторял, что лучшая часть моей души любит лучшую часть ее души, пока она не успокоилась и не уснула у меня в постели.

Я смотрел, как крутится луч прожектора, пока не взошло солнце. Дарси, разумеется, так и не появилась – она не хотела, чтобы Джилл увидела ее крыла. Узнать, что ее лучшая подруга стала ангелом, – такое потрясение могло убить ее наповал. Я немного сердился, что Джилл своим присутствием отпугнула Дарси в ночь нашей годовщины, но это чувство полностью исчезло наутро, и тогда мы съели скромный завтрак на первом этаже гостиницы и отправились в обратный путь, который прошел по большей части в молчании.

Мы въехали ко мне во двор, Джилл сняла передачу, заглушила мотор и долго сидела, уставившись в руль. Потом она сказала: «Я все испортила, да?»

Я, разумеется, сказал, что ничего подобного, и что мы можем списать все на выпитое вино, и что вообще все, что произошло в Мэриленде, даже недостойно упоминания. Она меня поблагодарила и неуклюже пошутила про алкоголизм, но я не засмеялся. Вместо этого я посмотрел ей прямо в глаза и повторил: «Ты достойна любви». Потом я с удивлением обнаружил, что моя рука коснулась ее подбородка, а в ее глазах стояли слезы, но она наконец сглотнула, кивнула пару раз, и тогда я ее отпустил.

Мы вошли в дом, заказали пиццу и посмотрели какое-то средненькое кино, сидя в противоположных углах дивана, на котором она и заснула и таким образом осталась на ночь.

Встретив у себя в комнате Дарси, я рассказал ей все, что произошло, за исключением только того момента, когда я оказался внутри Джилл. Дарси сказала, что я все сделал, как надо, и что она мной гордится, и мне, разумеется, стало очень стыдно. Потом она добавила, что я и Джилл сейчас друг другу необходимы и что она очень рада, что мы друг о друге заботимся. На этом месте я немного упал лицом вперед, но Дарс обволокла меня своими крылами и держала, пока мне не стало жарко – так жарко, что я испугался, не загорюсь ли я.

Взошло солнце, и я проснулся на полу, нагишом. Я сразу же прокрутил в голове все, что случилось. Когда я дошел до того, как обманул Дарси, меня затошнило. Я задумался о том, видела ли она меня и Джилл прошлой ночью. С тех пор, как она превратилась в ангела, ей каким-то образом известны все подробности моей жизни, даже те, о которых я ей не рассказываю, и у меня, мягко говоря, заняло некоторое время к этому привыкнуть. Но о том, что произошло между мной и Джилл, она не обмолвилась ни словом, и я тоже. Впервые с нашего первого настоящего свидания, тогда, в девяносто втором, я почувствовал некоторое отчуждение от своей жены, и во мне зародилось беспокойство за будущее нашего брака.

Я решил, что мне поможет поговорить немного с Джилл, но в гостиной я ее не нашел, и на диване тоже. Она уже была в «Кружке», разносила завтраки добрым жителям города Мажестик в штате Пенсильвания.

Тут оказалось, что я быстрым шагом иду куда-то, а потом я обнаружил себя на тротуаре перед Вашим домом в надежде Вас увидеть – но Ваши шторы были, как всегда, плотно задернуты. Я не хотел подвергать себя опасности быть арестованным, поэтому пошел дальше. По непонятной мне самому причине я стал ходить туда-сюда мимо дома Джейкоба Хансена, и в результате прошел мимо него восемнадцать раз, пытаясь заставить себя заглянуть через забор – на случай, если его младший брат Эли или его мать вышли бы во двор, полить цветы, например. Я представлял себе, как он или она помахали бы мне рукой, в приветственной или прощающей манере. Но мне так и не удалось повернуть голову в ту сторону. Ни единого раза.

Как обычно, всякий раз, когда мне встречались мои сограждане, мужчины и женщины Мажестика, они кивали или приподнимали шляпы – словно я какой-нибудь святой, волшебник или что-то подобное. Меня это начало беспокоить. В кинотеатре действительно случилось чудо, но я к нему никакого отношения не имел, что бы молва ни говорила. Я даже задумался, не в этом ли заключалась причина моей привлекательности для Джилл, которая – даже в свои почти пятьдесят – все еще была прекраснее, чем любая наугад выбранная кинозвезда. История про «скромного героя», которую раскрутили сначала местные, а потом и национальные газеты и телеканалы, похоже, очаровала всех, кроме меня самого, и это, мягко говоря, сбивало с толку.

А Вас в декабре тоже донимали репортеры? Джилл обычно забрасывала снежками тех из них, которые стояли лагерем перед моей дверью в первые несколько недель. А когда ударили морозы, она наполняла воздушные шарики водой и кидалась ими. Полицейский Бобби предупредил ее, что так делать нельзя. Она ужасно злилась. Я старался выскользнуть из задней двери и перемахнуть через забор, когда мне нужно было отвязаться от них и пойти на прогулку. Бывало, что они меня выслеживали и ходили за мной по городу. Я просто не обращал на них внимания. У меня тогда неплохо получалось отгородиться от мира и замкнуться внутри себя. А после Рождества большинство газетчиков уехали гоняться за свежими сюжетами.

Дарс утверждает, что моя маска скромного героя – отличный камуфляж, в том смысле, что все те выдумки, которые ходят вокруг со времен трагедии, как раз и позволяют моей жене оставаться в Мажестике и посещать меня каждую ночь. Она говорит, что если бы вместо них люди узнали правду, то на ангелов немедленно началась бы охота, и нашим отношениям настал бы конец. Я, в общем, не спорю. Мне бы не хотелось, чтобы на мою жену охотились.

Я спросил у Дарс, можем ли мы рассчитывать на Ваше молчание, тем более сейчас, когда я пишу Вам эти откровенные письма, и Дарси ответила, что меня охраняет тот договор, который мы подписали в начале моего лечения, а именно, что все, что мы обсуждаем, никогда не выходит за пределы нашего психоаналитического ящика. Хотя Вы и решили закончить курс моего лечения раньше времени, Личность говорит мне, что я по-прежнему могу на Вас положиться.

Что Вы думаете о моем рассказе о событиях в Мэриленде? Он не заставил Вас меня немножко возненавидеть? Может быть, я Вас разочаровал?

Только честно.

Я не обижусь.

Обещаю.

3

Дорогой Карл!

Поскольку Вы так и не ответили, мне теперь кажется, что я уже сказал Вам слишком много и слишком быстро – однако мне необходимо Вам рассказать еще больше. Я пока что действовал избирательно. Но я помню, что Вы все еще в трауре, и недвусмысленно – при помощи уведомления, объявившего мне об окончании анализа, и Вашего дальнейшего молчания – выразили желание отстраниться в физическом, умственном и эмоциональном плане. Мне не хотелось бы Вас слишком обременять, особенно учитывая, что я больше не оплачиваю Ваше время.

Денег у меня достаточно. Страховая приняла свидетельство о смерти Дарси, которое Джилл им выслала, в качестве доказательства, и выплатила всю сумму, пусть и небольшую. Исайя выхлопотал мне оплачиваемый отпуск, так что медицинская страховка и даже зарплата, каждые две недели, у меня все еще остались. Всем этим заведует Джилл. Сомневаюсь, чтобы дело было в деньгах, но на всякий случай скажу, что готов обсудить увеличение Вашей почасовой ставки. Вам ведь в какой-то момент все же понадобится источник дохода, верно? Я с радостью отдам Вам все, чем владею. Назовите цену, и Джилл выпишет Вам чек. Пусть даже придется ограничиться перепиской, а не личными встречами. Может быть, телефонный разговор – когда-нибудь позже. А дальше – кто знает?

Дарси говорит, что мне нужно продолжать слать Вам письма, независимо от того, отвечаете Вы на них или нет. Она также говорит, что мне помогает сам факт того, что я их пишу, и что Вас никто их читать не заставляет. Вполне возможно, что они будут лежать у Вас на кухонном столе неделями и месяцами, пока Ваша Личность наконец не потребует у Вас их открыть и прочесть. Может быть, тогда они побудят Вас снова взяться за психоанализ – и тогда нам не придется наверстывать упущенное время, потому что к нашим услугам будет подробный отчет обо всем, что со мной случилось, черным по белому.

В последнее время мои чувства кажутся мне неуверенными и шаткими. Я ни в чем Вас не виню, разумеется, но отсутствие обратной связи – особенно учитывая, какая эмоциональная работа содержится в этих конвертах – слегка растревожило мой Эдипов комплекс и заставляет меня беспокоиться о том, что боязнь отвержения может снова проникнуть в корни моей операционной системы. Я стараюсь вывести ее на сознательный уровень и все время держать в уме, как Вы и велели.

Ну, как когда Фрейд отверг Юнга, и у Юнга случилось расстройство, так что он спал с заряженным пистолетом рядом с постелью, на случай если придется быстро покинуть эту планету.

Я понимаю, что в этой ситуации лучше быть Юнгом, чем Фрейдом, так что прошу прощения за неудачную аналогию.

Впрочем, неважно. Я не собираюсь больше начинать письма с извинений или колебаний. Уже достаточно очевидно, что я испытываю внутренний конфликт по поводу нашей корреспонденции, при том, что я также полностью уверен в необходимости ее продолжать. «Карл нуждается в тебе!» – кричит на меня Личность изо дня в день. «Не смей отступаться!» Вот я и не отступлюсь. Ни шагу назад в битве за Карла. Лучшая часть моей души любит лучшую часть Вашей души. Мне хотелось бы, чтобы Вы не сомневались в верности этого утверждения, которое мне видится самоочевидной истиной. «Рассвет и закат случаются каждый день», как Вы обычно приговаривали.

Я вспоминаю ту Вашу историю о визите Юнга к примитивному племени. Они рассказали ему, что каждый день помогают Солнцу, своему отцу, пересекать небосклон. Это составляло для них смысл жизни – каждый день сопровождать бога солнца в его путешествии. Юнг пришел к выводу, что люди влияют на богов и даже в каком-то смысле участвуют в их появлении. А это значит, что нам необходимо воздерживаться от подпитки собственных неврозов, поскольку они препятствуют проявлениям Самости и таким образом ограничивают наши возможности по привнесению божественного в повседневность.

Надеюсь, что этой перепиской – хотя в настоящий момент вся письменная часть за мной, а Вы только читатель – мы с Вами сможем помочь нашему собственному солнечному богу успешно достичь края небосвода.

Дарси говорит, что для меня эти письма способствуют разграничению между истинной, глубинной личностью и внешними неврозами, а значит, и улучшению положения как в сознательной, так и в бессознательной сфере.

Помните, Вы говорили, что мое бессознательное находится в постоянном контакте с Вашим бессознательным, и оба они общаются с коллективным бессознательным, и что все эти переговоры необходимы, очень важны и в чем-то даже божественны.

Я осознаю, что мне нет необходимости напоминать Вам о таких вещах, поскольку Вы всю свою сознательную жизнь посвятили юнгианскому учению, в то время как я впервые познакомился с ним всего пару лет назад. Но Вы всегда призывали меня прислушиваться к моей душе; «Личности известно все!», и Ваш палец потрясает поучительно над головой. Я различаю искорки надежды в Ваших безоблачно голубых глазах. Они продолжают служить мне опорой.

Возможно, Вам интересно будет узнать, веду ли я все еще дневник сновидений, записываю ли то, что мое бессознательное пытается сообщить мне каждую ночь. К сожалению, я почти совсем не сплю в последнее время, поскольку предпочитаю проводить ночные часы с Дарси. Вы, вероятно, сочли бы ее еженощные посещения проявлением божественного, а значит, достойными быть запечатленными и проанализированными, так что я с нетерпением жду нашего с Вами обсуждения своих сверхъестественных супружеских отношений, как только Вы выйдете на связь. Я не думаю, что Вы подвергнете сомнению истинность моих утверждений, но на всякий случай, в качестве доказательства, я собрал некоторое количество ангельских перьев. Каждое утро, приходя в себя от забытья в коконе крыл, я нахожу у себя в постели несколько небольших перышек. Крохотных. Дюйм, не больше. Ничтожных по сравнению с теми, которые я имею возможность наблюдать в великолепии Дарси – те насчитывают от семи до четырнадцати дюймов в длину, так что я полагаю, что мне достаются пуховые перья, которые естественным образом короче маховых, в том числе и у ангелов. А Вы как думаете? У меня уже набрался целый пакет, он ждет Вас и Вашего внимания.

Однако самая важная новость, которой я хотел бы поделиться сегодня – да, я осознаю, что сместил ее с первой полосы, – это что во дворе у меня появился таинственный обитатель. Мы обнаружили его вечером в понедельник.

Я сидел в гостиной и читал «Кастрацию и мужскую ярость» Юджина Моника, потому что наконец закончил его же «Фаллос», последнюю книгу, которую Вы мне рекомендовали – в ноябре, когда мы говорили о распространении темного женского начала в культуре и необходимости возрождения чистой фаллической энергии для обуздания токсичной маскулинности. Короче, Джилл разгружала посудомойку и вдруг закричала из кухни: «Лукас! Кто-то поставил палатку во дворе!»

Я отложил «Кастрацию и мужскую ярость» на журнальный столик и быстро проследовал на кухню. Наступили сумерки, и деревья вдоль западной границы наших владений загораживали последнюю полоску света. Двухместная палатка в углу двора светилась изнутри оранжевым, как тыква на Хэллоуин. Джилл спросила, ожидал ли я таких гостей, и я уверил ее, что конечно же нет. Тогда она спросила, что теперь делать. У меня не было никаких мыслей на этот счет, так что мы просто наблюдали за палаткой следующие полчаса. Полагаю, мы надеялись, что обитателю в конце концов придется выйти – в туалет или зачем-то еще, и тогда мы сможем его, или ее, опознать, но ничего подобного не произошло. Палатка так и продолжала ровно светиться, а мы продолжали стоять на кухне – с выключенным светом – и глядеть в окно над мойкой.

– Может, вызовем полицию? – предложила Джилл, но мне такое действие показалось преждевременным, поскольку никакого преступления никто не совершал, на что Джилл возразила:

– Незаконное проникновение – это уже преступление.

– Преступление без жертвы, – заметил я. – Пойду, посмотрю, кто это, а там разберемся.

– Ну, одного я тебя не пущу, – сказала Джилл и вытащила из шкафа метлу. Я сразу же понял, что она собиралась использовать ее в качестве оружия, если понадобится, и не смог удержаться от улыбки. Кого может испугать метла? Разве что она прилагалась бы к ведьме, но одного взгляда на лицо Джилл было достаточно, чтобы понять, что она не ведьма.

Мы выскользнули с заднего крыльца и прошли через двор. Я шел впереди, а она следовала за мной по пятам, ухватив метлу наподобие меча, так что прутья упирались ей в живот.

– Эй, – позвал я, когда мы подошли ближе, но никто не ответил. Уже совсем стемнело, и я упрекал себя, что мне не пришло в голову захватить фонарик, но возвращаться не хотелось, и к тому же света изнутри палатки было достаточно. – Не бойтесь. Это мой дом. Со мной Джилл, мой друг. Мы бы хотели просто поговорить.

Ответа снова не последовало, и Джилл прижалась ко мне, так что наши предплечья пришли в соприкосновение. Было довольно тепло, и я почувствовал, что кожа у нее немного влажная. Она посмотрела на меня, а я пожал плечами, потому что не знал, что делать дальше.

Тут Джилл начала тыкать в палатку рукоятью метлы, приговаривая:

– Эй, там! Это частная собственность! Вылезай!

– Просто поговорить, – добавил я, желая смягчить настойчивость Джилл.

Нет ответа.

– Так, я звоню в полицию, – сказала Джилл, вытащила телефон и начала набирать номер, но я прикрыл экран одной рукой и поднял вверх палец другой.

– Я расстегну палатку, – сказал я.

– Лукас, – сказала Джилл. Это означало: «нет, не надо», но я не послушался.

– Если вы не вылезете на счет «три», – сказал я тому, кто сидел внутри, – я медленно расстегну молнию и загляну внутрь. Ладно?

Джилл покачала головой, что опять же означало: «не надо», но я сказал: «раз» и поднял обе руки ладонями вперед, что означало: «спокойно». Она вздохнула и покрепче ухватила метлу.

– Два, – сказал я. – На счет «три» я заглядываю.

Я сделал небольшую паузу, и мне стало интересно, не имеет ли Дарси какое-нибудь отношение к светящейся оранжевой палатке, волшебным образом выросшей у меня во дворе. Мне почему-то казалось, что она могла бы.

– Три. Все, захожу.

Я опустился на колени и медленно потянул молнию на пологе. Потом я засунул голову внутрь и увидел Эли Хансена, и глаза его умоляли меня о чем-то. Он сильно исхудал, и поэтому нос, уши, зубы казались слишком большими по сравнению с остальными чертами лица. Бледная кожа сообщила мне, что он не часто бывал на воздухе в последнее время. А немытая лохматая шевелюра напоминала застывший взрыв – космы во все стороны. Прежде, чем вытащить голову из палатки и застегнуть молнию, я успел заметить внутри стопку книг, сумку, предположительно полную продуктов, большую емкость с водой и спальный мешок.

Джилл схватила меня за руку, и я понял, что уже какое-то время неподвижно сижу так на коленях.

Тогда я встал и пошел к дому, а она пошла за мной. На полдороге я повернулся и крикнул:

– Эли! Можешь оставаться здесь, сколько захочешь!

Мы вернулись в гостиную, и я рассказал Джилл, что работал с Эли в школе до трагедии и что также, уже после трагедии, в каком-то смысле поступил по отношению к нему тем же образом, что Вы, Карл, поступили по отношению ко мне – то есть по некоторой случайности исчез из его жизни и оставил его наедине с его проблемами. Разница в том, что он – будучи всего лишь подростком – не успел, разумеется, обзавестись женой-ангелом, которая утешала бы его по ночам. Он просто лишился брата из-за трагедии в кинотеатре «Мажестик». И хотя он не присутствовал там во время событий, ему в каком-то смысле даже хуже, чем нам, поскольку жители города считают его брата чудовищем, в то время как всех остальных погибших боготворят, а их выживших родственников почитают чуть ли не за святых.

– А что было не так с Эли? – спросила Джилл. – С чем ты ему помогал справиться?

Я ответил, что с ним все было «так». Ему просто необходимо было выговориться по многим разным поводам.

Эли пришел ко мне на прием в начале учебного года, в сентябре, потому что ему было одиноко. Поначалу он выглядел зажатым и неловким, но быстро раскрылся, как только мы познакомились поближе. У него не было особенных интересов, кроме старых фильмов ужасов, которые он любил пересматривать со своим братом. О брате он почти никогда ничего не говорил, хотя я его неоднократно о нем спрашивал. Я почти сразу понял, что Эли скрывает какой-то огромный секрет и что понадобится немало времени и усилий, чтобы этот секрет из него вытянуть. А потом случилась трагедия, и наш совместный труд прекратился.

– Возможно, я должен был работать быстрее? – спросил я у Джилл. – Как ты думаешь? Может быть, Эли поселился у меня во дворе именно поэтому? Что это все значит? Что теперь делать? Чем я могу помочь?

Не спорю, я был в легкой панике и вел себя не так, как обычно, и скорее всего именно поэтому Джилл позвонила Исайе, который немедленно прибыл вместе с Бесс.

К моему удивлению, Джилл сразу же села к Бесс в машину, и они укатили, оставив меня одного в компании моего лучшего друга (мужского пола), который положил руку мне на плечо, как он любит, и сказал: «Мальчишке крепко досталось», а потом пояснил, что Эли – который когда-то входил в первую десятку по академическим достижениям – перестал после трагедии делать домашние задания, а в последнее время и вовсе не являлся в школу, отчего мне снова стало стыдно, что я бросил его и всех остальных школьников, которые на меня полагались, как я полагался на Вас, Карл. Да, я вполне прочувствовал иронию этого положения.

– Я могу пойти и поговорить с ним, – сказал Исайя. – Мы можем ему посоветовать вернуться в школу и получить аттестат. Расписать ему его светлое будущее и все такое. Но что-то мне говорит, что он залез в палатку не для того, чтобы выслушивать проповеди.

– А что, ты думаешь, ему нужно?

– А ты сам как думаешь? Что тебе нутро подсказывает?

Я закрыл глаза, так же, как делал это пятничными вечерами в Вашем кабинете. Успокоил свои мысли, спустился глубоко внутрь себя и спросил Личность, что она посоветовала бы касательно Эли. Когда я открыл глаза, Исайя сказал, что его радует моя молитва, а когда я решил его не поправлять, добавил, что я обязательно обрету веру. Потом он сказал, что если кто и может помочь Эли, то это я. «Даже со всем тем, что случилось», сказал он.

– Этот парень поселился у тебя во дворе не просто так, – добавил он. – Как ты собираешься ответить на зов Господний, Лукас? Как исполнишь служение Всевышнему? Ты одарен духовной силой. Я видел ее. Скрывать от мира такой свет – просто грех.

Исайя ухватил мою голову и прижал к себе, так что мой лоб уперся ему в ключицу. Руки у него были сильные, он держал меня и обращался к своему богу с просьбой помочь мне исполнить мое предназначение. В своей молитве он еще раз упомянул, что я добрый человек, что я помог многим подросткам, а потом сравнил меня с Самсоном, которому филистимляне сначала отрезали волосы, а потом ослепили и заковали в кандалы. Потом он сказал: «Господи, ниспошли моему другу и коллеге Лукасу силу, достаточную, чтобы повалить столпы, в которые он упирается, и восстановить порядок и согласие в помощь этому мальчику. Отче наш, Ты знаешь, что я молю тебя обо всех твоих чадах ежедневно, но этому, во дворе, нужна лишняя порция. А наш Лукас – именно то, что нужно, и мы с Тобой оба это понимаем. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь».

Тут Исайя отпустил меня, но сжал мое плечо еще крепче обычного, так, что я поморщился, а потом притянул к себе для дополнительного объятия. Потом он дважды похлопал меня по щеке, а потом рассказал, как дела в школе, и упомянул, что его дочь Ализа ждет ребенка. Он засмеялся, потому что Ализа, оказывается, объявила, что это они с мужем беременны, и сказал, что мы с ним окончательно устарели и скоро совсем перестанем понимать младшее поколение.

В выпускной год, который для нее был уже много, много лет назад, Ализа часто приходила ко мне в кабинет, поскольку с ней случилось то, что обычно называют «кризис веры» – то есть она начала сомневаться в той религии, которая досталась ей по наследству от Бесс и Исайи. Она настолько запуталась в своих чувствах по этому поводу, что совсем перестала есть. Я по большей части просто сидел и слушал, но иногда также вставлял замечания, что она теперь взрослая девушка и только от нее самой зависит, как устроить свою будущую жизнь. Я помню, какое страдальческое было у нее выражение. Родители ожидали, что она так и будет петь в церковном хоре и учить малышей в воскресной школе, а у нее больше не было на это душевной энергии. И еще я помню, что удивлялся тогда – как это Бесс и Исайя, будучи настолько чуткими и заботливыми людьми, воспитали дочь, которая боится сказать родителям, чего ей на самом деле хочется. Меня это огорчало, но Исайе я не проронил ни слова. Это был секрет Ализы, а не мой.

Сразу после выпускного она отыскала меня на школьном футбольном поле, поцеловала в щеку и заключила в объятия, которые продолжались немного дольше, чем позволяли рамки приличия, шепча мне в ухо: «спасибо, спасибо». В конце того лета она улетела в университет в Лос-Анджелесе. Я ее в последнее время почти не встречал – она осела в Калифорнии и в Пенсильванию наведывается редко.

Так вот, мы сидели в гостиной послемолитвенно, и я был рад за Исайю и за беременных Ализу и Роберта, ее мужа – и я так и сказал вслух, – но на самом деле я был гораздо сильнее обеспокоен появлением Эли у меня во дворе.

Чего он хотел?

Что ему было нужно?

Почему он выбрал меня?

А вдруг он явился, чтобы наказать меня, потому что решил, что я в чем-то виновен? Я легко представляю себе, как неокрепший ум мог запутаться, пытаясь сопоставить все детали событий того вечера в кинотеатре, попавшие в прессу, и тем более вывернутые наизнанку в интернете, не говоря уже о том, как слухи искажаются последствиями посттравматического стресса.

К моему удивлению, Исайя принес дорожную сумку и сказал, что Джилл останется на ночь с Бесс – чтобы «переговорить по-женски», – а сам он будет спать на моем диване, на случай если с Эли будет что-то не так.

– Каин и Авель, – сказал Исайя. – С первым, самым трудным заданием ты справился. Теперь пришла пора заняться юным пастухом, который и сам не более, чем агнец. У этого мальчика во всей его сущности не найдется ни крупинки злобы, но последние события научили нас, что ни на что нельзя полагаться. Так что давай медленно и внимательно.

Я думаю, он хотел сказать, что трагедии странным образом влияют на сознание, но не мне Вам об этом рассказывать. Думаю, и Юнг бы согласился.

Той ночью, когда я запер дверь и встретился со своей окрыленной Дарси, она указала на пятно оранжевого света за окном и сказала: «Путь вперед лежит через этого мальчика».

Я спросил, что это значит.

– Путь вперед лежит через этого мальчика, – повторила она.

– Было бы лицемерием с моей стороны продолжать писать письма Карлу, и в то же время отказываться от общения с Эли, так? – уточнил я. – Это в своем роде духовное испытание, да?

– Путь вперед лежит через этого мальчика.

Больше моя окрыленная Дарси ничего не сказала.

Утром Исайя встал и пошел в школу, а мальчик никак себя не проявил, даже когда Джилл к обеду вернулась и потыкала в палатку метлой.

Эли сидит в палатке уже четвертый день. Я не смог его застать снаружи от нее, хотя следил довольно внимательно. Все это очень странно, и – прошу прощения за подробности – мне очень интересно, каким образом он облегчается.

Я написал Вам это письмо, подпитал, так сказать, свои силы при помощи нашей терапевтической общности и теперь собираюсь поговорить с Эли – как только вернусь с почты.

Видите ли Вы меня, когда я иду мимо Вашего дома? Я всегда машу Вам рукой. Иногда я представляю себе, будто Вы подглядываете в щелку и улыбаетесь. Я прохожу мимо несколько раз на дню, в надежде, что когда-нибудь планеты сойдутся, как любят говорить.

Я очень скучаю.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

4

Дорогой Карл!

Вы знакомы с Сандрой Койл?

Юрист.

Член родительского комитета.

Мелированные волосы до плеч?

Тяжелые очки в черепаховой оправе?

Дорогие костюмы?

Ее муж Грег – профессиональный игрок в гольф – погиб в кинотеатре «Мажестик» и немедленно преобразился в ангела. Я видел, как он вознесся в небеса, как и остальные шестнадцать, включая Дарси и Леандру.

Вы знаете, что Сандра была первой, кто согласился говорить с прессой после событий в кинотеатре «Мажестик»? Только она почему-то использовала при этом местоимение множественного числа. «Мы не позволим замолчать эту трагедию. Мы будем бороться. Мы будем осаждать политиков. Из этого хаоса мы извлечем порядок» – и это все не спрашивая никого из нас.

В сети есть видео с ней, снятое в ночь после стрельбы. Она смотрит прямо в объектив, макияж размазан, волосы всклокочены, на шее пятна крови. Уставив в камеру свой длинный палец, она вещает: «Позор трусливым политикам, благодаря которым подросток может свободно приобрести оружие и патроны. Позор оружейным дельцам, взявшим мзду от девятнадцатилетнего, да еще явно не в своем уме. Позор родителям, воспитавшим убийцу».

Когда я смотрю это видео, мне становится тошно. Мне не кажется, что вину можно вот так аккуратно распределить. Возможно, позор распространяется на весь город Мажестик, за то, что он коллективно произвел Джейкоба Хансена, которому, кстати, в день трагедии был двадцать один год, а вовсе не девятнадцать. Сама Сандра – разве она не член того же сообщества? Или, может быть, позор системе школьного образования в Мажестике, частью которой являлся и я. Я провел большую часть своей сознательной жизни, изо всех сил пытаясь предотвратить именно такие трагедии. Мне кажется, что я сделал все возможное, хотя с Джейкобом я никогда лично не работал. Были также и многие другие – Исайя, к примеру, – посвятившие всю свою карьеру воспитанию сознательных, чутких молодых людей. Исайя точно не заслуживает позора.

Сандра не знала, что ее муж обратился в величественного, исполненного благодати и источающего спокойствие ангела, и поначалу я прощал ее за слепую злобу и случайные метания.

Но в первые дни после трагедии у Сандры также не было никакого способа узнать, каким именно образом к Джейкобу попало оружие или какая причина побудила его начать расстреливать своих соседей, пришедших посмотреть рождественское кино в старом здании, имеющем историческое значение. Поэтому от ее праведного гнева мне было немного не по себе.

Не подумайте дурного: я вполне понимаю, как ей больно. И жажду мести, свойственную людям, я тоже понимаю. Но неумолимость и непоколебимость ее ненависти – особенно после того, как прямо на ее глазах был убит ее муж, – вызывала во мне смешанные чувства, хотя я какое-то время держал их при себе. Разумеется, я поделился ими с Дарси, и она сказала: «Сандре не было даровано видение. У тебя перед ней огромное преимущество, не забывай».

Я догадываюсь, что окрыленный Грег не нашел в себе силы воспротивиться восхитительному сиянию, и потому отправился в вечное путешествие к его источнику, оставив Сандру разбираться во всем в одиночестве. Из всех одна лишь Дарси смогла временно бороться с притяжением всеобъемлющего света. Она предупредила, что не сможет удерживать себя вечно и что мне нужно подготовить себя к тому, что однажды и она исчезнет. Мы работаем над этим вместе, каждую ночь в запертой спальне – готовимся к неизбежному расставанию. Но я вполне осознаю свою привилегию. Возможно, и мое сердце было бы настолько же полно злобы, как и сердце Сандры, если не больше, не подари мне Дарси способность видеть ангелов и не останься она со мной, пока я пытаюсь примириться с новой действительностью.

«Подержать душу за руку», как она выражается.

Вскоре после трагедии Робин Уизерс, старший библиотекарь города, организовала в каком-то смысле группу поддержки для выживших. Почти уверен, что и Вам было направлено приглашение, но поскольку Вы ни разу не появлялись на собраниях и не отвечаете на мои письма, поклясться в этом я не могу. Я спросил у Робин, приглашала ли она Вас, и она заверила меня, что да, непременно, но возможно, что она меня обманывает. Не могу себе представить, зачем ей это могло бы понадобиться, но в этом безумном мире ничего нельзя исключать, и горе иногда воздействует на людей очень странным образом.

Поначалу собрания оказывали благотворное влияние. Специалисты по переживанию утраты беседовали с нами всеми вместе и поодиночке. Лично я имел разговор с приятным мужчиной по имени Трэвис, но чувствовал себя при этом неловко, хотя он был исключительно тактичен. В середине отведенного нам времени меня посетило ощущение, что я изменяю Вам с ним, так что я встал, объявил, что посещаю психоаналитика, и попрощался. Он вышел вслед за мной в спортзал – кабинки для бесед были устроены прямо там при помощи раздвижных перемычек и занавесок.

Он все повторял, как важно для меня должным образом все проработать, поскольку передо мной стояла, как он сказал, «титаническая психологическая задача», которую он, по его уверениям, мог помочь мне решить.

Я понимал, что говорит он искренне, но он явно не собирался применять юнгианский подход, как мы с Вами, и поэтому я решил, что он только запутает то, чего мы уже достигли. Я вспомнил о неприкосновенности аналитического ящика, об удержании пара, на котором готовится рис, о том, что алхимический процесс ни в коем случае нельзя прерывать. Я улыбался и повторял про себя: «Карлу не придется за меня стыдиться».

Я аккуратно ходил на лекции и общие встречи, высиживал сеансы, где все совместно плакали над утратой, и пытался ощутить, как лучшая часть моей души любит лучшие части всех остальных душ. Иногда я держал других пострадавших за руки или позволял им пропитывать слезами мою рубашку. В этом чувствовался какой-то смысл – во всех этих мероприятиях, подчеркивавших общность наших переживаний и предоставлявших помощь в осмыслении произошедшего.

В то время я каждую ночь спрашивал Дарси, нельзя ли мне рассказать на общих собраниях о моем божественном опыте. Я убеждал ее, что для многих явилось бы откровением, что их близкие не страдали, не боялись, а моментально претворились в высших существ, куда более прекрасных и просветленных, чем самые лучшие люди на свете. Мне самому выпала огромная удача почувствовать целительную силу этого знания на себе, и поэтому мне казалось, будто я жестоким образом утаиваю от всех чудодейственное лекарство, которым обладаю. Дарс же возражала, что только пройдя с Вами через юнгианский анализ я оказался восприимчивым к принятию священного, то есть был в состоянии вместить в себя откровение и не получить при этом психологическую травму, могущую неподготовленного привести к диссоциации или, того хуже, разрушению личности.

– Непосвященного такой рассказ может без преувеличения свести с ума, – говорила она. – Только имеющий глаза да видит, а имеющий уши да слышит. Скрытое предназначено не для всех. Это потайное знание.

Но вдруг оно вместе с тем еще и всеобъемлюще целительно? Бальзам для души? Я не мог отделаться от этой мысли. Не думаю, что мог предложить бы всем остальным хотя бы что-нибудь, да и просто вытаскивать себя по утрам из постели, если бы своими глазами не видел, как умершие восстали и вознеслись, если бы каждую ночь не общался с ангелом, обволакивающим меня своими крылами и восстанавливающим целостность моей души. Перья, оставляемые моей женой в качестве доказательства, служат моему разуму ежедневным спасением.

– Тебе будет явлено поручение, – говорит Дарси, – и ты поймешь, когда увидишь его.

Так что об ангелах и прочих подобных материях я молчу, но во всех остальных смыслах пытаюсь помочь, как уже и описал ранее.

Все Выжившие, как мы теперь себя называем, собрались вместе 26 декабря, на второе Рождество, так сказать. Правда, мы не ели праздничный ужин, не открывали подарки, не пели святочные песни. Просто сидели вместе в библиотеке. Каждый из нас плакал в чье-нибудь плечо, и все говорили, насколько невыносимо было терпеть рядом присутствие тех, кто не сидел с нами в кинотеатре в момент трагедии, потому что они просто не понимали. Они действительно не понимали. Никто, даже Джилл.

Вы, наверное, видели, что Марк и Тони – пара, которая купила и отреставрировала историческое здание кинотеатра «Мажестик», – наняли рабочих, чтобы те повесили огромную траурную драпировку по всему фасаду, сделанному под церковный фронтон, в память о погибших. Они также объявили, что кинотеатр закрывается на неопределенный срок, в знак уважения к скорбящим. Не сомневаюсь, что многие могли бы принять это в качестве достойного жеста. Но они не были с нами тем вечером, так что им было не понять, что черная драпировка никому и ничем не помогала. К тому же поход в кино был для нас с Дарс заменой похода в церковь. «Туда приходят, чтобы восстановить веру в человечество! Смеяться, плакать, быть ребенком!» – любила говорить Дарси, и я с ней в общем согласен. Мы ходили каждую неделю. Поэтому, когда Марк и Тони отменили кино, для меня это явилось в каком-то смысле дополнительным наказанием. И то, что весь город был теперь лишен еще одной радости, меня очень угнетало.

Заставить себя плакать со всеми остальными я не мог, потому что окрыленная Дарси утешала меня каждую ночь.

Сандра на собраниях не проронила ни единой слезинки. Она также ни с кем не обнималась и не держалась за руки. Она только бесилась. Я не хочу сказать, что она не сожалела о потере своего мужа, особенно учитывая, что у них осталось двое детей младшего школьного возраста – по счастью, их не было в кинотеатре, когда началась стрельба, потому что они сидели дома с няней. Сандра не подходила ко мне, но я заметил, что она утаскивала то одного, то другого из нас в угол комнаты и там поучала. Лицо у нее при этом приобретало ярко-красный оттенок. Сандра была как извергающийся вулкан. Ее палец постоянно двигался туда-сюда перед носом собеседника. Иногда из ее рта стремительно вылетали капельки слюны, как если бы они пытались ускользнуть из раскаленной топки.

Месяца через три после трагедии, где-то в конце марта, Сандра взяла на себя задачу преобразить наши совместные встречи, перенаправляя наше внимание с исцеления на борьбу с огнестрельным оружием. Я ничего не имею против политики. Я не владею оружием. Я не огорчился бы, если бы в жизни больше не увидел ни одного пистолета, включая игрушечные. Так что я не осуждаю ее побуждения. Но цель наших встреч – по возможности утешить друг друга – вскорости заменилась другой: сведением счетов.

В какой-то момент я набрался храбрости, встал и произнес короткую речь в защиту завершения работы над одной задачей, прежде чем браться за следующую. Я сказал, что нам несомненно станет легче, как душевно, так и духовно, когда мы завершим оплакивать наши утраты, и тогда мы сможем сообща решить, в чем состоят следующие шаги. Моя речь явно нашла отклик: почти все присутствующие кивали и держали со мной визуальный контакт.

Но Сандра взорвалась. Она ходила взад и вперед по комнате, выкрикивая:

– И каково вам будет с вашим драгоценным оплакиванием, когда еще один подросток расстреляет еще одну группу невинных людей прежде, чем мы соберемся что-нибудь сделать по этому поводу? Мы тогда, наверное, напишем коллективное письмо семьям жертв: извините, мы решили сначала как следует исцелиться, и только потом планировали бороться, так что глубокие соболезнования в связи с вашей утратой? Это что, ответственный подход?

Уперев руки в бока, Сандра оглядела комнату, бросая вызов любому, кто осмелился бы на нее посмотреть. Никто и не осмелился. Даже я, хотя у меня в тылу всамделишный ангел.

А потом Сандра сказала:

– А что касается тебя, Лукас, – и тут у меня кровь застыла в жилах, потому что по ледяному тону ее голоса я догадался, что она готовит смертельный удар, который она и не преминула нанести, – то я, честно говоря, удивлена. Уж кто-кто, а ты, мне казалось, в состоянии оценить необходимость быстрых и безжалостных действий.

Я задыхался, как будто Сандра невидимой рукой дотянулась до моего горла и пережала мне воздух. Мне снова было пять лет, моя мать высилась надо мной и кричала: «Позор!» В ту секунду я понял, что больше никогда не приду на общее собрание Выживших. Так и случилось. Это был последний раз. Они все потом перебывали у меня дома, умоляя меня вернуться. Все, кроме Сандры; это и убедило меня окончательно, что она осуществила на меня сознательное психологическое покушение. Впрочем, юнгианцы, наверное, уточнят, что она намеревалась меня скорее психологически оскопить.

В первое время и Джилл, и Исайя, и Бесс не раз спрашивали, почему я вдруг отказываюсь присоединяться к Выжившим, но я им ничего ответить не мог. Дарси посоветовала выждать какое-то время и собраться с силами, прежде чем сделать ответный ход, а что я его сделаю, она не сомневается – хотя бы для того, чтобы избавить людей от тьмы, поселившейся в душе Сандры Койл. Но потом во дворах жителей Мажестика начали появляться политические транспаранты, а Сандра зачастила на местную телестудию и радиостанцию, а потом стала постоянным гостем и в подкастах по всему миру, и моим друзьям стало все ясно и без объяснений.

Теперь, когда кто-нибудь из Выживших встречается со мной в городе, они всегда отмечают, как бы им хотелось вернуться в ранние дни наших общих собраний, и спрашивают, не хотел бы я встретиться с ними за чашкой чая, или прогуляться вместе, или просто где-нибудь посидеть. Я никогда не отказываю, и в результате моя рубашка неизменно оказывается мокрой от слез. «Если бы только мы могли что-нибудь сделать, а не просто злиться», говорят они мне, так что я давно и напряженно думаю над решением этой задачи.

Дарси постоянно повторяла, что решение само найдет меня, когда я буду к нему готов, и что не знать ход битвы прежде, чем я обрету достаточную духовную и душевную силу, чтобы вступить в нее, – благословение. Этому утверждению нельзя отказать в определенной логике. Должен признаться, что иметь под рукой ангела иногда очень полезно.

Власть Сандры, похоже, растет с каждым днем. Недавно она пробила себе приглашение в актовый зал школы и, со слов Исайи, прочла со сцены лекцию, содержание которой слегка расходилось с принципами моего лучшего друга. «Эта женщина немилосердно страдает, но при этом она немилосердно требует, чтобы все вокруг страдали еще сильнее», сказал он. И на этом давайте оставим тему, поскольку я не хотел бы понапрасну дурно отзываться о Выжившем.

Я не сержусь на Сандру. Но вместе с тем я не могу избежать вывода, что она отпихнула меня с дороги, чтобы я не мешал ей заниматься тем, чем она в настоящий момент занимается. Кто знает, возможно, ей удастся добиться принятия разумных законов по ограничению владения оружием, что поможет предотвратить будущие трагедии. Возможно, такая цель оправдывает средства. Не исключено. Но я не могу избавиться от впечатления, что я в каком-то смысле предал остальных Выживших, уступив Сандре Койл.

Я и в самом деле не понимал, что со всем этим делать, пока у меня во дворе не поселился Эли Хансен.

Вы же не думали, что я забыл о зацепке, которую оставил в конце предыдущего письма?

Напишите мне в ответ, и я расскажу Вам об Эли.

Эту историю Вам не захочется пропустить.

Вы уж мне поверьте.

Прошу вас, ответьте; мне бы это невероятно помогло.

Если честно, то несмотря на бодрый тон, который я взял на протяжении этих писем, чтобы они выглядели веселей, я тут еле держусь.

Встреча была бы сейчас очень кстати.

Ваш самый преданный анализируемый,

Лукас

5

Дорогой Карл!

Что ж. Вы так и не ответили. Я надеялся, что приманка в виде Эли вас соблазнит. Возможно, необходимо было еще переждать. На самом деле Вы и не могли бы так быстро прислать ответ посредством почтовой службы, но я надеялся, скажем, на записку, доставленную лично, или телефонный звонок, или мейл. Дело в том, что произошло сразу много событий, причем очень быстро, и я решил снова сесть за письмо уже сегодня. Во мне теснятся миллионы слов, жаждущих выплеснуться на бумагу. Так что за дело!

Когда я отослал предыдущее письмо, в котором появляется Эли, – нет, постойте, это, кажется, было два письма назад. В общем, когда я просунул его в щель для писем и газет в Вашей двери, я принял решение поговорить с Эли. (Да, я знаю, что говорил о почтовом отделении, но мне хотелось бы, чтобы Вы прочли мои письма как можно скорее, и к тому же я удостоверился, что никто не увидел, как я нарушаю запрет на приближение к Вашему дому, так доходчиво переданный мне полицейским Бобби.) Эли сидел в оранжевой палатке уже четыре дня, и я начал беспокоиться, не останется ли он в ней навечно.

Я шагал домой, вежливо приветствуя встречных, как мне и свойственно, и мысленно примеривал варианты беседы с этим молодым человеком. Мне не хотелось его поучать. Моей целью было скорее его разговорить, а самому – внимательно слушать, что у меня естественным образом очень хорошо выходит. Взвесив все свои возможности, я пришел к выводу, что прежде всего попрошу разрешения залезть в палатку, а потом – при условии, что получу его, – сяду внутри по-турецки и стану просто мягко смотреть Эли в глаза, как Вы делали когда-то, посылая свою душевную сущность внутрь меня или пытаясь разыскать мою сущность «на астральном уровне». Я решил, что это будет самым доходчивым способом объяснить Эли, что лучшая часть моей души любит лучшую часть его души и что я рад приветствовать его палатку в своем дворе. Что я здесь, с ним вместе. Что я собираюсь принести ему всего себя без остатка. И что я более чем готов продолжить ту работу, которую мы начали в начале года.

Но когда я проходил по Мэйн-стрит и в поле моего зрения показалась огромная черная шелковая драпировка на фасаде кинотеатра, я ощутил сильный голод, и не успел я опомниться, как уже сидел в «Кружке с ложками», а передо мной лежал сэндвич с беконом и стоял стакан чая со льдом. Однако смешной момент заключался в том, что стоило мне откусить один кусочек от лучшего блюда Джилл для послеполуденного гостя, моего самого любимого, как я почувствовал тошноту – до такой степени, что не смог бы больше поднести пищу ко рту даже и за миллион. Джилл вышла с кухни и спросила, что не так с едой, и мне пришлось признаться, что я очень нервничаю перед разговором с Эли.

Джилл сказала:

– Давай ты подождешь, пока я тут закончу. Мы закрываемся в семь.

И вот, поскольку было уже почти пять, я согласился пойти прогуляться, а потом подобрать Джилл у «Кружки», когда она выйдет.

Весна стояла теплая, и на Мэйн-стрит было полно народа, так что я немедленно свернул на улицы поменьше, чтобы не участвовать в надоевшей мне пьесе, обожествляющей главного героя Лукаса Гудгейма. Я прошел мимо Вашего дома еще восемнадцать раз, но снова не смог повернуть голову и посмотреть, не вышли ли Вы во двор или не выглянули ли в окно – или, быть может, читали мое последнее письмо. Раз или два мне послышалось, что Вы позвали меня по имени, и я останавливался, закрывал покрепче глаза и прислушивался – но скоро понял, что Ваш голос исходил изнутри моей головы.

Я также прошел мимо дома Эли ровно восемнадцать раз, в надежде увидеть его мать и получить какую-нибудь полезную информацию, которая могла бы помочь мне разрешить загадку появления ее младшего сына в палатке у меня во дворе. Но и здесь я не смог заставить себя взглянуть, чтобы узнать, не вышла ли миссис Хансен. Также по непонятной причине всякий раз, когда в моем поле зрения показывался ее дом, что-то заставляло меня перейти на бег, и в результате я так быстро носился взад-вперед перед домом Хансенов, что упарился и вскоре был весь в поту.

Как раз после восемнадцатого прохода подкатила полицейская машина, в которой сидел Бобби. Он спросил меня, все ли в порядке – ответ на что был, конечно же, утвердительным.

– Мистер Гудгейм, зачем вы носитесь мимо дома Хансенов? – поинтересовался он приветливым голосом.

– Работаю над своей дыхалкой, – ответил я, в ответ на что он предложил мне работать над ней подальше от миссис Хансен.

– Выглядит, как вы понимаете, не очень, – добавил Бобби, и от этого меня снова затошнило.

– Просто пробежка, – подчеркнул я снова.

– Конечно, – сказал он. – Но на всякий случай садитесь, я вас подкину к «Кружке».

– Откуда вы знаете, что мне туда нужно?

– Случайно угадал.

Я сказал, что вспотел и от меня, наверное, неприятно пахнет, но он ответил, что такие вещи его не беспокоят, и настойчиво повторил свое приглашение. Я спросил, значит ли это, что он хочет меня арестовать. На что он сказал: «С чего вы вдруг это взяли?» таким тоном, что мне сразу полегчало, и я решил все же сесть к нему в машину. В мгновение ока мы оказались около «Кружки с ложками», и Джилл сразу вынесла Бобби сэндвич с беконом «за счет заведения», потому что он меня нашел и вернул к ней. Тут я понял, что кто-то скорее всего позвонил ей и сказал, что я бегаю туда-сюда мимо Вашего дома и дома миссис Хансен.

Это не были Вы?

Я не рассержусь, если так и окажется. Но если Вы были обеспокоены чем-то, почему бы Вам тогда было не выйти и не поговорить со мной лично?

Я, разумеется, спросил у Джилл, кто ее упредил. Она сказала, что понятия не имеет, о чем это я, но ее левая бровь при этом выгнулась немного, что с ней случается всегда, когда она врет. Мы отправились домой в ее пикапе, и я решил, что эту загадку я временно отставлю в сторону, поскольку прежде всего надо разобраться с Эли, и это потребует всех моих умственных сил без остатка.

Поскольку я не смог поесть тогда, Джилл принесла с собой мне на обед немного супа – своего знаменитого, фасолевого – и ломоть хлеба с хрустящей корочкой. Я попытался в себя это впихнуть, но не преуспел. Джилл сказала, что это просто нервы перед разговором с Эли, «и неудивительно», от чего мне стало еще хуже. Потом она сказала: «Боже, Лукас, ты прямо позеленел», и меня стошнило в раковину, и тогда Джилл отвела меня в постель и дала какое-то лекарство, от которого я немедленно заснул.

Посреди ночи меня разбудил жуткий звук.

Я сел на постели и огляделся, все еще в полусне. Прошла пара минут, прежде чем мои глаза привыкли к темноте, а мое сознание включилось, но когда это произошло, я встал и подошел к окну, которое Джилл, вероятнее всего, открыла перед уходом, потому что ни я, ни она не любим по ночам гонять кондиционер. (От него потом в горле сухо.) Я ясно видел светящуюся оранжевым палатку. Она казалась мне очень яркой, потому что ночь была безлунной. И тут я снова услышал стон, холодящий кровь, который немедленно вызвал в моей памяти кинотеатр «Мажестик» в тот момент, когда стрельба прекратилась. Как будто кто-то производил операцию над Личностью без анестезии. Как будто у Эли там, в палатке, удаляли душу.

Потом я обнаружил, что спускаюсь по лестнице, а Джилл следует за мной по пятам, повторяя: «Надо звать полицию. Мальчику срочно нужна помощь».

Я, разумеется, никак не мог ей рассказать, что Дарси сказала мне об Эли и пути вперед, поэтому я в ответ только повторял: «Никакой полиции».

– Соседи вызовут, если еще не вызвали, – ответила на это Джилл, но я продолжал спускаться. Когда я дошел до двери, она развернула меня лицом к себе и сказала:

– Мне кажется, ты к этому еще не готов.

Я видел, что ей было страшно, но не совсем понятно, чего именно. Мне бы хотелось докопаться до основания ее страха, но тут было необходимо выбирать, что важнее, и стоны Эли имели достаточный приоритет, так что я вышел из дома и устремился по направлению к оранжевому сиянию.

Эли, скорее всего, услышал звук открывающейся двери и постарался заглушить свои страдания. Ему удалось только уменьшить громкость, и я по-прежнему слышал, как он всхлипывает – только тише. Я подумал, что он, скорее всего, зарылся лицом в свой спальный мешок, но когда я расстегнул полог и засунул голову внутрь, то увидел, что он сидит, обхватив лицо руками и слезы буквально струятся у него между пальцев. Я коснулся его плеча, так же, как Исайя много раз касался моего. Он вздрогнул, я отнял руку, и тут мне вспомнился разработанный мной план.

Я залез в палатку, застегнул за собой молнию, сел по-турецки лицом к нему, расфокусировал взгляд и постарался найти его на астральном уровне. Минут через пять или около того он опустил руки, его глаза уставились в мои, дыхание начало замедляться, и я почувствовал, что он начал расслабляться.

Наконец он выговорил:

– Я не знаю, что мне делать. Мне больше некуда идти.

– Хорошо, – сказал я, продолжая делать то же, что Вы делали со мной так много раз в своем кабинете: проникали в меня психологически, обволакивая лучшую часть моей души лучшей частью своей души.

– Что вы делаете? – спросил он, но уже тише, и я объяснил ему, что пытаюсь его успокоить, и что мне это в целом удается, и было бы неплохо, если бы он не сопротивлялся, на что он, к счастью, не стал протестовать.

Мы долго сидели молча, просто глядя друг на друга. Я знал, что там, снаружи, Джилл волнуется и пытается понять, что происходит в палатке, но у нее хватило ума не разрушать наш мужской заговор словами или вторжением, за что я был ей очень благодарен. Я также слышал звук величественных крыл Дарси где-то в вышине и ощущал ее ангельски благосклонный взгляд, направленный на меня, – поскольку для ангелов тонкая материя палатки вовсе не помеха. Мне стало интересно, не догадается ли Джилл закинуть голову назад, пытаясь определить источник этого мерно повторяющегося звука, но удивленного вскрика от нее так и не последовало, так что похоже, что она и не взглянула вверх. Жалко, но вместе с тем и к лучшему.

Я сидел напротив Эли и наблюдал, как боль и беспомощность покидают его тело, мышцы распускаются, а Личность возвращается на место.

А потом я укладывал его на диване в гостиной, накрывал простыней и повторял, что все будет хорошо, что он не ошибся, придя ко мне, и что я помогу ему, сколько бы времени это ни потребовало. Из дальнего угла на меня с одобрением смотрела Джилл. Я пытался понять, откуда во мне взялась сила, которая позволяла лучшей части моей души помогать Эли, – сила, трепетная в буквальном смысле, то есть наполняющая меня священным трепетом.

Глаза у мальчика были закрыты, но он успел пробормотать: «Мистер Гудгейм, я вас не виню».

Я не успел ответить – он уже спал.

Джилл поднялась вместе со мной по лестнице и спросила: «Как ты?» Я вежливо ответил, что мне нужно побыть одному, проскользнул в спальню и запер за собой дверь.

Дарс была уже там. Она влетела через открытое окно и смотрела на меня с гордой улыбкой.

– Путь вперед лежит через этого мальчика, – сказала она еще решительнее, чем прежде. У меня не было сил отвечать – я просто упал вперед, в ее горнюю сущность, она обволокла меня своими теплыми крылами, и я потерял сознание.

На следующее утро я проснулся у себя в постели, а Дарси исчезла. Я собрал с кровати четырнадцать перышек, в качестве доказательства, что мое неисповедимое свидание мне не приснилось.

Джилл, разумеется, уже ушла, как и в любое другое утро – обеспечивать завтраком добрых жителей города Мажестик в штате Пенсильвания.

Эли все еще спал на диване, так что я поставил кофе, сделал яичницу и поджарил тосты. Словно по волшебству, он приплелся на кухню ровно в тот момент, когда я ставил тарелку с его едой на стол. Оказалось, что кофе он любит без молока, так же, как и я. Мы ели, сопровождаемые звуками вилок и ножей, скребущих по тарелкам, а также звуками мужчин, жадно заглатывающих пищу, а потом Эли зарядил посудомойку, а я отскреб сковородку.

Потом Эли сказал:

– Я не собираюсь возвращаться в школу и не могу возвращаться домой.

– Хорошо, – сказал я.

– В каком смысле «хорошо»?

– Хорошо, – повторил я, придав своему голосу оттенок понимания и беззаботности, что немного разрядило обстановку.

Полагаю, он ожидал от меня проповеди или списка последующих действий – он склонил голову немного набок, правым ухом к правому плечу, и приподнял брови, выражая таким образом неуверенность.

– Говорят, вы поехали головой, – сказал он после паузы. – Типа реально того.

Я такого раньше не слышал, но эта информация меня не удивила. Я решил не отвечать, а слушать дальше. Поддерживать интерес, как Вы всегда советуете в любой ситуации.

– Вы в самом деле? – продолжил Эли, когда стало ясно, что без явно поставленного вопроса я отвечать не собираюсь. – В смысле чокнулись.

– Как тебе кажется, я сошел с ума? – задал я встречный вопрос, не спуская с него взгляда, пока он сам не отвернулся. То есть я снова использовал один из Ваших юнгианских приемов.

– Мне кажется, что все остальные сошли, – сердито выпалил он наконец, и тут в глазах его опять показались слезы, а одна даже выкатилась ему на щеку, и он сразу же вытер ее тыльной стороной руки.

– Мне иногда помогает прогулка, – сказал я. – Хочешь пойти пройтись вместе со мной?

Он кивнул, и весь остаток дня мы с ним гуляли. Думаю, мы прошли в общей сложности миль восемнадцать, обменявшись едва ли парой слов. Но наша непосредственная близость друг к другу во время путешествия, похоже, очень помогла. Чем дальше, тем больше я уверялся, что и ему мое присутствие помогало ничуть не меньше. Так мы шли и шли, вместе напитываясь силой. И наше доверие к ниточке с Лукасом на одном конце и Эли на другом росло, чем больше мы ее испытывали на прочность.

На обед Джилл принесла домой несколько кусков домашней лазаньи, которую мы жадно проглотили, усевшись в столовой.

– Чем вы двое сегодня были заняты? – спросила она.

– Просто долго гуляли, – сказал Эли.

– Понравилось? – спросила она, и мы с Эли одновременно кивнули. Вдохновленный, я предложил всем вместе после обеда пойти на Мэйн-стрит купить мороженого. Дарси очень любила так делать по весне, теплыми вечерами, такими, как нам преподнесли в тот день. Эли и Джилл радостно согласились, и мы пошли к «Морожено положено» – как Вам наверняка известно, излюбленному заведению всего Мажестика. Хотя, как я теперь понимаю, я никогда не видел Вас там лично. Вне Вашего кабинета я видел Вас только в кинотеатре «Мажестик», потому что мы оба очень любили кинематограф. Помните, тем вечером, когда случилась трагедия, под развешанными в фойе черно-белыми фотографиями из сороковых и пятидесятых мы с Дарс обменялись любезностями с Вами и Вашей женой Леандрой – необычное происшествие, поскольку Вы всегда настаивали на неприкосновенности психоаналитического ящика, что означало полное отсутствие контакта вне анализа. Наверняка помните. Первый и единственный раз, когда мы говорили друг с другом вне кабинета. Мы обменялись улыбками и вполне внятными приветствиями. Дарс сказала Леандре: «С Рождеством», и Леандра в ответ сказала ей: «С праздником». Первый и единственный раз, когда наши жены общались. Не знаю, считать ли этот случайный обмен репликами зловещим или же благостным. Наверное, можно его расценить и так и так. Но в любом случае он кажется значительным, правда?

Впрочем, вне зависимости от того, любите ли Вы мороженое и знакомы ли с вкусовым великолепием «Морожено положено» – где мы с Дарси даже подрабатывали как-то вместе в летние каникулы, – первые предвестники беды в тот вечер, когда мы с Джилл и Эли решили купить себе по порции, появились еще по дороге. Пешеходы, которые встречались нам по пути, бросив на нас один взгляд, немедленно переходили на другую сторону улицы, и каждый раз это отдавалось неприятным звоном в каждой жилке моего тела. Потом оказалось, что Венди Льюис – которой теперь и принадлежит «Морожено положено» – держала себя по отношению ко мне, постоянному посетителю и даже товарищу по профессии, вовсе не так дружелюбно, как обычно. Она широко улыбнулась мне, когда я открыл дверь, но ее лицо потемнело, как только за мной показался Эли. Джилл попробовала снять напряжение и спросила у Венди, не случилось ли что, но самопровозглашенная королева мороженого сказала только: «Все в порядке», и отвернулась.

Потом мы сидели снаружи, облизывая рожки, а вокруг нас распускался теплый весенний вечер, и я понял, что прохожие больше не смотрят на меня, словно я герой или святой. Как будто я сумел выбраться из пьесы с собой в главной роли, но совершенно случайно. Вместо того, чтобы не отрывать глаз от меня, они смотрели на Эли – как на жуткое, заразное, смертоносное чудище, а потом бросали на меня беглый взгляд, как бы спрашивая: «Что вы делаете рядом с вот этим?» Некоторые из них, приблизившись к двери с явным намерением совершить покупку, разворачивались и уходили, как только замечали нашу компанию. Словно я, Джилл и Эли забыли одеться, выходя из дома, и сидели теперь перед всеми в непристойном виде.

Эли делал вид, что ничего не замечает, и я даже допустил на мгновение, что это просто мой многострадальный мозг играет со мной злую шутку, но потом группа подростков, которых я всех знаю по именам, но не стану здесь называть, уставились на Эли с таким выражением, что дальше обманывать себя было невозможно. Не прошло и минуты, как Джилл разозлилась и крикнула: «Может, щелкнете фото? На дольше хватит!» Тогда один из подростков поднял телефон, чтобы и в самом деле нас сфотографировать, и Джилл метнула в него остатками своего рожка, от которого он увернулся, продемонстрировав завидную ловкость. Мороженое разметало по ветровому стеклу припаркованной спортивной машины, что побудило и остальных подростков выхватить телефоны и начать снимать всю сцену, комментируя происходящее в очень жестокой и нелестной для нас манере. Эли вскочил, швырнул свой рожок в мусор и зашагал прочь. Мы с Джилл последовали за ним.

Когда мы покинули Мэйн-стрит, Эли стал говорить вот как:

– Я ничего не сделал! Я ни при чем! Так нечестно! Я думал, что, если вы будете со мной, они отстанут, а они продолжают! И никто не слушает! Моя жизнь кончена. Кончена!

Мы с Джилл уверяли его, что несомненно его слушаем и хотим понять, и тут мне стало ясно, что Джилл почувствовала расположение к Эли, хотя, если честно, это как раз не сложно. Он хороший мальчик с добрым сердцем, которое и помогает ему выносить ужасы его положения – если только с ним рядом находится кто-то, кто может держать его так, как ему это необходимо.

– Путь вперед лежит через этого мальчика, – услышал я у себя в голове голос окрыленной Дарси. Но даже после всех добрых, понимающих, сочувственных слов, которыми мы поделились с Эли, как только мы все трое достигли моего дома, он пересек лужайку, мрачнее тучи, и молча закрылся в палатке.

– Дадим ему время успокоиться, – сказала Джилл. Это показалось мне разумным, так что я вытащил складной стул, уселся за домом и наблюдал, как палатка мерцает оранжевым, оставаясь при этом в готовности вмешаться, если Эли снова примется стонать.

Я буду сторожем чувств Эли, подумал я, и уселся прямее. Распрямил спину. Позволил фаллической энергии восстать во всем теле и побудить вперед возложенную на меня миссию. Позволил себе гореть, оставаться в состоянии пылающего напряжения, направляя при этом фаллическую энергию без остатка на свою цель. Всему этому я научился на наших с Вами встречах.

Ко мне наконец пришло понимание, что я должен сделать. Я принял в этот миг решение стать для Эли тем, чем Вы, Карл, были – и, надеюсь, еще будете – для меня. Я внезапно почувствовал, что благословение нашего психоаналитического ящика я должен заслужить и что, возможно, Вы устраивали мне испытание – чтобы выяснить, достоин ли я Ваших наставлений, Вашего внимания, Вашей заботы, особенно после всего того, что Вы увидели тем вечером в кинотеатре «Мажестик». Ужас и осуждение, запечатлевшиеся тогда на Вашем лице, на время полностью лишили меня душевной потенции. Но теперь я принимал их как часть процесса вступления в мужественность. И я докажу Вам, Карл, что я достойный анализируемый, что не все еще потеряно. Я постараюсь стать самым лучшим юнгианским анализируемым во всей Вашей практике и по праву снова занять место в Вашей «мужской команде». И добьюсь я этого, создав собственную «мужскую команду», призванную предоставить заботу и одобрение с целью вскормить все самое лучшее в ее участниках. Начну я, разумеется, с мальчика, как Дарси и предлагает. Я применю все, что смог почерпнуть на наших встречах. Таким образом, в моей команде уже есть одно имя – Эли. На самом деле я подумываю добавить еще и Исайю, потому что люблю его как брата. Но по очереди, а не одновременно, по крайней мере в первое время.

И на следующий же день после той ночи, которую я провел на раскладном стуле, держа вахту над Эли, все и начало вставать на свои места в отношении пути вперед – но это я думаю придержать до следующего письма. Я и так много написал сегодня, и вообще в последнее время я ощущаю себя очень занятым, наподобие дирижера – только управляю я не музыкой, а чем-то другим, неожиданным для меня самого.

Скажете, это выглядит неуравновешенно?

Ха! Более уравновешенным, чем сейчас, я себя в жизни не чувствовал.

Я вижу все поле битвы с неумолимой ясностью – возможно, впервые в жизни. Уверенность моя беспримерна. Точность моих действий превосходит границы физически возможного.

Моя Личность поет.

Не упустите услышать эту песню.

Когда мы встретимся, не сомневаюсь, что вы посмотрите на меня с гордостью. Я в каком-то смысле провожу обряд инициации. Я помогу Эли переступить порог, и весь город поможет ему стать мужчиной, как в старые добрые времена, когда у нас еще сохранялись обряды для исцеления раненой подростковой души на пороге вступления во взрослость.

Кто знает, может быть, и Вы захотите принять участие в проекте, который задумал Эли.

Мы с Эли были бы очень рады. Мы собираемся привлечь всех, кто оказался в кинотеатре в момент трагедии. Даже Сандру Койл, при условии, что она пообещает вести себя прилично. Когда речь идет об исцелении, разборчивым быть не приходится. Мы обязаны исцелить всех, кто пожелает вновь обрести цельность, и сделать мы это должны тщательно, исчерпывающе и с полной отдачей души.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

6

Дорогой Карл!

В конце прошлого письма Эли страдал у себя в палатке, а я, выпрямившись, сидел на раскладном стуле, как сторож его чувств. Я знаю это потому, что снимаю копии со всего, что отсылаю Вам, и перечитываю все от начала до конца, прежде чем принимаюсь за следующее послание. Я снова забросил зацепку на продолжение в надежде на Ваш ответ, которого снова не последовало.

Хорошо. Я на Вас не сержусь. Прямо наоборот. Теперь, что бы ни случилось, я никогда не буду на Вас сердиться.

Возвращаемся к нашему повествованию.

Я просидел во дворе всю ночь, иногда бросая взгляд в небеса, где летала Дарси, вычерчивая в ночном небе огромную восьмерку, знак бесконечности, словно объявляя, что будет со мной всегда. Ее крыла в свете звезд создавали потустороннее впечатление – такую красоту невозможно описать словами, ее можно только ощутить мгновенно. Зрелище было невероятно возвышенное, и я даже не огорчился, что она так и летала всю ночь и не спустилась ко мне поговорить.

Она приближается ко мне на расстояние прикосновения, только когда мы оказываемся наедине в безопасности спальни, за запертой дверью. Не знаю почему.

Но моя миссия заключалась в том, чтобы оберегать Эли, и я не собирался отказываться от нее в первую же ночь, поэтому пришлось удовлетвориться только случайным взглядами ввысь – каждые несколько минут я воздымал лицо к небесам, чтобы быть успокоенным неизменностью полета Дарси. Она словно одобряла – или даже благословляла – мое начинание, и это наполняло меня уверенностью.

Взошло солнце, и Дарси скрылась в утреннем свете, растворилась постепенно, хотя я и не уверен, совсем ли она исчезла или просто солнечные лучи сделали ее невидимой. Окрыленная Дарси никогда не являлась мне днем, так что дальше предположений дело не зашло.

Я долго искал в сети, но пришел к выводу, что проверенной информации об ангелах не так уж и много. Первое, что выпадает в списках результатов, – это бейсбольная команда из Лос-Анджелеса, что само по себе о многом говорит. Когда я пошел по ссылкам, выяснилось, что большинство из них противоречат друг дружке. Одна статья говорит одно, другая – другое. Мне попалось так много несовместимых утверждений, что я решил выбросить их все и заняться самостоятельными исследованиями, полагаясь только на собственные наблюдения и накапливая эмпирические свидетельства – которыми я с Вами уже делился, и продолжу делиться на этих страницах.

– Ты вообще не спал? – спросила Джилл, проходя мимо моего стула по дороге на свой пост за стойкой «Кружки с ложками».

Солнце уже взошло, потому я спросил:

– А ты разве не опаздываешь?

Оказалось, что она посреди ночи дозвонилась второму повару – он засиделся за видеоиграми. Рэнди согласился открыть заведение в одиночку, чтобы дать ей поспать еще пару часов. Тут я понял, что она, скорее всего, сторожила меня, сторожащего Эли, до раннего утра. Я ни разу на оборачивался на окна дома, так что вполне возможно, что она тоже просидела так всю ночь. А я и не знал. Потом Джилл наклонилась, поцеловала меня в щеку и сказала: «Осторожней, ладно?»

Мне было интересно, что побудило ее сказать эти слова, и хотелось уточнить, в чем с ее точки зрения заключалась опасность, но какая-то часть меня испугалась получить ответ, поэтому я промолчал, и она ушла.

Я просидел еще полчаса, а потом громко позвал:

– Эли!

Еще дважды я выкрикнул его имя, и оглушительная тишина в ответ заставила мое сердце биться чаще.

Но наконец я услышал его «иду», и вслед за этим он сам вылез из оранжевой палатки – волосы взъерошены, глаза грустные и усталые.

Мы проследовали на кухню, где я снова приготовил завтрак, который мы снова съели в тишине, сопровождаемые только звяканьем приборов о посуду. Я допил последний глоток кофе и сказал:

– Может, продолжим ту работу, которую мы делали совместно в школе? Только на этот раз я буду свободен от правил и ограничений, которым обязан был следовать, пока я был воспитателем, а ты – учеником.

– В каком смысле? – спросил он, выглядывая из-за кружки с кофе, которую он обхватил обеими ладонями.

Я быстро перевел разговор на свой опыт юнгианского психоанализа и рассказал ему о Вас. Я осознаю, что нарушил таким образом договор, который мы заключили, и подверг пар в закрытом сосуде опасности улетучиться прежде, чем рис успел приготовиться. Но в создавшейся ситуации у меня не было иного выхода. И мне кажется, я привлекательно изложил преимущества юнгианского подхода. Я рассказал ему, как однажды у себя в кабинете во время встречи с одним из его одноклассников испытал панический эпизод такой силы, что меня увезли из школы на скорой, потому что я был уверен, что у меня инфаркт.

– Так у вас на самом деле инфаркта не было? – уточнил он, потому что все в школе знали с моих слов, что он был.

Потом я рассказал Эли, как Вы помогли мне разобраться с материнским и отцовским комплексами и как возвели вокруг моей Личности временную опалубку, опираясь на которую можно было заняться ремонтом поврежденных частей. В продолжение моего монолога он держал зрительный контакт и кивал в нужных местах.

– Нам придется начинать с нуля. Но я все же уверен, что способен помочь тебе исцелиться, и тогда ты сможешь вернуть себе контроль над своей жизнью и войти в мир настоящим мужчиной, – сказал я ему.

Он спросил, что это значит, и я объяснил ему про фаллическую энергию и необходимость направить ее на мишень или цель, и про стремление войти в мир с уверенностью в себе, и что я помогу его инициации в мужское сообщество, как более взрослые мужчины помогали подросткам на протяжении всей древней истории, до наступления современности.

– Мистер Гудгейм, а каким образом вы сейчас входите в мир? – спросил он. Я не услышал в вопросе сарказма; ему действительно было интересно.

Тогда я рассказал, что моя цель – искупить и спасти его, чего бы мне это ни стоило. Воскрешение Эли являлось моей единственной задачей, и я согласен был совершить любые действия, направленные на возращение ему душевной целостности. Это его немного ошарашило, и он какое-то время сидел, уставившись себе в колени.

Мы провели в молчании пару минут, и я спросил:

– В чем дело?

Тогда он сказал, что не считает меня виноватым ни в чем, что касается его брата, и что таким образом я вовсе не обязан делать из него «проект».

– Но тем не менее палатку ты поставил во дворе у меня, – возразил я, и, к моему собственному удивлению, эти слова были наполнены такой уверенностью, какой я от себя никак не ожидал.

Он долго взглядом искал что-то в моих глазах, так же, как я когда-то искал в Ваших, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться – что-то, что позволило бы мне Вам довериться.

– Судьба свела нас вместе, Эли, – сказал я с еще большей уверенностью. Мне казалось, что я временно покинул свое тело и им управляла теперь некая высшая сила.

Тут меня осенило. Я вытащил телефон и набрал номер Исайи. Пока шли гудки, я нажал кнопку, которая позволяла слышать разговор всем, кто находился рядом. Когда мой лучший друг взял трубку, я сказал:

– Доброе утро, Исайя.

– Лукас! Ты застал нас с Бесс на пути от машины в дом Божий, где мы этим чудесным благословенным утром вознесем за тебя усердные молитвы.

– Спасибо, – сказал я. – Я включил громкую связь. Тут со мной Эли.

– И за тебя, Эли, я тоже стану молиться. Я рад присутствовать посредством телефона рядом с тобой и моим любимым воспитателем подростков. Чем я могу быть вам полезным, господа?

Тут я быстро изложил свой план – помочь Эли добыть аттестат за среднюю школу. Я попросил у Исайи полной свободы в отношении выбора дипломного проекта, с помощью которого Эли мог бы выполнить требования к выпуску. Я явным образом упомянул, что пока не знаю, в чем он мог бы заключаться и сколько времени понадобится на его завершение. После чего я передал Исайе решимость Эли не возвращаться в школу – никогда больше не переступать порог этого здания, – но подчеркнул, что существует возможность заинтересовать его работой под моим руководством.

Я выговорился, и Исайя сказал:

– Эли, ты в надежных руках. Я позабочусь обо всем, что зависит от меня. Как только Лукас Гудгейм объявит, что ты проделал достаточно работы, чтобы получить аттестат, ты его получишь. В тот же момент. Однако я хотел бы получать регулярные отчеты о твоем продвижении. Также, если возникнут какие-нибудь затруднения, которые я мог бы разрешить, немедленно звони мне. Слышишь?

Мальчик смотрел на меня в изумлении, и я кивнул на телефон, лежащий перед нами на столе, имея в виду «ответь, пожалуйста», и тогда он сказал: «Да, слышу».

– Лукас, к тебе тоже относится, – добавил Исайя.

На что я ответил:

– Так точно.

– Теперь прошу прощения, воскресное богослужение вот-вот начнется. Я обязательно замолвлю за вас словечко перед большим начальством, – сказал Исайя и повесил трубку.

Эли снова ищуще заглянул мне в глаза, а потом спросил:

– То есть вы теперь мой учитель?

«Я теперь твой Карл», подумал я, но не сказал это вслух. Вместо этого я велел ему помочь мне с приготовлением еды, потом мы уложили сэндвичи в пакеты, добавили к ним немного орехов и сухофруктов, наполнили водой фляжки и собрали рюкзаки. Мною продолжала управлять невидимая сила; мы забрались в машину и поехали прочь из Мажестика. Вскоре мы оказались у подножия Соколиной Горы. Мы поднялись по каменистой тропе к смотровой площадке, уселись на камне и стали наблюдать за полетом хищных птиц, взмывающих ввысь на невидимых нам воздушных потоках.

– Почему вы меня сюда привезли? – спросил Эли.

Я ответил, что мы с Дарси забирались на Соколиную Гору почти каждую неделю.

– Это было ее самое любимое место на свете. Всякий раз, когда мы здесь оказывались, а мы залезали на вот эту груду камней сотни раз, она говорила, как ей хотелось бы уметь летать. С горькой завистью она следила за птицами в бинокль и все повторяла: «Я бы руку отдала, если бы мне было позволено хотя бы раз парить вот так. Смотри, как они царственны. Как они просто обретаются в небе, вне власти всяких сложных эмоций. Жизнь для сокола не таит трудностей».

– Мне очень жаль, мистер Гудгейм, – сказал Эли. – Про вашу жену.

Тут я понял, что ему, наверное, неловко слушать, как я говорю про Дарси, учитывая содеянное его братом, и решил сменить тему.

– И что бы тебе хотелось сделать в качестве дипломного проекта?

– А что это вообще такое – дипломный проект? – спросил он, потому что ученики старших классов в Мажестике уже давно перестали их делать.

Тогда я объяснил, что в прежние времена каждый ученик выпускного класса в последней четверти самостоятельно исследовал какой-нибудь вопрос, а потом должен был лично представить результаты перед комиссией. Правила относительно выбора темы нарочно были расплывчатыми, чтобы поощрять академическую свободу и творческий подход.

– А почему тогда это прекратилось? – спросил он. На этот вопрос у меня не было хорошего ответа, и я просто пожал плечами. Тут Эли сказал:

– Значит, это будет что-то для нас двоих? Никто другой не будет участвовать?

– Это будет то, что ты захочешь, – сказал я, прикрывая глаза от солнца, чтобы разглядеть орла, кружившего высоко над нами. Мне стало интересно, бывает ли здесь окрыленная Дарси, летает ли теперь с орлами, соколами и стервятниками, и если да, то не получила ли она таким странным образом в точности то, о чем мечтала так много раз, сидя на этом камне?

Мы с Эли не торопясь съели свои припасы, продолжая наблюдать за хищными птицами – которые продолжали царить в небесах.

По дороге вниз я спросил Эли, знает ли его мать, где он. В ответ я получил поток ругательств. Из них выходило, что ему все равно, что его мать знает или не знает, и что он считает ее лично виновной в трагедии в кинотеатре «Мажестик».

– Когда мы были маленькие, она часами держала Джейкоба запертым в шкафу. И била его вешалкой для одежды, – сказал Эли, сообщая мне таким непрямым способом, что с ним его мать обращалась похожим образом, если не хуже.

Это наблюдение я решил не облекать в слова. Вместо этого я спросил, не станет ли мать его разыскивать, на что Эли гордо ответил, что ему исполнилось восемнадцать, а стало быть, он уже взрослый мужчина, и потому в моем вопросе нет никакого смысла.

Я вспомнил, как Вы, Карл, сказали мне однажды, во время одной из первых наших встреч, что я дожил почти до пятидесяти, но так и не стал взрослым мужчиной. Это воспоминание наполнило меня жалостью к Эли, который пытался простым усилием воли переместить себя во взрослость, не выполнив положенной работы. И вот теперь я имею смелость взяться ему помогать, не завершив процесс собственного юнгианского психоанализа с Вами, застряв в промежуточном положении между «вечным мальчиком» и истинной мужественностью. Но так уж сложились обстоятельства, и потому я со вздохом принимаю бремя, которое на меня возложено.

Мы оба были усталыми по дороге домой в машине. Голова Эли склонилась к левому плечу, глаза закрылись, и потому я старался не издавать лишних звуков и одновременно сознательно противиться одолевавшей меня самого сонливости, чтобы не попасть в аварию.

Мальчик проспал всю дорогу.

Когда мы въезжали во двор, он неожиданно заговорил.

– Может быть, это безумная затея, – сказал он, – но как вы думаете, я мог бы в качестве дипломного проекта сделать настоящее полнометражное кино?

Я снял машину с передачи, выключил зажигание и посмотрел на него. В его ответном взгляде явно читалась уязвимость. Я понял, что ему понадобилось набраться смелости, прежде чем он смог озвучить то, что от него требовала Личность, и потому ответил:

– Мне кажется, отличная мысль!

А потом, не до конца понимая, что именно говорю, добавил:

– А что касается защиты перед комиссией – вместо этого мы могли бы показать его в кинотеатре «Мажестик».

Он уставился на меня, смаргивая свое беспокойство, и тут до меня наконец дошло, что именно я только что предложил.

Мы сидели рядом в машине, глядя друг на друга. Ни один из нас не мог решиться высказать то, что чувствовал, – а именно, что на нашем пути какая-то высшая сила рассыпала хлебные крошки, и вот наконец настал момент подобрать первую из них и решиться пойти по их следу туда, куда они вели.

Я уже открыл рот, чтобы поделиться с Эли этой мыслью, но он молча открыл правую дверь, вылез, пересек двор, залез в палатку и застегнул полог до самого низа.

Когда домой вернулась Джилл с пакетом гамбургеров из «Кружки», я сказал ей, что Эли необходимо сейчас оставить в покое, но умолчал о том, чем мы занимались весь день, сказав только, что у нас были «мужские дела», в ответ на что она сказала:

– Вы случайно не собираетесь переселиться в пещеру и начать охотиться с копьями?

Это было сказано шутливо и необидно, так что я засмеялся и сказал:

– Не исключено.

Позже вечером заглянул Исайя. Я описал ему первый день дипломного проекта Эли, и он сказал, что хочет вместе со мной помолиться. Мы положили руки друг другу на плечи и склонили головы, так что наши лбы пришли в соприкосновение, а потом закрыли глаза. Потом он гулким голосом объявил:

– Отец наш всевышний, благослови безумную затею, которую задумал мой друг Лукас, и не оставь также Эли в его стремлении исцелиться и избавить себя от боли, и в конце концов обрести путь, на который Ты, в бесконечной милости своей, его наставил. Аминь.

Я повторил за ним: «Аминь», и тогда Исайя меня обнял, похлопал по спине и сказал:

– Я так рад, что ты снова работаешь с молодежью.

Этой ночью, когда я запер за собой дверь спальни, окрыленная Дарси уже ждала меня внутри, и я спросил ее, парит ли она теперь, когда у нее появилась способность летать, над Соколиной горой вместе с хищными птицами, но она в ответ только обволокла меня крылами и крепко прижала к себе – сообщая таким образом, что гордится мной. Последнее, что я запомнил перед тем, как потерять сознание – ее слова: «Путь вперед лежит через этого мальчика», как и много раз до того. Истина этого утверждения отозвалась в каждой жилке моего тела, как небесная гармония.

Следующим утром мне удалось добавить к своей коллекции ангельских перьев еще четыре штуки. Я высвободил их за стержни из одеяла, и каждое стало для меня еще одним подтверждением всего, в чем я имел возможность лично убедиться со времени нашей последней встречи.

Кажется, Вы упомянули как-то, что в юнгианских терминах это называется «компенсацией», но возможно, что я неправильно запомнил. Мы уже давно не обсуждали философию Юнга.

Я скоро напишу Вам еще, но пока позвольте попрощаться.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

7

Дорогой Карл!

А Вы знали, что в сети можно заказать настоящие перья?

Для меня это явилось открытием, хотя, если подумать, ничего удивительного тут нет. Мы с Эли остановились на фазаньих – они создают впечатление сродни тигровым полосам, если их выкладывать в ряд. Ирония тут богатая, поскольку Эли хочет снять фильм ужасов, где он сам играл бы чудище, непонятое поначалу, но обладающее человеческой душой, как у Франкенштейна. Разница в том, что у нашего чудища будет совершенно здоровый собственный мозг и оно не станет убивать девочек – да и вообще никого не станет убивать. (Эли готов перечислить еще кучу отличий, но ужастики, мягко говоря, не мой конек.)

Мы с Эли долго спорили, как наше чудище будет выглядеть, учитывая ограниченный бюджет и тот факт, что у нас нет ни гримеров, ни специалистов по компьютерным эффектам. (Эли внес в копилку чуть больше четырехсот долларов, а изначально мы думали направить на проект деньги, полученные Джилл от страховой компании после фальшивых похорон Дарси.)

Эли все повторял:

– Каким образом мы, учитывая ограниченный бюджет и временные рамки, могли бы передать ощущение чуждости, которое одновременно отталкивало и привлекало бы среднего зрителя?

Похоже, что он пылает еще большей страстью к классическим фильмам ужасов, чем я предполагал, – но более в теоретическом ключе. Он их, разумеется, рассматривает как метафору. Как я уже упоминал, он и его брат Джейкоб проводили выходные за просмотром классических фильмов ужасов, пока Джейкоб не «отъехал», как выражается Эли. Они собрали внушительную коллекцию дисков, но за несколько месяцев до трагедии их мать внезапно отнесла ее всю в комиссионный магазин, сказав, что деньги ей понадобились на еду и ипотеку, хотя, насколько я понимаю, у нее была неплохая должность – директора или какого-то другого начальника в одной популярной телевизионной программе, которую, я уверен, Вы бы немедленно опознали, если бы я упомянул название, но я этого делать не стану, чтобы не привносить в эти письма политику. Вы всегда говорили, что политика – прямой путь к внутреннему расколу и бинарному мышлению, как я смог убедиться на собственном опыте, когда Сандра Койл использовала против меня стыд в качестве оружия на последнем собрании Выживших.

Не беспокойтесь, я вполне осознаю бессознательные фантазии Эли: ему нужно, чтобы я заместил ему брата; сыграл Джейкоба, если угодно. В противовес этому я ни на минуту не упускаю из вида свою главную роль отца и проводника и сопротивляюсь сползанию нашего проекта в незрелое подростковое приключение. Отношение у меня к нему чисто деловое. Все собственные нужды я отставил в сторону, чтобы полностью посвятить себя раскрытию творческого потенциала Эли – его индивидуации, как говорит Юнг.

Я, однако, уговорил Эли покрыть чудище перьями. Моим главным аргументом было то, что оперенный и одновременно бескрылый человеческий силуэт – само по себе отличная метафора. «Обрезанный Икар», сказал я, чем его насмешил, и он ответил: «Ну ладно, Дедал», что меня обрадовало, поскольку это имя отца Икара, что Вам, как и любому юнгианцу, знакомому с мифологией, несомненно известно. Эли в конце концов проникся моей блестящей идеей, и мы занялись заказом бутафории.

Как я уже упоминал, мы нашли источник перьев в сети – 13 долларов и 32 цента за двадцать штук, включая пересылку. Мы оценили свои нужды примерно в тысячу перьев, и таким образом заказали пятьдесят комплектов. Когда заказ был сделан, счет к оплате составил в точности 666 долларов. Эли был очень доволен. Поначалу он хотел, чтобы наш фильм был наполнен также психологическим ужасом, исподволь, так, чтобы снаружи казаться менее зловещим, чем на самом деле. Если верить Эли, числа лучше, чем 666, для этого просто невозможно придумать. Я решил, что Вас позабавит это совпадение.

Нам придется найти добровольцев для участия в съемках и в дальнейшей работе по претворению фильма в жизнь, поэтому я пытаюсь уговорить Эли написать менее зловещий сценарий, возможно даже жизнеутверждающий. В качестве аргумента я говорю, что добрым жителям города Мажестик в штате Пенсильвания сейчас не помешало бы взбодриться, учитывая все, что тут произошло. Он, разумеется, сопротивлялся поначалу, но потом мы приобрели компьютерную программу, помогающую в написании сценариев, начали прорабатывать сюжет в деталях, и я понемногу нащупал более податливые стороны его души, так что думаю, что теперь мы на верном пути.

Эли придумал использовать гидрокостюм, включая перчатки и бахилы, в качестве нижнего слоя облачения чудища, так что мы сделали еще одну покупку в сети. Он также уговорил меня приобрести шкуру антилопы, которую он собрался нашить на спину, утверждая, что это будет «убойно». В полученном нами экземпляре на видном месте красовалась дырка от пули, так что никакого сомнения в том, каким образом он был добыт, не оставалось. По понятным причинам меня эта деталь вывела из равновесия, но Эли быстро нашелся: дырка от пули только добавит чудищу метафорической истинности, а поскольку его психология призвана отражать коллективное бессознательное города после трагедии, чудище станет прежде всего визуальной метафорой, и только потом его образ спустится на «более глубокий метафорический уровень».

Наблюдать за тем, как мальчик ожил, как только обрел цель и зашагал к ее воплощению, – сплошное удовольствие. Нейроны в его мозгу работают в полную силу. Первые дни нашей работы, когда мы по очереди впечатывали в программу свои идеи, пролетели как одна минута. То же ощущение безвременья сопровождало нас, пока мы нашивали фазаньи перья на гидрокостюм – обматывали нитками стержни и проталкивали иголку сквозь толстую плотную резину при помощи серебристых наперстков, по очереди занимая должности выкладывателя перьев и портного. Занимались мы этим в основном в гостиной и столовой.

Джилл заботилась о нашем пропитании, но в остальном держалась в стороне, иногда отпуская реплики вроде: «В этой комнате столько тестостерона, что он скрипит на зубах» – после чего удалялась в гамак, где прежде лежала Дарси, смотреть кино у себя в телефоне. А еще она постоянно пыталась уговорить Эли спать в доме, но он все равно по большей части предпочитал проводить ночи в палатке.

Мне начинает казаться, что Джилл выказывает некоторые признаки ревности по отношению к тому вниманию, которое я оказываю Эли, – а возможно, даже чувствует в нем угрозу для себя. Я несколько раз ловил на себе ее взгляд, когда она стояла в дверном проеме и наблюдала за нами, – за мгновение до того, как она понимала, что я смотрю на нее, и сознательно вызывала на своем лице улыбку, – и этот взгляд я бы описал как неохотную неприязнь. Словно она разглядела чудище внутри Эли – всепожирающее чудище, которое крадет друзей и близких. Я пытаюсь ее успокоить, вовлечь в происходящее, спрашивая ее мнение о тех или иных поворотах сюжета или деталях костюма, но она всякий раз отстраняется: «Не хочу вмешиваться в ваши мужские игры в чудовищ», с ударением на последнем слове. Меня это огорчает, потому что в ее голосе я слышу гнетущее осуждение. Мне иногда приходит в голову, что она не осознает необходимость нашей с Эли работы потому, что не была в кинотеатре «Мажестик» во время стрельбы. Потом я вспоминаю, что Эли там тоже не было, и моя озадаченность возвращается с новой силой.

Я многократно обращался к Дарси в попытках прояснить все вышесказанное, но в последнее время все, что она говорит мне – это все те же шесть слов: «Путь вперед лежит через этого мальчика». Думаю, что Джилл была бы совершенно убита, если бы узнала, что ее лучшая подруга отказывается обсуждать ее проблемы, потому что – до того, как обзавестись крылами, – моя жена обсуждала с Джилл каждое движение души, каждую мысль, какими бы серьезными или, напротив, обыденными они ни были. И вдруг Дарси никак не озабочена состоянием Джилл, что даже мне кажется слегка жестоким, учитывая все, что Джилл для меня сделала и продолжает делать.

Я иногда напоминаю Дарси:

– Джилл была со мной на всех похоронах. Она заполнила все бумажки для страховки. Она заботится о том, чтобы счета были оплачены, и вообще взяла на себя все финансы. Она даже стирает за меня.

Но сколько бы раз я ни перечислял все заслуги Джилл передо мной с тех пор, как моя жена обратилась в ангела, Дарс никак не выражает признательность усилиям своей лучшей подруги. Она всего лишь повторяет все те же шесть слов: «Путь вперед лежит через этого мальчика». Что меня немножко злит.

Мы с Эли купили стандартную маску привидения и нашили оставшиеся перья на нее, направив снежно-белые острые концы вверх, так, что наше чудище как будто носит корону.

Когда Эли впервые облачился в костюм и взглянул на себя в зеркало, он немедленно провозгласил себя «королем чудовищ». Меня это рассмешило, но также и затронуло какие-то темные закоулки души. Мне немного стыдно в этом признаваться, но я ощутил внутри себя зарождающийся крик: «Нет! Это ты, Лукас, настоящий король чудовищ!» Мне показалось, что таким образом пытается высказаться не лучшая часть моей души, и я постарался загнать ее обратно, в надежде, что мой душевный желудок и моя душевная печень справятся с тем, чтобы эту идею разложить, переварить и изгнать.

Примерно в тот же момент я вновь выразил желание привлечь всех, кто присутствовал в кинотеатре «Мажестик», когда Джейкоб устроил в нем стрельбу, на что Эли ответил:

– Никто и никогда не захочет со мной иметь дела.

– Пока не спросим, не узнаем, – возразил я, но он плюхнулся на диван, не снимая костюма, и по тому, как он сгорбился, я понял, что немного выбил его из колеи. Я с трудом удержался, чтобы не отчитать его за неосторожное отношение к перьям, нашитым на заднюю часть ног, но потом я понял, что чудищу все равно придется в какой-то момент сидеть, если мы хотим, чтобы наш фильм отражал действительность. Поэтому я подавил в себе желание сохранить костюм в первозданном виде, придал своему голосу как можно больше воодушевления, и заговорил вот как:

– Послушай. Нам понадобятся актеры. Нам понадобится съемочная группа, оборудование, а также кто-то, кто понимает, как пользоваться камерой. Насчет питания на съемочной площадке я спокоен – скорее всего, мне удастся уговорить Джилл кормить нас бесплатно. Исайя и Бесс обязательно помогут. Несколько учителей в школе мне кое-чем обязаны. Но нам все равно придется искать более широкое сотрудничество. Иначе ничего не выйдет. А теперь подумай: кто сможет оценить как основную линию, так и подтекст нашего фильма лучше, чем те, кто лично присутствовал при зарождении чудища?

– А, то есть будем делать мета? – сказал Эли. – Типа со ссылками на себя же.

Я не до конца понял, что он имел в виду под «мета», но заметил, что на этом слове он снова распрямился. Тогда я вытянул палец в его сторону и сказал:

– Вот именно!

– Хм, – сказал Эли. – Ого! Ну да, вполне может вывести на новый уровень.

– А что, – продолжил я осторожно, чтобы не спугнуть прогресс, – если я соберу своих друзей по встречам Выживших и организую черновое представление плана, прежде чем мы объявим открытый набор на роли – который, разумеется, предоставит преимущество тем, кто или присутствовал в кинотеатре в вечер трагедии, или тем или иным способом связан с погибшими или их родственниками?

– А мне обязательно приходить? – спросил Эли.

Я объяснил, что, разумеется, обязательно, поскольку он будет и исполнителем главной роли, и режиссером, и сценаристом, и еще много кем, и таким образом является главной движущей силой всего предприятия. Не говоря уж о том, что речь идет о его дипломном проекте, необходимом условии получения аттестата.

– Лентяйничать я тебе не позволю, – добавил я для убедительности.

Он некоторое время раздумывал, а потом встал и начал ходить взад-вперед по комнате – как он сказал, для того, чтобы костюм лучше сел, потому что резиновая основа сильно его стягивала и была задумана как защита при погружении в холодную воду – в то время как он будет носить его на воздухе. Он также пробормотал что-то насчет дырок для вентиляции, поскольку он «плавал в собственном поту». Потом он остановился, посмотрел на меня и с явным воодушевлением спросил:

– Может, мне прийти туда в образе?

Я удивленно поднял брови, и он добавил:

– А вы бы обращались ко мне исключительно «чудище» или «король чудовищ». Кстати, это можно взять в качестве названия фильма. А? Как вам такая идея?

Должен признаться, что я принял решение соглашаться с чем угодно, если только оно заставляет Эли выпрямиться, то есть производит наибольшее количество фаллической энергии – в этом я доверялся его Личности, полагая, что ей лучше известно, что требуется для искупления. Но я и в самом деле считаю, что прийти на собрание в костюме – прекрасная мысль, особенно учитывая, сколько труда он вложил в его разработку и воплощение.

Ни у одного из Выживших не может возникнуть ни малейшего сомнения в серьезности наших намерений, как только они увидят этот костюм. Я представил себе эту сцену и улыбнулся, внутренне оценив количество времени и сил, которые мы уже потратили.

– Может, «Чудесное чудовище»? – предложил я. Главное – заманить его в библиотеку на встречу, а потом мы как-нибудь разберемся с раскрытием истинной сущности внутри костюма. Потом я подумал: может быть, то, как его примут, наполнит его гордостью, и он сам победно сорвет с себя маску, и все громко и радостно вскрикнут, прямо как в кино.

Он уставил в меня указательный палец и, в ответ на мое предложение о названии фильма, сказал:

– Да! Мне нравится. Чудесное чудовище.

Тогда я достал телефон из кармана и принялся звонить. Первой была Робин Уизерс. Я начал издалека, с того, что искусство исцеляет, но она, не дослушав, немедленно забронировала за нами зал для заседаний в библиотеке на следующий вторник в семь вечера и добавила:

– Мы как раз обсуждали, что нам требуется что-то кроме кампании под руководством Сандры, хотя она, несомненно, важна и совершенно необходима, и… в общем, нам не хватало тебя, Лукас. Я очень рада, что ты снова присоединишься к нам и к миру в целом.

Это придало мне еще больше уверенности, хотя я так и не упомянул при ней «чудище», «фильм» или «Эли».

– Почему вы не рассказываете им, что именно мы задумали? – спросил Эли, когда я сделал перерыв. Он снял с себя костюм, и я отметил про себя, что он был весь красный и потный.

– Пусть гениальность нашей идеи проявит себя в действии, – сказал я и похлопал его по спине. Потом я подмигнул, и он подмигнул мне в ответ, и я понял, что мы находимся в полном согласии, а потому непобедимы.

Некоторым приглашение пришлось передавать через знакомых или знакомых знакомых, но в результате я сумел добраться до каждого, кто стал свидетелем убийства своих родных и близких в кинотеатре тем вечером. Кроме того, я позвал Марка и Тони – владельцев этого величественного здания и самых главных любителей кинематографа в городе, – а также Исайю и Бесс. Их я попросил прийти для моральной поддержки.

И все согласились, кроме Сандры Койл, чья секретарша, девушка по имени Уиллоу, сказала, что у начальницы это время уже занято важным совещанием, которое перенести вряд ли удастся. В ответ на это я сказал:

– Пожалуйста, скажите Сандре, что Лукас Гудгейм передает личное приглашение и запрашивает ее персональное присутствие, в знак того, что никто не держит обид, и с целью объединить всех, кто пережил трагедию в кинотеатре «Мажестик».

Я попросил секретаршу повторить мое сообщение слово в слово, чтобы убедиться, что она все записала правильно, что она и сделала, и я смог вздохнуть спокойно, поскольку теперь у Сандры Койл не было никакого способа заявить, что я ею пренебрег или попытался исключить ее из работы над фильмом. С нее как раз сталось бы заявить именно это, только бы навредить всему предприятию. Я точно знаю, потому что в этом смысле она похожа на мою мать, или даже мать Эли, хотя с ней я ни разу лично не встречался.

Всю следующую неделю Джилл в присутствии Эли изображала увлеченность, в то же время не оставляя отчаянных попыток в любую минуту, когда мы оставались с ней наедине, отговорить меня от встречи в библиотеке.

– Но вся группа Выживших, за исключением Сандры Койл, уже согласилась прийти, – возражал я.

– Да, – отвечала Джилл, – и это потому, что ты не объяснил, чего ты от них хочешь: сниматься в фильме ужасов по мотивам стрельбы, которая унесла жизни их родных.

– Это метафора! Для исцеления! – кричал я.

– Людям в трауре метафоры ни за чем не сдались! – парировала Джилл, не уступая мне в громкости.

– Ты видела костюм чудища? – говорил я, глядя на нее победительно, поскольку несомненные достоинства костюма говорили сами за себя.

– Лукас, ты и в самом деле тронулся, – заключала она и выбегала из комнаты.

Этот диалог повторялся из раза в раз, и мне начало казаться, что никакого выхода из заколдованного круга не существует – до вечера вторника, всего за несколько часов до встречи. Джилл пришла домой со смены в «Кружке» раньше обычного, в сопровождении Исайи. Эли у себя в оранжевой палатке готовился к своему парадному выходу. Мои лучшие друзья зашли в гостиную и попросили меня сесть.

– Почему ты никому не сказал, что сегодняшняя встреча посвящена фильму ужасов? – начал Исайя таким тоном, что я сразу понял: Джилл проговорилась о нашем секрете, но не сумела должным образом представить его, что и неудивительно, поскольку она не принимала участия в моих с Эли углубленных и развивающихся на ходу творческих дискуссиях.

Я попытался объяснить, что это такая метафора, но Исайя явно не был заинтересован в обсуждении художественных достоинств нашего замысла. Очень жаль, учитывая, что он является уважаемым деятелем образования и образцом общественного поведения.

Потом Джилл и Исайя принялись по очереди убеждать меня отложить собрание, а вместо этого составить конспект нашего предложения, которое они смогли бы оценить, прежде чем представлять его на суд остальных Выживших. Они предположили, что мы, возможно, не все достаточно тщательно продумали и в какой-то момент отклонились от замысла – что для дипломного проекта не имело большого значения, но представляло проблему в отношении чувств и мыслей Выживших, которые все еще находились в трауре и страдали от посттравматического стресса. Меня немного удивило, что даже мои лучшие друзья оказались не в состоянии увидеть гениальность того, что мы с Эли задумали, но потом я вспомнил, что почти все гении в истории поначалу оказывались непонятыми и что это, возможно, просто необходимая часть пути любого художника к признанию, наш первый психологический барьер.

Если даже их я не мог склонить на свою сторону художественными достоинствами проекта, что ж, возможно, мне следовало бы обратиться к его целительным свойствам. Я описал, с каким энтузиазмом Эли работает над сценарием, и сказал, что ни разу в жизни не наблюдал молодого человека, более вовлеченного и нацеленного на успех.

Я напомнил им, что этот же самый молодой человек бросил школу. Но над дипломным проектом он трудился по десять-двенадцать часов каждый день, с улыбкой на лице и живостью во взоре. Да, хорошо, его брат совершил чудовищный поступок, но Джейкоб все равно был живым человеком. И Эли любил его. По-настоящему любил. И на нас, взрослых, лежит ответственность за то, чтобы болезнь, поразившая Джейкоба, не распространилась дальше, потому что если ничего не делать, именно это с легкостью и произойдет, я-то знаю. Потом оказалось, что я повторяю один и тот же вопрос, не давая никому возможности на него ответить: «Вы понимаете, о чем я?» Я говорил все быстрее и быстрее, как будто сама эта скорость заставит их наконец меня понять. Выражение на их лицах предполагало скорее обратное. Чем больше я говорил, тем больше они, казалось, отстранялись от меня в испуге, пока мне не начало казаться, что я превращаюсь в чудовище прямо на глазах у самых дорогих мне во всем мире людей.

Тогда я понял, что уже какое-то время оглушительно кричу, закрыл рот, закрыл глаза и предоставил тишине возможность обосноваться в комнате.

– Что тут происходит? – спросил Эли.

Я открыл глаза и увидел, что он стоит на пороге гостиной и его опасливый мальчишеский взгляд, ощупывающий Джилл и Исайю в поисках ответа, уже заранее пытается извиниться.

Никто ему не ответил.

Тогда он попытался разрядить ситуацию:

– Мистер Хендерсон, вы ведь придете сегодня? Джилл, и вы тоже?

В его голосе было столько отчаянной надежды, что я подумал: «Задушу их обоих своими же руками, если они посмеют сказать не то». К счастью, они оба пробормотали «ага», уставившись в пол.

– Отлично, – сказал Эли. – Я получу аттестат, это понятно, но наша цель гораздо шире. Мы исцелим этот город. Мы принесем добро. Мистер Гудгейм – настоящее сокровище. Я уже так многому научился. Возможно, я этого не заслуживаю. Спасибо вам, мистер Хендерсон, за эту возможность. Вы не пожалеете. Ваша школа будет мной гордиться, вот увидите.

Исайя долго не мог взглянуть Эли в глаза, но наконец справился, и тут мальчик добавил:

– У нас с мистером Гудгеймом еще много дел на сегодня. Вы не возражаете, если я его утащу?

Потом он взглянул на меня и кивнул в направлении двери во двор. Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, куда он клонит, но потом я встал и проследовал за ним к палатке, где мы и спрятались в ожидании встречи, слушая на его телефоне музыку, которую он назвал «чил-аут».

Интересно, что я не спросил его напрямую, слышал ли он мои вопли и знал ли, что послужило их причиной. Я догадывался, что да, скорее всего, слышал, и уж точно знал. Он также не сказал мне там, в палатке, что моя ярость в отношении Джилл и Исайи была простительна и что он на моей стороне, что бы ни случилось, но я также совершенно точно знал, что именно так оно и есть.

– Мама как-то раз сунула Джейкоба головой в ванну и держала так очень долго, потому что он был якобы «слишком грязный» после улицы, – сказал Эли, снова воспользовавшись таким приемом, чтобы дать мне знать, что его мать, естественно, обращалась и с ним похожим образом, если не хуже. Я хотел его утешить, но не смог придумать как, и вместо этого промолчал. Мне кажется, он был не против.

Примерно через час после начала нашего чил-аута в палатке, все еще лежа на спине, руки под головой, и наблюдая за солнцем, запутавшимся в оранжевой материи, я сказал:

– Наш фильм ужасов станет вершиной жанра.

Я сказал это в основном потому, что именно этого Эли и пытался добиться.

– Но не забывайте также про исцеление, – ответил Эли, потому что я как раз на это и напирал в последние несколько недель в попытках направить его на высшую цель, демонстрируя при этом пример здоровой маскулинности.

Он поднял вверх кулак, я в свою очередь хлопнул по нему, и успех нашего предприятия виделся мне совершенно неизбежным в послеполуденной тишине июньского вечера в городе Мажестик в штате Пенсильвания.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

8

Дорогой Карл!

Прежде чем поведать Вам о том, как прошла встреча в библиотеке города Мажестик, мне хотелось бы отметить, что я успешно держусь от своей матери подальше, в точном соответствии с правилами, которые Вы для меня установили, – отказывая маминым мыслям-паразитам в возможности вторгнуться в свою голову через уши и нанести повреждение «программному обеспечению личности». И я уверен, что это идет на пользу не только мне, но и всем окружающим, особенно Эли и Джилл.

Я недавно перечитывал «Железного Ганса», сказку братьев Гримм, пытаясь восстановить в памяти то, что мы обсуждали в самом начале совместной работы с Вами. Герой выкрадывает ключ из-под подушки матери, а потом убегает в лес с человеком, у которого тело «все рыжее, как ржавое железо, а волосы висят до самых колен». Результатом ослушания является то, что его собственные волосы и один из пальцев обращаются в золото – обстоятельство, которое не выходит скрыть. После чего – изгнание, испытание нищетой и страданиями, но с обещанием, что Железный Ганс придет к нему на помощь, если герой трижды повторит вслух имя этого странного богочудовища.

Карл. Карл. Карл.

Шесть раз каждый день я произношу вслух Ваше имя, но Вы еще ни разу не появились, чтобы одарить меня конем, доспехами и братьями-рыцарями, как это случается в сказке.

Впрочем, вместо этого у меня, как бы из ниоткуда, появился Эли, так что мне теперь интересно, не приложили ли Вы к этому руку.

Возможно, мальчик и есть метафорический конь с доспехами?

А остальные Выжившие из кинотеатра «Мажестик» – мои братья по оружию?

Не беспокойтесь.

Я еще не совсем сошел с ума.

Я понимаю, что Вы не явились единственной причиной всего произошедшего, но, с другой стороны, начинаю подозревать, что Вы скорее всего готовили меня к этим событиям, предоставив мне оптический инструмент, чтобы вглядеться в хаос, и ключ, чтобы различить за ним смысл, а возможно, и цель.

Моя мать не переставая названивает мне на мобильный, оставляя требовательные сообщения, приносящие мне беспокойство. Электронный ящик часто переполняется, и в результате ни Исайя, ни Джилл не могут ничего записать, так что мои друзья постоянно напоминают мне вовремя удалять ее монологи.

Спасает то, что сама она далеко отсюда, во Флориде. Я внимательно вслушиваюсь в ее словоупотребление, как Вы и учили, отмечая про себя, когда она использует обороты вроде: «Я твоя мать, я имею право знать, что у тебя происходит», или: «Ты портишь мою старость своим отказом со мной общаться», или: «Ты никогда не перезваниваешь, а я спать не могу» – что на самом деле не является истиной, потому что я аккуратно звоню ей каждое воскресенье ровно в семь вечера и выделяю ей тридцать минут, которые она использует для того, чтобы выгрузить в меня все свои тревоги и заботы со скоростью миллион слов в минуту, в отчаянной попытке ничего не упустить. Она никогда не задает мне вопросов о моем самочувствии, что странно, поскольку в своих сообщениях она постоянно заявляет, что страстно хочет узнать, «что в голове у ее сына».

– Эта Джилл теперь живет с тобой? Она переехала в твой дом? – спрашивает мама, и тут же продолжает, не позволяя мне вставить ни слова. – С красавицами надо держаться начеку, Лукас. Не понимаю, как можно доверять женщине, которая вселилась к тебе в такой спешке. И дня не прошло, как Дарси погибла! Твоя постель не успела остыть!

Я пытался объяснить ей, что Джилл спит в гостиной и что отношения между нами чисто платонические, но слова застревали у меня в горле, поскольку я сразу вспоминал гостиницу у маяка в Мэриленде, и меня захлестывало чувство глубокого стыда – как будто меня медленно погружали в чан с кипящей водой.

Когда мама принимается описывать многочисленные проступки своего нынешнего сожителя Харви, я внезапно оказываюсь снова ребенком в материнской постели, а она рассказывает мне о проблемах на работе, о том, как мой отец никуда не годится, о том, как ее отец – мой дед – всегда любил мою ныне покойную тетю Регину сильнее. Я догадываюсь, что маме от меня требуется что-то весьма определенное, но как я ни стараюсь, мне не удается выяснить, что же именно. В продолжение нашего разговора у меня в основании позвоночника – в том месте, которое называют первой чакрой, – нарастает тяжесть, которая наконец взрывается и отдается зудом по всей коже, словно по мне ползают десять миллионов насекомых. Воспоминания о детстве только усиливают это ощущение. Моя мать всегда укладывала мою голову себе на грудь, гладила меня по волосам и напевала «Реку» Джони Митчелл, хотя это на самом деле рождественская песня, а она пела ее не в Рождество, а почти каждую ночь. Возможно, именно поэтому я до сих не позволяю дотрагиваться до своих волос – никому, даже Дарси. А песни Джони Митчелл вызывают у меня панические атаки.

Выслушивая мамины тирады по воскресеньям с семи до половины восьмого, я стараюсь извлекать из них полезную информацию, как Вы меня и учили. Я слышу в ее словах боль, глубокую травму, и осознаю, что это не моя боль и не моя травма. По большей части мне удается держать нас раздельно, препятствуя смешению. Но все равно у меня возникает желание укатиться вдаль по замерзшей реке, как поет Джони Митчелл, хотя я и догадываюсь, что имя этой речке скорее всего будет Диссоциация или что-нибудь подобное.

Эли говорит со мной о своей матери. Всякий раз, когда он ее упоминает, его лицо краснеет, а в его голове как будто поселяется страшный демон. Зрачки у него сужаются, и хорошо знакомый мне Эли – добрый мальчик, изо всех сил старающийся вырасти в здорового мужчину, – исчезает. Он ходит взад-вперед. Бьет кулаком по открытой ладони другой руки, качает головой. Создается впечатление, что мать годами держала его запертым в клетке, как бедного Железного Ганса. Как я уже упоминал, похоже, что миссис Хансен обращалась с Джейкобом и Эли довольно безумным образом, пока они были детьми. А когда они стали подростками, она заразила их ум словами – такими, например, как «ведьма», – которые закупорили их мужское начало и отравили их души.

– Она говорила Джейкобу, что он урод и лентяй и ничего не добьется в жизни, – кипятился Эли. – Говорила, что он умрет девственником. Мама повторила это ему, наверное, миллион раз. А начала, когда ему было всего десять!

Я спросил, что случилось с их отцом, и выяснилось, что им долгое время говорилось, что отца у них никогда не было, хотя Джейкоб смутно припоминал какого-то «волосатого мужчину», который жил с ними сразу после его рождения. Поэтому, когда в школе на биологии они узнали про размножение и про то, что для рождения ребенка необходимо семя, они пришли к матери с новым вопросом, что привело ее в бешенство. «Какое вам дело до половой жизни вашей матери?!» – закричала она вместо ответа.

Тут я, разумеется, вспомнил слова своей матери, когда она поймала нас с Дженной Уинтерботтом целующимися за гаражом. Мы были в седьмом классе. И еще как она обозвала меня «будильником» – потому что мой член, даже в спокойном состоянии, выпирал у меня из плавок. Это прозвище меня так обидело, что я на несколько лет перестал плавать – отказывался ходить в бассейн, на озеро или на пляж. И не общался больше ни с одной девочкой до тех пор, как мы с Дарси не начали переписываться, уже в университете.

А потом в июле между первым и вторым курсом мы с Дарси пошли на пляж. Я не снимал с бедер полотенце, а Дарси игриво пыталась с меня его стянуть. Когда она увидела, что я прикрываю руками выпуклость между ног, ее глаза блеснули, и я понял, что она заметила мой позор. Она молча, не говоря ни слова, взяла меня за руку, отвела в воду, повернулась ко мне, обвила ногами мою талию и принялась меня целовать. Я испытывал жгучий стыд и одновременно восхитительное волнение, даже гордость, вызванные тем, что прекрасной девушке очевидным образом нравилось мое тело. Я чувствовал себя желанным и цельным.

Потом ее ласки все-таки заставили меня занервничать, и я выпалил торопливые извинения за свой восставший член. Я отвел глаза и отстранился от нее. Но Дарси снова подплыла ко мне и сказала голосом, полным сострадания: «Боже. Что же твоя мать с тобой делала». Меня это ужасно испугало. Мне и в голову не приходило, что кто-то способен настолько явно понять, что произошло. Я весь дрожал, и поэтому Дарси обняла меня и прошептала: «Все хорошо», прямо мне в ухо, и продолжала меня держать, пока я не успокоился.

Я был уверен, что свой шанс с Дарси я упустил, но по дороге домой она попросила меня проехать через лес, который был тогда на окраине города – где теперь новая застройка. Потом она указала мне на прямоугольник голой земли, площадью примерно с машину, посреди поляны, заросшей травой по колено. Помню, что мне в голову пришло сравнение со свежей могилой какого-то великана. Я выключил мотор, и Дарс немедленно начала раздевать сначала меня, а потом и себя.

– Лукас, все хорошо. Свое тело нужно любить. Стыдиться тут нечего. Я тебе помогу, – говорила она.

Она касалась меня так нежно, что я подчинился. Я повторял про себя, что не происходит ничего страшного, перекрывая голос матери внутри моей головы, который называл меня отвратительным и порочным.

Потом Дарси склонила голову ко мне на грудь и долго слушала, как бьется мое сердце, а я гладил ее черные волосы и пытался понять, что же это значит – «потерять невинность». Если не считать поцелуев с Дженной Уинтерботтом в седьмом классе, у меня никогда не было девушки. И тут я будто пересел с трехколесного велосипеда сразу в космический корабль, без какой-либо подготовки, и находился теперь в невесомости, удивляясь, как это мне все еще удается дышать. Но в то же время что-то говорило мне, что я успешно выполнил задание и что все в порядке. И что Дарси тоже была вполне удовлетворена и, может быть, даже влюблена в меня, что явилось бы величайшим чудом, случившимся со мной в жизни.

– Я тебя люблю, – сказал я ей прямо там, на переднем сиденье своей машины, и немедленно об этом пожалел.

Грубо.

Преждевременно.

Смехотворно.

Повисшее молчание сжало мое сердце, как тисками.

Но тут Дарси подняла голову и улыбнулась. Я заглянул в ее зеленые глаза и увидел в них ведьму – но иную, такую, которая исцеляла, исправляла, наполняла бескрайней надеждой.

– Я тебя тоже люблю, Лукас Гудгейм, – сказала она и поцеловала меня в губы.

Впрочем, вернемся к моей матери.

Я теперь просто внимательно слушаю ее по воскресеньям, наблюдая при этом, как большая стрелка на кухонных часах путешествует с двенадцати на шесть, и в нижней точке прекращаю разговор словами:

– Мама, я был очень рад поговорить с тобой сегодня, а теперь мне пора.

Она начинает возмущаться, говорить, что я ее не люблю, что общаюсь с ней «по секундомеру», пытается пробудить во мне чувство вины и заставить слушать ее дальше. Тогда я напоминаю самому себе, что меня ждет мальчик, которому я помогаю в его инициации, и фаллическая энергия этой миссии побуждает меня сесть прямее, прервать ее излияния, твердо заявить: «Продолжим на следующей неделе», повесить трубку и успешно противостоять желанию взять ее снова, когда она немедленно перезванивает.

Иногда к тому времени, как я заканчиваю, в кухню приходит Джилл. Она каждый раз смотрит на меня восхищенным взглядом и говорит что-нибудь наподобие: «Тебе положена медаль за то, что ты добровольно звонишь этой женщине каждую неделю». Я обычно пожимаю плечами и отворачиваюсь. Тогда она говорит: «Ты добрая душа, Лукас Гудгейм», наливает себе вина и уходит, оставляя меня переживать в себе телефонный звонок. Иногда я восстанавливаюсь так в одиночестве целый час.

Моя душа после разговоров с матерью никогда не кажется мне доброй. Никогда. Ни единого раза.

Я пытался поговорить об этих звонках с окрыленной Дарси, но она почти совсем перестала со мной разговаривать, если честно. Она все еще оборачивает меня крылами и крепко держит так каждую ночь. Она также все еще роняет перья, а я продолжаю собирать их в пакет. Я держу его на третьей полке ее шкафа, рядом с ее аккуратно сложенными свитерами. Я в каком-то смысле осознаю, что Дарси все больше и больше становится ангелом – то есть все меньше и меньше человеком. Я начинаю понимать, что моей жизни с окрыленной Дарси должен вскорости прийти конец и что внутренний отсчет уже пошел.

Меня подмывает обсудить это все с Джилл, особенно учитывая, что она все время повторяет, что я могу ей во всем довериться и что она совершенно серьезно готова выслушать все, что мне захочется ей рассказать. Она также клянется, что никогда и никому не расскажет о моих секретах, хотя она по крайней мере однажды именно так и сделала, проболтавшись Исайе про фильм ужасов еще до встречи в библиотеке. Я подробно опишу ее в следующем письме, потому что немного засыпаю, а у меня впереди еще ночь с Дарси в спальне за запертой дверью.

Карл. Карл. Карл.

Это я решил еще раз попробовать заставить Вас появиться внезапно передо мной, как Железный Ганс. Вдруг это побудит Вас написать мне в ответ, или позвонить, или даже постучаться в мою дверь. Вам не обязательно приводить с собой метафорическое подобие коня, доспехов и братьев-рыцарей, потому что обо всем этом я позабочусь, как для себя, так и для Эли.

Мне кажется, Вы можете мной гордиться. Да и собой, собственно. Неужели Вам не хочется воочию наблюдать плоды своих усилий?

Карл. Карл. Карл.

Это мой зов.

Слышите ли Вы его?

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

9

Дорогой Карл!

В тот вечер Джилл отвезла нас с Эли в библиотеку с таким расчетом, чтобы быть на месте за сорок пять минут до начала нашего выступления. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь из прибывших заранее увидел чудовище прежде времени. Эли был уже костюме – включая перчатки и маску, – но мы накрыли его простыней, в которой прорезали две дырки для глаз. Выглядел он как самое настоящее привидение – вариант для детей, самый простой костюм на Хэллоуин.

Эли все время повторял, что ему жарко. По его словам, пот уже плескался в резиновых бахилах. Он вслух размышлял, что нужно было бы разносить костюм сильнее, повторяя: «Как же мы об этом не подумали». Он также примерно миллион раз заявил: «Надо прорезать щели для вентиляции – в тех местах, где они будут скрыты перьями, разумеется, – потому что иначе я тут сварюсь».

Джилл все время повторяла, что простыня привлечет не меньше внимания, чем оперенное чудище в полном облачении, но мы с Эли возражали, что все дело тут в искусстве сюрприза, что мы воспользуемся сценическими приемами, чтобы выставить наш план в самом выгодном свете, на что Джилл сказала: «Ну ладно», больше в смысле «я буду за вас болеть», чем «вы совсем чокнулись». Мы с Эли отметили ее положительный настрой, но самый большой заряд энергии я получил, когда по дороге в библиотеку взглянул вверх и на фоне облачного неба увидел Дарси, как бы указующую нам путь. Ее огромные крыла мерно и мощно вздымались, без труда поддерживая ее в воздухе над Мэйн-стрит. Я не мог понять, почему никто, кроме меня, не замечал ее в закатном небе, ведь это был первый раз, когда она явилась мне при свете солнца – а я-то считал, что это невозможно. Мне хотелось кричать в лицо каждого прохожего: «Взгляните наверх! Чудо! Исцеление!» В золотых лучах моя жена представляла собой дивное зрелище. Но голос где-то в глубине моей души спокойно и уверенно сказал мне: «Окрыленная Дарси – только для тебя, и ни для кого иного», что помогло мне вернуться на землю. Мне удалось не проболтаться, и вскоре мы уже прибыли на место – заехали на стоянку около городской библиотеки.

– Ты точно-точно уверен? – спросила еще раз Джилл. Эли высунул из-под простыни пернатую руку, сжатую в кулак, и я по ней хлопнул.

– В жизни не был уверен ни в чем сильнее, чем сейчас, – сказал я.

– Я тоже, – подтвердил Эли, а потом снова пробормотал что-то на тему того, как ему жарко, и даже сравнил себя с пиццей, задвинутой в глубину печи.

– Что ж, Лукас, – сказала Джилл, не обращая внимания на жалобы Эли, и улыбнулась. – Веди, а я за тобой.

– Подождите здесь, – сказал я и вылез из пикапа. По дороге к входу в городскую библиотеку я раздумывал о том, что она выглядит немного как домик хоббита и немного как что-то из «Гарри Поттера», поскольку построена из камня в стиле «средневековый замок с коньками и фронтонами». На левой стороне здания расположилась башенка, словно вышедшая из легенд о короле Артуре – можно было легко представить внутри нее Мерлина, работающего над заклинаниями.

– Ну, вперед, – сказал я и потянул на себя тяжелую дверь, окованную железом.

Робин Уизерс встретила меня самым крепким объятием, которое мне довелось испытать за всю свою жизнь. Она обхватила мою спину и сказала:

– Как я рада тебя видеть, Лукас. Ты и представить себе не можешь, как мы все по тебе скучали.

Мне было приятно это слушать, но в то же время нельзя было отвлекаться от главной цели, стоявшей передо мной этим вечером, – которая не включала в себя собирание коллекции объятий и комплиментов от Выживших.

Так что, выделив ей приличествующее ситуации время, в течение которого ее большая сережка успела оставить отпечаток на моей щеке, я осторожно высвободился и сказал:

– Вы мне верите?

– Разумеется, – ответила Робин. – Тебе я готова доверить свою жизнь.

Мне стало немного не по себе, хотя я и не совсем понял, что было этому причиной.

– Прошу внимания! – крикнул я на всю библиотеку. – Прошу вашего общего внимания!

Все повернулись ко мне.

– Сегодня я провожу здесь очень важную встречу. Для нее мне понадобится реквизит, который я намерен спрятать в шкафу в комнате для заседаний. Для меня очень важно, чтобы никто не видел, что именно я спрячу, поэтому я прошу всех присутствующих закрыть глаза, чтобы предоставить мне временную невидимость. Я приношу свои глубокие извинения, но это дело чрезвычайной важности, и кроме того, вашим глазам, наверное, не помешает немного отдохнуть после усердного чтения.

Все, включая Робин, продолжали на меня смотреть.

– Только на минутку! – заверил я их. – Так. Глаза закрыты!

Все обернулись к Робин, которая кивнула и немного помахала рукой в воздухе, как будто погладила что-то перед собой, после чего все закрыли глаза, включая и ее.

– Отлично. Не подглядывать! – сказал я и выбежал за Эли и Джилл, которая и помогла мне быстро провести чудище под простыней через стоянку и внутрь библиотеки.

– Пожалуйста, не открывайте глаза! Это очень важно! – крикнул я в качестве напоминания, и вид крепко зажмуренных век, куда бы я ни глянул, меня немного успокоил.

Водворив Эли в шкаф в комнате для заседаний, я высунулся в общий зал и крикнул:

– Глаза можно открыть! Я благодарю всех за помощь в нашем важном деле!

Потом я закрыл дверь и принялся раскладывать приготовленные конспекты на кафедре.

– Пусть Эли снимет хотя бы маску, иначе он может перегреться и потерять сознание, – сказала Джилл. Мне это показалось разумным, но, когда я открыл дверцу шкафа, выяснилось, что Эли уже сам снял не только маску, но и перчатки с бахилами. Волосы у него были насквозь мокрыми, и пот градом катился с тех участков кожи, которые не были покрыты костюмом.

– Я сейчас зажарюсь, – сказал он, тяжело дыша. Тогда я приподнял шкуру, прикрепленную сзади, и потянул за молнию. Под ней открылась вспотевшая спина, которая тоже приобрела багровый оттенок.

– Мне кажется, – добавил он, – этот костюм на размер меньше, чем надо. Когда он застегнут, мне трудно дышать. Но ничего страшного. Мне перед съемками не помешает немного похудеть. Я чувствую, что уже скинул фунтов пять за сегодня.

Неприятности с костюмом меня обеспокоили, особенно учитывая, сколько времени и денег было потрачено на его совершенствование, но времени об этом думать уже не было, поскольку назначенный час почти настал.

– Я попрошу Робин прибавить мощность в кондиционере, – пообещал я и немедленно сдержал обещание.

– Что же ты для нас приготовил? – спросила Робин, нажимая кнопки, призванные опустить температуру в библиотеке на несколько градусов. Я не проговорился, только заверил ее, что их терпение будет вознаграждено, и этого, к счастью, оказалось достаточно.

Вернувшись в комнату для заседаний, я застал там Джилл, которая нервно ходила из угла в угол. Я прикрыл за собой дверь, она подошла, положила руки мне на плечи и сказала:

– Что бы ни случилось, я хочу сказать заранее, что я ужасно горжусь тобой. И что мы найдем способ продолжить твою работу с Эли, независимо от того, какой ей сегодня будет оказан прием.

Я не успел ответить, потому что в комнату зашли Исайя и Бесс. Потом мы вчетвером взялись за руки, и Исайя своим церковным голосом попросил своего Господа не оставить нас этим вечером и направить сердца наших близких на объединение и исцеление, дабы утешить скорбящих и насытить страждущих. Он довольно долго говорил в таком роде, прекрасными церковными словами, которые я не смогу в точности воспроизвести, так как в тот момент был настолько взволнован предстоящей встречей, что не мог внимательно вслушиваться. Думаю, что меня тронули не столько сами слова, сколько искренность их веры. Когда Бесс и Исайя молятся вместе с кем-то, не остается никакого сомнения, что каждой своей жилкой они страстно желают этому человеку добра, и именно поэтому я и считаю Исайю своим лучшим другом и люблю его как брата. Бесс я тоже люблю. И Джилл, разумеется. Еще я люблю Эли. И Вас, Карл, я тоже очень люблю.

Исайя читал свою молитву довольно долго. Я знаю это потому, что когда он сказал «аминь» и отпустил мою руку, я открыл глаза и увидел, что рядом стоят Тони и Марк, ожидая, пока мы закончим. В их глазах я прочел: «Извиняемся за вторжение, мы подслушивали последние минут восемь, но поскольку у нас нет опыта обращения с молитвенными кружками, мы не знали, что в таких случаях принято делать».

Я готов признать, что к странной формальной близости, порождаемой совместной молитвой, нужна привычка, поэтому я вполне понимал их чувства, поскольку и сам еще не полностью освоился, о чем я и попытался им сообщить при помощи взгляда, выражающего: «Да, и я тоже».

Исайя и Бесс, разумеется, не возражали. Они готовы открыто молиться в любой компании. Мы все пожали друг другу руки и сказали приветствия. Тут я заметил, что Марк и Тони намеренно не смотрят мне в глаза. В глаза Исайи, Бесс и Джилл они заглядывали с небрежной легкостью, а от Вашего покорного слуги сторонились, и тут до меня дошло, что они, скорее всего, чувствуют себя в какой-то степени виноватыми в том, что происшествие случилось в их бережно восстановленном историческом здании, и я быстро сказал:

– Вы ни в чем не виноваты. Я категорически не считаю, что вы несете ответственность за произошедшее, ни в какой мере и ни в какой роли.

Несколько минут после этого в комнате стояла тишина. Потом Марк и Тони наконец посмотрели на меня. Их рты были слегка приоткрыты.

Я решил воспользоваться моментом и подготовить почву на будущее, и сказал:

– Дарси обожала кинотеатр «Мажестик». А для меня он и поныне одно из любимых мест на свете. Вы должны его снова открыть. Городу нужен кинематограф. Нам необходимо место для смеха, для слез, для совместной радости. Трагедия не должна нас всего этого лишить. Прошу вас. В частности, именно и об этом я собираюсь сегодня говорить. Об открытии кинотеатра.

Тут они оба сглотнули, и Тони взял Марка за руку, после чего они кивнули по нескольку раз и прошли на свои места.

Помню, что заметил, что мускулы усатого, небритого Марка выдавали ежедневные упражнения в качалке, а тело Тони, чисто выбритого и подтянутого, говорило скорее о еженедельных пробежках, и в то же время они странным образом в точности подходили друг другу. Как, скажем, небо и облака.

Понемногу подтянулись и остальные Выжившие. Робин Уизерс, но ее я уже упомянул, Джон Бантинг, Дешон Прист, Дэвид Флеминг, Джулия Уилко, Трейси Фэрроу, Хесус Гомес, Лакшман Ананд, Бетси Буш, Дэн Джентилс, Одри Хартлав, Эрни Баум, Крисси Уильямс и Карлтон Портер. Вся группа в сборе, за исключением понятно кого.

– Начинаем? – обратилась ко мне Робин, когда все расселись. Я дважды стукнул в дверь, подавая таким образом Эли знак, что пора снова облачаться в костюм.

Робин села, а я вышел к кафедре. Джилл подмигнула, Исайя выставил большой палец. Это придало мне уверенности, но тут вошла Сандра Койл и села на стул в самом заднем ряду, вдали от всех. В знак непримиримого несогласия она сложила руки на груди. Я ей дружелюбно кивнул, что означало: «Добро пожаловать», но она посмотрела на меня так, будто в глаза у нее были встроены лазеры – достаточно мощные, чтобы полностью расплавить мое лицо, череп и мозг.

Остальным Выжившим не терпелось поскорее узнать, зачем я их собрал, и в их взглядах я читал скорее любопытство, чем поддержку. Это меня обеспокоило, и я снова посмотрел на Джилл, которая улыбнулась, хотя и не в силах была скрыть от меня свое собственное беспокойство, и тогда я понял, что прошла уже целая минута, а я все еще не сказал ни единого слова.

На помощь мне пришел Исайя. Громким и нарочито дружелюбным голосом он заявил:

– Ну, Лукас, дружище, что у нас тут? Зачем ты нас всех сегодня собрал? Что бы тебе хотелось сообщить?

– Да, – сказал я, и по какой-то непонятной причине повернулся к высокому окну. Оно, по всей видимости, смотрело на запад, потому что небо за ним было окрашено в розовые и оранжевые тона. Через секунду мои глаза привыкли к освещению и расстоянию, и я увидел, что Дарси продолжает выписывать в высоте восьмерку, как бы говоря мне: «Я все еще здесь, с тобой, Лукас. Ты справишься. Путь вперед лежит через этого мальчика». В этот момент я почувствовал, что какая-то сила взяла контроль над моим телом, а мое сознание как бы отошло в сторону и прислонилось к стене, и наблюдало, как мое тело и мое бессознательное объединились и произнесли речь настолько впечатляющую и настолько безупречно подкрепленную жестами, что я просто диву давался.

Я рассказал, как мне не хватает моей Дарси, как я месяцами страдал в одиночестве, замкнутый в своем доме, не в силах покинуть его, не говоря уж о том, чтобы с кем-то общаться. Я описал боль, туманящую ум, терзающую душу, склоняющую к мыслям о самоубийстве. Выжившие доставали платки и украдкой вытирали глаза рукавами. Потом я принес извинения за то, что промедлил тогда в кинотеатре «Мажестик», и что если бы я начал действовать немедленно, то возможно, спас бы больше людей, и что сожаление буравит по ночам мой мозг раскаленным сверлом.

Дешон Прист выкрикнул: «Вы сделали все, что могли, и сверх того!», а Лакшман Ананд добавил: «Напротив, вам нужно гордиться – вы сделали больше, чем мы все!»

Я заговорил громче, чтобы вернуть себе контроль над аудиторией, и спросил, не посещало ли остальных Выживших чувство, что мы должны предпринять некоторое совместное действие, направленное на объединение, на уменьшение розни.

Тут я посмотрел на задний ряд и увидел, что Сандра Койл нервно заерзала на стуле.

– С того самого вечера, – продолжил я, – та часть меня, которая продолжает скорбеть, казалась мне чуждой, отвергнутой. Словно чудище. Сущность, искалеченная судьбой. Ужас, на который соседи не могут заставить себя взглянуть даже на мгновение.

Я оглядел комнату и различил в глазах, направленных на меня, искорки узнавания.

– Но вместе с тем среди нас есть и те, кого уже мы в свою очередь обратили в чудищ. Невинные жертвы, страдающие от осуждения и нападок, забитые настолько, что вынуждены были отстраниться от всего мира. И сегодня я хотел бы познакомить вас с одним таким существом.

Я указал на дверцу справа от себя.

– В настоящий момент он находится в этом шкафу.

В комнате стояла густая тишина.

Джилл закрыла лицо руками. Бесс кусала нижнюю губу, Исайя притопывал в пол правым каблуком. Остальные Выжившие ерзали от нетерпения.

– Это невинное создание смеет мечтать. И его мечта, его цель – объединить весь город.

Исцеление! Он хочет призвать вас к творчеству! Он хочет вместе с вами снять фильм! Фильм о том, как каждый из нас внутри себя встречает, побеждает и преображает чудище. Выводит отвергнутую часть сущности на свет и воссоединяется с ней.

Моя речь напоминала слова юнгианского аналитика. То есть Ваши, Карл.

– Мы уже написали сценарий и создали первый костюм, символически представляющий последствия трагедии, которую мы все продолжаем переживать. Господа и дамы, позвольте вам представить: Чудесное Чудовище!

Дверца шкафа распахнулась, но Эли для пущего драматического эффекта остался внутри. Я оглядел комнату. Все сидели с широко открытыми ртами. Затем, медлительно и величественно, чудище выплыло из шкафа в комнату. Аудитория ахнула. Когда Чудесное Чудовище заняло место посередине, в своем полном пернатом великолепии, я принялся описывать в деталях наш план: полнометражный фильм ужасов, премьера которого состоится в кинотеатре «Мажестик», таким образом отвоевывая пространство у трагедии, постигшей наше сообщество, очищая и даже, возможно, освящая его. Я уже подводил свою речь к наивысшей точке, к тому моменту, как Эли снимет маску и, в сущности, бросит вызов Выжившим: принять его как своего, несмотря на то, что он является кровным родственником убийцы их близких.

Но тут встала Сандра Койл.

– Каким образом эта бессмыслица, эта глупость может кому-то помочь? Нам нужно ужесточить законы о приобретении и ношении оружия! Нам нужны политики, которые отказываются принимать подношения от Национальной стрелковой ассоциации! Мы требуем наказания! Мы требуем…

И тогда Чудесное Чудовище начало клониться назад, словно срубленное дерево, не сгибаясь, ударилось головой об острый металлический угол кафедры и рухнуло на пол.

Первым к Эли подбежал Исайя, и когда он сорвал с него маску пернатого чудища, все снова ахнули – хотя не скажу определенно, от того ли, что перед ними был Эли, или от того, что из затылка у него хлестала кровь, собираясь в лужицу на полу. Зрелище, в значительной степени напоминающее то, которое предстало всем нам в тот декабрьский вечер в кинотеатре «Мажестик».

С грустью признаюсь, что я оцепенел.

– Звоните в скорую! – закричал Исайя, скинул пиджак и зажал им рану, обняв голову Эли и пытаясь остановить кровь.

Потом фельдшеры выкатывали Эли на тележке, и свежая белоснежная хирургическая повязка медленно напитывалась алым, и Джилл тащила меня за руку к своему пикапу. Мы проследовали за мигающими огнями скорой в больницу, где врачи неотложной помощи зашили рассеченную кожу и объявили, что Эли страдает от обезвоживания и сильного теплового удара. Вскорости его перевели в палату, уложили на кровать, поставили капельницу и задернули штору, отгородив от мира его поправляющееся тело.

Когда нам наконец позволено было его навестить, Эли сказал:

– Мистер Гудгейм, это была потрясающая речь. Наша концепция просто сияла. Только мне кажется, что костюм придется немного доработать.

Дальше он сказал, что в шкафу было невероятно жарко и душно и что в беспокойстве он натянул на себя маску и перчатки раньше времени, и поэтому извиняется, что потерял сознание, но моя речь была настолько вдохновляющей, что он уверен, что эта небольшая неполадка в конце концов пройдет незамеченной.

– Да? – сказал он.

Я молчал. Эли искал в моих глазах ободрения, но я уже полностью потратил свой запас в тот вечер.

Джилл несколько раз пнула меня локтем, но я был не в состоянии честно сказать Эли, что мы совершенно определенно и безвозвратно распрощались с любым шансом получить от Выживших хотя бы какую-то помощь с нашим проектом, да еще и ретравматизировали их в процессе. Стоя теперь в больничной палате, я был уверен, что хуже наше собрание пройти не могло. Наша мечта о фильме ужасов умерла, не успев родиться. Просто нужно было приучить мальчика к этому факту постепенно, и уж точно после того, как он возместит потерю жидкости и мы заберем его из больницы.

Когда стало понятно, что ответа от меня не последует, Джилл сказала:

– Отдыхай, Эли.

Потом она похлопала его по руке и вытащила меня из приемного покоя в какой-то пустой обшарпанный коридор.

– Ты просто обязан довести фильм до конца, – зашипела на меня Джилл. – После твоей речи этот мальчик готов взорваться от переполняющей его надежды. Не смей у него ее отнимать.

– Мне казалось, ты была против идеи фильма, – возразил я.

– Я за идею доводить начатое до конца, – сказала Джилл. – Особенно если речь идет о раненом ребенке. Его будущее в твоих руках, Лукас. У него во всем мире нет никого, кроме тебя. И он поставил все, что у него осталось, на эту глупую мечту о фильме ужасов, и, если честно, твои слова сегодня меня тоже тронули, так что я теперь тоже эмоционально вовлечена в ваше дело.

Меня потрясло внезапное изменение в отношении Джилл к нашему проекту, и я немедленно начал переживать, что та могучая и убедительная сущность, которая выступала вместо меня в библиотеке, не придет на мой зов в следующий раз, когда мне понадобится ее сила. Потому что та сущность, которая обреталась сейчас в больнице, позорнейшим образом не дотягивала.

– Ты был совершенно царственным сегодня, Лукас, – добавила Джилл. – Дарси бы тобой гордилась.

– В смысле – царственным? – спросил я. Реплику о моей жене я решил пропустить мимо ушей, поскольку она очевидным образом могла самостоятельно выразить свои чувства позже этой ночью, если бы захотела. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, не знаю. Как будто ты явился на белом коне и всех спас. В сияющих доспехах. Наверное, я просто хочу сказать, что я очень горжусь возможностью быть с тобой сегодня. Горжусь тобой.

– А как же остальные? Не может быть, чтобы их впечатлил финал.

– Мне кажется, Лукас, будущее таит для тебя много сюрпризов, – сказала Джилл, и тут вошли Исайя и Бесс и стали настаивать, что мы должны вместе помолиться за заживление головы Эли, за успех предприятия и за все остальное, так что мы взялись за руки и это совершили.

Напишите мне в ответ, и я расскажу вам, чем кончилась эта история.

A?

Карл. Карл. Карл.

Я не сдаюсь в битве за своего Железного Ганса. Не беспокойтесь, терпения у меня предостаточно.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

10

Дорогой Карл!

Чем больше времени я провожу с Эли, тем больше я думаю о собственном отце.

Я знаю, что мы иногда упоминали его на наших встречах, но по большей части мы обсуждали мою мать, верно? Вы – я прекрасно помню этот момент, поскольку он имел огромное влияние – познакомили меня с понятием «голод по отцу», которое немедленно отозвалось во мне, возможно потому, что я всегда ощущал в себе невероятный голод по отцу. Вы однажды упомянули о возможности искупить отца через собственное исцеление, прервать круговорот боли, передающейся из поколения в поколение. Я долго и напряженно думал об этом.

Я рассказал Вам, что именно поэтому мы с Дарси решили не заводить детей и я сделал операцию, чтобы даже случайно не передать по наследству то худшее, что досталось нам самим.

Вы тогда грустно покачали головой и возразили, что все мужчины в моей родословной – до самого первого человека на земле – до сих пор присутствуют внутри меня, пытаясь высвободиться из-под постоянно растущего груза родительских грехов. И что когда мне удается исцелить какую-то часть себя, я таким образом исцеляю всех отцов и праотцов, живущих внутри личности Лукаса Гудгейма. Что когда я люблю, они получают возможность снова любить. Когда я устанавливаю здоровые отношения со своим сыном, мои предшественники чувствуют радость исцеления. И что когда в конце концов я научусь принимать себя и начну жить жизнью, свободной от стыда, бремя их стыда тоже будет снято, и с этого момента они, мои освобожденные предки, станут внутри меня могучей армией, готовой поделиться со мной силой и мудростью, завоеванной тяжелым трудом тысячи поколений.

Ваша речь меня сперва огорчила, поскольку я решил, что Вы объясняете мне, как я упустил возможность подарить своим предшественникам радость рождения сына и его инициации во взрослую жизнь, но потом Вы сказали, что именно освобождением своих предшественников я и занимаюсь всякий раз, когда в мой школьный кабинет заходит очередной подросток. Вы сказали, что помощь направлена от меня к мальчикам, но в то же время и на меня самого, а стало быть, и на всех мужчин, стоящих передо мной в семейных хрониках – впечатанных в мои гены. Я был их спасителем. Их надеждой на обретение целостности.

Все это я держал в голове во время работы с учениками старшей школы города Мажестик. Я очень серьезно к ней относился. Моя работа являлась для меня священной миссией. Но теперь я вижу, что не понимал полностью Ваших слов до тех пор, пока Эли не разбил свою оранжевую палатку у меня во дворе.

Родители Дарс были старше моих, и потому вели себя более уверенно и спокойно во временя нашего детства. Они оба умерли, когда нам с Дарс было по двадцать с небольшим лет. Ее мать, заядлая курильщица, ушла первой. Обширный инсульт. Отец быстро последовал за ней, от инфаркта, который, по словам Дарси, явился в буквальном смысле разбитым сердцем. Мысль о том, что мой тесть так любил свою жену, что не смог жить без нее, была в каком-то смысле утешением и помогла Дарси завершить траур раньше, чем если бы она обратилась к обдумыванию грубой реальности, в которой ее отец был большим любителем жирного мяса и мороженого, что и привело к закупорке его кровеносных сосудов. Мне кажется, я тут пытаюсь… Даже не знаю. Та часть меня, которую я всегда ощущал поврежденной, сломанной – так вот, я думаю, что внутри Дарси такой части не было.

У меня есть одна история, которую я ни разу не упомянул на наших психоаналитических встречах. Я теперь и сам не понимаю почему. Может быть, просто не пришлось к слову, или может быть, что я только теперь позволил себе ее вспомнить – теперь, когда я столько времени провожу вместе с Эли, – но если Вы не возражаете, я хотел бы теперь ею с Вами поделиться.

Она случилась на первом курсе. Я много раз говорил Вам, что я был тогда неуклюжим и даже странноватым молодым человеком. Как следствие, я не обзавелся в университете друзьями. Мои соседи по общежитию радостно и открыто позволили увлечь себя той волне, которая несла нас всех в будущее. Меня же, напротив, охватила тоска по прошлому и желание в него как-нибудь вернуться. Возможно, я считал, что не получил от детства всего, что мне было положено.

Помню, как я вышел на улицу из дома, где провел свое детство, в то утро, когда родители собирались отвезти меня в университет. Все вещи были уже в машине. Мама накладывала макияж. Отец, скорее всего, одевался. Я же нарезал круги вокруг дома. Обошел его раз, другой, десяток, еще десяток. Может быть, даже сотни раз. Я не понимал, что мной тогда владело, пока не осознал многими годами позже, что двигался против часовой стрелки. Теперь я думаю, что пытался буквально повернуть время вспять, раскрутить воображаемые стрелки в обратную сторону, купить таким образом возможность все же добыть то, чего мне недодали в годы моего взросления, – все то, что в годы своей взрослости я пытался дать чужим мне детям.

Дальше я помню, как мы разгружаем машину, родители помогают мне перетаскивать одежду, белье и учебные принадлежности в мою новую комнату в общежитии – одиночную, то есть без соседей, как я и просил, решив, что хорошо бы иметь какое-то место, где я мог бы время от времени уединяться. Потом помню родителей вместе со мной в этой комнатушке размером со шкаф, и как мама повторяла, сколько денег им все это стоит и как ей самой этого не досталось – ей в институт пришлось ездить каждый день, – а потом отец сунул мне в руку двадцатку, и не успел я опомниться, как остался один за закрытой дверью.

Я принялся мерить шагами свои семь футов пространства, а в коридоре в это время молодые люди перекрикивались, смеялись, знакомились. У них это выходило легко и непринужденно. Меня же мысль приоткрыть дверь приводила в ужас. Прошло несколько дней, прежде чем я на это решился. В тот первый час, проведенный в этой комнате, с сердцем, бьющимся так, словно оно хотело вырваться из грудной клетки и помчаться вслед за родителями к нашему уютному домику на окраине города Мажестик в штате Пенсильвания, я все пытался понять, как так вышло, что из всех людей на земле один лишь я ухитрился не получить список инструкций или что-то еще, что люди за дверью явно сумели приобрести, что-то, что позволяло им смотреть друг другу в глаза, хлопать по спинам или же заходить в общую душевую, и при этом не чувствовать, что их голова сейчас разорвется от напряжения.

Многие из моих соседей по этажу впоследствии стучались в мою дверь и пытались завязать знакомство. Я смотрел в пол и отвечал короткими фразами. В конце концов я отказался от достаточного количества приглашений, чтобы они перестали поступать.

Несколько недель я провел в тоске, часто задумываясь о самоубийстве, только бы избавиться от парализующего страха и тяжелой депрессии, хотя подробный план я так и не разработал – у меня не хватало смелости предаваться детальным фантазиям.

Боль внутри меня росла и росла, пока я наконец не решился спросить у родителей, нельзя ли мне приехать домой на выходные. Матери я сказал, что очень по ней соскучился, в расчете на то, что это ей польстит и она согласится. Так и случилось.

Отец приехал за мной в пятницу, но что-то было не так. Папа всегда был замкнутым, отстраненным, не проявлял ко мне особого интереса, но по дороге домой его будто подменили – он был возбужден, бормотал себе под нос про пробки на дороге, орал на других водителей, вел машину кое-как. Я спросил, в чем дело, но он отделался парой реплик о проблемах на работе. Чем больше времени мы проводили вместе, тем больше мне казалось, что мое решение поехать домой было ошибкой.

Мать, казалось, была мне рада. Она приготовила отличный ужин, включая свой фирменный яблочный пирог, но когда я лег тем вечером в свою детскую кровать, я прокрутил перед мысленным взором те взгляды, которые она бросала на меня во время ужина – как она смотрела, когда я говорил, что университетская жизнь шла «нормально», и учеба тоже была «нормально», и что «нет, я еще не познакомился с симпатичной девушкой», и что я пока не выбрал специальность, и что да, я был им очень благодарен за возможность учиться, в то время как многие из моих сверстников вынуждены были пойти работать. Я лежал в постели и проматывал события ужина, и улыбка моей матери постепенно превращалась в оскал наподобие волчьего, а потом с ее клыков закапала кровь, что было уже чересчур, так что я стер эту картину у себя в голове и решил восстановить, как она выглядела на самом деле.

«Самодовольной» показалось мне подходящим словом.

Или даже «злорадной».

Всякий раз, когда я отвечал на ее вопрос, она ухмылялась, словно получая удовольствие от моих неудач – смакуя мои неверные шаги, как шоколадные конфеты.

Тогда я вызвал в памяти отца и понял, что он ни разу не поднял глаз от тарелки. Он также не проронил ни единого слова – даже в подтверждение того, что слышал меня, не говоря уж о поддержке или соучастии. Доев последний кусок, он немедленно отодвинул стул, вышел и включил телевизор в гостиной, оставив меня с мамой убирать со стола, раскладывать остатки еды по баночкам, мыть посуду и расставлять ее по местам. В продолжение этой деятельности мама не прекращала жаловаться на работу, на подружек, на то, как в магазине неправильно раскладывают продукты по полкам, на то, как перед круглосуточной лавкой всегда заняты места на стоянке, на то, что мой отец не обратил внимания на ее новую стрижку.

– Лукас, – сказала она наконец, – не смей превращаться в подобие этого жалкого существа на диване, потому что ты – единственная моя надежда.

Вскоре после этого я ушел спать.

Посреди ночи я проснулся в ужасе и попытался найти туалет, но дом моего детства превратился в запутанный лабиринт, и я отчаянно пытался выбраться из него, как лабораторная крыса в поисках сыра. Потом мне показалось, что у меня над головой нет крыши, а когда я взглянул наверх, оказалось, что оттуда на меня смотрит исполинская копия моей матери. Ее пылающий взгляд, как полуденное солнце, моментально испарил слюну у меня во рту. Мое горло сжалось, я не мог дышать.

Я вскочил на кровати, задыхаясь. Это был всего лишь сон. Когда мне удалось восстановить дыхание, я выскочил из спальни – наполовину ожидая оказаться снова в лабиринте. Но коридор привел меня, как обычно, к лестнице на первый этаж, я спустился, выскользнул за дверь и принялся наматывать круги вокруг дома против часовой стрелки, чем и занимался до восхода солнца, после чего попросил отца отвезти меня обратно.

Мать долго жаловалась на дороговизну бензина, на то, сколько денег было выброшено только ради того, чтобы я пробыл дома меньше двенадцати часов, но вскорости отец уже был за рулем, а я рядом с ним на правом сиденье. Впрочем, на этот раз отец заговорил со мной.

– Лукас, – сказал он. – Я устал. Ты уже взрослый, так что пора нам наконец поговорить начистоту. Твоя мать меня заездила. Я сделал все, что мог. Я держался, пока ты не уехал из дома, но продолжать это представление я больше не в силах.

Дальше он сказал, что уезжает и что теперь настала моя очередь быть «мужчиной в доме», то есть заботиться о матери, потому что он больше этого делать не в состоянии. Я был настолько поражен, что не мог сказать ни слова, потому что было ясно, что он говорит совершенно серьезно и что он долго носил в себе эту тяжесть и вот наконец избавился от нее.

Высадив меня перед общежитием, он протянул мне пять новеньких сотенных и пожелал удачи.

Я успел добраться до своей комнаты, и тут у меня в голове что-то рухнуло.

Очнулся я сидя на своей кровати. Все это время я, судя по всему, бил кулаком себе в бедро, так что на нем теперь красовался синяк. Тогда я принялся за работу всерьез, используя оба кулака, и вскорости добился того, что синяк окружал мое бедро замкнутым кольцом.

Позже тем днем кто-то постучался ко мне. Я попытался не обращать внимания, но стук не прекращался. Я встал и прохромал к двери, намереваясь положить конец этому вторжению.

В коридоре стоял долговязый нескладный парень. Рыжая челка спадала ему на левый глаз.

– Лукас Гудгейм, да?

Я кивнул.

– Меня все зовут Смитти. Я живу чуть дальше по коридору.

Я опять кивнул.

– Ты не большой любитель поговорить, я вижу.

Я пожал плечами.

– Это нормально.

Я уставился на него, не зная, как на это реагировать.

Тогда он поднял правую руку, в которой держал конверт.

– Положили в мою ячейку. Девчачий почерк. И пахнет девчонкой. Добрый знак. Еле удержался, чтобы не подглядеть. Но тут твое имя, так что, в общем, поздравляю, Ромео.

Он протянул мне конверт, но я не сразу на него посмотрел, потому что был в слишком взвинченном состоянии. Мне надо было, чтобы он ушел. Но поскольку он проявлял такие добрососедские чувства, я не решался сказать ему об этом прямо.

– Слушай, – сказал он. – Я тебе честно скажу. Ты погано выглядишь. Это нормально. Ничего страшного. Но я тут думал заказать пиццу ближе к вечеру, может, выглотать пару банок пива и типа посидеть за видеоиграми. Хочешь, заходи?

Я не ответил, и тогда он добавил:

– Просто имей в виду. Я от тебя буквально в трех шагах. И я буду у себя весь вечер. Заходи, расскажешь мне про свою девушку.

Он толкнул меня в плечо, в дружеской манере, и наконец удалился, после чего я закрыл дверь и уставился на письмо, которое так и держал в руке.

Оно было от Дарси.

Прошлым летом мы с ней вместе работали в «Морожено положено». Владельцами тогда еще были семья Дитуллио. Я в основном черпал и накладывал, а она очаровывала посетителей – занималась кассой, болтала с мамашами, бесстыдно заигрывала с каждым зашедшим мужчиной и магическим образом наполняла банку для наших общих чаевых, да так, что ее приходилось опорожнять по нескольку раз за смену. Когда наплыв спадал, Дарси говорила со мной о своих мечтах – она хотела работать со сложными детьми, – о том, как мальчики, с которыми она встречается, постоянно ее разочаровывают, о своих безумных приключениях на пару с Джилл и вообще обо всем, что приходило ей в голову. Я был согласен слушать ее голос вечно.

Когда лето подошло к концу и мы попрощались, она поцеловала меня в щеку и спросила адрес моего университета.

– Зачем?

– Будем друзьями по переписке, – ответила она. – Ни один мальчик не слушал меня так внимательно, как ты. И у меня есть подозрение, что ты хорош и в письменном виде. В твоей милой голове наверняка завалялась пара слов.

До тех пор я ни разу в жизни не написал ни единого письма, но я кивнул, а потом дрожащими руками записал свой домашний телефон, по которому она могла бы позвонить позже вечером, чтобы я продиктовал ей адрес. Она так и сделала. Я дважды, медленно и отчетливо, прочел ей адрес, не позволяя себе надеяться, что он ей в самом деле пригодится. Она повторила его в ответ, совершенно правильно, и в ее исполнении эти простые слова наполнились игривым волшебством и зазвучали, как баллада.

Я стоял посреди своей одиночной комнаты, глядя на первое письмо, полученное мной в жизни, внимательно разглядывая почерк Дарси, очень женственный и округлый, воплощенный в лиловых чернилах. Я пытался проникнуть в символизм журнальных иллюстраций, которые она виртуозно расположила на конверте. Одна из них изображала прекрасную целующуюся пару. Мне казалось, что я держу в руке святыню. Мне даже не обязательно было вскрывать письмо, чтобы понять, что в нем содержится мое спасение, потому что я уже был спасен. Каждая жилка моего тела звенела в согласии с этим фактом.

Наконец я лег на свою узкую, подобную гробу кровать, сломал печать и проглотил слова, подаренные мне Дарси.

Позже в тот вечер я просунул голову в дверь Смитти. Он сказал: «Лукас! Добрался все-таки!» и предложил мне лоснящийся от жира кусок пиццы.

Все воскресенье я провел за составлением ответа. Я рассказал Дарси о своих родителях. Я рассказал ей, как провел вечер за видеоиграми у Смитти – постучавшего ко мне так, как судьба стучится в дверь. Я написал, что наша совместная работа прошедшим летом была самым счастливым месяцем в моей жизни, что мне очень нравилось ее слушать, что она невероятно добрая и наверняка сможет помочь в будущем огромному количеству трудных детей и что я был очень счастлив получить возможность ответить на ее письмо. Я заполнял страницу за страницей, приоткрывая перед ней секреты, которые берег внутри себя все это время – более откровенно, чем перед кем-либо еще за все свое существование. Я купил в цветочной палатке дешевую розу, оборвал лепестки и засушил их между страницами книги, чтобы душистые алые слезинки осыпали ее колени, когда она станет читать мое письмо. Я выпрашивал журналы у соседей, со многими из которых мне пришлось для этого впервые заговорить, вырезал из них слова и картинки и приклеивал их клейкой лентой к страницам и конверту, в безнадежной попытке имитировать ее творческий подход.

В понедельник я купил марок и наклеил сразу три, чтобы письмо точно дошло. Когда я опустил конверт в почтовый ящик, меня охватило ощущение мягкого тепла. Мир, казалось, говорил мне, что моя жизнь вот-вот решительным образом изменится.

Так оно и случилось.

Я описываю Вам сейчас это чувство обновления, спасения, которое посетило меня с приходом письма Дарси на моем первом курсе, потому что снова ощущаю его всякий раз, когда общаюсь с Эли, – что, к счастью, случается каждый день.

Встречая его улыбку за завтраком, я как будто опускаю в почтовый ящик первое письмо, адресованное ему.

Как будто я привел в движение механизм, действие которого не совсем понимаю, но который начал работать над изменением моей жизни – коренным образом и в лучшую сторону. Возможно, это судьба.

Каждый день видится мне началом чего-то прекрасного.

Пока окрыленная Дарси со мной еще разговаривала, она не раз повторяла, что мои письма к Вам – это здоровое начинание, и я полностью с ней согласен.

Если не считать Дарси, я ни с кем не был в переписке настолько откровенным, как с Вами.

Надеюсь, значимость этого факта не ускользнет от Вашего внимания.

Карл. Карл. Карл.

Прошу Вас, ответьте.

Мне очень пригодилась бы сейчас пара слов одобрения. Одно-два предложения. Думаю, это заняло бы у Вас минуту, не больше – нацарапать пару строк.

Минимум усилий, максимум действенности.

Вы уже наверняка заметили, что я приложил для Вашего удобства конверт, уже надписанный и промаркированный, что должно еще более облегчить Вам задачу. Прошу прощения, что не догадался сделать этого раньше. Наверное, это было бестактно с моей стороны, но я ни в коем случае не хотел Вас обидеть. Возможно, тут виноват посттравматический синдром. Или же Личность бессознательно расставляет приоритеты в пользу Эли – что Вы, несомненно, поймете лучше, чем кто бы то ни было.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

11

Дорогой Карл!

Должен признаться, что я поначалу не верил в новообретенный энтузиазм Джилл. После встречи в библиотеке я проворочался в постели всю ночь. Окрыленная Дарси смотрела на меня с осуждением, упершись локтем в подушку и подперев щеку кулаком. «Что вы боязливы, маловерные», читал я в ее взгляде, но даже это меня не вдохновило, и качество моего сна весьма пострадало в результате. Но следующим же утром, пока я убирал посуду после завтрака, в дверь постучались.

– А вот и они, – сказал Эли. Он-то никогда не сомневался в гениальности нашего начинания, хотя и угодил из-за него в неотложку.

– Кто – они? – спросил я, отскребая от нашей с Джилл сковородки остатки бекона и раздумывая, сколько жира оставить в качестве смазки.

– Те, кого вы вчера убедили! – сказал он и помчался выяснять, кто же это был.

Эли открыл дверь, и за ней обнаружились Марк и Тони, скромно стоящие на крыльце. Они были облачены в рубашки пастельных тонов, шорты цвета хаки, кожаные туфли и легкие свитера, изящно наброшенные на плечи наподобие плащей.

Эли посмотрел на меня в смысле: «А что я говорил», пригласил гостей входить и усадил их на диване в гостиной, что они и сделали с видимой осторожностью. Должно быть, это Марк убедил Тони нанести нам визит этим утром, подумал я, потому что всякий раз, когда Тони направлял на Марка вопросительный взгляд, Марк энергично кивал в смысле: «Мы уже это обсуждали. Мы договорились», или клал руку ему на колено.

Эли плюхнулся в кресло, а я подтянул стул из столовой и сел напротив гостей. Тут я заметил, что притопываю левой ногой, заставил себя прекратить, а вместо этого разгладил морщины на своих льняных штанах. Дарси купила их для меня перед поездкой на Гавайи, которая случилось до того, как она обрела свои крыла. Они такие удобные, что начиная со времени трагедии я сплю в них каждую ночь, так что они выглядят весьма помято.

– Ну вы и устроили вчера вечером, – сказал Марк, но при этом он улыбался, искренне и по-доброму. Он над нами вовсе не потешался. Потом он сказал, что, когда я, Эли и Джилл уехали в больницу, они с Тони остались помогать Выжившим затирать кровь и дезинфицировать комнату для заседаний. Когда с этим было покончено, Выжившие устроили заседание своей группы с целью обсудить достоинства и недостатки нашего предложения.

– Сандра Койл толкнула речь, – сказал Марк, нахмурившись, – и честно попыталась выдвинуть возражения. «Наши эмоциональные и финансовые ресурсы можно потратить более экономно! Распределить более разумно!», орала она.

– Но, – сказал Тони с напором, – получилось довольно бесчувственно.

– Особенно учитывая, что в этот момент Эли находился в машине скорой помощи, – добавил Марк.

– Я в порядке, – сказал Эли.

Наступила неловкое молчание.

– Мы оба закончили отделение кино, – прервал его Тони, возвращаясь к делу. – А потом много лет работали в этом бизнесе, в основном в качестве директоров, пока не накопили достаточно денег, чтобы вернуть кинотеатру «Мажестик» его первоначальное великолепие.

– Мы профессионалы в области реставрации. Здания, личности. Похоже, следующим будет целый город, – добавил Марк.

– У меня есть цифровая камера, – сказал Тони доверительно, – которую я использовал для съемок короткометражных роликов. Монтажное оборудование у меня тоже есть. И еще у нас имеются друзья в Нью-Йорке и Филадельфии.

– Главные роли за нами, – сказал Эли, наклоняясь вперед в кресле. Глаза его горели собственническим огнем. – Также я и мистер Гудгейм будем делить режиссерские обязанности. Мы настаиваем на полном творческом контроле над сценарием.

– Премьера фильма состоится в кинотеатре «Мажестик». Это не обсуждается, – вмешался я.

– Разумеется, – сказал Марк.

– Об этом и речь, – сказал Тони. – Поэтому мы и сидим тут с вами в это утро.

– Мы собираемся… Как вы вчера выразились?

– Освятить место? – сказал я.

Марк и Тони оба кивнули.

Но спавшая было напряженность вернулась, когда они потребовали прочесть сценарий, прежде чем дать окончательное согласие. Осознавая, что на весах лежит наша судьба, мы с Эли открыли файл на моем старом компьютере и покинули комнату.

Выйдя во двор, мы принялись перебрасываться летающей тарелкой между палаткой и задней стеной дома.

Мальчик был слегка накачан, как выражаются юнгианцы, вниманием и лестью, исходящими от Марка и Тони. Я судил об этом по его попыткам ловить тарелку с вывертом – одной рукой за спиной или между ног. Удавалось это ему процентах в сорока из всех попыток, но каждая удача становилась для него источником дополнительной энергии, радости и даже дерзости.

– Все в порядке, мистер Гудгейм. Им обязательно понравится. А как иначе?

– Хорошо, но дойдет ли до них?

– Они же сказали, что учились на отделении кино! Они купили кинотеатр «Мажестик»! Если не они, то кто? – сказал Эли. Он перечислил целый набор фактов о Марке и Тони, призванный доказать мне, что они были истинными ценителями кинематографа, то есть ровней нам в области сценарного искусства, а стало быть, мы прекрасно сработаемся.

Однако тут Эли нахмурился и сказал:

– Но не сочтут ли они наш сценарий вторичным? Все фильмы ужасов в каком-то смысле имеют схожую канву, и это не плагиат, а, скорее, уважение к наследию и традиционным приемам. Да?

Он еще какое-то время распространялся на предмет жанра вообще, перечисляя сцены, повороты сюжета и общие темы как фильмов, о которых я слышал и некоторые из которых даже видел – «Дракула», «Тварь из Черной Лагуны», «Человек-волк», «Франкенштейн», «Кинг-Конг», – так и тех, о которых я не имел понятия: «Годзилла», «Люди-кошки», «Человек-леопард», «Чудовище с глубины 20000 саженей». Когда Эли заводит лекцию о фильмах ужасов, это всегда интересно, и читает он их с непередаваемой страстью, но я все сильнее и сильнее волновался, что Тони и Марк не поймут подтекста нашего сценария – тех деталей, которые не выпрыгивают со страницы на читателя, но тем не менее предоставляют меру жизнетворной уверенности с периферии.

Для того, чтобы исчерпывающе охватить все, что мы совершили, потребуется не одно чтение и не два – к тексту необходимо будет возвращаться неделями. Возможно ли было, к примеру, осознать, спешно проглядев сценарий, что в центре фильма вовсе не чудище, а чуткий разбор переживаний раненой души вполне конкретного мальчика? Мальчика, ощущающего себя чудищем? Поймут ли они тонкости положения персонажа, представляющего суррогат отца – который любит мальчика-чудище несмотря на все его недостатки? А что именно эта неожиданная платоническая любовь и показывает всему городу, как снова стать людьми? Что трагедия, погрузившая весь город во тьму, не имеет никакого отношения к вышеупомянутому мальчику-чудищу, но он все равно назначен средоточием зла, и на него направлены вся ненависть, весь стыд, вся беспомощность жителей? Наконец, оценят ли Марк и Тони то колоссальное усилие, которое потребуется приложить мне, чтобы исполнить миссию, возложенную на мои плечи окрыленной Дарси, – ту, которая заставляет мое тело трепетать в сладостной гармонии?

Я знал, что для меня явится смертельным ударом, если Марк и Тони по окончании чтения выйдут к нам со смешанными чувствами, вооруженные замечаниями о том, что в сценарий необходимо добавить автомобильную погоню или страстную любовную сцену, начнут говорить о размещении скрытой рекламы или намекнут, что неплохо было бы поднять уровень актерского опыта и мастерства, учитывая, что это будет первая роль как для меня, так и для Эли. Но в самом деле, если даже в фильме «Умница Уилл Хантинг», с его миллионным бюджетом, возможно было занять совершенно неизвестных на тот момент Бена Аффлека и Мэтта Деймона, то уж с нашей скромной постановкой «Чудесного чудовища» мы как-нибудь справимся. Марк и Тони больше не работали в Голливуде, и не было никакого способа заставить меня запродать творческую целостность нашего фильма парочке местных проходимцев, заявившихся на порог. Нет! Они не пройдут! Я встану на пути, исполненный непоколебимого достоинства, превосходящего любые обещания славы, денег и одобрения местного кинематографического полусвета!

Я сам себя неплохо накрутил во дворе, пока мы перебрасывались тарелкой и ожидали решения судьбы нашего сценария.

Тут Эли указал в сторону дома. Я обернулся и увидел четыре поднятых больших пальца Марка и Тони. Дальше мы пожимали другу руки и обсуждали, как воплотить наш фильм в реальность – обговаривали всю соответствующую логистику, о существовании которой я до той поры даже не подозревал, не говоря уж о том, чтобы о ней заботиться.

– Роли прежде всего будут предложены Выжившим, – повторил я. – Это не обсуждается.

– Ну естественно, – подтвердил Марк, улыбаясь, как счастливый отец. – Но это важное дело для всего города.

– Невероятно возвышенное, – вмешался Тони. – Искусство побеждает все.

Не успел я оглянуться, как мы уже входили в «Кружку с ложками», чтобы поделиться доброй вестью с Джилл, которая немедленно вынесла нам по сэндвичу с беконом и по порции томатного супа – «летнего», то есть на льду. Мы вчетвером жевали, запивали, улыбались, болтали о будущем фильме, и только к середине разговора до меня дошло, что я забыл оглядеть зал и заметить всех посетителей, которые косо смотрят на меня или Эли. А наблюдая за Эли, я понял, что и он тоже забыл свою стеснительность, несмотря на то, что затылок у него был чисто выбрит и на лысом пятне красовался огромный пластырь. Вообразите, что у кого-то из брюк высовывается лента туалетной бумаги – эффект получится схожий.

Я догадался, что Джилл очень рада за будущее нашего фильма, потому что она отказалась брать с нас деньги, и тогда Марк и Тони объявили, что рассчитывают на нее в качестве поставщика продовольствия на съемочную площадку, назвав это «профессиональными услугами». Марк добавил:

– Мы хорошо заплатим!

– Ну, по крайней мере по профсоюзным расценкам, – уточнил Тони.

Эли рассказал им, что мы разработали бюджет, заложив туда его собственные четыреста долларов и деньги, которые Джилл выбила из страховой после того, как Дарси якобы погибла. Марк поморгал немного, а потом сказал:

– То есть вы и в самом деле понятия не имеете, как все это работает?

Мы с Эли обменялись взглядами, признающими нашу наивность в этом вопросе. Тони сказал:

– Ребята. Вы – творческие кадры. Мы – продюсеры. Это означает, что наша работа – добыть достаточно денег и заплатить всем участникам.

– Нам еще и заплатят? – сказал Эли.

– Ну, в общем нет, – сказал Марк. – Но ни цента своих денег от вас тоже не ожидается.

– В обмен на что? – спросил я, опасаясь за целостность художественного решения.

Тони потянулся через стол, похлопал меня по руке и сказал:

– На то, что ваш фильм будет в точности таким, как написано в сценарии. Так нужно для Выживших. Мы – только помощники.

– Феи-крестные, – сказал Марк и захохотал, отчего Тони покачал головой и закатил глаза.

– На самом деле, – продолжил Марк уже серьезно, – нам действительно необходимо вместе смотреть кино. Нам нужно смеяться и плакать рядом в одном помещении, и перед нами отличный способ отвоевать снова наше священное место, как вы и отметили в своей вчерашней вдохновенной речи. Нам нужно исцеление.

– И еще как, – отозвался Тони.

– И когда мы начинаем съемки? – сказал наконец Эли, прервав неожиданную паузу в нашем оживленном разговоре, после чего мы принялись обсуждать дальнейшие шаги.

Мы с Эли разошлем бумажные копии сценария – каждый со своим водяным знаком, разумеется, указывающим имя получателя, чтобы никто не смог разгласить нашу интеллектуальную собственность безнаказанно. Тони и Марк сказали, что у них есть знакомые, которые немедленно займутся костюмами, и прежде всего безопасным охлаждаемым облачением чудища, которое, как они обещали, снаружи будет выглядеть точь-в-точь как наше творение – его мы с Эли согласились временно вверить их попечению. Другой знакомый начнет поиски реквизита, а также обеспечит поддержку со стороны полиции, потому что в нашем сценарии были прописаны многочисленные машины с мигалками и толпы людей в полицейской форме. Тут я посоветовал нашим продюсерам связаться с полицейским Бобби, объяснив, что он когда-то был моим воспитанником и почти наверняка отнесется к просьбе с пониманием. Они записали его имя в телефон Марка и пообещали, что так и сделают.

– А мы что будем делать? – спросил Эли, на что они ответили, что после рассылки сценариев мы должны заняться своими репликами, выучить их и начать вживаться в роль, что показалось нам несложным заданием, поскольку реплики мы придумали сами, а роли чудища и персонажа, случайно оказывающегося заменой отцовского авторитета, основаны на нас самих.

– Превосходно, – подытожил Марк, завершая встречу, и потом мы снова пожали друг другу руки.

По дороге домой мы с Эли практически парили над землей. Нам просто не верилось в такую удачу, особенно после катастрофы, обрушившейся на нас предыдущей ночью. Мы повернули на мою улицу, и тут услышали ужасно громкий женский крик. Сразу стало ясно, что нашему везению пришел конец.

– Прячемся! – крикнул Эли и потянул меня в кусты, а потом во двор Андервудов, откуда мы, пригибаясь, пробрались к моему дому по дворам, перемахивая через заборы.

Когда мы достигли моего двора, я заметил, что оранжевая палатка обрушена. Я быстро отомкнул ключом заднюю дверь, мы с Эли скользнули внутрь, я запер за собой замок, а потом мы по-пластунски перебрались в гостиную и оттуда слушали вопли какой-то безумной женщины, которая колотила по парадной двери мясистыми кулаками и выкрикивала: «Ты украл у меня одного сына, но двух тебе не украсть!», и: «Каким же надо быть извращенцем, чтобы держать в доме подростка, если он тебе не родственник!», и: «Я всю жизнь на это положу, но я с тобой рассчитаюсь!».

– Кто это там? – спросил я у Эли.

Он посмотрел на меня недоумевающе.

Потом он сказал, что это его мать. У меня похолодело в животе. Чувство было такое, словно кто-то снова пытался вытащить мою душу наружу через пупок, и мне захотелось оказаться на кухне, где я смог бы наблюдать за большой стрелкой часов. Она неуклонно приближалась бы к той точке, в которой я просто повесил бы трубку и таким образом высвободился из липкой паутины, которую вы, юнгианцы, называете «темной богиней», на неделю вперед.

– Наверное, ей позвонили из больницы, из-за страхового полиса, – пояснил Эли. Мне это показалось разумным, хотя было не совсем понятно, почему ей понадобилось целых полдня, чтобы добраться до нашего дома, особенно если она знала, что ее сын получил серьезное ранение.

– А до тех пор она думала, что ты где был? – спросил я.

Эли пожал плечами. Потом он сказал, что у его мамы не все в порядке с головой. Вероятно, кто-то из моих соседей позвонил в полицию, потому что внезапно снаружи раздался гулкий голос Бобби. Он говорил миссис Хансен, что ей стоило бы успокоиться и отойти от двери, потому что ему не хочется применять силу, особенно учитывая, что ей пришлось пережить – в ответ на что женщина продолжала орать, что она его не боится, и не станет же он в нее стрелять, и что вот именно поэтому все теперь ненавидят полицию.

– Вы и правда не знали, что это моя мама? – спросил Эли.

Я посмотрел на него, но скорее сквозь него, потому что мои глаза никак не могли сойтись на его лице. Мы лежали рядом на ковре в гостиной, и тут раздался звонок в дверь, и полицейский Бобби сказал:

– Мистер Гудгейм, вы дома?

Мы лежали очень тихо. Через некоторое время у меня зазвонил телефон.

На экране отпечаталось: «Полицейский Бобби».

У него сохранился мой номер, поскольку он неоднократно подбирал меня в полицейской машине, а может быть, в результате дознания, которое полиция провела сразу же после трагедии в кинотеатре «Мажестик». Я пропустил звонок на автоответчик, и Бобби оставил длинное сообщение, которое я позже удалил не слушая.

Мы с мальчиком отдыхали на ковре еще с полчаса, просто глядя в потолок, а потом Эли прервал долгое молчание.

– Мистер Гудгейм, можно, я вас попрошу об одолжении?

Я сказал: «Конечно», и тогда он сказал:

– Никогда не рассказывайте мне, что на самом деле случилось в ту ночь, когда умер мой брат. Ладно?

У меня заколотилось сердце, а в горле перехватило, как будто там сжался кулак. Даже если бы я захотел, я не смог бы ничего ответить.

– Я не хочу знать. То есть никогда, – закончил Эли, встал и вышел в заднюю дверь.

Чтобы восстановить дыхание и привести в порядок пульс, мне понадобилось около двадцати минут.

Потом я вышел в кухню и выглянул поверх мойки в окно, и увидел, что палатка Эли восстановлена в своей первоначальной форме. Было понятно, что Эли там, внутри, отходит от нападения матери на созданное нами убежище. Также, поскольку я и сам часто нахожу утешение в хорошей порции одиночества, я знал, что лучше его сейчас оставить в покое.

Лучше для Эли.

Лучше для меня.

Лучше для нашего фильма.

Бобби, похоже, уехал в «Кружку», поскольку скоро вернулся вместе с Джилл. Она впустила его в дом, а потом велела мне сесть напротив него за стол в столовой. Он задал мне много вопросов о том, как так вышло, что Эли теперь живет со мной и Джилл. Поначалу Джилл пыталась отвечать за меня, но Бобби сказал, что ему важно услышать мою сторону, из чего я заключил, что свою сторону Джилл ему уже рассказала. Когда мне удалось наконец заговорить, я ничего от него не утаил, выложив всю историю, которую уже развернул перед Вами в этих письмах. Когда я закончил, он сказал:

– Парню уже восемнадцать, так что по закону он взрослый. Но мне нужно с ним переговорить. Наедине.

Мы выпустили Бобби через заднюю дверь, а сами удалились обратно в кухню и стали смотреть в окно поверх мойки. Наш любимый полицейский пересек двор и подошел к палатке, все это время призывая Эли по имени. Эли не ответил, и тогда Бобби наклонился и медленно расстегнул молнию на пологе. Минуту он просидел на корточках, а потом залез под купол оранжевой материи.

Джилл принялась торопливо строить догадки о том, что Эли может сейчас говорить Бобби, а также успокаивать меня, что ни я, ни она ни в чем не виноваты.

– Наоборот! – заявила она, распаляясь. – После того, что случилось с Дарси, тебе орден надо дать за то, что ты его приютил!

Она продолжала в том же духе, лицо ее все больше краснело, а голос становился все громче и настойчивее, и я даже начал беспокоиться, не собиралась ли она выйти к палатке и силой выдворить Бобби из границ нашей частной собственности, и тогда я напомнил Джилл, что помог Бобби, когда он был примерно в том же возрасте, в котором Эли сейчас. Потом я добавил: «Он из хороших», имея в виду, что Бобби всерьез принимал девиз полицейских: «Служить и защищать». Это видно по глазам, когда он с кем-то разговаривает, будучи на службе. Как будто он старается донести до собеседника мысль: «Да, я в форме и при оружии, но я использую их только в благих целях, и никогда не позволю себе принизить человека с их помощью».

Бобби покинул палатку минут через двадцать после того, как вошел, и вернулся к нам.

– О чем вы там беседовали? – спросила Джилл, и в ее голосе проскользнули холодные нотки. Я знал, что она таким образом защищает меня, но мне стало немного неловко.

– Хотел удостовериться, что Эли находится здесь по своей собственной воле, – ответил Бобби. Это распалило Джилл еще сильнее, и она начала говорить другие обидные слова, вроде «безобразие», «вторжение» и «унизительно».

Бобби спокойно выслушал ее тираду, кивая и не прерывая визуального контакта, пока Джилл не выдохлась. Это вышло у него естественно и легко, так, что позавидовал бы любой психолог. Даже Вы, Карл, непременно оценили бы его способности в области того, что называется «объективным эго».

Джилл наконец закончила излагать Бобби свой взгляд на происходящее, и тогда он сказал:

– Мальчик говорит, что вы двое буквально спасли ему жизнь.

Тут он снял фуражку и продолжил:

– Мне положено расследовать любой звонок и любое обвинение, от кого бы они ни исходили. Очевидно, что миссис Хансен скорбит доступным ей образом, и ей не становится легче от того, что ее единственный оставшийся сын отказывается иметь с ней дело. Я надеюсь на ваше понимание.

Эта речь совершенно сбила с Джилл воинственный настрой. Она сразу же переключилась и спросила Бобби, не хочет ли он стакан холодного чаю, который он и принял с благодарностью.

Мы расселись за кухонным столиком, и Бобби сказал:

– А что это за слухи о съемках фильма ужасов? В которых может потребоваться участие полиции?

Я понял, что наши продюсеры не теряли времени. Бобби подтвердил, что Тони и Марк оставили ему сообщение. Оказалось, что Бобби уже пообещал Эли помощь во время разговора в палатке.

Я ухмылялся, как ребенок с полными руками конфет.

Тогда Бобби сказал, что любой полицейский в городе ухватится сейчас за любую возможность получить хорошее освещение в прессе – учитывая, что общество довольно сурово настроено по отношению к полиции, – поскольку Эли заверил его, что мужчины и женщины в форме заслужат уважение и восхищение, если все увидят на первых в истории съемках полнометражного фильма в городе Мажестик, что они не относятся к себе слишком серьезно.

Бобби выразил беспокойство по поводу возможного нелестного изображения местной полиции. Я удивился, что Эли, похоже, довольно подробно описал ему сюжет, но почувствовал необходимость разуверить его, поскольку он так чутко ко мне отнесся.

– В нашем фильме нет хороших и плохих, – сказал я, и подчеркнул, что даже в отношении чудовища верно было бы говорить не «или-или», а «и то, и другое». Мне показалось важным донести до Бобби, что в нашем кинематографическом мире нет разделения на черное и белое. Мы честно показываем людей целиком, как светлую, так и теневую сторону каждого. Он кивнул, и я добавил, что вся история уходит корнями глубоко в юнгианскую психологию и является в какой-то мере посвящением Вам, Карл. По крайней мере, моей попыткой посвящения.

Бобби вежливо улыбнулся и поблагодарил меня за то, что я держусь подальше от Вашего дома, поскольку он в последнее время не замечал меня ходящим взад-вперед мимо него. Потом мы минуту посидели, потягивая ледяной чай из запотевших стаканов, и Бобби сказал, что ему пора снова исполнять свои обязанности на улицах Мажестика. Он надел фуражку и принес свои извинения.

Джилл пошла обратно в «Кружку», а я вышел к палатке, но не стал расспрашивать Эли, о чем они говорили с Бобби. Я также не упомянул, что заручился согласием всей полиции города Мажестик на участие в нашем фильме. Вместо этого я улегся с ним рядом и сказал:

– Хочешь, поговорим о твоей матери?

Он не ответил, и тогда я стал рассказывать ему о своей матери, упомянув многое как из того, что мы разбирали на наших встречах, так и из того, что я изложил в этих письмах. Я нарочно не смотрел на него, потому что боялся, что в противном случае не смогу продолжать, но я чувствовал, что он внимательно слушает, впитывает в себя мои слова. И что-то в глубине моей души подсказывало мне, что таким образом я проявляю о мальчике заботу, предоставляя ему в точности то, в чем он в этот момент нуждался, развеивая его одиночество.

Когда я выговорился, Эли сказал:

– Почему они нас не любят? В смысле, наши мамы.

– Невозможно давать то, чего у тебя нет, – ответил я. Мы немного полежали, ощущая на себе тяжесть этой истины.

Потом Эли сказал:

– Но ведь у других есть любящие мамы. У большинства людей, которых я знаю, мамы по крайней мере сносные. Нам что, просто не повезло?

Я не совсем понимал, как на это можно ответить, поэтому промолчал.

– Мама заставляла Джейкоба красить губы и надевать платье, когда мы были маленькие. В качестве наказания, – сказал Эли, снова давая мне понять, что его мать, разумеется, и с ним обращалась похожим образом.

Потом он добавил:

– Я не такой, как Джейкоб.

В промежутках между словами этого утверждения таился невысказанный вопрос. Я ответил на него вот как:

– Нет, ты полная противоположность. Его тень.

Я догадывался, что Эли не полностью осознавал, что я имел в виду под «тенью», поскольку он не встречался с Вами по два часа каждую пятницу на протяжении четырнадцати месяцев. Но он не попросил меня объясниться, так что я и не стал.

Через какое-то время мы перебрались к Дарси в кабинет и принялись за изготовление сценария с водяными знаками, что заняло у нас удивительно много времени, потому что каждую копию необходимо было готовить отдельно, и мой старенький компьютер начал сбоить. Зато весь этот процесс отвлек нас от мрачных мыслей о темных матерях и братьях-убийцах.

Не успели мы оглянуться, как Джилл вернулась со смены и принесла макарон в соусе песто. Тогда мы расселись за столом в столовой и принялись за еду.

После ужина стало понятно, что у нас недостаточно бумаги, и работу пришлось отложить до утра. Потом кончились чернила. Потом оказалось, что нужны большие плотные конверты. Пару дней мы, казалось, только тем и занимались, что бегали между домом и писчебумажным магазином. Наконец каждому Выжившему был подготовлен отдельный конверт, на котором мы надписали имя и вложили внутрь копию сценария с правильным водяным знаком.

Вы наверняка уже получили свою копию сценария, помеченную Вашим полным именем.

Не подумайте, что я не доверяю Вам хранить нашу интеллектуальную собственность – я, конечно же, доверяю, особенно учитывая, сколько всего я Вам уже рассказал, – но кинематографический мир лежит полностью снаружи от нашего психоаналитического ящика, и в нем я не имею права выказывать предпочтения. Могу Вас заверить, что в кумовстве меня никто обвинить не сможет. Поскольку Вы все еще не ответили, я сделаю предположение, что сценарий Вы пока не прочли, в противном случае он непременно побудил бы Вас наконец вступить в контакт. Музы вдохновили меня на то, чтобы один из персонажей в точности подходил Вам. Уверен, Вы сразу же поймете, какой именно, как только откроете сценарий (намекну: это юнгианский психоаналитик). Мы хотели бы распределить роли как можно скорее, чтобы показать премьеру до конца лета – хотя бы для того, чтобы не задерживать излишне процесс исцеления, столь необходимого нашему городу.

Надеюсь также, что не обидел Вас тем, что доставил конверт лично, просунув его в щель для писем и газет на Вашей двери. Я не заглядывал при этом в окна, и обещаю, что никогда больше не загляну. Клянусь. Мы с Эли просто не хотели рисковать, что наш труд окажется в чужих руках или вовсе потеряется на почте. Мы лично разнесли все остальные помеченные копии, так что Вам не было оказано предпочтение и в этом вопросе, и я не пытался использовать это обстоятельство, чтобы подглядывать за Вами.

Так что если это Вы вызвали Бобби, то в этом не было никакой необходимости.

Впрочем, не беспокойтесь. Я все выдержу.

Лучшая часть моей души по-прежнему любит лучшую часть Вашей души.

Личность продолжает говорить мне: «Достучись до Карла. Включи его в действие. Освободи его».

Исцели его.

Психоаналитики – тоже люди.

Приходите к нам.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

12

Дорогой Карл!

Я думаю, сначала стоит покончить с плохими новостями, прежде чем перейти к хорошим.

Бобби принес Ваш конверт обратно к нам домой и сказал, что я не имею права приближаться на такое-то и такое-то расстояние к Вашему дому, хотя я и не заглядывал в Ваши окна уже несколько недель из уважения к Вашему праву на частную жизнь, что я ему и объяснил, на что он ответил, что это не имеет значения. Эли попытался сказать, что это он отнес Вам сценарий и мое предыдущее письмо – это было бы совершенно законно, поскольку в отношении него никаких судебных предписаний не вынесено, – но тут Бобби возразил, что существует видеозапись того, как мы оба стоим на крыльце и я просовываю конверт в щель.

Когда это Вы успели установить у себя в доме видеозаписывающую аппаратуру? И зачем? Я не заметил объектива, но Эли говорит, что их научились делать очень маленькими и что, возможно, он был встроен в звонок, и тогда мы бы его и не различили, если не всматриваться внимательно.

Не понимаю, почему Вы меня так боитесь. Никогда в жизни я не смог бы причинить Вам вреда. Но мне пришлось еще раз согласиться «держаться на указанном расстоянии от границ владения». Я дал Бобби клятву, потому что он сказал, что у него будут большие неприятности, если я буду продолжать «нарушать закон», потому что арестовать меня у него не хватит твердости. Джилл также подчеркнула серьезность последствий для карьеры Бобби, по каковой причине я и собираюсь выслать это письмо, вместе с Вашей копией сценария, посредством почтовой службы.

Как вскоре станет ясно, мы уже практически закончили распределение ролей, за исключением роли психоаналитика, которую я для Вас все еще придерживаю, в надежде, что Вы все-таки опомнитесь. Вместе с тем Исайя благосклонно согласился стать Вашим дублером. На первой читке он подавал Ваши реплики, и должен признаться, что в качестве юнгианского аналитика он звучит весьма убедительно. Вероятно, сказывается его религиозное обучение и опыт личного общения с божественным.

Джилл взяла роль, написанную для Сандры, хотя на самом деле играть там почти нечего. Мы сделали ее мэром города, пытаясь таким образом потешить ее эго, но у персонажа всего несколько реплик. Она говорит: «Город нуждается в спасении» и «Боже, храни Мажестик» в самом начале, пока все еще уверены, что чудище опасно, и «Вы – истинные сыны Мажестика» в самом конце, когда надевает на шеи мальчика, бывшего чудища, и его суррогатного отца медали на почетной церемонии. Джилл немного не хватает официоза, но она полностью выложилась на читке. Персонажа зовут Сара.

Так что первая часть плохих новостей состоит в том, что у Вас есть конкурент. Даже после единственной репетиции наши актеры, включая и меня с Эли, привыкли к тому, что психоаналитика играет Исайя. Его, кстати, зовут Чарльз, а не Карл. Исайя уже внес значительный вклад в успех роли, но у Вас по-прежнему остается шанс затребовать ее для себя, если только Вы станете действовать без промедления. Если Вам удобнее будет общаться с продюсерами, чем с актерами или режиссерами, просто дайте знать Марку и Тони.

Возможность сыграть роль, написанную специально для Вас, и при этом помочь целому городу в исцелении, выпадает раз в жизни. Остальные Выжившие уже вынесли для себя определенную пользу от участия в проекте. Не сомневаюсь, что как только мы разберемся с гримом и костюмами и начнем съемки, эта польза многократно возрастет.

Неужели Вам никогда не хотелось увидеть свое лицо на экране кинотеатра «Мажестик», в обрамлении раздвинутых половинок алого занавеса?

Часики тикают, Карл. Часики тикают.

А вторая часть плохих новостей заключается в том, что окрыленная Дарс не появлялась уже несколько дней. Придется признаться, что первую ночь, когда она не влетела, как обычно, в спальню через окно, я этого даже не заметил. Это была ночь после первой читки, о которой я Вам подробно расскажу ниже. Марк и Тони засиделись со мной и Эли у нас в гостиной, мы обсудили возможные замены в распределении ролей и немного подправили реплики по итогам того, как они прозвучали. Потом Тони сказал, к моему удивлению, что уже почти три часа утра, а мы еще и близко не закончили все, что планировали. Мы согласились продолжить утром в «Кружке» за завтраком. Потом я поднялся по лестнице в спальню. Как только моя голова коснулась подушки, я немедленно отключился. Только следующим утром до меня дошло, что я так и не увидел окрыленную Дарси, и внутри меня что-то оборвалось.

Я сказал себе, что, возможно, моя жена на самом деле стояла в углу, когда я вошел, а я просто был слишком усталым, чтобы это заметить. Она без всякого сомнения хочет, чтобы мы с Эли закончили этот фильм, поэтому наверняка отнеслась к моему состоянию с пониманием, так что я смог списать этот неприятный эпизод на случайное недопонимание в наших здоровых потусторонних отношениях. Но Дарс не появилась и назавтра, и в следующую ночь, и теперь я беспокоюсь, что, возможно, она больше не в состоянии сопротивляться притяжению божественного света. Я уверен, что она не покинула бы меня, не попрощавшись, но признаюсь, что некоторая часть меня в ужасе от такой возможности. Не думаю, что ангелы могут заболеть, или пораниться, или, Боже упаси, погибнуть здесь, внизу. Но с другой стороны, Сатана был раньше ангелом, а ему пришлось, мягко говоря, не сладко!

Я пытаюсь убедить себя, что окрыленная Дарси меня таким образом испытывает. Или временным отсутствием пытается воспитать во мне стойкость к постоянному, потому что я с самого начала знал, что она не сможет остаться со мной навсегда.

Может быть, сегодня она вернется, и все снова будет хорошо?

Давайте на том пока и порешим.

Продолжаем разговор.

Все Выжившие, за исключением Вас и еще понятно кого, немедленно согласились участвовать в нашем фильме. Но Дешон Прист сказал, что не хочет играть роль врача, который, в качестве побочного эффекта своих попыток излечить четвертую стадию рака у своей дочери, производит в лаборатории радиоактивную зеленую субстанцию, а потом пытается избавиться от нее, вылив в люк городской канализации, не зная, что один местный подросток использует трубы в качестве потайного убежища, а также выводит там горлиц в память о погибшем брате, любителе птиц. Радиоактивная жижа смешивает ДНК из перьев, устилающих дно трубы, с ДНК нашего героя по имени Эрл, отчего у него по всему телу выскакивают перья и он превращается в Грозного Человека-Горлицу.

Дешон – наш городской педиатр, и поэтому беспокоится, что появление его на экране в качестве доктора, экспериментирующего с субстанциями, которые не получили государственного одобрения, может отрицательно повлиять на его репутацию среди родителей его пациентов. Мы с Эли попытались его разубедить, но он уперся и в конце концов уговорил Эрни Баума, нашего чудесного мясника, поменяться с ним ролями. Эрни должен был играть мясника по имени Эдди. Мы были уверены, что он привнесет в эту роль частицу реализма. Но оказалось, что Эрни был в восторге от идеи сыграть «безумного ученого», и даже принес на читку «Франкенштейна» Мэри Шелли. Робин Уизерс выдала ему этот классический труд, когда он пришел в библиотеку в поисках чего-нибудь, что поможет ему подготовиться к работе над фильмом. Эрни пообещал обучить Дешона владеть острыми предметами, так чтобы сцена с дракой на ножах выглядела естественно. Мы вынуждены были согласиться на обмен. Если честно, нам с Эли не понравилось, что наш выбор в части распределения ролей может быть поставлен под сомнение, но когда мы увидели, сколько страсти Эрни и Дешон вкладывают в своих новых персонажей на читке, то поняли, что приняли верное решение. Гнуться, но не ломаться, как говорят.

Читка снова собрала нас всех в комнате для заседаний в библиотеке, но на этот раз с речью выступил Эли. Он предупредил всех, что фильм будет являться его дипломным проектом, который ему необходимо закончить, чтобы получить аттестат. Он также сказал, что в выпускном вечере участия не принимал – разумеется, поскольку никто его туда не звал. Было нетрудно видеть, что Выжившим досадно за эту деталь и что это чувство послужит дополнительным стимулом к участию в том, что мы все вместе собирались начать.

Эли сказал, что собирается представить окончательный вариант фильма для поступления на отделения кино в несколько университетов, на второй семестр. К январю он надеялся покинуть Мажестик.

Об этом я раньше не слышал.

Руки он засунул глубоко в карманы шорт, и голос у него слегка дрожал. Речь его была обильна пересыпана словами «ну» и «типа», но никому это не мешало.

А вот то, что присутствующие постоянно переводили взгляд с него на меня, было, честно говоря, неприятно. Я сидел по правую руку от Эли, а остальные расположились перед нами полукругом, и поэтому поначалу я подумал, что это просто оптический эффект и что на самом деле все смотрят на Эли. Но чем больше я наблюдал, тем больше становилось очевидным, что смотрят они на меня, причем улыбаясь, словно гордились Вашим покорным слугой. Не могу взять в толк почему.

Когда все решили, что Эли закончил речь, раздались аплодисменты, но оказалось, что он еще не все сказал.

Перекрывая хлопки, Эли выпалил:

– Я – не как мой брат Джейкоб.

Аплодисменты немедленно прекратились. Воцарилась напряженная тишина.

Мне кажется, Эли не имел в виду произносить эти шесть слов вслух, потому что в его взгляде, направленном на меня, читался внезапный страх, а потом он расплакался и выбежал из комнаты. Исайя немедленно вскочил, но я уже мчался вслед за мальчиком, на ходу подняв руку в смысле: «я справлюсь».

Я проследовал за Эли через стоянку перед библиотекой и в лесок за ней. Догнал я его на опушке. Он ухватил упавшую ветку и изо всех сил молотил ею по стволу дуба, держа ее в обеих руках, словно биту.

Он кричал, что знал о пистолетах и обязан был кого-нибудь поставить в известность, а теперь все эти люди улыбались и стремились ему помочь. И что он мог бы предотвратить трагедию, если бы кому-нибудь рассказал, что коллекция оружия и патронов его брата все время растет и что Джейкоб становится все более замкнутым; что он говорит о пугающих вещах; слушает пугающую музыку; пропадает целыми днями в дальнем лесу, в часе езды от города, и стреляет там по лесным зверям; и что завел еще одну коллекцию – черепов лис и енотов; и хвастается, как метко научился стрелять; и однажды прямым текстом заявил, что может «убить и ничего при этом не почувствовать», и…

Когда я понял, что Эли идет вразнос, я обхватил его руками, что заставило его выронить ветку, с глухим стуком упавшую на землю. Потом я сказал:

– Ты – не твой брат. Ты ни в чем не виноват.

– Но я мог предупредить! Надо было позвонить в полицию! Какое право я имею теперь на помощь от всех этих людей?

Моя рубашка промокла от его слез, и в то же время я убеждал его, что от людей, собравшихся в библиотеке, мы ничего не требуем. Напротив, мы предоставляем им возможность участвовать в творческом предприятии, которое было направлено на соучастие, исцеление и вознесение.

– Они сами пришли туда, – сказал я, положив руки на плечи и глядя ему прямо в глаза. – И я сам туда пришел. Ты ведь знаешь, что случилось с моей женой. И тем не менее я пришел. Я здесь.

– Почему? – спросил он.

– Всю жизнь хотел играть в фильме ужасов, – ответил я в попытке разрядить обстановку. – Другого случая не будет.

Мальчик вывернулся из моих объятий и принялся разбрасывать ногами камни и палки.

– Теперь они все подумают, что я непрофессионально себя веду. Кому охота иметь дело с истериками режиссера?

– Ты что, серьезно? Все самые знаменитые режиссеры эмоционально нестабильны.

Он улыбнулся и перечислил несколько имен режиссеров, у которых нервный срыв случился прямо на съемочной площадке. Потом он пообещал прислать мне ссылки на ролики в сети позже вечером, и действительно прислал.

Мы кое-как оттерли с него землю и зелень в библиотечном туалете, и с удивлением обнаружили, что Бобби и двое его коллег присоединились к собравшимся для читки за то время, пока у Эли происходил первый официальный нервный срыв – необходимый шаг на пути к обретению индивидуального режиссерского почерка.

– В участке сценарий понравился всем, – сказал Бобби, когда мы вернулись в комнату, – но на первый раз тут только мы трое. На съемки явится вся полиция Мажестика в полном составе. Это я вам обещаю.

И он подмигнул в мою сторону, что показалось мне странным, потому что как раз я-то не сомневался, что он действительно соберет всех полицейских для нашего фильма.

Марк, выступая как продюсер, сказал, что пора начинать – поскольку няни, нанятые на вечер, получают почасовую оплату, а завтра утром людям на работу.

Мы с Эли заняли свои места и погрузились в выдуманный мир фильмов ужасов, гораздо более безопасный, чем тот, который нас окружал. Первая читка шла нервно, как это обычно и бывает, но актеры постепенно вживались в роли, и всякий раз, когда Эли поднимал глаза после очередной реплики, взрослые в комнате кивали и показывали большие пальцы, что его накачивало, но в хорошем смысле.

Взятое вместе, все вышеизложенное подняло температуру внутри меня достаточно для того, чтобы выжечь дурные мысли, которые заливали темнотой некоторые потайные места моей души с тех самых пор, как Вы отослали Вашу собственную помеченную копию сценария обратно, а окрыленная Дарси перестала влетать по ночам в окно моей спальни.

В последнее время мне сильно не хватает постоянства.

Когда Вы прочтете сценарий, который я прилагаю снова для Вашего удобства, вы узнаете, что суррогатного отца чудища зовут Луис и что для того, чтобы оставаться в здравом уме, ему необходимо общаться со своим психоаналитиком не реже раза в неделю, по каковой причине его разум распадается в скором времени после того, как Человек-Горлица похищает Чарльза, который вынужден выслушивать безумное бормотание чудища, вызванное последствиями радиации. В конце концов Чарльз помогает Человеку-Горлице осознать, что он вовсе не такое чудище, каким себя видит. Чарльз выслушивает его, кивает и отвечает в нужных местах, то и дело вставляет подбадривающие реплики, а также открывает перед Человеком-Горлицей юнгианский подход, который позволяет ему по-новому взглянуть на внезапно вывихнутый мир и начать переосмыслять его. Потом птицемальчик и Чарльз вместе вытаскивают Луиса из пучины безумия, и дальше они все втроем одерживают победу.

Разумеется, в сценарии все это не говорится прямо. Большинство из того, что я изложил только что, – в подтексте, но Вы, не сомневаюсь, раскусите его при первом же прочтении.

Фильм будет удивительный.

Я молчу про неожиданный поворот под конец. Слезы рекой.

Не пропустите.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

13

Дорогой Карл!

Несмотря на то, что Дарс преобразилась в ангела в начале прошлого декабря, я все же купил и завернул для нее рождественские подарки. Большинство рождественских закупок уже были завершены к тому моменту, как Джейкоб Хансен открыл огонь в кинотеатре «Мажестик» тем страшным вечером. Но во время одной из тех моих прогулок после трагедии, между похоронами, когда я наматывал в день по восемнадцать миль, мне случилось пройти мимо книжного, и прямо в витрине красовался идеальный подарок для моей жены.

Я зашел внутрь и объявил Мэгги Стивенc, что мне просто необходимо купить это для Дарс, после чего она поместила выбранный мной предмет в бумажный пакет и протянула мне со словами:

«Бесплатно». Я, разумеется, попытался заплатить за покупку, вытащил из кошелька наличные и протянул ей, но она только махала руками и повторяла: «Лукас, как я могу принять от тебя деньги», и «с Рождеством», и «спасибо тебе за то, что ты сделал», и даже «ты настоящий герой».

Вот этим последним высказыванием она метафорически воткнула мне в кадык острый конец ножа, так что я повернулся и вышел из магазина, и, спеша домой – в надежде успеть завернуть подарок прежде, чем Дарси его увидит, – все сглатывал и сглатывал, надеясь избавиться от этого кошмарного ощущения.

В ночь на Рождество, как и в каждую ночь в то время, меня посетила окрыленная Дарси. Я выложил все ее подарки пирамидой в углу спальни, том самом, где она обычно стояла теперь, наблюдая за моим сном. Каждая коробочка была обернута блестящей белой бумагой и перевязана золотой лентой. Когда Дарси влетела в окно, она бросила всего один взгляд на пирамиду подарков и грустно улыбнулась. Потом она мне объяснила, что ангелам не позволено принимать дары от смертных – даже если конкретный ангел был замужем за дарителем в бытность живым.

Я принялся спорить, убеждать ее: «Чем же это может навредить?» Но она только качала головой в ответ. Поразительно, особенно учитывая, сколько труда пошло на завертывание, а я ведь еще измерил каждую коробку линейкой и аккуратно высчитал все разрезы и складки. Пирамида ее подарков вполне могла бы украсить собой обложку любого глянцевого журнала или витрину дорогого магазина в Нью-Йорке, настолько она была совершенной.

– Отдай их все Джилл, – сказала окрыленная Дарси.

Я вгляделся в ее глаза, и они говорили мне: «Джилл отказалась от поездки на Рождество к своим родителям в Северную Каролину, чтобы не оставлять тебя в одиночестве. Она заботится о тебе, как и подобает лучшему другу. Она даже сумела сдержать твою мать. Негоже оставить ее рождественским утром без подарков».

Тогда я спросил, нельзя ли нам, мне и ей, открыть вместе хотя бы один подарок. Самый незначительный. Тут я вытянул из середины пирамиды большой белый квадрат – тот самый предмет, который Мэгги Стивенc выдала мне в книжном магазине.

– Вот этот, – сказал я. – Он достался мне бесплатно.

Окрыленная Дарси нахмурилась, но я тем не менее развернул за нее этот подарок. Перед ней предстал настенный календарь «Ангельские котики», с фотографиями двенадцати кошек, одетых ангелами, – по одной на каждый месяц грядущего года. Я перелистал страницы, на которых присутствовали арфы, облака, величественные крылья и, разумеется, кошки. Прошлым летом нам пришлось усыпить любимого престарелого черепахового кота Дарси по имени Джастин. Дарси так и не оправилась эмоционально, чтобы взять нового котенка, и я подумал, что календарь станет для нее идеальным промежуточным решением. Моя жена улыбалась на картинку каждого нового месяца, но при этом в лице ее было что-то незнакомое, даже чуждое, и тут до меня дошло, что ей теперь нет никакой нужды в земных календарях, не говоря уж о домашних животных, и она просто потакает моим прихотям, чтобы не заставлять меня осознать мелочность глупых человеческих привязанностей и тщетность моей зависимости от одобрения другими моих подарков.

– Повешу на кухне, – сказал я наконец, устыдившись. – Он будет напоминать мне о тебе. Тебе всегда нравились календари со зверюшками.

Она раскрыла свои огромные крыла, я упал в них лицом, и тогда она обернула меня ими так крепко, как пеленают младенцев.

Когда я проснулся на следующее утро, запах свежего кофе и рождественская музыка поманили меня вниз, в гостиную. Джилл каким-то образом ухитрилась раздобыть и украсить небольшую елку – прошлой ночью ее точно не было. Я вполне определенно говорил Джилл, что в этом году не собирался особенно празднично отмечать день рождения Христа. Я остановился на лестнице, удивленный неожиданно возникшим праздничным убранством, и тут Джилл вышла из кухни и посмотрела на меня с опаской, как будто я вот-вот взорвусь от ярости. И не зря, поскольку я ясно дал понять, что не нуждаюсь во всем этом. Но потом я вспомнил слова окрыленной Дарс прошлой ночью, и вместо того, чтобы заорать и вышвырнуть елочку за дверь, я повернулся, поднялся обратно в спальню и принялся переносить вниз подарки из пирамиды. Я расположил их по кругу вокруг дерева, и тут Джилл сказала: «А я не принесла тебе ничего, кроме самой елки», и тогда я объяснил ей, что подарки я купил для Дарси, а ей бы наверняка захотелось, чтобы теперь они достались ее лучшей подруге.

Джилл закусила губу, повернулась и вышла. Ее не было минут двадцать. Когда она вернулась, она накормила меня завтраком, хотя был уже полдень. Она приготовила вафли, украсив их сахарной пудрой, клубникой и взбитыми сливками. Мне не хотелось есть, но я впихнул в себя, сколько смог. Не потому, что мне было вкусно – хотя мне несомненно было вкусно, – а потому, что я понял, что это мой рождественский подарок от Джилл, и вспомнил, как мне было обидно, когда окрыленная Дарси отвергла подарок от меня.

Пока Джилл убиралась на кухне, я позвонил матери, чтобы поскорее разделаться с этой обязанностью. Она не спросила, как проходит мое рождество без Дарси. Она вообще не задала ни одного вопроса.

Вместо этого она говорила, как мило выглядит их элитный жилищный комплекс на берегу океана и как яхты украшены огоньками к празднику. Потом она долго ахала на предмет «восхитительного» браслета с бриллиантами, который ей подарил ее сожитель Харви и к которому в комплекте шли сережки «на много карат». Дальше она подробно расписала, как замечательно они проводят время вместе с сыном и внуками Харви. Оказалось, что у них запланирован круиз на закате в рыбачьей лодке. Примерно через пятнадцать минут мама сказала, что ей пора возвращаться к праздничному столу и что ей очень жаль, что я не удосужился к ним присоединиться, потому что Хантер, сын Харви, был удивительной души человеком и мне не помешало бы кое-что у него перенять.

– С Рождеством, мама, – сказал я и повесил трубку.

Я вернулся в гостиную и убедил Джилл раскрыть большинство подарков Дарси, что она и сделала, хотя и неохотно. Джилл сказала, что кожаную куртку она сможет носить, но туфли оказались малы на целый размер. К счастью, я сохранил все чеки и сказал ей об этом. Она подтвердила, что крем для рук и лица найдет себе применение, как и душистые добавки в ванну и талон на массаж в салоне «Дзен». Дальше пошла мелочь, вроде одноразовых розовых лезвий для бритвы, женской пены для бритья и огромного пакета лакрицы, которую Дарси любила брать с собой в кино. Но потом Джилл открыла маленькую коробочку, в которой лежала пластиковая карточка, предоставляющая владельцу абонемент на бесплатное посещение кинотеатра «Мажестик» на весь следующий год. Она побледнела и спросила, почему мне пришло в голову завернуть это в качестве подарка.

Было видно, что ей не по себе, потому что глаза у нее широко распахнулись, а все тело задрожало.

– Это на когда они снова откроют кинотеатр, – объяснил я.

Дарси очень любила кино. Мы ходили каждые выходные.

Абонементы у нас всегда окупались, и не один раз. Мы дарили их друг дружке на каждое Рождество. Такая у нас была многолетняя традиция. Джилл тоже любит кино. Мы втроем бывали в «Мажестике» тысячу раз. Возможно, даже больше. Так что я был совершенно уверен, что абонемент ей пригодится, хотя она и не так ценила роспись на потолке Большого зала кинотеатра «Мажестик», как мы с Дарси. Что почему-то наводит меня сейчас на мысль, будто во внутреннем убранстве «Мажестика» есть какая-то деталь, которая ускользает из моей памяти, но при этом является важной и даже немного божественной.

Но Джилл просто сидела на полу и дрожала, держа в руках годовой абонемент.

До меня начало доходить, что я своими действиями испортил ей праздник, но я никак не мог взять в толк, каким именно образом. Неужели она думала, что Марк и Тони сломают здание с богатой историей только потому, что в нем один раз случилось трагическое событие? Отменить кино и потерять такое освященное место явилось бы для нас всех дополнительным наказанием. Какой же в этом смысл? Но выражение лица Джилл ясно давало понять, что она отказывается видеть логику моих аргументов. Не знаю почему, но это меня взбесило.

Так что я встал, схватил пальто и выбежал за дверь. Я глубоко засунул в карманы руки, сжатые в кулаки, и шагал так быстро, что это можно было почти назвать бегом. Огни рождественской иллюминации сливались в моем боковом зрении в ослепительные полосы электрической радости, а у меня при этом не было никакого способа ее в себя впустить. Словно я был оголодавшим нищим, отделенным стеклянной стеной от роскошного пиршества, искусно расставленного на длинном столе. Я мог сколько угодно колотиться в стекло – руками, ногами, даже головой, – но мне никогда не будет позволено даже попробовать эту еду. Я мог только смотреть и глотать слюни.

Я стучался к Вам в дверь, но Вы, разумеется, не ответили. Я также многократно прошел мимо дома Хансенов.

Не знаю, сколько миль я накрутил в тот день, но к тому времени, как полицейский Бобби поравнялся со мной в своей патрульной машине, солнце уже давно зашло.

– Мистер Гудгейм, – сказал он, опустив боковое стекло. – У меня тут тепло и уютно. Залезайте.

Мои уши превратились в ледышки, и я уже начал беспокоиться о долговременных последствиях обморожения, так что я не стал сопротивляться и исполнил приказание.

По дороге домой я никак не мог перестать дрожать, и в какой-то момент Бобби положил руку мне на левое плечо. Не знаю, хотел ли он меня таким образом согреть или просто успокоить и донести до меня мысль, что все будет хорошо. Я поднял правую руку и положил ее накрест, поверх его руки. Думаю, это означало: «Спасибо». Так мы и ехали дальше, застыв в этом положении.

Когда мы подрулили к моему дому, я спросил Бобби, не зайдет ли он выпить кофе, но он сказал, что ему пора домой к своей семье, и тут до меня дошло, что он разыскивал меня не по службе, а только потому, что Джилл его попросила. Я и так отнял у него достаточно времени в этот праздничный вечер, так что я кивнул и взошел на крыльцо. Он подождал, пока я войду внутрь дома, а потом включил передачу, помахал мне рукой и уехал.

В доме больше не играла рождественская музыка, а на полу больше не лежали обрывки оберточной бумаги. Кольцо подарков тоже исчезло. Я никогда их больше не видел, поэтому не могу в точности сказать, что с ними случилось. Джилл я обнаружил за кухонным столом. Она переносила все важные даты, которые мы с Джилл старались не пропустить – дни рождения, годовщины, когда нужно менять фильтр в кондиционере, – из прошлогоднего календаря с собаками, наряженными в пляжных спасателей, в новый, с ангельскими котиками. Что было немного странно, поскольку я не помнил, чтобы я принес календарь вниз из спальни, а это означало, что Джилл нарушила мое личное пространство, пока я отсутствовал. Я не давал ей на это разрешения. И переносить даты из старого календаря в новый я ей тоже не разрешал. По моей коже побежали щекотные мурашки, что случается всякий раз, когда кто-нибудь берет что-то, принадлежащее мне, без разрешения.

– Что ты делаешь? – спросил я, когда стало ясно, что она не собирается отрывать глаза от своего занятия.

Она не ответила, и тогда я пошел к себе в спальню и оставался там весь вечер и всю ночь. Когда явилась окрыленная Дарси, она сказала, что от Джилл нужно отстать на какое-то время, потому что она пережила шокирующее событие, а ангела, который помог бы ей справиться с последствиями, у нее не было. Это показалось мне разумным. На следующее утро елка исчезла, и мы с Джилл вернулись к своим прежним отношениям – до тех пор, пока не поехали вместе весной в Мэриленд, но об этом я Вам уже писал.

А рассказал я Вам эту рождественскую историю вот почему: она объясняет, каким образом Эли узнал, что в начале июля у Джилл день рождения. Ему об этом рассказал кухонный календарь с ангельскими котиками. Когда июньская страница с крылатым полосатым котенком, играющим на арфе, сменилась июльской, с крылатым взрослым котом в смокинге, парящим в облаках, освещенных солнцем, Эли сказал:

– А вы знаете, что на следующей неделе у Джилл день рождения? Седьмого числа.

Я ответил ему, что я, конечно же, знаю, хотя и забыл, и тогда он сказал:

– Вы обязательно должны для нее что-нибудь сделать.

– Я? Ты, наверное, имел в виду «мы»?

– Так, – сказал Эли и покачал головой. – Джилл кормит нас и весь Мажестик. Как насчет вы отведете ее в хороший ресторан? Пусть у нее хотя бы на один вечер будет отпуск. И пусть, для разнообразия, кто-нибудь покормит ее.

– А ты не захочешь присоединиться? – спросил я, и тогда он спросил, какие между мной и Джилл на самом деле отношения, на что я ответил, что мы уже много лет как лучшие друзья. Потом я сказал, что и я, и Джилл, и Дарси одновременно закончили ту же самую школу, в которой когда-то учился и он и в которой мы с ним и познакомились, когда я еще работал там с трудными подростками.

Тот факт, что мы все получили образование в одном и том же месте, Эли не заинтересовал. Он долго перечислял все то, что Джилл сделала для нас обоих, отметив, что она стирала, готовила, убирала, обеспечивала питание на читках, и это все сверх своей ежедневной работы.

– Так что, – закончил он веско, – в день рождения Джилл вы отведете ее в роскошный ресторан.

И не успел я опомниться, как уже сидел, облаченный в брюки и рубашку, на правом сиденье пикапа Джилл, который двигался в направлении центра Филадельфии. На Джилл было легкое платье, в выгодном свете выставляющее ее крепкие загорелые ноги, кожаные сандалии, подчеркивающие свежий лак на ногтях, и большие золотые сережки, выпирающие сквозь плотную занавесь светлых волос, уложенных специально на этот вечер.

Мы поставили машину в городском гараже и пешком добрались до ресторана, который назывался «215». Эли нашел его в интернете и сказал, что это «новое модное заведение».

Мы вошли, и Джилл сказала, что у нас заказан столик на имя «Мажестик Филмз Инкорпорейтед», потому что Эли использовал деловой счет и приложил кредитную карточку нашей зарегистрированной корпорации, которую Марк завел специально для таких случаев.

– Прошу вас, – отозвалась официантка и провела нас к отличному столику в углу, уютному и уединенному. Она выдала нам меню, после чего сказала:

– Голливуд не часто к нам заходит.

А потом подмигнула Джилл, не знаю, зачем.

Ресторан подавал испанские тапас – то есть заказывать нужно было много маленьких порций, с чем Джилл прекрасно справилась за нас обоих. Вскоре к столу начали прибывать разнообразные блюда, и их поток не прерывался в течение следующего часа. Джилл была на седьмом небе. Она все повторяла: «Какая прелесть. Ты чувствуешь?» Она задала официантам так много вопросов, что в конце концов шеф-повар вышел к нам и пригласил ее посетить кухню. Она с восторгом приняла приглашение. Было видно, что этому повару, хотя он был младше нас лет на десять, очень понравилась Джилл, потому что его глаза скользили по ее заду всякий раз, когда ее глаза были заняты очередной кипящей кастрюлей, скворчащей сковородой или раскаленным подносом в сверкающей печи. Он также легко касался руки Джилл, направляя ее то туда, то сюда, и ни разу не взглянул в мою сторону. Я волочился за ними, как забытый хвост. В животе у меня зародилось очень странное и незнакомое чувство, словно я проглотил что-то раскаленное, а потом я начал испытывать в отношении Джилл некоторое раздражение, непонятно почему.

Мы расплатились, и Джилл спросила, нельзя ли нам погулять немного по городу. Вечер был жарким, но не душным. В точности таким, чтобы разгорячить кожу и дать легким почувствовать тяжесть влажного городского воздуха.

Мы сели на скамейку в парке, и Джилл сказала:

– Сорок девять. Это как вообще?

Я пожал плечами, и она добавила:

– Жаль, что с нами нет Дарси.

Потом она взяла мою руку и прижала ее к себе. Я посмотрел на нее вопросительно, но она сказала: «Все хорошо». Потом мы просто сидели, глядя на прохожих, а она легонько поглаживала тыльную сторону моей ладони. Было немного щекотно, но также и завораживающе. Я просидел так, не шевелясь, около получаса.

Потом Джилл повернулась ко мне, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– У нас все будет в порядке, Лукас. У тебя и у меня. И у Эли тоже. Ты это знаешь, правда? Это было бы самым лучшим подарком на мой день рождения – чтобы ты понял, что у нас троих все будет в порядке.

Я ничего не ответил, и тогда она поцеловала меня в правую щеку и за руку отвела в гараж.

По дороге домой, снова на правом сиденье, меня ощутимо тошнило. Как будто я сделал что-то непростительное – в то время, как я всего лишь последовал указаниям Эли, то есть взял Джилл с собой в ресторан в честь ее сорок девятого дня рождения и в качестве благодарности за все, что она делала для нас с ним. Дал ей понять, что мы ее очень ценим.

Но это переживание плохо во мне укладывалось.

Когда мы подъехали к дому, палатка Эли снова светилась изнутри оранжевым светом. Я был рад, что он не встречал нас с вопросами, как прошел наш вечер.

Мы стояли в крохотной прихожей, Джилл долго смотрела на меня, а потом сказала:

– Хочешь, пойдем ко мне в комнату?

Я сглотнул и почувствовал, что кровь отлила у меня от лица. Потом меня затрясло, и тогда Джилл обняла меня и сказала, совсем другим голосом:

– Все хорошо, Лукас. У меня был очень счастливый день рождения. Спасибо тебе.

Когда я наконец перестал дрожать, Джилл снова поцеловала меня в щеку, на этот раз в левую, и ушла вверх по лестнице в свою спальню.

Я стоял в прихожей, пытаясь понять, что произошло. Мои ноги словно приросли к полу, а руки налились тяжестью, как гири. Пришлось подождать, пока чары рассеются, прежде чем я смог подняться наверх. Я вошел в свою комнату и запер за собой дверь. Потом широко распахнул окно, но окрыленная Дарси так и не появилась.

Мне очень неспокойно за нее.

Карл, как Вы думаете, я совершил проступок?

Может, нельзя было позволять Джилл держать меня за руку на скамейке?

Может быть, нельзя было получать удовольствие от прикосновения другой женщины и в каком-то смысле даже нуждаться в нем?

Дотрагивались ли Вы до женщины с тех пор, как Леандра покинула этот мир? Ваши ответ на эти вопросы мне очень помогли бы.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

14

Дорогой Карл!

Перед очередной читкой на стоянку библиотеки вкатился «костюмобиль». На самом деле это был всего лишь небольшой прицеп, который одновременно являлся сундуком и пошивочной мастерской, – набитый до отказа отрезами материи, швейными машинками, костюмами и реквизитом.

Тони и Марк с радостной улыбкой познакомили нас с водителем и владельцем – женщиной в джинсовой юбке и ковбойских сапогах по имени Арлен. Выяснилось, что она вызвалась добровольно помочь нам в качестве директора по костюмам. Арлен в свою очередь, тоже улыбаясь, представила нам своего помощника по имени Ривер, молодого хрупкого мужчину с волосами, заплетенными во множество длинных косичек.

– Мы заценили вашу фишку с этим проектом, – сказала Арлен, вылезая из прицепа.

– Ага, – добавил Ривер. – И в сценарий мы тоже врубились. Типа Лавкрафт, но приправленный Жаком Турно начала сороковых.

Я понятия не имел, что или кто имелся в виду, но лицо Эли зажглось изнутри, как от салюта.

И не успели мы оглянуться, как Выжившие, а также Исайя и Джилл, выстроились в очередь перед прицепом. Каждый из них исчезал на несколько минут внутри, а потом появлялся на свет полностью преображенными.

Мне достались джинсы и свитер с надписью «Маги Мажестика». Я сказал, что школьная футбольная команда нашего города называлась вовсе не «Маги», а «Машинисты», но Ривер возразил, что «Маги» – гораздо более «клево», а также в каком-то смысле более точно, поскольку мы явно рассчитываем на определенную дозу магии. «Точно говорю», добавил он, и я ему поверил, тем более что, когда я вышел из костюмобиля, Эли одобрительно кивнул головой.

Исайя нарядился в белый льняной костюм и соломенное канотье, что для меня вовсе не означало «юнгианский психоаналитик», но поскольку мой лучший друг мужского пола был в полном восторге – Голливудские стереотипы оказались ему по душе, – я решил умолчать о расхождении образа с действительностью.

Джилл получила уморительную брючную пару цвета морской волны. В ней она выглядела как сильно улучшенная версия Хилари Клинтон. Разумеется, Джилл пойдет что угодно, поэтому она сорвала аплодисменты, пройдясь взад и вперед мимо прицепа.

Но самый ударный момент Арлен и Ривер припасли под занавес. Когда из прицепа вылез Эли, с головы до ног покрытый фазаньими перьями, его встретили такими криками, словно он только что привел команду к победе в первенстве. На чудище даже различались тигриные полосы, что означало, что наши новые директора по костюмам аккуратно подогнали каждое перышко. Чудесным образом Арлен и Ривер сумели воссоздать наше первоначальное творение, нашего Короля Чудовищ, нашего Человека-Горлицу. Даже шкура антилопы была на месте! Но виртуозное владение швейной машинкой позволило им заменить плотную резину на гораздо более гибкий и проницаемый слой легкого эластика.

– Я подвижен и подвержен всем ветрам! – крикнул Эли и взмыл в высоко в воздух, используя бампер костюмобиля в качестве трамплина. У него даже хватило времени в полете расправить свои оперенные руки и широко расставить пернатые ноги.

Мы вернулись в комнату для заседаний в библиотеке, приступили ко второй полной читке, и выяснилось, что костюмы решительно улучшили нашу актерскую игру. Никому за все полтора часа, которые занимает сценарий, не понадобилось ни выйти в туалет, ни посмотреть на экран телефона, ни отвлечься каким-нибудь иным способом. А когда мы закончили, у всех присутствующих, кроме, разумеется, меня самого, стояли в глазах слезы – несмотря на то, что все мы уже знали, что происходит в финале.

Ривер и Арлен, занявшие места рядом с Марком и Тони, ревели в голос.

– Не понимаю, как вы способны на все это после того, что вам пришлось пережить, – сказала Арлен.

– Вообще не могу даже, – подтвердил Ривер. Джилл, Эли, Марк, Тони и я остались после того, как все разошлись, чтобы помочь Риверу и Арлен развесить костюмы в порядке того, как они появляются на экране. Я и не догадывался раньше, сколько времени и усилий уходит на приготовление и поддержание реквизита.

В какой-то момент я остался один на один с Ривером, и он сказал:

– То есть это вы тут настоящий герой?

Ощущение у меня было такое, будто он попытался вытянуть мой глаз из орбиты. Я замер, но он, видимо, принял это за проявление скромности, и продолжил:

– Я бы не смог. Ни то, что вы сделали тогда, ни то, что делаете сейчас.

Вместо ответа я развернулся и зашагал прочь, что, как я теперь понимаю, было очень невежливо, особенно учитывая, сколько труда Ривер и Арлен вложили в успех нашего будущего фильма, но я действовал на автомате – я был марионеткой, и моими руками и ногами управляла некоторая сила, для меня невидимая и непонятная. Джилл и Эли догнали меня в пикапе, когда я был уже в трех кварталах от дома.

– Эй, – сказала Джилл через открытое боковое стекло. – Что-то случилось?

Я отрицательно покачал головой.

– В любом случае, Ривер страшно извиняется.

Я кивнул, в смысле: «Все в порядке».

Думаю, Джилл сказала Эли удалиться в палатку, потому что он не вошел в дом вслед за нами. Я сел на диван, и Джилл плюхнулась рядом со мной. Мы громоздили паузу на паузу, пока она наконец не спросила:

– Что тебе сейчас нужно?

– Мне нужно еще один, последний раз поговорить с Сандрой Койл, – ответил я к своему собственному удивлению.

– Думаешь, я не потяну роль мэра? – сказала Джилл, наполовину в шутку и наполовину всерьез.

Тут я сказал, что Сара из Джилл несомненно получится гораздо лучше, чем из Сандры – я подробно разобрал ее выступление на читке, которое и в самом деле было прекрасным, – но также не утаил от нее правды, добавив:

– Но тут дело в том, что тебя в тот вечер в кинотеатре не было. А она… Сандра была.

– Ясно, – сказала Джилл и ушла наверх, оставив меня одного в гостиной.

Я вытащил телефон и пролистал номера Выживших, которые я добавил после первого собрания в декабре. Добравшись до имени Сандры, я нажал на него и поднес телефон к уху.

Я выслушал пять гудков, прежде чем Сандра взяла трубку и сказала:

– Лукас Гудгейм. Ты понимаешь, который сейчас час? Уже почти полночь!

И тут я снова почувствовал, что моя повседневная сущность сделала шаг в сторону от моего тела. Эта посредственная версия меня встала, ушла в противоположный угол и прислонилась плечом к стене, наблюдая за тем, как блистательный Иной Лукас управляется с вопросами Сандры.

Я сказал Сандре, что нам хотелось бы видеть ее в нашем фильме. И что мы вполне осознавали, что с ее точки зрения эта пустая трата душевных и материальных ресурсов. Я вдохновенно расписал для нее наши читки. Рассказал, как мы все вместе смеялись, сидя в библиотеке, – так громко, что Робин укорила нас, что мы все книжки с полок распугаем. Я сообщил Сандре, что каждый из присутствующих, кроме меня, публично плакал, и неоднократно. Что означало, что наш фильм ужасов уже имел целительное воздействие. Он чудесным образом оказывал Выжившим помощь. И возможно, ту же помощь он оказал бы и Сандре, если бы она согласилась к нам присоединиться. Искусство определенно имело лекарственный аспект, и, вероятно, именно поэтому она и оказалась в тот вечер в кинотеатре «Мажестик» со своим мужем Грегом. Потому что она догадывалась, что экран обладает объединяющей и успокаивающей силой. Я черпал вдохновение в колодце живительной страсти, скрытом в закоулках моей тени. Мне показалось, что я звучал очень убедительно. Поэтому я не удивился, когда она попросила меня зайти к ней назавтра в восемь утра, каковое предложение я, разумеется, незамедлительно принял.

Но когда я повесил трубку, меня охватило чувство, будто я попался в психологический капкан. Его стальные челюсти с хрустом сомкнулись на моей ноге, окровавленные лохмотья которой оказались теперь прикованы к огромному столбу, и как бы я ни бился, освободиться было уже невозможно.

Я поднялся наверх и открыл окно, как обычно, но окрыленная Дарси снова не явилась. С последнего раза, когда она держала меня в своих крылах, прошло уже очень много времени, и это меня тревожило. Я лег на кровать и стал думать о том, что Вы и Сандра исключили себя из нашего проекта. Я попытался взвесить ваши предпосылки. Я предпринял попытку отстраненно взглянуть на ситуацию с вашей точки зрения. Я бы еще мог понять, если бы вы не любили кино – но вы оба были вместе с нами в кинотеатре «Мажестик» в тот вечер. И я многократно встречал вас обоих в выстроенном Марком и Тони кинематографическом соборе. Помните, как я всегда махал Вам рукой с уважительного расстояния, а Вы коротко кивали в ответ, чтобы никто не смог догадаться о существовании между нами потайного алхимического заговора? Но в любом случае, я точно знаю, что и Вы, и Сандра кино любите. Поэтому, как я ни пытался, детали отказывались складываться в цельную картину. Если Вам вдруг захочется развеять эту тайну в отношении себя, я всегда готов слушать. Или же, учитывая сложившийся между нами теперь способ общения, читать.

К пяти часам утра я понял, что заснуть мне не удастся, так что я встал, принял душ и успел перехватить Джилл, когда она выходила за дверь, навстречу новому дню, который она проведет на кухне «Кружки».

– Что ты так рано? – спросила она, уже держа в руке ключи от пикапа.

– Не спится, – ответил я.

Джилл секунду вглядывалась в мое лицо, а потом сказала: «Извини, опаздываю» и выбежала за дверь, что дало мне понять, что она все еще обижена моим желанием отдать ее роль Сандре. Но Личность настаивала на том, что мне необходимо еще раз протянуть Сандре руку помощи, а Вы всегда говорили, что к Личности необходимо прислушиваться.

Больше всего мне хотелось отправиться на длительную прогулку, но я опасался заявиться к дому Сандры вспотевшим и запыхавшимся, так что вместо этого я сварил кофе и потягивал его, пока ранние утренние лучи изгоняли со двора последние следы тьмы, затаившейся там с предыдущей ночи.

Когда кухонные часы сообщили мне, что сейчас двадцать минут восьмого, я глубоко вздохнул и вышел из дома.

Я пересекал Мажестик, покинув район маленьких домиков, пройдя через район домов среднего размера и наконец вступив в район внушительных особняков, и пытался внутри собственной головы прийти к пониманию, чего же я, собственно, пытаюсь достичь, настояв на личной встрече с Сандрой.

Просто собрать комплект? То есть добиться участия от всех семнадцати Выживших, просто ради полноты картины?

Вряд ли, тем более что я был уже почти уверен, что Ваше участие исключено.

Получить некоторую меру власти над Сандрой, ради своих собственных нарциссических нужд?

Нет.

Ледяной тон ее голоса – тот, что заставлял каждого, кто его слышал, проверить, хорошо ли завязаны шнурки. Это он гнал меня вперед. И еще боль, которая заливала все пространство вокруг нее в радиусе десяти футов. Я думал, что мог бы облегчить ее страдания.

Повторяя про себя, что это было достойным начинанием, я открыл кованые ворота огромного особняка семейства Койл, прошел между розовых кустов, обрамляющих тропинку, и позвонил в дверь.

Мне открыла молодая, хорошо одетая женщина с коротко стриженными каштановыми волосами и безукоризненным макияжем.

– Мистер Гудгейм. Сандра готова вас принять, – сказала она.

Я переступил порог, и до меня дошло, что эта женщина, скорее всего, и есть та самая секретарша, с которой я как-то раз общался по телефону, когда звонил Сандре с приглашением на самую первую встречу в библиотеке.

– Вас зовут Уиллоу? – уточнил я.

– Именно, – ответила она мелодичным голосом. Потом она указала мне путь в некоторое подобие гостиной и сказала: «Сандра сейчас к вам присоединится», после чего оставила меня одного.

Я задержался в коридоре и попытался услышать голоса детей Сандры, но дом молчал.

Я предположил, что Сандра отослала детей к родственникам – или же в интернат. Эта мысль заставила меня нахмуриться. Возможно, они все же ночевали где-нибудь поблизости у знакомых.

Войдя в гостиную, я увидел рояль, превосходный камин, несколько диковинных пейзажей в рамах, которые я не смог привязать к известной мне географии, золоченую викторианскую козетку и два массивных кожаных кресла. Но это я заметил потом, а в первую очередь в глаза мне бросился огромный портрет покойного Грега Койла, установленный на деревянном пюпитре так, что он постоянно смотрел на посетителя – поддерживал визуальный контакт, где бы тот ни находился в комнате. Лицо его носило решительную и вместе с тем скромную улыбку, открывающую вид на неестественно белые зубы. Нос был подчеркнуто длинным, но имел некоторую благородную привлекательность. Седеющие кудри расположились на голове наподобие шляпы, поскольку он очень коротко подстригал виски. Грег был вполне успешным игроком в гольф и слыл доброй душой. Он бескорыстно тратил время на школьную команду по гольфу и пользовался популярностью среди ее участников.

Потом вошла Сандра, в деловом костюме в мелкую полоску, потягивая чай из фарфоровой чашки, к которой взяла блюдце. Она уселась на золотую козетку, а мне таким образом достался один из кожаных тронов.

– Надеюсь, вы с Грегом уже поздоровались? – спросила она.

Я не знал, что на это ответить, и промолчал. Она улыбнулась.

– Послушай, – сказала она, поместив блюдце и чашку на кофейный столик, разделяющий наши щиколотки. – Ты произвел на меня серьезное впечатление. Своей речью в библиотеке и тем, что сказал вчера ночью. Кстати: не вздумай еще раз звонить мне в такое время.

Я кивнул и снова принес извинения, поскольку в самом деле не осознавал прошлой ночью, что было уже так поздно.

– Тебе хорошо удается воздействовать на людей. Я бы даже сказала, что у тебя дар.

На этом месте моя кожа пошла нехорошими мурашками.

– Хочу приоткрыть тебе небольшой секрет. Я иду на выборы. Более того, мне удалось собрать вполне приличную сумму, – сказала Сандра, после чего перечислила должности и фамилии своих жертвователей, которые, мягко говоря, произвели на меня должное впечатление. Потом она продолжила:

– Хочешь присоединиться, Лукас? Ты бы очень помог команде, которая пишет мне речи. Кто знает, может быть, ты даже окажешься пару раз вместе со мной на сцене. А после моей победы для человека с твоими данными у меня всегда найдется работа. Разумеется, вознаграждение будет достойным.

Она озвучила сумму, которую была согласна платить мне в качестве консультанта на годовом контракте, и сумма эта была значительно больше, чем то, что система образования города Мажестик платила мне за работу с трудными подростками за соответствующий промежуток времени.

– Я, – сказала Сандра, – стремлюсь к настоящей власти. Власти, достаточной для того, чтобы произвести изменения. Власти, которая может добиться, чтобы больше никто и никогда не испытывал того, что нам с тобой пришлось пережить в прошлом декабре. Тебе должна понравиться такая идея, верно? Защитить других от ужаса, который мы несем на себе все эти месяцы?

Оказалось, что в продолжение ее речи я кивал, совершенно забыв об изначальной цели своего визита.

– В таком случае – давай работать вместе, Лукас. Давай добиваться реальных результатов. Двигать политику в верном направлении. Принимать более строгие законы. Спасать людей!

Я ничего не ответил, и тогда Сандра сказала:

– Ты все-таки не понимаешь. Хорошо. Давай в открытую. Ты – настоящий, всамделишный герой, Лукас. С точки зрения политики, это золотой запас. Но только при условии, что ты не запортишь свою марку, снимая фильмы ужасов с братом психопата в главной роли. С мальчишкой, который, давай уж честно, скорее всего, и сам психопат. Если ты хочешь быть частью решения проблемы, если хочешь действительно почтить память Дарси, пора бросать детские забавы и становиться мужчиной. Я понимаю, что намерения у тебя самые добрые, но просто поверь: настоящий ответ на трагедию в кинотеатре «Мажестик» придет от Сандры Койл. И я предлагаю тебе место на правом сиденье. Что скажешь?

Я моргнул несколько раз, будучи слегка ошарашенным этим странным предложением, а потом сказал:

– Эли не психопат.

– Я понимаю, тебе хочется его спасти, это делает тебе честь, но неужели ты думаешь, что сможешь отменить все то, что их мать сделала с этими ребятами? Побороть генетику? Парень очевидно сломан. Это всем известно. Он только отвлекает от существа дела. Не нужно пытаться привлечь к нему общественную симпатию. Нам нужен чистый нарратив, почему я, собственно, и зову тебя к себе в команду.

Я несколько секунд смотрел на огромную голову Грега, а потом повернулся снова к Сандре и сказал:

– Я пришел сюда, чтобы убедить вас принять участие в нашем фильме. Мы уже собрали много народа. И для всех них опыт является очень положительным.

– Тот оклад, который я упомянула? Я готова его удвоить, – сказала Сандра. – Говорят, тебе до сих пор не удалось переступить порог школы. Ты немного молод для того, чтобы спокойно прожить остаток жизни на учительскую пенсию.

Это была правда. По словам Джилл, денег у меня едва хватит на два года. Ни о каком остатке жизни речи не шло. Но я пришел к Сандре не за тем, чтобы считать деньги. Я сказал:

– Может быть, мы можем прийти к какому-нибудь взаимному соглашению? У вас есть какие-нибудь другие потребности? Я уверен, что вам понравилось бы участвовать в нашем фильме.

Сандра холодно посмотрела на меня, как будто взвешивая – оценивая позицию перед следующим ходом. Потом ее глаза сузились, и из комнаты, как мне показалось, откачали кислород.

– После того, что произошло в декабре, – сказала она наконец, – я о кино даже думать не желаю. Надеюсь никогда в жизни больше не чувствовать запах попкорна.

Ее взгляд прорезал меня насквозь. Я физически ощущал ненависть, захватившую ее сердце.

– Этот Хансен тебя обязательно разочарует. Запомни мои слова. Яблоко от яблони недалеко падает, – добавила она.

Мне очень хотелось найти ей в ответ что-нибудь остроумное или хотя бы вступиться за Эли, но вместо этого я встал и вышел прочь. Сандра прокричала мне вслед:

– Обдумай мое предложение, Лукас! Оно действительно в течение сорока восьми часов!

По дороге домой я уже точно знал, что мне на решение не нужно и лишней секунды. Я никогда не стану иметь дела с политиком, который может обозвать подростка – не перемолвившись с ним ни единым словом – психопатом. Мой ответ был решительным «нет». Миллиард раз.

Когда я пришел домой, Эли не было ни в палатке, ни внутри дома. На кухонном столе я нашел записку от него, в которой говорилось, что он на весь день ушел к Тони, который согласился научить Эли, как пользоваться цифровой камерой, а также быстро натаскать его в построении кадра, разводке – это, судя по всему, означало «расставлять актеров по местам» – и прочих операторским премудростях. Тони назвал это прошлым вечером «вводный курс кинематографии», что показалось мне забавным. Похоже, что чем дальше, тем больше взрослых были заинтересованы в том, чтобы помочь Эли на дороге в светлое будущее. Не знаю, каким образом нам с Джилл удалось этого добиться, но я тем не менее чувствовал огромное облегчение, потому что это снимало с меня часть ответственности, так как я не был больше за него в ответе в одиночку.

Поскольку прошлой ночью поспать мне не удалось, я чувствовал себя довольно усталым, а потому пошел наверх, в спальню, лег и отключился.

Проснулся я в полной темноте и сразу почувствовал мерную пульсацию воздуха, из чего мне стало ясно, что Дарси вернулась повидать меня и махала крылами, чтобы мне было не так жарко во сне. Мне ничего не было видно, так что я решил зажечь свет, но, когда я повернул выключатель, ничего не произошло. Тогда я позвал Дарси по имени. Она не ответила. Но порывы ветра продолжались. Я пошел к их истоку, в угол комнаты. Там меня что-то схватило и скрутило, выжимая постепенно воздух из легких. Я также ощутил мягкое, щекотное прикосновение перьев по всему телу.

– Дарси? – проговорил я на последних остатках дыхания, но перья сжались еще сильнее, и я потерял сознание, после чего, к своему удивлению, проснулся.

Солнечный свет струился сквозь окна спальни, и я понял, что скоро вечер. Я долго лежал, пытаясь успокоить дыхание, а пылинки плясали в наклонных лучах. Потом я задумался, где могла быть сейчас Дарс. Боязнь разлуки с ней перекрывала любую тревожность, которую я испытывал до сих пор. Эта боязнь тяжело ворочалась у меня во внутренностях, словно я случайно проглотил ворону, которая теперь била крыльями и пыталась выклевать себе путь наружу. Получившаяся рана отравляла все мое существо, пока ее яд не отнял у меня последние силы. Я не мог поднять руку или оторвать голову от подушки. Ни одна мышца в моем теле меня не слушалась, пока наконец ко мне не явилось спасение в виде Эли, который ворвался в дверь этажом ниже, радостно вопя:

– Мистер Гудгейм! У меня для вас столько всего интересного!

Темные чары рассеялись, и я сел в постели и крикнул в ответ:

– Обязательно! Иду!

Потом мы сидели на диване в гостиной, и Эли показывал мне, как они с Тони зарисовали каждую сцену нашего будущего фильма в большом альбоме. Передо мной словно предстал подробный комикс, который разворачивал повествование кадр за кадром. Эли болтал, как пулемет, размахивая руками и время от времени нанося сокрушительные удары подушке, которая поселилась в углу нашего дивана. И чем дальше я его слушал, тем больше мне в голову приходила мысль: «Как можно не любить этого мальчика?»

– Все в порядке? – вдруг спросил он, и тут я понял, что уже некоторое время не реагирую на окружающее, и тогда я улыбнулся и кивнул.

Он улыбнулся мне в ответ и продолжил свое повествование, а потом повторил его от начала до конца, когда Джилл появилась со смены и принесла макароны с курицей и сыром в томатном соусе на ужин. Мы вымыли посуду, потом все втроем некоторое время перекидывались летающей тарелкой во дворе, а потом Эли решил заняться «чил-аутом», а мы с Джилл пошли качаться, сидя рядом в любимом гамаке Дарси, где я и объявил Джилл, что она официально назначена на роль Сары.

– Значит, Сандра тебе отказала? – уточнила она, и тут я объяснил Джилл, что из гуманистических соображений считал себя обязанным по крайней мере предложить Сандре тот целительный эликсир, которым наш фильм являлся, но из соображений художественных был рад, что мэра Мажестика будет играть такая умная, одаренная и прекрасная женщина, как Джилл. Было видно, что моей лучшей подруге это понравилось, потому что она немедленно принялась раскачиваться в гамаке, болтая ногами.

Через полчаса или около того Джилл начала зевать, и я сказал ей, что тоже чувствую себя усталым, после чего удалился к себе в спальню и написал Вам это письмо.

В заключение считаю должным уведомить Вас, что возможность Вашего участия в нашем фильме официально и бесповоротно более не существует. Съемки начинаются завтра, и отбирать роль юнгианского психоаналитика у Исайи было бы теперь просто нечестно, поскольку ему уже подобран костюм, он аккуратно посещал все собрания и читки и так далее. Он также часто отводит меня в сторону от прочих Выживших и в каком-нибудь укромном уголке касается своим лбом моего, смотрит мне в глаза и сообщает, что гордится мной.

После чего с размаху хлопает меня по спине и возглашает:

– Благодарение тебе, Господи, за то, что есть такие люди, как Лукас Гудгейм! А-а-аминь!

Меня это всегда смешит, потому что это «аминь» он как бы выпевает, показывая всему миру, что он и в самом деле настолько же счастлив внутри, как это видно снаружи.

Мне очень повезло, что я живу в городе Мажестик, окруженный такими добрыми людьми.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

15

Дорогой Карл!

Мне хотелось рассказать о первом съемочном дне, наполненном событиями до отказа, но прежде, чем перейти непосредственно к этим забавным подробностям, мне необходимо поделиться с Вами одним своим недавним сном. Надеюсь, Ваш аналитический подход поможет моей Личности обрести равновесие.

К сожалению, вынужден признаться, что после трагедии я перестал обновлять дневник сновидений, который Вы велели мне вести. Забросил я его в основном потому, что предпочитал по ночам проводить время с окрыленной Дарси, а в пробужденном состоянии смотреть сны невозможно. Жена моя, к сожалению, до сих пор числится в рядах пропавших без вести, так что теперь я страдаю бессонницей по причине тревоги о ее местонахождении. Если ангел не хочет, чтобы его нашли, найти его невозможно, так что тут ничего не поделаешь, верно? Я изо всех сил стараюсь проявлять терпение и сохранять спокойствие, в уверенности, что наша с Дарси любовь превозможет любые преграды.

Но вернемся к моему сну, которым подсознание одарило меня в ночь перед началом съемок фильма ужасов, сразу после того, как я закончил предыдущее письмо к Вам.

Во сне я вернулся в третий класс школы. Идет контрольная по математике, и к моему ужасу, ответ в каждой задаче – тринадцать. Я все проверяю и проверяю вычисления, но каждый раз выходит именно тринадцать, что, конечно же, совершенно невероятно. Я начинаю подозревать, что мне дали какой-то особый, индивидуальный вариант, чтобы вывести на чистую воду тех, кто попытается у меня списывать, потому что никто из одноклассников не проявляет признаков озабоченности. Я пытаюсь подглядеть в ответы сидящих рядом. Ни у кого мне не удается увидеть ни единого числа тринадцать, и мне становится ясно, что контрольную я завалю.

– Лукас Гудгейм! – раздается голос учительницы, миссис Фаланы. – Вынь глаза из работы своих товарищей и давай сюда свой листок!

Все остальные ученики немедленно в один голос затягивают: «Фу-у-у-у-у!», как хор в древнегреческом театре, сопровождая меня, с повешенной головой и листком в руке, в путешествии к доске.

Достигнув стола миссис Фаланы, я протягиваю ей листок, исписанный числом тринадцать, а потом поднимаю глаза и вижу перед собой голый скелет. Казалось бы, это должно привести меня там, во сне, в ужас, но ничего подобного. Скелет говорит мне:

– Немедленно отправляйся в кабинет миссис Кейс.

И тут я просыпаюсь.

Вы всегда спрашиваете меня, какие чувства я связываю с каждым сном, поэтому я их перечислю здесь. Я чувствовал глубокий стыд. Я чувствовал себя в полном одиночестве. Возможно, я чувствовал, что получил нечто, чего вовсе не желал.

Чтобы поместить этот сон в контекст, мне следовало бы рассказать, что со мной в самом деле случилось в третьем классе, как я это сейчас помню.

Однажды осенью, в районе Хэллоуина, миссис Фалана отозвала меня в сторону и сказала:

– По пятницам утром ты будешь ходить в класс миссис Кейс, дальше по коридору.

Помню, что я решил тогда, что чем-то провинился, завалил какой-то экзамен, и поэтому должен теперь догонять на дополнительных занятиях.

В первую пятницу после этого события, по дороге в кабинет миссис Кейс, я вспомнил необычный экзамен, который миссис Фалана дала нам за несколько недель до того. Он был не по правописанию, или по арифметике, или по географии, или по чтению. Вместо этого в нем были только странные картинки, расположенные рядами. От нас требовалось выбрать из каждого ряда по три картинки, а потом объяснить, почему мы выбрали именно эти. До того я ни разу не встречался с таким заданием, и всем моим одноклассникам оно тоже показалось странным. Что еще более странно – это что после того, как мы очень подробно обсуждали его на переменах в тот день, этот странный экзамен совершенно исчез из моей памяти, и никто никогда его больше не упоминал.

Войдя в кабинет в дальнем конце коридора, я увидел женщину с длинными черными волосами и бледной кожей. Я не был уверен, встречал ли я ее когда-нибудь в школе до этого. Она сидела за круглым столом. У себя в голове я вижу ее одетой в темно-зеленое платье, а пальцы ее унизаны серебряными кольцами. На шее у нее – длинная серебряная цепочка, на конце которой, прямо между грудями, висит блестящий шарик, в котором можно увидеть собственное отражение, только вверх ногами.

– Заходи, Лукас, – сказала она. – И занимай подобающее место за этим столом.

– Это наказание? – спросил я.

Она засмеялась.

– Прямо наоборот.

– Зачем тогда меня сюда послали?

Миссис Кейс сказала, что меня поместили в программу для одаренных детей.

– Я никогда не получаю пятерки. Я вовсе не одаренный. Тут какая-то ошибка, – возразил я.

– Одаренность бывает разная, – сказала она, а потом разложила передо мной на столе колоду карт. Она спросила, знаю ли я, что это такое, а когда я пожал плечами, объяснила:

– Это поможет мне лучше тебя понять. Смотри.

Помню, что мне они тогда показались средневековыми, хотя такого слова я тогда, разумеется, не знал. Там были короли и дамы, башни и маги, ангелы, луна и солнце. Они немного напоминали мне обложки пластинок «Лед Зеппелин» из коллекции моего папы.

Миссис Кейс сгребла карты, тщательно их перетасовала и снова выложила на стол, но теперь уже картинками вниз.

– Выбери одну.

– Какую? – спросил я.

– Вот в этом-то и весь вопрос, да? – сказала она с улыбкой.

Помню, что я какое-то время разглядывал карты, в полном замешательстве относительно того, что от меня ожидается. Но потом я почувствовал на коже легкое покалывание, и внезапно мое внимание было обращено к карте, которая лежала рядом с моей левой рукой. Когда я перевернул ее, на меня глядел скелет, опирающийся на косу, как на трость. У его ног расположились две отрубленные головы – слева женская, а справа мужская, на которую была надета корона. Внизу была подпись: «Смерть», число тринадцать и какой-то странный символ.

– Это плохо? – спросил я.

Миссис Кейс снова улыбнулась.

– В этой колоде нет ни плохого, ни хорошего.

– А что тогда это значит?

– Это значит, что у тебя крепкие кости.

Она опять сгребла карты и уложила их в коробку.

С тех пор колода Таро ни разу больше не появлялась. Моя память сохранила картину того, как я сижу в кабинете в конце коридора и под наблюдением миссис Кейс читаю каждую пятницу с утра странные истории. Наверное, их можно назвать сказками. Мы по очереди читали их друг дружке вслух – о ведьмах и троллях, принцах, великанах и волшебниках. Потом она спрашивала, что для меня означала каждая из них, а я пытался дать честный ответ. Я не знал, правильно ли я отвечаю, но миссис Кейс говорила, что смысл тут в том, чтобы поразмыслить над историями, вобрать их глубоко внутрь себя, где они и останутся на всю жизнь и, возможно, помогут нам справиться с трудностями, с которыми нам придется встретиться.

– Как мне могут помочь сказки? – спрашивал я.

И она каждый раз отвечала:

– Увидишь. Ответ на этот вопрос будет прямо у тебя перед носом тысячи и тысячи раз.

В моем классе оказалось еще двое учеников, которые тоже каждую неделю уходили с занятий, чтобы провести какое-то время с миссис Кейс. Я спросил у них, чем они занимались с этой странной учительницей. Джейсон Бахман всегда получал высший балл на контрольных по математике, и с миссис Кейс он занимался исключительно математическими задачами. Карла Насо лучше всех знала, как пишется какое слово, и на занятиях с миссис Кейс они изучали словарь. В ответ они спросили меня, что делал я, и я ответил: «Чтение», хотя наши чтения мало напоминали контрольные по пониманию прочитанного у миссис Фаланы. Их я как правило заваливал.

– А какую карту вы выбрали? Из той колоды, которая выглядит как обложки «Лед Зеппелин»? – спросил я у Джейсона и Карлы.

Они уставились на меня, в смысле: «Ты о чем вообще?»

Я описал им колоду Таро подробнее, но они только пожали плечами и переглянулись, в смысле: «Этот Лукас Гудгейм такой ботан!»

Я так и не понял, за что меня выбрали для занятий с миссис Кейс, но мне нравилось бывать в ее кабинете, и я скоро перестал задавать вопросы.

Не помню, когда мои еженедельные встречи с миссис Кейс прекратились. С одной стороны, мне хочется сказать, что они продолжались все время, пока я был в начальной школе, но на самом деле непосредственно помню я только несколько первых раз, когда я отсутствовал на обычных уроках, и разговор с Джейсоном и Карлой – после которого до меня дошло, что их опыт разительно отличался от моего. Я вскоре понял, что больше не хочу ни с кем обсуждать миссис Кейс, и мое сознание, возможно, прекратило записывать в память что-либо, к ней относящееся.

На этой неделе я нарушил свой зарок о звонках матери только по воскресеньям и набрал ее вне очереди. Она немедленно запустила свой обычный монолог. Мне понадобилось почти полчаса, прежде чем я смог ее прервать и спросить, помнит ли она миссис Кейс. Мать засмеялась и сказала, что в начальной школе города Мажестик никогда не было никакой миссис Кейс.

– Если бы тебя каждую неделю вытаскивали с уроков и отправляли на занятия для отстающих, я бы это наверняка помнила, – сказала мама, – потому что я была бы в ужасе. Я тогда была председателем родительского комитета.

Я сказал маме, что занятия у миссис Кейс были не для отстающих. Тогда мама спросила, чему же именно меня эта так называемая миссис Кейс научила, и мне пришлось замолчать. Частично потому, что в моей памяти не удержались детали, но также и потому, что эти встречи были для меня глубоко личным переживанием – только для моих глаз и ушей. Я даже испугался, что могу потерять то, что еще помнил, если поделюсь этим с неправильным собеседником. А каждая жилка в моем теле чувствовала, что мама – определенно неправильный собеседник.

Карл, я вспоминаю, как Вы однажды сказали мне на одной из наших встреч, что карта «Смерть» обычно связывается с духовным перерождением и с зодиакальным знаком Скорпиона, под которым я и родился. Она может означать завершение, но также и новое начало, и это кажется мне подходящим к ситуации в этот момент, в начале съемок нашего фильма, к которым я вскорости и перейду.

Где-то внутри я не полностью уверен, что мои воспоминания соответствуют реальным событиям из детства, что все это мне не приснилось. Мне кажется теперь, что если бы все это со мной действительно случилось, то я рассказал бы Вам о миссис Кейс на наших психоаналитических встречах. Но в любом случае, как Вы думаете, откуда у меня сейчас взялись эти сны и воспоминания? Я знаю, что Вы изучали в том числе и Таро, и мистицизм.

Ни с кем больше мне не хотелось бы обсуждать подобные предметы. Ни с Исайей, ни с Джилл. А по отношению к Эли это было бы просто нечестно, у него хватает собственного психологического багажа, не говоря уж о том, как тяжело на нем лежит наш артистический проект, который, кстати, стремительно перекрыл наши самые смелые предположения.

Возможно, Вы это и так знали, но фильм, оказывается, не снимают в хронологическом порядке. Съемки проводятся в соответствии с занятостью актеров в каждой сцене, составляя расписание так, чтобы все нужные персонажи одновременно оказывались на площадке. А порой порядок съемки зависит от погоды, то есть сцены на воздухе снимаются тогда, когда настроение природы соответствует прописанному в сценарии, оставляя все остальное на потом, когда у нее могут быть другие планы. Эли и Тони расставили все кадры в порядке сложности логистики и старались снять самые капризные из них в первую очередь, с расчетом, что если что-то пойдет не так, то их всегда можно будет заменить более легкими, а сложные перенести на следующий день.

Я и понятия не имел ни о чем подобном, пока в первый же день не начал задавать вопросы, в основном потому, что, к моему удивлению, начали мы как раз с самых последних кадров. Эли объяснил, что собрать все силы полиции Мажестика и все их служебные машины в одном месте было нашим самым главным организационным кошмаром. Потом он показал на небо и добавил:

– Погода сегодня идеальная для автомобильной погони. В дождь ничего не получится. И надо уложится в промежуток между утренним и вечерним часом пик, потому что придется перекрывать дорогу. Да, и еще сегодня прихватим пару кадров с дронов.

– С дронов? – переспросил я.

Тогда Эли рассказал, что Марк и Тони наняли специального оператора для съемки с воздуха. Позже, в какой-нибудь дождливый день, они выставят синий экран, например, в спортзале, подвесят Эли в костюме чудища к потолку и получат таким образом его в полете.

– А где у нас сцены чудища в полете? – спросил я, и тогда Эли рассказал, что он и Тони немножко подправили сценарий, пока я разбирался со своей головой, и тут мне снова захотелось выйти вон из собственного тела, учитывая, что Эли так небрежно намекнул, что мне с головой стоило бы разобраться. Когда я вызвал в памяти предыдущие две недели, то понял, что проводил с ним меньше времени, чем раньше, а вместо этого позволил его новым коллегам себя частично заместить. Я, разумеется, мало что понимал в кинематографических тонкостях, давайте будем честными, и попытался убедить себя, что не то чтобы сошел со сцены, а скорее отошел с дороги. Марк и Тони – прекрасные люди. Мальчик выглядел счастливее, чем я его когда-либо видел. Почему же тогда я ощущал в себе некоторую тьму – словно я постепенно исчезал в тени?

К счастью, предаваться подобным мрачным мыслям у меня просто не было времени, поскольку вскорости мы уже снимали, как Бобби и его сослуживцы катались по Мажестику, всего лишь слегка превышая скорость. Тони и Эли объяснили, что при монтаже они могут сделать так, что будет казаться, будто полицейские гоняют гораздо быстрее, чем на самом деле, поскольку Бобби сказал, что превышать скорость можно только в случае срочного вызова, а это был не тот случай. Было очень интересно смотреть, как Тони и Эли расставили камеры на улицах, внутри полицейских машин и даже на крышах домов. Все утро прошло в мигалках, крутых поворотах на скорости, сиренах и переговорах по рации. Все полицейские превосходно исполнили свои роли, особенно учитывая, что Эли, разумеется, не летал на самом деле над Мажестиком, и Бобби с коллегами приходилось указывать на облака и смотреть в пустое небо таким взглядом, который обычно означает встречу со сверхъестественным. У них получалось так убедительно, что я почти поверил, будто пернатое чудище действительно где-то там вверху и стоит только задрать голову, как я его разгляжу.

Эли постоянно давал актерам указания, например:

– То, что вы сейчас видите, в природе не встречается. Летящий пернатый человек! Вы в ужасе, но в то же время вам любопытно.

Было очень приятно видеть, как уважительно все, включая случайных прохожих, относились к его инструкциям. Когда звукооператоры, нанятые Марком и Тони, заканчивали переустановку микрофонов, Эли объявлял: «Тишина на площадке» – и становилось так тихо, что я различал звук биения своего собственного сердца.

Потом мы сняли сцену, в которой мой персонаж – суррогатный отец чудища – бежит через лес, вместе с Эли в костюме.

– Лети! Улетай! – кричу я чудищу, петляя между деревьями, подгоняемый командой операторов и звуковиков.

– Мне не хватит сил нести нас обоих! – кричит чудище в ответ.

– Я уже старик. Перед тобой еще целая жизнь. В ней обязательно найдется место таким, как ты. Мир велик. Не может не найтись.

– Я никогда не брошу тебя. Никогда!

Мы достигаем ручья, который не очень похож на бурный поток, прописанный в сценарии, но Эли заверил меня, что на экране его сделают непреодолимым.

Мы поворачиваемся спиной к мирно журчащему ручью, который будет выглядеть могучей рекой, и чудище с суррогатным отцом оказываются в окружении восьми полицейских города Мажестик, которые наставляют на нас очень реалистичные бутафорские пистолеты.

Бобби говорит:

– Вот вы двое и попались. ЦРУ велело нам стрелять по людям на поражение. Но чудовище им нужно в целости для экспериментов. А потом пернатого мальчишку настрогают на кусочки во славу науки, чтобы, не дай Бог, у кого-нибудь еще не выскочили перья по всему телу. Дырки от пуль помешают сбору научных данных. Всем ясно?

– Эй, ты. Изменник рода человеческого, – говорит полицейская Бетти. – Иди сюда. Изобразим тебе самоубийство.

В точности в соответствии со сценарием персонаж Эли в этот момент кричит «Не-е-е-е-ет!» и бежит в сторону Бетти, а она инстинктивно нацеливается в чудище и стреляет из своего ненастоящего пистолета, но тут мой персонаж загораживает собой пернатого мальчика и получает пулю прямо в грудь с правой стороны. Я даже прыгнул в воздух, раскинув широко руки и ноги, что при монтаже Эли и Тони изобразят в модном замедленном движении. Сцена на этом прерывается, чтобы команда гримеров и специалистов по эффектам, которую наняли Марк и Тони, успела переодеть меня в вариант костюма с окровавленным дырками от пуль и привести меня в такой вид, будто я вот-вот умру от полученного ранения.

На читках некоторые Выжившие подняли вопрос, не станет ли огнестрельная рана в нашем фильме триггером, учитывая, что мы все пережили в кинотеатре «Мажестик». Я высказался в пользу того, чтобы оставить эту центральную сцену нетронутой.

– Как мы сможем подняться над нашей травмой, если мы не в состоянии оказаться с ней лицом к лицу даже в рамках выдумки? – сказал я в поддержку художественной свободы и целительной силы искусства. – Да, лекарство может быть горьким. Но оно излечивает!

Итак, мой персонаж истекает кровью в траве на речном берегу, а полицейские, не сводя своих ненастоящих пистолетов с чудища, медленно смыкают полукольцо.

В этот момент чудище испускает страшный вопль, позволяющий ему черпать из глубины своей сущности такие запасы силы и способностей, о которых он даже и не догадывался, и выставляет руки перед собой, раскидывая полицейских во все стороны.

Наша команда по эффектам обвязала вокруг талии каждого полицейского замаскированную веревку. В нужный момент они дернули за эти веревки, и полицейские полетели спиной вперед на заранее разложенные матрасы, присыпанные ветками и листьями.

Потом чудище поднимает меня на ноги и говорит:

– Держись, отец, мы скоро найдем подмогу.

– Но у тебя недостаточно сил, чтобы лететь, держа меня в руках, – возражает мой персонаж.

– Теперь достаточно, – отвечает чудище.

Потом мы с Эли подпрыгиваем, а весь остальной полет будет записан позже перед синим экраном.

Чудище относит моего персонажа в дом мэра Сары, а на самом деле дом Марка и Тони. Как я уже упоминал, мэра играет Джилл. Она в ужасе от того, что ЦРУ в обход закона выдает приказы городской полиции. Она быстро организует для моего персонажа медицинский уход. Он почти умирает на операционном столе, но его вытаскивает талантливый хирург, в исполнении Выжившей Джулии Уилко. Эли говорит, что при монтаже он вставит стандартные кадры операции на открытом сердце, а потом со скользких внутренностей камера как бы перепрыгнет на мое лицо с закрытыми глазами и трубочками с кислородом в ноздрях.

На следующий день мы досняли сцены в больнице, в том числе наше с Исайей эмоциональное воссоединение в палате. Он играет Вашу роль, юнгианского психоаналитика по имени Чарльз (а не Карл), и говорит мне, когда я прихожу в себя после операции: «Я думал, мы вас потеряли», а потом добавляет, что гордится мной за то, что я «сумел подружиться с чудищами, стоящими в тени нашего мира», поскольку, как говорит Юнг, «в тени сокрыто золото». Когда Вы увидите наш фильм, Вы наверняка поймаете все цитаты из Юнга, которыми я обильно пересыпал сценарий. Надеюсь, они вызовут у Вас гордую улыбку.

Та сцена, которую я уже описывал раньше, – где чудище и мой персонаж получают от мэра Сары, персонажа, которого играет Джилл, медали, – была снята на третий день, то есть уже несколько дней назад. Сегодня завершился шестой день съемок.

За заметным исключением Вас и Сандры, все Выжившие, независимо от того, заняты ли они в этот день в съемках или нет, каждый день приходят поддерживать актеров между сценами и помогать с возведением и разборкой декораций, установкой света и звука, костюмами и реквизитом. Некоторые даже используют для этого свои отпускные дни.

Забавно при этом, что хотя именно окрыленная Дарси указала мне путь, повторяя «путь вперед лежит через этого мальчика», ее-то как раз за все время съемок я ни разу в небе не видел. Я этот фильм делаю дня нее, и в самом начале на экране будет надпись: «Посвящается Дарси Гудгейм», а потом в конце будет список памяти, перечисляющий всех погибших в кинотеатре «Мажестик», включая Джейкоба Хансена. Мне пришлось выслушать немало возражений против этого, но тогда я начал говорить, что закрою весь проект, а потом снова раскричался в комнате для заседаний в городской библиотеке и даже в какой-то момент опрокинул кафедру, и в результате Выжившие уступили.

В каком-то смысле удачно, что Сандра отказалась от участия, потому что если бы у нее был голос, то мне никаким образом не удалось бы протащить в титры имя Джейкоба.

Похоже, все, что ни случается, случается не зря.

Эли в последнее время живет у Марка и Тони, потому что там находится вся монтажная аппаратура, а мальчику необходимо иметь полный контроль над процессом, и я его понимаю. Я спросил у Эли, как на нем отражается тот факт, что я не принимаю участия в этой работе и что съемки моего персонажа отнимают у меня очень много сил. Он немедленно согласился освободить меня от этой нагрузки и добавил:

– Тони – сокровище. Я столько всего узнал. Просто потрясающе.

Прежде, чем уйти в дом и заняться написанием этого письма, я провел около часа с Джилл, качаясь в любимом гамаке Дарси. Во все продолжение нашего качания мы в основном молчали, поскольку оба выложились на съемках. Но ближе к концу Джилл обратилась ко мне.

– Лукас? – сказала она.

– Да?

– Ты как, в порядке? Ты в последнее время выглядишь не очень.

Это она сказала любящим, озабоченным голосом, в смысле: «Что я могу для тебя сделать? Как тебе помочь?»

Но я не смог придумать, что Джилл могла бы сделать для меня. Она не обладает способностью разыскивать ангелов. И я сомневаюсь, что ей захотелось бы обсуждать со мной мои странные сны. Нет, она наверняка выслушала бы меня. Джилл готова слушать в любое время, что бы мне ни пришло в голову ей рассказать. Вот только не уверен, что она бы меня услышала. У нее не было возможности понять. А в мире, пожалуй, нет более болезненного переживания, чем высказаться предельно ясно и откровенно и при этом не пробиться сквозь непонимание самого близкого человека.

И поэтому вместо того, чтобы ответить ей на вопрос, я взял ее за руку и держал так, пока оранжевые полосы медленно гасли на западном горизонте.

– Ты очень убедительно выглядишь в роли отцовской фигуры для нашего чудища, – сказала Джилл. – Особенно в сцене, где тебя подстрелили.

Я в ответ сказал ей, что лучшего мэра в истории кинематографа просто не найти, несмотря на то, что некоторые из ее сцен еще только предстояло снять.

– Ты надо мной смеешься, – сказала она.

– Вовсе нет, – сказал я и немного повернулся к ней, чтобы лучше оценить выражение на ее лице.

Она слегка прикусила губу и ткнула меня пальцем в бок, и я понял, что это была просто шутка, так что я улыбнулся, немного расслабился, закинул руки за голову и стал высматривать первую звезду в закатном небе.

– Я никуда не денусь, – сказал Джилл. – Мы доведем это до конца. До самого конца. Чего бы это ни стоило.

Я был не совсем уверен, что именно она имела в виду под «чего бы ни стоило» – прозвучало это довольно мрачно, – но мне было так приятно находиться рядом с ней в гамаке, и поэтому когда она прилегла ко мне плечом, я не отстранился. Мы оставались в таком положении, пока в небе не выскочило сразу несколько звезд, одновременно подмигнув нам.

Тогда я сказал, что устал, а Джилл кивнула, и мы пошли внутрь и забрались вверх по лестнице, каждый в свою спальню. Мне стало интересно, что случилось с домом Джилл. Поскольку она переехала к нам, кто теперь там жил? То, что я не знал ответа на этот вопрос, меня немного пугало, но я отставил эту проблему в сторону и взялся за письмо к Вам, и это меня в значительной степени успокоило.

Что мне сейчас в самом деле помогло бы, так это психоаналитическая встреча.

Если Вам сейчас мешают последствия Вашего первоначального решения отстраниться от анализа анализируемых, то знайте, что я никогда в жизни не стану стыдить Вас за решение взять отпуск. Я буду только невероятно признателен за возвращение из него. Нам даже не обязательно обсуждать перерыв в занятиях – мы можем просто начать с того же места, а про случившуюся паузу никогда не упоминать.

Меня беспокоит мысль, что я использую Эли и фильм только для того, чтобы отвлечься от надвигающейся тьмы, которая стремится изгнать из меня все светлое. Мое состояние представляется мне все более пугающим.

Если совсем начистоту, то стоит мне перестать думать об Эли и о фильме, как мое горло перехватывает от ужаса, и я с трудом дышу. Вы – единственный человек, которому это известно. Я Вам доверяюсь. Я прощаю Вас за время, проведенное вдали от моих неврозов, но теперь, прошу Вас, не бросайте меня. Вы в каком-то смысле моя единственная надежда.

Заранее благодарный,

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

16

Дорогой Карл!

Прошу прощения, что так долго не писал. Я неважно себя чувствовал. Работа по завершению фильма ужасов отняла у меня последние силы. Только сейчас, спустя несколько недель после окончания съемок, я оказался в состоянии сесть за стол и составить еще одно письмо.

Эли и Тони начали заниматься монтажом еще в то время, пока шли съемки. Фильм в настоящий момент официально находится в стадии обработки материала, и – по причинам, которые мне не окончательно ясны, – внезапно настала страшная спешка, чтобы показать премьеру до конца лета. Как следствие этого, внутри оранжевой палатки у меня во дворе больше не зажигается по вечерам огонек. Эли переселился к Тони и Марку на постоянной основе. Мы с Джилл его почти не видим.

Не знаю почему, но в последнее время у меня в голове крутится мелодия песенки про волшебного дракона Паффа, и я никак не могу ее оттуда выгнать, как ни стараюсь. У отца была пластинка Питера, Пола и Мэри, и я часто слышал ее в детстве. От этой песни мне всегда становилось грустно. Но в то же время «Волшебный дракон» мне нравится. Сначала я думал, что Пафф – это окрыленная Дарси, а я – мальчик по имени Джеки Пейпер, которому удается подружиться с благородным драконом. Но потом до меня дошло, что Пафф – это я сам, а Джеки Пейпер – Эли, потому что в последнее время, с тех пор как Эли исчез из моей жизни, я в каком-то смысле удалился в психологическую пещеру. Драконьи проказы, как в песенке, мне перестали удаваться. Я с трудом нахожу в себе силы и смелость. Да и дорожка, усаженная вишневыми деревьями, мне уже давно не попадалась.

Каждый раз, когда отец ставил пластинку Питера, Пола и Мэри и начиналась вышеупомянутая песня, я думал о том, удастся ли мне когда-нибудь найти собственного волшебного дракона. Мне так отчаянно хотелось заиметь его себе в друзья, что у меня иногда слезы на глаза наворачивались – наверное, потому что я тогда был очень одинок.

Эли теперь живет у Марка и Тони. Это нормально.

Джилл все еще со мной.

Если честно, я потерял способность радоваться нашему художественному проекту с той же силой, с которой ему радуется Эли. Тот уверенный в себе Иной Лукас больше не появлялся, как я его ни звал себе на помощь. И я теперь почти уверен, что окрыленная Дарси улетела наконец в сияние, даже не попрощавшись. Я ее не виню. В конце концов, остальные шестнадцать жертв не смогли сопротивляться притяжению света ни секунды, не говоря уж о месяцах, в течение которых Дарси изо всех сил помогала мне держаться.

Не знаю, говорил ли я Вам об этом когда-нибудь, но раньше каждую ночь в успокоительной темноте спальни мы с Дарси перечисляли все то, за что чувствовали благодарность. Кот Джастин как правило лежал при этом между нами, свернувшись клубком, и тоже благодарственно мурлыкал. Дарси всегда была благодарна за возможность заниматься со своими учениками, потому что они предоставляли ей цель в жизни и давали надежду на будущее. Она была логопедом и помогала детям обернуть губы и языки вокруг скользких гласных и упрямых согласных. Она все время рассказывала об этих малышах с таким воодушевлением, что не влюбиться в мою жену в эти моменты было просто невозможно. Я часто думал о том, кто теперь помогает бывшим ученикам Дарси и любит ли этот человек их с той же щедростью, что и она. Я даже собрался однажды зайти в начальную школу, найти там логопеда и разъяснить ему, или ей, насколько важной является эта работа. Дальше стоянки машин перед школой мне продвинуться не удалось. Словно кто-то воздвиг невидимые стены вокруг всех школ города Мажестик – силовое поле, которое не пускает меня внутрь.

Я во время наших сеансов благодарности говорил Дарси, что тоже благодарен за своих воспитанников, потому что мне нравилось помогать им с их проблемами, так же, как сейчас я благодарен за выпавшую мне возможность помочь Эли в тот момент, когда никому в городе не хотелось тратить на него силы и время.

Дарси всегда говорила, что благодарна за своего чуткого мужа, а я отвечал, что благодарен за свою добрую и мудрую жену.

Мы также перечисляли крышу над головой и еду на столе, имена наших друзей, возможность ходить в дальние прогулки и жить в безопасном городе, лекарство, которое Дарси принимала от диабета, и контактные линзы, дающие мне способность видеть. Но кроме того мы упоминали и Ваше имя, Карл, поскольку Вы так усердно помогали мне с отцовским и материнским комплексами и с ранами, вынесенными из детства. Ваши усилия по моему исцелению, разумеется, шли на пользу Дарси ничуть не менее, чем мне самому. Дарси сама произносила Ваше имя каждую ночь в темноте как часть списка благодарности, и кот Джастин мурлыкал согласно, лежа на подушке между нами.

Я сижу сейчас у себя за этим письмом, а Джилл находится в соседней комнате. Лучшая подруга моей жены отделена от меня стеной толщиной в шесть дюймов. Два двухдюймовых слоя штукатурки, а между ними теплоизоляция. Если хорошенько ударить в стену кулаком, я пробью ее насквозь. И вместе с тем я ощущаю болезненное одиночество. Я осознаю свою неблагодарность, особенно учитывая, как много жителей Мажестика объединились вокруг Эли и его фильма ужасов.

Перед началом съемок Тони выдал нам всем предостережение. Он сказал:

– Первые несколько минут перед камерой покажутся вам невероятно захватывающими. Все последующее время вы будете зевать от скуки.

Я тогда не мог себе представить, как такое возможно, но когда стало ясно, сколько времени требуется, чтобы снять сцену длиной в полминуты – развести актеров, расставить свет, собрать звуковиков, выверить угол камеры, позаботиться о костюмах и гриме, а потом делать дубль за дублем, повторяя одни и те же слова тысячу раз, – до меня начало доходить, что кинематограф – тяжелый труд, и вовсе не такой увлекательный, как могло бы показаться со стороны.

Со мной также начало происходить нечто странное. Все помогали друг дружке, поддерживали положительный настрой и радовались возможности отвлечься от мыслей о трагедии, которую каждый из нас продолжал переживать внутри себя. На площадке постоянно царил дух отчаянного единения. Объятия, смех, иногда даже песни и танцы. Словно все мы вернулись в детство и пытались угодить родителям, которые при этом оставались невидимыми, если Вы понимаете, о чем я. Мы были образцовыми детками, выполняли указания Эли и Тони добровольно и радостно. Хесус Гомес изготовил белые футболки с надписью «Работы по восстановлению кинотеатра „Мажестик“» золотыми буквами на груди. Их постоянно носили все, кто не был непосредственно занят в кадре, что требовало правильного костюма из костюмобиля Арлен, который послушно следовал за нами по всему городу. Даже те, кто не был с нами в кинотеатре во время трагедии, выходили из домов и наблюдали за нами, уважительно и любознательно. Некоторые предлагали помощь, а другие делали Тони и Марку пожертвования, помогавшие им справиться с растущим бюджетом фильма.

Но чем больше жителей вызывались помочь Эли, чем больше город излечивался, тем более одиноко становилось мне самому. Я снова начал чувствовать, что исчезаю. Я начал сторониться зеркал, в страхе, что однажды не смогу увидеть собственное отражение. К счастью, большая часть времени и внимания окружающих была занята съемками, и никто не замечал моего постепенного отстранения. Никто не сказал ни слова, кроме Джилл, которая начала каждый вечер задавать мне один и тот же вопрос. У нас стало ежевечерней традицией качаться плечом к плечу в любимом гамаке Дарси.

– Все в порядке, Лукас? – спрашивала она.

– Ага, – отвечал я.

Тогда она брала меня за руку и легонько сжимала ее, в смысле: «Я знаю, что ты меня обманываешь, но ничего страшного, я с тобой».

Это никак не рассеивало моего одиночества.

Джилл назначила своего помощника Рэнди главным по провизии для работающих над фильмом. Так много жителей Мажестика вызвались помогать с готовкой и раздачей еды, что Джилл смогла уделять почти все свое внимание мне, тем более, что «Кружку» она во все протяжение нашего артистического начинания закрыла.

– Джилл тебя вытащит, – говорил мне Исайя всякий раз, когда натыкался на меня на задворках нашего обширного кинематографического предприятия. Потом он легонько трепал меня по щеке и добавлял:

– Эта женщина тебя не бросит, друг мой. И Господь тебя не бросит.

Молитвы Исайи и пожатия Джилл мне никак не помогали. Я понимаю, что с моей стороны это неблагодарность, но так оно и есть.

Забавно. Я в последнее время много думаю о своем отце и о том, как он однажды записался тренировать бейсбольную команду нашей младшей школы. Мы носили темно-зеленую форму и назывались «Кентавры», что, если задуматься, немного странное имя для бейсбольной команды, хотя вряд ли его придумал мой папа. У других команд были обычные названия – «Львы», «Медведи», «Тигры», и тут вдруг ни с того ни с сего команда полулюдей-полуконей.

В бейсбол я играл посредственно, и к тому же отец никогда особенно спортом не интересовался, поэтому когда он объявил, что будет нашим тренером, меня это удивило. Первое, что он сделал в этой должности, – отвел меня в магазин спорттоваров за перчаткой и битой.

– Выбирай с умом, потому что выглядеть нужно достойным образом, – сказал он, как я сейчас помню.

Я не знал, какая бита и какая перчатка позволили бы мне выглядеть достойным бейсболистом. Разве не любая? Помню, что я очень волновался, оглядывая стены, увешанные бейсбольным инвентарем в здании, которое прежде было спортивным магазином города Мажестик. Теперь в нем «Старбакс». Мне приглянулась черная перчатка с золотыми буквами, но когда я указал на нее, отец нахмурился и сказал:

– Бейсбольная перчатка обязана быть коричневой, сынок. Черные перчатки носят только выскочки.

Он снял со стены коричневую перчатку и протянул мне.

– Померяй эту, – сказал он.

Перчатка наделась на руку туго, мне было неудобно, но он сказал: «Сидит как влитая», и я не стал возражать.

Та же сцена повторилась и перед стендом с битами. Я подумал, что металлическая бита поможет мне выбивать мяч дальше, что с технической точки зрения было бесспорным фактом, но отец заявил, что «настоящие мужчины используют только деревянные». Выбранная им бита оказалась для меня слишком тяжелой. «Недельку поотжимаешься, и все будет в порядке», заверил меня папа.

После обеда в тот день мы попытались бросать во дворе мяч. Папа вытащил свою старую перчатку защитника первой базы, еще с тех времен, когда он играл в команде старшей школы. Я помню, что удивился, заметив изношенность перчатки, поскольку до того мы ни разу не играли в мяч. Непонятно почему, но я очень боялся, и вся моя кожа ужасным образом зудела. К тому же новая перчатка сжала мою левую руку как тисками, остановив кровообращение в пальцах, которые я просунул в слишком узкие дырочки.

У меня никогда не было трудностей с бросанием мяча, когда мы играли вместе со сверстниками. Мяч оказывался у них прямо в перчатках. Но с папой, как я ни старался, мяч раз за разом пролетал у него над головой. Папа пытался поймать его в прыжке, но мои броски уходили настолько высоко, что даже это ему не удавалось. Приземлившись, он кричал мне:

– Да что с тобой такое, Лукас? Я не побегу. Давай сам!

С бешено бьющимся сердцем я несся через соседский двор на улицу, подбирал улетевший мяч, а пока я шел обратно, папа продолжал:

– Из того, что у нас одна и та же фамилия, еще не следует, что ты попадешь в основной состав. Место в команде надо заслужить. И ты пока что не преуспел.

Я помню, что подумал тогда: пусть только мне будет позволено попадать мячом в папину перчатку, и до самой своей смерти я больше ничего не пожелаю. Никогда в жизни мне не хотелось ничего сильнее, чем заставить бейсбольный мяч пролететь из моей руки прямо в оплетку папиной перчатки. Но раз за разом мяч выворачивался из моих пальцев слишком рано и просвистывал в двадцати футах над его головой.

– Лукас! – прокричал папа после четвертого или пятого раза. – Все! С меня хватит!

Он в ярости протопал в дом, и всю следующую неделю избегал смотреть мне в глаза.

Когда начался сезон, я заметил, что папа проявляет по отношению к другим ребятам в команде удивительное терпение и что им нравится заниматься под его руководством. Он также был неизменно обходителен с их родителями. А еще он никогда не орал на меня в присутствии кого-либо, кто был связан с младшей бейсбольной лигой города Мажестик. Он не подбадривал меня так, как остальных, но это было уже неважно. Того, что он не орал, мне было вполне достаточно. Я радовался, что его внимание было сосредоточено на других вещах.

Он поставил меня защищать левый край, потому что большинство ребят в других командах отбивали слева и ни у кого не хватало силы затянуть мяч против движения рук. Работы у меня таким образом было немного, и меня это совершенно устраивало. Я мог уйти в левый угол и стать невидимым. Когда была наша очередь отбивать, папа всегда велел всей команде вставать, хлопать и кричать, подбадривая отбивающего, и мне удавалось спрятаться среди шума и движения. На меня обращали внимание только тогда, когда все остальные игроки в команде уже побывали отбивающими и очередь доходила до девятого места в списке. Я всегда отбивал последним, потому что практически каждый мой выход заканчивался тем, что я пропускал третий страйк. Вся команда кричала и подбадривала меня, но папа за всю игру не направлял в мою сторону ни единого слова – до тех пор, пока мы не оказывались вдвоем в машине по дороге домой, и тогда он поучал меня крикливым голосом, упоминая «спортивные данные», «упущенные возможности» и «жизнь надо брать за горло». Он утверждал, что таким образом пытался придать мне уверенность – сразу после того, как заявлял, что я его позорю.

Помню, что на протяжении сезона я все больше уходил в себя, а когда мы выиграли первенство, и мистер Минетти облил папу из бутылки с шампанским, и вся команда кидала в воздух перчатки и кепки, мне пришло в голову, что со мной что-то очень сильно не так. Папа говорил потом, что победа в чемпионате младшей бейсбольной лиги была одним из самых радостных моментов во всей его жизни. Многие из тех, кто играл у него в тот год, написали ему письма, выражавшие искреннюю благодарность, приложив свои фотографии в форме «Кентавров». Папа все их развесил на стене у себя в кабинете, где они и оставались до тех пор, пока он от нас с мамой не уехал, на моем первом курсе. Не знаю, выкинула ли мама эти фотографии или же папа забрал их с собой. Зная его, держу пари, что второе.

Во время съемок никто не обращался со мной так, как мой отец в тот единственный сезон, когда он был тренером бейсбольной команды. На меня никто не орал. Меня никто ни в чем не упрекал. Моя роль в фильме была одной из главных, так что никто не поставил меня, метафорически, на левый край или же, метафорически, на девятое место в списке отбивающих. Но у меня не получалось так же громко и искренне радоваться завершению очередной сцены, как моим товарищам по команде. Возможно, я сам себя поставил на это место, но я определенно чувствовал себя снова в одиночестве в левом углу, в ужасе ожидая момента, когда мне придется выходить с битой и пропускать третий страйк – хотя и Эли, и Тони всякий раз были довольны моим выступлением. Эрни Баум как-то раз прямым текстом сказал: «Лукас, этот мяч ты выбил за стадион!».

Мы снова побеждаем в первенстве, и я на этот раз полноправный член команды, но при этом все равно кажусь себе недостойным участвовать во всеобщем ликовании. Я не то чтобы стремился исчезнуть. Напротив, больше всего на свете я хотел бы присоединиться к моим товарищам по актерской труппе, к соседям, ко всем людям, населяющим мой мир, но все вокруг меня осыпается, как зыбучий песок, а я никак не могу нащупать ветку, за которую мог бы ухватиться и спастись. Возможно, со стороны совершенно незаметно, что я стремительно ухожу вниз, в удушающую неизвестность.

Письмо получается мрачненькое. Думаю, мне стоило бы за это извиниться. Если бы Дарси и кот Джастин были бы сейчас здесь, со мной, уверен, что они нашли бы для меня предостаточно поводов для благодарности. Джастин мурлыкал бы, а Дарси напомнила бы мне, как мне повезло, что столько друзей и просто соседей вызвались помочь мне с моей затеей – полнометражным фильмом ужасов. И как много людей вместе с нами работают над тем, чтобы вернуть городу кинотеатр «Мажестик», целью, объединившей нас всех через совместное осознание своей человечности.

Но есть еще одна тема, очень непростая для меня.

Я в каком-то смысле поражен, что Вы так и не ответили ни на одно из моих писем. Я все откладывал необходимость наконец об этом заговорить. Сначала я думал, что просто не хочу ранить Ваши чувства и что я не вправе ожидать от Вас слишком больших усилий. Но я начал подозревать, что на самом деле уже некоторое время на Вас злюсь.

Бывают моменты, когда мне кажется, что Вы поступили со мной жестоко, пригласив меня раскрыться и довериться Вам. Я разложил перед Вами очень многое из того, что прежде держал в тайне ото всех, даже от Дарси, а Вы, дождавшись, когда моя потребность в Вас оказалась наивысшей, выслали мне холодное безличное письмо, уведомляющее о прекращении моего психоанализа, лишив меня возможности принять участие в завершении наших отношений. Да, я осознаю, что Ваша жена погибла. Моя тоже. И все остальные Выжившие оказались рядом со мной в трудную минуту, поддержали меня и друг друга. У меня даже возникает подозрение, что все эти юнгианские дела не дотягивают до Ваших радужных обещаний.

Я помню, что Вы упоминали о своих собственных ранах, о своих собственных демонах. Что каждый целитель – прежде того страждущий. И что целью является научиться жить с болью, придать ей смысл, так, чтобы ее груз мог претвориться в пользу для окружающих – что, в свою очередь, принесет исцеление Личности. «Сделать страдание осмысленным», как Вы неоднократно с уверенностью заявляли. Я Вам поверил. Купился. Все, что я выложил на страницах этих писем, недвусмысленно доказывает этот факт.

И что же Вы можете сказать в свое оправдание?

Почему Вы ни разу не ответили? Почему бросили меня одного?

Боюсь, что темнота внутри меня побеждает.

Ответ, любой, пусть всего пара слов. Он поможет мне удержаться. А если я продержусь еще немного – может быть, свет сможет вернуться?

Я думал, что наш с Эли совместный фильм все исправит, но похоже, этого не случилось.

Я не знаю, что еще сделать. Мне страшно.

Я совсем одинок.

Спасите меня.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

17

Дорогой Карл!

Джилл взяла мне напрокат смокинг для премьеры нашего фильма ужасов. Она также, судя по всему, купила себе вечернее платье и туфли к нему, но их видеть мне не позволено до знаменательной даты, которая, согласно рекламе, ровным слоем покрывающей весь город, настанет в эти выходные. Джилл также выставила в витрине «Кружки с ложками» объявление, что кафе будет закрыто в день премьеры и на следующий день после нее, из-за большого вечернего приема в доме Марка и Тони. Джилл считает, что вечеринка продлится слишком долго, чтобы ей на следующее утро вставать и открываться к завтраку. Она даже назначила визит в салон на стрижку и маникюр, что лично мне кажется перебором, хотя мы и собираемся прибыть на премьеру в лимузине – предоставленном нам напрокат бесплатно, – пройтись по красной ковровой дорожке, участвовать в профессиональной фотосессии на фоне плакатов нашего фильма и даже, возможно, дать интервью, как репортерам, обслуживающим мир кинематографа, так и местным телеведущим.

Марк все время повторяет, что использовал знакомства, чтобы вывести «наш нарратив» в пределы видимости «серьезных людей», и поэтому премьера будет «очень серьезным делом». Мне верится с трудом, но, с другой стороны, репортеры налетели к нам сразу после трагедии и не оставляли меня в покое несколько месяцев. Марк также обещает, что никто не будет задавать мне «неудобных вопросов», и даже позвал кого-то из своих кинематографических знакомых в качестве «сопровождающего» для меня в течение вечера, что, насколько я понял, означает, что этот человек позаботится о том, что никто из репортеров не станет стараться выставить меня в невыгодном свете или поднимать темы, могущие погрузить меня в темноту.

Марк сказал, что и у Эли будет сопровождающий, для защиты от репортеров. Похоже, они будут у всех Выживших, что, скорее всего, облегчит им всю эту историю с красной ковровой дорожкой, но точно сказать я не могу, поскольку мало с кем общался в последнее время.

Мы по-прежнему видим Эли гораздо реже, чем раньше, но он несколько раз заходил к нам на ужин, и мы иногда ходим в дом к Тони и Марку, где он теперь поселился на постоянной основе. Все наперебой говорят, что мне можно гордиться окончательным вариантом фильма. Марк и Тони предлагали показать его мне заранее, но я решил, что хочу испытать в точности то же самое, что и остальные Выжившие, а также все жители Мажестика. Вернуться к истокам, восстановить кинотеатр «Мажестик», как заявляют майки Хесуса Гомеса, вместе со всеми, кто был в нем тем вечером.

Мы распродали весь Большой зал – а он и в самом деле большой, – хотя Марк и Тони поставили билеты в партер по 250 долларов за штуку, а на балкон – по 150. Вся прибыль пойдет в благотворительный фонд помощи жертвам насилия с применением огнестрельного оружия. Мы выбирали, в какой именно, при помощи голосования, и приятно, что оно оказалось единодушным, поскольку это значит, что никто не был против направить деньги именно туда. Выжившие, разумеется, получили бесплатные контрамарки, и Ваши две прилагаются в настоящем конверте.

Когда я пришел отдать билеты Сандре Койл, ее секретарша Уиллоу не пустила меня на порог. Она при этом обошлась со мной приветливо, и в ее голосе даже звучало сожаление, когда она сказала:

«Сандра говорит, что ваше время истекло» – что бы это ни означало.

Я объяснил, что всего лишь хотел вручить ее начальнице бесплатные билеты, и тогда она сказала:

– Я не в состоянии принять их от ее имени.

Я подумал немного, а потом спросил Уиллоу, в состоянии ли она принять их от своего собственного имени. Она раздула щеки, а потом сказала:

– Лукас, вы мне нравитесь. Мне нравится то, что вы задумали. Мне нравится, что вы по-доброму относитесь к Сандре. Но она моя начальница.

После чего я протянул ей руку, как будто собирался попрощаться с ней, примирившись с поражением. Но когда она протянула свою руку ко мне в ответ, я вложил конверт ей в раскрытую ладонь и быстро отскочил, прежде чем она успела его отдать. Закрывая железные ворота, я оглянулся и увидел, что девушка стоит, поднеся свободную руку ко рту, а второй рукой прижимая конверт к груди, и мне стало ясно, что я одержал небольшую победу.

Кто знает?

Может статься, она и Сандра все же появятся на премьере. Чисто из любопытства. Чтобы не упустить интересное. Я-то думаю, что прийти на премьеру было бы полезно для души Сандры Койл. Я также уверен, что ее покойный муж Грег согласился бы с этим предположением.

Выжившая Трейси Фэрроу организовала нам занятия с психологом, которая согласилась бесплатно подготовить нас к встрече с кинотеатром «Мажестик», он же место травмы. Мы все снова собрались в библиотеке. Я посетил первое занятие в надежде, что получу от этого какую-то пользу, но оно оказалось по большей части когнитивной терапией, на которую, как я знаю, вы глядите косо, потому что она занимается симптомами, а не причиной. Вам приятно будет узнать, что я ушел с середины и больше туда не возвращался, хотя добросердечный психолог предоставляла свое время даром и никому из Выживших не пришлось тратиться. Они встречаются каждый вечер, и будут продолжать до самой премьеры. Некоторые из Выживших пытались уговорить меня вернуться на сеансы совместной терапии, но я вежливо отказывался до тех пор, пока они не перестали спрашивать.

Джилл огорчилась, когда я сказал ей, что больше туда не пойду. Она все повторяла, что впервые с прошлого декабря войти внутрь кинотеатра «Мажестик» – нелегкая психологическая задача, но тут следует иметь в виду, что Джилл никогда не подвергалась юнгианскому психоанализу, а следовательно, не могла знать, что он является наилучшей формой психологического лечения.

Как-то раз, в процессе того, что можно было бы, полагаю, назвать нашей первой ссорой, Джилл сказала:

– Если юнгианский психоанализ такой целебный, где же в таком случае Карл?

В тот момент я затруднился ей ответить, но по зрелом размышлении я пришел к выводу, что Вы установите контакт в должное время и что, возможно, Ваше внезапное исчезновение даже является частью моего лечения. В самом деле, оно заставило меня написать все эти письма, а они определенно стали для меня целебными. Город Мажестик, вероятнее всего, не готовился бы сейчас к премьере, если бы Вы просто возобновили мой психоанализ после трагедии. Сандра добилась бы своего, и мы все послушно работали бы на ее политическую кампанию, вместо того, чтобы счастливо отдаваться врачующему влиянию искусства.

Должен признаться, что гениальность Вашего подхода стала понятна мне не сразу, но теперь я ясно вижу ее. Ваша стратегия сработала. Теперь Вы можете покинуть свое уединение и посетить премьеру, поскольку я полностью усвоил Ваш урок.

Только что, пока я сидел за этим письмом, в дверь постучали. Я спустился и открыл, и, к своему удивлению, увидел Тони. Было почти десять часов ночи, Джилл уже спала – по крайней мере, она не пришла вниз посмотреть, кто это стучит, что она определенно сделала бы, если бы не спала. Тони пришел под дождем и промок до нитки, так что я пригласил его пройти в гостиную и выдал ему пару полотенец из комода. Он сел на диван, и тут я заметил, что глаза у него красные, и это явилось для меня знаком, что он плакал.

Я спросил, что случилось, но в мягкой манере, наклонившись в его сторону и используя свою естественную способность выслушивать собеседника, которая сослужила мне такую хорошую службу в работе с трудными подростками. Тони вновь расплакался прямо у меня на диване, так что я протянул к нему руку и похлопал его по плечу, в смысле: «Все хорошо. Я здесь». Этот жест высвободил из него поток слов, захлестнувший меня могучим водоворотом.

Он говорил о том, как они с Марком собирались продать кинотеатр «Мажестик» после трагедии и даже вступили в переговоры с местным драматургом, который хотел переоборудовать историческое помещение в сцену для театральных представлений.

– Речь шла уже об окончательной сумме, – сказал Тони. – И тут появились вы двое со своей безумной идеей фильма ужасов. Ну и…

Дальше он рассказал, что трагедия поначалу внесла разлад и в их с Марком отношения, потому что Тони хотел уехать прочь из города Мажестик в штате Пенсильвания. Тони принял стрельбу за знак того, что люди в глубине души таят зло. И что лучше было бы покинуть пригородную Америку, населенную «озлобленной белой молодежью». Марк же расценил этот момент как возможность показать, что исторический кинотеатр способен внести вклад в здоровье общества, быть лекарством в юнгианском смысле, хотя Тони и не использовал это слово.

– Наши разногласия были дополнительным испытанием, вдобавок к тому, что мы по-разному реагировали на саму трагедию. Я хотел продать и разделаться, а он, наоборот, удвоить ставки…

Тут Тони замолчал. Я осознал необходимость подтвердить, что внимательно слушаю, и одобряюще кивнул. Это, похоже, помогло ему продолжить.

– Но тут вы привели к нам Эли. У меня были большие сомнения – он все-таки брат Джейкоба. Но вы каким-то образом всех убедили. Вы, Лукас. И работа с Эли эти последние месяцы… он такой чудесный мальчик. Прямая противоположность…

Тут Тони закашлялся, и слезы из его глаз полились так сильно, что воротник изумрудно-зеленой рубашки начал темнеть в тех местах, которые избежали дождя.

Внутри меня что-то включилось, и не успел я опомниться, как уже обнимал Тони, а он плакал в мое плечо.

Тут я заметил, что Джилл наблюдает за нами, стоя на лестнице. Я догадался, что она находилась там уже какое-то время, и таким образом слышала значительную часть монолога Тони. Но стоило нашим глазам встретиться, как Джилл немедленно повернулась и ушла обратно наверх. Я услышал, как за ней защелкнулась дверь в гостевую спальню.

Тони, скорее всего, тоже услышал этот звук. Он отстранился и принялся утирать глаза тыльной стороной обеих ладоней, повторяя:

– Простите меня, Лукас. Мне не стоило приходить. Если задуматься, это я должен утешать вас. Я просто… мне было нужно. Я понимаю, что это глупо звучит. Но мне нужно было… поблагодарить вас.

Потом он встал и вышел за дверь, обратно под дождь, который за это время не успокоился, а напротив, усилился.

Я сидел на диване и думал о нашем с Эли последнем разговоре, случившемся парой дней раньше, когда он пришел окончательно разобрать палатку. Я помогал ему засунуть ее в мешок, а он рассказывал, что Марк и Тони используют наш фильм и свои связи, чтобы добыть ему место на отделении кино в каком-нибудь университете на начало учебного года, хотя время подачи документов давно прошло.

Оказывается, Исайя уже подписал Эли аттестат, хотя я и не представил ему отчет о дипломном проекте. Эли сказал, что Исайя сам обо всем позаботился, и тут я понял, что уже какое-то время пренебрегаю своими воспитательскими обязанностями. Мне стало интересно, в какой момент это началось, но не было никакого сомнения, что в настоящее время интересы Эли больше не играли ведущей роли в моей жизни. Он при этом вовсе не был на меня сердит или обижен – скорее огорчен и в каком-то смысле обеспокоен моим собственным состоянием, хотя он не высказал этого напрямую.

Когда мы упаковались и Эли был готов уходить, он уставил глаза в свои сандалии и сказал:

– Вы так много для меня сделали, мистер Гудгейм. Просто удивительно. Нам столько всего удалось вместе. Но потом я задумался, не затеяли ли вы все это с фильмом ужасов для моей пользы, вместо того, чтобы заняться чем-то, что нужно было вам.

Помню, что солнце при этом било мне в глаза с такой силой, что заставляло меня часто моргать.

– Мне очень жаль. Про вашу жену, – сказал Эли. – Но мне кажется, что вам сейчас требуется больше помощи, чем я мог бы дать. Мне всего лишь восемнадцать.

Он сглотнул, и тогда я наконец посмотрел ему в глаза, а он забросил обе руки мне за шею и притянул меня поближе. Еще через секунду я обнял его в ответ. Потом мы долго стояли так – он держал меня и немного покачивал, слева направо и справа налево, и так по очереди.

– А мне очень жаль про твоего брата, – сказал я, и тогда он прижал свое лицо к моей груди, в той же манере, в которой Тони сделает это парой дней позже, как я и описал чуть выше. Мы простояли так еще несколько минут, а потом он высвободился, повернулся и ушел, не оглядываясь и не говоря больше ни слова. С тех пор я его не видел, и окончательно утвердился в мысли, что я и есть волшебный дракон Пафф, а Эли – мальчик Джеки Пейпер.

Марк назвал меня лучшим оратором нашего города и попросил сказать на премьере речь – прежде чем раздвинется красный бархатный занавес и начнется кино. Я очень надеюсь, что красноречивая, уверенная в себе версия меня решит проявиться еще по крайней мере однажды. Думаю, что, оказавшись внутри кинотеатра «Мажестик», Иной Лукас должен воспрянуть. Внутри будет очень много людей, нуждающихся в его вдохновительном стимуле на дороге к исцелению и общему благосостоянию.

У меня также есть потайная мечта, что окрыленная Дарси явится мне в поддержку. Даже если она уже позволила всеобъемлющему сиянию поглотить себя – вдруг ей все же будет разрешено вернуться на Землю еще один, последний раз. В конце концов, даже ангелы нуждаются в успокоении и завершенности. Возможно даже, что все окрыленные близкие Выживших соберутся в воздухе между алыми плюшевыми сиденьями кинотеатра «Мажестик» и потолком Большого зала, изумительным образом расписанным под небо – купы пушистых облаков на нежно-голубом фоне. Даже солнце и то на месте. Захватывающее зрелище. Мы с Дарси часто приходили на сеанс заранее, чтобы еще раз полюбоваться на это произведение искусства. К тому же в кинотеатре «Мажестик» никогда не крутят рекламу, только пару анонсов перед началом фильма. Марк и Тони в перерывах всегда пускают оперную музыку, и мы с Дарси неизменно ощущаем себя в другой, более древней эпохе – в алых креслах, задрав головы и глядя на росписи.

– Микеланджело в варианте для Мажестика, – любила говорить Дарси.

Я помню, как в наш последний совместный вечер, перед самым началом сеанса, я держал свою жену за руку и глядел на потолок Большого зала. Вот только вместо оперной музыки играла тогда рождественская. Сейчас, когда я об этом думаю, у меня в голове звучит «Ангелы, к нам весть дошла» в исполнении Эллы Фитцджеральд. Дарси обожала первую леди джаза. Помню, что губы моей жены легонько касались моей щеки. Еще в моей памяти выплывает запах мяты, потому что Дарси намазала губы мятной гигиенической помадой в тот вечер, когда она претворилась в ангела.

Джилл все время повторяет во время наших ежевечерних качаний в любимом гамаке Дарси, что я не обязан идти на премьеру, если мне не хочется. И это несмотря на то, что она, как я уже упоминал, взяла для меня напрокат смокинг, а себе купила вечернее платье.

– Можем уехать. Снять что-нибудь ненадолго. Исчезнуть, – говорит она. Какая-то часть меня очень хотела бы именно этого, но я осознаю, что ради остальных должен подняться над ситуацией и возглавить усилия по возвращению кинотеатра «Мажестик».

– Я обязан сказать речь, – возражаю я.

– Нет, не обязан, – говорит Джилл. – Особенно если ты не готов.

– Не готов к чему?

И на этом месте Джилл всегда замолкает.

А как Вы считаете, Карл?

Я готов?

Когда я погружаюсь глубоко внутрь себя и пытаюсь быть честным, например во время медитаций или в попытках удержать свой сон и продолжить его, как Вы меня учили, я слышу очень тихий шум, происхождение которого мне никак не удается установить. Иногда он звучит как ветер в кронах деревьев, только очень издалека. Когда я сосредотачиваюсь на нем и прислушиваюсь, он становится громче и как бы приближается, и тогда я начинаю лучше различать, из чего он состоит. Я все ближе и ближе к тому, чтобы разгадать происхождение этого звука, но всякий раз ровно на пороге осознания внутри меня включается какой-то защитный механизм, который метафорически бьет меня с размаху в психологическую челюсть, выкидывая меня в обыденную жизнь, и я больше не слышу вообще ничего, исходящего изнутри.

Я также не могу избавиться от ощущения, что этот шум наконец откроет мне свой секрет в тот момент, когда я войду в Большой зал кинотеатра «Мажестик» и усядусь в кресло рядом с траурной лентой, обозначающей то место, где в последний раз находилась моя жена в своем земном воплощении. Говорят, что Марк и Тони полностью сменили обивку, так что возможность травматического переживания при виде пятен крови полностью исключена. Но когда я пытаюсь представить себя внутри этого пространства, каждый квадратный сантиметр моей кожи начинает зудеть, а каждая жилка в моем теле – дрожать. И мне снова не дает покоя загадочный шум, запертый в глубине моей сущности.

Когда мне удается быть с собой предельно честным, я в каком-то смысле осознаю, что этот потайной звук, чем бы он на самом деле ни являлся, вполне способен убить меня на месте, вот только сомневаюсь, что в таком случае я обрету крыла, претворюсь в ангела и полечу в направлении всеобъемлющего света. Гораздо более вероятно, что земля затрясется, потом разверзнется под моими ногами, и я провалюсь туда, где мерцают потоки лавы, где магма, дым и ад, который я никогда прежде не мог себе представить.

Какая-то часть меня, опять же, если быть с собой предельно честным, даже надеется на такой исход. После всего этого – почему бы и нет, в конце концов. Эта часть меня осознает, что некоторым из нас уготовано вечное наказание, в том или ином виде.

Странно, правда?

Или же это просто необходимая часть человеческого существования?

Что на эту тему говорит Юнг?

Но может быть, Иной Лукас снова появится и всех спасет? Вот было бы славно.

Мне было бы приятно, если бы Вы смогли присутствовать при появлении Иного Лукаса, но, с другой стороны, я не хотел бы, чтобы Вы оказались свидетелем моего низвержения в глубины вечного проклятия.

В этих письмах я не смог рассказать Вам все, что хотел. Дело в том, что я не все помню. Вот. Я раскрыл Вам какую-то часть. Сделал первый шаг. Но как рассказать остальное, если я не могу вспомнить, что произошло?

Мне снятся кошмары.

Джилл торопится меня разбудить, когда слышит мои крики посреди ночи, но я не в состоянии восстановить, что именно мне приснилось, как ни стараюсь.

Мне почему-то кажется, что это письмо к Вам может оказаться последним, Карл. Особенно если Вы так и не появитесь на премьере нашего фильма ужасов. Если Вы не заметили, я написал Вам столько же писем, сколько людей погибло в кинотеатре «Мажестик» в прошлом декабре, если не считать Джейкоба Хансена. Это – семнадцатое по счету. Я планировал, что писем будет всего восемнадцать, но теперь я опасаюсь, что у меня не хватит душевной энергии воплотить в жизнь этот план до исторического вечера. И еще я очень сомневаюсь, что Вы все же придете на премьеру. Или, точнее сказать, я не позволяю себе обманываться надеждой.

Если бы мои письма были хотя бы немного достойными внимания, Вы бы уже ответили хотя бы на одно, правда ведь?

Вместе с билетами я вложил в конверт также кадр с именем Вашей жены в том виде, в каком оно появляется в памятных титрах нашего фильма ужасов. Я попросил Тони изготовить его для меня. Вы можете убедиться, что все буквы на месте – «ЛЕАНДРА ДЖОНСОН». Для своего любимого юнгианского психоаналитика я постарался приложить усилие.

В завершение хочу Вас заверить: вне зависимости от того, что может произойти на премьере – или после нее, – Вы мне очень помогли. Я ждал наших пятничных встреч сильнее, чем Вы, вероятно, догадывались. С их помощью я стал лучшим наставником, другом, сыном и мужем.

Бывало так, что я долгое время не видел улучшения. Доходило до того, что я говорил: «Дарс, неужели меня обманывают? Даже не знаю. Стоит ли это все таких денег?»

Моя жена заглядывала в таких случаях мне в глаза и говорила:

– После того, как ты начал ходить на психоанализ, с тобой стало настолько легче, настолько радостнее. Тебя словно подменили. Не подумай, что я не любила тебя прежнего. Но какое же счастье видеть, что ты наконец-то получаешь удовольствие от жизни.

Я и в самом деле начал получать от жизни удовольствие – впервые на своей памяти.

Немаловажное обстоятельство.

Если вдруг нам больше не удастся поговорить, просто знайте: Вы мне очень помогли.

Даже после того, как Вы отказали мне в доступе к Вашему лекарству, помощь все равно продолжалась. Мне помогает сама идея, что Вы существуете. Мне помогает то, что я пишу сегодня эти слова. Если бы не Вы, я не дотянул бы до сегодняшнего дня.

Спасибо. Спасибо. Спасибо. Вы прекрасный человек, Карл Джонсон.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

Три года и восемь месяцев спустя

18

Дорогой Карл!

Немало времени утекло.

Держитесь крепче, потому что это письмо, скорее всего, окажется очень длинным и будет написано в несколько приемов.

Оно также будет последней коллекцией слов, которую я соберу в Вашу честь.

Когда я в конце поставлю свою подпись, она будет означать окончательное прощание – хотя я, разумеется, продолжу отдавать дань нашим отношениям, имеющим для меня исключительную важность, в других, менее очевидных формах.

Полагаю, что прежде всего необходимо наконец озвучить два обстоятельства огромной важности, вторгшихся, как слоны, в нашу с Вами метафорическую комнату – или ящик, если Вам угодно, который я определенным образом смастерил. Я в самом деле не знаю, как еще его описать. Поток любовных посланий? Дневник? Болезненно растянутая исповедь? Бормотание сумасшедшего в трауре? Все, что мне известно, – это что процесс написания этих писем помог мне удержаться на плаву в невероятно черный период жизни. Я уверен, что если бы не ухватился за саму идею о том, что Вы слушаете меня или читаете мои письма, моему упорству пришел бы конец. Меня засосало бы в темную воду психологического омута, где я бы несомненно и пропал.

Слон номер один.

Меня пугает, и даже в чем-то выводит из равновесия, что я пишу Вам, бесповоротно примирившись с тем фактом, что Вы мертвы – и были мертвы все то время, что я посылал Вам письма. Вы были мертвы и когда я раз за разом проходил мимо Вашего дома, и когда стучал в дверь того, что все еще считал тогда Вашим кабинетом. То, что я увидел собственными глазами, оказалось невозможным принять – потому что мне было отчаянно необходимо, чтобы Вы продолжали существовать. Я сотворил из Вас своего рода психологический мираж, чтобы продолжать двигаться через безлюдную пустыню, в которой оказался. Неутолимая жажда по Вашему участию вымораживала мое сознание.

К счастью, я уже не так болен теперь, как был болен тогда. Диссоциация прекратилась. Я отыскал в памяти все события, включая самые ужасные, и усердно работаю над поднятием их на уровень сознания, восстанавливая полную картину. Я также изо всех сил стараюсь простить себя, хотя никто из окружающих не считает, будто я в чем-то виноват.

Думаю, что я проработал обе травмы – бойню в кинотеатре «Мажестик» и то, в каком виде нашел Вас в день последних похорон. Возможно, я достаточно пришел в равновесие, чтобы написать это последнее письмо и завершить таким образом то, что я начал, пока был очень болен. По многим причинам мне представляется важным довести черную страницу своей жизни до естественного разрешения. Отдать ей должное. Протянуть ее богам в знак благодарности, как Вы сказали бы в этой ситуации.

Короче, да, я признаю, что и Вы, и Дарси, и все остальные в самом деле навсегда покинули этот мир.

Помню, вы сказали мне однажды – я наверняка процитирую неточно, так что заранее прошу прощения, – что Юнг считал неврозы лучшим ответом Личности на внезапное потрясение и что вместе с работой по исцелению и утверждению Личности необходимо также отдавать дань ее храбрым попыткам уберечь нас от опасности – или по крайней мере признавать их право на существование.

Я перечел безумные письма, которые отправил Вам. Они все еще хранятся у меня в компьютере. Поначалу меня очень беспокоил вопрос, в чьих руках находится физическое воплощение этих беспорядочных исповедей. Что эти безымянные люди стали бы делать с моими воплями? Найдется ли кто-нибудь настолько жестокий, чтобы вывесить проявления моей болезни в сети? И если да, то будет ли мне после этого позволено продолжать работать в старшей школе города Мажестик? Думаю, мне не хотелось бы, чтобы даже Джилл и Исайя прочли слова, произведенные моей личностью в процессе диссоциации. Мысли об этом не давали мне спать по ночам.

В Вашем доме теперь живет молодая пара с двумя маленькими девочками. Как-то раз, примерно с год назад, проходя мимо, я увидел, что плотники работают над переоборудованием Вашего кабинета в нечто, выглядящее как закрытая терраса и парник одновременно. Стеклянные панели открывают прохожему вид на высокие зеленые растения в кадках и легкую мебель. Думаю, Вам бы понравилось. Мать семейства, в темно-синем халате и белых шлепанцах, часто выходит туда со своим утренним кофе. Восходящее солнце освещает ее лицо, погруженное в просмотр утренней почты на планшете. По всему видно, что жить в Вашем доме ей по душе. Иногда я вижу, как на газоне играют девочки, в счастливом неведении о Вашем последнем действии внутри их уютного владения.

Я опасался, что мои письма оставались лежать стопкой за входной дверью, когда эта семья купила дом. Пришло ли юным отцу и матери в голову прочесть мои самые сокровенные мысли? И если так, что они обо всем этом думают? Сочли ли меня сумасшедшим? Дочитали ли до конца или бросили после первого же письма? Разбирали ли даты на штемпелях, чтобы читать в естественном порядке, или вскрывали конверты как придется? Или же просто выкинули их все не глядя в мусорное ведро? Я иногда встречаюсь с этой молодой семьей в городе. Когда я улыбаюсь, машу им рукой и здороваюсь, они возвращают любезность, ни на секунду не задумавшись, что я принимаю за добрый знак.

Возможно, письма перехватывал полицейский Бобби. Это также могла делать Джилл или какой-нибудь добросердечный маклер по недвижимости – со многими из них я лично знаком в результате моей многолетней работы в старшей школе, поскольку имел дело с их сыновьями и дочерями. По какой-то неясной причине я почти уверен, что вокруг меня существуют люди, прочитавшие мои письма, но на данный момент никто ни разу не упоминал их в моем присутствии. Как я уже имел возможность сказать, нас окружает человеческая доброта.

Слон номер два.

Я Вам изменяю.

Я занимаюсь с другим юнгианским психоаналитиком уже почти три года. Три встречи в неделю. Вторник и четверг в восемь утра, а также воскресенье в девять вечера. Его зовут Финеас, и он рассказал мне, что Вы с ним были хорошо знакомы по разнообразным конференциям и профессиональным собраниям, которые вы вместе посещали. Больше он ничего о ваших отношениях не говорил, поскольку распространяться на эту тему было бы неэтично – хотя мне кажется, что у него есть, что рассказать.

Финеас более охотно обсуждает со мной юнгианских психоаналитиков вообще, в целом, и рассказал мне, что самая распространенная ошибка анализируемых – считать, что их аналитики все поняли и постигли и что им таким образом не угрожает темная сторона нашего мира, что очевидно неверно. Мы подробно обговорили концепцию раненого целителя, поскольку она в некоторой степени относится и ко мне тоже. Я несу в себе многочисленные травмы детства, внутри меня много повреждений, но именно это позволяет мне прочувствовать боль старшеклассников полнее и острее, чем на это способны их менее поврежденные – или менее чуткие – родители.

Финеас прочел все письма, которые я Вам посылал, и я также, в духе полной откровенности, обещал дать ему и то, что пишу в настоящий момент, когда его закончу. Он сказал, что восхищен изобретательностью и выносливостью моей Личности, чем избавил меня от некоторой части стыда за написанное.

– В каждом из нас таится способность к чуду, – часто повторяет Финеас.

Мне кажется, было бы важным установить с самого начала, что я не сержусь на Вас и не разочарован теми действиями, которые Вы сочли необходимыми. Будучи хорошо знакомым с Вами, я уверен, что решение не было Вами принято в порыве страсти. Напротив, я знаю, что это был сознательный, трезвый выбор, сделанный на основе тщательного взвешивания всех доступных возможностей, хотя Финеас и говорит, что мы никогда не сможем полностью постичь Ваши мысли и чувства в тот момент. Я был возмущен и даже, наверное, разозлен в течение какого-то времени, но теперь с этим покончено. Мне Вас по-прежнему недостает. Но Финеас многократно говорил мне, что внутри меня теперь живет мой собственный внутренний Карл и что он поселился там навсегда. В этом смысле написание мною писем было (и все еще является) попыткой воплотить в себе Карла и вступить в сообщение с Вашей извечной сущностью.

Финеас уже больше трех лет пытается подвигнуть меня на это последнее письмо. С самого начала моего лечения он настаивал на необходимости «замкнуть кольцо Карла», завершить работу, которую Личность заставила меня предпринять в дни тяжелейшей болезни. Финеас уверен, что это послужит «лекарством для души». Я всеми силами стремлюсь к излечению, но вместе с тем сомневаюсь, что мог бы написать эти слова раньше. Я совершенно уверен, что привожу свою кампанию по написанию писем к заключению с той скоростью, с которой позволяет мне мое душевное состояние. Последние годы были, мягко говоря, непростыми, в чем Вы сможете убедиться из нижеследующего.

Вам, наверное, небезынтересно, как прошла премьера, правда? Если кратко: мне и Финеасу понадобилось три с половиной года, по три встречи в неделю, чтобы полностью осознать, что именно произошло тем вечером. Не уверен, что моя память сохранила все детали, поскольку моя диссоциация была довольно полной. Возможно, мне стоит просто записать все, что я могу вспомнить, и полагаться в остальном на Вашу превосходящую интуицию и цепкий ум.

В день премьеры Бесс и Джилл уехали в салон, а мы с Исайей отправились сыграть партию в гольф. Играем мы оба посредственно, но Исайя поддерживает членство в клубе – том самом, где состоял и добросердечный Грег Койл, – и поэтому время от времени я катался с ним в тележке по газонам, стараясь не слишком часто попадать мячиком по окнам близлежащих домов. Тем августовским днем – а он был, как я помню, достаточно жарким, чтобы пробудить к оглушительной активности последних летних цикад, – я никак не мог сосредоточиться на игре, и в конце концов спросил у Исайи, нельзя ли мне просто вести для него счет. Он попытался убедить меня продолжать, потому что это помогло бы мне «прочистить голову», но вскоре сдался, и я сделался его помощником – водил тележку, радостно приветствовал удачные удары и записывал счет на карточку. Исайя был непривычно молчалив, посвящая все внимание игре, пока наконец в районе пятнадцатой или шестнадцатой лунки не сказал:

– Лукас, скажу тебе честно. Я за тебя беспокоюсь, и довольно сильно.

Дальше Исайя привел список странностей, которые он за мной заметил: как я пропадал со съемочной площадки в случайные моменты, бродил по Мажестику среди ночи, отказывался от еды, расчесывал себе до крови руки и прочее в том же роде. Потом он сказал:

– Если сегодняшний вечер для тебя слишком большая нагрузка, никто не станет тебя винить. Я тоже могу не пойти. Посидим у тебя дома или где-нибудь еще. Поедем к океану. Не знаю. Просто уедем из города.

– Я обязан быть на премьере ради Эли, – сказал я. – И сказать речь.

– На самом деле ты ничего никому не обязан, – сказал он, оттирая ком земли с клюшки красным полотенцем.

– А мне кажется, что да.

– Почему?

Я не смог ничего ответить – потому что в тот момент я собирался войти внутрь кинотеатра «Мажестик» исключительно в надежде увидеть окрыленную Дарси, которая меня там наверняка ожидала. Я также хотел установить наконец происхождение того внутреннего шума. Однако я все еще был в достаточно здравом уме, чтобы не произнести ничего из этого вслух, и поэтому промолчал.

– Дружище, мне кажется, ты просто не готов, – сказал он. – Не уверен, что мы все полностью готовы, но ты, Лукас, особенно. Ты… даже не знаю.

– Исайя, я в полном порядке, – сказал я, прикладывая все усилия, чтобы сохранять зрительный контакт, но нарастающее давящее ощущение внутри моих глаз все же заставило меня отвернуться.

Я уверен, что Исайя не бросил свои усилия прямо на этом месте, но в моей памяти мы с моим лучшим другом мужского пола довели партию до конца в молчании, после чего приняли душ в раздевалке и переоделись. Потом он отвел меня в ресторан, утверждая, что ему необходимо потратить свои ежемесячные представительские.

Мне вспоминается, что на протяжении всего этого я чувствовал себя как бы не полностью присутствующим. Исайя определенно понимал, что я уплыл куда-то далеко, но в то же время было ясно, что он понятия не имел, что с этим можно поделать. Это я был специалистом по проблемам с душевным здоровьем. Исайя управлял старшей школой, а все остальные проблемы отдавал в ведение Бога. Перед тем, как сесть за ранний обед, он прочел молитву, в которой просил «помочь храброму и доброму Лукасу на премьере», но похоже, что она не возымела такого же действия, как предыдущие. Я не ощутил на коже никакого покалывания. Меня не начало трясти. Я, в общем, не почувствовал совсем ничего. Я также не притронулся к еде, и это его видимо огорчило. Он все повторял: «Лукас, тебе нужно поесть».

Мы вернулись ко мне домой и переоделись в смокинги, а потом сели на диван в гостиной, где работал кондиционер, и стали смотреть по телевизору бейсбол в ожидании возвращения Джилл и Бесс с их сеанса неги и лоска. Когда они наконец вошли в дом, их было сложно узнать под слоем макияжа, и прически у них были совершенно непохожи на привычные, но мы с Исайей вовремя опомнились и принялись наперебой говорить, как восхитительно они выглядят, после чего они ринулись вверх по лестнице наряжаться в платья.

– Последний шанс отказаться, – сказал Исайя, но я покачал головой.

Когда подкатил лимузин, Джилл и Бесс все еще переодевались, и Исайя прокричал им наверх, что нам пора, и тогда мы вышли, потому что внутри нас уже ждали Марк и Тони. Не успел я оглянуться, как все мы сидели в длиннющем лимузине. Тони разливал по бокалам дорогое шампанское. Эли ухмылялся до ушей, как ребенок в рождественское утро. Бесс, Исайя и Джилл восхищались роскошеством нашего транспортного средства. Марк поздравлял всех нас по кругу, пока Тони наконец не сказал ему: «Сколько шампанского ты уже выпил?», что заставило его покраснеть.

– Можно открыть люк? – спросил я, потому что подумал, что окрыленная Дарси могла бы уже сопровождать нас, паря в небе над нашими головами.

Марк сказал, что для открытого люка на улице слишком жарко, но Тони крикнул вперед водителю:

– Включай кондиционер на полную, и да будет свет!

Весь остаток нашего путешествия я провел, уставившись в небо, но разглядеть окрыленную Дарси так и не смог. Я изо всех сил старался восстановить ее в своем воображении, но это не помогло. Я почувствовал себя настолько одиноким, что был готов разрыдаться, и, чтобы этого избежать, принялся щипать кожу на руке между большим и указательным пальцем. Потом я впился в это место ногтями с двух сторон, так сильно, что мне стало интересно, не смогу ли я проткнуть кожу насквозь, чтобы мои ногти встретились. Боль помогла мне удержать эмоции при себе.

Потом я услышал, что Джилл шепчет мне в ухо. Она сказала, что я вовсе не обязан ничего делать, если я не готов, в ответ на что я сказал «Я готов» – вернее, прокричал изо всех сил, но понял это только по реакции окружающих. Они резко побледнели, и в лимузине стало очень тихо. Я увидел, что Эли нахмурился, взял себя в руки и сказал:

– Мне непросто сейчас, но вместе с тем для меня это очень важный и значительный момент.

Все облегченно закивали, но мне все равно было ясно, что я испортил своим друзьям поездку в лимузине, и я почувствовал себя еще хуже, чем прежде.

Когда мы подкатили к кинотеатру, выяснилось, что полиция города Мажестик огородила его кордоном. Куда ни глянь, всюду были люди в форме. Я также увидел всамделишную ковровую дорожку, обрамленную красными бархатными шнурами, провисавшими наподобие улыбок между блестящими золочеными стойками. Выжившие стояли в очереди на фотосессию, а представители прессы выкрикивали в их сторону какие-то вопросы.

Мы вышли из лимузина и присоединились к стоящим на дорожке, и тут я к своей радости заметил среди присутствующих Сандру Койл. На ней было изящное черное платье и черные перчатки до локтя, и она также была украшена длинными сережками с бриллиантами и бриллиантовым колье. Уиллоу тащила за ней огромный портрет Грега Койла – тот самый, с которым я повстречался в гостиной в особняке Койлов. Приблизившись на достаточное расстояние, я смог расслышать, что Сандра вещает о целительных свойствах кинематографа. И о том, как она с самого начала была полностью на стороне нашего предприятия. И о том, как она была горда не только присутствовать здесь сегодня, но и помочь с финансированием проекта.

– Иногда голосовать следует деньгами, – заявила она, глядя прямо в камеру, и блеснула неправдоподобно белозубой улыбкой. Репортеры ловили на лету каждое слово, послушно записывая ее речь на миниатюрные записывающие устройства, протянутые в ее сторону.

Я вопросительно посмотрел на Марка и Тони.

– Сандра оказалась поздним вкладчиком, – сказал Марк.

– Поздним в смысле поздним вечером. Вчера, – пояснил Тони, толкнув меня в бок.

– Победителей все любят, – сказал Исайя.

Я понимаю, что на бумаге все это выглядит немного издевательски, но на самом деле я действительно был рад, что Сандра пришла на премьеру, поскольку это означало, что все Выжившие были снова вместе, были единым целым.

Тут с меня начал ручьем катиться пот. Я решил, что это просто августовская жара, несмотря на то, что нас обдували огромные вентиляторы. В мою сторону было направлено невероятно много камер и телефонов, непрерывно вспыхивающих, потом какая-то девушка вела меня за руку мимо репортеров, повторяя, что я, к сожалению, не смогу ответить на их вопросы, потом мы быстро прошли мимо места, выделенного под фотосессию, хотя я знал, как Джилл хотелось в ней участвовать, потом Джилл сказала, что будет ждать меня уже на местах, рядом с траурной лентой, помещенной Марком и Тони на кресло, в котором была застрелена Дарси, а потом я оказался в личной уборной Марка и Тони, глядя в зеркало и не понимая, является ли все еще мною тот человек, с которым я поддерживаю визуальный контакт.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем моя сопровождающая принялась стучать в дверь, говоря, что пришло время мне произнести речь, но этого времени оказалось достаточно, чтобы я потерял последнюю связь с действительностью. Я обнаружил себя в раннем фильме Спайка Ли – я скользил вперед, не передвигая ноги. Потом я оказался за кулисами, а на сцене Марк, Тони и Эли обсуждали искупающую и объединяющую силу искусства, повторяя, насколько несгибаемым оказался дух города Мажестик в штате Пенсильвания, и выражая уверенность, что таким он навсегда и останется.

Внезапно я понял, что они говорят обо мне, не упоминая при этом моего имени, и приписывают мне свойства, которыми я больше не обладаю. Наконец я услышал, что Марк провозгласил:

– Дамы и господа, прошу приветствовать – Лукас Гудгейм!

Весь Большой зал вскочил на ноги, и раздались такие громкие аплодисменты, что я начал опасаться за целость штукатурки. Моя сопровождающая легонько подтолкнула меня, и я выплыл на сцену перед красным бархатным занавесом, снова без участия ног – я ими вообще не шевелил, не говоря уж о том, чтобы ставить их по очереди одну впереди другой. Когда я добрался до середины, Эли протянул мне микрофон, и они все вышли в противоположную кулису.

Овация продолжалась еще какое-то время, но в конце концов все снова уселись, издав при этом характерный звук сотен людей, одновременно занимающих свои места. Потом наступила мертвая тишина. Мне прямо в глаза светил прожектор, поэтому лица публики сливались в единое пятно, делая невозможным для меня выделить из них окрыленную Дарси. Меня это обеспокоило, но вскоре я вспомнил, что Дарси, если она вообще явится, не станет сидеть в кресле, а будет парить в воздухе. Я понимал, что мне требуется вызвать к жизни сильного Лукаса, чтобы он произнес необходимые слова, почтил память погибших и подкрепил дух собравшихся, но я был полностью поглощен желанием в последний раз увидеть свою жену в ангельском обличье.

«Запрокинь голову и подними лицо кверху», сказал у меня в голове какой-то подозрительный незнакомый голос.

Мне и так очень хотелось сделать именно это, но тут меня полностью парализовал внезапный ужас.

«Посмотри наверх! Сейчас же!» – приказал голос, и меня начало неудержимо трясти.

– Лукас! Все в порядке! – услышал я голос Джилл из зала. – Я иду!

Судя по доносившимся до меня звукам, люди вставали, чтобы дать Джилл проход, а она спешила к сцене, на которой я стоял. Я различал ее торопливые шаги. Потом они перешли в бег. Я понял, что мое время почти истекло.

«Пора!» – сказал темный голос. – «Хватит!»

Я почувствовал, будто кто-то схватил меня сзади за волосы и потянул вниз, так что мое лицо задралось кверху и я вынужден был посмотреть на потолок – на Микеланджело в варианте для Мажестика, как Дарси всегда его называла. На картину, которую мы с ней восхищенно разглядывали всякий раз, когда оказывались в этом здании. Я увидел и солнце, и небо, и облака. Но кроме них я увидел еще и то, что бросило меня на колени. Потом я закричал. Потом стал колотить себя по голове, по груди, по бедрам. Потом принялся сдирать ногтями кожу с лица. Я значительно преуспел в нанесении себе ущерба, прежде чем добрые горожане сумели меня скрутить, под всхлипывания Джилл, которая непрерывно бормотала извинения.

Вскоре я, крепко прикованный к носилкам, уносился прочь в машине скорой помощи, и два молодых фельдшера, едущих со мной, уверяли меня, что все будет хорошо. Хорошо не будет еще очень долго, в этом я был уверен. Поэтому я продолжал кричать.

Вы неоднократно бывали в кинотеатре «Мажестик», и потому прекрасно знаете, что именно я увидел в чудесной росписи на потолке – деталь, которую Личность без следа вытерла из моей памяти. Ангельское воинство, величественно парящее в небесах, широко распахнув крыла. Как только я увидел их, заклятие, наложенное на меня моим подсознанием в момент, когда я посмотрел на свои руки и понял, что с них капает кровь, разрушилось. И вот, стоя на сцене и глядя на ангелов, навечно замерших на потолке здания кинотеатра «Мажестик», в котором я должен был произнести речь, я одновременно находился в зале, в предыдущем декабре. Жизнь покидала мою жену, а на экране черно-белый Джимми Стюарт провозглашал: «С Рождеством, посетители кинотеатра!» Потом я отчаянно пытался остановить кровь, вытекающую из Дарси. Но мои руки не могли удержать алую жидкость внутри ее черепа и горла, и мне было ясно видно, что ее глаза, отражавшие происходящее на экране, уже превратились в два холодных зеркальца. Я слышал крики и стоны на соседних местах, прерываемые непристойными хлопками пистолетов Джейкоба Хансена. Он прижимал их дула к все новым головам и шеям, выполняя, как я потом узнал, «контактные выстрелы».

На первых занятиях групповой терапии некоторые предположили, что Джейкобу Хансену хотелось заставить страдать оставшихся в живых сильнее, чем ему хотелось убить наших близких. В обсуждениях с различными специалистами по душевному здоровью мы также узнали, что крайняя жестокость в сочетании с темнотой одних посетителей кинотеатра приковала к месту, а других заставила рвануться к аварийному выходу, который Джейкоб за несколько минут до того заблокировал снаружи своей машиной. Расстреливать неподвижно сидящих в креслах было просто. Целиться в сплошную массу спин у застрявшей двери было еще проще.

Я не могу быть полностью уверен, но мне кажется, что Дарси стала первой жертвой Джейкоба. Я не помню выстрелов и криков до того момента, как Джейкоб оборвал жизнь моей жены. Как и многие другие, Дарси любила сидеть в первом ряду второй от сцены секции кресел, чтобы иметь возможность вытянуть ноги в проход. В тот вечер мы немного запоздали, и поэтому единственные места в проходе остались только с самого края, сразу за дверью в фойе, через которую Джейкоб и вошел в зал.

И как раз в ту секунду, как мое сознание распадалось на части – в то же время, как душа Дарси покидала ее тело, – сильная и уверенная версия меня поднялась и отстранила меня от управления. Я вскочил и побежал по направлению к вспышкам и хлопкам. Потом мои ноги оторвались от земли, и я всей тяжестью своего тела обрушился на позвоночник юного убийцы. Мы оба упали на пол, я сгреб в кулаке пригоршню его волос и принялся вбивать его лицо в бетон – раз за разом, раз за разом, чувствуя, как кости его черепа подаются, размягчаются с каждым движением моей правой руки. Я в это время находился снаружи от самого себя, наблюдая за сущностью, в которую вселился демон – Иной Лукас не мог остановиться и продолжал до тех пор, пока полицейский Бобби, спустя минут десять или около того, не оттащил меня от обмякшего окровавленного тела.

И каким-то образом в тот вечер, когда должна была состояться премьера фильма ужасов, находясь на сцене, в одиночестве, в смокинге, на коленях, осыпая себя ударами и переживая заново свою травму на виду у полного зала, я одновременно стоял перед Вашим домом, Карл, заглядывая в окна первого этажа.

До Рождества остается три дня или около того. Все похороны прошли. Думаю, это вечер того дня, когда состоялись последние из них. Я вижу Ваше тело, словно парящее в воздухе. Стол в столовой отодвинут в сторону. Одинокий стул прямо под Вами опрокинут. Мои глаза путешествуют вверх, и я вижу оранжевый шнур удлинителя, обмотанный несколько раз вокруг Вашей шеи и закрепленный на крюке люстры. Потом я вышибаю плечом Вашу заднюю дверь, соседи звонят в полицию, я пытаюсь Вас снять, но это невозможно сделать в одиночку, и все, что мне удается, – это поддерживать Ваше окоченевшее тело так, чтобы Ваше горло больше не было сдавлено. Я удерживал Ваш вес на своей спине, пока ноги подо мной не подкосились. Я кричал, пока не охрип. Я в самом деле пытался спасти Вас, Карл, потому что любил Вас – сильнее, чем Вы догадывались.

Финеас говорит, что любить своего психоаналитика – это нормальное чувство, и даже, возможно, знак, что алхимический процесс переназначения родителей происходит успешно. Я понимаю, что Вы сделали то, что сделали, не с целью меня наказать, а скорее всего потому, что не могли представить себе жизнь без Леандры или были не в состоянии справиться с последствиями произошедшего с нами всеми в тот вечер в кинотеатре «Мажестик» несчастья. Как человек, переживший крайне болезненную и в значительной степени непроизвольную реакцию на трагедию, я отлично понимаю, как сознание может не выдержать. Я не стану Вас осуждать. Все, что мне хотелось бы, – это вернуться в тот день и заглянуть в Ваши окна чуть раньше. Кто знает, возможно, я смог бы упредить Ваше намерение.

В своих мечтах я всегда застаю Вас в решительный момент, обычно когда Вы прикрепляете шнур к крюку люстры. Я врываюсь в Вашу столовую, и Вы виновато падаете в мои объятия. Я похлопываю Вас по спине и повторяю, что все будет в порядке и что мы найдем для Вас помощь.

Даже Финеас, наверное, смог бы провести Вас через самый черный период. Кто знает?

После моего весьма публичного нервного срыва на премьере фельдшеры отвезли меня в заведение для душевнобольных, где – не спросив моего согласия – меня накачали таким количеством успокоительного, что я заснул как убитый. Но прежде, чем потерять сознание, я успел понять, что тот шум, тот ветер в голых кронах, исходящий из глубины, был криком души. Последнее, что я запомнил перед тем, как наступила тьма, – это невероятная, окончательная уверенность: никогда больше я не хотел слышать этот звук, звук истекающей из меня жизни под вопли моей собственной души.

По этой причине я послушно принимал все таблетки, предлагаемые мне врачами. Лекарства держали меня в состоянии отупения, я пускал слюни и засыпал сидя перед телевизором, по которому как раз начали крутить первые рекламные ролики кампании Сандры Койл. Теперь-то она губернатор штата, так что я привык видеть ее говорящую голову в телевизоре и молчащее лицо на плакатах, но тогда мне казалось, что я провалился в параллельную вселенную. Помню, меня занимал вопрос, каким же образом Сандре удалось переплавить крик своей души в политический золотой запас, в то время как мне досталась пластиковая кушетка в отделении для буйных, с которой у меня даже не было сил встать.

Вместе со мной в отделении было довольно много народа, но ни с кем из них я не смог установить контакт. С другой стороны, никому из них также не удалось установить контакт со мной. Тем, кто вели себя сравнительно нормально, полагались дополнительные привилегии – они могли проводить время на открытом пятачке газона, примыкающего к общему залу и огороженного с четырех сторон стеклянными панелями, которые удерживали менее вменяемых от выхода на лужайку без разрешения. Нормальные, выходившие туда, казались мне тогда божествами, озаренными небесным светом, – еще немного, и они воспарят к небесам. Если бы только мне позволено было вступить в пределы этого сияющего куба, думал я тогда, все мои страдания закончились бы. Но лекарства мешали мне даже встать с места, не говоря уж о том, чтобы переместиться выше в цепочке созданной в больнице экосистемы психического здоровья.

Уверен, что Джилл и Исайя не оставляли попыток высвободить меня или хотя бы повидаться со мной, но мне было сказано, что свидания будут позволены не раньше, чем через пять дней, а номера их телефонов у меня в памяти не сохранились, потому что все они были внесены в адресную книгу на моем собственном телефоне, который у меня отобрали по прибытии. Так что древний телефон-автомат на стене был для меня совершенно бесполезен.

Меня постоянно вызывали в кабинеты психологов и социальных работников и задавали там бессмысленные вопросы: «В чем я вижу цели своего лечения?», или «Каким образом я собираюсь финансово поддерживать себя в будущем?», или «Есть ли у меня доступ к стабильной социальной группе?», или «Завершил ли я должным образом период траура по своей жене?» Только когда я попал под замок, мне открылась истинная тяжесть Вашего отсутствия, Карл.

«Мне необходим юнгианский психоаналитик», повторял я им. Я даже обещал не быть слишком разборчивым. Я не собирался требовать диплома института Юнга в Цюрихе. Но я наотрез отказывался от наблюдения не-юнгианцем, что, как мне кажется, невероятно оскорбило весь лечащий персонал этого заведения. Одна из социальных работников, девушка, с виду не сильно старше, чем Эли, даже закатила глаза, когда в очередной раз это услышала. Но по большей части я сидел на кушетке перед телевизором в общей комнате, постоянно засыпая и пуская слюни, а говорящая голова Сандры Койл все время выскакивала на экран и принималась вещать об опасностях беспорядочного владения огнестрельным оружием. Я убеждал себя, что спать – это не стыдно, что я эмоционально и душевно истощен и что налаживание контакта с окружающими может подождать до завтра, когда я буду более отдохнувшим.

А потом появились Исайя и Джилл и сказали, что мне пора уезжать, на что я ответил, что тут какая-то ошибка, потому что прошел всего день с моего прибытия – два, самое большое. Но они настаивали, что я здесь уже три недели, во что мне было очень сложно поверить. Когда мы вышли из здания и пошли к машине Исайи, я помню, что заметил пожелтевшие листья на деревьях, и меня это испугало – передо мной было вещественное доказательство, что я где-то утратил значительное количество времени. Джилл села рядом со мной на заднее сиденье, а Исайя вел машину, и тут я осознал, что никогда уже не смогу вступить в пределы волшебного куба, пронизанного солнцем, и вознестись оттуда к небесам, и это заставило меня почувствовать такую глубокую грусть, что я с трудом мог ее выносить – хотя, без всякого сомнения, гораздо предпочтительнее в моей ситуации было оказаться спасенным своими друзьями.

Дальше я помню, что пришел в себя на заднем сиденье. Мое тело было свернуто калачиком, а голова лежала у Джилл на коленях. Джилл поглаживала мои волосы. Они с Исайей переговаривались шепотом, из чего я заключил, что они считали меня все еще спящим, и потому закрыл глаза и притворился, что сплю.

– Не знаю, правильно ли мы все делаем, – сказал сидящий за рулем мой лучший друг мужского пола.

– Ну, не оставлять же его в этом ужасном месте, – сказала Джилл.

– Ты его не удержишь, если с ним снова случится срыв.

– Не случится.

– Откуда ты знаешь?

Тут я, кажется, и в самом деле заснул, потому что больше ничего из нашей поездки у меня в памяти не сохранилось.

Потом Джилл и Исайя помогли мне выбраться из машины, а когда я огляделся, то обнаружил, что мой двор полностью покрыт плакатами, цветами и плюшевыми игрушками. На передней стене, как огромная улыбка, висела растяжка, белая с золотыми буквами, и это зародило во мне подозрение, что смастерил ее Хесус Гомес, поскольку она очень напоминала те майки, которые он нам всем раздал. Она гласила: «Мажестик с тобой, Лукас!»

Две недели спустя, перед началом ставшего с тех пор традиционным воскресного футбольного матча – большую часть прошедших четырех лет я стоял на воротах в основном составе, – Хеcyc торжественно вручил мне новенькую пару белых с золотом вратарских перчаток. Я поблагодарил его, а он сказал, что это самое меньшее, чем он может выразить свою благодарность мне.

– Но я сделаю больше, мой уважаемый друг, – добавил он, улыбаясь во весь рот. Потом он легонько выбил кулаками дробь у меня на правой стороне груди, словно я был боксерской грушей. – Твоя цель очень простая. Мяч не должен угодить в сетку. Но не беспокойся, если сегодня противник закатит тебе парочку. Знаешь почему? Потому что мы будем здесь в следующее воскресенье, и в следующее, и так всегда, и поэтому у нас с тобой, Лукас Гудгейм, будет время научиться. Понятно?

Я кивнул, и тогда он использовал в качестве боксерской груши левую сторону моей груди. Когда он закончил с этим занятием, он поднял к небу обе руки, сжатые в кулаки, и прокричал:

– Да здравствует воскресное утро!

После чего побежал к центру поля, разыгрывать мяч. Хесус – наш центральный нападающий, а также лучший бомбардир чемпионата.

Но вернемся в мой двор в тот день, когда меня отпустили из больницы для душевнобольных. Мне хотелось прочитать каждое слово. Когда я как следует огляделся, мне стало не по себе, потому что я прикинул количество благодарственных карточек, которые мне придется написать, и я начал беспокоиться, сколько марок мне придется купить и где я буду доставать правильные обратные адреса, и тут Джилл сказала:

– Это любовь, Лукас. От нее улыбаются, а не хмурятся.

Я послушно задрал уголки губ кверху, и мы вошли в дом.

Дом сиял чистотой. Окна были вымыты. На коврах все еще виднелись следы от пылесоса. Запах был одновременно как от свежевыглаженного белья и от сосновой смолы. В холодильнике и морозилке теснились десятки готовых блюд, каждое в собственной пластиковой коробке с подписанной маркером фамилией – все разные. Я опознал всех Выживших, но кроме них были и другие, незнакомые мне.

– От еды пришлось начать отказываться, – сказала Джилл, и я кивнул, потому что в холодильнике буквально не осталось больше места.

Внезапно силы оставили меня, я поднялся в нашу с Дарси спальню и рухнул на кровать, где немедленно заснул. Мне не снилось ничего.

Когда Джилл меня разбудила, было уже темно. Она сказала, что Исайя хотел бы со мной поговорить. Я подумал, что он собирается мне позвонить, и поэтому удивился, когда Джилл протянула мне планшет, на экране которого сияли лица Исайи и Бесс.

– Ализа родила, – сказала Бесс, и из ее левого глаза на щеку пролился небольшой поток.

– Девочка, – сказал Исайя. – Назвали Мажеста. Сокращенно Маж. Представляешь?

– Семь фунтов и две унции чистого счастья. Совершенно здоровая.

– Я хотел, чтобы мой самый близкий друг во всем свете был первым, кто узнает.

– Мы тебя снова наберем, когда доберемся до Калифорнии.

Кажется, я оказался в состоянии поздравить их и сказать, что я их всех люблю, но уверенным быть сложно, поскольку я все еще чувствовал себя совершенно выжатым. Потом я снова закрыл глаза и проспал еще четырнадцать часов подряд. Мне это известно потому, что Джилл, готовя мне обед на следующий день, повторяла: «Ты проспал четырнадцать часов подряд!»

Потом высокий человек с бородкой клинышком и седеющей шевелюрой до плеч присел рядом со мной на диван, представился Финеасом, а потом сказал:

– Не хотели бы вы заняться со мной алхимическим процессом?

Из этого я заключил, что передо мной юнгианский психоаналитик, а следовательно, я снова в надежных руках.

Финеас произнес небольшую речь, сказав, что мы доберемся до первопричины моего расстройства, а не будем лечить только симптомы, и я понял, что наконец получу лекарство, которое меня в самом деле исцелит, а не просто усыпит. Но я не удержался и спросил, не боится ли он меня, учитывая, что Джилл наверняка рассказала ему, на что я способен в отношении как себя самого, так и окружающих.

Он в ответ спросил, случалось ли мне нападать на людей, которые не пытались в этот момент убить моих друзей и близких.

Конечно же нет, ответил я.

Тогда он спросил, сколько случаев нанесения телесных повреждений самому себе я могу вспомнить за три года, предшествовавших трагедии в кинотеатре «Мажестик».

– Ни одного, – честно ответил я.

Тогда он утвердительно кивнул и спросил, не могло ли мое саморазрушительное поведение перед премьерой быть частью абстинентного синдрома, поскольку мой психоанализ был внезапно прекращен и никакого плана дальнейшей работы по восстановлению моего душевного здоровья не существовало.

Я признал, что мое обращение к насилию и в самом деле было вызвано чрезвычайными обстоятельствами и что я понимал, к чему он клонит, но все же сказал:

– Вне зависимости от обстоятельств, или от намерений, или от мотивации, или от того факта, что своими действиями я спас людские жизни, – я убийца, Финеас. По самому определению этого слова. Я лишил человека жизни.

– В каждом из нас живет убийца, – сказал Финеас небрежно, как будто его вовсе не волновало то, что я сделал. Он даже не прервал визуальный контакт. – Во мне безусловно живет убийца. Как и в Джилл, и в Исайе, и в каждом человеке, с которым вы когда-либо встречались. Эти наши внутренние убийцы заботятся о нашей безопасности уже многие тысячи лет. Они нас кормили. Они позволяли выжить нашим семьям. Они защищали наши страны, когда психопатические диктаторы пытались нас себе подчинить.

Я понял, о чем он говорит, но внезапно ощутил, что больше не могу поддерживать с ним визуальный контакт.

Тогда он сказал, что более точным – и менее осуждающим – способом говорить об этой силе, живущей внутри меня, было бы назвать ее «воином». Храбрым и благородным воином. Он сказал, что именно таким меня и видел весь Мажестик. И что настало время пожать этому внутреннему воину руку. И возможно, даже поблагодарить за его героические действия. За все, чем он пожертвовал, чтобы спасти людские жизни.

Когда он закончил все это объяснять, я едва дышал. А в конце нашего знакомства Финеас объявил, что нам необходимо встречаться трижды в неделю, и это вынудило меня признаться, что я, по всей вероятности, не смогу себе позволить платить по его расценкам в таких количествах.

– Все уже улажено, – сказал Финеас и направился к двери. – Увидимся завтра. И начинайте вести дневник сновидений, какими бы незначительными они вам ни казались. Мне нужно знать, что говорит подсознание.

Он вышел, я обернулся и увидел, что Джилл спускается вниз по лестнице. Она спросила, как прошло знакомство.

– Кто будет платить за мой психоанализ?

– У тебя все еще осталась медицинская страховка через школу. Как тебе понравился Финеас? Мне кажется, он замечательный. И очень тебе подходит.

– Школьный полис не покрывает психоанализ, тем более трижды в неделю, – сказал я.

Джилл обогнула балясину в основании лестницы и попыталась ускользнуть на кухню, бросив на ходу:

– Что ты будешь на обед?

– Кто платит за мой психоанализ? – повторил я и понял, что почти кричу. Меня это удивило.

Джилл повернулась и посмотрела на меня.

– Я.

– Но у тебя нет такого количества свободных…

– Я продала дом, – сказала она и закусила нижнюю губу с левой стороны. – Надеюсь, ты не против, что я теперь поселилась здесь. Так что ты хочешь есть?

Джилл открыла холодильник и начала выкликать названия тех из блюд, которые уже оттаяли, но я не мог сосредоточиться на том, что она говорила, в основном потому, что пытался осознать тот факт, что мы с ней теперь живем вместе на постоянной основе. Нет, само по себе меня это ничуть не беспокоило. Но я знал, сколько времени и усилий необходимо, чтобы выплатить значительную часть закладной за дом, особенно если для этого приходится кормить завтраком и обедом жителей города Мажестик в штате Пенсильвания. Я также знал, сколько стоит сеанс психоанализа и с какой скоростью эти расходы поглотят сбережения Джилл. Но вместе с тем я признавал, что психоанализ мне был совершенно необходим. Эти мысли гонялись друг за дружкой у меня в голове, спутавшись в гордиев узел.

В конце концов я решил, что стану вести подробный счет всем средствам, которые тратятся на мои встречи с Финеасом, а потом возмещу Джилл все убытки, как только смогу снова выйти на работу – поскольку вовсе не был уверен, что с началом нового учебного года моя должность не была заполнена кем-то более нормальным, чем я, и что таким образом моя зарплата, превратившаяся в длительные отпускные, не прекратит поступать на мой счет.

Я спросил, как поживает Эли, и Джилл сказала, что Марку и Тони действительно удалось устроить его в виде исключения в какой-то калифорнийский университет на отделение кинематографии начиная с осеннего семестра, и он даже получил стипендию на стажировку при киностудии. Мальчик уже улетел в Калифорнию, а билет ему взяла за свои авиационные бонусы Выжившая Трейси Фэрроу. Так же, как и Ализа, Эли впоследствии обосновался в Калифорнии, а в летние каникулы занимался тем, что подрабатывал на съемочных площадках фильмов независимых режиссеров. Время от времени новости о нем достигали меня через Марка и Тони, но сам Эли никогда не связывался со мной напрямую. Я догадался, что теперь-то он наверняка узнал о моем непосредственном участии в судьбе его брата, и потому я больше не услышу от него ни единого слова. Его внезапное отсутствие в моей жизни причиняло мне боль, но я ни в коем случае его не винил и желал ему только добра.

Иногда, заметив, что я грущу, Джилл пыталась меня подбодрить и говорила:

– Эли обязательно выйдет на связь, как только будет готов. Не торопи его.

Я кивал ей в ответ, но ни разу не позволил себе обманываться надеждой. Каждая жилка в моем теле убеждала меня, что я потерял его навсегда – что, в дополнение к убийству его брата, я также предал его в самый ответственный момент, испортив ему премьеру и лишив весь город шанса на объединение и исцеление.

Прошло несколько недель, и Джилл решила, что может перестать непрерывно наблюдать за мной и снова выйти на смену в «Кружку с ложками». Вместо этого она привлекла к работе моей нянькой всю группу Выживших. Как я уже упомянул, Хесусу Гомесу и его футбольной команде досталось воскресное утро. Кроме того, мы почти каждый раз после утренних матчей остаемся на тренировки. Думаю, что Хесус – единственный, чью заботу я не перерасту даже после того, как моей душе станет легче. Под его неусыпным наблюдением я чудесным образом оказался лучшим вратарем в чемпионате среди команд «пятьдесят и старше». Наша защита – четверо проворных двоюродных братьев Хесуса – заслуживает львиную долю похвалы, но я и в самом деле наловчился удерживать мяч от попадания в сетку. Если Вам еще не очевидно, то скажу явным образом, что это запоздало открывшееся умение наполняет меня гордостью.

Все понедельники я посвящал работе в библиотеке, расставляя книги по полкам под внимательным взором Робин Уизерс. Утро вторника было отдано настольным играм с Бетси Буш, Одри Хартлав и Крисси Уильямс. Бетси – королева «Уно». Одри предпочитает покер по маленькой. Крисси обожает «Эрудит». По вторникам после обеда я перекидывался баскетбольным мячом с Бобби и его друзьями-полицейскими. В среду наступало время помогать Лакшману Ананду с бумажками в его адвокатской конторе, а потом идти в спортзал – качаться и играть в ракетбол. По четвергам мы с Карлтоном Портером ездили в Филадельфию, в приют для бездомных, где в основном готовили и раздавали еду – или разбирали и стирали принесенную в дар одежду. В пятницу по утрам – пробежка с Дэном Джентиле, а потом занятие керамикой у Дэвида Флеминга. И наконец в субботу Джилл отдавала «Кружку» в ведение Рэнди, мы с ней залезали в пикап и отправлялись в путешествие. У нее в голове всегда было какая-нибудь интересная идея, а в коробке – собранный перекус. Иногда мы ехали на берег океана, иногда ходили в небольшие походы. Мы могли оказаться в ботаническом саду на выставке цветов, или на празднике урожая, или на горнолыжном склоне – десятки разнообразных событий, которые Джилл находила в сети.

Так шли годы, и, к счастью, за все это время со мной больше не случалось нервных срывов. Ни единого.

Ах да, совсем забыл. Малышка Ализы, прекрасная и совершенная во всех отношениях. Бесс засняла своего мужа, как он держит новорожденную Маж, целует ее в лоб и дует ей в животик, и должен сказать, что никогда раньше не видел своего лучшего друга настолько гордым и счастливым. Мое сердце переполнялось изумлением и восхищением.

– Лукас! Ты только посмотри! Я теперь дед!

Однажды поздним вечером, во время первого из многочисленных визитов Исайи в Калифорнию, Ализа позвонила мне по видеосвязи. Я уже очень давно ее не видел. Я был потрясен, когда с экрана на меня посмотрела прекрасная женщина за тридцать, вместо девушки, которую я ожидал там увидеть.

– Вы были правы, – сказала она во время нашего разговора.

– В чем?

– Что все наладится. Что я могу быть собой, и папа в конце концов поймет. Что он меня простит и примет такой, какая я есть.

– Твой отец – добрый человек, – сказал я.

– Это вы добрый человек, мистер Гудгейм, – сказала она, уставив в меня палец.

И хотя я видел, что она в самом деле так считает, я не позволил себе в это поверить. Так что я отвел глаза и начал расспрашивать ее про малышку Маж, чем и спас положение, поскольку Ализа просияла и говорила без умолку следующие сорок пять минут. Она только что стала матерью, и все, что касалось ее дочери, было для нее новым, свежим, чудесным и исполненным надежды.

Начиная с какого-то момента в тот первый год – думаю, примерно за месяц до годовщины – мы с Джилл стали ходить на могилу Дарси. Вскоре это стало еженедельной традицией, которую мы поддерживаем и по сей день. До того, как я оказался там с Джилл, я этого не замечал, но оказывается, на ее камне изображены широко распахнутые ангельские крыла – так широко, что видно каждое искусно выполненное перышко. Джилл утверждает, что на этом настоял я, и понятно, что они недешево обошлись, потому что скульптору пришлось немало потрудиться, но в моей памяти не сохранилось даже то, как я выбирал сам камень.

Мы с Джилл обычно приносим одеяло и расстилаем его на траве прямо поверх живота Дарси, а потом садимся и по очереди рассказываем моей покойной жене о событиях прошедшей недели – кулинарные перипетии Джилл в «Кружке», мои успехи с моими няньками, наши субботние приключения. Прошло уже три года, но Джилл так и не может сдержать слезы в конце каждого нашего посещения, когда она говорит Дарси, как скучает по ней и как старается заботиться обо мне. Я подношу пальцы к своим губам, а потом касаюсь ими холодной поверхности камня, перенося таким образом поцелуй.

Мы неизменно оставляем свежий букет цветов, который неизменно исчезает ко времени нашего следующего визита. По дороге домой с кладбища – вероятно, чтобы разрядить обстановку, – мы с Джилл придумываем истории о том, что случается с нашими букетами. Наша любимая из них – бесконечный сериал о могильщике по имени Гарри, жена которого, Гертруда, требует от него цветов, в огромных количествах, прежде чем соглашается допустить его в свою постель. Получает он гроши, и потому вместо того, чтобы покупать цветы, вынужден их красть всякий раз, когда чувствует в себе прилив желания, – то есть всегда. Часто случается, что мы с Джилл увлекаемся, и сюжет становится весьма запутанным. Случалось даже, что очередной эпизод заставлял нас сидеть в машине около дома, выключив мотор, пока мы не приводили историю к завершению.

«Горе бедному распаленному затюканному Гарри, которому приходится красть цветы, чтобы завоевать любовь и расположение!»

Так заканчивается каждая глава.

Мы посвятили Дарси в нашу игру, рассказав ей, что жители Мажестика принялись покупать цветы специально для Гертруды, вместо того, чтобы оставлять их на могилах близких – чтобы облегчить страдания несчастного Гарри. Дарси долго смеялась. По крайней мере, в нашем воображении.

В то Рождество Исайя и Бесс отправились в Калифорнию, чтобы проводить время с внучкой. Как я уже упоминал, от Эли ничего не было слышно, но говорили, что он переселился в тот же штат постоянно. Марк и Тони возобновили традицию показывать «Эта замечательная жизнь», и на сеанс было не пробиться – так что городской полиции пришлось присутствовать в полном составе. Я, впрочем, решил, что больше не переступлю порог кинотеатра – никакого, а тем более этого, несмотря на то, что Марк и Тони выдали всем Выжившим бессрочный пропуск. Большинство первоначальных членов нашей группы возобновили походы в кино. Финеас говорит, что это форма терапии погружения.

Я спросил его, не стоит ли и мне заставить себя пойти в кино, но он сказал: «Когда будете готовы».

И несмотря на то, что мы с Джилл получили приглашения на праздник от всех Выживших, мы решили покинуть Мажестик на весь декабрь и отправиться в машине на юг, рассчитывая провести Рождество во Флориде с моей матерью и ее сожителем. Куда угодно, лишь бы подальше от кинотеатра «Мажестик». Финеас сказал, что оказаться лицом к лицу со своим самым большим страхом (мамой) будет для меня полезно. «Этот дракон украл ваше золото!», сказал он – имея в виду, что если мне удастся метафорически победить метафорического дракона, являвшегося на самом деле моей матерью, то я смогу вернуть себе то, что она у меня украла. Я не совсем точно понимал, что же именно это было, но встреча с ней показалась мне значительным событием. Так что Джилл наделила Рэнди необходимыми полномочиями, коснувшись сначала одного, а потом другого его плеча своей любимой лопаточкой, после чего протянула ему ключи от кафе. И вскорости после окончания этой церемонии мы залезли в пикап и отправились на поиски психологического золота.

К началу декабря наш родной город уже был расцвечен гирляндами, пластиковыми снеговиками, оленями и огромными снежинками, которые нагоняли на меня тоску. Когда мы вывернули на шоссе и официально оставили разукрашенный Мажестик позади, я почувствовал облегчение. Меня беспокоило, как я справлюсь в отсутствие Финеаса, хотя мы и договорились разговаривать каждую неделю по видеосвязи. Но это беспокойство уступало по силе желанию отдалиться от кинотеатра «Мажестик» на максимально возможное расстояние в преддверии годовщины убийства моей жены.

Когда мы добрались до домика родителей Джилл в лесу неподалеку от города Бревард в штате Северная Каролина, была уже ночь, и поэтому мы сразу прошли в гостиную, не потревожив мистера и миссис Данн. Джилл спала на обширной кровати, а я уместился на кушетке в углу, но все равно это был первый раз с той поездки на маяк в Мэриленде, о которой я Вам рассказывал, когда мы с ней провели целую ночь в одной и той же спальне. Я очень устал, но все равно никак не мог уснуть. По всей видимости, Джилл тоже не спалось, потому что посреди ночи она прошептала: «Лукас? Ты не спишь?» Когда я подтвердил ее предположение, она сказала, что я мог бы спать рядом с ней на кровати, если мне так будет удобнее. Кушетка была такая короткая, что я не мог толком распрямить ноги, но я решил, что залезать в постель к Джилл мне все же не стоит, по причине секса при пробуждении. Самые прекрасные любовные игры в моей жизни случались каждый раз, когда я начинал их с Дарси, не проснувшись как следует. Мы оба просыпались, разумеется, когда все уже шло полным ходом, но при этом совершенно не помнили, с чего оно началось. Так вот, я беспокоился, что и с Джилл у нас может случиться такой секс, но прямо сказать об этом не мог, а поэтому промолчал и так и пролежал остаток ночи, уставившись в темноту, пока несколькими часами позже восходящее солнце не осветило косыми лучами стены гостиной, покрашенные в салатовый цвет.

В прошлый раз я видел маму и приемного отца Джилл в тот день, когда она выходила замуж за Дерека. Они оказались похожими на ту версию себя, только немного более усохшими и сморщенными – и это несмотря на то, что оба много ходили и были вегетарианцами. Мы вместе сели за завтрак – бананы, арахисовое масло и хлеб с изюмом, – и мне бросилось в глаза, насколько свободно себя чувствует Джилл в присутствии родителей. Они оба улыбались, внимательно слушали свою дочь, часто касались ее, обнимали и целовали. Я никак не мог отделаться от мысли, что если бы мне достались вполовину такие чуткие родители, я ни за что не стал бы жить от них так далеко.

Позже, когда мы с Джилл отправились гулять по заповеднику, я спросил, почему она позволила такому значительному расстоянию отделять ее от родителей. Она ответила, что для того, чтобы жить ближе ко мне и Дарси. Я снова задал свой вопрос, на этот раз более настойчиво. Она снова сказала, что Дарси была ей лучшим другом и что она не могла с ней расстаться. Потом она добавила, что Дарс помогла ей пробиться через довольно мрачный период в жизни, связанный с ее биологическим отцом, когда она была еще в старшей школе. Она произнесла это таким голосом, что я понял, что продолжать задавать вопросы не стоит, и я не стал их задавать. Дарси однажды рассказала мне, что именно биологический отец Джилл с ней делал и как это побудило ее выйти замуж за Дерека, потому что она была запрограммирована на оправдание насилия. И что нынешний приемный отец Джилл помог им с матерью сбежать от ее отца, и поэтому Джилл считает его своим настоящим отцом, и даже взяла его фамилию и носит ее по сей день. Мне кажется, Джилл поняла, что мне все это уже известно. Я так почувствовал, и поэтому промолчал.

– Кроме того, – добавила Джилл, отбрасывая ногой сосновую шишку с тропы, – Мажестик – мой дом. И всегда будет моим домом.

Каждый вечер Джилл готовила для родителей восхитительные блюда. Получалось так вкусно, что даже не верилось, что все они строго вегетарианские. Мы все вместе собирали мозаику. Мы с миссис Данн также объединили силы против Джилл и ее отца в славной карточной битве у разожженной дровяной печи. Ближе к концу нашего пребывания резко похолодало, мы все вчетвером закутались потеплее и пошли смотреть на замерзшие водопады. Миссис Данн приготовила два термоса какао, приправленного кайенским перцем. Каждый раз, когда мы набредали на очередной частично обледеневший водопад в обрамлении вертикальных сосулек, мы разливали горячий острый напиток в крышечки термосов и поднимали тост во славу природы.

В ночь перед отъездом мы устроили раннее Рождество. Я был безмерно удивлен, что мистер и миссис Данн озаботились подарком для меня, и очень тронут, когда в пакете обнаружилась футболка и кепка, обе с надписью «Бревард, Северная Каролина».

– Это чтобы ты не забыл, куда возвращаться, – сказал мистер Данн.

– И поскорее, – добавила миссис Данн.

– Лукас вам тоже приготовил подарок, – сказала родителям Джилл, и я покраснел, потому что принесенные мной подарки показались мне глупыми. Но делать вид, что у меня ничего нет, было уже поздно, так что я сходил в нашу комнату и принес две небольших коробки, завернутые в бумагу.

Я протянул их родителям Джилл, и миссис Данн осведомилась у своей дочери: «Это ты заворачивала?», потому что никто никогда не может поверить, что мужчина в состоянии правильно завернуть подарок – но я могу, и Джилл так и сказала своей матери, что произвело на нее должное впечатление. Из коробок были извлечены кофейные кружки, которые я произвел на занятиях по керамике с Дэвидом Флемингом, и они показались мне невероятно неуклюжими и даже кривоватыми. Не дождавшись, пока к нам придет настоящее умение, мы с Дэвидом радостно наделали кружек для всех Выживших, а также для Марка, Тони и других близких людей. Но этот обмен подарками стал дебютом нашей торопливой работы за пределами близкого круга. Мне захотелось немедленно набрать Дэвида и запретить ему раздавать оставшийся запас на праздничных собраниях Выживших, настолько острым было охватившее меня чувство стыда.

Родители Джилл глядели на кружки, и тут Джилл сказала с гордостью в голосе:

– Лукас их сделал собственными руками.

– Правда? – спросила миссис Данн, рассматривая голубовато-зеленую глазурь.

Мистер Данн встал и вышел из комнаты, что я принял за дурной знак, но он вскоре вернулся с бутылкой того, что он назвал «нормальное пойло», и вскоре мы все, рассевшись вокруг печки, подпевали рождественским песням по радио, потягивая дорогой виски из пузатых кружек, наскоро слепленных мной для мистера и миссис Данн.

Прошло несколько часов. Джилл уснула в кресле своего отца, а сам мистер Данн давно ушел в спальню. Я помогал миссис Данн вытирать и убирать посуду. Вдруг она повернулась ко мне и посмотрела прямо мне в глаза. Я в ответ посмотрел в ее глаза, и сначала мне показалось, что они говорили мне: «Мне очень жаль», но потом я вгляделся немного глубже и понял, что на самом деле глаза миссис Данн говорили: «Я тебя люблю». Как только я это осознал, она обняла меня и притянула к себе, а потом прижала свою голову к моей груди. Я обнял пожилую женщину в ответ и держал так, пока не почувствовал, что меня начинает трясти, почти так же сильно, как когда я был в церкви Исайи и все молились, приложив ко мне руки. Миссис Данн принялась укачивать меня, словно маленького ребенка, из стороны в сторону, и повторять, что ей очень жаль, но что все будет хорошо, и что она очень счастлива, что я и Джилл теперь вместе, и тут мне уже захотелось, чтобы все происходящее скорее завершилось.

Миссис Данн наконец отстранилась от меня, отвернулась и вытерла глаза кухонным полотенцем, а потом ушла в спальню.

Я пошел обратно в гостиную, где стояла искусственная елка, украшенная белыми лампочками и игрушками, сделанными самой Джилл в бытность еще девочкой. Больше всего мне понравилась белка – сосновая шишка с двумя приклеенными глазами, к которой маленькая Джилл приладила хвост, явно принадлежавший до этого какой-то плюшевой зверюшке. Я обернулся и посмотрел на свою лучшую подругу, мирно спящую под пледом, скроенным ее матерью из обрезков старой одежды. Рождественская елка мягко освещала ее лицо, и в этом свете Джилл показалась мне очень молодой и даже немного небесной. Кажется, я просидел, глядя на то, как она спит, несколько часов.

На следующее утро мы отправились дальше, во Флориду. Мистер и миссис Данн не плакали, но было видно, что им очень грустно, и я сказал, что мы скоро вернемся и будем возвращаться часто, каковое обещание мне удалось сдержать, поскольку мы с Джилл теперь навещаем их по разу в каждое время года, то есть четырежды в году. Я теперь их очень люблю – как родителей, которых у меня никогда не было, но которых я, как мне кажется, заслуживаю.

Финеас называет это «прекрасным примером компенсации», и я думаю, что Вы с ним в этом согласитесь.

Я видел, что Джилл тоже было грустно покидать родителей, но она пыталась не показывать вида всю дорогу до Флориды.

Финеас взял с меня обещание не жить в доме матери и ее сожителя Харви.

– Подготовьте почву для успеха. Выделите место для себя и Джилл, в котором можно было бы уединиться, снять напряжение и поправиться между сеансами облучения.

Было немного странно думать о встрече с матерью в терминах «облучения», словно она представляла из себя источник радиации – нечто, потенциально вызывающее рак. Но мы последовали совету Финеаса и, к вящему ужасу моей матери, которой мы и так нанесли смертельную обиду, отказавшись поселиться в одной из ее трех «роскошных» гостевых комнат, каждая – с личной ванной, заехали в крохотный мотель, перед входом в который красовалась модель пальмы из неоновых трубок в натуральную величину. Поскольку в каждой комнате стояло по две кровати, мы решили сэкономить и взяли одну комнату, а не две.

Следующим утром мы встретились с мамой и ее Харви за завтраком на террасе кафе прямо на берегу Мексиканского залива. Погода оказалась более прохладной, чем я рассчитывал, и я немного жалел, что не взял с собой куртку. На лысеющей голове Харви красовалась панама, под его носом поселились густые усы, а одет он был в рыболовный жилет со множеством карманов. Одежду матери составляли в основном бриллианты. Они рассказали нам о своем загородном клубе. Потом о рыболовной лодке Харви, оснащенной «по последнему слову техники». Он называл ее «моя детка». Потом о сыне Харви, по имени Хантер, и его процветающем маклерском бизнесе. Они перечислили все сделки ценой выше миллиона, в которых он был посредником. Потом о своих соседях – все они без исключения оказались или слишком шумными, или же бескультурными, вследствие какового обстоятельства развесили на своих домах совершенно безвкусные рождественские украшения. Чем больше они рассказывали, тем больше мне казалось, что кроме них за столом никого нет.

Я пытался убедить себя, что они таким образом просто пытаются избежать неловкого молчания, но стоило Джилл заговорить, как мама и Харви немедленно хором перебивали ее, и вскорости я снова почувствовал, что внутри меня ворочаются острые ножи, пытающиеся прорезать мне живот.

Мама пожаловалась, что оладьи на ее тарелке расползлись из-за слишком большого количества сиропа, а Харви дважды отправил свои яйца пашот обратно на кухню, утверждая, что голландский соус «попахивает», после чего объявил официантке, что потерял аппетит. С этого момента он сидел весь надутый, а особенно ему не нравилось, когда официантка, проходя мимо нашего стала, спрашивала, все ли в порядке. Когда Джилл улыбнулась и сказала, что ее омлет с помидорами вышел замечательно, мама и Харви нахмурились.

Харви сказал, что запланировал прогулку на своей «детке» еще до того, как стало известно о нашем приезде, и покинул нас сразу после завтрака – впрочем, сперва он настоял на том, чтобы оплатить счет, который ему удалось перед этим изрядно сократить, поскольку его блюдо оказалось «несъедобным». Ни мама, ни Харви этого не заметили, но перед тем, как мы все встали и вышли на пляж, Джилл незаметно сунула официантке две двадцатки.

Мы попрощались с Харви, и Джилл предложила пройтись по кромке воды, но тут мама учинила нам допрос, кто кому что купил на Рождество.

Джилл сказала, что это пока что секрет, на что мама заявила, что «семья Харви очень серьезно относится к вопросу рождественских подарков».

Подарки должны быть «достойными», продолжала она, и потому мы обязаны немедленно отправиться по магазинам.

– Особенно если то, что вы привезли, не особенно впечатляет, – закончила она.

Я вспомнил про наши с Дэвидом кривобокие кружки и почувствовал, что все мои внутренности вот-вот вывалятся и шлепнутся на цемент.

Джилл снова предложила пройтись по пляжу, но мама сказала, что ей хотелось бы разделаться с приобретением подарков как можно скорее, и что это очень поспособствовало бы ее душевному спокойствию. Она также сказала, что заплатит за все сама, после чего радостно уточнила, что на самом деле за все заплатит Харви, а потом продела свою руку в мою и объявила:

– Лукас, мой мальчик, я точно знаю, что ты можешь приобрести для меня!

Тогда Джилл сказала:

– А вы заметили, что еще не задали своему сыну ни единого вопроса?

– Я только что попросила его пойти со мной за покупками, – ответила мама.

– Лукас привез вам прекрасный подарок, сделанный собственными руками, – сказала Джилл, сильно преувеличивая эстетические качества моей керамики.

– Нет, это никуда не годится, – сказала мама, нахмурившись.

Тогда Джилл заорала на мою мать, обзывая ее такими словами, которые я затрудняюсь повторить – а особенно в письменном виде, – и не останавливалась по меньшей мере пять минут. Мама расплакалась и заявила, что Джилл – жестокая уродина, отчего Джилл закричала еще громче, и в какой-то момент я даже начал опасаться, что она может маму ударить. Но вместо этого Джилл прокричала:

– Лукас – самое прекрасное, что вам досталось в жизни, а вы обращаетесь с ним, как будто он – воплощенное зло! Ему вас так не хватало! Пятьдесят лет ему не хватало любви! И как бы мы все вместе ни пытались вас заместить, вы продолжаете иметь над ним власть, и при этом как будто и не догадываетесь, сколько вреда вы ему непрерывно наносите!

– Ну, по крайней мере я не сплю с мужем своей лучшей подруги, – проговорила мама сквозь слезы, и тогда Джилл закрыла глаза, сделала глубокий вдох и пошла прочь.

Когда она удалилась на достаточное расстояние, мама сказала:

– Лукас. Ты обязан от нее избавиться.

Я внимательно посмотрел на заплаканное лицо своей матери и побежал догонять Джилл.

Моя мать закричала мне вслед, но я не стал оборачиваться.

Когда я поравнялся с Джилл, с нее волнами скатывалась ярость, поэтому я просто молча пошел с ней рядом, и вскорости мы непонятным образом стояли перед дверью нашей комнаты в мотеле. Когда мы вошли и дверь за нами закрылась, Джилл повернулась ко мне и сказала:

– Лукас, так дальше нельзя.

Я не ответил, и тогда она обхватила мое лицо и притянула мои губы к своим, потом мы раздевали друг друга, потом упали на кровать, а потом не успел я опомниться, как уже был внутри Джилл, только на этот раз в этом не было ничего страшного, а наоборот, все наши действия были правильными, удивительными и прекрасными – в точности подходящими к декабрьскому утру во Флориде.

Потом мы лежали на спине, касаясь руками и пытаясь успокоить дыхание.

– Я не могу больше находиться рядом с твоей матерью, – сказала Джилл. – Просто не могу. Прости, пожалуйста.

– А что, если мы залезем сейчас в пикап и поедем дальше на юг, пока нам не попадется подходящее место, где можно провести Рождество? – сказал я.

Мы повернулись друг к другу, и тут я заметил, что у Джилл седые волосы. Я понимал, что они не могли поседеть сразу и внезапно, так что по всей видимости я этого просто раньше не замечал. Она по-прежнему была красавицей, только теперь превратилась в королеву – мудрую, могучую и уверенную в своих силах.

– Лукас, я надеюсь, что для меня ты тоже сделал кружку на Рождество.

– Мне помог Дэвид Флеминг.

Она поцеловала меня в губы три раза, мы сели в машину и отправились на юг. Мы выбрали место на пляже к югу от Сарасоты, и я выключил телефон, чтобы избавить себя от маминых сообщений с попытками меня пристыдить, угрозами и прочей неприятной ерундой.

В день перед Рождеством мы построили замок из песка и написали на нем имена всех восемнадцати людей, убитых в кинотеатре «Мажестик», включая нашу Дарси. Для этого мы использовали чаячьи перья. Ваше имя я, разумеется, тоже нацарапал, рядом с именем Леандры. Потом мы с Джилл просто сидели и смотрели в океан. Прилив нежно облизывал песок тысячами невысоких волн, пытаясь унести его обратно в Мексиканский залив, и постепенно размывал ваши имена. Это продолженное действие ввело меня в состояние тихой внимательной задумчивости, которое пошло мне на пользу, особенно учитывая, что мы никак не отметили годовщину трагедии несколькими неделями раньше, когда гостили в Бреварде.

Я также помню свой разговор в Рождество с Финеасом по видеосвязи. Я рассказал ему все то, что изложил здесь, и он подтвердил, что я делаю в точности то, что нужно, и что я хорошо прислушиваюсь к Личности. То, что я покинул свою мать, являлось не регрессией и не попыткой отстранения, а было сознательным выбором сохранить из двух отношений те, которые были для меня важнее, – то есть Джилл. Поэтому остаток нашего отпуска я провел, гуляя с Джилл за руку по пляжу, иногда выходя в город, и мне казалось, что я ощущаю, как Дарси где-то в вышине улыбается, глядя на двух самых дорогих ей людей и на то, как они заботятся друг о друге в ее отсутствие.

Мы вернулись в Мажестик, Джилл переселилась в мою спальню, и мы стали спать под одним одеялом, но больше ничего не изменилось по сравнению с тем, как было заведено до нашего путешествия. Я трижды в неделю встречался с Финеасом, который медленно и методично собирал из осколков мою Личность. Джилл работала в «Кружке с ложками» и продолжала выискивать нам приятные субботние вылазки.

Так шло время.

Думаю, месяца два назад, незадолго до того, как я принялся за это последнее письмо, Ализа наконец добралась до Пенсильвании со своей дочерью, которая разделяет свое имя с нашим городом. Маленькой Маж три года. Мне кажется, что с тех пор не было ни одного вечера, когда мы или не принимали семью Исайи у себя, или не проводили время у них. Маж очень быстро подружилась с дядей Лукасом и тетей Джилл, и однажды мы даже провели вечер с ней наедине, пока Бесс и Исайя возили Ализу в Филадельфию на ужин в ресторане «215», по рекомендации Джилл. Не влюбиться в Маж невозможно – такой искренней радостью сияют ее глаза всякий раз, когда кто-нибудь улыбается ей и называет ее по имени.

Помню, что пустил побоку почти всех своих нянек и все недельное расписание, чтобы проводить больше времени с Ализой и Маж, пока Исайя и Бесс были заняты на работе. Однажды мы с Ализой пошли гулять в близлежащий лесной заказник. Я вез коляску с Маж, а Ализа вспоминала свои подростковые годы в старшей школе Мажестика, когда ее отец был свежеиспеченным директором, а я – юным воспитателем, недавно назначенным на должность «внимательного собеседника», как это тогда называлось. Мы встали в тени огромного дуба на берегу журчащего ручья, и Ализа сказала:

– Мне кажется, вы так и не поняли, какое огромное влияние оказали на меня тогда.

– Я только слушал, – возразил я. – Ничего особенного.

– Почему же вы перестали?

– Что перестал?

– Слушать.

– Я сейчас тебя внимательно слушаю.

Ализа опустила подбородок и задрала брови.

– Вы прекрасно знаете, о чем я.

Я отвернулся, потому что опасался, что речь может зайти о том, что я сделал с Джейкобом и как потом предал его брата Эли. Все мое тело снова начало зудеть.

– Мне кажется, вам снова надо заняться слушанием, мистер Гудгейм, – сказала Ализа. – И у меня есть на примете один знакомый, который может устроить вас на подходящую должность.

Я обговорил это с Финеасом, подчеркнув, что я понимал посыл Ализы и ценил ее доброту по отношению ко мне. Мне также было очень стыдно, что я продолжал высасывать деньги из сбережений Джилл и использовать Выживших в качестве развлечения. Лакшман категорически переплачивал мне за возню с бумажками по средам в своей адвокатской конторе и неоднократно предлагал взять меня на постоянную работу, но, по правде говоря, хотя мне и нравилось общаться с Лакшманом, его контора меня не очень вдохновляла. Робин Уизерс хотела нанять меня на ставку в библиотеке, но я отказывался брать с нее деньги за свою помощь по понедельникам, поскольку всем известно, насколько преступно недостаточны бюджеты общественных библиотек.

– Что говорит Личность, когда вы раздумываете о возобновлении работы в старшей школе? – не раз спрашивал меня Финеас.

Я закрывал глаза и пытался найти внутри себя равновесие, но Личность, казалось, говорила две противоположные вещи одновременно. Часть меня очень хотела заполучить обратно свою прежнюю должность, в которой я всегда находил ценность, смысл и даже радость. Когда-то мне неплохо удавалось ее исполнять. Но одновременно внутри меня поднималась кипящая волна, и другая часть меня предупреждала держаться как можно дальше от трудных подростков, напоминая мне про то, что я сделал с Джейкобом Хансеном.

И вот однажды вечером я набрался храбрости и упомянул о возможности возвращения в здание старшей школы города Мажестик в разговоре с Исайей. Он сжал мое плечо и объявил:

– Как только ты будешь готов, мы немедленно приставим тебя к занятиям с подростками. Чтобы провести твое назначение через школьную комиссию, мне понадобится ровно три секунды.

Я почувствовал себя одновременно радостным и несчастным. С одной стороны, было приятно получить настолько ободряющий ответ, а с другой – это означало, что решение зависит только от меня самого и ни от кого больше, и таким образом вся ответственность лежала на мне же.

– Когда настанет время вернуться, – говорил Финеас, – Личность это поймет. Возможно, даже появится недвусмысленный знак.

– Какой именно знак? – спросил я.

– Такой, который нельзя будет не заметить, – отвечал Финеас, после чего улыбался в своей обычной загадочной и вместе с тем дружелюбной манере.

Поскольку Вы были моим психоаналитиком меньше двух лет, и с Вами я встречался всего раз в неделю по два часа, я уже провел гораздо больше времени с Финеасом, который к тому же иногда позволяет нашим часовым занятиям растягиваться до девяноста минут, не взимая при этом с Джилл дополнительной платы. Я однажды спросил, почему он так делает, а он ответил, что так ему велит его Личность. Я доверяю Финеасу и люблю его, но мне все равно очень не хватает Вас, Карл.

Однако у Финеаса внезапно проявилась досадная черта – он начал подталкивать меня к тому, чтобы я пошел посмотреть какой-нибудь фильм в кинотеатре «Мажестик». Он заявлял, что наш местный кинотеатр – это еще один дракон, сидящий на небольшой горке украденного у меня золота. На каждой встрече он просил меня представить внутри себя, как выглядело бы мое возвращение в это здание.

– Возможно, начать стоит с того, чтобы просто войти в фойе. Или хотя бы подойти к кассе и купить билет, – настаивал он, но я только закрывал глаза и пытался сменить тему, хотя и полностью осознавал, что таким образом только оттягиваю важный этап в своем исцелении.

Мне хотелось узнать у других Выживших, каково им было снова ходить в кинотеатр «Мажестик», но всякий раз, когда я собирался задать вопрос, мое сердце начинало колотиться, а во рту немедленно пересыхало.

Тем же самым способом мое тело реагировало и на предложение Финеаса закончить написание писем, адресованных Вам. Я не мог себя заставить до самого последнего времени.

«Что же изменилось?», слышу я Ваш вопрос.

Ну как что. Разумеется, мне был явлен знак.

Марк и Тони пригласили нас с Джилл на ужин, под предлогом того, что мы уже слишком давно не собирались все вчетвером в одном и том же месте, что было правдой. Джилл спросила, что принести, и они заказали летний пирог с клубникой и ревенем, который она с удовольствием для них соорудила, хотя, формально говоря, лето еще не наступило. Мы расселись в их экстравагантной столовой, где нас обслуживал повар, специально нанятый на этот случай. Возможно, нанимать частного повара было с их стороны немного показным жестом, но я думаю, что это был подарок Джилл, которая провела большую часть вечера на кухне, обмениваясь с поваром рецептами, пока мы развлекали себя, как могли.

Помню, что в меню был холодный арбузный суп, за которым последовал салат из запеченных в соляной корке кабачков и филе карпа в кукурузной панировке.

Джилл настояла на том, чтобы повар присоединился к нам за столом на десерт, то есть на ее пирог, который был объявлен поваром «чистым наслаждением», что очень порадовало мою любимую соседку по дому.

Потом мы вышли на закрытую террасу, потягивая ликер из крохотных хрустальных бокалов. Обсуждение нашего чудесного ужина немного затянулось. Когда все мы начали повторяться, я догадался, что Марк, Тони и Джилл знают что-то, что мне еще было неизвестно.

– Что происходит? – спросил я наконец. Джилл потупилась, а Марк и Тони переглянулись.

– Эли, – сказал Марк.

– Эли? – повторил я. – С ним все в порядке?

– Он заканчивает университет через пару недель, – сказал Тони.

Я немножко потерял счет времени, но после быстрой внутренней проверки сумел подтвердить, что в самом деле прошло около четырех лет.

– Я очень за него рад, – сказал я искренне.

– Дело в том, – сказал Марк и опрокинул в себя остатки ликера из бокала, – что Эли в качестве дипломной работы нужно было снять короткометражку.

– Небольшой документальный фильм, – пояснил Тони.

– Так, – сказал я, поскольку это показалось мне вполне обычным развитием событий.

– Его фильм взял премию, – сказал Марк.

– Лучший на всем отделении, – добавил Тони с нескрываемой гордостью.

– Это же замечательно, – сказал я, все еще не понимая, почему они все так странно на меня смотрят.

Тогда Марк и Тони уставились на Джилл. Она подняла глаза на меня и сказала:

– Эли снял фильм про тебя, Лукас.

Тут Марк и Тони быстро заговорили, перебивая друг друга. Оказывается, Эли использовал кадры, которые снял в то время, когда жил у меня. Они также предоставили ему те ролики, которые были сделаны на нашей съемочной площадке. Это меня обеспокоило, потому что в то время я был очень болен. Меня затошнило, потому что я начал подозревать, что таким образом Эли хочет рассчитаться со мной за убийство брата. Что он использовал свой документальный фильм для того, чтобы опозорить меня, выставить мою больную душу, мою распавшуюся Личность, на всеобщее обозрение. Потом я разозлился, потому что никакого согласия на съемки никогда не давал. Как Эли посмел раскрывать перед чужими глубоко личные события, случившиеся в моем доме, даже не спросив разрешения, не говоря уж о том, чтобы представить мне на подпись формальный контракт!

И не успел я опомниться, как шагнул с террасы Марка и Тони в ночь, а они звали меня вернуться, выкрикивая мое имя и пытаясь меня остановить. Но я стремился вперед, и когда Джилл меня догнала, я помчался по улицам Мажестика бегом, пока не оторвался от нее, после чего перешел на быстрый шаг.

Я не осознавал, куда лежал мой путь, пока впереди не замаячили кованые ворота кладбища. Потом я обнаружил себя на траве над животом Дарси. Я извинялся перед ней за то, что явился без цветов. Я попытался пошутить про бедного Гарри, оставшегося сегодня без утешения, но шутка прозвучала плоско и пошло. Тогда я рассказал Дарси о фильме, который снял Эли, и спросил у нее, как он мог настолько жестоко обойтись со мной после всего, что я для него сделал – принял его в свой дом и помог ему воплотить в жизнь фильм ужасов. Но чем больше я пытался выставить Эли злодеем, тем больше мне становилось очевидно, что я просто приписываю ему самые худшие из своих собственных чувств в отношении меня самого – что Финеас впоследствии и подтвердил. Потом я стал просить у Дарси прощения за то, что не смог остановить кровь, вытекавшую из ее тела; за то, что не разглядел вовремя Джейкоба, вошедшего в зал с двумя пистолетами, и за то, не успел встать между ней и его двумя выстрелами; за то, что сплю теперь с Джилл в одной постели и за то, что не смог сохранить ее окрыленную сущность в своем подсознании, потому что на самом деле я был готов отдать что угодно, чтобы воскресить ее. Я говорил и говорил, пока не выдохся, потом встал и собрался уходить, и, к своему удивлению, обнаружил полицейского Бобби, опиравшегося на свою служебную машину, которую он поставил в почтительном отдалении от меня и Дарси.

– Сколько времени вы уже тут? – спросил я.

– Порядочно, – признался он.

– Вы подслушивали?

– Только что вытащил, – сказал он, протягивая мне правую руку.

На открытой ладони лежали два белых наушника.

– Филадельфия проигрывает Нью-Йорку семь-шесть.

Мы некоторое время смотрели друг на друга в тишине залитого лунным светом кладбища.

Потом он сказал:

– Джилл думает, что вас неплохо было бы подкинуть домой.

– Как же вам, наверное, надоело катать меня за все эти годы, – сказал я.

– Гораздо проще, чем бегать по лесу за подвыпившими подростками, – сказал он. – Поехали обратно, хорошо?

Я кивнул и сел в машину. Мы подъехали к дому, я вылез, поблагодарил Бобби за то, что он снова пришел мне на помощь, в соответствии с девизом «служить и защищать», в ответ на что он отдал мне честь и дождался, пока я войду внутрь, прежде чем уехать.

– Тебе стоило бы извиниться перед Марком и Тони, – сказала Джилл, когда мы уселись рядом на диване. – Они просто с ума сходили от беспокойства.

– Почему же Эли решил меня так предать, – не удержалась темная часть моей души.

Джилл посмотрела на меня вопросительно.

– Я уже видела фильм.

– Каким образом?

– У Марка и Тони есть копия.

– Почему же ты не сказала мне?

– Я должна была убедиться, что он тебя исцелит, а не разрушит.

– Он может меня разрушить? – спросил я, напоминая себе маленького испуганного ребенка.

– Ты и в самом деле думаешь, что кто-нибудь из нас смог бы это допустить, Лукас? Ну вот честно?

Я позвонил Марку и Тони и начал извиняться, но они быстро прервали мои попытки, а потом объявили, что Эли настаивал, чтобы у меня была возможность посмотреть его фильм на большом экране, и что поэтому они предлагают мне частный сеанс в Большом зале кинотеатра «Мажестик». Оказывается, они уже давно рассказали о своем плане Финеасу, который все это время исподволь готовил меня к этому испытанию.

– А сразу после того, как вы его посмотрите, Эли хотел бы набрать вас по видеосвязи, – сказал Марк.

– И мне кажется, что вам следовало бы принять этот звонок, – добавил Тони.

Все это навалилось на меня неожиданно и требовало времени на осмысление, но вместе с тем я не мог отделаться от ощущения, что это и был тот самый знак, о котором говорил Финеас. Часть меня была уверена, что я направляюсь прямиком к пропасти, в то время как другая считала, что я шагаю в сторону спасения.

– Попробуйте удержать эти противоположности одновременно, почувствовать напряжение и придать боли смысл, – неоднократно увещевал меня Финеас, и вот наконец я решил, что справлюсь с этой задачей.

Марк и Тони наконец назначили дату – день, в который я в одиночестве посмотрю снятый Эли фильм в Большом зале. Значительное количество людей вызвались сопровождать меня, но было ясно, что этого дракона мне придется одолеть самому.

– Иначе золотом придется делиться, – сказал Финеас.

В день перед просмотром полицейский Бобби, в парадной форме, и мой юнгианский психоаналитик сопровождали меня в экскурсии по зданию кинотеатра «Мажестик». Я переступил его порог впервые после того вечера, когда со мной случился нервный срыв на виду у всей собравшейся публики. Мы прошли мимо касс и достигли фойе, увешанного черно-белыми фотографиями сороковых и пятидесятых годов. Там Марк и Тони приветствовали нас и обратились ко мне с вопросом, готов ли я, в ответ на который я кивнул. Мы проследовали за ними в Большой зал, в котором стояла гробовая тишина. Финеас остановил Бобби, положив ему руку на грудь, и я пошел вперед сам по себе.

Я остановился на том самом месте, где оборвал жизнь Джейкоба Хансена. Потом я сел в переобитое кресло, в котором была убита моя жена. Потом я поднял голову и посмотрел на ангельское воинство, навсегда застывшее на потолке. Мне показалось, что я не мог оторвать взгляд от этой райской картины в течение часа. Потом я встал и направился обратно к Бобби, Финеасу, Тони и Марку, которые почтительно стояли на страже у дверей, ведущих обратно в фойе. Я снова кивнул им, и мы вышли. Никто не спросил, все ли в порядке, что я принял за добрый знак.

Тем вечером Джилл предложила мне рассказать содержание фильма Эли, а также посидеть рядом со мной во время показа – держать меня за руку и помогать мне справиться с потоком сложных эмоций, которые фильм наверняка во мне вызовет. Но она и так слишком много для меня сделала за прошедшие четыре года, и этого дракона я должен был сразить в одиночку. Рыцарь не тащит даму сердца с собой на битву; он возвращается с победой и приносит ей сокровище. Дама моего сердца более чем доказала, что достойна того золота, за которое я выхожу в бой.

Той ночью я почти не спал.

Финеас организовал для меня внеочередную встречу на следующее утро, во время которой он по большей части смотрел мне в глаза, посылая целительную энергию внутрь моей сущности. Я понимаю, что многим это может показаться странным, но лучшего подкрепления сил, когда между человеком и его юнгианским психоаналитиком установилась прочная связь, просто не найти. Когда отведенный час подошел к концу, Финеас сказал, что гордится мной, потому что я наконец собираюсь выйти навстречу самому большому из своих драконов, и тогда я сказал:

– Но с драконом кинотеатра «Мажестик» я еще так и не встретился, – возразил я.

– В этом-то и состоит прелесть сегодняшнего дня, Лукас, – сказал Финеас. – На самом деле внутри себя вы уже многократно выходили на бой с этим драконом. Тысячей разных способов. И вы тем не менее живы до сих пор и с каждым днем все ближе к исцелению.

И не успел я опомниться, как уже сидел в Большом зале кинотеатра «Мажестик», в кресле рядом с тем, в котором была убита моя Дарси. В груди у меня встрепенулся было ужас, как только погас свет, но я напомнил себе, что дверь в фойе охраняют Джилл, Бобби, Марк, Тони и Финеас, а вместе с ними Робин Уизерс, Джон Бантинг, Дешон Прист, Дэвид Флеминг, Джулия Уилко, Трейси Фэрроу, Хесус Гомес, Лакшман Ананд, Бетси Буш, Дэн Джентиле, Одри Хартлав, Эрни Баум, Крисси Уильямc и Карлтон Портер, и даже действующий губернатор штата Пенсильвания Сандра Койл. Мы все вместе собирались посмотреть потом наш фильм ужасов, который мне предстояло увидеть впервые, поскольку моя первая попытка закончилась нервным срывом в вечер премьеры, а потом я сам на себя наложил запрет на просмотр кино.

Экран осветился.

Первое, что я на нем увидел, – это рисунок того создания, которое выдумали мы с Эли, а под ним подпись: «Производство киностудии „Пернатое Чудище“». Потом на экране появился Эли. Он немного поправился, а также отрастил бородку, которая делала его немного похожим на второстепенного поэта-битника, но в нем по-прежнему различался наш мальчик, и мое сердце наполнилось радостью, как только я его увидел.

Глядя прямо в объектив, Эли заговорил. Он сказал, что его брат Джейкоб вошел в зал кинотеатра и расстрелял семнадцать человек, и одной из его жертв была жена бывшего воспитателя старшей школы, который работал с Эли над его душевным здоровьем. Потом он сказал:

– Я хотел бы рассказать вам, как мистер Лукас Гудгейм откликнулся на убийство своей жены, но вместо этого я вам лучше покажу.

Тут я начал сильно волноваться, как Эли собирается осветить тот факт, что я убил его брата.

Заиграла душещипательная музыка, и перед зрителем возникла освещенная оранжевым светом палатка, разбитая у меня на заднем дворе. Одного этого кадра оказалось достаточно, чтобы перенести меня из настоящего момента в другую действительность, во времена нашей с Эли совместной жизни, где он был мальчик Джеки Пейпер, а я – волшебный дракон Пафф. Я больше не находился в зале кинотеатра – я был внутри фантазии, созданной Эли для меня, в основном с использованием сцен, которые я снимал его телефоном. Голос Эли поверх музыки объяснял все то, что Вы уже и так знаете из моих писем.

Потом шли кадры, в которых Эли и я, вооружившись наперстками, нашивали перья на гидрокостюм; потом мы перебрасывались летающей тарелкой у меня во дворе – тут до меня дошло, что это Джилл послала ему съемку того времени со своего телефона, – потом я читал вслух книги по юнгианской теории, сидя в палатке; Джилл готовила что-то на кухне; мы втроем облизывали рожки, сидя перед «Морожено положено»; я и Джилл качались в любимом гамаке Дарси. Потом перспектива изменилась – это Эли сквозь щелку в двери шкафа в библиотеке снимал речь Иного Лукаса; внезапно все мы в костюмах дурачимся перед костюмобилем Арлен и Ривера; мы на съемочной площадке, в процессе гримирования; я тщательно прорабатываю свои реплики; Эли, в костюме чудища, обнимает меня; я перебрасываюсь тарелкой с чудищем – мне стало понятно, что снимал на площадке кто-то третий, потому что дальше я увидел себя, внимательно наблюдающего за Эли, который занят режиссерскими и актерскими обязанностями. У меня на лице при этом вид одновременно озабоченный и горделивый. Словно я беспокоюсь, чтобы с Эли все было в порядке и чтобы все относились к нему по-доброму. Даже как будто я веду себя как положено отцу. Дальше Эли вставил сцены с торжественных приемов, устроенных в честь труппы Марком и Тони. Но что меня больше всего удивило – это насколько часто на экране присутствовала моя улыбка. Я в каком-то смысле уверил себя, что все то время был несчастным и замкнутым, но фильм Эли демонстрировал прямо обратное.

В конце фильма камера была направлена на дверь моего дома, а голос Эли за кадром говорил: «Подумать только – могло так случиться, что я не разбил бы свою палатку во дворе этого человека». Потом дверь открывается, и я показываюсь на крыльце. Я широко улыбаюсь и машу рукой. Я не понимаю, когда бы я мог сделать это в своей настоящей жизни, и эта сцена не вызывает у меня в памяти ни малейшего отклика. Тут меня снова начинает пугать перспектива, что сейчас Эли заведет речь о том, как я убил его брата, но внезапно идут титры, и я понимаю, что он так ни разу и не упомянул это ужасное обстоятельство.

Когда включился свет, я закрыл лицо руками, потому что оказалось, что предыдущие пятнадцать минут я плакал. Понадобилось некоторое время, прежде чем я смог взять себя в руки, и я был благодарен своим друзьям, которые продолжали ждать меня в фойе. Прошло, как мне показалось, еще минут десять, и тут у меня в кармане зазвонил телефон. Я нажал на кнопку видеозвонка, и мы с Эли впервые за последние четыре года посмотрели друг другу в глаза.

– Судя по слезам, фильм получился отвратительный, – сказал он, но сразу улыбнулся, и его уверенная улыбка объявила мне, что Эли больше не мальчик.

Я путался в словах, но Эли пришел мне на помощь и взял большую часть разговора на себя. Он рассказал мне о премии, которую получил за фильм, и о полезных знакомствах, которые успел завести, и вообще поделился со мной разнообразными чудесными обстоятельствами, которые он сам для себя устроил в Калифорнии.

Потом он напомнил мне, что в фойе меня ждут люди и что он не станет меня больше задерживать, но хотел бы задать мне на прощание один вопрос.

– Чисто теоретически, если бы вдруг оказалось, что кто-то уже взял вам билет, – сказал он, – и кроме того случайно обнаружилось бы, что все ваши друзья, включая прелестную мисс Джилл, летят тем же рейсом, – как вы думаете, могли бы вы в таком случае посетить мой выпускной вечер?

Я кивнул и принялся перебирать в голове, кто же это мог купить для меня билет, но не успел как следует обдумать этот вопрос, потому что оказалось, что вокруг меня в Большом зале расселись зрители, и более того, многие из них уже жевали попкорн, хотя времени было всего половина одиннадцатого утра. Потом наше внимание было приковано к фильму ужасов, и Выжившие издавали радостные вопли, когда на огромном экране появлялись их персонажи. Фильм оказался гораздо более топорным и смехотворным, чем мне представлялось, но под аплодисменты, свист и смех моих друзей и соседей во мне зародилась непоколебимая уверенность, что мы смотрели мой самый любимый фильм на свете и что никогда в жизни мне больше не будет даровано настолько счастливое кинематографическое переживание.

Ближе к концу, когда чудище и мой персонаж получают медали из рук мэра в исполнении Джилл, я поднял голову и попытался разглядеть над собой нарисованных ангелов, но они терялись в широком луче света, натянутом между проектором и экраном.

Тогда я подумал: «Это мы. В этом луче света – мы, сидящие в этом зале, и многие другие жители города Мажестик».

Мы.

Свет – это мы.

В настоящий момент – когда я допечатываю заключительные слова этого письма в свой компьютер – я нахожусь внутри самолета. Как я уже упоминал, больше я писать Вам не стану. Более того, когда этот документ прочтет Финеас, по всей вероятности больше никто в мире его никогда не увидит.

Джилл уснула рядом со мной. Ее голова прислонилась к моему правому предплечью. Она обычно спит довольно крепко, но я все равно стараюсь осторожнее перебирать пальцами, чтобы не совершать резких движений. С нами здесь также все Выжившие, кроме Сандры Койл, исполняющей губернаторские обязанности. Марк и Тони сидят в первом классе, в неге и роскоши. Бесс и Исайя заняли места через проход от нас и тоже крепко спят. Мы направляемся в Лос-Анджелес, чтобы стать свидетелями вручения Эли университетского диплома.

Чисто по вдохновению, когда мы с Исайей вытирали руки в туалете в аэропорту, я задал ему вопрос, нельзя ли было бы устроить мне встречу со школьной комиссией, с целью прослушивания на мою прежнюю должность. Он уточнил, всерьез ли я, и когда я подтвердил, что да, всерьез, он завопил: «Работа ждет!» – так громко, что все присутствующие немедленно обернулись и уставились на нас.

На прошлой неделе я утащил одно из колец Джилл и отнес к ювелиру, чтобы он снял с него мерку и быстро сделал колечко для помолвки. Оно лежит сейчас у меня в кармане. Вчера я позвонил мистеру Данну и испросил его благословения, на что он ответил, что это теперь не принято, поскольку женщины больше не являются собственностью своих отцов, особенно же пятидесятилетние женщины по отношению к своим семидесятилетним приемным отцам, но что ему тем не менее очень приятно. Дальше он сказал, что они с миссис Данн не могут понять, что мне так долго мешало. А потом добавил:

– Формально принимать тебя в семью не обязательно. Ты – наша семья уже порядочное время.

Я также пытался спросить разрешения у Дарси, посещая ее могилу чуть ли не ежедневно, но не смог заметить никакого знака, который сказал бы мне, что моя покойная жена выдала нам свое благословение. Как Вы догадываетесь, оно представляет для меня гораздо большую важность, чем согласие мистера и миссис Данн.

Всякий раз, когда мы с Дарс читали в новостях или слышали в разговорах о какой-нибудь катастрофе, она хватала меня за руку и говорила:

– Не вздумай умереть раньше меня, Лукас. Я не собираюсь жить без тебя, ясно?

Это было наполовину шуткой, наполовину клятвой в вечной любви, и потому я, обращаясь к распахнутым крылам на ее могильном камне, задавался вопросом: почему нам ни разу не пришло в голову обсудить, что случится, если первой уйдет она? Мне кажется, что Дарс хотелось бы, чтобы мы с Джилл продолжали заботиться друг о друге, но, разумеется, полностью уверенным тут быть невозможно.

Финеас говорит, что, хотя бессознательное часто разговаривает с нами посредством снов, иногда нашей бодрствующей личности необходимо придумывать собственные сны.

Итак, как только я завершу это письмо, я приподниму на окне шторку. Потом я стану смотреть на облака, пока мои зрачки не приспособятся к освещению, после чего я собираюсь позволить себе представить в последний раз окрыленную Дарси. С моей помощью ее могучие крыла будут держать ее вровень с нашим самолетом. Потом я, одним лишь взглядом, попрошу ее разрешения жениться на Джилл. В моем воображении окрыленная Дарси будет выглядеть немного грустной, потому что время, отведенное ей со мной, окончательно и бесповоротно подошло к концу, но одновременно счастливой, потому что мы с Джилл станем продолжать служить друг другу опорой и утешением в ее отсутствие. Я уверен, что Дарси в состоянии будет удержать эти противоположности одновременно, почувствовать напряжение между ними и придать этой боли смысл.

Не знаю, как долго ей удастся не отставать от самолета, поддерживая со мной визуальный контакт, но я собираюсь полностью использовать это время, чтобы выжечь образ ее лица и величественных крыл в своей памяти. Думаю, после этого она помашет мне на прощание и стремительно унесется ввысь, в манящую неизвестность.

Мне очень хочется наконец крепко обнять Эли и рассказать ему, как я им горжусь. А потом лично поблагодарить его за все, что он для меня сделал. Думаю, что я также смогу уговорить Выживших устроить для Джилл прием в честь помолвки. Мне будет приятно снова встретиться с Ализой и юной Мажестой, на этот раз на их территории. У меня даже назначена встреча с Робертом, мужем Ализы, и я уверен, что он очень достойный человек.

Но сначала я хотел бы поблагодарить Вас, Карл, за Ваше присутствие в те дни, когда мне Вас больше всего недоставало. Сомневаюсь, что мне удалось бы достичь всего, чего я достиг, без Вашей помощи.

Помните, на одной из наших первых встреч Вы посмотрели мне в глаза и сказали, что любите меня. Я тогда Вам не поверил. Слишком много деталей моей души были тогда сломаны, чтобы я мог принять этот дар.

Сегодня я наконец способен его принять.

Спасибо Вам.

Я Вас тоже люблю.

Джилл зашевелилась. Я только что поцеловал ее в пробор.

Ее волосы по-прежнему пахнут жимолостью.

Я не думал, что боль будет настолько сильной. Дарси невозможно найти замену.

Как и Вам.

Ваш самый верный анализируемый,

Лукас

Благодарности

Эта книга родилась на излете невероятно темного периода в моей жизни – если честно, временами мне казалось, что последнего. Создание текстов всегда помогало мне справляться с беспокойством и депрессией, и поэтому наткнуться, в придачу ко всему остальному, на жестокий творческий кризис, который издевался надо мной в течение почти трех лет, было особенно тяжелым испытанием.

Небольшая горстка друзей облегчала мою участь: мой оптимистический спутник и доверенное лицо Мэтт Хубанд; мой товарищ по киноклубу Кент Грин; мой напарник по плаванию и шведским городкам Адам Морган; мой верный брат Мика Квик – да здравствуют телефонные звонки субботним утром; и мой соратник, писатель Николас Батлер, вдохновивший меня на еще одну книгу в письмах.

Покойся с миром, Скотт Хамфелд, мой друг по переписке, продолжавшейся два десятилетия. Мне тебя не хватает.

В продолжение мучительно тянувшихся трех лет мои непревзойденные агенты, Даг Стюарт и Рич Грин, не переставали изумлять меня своим неисчерпаемым терпением, так что было непонятно, где кончается бизнес и начинается дружба. Примите мой поклон.

Также в списке благодарностей: Кэт Морган, за ответы на мои вопросы и поводы для смеха; вышеупомянутый Кент Грин, за лекции и рекомендации в области фильмов ужасов; мои племянники и племянницы – Айла, Оливер, Брексли и Арчер – за то, что их так легко любить; агенты из ОВХ Realty Group – «представляем интересы продавцов и покупателей с 2003 года от Короллы до мыса Гаттерас, посетите нашу страницу в Интернете»; мама и папа, за то, что подарили мне жизнь; Барбара и Пийг, за то, что произвели на свет Алисию; Меган Ширк, за упоение в бою; доктор Дикси Киз, за помощь бездны мрачной на краю; Роланд Мерулло, за милость; Эван Роскос, за выносливость; Дэвид Твейтс, за упорство; Хеннинг Фог, за многие годы благосклонной поддержки; Лиз Дженсен, за прощение; Сесилия Флоренс, за воскресные салоны; Скотт Сноу, за заповедники в Северной Каролине; работники ресторана «By Каса» в Нагс-Хэд – особенно Кэти и Брук, – за отличную еду и неизменное расположение; Эрик Смит; Уолли Вилхойт; Скотт Колдуэлл («Мистер Канада»); Билл Рода; Джастин Кронин; Пол Кинг.

Особая благодарность подкасту «Эта юнгианская жизнь», исполненному щедрой, жизнеутверждающей мудрости, и его чутким ведущим Деборе Стюарт, Лизе Марчиано и Джозефу Ли. В самые черные для моей души ночи они служили мне еженедельным утешением и в большой степени повлияли на сущность этой книги и процесс ее создания.

Огромная благодарность всем до единого продавцам книг, библиотекарям, книжникам в Интернете, учителям, ученикам, авторам частных писем, критикам, а также просто любителям творчества писателя по имени Мэтью Квик – всем, кто когда-либо сказал доброе слово о моей работе.

Магический привет Заку Литлу (он же HeroKing на Etsy) – за невероятно мощный писательский амулет ручной работы, в обмен на сравнительно ничтожную сумму денег.

В тисках творческого кризиса магическое мышление убедило меня, что для продвижения вперед мне необходимо построить первую главу вокруг текста чудесной песни Гордона Лайтфута «Если бы ты могла читать мои мысли». Магическое мышление решительным образом ошибалось. Как вам уже известно, эта песня ни разу не упоминается. Но пока я набирался смелости совершить еще один прыжок в бездну сочинительства, я крутил ее много месяцев – тысячи раз, на повторе. Первые строки этой книги появились в тот момент, когда я наконец выключил мистера Лайтфута, но мне хотелось бы выразить признательность духу этой песни и ее влиянию на мое подсознание.

Гигантская благодарность моему редактору Джофи Феррари-Адлеру; его проницательный и в то же время деловой подход приподнял текст над обыденностью, а его заразительный энтузиазм подвиг меня отшлифовать повествование. Джофи, спасибо – за верность «Свету».

Написать роман можно в одиночку, но чтобы его напечатать, необходима целая команда. Спасибо всем сотрудникам Avid Reader Press. Я вас всех очень ценю.

Также благодарю за высокий профессионализм сотрудников Sterling Lord Literistic. Ни одна книга с именем «Мэтью Квик» на обложке не смогла бы появиться на свет без писательницы Алисии Бессет, моей супруги на протяжении более чем четверти века. Ее чуткость, терпение, способность слушать, умение редактировать на уровне отдельных предложений, жизнеутверждающие объятия по утрам и неброская, но при этом превосходящая мудрость сделали эту книгу (и меня вместе с ней) лучше во всех возможных смыслах. Она также познакомила меня с «Этой юнгианской жизнью» и была первой, кто предложил мне написать еще один эпистолярный роман.

Я прочел невероятное количество материала, относящегося к юнгианству, и это знание насквозь пронизывает текст, который вы только что закончили читать. Мне хотелось бы упомянуть нескольких юнгианских и околоюнгианских писателей, которые оказали на меня наибольшее влияние: Роберт Блай; Пол Фостер Кейс; Том Хайронс, автор стихотворения «Иногда одичавший Бог»; Роберт Джонсон; Дональд Калшед; Юджин Моник; Сильвия Бринтон Перера; и, конечно же, собственно Карл Юнг. Юнгианец, которого я благодарю в посвящении, рекомендовал мне всех вышеперечисленных и многих других. Этому же юнгианцу я и обязан в значительной степени замыслу и воплощению книги.

Хотя я глубоко погрузился в юнгианство в эти последние несколько лет, я хотел бы тем не менее недвусмысленно заявить, что не являюсь экспертом в этой области. Я всего лишь писатель, которому было очень интересно. Я также человек, душевное здоровье которого было значительным образом поправлено через посредство некоторых юнгианских концепций, который встретились мне на этом пути.

И наконец, спасибо вам – тем, кто читает сейчас эти слова. Если бы ваши руки не переворачивали страницы, а ваши глаза не скользили по строкам, идеи и концепции лежали бы на бумаге мертвым грузом, а обложка служила бы им не более чем гробом. Надежда снова обрести контакт с читателем помогала мне переставлять одну за другой свои метафорические ноги в самые тяжелые времена. С благодарностью и любовью я желаю вам теперь всего самого наилучшего.

Об авторе

Фото: matthewquickwriter.com

Мэтью Квик (1969 г. р.) – писатель, автор бестселлеров для взрослых и подростков. Родился и вырос в Нью-Джерси. Окончил Университет Ла Салль и колледж Годдарда. Преподавал английский язык и литературу в школе Нью-Джерси. Его дебютный роман «Мой парень – псих» вошел в список бестселлеров The New York Times. Киноэкранизация романа с Брэдли Купером и Дженифер Лоуренс получила премии «Оскар» и «Золотой глобус» за лучшую женскую роль, а также множество других наград. Автор переведенных на русский язык романов: «Прости меня, Леонард Пикок», «Нет худа без добра», «Иногда любовь подводит» и др. Финалист премии PEN/Hemingway. В 2013 году вошел в список ста самых влиятельных людей, по версии журнала TIME. Женат на писательнице и пианистке Алисии Бессет.

Content

Мэтью Квик
Свет – это мы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Три года и восемь месяцев спустя 18

Благодарности

Об авторе