Амбер Медланд

Дикие питомцы

Если проследить, как менялось мировоззрение Блейка в процессе его становления как поэта, станет невозможно относиться к нему, как к наивному дикарю, дикому питомцу образованных и культурных людей.

Т. С. Элиот

Amber Medland

WILD PETS

Copyright © 2021 by Amber Medland

© Кульницкая В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

I. До «Прозака» был ты. Август – Декабрь, 2016

1

Каждый встречный считает, что сможет объяснить мне, как устроена сеточная система улиц. Достаточно лишь несколько раз повторить – гляди, это же сетка. А потом нарисовать в воздухе прямоугольник или начертить план квартала на тротуаре носком ботинка.

Когда мы въезжаем в город, Рэй, пропустивший важную встречу, чтобы забрать меня из аэропорта Джона Кеннеди, демонстрирует мне Манхэттен так, словно организовал персональную экскурсию. Я киваю, хотя лежащая перед нами темная масса нисколько не напоминает город, который я не раз видела в кино. В самолете я трижды посмотрела «Привидение» от начала до конца, стараясь не обращать внимания ни сидящую рядом женщину в розовой футболке с «Заботливыми Мишками». Она сказала, что ее зовут Сейди и что она ждет не дождется, когда стюардесса покатит по салону тележку с товарами из дьюти-фри. А когда я встала, чтобы отойти в туалет, добавила, что летит в Нью-Йорк навестить свою беременную дочь. Я снова надела наушники. Фильм, который я смотрела, и то, что я постоянно перематывала его к началу, кажется, бесили ее не меньше, чем Эзру – мои всхлипывания под Unchained Melody. Накануне вечером я пыталась посмотреть «Привидение» вместе с ним, но на середине он выключил телевизор.

Самолет летел на высоте тридцать две тысячи футов над землей, а я снова и снова прокручивала на экране сцену с гончарным кругом, ту, где Патрик Суэйзи все еще жив. Потом попросила стюардессу принести мне еще джина с тоником. У них закончился лед, но меня это не смутило. В салоне было темно, лишь тускло мерцали экраны и светились маленькие лампочки для чтения. Я посмотрела в иллюминатор и представила себе, что он где-то там, внизу, в миллионе миль от меня. Работает. Или курит… Потом покосилась на Сейди. Фольга на ее контейнере с едой была порвана. А сам контейнер она, кажется, вылизала начисто. Я подумала, что, если самолет сейчас разобьется, это будет последним, что я увижу в своей жизни. Эзра узнает обо всем только через несколько часов. Или дней. Здесь лежит Айрис, которая умерла, сидя рядом с Сейди.

* * *

Рэй материт водителя едущей перед нами машины. Потом говорит – нужно будет купить тебе нормальную куртку. И нормальную обувь.

Ненавижу, когда он строит из себя заботливого папочку. Он обычно звонит, когда обменный курс меняется в мою пользу. А еще присылает ссылки на доступные в аэропорту Хитроу розетки для штекеров американского образца.

Радиоведущая так охает из динамиков, словно не Билли Джоэла послушала, а пережила страстную прелюдию к сексу. «Разве это не лучшая песня в мире?»

Интересно, она про все песни так говорит?

И не какую-то там парку в стиле Джей Ло, продолжает Рэй. Зимы у нас тут холодные, а лето жаркое.

С тех пор как мне исполнилось восемь, мы с ним видимся дважды в год. И временами на Рэя находит жажда поделиться со мной жемчужинами своей мудрости.

Он начинает расписывать мне зимы в Чикаго, который называет своей штаб-квартирой. У них там дом в Ривер-Норт, но вообще-то он постоянно в разъездах. Занимается частными инвестициями, вот и приходится ездить туда-сюда. Квартиру на Манхэттене они обычно сдают. Но, раз уж мне разрешили в ней погостить, я должна буду поливать цветы. А еще – постараться поладить с его девушкой Линдси. Это она там все обустроила. Когда выяснилось, что меня приняли в Колумбийский университет, она прислала мне сообщение: Как ты относишься к тканевому декору?

Когда мы входим в здание, швейцар подрывается нам навстречу. Подметки его ботинок со свистом скользят по мраморному полу. Невидимый радиоприемник транслирует футбольный матч с комментариями на русском языке. Рэй машет швейцару и несет мою ручную кладь наверх, предоставив ему разбираться с чемоданами.

* * *

Я смотрю в темноту, вспоминая вчерашний вечер. Прокручиваю в голове сцену за сценой. Эзра ночует у меня. Я забираю его со станции «Баттерси-парк». По дороге домой от него так и фонит спокойной решимостью, и я нервничаю. Он только раз, как следует, целует меня, а после почти со мной не разговаривает. Тогда я пытаюсь поцеловать его сама. Но он просит меня подождать.

Я тараторю какую-то чепуху, он отвечает односложно. И улыбается, как будто вспомнил одному ему понятную шутку.

Когда я открываю дверь, он достает маску для сна в самолете, и мне немедленно хочется удрать. Но я делаю вид, будто ничего не заметила.

В квартире я включаю телевизор и прыгаю с канала на канал, пока не нахожу «Воспитание Крошки». Потом сижу на кровати, обняв колени, пока он разбирает вещи.

Кэтрин Хепберн пытается поймать воображаемого тигра и набрасывает сеть на голову Кэри Гранту. Кэтрин Хепберн опрокидывает вазу, и Кэри Грант бросается ее ловить.

Опять у тебя этот взгляд охотника и жертвы одновременно, говорю я, не сводя глаз с экрана. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Телевизор, командует Эзра. Я щелкаю пультом и снова сажусь на пятки.

Он включает «Кронос-квартет» и снова командует – одежда.

Восхищенно меня разглядывает. И добавляет – а теперь попроси.

2

До Нью-Йорка я никогда не жила одна. Если в здании и обитают еще какие-нибудь люди, мне их не слышно. Не хочу звонить Рэю, мне нечего ему сказать, кроме – как выключить кондиционер?

Щелкаю пультом, и на экране телевизора появляется лицо Хиллари Клинтон. «Система по-прежнему настроена против американцев, границы открыты для шестидесяти пяти тысяч сирийских беженцев». Изображение становится четче и ярче – виден роскошный круизный лайнер. Над горизонтом кружит вертолет охраны. «Америке Дональда Трампа ничего не угрожает».

Переключаю каналы. Женщина в обтягивающей футболе нажимает на кнопку, и пару спортивных носков уносит цветочный вихрь. Потому что у вас есть более интересные дела, чем убирать за ним.

Окно не открывается до конца, но, если прижаться к щели лицом, увидишь кусок Бродвея. Надо сходить побегать. Край рамы впивается в лоб, и на коже остается глубокая борозда.

Я не увижу Эзру сто двадцать дней. Записываю на телефон птичий щебет. Голосят они тут, как автомобильные сирены. Самую странную трель пересылаю ему. Он звонит, и я снова забираюсь в постель, ухом прижимая мобильный к подушке.

Что это? – спрашивает он, проигрывая мне мое же аудиосообщение.

Ангельская песнь, отвечаю я.

Мы же договорились этого не делать.

Голос звучит так, словно он говорит из стального барабана. Взвинчен до предела, сразу понимаю я. Группу не выпустят на сцену раньше трех ночи. Эзра уже успел мне об этом сообщить.

Я представляю, что он сейчас за кулисами, сидит на корточках, спрятавшись за колонкой, и говорит со мной.

Я скучаю, жалуюсь я.

А мне что-то паршиво, отвечает он. Сам не знаю, почему.

Может, потому что ты тоже по мне скучаешь?

Он дышит в трубку. На заднем плане настраивают микрофоны. Раз – раз.

* * *

Через несколько дней заезжают Рэй и Линдси – посмотреть, как я обустроилась. Они заказали столик «У Ника и Тони». В лифте Рэю звонят по работе. Я кошусь на наше отражение в зеркале: я, ростом шесть футов, Линдси, пять футов, и Рэй, где-то посередине, стоит в позе хозяина жизни. Когда я показала Эзре фото Линдси, он сказал, что она похожа на леди Пенелопу из «Тандербердов».

Возле дома цветут магнолии. Швейцар, хмурясь, собирает с тротуара лепестки, будто они осыпались по его недосмотру. Потом замечает меня и улыбается.

Кстати, на случай, если будешь заказывать еду на дом, здесь мы обычно берем пиццу, говорит Линдси, указывая на неоновую вывеску.

Это ее любимая игра. А тут мы всегда пьем кофе.

Сок продается там, но, если тебе нужен качественный, лучше ехать в Вилидж.

Примерно раз в десять дней Линдси заезжает проверить, не разнесла ли я квартиру. Разговаривая со мной, она грызет соленые крекеры или кусочки сельдерея, обмакивая их в салатную заправку из обезжиренного греческого йогурта. Тунца она поливает острым соусом. Поначалу я все пытаюсь разглядеть в ней глубоко скрытую гениальность или коварство. Она никогда не понимает, в шутку я что-то говорю или всерьез, и постоянно переспрашивает – да? Ты правда так думаешь? А ведет себя так, будто ей одной тут неловко. Продержавшись несколько недель, я прошу ее звонить перед приездом, чтобы я могла оставить ключи от квартиры Николаю.

* * *

Предпоследним мы с Эзрой вместе смотрели «Пули над Бродвеем». Валялись на кровати валетом и ели псилоцибиновые грибы из отсыревшей картонной коробки, которые он заказал в интернете. Люблю держаться за его ступни, когда меня плющит. Потолок над головой мерцал. Свет закручивался в спирали, словно передо мной разматывалась ДНК воздуха.

Что важнее, спросил герой с экрана, быть хорошим человеком или хорошим писателем?

Эзра фыркнул мне в пятки.

Глупый вопрос, сказал он.

Ага, отозвалась я. Погоди, так что?

Конечно, хорошим человеком, ответил он. А я в ту же секунду выпалила – ясное дело, хорошим писателем.

Я в Нью-Йорке всего две недели, а фильмы, в которых действие происходит на Манхэттене, уже закончились. Я посмотрела «Неспящих в Сиэтле». А «Когда Гарри встретил Салли» – даже дважды. Пытаюсь заказать пад-тай в «Тай 72», но никак не могу вспомнить адрес квартиры, в которой живу. Тогда я определяю свое местоположение приложением «Найти друзей» и извиняюсь перед диспетчером за задержку.

Так что вы хотите?

Пад-тай, снова повторяю я. Пад-тай.

3

В первый день учебы я одеваюсь особенно тщательно: комбинезон, обтягивающая футболка, никакого лифчика. Кошу под Деми Мур из «Привидения». Не успев почистить зубы, проверяю электронную почту.

24.08.16 10:04

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Привет!

Знаю, я был против общего аккаунта в Спотифае, но больше не возражаю. Только, пожалуйста, не меняй ничего в моих плейлистах. Я тысячу лет их составлял. Каждый – отдельная биосфера.

Кстати, в плане представлений о моральном состоянии друг друга – я сейчас примерно в первом альбоме «Velvet Underground». Это тот, который с бананом на обложке.

По поводу того, скучаю ли я по тебе. Возможно, ты права. А может, это просто отходняк.

Ты имела в виду 5 вечера по-нашему или по-вашему?

Только не нажимай «в случайном порядке». Слушай как есть:

Little Dragon «Ритуальный союз»[1]

Grimes «Бесконечная недоступная любовь»

Air «Утром»

M.I.A. «Бумажные самолетики»

Billy Joel «Как долго»

Nick Drake «С того утра»

The Smiths «Очаровательный мужчина»

Edward Sharpe and the Magnetic Zeros «Домой»

Я даю некоторым плейлистам Эзры новые названия, а затем слушаю свой на повторе.

Фотографирую кирпичную башню возле станции метро «Семьдесят вторая улица». На ней висит плакат: «ВЫ НЕ ОДИНОКИ! 1-800…»[2]

В аудитории я сажусь на последний ряд и старательно строю из себя ту девушку из «Топ-модель по-американски», которая сказала – я здесь не для того, чтобы завести друзей, я здесь, чтобы победить.

Давайте сразу договоримся: на этом курсе звезд нет.

Кураторша похожа на гламурную ведьму. Не думайте, что вы какие-то выдающиеся, заявляет она. Если можете заняться чем-то другим, лучше так и поступите. Если ищете денег, славы, внимания или одобрения – дверь вон там.

Нам раздают листовки: будет еще одно ознакомительное занятие для иностранных студентов, и еще одно – для цветных.

Что за гиперопека? – бормочу я себе под нос.

Тут вообще-то некоторые слушают, шипит белая девушка с тюрбаном на голове. И раз тебе такое кажется гиперопекой, значит, эти листовки не для тебя.

В определенном смысле она права. Меня уже принимали за испанку, португалку, египтянку, еврейку, турчанку и киприотку. Я говорю, не как американка, а выгляжу, не как англичанка. Стоит мне открыть рот, как все сразу понимают – я не здешняя.

Как-то в самом начале отношений мы лежали в постели, и Эзра попросил – скажи что-нибудь на хинди.

Я взяла его лицо в ладони и произнесла Sadak se nikaljao (прочь с дороги).

* * *

Нэнси так и не простила меня за то, что я уехала. Но рано или поздно простит, мы обе знаем, что на свете не так много людей, которые ей нравятся. Я бомбардирую ее сообщениями, чтобы смягчить ее уязвленную гордость.

Айрис, 9:27: Если снова начнешь со мной разговаривать, я пришлю тебе букет роз и коробку макарунов. А если так меня и не простишь, скоро услышишь в новостях, как пожелавшая остаться неизвестной девушка двадцати одного года от роду обожралась до смерти в просторной, но жутко безвкусной квартире. Кстати, я совершаю кругосветное путешествие при помощи сайта под названием «Безграниц».

К тебе обращается иммигрантка с разбитым сердцем.

Сжалься.

Нэнси, 12:35: Я просто завидую твоему богатству и развеселой жизни. И еще я тут нагуглила, что напротив тебя, по другую сторону парка, живет Джоан Дидион[3]. Ты еще не начала за ней следить?

* * *

Ужасно надоело, что мне всегда нечего ответить на вопрос, чем я занималась в выходные. Пожалуй, схожу в «Метрополитен». Все равно на улице адская жара, а для студентов – вход бесплатный. Пишу Эзре, что иду в «Мет», а он в ответ присылает смайлик с ниндзя. Эта его привычка отправлять эмодзи невпопад сначала казалась мне забавной, но теперь я начинаю подозревать, что все дело в лени. Не буду ничего ему писать, пока он не прочтет сообщение и не ответит мне словами. Идти к музею нужно через парк. На мне голубой сарафан и кеды. А еще темные очки, в которых мне как-то спокойнее. Со стороны меня, наверное, можно принять за туристку. Вечером как минимум пять парочек обнаружат меня на заднем плане своих фотографий, и ничего им с этим не поделать. У озера позируют жених и невеста. Она вся такая в бежевых кружевах и с букетом роз. А он – на несколько дюймов ниже ростом. Фотограф велит ему поцеловать невесту – скорее всего чтобы на снимке не было видно второй половины его лица. Должно быть, он очень богат. Я иду и слушаю Лорд, «Королевские особы».

28.08.16 23:34

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Привет!

За жизнь: Ходил на карнавал в Ноттинг-Хилл.

Шум, толкотня, куча пьяных. И все же не пожалел, хоть никогда и не понимал смысла подобных мероприятий. Полагаю, они нужны для того, чтобы не мучиться чувством вины за то, что торчишь дома. Стив наконец вернулся из всех своих поездок, чему я очень рад. Он дома уже два месяца. Расстался с девушкой, с которой встречался четыре года. Тебе бы она не понравилась. Все время разглагольствует про маркетинг, используя автодорожные метафоры. «Свалился в кювет» и все такое. Ну да ладно, в общем, Стив вернулся.

Концерт прошел паршиво. Акустика была ужасная. Приходила Долли. Больше рассказать особо нечего.

Перечитываю «Искусство войны».

Сунь-Цзы говорит: повергнуть врага без сражения – вот вершина воинского искусства.

Интересный факт: Знаю, ты думаешь, что я был под кайфом, когда рассказывал о фракталах. Но вот послушай! Самый большой в мире солончак называется Салар-де-Уюни. Расположен он на юге Боливии. Так вот, подобная случайная последовательность кристаллов и есть фрактал. Бесконечно повторяющийся узор. В Википедии сказано: «Фрактал – это множество, обладающее свойствами самоподобия…» Они образуются, когда какой-то простейший процесс повторяется снова и снова в непрерывном цикле. В природе полно фракталов. Например: деревья, реки, береговые линии, горы, облака, морские раковины, циклоны и т. д.

* * *

Я отослала в университет синопсис своей книги об истории соли и несколько стихотворений Нэнси. Мы в тот вечер крепко поддали, она скорее всего вообще не запомнила, что мы что-то куда-то отправляли. Но мой синопсис внезапно приняли. У меня всегда был потенциал. А Нэнси сюжеты не даются, она придумывает пару первых предложений, а потом впадает в ступор. Сейчас она пишет диссертацию о женщинах-радикалах и эпистолярном жанре. И иногда пересказывает мне всякие романтические факты, например: Мэри Шелли научилась писать, водя пальцем по буквам, выбитым на надгробном камне ее матери.

Мы с Нэнси познакомились в Оксфорде, во время недели новичков. Она меня сразу невзлюбила. А я ее просто не замечала. Была слишком занята – пыталась вскружить голову Эзре. Нэнси же просто использовала, как наживку. Их обоих хлебом не корми, дай высказать свое мнение о чем бы то ни было. Нэнси заводит речь о Кристевой или Марксе, а Эзра тут же приводит довод из «Современной науки», которую она временами, назло ему, читает.

Я никогда до конца не понимала, что думаю и чего хочу. Нэнси говорит, это от того, что меня подавляют.

Просто я скорее призма, чем луч света, возражаю я.

В этом, не унимается она, и заключается самая суть подавления.

Они с Эзрой по-разному объясняют отсутствие у меня твердых убеждений. Нэнси считает, это потому, что я писатель, и рассуждает о Китсе и отрицательной способности. А Эзра нахваливает мой эмоциональный интеллект. Иногда мне кажется, что им стоило бы начать встречаться.

Однажды я брякнула это Эзре, когда мы валялись в тени за зданием колледжа. Он сморщил нос, как будто близость Нэнси могла бы подпортить ему эротический капитал.

И сказал – но она мне даже не нравится.

Это не важно, возразила я. Выползла на солнышко и поцеловала его. Я не стала ему рассказывать, что всю прошлую неделю мы с Нэнси спали в одной постели. Что я заметила, какие белые у нее бедра, а она ужасно смутилась. Эзра ел замороженные ягоды из пластикового стаканчика, и у его губ был ягодный привкус.

Ни у кого в мире нет таких глаз, как у Нэнси. Они словно две лагуны – лазурные, глубокие, того и гляди утонешь. Одна радужка словно расколота, и трещинки образуют вокруг зрачка звездочку. Ее глаза прямо излучают свет. И то, что однажды Нэнси ослепнет, – невероятно жестокая шуточка жизни. У нее макулодистрофия сетчатки. Однажды вечером мы тусили где-то, и один незнакомый парень спросил – это у тебя правда такие глаза или ты линзы носишь? А что за фирма, а? Но я не стала влезать, потому что знаю, Нэнси умеет за себя постоять. Мне не раз доводилось видеть, как она разрывает людей в клочья. «Да, у меня пиздец с глазами, дальше что?» Вечно я наблюдаю, как она доводит кого-нибудь до слез. А потом оттаскиваю ее от окровавленного тела.

Когда мы с ней только познакомились, я тоже начала ее расспрашивать. А она сказала – пошла на хер. Я отпрянула, а она добавила – боже, не в буквальном смысле. С тех пор мы обсуждаем ее проблемы со зрением только в самых крайних случаях. Я напоминаю ей, что пора записаться к врачу. А она отвечает, что не собирается вываливать кучу денег, чтобы услышать то, что ей и без того известно. Я включаю свет, когда она читает. И замедляю шаг, когда мы вместе – она на этих своих высоченных каблуках – подходим к пешеходному переходу. А она, заметив это, выдирает руку, как строптивый ребенок.

Кожа у Нэнси фарфоровая, одевается она всегда в черное. А если кто-нибудь спрашивает почему, отвечает – я перестану носить черное, когда изобретут другой цвет. Ей уже посвятили три эссе, один рассказ и несколько стихотворений. И во всех этих произведениях она мельком появлялась в роли самой себя. Несколько парней зарифмовали в своих стихах «Нэнс – блаженств», что привело ее в ярость. Люди всегда запоминают именно те строчки, где говорится о ней. Нэнси этим очень довольна, всегда сует мне книжки, раскрытые на этих отрывках.

Я и правда так сказала, говорит она при этом.

Еще Нэнси лицемерка и прикалывается надо мной из-за того, что я давно мечтаю стать музой.

Нужно быть субъектом, а не объектом, не забыла? Только представь, что кто-нибудь и в самом деле выбрал бы тебя музой. Да ты бы со скуки померла! Целыми днями изображать эфемерность…

Ты, похоже, меня совсем не знаешь.

Эди Седжвик, Марианна Фейтфулл, Кортни Лав – кому из них это принесло счастье? – не отстает она.

Может, они были недостаточно хороши.

В чем это? – спрашивает она. В чем?

Когда Макс, барабанщик группы, начал называть меня Йоко, я была вне себя от счастья. Раньше-то он считал, что я какая-то неубедительная.

Скажи это Эзре, попросила я. То-то он посмеется.

Эзра тогда как раз только начал носить контактные линзы и постоянно щурился от яркого солнца.

Йоко была художницей, заметил он.

Лондон

Чувак, ты чокнутый, говорит Ндулу, закидывая в рот клубнику. Только сумасшедшие могут считать, что сдали с тех пор, как заключили контракт с «Warp». У тебя совсем кукуха отъехала, отвечаю. Эти парни – настоящие гении. Пророки!

А знаете, у кого точно чердак протек? – вставляет Лукас. У Бена Вао. Не знаю, чем он таким вчера удолбался, но нам тоже такое надо. Видели бы вы его рожу!

Ой, да ладно, чувак, ты просто завидуешь.

Да нет, я просто думал, что на твоего парня можно положиться, вот и все. Ты сказал, он самый лучший человек во всем Камбервелле.

Он не мой парень, он просто парень. И кстати, если наркота была такая паршивая, почему к утру от нее ничего не осталось, а?

Стоит август, уже за полдень, Лукас и Ндулу так и не ложились. Всю ночь гудели, оплакивая грядущее закрытие «Фабрики»[4]. Как выразился Ндулу, отдавали дань уважения. Подпрыгнув, он дотягивается рукой до балки под потолком на кухне Макса.

Лукас, ругаясь себе под нос, соскребает черноту с подгоревшего тоста. Макс молчит с тех самых пор, как Лукас обозвал отбросами тех передознувшихся в «Фабрике» малолеток, из-за которых клуб теперь закрывают. Пару недель назад он заявил, что это мерзкое выражение, и теперь Лукас швыряется им дело не в дело, как конфетти. Обзывает отбросами соседскую кошку. И Бьёрк. И Бейонсе.

Препираться они начали в полдень – как раз когда должна была стартовать репетиция.

Ну и что, мы пришли-то только в одиннадцать, буркнул Лукас. Угомонись уже, а?

Эзра потянулся, давая понять, что вовсе не против, и мысленно передвинул отметку на таблице учета рабочего времени. Потом заложил пальцем «Песни невинности и опыта» и тоже принялся спорить о том, кто кому открыл Эйфекса Твина.

Вообще-то это был я, заявляет он, только подливая масла в огонь.

Минуты две он активно участвует в разговоре, а потом снова утыкается в книгу. Макс, лежа на полу, крепко сжимает в кулаке барабанные палочки, словно кто-то того и гляди у него их вырвет. На недавней тусовке – после которой он клялся, что больше к наркоте и близко не подойдет, – на него снизошло озарение. Переводя взгляд с одного члена группы на другого, он вдруг выдал – давайте кое-что проясним. У Эзры голос. Лукас – классный продюсер. А Ндулу все любят.

Больше они эту тему не поднимали, но с того дня Макс стал учиться работать в GarageBand[5].

Вывернув шею, Макс читает название книги Эзры и спрашивает – ну и как?

Эзра косится на Лукаса и Ндулу. Он не любит озвучивать свои идеи, пока не обмозгует их как следует и не подыщет неопровержимые аргументы. Но парни все равно не слушают, они очень заняты – стреляют друг в друга «Скитлз» через стол.

Автогол! – орет Ндулу и выбрасывает кулак в воздух. Оранжевый, оранжевый, оранжевый, оранжевый. Что, съел?

Ну, меня заинтересовала экзистенциально-мифическая идея…

Ох, малыш, прости, что? – Лукас демонстративно приставляет ладонь к уху.

Ндулу, глядя на них, щелкает себя по шее и ухмыляется. Эзра натягивает на лицо невозмутимое выражение.

Ну так что, ребята, вы готовы? – спрашивает он, вставая.

Экзистенциа… Да брось, расскажи. Мы ж теперь спать не сможем!

Макс, начинаем?

Ндулу и Лукас, переглянувшись, набрасываются на него – нет, расскажи, расскажи! Давай же, Эзра! Мистер солист, открой нам тайну! В чем секрет? В чем секрет?

Эзра, вздохнув, откладывает книгу.

Ну, учитывая, что Уильям Блейк переосмыслил изначальную экзистенциально-мифическую концепцию Мильтона.

Постой-ка, говорит Лукас. Что?

Эзра повторяет фразу еще трижды, прежде чем понимает, что над ним прикалываются. Тогда он снова надевает наушники. Лукас гудит оооо и машет подолом воображаемой юбки, пока Ндулу не тычет его в плечо. У Эзры в наушниках играют Rumours, он выкручивает звук на полную мощность.

Эти ребята – его лучшие друзья, но в последние месяцы более или менее ровно Эзра относится только к Ндулу. По крайней мере, тому ничего от него не надо. Макс постоянно засыпает его вопросами. Эзра подозревает, что делает он это только для того, чтобы тут же ввернуть заранее подготовленные контраргументы. Во время последней тусовки Макс не нашелся, что сказать по поводу последнего трека Alt-J, и внезапно перешел на французский. Эзре было стыдно за него, а еще стыднее за себя – за то, что у него такие приятели.

А после дебатов республиканцев Макс заявил – конечно, Трамп ужасный человек, просто жуткий, но альтернатива-то не лучше. И пожал плечами, мол, это же очевидно. Эзра тогда подумал, что незаменимых барабанщиков все же не бывает. Даже если этот конкретный барабанщик – твой друг детства, а его отец руководит отделом поиска новых исполнителей в «Infectious»[6].

Дай нам еще пять минут, Эз, просит Ндулу.

Когда наконец все готовы к работе, Эзра этак между прочим рассказывает про письмо. Он не упоминает, что адресовано оно было ему одному. Когда Лукас выхватывает у него ноутбук, Эзра напрягается, но тот всего лишь хочет погуглить, что за блогер им написал. Оказывается, эта девушка ищет молодых перспективных лондонцев. У нее 64 760 подписчиков в Инстаграме и колечко в носу.

Она курит, говорит Ндулу. Кстати, Глюкас рассказал тебе про свою новую подружку?

Лукас невозмутимо подключает усилители, а Ндулу, настраивая гитару, продолжает.

Ох, чувак, она бросалась на него, как голодная волчица. Просто проходу не давала. А Лукас такой…

Ндулу с визгом бросается через всю комнату и прячется за занавеску. Та колышется, в воздухе пляшет бахрома.

Все смеются. Эзра снова утыкается в книгу и оставляет пометку на полях. Наконец Лукас подключает наушники.

Все готово, говорит он. Поехали.

Репетиция наконец начинается. На часах почти половина пятого. Эзра не спит уже двенадцать часов.

* * *

Он бежит, бежит, бежит. И с каждым днем бежать приходится все быстрее. С приходом лета мамашки, гуляющие с детьми на улицах, начали здороваться с ним, как с давним другом. С тех пор Эзра старается оставлять очки дома. Нужно постоянно держать мозг в тонусе. Ему с самого окончания университета мерещится, что он вконец обленился. Интересно, в каком возрасте начинается снижение когнитивных способностей? Может, стоило продолжить учить немецкий, сдать на уровень А? Однажды Эзра прочел в интернете статью о нейропластичности, о том, что в подростковом возрасте начинается синаптический прунинг и создавать новые нейронные связи становится гораздо сложнее. С тех пор он пытается чистить зубы левой рукой.

В голове у него по-прежнему крутится последний разговор с матерью Айрис. В тот день он постоянно крутился у Айрис под ногами, старался отвлечь ее в те моменты, когда она готова была сорваться, строил смешные рожи у Тесс за спиной. Айрис собирала вещи, а он тем временем помогал готовить обед. В новостях показывали выступление Foals на фестивале Гластонбери. Камера дала крупный план футболки Янниса Филиппакиса с надписью: «Злоупотребление властью никого не удивляет».

Тесс сказала – читала сегодня в газете, что из-за брекзита у многих групп возникнут проблемы с концертными турами. Но у вас вроде все по плану?

Ага, отозвался Эзра. Все хорошо, да.

Он успокоил себя тем, что это всего лишь вопрос хронологии. Однажды наступит время, когда все, что он сейчас говорит, станет правдой – Долли согласится стать их менеджером, их клипы будут собирать по пятьдесят тысяч просмотров, о них начнут писать в блогах. А в клубах их перестанут выпускать на сцену не раньше четырех утра.

Терпеливо идти за мечтой, думает Эзра, ожидая, пока проедут машины, ни разу не проблема. Беда в том, что на пути попадаются другие люди. Приходит сообщение от Ндулы – ему нужно отвезти в ремонт велосипед. И еще одно, от Лукаса – он опоздает.

Прошел уже год с тех пор, как члены группы «Ленивые клинки» вернулись по домам, оборудовали студию у Макса в гараже и полностью посвятили себя музыке. Первую их композицию Эзра окрестил побочным продуктом Лукасова приспособленчества. Сам он никогда бы такое не записал, и Лукасу это отлично известно. Эзра даже петь ее не хотел, но Лукас его все-таки продавил. Голос у него, конечно, хороший, но вовсе не хочется прослыть тупым выпендрежником.

В то лето они устроили себе подростковый отрыв в Озерном краю: слушали Red Hot Chili Peppers и Radiohead, читали «На дороге», забивали косяки, ловили лангустов, плескались на мелководье. Лукас и Ндулу прихватили с собой гитары, Макс смастерил из подручных материалов барабанные палочки. Эзра, помнится, что-то пел и периодически втягивал носом узкие дорожки кетамина. Потом он вырубился, и ребята укутали его одеялом. Когда его отпустило, все уже спали. Только Лукас по-прежнему колдовал над чем-то в GarageBand. Лицо у него было серое и застывшее. Срань господня, рассмеялся он, прослушав в наушниках получившийся трек. Потом снял их и вручил Эзре, а сам ушел в кухню и принялся чем-то греметь. Эзра нажал на «Play».

Он и не вспоминал об этом случае, пока Лукас не включил их запись в диджей-сет. В том, что выложил трек на Soundcloud, он признался, только когда тот собрал уже пять тысяч лайков. Все пришли в восторг. И только Эзра, любитель классической ясности и точности в музыке, слышать не мог эту какофонию. Все это было жутко унизительно. Пришлось научиться скрывать свои чувства.

Эзра останавливается завязать шнурки. Весь последний год он выступал в пабах перед вчерашними школьниками. А если попадал на джемы, всегда старался исполнить какую-нибудь протестную вещицу, что-то про Трампа. Может, это были и не самые лучшие их композиции, зато они затрагивали важные и актуальные темы.

Дилан написал «В дуновении ветра» в двадцать один год. Двадцать один.

Вечером Лукас присылает в чат группы сообщение: Пещера отшельника 7:00.

Эзра пишет Айрис:

Вот список пабов, до которых всем нам добираться примерно одно время. Можно было бы выбрать любой. Но Лукас не был бы Лукасом, если бы не назначил встречу в кабаке, до которого ему идти ровно три минуты.

Когда мы сможем поговорить?

Потом заносит палец над кнопкой «стереть». Не хочется показаться брюзгой. Двумя пальцами он щупает пульс. Похоже, вот-вот начнется приступ паники. О симптомах он вычитал на Reddit, сайте, где всегда проверяет, как сочетаются друг с другом те или иные препараты. Все принятые за ночь вещества он тщательно записывает в телефон, озаглавив заметку «Вопрос жизни и смерти». Ты прямо Шерлок Холмс, говорит Айрис. Тот тоже оставлял в кармане список принятых наркотиков, чтобы, в случае чего, его нашел Майкрофт. Эзре не хочется развенчивать эту версию, озвучив куда более прозаичную правду – таким образом он пытается хоть как-то держать себя в узде. Впрочем, у Шерлока Холмса были те же мотивы.

Лукас в пабе так и искрится энергией. Оказывается, он пропустил день рождения сестры, зато побывал на концерте в Бристоле.

Мама взбесилась, конечно, но оно того стоило, рассказывает он. Что может быть хуже, чем провести день в комнате, полной малолетних фанаток Тейлор Свифт?

В общем, продолжает он, на сцену вышла одна троица. С виду упоротые такие, но в хорошем, психоделическом, смысле. Знаете, из тех, кто смотрит «Голубую планету». Pink Floyd, кислота, аниме, рубашки в «огурцах», все такое. Поначалу я, как глянул на них, сразу подумал – ну хоть поржу. Но тут они начали лабать, и народ просто из себя стал выходить. Играют они в основном электронику, но оборудование у них не лучше нашего. Я поговорил с их басистом, так он сказал, они научились циклировать прямо на ноутбуках. Записывают свои концертные выступления, что нужно, вырезают, что нужно, добавляют, потом все синхронизируют, микшируют – и готово.

Ндулу понимающе щелкает пальцами. Значит, они…

Вот именно! В любой момент могут врубить нужный фрагмент и начать играть поверх. В жизни не слышал такого насыщенного звука.

Лукас ждет от остальных аналогичной реакции. Но Макс вдруг невпопад спрашивает – может, по бургеру? Все начинают спорить. А Эзра вытаскивает мобильный. Не лучший момент, чтобы признаться, что у него нет денег. В этом месяце он все спустил на звуковое оборудование.

Ндулу толкает его локтем в ребра. Кому написываешь?

Эзра пожимает плечами. Потом открывает Soundcloud и загружает вечерний плейлист. Он и сам слышал про этот концерт, но, чтобы поехать на него, пришлось бы купить билет на поезд, а он никак не мог мысленно оправдать перед самим собой эту трату. Лукасу же, похоже, оправдания не нужны, он просто действует. Ндулу предлагает ему чипсы, но Эзра отмахивается. У него еще хватит на автобус и пинту пива. А дома в духовке ждет мамина запеканка. Эзра понимает, что мама оставила ее, потому что волнуется за него, но все равно это бесит. Еще она звала его вместе сходить к мессе, но Эзра в последний раз был в церкви еще до отъезда Айрис. Как она тогда забавно нервничала.

Спрашивала – и что, нужно будет встать на колени? И съесть эту штуку. как ее там? Печеньку?

Эзре, в общем, было по барабану, пускай бы хоть кексом просфору назвала, но все равно эти расспросы отчего-то раздражали.

Да там ничего сложного. Просто повторяй за остальными. Вставай, когда все встают, садись, когда все садятся.

Когда все закончилось, Айрис вцепилась ему в руку. Служба ее прямо очаровала, она никак не могла понять, почему он ко всему этому так неоднозначно относится.

В детстве, наверное, ты без ума был от всех этих ритуалов…

Ты что же, думаешь, я в Брайдсхеде вырос? На самом деле я помню только, как пытался рассмотреть под накидками фигуры девчонок из хора. И строил им глазки через проход.

Вернувшись домой, Эзра гасит верхний свет, включает компьютер, надевает наушники и садится за работу. А потом шесть часов не встает из-за стола.

Больше всего на свете он ненавидит гудки Скайпа. Кажется, Айрис вот-вот ответит, но нет, снова гудит. Пользуясь моментом, Эзра забрасывает кучу грязной одежды подальше, чтобы ее не было видно на экране. Наконец Айрис отзывается. Она тяжело дышит, как будто только что бежала. От звука ее голоса в теле Эзры начинается какая-то химическая реакция.

У тебя правда все хорошо? Ты какой-то напряженный, говорит она.

Лукас так и не закончил бридж[7]. Даже Макс с этим справился бы. Господи, да моя мама и то смогла бы.

Ты, наверно, совсем без сил.

Он два года этому учился! Ему просто интереснее играться со звуком в ноутбуке, чем заниматься настоящей музыкой.

Эзра знает, что повторяется. Но, когда он проговаривает все это вслух, неприятности кажутся чуть менее ужасными или хотя бы чуть более пропорциональными. Однако стоит ему капельку расслабиться, как ее лицо на экране начинает дрожать.

Ты что, вышла в другую комнату?

Нет, отвечает она.

Вроде что-то изменилось.

Все нормально. Продолжай.

Он говорит что-то, Айрис пытается ответить, но звук в ноутбуке заикается и трещит, как будто кто-то невидимый внутри палит из пистолета. Эзра смотрит на то и дело замирающее изображение. Нет никакого смысла вот так общаться.

Зачем ты постоянно звонишь и даешь отбой? – раздраженно спрашивает Айрис. Эзре хочется ее укусить.

Тут ноутбук отключается. Зарядку Эзра забыл в студии. Он начинает, не глядя, хватать разложенные на своей детской полке предметы и швырять их в мусорное ведро. Модели самолетов, крестильные носочки, «Ласточки и амазонки». Все это ему не нужно. Пищит мобильный. В Вотсап пришло сообщение.

Айрис 18:03: Почему ты дал отбой?

Эзра 18:03: Ничего я не давал. Может, это ты отключилась?

Айрис 18:03: Ага, конечно.

Эзра 18:04: Правда? Зачем?

Айрис 18:04: Да так, по приколу.

Эзра 18:04: … печатает…

Айрис 18:05: Скайп глючил, но я услышала почти все, что ты говорил.

Эзра видит, что она набирает сообщение, и перестает печатать. Айрис разговоры даются легче. Он сразу начинает думать о том, что большая часть жизненных ситуаций – сущий абсурд. Она, в общем-то, думает так же, но это не мешает ей поддерживать беседу.

Айрис 18:09: Знаешь, мне писать тексты для песен в соавторстве было очень нелегко. Честно говоря, я терпеть этого не могла.

Айрис 18:09: Может, тебе просто трудно довериться Лукасу?

Эзра 18:11: Он несерьезно относится к делу.

Айрис 18:11: Неудивительно, что вы так друг друга бесите. Вы же все время вместе. Поговори с Ндулу, вдруг ему тоже тяжко?

Айрис 18:12: Хотя, конечно, чисто мужской коллектив – определенно не твое.

Айрис 18:12: *намеренно не упоминает чисто женские коллективы и женщин вообще*

Эзра 18:15: Я жутко устал. Вчера был отвратный день.

В итоге я рано завалился спать.

Айрис 18:15: Вспомни нашу мантру. Подумай о людях, которыми мы восхищаемся. Кому из них в двадцать жилось по кайфу?

Эзра 18:17: Я уже год этим занимаюсь. Достало.

4

Перед моим отъездом Эзра завел нам с ним почтовые ящики на Gmail и велел мне проверять почту не чаще одного раза в день. Я выставляю в телефоне таймер на «через час», потом меняю на «через полчаса», потом на «через двадцать минут».

02.09.16 12:32

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Интересный факт: Привет! Сегодня я пытался изобразить флажолет в проигрыше «Кулона». Флажолет – это такой прием, когда ты мягко зажимаешь струну в области, делящей ее на равные части, как правило, на 1/3 или 1/5. Струна вибрирует с обеих сторон от твоего пальца… и звук получается особенно высокий и чистый, как звон колокольчика. Но достичь этого можно, только зажав струну в правильной точке (если не туда поставишь палец, ничего не получится).

Я читаю статью о лабораторных крысах, которых держали в клетках с кормом, водой и кокаином. Некоторые из них не могли оторваться от кокаина, даже если это грозило им голодной смертью или ударом тока. Но стоило ученым запустить к ним в клетку других крыс или поставить беговое колесо, как большинство теряло интерес к наркотику. Все это я пересказываю Эзре по Скайпу, и он встревоженно смотрит на меня. Волосы у него над ушами – в том месте, где недавно сидели наушники, – стоят торчком.

И кто же я в этой аналогии? – спрашивает он. Крыса или кокс?

* * *

Иду в Венгерскую кондитерскую на углу Сто одиннадцатой и Амстердам. Одна стена в ней разрисована под витражное стекло. В кафе многолюдно, одни посетители читают, другие что-то пишут. Какой-то неопрятный мужик, блондин с грязной головой, улыбается мне и ногой выдвигает стул, предлагая сесть напротив него. Мне едва удалось втиснуться на свое место со всеми своими книгами, не говоря уж о марципане, который я вообще не хотела покупать. И все же я качаю головой и делаю вид, что читаю. Перед тем как уйти, он подходит ко мне попрощаться.

У меня есть парень, сразу заявляю я.

Класс, отвечает он. А я твой однокурсник.

Ой прости, просто так много новых лиц…

Сэм, представляется он. Тридцать один год, приехал из Остина. Нью-Йорк считаю жутким местечком – нормальной мексиканской еды тут днем с огнем не сыщешь. Не был, не состоял, не привлекался.

Он ухмыляется и приподнимает бровь, давая понять, что пришел мой черед представиться.

Айрис, бормочу я себе под нос.

Миледи, он шутливо раскланивается со мной на прощание.

Делая вид, что очень занята, я открываю ноутбук. И читаю статью какого-то антрополога о камне, который он купил в Каталонии за 15 долларов. Камень был розовый, полупрозрачный, трапециевидной формы и с виду смахивал на нечто среднее между розовым кварцем и куском мыла. Антрополог положил его на подоконник, и вскоре на камне выступили кристаллики соли. Расстроившись, он помыл камень, а наутро обнаружил, что вокруг него натекла соленая лужа. Потом этот антрополог перекладывал камень с места на место, запекал его в духовке, пробовал держать в медном поддоне. Ничего не помогло. У всех, кто считает интерес к соли странной навязчивой идеей, пишет он в своей статье, просто никогда не было такого камня.

Я набираю Нэнси сообщение в Вотсапе. Пишу, что книга об истории соли – совершенно дурацкая затея.

15:03 Почему ты меня не остановила?

Она отвечает:

15:47 Мне вообще нельзя доверять. Вчера я была на одном официальном мероприятии и там сказала какой-то девице, что в Дублине – сущий кайф. А она в ответ – кайф? Вы имеете в виду наркотики? Кстати, для справки: Мэри Уолстонкрафт и ее муж жили в разных домах.

Она ему говорила: ты всегда в моем сердце, только не маячь постоянно перед глазами.

Я заказываю еще один кофе. И вижу в почте новое письмо от Эзры. Не хочу открывать его, пока не дочитаю статью до конца. Впрочем, я все равно подчеркиваю каждую строчку, чтобы после ему пересказать, так что можно и не мучить себя.

02.09.16 14:45

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Привет!

Засада нашей системы в том, что она предполагает, будто мне постоянно попадаются интересные факты, а в моей жизни регулярно что-нибудь происходит.

За жизнь: Последние две недели мы с Лукасом вдвоем микшировали новые треки. Сняли студию у какого-то парня. Он вроде ничего. Почти все время убитый, так что под ногами не путается. В жизни не видел, чтобы взрослый мужик жрал столько турецких сладостей.

Вдвоем с Лукасом работать куда проще. Макс соглашается на мои идеи, только если мне удается подать их так, чтобы он не чувствовал себя в стороне. А это не так просто: стоит ему вообразить, что кто-то покушается на его независимость, как он сразу же надувается. У него какой-то пунктик насчет отца, считает, это тот виноват во всех его неудачах. Притом не устает напоминать, что без Infectious у нас бы ничего не вышло. Каждый выпендривается, как может. Если Лукас опаздывает, Макс бесится, но, если он приходит вовремя, они с Максом тут же начинают препираться, и на это тоже уходит уйма времени. Слава богу, Ндулу не рвется никому ничего доказывать.

Сам не знаю, что со мной происходит. Постоянно взвиваюсь из-за фигни, до которой мне раньше и дела не было. Ну да ладно, главное, первую песню мы записали.

Интересный факт: я понял, весь фокус в том, чтобы сначала сделать всю работу, а потом притвориться, будто тебе плевать. Как там ты говорила про Лукаса? Тщательно культивируемое безразличие? В общем, я активно иду по пути пассивного сопротивления. Или скрытого сопротивления. Сунь-Цзы бы мной гордился.

* * *

Давай встретимся возле «Анджелики»[8], предлагает Лекси. Там сейчас крутят «Мастера».

Мы с Лекси познакомились еще в школе. Были единственными участницами команды по легкой атлетике, не обладающими выдающимися спортивными способностями. Но тренировались мы изо всех сил и на этой почве сблизились. Лекси говорит, иммигранты вообще народ выносливый. После тренировок она любила расхаживать по раздевалке голой. Я не знала, куда девать глаза. В те времена Тесс еще утверждала, что ноги выше колен бреют только шлюхи.

Тесс всю жизнь бегает. Нет, меня она не заставляет, но это как бы подразумевается. Ей непонятно, как можно жить без спорта – не успеешь оглянуться, как заработаешь ожирение, а потом и вовсе поставишь на себе крест. Людей, с которыми такое произошло, Тесс держит на почтительном расстоянии. В детстве мне казалось, что она похожа на принцессу Раджастхана Гаятри Деви. Когда она была маленькой, бабуля заклеивала ей лоб скотчем, чтобы она не хмурилась. «Не лучшая тактика», – беспечно, как о неудачной стрижке, отзывается об этом опыте Тесс. А мне просто постоянно говорит: «Не морщи лоб». Притом так ловко вставляет эту фразу в любой разговор, что иногда кажется, будто мне она просто почудилась. «Потом еще спасибо скажешь». Тесс делает питательные маски для лица из нута с водой и всегда оставляет в ванной порцию и для меня, аккуратно прикрыв плошку фольгой. Она носит бесформенные кашемировые джемперы, меховые пальто и короткие юбки. Как-то в детском саду нам поручили записать, что едят и пьют наши мамы. У меня вышло: «Сухой мартини и белое вино». Тесс смеялась до упаду. Больше заданий, хоть как-то связанных с холодильником, мне не давали.

Лекси от Тесс в полном восторге. Говорит, моя мать знает себе цену.

Ей было девять, когда ее семья переехала в Лондон из Словении. Так что у Лекси теперь этакий британско-словенский акцент. Сейчас она живет в Париже. Войдя в фойе «Анджелики», мы останавливаемся перед расписанием сеансов.

Но у вас с Эзрой есть какой-то план? – спрашивает Лекси. Стратегия, которая поможет вам сохранить близость? Я указываю ей на лоток с леденцами на палочках, но Лекси морщит нос.

Вы это обсуждали? Учитывая его послужной список…

Пробовала когда-нибудь те кислые тянучки? Ой, это что, сладкий попкорн?

Лекси закатывает глаза и берет нам два стакана диетической колы. Она считает, что еда должна быть либо вкусной, либо красивой, либо здоровой. В противном случае она ее есть не будет. Кассир откровенно пялится на Лекси. У нее белокурые локоны (каких у меня, к сожалению, никогда не будет) и носик пуговкой.

Вообще-то Лекси в таких вещах разбирается. Как-то раз она наприсылала своему теперь уже бывшему парню развратных видео в Снэпчат. А он переснял их на другой телефон и смонтировал с роликами, где дрочит сам. С тех пор Лекси свято верит в то, что самое главное – это не оставлять за собой цифровой след.

Даже не знаю, что меня больше напрягло. Что он убил на это столько времени или что посчитал необходимым вмонтировать себя. Мои видео были чувственными. В стиле «Коко де Мер»[9]. А он просто…

Она двигает кулаком вверх-вниз, а потом вытирает руку салфеткой.

Сексуальная жизнь вовсе не обязательно должна ограничиваться визуалом. Запиши ему аудиосообщение. Расскажи, как провела день, что ты чувствовала, трогала, пробовала на вкус. Постарайся, чтобы это звучало сексуально. И забавно.

Я давлюсь диетической колой.

Ты несерьезно к этому относишься, строго выговаривает мне Лекси. У всех нас есть потребности.

5

Занятия у меня три раза в неделю. В группе куча парней, которые в двадцать шесть прочли «Моби Дик» и решили, что сами могут не хуже. Творческий семинар ведет Саша. У нее вышло уже два романа об антигероинях. Когда она критикует тексты парней, они говорят – вы просто не поняли сути моего замысла.

Стрижка у Саши такая короткая, что сквозь рыжеватые волосы проглядывает скальп. На ногах – мартинсы. Мне ужасно хочется ввернуть что-то такое, чего она никогда не слышала.

Самым привычным пейзажем для Сильвии Платт в детстве был край земли, омываемый холодными, солеными, никогда не затихающими волнами Атлантики. Четче и ярче всего она описывает океан.

Но выдавить из себя мне удается только – я пишу историю соли.

Меня постоянно тянет на соленое, говорит Лиза. Особенно, на Доритос. У вас в Англии продаются Доритос?

Да, отвечаю я, с разными вкусами. У моих однокашников это сообщение внезапно вызывает интерес. Хочется перечислить им все имеющиеся в продаже вкусы.

Любить соленое – это не то же самое, что хотеть соли или нуждаться в ней, говорю я.

И смотрю в экран спрятанного под партой телефона, ожидая, пока перестанут пламенеть щеки. Эзра опубликовал в Твиттере фотографию разделочной доски с горкой порезанного лука. На нем странные носки – один серый, другой синий, с дыркой, из которой торчит большой палец.

Внизу подпись: «На дал[10] хватит?»

Нэнси не устает повторять, что мне нужно бросить вызов реальности, и я записываюсь на семинар публицистики. В обмен она обещает попытаться наладить отношения с Эзрой.

Отправляю Нэнси список людей, с которыми познакомилась:

Бэсси. Научил меня смешивать негрони по Нью-Орлеански: джин, вермут, Кампари и «шепоток, легкий отголосок апельсина», в смысле, апельсиновая цедра.

Финн из Лос-Анджелеса. Утверждает, что с американским романом покончил еще в первом классе.

Лиза. Считает, нам непременно нужно завести тут парней ради культурного обмена.

Девушка из Мумбаи. Посмеялась над моим хинди. Вот тебе и сестринская поддержка.

Тридцатилетняя женщина. Раньше встречалась с абьюзером. Каждую неделю пересказывает нам миф о Персефоне. Сама из Канзаса, но переехала в Мексику к этому своему жуткому парню.

Huevon[11], называет она его. Cabron[12].

Я не говорю Нэнси, что встречалась с Лекси, потому что она ее ненавидит, хоть и ни разу в жизни не видела.

07.09.16 16:56

От кого: nancyomalley@magd.ox.ac.uk

Кому: irisirisiris@gmail.com

В общем, у меня похмелье. Мутит, как в автобусе до Лурда.

Ужин после семинара прошел паршиво. (Кстати, я говорила тебе, что организую семинар?)

Зачем-то влезла в спор с докладчиком. Он заявил, что эпистолярное пространство не может существовать онлайн. А я возразила, что концептуальное пространство в любом случае существует параллельно материальному миру, иногда взаимодействует с ним, но внутри его не находится. Поэтому эротическая составляющая эпистолярного пространства не зависит от физического расстояния, и не важно, кто доставляет письмо – посредник, почта и т. д.

То есть твои имейлы разносит почтальон? – спросил он.

Тогда я отметила, что время – это тоже своего рода расстояние. А любое расстояние между пишущим и читающим создает феномен отложенного удовлетворения. Все покровительственно заулыбались. И доктору Почтальону это не понравилось.

Конечно, сказал он, вы, миллениалы, слишком заняты тем, что пишете в Твиттер и выкладываете фотографии своих обедов, чтобы заводить реальные отношения с людьми…

Профессор Кеннеди задал нам сравнить предисловия, которые написал к нескольким сборникам рассказов. Он носит брюки из грубой джинсы с толстым кожаным ремнем. Впервые встречаю человека, который заправляет рубашку в джинсы.

Никогда никого не учите, говорит профессор Кеннеди. Найдите партнера, который будет вас поддерживать. Мне, например, моя драгоценная супруга сказала: «Дорогой, не вздумай устраиваться на работу в крупную корпорацию. Твое творчество – это единственное, что имеет значение».

Пол с довольным видом ерзает на стуле. Он первым на нашем творческом семинаре вызвался обсудить свой рассказ. Мне запомнилось, что протагониста тоже звали Полом. Сначала одна героиня подавала ему на подносе собственноручно приготовленный ужин, потом другая пекла для него пирог с персиками. Саша пыталась было объяснить нам, что это сатира на провинциальную Америку, но Пол отверг такое толкование.

Кеннеди говорит, что место действия значимо ровно настолько, насколько мы сами это позволяем. Мои сентиментальные чувства к Индии не имеют почти никакого отношения к реальной стране.

Пытаюсь возражать, но отрывочных воспоминаний слишком мало, чтобы доказать мою точку зрения. Итак, я помню:

1) мамин голос;

2) павлинов;

3) стекающую по беленым стенам бугенвиллею;

4) мух, жужжащих над горами теплых желто-оранжевых манго;

5) протянутую руку нищенки, увешанную мишурой и автомобильными брелками в форме божеств.

Значит, ты поклонница Арундати Рой, отрезает Кеннеди и переходит к следующей теме. Когда вы пишете, вы затягиваете читателя в свою реальность. Ваша задача сделать так, чтобы у него не осталось другого выхода, кроме как подчиниться ее законам.

После занятия мы с Сэмом обмениваемся впечатлениями. Он пишет антиутопию о двух мужчинах на нефтяной платформе, затерянной на краю света. Я дарю ему репродукцию «Американской Готики» Гранта Вуда.

Подумала, вдруг поможет.

Сэм изучает картинку, а потом сует листок себе в карман. Там не так много пуритан, чтобы грянул апокалипсис, говорит он. Но спасибо.

В компьютерном классе Лиза с грохотом захлопывает дверцу своего шкафчика. Вам не показалось странным то, что говорил Кеннеди?

Выбрось все лишнее, отзывается Пол, не жалея. Он сидит за компьютером и ищет в интернете шпаргалки. Так и Хемингуэй говорил. Кеннеди имел в виду, что несгибаемая воля писателя начинает проявляться только тогда, когда вы отказываетесь от всяких соплей – своих сентиментальных привязанностей, например.

Слово «воля» он произносит так напористо, будто распихивает всех вокруг.

Вскоре я обнаруживаю, что в Нью-Йорке не так много окон, из которых можно было бы выброситься. А под всеми мостами натянуты сетки.

* * *

В субботу я решаю отправиться в Бруклин. Стою в вагоне метро, неподалеку от двери, и читаю «Просто дети». На мне обалденное черное бархатное платье, похожее на костюм фигуристки. На Таймс-сквер в вагон заходит какой-то мужчина. Он становится позади меня, приваливается к дверям и начинает тереться твердым членом о мое бедро. Отодвинуться некуда.

Я делаю шаг влево, но он шагает следом. Уж лучше б я не шевелилась – так хоть оставалась бы иллюзия, что я могу отойти, а он за мной не последует. Он что же, полагает, что это у нас такое волнующее эротическое приключение? И от этих мыслей у него еще сильнее встает? Выходит он на Пенсильванском вокзале.

Я одергиваю юбку. Потом выхожу на Четырнадцатой, перебегаю на другую сторону платформы и еду обратно в центр. Думаю о том, как рассказать о случившемся Нэнси, какие детали опустить, какие приукрасить. Омерзительный ублюдок, вот как я его опишу. В гидрокостюме. Нет, лучше – в кожаных штанах с вырезом на заднице! Ладно, по ходу придумаю.

Считается, что, если к вам пристают, нужно вытащить телефон, заснять все и опубликовать видео в интернете. А остальное сделает Твиттер. Так говорят эксперты. Но я даже обернуться на него не смогла. И никогда не смогу.

Вечером вставляю в письмо Эзре строчку из Борхеса, которую сохранила на рабочем столе ноутбука: «Быть с тобой и не быть с тобой – единственный способ измерить время».

Пару часов спустя Эзра отвечает:

Солнечные часы, песочные часы, луна, звезды, водяные часы, церковные колокола (хотя это, вероятно, не честно, в них ведь бьют по часам?).

Растения, менструальный цикл. Обелиски, сигареты, свечи.

За жизнь: Сегодня утром Макс притащил четыре здоровенных арбуза. Пытался приготовить арбузный крюшон, как ты делала прошлым летом. На вкус получилось, как ром с арбузными косточками.

Классная фраза. Можно украсть? Правда, целиком зарифмовать ее не получится, так что придется немного подсократить.

Интересный факт: Читал тут про трансцендентальную медитацию. Оказывается, ими очень увлекался Дэвид Линч. Есть куча интервью, где он рассказывает, как они помогали ему работать над фильмами.

Пришлось удалить свой аккаунт в Твиттере. Но ты свой можешь оставить, если хочешь. На меня подписалась куча какого-то левого народу. И Долли сказала, нельзя, чтобы все мои твиты были адресованы тебе, это плохо для имиджа солиста.

Я не говорю Эзре, что прислала ему цитату из Борхеса. Пускай думает, что я сама так могу.

6

В шестом классе нам в первый же день учебы задали написать сочинение «Как я провел лето». Когда я проснулась, Тесс уже ушла на работу. Деньги на проезд она оставила на кухонной стойке. Рядом, под старомодным диспенсером для хлопьев, который я купила после того, как мы посмотрели «Тельму и Луизу», лежала записка: «Вернусь к семи. Приготовь что-нибудь». В диспенсере пестрели «Фруктовые камешки». Омерзительно питательные. Тесс ест цветные хлопья только в двух случаях: если на душе у нее паршиво или если она недавно занималась сексом. Мое сочинение лежало на кухонном столе, там же, где я оставила его накануне вечером. Тесс сначала нацарапала под текстом «2». А потом ручкой другого цвета переправила оценку на «3-», подписав внизу: «Неточно. (Ограниченный словарный запас?)». От выражений типа «эмоциональный труд» Тесс всегда вздрагивает. А при упоминании «интерсекционального феминизма» ее бросает в дрожь.

Поездки в Мумбаи мало чем смахивали на беззаботные летние каникулы. «Хоть раз видела, чтобы я там попивала пина-коладу?» Но не ехать было нельзя. На обратном пути с Тесс в самолете всегда приключалась истерика, она принималась хихикать от радости, что все закончилось, и никак не могла успокоиться. А во время посадки заставляла меня поклясться, что я больше не позволю ей покупать туда билеты. «Это болезнь. Если бы я подсела на азартные игры, ты же. не знаю. накапала бы на меня в социальную службу? Откажись садиться в самолет. Ори, что тебя увозят насильно, устрой себе какую-нибудь травму.»

Готовиться к этим ежегодным путешествиям мы начинали за несколько недель: собирали школьные табели, делали прививки, стриглись. Тесс врывалась ко мне среди ночи, внезапно вспомнив, о чем еще ни в коем случае нельзя говорить бабуле и дедуле. Открывала шкаф с нашими индийскими нарядами и рассматривала их, сдвинув брови, как всегда делала, когда думала на хинди. «Не любую одежду можно считать костюмом, Айрис». Я сидела на полу и пересчитывала таблетки от малярии. Тесс запихивала в чемоданы кашемировые носки, упаковки овсяных хлебцев и имбирного печенья, потом вытряхивала все обратно и начинала метаться по комнатам, пылко произнося самообличительные речи. «Зачем я все это делаю? Нет, ты ответь! Что это, вина выжившего?» Риторические вопросы – ее конек. По дороге в Гатвик она напряженно молчала, а в дьюти-фри покупала бутылку «Джонни Уокера». В самолете нам подавали «коронационного цыпленка». Тесс презрительно фыркала и отказывалась понимать, что стюардесса не несет ответственности за эту «жалкую попытку культурной апроприации, которая, кстати говоря, омерзительно воняет». На шестом часу полета она выдергивала у меня из уха наушник. «Пора спать». Первый предложенный нам номер в отеле она всегда отвергала, жалуясь на невозможные сквозняки, на второй, так уж и быть, соглашалась. Потом мы ехали в квартиру на Малабар-Хилл, по дороге заскакивали за цветами, и Тесс, выбирая самый свежий букет, обнюхивала все ведра в лавке на предмет химикатов. Бабуля всегда обзывала срезанные цветы «умирающими растениями». В такси Тесс отказывалась пристегиваться и, сердито глядя в окно, подхватывала меня каждый раз, когда водитель нажимал на тормоз. Мои легкие заполнял грязный воздух.

5 июля 2007

Тесс открыла все окна в номере отеля. Я чувствовала на языке вкус уличного воздуха – темного, солоноватого, подрагивающего от стрекота цикад. Тесс выключила кондиционер и попросила принести вентиляторы. К ужину мы уже опоздали. Бабуля наверняка будет выглядывать нас с балкона.

Тесс укладывала волосы перед зеркалом, а я бродила по номеру с двумя узкими кроватями.

Я спрашивала, нельзя ли нам занять номер с одной кроватью, двуспальной, чтобы мне лучше спалось. Но она ответила:

Мало тебе было обосноваться в моей утробе?

Я вспыхнула. Зажмурилась и представила, что я ее племянница. Из Тесс вышла бы чудесная тетя, из тех, к которым племянницы всегда просятся пожить.

Теперь я смотрела, как она с хладнокровием, граничащим с враждебностью, вдевает в уши золотые серьги. Потом красит губы ярко-красной помадой и промакивает их салфеткой.

Что скажешь?

Прямо Вавилонская блудница.

Не сводя глаз с зеркала, она послала мне воздушный поцелуй.

Час спустя машина резко свернула на подъездную дорожку. Привратники приветственно сложили руки. Тесс тоже поздоровалась и плотнее запахнулась в пашмину, несмотря на восьмидесятиградусную жару. Мы молча поднялись по ступенькам. Она позвонила, а потом сунула мне в руки цветы, со стеблей которых капала вода. Я чувствовала, как она все сильнее напрягается, и жалела, что нам нельзя поменяться телами. Тесс поспешно достала из сумки платок и стерла с губ помаду, прошептав: Не стоит давать им в руки дополнительное оружие.

Боже, Бети, она что, голодом тебя морит? Ништа, ребенок просто кожа да кости.

Привет, мам. Тесс прошла мимо бабули, на ходу сунув мешок с подарками под столик.

В последний наш приезд бабуля вручила Тесс кремы от «La Mer», которые та подарила ей прошлым летом. Прямо в том же пакетике. А что, лучше б они у меня без дела валялись? Такие дорогие! Деньги счет любят, ты теперь единственный добытчик в семье. А мне-то, старухе, они на что?

Запах лизола и средства от комаров мешался в квартире с ароматом сандала. Тесс попросила содовой с лаймом и подошла обнять сидевшего в кресле дедулю.

Самир, содовой с лаймом!

Мама, я уже попросила.

Он тебя не понимает.

Я тоже обняла дедулю. Я там отложил несколько книг. Ты потом поднимись в мой кабинет. Там светло, просторно… А самое лучшее, что моей жене с ее больными ногами туда теперь ходу нет, по лестнице ей ни за что не подняться!

Я поморщилась.

Раньше бабуля и дедуля измеряли мой рост у стенки в комнате на втором этаже. Но теперь там все безнадежно отсырело. Им остались две спальни и гостиная внизу. Чтобы размяться, дедуля ходил взад-вперед по подъездной дорожке. А бабуля наблюдала за ним из-за занавески.

Высокая, как эвкалипт, – сказал дедуля.

Она пошла ростом в своего отца, Нахин. И ямочки тоже от него. Бабуля ущипнула меня за щеку.

Потом рухнула в кресло, взяла с блюда карамельку и принялась гонять ее во рту. Я подсела к стоявшему в центре комнаты стеклянному столику. Сколько же тут было разных коробочек! От одной пахло тамариндом, из другой сыпались засахаренные семена фенхеля. Я сунула щепотку в рот, и они тут же позастревали у меня в зубах.

Айрис, они же пыльные. Сто лет уже там валяются.

Только посмотри на эти костлявые коленки, – сказала бабуля.

Тесс принесла из прихожей цветы, привычно потянулась за вазой.

Пока она наливала в нее воду, бабуля причитала: Этим и Самир может заняться. Ребенку нужно поесть.

Айрис, взгляни-ка на этот красный цветок. Правда, очень красивый?

Только слегка аляповатый, верно? – подмигнула мне бабуля.

Мне подумалось, что она таким странным провокационным способом пытается со мной сдружиться. Но когда я позже поделилась этой мыслью с Тесс, она на несколько дней перестала со мной разговаривать.

10 августа 2011

Тесс не разрешила мне пойти на похороны дедули, потому что его сжигали на погребальном костре. Я сидела в квартире и раскладывала пасьянс. Тишину за ужином нарушало только жужжание висевшего над столом вентилятора. Бабуля есть отказалась, но потом все время таскала кусочки роти с тарелки Тесс. И выносила ей мозг из-за Рэя.

Какой пример ты подаешь ребенку? Они с Тесс обменялись взглядами.

Мам, он ушел шесть лет назад.

Я просто спрашиваю, что же ты будешь делать.

Даже не знаю. Покупать лотерейные билеты. Подметать опавшие листья. Курить, пока не посинеет воздух. Пить абрикосовый бренди в ванне и смотреть, как сморщиваются пальцы на ногах.

Я уставилась в тарелку, в луже мангового соуса бился в агонии комар. В прежние времена британцы, отправляясь играть в гольф, одних местных ребятишек нанимали носить за ними клюшки, а других – служить обмазанной джемом приманкой для комаров. В итоге самих игроков насекомые не кусали, а мальчишкам после игры позволялось унести на себе весь джем домой, своим семьям. Не знаю, правда, как они после его с себя соскребали. Интересно, переставали ли они чувствовать боль после пятого или шестого укуса? Или с каждым новым только сильнее предвкушали, как будут есть сладкое?

Тесс тоже заметила комара. Бабуля сплюнула в носовой платок и затряслась в приступе кашля. Тесс раздавила комара салфеткой и скатала в шарик. Я посмотрела на чайную ложку. Отраженная в ней тусклая лампочка была похожа на луну.

7

На творческом семинаре мы по-прежнему присматриваемся друг к другу, еще не все принесли для обсуждения свои работы.

Еще мы выбираем, на кого из героев литературных произведений хотели бы быть похожими. Я говорю, что хотела бы походить на манекенщицу из рассказа Джин Рис.

К тому моменту, как лист с графиком обсуждений доходит до меня, место остается только на следующей неделе. Я вписываю свою фамилию и внезапно чувствую, что у меня онемела левая половина лица.

Пишу Нэнси, что, кажется, у меня случился инсульт.

Нэнси отвечает: Ты что, почувствовала запах подгоревших тостов? У меня сто раз такое бывало, и все время оказывалось, что это и правда подгорели тосты.

Звоню Рэю. Он говорит, что все равно давно пора было зарегистрировать меня в Американской системе здравоохранения.

О здешней медицине можно говорить что угодно. Но, по сути, она что-то вроде Швейцарии: великолепна, если тебе по карману.

На МРТ в понедельник я отправляюсь вместе с Лекси. Мне велят надеть больничную сорочку. Лекси отводит глаза, а потом садится рядом с томографом и утыкается в «Вог». Врач вручает мне беруши, но почему-то не предупреждает, что внутри все равно будет ужасно шумно.

Я лежу в трубе уже минут десять, когда Лекси вдруг бесстрастно замечает – какие у тебя с такого ракурса худые бедра.

Я начинаю безудержно хохотать. А электронный голос произносит: пожалуйста, постарайтесь не шевелиться.

Через несколько дней приходит имейл от Рэя. Тема: поговорил с врачом, так как ты вписана в мою страховку. Никаких нарушений не обнаружено. Давай рассмотрим другие варианты.

В теле письма ссылка на статью о взаимосвязи между талантом и психическими расстройствами. Рассказываю об этом Эзре, а он в ответ хохочет.

Отсмеявшись, выговаривает – извини, просто как-то не ожидал. Так что, у тебя психическое расстройство?

Что за возмутительный вопрос! Уж он-то должен знать, что никакого расстройства у меня нет.

Тебе не обязательно жить в моей голове, отвечаю я.

Эзра стирает полосу пыли с моего лица на экране и говорит – голова вроде та же, что и несколько недель назад.

* * *

После творческого семинара мы идем в «Закусочную Тома». Левая рука у меня как будто спит. Я укладываю ее на колени, в пальцах покалывает. Заказываю веганский бургер, стакан воды и слушаю, как все обсуждают убийство Кита Л. Скотта и протесты в Северной Каролине.

Он держал в руках книгу, возмущается Конрад. Бэсси начинает перечислять всех убитых полицейскими безоружных темнокожих. В горле у меня застрял какой-то комок, и я барабаню пальцами по шее, надеясь, что от этого он растворится. Потом прошу официантку принести мне еще воды, и та беспомощно оглядывается на моих спутников.

Кувшин воды, пожалуйста, повторяет Сэм.

Ах, воды, с облегчением вздыхает она.

Я бросаю Сэму благодарный взгляд. Трудно быть иностранкой!

Дело не в акценте, заверяет Сэм. Просто ты слишком тихо говоришь.

В те дни, когда у меня занятия, я работаю в компьютерном классе. Сэм тоже часто тут бывает, потому что его соседка по квартире просто чокнутая. Он носит мне стаканчики с пахнущей хлоркой водой из кулера в коридоре. А выходя покурить, всегда спрашивает – захватить тебе что-нибудь? «Орео»? Конфетки? Еще он кидает мне ссылки на американские рассказы, которые все местные ребята прочли еще в школе. И пересылает свою переписку с нашими однокурсниками с пометкой «ВСЕГДА СОВРЕМЕННО И АКТУАЛЬНО». Бэсси подсчитал, что степень магистра изящных искусств обойдется нам в 167 долларов в час. Утром я лежала на полу и целых два часа не могла заставить себя подняться и раздернуть шторы. Тесс сказала бы, что это лень. Эти два часа стоили 334 доллара. Конрад постит статьи из «Нью-Йоркера» и «Атлантик» и предвыборный ролик Хилари Клинтон, где девушки смотрятся в зеркало под нарезку высказываний Трампа. Реми обновляет свой «Дневник Писателя». Сон: шесть часов. Спорт: один час. Мясо, секс, кофеин, алкоголь, порно: ноль часов.

Мне хочется переслать переписку Эзре, но он слишком многого не поймет. Открываю Спотифай. Эзра слушает Ника Кейва. Тоже его включаю. И перечитываю его последнее письмо.

28.09.16 21:04

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Трансцендентальная медитация меня разочаровала. Оказалось, нужно нанять своего личного гуру, чтобы он разработал для тебя персональную мантру. Это слово, которое после никому нельзя говорить, не то оно потеряет свою… силу? Просто умора. Я за такое и цента не заплачу. Еще выдадут что-нибудь вроде «пицца». Лучше уж сам что-нибудь придумаю.

Я считаю, это совершенно нормально, не говорить всем и каждому, что у тебя есть парень. В конце концов, ты – девушка с британским акцентом, которая учится в преимущественно мужской группе, так что это даже полезно. Я и не ждал, что ты станешь писать о наших отношениях у себя на лбу.

И что же тут удивительного, что народ скептически реагирует, когда ты говоришь, что я солист в группе? Я бы на твоем месте вообще об этом помалкивал.

Расскажешь, когда мы прославимся. А пока говори, что я участвую в боях без правил.

Когда в Скайпе сбоит камера, Нэнси начинает обсуждать меня со своими рыбками. Они очень симпатичные, золотистые, но при этом какие-то потрепанные, как будто постоянно друг с другом дерутся.

Слыхали, ребята? – спрашивает она.

Сначала я думаю, что она меня не слышит, потом понимаю, что слышит, и тогда выключаю микрофон и начинаю ей подыгрывать. Так спокойнее, к тому же теперь она тоже не знает, слышу я ее или нет.

Мы часто играем с ней в такую игру: Нэнси вдруг останавливается на полуслове и замолкает, но губы ее продолжают шевелиться. Не поверите, что этот ублюдок сказал потом, – читаю я по губам.

Нэнси, говорю, я тебя не слышу. По ходу, Скайп завис.

В школе мы вечно дурачились перед камерами наблюдения. От основного здания к спортивным площадкам вел подземный переход, чтобы ученикам не приходилось переходить дорогу. Мы становились на край откоса и начинали спускаться, двигаясь, как в замедленной съемке. Я воображала, что бултыхаюсь в густом растворе, в стеклянной колбе, – грудная клетка, брюшко… Обычно кончалось все тем, что из школы присылали мастера чинить камеру. Это единственная игра, из которой я всегда выходила победителем. Кто-нибудь обязательно начинал ржать, и все остальные тоже раскалывались. Но мне удавалось себя загипнотизировать, и я потом до конца дня ходила, как в трансе. Правда, когда я пыталась проделать тот же фокус одна, мастера никогда не присылали.

Мы с Нэнси рассказываем друг другу, как любили развлекаться в детстве. Она училась в монастырской школе и лучше всех умела играть в игру «Айда к монахиням!». Монашки жили в отдельном здании, стоявшем на другой стороне поля, приближаться к нему строго воспрещалось. Но самые отчаянные ученицы умудрялись удрать из школы и забраться к ним через окно. Тем, кого застукают, грозило исключение. Но Нэнси никогда не ловили.

Оказывается, Нэнси начала встречаться с парнем по имени Пирс. Он часто водит ее в японскую кондитерскую «Минамото» и там угощает кингё – розовыми и зелеными шариками виноградного желе, внутри которых плавают золотые рыбки. Пирс пишет книгу о формах эпистолярных обращений в литературе девятнадцатого века. Нэнси познакомилась с ним на конференции. Он делал доклад о письмах Эдварда Лира. А в последний день представил ее всем как свою девушку. Ему сорок семь. И полное имя его Пирс Тэлби-Браун. Я сразу же бросаюсь гуглить.

Не доверяю людям, у которых в сети только черно-белые фото. Вид у Пирса холеный. Светлые волосы зачесаны со лба. Тонкие губы кривит усмешка.

Полагаю, это его лучшая фотография? – спрашиваю я.

Ой, ну конечно, все должны ориентироваться на твой вкус, огрызается она.

Я пожимаю плечами. У нас с Нэнси разные критерии. Ей повезло, она способна влюбляться в мужчин только за то, что они умные.

Я пересказываю ей, что Кеннеди говорил о своей жене, а она фыркает.

Твой Кеннеди – тот еще ходок. Он целый семестр преподавал в Тринити-колледже. В смысле, в том, который в Дублине. И моя подруга Ниф сказала, что как-то вечером он приставал к ней в «Дойлс».

Ты просто не слышала, как он рассказывает о своей жене, возражаю я.

Зачем бы Ниф сочинять?

Я не собираюсь спорить с Нэнси. Романтизм ей забыли вложить при сборке.

Оказывается, доктор Почтальон нажаловался ее научнику, что она агрессивно вела себя на семинаре.

То есть в работах им моя прямота нравится, говорит Нэнси. Но не дай бог я открою рот.

Она нервничает, потому что у них с Пирсом вскоре намечается первый секс. Я советую ей купить новое нижнее белье. И посылаю ссылки на комплекты от «Agent Provocateur».

Нэнси разглядывает их и морщится. Такое только ты можешь носить, говорит она. У тебя сисек нет.

Рассказываю ей, что перед отъездом в Нью-Йорк Эзра подарил мне золотой кулон с изображением Богоматери. (Он сказал – ты не обязана его носить.)

Покажи, требует Нэнси. Я придвигаюсь к экрану, и висящий на моей шее кулон кружит перед камерой. Это же чудесный медальон, охает Нэнси. Даже странно, что твой мужик не сказал: теперь Пречистая Дева приглядывает за тобой. Я все понимаю, церковный хор есть церковный хор. Но Эзра даже служкой не был. Я говорила тебе, что у нас за входной дверью стоит купель со святой водой?

Мы смотрим «Уитнэйл и я» и пьем водку, разбавленную витаминным напитком. Нэнси видит, что у меня он малиново-яблочный, и зеленеет от зависти. Она три супермаркета обошла, но так и не смогла такого найти. А мне Линдси оставила за холодильником целый ящик. Я начала составлять список всех поступков, за которые мне нужно ее поблагодарить, потому что не хочу делать это больше одного раза.

Пялюсь на Ричарда Э. Гранта.

Фу, извращенка, говорит Нэнси.

Почему?

Он же тощий, как труп. Мог бы своими тазовыми костями провертеть тебе дырки в бедрах.

Пытаюсь выбрать кого-нибудь покрепче. Роберт Дауни-младший.

Маньячка.

Ха-ха. Заметив выражение лица Нэнси, я добавляю – зато не скучно. Да и вообще, уж лучше быть маньячкой, чем страдать от депрессии. Тянусь за следующей бутылкой витаминизированного напитка и объясняю – электролиты.

Ты знаешь, перебивает Нэнси, что Рианне ставили капельницы от похмелья?

С Нэнси смотреть кино по Скайпу легче, чем с Эзрой. Ей не так важно, чтобы мы смеялись в одних и тех же местах. Выходя из комнаты, я не ставлю фильм на паузу, и потом она рассказывает мне, что произошло, пока меня не было. Иногда я выключаю звук и просто слушаю. Нэнси все делает громко. Я слышу, как гремят кубики льда у нее в стакане, как скрипит кусочек сладкого попкорна, когда она вытаскивает его из щели между зубами.

Лондон

Нужно поставить метку, чувак, не отстает Ндулу, барабаня пальцами по стеклу. Это же та самая. Все знаменитости на ней останавливаются.

Они едут в микроавтобусе уже три часа. А до Ньюкасла добираться еще четыре. Все это время Эзра борется с тошнотой. Даже рот лишний раз открыть боится, чтобы не заблевать всю приборную панель.

Все знаменитости останавливаются на заправке трассы М1, сухо замечает Макс.

Вообще-то они собирались ехать на поезде, передумали только пару дней назад. Эзра подсчитал, что сэкономят они только три часа, зато поездка обойдется в пятьсот фунтов. И напомнил Ндулу, как весело им было в прошлый раз. Сейчас Эзра раздраженно наблюдает в зеркало заднего вида, как Лукас убирает свое одеяло под переднее кресло. Он громче всех возмущался насчет микроавтобуса, а сам с пяти утра дрыхнет на заднем сиденье. Между Максом и Ндулу стоит такая гигантская колонка, что Ндулу из-за нее ничего не видно. Макс скачал себе шестичасовой курс японского и то вслух повторяет звуки, то принимается зачитывать выдержки из рекламных блогов. Он вызвался вести социальные сети группы.

Хоть не зря время потратим, продолжает он.

Ты что, в Гриндере пошерстил? – ухмыляется Ндулу. Серьезно? Уже назначил свидание на заправке? Вот извращенец.

Шея Макса покрывается красными пятнами. Он признался, что гей, только несколько лет назад. И хотя и приводил пару раз своего бойфренда Харуто на тусовки, обычно эту тему не обсуждает.

Лукас вытаскивает из ушей беруши и ревет – эй, притормози.

Водитель сердито оглядывается на него, потом резко сворачивает. Он разговаривает с женой по громкой связи, вот уже двадцать минут они орут друг на друга по-польски. Врубается радио.

Великобритания начнет официальные переговоры с ЕС по брекзиту в конце марта 2017 года, заявила премьер-министр Тереза Мэй.

Они вылезают из микроавтобуса, и Эзра сразу сует голову обратно в салон. Принести вам чего-нибудь?

Водитель награждает его долгим недовольным взглядом и наконец бурчит – корниш пасти[13].

По парковке все идут молча. Какие-то несчастные с виду семейки везут своих отпрысков, усадив их на сумки с колесиками. Эзра такого не одобряет. Как и дальнобойщиков, жующих бургеры прямо за рулем. Собирается дождь. На фоне хмурого неба ярко желтеет эмблема «Макдоналдса». Эзра хочет спросить, чем же эта заправка так знаменита, но тут Ндулу с разбегу втискивается между ними и, закинув руки им на шеи, отрывает ноги от земли.

Мы должны обращаться с Люсиндой, как с королевой, заявляет он.

Эзра, задохнувшись от неожиданности, отпихивает его. С кем?

С кем, передразнивает Ндулу, всплескивая руками. С кем!

Нельзя давать имя прокатной машине, ворчит Лукас.

Шшш, чувак, она же услышит, в притворном ужасе оглядывается на микроавтобус Ндулу.

Макс принимается перечислять группы, которые давали имена прокатным автомобилям.

А обязательно Люсинда? – перебивает Лукас.

Боишься, все подумают, что это в твою честь? – ухмыляется Ндулу.

А вдруг, если мы не дадим микроавтобусу имя, это принесет нам несчастье? – заявляет Макс. Тут как с пиратским кораблем.

Пфф, ни хрена вы не понимаете. Если Люсинда бросит нас раньше Ньюкасла, сами будете виноваты. Ндулу разворачивается к ним лицом и пятится спиной вперед. Итак, у Лукаса есть жевательные тянучки, а у Макса подушка для путешествий. Он щиплет Макса за руку и добавляет – чувак, отдай ее лучше Эзре, пусть уже прочувствует все свои обожаемые фазы сна.

Эзра хмурится. Он и правда в последнее время много рассуждал о фазах сна. Но хорошо, что Ндулу его простил. Эзра ведь пропустил вечеринку по случаю его дня рождения. Айрис в тот вечер нужно было отправить свою работу на творческий семинар до полуночи. Руки у нее так тряслись, что она не попадала по клавишам. Эзра прислал ей видеоролик о том, как делать бумажных журавликов. А сам сказал – давай, расскажи мне, о чем твоя история. И не спеши. Потом она складывала из бумаги кривобоких птичек и медленно пересказывала ему сюжет, а он за ней записывал. Ндулу все названивал, и в конце концов Эзра вырубил телефон и сунул его в ящик стола. Видишь? Мы в нашем личном часовом поясе. В нашем собственном пространственно-временном континууме.

Когда они возвращаются, в минивэне воняет еще хуже – вишневой газировкой, мочой и немытыми ногами. В последний раз, когда они брали в прокат автомобиль, Айрис сказала, что в салоне пахнет средством для снятия лака. Это мет, возразил Лукас.

Айрис закатила глаза и написала Эзре на руке: «И когда это Лукас пробовал мет?!!»

Эзра открывает окно. Когда сидишь впереди, есть хоть какая-то иллюзия контроля над ситуацией. Он воображает, что сам ведет машину: в случае чего перехватит руль. Но от вида встречных автомобилей его укачивает. Эзре как-то не по себе от того, что их возит человек, которому они так явно не нравятся, и он старается вести себя дружелюбно.

Нравится вам водить микроавтобус?

Их подрезает синий «Вольво». Шофер яростно гудит.

В твоей стране что, до сих пор ослы по дорогам ходят? – орет он.

В зеркале заднего вида Эзра замечает застывшую улыбку Макса, и на секунду его накрывает такая тоска по Айрис, что сводит живот. Если бы они сейчас встретились глазами, он бы точно рассмеялся. Водитель, ругаясь, разворачивает свой пирожок. По салону разносится запах несвежего мяса. И Эзра вдруг понимает, что страшно голоден. Он оборачивается посмотреть, не осталось ли чего-нибудь съестного на заднем сиденье, и натыкается на сердитый взгляд Лукаса. Тот уже несколько дней нарывается.

Все началось пару недель назад, в три часа ночи. Сначала Ндулу придумал последовательность аккордов. Потом Макс сел за установку и стучал, пока у него не заболели руки. Лукас подключил записанные во время прогулок по Лондону звуки города – у него на ноутбуке их четыреста гигабайт, только он никому их не показывает. А после они с Эзрой две ночи подряд сводили звуковые дорожки и отшлифовывали переходы.

Эзра обнаружил, что вокал легче записывать вдвоем, тогда получается, что они оба слышат один и тот же звук. Потом они разошлись по домам поспать и в следующие дни обменялись примерно сотней сообщений. Впервые их всех накрыло вдохновением одновременно, впервые группа работала слаженно, как единый организм, – раньше Эзре приходилось просто ставить остальных перед свершившимся фактом. Потом Эзра исчез и, как не уставал повторять Лукас, «не выходил на связь целых семьдесят два часа». Вырубил телефон, довел песню до ума и отправил ее Долли. А та ответила: «Великолепно!!!»

На следующий день Эзра разослал готовый трек всем ребятам. В студии надолго повисло молчание, он же пока делал вид, что загружает обновление на ноутбук. Прошла пара минут, зажужжали, включаясь, динамики. Ндулу сел, склонил голову и принялся внимательно слушать. Краем глаза Эзра видел, как Макс вертит головой и примирительно всем улыбается, хотя на него вроде как никто и не смотрит. Лукас же сидел бледный и измученный. Эзра слышал, как он дробит песню на части. И все равно звучала она замечательно. Он так и светился от гордости. Когда перед припевом повисла долгая пауза, Лукас вздрогнул, но так ничего и не сказал, пока не прослушал композицию до конца. Потом встал, поправил наушники и потряс головой, вроде как одновременно и восхищенный, и оскорбленный этакой дерзостью от коллеги по цеху.

Какого хрена, Эзра?

Да брось, стараясь сохранить невозмутимый тон, отозвался он. Посмотри на Ндулу!

Тот двигал руками так, словно играл на воображаемой гитаре. Лукас обернулся, и тогда Ндулу выпрямился и потянулся за настоящим инструментом. Эзра уже понимал, что выиграл, и потому старался говорить совершенно бесстрастно.

Тебе что, не понравилось?

Не в этом дело, рявкнул Лукас.

Что ж, сказал Макс, если это… наш хит…

Ты не имел права так поступать, кипятился Лукас. Мы все корпели над ней по пятьдесят-шестьдесят часов.

Они обсуждали эту тему несколько месяцев, заходили то с одного, то с другого бока. Стоило ей всплыть в очередной раз, как Ндулу принимался считать ворон, а Макс тут же с головой уходил в какое-нибудь занятие. Временами Макс звал Ндулу посмотреть в интернете новый усилитель, а тому в ответ срочно приспичивало показать ему ролик на Ютубе. Когда страсти долго не утихали, Макс обычно заявлял, что его вполне устраивает быть просто частью группы, что вносить свой вклад – уже классно. А Ндулу подхватывал – да ладно вам, парни, это ведь жизнь, наша жизнь. Если уловка срабатывала, Лукас и Эзра начинали злиться уже на Макса с Ндулу, и гроза стихала. Если же нет – парни просто испарялись, а Лукас и Эзра продолжали шипеть друг на друга.

Ндулу? – многозначительно произнес Лукас, словно напоминая о каком-то прежнем разговоре.

Эзра увидел, как тот покачал головой, и у него скрутило живот – их много, а он один. Он на секунду задержал дыхание, но тут Ндулу начал наигрывать басовую партию.

Круто, наконец выдал он. Сам знаешь, что круто.

А Макс захлопал в ладоши. Лучше бы он за Эзру не вступался.

Кто-нибудь хочет чаю? – спросил Макс. Или сквоша?

Мне нужно покурить, буркнул Лукас и вышел.

В тот вечер по дороге домой Эзра позвонил Айрис, чтобы выпустить пар. Ему срочно нужно было успокоиться, чтобы мать не догадалась, что с ним что-то не так.

А то снова начнет вытаскивать старые пластинки Леонарда Коэна и Дилана.

Мог бы попросить Лукаса о помощи. Сказать, что без него тебе не справиться, отозвалась Айрис. Эзра расхохотался, делая вид, что принял ее слова за шутку. Хотя она уже не первый раз советовала ему так поступить.

Не понимаю, что смешного в том, чтобы признаться, что Лукас тебе нужен. Ты сам мне это сто раз говорил.

Никогда я такого не говорил, фыркнул Эзра. И вообще извини, что побеспокоил.

Айрис вздохнула. Да я же не к тому. Потом с минуту помолчала и добавила, меняя тему, – знаешь забавный факт? Когда Кит Ричардс написал в своей биографии, что у Мика Джаггера «стручок мелкий», тот отказывался ехать в турне, пока Ричардс публично перед ним не извинится.

Эзра против воли смеется и вдруг понимает, что на душе у него и правда стало легче. Классно, отвечает он. Ты мне очень помогла. Спасибо.

Парни в микроавтобусе обсуждают, что бы они сделали, если бы попали в «Тачку на прокачку». Ндулу хочет «Шевроле Экспресс». Лукаса интересует экономия бензина. Макс вспоминает «мутированные автомобили» на фестивале «Burning Man». Сам он там никогда не бывал, но много читал в газетах.

Пуленепробиваемые окна, вставляет Ндулу, и лазертаг.

Кровати, встревает Лукас. Нам нужны кровати.

Потом все спорят о том, кому какая койка достанется.

Не стану я спать под Максом, вопит Ндулу. Чувак, от тебя воняет.

Эзра наблюдает, как он дурачится. Ему известно, что Ндулу сильно переживает за младшую сестру, но со стороны так никогда не подумаешь. Диагноза двенадцатилетней Райи Ндулу ему не называл, но Эзра погуглил и подозревает, что у нее лейкемия. Ндулу рассказывает ему о поездках в больницу так буднично, словно перечисляет успехи футбольной команды, за которую они оба болеют. Речь об этом он заводит, когда они вместе идут куда-то или едут в автобусе – в общем, в такие моменты, когда не нужно смотреть друг другу в глаза. Наверное, Ндулу говорит об этом именно с ним, а не с другими, из-за Джесс. Эзре было пять, когда она умерла. Джесс родилась недоношенной. Вся фиолетовая, она была похожа на личинку. Именно это он и сказал, когда впервые ее увидел. До сих пор помнит, какое у матери сделалось лицо. Однажды он признался в этом на исповеди, но священник заверил его, что это не грех. Большую часть жизни Джесс провела, подсоединенная к аппарату, который Эзра до сих пор мысленно называет механическим сердцем.

Эзра рассказал о ней Ндулу, когда тот впервые упомянул, что его сестра больна. И тут же испугался – получилось, он вроде как намекнул, что и Райя тоже умрет. Но Ндулу только кивнул.

Айрис он поведал о Джесс только накануне ее знакомства с его родителями.

И пояснил – раньше как-то к слову не пришлось.

Она с минуту молчала, а потом заметила – ты мне раньше о ней не рассказывал.

Эзре понравилось, что Айрис сказала «о ней», а не «об этом». Обычно люди относились к Джесс как к обрушившемуся на идеальную семью стихийному бедствию. Даже мама. Джесс для нее была чем-то вроде урагана.

Рассказав обо всем Айрис, он ощутил пустоту внутри. И тогда она сжала его руку и спросила – может, хочешь немного поработать?

Так они и поступили. Эзра уселся за компьютер, Айрис забралась с ногами на кровать. В следующие несколько часов вставали они только для того, чтобы принести воды или налить себе чаю. Пару раз Эзра вставлял Айрис в ухо наушник и наблюдал, как меняется от услышанного ее лицо – улыбается она или морщится. Когда спустились сумерки, он откатился на кресле от стола, встал, подошел к ней и опустил ладонь ей на поясницу. Айрис мгновенно выпрямилась и замерла.

Руки, приказал он. Айрис подняла руки, и он стащил с нее платье через голову. Она расстегнула ему рубашку. Еще какое-то время они работали вот так – полуголые, распаленные, неудовлетворенные, а потом комнату затопила темнота.

Позже, уже немного пьяный, Эзра спрятал сумку Айрис в сушилке, чтобы она не смогла от него уйти, даже если захочет.

Знаете, задумчиво бросает Макс, если мы не опаздываем, я бы не прочь проехать мимо Ангела Севера.

Все стонут. Эзра открывает в телефоне последний текст Айрис, который та ему прислала, и пытается с головой уйти в чтение. С недавних пор им непросто стало работать вместе. Каждый из них всегда относился к делу другого как к чему-то отдельному, третьему лицу в отношениях. Но в итоге то, чем они занимались, сливалось в некую общую «работу», а не в «работы». Однако теперь Эзре нравится то, что не нравится Айрис, и он старается об этом помалкивать, потому что ее равнодушная мина портит ему все удовольствие. В последний раз, когда он включил ей свое новое увлечение – композицию одной скандинавской электронной группы, в которой к звукам синтезатора примешивался звон сыплющихся в воду монеток, вид у Айрис стал испуганный.

Тебе не нравится? – спросил он.

Не в этом дело. Просто я не знаю, как такое обсуждать.

Эзра разглядывает фотографии с последней фотосессии. Все, что отсняли в первый раз, пришлось удалить.

Где твой маньячный шик? – сухо бросила Долли.

В первый раз с ними была Айрис, и позже Эзра понял, что именно в этом и заключалась проблема. Она настолько хорошо его знает, что при ней он просто не может прикидываться кем-то другим. В детстве он пел в церковном хоре, привык работать часами, не получая аплодисментов. Он вовсе не родился звездой, и изображать ее перед Айрис у него никогда не получалось. Броские фразы просто не шли с языка. Он попробовал было рявкнуть: «Отпустите себя!» – и у Айрис тут же дрогнули губы. Всем сразу ясно стало, какой он на самом деле застенчивый, и они потом еще час над ним потешались.

Но на последней фотосессии Эзре выдали бейсболку, и дело неожиданно пошло. Хотя на его спутанных, словно давно не мытых вихрах она и смотрелась немного странно. В студии стояло три разнокалиберных куба, на фоне которых они и позировали. Долли велела Ндулу сесть на один из них, чтобы стоявший рядом Эзра казался выше. А Макса усадила за барабаны.

Это все потому, что у меня фигура, как у медведя Йоги, скорбно протянул Макс.

Ндулу первым так пошутил, и с тех пор Макс повторяет остроту на разные лады, пытаясь его переиграть.

Лукас расхохотался и подавился жвачкой. Ндулу треснул его по спине.

Ребята, одернула их Долли, давайте посерьезнее. Сама она в тот день была ненакрашенная, с собранными в тугой узел волосами. Лукас, сделай шаг вперед. Вот так. Отлично.

На фотографиях Эзра выглядит моложе, чем себя ощущает. Вид у него такой, словно ему на все наплевать. Ндулу длинный и тощий, но фотографу как-то удалось подчеркнуть мышцы у него на руках. Темно-рыжие волосы Лукаса кажутся ярче. А в глазах Эзры виднеются те самые золотые искорки, о которых столько говорила Айрис.

Кроме этих фотографий Эзра хранит в телефоне только одну – ту, где они с Айрис вместе. Это Лукас их сфоткал, когда они в последний раз ездили в Дувр. Неделей раньше у Макса умерла бабушка, и мать дала ему ключи от коттеджа при условии, что после они за собой уберут. На снимке Эзра и Айрис сидят на песке, пересеченном грязными полосами в тех местах, где прилив выволакивает на берег водоросли и коряги. Он козырьком приставил ладонь к глазам, раздраженный тем, что его снимают, хотя и ожидавший этого. Кудри развеваются на ветру и липнут ко лбу. А волосы Айрис отливают на солнце медью, густые, словно мех какого-то экзотического животного. Он морщится, она рассеянно улыбается. Лица у обоих напряженные, словно они сели так специально для фото, а через мгновение разбегутся.

До Дувра они добирались почти целый день. Машину вел Лукас. Макс и Ндулу сидели сзади, а Эзра спал в проходе между сиденьями, перевалившись через колени Айрис. Она работала, примостив ноутбук у него на спине, и время от времени почесывала ему голову. Проснувшись, он не сразу узнал голос Лукаса. Тот негромко говорил, обернувшись с переднего сиденья.

Вся проблема в том, что я до сих пор живу дома. И они считают, что должны всем со мной делиться.

Хмм, отзывается Айрис. Наверное, лучше иметь отца, который чересчур любит женщин, чем такого, который вообще ими не интересуется.

Все это так банально, продолжает Лукас. Чем больше она ноет, тем чаще я думаю, черт, ты же сама вышла замуж за этого бабника. Знаешь, он мне как-то пожаловался, – Лукас, подумав, понижает голос, – что у них с мамой нет отношений – так и сказал, «отношений», – вот уже десять лет. Будто бы я должен пойти к ней и сказать: «Ма, па жалуется, что ты ему не даешь».

Айрис с минуту молчит. И пальцем рисует круги у Эзры на затылке. А потом наконец отвечает – мне кажется, станет легче, если представить, что оба родителя – сродни «Алка Зельтцеру». Не обязательно полностью впитывать все в себя. Нужно просто быть достаточно текучим, чтобы оно в тебе растворилось.

Эзра съеживается, ожидая, что Лукас презрительно фыркнет. Но, открыв глаза, обнаруживает, что в зеркале заднего вида отражается его задумчивая физиономия. Айрис смотрит в окно.

Они останавливаются на пляже, в получасе езды от коттеджа. И, пока все выбираются из машины, Эзра шепчет Айрис – как тебе это удается?

Служить вам талисманом?

Нет, все куда серьезнее.

Ммм, отзывается она, пиная ногой камешек. Да я пять часов, считай, рта не раскрывала.

Правда? – удивляется он.

Они поднимаются на пологий холм и смотрят на море с вершины. Синее и темно-серое, оно похоже на лист стали, по которому к ним бегут белые барашки.

Когда они возвращаются, Макс, обняв свою виолончель, сидит на большом камне у самой воды. Его бирюзовая рубашка поло странно смотрится на фоне лишайника.

Кто ходит на пляж с виолончелью? – кривится Эзра. Лукас что-то бормочет себе под нос.

И Айрис, покосившись на них, бросает – не доставай его, а? Он хотел сыграть на похоронах бабушки, но дед запретил ему приводить с собой Харуто, поэтому он и не поехал.

Откуда ты знаешь? – изумляется Эзра. Потом поворачивается к Лукасу. – Ты тоже в курсе?

Тот кивает и нагибается подобрать камешек. А потом начинает пускать «блинчики» по воде. Айрис дрожит – становится промозгло, – но все равно стоит на месте и гремит зажатой в кулаке галькой.

Эзра чувствует себя идиотом. Тогда зачем он продолжает репетировать? – тупо бурчит он.

Айрис бросает первый камешек, и он плюхается в воду у самого берега.

Может, надеется, что дед передумает, отвечает она.

Лукас и Ндулу отправляются на поиски раковин каури. Мать Лукаса их коллекционирует. Такие аккуратные раковинки, похожие на молочные зубки.

Раньше, говорит Эзра, ими расплачивались, как монетами. А еще использовали вместо игральных костей.

Такой подойдет? – спрашивает Айрис, подбирая камешек и показывая его Лукасу. А такой?

Проходит около получаса, и Эзре становится скучно. Пора ехать, говорит он. Пойду позову Макса.

Не надо, отзывается Лукас. Куда торопиться? Мы почти на месте. Потом замечает, что Эзре неймется, и вздыхает. Ладно, я поведу.

Достав из кармана пакетик, он вытряхивает из него четыре розовые капсулы. Эзра с жадностью хватает одну. Ндулу проглатывает свою, третью передает Айрис, а четвертую несет все еще сидящему на камне Максу. Тот, не прекращая играть, открывает рот. Музыка парит над водой. Эзре стыдно, что он единственный ни о чем не знал. Ему даже хочется пойти присесть у ног Макса. Тот снова и снова проигрывает от начала до конца одну и ту же сюиту Баха для виолончели. Ндулу вкладывает капсулу ему в рот, а затем аккуратно подносит к губам бутылку с водой.

Айрис отходит дальше по пляжу и присаживается почитать возле лужицы грязной воды, а через полчаса уже смотрит на нее завороженно и называет каменной заводью. В лужице темнеет скользкий лишайник, колышутся водоросли и плавает обломок серфа, который Айрис называет желтой штукой. Вскоре она бережно выуживает его и прижимает к груди. Эзра опускается на корточки рядом с ней. Она показывает ему якобы обитающих в луже морских коньков и звезд, а он кивает. Макс по-прежнему не слезает с камня, вид у него величественный, словно звукам его виолончели подчиняется сам океан. Ндулу пытается подружиться с черным, явно бездомным, лабрадором, который лает то на него, то на волны – по очереди.

Айрис хохочет, не переставая, из носа ее что-то брызжет и стекает в рот. Эзра протягивает ей платок. Потом понимает, что Лукас, ничем не занятый, сидит на камнях, и объявляет, что вернется через минуту. Идти к нему почему-то тяжко, будто бы он перемещается из одного мира в другой. Эзра смущенно застывает рядом с Лукасом, и они вместе смотрят на Айрис, которая, похоже, решила заняться пересадкой водорослей.

О чем вы с ней вообще разговариваете? – спрашивает Лукас.

Такого вопроса Эзра не ожидал. Но сейчас он ощущает себя таким отважным, таким цельным, что отвечать на него не страшно. По большей части объясняем друг другу, как устроен мир. Иногда кажется, что вдвоем нам удается вывести что-то, максимально близкое к объективной реальности. Знаешь, это как идти по компасу.

Он вдруг понимает, что вслух ничего из этого не произнес, и Лукас по-прежнему смотрит на него выжидательно. Ндулу уже переместился к каменной заводи, тычет чем-то в воду. Эзра вдруг срывается с места, мчит по камням и, поравнявшись с лужей, с размаху наступает в нее, окатив Айрис водой.

Зачем? – вопит она.

Ндулу хохочет, пока из глаз не начинают литься слезы. Тогда он вытирает лицо, снова садится на камень, наблюдает, как Эзра осторожно счищает водоросли с ботинка.

И заявляет – всегда говорил, что он бессердечный маньяк.

Айрис разглядывает разрушенную каменную заводь и качает головой. Потом прячет желтую штуку в карман и сердито смотрит на Эзру, который стоит у кромки воды.

Всякий раз, как он выкидывает нечто подобное, совершенно на него не похожее, у меня это просто в голове не укладывается, ворчит она. Я отказываюсь в это верить и все. И в итоге получается, будто ничего и не было.

Ндулу хихикает и брызгает на нее водой.

Остынь, цыпа, говорит он. Это ж всего-навсего грязная лужица. Ты просто под кайфом.

Айрис пожимает плечами, рывком встает и идет к Эзре, ступая босыми ступнями по холодным камням.

Заметив ее, тот наклоняется подобрать гальку. Он чувствует себя идиотом, не понимает, что на него нашло.

Впервые они вместе словили глюки три года назад, тоже в Дувре. Эзра считает, что в тот день они и начали встречаться, хотя Айрис утверждает, будто к тому моменту они уже давно были вместе. Она тогда впервые оказалась на пляже в Англии. И удолбалась тоже впервые. А потом застряла посреди вырубленной в скале лестницы, никак не могла спуститься вниз. Эзра сидел у воды и строил башенки из гальки. А потом обернулся и сразу сообразил – Айрис забыла, как ходить, с ним под кайфом тоже такое случалось. Никогда еще он не видел, чтобы человек, стремящийся казаться незаметным, привлекал столько внимания. Отчасти дело было в высоком росте Айрис, отчасти в том, что в тот день она очень уж неудачно оделась. Ветер все время задирал ей юбку, а она только смеялась и ничего не могла с этим поделать. Эзра шагнул на нижнюю ступеньку, и Айрис уставилась на него, округлив глаза.

Посмотри вокруг, сказала она.

Он огляделся и вдруг очень остро осознал, как это странно – быть восемнадцатилетним и ловить глюки на зимнем пляже. Потом взял Айрис за руки и помог ей спуститься с лестницы.

Глядя, как Айрис идет к нему по пляжу, Эзра понимает, что скучает по тому дню. Он чуть ли не час уговаривал ее спуститься. Вечером Айрис сидит на полу между его раздвинутых ног. Он делает вид, что смотрит футбол, а сам пытается расчесать ее свалявшиеся, просоленные волосы. Макс и Лукас препираются из-за какой-то фразы комментатора. Айрис читает новый текст песни Эзры, вычеркивает анахронизмы, спрашивает, в какой тональности он собирается это петь и обязательно ли нужно использовать именно это прилагательное. Эзра выходит из себя и отрезает ножом узелок, который не смог распутать. Потом отдает ей клок волос, и она разъяряется.

Шипит – так я и сама бы могла.

В постель они отправляются сразу после ужина. Им уже не раз доводилось тут ночевать, но Эзра всякий раз забывает, какая комната маленькая. На пороге он спотыкается, и Айрис подхватывает его, не давая упасть. Он целует ее, думая, что рот у нее очень живой. Может, он до сих пор под кайфом? Но нет, потолок вроде бы не мерцает. Шея, руки и груди у нее соленые на вкус. Эзра кусает ее за живот. А потом смотрит, как она посасывает его пальцы, и кровь бросается ему в голову. Внизу кто-то из ребят включает Alt-J и делает звук погромче. И Эзра радуется, что им дали вот так отгородиться от всех.

Он взбивает подушки, и она ничком падает на них.

8

В первую неделю октября деревья за одну ночь сбрасывают листья. Меня мучает чувство вины. Я опять не пошла на занятия к Кеннеди. А ведь могла бы и пойти. В какой-то момент казалось, что мне это вполне по силам. Сидела бы себе в аудитории и слушала, как Кеннеди объясняет, почему метапроза – это ловкое шарлатанство. Правда, я все равно ничего бы не поняла, зато потом еще двое суток отлеживалась бы на полу.

Звоню Тесс. Она хочет достать футболки с надписями «ГРАЖДАНИН ИЗ НИОТКУДА» и «ЛИБЕРАЛЬНАЯ СТОЛИЧНАЯ ЭЛИТА».

Я такое не ношу.

Как будто я тебя заставляю! Смотрела интервью с вашим будущим президентом?

Он не победит.

Ты спрашивала отца, за кого он будет голосовать?

Я не разговаривала с ним уже три недели. С тех пор как он записал меня к врачу.

Что с тобой на этот раз?

Рассказываю ей сокращенную версию. Тесс считает, что психотерапевты нужны только безвольным нарциссам, которые ищут, кого бы назначить виноватым во всех своих бедах.

Положим, лицо у тебя неметь перестанет, говорит Тесс. А что начнет? Рука?

В детстве я почти не говорила. Просто мне как-то нечего было сказать. Мать заполняла собой весь мир, а я в нем плавала. Потом в школе заявили, что у меня задержка в развитии и меня нужно показать специалисту. Тесс была в ярости. «Кто выдал этим идиотам права?» – орала она в машине. А стоя в пробке, накатала сообщение секретарю директора. По словам специалиста, написала она, школьная программа оказалась для моей дочери настолько примитивна, что она онемела от скуки, позже я пришлю вам счет за консультацию. Однако в кабинете врача ее настроение изменилось. Напряженно хмурясь, она внимательно изучала разложенные повсюду брошюры с описанием различных неврологических заболеваний. На все вопросы доктора я ответила с легкостью, и Тесс, просияв, обернулась к нему.

Моей дочери просто нужно, чтобы ее слушали.

После встречи с врачом меня было уже не заткнуть. Тесс внимательно слушала мою болтовню, время от времени вставляя насмешливые замечания.

Читаю в интернете, какие болезни могут вызвать подобные симптомы. Аневризма. Болезнь Шарко-Мари-Тута. Диабет. Болезнь Лайма. Минут сорок осматриваю себя на предмет клещей, тщательно ощупываю припухлость за ухом. Потом мне попадается статья о женщине, которая обратилась к врачу с острой болью. Ей сказали, что это всего лишь месячные. А через несколько дней ее на «Скорой» увезли в больницу, разрезали и обнаружили в кишечнике опухоль размером с полуторакилограммового клеща.

Рэй говорит, ходить к психотерапевту совершенно не стыдно. Мы с Линдси уже много лет его посещаем.

Когда я рассказала о направлении Лизе, она ответила – дай знать, если удастся занычить немного аддералла. А у Эзры глаза так и загорелись.

* * *

Было бы мне легче, если бы я сейчас была в Лондоне, а он – в Барселоне?

Я часто задаю себе такие вопросы. Как-то раз Эзра уже уезжал в Барселону, и эта разлука оказалась для нас одной из самых счастливых. «Ленивые клинки» колесили по стране и ходили на концерты местных групп. Он присылал мне открытки с Санта-Мария-дель-Мар, извилистыми тропками парка Гуэль и раскаленной голубой мозаикой.

Когда мы разговариваем, я задергиваю шторы, выключаю верхний свет, ставлю лампу за экран ноутбука. И представляю себе, что Эзра по-прежнему в Барселоне.

Слегка сдвигаю компьютер, чтобы он не заметил высящейся у меня за спиной башни из грязных тарелок. Я решила, что мыть посуду сразу большими партиями будет удобнее.

Рассказываю ему, как Саша на семинаре кричала на Финна. Он отказывается читать то, что она задает. Говорит, не хочет загрязнять свой натуральный голос чужими. Мне такого не понять. Как только я слышу голос, похожий на свой, мне сразу хочется в него обернуться.

Эзра что-то мудрит в GarageBand. Мне слышно, как он щелкает клавишами.

Если он перестанет садиться за работу каждый раз, когда я ему звоню, он так никогда ничего и не сделает. К тому же, добавляет он, мы ведь ничего важного не обсуждаем. Мою жизнь структурировала учеба, и теперь он маниакально пытается защитить свою. А я стараюсь убедить его, что я ему не враг.

В три ночи я случайно обливаю ноутбук диетической колой и звоню Эзре. Он ждет диджея, но, услышав, что я задыхаюсь, выходит из зала. А потом советует мне высыпать на стол пачку риса и поставить ноутбук на него, чтобы тот впитал влагу.

На следующий день я опять звоню ровно в тот момент, когда Эзра садится работать. Он поругался с Лукасом.

Говорит – не понимаю, в чем проблема. Он хотел довести трек до ума – я довел. Сделал то, что должен был.

Мы болтаем, и Эзра спрашивает, не могу ли я попросить у доктора валиума. Может, с ним его бы не так сильно укачивало в микроавтобусе.

У него снова бывают приступы сонного паралича. Когда он рассказывает об этом, у меня сердце кровью обливается. Мы оба знаем, что это предвестник нервного срыва.

* * *

В пятницу я сажусь в автобус и еду на другой конец города к доктору Лидерман. Она принимает недалеко от «Уолдорф-Астория».

В приемной ярко горят люминесцентные лампы. На столе – старые выпуски «Опра Мэгэзин».

От света у меня начинает болеть голова, и я ухожу в туалет. За зеркалом спрятана упаковка зубной нити, а ее окровавленные обрывки валяются в мусорной корзине.

Не доверяю людям, которые пользуются зубной нитью на работе. Как правило, они евангелисты.

Когда я выхожу из туалета, дверь в кабинет доктора Лидерман уже открыта. На ней черная юбка и бледно-голубая блузка. Мне почему-то представляется, что у нее вся одежда пастельных тонов. Должно быть, она из тех женщин, кто сначала говорит, ой, нет-нет, мне такое нельзя, а потом заказывает десерт. Кабинет похож на комнатку из кукольного дома. Оглядываю стены, но картин на них нет, только дипломы с красными восковыми печатями. Есть еще книжная полка с пустым аквариумом и черный кожаный диван, на котором я сижу.

Нас с доктором Лидерман разделяет стол, на котором, в рамке, стоит открытка с надписью:

ЖИЗНЬ ВСЕГДА ДАЕТ ВТОРОЙ ШАНС.

ОН НАЗЫВАЕТСЯ «ЗАВТРА».

Итак, Айрис, начинает Лидерман. Почему ты здесь?

Я нервно приглаживаю волосы. Чувствую себя так, будто явилась на собеседование по работе. Когда уже можно будет попросить рецепт на аддералл? Или на бензодиазепины?

Мне вас очень рекомендовали, отвечаю я.

Вы переехали в Нью-Йорк два месяца назад?

Да.

Встречаетесь с кем-нибудь?

Мой парень сейчас на гастролях.

Ее мобильник вибрирует, она хмурится и набирает сообщение. То есть он расстался с вами, чтобы отправиться в тур?

Это его работа.

Женщины любят музыкантов, замечает она.

В кабинете тепло. Оглядевшись по сторонам, я понимаю, что в комнате нет окон. Читаю названия стоящих на полке книг: «Отставь рюмку и найди себе парня», «Созависимость-шмозависимость».

Лидерман спрашивает, что я рассчитываю получить от наших сеансов.

Они входят в медицинскую страховку отца. Он пытается меня починить, невесело сообщаю я.

Она улыбается, записывает что-то и интересуется, как мне Нью-Йорк. Я отвечаю пространнее, чем собиралась, а доктор Лидерман, слушая меня, морщится, как будто я напоминаю ей что-то неприятное.

Господи, все бы отдала, чтобы мне снова стало двадцать один, наконец произносит она.

Потом спрашивает, пью ли я какие-нибудь лекарства. Я отвечаю, что в подростковом возрасте принимала СИОЗС, но всего лишь пару недель.

У меня физиологическая проблема, добавляю я. Похоже, что-то не так с кровообращением. Знаете, колет, как будто ногу отсидела, только больнее и в разных местах. Словно организм хочет меня о чем-то предупредить.

Лидерман вскользь упоминает, что антидепрессанты могут помочь и с неврологией.

Они мне не нужны. У меня прекрасная жизнь. Я хорошо себя чувствую, если нормально сплю и не забываю заниматься спортом.

Лидерман так искренне кивает, как будто я только что сообщила ей нечто важное. Так вы занимаетесь спортом?

Я каждый день бегаю.

Боже, это так тяжело, отзывается она. Вы молодец.

Я так часто терялась во время пробежек, что в конце концов решила ограничиться единственным маршрутом – в виде буквы L. Манхэттен прямо как «Тетрис». Я бегу прямо и направо, прямо и направо, потом в обратную сторону и налево.

А спите вы достаточно?

Не совсем.

И чем вы занимаетесь, когда не можете уснуть?

Смотрю Нетфликс. Работаю. Иногда выпиваю.

Лидерман кивает, вписывает что-то в блокнот и подчеркивает жирной линией.

* * *

Наушники я забыла, а на улице очень шумно. Ко мне вечно липнут всякие чудики. Вот сейчас, например, по тротуару, шаркая фланелевыми тапочками, идет пожилая женщина. Перед собой она толкает тележку из магазина. Сквозь прутья торчат вертушки, их лопасти – серебристые, фиолетовые, розовые, золотые – вращаются, рассекая воздух. Прямо не знаю, что делать, если она со мной заговорит, а губы у нее уже шевелятся. «Ты! – произносит она. – Ты!»

Мои часы до сих пор выставлены по лондонскому времени. Сейчас полдень. Эзра, наверное, в студии. А Нэнси в библиотеке, но я все равно ей звоню. Нэнси ни разу не удавалось найти хорошего психотерапевта, и мне от этого не по себе, ведь ей специалист нужен куда больше, чем мне.

Лидерман спросила, завораживает ли меня дребезжание кубиков льда в бокале, делюсь я.

А если в бокале тоник, все равно считается?

Нэнси ни за что не станет пить джин с тоником, если в стакане нет льда и лимона. В свое время мы из-за этого ушли из сотни пабов. И постоянно ругались, потому что она кричала, что с ее стипендией в более дорогие места не сунешься. Как-то я стащила со стола листовку с призывами к брекзиту и сунула ее ей в сумку.

В следующий раз спрошу, обещаю я.

9

Когда Нэнси не хочется признаваться в том, о чем они с Пирсом болтают, она просто пересылает мне их переписку. Поначалу я еще пыталась просматривать ссылки, которые он ей кидает, и книги, которые рекомендует прочесть, но потом сдалась – их слишком много.

Пирс утверждает, что в их разговорах Роберта Браунинга и Элизабет Баррет-Браунинг куда меньше, чем Вольтера и Дидро.

А Нэнси говорит, что ничего больше мне не пришлет, пока я не перестану называть Пирса Доктор Любовь.

Какая потеря, фыркаю я.

Мы болтаем по Скайпу. Я пытаюсь отскрести шрирачу с одной из фарфоровых тарелочек Линдси. У меня несколько дней руки не доходили ее помыть, и теперь на тарелке застыл какой-то блестящий смерч. Нэнси приподнимает ноутбук и с гордостью демонстрирует прикнопленные к стене четыре вырезки из «Гардиан», посвященные «Ленивым Клинкам». Подоконник в ее комнате завален книгами. По состоянию спальни Нэнси всегда можно с легкостью определить, как движется ее работа. Если все стоит по местам, значит, она ни строчки из себя не смогла выдавить.

Так хотелось доказать всем, какой Доктор Почтальон придурок, рассказывает Нэнси, что я даже в библиотеку потащилась. Вот и с Торо то же самое было. В некрологе Эмесрона говорится, что он чувствовал себя на месте только в оппозиции.

Я смахиваю со стола полученный на творческом семинаре отзыв. В моем тексте была фраза: «Если верить Тациту, германские племена считали, что молитвы, произнесенные в соляных шахтах, быстрее и точнее доходят до богов». А Финн приписал под ней: «А мне-то что с того?»

Пересказываю Нэнси, как Лиза заявила, что цитаты из рассказов Финна нужно печатать в рекламных проспектах премии за Худшую Сексуальную Сцену в литературе. Потому что он нисколько не интересуется внутренним миром женщин.

Неправда, я постоянно бываю у них внутри, ухмыльнулся он в ответ.

Лучше купи себе резиновую куклу, прошипела Лиза.

Здесь все мужские разговоры о сексе сводятся к сиськам и задницам. Мне так даже спокойнее, у меня-то ни того, ни другого нет.

Однако Нэнси мое последнее замечание возмущает. Феминизм – это коллективное…

Лихорадочно пытаюсь придумать, чем бы сбить ее с темы. Будь Пирс ирландцем, ты бы на него даже не взглянула.

Что это ты такое несешь? – тут же вскидывается Нэнси.

Всех ирландцев, которые мне нравились, ты обзывала обсосами.

Потому что именно такими они и были, не я в этом виновата.

Нэнси начинает перечислять парней, на которых я западала с тех пор, как мы с ней познакомились. А я не говорю ей, что, в отличие от нее, повидала много таких, как Пирс.

* * *

Эзра вернулся из концертного тура по окрестным промышленным городам еще в воскресенье вечером. А звонит мне только в среду. Зато присылает плейлист:

Леонард Коэн «Сюзанна»

Боб Дилан «Не парься, все хорошо»

Джонни Кэш «Не перехожу черту»

Гнарлс Баркли «Кто спасет мою душу?»

Ник Дрейк «Время покажет»

The Smiths «Свет, который никогда не гаснет»

Еще он кидает мне ссылку на блог. Текст в разделе «История группы» изменился. Теперь там сказано, что музыканты выросли в Бирмингеме. А Эзра, проснувшись однажды утром, понял, что все тексты песен уже живут у него в голове.

В Скайп я говорю ему, что предпочла бы не общаться с помощью пресс-релизов.

Ты всегда ужасно злая после разговоров с Нэнси, замечает он.

Ну и кто в этом виноват?

Я целый час пролежала на полу, и, если присмотреться, даже с экрана видно, что на щеке у меня отпечатался узор ковра. Но Эзра ничего не замечает. Он разбирает педаль от ударной установки. Когда мы в последний раз болтали, он ее собирал. Я знаю, куда нужно ввинтить болт А, а куда болт В. Эзра все делает неправильно, я уже давно поняла, что он запутался. Но, пожалуй, сообщу ему об этом попозже. Он морщится, пытаясь совладать с отверткой, но она все время выскальзывает у него из пальцев.

Когда U2 возвращались с гастролей, они всегда на несколько дней останавливались в отеле. Чтобы акклиматизироваться к обычной жизни.

Как космонавты.

Точно, отзывается он.

Позже я пишу Нэнси в Вотсапе: «Похоже, Эзра считает, что наша разлука идет на пользу его работе». Потом стираю сообщение и пытаюсь переформулировать его так, чтобы звучало более невозмутимо. Убираю восклицательные знаки, ставлю запятые и точки.

Он ясно дал понять, добавляю я, что сейчас у него времени больше.

Нэнси отвечает только на следующее утро:

21:37 Хочешь, я ему позвоню? Может, в качестве покаяния подарок мне принесет. Когда мы с ним в последний раз разговаривали, он сказал, что я для него – нечто вроде исповедальни. Тогда я посмеялась. А теперь поняла, что всякий раз, как ему нужно оправдаться, он вытаскивает свой католицизм, как козырь из рукава.

В исповедальнях же дают отпущение грехов.

21:39: P.S. Посмотри завтра дебаты по телевизору. Хоть что-то поймешь про свой новый дом.

10

Мне целых два дня не удается заставить себя встать с кровати. Я не раздергиваю шторы, не выключаю кондиционер и натягиваю одеяло до самых ушей. У меня теперь новая политика: сдерживание. Салфетки и туалетная бумага закончились, и нос я вытираю пододеяльником. Временами меня накрывают приступы рыданий. Если закрыть глаза, кажется, что я источаю слезы. Когда ноутбук впадает в спящий режим, я нажимаю на «пробел». По крайней мере с Нетфликсом я – Бог: никаких чрезвычайных новостей. Прекращаю плакать, чтобы посмотреть серию «Друзей». А когда за ней автоматически начинается следующий эпизод, мне хочется расцеловать ребят из Нетфликса за то, что избавили меня от этих ужасных шести секунд. Сколько я смогу не выходить из комнаты, если на экране постоянно будет идти сериал?

Конрад приглашает меня пообедать с ним и его подружкой. Я не знаю, как объяснить, что не могу заставить себя выйти из квартиры, поэтому соглашаюсь, а в назначенное время просто не прихожу. Посылаю сводки о своем здоровье друзьям с родины, и они откликаются чересчур быстро.

Эзра говорит, ты просто впала в спячку. К тому же в другое время ты живешь очень насыщенной жизнью, так что баланс соблюден. Я отвечаю, что чувствую себя бактерией. Очень одинокой бактерией. И присылаю фото бактерии в чашке Петри.

06:00 Касательно твоего бактериального самоощущения: вся проблема в терминологии. На самом деле это вполне логичная часть инстинкта самосохранения, известная как импульс неподвижного существования морского анемона. Все мы подсознательно помним его еще с тех времен, когда, подобно морским анемонам, катались по дну морскому, впитывая в себя все, что под тентакль подвернется. В общем, не парься.

Когда на меня дома такое находило, Эзра читал мне вслух или садился рядом и работал, надев наушники. Мы научились просто пережидать подобные приступы, как шторм. Задраивать люки. Эзра всегда чувствовал, как остро нужен мне рядом, ложился в постель, обнимал меня, а ноутбук ставил себе на грудь. А потом мы смотрели старые детские передачи на Ютьюб: «Волшебное приключение» или «В мире трав». Он был Зибиди, а я – Флоренс. Он – констебль Бурьян, а я – Укропчик.

Звоню ему в два часа дня. Он спрашивает, ходила ли я бегать. Объясняю, что все улицы завалило листвой, а на ней легко поскользнуться. Тогда он спрашивает, хорошо ли я питаюсь.

Ты в курсе, что только в тридцати одном штате США приговоренные к смертной казни заключенные могут попросить последний ужин? Я пересмотрела кучу фоток со столовскими подносами, заставленными жареной курицей и стаканами с вишневым лимонадом. А один приговоренный к повешению за убийство попросил дать ему оливку с косточкой.

Эзра в последнее время много читает про осознанность. Говорит, это не менее эффективно, чем антидепрессанты.

Никак не могу сделать так, чтобы Скайп показывал его вертикально. Как ни поверну телефон, все равно почему-то его лицо оказывается на боку.

Он листает «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» и зачитывает свои потенциальные диагнозы.

Хорошая новость в том, что случай у меня довольно простой. Умеренная социофобия, ситуативная тревожность, вызванная алкоголем сексуальная дисфункция. Хватит ржать, все очень серьезно! О’кей? Вот, теперь хорошо. Итак: никотиновый абстинентный синдром, потенциальный алкоголизм?

Я прячу за экран ноутбука стакан текилы с содовой.

Что общего у меня с летучей мышью? – спрашивает он.

Крылья?

Мы – локаторы, слышим абсолютно все, даже находясь за тысячи километров.

Эзра продолжает листать справочник. Назло ему осушаю стакан в два глотка. Катаю во рту кубик льда, стуча по нему зубами, и щиплю себя за щеку. Он так ради меня старается!

Кокаиновый абстинентный синдром, слава богу, не перманентный. Нет, ты послушай! Расстройство сна, спровоцированное кофеином. Биполярное расстройство… Ладно, к нему мы еще вернемся. Большое депрессивное расстройство – оказывается, для постановки диагноза хватает одного эпизода. Прекрасно, и его посчитаем! Паническая атака без признаков агорафобии. Оо, диссоциативная амнезия. Звучит захватывающе! Повиси минутку.

Он пересылает мне описание болезни:

Пациенты, страдающие таким расстройством, могут внезапно, но целенаправленно, уехать из дома в незнакомое место, после чего полностью забыть информацию о себе, вплоть до имени. И присвоить себе новую идентичность.

Эзра изучает мое лицо. Прикрывает сначала один глаз, потом другой – на вид все в порядке. Как я и говорил, в моем случае мы не станем останавливаться на нарциссическом расстройстве личности, эксгибиционизме, фетишизме, сексуальном садизме и пиромании, которые, как выяснилось, тоже считаются болезнями. Он захлопывает книгу. Я все это к тому, что проблема кроется исключительно в терминах. Даже если ты и находишь у себя какие-то симптомы, диагноз – это просто новый способ именовать то, что с тобой уже очень давно. Он отводит глаза, как всегда делает в те моменты, когда мне хочется, чтобы он смотрел мне в лицо. И это не значит, что я вижу тебя вот такой. Это вообще не определяет тебя, как личность.

* * *

Мы с Нэнси составляем списки вещей, которые купим себе, когда разбогатеем. Она нашла в интернете дневники расходов каких-то женщин и с увлечением их изучает. Я кидаю ей ссылки на платья от Валентино и расшитые стразами купальники. А себе выбираю ожерелье с подвесками от Тиффани, которое можно надеть только к платью с открытой спиной. Еще отправляю ей ссылку на свадебные платья от Веры Вонг. А когда она начинает ругать патриархальные традиции, возражаю – мы же можем просто так их носить.

Еще нам обеим просто необходимы холодильники для шампанского. Свой я заполню канапешками. А она в свой напихает кучу бутылок «Вдовы Клико». Самых больших!

* * *

Эзра экспериментирует с осознанными сновидениями. Надеется, что это поможет ему избавиться от сонного паралича.

Эзра, 19:46: Это просто нелепо. Я нашел в интернете инструкцию и сделал все в точности, как там было сказано.

Айрис, 19:46: … печатает…

Эзра, 19:47: Каждое утро с этого начинаю.

Айрис, 19:47: … печатает…

Эзра, 19:48: И все равно мне снится какая-то ерунда, не имеющая ко мне никакого отношения.

Айрис, 19:52: И что, по-твоему, эти сны значат? То же, что и линия жизни, обрывающаяся посреди ладони?

Эзра, 20:20: Линия жизни ничего не значит.

Айрис, 20:20: А мне кажется, что сны про тупики должны толковаться так же, как и короткая линия жизни.

Эзра, 20:30: Ничего общего. Гадание по руке – это шарлатанство. А ведение дневника сновидений – это попытка увязать бессознательное с сознательным.

Айрис, 20:32: По-моему, осознанные сновидения – это что-то типа таро.

Айрис, 21:14: Может, объяснишь мне, в чем разница?

Мы еще некоторое время болтаем. Когда я слышу голос Эзры, мне начинает казаться, что я не так уж далеко забралась. Но после в квартире становится еще тише. Через несколько часов он присылает мне сообщение. Я как раз считаю, сколько времени мне останется на сон, если уснуть прямо сейчас.

23:37: Я поставил себе диагноз. Умеренная социофобия с признаками выборочной амнезии и негативными проекциями (часто уходящими корнями в собственные врожденные эгоистические желания) на людей, заставляющих меня чувствовать себя незащищенным.

Интересно, от этого есть лекарство? Может, дзопиклон? Или дзен?

В «Голове Льва» меня никто не дергает, и можно спокойно читать форумы на «Брейтбарте»[14]. Я несколько часов их изучаю, и в итоге у меня начинает звенеть в ушах. Пытаюсь посмотреть второй выпуск дебатов. Трамп, кажется, вот-вот на нее набросится. Без звука все это выглядит еще страшнее. Когда слушаешь, что он говорит, по крайней мере не так заметно, как он кружит по студии и испепеляет ее глазами. Кажется, что от него прямо разит насилием, вон как яростно он вцепляется руками в кафедру. Говорю Сэму, что мне больно смотреть, как Хиллари старается удержать дистанцию.

Жаль, что нельзя проиграть пробную версию той реальности, что нас ждет, если он победит, добавляю я.

В принципе, у нас политика – это такое развлечение. Процесс миграции движущих сил. Ну, знаешь, как в «Фонде Помощи Дикой Природе». А у вас как? Не пойми меня неправильно, мне воображаемая монархия импонирует не больше, чем другим…

Потом он присылает мне ссылку на ролик с Ютьюба. Там видео дебатов смонтировано со зловещей мелодией Дэнни Эльфмана. Получается, как будто смотришь сцену из фильма ужасов. Я впервые замечаю, какая в этой музыке таится угроза.

В университетских коридорах спорят о том, кто финансирует наводнившие Нетфликс документальные фильмы о политике. В Твиттере все постоянно обмениваются ссылками на актуальные статьи. Лиза перестала смотреть новости, говорит, в трудные времена нужно не забывать заботиться о себе. Финн фыркает: лично у меня «забота о себе» ассоциируется с мастурбацией. Парня из фильма «Магистр изящных искусств» все теперь называют не иначе, как «республиканец из Венесуэлы». Все снова и снова повторяют одно и то же. «Ухвати ее за киску» ему с рук не сойдет. Он же не сможет на самом деле построить стену. Вот что случается, если не обращать внимание на значительную часть населения. Если я пытаюсь принять участие в разговоре, кто-нибудь непременно замечает – ой, да брось, как будто ваш Найджел Фараж лучше. И я не знаю, что на это ответить.

Улицы пахнут мусором и арахисовым маслом. Будь рядом Эзра, он бы сейчас набросил мне на плечи свою куртку. Пальцы ломит от холода, но я все же набираю ему сообщение.

21:58: Чем больше я читаю, тем меньше понимаю. Честно стараюсь вникнуть, но мозг сначала начинает дрожать, а потом взрывается. Как будто в голове происходит короткое замыкание.

И как только людям удается иметь такое твердое мнение по любому вопросу?

Голосовое сообщение.

Я недоверчиво таращусь в экран. В Лондоне сейчас пять утра, а Эзра ненавидит голосовые сообщения. Я как-то пыталась уговорить его спеть мне, но он утверждал, что это будет как-то неестественно. «Подумай о шумовом загрязнении окружающей среды!» Мы оба знаем, в чем на самом деле дело. Стоит мне услышать его голос – и никакого расстояния между нами не останется. В переписке он всегда может сказать после, что «не то имел в виду». Наконец на экране появляется постепенно окрашивающийся зеленым отрезок, и мое сердце сжимается.

Я знаю, о чем ты думаешь. Так вот, не обольщайся. Я по-прежнему ненавижу голосовые сообщения. К тому же мы уже почти забили память моего телефона. В общем, я не изменил мнения, но сейчас особый случай, потому что без определенной интонации мою мысль не донесешь. И вообще, ты пользуешься моей усталостью. Была бы рядом, хоть кофе мне приготовила бы. Я скучаю по тебе. Ну вот, я это сказал. Ладно, к делу. Если люди что-то уверенно утверждают, это вовсе не значит. не обязательно значит, что они понимают, о чем говорят. Трамп. Нет, пожалуй, сейчас слишком рано, чтобы говорить о Трампе. В общем, я пытаюсь сказать, что если ребята с твоего семинара снова начнут важничать, вспомни вот что: большую часть жизни все мы просто ищем повод фыркнуть: «Какой абсурд!»

Пишу Нэнси в сообщении, какой Эзра придумал каламбур про дзен и дзопиклон. А она замечает, что в слове «зопиклон» нет буквы Д.

Нэнси, 22:30: Выходит, он вовсе не такой умный, как думает.

Айрис, 22:32: Английская пословица: не давай совета и соли, пока тебя не попросят.

Мне ужасно не хватает моих книг. Покупаю потрепанный томик любовной лирики Пабло Неруды. Но «Оды соли», которая мне нужна, там нет. «Ты не поверишь мне, я знаю, но соль поет, но соль поет».

11

На дискотеку по случаю Хэллоуина я собираюсь, как на бал. Мы с Эзрой долго обсуждаем варианты костюмов.

Можно нарядиться Грейс Келли из «Окно во двор». Или Кэрри Брэдшоу конца девяностых.

У этих героинь нет ничего общего. К тому же ни одна из них не индианка, возражает Эзра. А, может, M.I.A.?

Она со Шри-Ланки, но пойдет.

Я как раз собираюсь выходить, когда Нэнси звонит мне по Скайпу. Она намотала себе на кофту елочную гирлянду, а еще одну накрутила на голову, как корону. Эй, веселого Дивали![15]

На прошлый Дивали Эзра подарил мне Камасутру. Мне это не слишком понравилось. Мы договорились вместе поработать, но он вдруг, ничего не сказав, ушел из библиотеки. Я весь день не ела. И домой шла, дыша на замерзшие руки. Думала, дойду и сразу лягу в постель. А он встретил меня на пороге с улыбкой и тарелкой французских тостов в руках. По всей квартире – на полу и всех остальных поверхностях – мерцали расставленные свечки. Эзра превратил мою спальню в темное озеро дрейфующих огней. Он накормил меня французскими тостами, потом раздел. И сказал – извини, это немножко жжется. Карамелизация, прошептала я, слизывая кленовый сироп с его пальцев. Так мы в Мумбаи это называем. Он принялся капать расплавленным воском мне на живот, и тут сработал датчик дыма. В квартиру ввалились пожарники, Эзра натянул на нас простыню. В итоге эвакуировали весь квартал. Мы стояли на улице, завернувшись в полотенца, и тряслись от холода. Эзра ржал, а я не знала, куда деваться от стыда.

Если ты купила гирлянды в «Паундлэнд», смотри поосторожнее, их может закоротить, бросаю я Нэнси.

Ты хоть знаешь, сколько времени у меня ушло на этот наряд? – кричит она.

Эзра забыл о том случае. Впрочем, до сегодняшнего вечера я и сама о нем не вспоминала.

Поверить не могу, что я ради тебя чуть себя не поджарила, ворчит Нэнси, выпутываясь из гирлянд.

Саша красит губы красной помадой и носит такие шпильки, что кажется на них ростом с меня. На прошлой неделе она спросила, что я сейчас читаю, и я с гордостью перечислила все книги, которые посоветовал мне Сэм.

Айрис, поморщилась она. А такие имена тебе о чем-нибудь говорят? Запиши-ка. Тони Моррисон, Лори Мур, Джой Уильямс, Дженнифер Иган, Джамайка Кинкейд, Энн Битти, Фланнери О’Коннор, Карен Рассел, Эйми Бендер. Ну и хватит для начала.

Остаток дня я провела в библиотеке.

Фи, кого она обманывает. Тоже мне, активистка из Гринвич-Виллидж, бросает Лиза.

На мне наряд из изумрудного шелка. В нем я как будто полуголая и при этом струящаяся, как река. В коридорах рвутся хлопушки и толпятся люди, нацепившие костюмы самих себя. От такого обилия общения у меня кружится голова.

Кем ты нарядилась?

Она – Сильвия Плат, заявляет Лиза. Периода работы в «Мадемуазель».

Еще ни одна американка не говорила мне такой приятной вещи. Я не жду многого от Лизы. Она научила меня бороться за место под солнцем, но предпочитает, чтобы слишком много места я не занимала. Ей не нравится, что на меня обращают внимание мужчины. Просто я ничего от них не жду, вот они и слетаются. Я ничем ей не угрожаю, ведь у нее на лбу расписан четкий план на ближайшие четыре года.

Ой-ой, произносит она, сейчас начнутся неприятности.

У Сэма на голове каска с держателями для пивных банок. Когда я вошла, он протянул мне соломинку, а я сделала вид, что не заметила.

Пить из банок ниже вашего достоинства, миледи?

Ниже даже твоего.

Ох, он хватается за грудь. Какая у тебя классная прическа! Мне нравится.

Я закатываю глаза. Хорошая попытка.

* * *

Стоит вторая неделя ноября, на улице целый день льет. Трамп победил на выборах. Большую часть выходных я лежу в постели лицом к стене. К вечеру в Вотсап начинают прилетать сообщения.

Лекси, 19:04: Я впервые за день вышла из дома и сейчас пойду обратно. Чтобы не смотреть на людей на улицах и не думать: «Это ты? Ты за него голосовал?»

Лекси, 19:24: Конечно, я не думала, что все на свете разделяют мое мнение. Ничего подобного. Но я полагала, что хоть в каких-то фундаментальных вещах мы с народом сходимся.

Эзра подсел на Airbnb. Присылает мне ссылки на дома, аренда которых стоит пару миллионов фунтов. Ветряные мельницы, перестроенные часовни. Вот в этом хватило бы места, чтобы устроить нам с тобой по кабинету. Представляешь, ты могла бы писать в башне! Мы уже много лет мысленно обставляем наш воображаемый дом. У него обязательно будет чердак, а рядом – маяк. В какой-то момент Эзра хотел даже разрисовать его под транспортный контейнер. Но тут я наложила вето. Мы уже так долго прожили в этом воображаемом доме, что знаем каждую трещинку на ступеньках. Стопки книг и нот, деревянные полы, камин, голубая входная дверь. Эзра пристроил к дому студию со звукоизоляцией. А я требую, чтобы в саду у нас стояло круглый год подогреваемое джакузи. А наверху, куда мы запретим соваться посторонним, будет спальня и в ней кровать с балдахином. Эзра присылает мне ссылку на обитый зеленым бархатом диван с eBay.

Айрис, 22:06: Нам его уже ставить некуда!

Эзра, 22:06: Придется тебе выбросить часть книг.

Айрис, 22:07: Три пианино нам тоже без надобности.

В понедельник я уламываю себя выйти из квартиры. На мне две плотные индийские юбки, и все равно я дрожу. В метро оказывается, что моя карточка не работает, и какая-то седая растрепанная женщина уговаривает меня пройти вместе с ней по ее билету. Пожав плечами, благодарю ее. Сэм сидит в компьютерном классе, читает новости и ест уцененные жевательные мармеладки. Увидев меня, он расцветает и открывает браузер.

Ты знаешь, что на Манхэттене за него проголосовали только десять процентов жителей? Видела последний выпуск SNL?[16]

Ничего другого ты уже не смотришь?

Сэм смеется – ага, держу руку на пульсе.

На вечеринке по случаю Хэллоуина мы с Лизой пошли в туалет, и она вдруг заговорила о Сэме.

Не пойми меня неправильно, но тебе не кажется, что этот твой образ заблудившейся в большом городе малышки несколько унизителен? Ты ведешь себя жутко глупо. Прикидываешься, что тебя каждую минуту нужно спасать, чтобы подцепить побольше мужиков.

Лиза, у меня есть парень.

Ага, и предъявляешь ты его только как трофей или алиби. Она поджала губы. Это просто мое мнение. У нас на курсе не так уж много приличных парней.

В пять мы с Сэмом вместе выходим из компьютерного класса. Чуть раньше я призналась, что не видела ни одного фильма Марвел.

Ты просто обязана посмотреть «Доктора Стрэнджа», говорит он. Я сам тебя свожу.

Он начинает объяснять мне, почему истории про супергероев так важны, но тут вращающуюся дверь заклинивает, и он уныло ее пинает.

Этот придурок просто какой-то опасный вирус. Рабство, оспа и жаренные в масле «Орео» в одном флаконе. Ма написала в письме, что нужно запретить разговоры о политике за ужином в День благодарения. Говорит, стоит всем слегка выпить, как споры становятся чересчур эмоциональными. Но это чушь.

На улице темно. От холода у меня треснула губа, и сейчас я чувствую во рту привкус крови. Мы попадаем в толпу ребят из университетской спортивной команды, и я хватаюсь за куртку Сэма, чтобы меня не сбили с ног.

Давай-ка уведем тебя отсюда, говорит он.

Кладет руки мне на плечи и помогает проталкиваться сквозь человеческую массу. И вот мы уже за пределами кампуса, и я снова могу дышать. Сэм смотрит в сторону Амстердам-авеню.

Я знаю отличное место.

Мне приходится почти бежать, чтобы не отставать от него. Проще держаться к нему поближе, чем думать, как бы ни на кого не налететь.

В ресторане «Гамильтон» полно свободных столиков. Официантка приносит ведерко со льдом и несколько бутылок «Короны». Я с жадностью хватаю горсть бесплатного попкорна, потом еще одну.

Как легко тебя ублажить, замечает Сэм, наблюдая за мной. Он открывает бутылки, вставляет в горлышки по кусочку лайма. А я читаю ему пословицы, которые мне удалось собрать.

Угандийская пословица: счастливому орлу и мышь с солью в животе достается.

Турецкая пословица: слово для дурной головы, как соль для безвкусной еды.

Датская пословица: лучше соленая селедка в своей тарелке, чем свежая щука в чужой.

Русская пословица: вместе пуд соли съесть.

Нормально, говорит Сэм. «Чем хуже твоя идея, тем проще о ней рассказать».

Это Эшбери?

Сэм дает мне пять. И начинает рассказывать про своего агента, но тут я замечаю женщину за соседним столиком. У нее блестящие светлые кудри. Я и не знала, что такие укладки еще делают. И она глаз с меня не сводит. Может, у меня сопли размазались по губе? На всякий случай шмыгаю носом. Пытаюсь слушать Сэма, но она говорит мне что-то одними губами.

Сэм оборачивается взглянуть, на что это я такое смотрю, и лицо его темнеет. Он идет к ее столику. Женщина сначала оправдывается, потом указывает на меня подбородком. Сэм заслоняет меня от нее спиной. Я утыкаюсь в свой телефон и качаю головой – ох уж эти нью-йоркцы. Явно не очень-то счастливые люди.

Чего она хотела?

Да водки мало выпила.

Официантка выводит женщину из зала. Проходя мимо меня, та шипит – мусульманская сука.

Сэм так на меня смотрит, словно я должна забиться в истерике. Я отпиваю пива и отвожу глаза. Лицо пылает. Мда. Странный случай – я прижимаю ко лбу прохладную бутылку. Самое смешное, что я даже не мусульманка. Впрочем, ей, наверно, без разницы.

Наконец я решаюсь взглянуть на Сэма. Вид у него такой потерянный, что я начинаю смеяться. Как думаешь, дело в юбке?

Айрис, качает головой Сэм. – Неделька у тебя явно не задалась.

Он начинает рассказывать мне, сколько в Остине всякого расистского дерьма. Какое-то тупое противостояние между нами и мексиканцами. Но не открытое, не вроде вот этого, – он кивает на опустевший столик. Просто все слишком серьезно относятся к тому, что едят.

Я подбираю со стола табличку и кручу ее в пальцах. Сэм раздраженно отбирает ее у меня и ставит на место. Я из-за тебя теряю нить.

Читаю надпись на табличке. «Что еще за шот с рассолом?»

Что еще за шот с рассолом??? – смеется он.

Опрокинув первый шот из виски с рассолом, я заявляю ему, что в мире нет никого лучше Эзры.

Чертовски романтично, отзывается он.

Сэм старше меня всего на десять лет, но между нами целая жизнь. У него есть зажим для денег, он умеет смешивать коктейли и спать с кем попало. А я за всю жизнь была только с Эзрой. Рядом с Сэмом я чувствую себя семнадцатилетней.

Когда доживешь до моих лет… Нет, не пойми меня неправильно, я не сомневаюсь, что твой парень просто чудо, но тебе сколько? Двадцать один? У тебя вообще есть знакомые не из числа бывших однокурсников? Он фыркает и прихлебывает пиво. Мир – это же настоящее Эльдорадо.

Эльдорадо?

Ага, уж ты мне поверь. Я на этом Эльдорадо съел дораду.

Лондон

Долли осветлила волосы. Эзра никак не может понять, пугает его такая смесь юности и зрелости или восхищает. Она отводит от лица короткие пряди и показывает всем два новых прокола в верхней части ушной раковины.

Колечки из розового золота, хвастается она. Просто улет.

Обалденно, кивает Ндулу.

В салоне воняет «Хэппи Милом». На часах семь утра, а Ндулу заставил каждого взять себе по обеду. Эзра на свой даже смотреть не может. Вчера вечером они выступали на корпоративе в Шордитче. Эзра объелся сырных шариков и перебрал халявного вина. Ндулу стонет. Он всю ночь не ложился, смотрел выборы в Америке и глотал «Лемсип».

Чувак, меня просто радиоактивной блевотиной рвало.

Якуб оборачивается к Эзре и ухмыляется, сверкая серебристыми пломбами. С тех пор как они стали нанимать его на несколько дней подряд, он решил, что они неплохие ребята. Завтра он повезет их в Ливерпуль. Когда все уселись, он забил в навигатор «Лидмилл»[17] и хлопнул Эзру по плечу, как старого друга.

От Лондона до Шеффилда: три – три с половиной часа.

Торопиться некуда, выпалил Эзра.

Лукас присвистнул. Ндулу потянулся за одеялом.

Мальчики, мальчики, разулыбалась Долли.

На первой заправке Ндулу сунул Якубу под нос выпуск «Гардиан» со статьей о «Простаивающих клинках». Тот одобрительно прищелкнул языком.

Ндулу барабанит по потолку, перечисляя группы, которые тоже выступали в «Лидмилле»: Arctic Monkeys, The Stone Roses, The Strokes, The White Stripes, Oasis, Muse, Kings of Leon, Manic Street Preachers, Bloc Party.

Чем громче он барабанит, тем сильнее Эзру мутит. Чтобы отвлечься, он начинает собирать игрушку из «Хэппи Мила», но никак не может найти пропеллер. Якуб врубает «Радио 1», и Ндулу начинает подпевать.

Эзра, хмурясь, пытается разобрать, о чем беседуют Долли и Лукас на заднем сиденье.

С Лукасом Долли разговаривает, как с равным. Им нравятся одни и те же музыканты. Правда, стоит им стать известными, как Долли с Лукасом тут же перестают ими восхищаться. Эзра как-то обмолвился, что любит Blondie и Woody Guthrie, и Долли улыбнулась – как ему показалось, насмешливо.

Ты как будто плохие стихи себе под нос бормочешь, жалуется Макс.

Ндулу вскидывает вверх руку, словно приносит клятву. Чувак, я артист, мы обязаны творить.

Он достает телефон и начинает загружать их снимки в приложение, где можно править черты лица. Макс кидает в чат фотку с пятнадцатилетним Эзрой, очень серьезным и одетым во флисовую толстовку. Ндулу соединяет ее с недавней, той, где Эзре двадцать один и взгляд у него, как у серийного убийцы. Ребята пускают телефон по кругу, рассматривают получившееся изображение и хохочут. Якуб, увидев снимок, со смехом отодвигается от Эзры подальше.

Езуз Крист, выдыхает он.

Эзра пытается перестать хмуриться. Он уже боится собственной мимики, Ндулу постоянно делает из его снимков мемы и постит их в Инстаграм. Макс забирает телефон. Он обожает это приложение, в нем прическа у него получается не такая уж лохматая, а фигура вполне ладная.

Смотрите, прямо Хью Грант, объявляет он, показывая всем свое обработанное фото.

Ндулу снова выхватывает у него телефон и, проводя пальцем по экрану, приговаривает – контакты, Харуто, отправлено.

Макс кричит – не надо, не надо. Но вид у него довольный. Ндулу улыбается даже как-то слегка кокетливо.

Так что, когда твой парень к нам присоединится?

Он приедет на поезде после работы, отвечает Макс, покосившись на Долли. Я сказал ему, что он может выпить с нами после концерта.

Чем больше народу, тем веселее, отзывается Долли.

Долли не особенно интересуется Максом. Айрис говорила, она как-то обмолвилась, что он «идет в нагрузку», но Эзре не хочется в это верить. Он пытается разобрать, что там рассказывает Долли. Кажется, она только что рассталась с «очередным хахалем».

Он что, не звонил тебе с самого Лидса? – хмурится Лукас.

В боковом зеркале Эзра видит, как он сворачивает толстовку и вручает ее Долли вместо подушки. Не совсем понятно, искренне ли Лукас о ней печется или это все хитрый тактический ход, но у Эзры отчего-то появляется ощущение, будто он наблюдает за аварией в замедленной съемке. Утром, лежа в постели, он все гадал, как скажется эта их дружба на положении дел в группе. А потом набрал в Скайпе Айрис. Вид у нее был раздраженный. Когда он спросил, все ли в порядке, она подняла ноутбук повыше и показала ему, как темно за окном.

Сейчас два часа ночи, буркнула она.

У нас тут не лучше, ответил он. Хочешь, перезвоню попозже?

Она вздохнула. По-моему, у тебя паранойя. Не верю, что Лукас замышляет революцию.

Долли поверяет ему свои тайны, упрямо возразил он. А он и рад.

Может, она просто ему нравится? – предположила Айрис. Эзра ошеломленно уставился на нее, и она поспешно добавила – сам-то ты хоть раз интересовался, как у нее дела?

Долли раздает всем расписание на неделю. Пока она разъясняет детали, Эзра разглядывает припухлость вокруг новых проколов у нее на ухе.

Ты знаешь, что каждый год от заражения крови умирают сорок шесть тысяч человек? – спрашивает он. И это только в Британии.

Ндулу качает головой и делает вид, что стреляет себе в висок.

Впрочем, статистика скорее всего преувеличивает, торопливо добавляет Эзра. Попробуй масло чайного дерева.

Жаль, что нельзя загородить зеркало заднего вида. Он вытаскивает телефон. Вдруг Айрис еще не спит. В Нью-Йорке сейчас пять утра. Айрис уже не в сети, но она прислала ему письмо.

11.11.16 04:58

От кого: irisirisiris@gmail.com

Кому: ezramunroe@gmail.com

Прости, что ворчала. До сих пор не могу уснуть.

Сегодня в метро: одна девушка жаловалась своему другу, что в поезде не протолкнуться. И какая-то тетка начала орать: «Не нравится, вали домой».

Знаешь, такая бабуля из Лас-Вегаса – белые кудряшки, козырек от солнца.

Я только взглянула на нее и сразу поняла, что она ненавидит эту девушку. Не просто как символ, нет, она ненавидела именно ее, конкретную незнакомую девушку из поезда метро. Как будто и правда боялась, что та вот-вот вытеснит ее с места под солнцем. Может, самые опасные люди – это те, которые не понимают, сколько у них власти?

Теперь то, что я должна была сказать тебе по телефону. Возможно, Долли неловко болтать с тобой, потому что ты – ее большой прорыв.

А так же:

1. Simon&Garfunkel: так и не сошлись во мнениях по поводу двенадцатой композиции для «Bridge over Troubled Water», поэтому песен в альбоме всего одиннадцать. Когда Гарфанкель похвалил Саймона за тексты, тот ответил: «Мы с Артуром почти ни в чем не сходимся, но тут он прав, я и в самом деле обогатил его жизнь».

2. Pink Floyd: уходя из группы, их басист заявил, что без него они не имеют права называться «Пинк Флойд» и использовать его надувную свинью в качестве символа группы. Остальные подали на него в суд и выиграли.

3. The Libertines: Пит Доэрти удалбывался наркотой все чаще, и в конце концов Карл Бэрет его выгнал. А когда группа уехала в турне, Доэрти ограбил его квартиру.

4. The Kinks: Ты знал, что они были братьями? В девяносто шестом, когда старшему исполнялось пятьдесят, младший прыгнул на его именинный пирог и объявил себя гением.

5. The Beach Boys: Майк Лав уволил всех музыкантов и теперь ездит на гастроли со вторым составом группы. Фактически он остался единственным бич-боем.

Это я все к чему. Раз у вас все непросто, значит, вы движетесь в правильном направлении.

ххх

Прочтя письмо, Эзра сразу понимает, что она не в лучшем состоянии. Проверяет Спотифай, начинает набирать: Считаешь, слушать серый шум в пять утра – хорошая идея? Потом стирает сообщение. Они уже привыкли именно по Спотифаю определять, как у кого из них на душе. Бывает, Айрис утверждает, что у нее все отлично, а он смотрит, что она сейчас слушает, и сразу понимает, что это не так. Подумав, Эзра набирает: «Представь, что самое страшное может случиться…» Обычно такое помогает, когда она на грани. Но его пугает, что с недавних пор Айрис разучилась облекать свои страхи в слова. Немного поразмыслив, он начинает составлять список вещей, которые она любит. Можно будет после что-нибудь ей послать.

«Гольдберг-вариации BWV 988», «Питер Пэн», арахисовое драже, мармеладные мишки, спички «SWAN», «Нэшнл Джеографик», фланелевые рубашки, шампанское, розы, манга, вязаные носки.

Правда, она говорила, что, когда его нет рядом, они все равно ей не помогают. Подумав с минуту, Эзра начинает писать:

В мире осталось всего пять заливов, где наблюдается биолюминисценция. Там, в каждом литре воды, живут сотни тысяч Пиродиниумов, крошечных динофлагеллятов, от которых исходит прозрачное сине-зеленое свечение. Когда плаваешь в этих заливах, кожа блестит и кажется, что с нее капает свет.

Ну и как там Йоко, освоилась в Нью-Йорке? – спрашивает Долли.

Эзра слишком резко меняет позу, и между лопаток разливается жгучая боль. Они уже несколько недель возят с собой аптечку.

Да, вполне, отвечает он, морщась.

Потом бросает взгляд на лежащий рядом телефон. Тексты песен он записывает в заметки, и от мысли, что Долли могла их прочесть, хочется забиться в уголок. Шутку про Йоко продолжать тоже охоты нет.

Долли не жалует Айрис с самого концерта в Кэмдене. В тот раз они с Нэнси не поняли, что «Ленивых клинков» выпустят на сцену не раньше полуночи, и начали пить еще в шесть вечера. К одиннадцати Нэнси заметила зарезервированные места в ВИП-зоне и велела Айрис содрать с них таблички, пока она постоит на стреме. Выйдя из-за кулис перед самым началом концерта, Эзра обнаружил, что девушки болтают, развалившись на креслах. Айрис даже закинула ноги на спинку переднего сиденья.

Это места для шоу-бизнеса, сказал он.

Ну, значит, придется им потесниться, как и всем остальным, громко заявила Нэнси. Пускай идут на танцпол.

Ща все поправим, заверила Айрис и попыталась переклеить табличку на кресло в заднем ряду.

Когда Эзра вернулся за кулисы, Долли объявила ему, что запрещает Айрис и ее подружке появляться в уборной.

И добавила – они совсем с катушек слетели.

Наутро Эзра передал ее слова Айрис, и та обиделась. А Эзра заявил, что Долли тут винить не в чем.

Могла бы и сама мне сказать, бросила Айрис. Слушай, вы при ней куда вежливее друг с другом обходитесь, и я рада, что она с вами. Но это же не значит, что я обязана ее обожать.

Было бы здорово, если бы ты не ссорилась с единственным человеком, который на моей стороне.

Айрис изменилась в лице. Знаешь, она постоянно твердит мне, что мы с тобой скоро расстанемся. Говорит, в следующие несколько лет ты непременно будешь вести себя, как мудак, а такое не каждая выдержит. И что мне нужно решить, стоит ли игра свеч.

Эзра сунул в рот весь тост целиком. Не хотелось, чтобы Айрис заметила, как эти слова его испугали.

* * *

Лукас стаскивает оборудование со сцены, и они начинают торопливо его разбирать. У них всего полчаса. У Эзры саднит горло, непонятно, как он будет петь завтра. Он начинает выкручивать скрепляющие установку маленькие болтики. Зал набит битком – все пришли смотреть хедлайнеров, панк-рок группу, чьи афиши развешаны по всему кварталу. В колонках уже гремят инструментальные версии их хитов. В последний раз ребята ели еще днем – разделили на всех упаковку круассанов. Эзра тянется отключить синтезатор, и перед глазами у него начинают мелькать черные мушки. В голове навязчиво прокручивается их сегодняшнее выступление. Эзре очень хотелось повторить успех недавнего концерта в Брайтоне, а в итоге он, похоже, облажался.

В тот вечер казалось, что все их выматывающие репетиции наконец окупились, воплотились в несколько невероятных минут. Все шло как по маслу, оставалось даже время на импровизацию, на эксперименты со звуком. Эзра вскидывал гитару над головой и с благоговением подносил ее к усилителю, выдавая пронзительные соло. Лукас расплывался в довольной улыбке. И все выступление они подхватывали друг за другом идеи так легко и естественно, что Эзра постоянно забывал, где они находятся.

Зато сегодня они будто угодили в вакуум. Эзра не слышал Лукаса. Макс сбивался с ритма. В студии у них всегда бывало чисто, как в лаборатории, и он привык к мягкому плавному звуку. Но здесь, в «Лидмилле», стоит такой плотный фоновый шум, что его невозможно было перекричать. Эзра глубже заталкивает беруши. Не хватало еще оглохнуть. Но из-за того, что кругом все бушует, а звука при этом нет, кажется, будто он нырнул на глубину. В зале блестят сережки, словно кто-то метнул в толпу горсть шарикоподшипников. Кто-то передает из рук в руки бутылку с пивом. Макс все выглядывает из-за занавеса. Эзра как раз собирается сказать ему, чтобы позвал Харуто за кулисы, но толпа начинает реветь, заглушая колонки.

Идиоты, бормочет Лукас.

Однажды и нас будут встречать так же, орет Ндулу. И выступать мы будем вот эдак – он раскидывает руки в стороны, словно парит.

Эзра, согнув руку в локте, наматывает на нее провода. Ндулу убирает гитары в чехлы. Лукас уносит синтезатор на улицу, там Макс охраняет открытый минивэн. Потом лезет к розеткам, в которые воткнуты усилители, достает гитарные педали, и Макс аккуратно убирает их в коробки. Ндулу складывает подставку дли синтезатора. Лукас пересчитывает кабели, а Эзра тем временем проскальзывает в туалет, чтобы занюхать дорожку.

Он любит закидываться в одиночестве. Контакты дилеров в телефоне сохраняет, называя их городами обитания вместо имен, а в качестве фамилий использует химические элементы. Сегодня, например, Шеффилд Ртуть, припарковав свой серебристый «Приус» возле супермаркета, передал ему на парковке маленький пакетик.

Внутри светло-желтый комковатый порошок. На одного вполне хватит, а вот на двоих уже вряд ли. Если поделишься с Ндулу, придется угощать еще и Лукаса. Поколебавшись, Эзра достает пакетик из сумки. Ощущение, будто втягиваешь носом осколки стекла. Остатки он сует в рот, втирает в десны, а потом моет руки.

Из туалета он выходит уже под кайфом, и мельтешащие вокруг пьяные вызывают у него отвращение.

Вот ты где, с облегчением выдыхает Макс.

Харуто они находят возле сцены. В зале воняет лосьоном после бритья, мефедроном и кутящими мужиками. Эзра, наконец-то ощущая себя бодрым и свежим, сглатывает слюну. Харуто целует Макса, со всех сторон несутся резкие возгласы, у Макса на шее выступают красные пятна. Ндулу ухмыляется, оглядываясь на Эзру. Стоящая неподалеку компания парней постоянно на них косится. У всех в руках пивные кружки, а вид такой, словно они коты, которым выпало поиграть с мышкой. Один, заглушая музыку, кричит – голубец! Грязный педик – вторит ему другой.

Эзра, вопросительно подняв брови, смотрит на Харуто.

Тот кивает, но лицо у него напряженное. Он обнимает Макса за талию и тут же разжимает руки. Эзра ищет глазами выход.

Один из парней орет Харуто – эй, может, минет мне сделаешь?

Тот не оборачивается, зато оборачивается Макс.

По-моему, произошло недопонимание, спокойно заявляет он.

Да ну? Вам, парни, тоже кажется, что тут произошло недопонимание?

Нас Долли ждет, угрюмо бросает Макс, не глядя на Харуто. Пошли.

Свет гаснет. Лукас что-то сердито выкрикивает. Макс дергает его за руку. Они уже направляются к выходу, но в этот момент кто-то толкает Харуто, и тот спотыкается. У Эзры перед глазами тут же проносятся различные варианты последующих событий. Вспыхивают, как отсветы прожекторов на полу, и мало-помалу гаснут. Лукас валит нападавшего на пол и набрасывается на него с кулаками. А уже через несколько секунд появляются вышибалы и выкидывают их на улицу.

Эзра не сводит глаз с двери – ждет, что обидчиков вышвырнут вслед за ними. Белый, как мел, Макс уводит Харуто в сторону. Дверь распахивается, вышибалы швыряют на тротуар остатки их оборудования. Ндулу, Лукас и Эзра, не говоря ни слова, начинают запихивать все в микроавтобус. Якуб бросается им помогать. И ухмыляется, заметив кровь у Лукаса на лице.

Славная ночка?

Взбудораженный Ндулу захлопывает багажник.

Да я больше похож на гея, чем ты, хохочет он и осекается, заметив выражение лица Макса. Черт, прости, чувак. Это все адреналин. Они готовы были сожрать нас заживо.

Некоторое время все молчат, а потом Эзра взрывается – если нас внесут в черный список, нам конец. Нужно, чтобы зрители хотели видеть нас на сцене…

У Лукаса из носа все еще идет кровь. Он вытирает ее рукавом и распрямляется с каменным лицом.

Эзра проверяет, захлопнулся ли багажник. Я просто говорю, что ты не должен был.

А я как раз говорю, что ты должен был, перебивает Лукас. Должен был прийти мне на помощь, а не стоять столбом.

Лицо у Эзры багровеет, но все равно он считает, что это несправедливо. Лукас нарочно воспользовался ситуацией, чтобы изобразить из себя героя.

И что бы это нам дало? – возражает он. Стало бы только хуже.

Лукас резко оборачивается к нему. Что ж ты не начинаешь распинаться, как это важно, чтобы все в коллективе были заодно?

Никто не вмешивается в их перепалку. Макс все так же стоит, сунув руки в карманы и глядя в землю. Ндулу машет краем футболки, как будто пытается загасить костер.

Мне двадцатка уже дыру в кармане прожгла, наконец, вставляет он.

Пошли, тут же соглашается Лукас, разворачивается и идет в темноту. Ндулу, не говоря ни слова, следует за ним.

* * *

На крыльце «Грин Рум», пересмеиваясь, курит стайка девушек. Эзра помнит их – чуть раньше они отирались у служебного входа. Он сразу сворачивает к бару. Вообще-то сейчас они должны обхаживать представителей прессы, но в ближайшие пару часов ему не хочется никому попадаться на глаза. По дороге он спросил Макса, куда делся Харуто, и тот ответил – уехал домой. Ему завтра рано вставать.

Долли попросила записать на ее счет пять рюмок текилы. Но соли и лайма в баре нет. Эзра замечает в углу Лукаса, Ндулу и Макса – болтают с какими-то девушками. Долли постоянно внушает им, что нужно наращивать фан-клуб. Эзра достает телефон – проверить, ловит ли тут сеть, но снова убирает его, прежде чем экран успевает засветиться. Неизвестно, сможет ли Айрис его подбодрить. Да и хочет ли он, чтобы его подбадривали. Выпив две оставшиеся рюмки, он отходит от стойки и присаживается на краешек небольшой сцены, где чуть раньше выступала какая-то группа. Растягивает ноздри большими пальцами и резко вдыхает.

Ты в курсе, что Фрейд прижигал кокаином ноздри своим пациентам.

Эзра давится теплой текилой.

Нет, говорит он, откашлявшись. Не в курсе.

Считалось, что это помогает от истерии, невозмутимо сообщает девушка. Осталось что-нибудь?

Она тоже сидит на краю сцены, в паре метров от него. Шаря по карманам, будто там и в самом деле можно еще что-то найти, Эзра пытается понять, как это он ее не заметил. У девушки угловатая мальчишеская фигура, а под майкой нет лифчика.

Нет, к сожалению, наконец объявляет он. И как, лекарство работало?

Она сдувает с глаз челку.

И начинает рассказывать – кокс наносили на марлевые турунды и вставляли их пациентам в ноздри. У них на целых тридцать секунд останавливалось сердце. А потом врач выдергивал турунды за хвостики.

Не может быть, не верит Эзра.

Чистая правда, торжественно объявляет она, покачав головой.

И продолжает болтать про Фрейда и про то, как тот активно употреблял кокаин. В какой-то момент Эзра понимает: она разговаривает с ним только потому, что он из группы. Он видел ее во время концерта – она лихо отплясывала у самой сцены. К счастью, о выступлении она не заговаривает, и для него это большое облегчение.

Потом она выдыхает, окидывает мрачным взглядом забитый посетителями зал.

И произносит – отвратный вечер. Видок у тебя, как будто оказался на мальчишнике и прикидываешь, как половчее удрать. А мне вообще тут делать нечего, у меня завтра экзамен.

По какому предмету?

По психологии. Но я начиталась у Фрейда про мастурбацию, зависимость, неврозы навязчивых состояний и бросила готовиться.

Эзра громко кашляет, чтобы скрыть смех, и бьет себя кулаком в грудь.

Что? – улыбается она.

Из динамиков начинают звучать «Бумажные самолетики». До сих пор Эзра и не замечал, что в баре играет музыка.

А эту песню мы ставим для так любимых M.I.A. гадких девчонок.

Эзра резко встает, вдруг осознав, как остро колет у него в пальцах. Пол под ногами такой липкий, словно на него опрокинули парочку коктейлей. Он находит глазами Макса, тот оглядывается на него через плечо.

Придется погуглить, говорит Эзра. Прости, только что заметил жениха.

Ладно, девушка салютует ему бутылкой пива. Будь здоров.

12

У Лидерман в аквариуме появились золотые рыбки. Снуют взад-вперед мимо пластмассовой русалки. Хвост застрял в обломках кораллов, а вдоль тела струятся водоросли. Лидерман встает покормить рыбок, и я вижу у нее на колготках стрелку, прихваченную лаком для ногтей.

Итак, Айрис, много ли вы пьете?

Смотрю на нее, как загнанная в угол собачка. Да не больше, чем все остальные.

Она крошит в аквариум бледно-желтые хлопья. Те оседают на поверхности воды.

Все – коварное слово, Айрис. Возьмите, к примеру, меня – я вообще не пью. Пино Гриджо? Не интересуюсь. Дайкири? Нет, сэр. Пина-колада? Спасибо, не надо. Позвольте сказать, что те, кто утверждает, будто стакан вина за ужином полезен для здоровья, просто заблуждаются. И заблуждение это очень опасно.

Я бормочу себе под нос, что я ведь из Европы. А она спрашивает – разве не из Британии? А потом накрепко закрывает аквариум крышкой. Мне кажется, вас что-то тревожит.

Просто неделька выдалась та еще, отвечаю я.

Ох, мне ли не знать, каково это, отзывается она. Мне клиенты в любое время суток названивают – Дональду такое и не снилось. А как насчет социальной жизни? Вы завели друзей?

Я играла в бир-понг – как-то раз видела такое по телеку. И казалась себе этакой девчонкой из женского клуба. Но в самом разгаре игры вдруг поняла, что, кроме меня, ни одной девушки в баре больше нет, одни заросшие бородами мужики. Потом я вдруг заметила, что шарик весь грязный от того, что постоянно падает на затоптанный пол. Я ушла в туалет, там меня стошнило, я умылась и отправилась домой спать. Да, отвечаю я, да-да, конечно. Я все время завожу друзей.

Раньше у вас уже бывали приступы тревоги?

Я не верю в приступы тревоги.

Лидерман берет со стола текст, который я туда положила. Это улучшенная версия первого варианта, покоящегося сейчас в мусорном ведре. А тот, в свою очередь, был переписан с кучи салфеток из разных баров.

Она меряет меня долгим пристальным взглядом. И спрашивает – значит, два небольших бокала вина за вечер?

Я чопорно киваю.

Избавлю вас от лекции о том, какому риску вы себя подвергаете. Я могла бы рассказать, как дурно это влияет на печень, почки, нервную систему и уровень сахара в крови, а также о том, что алкоголь оказывает депрессивное воздействие, но вы умная девушка. Вы все это и так знаете. Можете показать на пальцах, какого размера эти небольшие бокалы?

Вот и первая жертва безумной обжираловки в аквариуме. Одна из рыбешек всплывает брюшком кверху. Я вспоминаю Нэнси и ближе сдвигаю большой и указательный пальцы.

* * *

Я получаю первое бумажное письмо от Эзры и целую неделю храню его на подоконнике. А когда наконец открываю конверт, из него выпадает голубая тетрадка. Записки при ней нет. Это сны Эзры.

Я в лесу. Местность знакомая, но вокруг темно. Пытаюсь выбраться по своим же следам, но, куда бы я ни свернул, ничего не меняется. Вокруг очень высокие деревья, а просветы между ними широкие и прямые, как проспекты. Слышу рев двигателя и думаю, что смогу поймать попутку. Это хороший признак, раз теперь я могу думать во сне, значит, с осознанными сновидениями наметился прогресс. Но тут все заволакивает дымом, и я начинаю кашлять. Между деревьев вдруг появляется самолет, взлетает и устремляется к луне. Я просыпаюсь.

Я в бассейне с шариками, вокруг полно детей. Все это очень странно, потому что вообще-то я никогда не залезал в сухой бассейн. Шарики красные и желтые. На детях какая-то малышовая одежда типа комбинезонов. Они начинают игру. Я вдруг понимаю, что из бассейна нет выхода. И проблема не только в том, что я для него слишком взрослый, хуже, что я не могу выбраться, а правил игры не знаю. Вдруг какой-то злобный зеленоглазый малыш спрашивает меня: «Хочешь поиграть?» Я понимаю, что это дьявол, и просыпаюсь.

Я стою у входа в галерею «Уффици» перед гигантской копией Давида. У него крупные кисти рук. Хор поет псалмы бенедиктинцев из аббатства святого Доминика Силосского. Я спрашиваю хормейстера, нельзя ли нам спеть «Это не я, детка». Он качает головой. Тогда я предлагаю: «Может, «Не перехожу черту»?» Он снова качает головой. Кто-то вручает мне гитару. Она превращается в осьминога и обхватывает меня своими щупальцами. Я просыпаюсь.

Лекси предлагает сходить в новый индийский ресторан в центре. Я просматриваю меню и говорю ей, какие из закусок стоит заказать. Она кивает, а потом просит официанта из Доминиканы что-нибудь ей посоветовать. Он предлагает взять карри из морского черта за 16 баксов.

Лекси с завистью смотрит, как я зачерпываю ложкой хрустящую лапшу и обмакиваю ее в йогурт с тамариндом.

А ты знаешь, что молочное вредно? – замечает она.

Лекси любит давать мне советы. Спи на шелковой наволочке, чтобы волосы не путались. Вступи в международную студенческую ассоциацию. Скачай такие-то приложения. Приложения я и правда скачиваю, но потом никогда ими не пользуюсь.

Лекси прописывает нам заняться сексом по телефону, но Эзру эта идея не вдохновляет. Я читаю переписку Генри Миллера с Анаис Нин и отправляю ему в Вотсап отрывки в качестве примера: «Хочу раздеть тебя, хочу тебя опошлить».

Эзра в ответ кидает мне ссылку на выступление «Кронос-квартета». Когда мы болтаем по Скайпу, я намеренно горблюсь в стиле Квазимодо. Губы Эзры подрагивают, но он никак это не комментирует. Он отказывается говорить то, чего на самом деле не думает, и не терпит, чтобы его к этому принуждали.

Я решаю воспользоваться советом Лекси и проявить активность. Натягиваю треники – все равно нижнюю мою часть он с экрана не увидит. Зато выше пояса я буду неотразима. Прямо кентавр.

Два часа спустя Эзра присылает мне сообщение:

«Долли затащила нас в какой-то подвальный бар, там сеть не ловила. Как ты сейчас, свободна?»

Мы пытаемся общаться в Фейстайме, но он идет по улице, и видео получается размытым.

Давай завтра попробуем еще раз, предлагаю я.

И тут приложение подвисает. Застывший Эзра на экране похож на ребенка, прыгающего с качелей.

* * *

«КЛЕВАТЬ НА КЛЕВЕТУ НЕ КЛЕВО»

Проследив за моим взглядом, Лидерман кивает. Заставляет задуматься, правда?

Мы беседуем уже сорок минут. Отопление шарашит на полную катушку. Лидерман порозовела, как ветчина. Она придвигает ко мне вентилятор, но легче от этого не становится. А потом в третий раз спрашивает, в чем же проявляется моя тоска. Мне хочется только лежать на полу – и все.

Лидерман откашливается. Итак, из того, что я услышала, можно с уверенностью сделать вывод, что вы страдаете несколькими расстройствами. Мы называем такое коморбидность. Биполярное расстройство можем исключить, однако я бы сказала, что налицо как минимум генерализованное тревожное расстройство, клиническая депрессия и предменструальный синдром. Однако вы высокофункциональны, это уже немало. Одна из моих клиенток – она заговорщицки наклоняется ко мне поближе – звездных клиенток – хочет, чтобы я угадала, о какой знаменитости идет речь, что ли? – обратилась ко мне в момент острого нервного срыва, почти в маниакальном состоянии. Я прописала ей три препарата, и что же? Она улыбается – улыбка у нее вместо микрофона – уже через две недели она смогла вернуться к работе.

У нее на зубах отпечаток коралловой помады, резко контрастирующий с сиреневой блузкой.

Прежде чем принимать антидепрессанты, бормочу я, убедитесь, что вас не окружают ублюдки. Так говорит Сэм, когда я жалуюсь, что никогда раньше не чувствовала себя так ужасно столько дней подряд.

Раньше – это до приезда в Нью-Йорк? – уточняет она. Или до Трампа?

До всего вместе, отвечаю я.

Лидерман прищуривается. Могу поспорить, вы любите старые фильмы, я права? Помните, там всегда бывает такой милый доктор в стиле «Убить пересмешника» – в очках и с коричневым кожаным портфелем? Кто-то из героев заболевает, он мчится на зов, и жизнь налаживается? Я таращу на нее глаза и глупо улыбаюсь. Ничего не напоминает?

Я сжимаю пластиковые лопасти вентилятора, и он тревожно гудит. Лидерман забирает его у меня, выключает и ставит на стол.

Эзра больше не носит очки, наконец выдаю я.

Так что случается, когда Грегори Пека нет рядом?

Так и знала, что она только фильм видела, а книгу не читала.

Айрис, я просто пытаюсь сказать, что, если вы не отнесетесь к этим симптомам серьезно, такие срывы будут происходить с вами снова и снова.

Сегодня аквариум накрыт фиолетовой сеткой. Интересно, она вылавливала дохлую рубку сачком? Представляю, как та кружилась в водовороте, уносясь в канализацию.

Тесс установила Скайп на телефон и теперь звонит мне раз в пару дней. Я не отвечаю – ей точно не понравится то, что она увидит. Прошу ее заранее договориться со мной о времени следующего звонка, чтобы я успела как-то взбодриться.

А она присылает мне голосовое сообщение: «Ах, прости, я и не представляла, что ты такая занятая особа. Может, мне сначала твоему секретарю позвонить?»

* * *

Забираю в аптеке прописанные мне лекарства, потому что боюсь, что, если не сделаю этого, Лидерман обо всем узнает. Дома ставлю пузырек в шкафчик в ванной. Потом снова достаю и кошусь на него, выщипывая брови, словно он может вовлечь меня в неприятности. Хватаю бутылочку, притворяясь, будто это не моя рука, а чья-то чужая. Офицер, поверьте, это не мое, я просто мимо проходила. После я с облегчением обнаруживаю, что у меня не получается открыть крышку.

Почему мне нужны антидепрессанты:

Я не могу встать с пола. Не могу работать.

Я бросила все, чтобы приехать сюда, а в итоге живу в собственной спальне.

Я чувствую себя собой, только когда разговариваю с Эзрой. А ему-то за что такое счастье?

Раз я не принимаю их, значит, выбираю оставаться несчастной?

А что мне еще делать?

Что, если Лидерман права и мне совсем крышка?

И все же. Выбирать между разными своими сущностями не так-то просто. Такое ощущение, будто меня заставляют убить часть своей личности. Совершить душевное харакири.

Я обещаю Лидерман, что буду больше стараться.

Звоню Лекси сообщить, что в Рождество у меня будут месячные, а я просто обязана заняться сексом с Эзрой.

Она сочувственно цокает языком. Когда мы с Маттео ездили в Мексику, я брала с собой такие специальные таблетки. Принимаешь их три раза в день – и все хорошо, а как заканчиваешь – начинаются месячные.

Тебе их врач прописал?

Я их заказала в интернете. Главное, чтобы были выпущены приличной фирмой, запальчиво заявляет она. Мои были от «Глаксосмиткляйн».

Эзра говорит, что не хочет, чтобы я глотала всякую химию.

Подумаешь, подложим полотенце, отмахивается он.

Саша утверждает, что сейчас мы должны попробовать все.

Чем старше вы будете становиться, тем сложнее вам будет меняться, добавляет она. Лучше успеть все до тридцати.

И мы начинаем Пробовать. Не писать, а делать. Нюхаем кокс в туалетах баров. Принимаем кислоту в Центральном парке. Ввязываемся в драки в заведениях. Пьем дешевое вино на поэтических вечерах в Квинсе. Лиза предлагает мне таблетку аддералла. Она голубая и на вкус очень горькая. Я напиваюсь до чертиков, до зеленых человечков, до полной отключки.

Каждый раз, когда мне нечего сказать, я начинаю говорить о том, как сильно меня разочаровали пожарные лестницы. Я могу бесконечно об этом болтать. Зажав меня в уголок, Сэм объясняет, что для мужчин поссать с пожарной лестницы то же самое, что для женщин – всласть поплакать.

По дороге домой, в метро, на меня вдруг снисходит какая-то кристальная ясность. Я вижу пятку чьих-то колготок в мусорке. И нёбо сидящего напротив парня, похожее на рыбье брюхо, когда он хохочет, откинув голову.

Звоню Нэнси. Будешь знать, как веселиться без меня, бурчит она.

Да какое уж без тебя веселье? – отвечаю я.

Вот именно. Не забывай об этом.

Следующим утром я чувствую себя так, будто мозг выскребают у меня из головы чайной ложечкой. Сажусь на край ванны и звоню Эзре.

Все пройдет, обещает он. Как мигрень.

От мигрени таблетки принимают, возражаю я.

Он вздыхает. Если хочешь принимать антидепрессанты, значит, принимай.

Не знаю я, чего я хочу, уныло бормочу я. Но точно не вот этого.

Только помни, что таблетки могут изменить химический состав твоего мозга. С нынешним составом ты жить умеешь. А начнешь копошиться, и кто знает, вдруг способ кодировки твоих воспоминаний изменится навсегда? Ты ведь не постоянно так себя чувствуешь.

Интересно, сколько раз он перезвонит мне, если я сейчас повешу трубку?

Хочу, чтобы он велел мне вскрыть все капсулы и высыпать их содержимое в раковину.

Воображаю, как он говорит мне – возвращайся домой.

Мне просто нужно собраться, вздыхаю я. И всем остальным тоже, как считаешь?

Нет, подумав, отзывается он, не всем. Но остальные просто не так часто разваливаются.

13

Пирс проводит Нэнси в служебные помещения галереи «Тейт». Они сочиняют истории о других посетителях и о людях, что далеко внизу прогуливаются по южному берегу Темзы. Едят горячие крокеты и пьют «Фино». Пирс утверждает, что, когда читал лекции в Бильбао, все время пил его вечерами. Такие ночи не забываются, вздыхает он. Конечно, когда всеми силами пытаешься сосредоточиться на работе, они немного выбивают из колеи, но замыкаться в себе тоже нельзя. Он рассказывает Нэнси, как разрывался между Университетом Деусто и музеем Гуггенхайма, который, как ни странно, оказался куда интереснее своего нью-йоркского тезки. И хотя Венецианский Гуггенхайм ему тоже по душе, больше всего он, конечно, любит тот, что в Бильбао. Они приходят на выставку Джорджии О’Киффи, Пирс уговаривает Нэнси не спешить и повнимательнее рассмотреть нежные оттенки и яркие мазки.

Бытует мнение, что ее картины очень телесны, но на самом деле…

Он показывает Нэнси портрет Мэри Уолстонкрафт кисти Джона Опи – заметила, какое у нее выражение лица? Как будто кто-то отвлек ее от работы, и ей не терпится снова заняться делом.

Он читает ей рассказы Чехова по-русски. Они посещают музей Фрейда и устраивают пикник в Хэмпстед-Хит. Нэнси никак не может выбрать открытку в сувенирном магазинчике, и в итоге Пирс покупает ей их все – со сном человека-волка, с Эросом и с Градивой. Нэнси хочет взять аудиогид, а он смеется и забирает его у нее из рук. Когда они встречаются в следующий раз, он дарит ей репродукцию «Девушки в постели» Люсьена Фрейда и говорит: «Она напоминает мне тебя, так что пускай у тебя и хранится».

Как-то Нэнси замечает, что никогда не бывала в Берлине, а он поправляет – пока. Пока не бывала в Берлине.

И все равно Нэнси не в духе. Узнав, что я хожу на терапию, решает, что ей тоже пора. От консультационной службы университета ей полагается 5 бесплатных сеансов поведенческой терапии.

Женщина с волосами, собранными резинкой в хвост, учит ее в моменты прокрастинации говорить себе: «Отстрелялась – и свободна». Сокращенно «ОИС!» Я по-ковбойски складываю пальцы «пистолетом», ору: «Пиф-паф!» – а Нэнси смеется.

Еще терапевт выдает Нэнси фразы для создания правильного психологического настроя:

Я важна.

Мой труд важен.

Общение с людьми дарит мне радость.

Я предлагаю свои варианты:

Боль – это всего лишь слабость, покидающая тело.

Мое тело – произведение искусства. (Мадонна)

Счастье – не оправдание посредственности.

На этот раз в Скайпе Нэнси выглядит повеселее. Спрашиваю, чьи позитивные фразы она выбрала.

Я тут ехала в автобусе, рассказывает она. Знаешь, из тех мерзких, где воняет кошачьим кормом. В общем, я огляделась по сторонам и стала мысленно повторять: «Я важнее всех вас. Я важнее всех вас. Я важнее всех вас». И представляешь, сработало!

С этого дня Нэнси начинает реже мне звонить. Гоняться за ней я не собираюсь. Жалуюсь Эзре в Вотсапе, что не могу заставить себя работать, а он спрашивает, пробовала ли я «ОИС!»

Тогда я пишу Нэнси: «Надеюсь, Доктор Любви в порядке. Мое обсуждение на творческом семинаре прошло отлично. Рада, что ты нашла время утешить Эзру».

19.11.16 13:33

От кого: nancyomalley@magd.ox.ac.uk

Кому: irisirisiris@gmail.com

Дорогая Айрис!

Если ты еще раз назовешь его Доктор Любовь, меня точно стошнит. И тебе придется объяснять моей матери, как я умудрилась захлебнуться на суше.

Справедливости ради: в тот момент я полагала, что ты уполномочила меня с ним поговорить. Не будь идиоткой: из общего у нас с ним только то, что мы оба очень скучаем по тебе.

хохохо

Эзра уехал на гастроли в Европу. Я отмечаю дни их концертов в календаре – и это единственные цветные кружки за весь месяц. Общаемся мы в Скайпе.

Я ворчу, что Нэнси всегда получает то, что хочет.

Но счастлива ли она от этого? – спрашивает он.

Ты мне скажи.

Мы с ней оба не спим допоздна, отвечает он. И разговариваем только о тебе.

Когда она расспрашивает о группе, ты отвечаешь, замечаю я.

Например?

Я ничего не успеваю вспомнить, как он уже продолжает. В любом случае это другое. Нэнси спрашивает о фактах. А ты – о моих чувствах. Тебе не нравится, что мы дружим? Сдвинув брови, он продолжает – вот силюсь вспомнить, о чем был самый долгий наш с ней разговор. Кажется, это случилось вскоре после твоего отъезда. Она меня перебила, и я решил, что ей срочно необходимо дать мне какой-то ценный совет. А она так серьезно посмотрела на меня и сказала: «Даже Одиссей плакал». Эзра качает головой. Она такая закомплексованная, что это реально утомляет.

Да она самый уверенный в себе человек из всех, кого я знаю!

После я демонстративно спрашиваю о фактах – как они готовились к турне и все такое. Эзра что-то раздраженно буркает. А несколько часов спустя присылает письмо.

21.11.16 00:51

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Прости, что сорвался. Просто я постоянно должен держать все под контролем. Деваться некуда, я обязан стать человеком, которому под силу все это вывезти. Мы словно все время перемещаемся из одной крохотной коробочки в другую, из другой – в третью. Всю последнюю неделю я постоянно надеваю футболку шиворот-навыворот. Мы встаем в шесть. От четырех до восьми часов проводим в минивэне, в тесной темной клетушке, потом выгружаем оборудование в подвал без окон, где воняет пивом и потом, затем впятером ютимся в маленькой раздевалке. Концерт играем тоже в коробочке, а после собираем манатки и едем ночевать в последнюю коробку – гостиничный номер. Нюхаем кокс, чтобы взбодриться, и пьем, чтобы вырубиться. Самое интересное, что я видел за последнее время, – это тележка горничной. У меня двухнедельное обезвоживание.

Я учусь отправлять только одно сообщение из десяти, что приходят мне на ум. Может, стоит завести новый телефон и писать самой себе?

Создам свой собственный отдел невостребованных писем, говорю я Нэнси.

Как Бартлби, кивает она. Или Гумбольдт? Ну, помнишь, у Сола Беллоу?

14

Лиза завела в Вотсапе чат под названием «Ужин для неудачников» и добавила туда всех, кто не может или не хочет ехать домой на День благодарения. Кидает туда ссылку на статью «Как общаться с дядюшкой-Трамполюбом». Потом разводящий руками эмодзи. А следом пишет: «Вообще-то можно просто перестать с ним общаться».

Всю неделю я выходила из дома только в университет. Не могу заставить себя высунуть голову в окно и поэтому устанавливаю на телефон приложение, подсказывающее, что надеть. Мою голову, волосы ощущаются до странности тяжелыми, как змеиный хвост.

Рэй зовет поужинать у них. Пишу Линдси сообщение с благодарностью за приглашение. И добавляю, что, к сожалению, не в настроении отмечать геноцид.

Я так редко выхожу из квартиры, что мне даже не жалко денег на такси. Единственный способ выжить – уменьшить вероятные последствия тех или иных ситуаций, сузив круг решений, которые мне приходится принимать. Реми живет в Гарлеме, на Морнингсайд-Хайтс.

Сэм открывает дверь и обнимает меня одной рукой. За ухом у него мазок муки, я стряхиваю ее.

Подлива, объясняет он.

Милый фартучек, говорю я. Такой брутальный.

У него за спиной мигают гирлянды. Брюс Спрингстин из колонок поет «Танец в темноте».

Как-то я призналась Сэму, что Спрингстин – моя тайная страсть. Неодобрительно качаю головой и прохожу в квартиру. Кухонная стойка заставлена разнообразной едой: пирожки с орехами, блюдо со сладким картофелем. Реми и Конрад по очереди тычут шпажкой в кусок мяса.

En garde[18], восклицает Конрад. Я же говорил, что оно готово. Никакой крови!

Фу, морщится Лиза. Она пьет розовое вино со льдом. Реми подходит к ней сзади и обнимает за талию.

Спасибо, что пригласили, говорю я.

Не за что, отзывается Лиза. Его благодари.

Всего гостей семеро, но настоящих чужаков только трое – я, канадка и девушка с севера. Мы с ней как-то схлестнулись на семинаре, когда она заявила, что в Англии классовое неравенство ощущается острее, чем в Америке, а я случайно фыркнула. Я имела в виду, что в Америке, например, больше бездомных, но не успела и рта открыть, как Финн вставил: «Подумаешь, у вас в Индии вообще касты». И меня затопила такая ненависть к нему, что объяснять ничего уже не хотелось.

К какой касте мы относимся? – однажды спросила я у Тесс. Мне тогда было лет шесть. И на хинди я знала только одну фразу: «Мой папа уехал в командировку». В определенном смысле так оно и есть, язвительно комментировала ее Тесс.

В тот раз она холодно улыбнулась, глядя в окно. И это ясно дало мне понять, что лучше бы сменить тему.

Почему ты спрашиваешь?

Дедуля сказал, что ачута бханги всегда метут улицы.

Дальше мы ехали молча под рев клаксонов, и мне казалось, будто я уменьшаюсь с каждой секундой. Когда водитель заговорил по телефону с женой, Тесс резко обернулась ко мне. Никогда больше не произноси этого слова. Каста не имеет никакого значения, особенно в твоем случае. К тому же это противозаконно. Она отвернулась к окну, а затем, противореча самой себе, соединила кончики пальцев и сказала: Шудры – рабочие, вайшьи – земледельцы и торговцы, кшатрии – воины, брахманы – жрецы, академики и профессора.

Я поняла, что еще успеваю задать последний вопрос, прежде чем она окончательно меня заморозит. А мы богаты?

Спроси своего отца, рассмеялась она.

* * *

Держу в руках две бутылки вина – красного и белого. Все, кроме Лизы, пьют пиво, и меня так и подмывает украдкой спрятать одну из них к себе в сумку.

Типичная Айрис, бросает Лиза. Но я в этот вечер всех люблю, даже ее. Возможности искрят в воздухе, как электрические разряды. И я определенно чувствую себя в своей тарелке. Рассказываю о своих приключениях в Нью-Йорке. Мы не в баре, и поэтому меня все слышат. Потом я помогаю мыть посуду и, пока Сэм отвлекает Реми, стряхиваю в канализацию выуженные из подливки черные бобы.

Домой мы идем пешком мимо строительных лесов и металлических столбов, заслоняющих от нас луну. Сэм пьян, но держится неплохо. А меня так и тянет пуститься бегом. Он хочет научить меня ловить американские такси. До сих пор у меня это не получалось.

У такой умной девушки? Не может быть!

Мы останавливаемся у дверей его дома. Сэму никак не удается попасть ключом в замочную скважину, и я, пользуясь случаем, разглядываю фигуру ангела, держащего в руках часы. Потом отвожу глаза.

Может, зайдешь? Покажу тебе свою квартиру, предлагает Сэм. Это не отель «Риц», конечно, но для здешних краев вполне неплохо. Правда, у меня есть соседки, добавляет он. Не знаю, дома ли они сейчас.

Я вдруг чувствую себя очень пьяной. Прислоняюсь лбом к столбу и разглядываю разрезанную надвое луну. Каблуки подо мной подламываются. Сэм ловит меня за руку.

Ух ты, полегче, говорит он. Давай-ка раздобудем тебе попить. Мы поднимаемся по ступенькам друг за другом, изображая бродвейскую прогулку – это когда шагаешь за человеком след в след, вынуждая его идти быстрее. Этакий медленный пьяный канкан. Падение вверх по лестнице.

У дверей квартиры Сэм склоняется передо мной в поклоне – мадемуазель. Я вхожу вслед за ним, переступаю через кучу кроссовок и какие-то спортивные принадлежности. На журнальном столике стоит стопка тарелок. Сэм подхватывает их и уносит в кухню. Телевизор работает без звука. По экрану носятся яркие, нечеткие футболисты. Сэм уходит в ванную, а я тем временем прижимаю к глазам ладони, чтобы прийти в себя.

Ну вот, теперь у нас настоящий День благодарения, объявляет Сэм, возвращаясь в гостиную и выключая телевизор. Гудит мобильник, Сэм вытаскивает его из кармана, смотрит на экран и вздыхает. Они уже едут домой. Не пойми меня неправильно, с девчонками жить здорово, но когда они напиваются…

Развернув телефон экраном ко мне, он показывает, сколько гифок они ему прислали. Индейка-инвалид из «Южного парка». Девушка в головном уборе коренных американцев борется в грязи с паломником. Индейка купается в подливе.

Ничего себе, я возвращаю ему телефон.

И не говори, смеется он.

А потом ведет меня в свою комнату. Замечаю на полу сборник рассказов Раймонда Карвера. Оконное стекло запотело. Слава богу, тут тепло, говорю я.

Сэм открыл две бутылки пива. Но мы не пьем, просто ставим их на пол у кровати.

Мне нужно полежать, объявляю я. Минут десять, не больше.

Он вытирает руки о джинсы и говорит – о’кей.

Потом опускается на кровать, и я прижимаюсь к нему спиной. Так хорошо?

Я киваю. Плечи у него шире, чем у меня. Занавески на окне дешевенькие, и вся комната залита лунным светом. Сэм обнимает меня за талию и берет мои ладони в свои. Кажется, что мы лежим так уже несколько часов, но прошло только пять минут. Я чувствую, как у него встает. Он напрягается и сжимает мою левую руку.

Извини, говорит он и замирает.

А я и не хочу, чтобы он шевелился. Постельное белье у него темно-синее и очень мягкое. Тру ткань в пальцах. Хлопковый трикотаж, объясняет он. Крепко обнимает меня, и я очень боюсь уснуть.

Впрочем, что в этом страшного?

Он не пытается меня поцеловать. Только царапает ухо щетиной. Я словно открыла в себе способность к новым ощущениям. До сих пор я хотела только Эзру. Пытаюсь вспомнить то охватывавшее меня чувство ужаса и восторга. Три года назад у Эзры была другая, и мы с ним неслись вверх по лестнице, заговорщицки хихикая, как малые дети.

Мы с Сэмом валяемся на кровати. Обнимаемся. Но одежду не снимаем. Это всего лишь некий поворот оси. Я объявляю, что мне пора. А сама не трогаюсь с места. Моя неподвижность настолько абсолютная, что уже сама по себе похожа на движение. Я излучаю направленную вниз силу, вроде гравитации.

Постепенно начинаю задремывать, и тут он трогает меня за плечо и говорит – эй, тебе не будет странно проснуться в чужой постели?

На улице метет. Сэм в тапочках выходит ловить мне такси. В машине я оглядываюсь и смотрю на него в заднее стекло, он стоит, вскинув руку вверх. Прошу водителя выключить радио и всю дорогу смотрю на луну.

Интерлюдия

Айрис, 17:34: Я больше не чувствую себя собой. Очень боюсь, что и наши отношения тоже испорчу. Мне два часа пришлось уговаривать себя одеться, и в итоге я сижу в спортивном костюме. Я постоянно плачу и не могу остановиться.

17:35: Мы так и не придумали, как нам быть. Еще два таких года я не вынесу.

Эзра, 17:37: Что ж, похоже, у тебя депрессия. Значит, нужно перестать думать о глобальных проблемах, не требующих немедленного решения. Я не знаю свое расписание на два ближайших года и ничего не могу с этим поделать.

Айрис, 17:39: Я не прошу извинений.

Эзра, 17:39: А я и не извиняюсь.

Айрис, 17:39: О’кей…

Эзра, 17:43: Мы много раз об этом говорили. Много раз обсуждали, что уехать тебе лучше всего именно сейчас, потому что меня все равно постоянно не будет рядом. Ничего нового.

Айрис, 17:43: Спасибо, что напомнил.

Эзра 17:43: Мы оба занимаемся именно тем, чем хотим.

Айрис, 17:43: Но дома я могла бы сидеть и ждать тебя.

Эзра, 17:43: НО ТЫ НЕ ДОМА! И ТЫ САМА ТАК РЕШИЛА.

Айрис, 17:50: Работа всегда будет для тебя на первом месте. Ты можешь работать, когда я рядом и когда меня нет. Даже когда мы не вместе, твоя жизнь продолжается.

17:52: Меня пугает, что я готова все ради тебя бросить. Всю жизнь согласна провести, ходя за тобой хвостом.

Эзра, 17:52: Я не прошу тебя ничего ради меня бросать. Не понимаю, почему ты до сих пор отыгрываешься на мне за то, что случилось много лет назад.

Айрис, 17:52: Потому что это было. Боль никуда не исчезает. Просто уходит в землю.

Эзра, 17:56: Отчасти мне очень хочется закончить все прямо сейчас. Я всеми силами стараюсь тебя поддерживать, но сдается мне, я по всем статьям облажался.

Айрис, 17:56: Я люблю тебя.

Эзра, 18:05: Мы можем поступить так, как ты и предлагала. Жить порознь, писать друг другу письма, встречаться с другими, если нам так захочется, видеться на каникулах. И за два года стать старше и мудрее. У нас получится. В итоге мы разживемся огромной коллекцией писем и, если повезет, знатно повеселимся. А если нет – переживем колоссальную драму.

Айрис, 18:05:  … печатает…

Эзра, 18:07: Может, нам стоит перейти на полиаморные отношения?

Айрис, 18:07: Ты хочешь?

Эзра, 18:10: Либо можно расстаться, рассчитывая – или не рассчитывая – что мы снова сойдемся позже, когда ты вернешься.

Айрис, 18:10: Ты хочешь?

Эзра, 18:15: В любом случае нам нужно что-то поменять. У меня начинает складываться ощущение, что ты уехала в Нью-Йорк, чтобы быть подальше от меня.

Айрис, 18:17: Если бы я осталась, тебя все равно не было бы рядом. Даже когда мы вместе, ты постоянно работаешь.

Эзра, 18:20: Так и подмывает все бросить и начать сначала, в одиночестве. Очевидно, это все из-за ощущения, что что-то пошло не так.

Айрис, 18:20: Неужели ничего нельзя исправить?

Айрис, 18:20: Не обращай внимания.

Айрис, 18:22: Ты хочешь?

Эзра, 18:22: Если ты говорила правду о том, что тебе нужно личное пространство, что ты хочешь стать более независимой и испытать новый опыт, если дело именно в этом – тогда какая разница, чего хочу я?

Айрис, 18:22: Не знаю.

Эзра, 18:22: Есть еще вариант, что все это тебе на самом деле не важно. И ты просто хочешь получить доказательства того, что я тебя люблю. Просто для протокола – в таком случае я был бы очень зол. Ни одна из перечисленных проблем не решится от того, что я начну тебя заверять, будто все у нас было и будет хорошо.

18:30: Мне кажется, что наши отношения, наша эмоциональная связь – это нечто вневременное. В отличие от отношений большинства пар.

Айрис, 18:30: Мне так страшно, так страшно, так страшно. Из-за того, что вот эти мы заменили нас прежних.

Эзра, 18:34: Так вот, чисто теоретически… Если бы мы могли просто быть счастливы вместе, когда это возможно, и сделать себе прививку от пагубного воздействия других людей, тогда, возможно, пережитый опыт помог бы нам перестать так сильно бояться проблем, возникающих у большинства пар (романов на стороне и т. д.). Потому что мы бы точно знали, что наша любовь способна такое пережить.

Айрис, 18:34: … печатает…

Эзра, 18:41: Тогда, думая о других, мы не взвешивали бы «за» и «против», они просто перестали бы иметь для нас значение. Однако тут нужно со всей откровенностью оговорить, что лучшая часть каждого из нас ожидает от другого. Одним словом, живи, как тебе хочется, но старайся не причинять себе боли, потому что это непременно причинит боль и мне.

II. Поколение н-е-л-ю-б-в-и. Январь – Июнь, 2017

1

Утром в день Женского Марша я лежу в постели, гадая, поверит ли Нэнси, если я скажу ей, что все проспала. Ладно, спишу все на «Лемсип». Или мигрень. Трамп президент вот уже тринадцать часов. Телевизор работает на беззвучном режиме. Твиттер тоже включен, но уведомления я отрубила. Это мои новогодние резолюции, компромиссы с реальностью. В качестве награды за то, что почистила зубы, я открываю плейлист Эзры.

Боб Дилан «Это не я, детка»

Боб Дилан «Рамоне»

«Fleetwood Mac» «Иди своей дорогой»

«Fleetwood Mac» «Старые новости»

«Fleetwood Mac» «Никогда не возвращайся»

«Dr Dre» «В стервах нет ни хрена»

Эзра изменился. Стал со мной нежнее, но это та нежность, которая достается больному ребенку. Он предельно вежлив. Ощущение такое, будто он, улучив момент, за одну ночь от меня съехал. Пишет только для того, чтобы проверить, нормально ли я ем и хорошо ли сплю. Стоит мне заговорить о будущем, как он меняет тему. И мягко пытается впихнуть меня в настоящее, в котором мне быть не хочется. Большую часть января он вырезал трафареты с самурайскими символами, а Макс потом нарисовал их краской из баллончика на дверях минивэна. Пошли разговоры о смене названия группы, Долли считает, что от клинков и ножей звукозаписывающие лейблы будут не в восторге.

В сочельник Эзра сообщает мне, что еще до Нового года они уедут в двухнедельный тур по Европе. И я не смогу получить от него то, на что имею право как официальная подружка. Долли хочет познакомить их кое с кем и полагает, что очень скоро они выйдут на новый уровень. Рассказывая мне все это, Эзра запихивает в сумку конверсы с таким видом, словно пытается вытолкнуть их в другое измерение. Как все быстро, говорю я. А он возражает – мне так не кажется.

В аэропорту я просматриваю статьи об известных парах, выбравших открытые отношения:

1. Эштон Катчер и Дэми Мур. (Брюс Уиллис и Дэми Мур.)

2. Уилл Смит и Джада Пинкетт-Смит.

3. Тильда Суинтон и Джон Бирн (и Сандро Копп).

4. Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр.

5. Элизабет Смарт и Джордж Баркер.

Во время посадки отсылаю этот список Эзре. Он не отвечает. Обычно мои списки – это своеобразный фильтр, взгляд на X в контексте Y. Но с недавних пор мне с их помощью уже не удается ничего структурировать. Я пыталась менять заголовки, но, похоже, проблема не в форме, а в содержании. Ни один список не способен учесть все. Всегда остаются оговорки, скобки и т. д. Следующий список я Эзре не посылаю.

1. Почему женщины предлагают открытые отношения? Потому что сами хотят спать с другими или пытаются предвосхитить желания партнеров? (Дэми Мур не моногамна или ей просто нравятся не моногамные мужчины?)

2. Отличаются ли открытые отношения от этичной немоногамии? Если большинство людей все равно друг другу изменяют, зачем придумывать этому новое название?

3. Отличаются ли открытые отношения от полиаморных? У многих ли есть время и/или эмоциональная пропускная способность, чтобы любить сразу нескольких человек? Когда мы говорим «трахайся с кем хочешь, только не влюбляйся», даем ли мы тем самым партнеру разрешение (поощрение) обращаться с другой женщиной плохо?

4. Как понять, кто из твоих любовников случайный? Или это вопрос продолжительности? (Получается, романтика – это упражнение на выносливость?)

Ж-ПС: «Мы с тобой обладаем необходимой любовью, но было бы неплохо испробовать так же и случайные любовные связи».

СдБ: «Мы с ним были одного поля ягоды, и наши отношения обещали продлиться столько, сколько мы этого захотим. Но они не могли полностью затмить мимолетные сокровища, которые дарят встречи с другими людьми».

У Сартра было много любовниц, у Симоны де Бовуар всего несколько любовников. Она писала ему ревнивые письма.

5. Джордж Баркер был женат на другой. И имел пятнадцать детей от четырех разных женщин. «С меня хватит, – писала ему Элизабет Смарт. – И этот факт не вызывает у меня ни грусти, ни сожаления, ни тоски».

Пытаюсь читать, но буквы расползаются со страницы, как муравьи. За каждые десять потраченных на соль минут я разрешаю себе двадцать минут поизучать архив Твиттера Трампа. И постепенно чувствую, как формируется паттерн, будто с каждым следующим твитом все у меня в голове раскладывается по полочкам. Ищу твиты по ключевым словам и составляю тематические списки, копируя их в развернутые на экране файлы.

26 августа 2011 10:07:42 Почему @БаракОбама и члены его семьи ездят отдыхать в Мартас-Винъярд по отдельности? Потому что они любят экстравагантно тратить деньги налогоплательщиков.

14 декабря 2011 11:45:55 Очень сочувствую новой партнерше Рози. Ее родители жутко расстроены из-за того, что их дочь встречается с @Рози – неудачницей.

14 февраля 2012 14:45:58 @БаракОбама выделил из бюджета 800 миллиардов долларов на поддержку «Арабской весны» и 1,3 миллиарда выдал в качестве военной помощи египетской организации «Братья-мусульмане». Он обожает радикальный ислам.

11 ноября 2012 08:53:49 Я очень спокойный человек и пишу как о подонках, так и о позитивных вещах. Но стоит мне запостить что-то в Твиттер, как меня тут же обвиняют в агрессии. Это просто нечестно!

Проходит два часа. Нэнси присылает мне в Вотсап фото своего плаката «Свободу Меланье!» с подписью:

17:10: Пирс вспоминает митинги Антинацистской лиги.

Он видел, как в парке Виктория выступали The Clash. Хочет тоже пойти на марш.

Предлагает взять с собой одеяло для пикника.

Я закрываю архив Твиттера и пытаюсь все-таки поработать. Раньше я и не догадывалась, что можно так досконально изучить потолок – я знаю на нем каждый похожий на дорогую плесень сгусток краски. В льющемся в окно свете он кажется собственным отражением в воде. Снова открываю архив и ищу, какой бы твит послать Нэнси.

7 мая 2013 19:04:21 26 000 незарегистрированных сексуальных нападений в армии и всего 238 обвинительных приговоров. А чего эти умники ожидали, когда решили пустить женщин служить вместе с мужчинами?

10 сентября 2013 16:48:46 Ровно в полночь Жуткий Винер снова станет свободным человеком.

И наверняка опять начнет рассылать похабные сообщения – просто из мести. Женщины, будьте начеку.

8 января 2014 11:17:48 Сегодня вечером пройдет прекрасный конкурс «Мисс США». Простите мою неполиткорректность, но все эти женщины (девушки) НЕВЕРОЯТНО КРАСИВЫ. Смотрите в 20:00 на NBC.

23 декабря 2015 15:52:29 Хиллари, кого ты имеешь в виду, когда жалуешься на «склонность к сексизму»? Я очень уважаю женщин. БУДЬ ОСТОРОЖНА!

Отправляю Нэнси фото целого моря розовых шляп. Не хочется ей врать, но чего ради мне тащиться на марш? Чтобы еще острее ощутить, насколько все тщетно? Нет, можно, конечно, послушать собственные вопли. Лиза устраивает вечеринку розовых шляпок-вагин. Видела в Фейсбуке, как народ кликал «Я приду», но лично меня никто не приглашал. Слежу за происходящим онлайн, с высоты птичьего полета. В галереях все время появляются новые снимки. Мне нравится фотография, на которой компания друзей машет перед камерой своими плакатами. Просматриваю предложенные Твиттером аккаунты и выбираю идеальный марширующий оркестр.

Тесс пишет мне в Вотсап: «Помитингуй немного и за меня! Как же тебе повезло принадлежать к этому поколению!» Листаю Инстаграм и отправляю ей снимки плакатов, которые ей точно понравятся. Например, «УБЕРИ ОТ МОЕЙ МАТКИ СВОИ КРОШЕЧНЫЕ РУЧОНКИ». Индийскую девушку с транспарантом «ОРАНЖЕВЫЙ – НЕ МОЙ ПРЕЗИДЕНТ». Картонного Трампа, глазеющего на статую Свободы и произносящего: «ВОТ ЭТО СИСЬКИ!» Белокурого малыша с увешанным магнитными цифрами плакатом «Я ВСЕ ЕЩЕ СЧИТАЮ!» Оказывается, это так затягивает. Трампа в виде печки («ИМ-ПЕЧЬ-МЕНТ»). «РЕПОСТЬ ДРУГИХ, КАК ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ РЕПОСТИЛИ ТЕБЯ». Пожилую женщину с транспарантом: «НУ ВСЕ, ТЫ РАЗОЗЛИЛ БАБУЛЮ». Попадаются и более серьезные заявления, например – «ФЕМИНИЗМ – ЭТО РАДИКАЛЬНОЕ ТЕЧЕНИЕ, ДОКАЗЫВАЮЩЕЕ, ЧТО ЖЕНЩИНЫ – ТОЖЕ ЛЮДИ». Эти я складываю в папочку для Нэнси. Потом решу, что именно ей послать. Я не ложусь до двух ночи. Сохраняю на рабочий стол 137 снимков. По ним можно восстановить все сегодняшние события. И какая разница, ходила я на марш сама или нет?

2

Китайская пословица: подрастающая дочь, что контрабандная соль.

Тесс отчаянно старалась не превратиться в собственную мать и оттого порой забывала, что я – ее ребенок. Когда я возвращалась из школы и заявляла, что умираю с голоду, она вздыхала: «Ужас!» – и вид при этом имела сочувственный, но озадаченный, словно озвученная мной проблема ее никак не касалась. На вопрос: «Что у нас на ужин?» – она отвечала: «Ой, понятия не имею. Рыболовные крючки и молоточные рукоятки?»[19] А когда я переставала спрашивать, заказывала что-нибудь, называя ужин обедом в стиле пятидесятых. Если же я приходила домой с подружками, она в ответ на мой вопрос переспрашивала: «Действительно, что же у нас на ужин, Айрис?» И в итоге ели мы то, что удавалось сварганить мне, неуклюжей двенадцатилетке. Я утыкалась в журнал и делала вид, что все нормально, что так поступают все матери. Как ни странно, друзья, которым не нравилась Тесс, очень быстро мне наскучивали. Она служила этаким своеобразным тестом, пройдя который человек доказывал, сильно ли меня любит.

Нэнси обожает Тесс, хотя никогда с ней не встречалась. Ей нравится, что Тесс курит «Голуаз» и пьет только «Сан-Пеллегрино». Любой, кто не считает Тесс потрясающей, – унылый ублюдок. Она постоянно донимает меня, требуя рассказать что-нибудь о том, как Тесс «не ведется на общественные ожидания» и «ратует за независимость женщин». Я демонстрирую ей, как содрогнулась бы мать, услышав ее слова, но Нэнси от этого только сильнее распаляется.

Это потому, что Тэсс – культовая фигура, не уступает она. Как если бы Мерил Стрип знала пять языков.

Тесс говорит на хинди, урду, гуджарати, бирманском и бенгальском. Это не считая европейских языков. «Ой, да они все одинаковые» – отмахивается она, томно пожимая плечами. Когда я получила тройку на экзамене по французскому, она сказала лишь: «Отцовские гены…»

А потом сделала вид, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ.

Эту дверь не запрешь, съязвила я. А она не обратила внимания.

Отцовские гены считались так же в ответе за мою неряшливость, физическую слабость и – как выразилась Тесс в мои девять – ожидание мгновенного удовлетворения всех моих потребностей. В голове у Тесс живут разные версии Рэя, и то, какая сегодня выступит на первый план, зависит от времени года, программы на радио и положения дел в мире.

Нэнси Тесс называет моей маленькой подружкой. И знакомиться с ней не горит желанием. Подозреваю, что, если бы это все же случилось, Тесс бы сразу поняла, как крупно ей в жизни не повезло, и потому постоянно рассказываю ей, как Нэнси тошнило на улице.

Такое ощущение, что ей обязательно нужно. хватать через край. Если край здесь, Тесс проводит рукой на фут выше головы, она непременно рванет еще выше.

Летние утра в нашем доме атмосферой напоминали «Чистейшего Гершвина»[20]. Я просыпалась слишком рано, начинала ждать, когда пробудится Тесс, и вскоре снова проваливалась в беспокойный сон. Наконец она появлялась над горизонтом моего одеяла, словно перелетная птичка, вернувшаяся после зимовки, и улыбалась такой добродушной улыбкой, какой я уже много месяцев у нее не видела. Завтраки во время каникул готовились особенно тщательно. Мы устраивали пикники с льняными салфетками и столовыми приборами: толстые ломти хлеба, золотистые озерца меда, сочная клубника. Если на улице шел дождь, мы стелили одеяло на пол в гостиной и устраивали пикник там. Тесс раскачивалась из стороны в сторону и фальшиво подпевала какому-нибудь популярному тем летом хиту. Ах, Айрис, видела бы нас моя мать. Ты себе даже не представляешь. Дома Тесс называла дедулю не иначе как вице-король, а бабулю – Мадам Сэр[21]. Сама же у них в гостях всегда становилась Ништой. И угрюмо таскала на себе это имя, словно портящий платье пластиковый бейдж.

Когда наступали сумерки, я частенько убегала в ванную поплакать от страха, что лето скоро закончится. Боже, ты такая чувствительная! Существуй в мире фобия половиц, ты бы точно ею страдала. И требовала, чтобы я таскала тебя на закорках, как индейская скво.

С твоей по крайней мере хоть есть о чем поговорить, мрачно заявляет Нэнси. По картинным галереям походить и все такое. А моя матушка считает йогу смертным грехом. Мол, индуистская богиня оседлает тебя, как дьявол, и откажется слезать.

Она присылает мне ссылку:

«ЕПИСКОП УОТЕРФОРДСКИЙ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ ОБ ОПАСНОСТИ ЙОГИ И МЕДИТАЦИИ ОСОЗНАННОСТИ В ШКОЛАХ».

При Тесс упоминать йогу вообще нельзя. «Не все индианки…» и так далее.

И все равно классно было бы попытать счастья, каркает Нэнси. Но ты не дашь мне приблизиться к этой женщине и на расстояние ослиного рева.

Я не говорю ей, что быть дочерью Тесс – это все равно, что постоянно проигрывать в викторине.

* * *

За неделю до Рождества я еду по линии Пиккадилли и из вагона отправляю Нэнси очередной список:

Айрис: Аллергия на: кондиционированный воздух, выпечку, американский акцент, дешевый пармезан, чемоданы, «Бейлис» (и любой другой сладкий алкоголь), людей, которые называют себя ранимыми, говорящих младенцев в рекламах (см. также: животных в одежде), сентиментальность, неправильное употребление наречий, жевание в общественном транспорте, кричащие этикетки, поддельные этикетки, леггинсы…

Нэнси: А на Каву?

Айрис: И на глупые вопросы.

Лекарства: шампанское (от головной боли), горячий пунш (от насморка), свежий воздух (от невроза), свежий воздух (от самолюбования), спорт (от боли).

Я выкапываю в саду банку с запасными ключами от квартиры. Не могу признаться Тесс, что забыла свои в Нью-Йорке. Она едва разговаривает со мной с самого августа. Бросаю сумку и выбегаю купить цветы. Ах, это больнее, чем укус змеи, – бросает Тесс, когда я возвращаюсь домой с пустыми руками. Я обошла три магазина, но так и не нашла ничего стоящего. Оранжевые розы она считает скучными, розовые лилии – чересчур сексуальными. (Нет, ты скажи, что у лилии общего с фаллическим символом? – жалуюсь я Нэнси по телефону. Да на вагину она похожа, смеется Нэнси. Я осознаю, что она права, и начинаю злиться. Понимать Тесс – вообще-то моя прерогатива.) Белые лилии – похоронные цветы. Желтые розы означают ревность. Красные – жутко банальны. О тюльпанах и говорить нечего. Как-то раз одна моя не шибко умная подружка спросила Тесс, за что она так их не любит, и я вздрогнула. Сильвия Платт, – отозвалась Тесс своим особым, очень-очень протяжным голосом. И, наткнувшись на непонимающий взгляд, добавила – мертворождение. Нам с подружкой было по десять.

В шкафу висит одежда, которую я намеренно решила не брать в новую жизнь. Совершаю набег на спальню Тесс. Переодеваюсь в ее джинсы и толстовку. Спускаюсь вниз приготовить чаат, но никак не могу открыть банку тамариндового соуса. Всю жизнь Тесс внушала мне незыблемое правило – никогда нельзя надеяться, что тебе что-нибудь откроет мужчина. Неподатливые банки мы швыряли об дверь, а потом, матерясь, закрашивали сколы на краске фломастерами. В детстве я частенько выбегала на улицу с банкой в руках, подскакивала к какому-нибудь прохожему и выпаливала: «Откройте! Скорее!»

Очень боюсь, что Тесс как-нибудь пронюхает о моих встречах с Лидерман. Впервые я впала в депрессию в пятнадцать, когда со мной порвал мой первый парень. Заявил, что у меня проблемы с личными границами. На следующий день я не смогла встать с постели.

Ты не не можешь, – отрезала Тесс. – Ты не хочешь!

В то утро в ванную и из ванной я ползла на четвереньках. Тесс, помнится, стояла в дверях. Ее голос доносился до меня словно издалека. Я выглянула из-под одеяла и заметила, что ее лицо перекосило от ужаса.

Поднимайся, – скомандовала она. – Мы едем обедать.

Мне в школу надо, – протянула я.

Ой, прости, – отозвалась она. – А я было подумала, что тебе нужно валяться в кровати и жалеть себя. А ну вставай! Немедленно!

Сидя в машине, я морщилась от яркого света, но Тесс не позволила мне надеть темные очки.

Ты не больная и не рок-звезда, – бросила она и включила радио.

Все последующие дни она будила меня в семь утра, включая в комнате свет. Если я не вставала до половины восьмого, весь остаток дня у меня оказывался забит срочными поручениями. Тесс оказалась суровым командиром. Я обязана была таскаться за ней по галереям. И тупо таращиться на рамы, пока она наклонялась получше разглядеть картину. Мы отправлялись гулять в Баттерси-Парк, где Тесс высмеивала безвкусно одетые пары. А потом обедали в «Фортнам и Мейсон», и Тесс флиртовала с официантом, нахваливая сэндвичи с огурцом. Я ненавидела ее.

Вернувшись домой, Тесс проходит по всем комнатам и везде включает свет, а я тем временем готовлю лосося в пергаменте. Половина мебели куда-то исчезла. На кухне Тесс все переставила, и мне приходится открывать по очереди все ящики, чтобы найти бумагу для выпечки и кулинарную нить. Я ставлю в холодильник бутылку Совиньон Блан.

Тесс спускается и проходит по кухне, захлопывая ящики. Потом обнимает меня. Лицо у нее холодное с улицы.

Как у тебя волосы отросли, замечает она.

У нее самой пучок на макушке. Трижды в неделю она втирает в кожу головы кокосовое масло. Когда я советую ей распустить волосы, она поджимает губы. Считает, что у женщин старше тридцати ни один волосок не должен выбиваться из прически.

Я чищу овощи. Тесс рассказывает, что пересматривает «Западное крыло» на DVD. В УВКБ[22] не хватает переводчиков, и работать ей приходится в две смены.

Прямо как в те дни, когда я только переехала в Англию. Благодаря политике Тэтчер тебя никто не принял бы на работу, если на это место мог претендовать «настоящий британец», говорит она.

Недавно в «Теско» кто-то назвал ее пакистанкой. Все это она рассказывает, не отводя глаз от телевизора. Единственная приемлемая причина открыть рот во время новостей – это заметить, что кто-то из ведущих располнел.

После ужина Тесс вручает мне свой айпад, и я, ни секунды не задумываясь, набираю в Спотифае «Джонни Митчелл». Начинает играть «Целый ящик тебя».

Что-то ты ничего не рассказываешь про Эзру, замечает Тесс, передавая мне платок. Не похоже на тебя.

Правда?

Я шумно высмаркиваюсь.

Как мило, бросает она.

Ты смотрела ссылку, которую я тебе отправляла? «Ленивые клинки» запустили рекламную кампанию. На каком-то автомобиле вроде. Точно не помню.

Его родители, наверное, в восторге. Он дома уже сколько? Два года? Помедлив, Тесс добавляет – мы увидим его на Рождество?

Он очень занят.

Она морщится. Обязательно быть такой… преданной? Потом откашливается. Теперь мы не так часто видимся, и она старается сдерживаться. А как учеба? Все хорошо?

С минуту не могу понять, о чем это она. Она начинает собирать тарелки со стола, но, когда я встаю помочь, снова садится. Я складываю тарелки в стопку, собираю приборы, вытираю стол.

И отвечаю – да, все хорошо.

Тесс стирает мои отпечатки с пульта от телевизора. Сначала я прислушиваюсь к ее безмолвным комментариям, потом она наконец заговаривает вслух – ты знала, что Эллиот был банковским клерком?

А Роулинг писала на салфетках, киваю я. А как у тебя?

Тесс морщит нос. Шансы найти человека, у которого нашлось бы время слушать про всю мою жизнь, исчезающе малы.

У него ведь была бы и своя жизнь.

Она поднимает бокал, будто мои слова только подтверждают то, что она сказала. Вот именно. Пока мы будем друг другу все это пересказывать, мы уже либо состаримся, либо и вовсе умрем.

Смотрим какой-то детектив. В багажнике машины находят изуродованный труп школьницы. Я отворачиваюсь.

Айрис, презрительно фыркает Тесс, держи себя в руках. Ты слишком остро на все реагируешь. Она выходит из комнаты, на ходу погладив меня по голове. Знаешь, ведь хищники чуют страх. Слышу, как она открывает холодильник. С другой стороны, кричит она из кухни, хорошо, что тебе удалось сохранить ранимость. Это, конечно, ужасно некомфортно, зато мужчинам нравится.

Курить она выходит на улицу. В том, как она, зажав в одной руке сигарету, второй подсыпает корма в птичью кормушку, чувствуется какой-то вызов. Хочется выбежать босиком и поцеловать ее, но я методично подавляю в себе этот порыв. Не то она скажет – обязательно устраивать представление с песнями и плясками?

Помню, как-то в начальной школе отмечали день отца. Он выпал как раз на мой десятый день рождения. Друзей у меня не было. Я жутко боялась идти в школу и решила прикинуться больной. Уткнулась лбом в батарею и сидела так, пока лицо не раскраснелось. Тесс же только расхохоталась и потащила меня к холодильнику. Сначала сама сунула туда голову, потом заставила сунуть меня, а вскоре мы уже торчали головами в холодильнике вдвоем. Она сказала – эта девчонка мне по душе. Потом разрешила мне отрезать огромный кусок от торта в виде гусеницы в оранжевую, желтую и голубую полоску, который сама мне испекла. У тебя в животе, Айрис, она превратится в бабочку. Я зажмурилась, и Тесс стала рисовать у меня на лице сиреневые, розовые и золотые спиральки. Каждый раз, как я пыталась открыть глаза, она трогала меня за нос. Потом она включила мне мультики, несмотря на то что это не был выходной. А сама убежала наверх. Я сидела и слизывала марципан с пальцев, когда она снова спустилась – в блестящих черных туфлях, узких черных брюках и белой рубашке. Волосы она распустила, и они свободно струились по спине. А ресницы выкрасила в ярко-синий. «Ну что, похожа я на отца бабочки?» – спросила она, отвесив мне поклон. Да! – ответила я. Конечно, мамашки у школьных ворот в тот день на нее косились, но папашки явно глаз не могли отвести. Один даже сказал: «Невероятная женщина, черт побери!» И тогда их дочки подумали, что и я тоже невероятная, и я чуть не лопнула от гордости.

Тесс возвращается и запирает за собой дверь. Не могу поверить, что ты до сих пор не бросила, говорю я.

Я курю только одну в день. Бог свидетель, я это заслужила. С моим поколением все было иначе – мы начинали курить, еще не зная, что это вредно.

Мое поколение ни о чем не может такого сказать.

Я спрашиваю, задуть ли свечи, но она качает головой.

И добавляет – те стаканы в посудомойку не ставь.

3

Каждый раз, когда мне хочется позвонить по Скайпу Эзре, я звоню Нэнси. Даже несмотря на то, что она начала носить шелковые шарфы и пересыпать свою речь навязчивым «так сказать». Новогодние праздники она провела в Котсуолде. Пирс кормил ее голубым сыром с айвой и читал Маяковского у камина. С его родителями ей познакомиться не удалось, зато они прислали ей на Рождество набор для хлебной закваски. Из «Фортнум и Мейсон» хвастается она, вертя перед экраном мятно-зеленым пакетиком.

Почему-то от мысли, что Тэлби-Брауны не в восторге от Нэнси, на душе немного легче. Она мурлыкает себе под нос «Начинаю гонку» Ланы Дель Рэй. Когда Нэнси поет, кажется, будто кто-то топчется по мешку, набитому кошками. Я ей не раз об этом говорила, но ей все равно. Она считает, что у нее ангельский голосок.

Судя по всему, дела у вас с Пирсом идут отлично, замечаю я.

Она недовольно кривится. Представь себе, мое настроение отнюдь не всегда зависит от мужчин.

Меня это задевает. Очевидно, она считает, что мои настроения определяют исключительно мужчины.

Ты еще не отправила им открытку с благодарностью?

Я на словах им все сказала, когда мы разговаривали по телефону, отвечает она.

По твоим рассказам мне показалось, они из тех, кто будет ждать открытку.

Это кто сказал? – упрямо фыркает Нэнси.

Сама подумай, им же пришлось подготовить к вашему приезду дом. Полотенца развесить. Открыткой ты дашь понять, что очень им признательна, и они не сочтут тебя неблагодарной.

Нэнси хмурится. Ладно, тогда придумай, что в ней написать.

Как зовут его маму?

Гиньевра, отвечает она. И не начинай, пожалуйста!

Нэнси по жизни довольно апатичная, но сегодня так и порхает. Ужасно бесит. Набиваю в теле письма пару строчек вежливой чепухи и нажимаю «отправить».

Купи симпатичную карточку. В «Национальном фонде» посмотри. Или в какой-нибудь галерее.

Я – алая звездочка, поющая в саду, голосит Нэнси.

И крутит бедрами. Это невыносимо.

Знаешь, ведь если Лана с какими-нибудь старичками и скачет в постели, так только с «Ангелами Ада». Что-то не верится, чтобы она прыгала на каком-то зачуханном академике с хлебной закваской в зубах.

Я не виновата, что у меня есть парень, а ты с Эзрой все просрала, отбривает Нэнси.

Держу пари, она заранее эту фразу придумала. Ухожу в ванную и сую руки под горячую воду. Они по-прежнему немеют, Лидерман утверждает, что это психосоматика. Однако покалывает их, по моим ощущениям, очень даже реально. На улице так холодно, что у меня потрескалась кожа на костяшках. Но сейчас, под струей теплой воды, она смягчается, и я успокаиваюсь. Лавандового мыла почти не осталось. Серебристая раковина ярко блестит.

Я возвращаюсь к компьютеру. Нэнси как раз красит губы.

Все когда-то бывает в первый раз, бросаю я, будто этим хоть как-то поставишь ее на место.

Она не отвечает, только выпячивает губы перед камерой. Пирс на днях водил ее по магазинам и купил губную помаду от «MAC», оттенок «Сладкая цыпочка».

* * *

Лежу на полу, завернувшись в полотенце, и смотрю конец первого сезона «Секса в большом городе». Ты сказал, что нужно во что-то верить, а я почти утратила веру. Пыталась почитать «Таинство воссоединения» Юнга, но слова все так же уползают со страниц. Юнг утверждает, что составить представление о соли, как о символе, невозможно, так как на самом деле под ней подразумевался женский принцип Эроса, отвечавший за взаимосвязь между вещами и явлениями. Дошла до пятой страницы и бросила. Открываю свой молескин. На форзаце написано: «Если вы нашли этот блокнот, пожалуйста, верните его Эзре Манро, Кэмбервелл-гроув 30, SE5 8JA». Жирно зачеркиваю надпись и вписываю поверх свое имя и адрес. Получается жутко неряшливо.

Иду в душ, но прямо посреди мытья у меня заканчиваются силы. Волосы мокрые и все вымазаны кондиционером. Можно, конечно, заплатить кому-нибудь, чтобы мне их отрезали, но для этого придется с кем-то разговаривать. Беру такси, чтобы доехать до Верхнего Ист-Сайда, но город стоит намертво. Вылезаю из машины. Под ногами слякоть, по тротуару скачут собаки в зимних пальтишках. От вентиляционных люков поднимается пар. Привратник у дома Лидерман со мной не здоровается. Впрочем, я потеряла темные очки, так что, возможно, он просто меня не узнал. Вид у меня такой, словно я живу в подземелье. Лидерман спрашивает, хорошо ли я сплю и много ли пью. И я на всякий случай урезаю обе цифры вдвое.

В рамочке сегодня стоит:

«ПОСТУПАЙ, КАК ОБЫЧНО, ПОЛУЧИШЬ ТО ЖЕ, ЧТО И ВСЕГДА».

Вот уже почти месяц мы дважды в неделю занимаемся одним и тем же. Я уверяю Лидерман, что снотворное мне помогает. От понимания, что я могу лечь спать в любой момент, мне проще справляться с домашними делами. Поменять постельное белье, например. Вчера я честно пыталась. Но простыня никак не желала надеваться на матрас, все время соскакивала. Я устала с ней сражаться и просто свернула себе из постельного белья гнездышко, а сверху набросила одеяло.

Но Лидерман не разделяет моего энтузиазма. Ее так и не отпускает идея посадить меня на литиум. Это мягкое средство. Действует не сразу, но помогает исправно.

Я воображаю себе крохотных человечков, которые перекапывают мой мозг лопатками.

Это довольно серьезное решение, говорю я.

Лидерман награждает меня долгим пристальным взглядом. Полагаю, вам нужно все хорошенько взвесить. Пока что выпишу вам другое средство – эффексор.

Спорить готова, он очень эффективный.

Она не обращает внимания на мою реплику. Он действует постепенно, поначалу вы даже ничего не заметите, зато потом как заметите… Просто примите одну таблетку утром, выпейте кофе – и вперед.

Она встает покормить рыбок. Корм сегодня какой-то новый – хлопья синие и зеленые. Рыбкам он, похоже, не нравится. Они опускаются к самому дну. От аквариума воняет гнилью и нечистотами.

На столе у Лидерман стоит серебряная рамочка. Беру ее в руки, пока она возится с рыбами. Веснушчатый перемазанный шоколадным мороженым мальчик смеется в объектив. Лидерман оборачивается, с секунду злобно на меня смотрит, но тут же сдувается. Опускает плечи. Я смущенно ставлю фото на место. Хочу извиниться, но Лидерман успевает заговорить первой, тон у нее резкий.

Вы же витамины принимаете? Витамин С, например, когда иммунитет падает. Так это то же самое. Кстати, вы давно не проверяли уровень железа в крови? Большинство девушек вашего возраста страдают от анемии.

Я каждый день ем на завтрак печень, заверяю я.

Лидерман начинает искать рецептурные бланки и находит стопку между страницами журнала «Гламур».

Принимайте по утрам и не забивайте себе этим голову. И ни в коем случае ничего не гуглите. Да, в редких случаях лекарство вызывает побочные эффекты. Но у вас их не будет. Просто поверьте, я уже много лет этим занимаюсь.

Я говорю ей, что никогда еще мне не было плохо в течение такого долгого периода времени. Раньше такое состояние длилось максимум неделю. Правда? – спрашивает она.

Я уже ничего не знаю. Видела как-то по телеку рекламу золофта. Там человек жил в черно-белом мире, а потом выпивал таблетку – и все расцветало яркими красками, а окружающие начинали улыбаться. Пересказываю содержание ролика Лидерман. Она разглаживает бланки.

Главное, помните, вы не должны этого хотеть. Вашим желанием должно быть почувствовать себя иначе, чем сейчас.

Она придвигает ко мне коробку с бумажными платочками, а рядом кладет рецепт. Потом накрывает мою руку своей. Ладонь у нее мягче и прохладнее, чем я думала.

* * *

Встречаемся в «Русской чайной» в семь, не опаздывай, говорит Лекси.

Хочет, чтобы мы с ней поставили себе цели на грядущий год. На ней новый тренч от «Ком де Гарсон». Как же, наверное, утомительно всегда быть такой собранной. Лекси каждый день берет с собой на работу тщательно упакованный обед, чтобы, как она выражается, «не отвлекаться от главного».

Думаешь, все любят своих коллег? А мне так уж нравится таскаться в бар с Барбарой? Найди в человеке качество, которым сможешь восхищаться. А если пока не нашла, тоже не страшно. Просто притворяйся. И постепенно привыкнешь.

Лекси влюбилась в женатого мужчину по имени Фред. Он юрист, она нанимала его сопровождать какую-то сделку с акциями. Пытаюсь произнести «Фред», как Одри в «Завтраке у Тиффани», но ничего не выходит. Лекси не создана быть любовницей. На свидания она ходит только в будни. Выпивает один коктейль. Мужчина платит. Потом звонит ей. А она чаще всего отказывается с ним встречаться под вежливыми предлогами, которые заранее сочиняет и сохраняет в заметках на телефоне. Лекси говорит, у жены Фреда отличный вкус. Для нее это важно, ведь она всегда сравнивает себя с некой усредненной бывшей всех своих кавалеров. Всех нас судят по нашему кругу общения, не устает напоминать мне она.

Итак, начинает она в этот раз, Эзра спит с другими.

Я оглядываюсь в поисках официанта. Не знаю.

Но… вы постановили, что оба имеете право на секс на стороне?

Мы решили, что можем это делать, если захотим, уточняю я. Ты пила когда-нибудь мартини с сакэ?

Лекси разглядывает свой французский маникюр в ожидании продолжения. А я не в силах признаться, что мы с Эзрой ни о чем толком не договорились.

Понимаешь, моногамия и верность – это не одно и то же наконец нахожусь я.

Тут к нам подходит официант. Он спрашивает, какой мы хотим мартини – сухой или сладкий.

На ваш выбор, отвечаю я.

Вспоминаю, как Эзра попытался тронуть меня за ногу, а я отпихнула его руку. И сказала – мне плевать, с кем ты трахаешься, я просто не хочу ничего о ней знать.

Солги мне. Пожалуйста.

А еще я сказала: чем бы мы ни занимались порознь, это никак не влияет на то, кем мы становимся вместе.

Эзра скомкал салфетку, бросил ее в пепельницу и поджег.

Человек – это совокупность его поступков, сказал он.

Что означало, что он не в силах представить себе, как я трахаюсь с другим.

Знаешь, если ты и правда заведешь любовника, ему это не понравится, замечает Лекси. И, возможно, это не так уж плохо.

Она берет зубочистку, вытаскивает из коктейля оливку и с печальной улыбкой добавляет – Фред говорит, я должна прекратить давать непрошеные советы.

Но я прошу совета, возражаю я.

Лекси вздыхает. На ней блузка с викторианским воротом, вся такая серая и прозрачная. Лекси в ней похожа на элегантного мотылька. И я в который раз думаю, что, достанься мне такая внешность, жизнь, наверное, была бы куда проще.

Уже ночью получаю письмо от Эзры.

21.01.17 22:45

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Полагаю, то, что ты не выходишь на связь, означает, что ты нашла другого:-(

Ну да не важно…

Я скоро снова завоюю тебя своими песнями.

Посмотри, может, придумаешь пару строчек для перехода? Как, по-твоему, первый куплет вышел не слишком банальный? Пускай будет прямолинейный, я не против, лишь бы не попсовый.

Отец Макса подергал за ниточки, и нас внесли в новый плейлист Спотифая. «Рядом» прослушали больше миллиона раз! Но самое невероятное: клуб, где мы будем выступать, попросил прислать наш райдер.

Мы вписали туда бутылку текилы и бутылку виски.

И никакого хумуса!

Смотри не открывай ссылку через Айтюнс! Не то Лукас меня убьет. А если случайно откроешь, сразу нажми «удалить», и, если получится, из библиотеки тоже сотри.

https://dl.dropboxusercontent.Com/u/269512/For%20 Iris%from20%L(0)TUSTUSBorde.dmg

спи хорошо

P. S. Макс хочет выйти на сцену «Шейклевелл Армз» в красных брюках. Посоветуй что-нибудь.

х

Я распечатываю письмо и вешаю его на стенку.

4

В пятницу утром я лежу в постели и смотрю, как комментаторы CNN препираются в прямом эфире. Блондинка в сиреневом костюме и чернокожий парень в квадратных очках машут руками, как марионетки. Одеваясь, я придумываю им альтернативные реплики. Трамп издал указ, запрещающий гражданам семи мусульманских стран въезд в США. По дороге на учебу покупаю с лотка пакетик горячих орехов. Ботинки начали протекать.

Сегодня на семинаре обсуждаем рассказы Пола и Туйен. У Бэсси в компьютерном классе так громко орет музыка в телефоне, что все слегка на взводе. Реми запальчиво вещает о том, что вообще не обязан за кого бы то ни было голосовать. Сэм пытается распечатать рассказ Пола, но принтер заело, и Сэм колотит по нему, не обращая внимания на то, что кто-то уже давно ломится в дверь.

Какая же первостатейная чушь, бормочет он себе под нос.

Пол, до сих пор валявшийся на диване и читавший «1984», встает открыть дверь. Сэм свирепо смотрит ему в затылок. Я себе рассказ Пола уже распечатывала, но ту распечатку мы чем-то облили, когда выпивали. Поэтому я тоже подхожу к принтеру. Вижу, что Пол следит за мной краем глаза, и показываю ему два вскинутых вверх больших пальца.

Кассероль с начос – это отлично, сразу видно – сатира! – говорю я.

Вообще-то это традиционное блюдо южных штатов, замечает Лиза, накручивая шарф. Она сидит на диване, тасует колоду таро и дуется. Вчера Лиза заявила нам, что ни за что не поехала бы домой на Рождество, если бы знала, что ее отец голосовал за Трампа. Он не уважает того, что я пережила как женщина, добавила она.

Ой, как же вам, белым женщинам, тяжко приходится, фыркнул Бэсси.

Ко второму семестру на семинаре установилась атмосфера «око за око». Пол упорно оставлял всем комментарии не больше абзаца, состоящего из ничего не значащих фраз, и теперь, когда настала его очередь обсуждаться, никто не желает говорить. Бэсси обыкновенно старается больше других, но сегодня тоже помалкивает. Саша, конечно, пытается выдать какую-то обратную связь, подмечает детали, очерчивает основные проблемы. Потом вдруг прижимает пальцы к вискам и заявляет – слушайте, давайте прервемся на минуту и просто признаем, что в мире творится что-то ненормальное. Однако вы сейчас находитесь в университете. И я прошу всех хотя бы притвориться, что вас волнует происходящее здесь, в этих стенах.

Я исписала замечаниями целых два листа, но ничего конструктивного там нет, поэтому я тоже молчу. Все знают, что Туйен – лучшая на курсе, не считая ее самой и Лизы, которая говорит – ну, конечно, если у тебя есть готовая тема…

Сегодня, однако, Лизе хочется приосаниться на фоне Бэсси. Мне очень понравилось, как тонко выписаны взаимоотношения героини с матерью. Хочу также отметить точные детали, например розовую юбку.

Все верно, подхватывает Конрад. Но, если копнуть глубже, перед нами метафорическое изображение американской внешней политики и ее влияния на подобные деревушки. Бытовые сцены прекрасны, но вся сила этого рассказа в политической аллегории.

Финн вступает неохотно, будто слова из него тянут клещами. Не спорю, мастерство налицо. Но как я должен понять, где находится эта деревня… Название деревни – Мью Ню – он намеренно произносит так, что выходит нечто совершенно неузнаваемое – мей-ей-ней-юй.

Это какой-то американский сленг? Я такого слова не знаю, говорит Туйен.

Автору вклиниваться в дискуссию не положено, но Саша не возражает. Туйен опускает голову, волосы занавешивают ей лицо.

Финн и Реми соревнуются друг перед другом, кто повторит больше высказанных Сашей идей. Финн говорит – не хотелось бы снова возвращаться к этой теме, но, когда пишешь рассказ, ты же вроде как заключаешь договор с читателем, верно?

Однако рассказ написан от первого лица, перебивает его Сэм. А, оказавшись в заложниках у кого-то в голове, ты его точку зрения и транслируешь, разве не так?

Я не разговаривала с Сэмом с Дня благодарения. На Рождество мы обменялись парочкой имейлов. Он каждый раз подписывается разными именами: то Сэмми Джи, то Великий Сэмудини, то Сэмбо, то Сэйнштейн.

После семинара мы идем в одну забегаловку, где по пятницам пиво продают по три доллара за кружку. Марси тоже с нами. Сидит на высоком барном стуле и пьет легкий «Мишлоб».

Лиза вручает мне кружку, хотя я вовсе не просила покупать мне пиво. И лукаво спрашивает – ну что, как там твой суженый?

О моей личной жизни она заговаривает только в присутствии парней. Лиза начинает объяснять нашим, как у меня все сложно, и я перебираюсь от них к телевизору. МУСУЛЬМАНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН?

Бэсси подсаживается ко мне и тоже не сводит глаз с экрана. Народ проголосовал за чувака, у которого в группе поддержки сраный ку-клукс-клан. Он слишком туп, чтобы публично придерживаться кодекса республиканцев и прослыть записным расистом. Теперь понятно, что на уме у тех, кто говорит – нет, я не расист, я же вас черномазыми не обзываю. И у тех, кто не желает верить, сколько раз на дню меня останавливает полиция – он косится на Марси. В такое ни за что не поверишь, пока не испытаешь на собственной шкуре.

Это главная проблема человечества, киваю я.

Может, и так. На экране появляется лицо Трампа, и Бэсси испускает вопль. Только посмотри на этого клоуна. С нетерпением жду, когда все его дерьмо хлынет наружу.

Слышу, как Финн у меня за спиной смеется и нарочито громко переспрашивает – он на гастролях? Интересно, где? В Слау? Наверное, это и к лучшему. Зажгут там так, что к ним очередь длиной в целый квартал выстроится.

Заказываю набор шотов. Марси выпивает сразу два. Мы чокаемся, и мне на секунду даже кажется, что она не такая уж плохая. Как-то на семинаре нам велели разбиться по парам, и она сказала мне, что не спала со своим мужем с самых выборов. Сегодня, правда, она передразнивает мой акцент.

О боже, восклицает она, хлопая в ладоши. Произнеси-ка еще раз «алюминий».

Я послушно произношу. Веселье утихает. Я опрокидываю две последние рюмки.

Я закажу еще, вызывается Сэм.

И что, спрашивает Марси, тебя не волнует, что твой парень спит с другими?

Я строю из себя парижанку. Взбиваю волосы рукой, и они каскадом обрушиваются мне на спину.

А потом заявляю: человеческая способность любить не имеет границ.

И добавляю: секс – только часть отношений.

Предпочитаю не озвучивать то, что думаю на самом деле: не верю, что другая сможет его удовлетворить.

* * *

Следующим утром меня мучает похмелье. Я ставлю на ноутбук приложение, переводящее любые отрезки времени в секунды. Через 2480000000 секунд мне исполнится тридцать. Обдумываю, не принять ли холодный душ. Но вместо этого включаю кондиционер. Представляю, как на большом пальце ноги болтается бирка «Имя неизвестно, 22». Выключаю кондиционер. Днем я собираюсь переговорить с Эзрой. Проверяю электронную почту, но письмо есть только от Сэма.

28.01.2017 15:51

От кого: sam.jogan@columbia.edu

Кому: irisirisiris@gmail.com

Привет, можешь оказать мне услугу? Посмотри, пожалуйста, «Отчет Кольбера» на Хулу, 9 сезон, эпизод 52. Его показали в январе 2013, когда наша жизнь все еще состояла из капелек росы на розах, котят и… чего там еще? усиков?

Небольшой спойлер: в студию приходил Джордж Сондерс. Знаю, ты не большой фанат Кольбера, и я тебя понимаю. Его шоу – довольно злая карикатура на американскую журналистику, к тому же он за 60 секунд умудряется надавить на тысячи кнопок. И все же он забавный, умный и ведет единственную за последние двадцать лет программу, куда приглашают писателей… Надеюсь, тебе уже лучше.

Натягиваю треники поверх леггинсов, в которых спала, надеваю толстовку и иду в супермаркет. А возвращаясь, вижу на дверях табличку: «Швейцар отлучился на 5 минут. Скоро вернется». Скрещиваю руки на груди, меня колотит. Подходит женщина в шубе – я ее помню, она живет в доме напротив. Не знаю, правда, представляет ли она, кто я такая. С тех пор как мне стукнуло пятнадцать, меня иногда принимают за любовницу Рэя. Прошлым летом мы с Лекси гуляли в Хай-Лайн и считали, сколько нам встретится мужчин под ручку с женщинами вдвое моложе их. Лекси еще сказала – правда странно? Однажды мы станем теми, кому изменяют с такими, как мы сейчас.

Пытаюсь улыбнуться, но щеки онемели от холода. Наклоняюсь погладить песика, а он щелкает зубами.

Она просто играет, заверяет женщина в шубе. Вы такая высокая! Как, вы сказали, ваша фамилия?

Наконец прибегает Николай с белым полиэтиленовым пакетом.

Каменная соль. На улице гололед.

Пока поднимаюсь по лестнице, в Вотсап приходит сообщение от Нэнси. Полный экран звездочек. Поначалу думаю, что Пирс сделал ей предложение. Потом замечаю ниже приписку: КОНТРАКТ СО СТУДИЕЙ ЗВУКОЗАПИСИ ПОДПИСАН!

Наливаю себе стакан воды и выпиваю его, стоя перед зеркалом. Звонит Эзра. Несколько секунд наблюдаю за тем, как телефон вибрирует на мраморной поверхности, и только потом снимаю трубку.

Я просто не могу в это поверить, говорит он. Лоуренс Белл![23] Ты хоть понимаешь, что это значит? Конечно, понимаешь, ты же хрен знает сколько лет выносила мне мозг с этим «Домино». Секундочку – он прикрывает дверь, а потом, понизив голос, добавляет – Нэнси перекантуется у меня пару дней. Ей нужно в Британскую библиотеку.

Хорошо.

Я собирался выйти погулять с Дарвином и позвонить тебе. Хочешь, пообщаемся в Скайпе?

Я не дома.

Тогда попозже. Я просил ее пока тебе не говорить. Но ее не остановишь. Я не знал, как… И кстати, ты так ничего и не сказала про наше новое название.

Я не представляю, о чем это он, поэтому молчу. И завороженно разглядываю в зеркале, как мое лицо искажается от ярости.

Так и знал, что тебе оно покажется лоховским, продолжает Эзра. Но фанатам нравится. Лукас запостил его в Инстаграм, и они просто с ума посходили. Подумать только, «Бордель Л(0)тус»! Но продюсер считает, что мы озолотимся. Он замолкает, ожидая моего ответа. Ты в порядке?

Ага, просто только что вернулась с вечеринки, говорю я. Там такая метель.

Поднявшись в квартиру, включаю громкую связь. Эзра продолжает рассказывать – нам теперь кучу всего на халяву присылают: шампуни, бейсболки, безумие какое-то. Люди готовы платить нам, чтобы мы носили их одежду. Внезапно оказалось, что мы всем жутко нужны. Вдруг слышу, как Нэнси на заднем плане произносит – не была она ни на какой вечеринке.

Я вешаю трубку. У нас с Нэнси один и тот же недостаток – мы постоянно сочиняем. Просто повседневная жизнь довольно скучная штука, вот мы ее и приукрашиваем. Но я добавляю ярких красок – и все, кроме Эзры, сразу это подмечают. А она так смещает акценты, что правда и ложь становятся лишь вопросом восприятия.

Когда они звонят мне по Скайпу, я отвечаю, но встаю так, чтобы на экране меня было не видно. Смотрю на них со стороны. Нэнси все время поглядывает в монитор, ждет, когда я появлюсь. Эзра, может, и не понимает, как я себя сейчас чувствую, но Нэнси-то уж точно. Она не в первый раз вклинивается между нами.

Когда мы учились на последнем курсе, как-то в мае выяснилось, что Нэнси выиграла премию Стэнфорда, а значит, ей дадут повышенную стипендию. Она пригласила меня на церемонию вручения наград в качестве своей спутницы. А места в зале заняла возле компании студентов из Китая, и к тому моменту, как запел хор, мы уже прикончили их вино. Потом к нам пробрался Эзра, и Нэнси тут же надулась. По ее мнению, это он был виноват в том, что я неважно сдала экзамены. Просто в ночь накануне я готовила для него именинный торт и слишком уж увлеклась кремовыми розочками, так до утра и провозилась. На самом деле ему в то время вообще было не до торта. Долли ждала от него вокальную партию для демоверсии песни, и он ни о чем другом думать не мог. А я в последние недели еле ноги волочила, но в ту ночь меня внезапно обуяла такая жажда деятельности, что я бы все равно не уснула. Однако Нэнси напустилась на Эзру, как будто это он был во всем виноват. Да я вообще торты не люблю, оправдывался он.

Родня Нэнси сидела где-то в задних рядах. Они приехали из Голуэя посмотреть, как ей будут вручать премию, и она постоянно на них оглядывалась.

И шипела – если они меня опозорят, я их всех передушу.

А потом, чтобы отвлечься, принялась передразнивать меня. Акцент у нее получался какой-то девчачий, с пришепетыванием.

Эзра хохотал до слез. Официант долил нам воды в стаканы, и Нэнси пропищала – спасибо.

Ничего смешного, бросила я. И выпила еще вина.

После ужина мать Нэнси сказала мне, что я чудесно выгляжу.

Может, уговоришь Нэнси не рядиться в эти похоронные тряпки? – спросила она, указав на ее шарф. Нэнси отпихнула ее руку. Билеты ее родичи взяли самые дешевые, и им уже пора было возвращаться в комнату Нэнси за вещами.

Сходи проводи их, предложила я. Мы тебя подождем.

Мне хотелось посидеть вдвоем с Эзрой у реки. Я послала его принести нам еще вина и льда. Но стоило ему уйти, как снова явилась Нэнси. Она рвала и метала. Это должен был быть наш вечер! Мы нормально не общались с самых экзаменов, заявила она и уселась на траву.

Я зажмурилась и притворилась, что задремала. Эзра вернулся только после полуночи.

Все закрыто, пришлось звонить Фрэнку, парню, который продает выпивку из-под полы, объяснил он.

Представляете, он приехал на «Ауди». Неудивительно, в общем, учитывая, какие он цены ломит.

Я лежала головой у Эзры на коленях, а он выбирал из моих волос травинки. Туфли на шпильках я сняла. А мои балетки остались в комнате у Нэнси. Но я все время забывала об этом и принималась их искать.

Нэнси с Эзрой спорили о плюсах и минусах закона о запрете абортов. По-моему, у католиков это привычная тема для светской беседы, так, способ получше узнать друг друга.

Она умерла четыре года назад! И раз вы признаете, что это трагедия, то как можете защищать идею, которая к ней привела? – горячилась Нэнси. Именно предположение, что у матери и, как вы выражаетесь, потенциальной жизни, могут быть равные права, и убило Савиту. Вот в чем смысл движения за отмену восьмой поправки. Невозможно определить момент, начиная с которого оплодотворенная яйцеклетка становится человеком.

Эзра энергично закивал. Именно это я…

Но Нэнси перебила. Ты хочешь сказать, раз в любой момент существует шанс, что яйцеклетка уже человек, значит, убивать ее нельзя? И, выходит, что пролайферы правы? Но демократический принцип гласит: если ваши сомнения неразрешимы – а именно так обстоит дело в случае с яйцеклеткой – значит, вы не можете указывать другим, как им поступать. Вы вправе принимать решения только касательно своего тела. А, значит, правы прочойсеры.

Эзра промолчал, а Нэнси, еще более этим ободренная, продолжила. Таким образом, человек, достаточно умный, чтобы видеть ситуацию с разных сторон, может считать, что аборт – это плохо, и все равно отстаивать право женщины на выбор.

Эзра надулся и вырвал из земли несколько травинок. Мне хотелось вставить, что сам он отчего-то никогда не мешал мне пить по утрам посткоитальные контрацептивы и что Нэнси, что бы там она ни утверждала, в жизни не решилась бы на аборт. Но я промолчала. Только зарылась пальцами ног в землю. Когда Нэнси и Эзра спорят, она всегда старается сдержаться, а он, чувствуя, что с ним обращаются снисходительно, начинает бросаться громкими заявлениями. Будь они всегда такими, какими становятся рядом друг с другом, я в жизни бы не влюбилась. Она – ревнивая, жестокая и несчастная, он – высокомерный, равнодушный и эгоистичный до глубины души. Стоит мне попытаться их примирить, как я просто исчезаю.

Это кто там? Охранники? – спросила Нэнси.

Я без очков, ответил Эзра. Но нам в любом случае пора, уже светает.

Он попытался встать, я перевернулась, всем телом прижалась к его ноге и пробормотала – но трава такая зеленая.

У Нэнси в комнате еще зеленее. Там прямо настоящий луг. Не хочешь посмотреть?

Эзра помог мне подняться. Они с Нэнси тоже встали и стали отряхиваться. Я пошла вперед, а Нэнси произнесла, будто я ничего не слышу, – даже не верится, что сработало.

Секрет фирмы, отозвался Эзра.

Тебе не кажется, что это скучно, иметь над человеком такую власть? – бросила Нэнси.

Эзра принужденно рассмеялся. Она наверняка замерзла. Без туфель-то.

Ею так легко манипулировать, бросила Нэнси.

Я обернулась, Эз протянул мне руку и повторил – очень зеленая.

5

Вечером звонит Рэй. Он хочет заехать забрать свои клюшки для гольфа. Я молчу. Будто я могу ему отказать.

Прекрасно, я как раз выхожу с работы, говорит он. Скоро буду.

Ладно. Меня, может, не будет дома, так что не забудь ключ.

Рэй демонстративно топает ботинками, сбивая снег, долго раздевается, тщательно развешивает одежду. Потом проходит в кухню и заглядывает в холодильник. У меня там обезжиренный йогурт и белое вино. Полочка на двери уставлена мини-бутылочками «Абсолюта».

Я ничего не готовила, говорю я.

Я поужинал в «Тамаринде», отвечает он. Съел какую-то вкуснятину из баклажанов. Твоя мама делала нечто подобное.

Встреча с клиентом? Он кивает и читает этикетку на бутылке вина. Классная у тебя жизнь, добавляю я.

Ничего не отвечая, он ставит бутылку обратно. Линдси настояла, чтобы мы с ней сели на эту жуткую диету – 5:2.

А «Тамаринд» в курсе?

Доктор Джерард говорит, это поможет мне снизить давление.

Правда?

Знаешь, когда доживаешь до моего возраста, все хорошее в жизни – вино, соль…

Я вздрагиваю, но Рэй понятия не имеет, над чем я работаю. Он как-то спрашивал, а я ответила, что пишу о миллениалах.

Он достает винные бокалы. Представляю, что сказала бы на моем месте Тесс. Будь так любезен, забирай свои клюшки. Ты знаешь, где они лежат. Или Как мило! А я и не поняла, что ты намылился в гости. Из платяного шкафа все сильнее тянет сладковатым запахом. Я так и не выяснила, где стоят мусорные баки, а теперь спрашивать уже вроде как слишком поздно. Временами я довожу пакеты с мусором до университета и выбрасываю там, но большую часть времени они громоздятся под мехами Линдси.

Рэй, однако, ничего не замечает. Усевшись, он спрашивает – как Нэнси?

Хорошо. Вообще-то встречается с мужчиной примерно твоего возраста.

Единственное, в чем мои родители друг с другом согласны, это в том, что произвели меня на свет слишком рано. Тесс утверждает, что забросила карьеру, чтобы стать мне хорошей матерью. А Рэй говорит, ее уволили после того, как она вдруг замолчала посреди официальной встречи, решив, что «такие глупости и переводить не стоит». Зато Рэй получил повышение, потом еще одно.

Нет, конечно, ты была очень миленькой, заверяет Тесс. Прямо плюшевый мишка. И все же, милая, плюшевый мишка никогда не расскажет тебе того, чего ты еще не знаешь.

А вот другие матери.

Ты желала разговаривать только о русалках! – не дослушав, вопит она.

Рэй хотел еще одного ребенка, а Тесс была против. Об этом она мне рассказала в мои тринадцать, когда я собралась на дискотеку в ее платье. Мы вместе стояли перед зеркалом, она склонила голову к плечу и пробормотала – Красавица. А потом окинула меня оценивающим взглядом. Но тебе больше идут юбки подлиннее. У тебя очень симпатичные локти.

Потом она села на кровать и заговорила этим своим специальным тихим голосом, означавшим: перебьешь меня – я выйду из комнаты. Я стала намазывать на веки блестящие сиреневые тени.

Тебе было всего четыре, я и подумать не могла о еще одном ребенке. Милая, скажу тебе честно, двенадцать часов родовых мук… И потом, ты появилась на свет с зубами! Она театрально содрогнулась.

Ты никогда мне не говорила.

Тесс уставилась на мои веки. Я в ответ смерила ее взглядом.

Я и не представляла, что тебя так интересует моя репродуктивная система. Рассказать про менопаузу?

Когда мне было пять, Тесс завела интрижку с каким-то парнем из гольф-клуба. Его звали Дэнни, и играть он почти не умел. Такого оскорбления Рэй, у которого был «Гандикап 16», просто не смог перенести. Я на все это отреагировала не слишком хорошо – закатывала истерики на людях, висла на матери мертвым грузом, орала: Это ты завела роман. Тесс отказывалась препираться и просто резко вздергивала меня на ноги. Бросить человека можно разными способами, – говорила она.

Рэй так увлеченно следит за бегущей строкой в телевизоре, как будто вообще не в курсе последних новостей. За двадцать четыре часа петиция о запрете официального визита Трампа в Великобританию набрала больше миллиона подписей, преодолев таким образом порог, необходимый для вынесения вопроса на парламентские дебаты.

Я включаю звук. Пару минут мы молча смотрим в экран, а потом Рэй осторожно спрашивает, скоро ли меня навестит Эзра.

Пожимаю плечами. Нэнси говорит, встречаться с гастролирующим музыкантом, все равно что иметь в любовниках циркача.

Рэй никогда не заговаривает со мной без определенной цели. Раз в пару недель он звонит узнать, как продвигается моя психотерапия, еще он каким-то образом сумел наладить контакт с Лекси и с Лидерман. Она считает, нам полезно было бы встретиться всем вместе. Я встаю налить нам еще вина.

Лидерман полагает, что мне нужно принимать антидепрессанты, сообщаю я. Знаешь, когда доживаешь до моего возраста, наваливается куча проблем – тоска, тревога…

Рэй криво усмехается, давая понять, что оценил шутку. Что ж, хуже-то не будет, замечает он.

Сунув голову в холодильник, я отвечаю, что антидепрессанты могут дурно сказаться на творческом потенциале. И перечисляю ему побочные эффекты.

Это же только на пару недель, возражает Рэй.

Представляю себе еще несколько недель без Эзры – двадцать один день, пятьсот четыре часа. Это ужасно много, потому что с недавних пор я скучаю по нему даже во сне.

Рэй продолжает – когда доживаешь до моего возраста, пара недель – это капля в море. Что ты теряешь?

Я подношу бутылку к его бокалу, но он прикрывает его рукой. Да и какой, собственно, выход? С каждым днем веселья становится все меньше, а разочарований все больше. Добро пожаловать во взрослую жизнь.

А что если я не хочу? – спрашиваю я.

Это ведь не только тебя касается. Больной, который не желает лечиться, становится тяжким бременем для любого партнера. Ты ответственна за своих близких.

Я устала, объявляю я и отставляю стакан. На столе остается круглый след.

* * *

В понедельник перед занятиями получаю имейл от Эзры. Само письмо пустое, заполнена только тема: предполагалось, что ноты будут словно наслаиваться друг на друга.

В письмо вложен аудиофайл. О, дитя молнии, ты гремишь и сверкаешь. Он совсем тобой ослеплен. Греми и сверкай по дороге в метро. Ослепи всех на семинаре.

Звоню Эзре и говорю – огромное спасибо, мне очень понравилось. И все-таки если бы ты хоть иногда звонил… говорил со мной…

Я писал ее с самого Рождества. По телефону я никогда не смогу такого сказать, возражает он. Почему тебе этого мало?

Вот, допустим, в аптеке. Я беру зубную пасту, иду к кассе, но кассирша меня не слышит, несмотря на то что говорю я довольно громко. Она смотрит на меня озадаченно, будто я только шевелю губами и невнятно булькаю. Мэм, вы в порядке? За моей спиной скапливается очередь. Я протягиваю кассирше зубную пасту. «Пробейте, пожалуйста». Но меня опять не слышат. И вот оно снова накатывает. Все вокруг тускнеет, а тюбик в руках начинает казаться каким-то ненастоящим. Одежда давит, душит и колется. Кассирша злится или, того хуже, проникается ко мне жалостью. И я отступаю, понимая, что до сих пор просто притворялась, что вся моя жизнь была ложью. Как это глупо – одеваться и раздеваться, расстилать постель и ложиться спать, мыться и пачкаться. Ведь я всегда была такой. Просто забыла об этом на время, как забывают о страшном сне или собственной тени.

С Эзрой мне не нужно ничего объяснять. А если я попытаюсь описать другим, насколько мне плохо, никто меня не поймет и я останусь наедине со своей бедой. Пока я не начала объяснять, всегда можно верить, что, если бы я вдруг все же решилась, меня бы услышали. Пока не просишь о помощи вслух, всегда остается шанс, что, в принципе, тебя могли бы спасти.

Когда я засыпаю, в голове у меня вертится слово «энтропия», а когда просыпаюсь – «только не снова».

* * *

В день, на который назначено обсуждение моих текстов, льет с самого утра. Стою и смотрю, как дождь сминает стекла. У кулера меня ловит Саша. Говорит, ей очень понравился мой рассказ о музах.

В нем есть энергия, заявляет она. Может, тебе и дальше о них писать?

Я отвечаю, что, по большому счету, ничего о музах не знаю.

Но неужели тебя в самом деле волнует история соли? Экономика, география? Ешь соль! Соли воду, когда варишь пасту! Бросай ее через плечо! Ни в чем себе не отказывай! Слушай, я не пытаюсь диктовать тебе, о чем писать. Но в этой твоей зарисовке есть очень неплохие моменты.

Неплохие?

Саша приглашает меня к себе в кабинет. Окидываю взглядом книжные полки и замечаю «Я сидела на Большом Центральном вокзале и плакала».

Джордж Баркер, мрачно произношу я.

Саша изумленно смотрит на меня. Ты знаешь, что Элизабет Смарт выдала себя за коллекционера рукописей, чтобы познакомиться с Джорджем Баркером? И оплатила ему билеты из Японии в США, зная, что его жена поедет вместе с ним.

И тем не менее пятнадцать детей.

Саша окидывает меня проницательным взглядом. У каждой истории есть две стороны. Некоторые пытаются найти выход из конфликта.

Во время обсуждения я делаю вид, что конспектирую отзывы, а на самом деле выписываю известные мне факты.

На Мадагаскаре есть поверье о демоне, который жил в озере. Он жутко не любил соль. И если кому-то нужно было пройти мимо озера с мешком соли в руках, он называл ее как-нибудь иначе, чтобы демон ее не растворил.

Один из героев финского фольклора, бог-громовержец Укко, ударил в землю молнией. Искра ее канула в морские волны и стала солью.

В некоторых частях Карибского бассейна считается, что духи днем притворяются женщинами, а ночами сдирают с себя кожу и носятся повсюду в виде огненных шаров. Чтобы избавиться от них, нужно найти сброшенную кожу и посолить ее. Тогда утром демон не сможет натянуть ее и опять прикинуться женщиной.

Датская пословица «Hij komt met het zout als het ei op», равно, как и французская «Arriver comme les carabiniers», означает «прийти слишком поздно». Дословно ее можно перевести как «принести соль, когда яйцо уже съели». Пословица подчеркивает, как важно предложить помощь – или хотя бы совет – в нужный момент.

Финн говорит – знаете, бывает жизненный опыт, а бывает начитанность. А тут у нас что? Да ничего, просто девушка разглагольствует о соли.

Вернувшись домой, я сжимаю в руке одну из капсул. Она слегка похожа на «Лемсип», только одна половинка у нее темно-синяя, а другая – голубая. Наливаю в стакан воды из-под крана и выпиваю таблетку – это половина дозы. А потом сразу забираюсь в кровать и до конца дня больше уже не встаю. Очень надеюсь, что проснусь с крыльями за спиной.

6

Во рту какой-то ужасный химический привкус. Будто бы я жевала брикеты для растопки камина. Лежу на диване в компьютерном классе. Сверяюсь с календарем – все правильно, сегодня вторник, на дворе февраль. Огоньки покусывают кожу, как крошечные рыбки. К горлу подступает тошнота, но я точно знаю, что меня не вырвет. Ощущение, как будто я пытаюсь встать, то же напряжение в районе пупка. Но гуглить побочные эффекты нельзя, это часть сделки.

Я могу сделать тебя счастливой, пообещала Лидерман. Просто дай мне тебе помочь.

Мне теперь опасно быть на людях, я больше не отвечаю за свои слова. Здорово, Пол. Дай пять! Пол, у тебя нет, случайно, пирога с пеканом?

На семинаре я рассказываю анекдоты. Знаю, они довольно сомнительные, но ничего страшного не случается. Да у кого в наши дни хватает времени и терпения на шибари? Пора с этим завязывать.

Саша поздравляет меня с тем, что я решилась откровенно поговорить о своей сексуальности.

Ловлю такси и еду домой. У дома замечаю Линдси – она беседует со швейцаром, или осматривает тротуар, или бог знает, чем еще занимается. Я говорю ей, что мне пришлось уйти с занятий из-за мигрени.

Николай стоит со шлангом в руках. Мокрый тротуар блестит под ногами.

Звонит Эзра. Звук такой, будто он говорит со мной по рации. Северная Корея провела испытания баллистической ракеты. Я стою перед зеркалом и пытаюсь изобразить на лице ужас.

Эзра рассказывает мне, что начал бегать без кроссовок. Смастерил себе такие специальные сандалии…

Я изображаю «Крик» Эдварда Мунка.

Посмотрел, как это делается, рассказывает Эзра, и купил себе набор онлайн. Я пришлю тебе ссылку.

У него почти не остается времени на разговоры. Это все потому, что он заделался сапожником. И как я сама не догадалась?

Включаю телевизор. Представляю, что меня заперли в клетку, где двадцать четыре на семь звучит голос Трампа. Одиночное заключение придумано для того, чтобы вызвать состояние выученной беспомощности. Гуглю, как выжить в одиночном заключении. Оказывается, нужно разработать систему. Структурировать пространство и время. Пройдитесь по периметру камеры, считая шаги. Представьте, что бросаете и ловите теннисный мяч. Если вы будете верить каждому слову Трампа, поможет ли вам это сохранить рассудок?

Слышу, как в скважине поворачивается ключ, и у меня волосы встают дыбом.

Вид у Линдси какой-то испуганный, и оттого она кажется моложе, чем обычно. Под глазами хлопья скатавшегося тонального крема, в руках – рулетка.

Ой, я не хотела тебя беспокоить. Покосившись на телевизор, она морщится. Может, выключим звук?

Я выключаю и тупо таращусь на нее. Она кладет сумочку на журнальный столик и, не отрывая взгляда от экрана, начинает измерять дальнюю стену комнаты.

Я всего на пару минут и сразу же уйду. Хочу сделать тут встроенный шкаф. Представляешь, увлеклась проектированием стеллажей для хранения. Мы поставили такой в Чикаго и…

У Рэя?..

Да, в нашем доме, подчеркивает она.

Линдси все пытается установить ленту рулетки вертикально, но та раз за разом скатывается обратно. Подтаскиваю стул, чтобы помочь. Кажется, она такого не ожидала.

Спасибо. Сама не знаю, чего это я… Просто какой-то дурацкий пунктик все улучшать.

Я дотягиваю кончик рулетки до потолка. Она записывает результаты измерений в телефон.

А у твоего отца, между нами говоря, руки вовсе не золотые.

Правда?

Линдси вспыхивает. Думает, наверно, что я издеваюсь.

Он на неделю уехал в Сан-Франциско. Теперь нам должно хватить миль, чтобы слетать на Барбадос и обратно. Она кивает, давая понять, что я могу отпустить рулетку. Как твоя голова?

Пока на месте.

Тебе ничего не нужно?

Я бормочу, что собиралась прилечь, и она явно вздыхает с облегчением. По дороге к двери неловко сжимает мое плечо. А потом прикусывает ноготь и видит, что я это замечаю.

Да уж, пора избавиться от этой привычки.

Сплю я, как будто меня вырубили хлороформом. Интересно, чем он пахнет? Эфиром?

* * *

На второй день приема эффексора я отправляюсь на учебу пешком, чтобы по дороге заглядывать в глаза незнакомцам. Меня одолевает острое возбуждение – знаете, такое, когда в промежности пульсирует, а тротуары блестят.

Зачем вы так осложняете себе жизнь? – спросила меня Лидерман. Вы словно ходите с набитым камнями рюкзаком за спиной. Пора уже его скинуть.

Все экраны в витрине магазина «Эппл» показывают, как Митч МакКоннелл заставил замолчать Элизабет Уоррен. Ее предупреждали. Ей все объяснили. И тем не менее она настаивала на своем.

У ворот я сталкиваюсь с Сэмом. Он в круглой надвинутой на самые глаза шапочке. В одной руке держит Макмаффин с яйцом, в другой – стакан. Кофе он постоянно проливает на себя. Я предлагаю подержать его стакан.

Хочешь, поедем в парк? – спрашивает он.

Поезд метро вдруг останавливается посреди туннеля. На меня накатывает паника, но, по счастью, Сэм рядом, стоит прямо позади меня. Я приваливаюсь к нему и слушаю, как в ушах грохочет пульс.

В парке он показывает мне уток, прячущихся под деревьями от дождя, и кутающихся в меха невест. Потом кивает на малыша в забавной шляпке.

И заверяет – этот ребенок станет суперзвездой.

Мы обсуждаем Марти, которая отчислилась из университета. Она несколько лет откладывала деньги, чтобы пойти учиться на магистра изящных искусств, а теперь снова начнет работать медсестрой. Говорит, не могу больше искать себе оправдания.

Мне она не нравилась, но такого я никак не ожидала. Вот бы и меня неудержимо тянуло помогать людям.

Сэм останавливается перед лотком с хот-догами и сует мне в руку пакетики с солью, а я тут же их роняю. Он дает продавцу пять долларов и просит два хот-дога. Хочешь поговорить об этом?

Нет.

Я, конечно, Оксфорда не оканчивал, но могу точно тебе сказать: перестань постоянно смотреть себе под ноги и увидишь куда больше. Земля-то тут, наверно, мало чем отличается от британской. Смотри-ка, вот дерево. Или куст? В чем вообще разница между деревом и кустом? Кто-нибудь знает? Я – точно нет. Великий Сэмудини мало что смыслит в ботанике. Это же ботаника? Ты ее тоже изучала? Вместе с латынью и. чем там еще? Этикетом?

С тех самых пор, как я приземлилась в аэропорту Джона Кеннеди, Сэм – единственный человек, с которым мне всегда весело. Он словно застает мое тело врасплох. Внезапно как брякнет что-нибудь, оно тут же сдается и начинает трястись от хохота. Он постоянно дурачится, чтобы меня повеселить – слушай, ты не обязана об этом говорить, и я не собираюсь докапываться, но я взял эту твою соленую писанину у Финна… То есть, вообще-то, он ее выбросил. Не обижайся на него, он урод. А я только рад был, что он так поступил. Я с огромным удовольствием все прочитал. Я корчу гримасу, и он добавляет – по крайней мере это уж получше, чем та фигня про запеканку, которой собирается потчевать нас Пол.

Господи, Пол! В Англии он бы просто не выжил. Несколько минут мы идем молча. Ты видел британскую церемонию открытия Олимпиады 2012 года? Не знаю, как объяснить, но вот по чему я тут больше всего скучаю.

Сэм морщится. Серьезно? А мне она показалась жутко снобистской. Куча шуток, направленных только на то, чтобы отсеять непосвященных. Ты просто не любишь американцев, смеется он.

Неправда.

Да конечно! Ты считаешь, что мы шумные, неприятные, недалекие…

Я никогда такого не говорила.

Но это очевидно. Я видел, как ты вздрагивала, когда мы смотрели футбол в спорт-баре.

Это я от удивления! Думала, что американские болельщики скандируют кричалки только в кино. Не в этом дело, просто я с детства привыкла считать Америку захватчиком.

А то у Британии в послужном списке мало угнетенных коренных народов, смеется Сэм и давится своим хот-догом. Я хлопаю его по спине. Он кашляет, из глаз катятся слезы.

А вообще-то, говорит он, вытирая лицо, я считаю, пиши то, что хочется, и наплевать, кто что об этом думает.

* * *

Нэнси пересказывает мне в Вотсапе последние новости. Темы секса она стесняется, но умело прячет это за рассуждениями о Джудит Батлер, Ив Кософски-Седжвик и приписыванием своих личных проблем другим. Когда мы говорим о моей сексуальной жизни, она – настоящая Жена Бата, когда о ее – непорочная Дева Мария.

Нэнси, 14:05: В постели тебе с ним было бы скучно.

Айрис, 14:06: ??

Нэнси, 14:10: Когда встречаешься с фетишистом, проблема в том, что он не только свое желание переносит на предметы, но и черты твоего характера.

Айрис, 14:11: Так что конкретно он делает?

Нэнси, 14:11: Ты что, пьяная?

Айрис, 14:15: Вообще-то я на занятиях.

Нэнси, 14:15: Одно другого не исключает.

Айрис, 14:15: Мне скучно. И потом, ты-то всегда меня спрашиваешь.

Нэнси, 14:17: Ждешь, что я напишу: «а потом он перегнул меня через перила и отымел?»

Айрис, 14:20: Просто по твоим рассказам выходит, что у вас с П. всегда все так эстетично.

Айрис, 14:20: Не в том смысле, что я хотела бы к вам присоединиться.

Айрис, 14:23: Но оказаться рядом не отказалась бы.

Нэнси, 14:24: В смысле, на моем месте? Я против!

Айрис, 14:24: Фу, гадость.

Айрис, 14:25: Майя Энджелоу: ревность в любви, как соль в блюде. Щепотка только подчеркнет вкус, а горсть испортит все удовольствие.

Нэнси, 14:25: Или попросту тебя убьет.

Айрис, 14:26: Кстати, а к кому из нас ты ревновала бы?

Айрис, 14:26: Хочешь, в который раз расскажу, как мне не нравится Пирс?

Нэнси, 14:34: Ты же знаешь, я не к тому.

Нэнси, 14:37: То есть ты бы хотела посмотреть на нас со стороны? Типа как в этой витрине из квартала красных фонарей в Амстердаме?

Айрис, 14:37: Не совсем.

Айрис, 14:39: Я не отказалась бы послужить вам лампой.

Нэнси, 14:40: Запишу на всякий случай. В запасе одна лампа.

Нэнси постоянно расспрашивает меня о моей сексуальной жизни, но я стараюсь не рассказывать лишнего. Твержу ей, что это личное, но, очевидно, тон у меня при этом чуть более загадочный, чем хотелось бы, потому что Нэнси тут же начинает бросаться заявлениями типа – БДСМ поощряет патриархальное угнетение.

Айрис, 14:44: Может, если бы я занялась сексом с кем-то еще, кроме Эзры, я бы так не заморачивалась всеми этими «твои чувства», «мои чувства».

Граница между моим внешним и внутренним «я» перестала бы быть такой размытой.

Нэнси, 14:44: Начни рассказывать мужикам про размытую границу между твоим внешним и внутренним «я», и проблема отпадет сама собой.

Нэнси, 14:49: Может, она, конечно, и проницаемая, но не болото же у тебя там.

Айрис, 14:49: Спасибо.

Нэнси, 14:49: Тебе бы не помешало заняться нормальным сексом.

Айрис, 14:49: Нормальным?

Нэнси, 14:50: В смысле на равных. Если один из пары в процессе чувствует себя громадным, то это только за счет того, что второй чувствует себя крошечным.

Айрис, 14:50: А еще они оба могут ощущать себя бесконечными…

Нэнси, 14:55: Боже, от тебя и у панадола мигрень сделается.

Звонит Эзра, рассказывает, что читает «Фрагменты любовной речи». Барт утверждает, что фатальная сущность влюбленного состоит в том, чтобы ждать.

Мимо, завывая сиренами, проносятся машины. Я молчу. К черту того, кто рассказал Эзре о Барте. Тут явно кроется какой-то злой умысел. К черту Барта.

Он никогда умышленно тебе не лгал. И ни разу не забыл подчеркнуть это «умышленно». Кто из вас более эгоистичен? Вероятнее всего, ты.

* * *

Сегодня в аквариуме всего одна рыбка. Плавает она, словно под ксанаксом. Трепещет розовый прозрачный плавник. Интересно, это рыба-ангел? Могут ли золотые рыбки спариваться с рыбками-ангелами?

Смотрю на сидящую за столом Лидерман. Она то расползается, то сжимается, как чернильная клякса.

Ох, Айрис, вы не против, если я немного перекушу? – спрашивает она. Ну и денек, просто не поверите. Она открывает ящик стола и достает обкусанный сэндвич с пастрами и горчицей. Не передадите мне салфетку из ящика?

Ящик набит салфетками из «Сабвея». Лидерман жестом побуждает меня начинать говорить, но мозг у меня плавает в черепе, словно яйцо в стакане воды. Я вроде где-то читала, что, если хлопнуть по стакану, яйцо не пострадает, а вот если потрясти его, яйцо треснет. Кажется, речь в той статье шла о детских черепах.

Только это мне и удается из себя выдавить – черепа.

В первые несколько дней обычно происходит адаптация, произносит Лидерман. Как вы себя чувствуете?

Она вытаскивает из пучка волос декоративную китайскую палочку и втыкает ее обратно. Я воображаю, как она в темном переулке вонзает ее в горло какому-нибудь прохожему.

Не совсем собой, отвечаю я.

Прекрасно! Какие-нибудь побочные эффекты? Тошнота? В глазах двоится? Головная боль?

Тошнота. И, наверное, еще повышенное либидо. И странные сны. Вроде галлюцинаций, но с реалистичными деталями. Знаете, как порталы в «Гарри Поттере»?

Лично я считаю, что зацикленность нашей культуры на волшебстве губительна для детей, заявляет Лидерман.

Ага. Ну вот как-то так. И еще меня временами потряхивает. Как будто по нейронам вихрем проносятся электрические вспышки…

Вспышки в мозгу, победно кивает Лидерман. Это хорошо. Я все это перечислила только потому, что у некоторых пациентов действительно бывают побочные эффекты. Оставим дозировку до конца недели, а потом увеличим вдвое.

По Таймс-сквер бродят какие-то люди в костюмах M&M’s, Элмо и Пикачу. Прохожу мимо спортивного зала, где народ в трико, не сводя глаз с тренера в спандексе, остервенело крутит педали, не трогаясь с места. Тренер в наушниках временами покрикивает на занимающихся. В витрине винного магазина громоздятся милейшие банки колы. Я покупаю две и зажимаю по штуке в каждой руке. Начинаю понимать рисунки Роя Лихтенштейна. Снова и снова слушаю саундтрек к «Рапунцель». Еще слушаю «Встряхнись и забудь обо всем». И танцую.

7

Общаемся с Нэнси в Скайпе. Она сворачивает бумажные салфетки в виде крошечных вееров. Они с Пирсом устраивают званый ужин. Он не разрешил ей помогать ему на кухне, потому что она и так уже разбила кучу винных бокалов. Нэнси смотрит на меня с завистью и заявляет – ну вот, теперь я хочу мармеладное драже, а я их даже не люблю.

Это Сэм мне купил.

Она корчит гримасу. Я про Сэма впервые слышу.

Да брось, я говорила.

Это который?

Нэнси уже смотрит список моих друзей в Фейсбуке.

Боже всемогущий, охает она, ты мне точно про него не говорила.

Я смотрю на букет желтых роз у нее за спиной. «Дуэйн Рид» битком набит шоколадными сердечками в красной фольге и свечками в форме розочек. А еще там висит реклама сервиса: Пусть мишка скажет все за тебя.

Нэнси опасливо поглядывает на меня. Ты что-то на себя не похожа. Давай же, рассказывай. Какой он?

Очень… позитивный. Может весь день просто играть в видеоигры и чувствовать себя совершенно счастливым.

Он что, умственно отсталый?

Ты так говоришь, как будто быть счастливым – это что-то плохое.

А ты вообрази, каково это – постоянно чувствовать себя счастливым без всякой причины. Нэнси на секунду поднимает на меня глаза и тут же снова принимается складывать очередной веер. Я тут читала статью о наследственной травме и Мэри Шелли. Есть версия, что травма способна изменять ДНК, поэтому в семьях, переживших Холокост, например, или Раздел, она передается из поколения в поколение. Все потомки пережившего травму вырастают в убеждении, что жизнь нужно заслужить, и не умеют радоваться настоящему.

С тех пор как я сдуру обмолвилась Нэнси, что моих прапрабабушку и прапрадедушку убили во врем Раздела Британской Индии, она постоянно как бы между прочим поднимает эту тему, словно надеется услышать какую-нибудь сенсацию. Но мне больше нечего о них рассказывать.

Тесс, например, считает, что о некоторых вещах лучше вообще не говорить.

Не уверена, что с Сэмом хоть раз случалось что-нибудь плохое, замечаю я.

Тогда он мне, наверное, не понравился бы, отзывается Нэнси. Раз он такой умный, спроси, что он думает обо всей этой истории с Россией. Ты видела, как Майкл Флинн ушел в отставку?

В Валентинов день я послала Эзре «Красоту мужа» Энн Карсон с пометками на полях и вложенными сзади выписками о соли. Понадеялась, что он сохранит их до тех пор, пока я не соберусь ими заняться.

У Пирса весь дом забит деревянными ящиками с «Сотбис» и «Кристис».

Нэнси рассказывает, что на сорокалетие отец подарил ему один из «ящиков» Джозефа Корнелла[24]. Он хранился у него с шестидесятых. Она сдвигает брови и кликает что-то на экране. Когда Пирс был маленьким, у них в доме было столько произведений искусства, что детям не разрешалось бегать. Таким людям нужно запретить покупать картины, это преступление. Вот из меня бы вышла отличная богачка. Уж я бы не спускала деньги на чепуху.

Нэнси присылает мне изображения своих любимых «ящиков». У всех спереди стеклянная стенка. А внутри, на оклеенном бархатом фоне, виднеются балерины и отели, в которых Корнелл никогда не бывал. Этакие игрушечные мирки с викторианскими куклами, птичками, шариками, миниатюрными деревцами. Сажусь себе на руки, чтобы не переслать Эзре «Тилли Лош». Однако Нэнси больше всего по душе тот «ящик», который мне не понравился совсем. Он называется «Животный мир тира». Стекло пробито пулей, голова одного из какаду забрызгана кровью. Ну нет, этот просто ужасный, говорю я. Балерины Корнелла умеют танцевать не лучше, чем его птички – летать, отзывается Нэнси.

Я листаю изображения, и у меня все сильнее перехватывает дыхание.

Два года назад «ящик» отправляли в Королевскую академию художеств на выставку «Страсть к путешествиям», рассказывает Нэнси, блестя глазами. Пирс до сих пор его не распаковал, но вскоре займется. А я выберу, куда его пристроить.

Он хочет просматривать ее заметки. Советует ей чаще читать Кафку и всерьез поразмыслить над тем, как бессмысленны все эпистолярные жанры. Люди придумали письма – равно как поезда и самолеты, – чтобы притвориться, будто способны общаться, будто они не одиноки. Нэнси понимает, о чем он. Флобер примерно то же писал о железных дорогах. Они дают глупцам возможность переезжать с места на место, встречаться с другими глупцами и вместе творить еще больше глупостей. Когда она сдала очередную главу, Пирс повел ее в Сохо, в «Боб Боб Ричард». Там они ели пасту с креветками и сыром. И Пирс позволил Нэнси самой нажимать на кнопку «Еще шампанского».

Должно быть, после он об этом пожалел, вставляю я. А сама разглядываю в Гугл-картах места, где она побывала, просматриваю меню и выбираю, что из этого могла бы заказать я.

Я не так уж много выпила, мы ведь беседовали, возражает она. А это сдерживает не хуже, чем внешний контроль.

Я боюсь, что Нэнси станет насмехаться надо мной. Поймет, что мне никак за ней не угнаться.

Спрашиваю – и о чем же еще вы говорили?

О непостоянстве, отвечает она. О боях с тенью, об афазии, о политической морали, о том, возможна ли сатира в такой перенасыщенной культуре, как наша, о том, вынесут ли Трампу импичмент.

Она достает из сумки планшет и прижимает его к экрану.

Нэнс, мне все видно задом наперед.

Что? А, ладно, я пришлю тебе фотку. Представляешь, ему понравилась какая-то мысль, которую я высказала за ужином, и он записал ее на салфетке.

Эзра отказывается признавать, что я хоть как-то повлияла на его творчество. Мы с ним даже как-то поругались на эту тему. Я крикнула – я тебе не флаффер какой-нибудь для подгона вдохновения.

Эзра пару секунд молчал, а потом показал мне в телефоне значение слова «флаффер». Ты именно это имела в виду?

Будь я Нэнси, я бы ответила – ты что, считаешь меня идиоткой? Конечно, именно это.

Я не нравлюсь мужчинам, которым нравится Нэнси. А Нэнси не нравится тем, кому нравлюсь я. Каждый, кто западает на одну из нас, тут же начинает считать вторую манипуляторшей и плохой компанией.

Нэнси говорит, это потому, что им мы демонстрируем свои лучшие стороны, а худшие оставляем друг для друга.

Я принимаю эффексор уже три недели. Лидерман поздравляет меня. Вы начинаете расцветать.

Звоню Эзре и спрашиваю, не получал ли он посылки.

Они сейчас заканчивают мини-пластинку, и разговаривать он может только в те десять минут, что идет от дома Макса до своего. Пошли разговоры о том, чтобы закрепить авторские права на тексты. Эзра теперь говорит не «наши песни», а «мои песни». Еще у него сотрясение мозга. Ударился головой о низко висящий динамик.

Охренеть, как больно, жалуется он. Ндулу танцевал спиной вперед. Как обычно. Вот дебил! И, конечно, мы с ним столкнулись на сцене. Все, что от него требовалось, – это сыграть свою партию на басу и не свалиться. А он и с этим не смог справиться.

Каждый раз, открывая Спотифай, я обнаруживаю, что Эзра слушает ремиксы. Несколько дней спустя снова спрашиваю его в Вотсапе о посылке.

Он отвечает мне в 4 утра: Получил твою книжку. Мы уезжаем в тур, и места в сумке уже нет. Но я обязательно прочту ее, когда вернусь. Спасибо!

Пока я принимаю душ, фото, на котором Эзра ест веганский бургер, собирает в Инстаграм 1732 лайка.

Тусуюсь с девушкой, которая пьет водку с содовой. И сама пью водку с содовой.

Сижу в углу, бормоча: Умением терять несложно овладеть[25]. Дальше не помню.

В следующие две ночи Эзра заваливает Вотсап сообщениями, явно предназначенными для публикации в Твиттере группы. Представляют они собой какие-то странные наукообразные выкладки, словно он решил поделиться результатами проведенных исследований.

00:36: Самый легкий способ отшить девушку – это послать ей ссылку на пирамиду Маслоу.

03:42: Не стоит спать с девушками больше одного раза. Начинают липнуть.

Вот так, ни с того ни с сего. Как будто в продолжение какого-то давнего разговора, который мы будем вести до конца жизни. Любит, не любит. Доказательств и тому, и другому масса. Остаток ночи он бомбардирует меня описаниями своих фанаток. Есть, например, одна американка, которая делает мемы из его фотографий. А есть ирландка, которая потащилась за ними из Хорватии в Берлин. А еще есть веснушчатая девчонка, которая бродит у служебного входа с плакатом «Эзра, ПОЖАЛУЙСТА!»

Заказываю пад-тай в «Тай 72». Но они отказываются доставлять мне еду, говорят, я живу слишком близко.

Я отвечаю, что в таком случае закажу пад-тай в другом месте. И в итоге обращаюсь в заведение под названием «Еще один Тай». В одном из отзывов сказано: «Такого пад-тая я не ел с вечеринки полной луны на Пангане». Я заказываю его, жаренный во фритюре тофу с кисло-сладким соусом, гадо-гадо, мягкого краба и кокосовое мороженое.

С Нэнси я делюсь отредактированной версией посланий Эзры. Она говорит – ну охренеть, Стинг выискался. А я смеюсь – надо же, неужто ей в голову никакого более крепкого выражения не пришло?

Айрис 18:21: Он очень много работает.

Нэнси 18:21: Когда уже ты перестанешь думать, что гениям позволено отвратно себя вести?

Айрис 18:24: Вы сами нас в этом убедили.

Нэнси 18:24: Да, но мы революционеры.

Когда она говорит «мы», у меня в животе прокатывается теплая волна. Чтобы доказать свою мысль, Нэнси звонит мне по Скайпу. Позади нее в постели лежит Пирс. Он спит.

Какого хрена ты делаешь? – ошеломленно говорю я.

Зверь в его естественной среде обитания, шепчет она. Тут Пирс потягивается, да так томно, что мне начинает казаться, будто он вовсе не спал. Потом зевает так, что мне с экрана видны его гланды.

Не терпится с тобой познакомиться, произносит он. Раз уж вы все равно постоянно висите в Скайпе. Потом он уходит в душ, а мы болтаем, но Нэнси совсем сонная. Пирс злится, когда она работает допоздна. Он засыпает, она встает и уходит работать на кухню. Вид у нее такой, словно она саму себя раздражает. Зачем-то присылает мне скриншот своего почтового ящика, чтобы доказать, что Пирс пишет ей чаще, чем она ему.

Нет ничего менее привлекательного, чем быть желанной, заявляет она.

Я прошу ее поменять мне пароль в Фейсбуке, чтобы я не могла ни за кем следить. Она меняет его на «ялюблюНэнси», а потом засыпает.

Волосы у нее начали редеть. На макушке проглядывает неровная светлая проплешина. Нэнси ее не замечает. А мне плохо от мысли, что ей может рассказать об этом кто-то другой.

Чтобы разбудить ее, отправляю сообщение: Как считаешь, существует ли эмоциональный комплекс Мадонны-шлюхи? Неужто его фанатки настолько наивны, что могут верить, будто они для него – нечто большее, чем одноразовый трах?

Ставлю ноутбук на подоконник, чтобы Нэнси, когда проснется, увидела снег. А после просыпаюсь от ее сообщения.

Добро пожаловать на судно, плывущее по морю дерьма. Главное, не подходите к краю, не то забрызгает. Ты не разовый трах. Ставлю сто евро, что он выйдет на связь до конца недели. И я его не защищаю. На твоем месте я бы шлепнула его по башке полотенцем. Но, возможно, это он вот так бестолково пытается вовлечь тебя в свои эскапады. Пирамида Маслоу, господи боже. Не хочется тебе напоминать, но разве не ты предложила ему взять паузу? Честно говоря, когда я в последний раз его видела, мне показалось, что ему довольно хреново.

* * *

И вот я впервые иду на встречу полиаморов. Собрание назначено в кофейне в Парк-Слоуп, на стенах тут висят полки, уставленные книгами из серии «Помоги себе сам». Все по очереди представляются. А я так увлеченно слушаю обсуждения чужой сексуальной жизни, что, когда очередь доходит до меня, забываю рассказать о себе. Начинаю объяснять, что мы с Эзрой избрали для себя политику «Не спрашивай, не говори», и вскоре понимаю, что все собравшиеся такое активно не одобряют. И чем дольше я рассказываю про то, как меня напрягают посторонние девушки, конкретные девушки с конкретными именами и лицами, тем сильнее меня все порицают. Мы в этом деле пока новички, заключаю я.

У женщины, что сидит напротив, темные волосы и быстрые нервные пальцы. Марко, парень, с которым она встречается вот уже шесть лет, завел любовницу. И они решили перейти на открытые отношения. Договорились, что она будет уходить вечерами. И вот она пошла в винный бар, играла там в игрушку на телефоне и переписывалась с сестрой. Все прошло не так уж плохо, рассказывает она. Когда она вернулась, он расстелил постель, чего обычно никогда не делал, и, к ее удивлению, секс у них в тот вечер получился просто невероятным.

Но потом я пошла умыться перед сном и нашла на своей щетке три светлых волоска.

Я содрогаюсь от ужаса, а все начинают говорить.

Так проблема в том, что она пользовалась твоей щеткой?

Если тебя волнует нарушение личных границ, нужно их четче обозначить.

Одна свеча другую света не лишает.

Нужно было порадоваться, что он получил удовольствие. Наверное, она просто мало старалась. В конце концов, замечает одна из женщин, у вас же с ней есть нечто общее. Вы обе хотите одного и того же мужчину.

Я достаю из сумки наушники. Все ясно, эта компания тоже не для меня.

Из Парк-Слоуп я возвращаюсь на поезде. Дорога занимает около часа. Я читаю «Важные артефакты и личные вещи из коллекции Ленор Дулан и Харольда Морриса». Это история любви, рассказанная в форме каталога выставленных на аукцион вещей.

8

В марте Трамп обвиняет Обаму в том, что перед выборами тот прослушивал его телефон. Народ в университете объясняет друг другу, что такое прослушка. Просматриваю старые фотки на Фейсбуке и вдруг обнаруживаю, что Эзра на них больше не отмечен. Он удалил свой аккаунт, а мне даже ничего не сказал. Просто мне слишком часто писали незнакомцы. Любой, кому что-то было от меня нужно, мог легко узнать мой номер. Он в студии и говорить по телефону не может.

Эзра 16:34 Почему я должен был тебя об этом предупредить?

Айрис 16:34: Там теперь больше нет ни одной нашей общей фотографии.

Эзра 16:34: Это же нелепо.

Айрис 16:35: Ты просто взял и стер часть нашей истории.

Айрис 16:35: Как ты не понимаешь?

Эзра 16:38: Только часть?

Айрис 16:38: Не пытайся быть милым.

Эзра 16:41: Я? Милым?

Айрис 16:41: Я правда очень расстроилась.

Эзра 16:45: Прости, я не хотел тебя расстраивать, но, честное слово, ты делаешь из мухи слона. Ты знаешь, что на фото я. И я это знаю. Не понимаю, какая разница, отмечен я на нем или нет.

Айрис 16:47: Ощущение, как будто ты умер. Стал призраком.

Эзра 17:02: Если бы я умер, мой аккаунт все равно оставался бы активным. Чтобы люди могли заходить на него и скорбеть.

Эзра 17:02: Вообще, это довольно интересный феномен, подчеркивающий, что наше общество живет в этаком периоде технологического полураспада.

Эзра 17:30: Айрис?

Неделю спустя. Единственный, кому хочется присутствовать тут еще меньше, чем мне, это Рэй. Лидерман рвется в бой. Она сказала Рэю, что хотела бы встретиться в своем основном кабинете, и до тех пор, пока он не согласился, не упоминала, что находится он в Нью-Джерси. Сегодня она одета в розовое платье-сорочку, колготок на ногах нет. На лодыжках и коленях виднеется отросшая щетина. Лидерман из тех женщин, что покупают специальные летние бритвы от «Винус» лимонно-желтого цвета.

Рыбок здесь нет, их место занимает книга «Как сделать вашу кошку звездой Инстаграма» на маленькой латунной подставке. На обложке фотография известного по мемам пушистого белого кота, свернувшегося в виде суши. Одну лапку он опустил на кусочек дайкона, а вторую макает в васаби.

У Рэя очень несчастный вид.

Садись тут, пап, говорю я.

Кажется, я застаю Рэя врасплох. Он подсаживается поближе к Лидерман. Берет со стола рамочку. На карточке значится:

«САМЫЕ ЯРКИЕ ЗВЕЗДЫ СВЕТЯТ САМОЙ ТЕМНОЙ НОЧЬЮ».

Рэй не воспринимает всерьез мое скептическое отношение к психотерапии. Говорит, так оно и должно быть.

Это все равно, что спорт, ты и не должна получать удовольствие от процесса.

Просто на всякий случай. Она считает всех, кто выпивает за вечер пару бокалов вина, алкоголиками.

Рэй закашливается и бледнеет.

В своем кабинете Лидерман вручает ему список моих диагнозов и заявляет, что я отказываюсь их признавать. Рэй объясняет, что у нас в Англии в ходу другие термины – эмоциональная, чувствительная, легко возбудимая.

Лидерман жалуется, что я ее не слушаюсь. И что мы с Рэем оба игнорируем проблему, а это опасно. И потому она больше не может со мной работать.

Рэй начинает понимать, что сделка срывается. Что мы можем сделать, чтобы изменить ваше мнение?

Я выписала Айрис эффексор в небольшой дозировке. Наша цель – довести дозу до максимальной, избежав появления побочных эффектов. Но недавно Айрис бросила пить лекарство. И теперь нам нужно, чтобы она снова начала его принимать и увеличивала дозу, пока ее состояние не стабилизируется.

Стабилизирован, думаю я, значит, нейтрализован.

Лидерман утверждает, что, если бы я правда стремилась почувствовать себя лучше, я бы не бросила лекарство. Она врач, а не господь бог. Она может посоветовать мне другого врача и желает мне только добра. Потом она переводит взгляд на итальянские лоферы Рэя и произносит:

Он из Верхнего Вест-Сайда, носит вязаную безрукавку и ужасно начитан.

Выходя из кабинета, я якобы случайно опрокидываю фото на столе, надеясь, что стекло в рамке разобьется. Лидерман за моей спиной берет Рэя за руку и говорит – мне кажется, ваша дочь с большей вероятностью прислушается к мужчине.

Мы выезжаем на магистраль Нью-Джерси. Рэй включает Моби, а я смотрю в окно и делаю вид, что вовсе не плачу. Мимо проносится «Макдоналдс», за ним – несколько крупных аутлетов. А потом мы встреваем в пробку. Рэй откашливается.

Но сказать ничего не успевает, потому что тут я начинаю рыдать так горько, как никогда в жизни. Всего год назад у меня все только начиналось. И вот теперь мир Эзры расширяется, а мой все сильнее сжимается и вскоре вообще исчезнет. Потухнет, как спичка.

Если таблетки действительно помогают… – начинает Рэй. Но меня не переспоришь.

Кажется, будто я сражаюсь за свою жизнь. В ней что-то очень сильно не в порядке, но мне не хватает слов объяснить. И ощущение такое, будто у меня нет выбора. Сожми руки в кулаки и лупи себя по голове. Бейся, как зверь в клетке. Рэй смотрит на дорогу. Три часа спустя мы приезжаем домой. В последний раз я так долго ехала в машине вместе с отцом лет в восемь.

* * *

В мае «Ленивые Клинки» дают концерт в Бауэри, но Эзра мне об этом не сообщает. Я узнаю обо всем от Рэя, который увидел рекламу в интернете и пригласил Эзру поужинать вместе накануне выступления. Открываю Спотифай. Эзра слушает «Алмазы и ржавчина».

Решаю разобраться с этим немедленно, звоню ему и радостно голошу в трубку – так ты едешь в Нью-Йорк?

Эзра отвечает, что не хотел мне говорить, потому что концерт очень важный и общаться с ним в этот период будет не слишком весело.

Я просто хочу тебя увидеть, возражаю я.

Недавно в Манчестере произошел теракт, и теперь я очень боюсь за Эзру – ведь он постоянно находится в самом центре толпы. Говорю ему об этом, и его голос смягчается.

Я же на сцене. До меня не так-то просто добраться.

В день накануне концерта Эзра заявляется ко мне часа за два до назначенного времени. В постели он пытается говорить о каких-то там потоках и бета-волнах, но я закрываю уши ладонями и пою ля-ля-ля, пока он не затыкает мне рот рукой. Его пот капает мне на лицо. Тянусь слизнуть его, но Эзра скатывается с меня.

Я смущаюсь, говорит он, будто бы это кто-то другой, а вовсе не он залил меня всю своим потом.

Что же мне пить? – спрашиваю я. Апельсиновую газировку? Или просто воду?

Отпив из своей бутылки, Эзра снова ложится, а вскоре опять тянется ко мне.

Я прямо как герой Мартина Эмиса, говорит он. Тянусь за новой сигаретой, не успев докурить предыдущую.

Потом я предлагаю ему сходить в Центральный парк погулять у озера. Но Эзра отвечает, что у него нет времени со мной болтаться.

Нужно быть осторожным. Вечерок ожидается тот еще. Не хватало простыть. Студия забронирована всего на час. Я не имею права рисковать голосом.

Единственное, чего ему хочется, это найти доставку китайской еды в таких же контейнерах, как показывали в «Друзьях». Говорит, это чтоб Ндулу не переметнулся в другой лагерь. Предлагаю включить последнюю серию «Хорошей борьбы». Раньше мы договаривались, что посмотрим ее вместе.

Я провожу в минивэне по меньшей мере четыре часа в день. Ты что же, хочешь, чтоб я просто сидел там без дела и скучал по тебе?

Надеваю наушники и смотрю серию сама, а Эзра тем временем работает. Вечером сообщаю ему, что буду счастлива продинамить Рэя, но ему эта идея не нравится.

Он начинает жалеть о своем решении сразу же, как только Рэй является к нам с пакетами, набитыми пластиковыми контейнерами. Закуски он разогревает в душной кухне, всем своим видом давая понять, что готовится к серьезному разговору.

Потом они с Эзрой начинают соревноваться, кто сильнее выпятит грудь, и я решаю, что лучше, пожалуй, сяду.

Рэй делает канапе с копченым лососем и черным перцем. За окном играет «Веди себя хорошо».

Как-то я видел одного оперного певца со Шри-Ланки, рассказывает Рэй, жуя кусок лосося. Выдающийся голос. Кто бы мог подумать? Это при такой-то маленькой голове.

О, Фэтс Уоллер! – объявляет Эзра, прислушиваясь к льющейся в окно музыке. А Рэю говорит – это потому, что у них черепа хорошо резонируют.

Я ерошу Эзре волосы. Для каждой новой фотосессии он стрижется все короче.

Рэй отводит глаза. И спрашивает, начали ли концерты приносить прибыль.

Позже, когда он уходит, я признаюсь Эзре, что влюбилась в него именно за умение вставлять в разговор подобные реплики.

Он тычется в меня носом. Ага. Но в мире музыки все считают меня странным.

Во сне мне снятся хорошо резонирующие черепа. Я расставляю их по подсвеченным полочкам.

9

Пирс ниже меня на пять дюймов. Я догадывалась, что это может стать проблемой, но не представляла, до какой степени. Они с Нэнси стоят под зонтиком, который он держит в руке. На нем дорогая на вид темно-синяя рубашка. А сверху – вельветовый пиджак. Я многословно извиняюсь за опоздание, но вскоре понимаю, что он либо меня не слушает, либо не желает принимать извинений. Пресно улыбаясь, он постоянно выворачивает шею, будто пытается разглядеть за моей спиной кого-то поинтереснее. У него очень симметричное лицо. Стрижется он, похоже, у первоклассного мастера, а, может, даже и бреется в салоне. Вообще он симпатичнее, чем я ожидала, но я знаю такой тип. Этакая высоколобая развязность, привычка пускать пыль в глаза напуганным до икоты студентам маленьких колледжей. В общем, он из тех, кто строит из себя брутального мужика перед впечатлительными детишками. Нэнси смотрит на него застенчиво и уважительно, чего за ней раньше не наблюдалось. Он же глядит на нее сверху вниз, сжимает ей руку и говорит – ах ты крохотное личико, малютка моя.

Вижу, как голуби остервенело дерутся в сточной канаве. Мне бы там с ними поселиться.

Мы как раз говорили, как тебе повезло, что к твоему приезду установилась такая типичная британская погода, заявляет Пирс.

Небо над нашими головами совершенно серое и, кажется, вот-вот написает на землю.

Да она же здешняя, возражает Нэнси. Давай-ка, забирайся под зонтик.

Пытаюсь шагать с ними в ногу, но, чтобы уместиться под зонтом, мне приходится сложиться чуть ли не вдвое. Пару минут я старательно горблюсь, а потом просто из-под него вылезаю.

Может, лучше тебе его взять? Ты же из нас самая высокая, замечает Нэнси.

Верно, отзывается Пирс. А я тогда покажу дорогу, договорились?

Он устремляется вниз по улице к горящей впереди вывеске какого-то ресторана.

Он пригласил нас поужинать, сообщает мне Нэнси, нехотя прибавляя шаг. В ресторанах он иногда довольно странно себя ведет, не обращай внимания.

Грубит официантам или…

Девушки, не хочу вас торопить, оборачивается к нам Пирс, но столик заказан на семь.

Ресторан, в который привел нас Пирс, называется «Окровавленное сердце».

Мы подходим к столику, он выворачивает пиджак и вешает его на спинку стула. Нэнси тут же, как завороженная, принимается гладить шелковую подкладку.

Рассматриваю низкие потолки, бордовые стены и панели из темного дерева. На равном расстоянии друг от друга развешаны наброски в толстых черных рамках. Поодаль виднеется черный камин, который явно никогда не топили. Между столиками быстро, как ртуть, снуют официанты.

Нам приносят хлеб, масло и маленькую плошку малдонской соли. Нэнси макает в масло мякиш, потом солит его и улыбается мне. Пирс многозначительно кашляет и постукивает по ее руке серебряной ложечкой, которую принесли вместе с солонкой.

Не понимаю, почему считается, что лезть в солонку пальцами некрасиво, говорю я. Элизабет Дэвид. Она считала, что для соли ложечки не нужны.

Пирс с секунду меряет меня взглядом, а потом опускает ложечку обратно в солонку.

Купер написал прекрасную биографию Дэвид, я с удовольствием прочел, говорит он. Хотя все эти ее деликатесы, как по мне, немного безвкусны. А ты читала?

Пока не добралась.

Она вышла в 2011-м.

Пытаюсь разглядеть в Пирсе то, что видит в нем Нэнси. У него чистые, аккуратно подстриженные ногти. Приятный тембр голоса. А говорит он так, что прямо заслушаешься, если только по непонятной причине внезапно не ополчается против тебя. К нам подходит официант. Пирс отдает ему меню и заказывает фуа-гра, тартар из говядины и гравлакс. Потом Нэнси тычет его пальцем под ребра, и он просит принести еще жаренных на гриле лангустинов. У них оказываются очень колкие головки и лапки.

Прямо сороконожки, замечает Нэнси, берет одного и «ведет» ее к Пирсу через стол.

Пожалуйста, не балуйся, одергивает он.

Мы с Нэнси выпиваем на двоих бутылку вина, а Пирс потягивает из хрустального бокала ревеневую настойку. Когда он делает глоток, вмятинка над его верхней губой становится еще заметнее.

Из-за куполообразного потолка все разговоры эхом разносятся по залу, и расслышать что-нибудь за гулом чужих жизней довольно проблематично. Я смотрю, как шевелятся губы Пирса, и пытаюсь додумать, что он такое мог сказать. Он откидывается на спинку стула и томно ковыряет фуа-гра неправильной вилкой. А потом срезает хрустящую корочку с тоста.

Я спрашиваю, как продвигается его монография о Набокове, а он сурово смотрит на Нэнси, словно та разболтала мне страшную тайну.

Можно подумать, мне так уж интересно. Хочется крикнуть ему – ой, да я даже твой телефон знаю и то, что ты выкрикиваешь имя своей матери.

Правильно говорить «На-бо-ков», поправляет он меня.

Потом доедает свой паштет и разглаживает салфетку на коленях.

Вообще-то я сейчас пишу большую статью о перформативном мазохизме Ланы Дель Рэй, изрекает он. Меня очень занимает то, что девушки – ах, простите, дамы вашего поколения – фетишизируют определенный вид…

Секса?

Меня немного повело. Пила я больше, чем ела.

Пирс отправляет в рот кусочек окровавленного мяса и запивает его божоле. Нэнси не рассказывала тебе о небольшой беседе в «Сохо-Хаузе», на которой мы недавно присутствовали?

Рот у меня набит лососем, и я очень стараюсь не блевануть. Огромные розовые куски сырой рыбы. Когда «Ленивые клинки» подписали свой первый контракт, Долли водила нас в «Сохо-Хауз», и у Эзры дыхание перехватило, когда он увидел, во что я одета. Как нас тянуло друг к другу в тот вечер, хоть денег у нас и на один коктейль на двоих не хватало.

Правильно говорить «В Сохо-Хауз», поправляю я.

Нэнси пинает меня под столом.

О, отзывается Пирс и, козыряя своим мастерством, отрывает лепесток артишока. А ты, значит, состоишь в клубе?

Потом он макает лепесток в масло и говорит Нэнси – открой ротик пошире. Она отпихивает его руку.

Вообще-то да, отвечаю я.

Для меня он немного слишком столичный, продолжает Пирс и съедает лепесток сам. Но временами там попадается кое-что интересное.

А я его обожаю, заявляет Нэнси. Как-то украла из их туалета полотенце. С монограммой!

Пирс с измученным видом прикрывает глаза. Мне хочется сжать Нэнси руку.

Официант зажигает свечи в стоящем на пианино подсвечнике. Я слежу глазами за скатывающимися капельками воска, и Нэнси сначала видит мое лицо, а потом уже слышит голос певца.

Кажется, что горло у него забито битым стеклом. И у меня то же ощущение. Все вокруг стучат вилками и скребут ножами по тарелкам. А я, не совладав с собой, чуть приподнимаюсь, чтобы взглянуть на исполнителя, хотя и понимаю, что это не он. И все же странно, на меня словно волнами накатывает дурнота. Может, я отравилась?

Нэнси хватает за рукав проходящего мимо официанта.

Мою подругу только что бросили прямо у алтаря. Вы не могли бы попросить вашего артиста исполнить что-нибудь другое?

Пирс снова прикрывает глаза. Нэнси косится на него.

Спасибо, одними губами произношу я.

Счет нам приносят на серебряной тарелочке с «кружевными» краями. Пирс отодвигает ее от себя и промакивает уголки рта салфеткой. Нэнси сердито пялится на певца.

Я кладу на поднос кредитку и отдаю его официанту. Рэй перевел мне на счет лишние пятьсот долларов, чтобы показать, как сильно обо мне беспокоится. С тех пор как мы вместе были у Лидерман, он меня избегает.

Официант спрашивает мой ПИН-код, Нэнси смущенно ерзает на стуле.

Что такое? Не глупи, мы разделим его на троих.

Айрис желает нас угостить, дорогая.

Пирс смотрит на меня, словно хочет пронзить булавкой, как бабочку.

Потом у нас запланирован балет. Дают «Лебединое озеро», притом все партии в нем исполняют мужчины. Мы стоим под гофрированным стальным козырьком, с которого капает вода. Пирс ушел попудрить носик, и, пока его нет, Нэнси доливает водки в нашу диетическую колу.

Что ж, это было немного странно, говорю я, не желая замалчивать произошедшее.

Ну, Пирс все время за меня платит, так что… Я тебе все верну.

В театре тепло, кресла обиты пушистым красным бархатом. Наши места в центре ряда. Интересно, как мы смотримся со стороны? Как будто дядюшка вывел в свет племянниц? Пирс начинает объяснять сидящей рядом женщине, как Мэттью Бурн интерпретировал классическую постановку. Нэнси вертит головой, пытаясь рассмотреть оркестр.

Знаю, нужно было допить курс эффексора, но я решила в кои-то веки проявить решительность. Сказала себе, что я сильная независимая женщина и не хочу возвращаться назад. Поэтому эффексор я оставила в Нью-Йорке, а в Лондон на всякий случай взяла с собой клоназепам. Без эффексора все вокруг кажется мне чересчур ярким, внезапным и враждебным. По улицам шатаются клоуны. Глаза к люминесцентным лампам привыкают несколько часов. А от незнакомых голосов я испуганно шарахаюсь. Если нервы действительно существуют, мои точно растерли наждачкой. Лидерман советовала мне «принимать клоназепам только по необходимости». Все представление я глотаю его, как «Тик-так».

Когда спектакль заканчивается, Пирс перелезает через пустующие кресла переднего ряда, проталкивается вперед и выходит из театра раньше нас. Мы ждем своей очереди, но стоит нам оказаться у дверей, как Нэнси пускается за ним в погоню. Никогда еще не видела, чтобы она бегала. Она дергает его за рукав, но что говорит, мне не слышно. Он же продолжает быстро шагать, по балетному выкидывая в стороны ступни.

А сам громко возмущается – только представь, как я себя чувствовал! Ты меня совершенно забросила. Все вокруг должно быть думали – надо же, взрослый мужик увивается за двумя молоденькими девчонками. Но тебе до моих чувств и дела не было, верно?

Нэнси отвечает что-то резкое.

Ах да, предполагалось, что я еще и заплачу за ужин, продолжает он. Чтобы полнее вжиться в роль.

Я догоняю их и благодарю Пирса за то, что пустил меня к себе переночевать.

Он коротко кивает. Испариться я не могу, поэтому стою на месте. Нэнси щурится, разглядывая что-то в конце улицы.

Полагаю, вы теперь хотите еще сильнее надраться? Пару бутылок лагера? Стаканчик текилы-бум?

На вид Пирс пьянее нас обеих. Лицо у него раскраснелось. Он снова начинает шагать вперед, и я догоняю его.

Я тебя чем-то обидела?

Нет-нет, ни в коем разе, отзывается он. Вечер получился просто чудесный, так приятно было слушать, как вы с Нэнси, словно голодные самки, обсуждаете мужиков. Представь себе, я тоже мужчина.

Прости, говорю я, ты прав. Я совсем прибрала ее к рукам. Но мы давно не виделись.

Знаешь, не очень-то приятно чувствовать себя так, будто тебя не существует.

Конечно, я понимаю. Давай я куплю тебе выпить.

Несколько минут мы идем молча. Нэнси пыхтит за нами, она явно в ярости, но Пирс и не думает сбавлять шаг. На всю улицу горит только один фонарь. Я смотрю на пульсирующий ореол света.

Она постоянно о тебе говорит, уверяю его я. Все время.

Я должен извиниться перед тобой за ужин, сухо бросает он. Не думал, что ты пескетарианка. Нэнси мне этого не сообщила.

За нашими спинами клубятся странные тяжелые облака, словно мы несколько часов дымили в маленькой комнате. Не представляю, как заставить Пирса идти помедленней. Может, растянуться на тротуаре?

Она говорила с тобой о своих глазах? – спрашиваю я.

Пирс испускает длинный страдальческий вздох и впервые за все время оборачивается ко мне. А потом наконец-то замедляет шаг. Вынимает из кармана платок и протирает очки.

А ты что, думала, тебе одной дозволено знать о ее проблемах? – фыркает он.

Нет. Просто ей нужно вовремя посещать специалистов, а она не хочет.

Все ясно, ее голубые глаза его завораживают, а о макулярной дегенерации он и слышать не желает. Я начинаю злиться. Значит, ему важно, что она читает, ест, носит, о чем говорит, а тем, где ей действительно нужна помощь, он абсолютно не интересуется.

Остановившись, я начинаю объяснять, как это серьезно, как важно, чтобы она регулярно ходила к врачу. И не затыкаюсь, даже когда пальцы Нэнси впиваются мне в руку. Просто выпаливаю невпопад:

Это я про гинеколога.

Нэнси свирепо смотрит на меня, потом переводит взгляд в землю. Мне не нравится видеть ее такой смиренной.

Она вцепляется Пирсу в руку. А я смотрю на дождь, который, кажется, льется прямо из фонаря. Из окружающих нас пабов на улицу выплескивается народ. И я впервые за день чувствую себя полной сил, словно мои ступни впитывают энергию из земли.

Быть молодой, влюбленной – и в Лондоне. А я так бездарно трачу время на эту парочку. Представляю, что я в Нью-Йорке, бегаю по улицам в поисках приключений, охочусь за добычей. И, обернувшись к Нэнси, понимаю, что она в том же настроении.

Малыш, ты ведь знаешь вон тех двоих? – спрашивает она.

Пирс бросает взгляд на курящих у дверей паба мужчин и сразу оживляется. Приглаживает волосы, пытается острить.

А, веселая компашка, бросает он.

Пирс знает всех в Лондоне, сообщает мне Нэнси.

Она тащит меня к пабу. Или это я ее тащу. Так или иначе, но мы оказываемся внутри. Пирс, кажется, доволен таким поворотом событий. Стоит нам войти, как все вокруг начинает сиять яркими красками. Из динамиков несется «Реабилиташка» Эми Уайнхаус. Народ толпится у бара и жует чипсы. Какой-то парень со стрижкой маллет увлеченно дергает за рычаги игрового автомата. Краем глаза я вижу, как загораются кнопки. Лоб все сильнее сдавливает, словно голову мне перетянули стальной лентой. Каждый предмет в этом помещении, даже серебристый лак у Нэнси на ногтях, даже игровой автомат однажды обязательно рассыплется в пыль или сгниет от старости. Окружающий мир мерцает и, кажется, вот-вот распадется на отдельные молекулы. Двое мужчин, узнав Пирса, приветственно поднимают кружки. Один из них окидывает меня взглядом с ног до головы. Наконец-то, наконец-то. Меня словно раскрасили кисточкой. Я вновь состою из плоти и крови, больше не какой-то ходячий труп.

Привлекательными этих парней не назовешь. Один похож на медведя, которого насильно запихнули в человеческие шмотки. Зато они оба находят привлекательной меня. Еще они знают Нэнси, начинают расспрашивать ее, как продвигается диссертация, и упоминают скандал, о котором я ни слухом, ни духом. Прикинувшись тенью Нэнси, я стараюсь кивать в правильных местах. Медведь в костюме спрашивает, что я пью. Отвечаю – водку с клюквенным соком. Давно такого не слышал, отзывается он. Я достаю молескин, пишу свой ответ на странице, а потом отдаю сумку Нэнси и отхожу. Вернувшись, вижу, что мужчина что-то пишет в моем блокноте. Вырываю у него молескин, а он смеется. На страничке написано: «Тебе нужно расслабиться. Давай потискаемся, тебе понравится».

Нэнси утаскивает меня куда-то и по дороге шепотом называет мне имена посетителей, которых я должна знать. Все сплошь издатели, редакторы, владельцы небольших газет. Кто-то произносит что-то об Ирландии и восьмой поправке, и Нэнси мгновенно уносит. Мне тепло, даже жарко. Ее речь меня завораживает, с восхищением отмечаю, как точно она строит предложения, как искусно сочетает эмоции и факты, но вдруг замечаю, что Пирс вот-вот потеряет терпение. Он переглядывается с медведем в костюме поверх головы Нэнси, и мне хочется пнуть его в голень. И прошипеть – не смей! Медведь в костюме неожиданно заводится, словно подзарядившись отвагой от шумной пьяной двадцатидвухлетней девушки ростом в пять футов.

Ты слишком много говоришь в свое оправдание, заявляет он.

Как всегда, отбривает его Нэнси. Потому что тебе в свое сказать нечего.

Мне ужасно нравится, что она так плохо себя ведет, кажется, будто и у меня внутри что-то высвобождается. Пирс от ее ответа просто остолбенел. Вероятно, медведь в костюме – какая-то важная шишка. Таким, как он, безбашенность Нэнси обычно нравится только до поры до времени, потом они начинают ее бояться. Я придвигаюсь к медведю поближе и начинаю теребить ему бороду. Почему-то флиртовать с мужчинами на глазах у Нэнси всегда очень весело. Мы заказываем еще выпить. И занимаем столик. Пирс отпускает очень смешную шутку, и на мгновение я вижу его глазами Нэнси. Он обвивает рукой ее талию, она кладет голову ему на плечо. Я улыбаюсь ему, и он тоже мне улыбается. Мы сидим рядом, и он рассказывает мне байки про самых жутких своих студентов. Все они чем-то напоминают мне нас с Нэнси. Пирс пытается их спародировать. Получается не очень, но я смеюсь, и он расслабляется. Он напыщенный, тщеславный, очень не уверен в себе и изо всех сил пытается произвести впечатление. За это он достоин уважения. По крайней мере не ленится, верит, что есть некая социальная лестница, по которой можно подняться до самой вершины и стать, кем захочется.

Мы с Нэнси выписываем балетные па в переулке. Пирс, ругаясь себе под нос, ушел далеко вперед.

Разворот! – командую я. Арабеск! Ассембле!

По дороге в Примроуз-Хилл, где живет Пирс, мы останавливаемся возле маленького магазинчика. Пирс отказывается заходить в него, остается на улице и наблюдает за нами через окно.

Нэнси покупает шаурму. А я – две порции картофеля с сыром.

Потом мы ковыляем по улице, облизываем пальцы и обсуждаем людей, которых видели вечером. Небо над головой постепенно бледнеет.

Помню, один был похож на крота, говорю я.

Это, наверно, Сэм, отзывается Нэнси. Или Дэвид? Он хорошо танцевал?

А разве мы танцевали?

Ты кружилась, как Роуз в «Титанике», сообщает она.

Да, точно, киваю я.

Ты что, шутишь? Правда, что ли, не помнишь?

Помню, конечно. Просто отвал башки. Я кружилась и кружилась. Как дервиш.

Мысленно перебираю обрывочные воспоминания о последних часах, рассматриваю картинки. Напрягаю память изо всех сил, но всплывает только, как я кружилась, твердила кому-то, что основная проблема в «Касабланке» – это то, что Рику не хватает общения, как у меня свело живот, когда заиграл Джонни Кэш, и как пол ринулся мне навстречу, когда я потеряла равновесие.

Стоило нам выйти из паба, как Пирс снова принялся нас сторониться и поглядывать свысока. А я считаю, если меня презирают, пускай уж это будет заслуженно. Шагает он, однако, весело и постукивает по тротуару блестящим кончиком зонта. Мы останавливаемся у входной двери, и тут он оборачивается, смотрит на Нэнси очень строго.

И спрашивает – голубка, ты помнишь правила?

Гадаю, не втянут ли меня сейчас в какую-то извращенскую секс-игру. Эта мысль не вызывает у меня ни возбуждения, ни отвращения. Мне жутко скучно. И я знаю, что, как только опьянение спадет, мне снова станет паршиво.

Пожалуйста, просит Нэнси. Только один раз.

У меня от ее по-детски жалобного тона зубы сводит, к тому же на Пирса он все равно не действует. Он не сводит с нее глаз, пока она не закрывает пластиковый контейнер и не выбрасывает его в урну.

Тогда Пирс переводит взгляд на меня, а я начинаю демонстративно пихать в рот картошку и наматывать на пальцы полоски расплавленного сыра. Прекращать я не собираюсь, и, осознав это, он тяжко вздыхает и начинает звенеть ключами в темноте.

Нэнси украдкой стягивает у меня немного сыра.

Великолепный вечер, говорит она. Но Пирс злится только сильнее. Кстати, заметила, что ты становишься все больше похожа на меня?

Мы входим. Пирс коротко кивает – что, очевидно, должно означать «спокойной ночи» – и устремляется вверх по лестнице. Я включаю воду, наполняю кружку для Нэнси, а потом стакан для себя. На полу в кухне лежат полосы лунного света. Я замираю в одной из них и смотрю, как в стакане оседает пыль. Жаль, что вода тут не такая, как идет из крана в Нью-Йорке. Там она теплее, и ее проще проглотить, не почувствовав вкуса. А здесь я взвинчена, и вода тоже кажется живой.

Судя по дизайну квартиры, Пирс годами изучал, как обставлены дома интеллигенции в Северном Лондоне. Но чувствуется тут и, как выразилась бы Тесс, легкий налет родных графств: на спинку черного кожаного дивана наброшена меховая накидка от «Уайт Компани», в вазе стоит букетик голубых шелковых цветов. Должно быть, мать Пирса «спасла» их из святилища его детской. Я сажусь на диван-кровать, и матрас подо мной проседает. В ногах лежит стопка постельного белья в цветочек, от которой попахивает затхлостью. Оглядываюсь в поисках сумочки, хочу принять еще одну таблетку клоназепама. О том, чтобы лечь спать, и думать нечего. Взгляд мечется с одной яркой вещи на другую – красная сумочка Нэнси, стелящиеся по полу края зеленых бархатных занавесок.

Не ложись пока, говорю я, дергая Нэнси за руку. Побудь со мной. Мне страшно.

Она опирается коленом о диван и смотрит на мою руку.

Это те, с клубничным вкусом? А можно и мне одну?

Голубка! – зовет Нэнси Пирс со второго этажа.

Не хочу, чтобы вечер заканчивался. Вытряхиваю из пузырька маленькую розовую таблетку, даю ее Нэнси, а еще одну глотаю сама. Мне они нужны сильнее – я вся искрюсь от статического электричества. А в таком настроении я опасна. Пирс снова зовет Нэнси, и она с трудом выпрямляется.

А потом говорит – ужасно несправедливо.

Какая она красивая, когда босиком.

Услышав, как за ней захлопнулась дверь, я принимаю зопиклон и обещаю себе, что, когда открою глаза, уже настанет утро. Но меня со всех сторон окружают звуки, кажется, будто кто-то ходит в толще стен. Если Нэнси с Пирсом и занимаются сейчас сексом, мне отсюда ничего не разобрать. Затаив дыхание, прислушиваюсь к шорохам. Интересно, какие звуки они при этом издают? Почему-то кажется, что это должно быть похоже на падающее с веревок мокрое белье.

Пытаюсь мысленно считать нью-йоркские улицы: Парк, Лексингтон, Мэдисон, Бродвей, Колумбус, Амстердам. Как обидно, что никаких новых названий я, пока бродила пешком, не выучила. Перед глазами мелькают тротуары и зеленые указатели, но прочитать, что на них написано, я не успеваю. Попробую считать оттенки: фиолетовый – лиловый, аметистовый, сиреневый, индиго, фиалковый. Или птиц: ворона, воробей, дрозд, жаворонок, соловей. Виды соли: малдонская, кошерная, столовая, гималайская розовая, черная гавайская, красная гавайская, копченая, Кала Намак, Fleur de Sel.

Однажды я разбогатею и куплю себе целый флакон Fleur de Sel. Повешу его на серебряную цепочку и буду носить на шее, вместо амулета. У нее кристаллики серо-голубого цвета. Добывают ее на побережье Бретани, снимают с поверхностей приливных бассейнов, как сливки с молока. Собрать кристаллы можно только в сухие ветреные дни и только традиционными деревянными грабельками. Почему-то мне кажется, что они должны быть сделаны из бальсы, такие легенькие и маневренные. Что-то тикает. Сначала мне кажется, что это мое сердце. Но, проверив пульс, я понимаю, что он размеренный, даже вялый. Иду на шум и оказываюсь в кухне. На стене висят лакированные весла гребной команды университета Сент-Джонс. Читаю выбитые на ручках золотом фамилии участников, но бросаю, так и не дойдя до Пирса. Все часы здесь – те, что на стене, на духовке и аккуратно лежащие на стойке наручные часы Пирса – показывают разное время. Повсюду отпечатки пальцев Нэнси. Надеваю его часы на запястье – они тяжелые, прохладные и золотистые. Замечаю на кухонной стойке старую книгу в твердом переплете, на потертом корешке белеют буквы. Я беру ее в руки, ожидая увидеть «Арабские сказки» или еще какое-нибудь игривое чтиво. Однако выясняется, что это вообще не книжка, а ноутбук Пирса в декоративном чехле. Должно быть, он сделал его на заказ.

Беру початую бутылку мальбека, очевидно, предназначенного для кулинарных изысков. Сую за книжную полку «Тайный дневник девушки по вызову» – Нэнси рассказывала мне, что там у нее тайник. Потом сворачиваюсь на подлокотнике дивана и жду, когда меня наконец сморит от усталости. Сон – это тоже своего рода безответная любовь. Стоит векам отяжелеть, как я тут же ловлю себя на этом и открываю глаза. Никак не могу побороть этот рефлекс. Главное, мне ведь совершенно не хочется бодрствовать. Я словно застряла между двумя состояниями. Угодила в чистилище.

Мне снится, что мы с Эзрой сплетаемся в клубок, и он говорит мне – ты сама этого хотела.

Просыпаюсь от того, что над головой зажигается свет. Кажется, будто кто-то разжег факел посреди потолка, по углам по-прежнему клубится сумрак.

Подвинься, говорит Нэнси, не могу уснуть. Его светлость храпит. Какую ты миленькую берлогу тут себе устроила.

Она растягивается рядом со мной.

На мобильном, лежащем рядом с подушкой, 3:30 утра. Тесс считает, что в это время суток мы оказываемся ближе всего к смерти. Вроде это как-то связано с сердечными ритмами. Предутренний серый полусвет просовывает пальцы сквозь бумажные жалюзи. Что за жуткий цвет! Просто невыносимо, невыносимо, что мне некуда отсюда деться, что вскоре нужно будет вставать, и все начнется заново. Мне опять придется умываться, одеваться, садиться на поезд. А главное, во всех этих действиях нет никакого смысла. Они никак не помогут мне почувствовать себя здесь и сейчас. Может, мне все это приснилось? Обычный кошмар, а на самом деле я все еще в Нью-Йорке? Зачем бы мне тащить все это с собой через Атлантику?

Знаешь, что Дороти Паркер просила написать на ее могиле?

Если ты можешь это прочесть, значит, ты стоишь слишком близко, отвечает Нэнси.

Между зубами застрял кусок лосося. Я вытаскиваю его ногтем.

Фу, мерзость, говорит Нэнси.

Ты замечала, что у него в бровях перхоть?

Угу, отзывается она. И перестань психовать. Я все вижу и никому не позволю на меня давить. Мы уснем, когда захотим, и встанем тоже, когда захотим. Ты, кстати, знаешь, что человеческая кожа в буквальном смысле опаляет золотых рыбок? От прикосновения к ней у них разрушается защитный слой. Если вытащить рыбку из воды и подержать в ладони, она начнет трепыхаться, умирая от боли. Но стоит выпустить ее в воду, как она тут же обо всем забудет. И снова станет плавать, счастливая, словно ничего и не было.

Чью это рыбку ты мучила?

Нэнси постукивает пальцем по переносице и подтыкает одеяло под бок. А потом рассказывает, что на губах у золотых рыбок расположены вкусовые рецепторы, что у них нет желудков, а если поместить их надолго в темную комнату, они совершенно побелеют.

Им нужен свет, чтобы оставаться золотыми. Пигмент, понимаешь? Как меланин. Ты бы и сама в темноте не лучше выглядела.

Вскоре я окончательно понимаю, что уснуть не получится, и мы совершаем набег на Пирсовы запасы алкоголя. Все они хранятся на стоящей в углу кухни серебристой тележке. В темноте поблескивают выстроенные аккуратными рядками стаканы. Рядом виски в графине с тяжелой хрустальной пробкой, ангостура, кампари, вермут. Нэнси открывает морозилку и со всей силы бьет о стойку формой для льда. Сама же вздрагивает от грохота и ловит мой взгляд. Нэнси из тех, кто сначала хватается за острое, а потом искренне удивляется крови на пальцах. Нам обеим не по себе, но она не может признать, что боится разбудить Пирса, а потому снова лупит формой о стойку. По зеленой каменной столешнице рассыпаются кубики льда, Нэнси ловит их, а они проскальзывают у нее между пальцами.

Виски пить не стоит, говорит она. Он хотел, чтобы в нашу первую ночь я была трезвая, ну я и прикинулась, что иду в ванную, а сама приложилась к бутылке. В общем, сейчас там по большей части вода. К тому же это все равно скотч.

Неужели он не унюхал?

Даже если и унюхал, не станет же он отказываться от шанса перепихнуться. На-ка, нарежь.

Она бросает мне лимон. Он приземляется на диван, и мы обе застываем, услышав какое-то движение наверху.

Представляешь, говорит Нэнси, у него на чердаке хранится Шагал.

Похоже, ей вполне комфортно вот так расхаживать по этой квартире. Волосы цвета воронова крыла рассыпаны по плечам, в проборе виднеются отросшие более светлые корни.

Единственная проблема, жалуется Нэнси, что с той первой ночи я почти каждый раз так поступаю. И больше не доливаю в бутылки воду, мы ведь все-таки взрослые люди. А этот ублюдок не желает покупать новые, но и старые не выбрасывает. Видишь? Она размахивает передо мной пустым графином. Вместо смеха у меня вырывается какое-то еле слышное бульканье. Такое ощущение, будто кто-то забил колья мне в икры и накручивает на них мышцы ног.

Может, нам пойти еще погулять?

Лучше не надо. Наверняка все уже разошлись.

Нэнси протягивает мне стакан через спинку дивана и окидывает меня скептическим взглядом.

Ты нормально себя чувствуешь? – спрашивает она. У тебя в глазах какой-то лихорадочный блеск. Как у волка.

Я просто на месте усидеть не могу, отвечаю я. Хочется чем-нибудь заняться.

Диван оказывается мягче, чем мне поначалу показалось. Когда я ложусь рядом с Нэнси, он обнимает меня, как подушка безопасности. Я утыкаюсь лицом в подушку и трусь о нее, надеясь, что на ткани останутся следы косметики. Потом я переворачиваю подушку другой стороной, чтобы Пирс не обнаружил пятна раньше времени. Яздесьбылаяздесьяпопрежнемуздесь.

Понимаю тебя, отзывается Нэнси. Вот бы потанцевать где-нибудь. С ним-то не сходишь, народ смеяться будет.

И как их за это винить?

Нэнси почесывает пятку и непринужденно бросает – ну и? Что ты думаешь?

Я целую ее, она же упирается рукой мне в плечо, удерживая на расстоянии.

Так нечестно, выдыхает она и тоже меня целует.

Дыхание у нее горячее и прерывистое. От нее пахнет дешевым пивом и духами от «Джо Малоун».

Нэнси раньше встречалась с девушками. Она утверждает, что бисексуальность – это гражданская позиция. Мне же девушки нравятся, как произведения искусства. А Нэнси говорит, это аморально. В первую неделю учебы я поцеловала ее на тихой дискотеке. Хотела, чтобы Эзра меня приревновал. Ничего не вышло, но несколько дней спустя Нэнси заявилась ко мне под вечер. Голова у нее была мокрая, с волос капала вода. Предохранитель у фена сдох, объяснила она. Попросила мой и, пока сушила волосы, распиналась, сколько же всяких пафосных придурков ей встретилось на жизненном пути. Я открыла вино, радуясь, что меня она к ним не причислила. Сначала мы валялись на ковре в моей комнате, делая снежных ангелов, а потом переспали. Неделю спустя я начала встречаться с Эзрой, и Нэнси с этим смирилась. Потом мы еще тискались с ней пару раз, когда сильно напивались и не знали, что бы еще такого отчудить. Но я всегда первая сдавала назад. Нэнси, впрочем, не уставала напоминать, что и первый шаг тоже всегда делала я. И как только ей удается одновременно быть такой мягкой и такой твердой? Как только она начинает отвечать на поцелуи, я сразу теряю интерес. Она тяжело дышит.

А потом отпрыгивает, как будто я ее обожгла. На верхней площадке лестницы стоит Пирс. Я наблюдаю из-под полуопущенных век, как он спускается вниз по ступенькам. Король в своем замке.

Можно бы притвориться спящей, но интересно, как он поступит.

Нэнси непонятно зачем включает чайник. Я отворачиваюсь к окну и смотрю на луну. У нее какой-то бледный нездоровый вид. И кажется, что она висит слишком близко к дому. Я откидываюсь на спинку дивана и на секунду закрываю глаза, но пульс у меня учащается.

Помнишь про лампу? – спрашиваю я громко, чтобы Нэнси не могла притвориться, будто не слышит. Повисает молчание, а потом она начинает нашептывать что-то Пирсу. По крайней мере теперь он отвечает ей мягче. Я разворачиваюсь к окну спиной. Пытаюсь представить, какая картина скрывается за занавесью в углу, цвета расплываются.

Знаешь, мы ведь не обязаны это делать, говорит Нэнси.

И наливает мне воды.

Но все развивается как бы само собой. К тому же я ведь первая начала. Так легче. Да и потом, почему бы и нет? Мне ведь должно этого хотеться. Отказываться нет причин. Почему бы не получить новый опыт, больно-то они мне не сделают? Это все равно, что перенести операцию под наркозом.

Нужно заставлять себя совершать разные поступки. Это свобода воли. Успейте все попробовать сейчас.

Мы ссыпаем в ступку остаток клоназепама. Я удерживаю ее, а Нэнси растирает таблетки тяжелым мраморным пестиком. Получившийся порошок я аккуратно рассыпаю по нашим стаканам. Самую большую дозу всыпаю себе, а потом прошу Пирса открыть еще вина.

Ну так будем мы этим заниматься или нет? – спрашивает он.

В спальне у Пирса нет занавесок. Окно старомодное, разделенное на прямоугольники деревянными рейками, и на постели лежат их тени.

Нэнси целует меня на глазах у Пирса. Это так странно, будто мы манекены, которых кто-то двигает в витрине. Пирс сидит и смотрит на нас, время от времени подаваясь ближе и прикасаясь то к ее груди, то к моим волосам.

Потом они начинают целоваться, и Пирс запускает руку ей под ночнушку. Глаза у него зажмурены, но каждые пару секунд он трогает ее за бедро – словно чтобы удостовериться, что она на месте, а потом приоткрывает один глаз – чтобы убедиться, что и я тоже никуда не делась. Я наклоняюсь к ней и тоже хочу ее поцеловать, но он выставляет между нами руку и не дает мне приблизиться. Я падаю на кровать лицом вниз. И вот она уже лежит на мне, а он – на ней. Сначала я притворяюсь скалой. Потом девушкой из «Метаморфоз», которая превращалась в дерево. Тела их то прилипают друг к другу, то расклеиваются с влажным звуком. Теперь ясно, когда они занимаются любовью, это звучит так, словно кто-то шлепает рыбьими тушками о прилавок. Вперед-назад, вперед-назад, ооо. Ооо.

Просто удивительно, как сильно он в нее вбивается. А Нэнси не издает ни звука, только вздыхает. Я все спрашиваю, уверена ли она, что он трахает не меня.

Все в порядке, отвечает она. В порядке.

Уж поверь, ты бы поняла, дорогуша.

Когда все заканчивается, Нэнси слезает с меня и сдувает прилипшую ко лбу челку. Вид у нее растерянный, щеки горят. Она переводит взгляд с меня на Пирса, но в глаза ему не смотрит. Взгляд у нее расфокусированный. Устроившись поудобнее на постели, она вроде хочет что-то сказать, но осекается. А потом говорит – сейчас вернусь. Натягивает ночнушку, берет полотенце и хлопает меня по плечу. Рука у нее дрожит. Потом она выходит, а я так и лежу на кровати Пирса, поверх темного покрывала, словно меня выкинуло сюда приливом. Слышу, как захлопывается дверь ванной. Пирс облачился в шелковый халат в «огурцах». Изумрудный, с темно-зеленым воротом. Глаза у него черные, как икра.

Он кладет руку мне на колено, а я притворяюсь, что не замечаю, потому что, если закрыть глаза, можно представить себе, что это Эзра. Не стану думать о Нэнси и о том, как она за нас тревожится. Бородка Пирса колется куда сильнее, чем я себе представляла. Рот у него холодный, а язык быстрый и скользкий. И я решаю про себя, что он похож на обитателя холодных вод.

Делай со мной, что хочешь, говорю я.

Голос у меня странный, очень тягучий. И руки какие-то не мои.

Пирс хрипит, словно вдруг подавился.

Изможденная луна жмется к стеклу, будто пытается пролезть в комнату. Я закрываю глаза и представляю себя другим животным. Золотой рыбкой, трепещущей, пылающей, умирающей от боли, стряхивающей старую чешую, обновленной, оранжевой, быстрой, как свет, начинающей все сначала.

Глаз я так и не открываю и потому не замечаю, как открывается дверь ванной. Нэнси застывает в дверном проеме, глядя на меня так, словно я только что выползла из-под камня.

10

Саша рисует на доске пирамиду:

КОНФЛИКТ

НАРАСТАЮЩЕЕ ДЕЙСТВИЕ

КУЛЬМИНАЦИЯ

НИСХОДЯЩЕЕ ДЕЙСТВИЕ

РАЗВЯЗКА

В пять часов все подскакивают со стульев. Сегодня пятница. Лиза тычет пальцем в экран телефона, ищет на карте, как ей добраться до нужного места. Я очень боюсь выходных. Вернусь в квартиру – и причин жить не останется. Не считая занятия Кеннеди, а оно только через пять дней. Здорово было бы, если бы я могла отдать это время тому, кому его не хватает – например, неизлечимо больному ребенку. Или провести в отключке. Вчера Эзра убрал под замок все свои аккаунты в соцсетях и закрыл мне доступ к своим плейлистам в Спотифае.

Собирая сумку и вытирая доску, Саша поглядывает на меня. Потом подходит к моей парте. Протягивая ей стопку распечаток для следующего занятия, я вдруг понимаю, что от меня разит, давно не мытое тело источает резкий животный запах. Саша никак это не комментирует. Просто складывает листки в сумку.

Получила мое письмо? – спрашивает она. Ты еще не сдала несколько работ, а крайний срок давно прошел.

Похоже, все считают, что существует некий механизм, который может помешать миру развалиться на куски. Словно можно просто сделать так, чтобы ничего ужасного не случилось. Или, знаете, как в мультиках – падаете вы со скалы и всю дорогу пружините о каменные выступы. Может, кости и переломаете, но хоть насмерть не убьетесь. Но в реальности-то никаких выступов нет.

Саша перебивает меня, тон у нее приветливый, но твердый. Айрис, меня дочка на улице ждет. Ей девять. Я сейчас выключу в аудитории свет. Отправляйся домой, прими ванну и как следует отдохни.

Она уходит, а я все сижу в последнем ряду и снова и снова переписываю тринадцатый стих главы пятой Евангелия от Матфея.

Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить её вон на попрание людям.

Лорд выпустила альбом «Мелодрама». Во время интервью Эзру спросили, есть ли у него девушка, а он ответил – нет. Я написала ему в Вотсап, спросила, не хочет ли он мне что-нибудь сказать, а он ответил – это просто пиар.

Он не звонит мне ни после теракта в Лондоне, ни после пожара в Гренфелл-тауэр.

Зато звонит после трех ночи, удолбанный в хлам, когда весь мир сходится для него в одну точку, а растерянный мозг почему-то начинает считать, что находится она между моих бедер. Я твержу себе, что его разум обращается ко мне всякий раз, как разрушаются выстроенные им защитные стены. Воспользовавшись его состоянием, начинаю выдумывать фантазии, которым ему хочется подыграть. Но на часах восемь утра, а он такой угашенный, что ни одного связного предложения построить не может. Связь прерывается, он перезванивает снова. Мне хочется быть единственным человеком, с которым он вот так общается, но на моем месте мог оказаться кто угодно, а завтра он этого разговора вообще не вспомнит. Может быть, наркоманы просто ищут религиозного экстаза не там, где нужно? Хотят узреть Бога, а натыкаются на иглу? Как-то не хочется обесценивать все, что у нас было…

* * *

Кеннеди ловит меня в университетском коридоре у питьевого фонтанчика. И говорит, что все еще ждет ответа на свое письмо.

Наверное, оно попало в спам.

Если студент пропускает три моих занятия, он не сдает зачет, перебивает он. На прошлой неделе вы пропустили четвертое.

Как-то раз Кеннеди видел, как я плакала на эскалаторе в «Барниз». Но я убедила себя, что обозналась, Кеннеди не похож на человека, который сам покупает себе одежду.

Это была не я, заявляю я, вздернув подбородок. У меня фобия эскалаторов.

Кеннеди окидывает меня взглядом и, кажется, теряет терпение. До конца недели, бросает он.

На семинаре меня разносят в пух и прах. Полкласса на больничном, Сэм старается не смотреть мне в глаза. Лиза критикует пассивность моей героини с точки зрения феминистской этики, а я разглядываю собственные пальцы.

Как вы считаете, свобода воли предполагает наличие поступков? – спрашивает Саша.

Народ отвечает неуверенно и нестройно, но почти единодушно – да.

Саша прижимает пальцы к вискам. А как насчет Джин Рис? Или Мэгги Нельсон? Как насчет этих писательниц – можете ли вы сказать, что им недоставало свободы воли?

По-моему, просто смысла нет писать о соли, когда вокруг такое творится, вскидывается Финн. Это в определенном смысле эгоизм.

Но что, если соль – это единственное, на чем я еще могу устоять? Поверхность, с которой все соотносится? Без соли все теряет вкус.

Выждав пять минут, я ухожу. Обратно не возвращаюсь. А историю соли страницу за страницей отправляю в мусоропровод.

Открытка от Эзры:

27 июня 2017

Кто бы мог подумать, что на Великой Китайской стене столько мусора? И что столько народу продает тут бутылки воды по 34 юаня за штуку? Сначала мы пошли не в ту сторону и в итоге посмотрели один фрагмент дважды. Поселились в районе Дунчэн, потому что здесь находится дом-музей Мао. На обратном пути я сделал столько снимков стены, что забилась память на телефоне. Местами она так сильно разрушена, что близко к ней никого не подпускают. Фанаты требуют фоток с Ндулу. Долли говорит, они считают его Мо Фара. Но реально, какого хрена? Смог здесь очень густой, и неон повсюду. Но прочитать вывески на улице мне не удается. От Пекина до Шанхая мы добирались 14 часов. В поезде кормили куриными лапами и утиными яйцами с зародышами. Я съел четыре сникерса. А накануне мы были в одном заведении, там голая девушка танцевала вокруг шеста, но Долли это вроде не смутило. Только когда мы выбирались оттуда, я вдруг понял, что вышли мы из изображения полового органа высотой в десять футов. Что, вероятно, означает, что сначала мы в него вошли.

Открытку я выбрасываю. Мне нечего ему ответить, в моей жизни нет ничего нового, ничего забавного, ничего интересного. Каждое утро я принимаю по две капсулы – полноценную взрослую дозу – и запиваю их водой. Кажется, во мне уже не осталось ничего такого, что я хотела бы сохранить. Так зачем цепляться за обломки?

III. Видеоигры. Июль – Декабрь, 2017

1

В бар «1020» Сэм отправляется трезвым и по пути старается не заглядывать в лица встречным прохожим. Большая часть сокурсников осталась на лето в Нью-Йорке, но у него нет настроения с ними общаться. Целый день он переписывал одну и ту же главу. В квартире есть какой-никакой кондиционер, но он жужжит, и это действует Сэму на нервы. Он сходит с тротуара. Мимо, не обращая на него внимания, проносятся подростки, громогласно обсуждая новые группы и новые бары. Латиноамериканка в тугих джинсах красит губы перед боковым зеркалом припаркованного автомобиля. Потом оборачивается и замечает, что Сэм за ней наблюдает, а он тогда пинает жестяную банку из-под колы и смотрит, как та катится под машину. Ладно, сейчас опрокинет стаканчик «Джеймесона» и пойдет в центр, в какое-нибудь шумное место.

Сэм доходит до бара, в который по здравом размышлении ни за что бы не заглянул – там всегда полно болтунов. Вышибала волочет на улицу какую-то девушку, подхватив ее под шею и колени. Та стонет и пытается закрыть лицо руками.

Шшш-шшш, милочка, пора домой, приговаривает вышибала. Ее друзья сказали, ты ждешь на улице. Ты же Эзра, верно, приятель?

Сэм сначала узнает имя, а уже потом девушку. Это Айрис. Он ничего о ней не слышал с тех пор, как она бросила учебу. Несколько месяцев она не отвечала на его звонки, а потом он купил себе новый телефон. Приятно было думать, что, может, она и пыталась с ним связаться, но не дозвонилась.

Эз, бормочет Айрис.

Сэм распахивает руки. И вышибала явно вздыхает с облегчением, видя, как девушка к нему льнет.

Верно, отвечает Сэм. И выносит Айрис в жаркую ночь, то и дело заглядывая в ее испачканное лицо.

Когда Сэм вносит Айрис в квартиру, Линн и Тина играют в покер в гостиной. Это их обычное занятие после работы – напиться и резаться в карты. Сэм сразу направляется в свою комнату, но Тина окликает его – эй, Сэм, о статутном праве помнишь?

Голова Айрис соскальзывает с груди, и Сэм, остановившись, прижимает ее к себе покрепче.

О, как мило, говорит Тина. Можешь попросить эту даму не оставлять свои трусы на полу в ванной? Не хочу ничего подцепить.

Сэму хочется объяснить, что Айрис его подруга. А еще сделать стены потолще и сменить простыни. Он уже не помнит, когда в последний раз проводил вечер трезвым. В таком состоянии разговаривать трудно.

Дай ей воды, советует Тина, когда за ними захлопывается дверь.

Спасибо, отзывается Сэм. А я хотел водки. Чистой.

Минут на пять Айрис приходит в себя.

Привет, говорит Сэм. Привет. Не волнуйся. Я тебя забрал. Твои друзья попросили приглядеть за тобой…

Сэм, выговаривает она, охая и корчась над раковиной.

Сэм сдирает с кровати простыню и укладывает ее на матрас. Айрис что-то мяукает. Сэм гладит ее по волосам и шепчет какую-то чепуху, и вот она начинает задремывать. Но вдруг широко раскрывает глаза и, кажется, узнает его. По крайней мере на лице ее проступает облегчение. Потом она отрубается.

На моем месте мог оказаться кто угодно, думает Сэм. Повезло ей. Он не может отвести от нее глаз. На Айрис красное слишком короткое платье. Сэм расправляет его, одергивает юбку. Слышно, как Тина и Линн обсуждают его за дверью.

В лице Айрис есть что-то очень замкнутое, закрытое. Даже сейчас до какой-то частички ее души невозможно добраться. Сэму хочется встряхнуть ее, схватить за одно тонкое плечо, потом за другое, дернуть и прислушаться, не загремит ли внутри. Он проводит пальцами по тому изгибу, где кончаются ребра и начинается грудь. Айрис не шевелится. Такое ощущение, что она – пускай неосознанно – нарочно его провоцирует.

После того случая Сэм еще пару раз звал Айрис на свидание. Прямо она не отказывала, но всегда переводила разговор на что-то более ей интересное – последнюю любовную драму Лизы, девиации Пола, недавний пост Трампа в Твиттере. Сэм слушал ее и кивал.

Во время их последнего разговора он сказал – можешь тянуть, сколько захочешь, я не парюсь. Умею бегать на длинные дистанции. Она сглотнула.

И ответила – как романтично. Сэм сарказм прочувствовал, но в то же время понял, что она все равно хотела бы с ним переспать, хотела бы, чтобы он ее уломал.

* * *

Айрис не может найти носки в темноте. Мысленно она составляет список подруг, которым тоже доводилось просыпаться в одной постели с незнакомым мужчиной. Но это не слишком помогает.

Грязная шлюшка, сказала бы Нэнси. Все ее худшие пророчества об Айрис всегда сбываются.

Гудят трубы, пробуждая к жизни протянутую под полом сеть. Айрис слышит, как мужчина в кровати зевает, и сворачивается клубочком на полу, мечтая стать невидимой. Он лениво вытягивает руку и дергает шнурок жалюзи, те ползут вверх, являя взгляду пепельно-серое небо.

Айрис поднимает глаза, и в висках тут же начинает пульсировать. Боже всемогущий!

Ну и физиономия у тебя, смеется Сэм.

Она утыкается лицом в простыню, в которую попыталась замотаться. Черт! Голова раскалывается. Как?.. Прости, пожалуйста.

Лучше бы это был незнакомец. Сэм снова зевает. И когда она поднимает на него взгляд, глаза у него закрыты. Тебе надо сегодня на занятия? – тупо спрашивает она.

Каникулы же. Июль на дворе.

Точно. Так и не поднявшись на ноги, она начинает отползать к двери. Что ж, приятно было…

Возвращайся в постель. День еще не начался. К тому же, полагаю, дороги домой ты не знаешь.

Сэм притягивает ее к себе и опускает жалюзи. Айрис слышит, как замедляется его дыхание, и старается дышать в том же ритме, пока Сэм не засыпает. По идее, она должна испытывать облегчение. Это ведь Сэм, тот, кто считает ее чудом из чудес.

* * *

Вечером Айрис звонит ему, Сэм снимает трубку только после шестого гудка.

Айрис? Помолчав, он добавляет – если это не ты, я даю отбой.

Айрис стоит в ванной, водя пальцем по огрубелому участку кожи на животе. Эту полупрозрачную сухую корку возле пупка она обнаружила в душе и прикрыла ее ладонью от воды. Под ней фломастером выведен телефонный номер.

Если тебе интересно, это было что-то вроде «в случае потери, просьба вернуть..», сообщает Сэм.

Голос у него ровный, и Айрис не понимает, шутит он или нет.

Ты забыл написать имя, отвечает она.

Сэм понимает, что она пытается прояснить ситуацию, но он к такому пока не готов. И потому ничего не говорит. Айрис кажется, что у нее склеился рот. А язык покрыт пупырышками. Она встряхивает головой, напоминая себе, что знает Сэма и чувствовать себя беспомощной нет причин.

Значит, мы встретились в баре? – спрашивает она.

Нет, детка. Я просто подобрал тебя на тротуаре. И часто ты так – позволяешь первому встречному утащить тебя к себе?

В голове мелькают обрывочные воспоминания: она слизывает соль с руки, вгрызается в лайм, и огоньки в баре вытягиваются по диагонали. На какое-то мгновение Айрис кажется, что и Сэму тоже видны эти размытые, вызывающие дурноту картинки.

Ты не первый встречный, возражает она.

Где-то на телефонной линии ее бормотание встречается с его усмешкой.

Мне пора, говорит Сэм. Ложись поспи. Выпей воды. И больше не ходи домой к незнакомцам.

2

В субботу Сэм приглашает Айрис в бар «Бангас Дэн» на Юнион-сквер. Они договариваются встретиться в два. Выходя из дому, он сует в сумку сборник рассказов «В наше время». И нарочно приходит на место раньше, чтобы понаблюдать, что будет. Страницы в книге усеяны пометками Айрис. В прошлом году они постоянно вместе тусили, да и на занятиях всегда были заодно, но потом она ни с того ни с сего начала морозиться. Сэм не умеет следить за девушками. Он заказывает вторую кружку пива. Проходит двадцать минут, и тут наконец появляется Айрис. Вбегает, прижав к груди полиэтиленовый пакет. Плюхнувшись за стойку, она начинает настойчиво расспрашивать бармена. Жаль, Сэм не слышит, как она его описывает. Похоже, она вот-вот потеряет самообладание. Тут кто-то из завсегдатаев вмешивается в разговор, отпускает какую-то неслышную Сэму шутку, и Айрис оживляется. Подвижное лицо ее меняется от каждого услышанного слова. И от такой бурной реакции даже этот потягивающий сельтерскую незнакомец кажется симпатичнее.

Вот и ты!

Он коротко ее обнимает, заказывает еще пива, потом возвращается к своему столику. Айрис говорит, она испугалась, что он не дождался ее и ушел. И что в метро сегодня просто ужас какой-то. Извини, добавляет она. Она вообще постоянно извиняется.

Сэм протискивается на диванчик и ждет, когда она усядется напротив. Итак, говорит он. Как, по-твоему, почему те типы с тобой заговорили?

Айрис разворачивает бумажную салфетку и раскладывает ее на коленях. Надеюсь, мотив у них был не тот же, что у тебя, улыбается она. Кстати, я принесла тебе подарок. За то, что приглядел за мной.

Она лезет в сумочку и вручает ему сверток. Сэм взвешивает его в руке, потом разворачивает и видит картонную коробку, разрисованную фиолетовыми нотными знаками и кислотно-зелеными электрогитарами. Она отбирает у него коробку и открывает ее. Смотри, это барабанные палочки! Я видела пару на полу у тебя в комнате. Ну, то есть вообще-то я на них наступила. Эти, конечно, игрушечные, по…

Они замечательные, отзывается он.

Отпивает из кружки и косится на строку футбольного счета в телевизоре. «Редскинс» обыгрывают «Пантерс». Краем глаза он наблюдает, как Айрис ерзает. Кажется, что она тянется к нему всем телом. Сэм сдирает с трубочки бумажную обертку и бросает ее на стол. Айрис принимается разрывать ее на клочки.

Сэм откашливается и морщится, пытаясь найти тему для разговора.

Как-то раз, еще дома, на втором курсе, кажется, у нас была вечеринка. И представляешь, я наблевал в ботинки одному своему приятелю. А он, проснувшись утром, ничего не заметил и обул их.

Боже, скажи, что я такого не делала, стонет Айрис.

Нет, ты попала точно в цель, смеется Сэм. В смысле, в раковину. Настоящая леди. Мне кажется, где-то на подсознательном уровне ты понимала, что это я. Он откашливается, вроде как щадя ее скромность, и добавляет – ты очень сердечно ко мне отнеслась.

Раньше он никогда не видел, как она краснеет. И, пока он обдумывает эту мысль, она поднимает глаза и принимается изучать его лицо. Глаза у нее, как на фотографии со вспышкой. Сэм снова косится на телевизор. Какое-то паршивое ощущение, как будто он выставил себя в неприглядном свете.

Ты на меня злишься? – спрашивает она. А сама откручивает крышки с солонки и перечницы и меняет их местами.

За что мне на тебя злиться? – удивляется он.

Не знаю. Я иногда такая ужасная, когда пью.

Не, в последнее время я так себя веду, когда спокоен, негромко смеется Сэм. Поверь, ты бы не хотела увидеть, как я злюсь.

Он начинает барабанить подаренными палочками, делая вид, будто они настоящие, профессиональные палочки от «Перл Экспорт». А Айрис танцует, не вставая с диванчика. Наконец он откладывает подарок. Спасибо большое! Такие классные.

Потом берет телефон, читает пропущенные сообщения и смеется.

Ну, ребята! – приговаривает он. – Во даете!

* * *

Тина и Линн уехали в Кабо-Сан-Лукас. Пьют тропические маргариты и присылают в Снэпчат видеоролики, на которых орут – Каникулы-каникулы, тусить до самой смерти! Проснувшись утром, Сэм сразу садится за письменный стол, а Айрис остается в постели. Есть в этом что-то безмятежное, думает он. Как будто какая-то часть его жизни наконец устаканилась.

Хочется купить себе пишущую машинку и начать слушать джаз. К середине утра Айрис перебирается на диван, лежит там и читает. Еще она часто смотрит в пространство, но, когда Сэм спрашивает, все ли в порядке, всегда кивает. Ты прямо кошечка, говорит он. А она отзывается – мур-мур.

В пять он готовит коктейли. Доводит до совершенства свой рецепт «олд-фэшн». Замораживает стаканы и показывает ей, как смешивать бурбон с тоником. А потом дает попробовать разные варианты. Каждый раз она выбирает новый рецепт, но Сэм ей об этом не говорит. Если он скажет – вот мой любимый, только осторожнее, он горьковат. Айрис, даже морщась, ответит, что и ей он по вкусу больше остальных. Сэму нравится, что ее проблемы так легко решить. Ее тревожат вещи, о которых ему и в голову не пришло бы волноваться. В том, что запойно смотрит Нетфликс, она признается так, будто снимает тяжкий груз с души. Никогда еще он не чувствовал себя таким взрослым и опытным. Она признается ему в чем-то, с ее точки зрения, ужасном, а он важно кивает, чтобы она не подумала, будто он обесценивает ее жуткие грехи. А потом добавляет – тут не обойтись без «Доритос». Смотрела «Пляж»?

Проходит неделя. И Сэм, садясь за книгу, начинает уговаривать Айрис тоже заняться работой. Как-то утром он расчищает место на письменном столе Тины и втыкает в пустую пивную бутылку гвоздику. Айрис неохотно садится за стол. То, что она рядом, успокаивает, хотя при ней Сэму не удается как следует погрузиться в текст. Она слишком явно дуется, а через пять минут снова перебирается на диван. Сэм еще какое-то время делает вид, что работает, потом предлагает перекурить. Обувается и ставит перед ней ее ботинки.

Слушай-ка, говорит он. Я придумал, чем нам заняться потом. Пошли в «Бенихану»?

Ты что, шутишь?

Да ведь «Бенихану» все обожают.

Разве это не детское кафе?

Та «Бенихана», куда я хожу, – точно нет. У них там есть креветки в шляпках. Он завязывает ей шнурки. И рисовые шарики в виде Микки-Мауса.

Странный ты парень, говорит она, гладя его по голове.

Может, ты просто не расслышала? Я сказал, креветки в шляпках.

Сэму кажется, что он снова оказался в старших классах, в какой-то ранее не существовавшей версии того времени. Все это очень похоже на короткий летний роман во время каникул, только книжек побольше. Они выходят покурить, и он рассказывает Айрис, что наконец дочитал «Лолиту».

Сначала, конечно, приходится пережить довольно неприятный период под названием: «А что, если я педофил?» Но дальше все классно. Меня очень захватил его стиль, все это аллегорическое изображение Америки…

Теперь понимаешь, почему я так расстроилась, когда Марси заявила, что как мать не может это читать? Я бы на ее месте как раз подумала, что как мать обязана это прочесть. Тесс прятала от меня эту книжку, но добилась противоположного эффекта. Я, помнится, ужасно хотела походить на Лолиту.

Сэму кажется, что промелькнувшее в голосе Айрис презрение адресовано ему. Он не помнит тот случай, о котором она говорит. Якобы Марси перед всем классом заявила, что Айрис ошибочно принимает «Лолиту» за любовный роман в то время, как на самом деле девочка была совсем ребенком, а Гумберт – насильником. Последнюю фразу Айрис произносит с дурацким американским акцентом, гнусавя и растягивая слова. Сэму это не нравится. Продолжает она уже своим обычным голосом – говорит об эмпатии, табу, отвращению к эротике, американском пуританизме. Перескакивает с темы на тему, а Сэм тем временем подмечает, как она машет руками, повышает голос, округляет глаза, желая подчеркнуть свою точку зрения, и внутри у него просыпается подозрительность. Такое ощущение, что этот монолог она однажды уже произносила.

В пятницу на улице сыро, небо низко нависает над землей. Накануне они слишком много выпили. Ходили с парой друзей Сэма петь в караоке «Прибавь звук». Сэм заметил, что Айрис нервничает, и пошел к бару заказать напитки. А потом увидел, что она болтает с Ником, и насторожился. Но Айрис явно была в ударе, смеялась ярко накрашенным ртом, рассказывала, как они с Сэмом встретились и в каком жутком состоянии она была. Ну и парень! Во дает! – приговаривала она, передразнивая его американский акцент.

Ник рассмеялся, да и сам Сэм тоже. И все же было бы здорово, если бы она не пересказывала эту историю всем и каждому. Ему не понравилось, как Ник таращился на нее. И он обнял ее рукой за плечи.

Она просто шутит. Мы и прежде друг друга знали. Учились на одном курсе.

Правда? Ник чокнулся с ней бутылкой «Короны» и подмигнул Сэму.

Теперь у Сэма болит голова. Он сидит за столом и гадает, сколько мозговых клеток вчера уничтожил. В четыре Айрис целует его в щеку и говорит – мне пора, я сегодня работаю няней. Пожелай мне удачи.

Айрис уходит, и кажется, что она забрала с собой все жизненные силы Сэма. Он пьет «Ред Булл», но вкус у напитка неприятный, химический. В четыре он начинает смешивать коктейли. Ему и в голову не приходит, что она может не вернуться. Коктейли получаются слишком сладкими, но Сэм все равно их выпивает. Тоник они почти допили, вся горечь ушла на Айрис.

На следующий день возвращаются Тина и Линн, вручают ему дурацкие сувениры. Сэм перебирается обратно в свою комнату и не выходит из нее все выходные, сидит в трусах и играет в ГТА. Курит в форточку и сует бычки в щель в подоконнике. Когда на его героя в пятый раз набрасывается проститутка, он вдруг понимает, что ждет, чтобы Айрис первая ему написала, а это детский сад какой-то.

Тогда он отправляет ей сообщение: Воскресенье, закусочная «Сити», 2 часа дня.

В закусочную Айрис приходит вся какая-то расхристанная. В трениках, с мокрыми волосами. Сэм не знает, можно ли ему ее поцеловать, хотя вообще-то они всю неделю целовались. Смущение он прячет, заказывая жаренный на гриле сыр и кувшин лимонада.

Как работа? – спрашивает она.

Он чешет в затылке – стоит мне разобраться с одним отрывком, как другой тут же начинает разваливаться. В общем, Сэмштейн на финишной прямой. Никаких сигарет, никакой выпивки. Кстати, это хорошо, что ты сбежала, потому что спать больше все равно негде. Сама квартира уже превратилась в антиутопию. Айрис улыбается, слабо, правда, но улыбается, и Сэм развивает мысль. Я словно Спиди Гонсалез с пишущей машинкой. У вас в Англии знают Спиди Гонсалеза? Кстати, по-моему, это довольно оскорбительный персонаж – сомбреро и все такое. Трамп мог бы взять его в качестве талисмана. А, еще мне звонил Дон Делилло[26]. Он, понимаешь ли, мне завидует, но я сказал ему – Дон, знаю, это трудно, чувак, но искусство требует жертв. Взгляни на мою левую руку, Дон.

Сэм выгибает руку клешней. Айрис ловит ее и подносит к губам, а потом роняет на стол. Сэм на мгновение застывает в изумлении, а затем прикладывается к своей кружке. Он не понимает, что происходит, и не знает, как прояснить ситуацию. Раздеваясь, Айрис становится совсем другим человеком. Хочется спросить: «Эй, не знаешь, куда подевалась та странная девушка из Британии?» Но вряд ли она хорошо это воспримет. Приносят еду. Они кое-как поддерживают разговор. Айрис откусывает от куска жареного сыра, а потом отодвигает от себя тарелку. И снова спрашивает, как продвигается его работа, но Сэму кажется, что вопросы она подготовила заранее.

Кто это учил тебя так выбивать кетчуп из бутылки? Он ни хрена в жизни не понимает. Дай-ка руку, говорит Сэм.

Смотри. Он проводит ее пальцами по выбитой на стекле цифре 57. Чувствуешь? Отлично! Стукни вот тут. Да посильнее. Как будто своими игрушечными барабанными палочками.

Айрис смотрит, как кетчуп плюхается из бутылки в ее тарелку и растекается вокруг сыра.

Это твои палочки. Ты ими пока не пользовался?

Еще как пользовался, соседки были в ярости. Господи, я шучу. Не смотри на меня так.

Вид у Айрис растерянный, и он едва не теряется сам, но поскорее отворачивается. Лезет в карман, достает телефон, протягивает его ей. На экране ролик с Ютьюба: Коржик убеждает марионеток протестовать против оранжевой куклы Трампа. Айрис коротко улыбается, но Сэму этого недостаточно.

Ты когда-нибудь перестаешь думать? – спрашивает он, забирая у нее мобильный. Это же невероятно выматывает.

Чаще всего я слышу себя, только когда говорю. А в голове у меня стоит белый шум, как в самолете. Проследив за взглядом Сэма, Айрис замечает девушку, склонившуюся над бильярдным столом. Ты, когда по улице ходишь, не спотыкаешься, нет? Сэм роняет кубик льда обратно в стакан, смеется и вытирает рот. Айрис продолжает говорить.

Знаешь это чувство, когда в голове становится пусто? Эйфория бегуна, подвисание – все по-разному называют. Ты как бы ныряешь в этот момент, погружаешься в него. И забываешь о времени… Словно умираешь, но существовать при этом не перестаешь. Просто продолжаешь идти вперед, не видя никаких границ, но все равно оставаясь собой. Только ты – и никакого лишнего груза. Забвение. Утраченное эго. Мне кажется, это.

Заб-ве-ние, повторяет Сэм, нарочно растягивая звуки, как, по ее представлению, подобает американцам.

* * *

В пятницу, прежде чем отправиться на собеседование, Айрис сначала погуглила работа няней в Нью-Йорке, а потом, начитавшись советов, удалила из резюме все строчки, кроме Оксфорда и Колумбийского университета. А еще написала себе рекомендательное письмо от семьи О’Мэйли. С которой якобы на протяжении долгого времени сотрудничала на общественных началах.

Специализируюсь на детях с высоким интеллектом и поведенческими проблемами.

Работодатели жили в Верхнем Ист-Сайде, прямо напротив Парка. Было жарко, и Айрис пожалела, что не оделась иначе, но у нее не нашлось легкой одежды, в которой она бы чувствовала себя уверенно.

Мелисса объявила, что няня ей нужна на два дня в неделю, чтобы немного снизить нагрузку. На ногах у нее были, по ее выражению, «домашние туфли» – расшитые бисером тапочки.

У нас тут кругом кипенно-белые ковры, объяснила она, ведя Айрис по коридору. Айрис старалась не думать о том, когда она в последний раз мыла ноги. В душ она залезает раз в пару дней, но ни на что другое сил уже не остается.

Хочу уладить вопрос с детьми до сентября, продолжала Мелисса. Потом мы снова будем очень заняты.

Айрис опустилась на бежевый диван. Мелисса села напротив и нерешительно попыталась заглянуть ей в глаза. Айрис сразу же почувствовала себя жутко грязной, словно все ее тело было покрыто тонкой пленкой телевидения и секса. Недавно Сэму пришла фантазия поесть ванильного мороженого с ее живота. После он согласился, что подобные игры сильно переоценивают, к тому же от них пачкаются простыни. У тебя слишком теплая кожа, заявил он. Оно в тебя прямо впитывается.

Мелисса тем временем продолжала свой рассказ. Последнюю няню нам пришлось уволить. Такая милая леди, но, к сожалению, она совсем не понимала, что мы представляем под словом «семья». Была не в тренде. Но благодаря этому случаю у вас появляется пространство для маневра. Кстати, репетитора мы тоже ищем, так что, если дети вас полюбят… Я пытаюсь позволять им направлять меня. Мелисса пригубила холодный чай и поставила стакан на подставку. Должна поставить вас в известность, что я строю семью по принципу бизнес-проекта. И вы должны быть готовы работать в команде.

Конечно, кивнула Айрис.

Мелисса улыбнулась, и Айрис представила, как ее зубы лежат в стакане с водой на тумбочке у кровати. Потом она спросила, какое у Айрис образование. Ответ ее впечатлил и в то же время встревожил. И при этом вы работаете няней?

С этой работой у меня остается достаточно времени на учебу.

Что ж, звучит разумно. Школа вам понравится. Она называется «Уэттерби-Пембридж». Только для избранных. Там уделяют особое внимание английскому этикету и обычаям, которые все мы так любим.

Вечером Айрис получает имейл от Эзры и долго смотрит на значок на экране. Уже два месяца от него ничего не было слышно. Может, у него специальный локатор встроен, срабатывающий, когда она перестает о нем думать? Бац – и его сразу бросает в дрожь. Или она сама, как собака в ошейнике, который бьется током, когда слишком близко подходишь к забору.

Она могла бы стать счастливой с Сэмом.

Айрис удаляет письмо. Потом лезет в «Корзину» и восстанавливает его. Потом помечает как спам. И открывает папку со спамом.

12.07.17 07:03

От кого: ezramunroe@gmail.com

Кому: irisirisiris@gmail.com

Интересный факт: в последние дни над Лондоном появляются совершенно чумовые радуги. Одну мне на днях показала сестра Ндулу, я такой за всю жизнь не видел. А уж двойной и подавно. Конечно, в теории все радуги двойные, просто вторая дуга обычно слишком бледная, и ее не видно. Еще радуги всегда появляются в противоположной от солнца части неба. Свет, попадая в каплю воды, преломляется, затем отражается от внутренней ее стенки и снова преломляется на выходе. Двойное преломление означает, что каждая длина волны преломляется несколько иначе и распадается на разные цвета.

Когда радуга двойная, во внешней дуге цвета располагаются в обратном порядке относительно дуги внутренней. Второе кольцо появляется от того, что лучи ДВАЖДЫ отражаются от внутренних стенок капли… Получается, что внутренняя радуга как бы отражается в зеркале.

За жизнь: Ездили на какой-то импровизированный фестиваль в Хьюстоне. Выступали на автомобильной стоянке. Было невероятно жарко. Пришлось играть на крошечной сцене, сколоченной как будто из разнокалиберных деревяшек.

Айрис фотографирует письмо на телефон, потом удаляет его из папки «Входящие» и чистит «Корзину».

3

Стоит август. Сэм правит рукопись, а в перерывах играет в фэнтези-футбол. Клавиатура ноутбука вся грязная. С тех пор как кондиционер окончательно сломался и он его выбросил, они с Айрис работают в спорт-барах. Доливать себе кофе там можно бесконечно. Когда они впервые вошли туда, Сэм рухнул на колени и воскликнул – боже, в раю точно есть кондиционер!

Айрис же молча направилась к столику. Американцам шутки Сэма всегда нравятся. Женщины обычно смотрят на него одобрительно, а мужчины дают пять. Но Айрис никогда не знает, как на них реагировать. С недавних пор она снова часто думает о соли. Тянет опять начать писать, но она боится, что ничего не получится. Книг она с собой не захватила, листает те, что взял Сэм, но ничего как-то особенно не цепляет, а возвращаться в квартиру неохота. Чем реже она там появляется, тем более пустыми кажутся комнаты. Сэм замечает, как она хмурится, глядя в экран.

Эй, окликает он ее. Вернись.

Айрис смотрит на него так благодарно, что внутри все переворачивается. Он обходит стол и садится рядом с ней.

Все получится, заверяет он. Нужно просто немного умерить ожидания.

У меня еще никогда не было группы поддержки.

Давай лучше будем называть меня тренером. Какая уж тут юбочка с моими-то ляжками?

Айрис уходит в туалет, и Сэм торопливо заглядывает в ее молескин. В заметках черт ногу сломит. Бармен включает новости, и Сэм просит – приятель, будь другом, выруби, а? Моя подружка сегодня дерганая.

Да не вопрос, все равно ничего хорошего не скажут.

Вернувшись, Айрис жмурится, как будто стоит на краю скалы и готовится прыгнуть. А потом снова углубляется в чтение. Сэм замечает, что она постоянно пробегает глазами один и тот же параграф.

…сохранить цвет вареных овощей, заморозить мороженое, быстро взбить сливки, повысить температуру кипящей воды, избавиться от ржавчины, очистить мебель из бамбука, заделать трещины, накрахмалить белую органди, удалить пятна с одежды, потушить загоревшийся жир, сделать свечи, которые не капают и не стекают, продлить жизнь срезанных цветов, уничтожить ядовитый плющ, вылечить расстройство желудка, растяжения, ангину и отит.

Сэм копается в телефоне и говорит, ни к кому конкретно не обращаясь, – не терпится поскорее вернуться на учебу. Конрад наверняка вконец облажался, охота его носом ткнуть. Ну и хвастун! Боже, да всем известно, что ему и четырехочкового не забить.

Айрис отодвигает ноутбук. И произносит – у меня от здешнего кондиционера мурашки бегут.

Сэм как раз собирается предложить ей почитать что-нибудь другое, поднимающее настроение, как вдруг на ее телефон приходит сообщение. Оказывается, ее подруга Лекси снова в городе. И хочет пообедать с ней в выходные.

Чудесно, отзывается Сэм. Я знаю милое местечко. Маленькое бистро в Нижнем Вест-Сайде. Утонченное такое, названия из меню и не выговоришь, и повсюду те маленькие свечки, которые ты любишь.

Айрис не приходило в голову, что Сэм может захотеть пойти с ней. Как-то раз она обмолвилась про ссору с Нэнси, и он, похоже, обиделся. Сказал – а мне ты не говорила.

У них нередко случаются этакие сдержанные размолвки по самым разным поводам. Например, из-за того, что Айрис слишком мало рассказывает о своей жизни. Однажды Сэм заметил, что его это беспокоит, и Айрис рассмеялась. А потом извинилась – мол, прости, я просто удивилась, раньше на это никто не жаловался. Однако лицо ее не выражало ни малейших признаков сожаления, наоборот, сделалось каким-то надменным и насмешливым. А в конце недели все повторилось – когда Сэм отметил ее на фото из «Бениханы», а она отклонила запрос.

Я ужасно получилась, вот как она это объяснила.

Шутишь, что ли? Он увеличил снимок на экране. Ты неотразима.

Слушай, не надо, а? К тому же, учитывая текущую ситуацию, мне не хочется давать Фейсбуку еще больше информации о себе. Я бы вообще с удовольствием удалила аккаунт.

Ну так чего не удаляешь?

А ты?

Сэм рассмеялся. Перепалки случаются на ровном месте, и после их легко выбросить из головы. Вот, например, как-то раз Сэм заметил, что не знаком ни с кем из ее друзей. А Айрис фыркнула – каких еще друзей?

Потом они всегда мирятся, но Сэм еще долго пребывает в дурном настроении, куда дольше, чем длятся сами ссоры. Айрис считает это его недовольство чем-то вроде необычных симптомов похмелья – руки и ноги гудят, лицо самопроизвольно кривится.

Она наблюдает, как Сэм пересмеивается с барменом, который учится подкидывать бутылки. Не хочется его разочаровывать.

Лекси она отвечает: Ты не против, если Сэм к нам присоединится? Если нет, я не обижусь. Про Фреда я ему не говорила.

Та пишет: Не терпится с ним познакомиться!

Минут десять они ждут ее на углу Грейт-Кристофер-стрит. На Айрис воздушное белое платье, и Сэма постоянно тянет к ней прикоснуться. Заметив Лекси, Айрис высвобождается из его рук.

Вот она.

Я понял, отвечает Сэм, рассматривая переходящую дорогу Лекси. Не пойми меня неправильно, она, конечно, ничего, но ты так ее расписывала, что я ожидал увидеть как минимум Кэмерон Диаз.

Айрис смеется и шикает на него. Поравнявшись с ними, Лекси целует Сэма в обе щеки. Он предлагает забрать у нее сумки.

Мерси боку, отвечает она.

Ну как там французы? – спрашивает Сэм, пока они идут вниз по улице. По-прежнему все такие же хамы?

А ты бывал во Франции? – уточняет Айрис.

Конечно, отзывается Сэм, но после крепко стискивает зубы. Он вырывается вперед, расчищает им проход на запруженном людьми тротуаре, а к Лекси обращается через плечо. Правда, я был очень молод и мало что помню. Но Эйфелева башня меня очень впечатлила.

Мне нужно было отдохнуть от Нью-Йорка, объясняет Лекси. К тому же кто знает, как оно все теперь будет после брезкита, она качает головой. В общем, я даже почту почти не проверяла, максимум – пару раз в день. Кстати, Айрис, я тебе привезла макаруны из «Ладри» – с розой и с фисташкой. Они у меня в сумке. Айрис бросается ее обнимать, и они замедляют шаг. Но парижане и правда редкие грубияны. Их история и культура нравились мне куда больше до того, как я туда переехала. Однако есть в Париже и хорошее. Трепетное отношение к кухне, например. Какое вино! А уж про хлеб и говорить нечего… Все совсем не так, как в Америке. Я сейчас по дороге из аэропорта заехала за молоком, так тут меньше галлона не купишь. Покажите мне человека, который способен в одиночку выдуть галлон молока!

Это начинаешь ценить с возрастом, возражает Сэм. Когда в семье трое или четверо детей, меньше галлона покупать смысла нет.

Лекси вежливо улыбается. А у тебя есть братья?

Смотрела «Оптом дешевле»? Вот это практически моя семейка. «Оптом дешевле – теперь в Техасе». Нет, я понимаю, что ты хочешь сказать, выглядит такое потребительство не очень. Мы – нация суперсайз. Конечно, когда покупаешь сразу много, остается больше времени на более интересные дела. Но романтики в этом мало, согласен.

У нас в сутках ровно столько же часов, сколько и у Обамы, замечает Лекси.

Лекси слушает кучу подкастов, примирительно вставляет Айрис, сжимая руку Сэма. Он вырывается, и Лекси это замечает.

Ой-ой, говорит он, кажется, мы опаздываем. Побегу-ка я вперед, чтобы не упустить столик. А вы, девушки, пока пообщайтесь.

Приобняв Айрис за талию, он целует ее. А потом припускает вперед. Айрис ждет, что он обернется, но этого так и не происходит, и вскоре Сэм растворяется в толпе. Лицо у нее пылает – не то от гордости, не то от стыда.

Боже ты мой, говорит Лекси. Какой взрослый.

Напомни, сколько лет Фреду?

Сорок три, он в полном расцвете сил, спасибо большое.

Айрис весь день старалась не представлять, как все пройдет вечером. Теперь она шагает молча. А Лекси щебечет, как ей приятно было заниматься с Фредом всякими обыденными вещами. Например, пить кофе по утрам. Айрис по неизвестной причине хочется немного ее осадить.

Ох, конечно, я понимаю. Ведь в реальной жизни вам такое недоступно. Ему жена завтрак готовит…

У нас был балкон, не слушая ее, продолжает Лекси. Единственный минус – это то, что он постоянно звонил детям пожелать спокойной ночи. Наверное, со стороны это не кажется чем-то ужасным, но каждый вечер. Он хороший отец.

Ах, нет, это действительно ужасно, сетует Айрис.

Ладно, резко обрывает ее Лекси. Я этим не горжусь, понятно?

Несколько минут они идут молча, а уже у самых вращающихся дверей бистро Лекси хватает Айрис за руку. Я уходила в ванную и включала воду во всех кранах. Понимаю, как это звучит, но я-то никому не изменяю. И не думай, что я наивная. Не было бы меня, на моем месте оказалась бы другая.

Лекси возвращается из туалета, и Сэм, непринужденно улыбаясь, вручает ей меню, хотя Айрис уже умирает с голоду.

Посмотрим, что тут хорошего, говорит он.

Подходит официант и, заглядывая в блокнотик, начинает перечислять особые блюда. Сэм вскидывает руку. Что скажете насчет вот этого вина?

Он тычет пальцем в меню, и официант с пренебрежительной ухмылкой пробегает глазами указанное название. Айрис, улучив момент, смущенно шепчет Лекси – прости, я не хотела тебя расстраивать.

Итак, Лекси, начинает Сэм. Отец говорит, что в последние пару недель на рынке было жарко. Впрочем, я ни за какие подливки не смог бы объяснить, что это значит.

Айрис фыркает в стакан с водой. Такого американизма она от Сэма еще не слышала.

Фирменное выражение Сэмштейна, кивает довольный Сэм. Пользуйся.

Эта его грубость одновременно и шокирует, и очаровывает Айрис. Лекси переводит взгляд с нее на Сэма, неуверенно улыбаясь.

Я вот, продолжает Сэм и тянется к корзинке с хлебом, пытаюсь представить, что ты там, в «Голдмане», делаешь целыми днями, но ничего не выходит. Мы с Айрис, например, просто сидим за компами и силимся что-нибудь из себя выжать. Я даже «Волк с Уоллстрит» специально посмотрел. Но единственная мысль, которая у меня осталась после фильма, это – так куда все же подевалась наркота?

Не уверена, что эта картина помогает разобраться в том, как работает сфера финансов, бросает Лекси. Потом отрывает половинку от лежащей в корзинке булочки.

Нет-нет, я и не думал тебя критиковать. Дурацкая аналогия.

Боже, какой вкусный хлеб, охает Айрис. А масло они что же, сами делают? Нет, вы попробуйте! Лекси к такому привыкла, верно? Народ частенько странно реагирует, когда узнает, где она работает. Мы с ней одно время это даже скрывали.

Это же не навсегда. Я просто хочу, чтобы однажды у меня хватило денег отправить детей в частную школу. И купить отцу «Порше». Вот и все.

Достойно уважения, отзывается Сэм.

Он всю жизнь шутит про «Порше». Я с семи лет это слышу, так что… Родители бились, как рыба об лед, чтобы оплатить мое образование. Ну, знаете, как это бывает у эмигрантов, – Лекси коротко улыбается Айрис, и Сэм смущенно сопит. Знаю, все думают, что я продала душу дьяволу. Но у меня-то, в отличие от вас, ребята, никаких талантов нет.

Да я бы, не раздумывая, продал душу, если бы только на нее нашелся покупатель, заверяет Сэм.

А что ты собираешься делать после получения степени?

У Сэма есть литературный агент, быстро вставляет Айрис. У него все схвачено.

Отец хочет, чтобы я занялся семейным бизнесом, отвечает Сэм. Он знает, что не говорил об этом Айрис, но, если ее это и расстраивает, виду она не подает. Взяв кувшин обеими руками, она наливает всем еще воды.

Как здорово! – отзывается Лекси. А что за отрасль?

Недвижимость, кривится Сэм. Мои родители довольно успешные люди. Ну, то есть мама-то всего лишь администратор, но в целом дела у семьи идут хорошо. Бессердечная империя. Он смущается. Ой, да вам не интересно слушать жалобы богатенького сынка.

Еду пока не принесли. Айрис, извинившись, уходит в туалет и стаскивает из контейнера полотенце. Доходит с ним до двери, потом разворачивается и возвращает его обратно в стопку. На обратном пути она задерживается у кухни и смотрит на их столик со стороны. Пытается представить, что бы подумала обо всей компании, будь они ей не знакомы. Где-то в зале выстреливает пробкой бутылка шампанского. Айрис вспоминает первую встречу Лекси и Эзры. Когда она вернулась из туалета, Лекси закатила глаза. Я, конечно, рада, что ты нас познакомила, потому что сами собой наши дорожки вряд ли бы пересеклись. Но серьезно, ты посмотри.

Эзра пытался закинуть себе в рот виноградину.

Он уже пять минут этим занимается. И пока еще ни одной не поймал, продолжила Лекси.

Одна ягода угодила ему в нос, еще несколько шлепнулись на пол.

Извините, проговорил он, оборачиваясь к другим посетителям, простите. А потом увидел Айрис и выкрикнул – смотри!

Лекси замечает Айрис в дверях зала и машет ей. Вид у нее теперь более расслабленный. Еду уже принесли, а Сэм подливает ей вина в бокал.

Когда они обнимаются на прощание, Лекси шепчет Айрис на ухо – ты заслуживаешь человека, который будет тебя ценить. Сэм явно от тебя без ума.

Кажется, она собирается добавить что-то еще, но тут Сэм ловит такси и распахивает перед ней дверь.

Au revoir, à bientôt[27], воздушные поцелуи.

Они машут Лекси вслед, пока такси не скрывается из виду. Убер, миледи?

Я с удовольствием пройдусь пешком.

Мы же не хотим, чтобы твои милые ножки устали.

Да все в порядке.

Айрис поднимает на Сэма глаза, очень довольная тем, как все прошло. Ее почему-то расстраивает, что у Лекси все так отлично складывается. Выбросив эту мысль из головы, она просовывает руку Сэму под локоть. Они проходят мимо парка Вашингтон-сквер, и Айрис указывает на темную живую изгородь – станция метро же в той стороне, верно?

Впервые она представляет, как ей добраться до дома. Сэм отвешивает поклон живой изгороди, потом бездомному и провозглашает – дай пять! Леди и джентльмены, наконец-то она начинает осваиваться.

4

До начала занятий остается еще две недели, в квартире пахнет хот-догами из расположенного под окном киоска. Сэм прислоняется к стене возле письменного стола. Несколько минут он стоит, заложив руки за голову, словно изучает план здания. А потом неожиданно бьет по стене кулаком. Костяшки врезаются в бетон с тихим печальным звуком, если бы Айрис не наблюдала за ним, она бы ничего не услышала. Она вскрикивает, а Сэм сгибается пополам, зажимая кисть второй рукой.

Какого хрена?

Сэм не отвечает, только сжимает и разжимает кулак. Удар вышел не сильным, но больно все равно ужасно. Айрис достает из морозилки пакет со льдом и оборачивает его кухонным полотенцем.

Этим ничего не исправишь, говорит она, подбегая к нему.

Вот уж точно. Пару минут он позволяет ей прижимать к его пальцам лед, а потом выдергивает руку. Мне нужен воздух.

Минутку, я только обуюсь.

Я один пойду.

Точно?

Сэм затягивает шнурки так, словно хочет придушить собственные ступни. Айрис садится на пол рядом с ним и прикасается к его ноге. Хочешь, возьми лед с собой? Что все-таки случилось?

Сама посмотри, он указывает подбородком на ноутбук. А потом хватает куртку и выходит.

Спускаются сумерки. Айрис сидит на полу и читает письмо. Агент Сэма забраковал отрывок, который он хотел послать в «Грейволф Пресс». «Слишком поверхностно. Слишком умозрительно. Куда подевалась энергия первого наброска?»

В квартире весь день сумрачно, солнце заглядывает в окна только на закате. Айрис не сразу удается подняться с пола.

Вечером она предлагает посмотреть вместе «Умницу Уилла Хантинга». Выдавливает из себя слезы на случай, если Сэма тоже проберет, но его лицо остается бесстрастным, даже когда Робин Уильямс говорит: «Ты не виноват». По экрану бегут титры, Сэм все молчит. Когда он уходит чистить зубы, Айрис проводит ладонью по стене. Вмятина от удара почти незаметна, можно подумать, что кто-то просто неудачно переставлял в комнате мебель. Айрис слышит, как в раковину сбегает вода, и снова садится.

На Сэме рубашка из гладкого хлопка, о нее приятно тереться щекой, когда Сэм ее целует. Он смущается и старается не встречаться с ней взглядом. Они сидят на краю кровати, Айрис массирует ему плечи и болтает все, что в голову взбредет. Что бы он ни заявил – что это она во всем виновата, или, напротив, что она очень его поддерживает, – она все примет.

Знаю, тебя это вряд ли утешит, но я бы с удовольствием прочла последний вариант. А если ты против, тоже не страшно. Но мне бы правда не повредило занять чем-нибудь мозг. Она проминает пальцами узел у него между лопаток. Кстати, если тебе нужен чтец с британским акцентом, у меня есть на примете одна девушка.

Он кивает, и она целует его в щеку. А потом садится у него за спиной и обвивает его ногами. Ну вот, довольно говорит она, устраиваясь поудобнее. Давай придумаем план. Чем ты завтра первым делом займешься?

Айрис старается незаметно помочь ему пережить этот день. А когда Сэм засыпает, проверяет почту. Нэнси не разговаривала с ней с того самого случая в доме у Пирса. Айрис один раз позвонила ей, но та не взяла трубку. В июне она прислала ей ссылку на статью о сделке, которую Тереза Мэй заключила с Демократической юнионистской партией, но никакой приписки в письме не было. Наверное, адрес Айрис просто значится у нее в списке рассылок. В два ночи, когда возвращаются Тина и Линн, Айрис еще не спит. Девушки пьяно хихикают, роняют ключи и громко шикают друг на друга – потише!

Когда Айрис просыпается и идет варить кофе, Сэм уже сидит за письменным столом. Он порезался, когда брился. И пластырь на щеке, и то, что он смущается при виде ее, – это так трогательно. Она бродит по квартире на цыпочках и отмывает вещи, абсолютно не нуждающиеся в чистке. На обед она готовит им сэндвичи с тунцом. Вечером ей приходит в голову посмотреть документалку о событиях в Шарлоттсвилле, но она никак не может найти свои наушники. Тогда она идет в комнату Сэма и включает передачу на ноутбуке. Дверь прикрывает, а звук приглушает до минимума.

Фильм идет уже десять минут. По городу шествует толпа белых, одни выкрикивают лозунги, другие несут в руках факелы. Евреям нас не вытеснить, скандируют они. Чьи улицы? Наши улицы!

Я смотрю, ты довольна? – спрашивает Сэм.

Айрис так увлеклась передачей, так внимательно вглядывалась в толпу, выкрикивающую «Белые жизни важны!», а Сэм произнес это так ровно, что поначалу она даже внимания не обратила. Не поняла, что это он ей. Она ставит видео на паузу. Сэм? Ты со мной говоришь? Ответа нет, только трубы гудят под полом.

Сэм?

Он не оборачивается. Просто откладывает ручку и медленно повторяет, как будто возвращаясь к недавнему разговору – довольна, что твои теории об американцах подтвердились?

Айрис рассматривает его затылок, пытаясь понять, как же они до такого дошли. В голове пусто. Она словно со стороны видит, как подходит к нему сзади и обвивает руками его шею. Жаль, что на ней не надето что-нибудь другое – шелковая комбинация, пеньюар, в общем, что-нибудь нежное.

Я действительно предвзято относилась к американцам, пока не встретила своего, говорит она и поглаживает Сэма по затылку.

Вскоре его плечи расслабляются. Ох, блин, прости. Я веду себя, как урод. Через две недели начинается учеба. А я должен был к этому времени успеть гораздо больше. Я просто не имею права все просрать. Не хочу стать парнем, который никогда ничего не доводит до конца. А ты сильно меня отвлекаешь. Представляю, как будет задирать нос Пол – его-то хренову писанину приняли. И от Конрада спасу не будет. Для него и всех этих гонзо-журналюг эта петрушка в Шарлоттсвилле – просто золотая жила.

Ты не обязан никому рассказывать, как у тебя продвигаются дела с книгой. Пойдем прогуляемся по парку полчасика? Хочешь хот-дог?

Сэм вздыхает. Нет. Мне нужно сосредоточиться.

В последнее время Айрис пишет чаще. По большей части из-за того, что как только Сэм делает перерыв в работе, он тут же спрашивает – ну, как идут дела? Она просто перечитывает старые заметки, притворяется, будто вносит что-то новое, но по вечерам, когда дает Сэму почитать отрывки, тот жадно набрасывается на них и испещряет карандашными пометками. Иногда, закончив чтение, он откладывает листки и прижимает ладони к глазам, словно не в силах осмыслить степень ее гениальности. Черт возьми, бормочет он, ты хоть сама понимаешь, что написала?

В такие моменты ее окатывает теплой волной. Кажется, что Сэм видит в ней что-то живое, то, что сама она давно уже мысленно похоронила. Когда же дело касается его собственной работы, Сэм постоянно срывается. Айрис пытается предотвращать его гневные вспышки, и от того весь день то сидит, как на иголках, то умирает от облегчения. Нет, он не начинает крушить все вокруг. В каком-то смысле, наверное, было бы даже проще, если бы он, как Надаль, швырялся теннисными ракетками. Просто у Айрис постоянно ощущение, что вот-вот грянет буря. Будто бы она стоит посреди огромной равнины, а с небес на нее постепенно наползает тень. Конечно, от нее становится прохладнее, зато ты никогда не знаешь, что она с собой принесет. Это похоже на сдвиг тектонических плит. Вы вроде просто разговариваете, и вдруг в бытовых фразах откуда ни возьмись появляется опасный подтекст, и в итоге тебе уже страшно слово сказать. А по полу змеятся трещины. Айрис из-за этого всегда начеку, настороже, держит ухо востро. Она – единственная, кто способен обезвредить пояс шахида. С каждым днем она все отчетливее понимает, что именно может вывести Сэма из себя, и старается ловко обходить острые углы. Самое сложное, что Сэм ничего не способен поделать со своими настроениями. Он и сам их боится. Внутри у него прячется целое озеро ярости. Чаще всего он в него не лезет, резвится на берегу. Но оно постепенно становится все глубже, как лужа, набегающая под десятилетиями подтекавшим краном. Вспышки изматывают его, кажется, будто над ним временно берет верх какая-то темная сила, которой он не способен противостоять. И да, он ходит к терапевту, но дело движется медленно, потому что врач кажется Сэму слишком легковерным.

Все хорошо, заверяет Айрис. Неудивительно, что ты на пределе. У тебя же дедлайн через два месяца. Это нормально.

Спасибо, что напомнила.

Извини, говорит она. А он кладет руку ей на плечо, показывая, что не сердится.

Иногда они шутят на эту тему. Сидят рядом, смотрят телевизор, и Айрис, чокнувшись с Сэмом банкой пива, говорит – было бы здорово, если бы у тебя над головой появлялся специальный значок, предупреждающий, что я вот-вот тебя выбешу. Ну, знаешь, как в видеоиграх.

Просто я не привык иметь дело с такими сильными чувствами, то ли в шутку, то ли всерьез отзывается Сэм. До встречи с тобой я так себя никогда не вел. Хочешь, дам тебе пару номеров, сама поспрашиваешь.

Айрис нравится думать, что она имеет на него такое большое влияние. Скрестив ноги, она сидит на диване, наблюдает за мечущимся по комнате Сэмом и понимает, что в любой момент легко сможет его успокоить. Она подсказывает ему идеи, зароняет в голову мысли. Выписывает цитаты из книг, которые он не читал, чтобы его не раздражала ее начитанность. Раньше ее привлекали его решительность и прямота, теперь же она понимает, что и у него есть свои скелеты в шкафу. Он талантлив, но совершенно не представляет, как со своим талантом справиться, не умеет себя дисциплинировать. И искренне поражается, что почувствовал себя лучше после того, как Айрис уговорила его передохнуть.

Надо же, я и не думал, что вся эта шняга со свежим воздухом и водой так офигенно работает, говорит он.

В хорошие дни Айрис кажется, что это ее слова заполняют экран его ноутбука.

Но сегодня ни один из приемов не срабатывает. У Айрис приступ сенной лихорадки, и она громко сопит носом. А Сэм не желает открывать окно, потому что с улицы тянет жареным луком. В комнате уже нечем дышать.

Держи, Сэм вручает ей свои наушники.

Спасибо.

Она садится на диван позади него и смотрит документальный фильм с субтитрами. Какой-то лысый мужик рассказывает репортеру о расовых проблемах. Речь о том, способны ли белые на насилие, перебивает журналист, а лысый отмахивается от него. При чем тут способны или нет? – говорит он. Конечно, способны. У меня, например, пистолет есть, и в качалку я хожу постоянно. Я очень стараюсь быть способным на насилие.

Айрис разглядывает линию плеч Сэма поверх экрана. Он ничего не печатает, только то прибавляет, то убавляет яркость. Двадцать минут спустя он выходит покурить, а когда возвращается, лицо у него такое напряженное, словно он так и подначивает ее отпустить по этому поводу комментарий. Айрис, сдвинув брови, смотрит в экран. Напиши что-нибудь, мысленно просит она. Что угодно. Хоть свое имя. Потом пугается, что он может услышать ее мысли, и старается вовсе перестать думать.

Она с маниакальным упорством проверяет почту, но от Эзры по-прежнему ничего нет. Все лето он присылал ей пустые письма с вложенными файлами: то ролик, где мужчина с голым торсом рисует мандалу на тротуаре в Лос-Анджелесе, то эпизод из «Кельвина и Хоббса», то из «Мелочи пузатой». Она не отвечала. Иногда в письмах были какие-то занимательные факты. «Ты знала, что на шоу Эда Салливана Моррисона попросили изменить текст песни с «Нам круче кайфа не найти» на «Нам лучше быть уже не может»? В итоге он спел в прямом эфире оригинальную версию. А после, когда один из продюсеров пригрозил, что «Шоу Эда Салливана» больше с ними дела иметь не будет, ответил: «Чувак, да мы сами только что поимели «Шоу Эда Салливана».

На эти письма Айрис тоже не отвечала. Но как-то в четверг Эзра пишет ей в Вотсап.

Эзра, 16:20: Кстати, если ты не занята, завтра у нас концерт в Бруклине.

Эзра, 16:26: Если хочешь, можем вместе провести следующий день. Мы пробудем в городе до вечера воскресенья…

Айрис, 16:46: Знаешь, я ведь тут не сижу целыми днями у окошка в ожидании тебя.

Эзра, 16:48: Это хорошо.

Айрис, 16:49: Так почему ты пишешь накануне?

Эзра, 16:50: Не хотел говорить заранее, вдруг сорвалось бы.

Эзра, 16:51: К тому же, учитывая, как мала вероятность того, что ты сможешь вырваться, получив приглашение в последний момент, если мы все же встретимся, это будет… как там это слово?

Айрис, 16:52: Кисмет?

Айрис, 18:00: Пошел ты.

Вечером Лекси приглашает ее на лекцию в «Школу жизни». В зале так тепло, что Айрис почти сразу же засыпает.

Когда они выходят, на улице уже прохладнее. По лестнице – парами, тройками – спускаются другие посетительницы. Айрис кутается в кофту.

Так тебе понравился Сэм?

Ммм, тянет Лекси, проверяя телефон. Мне нравится, что ты с ним счастлива. Увидев выражение лица Айрис, она прячет мобильный. Не пойми меня неправильно, он очень милый, симпатичный и внимательный…

Ладно, Айрис натягивает рукава на кулаки.

Но разве ты бы встречалась с ним в Лондоне?

А ты бы с Фредом в Лондоне крутила?

Лекси вспыхивает, и Айрис с невольной радостью подмечает, что злость ей не идет.

Просто мне в нем чудится какая-то фальшь. Чего это он так старается?

У него такая манера речи. А старается он, потому что я ему нравлюсь.

Но он тебе и слова не давал вставить, замечает Лекси.

Айрис внезапно приходит в ярость. Она уже не раз просила Лекси не вмешиваться в ее дела.

Я молчала, потому что хотела, чтобы вы, ребята, получше узнали друг друга. И очевидно зря. Прости уж, что мой парень не соответствует твоим высоким стандартам.

Вообще-то я его и не приглашала, фыркает Лекси, затем медленно выдыхает. Но если ты с ним счастлива, то я счастлива за тебя.

Я счастлива.

Несколько минут они идут молча, а потом Айрис не выдерживает – я просто на куски разваливалась, пока не встретила Сэма. А теперь я снова чувствую себя собой. Как, блин, мне надо было поступить? Эзра постоянно между делом бросает, как возьмет меня с собой на гастроли или где мы с ним когда-нибудь будем жить. Как будто у нас и правда есть будущее. Но при этом никогда не говорит ничего определенного, ничего такого, за что можно было бы ухватиться. Он даже ни разу не сказал, что хочет, чтобы я вернулась.

Ладно, ладно, мягко увещевает Лекси. Потом указывает на ребенка в смешной панамке. Несколько секунд они разглядывают его, а затем идут дальше.

То есть Сэм не против всех этих непоняток с Эзрой?

Айрис разворачивается и машет малышу, хотя тот на нее и не смотрит. Я снова пишу, говорит она.

Это классно, но это ведь не вся жизнь.

Нет, вся, Айрис стирает со щек злые слезы. Господи, у меня гормоны шалят. Я рассказывала тебе про парня с моего курса, у которого был пунктик на лунных циклах? Он поставил себе на телефон приложение, знаешь, вроде того, которое определяет, что за песня играет. И постоянно объявлял нам – Луна сейчас в такой-то фазе. А я в ответ – ой, Бесси, представляешь, у каждой девушки в этой аудитории сейчас месячные. У нас тут свой цикл.

Лекси улыбается, но сбить ее с мысли не так-то легко. Айрис не знает, как половчее сменить тему. В какой-то момент хочет даже спросить, как там Фред. Но, слава богу, Лекси наконец переключает внимание на что-то другое.

После ужина она выуживает из сумочки пачку мидола и вручает ее Айрис.

Хорошо помогают. Только с алкоголем не мешай.

Айрис вытряхивает на салфетку четыре таблетки, а оставшиеся отдает Лекси. Та закатывает глаза, но ничего не говорит. Они, посмеиваясь, наблюдают за парой за соседним столиком. У них явно первое свидание. Девушка все время на разные лады повторяет – как интересно, как интересно! Лекси во внезапном приливе энтузиазма начинает рассказывать, что мечтает взять творческий отпуск и уехать учиться в Китай. Совершенно очевидно, что спад рождаемости происходит из-за всплеска феминистских настроений и стремления к большей мобильности, что не способствует желанию иметь детей. А еще я читала статью, довольно надуманную, на мой взгляд, но все равно интересную. Там говорилось, что у молодого поколения нет личного пространства. Мы тут жалуемся на жизнь, а в Китае молодежи в буквальном смысле некуда податься. Как думаешь, почему в Европе все иначе?

В целом?

Я про темпы рождаемости.

Много темных переулков?

Айрис шутит, но Лекси неожиданно кивает, словно ее всерьез заинтересовал этот аргумент. Айрис нравится, что мир Лекси такой громадный, а она в нем жмется где-то с краю. Они допивают вино и заказывают еще одну бутылку. Лекси раскраснелась и теперь больше похожа на себя.

Ты ужасно на меня влияешь, говорит она.

Если честно, из-за антидепрессантов у меня повысилась толерантность к алкоголю. Приходится пить больше…

Лекси отпивает из бокала. Совсем по-американски выражаешься: повысилось, снизилось.

Придумай, как сказать по-другому.

Лекси набивает рот едой, потом откладывает вилку и нож. Знаешь, в «Голдман» сотрудникам, пережившим нервный срыв, дают отпуск с сохранением полной зарплаты.

Не было у меня нервного срыва.

Я просто о том, что определенная среда может способствовать появлению психологических проблем.

Айрис подцепляет кусочек из тарелки Лекси. Все считают, что люди искусства не такие амбициозные, как банкиры, а на самом деле мы еще хуже.

Но хуже всех коллекционеры.

Мы просто служим разным богам, вот и все, заключает Айрис, прихлебывая вино. Мы приносим себя в жертву. А у вас есть стимулы. Сэм целый день колотит по клавиатуре, но у него хотя бы есть агент. Я говорила тебе, что Пол продал свою писанину? Пол!

* * *

Чуть позже они курят на улице, и Лекси снова заводит речь о Лидерман. Айрис затягивается и смотрит вверх, на мост, под которым они стоят.

Может, тебе стоило бы поговорить с кем-то еще? – предлагает Лекси.

Угу. Не знаю. Сэм все время мне напоминает, что таблетки должны быть только временной мерой. Да и побочные эффекты у них так себе. К тому же теперь все иначе. Тогда мне не хватало поддержки.

По мосту с грохотом проносится поезд, Айрис следит глазами за его тенью, потом сплевывает на тротуар. Лекси дожидается, пока затихнет эхо, и спрашивает – что это ты такое только что сделала?

У меня гадкий вкус во рту.

Это отвратительно.

Сэм меня научил.

Потому что ему хочется, чтобы другие мужчины считали тебя отвратительной.

Ой, перестань.

Это правда, настаивает Лекси. Знаешь, бывают парни, которые нарочно раскармливают своих подруг, потому что толстые с меньшей вероятностью их бросят. А они не сомневаются, что однажды это непременно случится.

Вечером Айрис пересказывает ее слова Сэму в постели, а он ухмыляется и почесывает живот, словно его застукали за просмотром порно. Ошеломленная, она замирает и спрашивает – ты серьезно?

Ох уж эта Лекси, отмахивается он. Брось, ты же знаешь, ей просто нравится тебя накручивать.

5

В субботу в пять Айрис встречается с Эзрой у станции метро «Линкольн-центр». Он ее не целует, зато обнимает так крепко, что, кажется, вот-вот треснут ребра. Они отправляются в «Вангард» и всю дорогу болтают, но Айрис не может заставить себя взглянуть Эзре в глаза. Утром она проснулась в постели Сэма. Потом съездила к себе и тщательно вымылась, долго скребла кожу солью. И все равно так ясно чувствует на теле отпечатки рук и губ Сэма, что, кажется, и Эзра их тоже видит. Потом она представляет себе его вымазанный помадой живот и ощетинивается. Они оба спали с другими. Она ничуть не хуже его. Выходит, они в расчете?

Эзра рассказывает, что они решили снимать часы на входе в студию, по примеру «Fleetwood Mac».

Знаешь, оживляясь, продолжает он, во время записи «Слухов» двое участников группы переживали тяжелый разрыв. Стиви Никс пришла в ярость, когда Линдси Бакингэм, ее бывшая, спела про «мечтаю с ним перепихнуться».

Ту самую строчку из песни они повторяют хором. А затем Эзра сухо добавляет – что ж, совершенно очевидно, что я превращаюсь в своего отца. Ты все мои истории уже сто раз слышала, а я все равно продолжаю их рассказывать.

Такая вот ироничная манера речи ему идет. Они сидят рядом у барной стойки, но вскоре Эзра разворачивается к Айрис и постепенно начинает расслабляться. Долли велела им перестать фантазировать в интервью, а то журналисты не понимают, что из их болтовни шутка, а что правда.

Ндулу все еще бесится из-за смены названия и постоянно по-дурацки его переделывает, вроде «Жиголо Л(0)тус» – Эзра пальцами изображает кавычки.

Сделай так еще раз.

Он повторяет жест, явно испытывая облегчение от того, что Айрис начала его дразнить. И качает головой – ох уж эти журналисты. У тебя было время послушать новые песни? Впрочем, нет, конечно же, нет, ты слишком занята, поспешно добавляет он.

Они прекрасны, заверяет Айрис, и Эзра сникает. Нет, честно. Правда, твой голос теперь звучит немного иначе. Как будто без обработки его уже и не существует.

Эзра корчит презрительную гримасу, и в то же время заметно, что он немного смущен. Как по мне, его слишком уж сильно обработали. Зато получился танцевальный трек, народу нравится.

Я очень тобой горжусь, Айрис сжимает ему руку. Потом извиняется и начинает пересказывать свою недавнюю находку по теме соли – старинную индийскую сказку. Однажды король спросил семерых своих дочерей, сильно ли они его любят. И шестеро старших ответили – мы любим тебя так же сильно, как сласти. А младшая сказала – я люблю тебя так же сильно, как соль.

Эзра кивает, но вид у него настороженный. За что ты извинялась?

Айрис не сводит глаз с бармена, смешивающего мохито. На Эзру смотреть она боится. Что, если в его глазах мелькнет то, что он пытается сказать ей уже много лет?

Людям иногда кажется, что я разговариваю с ними свысока, сама не знаю, почему, отвечает она.

Эзра озадаченно смотрит на нее, потом пожимает плечами.

Не знаю, я ничего такого не замечал.

Айрис спрашивает его о новом альбоме, он что-то отвечает, но вскоре она отвлекается и перестает слушать. А когда снова сосредоточивается на разговоре, Эзра как раз рассказывает о своей новой песне. Она про криосферу. Про криосферу?

Да, про криосферу! Это одна из оболочек Земли, характеризующаяся наличием или возможностью существования льда. И вечная мерзлота, и айсберги, и льды.

Нельзя же просто выдумывать несуществующие слова.

Давай-ка живее запиши, щелкает пальцами он.

Я этим больше не занимаюсь. Взяла отпуск. Айрис перебрасывает волосы на одно плечо и смотрит, не посеклись ли кончики.

Ничего, потом вернешься в строй, заявляет Эзра. К тому же такое слово правда существует. Я пришлю тебе ссылку на энциклопедию.

Айрис берет солонку и высыпает горстку соли на стойку. Эзра, достав кредитку, принимается сгребать ее в дорожки. Непонятно, осознает он, что делает, или действует машинально. Примерно час они болтают на отвлеченные темы. Айрис завороженно следит за тем, как старательно он строит белые линии. Почему-то это напоминает японские сады камней. Кажется, они оба втайне считают, что говорят о чем-то глубоко личном. Не все ведь можно сказать напрямую, некоторые вещи приходится зашифровывать. Айрис вдруг замечает в копне буйных кудрей Эзры пару седых волосков. Вид у него усталый.

Тебе нужно взять себе девиз: «Айрис – жить в параллельных реальностях», тихо произносит Эзра.

А она пытается представить себе множество Айрис из разных вселенных: одна нежится в ванне с Сэмом и сдувает пену с его груди, другая помогает Тесс готовить обед, третья пьет розовый джин и болтает по Скайпу с Нэнси, четвертая все еще учится в Оксфорде, а пятая там же, где и всегда, рядом с Эзрой.

На глаза наворачиваются слезы, но она упрямо запрокидывает голову, не давая им пролиться. И говорит – не так я себе все это представляла. Эзра сгребает соль в ладонь и аккуратно ссыпает ее в свой пустой стакан.

Снаружи все еще светло. Айрис не проверяла телефон три часа. Когда она достает его из сумки, Эзра, уставившись на зеленый сигнал светофора, произносит – я знаю, что все сложно. Но не сомневаюсь, что, когда придет время, ты снова в меня влюбишься.

6

Они договорились встретиться в баре в девять, но Айрис приходит только к десяти.

Сэм принес с собой ноутбук, но все розетки позанимали обладатели айфонов. Он весь день пил, правда, только пиво, но все равно немного осоловел. И шея болит от работы лежа. Айрис не ответила ни на одно его сообщение, только раз написала: «Прости, опаздываю». Наконец она появляется, и вид у нее сияющий, словно она весь день провела на солнце. Целует его так, будто они не виделись несколько месяцев. Потом демонстрирует пакет чистой одежды из прачечной и восемьдесят заработанных долларов.

Куплю тебе что-нибудь роскошное, в шутку бросает она. А затем спрашивает пару за соседним столом, не против ли они, если она оставит телефон заряжаться рядом с ними.

Сэм говорит – Тина вчера привела какого-то придурка. Я уже готов был биться головой о стену.

Это все тот же?

Мне-то откуда знать? Или думаешь, мы с ней утром секретничали под кофеек с вафлями?

Ты написал все, что собирался?

Не хочу сейчас об этом думать. Выходные же.

Примерно час они болтают. Сэм постоянно заказывает им еще выпить. Айрис тарахтит, а он то прислушивается, то отвлекается. Кажется, ее вообще не волнует, что он не отвечает. Словно в ее фильме он всего лишь второстепенный персонаж. Сэм утыкается в телефон, но ее и это не смущает. Тогда он начинает пробовать, чем бы таким заняться, чтобы она наконец обратила внимание и замолчала. Но ничего не помогает, и с каждой минутой он раздражается все сильнее. Надо же, трындит сама с собой, а он для нее – всего лишь отправная точка. Стенка, о которую можно отбивать мячик. От Айрис к Айрис – и обратно.

Знаешь, я много думала о Нэнси и поняла, что мы обе виноваты. Я бы написала ей, но она скорее всего разорвет письмо или отправит его обратно, вымазав в собственных месячных. Я бы сказала, Нэнси, слушай, та ночь никому из нас чести не делает…

Сэм обнимает ее за талию и прижимает к себе – детка, тебе никогда не приходило в голову, что Нэнси просто надоело слушать твою болтовню?

Айрис на секунду застывает, потом достает из сумочки компакт-диск и смотрит на него так пристально, будто пытается разглядеть в коробочке свое отражение.

Может и так, безмятежно отзывается она. Что тебе взять?

Она направляется к барной стойке, но, помедлив возле нее, в итоге проходит мимо. Дверь на улицу распахнута настежь. Уже почти полночь, давно стемнело, но Сэму хорошо видно ее из окна, и она об этом знает. Хлопает по плечу какого-то незнакомого парня. А спустя пару минут Сэму уже слышно, как она хохочет, заглушая рев автомобилей.

Можно я сама зажгу? Обожаю это.

У Сэма внутри все переворачивается. Голос ее звенит, как колокольчик. Стоило бы его записать, думает он, а потом дать ей послушать. Он собирает свои вещи и выходит на улицу. Собеседник Айрис – потрепанный жизнью мужик – рассказывает про какого-то неудачника со своей работы.

В конце концов все в нашей жизни имеет свою цену. Я постоянно так себе говорю. Мы сами выбираем, от чего отказаться. Он вопросительно смотрит на Айрис, но она не спешит представить ему Сэма. Напротив, берет этого мужика за руку и спрашивает – и что же было дальше?

Тот еще пару минут пытается хорохориться, но потом зевает. Пойду-ка я лучше. Завтра на работу. Приятно было поболтать, он кивает Сэму и уходит обратно в бар.

Дашь сигарету? – сладким голоском просит Айрис.

Ты забрала мою пачку.

Она прикуривает и передает сигарету ему. Сэм затягивается, а она стоит, привалившись к стене, и ухмыляется. Когда они возвращаются, в баре уже потише. За их столиком обосновалась какая-то обжимающаяся парочка, поэтому они пересаживаются к барной стойке. Сэм утыкается в экран телевизора и скребет подбородок, будто пытается оттереть с него грязь.

По-моему, ты не понимаешь, как выглядишь со стороны, говорит он. Смотреть стыдно.

Ты о чем?

О том, как ты вешаешься на всех подряд. Это просто жалко.

Айрис вздрагивает. Потом обнимает его за шею и пытается развернуть лицом к себе. Сэм расцепляет ее руки и отпихивает ее от себя. Айрис отлетает на пару шагов, машинально пытается ухватиться за край стойки, вскрикивает.

И тут же заверяет – о гвоздь поранилась, ничего страшного.

Господи! Сэм выуживает лед из стакана и берет ее руку в свои.

Это просто случайность, убеждает она.

Как тебе помочь? Прости, прости, ради бога. Я перебрал. Что мне сделать? Дать тебе тайленол? Или, может, купить пони?

Это одна из их коронных шуточек, но Айрис не смеется. Просто смотрит, как бармен расставляет чистые стаканы на стойке.

Я понимаю, что у тебя сложный период, говорит она. Но ты же сам сказал, что не хочешь говорить о работе. Я пыталась тебя отвлечь.

Что? – переспрашивает Сэм. Когда?

Он трясет головой – такое ощущение, что она движется слишком быстро, а он за ней не поспевает. Мне казалось, мы отлично проводили время. И вдруг ты выскочила. Он кивает на окно, и Айрис разворачивается к нему, будто надеясь увидеть на улице саму себя.

Что хочешь выпить? – спрашивает он.

Да ничего, все о’кей, спасибо, отзывается она.

Он возвращается с кружкой пива, а перед ней ставит коктейль с какой-то причудливой трубочкой. Парочка уходит, и они снова занимают свои места. Сэм дует на пальцы Айрис, потом указывает ее рукой на экран телевизора. Там опять показывают Трампа. Под изображением бегут субтитры. Они запаздывают, и получается, что Трамп шевелит губами не в такт. «Виновны обе стороны конфликта. Неонацистов я осуждаю. Как и многие другие группировки. Но, можете мне поверить, там были не только они. Далеко не все участники беспорядков выступают за белый супремасизм».

Я не собиралась к нему клеиться, тихо говорит Айрис. Извини, пожалуйста, если тебе так показалось со стороны. Я не хотела.

Сэм кивает, но ничего не отвечает. Несколько минут они смотрят на Трампа, потом она опускает руку на колено. И добавляет – поздно уже. Пойдем ко мне.

Мне завтра рано вставать, отзывается Сэм.

Ничего.

Поднявшись к ней в квартиру, Сэм бросает на пол сумку и изумленно восклицает – так у тебя есть кондиционер?

Он смеется, они устраивают шутливую потасовку, потом падают на кровать и прижимаются носами к стеклу.

Сэм показывает Айрис созвездия – Большая Медведица, Полярная звезда, Арктур.

Айрис устраивается у него под боком, он опускает подбородок ей на макушку. И пару мгновений они лежат, не шевелясь.

Раньше ты никогда меня к себе не приглашала, тихо говорит он.

Нет, приглашала. А ты сказал – неохота перетаскивать свое барахло.

Хорошая отмазка. Но я тебя раскусил. Ты просто не хотела делиться кондиционером. Они начинают целоваться, но потом она отстраняется. Что?

Ничего, отвечает она.

Нет, скажи, не отстает он.

Она смеется, уткнувшись в матрас. Как бы мне хотелось, чтобы у нас всегда было вот так.

Ты такая непредсказуемая, Сэм утыкается подбородком ей в плечо. Разве я виноват, что с тобой все время чувствую себя, как на мушке?

Она складывает пальцы пистолетом и притворяется, будто стреляет в Полярную звезду. Сэм осторожно разжимает ее руки и разводит их в стороны, как крылья. Потом стягивает с нее белье и смотрит на ее отражение в стекле.

* * *

Неделю спустя, в день затмения, Айрис стоит у окна в квартире Сэма и задергивает тонкие занавески. Он звал ее посмотреть редкое астрономическое явление вместе с ребятами из университета, но она не захотела.

Так странно, что оно днем. Я думала, будет ночью.

Айрис пишет Нэнси в Вотсап: Знаю, после того случая с Пирсом все стало как-то странно, но ты мне очень нужна.

Она уже второй день не принимает эффексор. На этот раз она бросала постепенно. Под пристальным взглядом Сэма вскрывала капсулы, отделяла половину дозы и высыпала оставшийся порошок в раковину. После он обнимал ее так крепко, что ее ступни отрывались от земли. И говорил – я очень тобой горжусь. На этот раз все будет не так ужасно. Я о тебе позабочусь. Ты прекрасна такая, какая есть, а натюрель.

Айрис убеждает себя, что у нее просто синдром отмены. Садится на пол посреди комнаты, чтобы видеть дверь и все окна. Потом пишет Эзре и прислоняет телефон к стене, чтобы сверять между собой две реальности – его сообщения и отметину от кулака Сэма. Это уже вошло в привычку, как проверять, заперла ли она дверь.

Эзра 14:45: Я уже давным-давно вот так на тебя не смотрел. В смысле, со стороны, еще не понимая, что это ты. Увидел тебя на противоположной стороне площади и ощутил что-то невероятное.

Айрис 14:45: Когда ты возвращаешься?

Эзра 14:46: Скажу, как только сам узнаю. Не забудь закопченные стеклышки!

Айрис 14:46: Я же говорила, что останусь дома. Не то не смогу заставить себя глаз от солнца отвести.

За две минуты до затмения она снова ему пишет. Эз, лучше поторопись. Потому что, по-моему, миру пришел конец.

7

Сентябрь. Ураган Ирма неохотно отступает, задирая женщинам юбки и волоча за собой по тротуарам опавшую листву. Айрис сидит на скамейке возле Уэтерби-Пембридж и смотрит на резвящихся на площадке детей. Двое мальчишек соревнуются, кто дальше бросит камень. Девочки пытаются прыгать через двойные скакалки, но выходит неважно. Прыгалка то и дело больно кого-нибудь хлещет, и этот кто-то разражается ревом. Если дело плохо, откуда ни возьмись появляется няня и уводит малышку на скамейку. С Айрис другие няни не общаются. Разбившись на группки, они сплетничают о хозяевах и жуют спрятанную в сумочках от «Тиффани» и «Сакс» еду.

Женщина в фиолетовом платке с ярким рисунком подводит к Айрис Джека. Вид у нее сердитый. С этого сорванца глаз спускать нельзя. Считает, что он тут самый главный, девочек обижает.

Холодно взглянув на нее, Айрис берет Джека за руку. И дождавшись, пока женщина отойдет подальше, шипит – где твоя сестра? Когда вы успели выйти из школы?

Сто лет назад, тупица.

Джек, так некрасиво, говорит Айрис. Как она ни старается, в голосе сквозит обида.

Почему некрасиво?

Потому что.

Почему?

Не знаю.

Я же говорю, тупица, бросает Джек.

Иди-ка приведи Лейси. Сейчас же.

Джек неспешно идет к качелям, где стоит окруженная другими детьми Лейси и вытирает слезы. Мальчишке шесть лет. Айрис хочется хватать прохожих за руки и спрашивать – неужели и я такой была? Но здесь никто не сможет ей ответить. Будь тут Сэм, он бы начал дурачиться, смешить Айрис и в итоге переиграл бы Джека. Сэма дети любят.

Две недели назад у него началась учеба. Работает Айрис только по пятницам, поэтому по утрам она пьет с Сэмом кофе, а потом ложится еще подремать, набираясь сил, чтобы сесть за компьютер. Сэм оставляет ей свою кредитку.

Покупай все, что захочешь, говорит он. Кстати, Лиза рассказывала про какую-то новую веганскую кондитерскую… И тут же вздрагивает, словно спохватившись, что совершил бестактность. А потом целует Айрис в лоб, чтобы загладить вину. Она не знает, как объяснить ему, что ей плевать на университет.

Знаешь, я больше времени провела с актерами «Офиса», чем с Лизой.

Британского или американского? – дразнит ее он. И добавляет, увернувшись от летящей в голову подушки – а я говорил, разница только в том, что ваши страшнее и меньше довольны жизнью.

Больше всего на свете Айрис хочется позвонить Нэнси, рассказать о себе и Сэме и послушать ее грубые саркастические комментарии.

Наконец она замечает бегущих к ней Лекси и Джека и вздыхает с облегчением. На улице они всегда должны держать ее за руку, и сейчас Айрис чересчур сильно дергает их, увлекая за собой.

Не отставайте!

Мэри не заставляла нас ходить так быстро. А еще она умела делать колечки для пальцев на ногах, говорит Лейси. А еще у Мэри есть парень.

Айрис прикусывает язык, чтобы не ответить – знаешь, Лейси, одни становятся мамочками и папочками, а другие выбирают открытые отношения. И в итоге выходит то, что взрослые называют полная лажа.

И Мэри не была тупицей, добавляет Джек.

Дойдя до Семьдесят девятой, Айрис ждет, когда светофор загорится зеленым. У нее кружится голова. Это только третий день, напоминает она себе. Наверняка лекарство еще циркулирует у нее в крови.

Детка, сейчас самый сложный период, сказал Сэм. Ты отлично справляешься.

Какие-то дети переходят дорогу. Айрис рассеянно думает – надо же, такие маленькие, а сами ходят по улицам. Потом внезапно понимает, что это ее подопечные, и бросается за ними в погоню.

В понедельник утром она просыпается от того, что Сэм в коридоре ругается с Тиной.

Она же не умирает, Сэм. У нее не проказа. Ей просто нужно к врачу. Не знаю, получил ли ты записку, поэтому на всякий случай напоминаю, что за квартиру она не платит.

Сэм говорит негромко, но тон у него опасный. Слов Айрис разобрать не может. Покосившись на телефон, она понимает, что уже половина восьмого. За окном темно. Она проспала весь день. Сэм открывает дверь, машет перед ее носом бумажным пакетом, а потом ставит его и обнимает ее.

Вот она, произносит он.

Пальто у него холодное с улицы, и Айрис пробирает дрожь.

На углу открылось новое тайское кафе, сообщает Сэм, включая свет.

Здорово, Айрис моргает. Она за весь день ни с кем и словом не перемолвилась. Тина на кухне хлопает дверцами шкафчиков. Все в порядке?

Он снимает ботинки и, одетый, забирается в кровать. Теперь да. Что смотрим?

Айрис снимает крышки с контейнеров и ставит их между ними. Сэм вручает ей нож и вилку. Потом они ужинают и смотрят сериал. Сэм греет замерзшие ступни, просунув их между ее ног. Айрис начинает задремывать, но тут Сэм встает, чтобы сходить на кухню. Лежи-лежи, говорит он. Айрис следит за движущимися по экрану силуэтами.

Сэм приносит два стакана воды и ставит их на тумбочку у кровати. Потом берет в руки мобильный, и Айрис в первое мгновение кажется, что это ее телефон.

Когда ты собиралась мне сказать? – сурово спрашивает он.

У нее перехватывает дыхание, но потом она понимает, что он просто прикалывается, и пытается угомонить бешено колотящееся сердце. Сэм тем временем продолжает – слышал, что в нашем районе очень токсичный воздух, лечиться нужно замороженным йогуртом.

Он вручает Айрис свой телефон, и она молча выбирает шарики мороженого – клубника и белый шоколад.

Молодчина, говорит он.

Они смотрят следующую серию. Звонят в дверь. Тина кричит – это точно не ко мне! Сэм целует Айрис в лоб. Возвращается он со стаканчиками и пластиковыми ложечками.

В дни, когда у Сэма нет занятий, он уходит писать в бар. А возвращается около одиннадцати вечера, благоухая виски. Иногда, слыша, как он сбрасывает в коридоре ботинки, Айрис испытывает ужас и раздражение от того, что ее побеспокоили. Хотя вроде как это она у него живет. Она не говорила Сэму о том, что снова начала писать, как-то не нашлось подходящего момента. Под кроватью множатся карточки с «соляными» выписками. Сэм еще дверь открыть не успевает, а она уже знает, что вскоре они снова поссорятся. Это ясно по звуку, с которым приземляются на пол его ботинки, и по тому, как странно вибрирует у нее внутри. Она не в духе, хотя он не сделал ничего плохого.

Сэм утверждает, что не хочет, чтобы Айрис днем уходила к себе. Ему нравится думать, что она у него дома, лежит в его постели. Но видеть ее он, похоже, не рад. Поначалу еще спрашивал, что не так, но она сразу начинала плакать, липнуть к нему и не могла объяснить, чем вызвано ее настроение. Больше он ни о чем не спрашивает. Приносит пиццу, они едят ее в постели и смотрят Нетфликс. Она молчит, давая ему время прийти в себя. Если ей удается продержаться час, Сэм снова становится собой и тянется к ней, как теленок к коровьему вымени.

Когда Айрис не в настроении заниматься сексом, она смотрит на красную лампочку пожарной сигнализации и представляет, что это огонек кинокамеры. От Сэма так и пышет жаром, бриться ему приходится дважды в день, и весь этот тестостерон помогает отделаться от навязчивых мыслей. Он не боится грязных разговорчиков и не стесняется открыто выражать свои желания. Говорит, как он обожает ее тело и что с ним собирается сделать. И в такие моменты Айрис становится объектом какого-то другого типа. Он вжимает ее в изголовье кровати, и стоит ему к ней прикоснуться, как она кончает – механически, едва не теряя сознание. Так Айрис понимает, что секс не имеет никакого отношения к любви. Это просто жажда удовольствия, нечто невыносимо желанное, как первая утренняя сигарета. А ее не существует. Она никто и ничто. И да, она сама этого хочет, радуется, что все происходит именно так, что стоит ей шевельнуться, как у него вырывается стон. Она рассматривает свое тело со стороны, как валяющийся на полу камешек. Нет, это даже не объект, а так, пустое место.

Глядя на него с высоты, такое блестящее, желанное, она не может им не восхищаться. За такое совершенство ей полагается первый приз. И от этой мысли оргазм накатывает снова и снова. Трахаться с Сэмом – все равно что колоться морфином. Секс дает ей возможность немного отдохнуть от самой себя, а потом возвращает тело назад.

О господи, стонет Сэм, вцепляясь в нее. О боже!

8

Айрис только что вернулась из библиотеки. Сейчас два часа дня, хорошо бы прибраться в квартире, пока остальные не пришли. Открыв ноутбук, чтобы включить новую песню Эзры, она видит письмо от Нэнси. Прямо в куртке садится на диван и читает.

05.10.17 12:35

От кого: nancyomalley@magd.ox.ac.uk

Кому: irisirisiris@gmail.com

Кстати – обсуждать это мы не будем – я рассталась с Пирсом.

Обнаружила, что он записывает каждое мое слово, чтобы потом вставить во второй том своей мертворожденной писанины. В общем, между нами все кончено. И еще, я обнаружила у него в тумбочке книгу «Она кончает первой». А нам обоим известно, что такого никогда не происходило.

Ты вот это читала? Я этому мужику никогда не доверяла. И, по-моему, с тобой могло бы случиться нечто подобное. Бизнес-завтрак…

https://www.nytimes.com/2017/10/05/us/harvey-weinstein-harassment-allegations.html

«Влюбленный Шекспир» – один из любимых фильмов Айрис. Нэнси это отлично известно. Айрис набирает злобное сообщение о том, что Нэнси тайно влюблена в Эмму. Потом стирает его. Кликает на ссылку и читает статью про Харви Вайнштейна. Перечитав ее дважды, она несколько секунд смотрит в стену, а потом пишет Нэнси.

Айрис 14:35: Очевидно, я как-то неправильно себя веду.

Нэнси 14:36: Я не к тому.

Айрис с горечью перечитывает статью в третий раз. Значит, вот как Нэнси про нее думает? А сама-то она что такого сделала? Чем рискнула? Конечно, легко строить теории о людях, если сама в контакт с ними не вступаешь, просто перемещаешь их вокруг себя, как шахматные фигуры.

«Нет, именно к тому», – набирает она и нажимает «отправить».

Сэм утверждает, что прибирать в квартире нет смысла, но Айрис хочется утереть Тине нос. Недавно та смотрела «Скажи платью да!» и долго потом рассказывала, как это красиво, когда в вазе вместо роз стоит капуста. Айрис сходила в супермаркет и купила пучок салата, но тот оказался слишком тяжелым, и ваза опрокинулась. Она на секунду прикрыла глаза, потом достала щетку и совок и стала медленно выметать осколки.

Единственное, что Тина говорит Айрис, это – эмм, прошу прощения. Словно та, где бы ни стояла, постоянно путается у нее под ногами.

Квартира такая убогая, что Айрис это вгоняет в тоску. Тина и Линн занимаются организацией мероприятий и, как правило, ужинают не дома. И все же Тина кажется Айрис довольно отвратительной особой. Сэм следит за собой, и одежда у него всегда чистая и аккуратная, но убирать в квартире он не желает. Постельное белье просто сбрызгивает освежителем и не собирается этого скрывать. У Тины идеальные ногти, роскошные нарощенные волосы, но на самом деле она жуткая неряха.

Айрис прибирает на кухне и в ванной. Проходится пылесосом по диванным подушкам. В самом диване она обнаруживает горстку кукурузных хлопьев, несколько крышечек от бутылок, пару монет и чьи-то сережки без застежек. Потом она решает устроить перерыв, ложится на пол и слушает Бьёрк вместо Эзры. А когда подходит к ноутбуку включить следующий трек, в почтовом ящике уже лежит новое письмо от Нэнси.

05.10.17 15:19

От кого: nancyomalley@magd.ox.ac.uk

Кому: irisirisiris@gmail.com

Я не то имела в виду, а что – сама толком не знаю.

Наверное то, что, на мой взгляд, ты в подобной ситуации вполне могла бы растеряться и промолчать.

И уж точно не то, что тебе нравится, когда тебя лапают. Но признаться в этом, наверное, в каком-то смысле тоже совершить насилие (над собой).

Мне сейчас полагается править свою работу, а я вместо этого думаю о татуировках. Ты знаешь, что у Дороти Паркер на локте была звезда? Сплошное разочарование.

А я вот придумала неплохой вариант, смотри ниже. Разумеется, авторские права я оставляю за собой.

Попробуй написать себе на лбу, чтобы всегда видеть в зеркале. Рекомендую водостойким маркером.

НЕ БОЙСЯ ОБИДЕТЬ ОТКАЗОМ, ДУМАЙ О СЕБЕ

Айрис пишет эту фразу ручкой на предплечье, опускает руку на стол и фотографирует. Картинка получается довольно жуткая, рука как будто отрублена. Она пытается придумать подпись, но вместить весь контекст в одну фразу никак не удается. В итоге она отсылает фото просто так. Потом стирает надпись, держа руку над раковиной. И стоя ест хлопья из пачки.

Вечером Айрис валяется на диване с Сэмом. Тина притащила домой вино, которое гости не допили на мероприятии, и атмосфера в квартире на удивление теплая, дружеская. На CBS весь вечер обсуждают Ванштейна, и Айрис с Тиной отпускают язвительные комментарии. Наконец Сэму это надоедает, и Тина снова начинает рассказывать про Линн и развернувшуюся у нее в офисе драму. Ближе к ночи Сэм дает Айрис прочесть первые несколько страниц своей повести. А сам сидит рядом и смотрит, как она читает. Когда в Скайпе появляется Нэнси, Сэм принимается щекотать Айрис.

Черт, папарацци в курсе, что она здесь? Айрис не отвечает на звонок, и Сэм бросает – чего ты ждешь?

Я не долго, обещает она. Уносит свой ноутбук в комнату Сэма и захлопывает за собой дверь. Потом пишет Нэнси в Скайпе.

Нэнси 19:21: Говорят, в город цирк приезжал? Я и не знала, что вы снова разговариваете.

Айрис 19:26: Привет!

19:26: Я сейчас у Сэма. Не могу об этом говорить.

Нэнси 19:27: Так ты и не говоришь, ты пишешь. Как он узнает? Он же не экстрасенс.

Нэнси 19:27: И вообще, можем мы пообщаться с видео, как нормальные люди?

Айрис 19:29: Вай-фай хреновый.

Нэнси 19:29: ОТЛИЧНО. Это все потому, что вы до сих пор в пижамах?

Айрис 19:31: Я паршиво себя чувствовала. Простыла. Сэм вокруг меня на цыпочках бегал. Сварил мне горячий шоколад с капелькой виски. Ирландский горячий шоколад, как ты понимаешь.

Нэнси 19:31: Помнишь Джима, парня, который учился на пару курсов старше нас?

Айрис 19:32: Не знаю я никаких Джимов.

Нэнси 19:32: Нет, знаешь… Такой чувак с чересчур большими ушами. И очень черными волосами. Писал сюрреалистские пьесы.

Айрис 19:33: А, этот. И что с ним?

Айрис 19:33: Ты прямо как Тесс. Она вечно мне пишет – такой-то умер, сякой-то умер. (Ах, Роджер Мур, какая жалость, он был всего лет на тридцать старше меня).

Нэнси 19:33: На курс младше нас училась одна девушка, Кейт Что-то-там. Эзра должен ее помнить, она с ним в хоре пела. Так вот, она его обвинила.

Айрис 19:33: В изнасиловании?

Нэнси 19:34: Ты только что поставила вопросительный знак после изнасилования?

Нэнси 19:34: Скажем так, во всем, кроме.

Айрис 19:35: Ты с ним разговаривала?

Нэнси 19:36: Да я его едва знаю. Он из ваших, литераторов. Но я рада, что об этом наконец начали говорить. Недавно его выгнали с чьего-то дня рождения.

Айрис 19:37: Бедняга Джим.

Нэнси 19:37: Молюсь богу, в которого не верю, чтобы это был сарказм.

Айрис 19:38: Нет, конечно, если он и правда виноват, это ужасно.

Нэнси 19:38: Ты сейчас защищаешь насильника.

Айрис 19:38: Ты же сказала, что изнасилования не было?

Нэнси 19:38: В подобных вещах градации не существует.

Айрис 19:39: Сказала та, кого никогда не насиловали.

Нэнси 19:42: Чтобы победить систематическое насилие, нужно палить изо всех орудий. Женщин постоянно обвиняют во лжи. Если парочку невиновных мужчин выгонят с вечеринок, ничего страшного не случится.

Айрис 19:44: Вечеринки, конечно, ерунда. Но отправлять невиновных в тюрьму – это уже не шутки. Нельзя наказывать людей за то, чего они не делали.

Нэнси 19:44: Только одна из трех изнасилованных женщин обращается в полицию.

Нэнси 19:44: В США к суду привлекают только 6 % насильников. А реальные сроки получают менее 1 %.

Айрис 19:47: Но почему я должна верить тому, что кто-то кому-то наплел о человеке, которого я знаю? Глупо принимать на веру все, что кто-то утверждает, только потому, что он принадлежит к определенной группе.

Нэнси 19:47: В Британии до суда доходит только одно из десяти дел об изнасиловании.

Нэнси 19:50: Могу я наконец тебя увидеть? А то мы как будто по почте переписываемся.

Айрис 19:52: Ха! Я обожаю почту. С радостью вообще бы никогда Скайп не открывала. Мне пора, Сэм приготовил ужин. Пока.

* * *

С недавних пор Айрис сбрасывает одеяло на пол, чтобы не так тянуло забраться обратно в постель. Она должна помочь Лейси и Джеку сделать костюмы для Хеллоуина.

Ты творческая натура, придумай что-нибудь, сказала Мелисса. Нужно что-то такое, что отражало бы стиль нашей семьи и в то же время свидетельствовало, что мы – люди широких взглядов.

В комиссионке Лейси в ужасе спросила – это что, одежда мертвецов? И Айрис испугалась, что мысли просачиваются у нее через кожу. Она протерла Лейси руки санитайзером. А вечером погуглила идеи для костюмов и переслала несколько найденных вариантов Мелиссе: Эльза из «Холодного сердца»? Рапунцель? Дороти из «Волшебника страны Оз»?

Мне скорее виделось что-то вроде сари, ответила Мелисса.

Айрис сидит на диване и смотрит на ролик на Ютьюбе о том, как правильно надевать сари. Иногда она ходит в библиотеку Святой Агнессы на Амстердам-стрит. Это не тайна, но Сэму она об этом не говорила. Просто чтобы не объяснять, как она на нее наткнулась. В последнее время, когда он уходит в университет, она едет на метро в какой-нибудь район, где их никто не знает, и бродит там по улицам. Пишет в ирландских пабах, потом относит наброски в квартиру Рэя и заодно проверяет почту. Можно, конечно, и у Сэма писать, но там она всегда после рвет все, что получилось, на мелкие клочки.

Первое обсуждение Сэма на семинаре прошло неважно. Айрис сразу это поняла, увидев, как он выбрасывает в мусорку пачку листов. Потом он достал из холодильника пиво и начал рассказывать. Она все читала в интернете про Вайнштейна и потому слушала вполуха.

А Финн вообще заявил, что наше общество переросло сатиру. И что фантастических антиутопий и так выше крыши. Можешь представить?

Он и ей открыл бутылку пива и поставил на стол. Айрис отпила из горлышка. Бутылка была холодная, как лед, и она прижала ее ко лбу. Она весь день просидела в квартире и даже не замечала, как тут жарко. А сама фактически сварилась, как лобстер.

Можно открыть окно?

Конечно, делай что хочешь. Может, я из него выкинусь. Впрочем, невелика потеря.

Айрис высунулась до пояса, разглядывая улицу внизу. Машины с такой высоты казались игрушечными. Сэм подошел к ней сзади и положил руки на бедра. Эй, там, окликнул он ее. Она слишком резко выпрямилась и больно ударилась головой о раму.

И тут же, как ни в чем не бывало, сказала, положив руки ему на грудь – есть вопрос. С каким литературным героем ты себя ассоциируешь?

Сэм выпустил ее, взял со стола недопитую бутылку и покосился на экран ее ноутбука.

Не понимаю, почему вокруг его фильмов поднимают столько шума? Ты хоть раз пыталась вдумчиво посмотреть «Криминальное чтиво»? Он вздохнул. Полагаю, ты для себя уже решила, кто я. Так что давай, делись.

В том-то и штука. Я понятия не имею. Самое близкое – Гэтсби, больше вообще ничего в голову не приходит.

Приму это за комплимент.

Это и есть комплимент, выпалила Айрис.

Значит, ты у нас выходишь Дейзи?

Разве Дейзи не блондинка? По-моему, блондинка. Айрис подула на горлышко бутылки, и по комнате разнесся низкий дрожащий звук. Нужно проверить. Не помню точно, как было в тексте.

Узнаю книжного червя, пошутил Сэм.

Потом достал ноутбук и сел за работу, давая понять, что разговор окончен. Айрис последовала его примеру и через некоторое время перестала коситься на него и проверять, чем он занят. Примерно через час Сэм объявил – я без сил. Лягу сегодня пораньше.

Потом вернулся в комнату в трусах и протянул Айрис пачку найквила – обычно они делили пластинку пополам, но в тот раз она покачала головой.

Ладно, но потом не буди меня, бросил он.

Теперь он посапывает, и Айрис наконец может обдумать, что именно рассказать о нем Нэнси. Мысленно перебирает их первые экстравагантные свидания в поисках деталей, которым та позавидует. Хочется, чтобы Сэм произвел на нее впечатление. И в то же время, чтобы она смутилась и не лезла в их отношения. Он называет меня Дейзи, вот что она ей скажет. А еще каждый день ходит в качалку и пьет молоко из пакета. У него есть поролоновая перчатка и коллекция бейсболок. Я хотела снова начать бегать. А он сказал – не нужно, ты и так прекрасна.

О, и вот что ты точно оценишь. Я тут на днях никак не могла расчесать волосы и ужасно истерила. Ничего не выходило, даже щетка запуталась и сломалась. Голова была мокрая, и я все думала, сколько же, должно быть, в канализации волос умерших людей. В общем, пришлось мне так и лечь в постель. Подушка вся вымокла, что уже само по себе было паршиво. Но при этом я еще постоянно повторяла: «Прямо как труп невесты» – и довела этим Сэма до белого каления. В итоге он записал меня в салон в паре кварталов от нас и сам со мной туда сходил. Сидел в холле и читал «GQ», пока меня стригли. А потом купил мне бальзам для волос с авокадо.

Но вот о чем Айрис рассказывать Нэнси точно не станет. О том, что иногда, на людях, она словно вылетает из своего тела и, глядя на них с Сэмом со стороны, замечает, как громко он разговаривает. И как порой он объясняет мотивы каких-то ее поступков, и все вроде как сразу становится понятнее, только вот девушку, которую он описывает, она совершенно не узнает. Не узнает, но восхищается ею – та умеет притворяться слабой, чтобы другие за нее работали, и манипулировать людьми, чтобы получить все, что пожелает.

Вот так ты делаешь, когда флиртуешь, говорит он, изображая ее. А вот так, когда врешь.

Сэма она пугает, что Нэнси от него мокрого места не оставит.

Но она же такая мелкая, возражает он. Уж как-нибудь справлюсь. К тому же я только рад буду немного тебя позлить.

9

Письмо от своего агента Сэм получает только в ноябре. Он ждал его несколько недель. На улице холодно, и окна все время запотевают. Айрис готовит ужин. Она купила продукты, свежий хлеб и букет лилий.

Сэм ставит ноутбук на журнальный стол и несколько минут не произносит ни слова.

Знаешь, с кем ты сейчас разговариваешь? – наконец спрашивает он.

Наверно, с тобой? Айрис пытается произнести это иронично, но голос срывается.

С парнем, чью повесть одобрили в «Грейволф».

Сэм встает с дивана, и Айрис, как завороженная, смотрит, как у него на лице проступает чистое незамутненное счастье. Он обнимает ее сзади, берет ее руки в свои, и они вместе режут лук. У него на груди есть вмятина, в которой очень удобно устраивается голова, если откинуться назад.

Ну так что, можно мне теперь прочесть все целиком? Я ужасно тобой горжусь.

Сэм разжимает руки, и Айрис мысленно отчитывает себя. Он распахивает холодильник и таращится внутрь. Она уже открывает рот, чтобы извиниться, но тут он говорит – знаешь что, я совершенно без сил.

Но ведь оно того стоило, разве нет?

Пойдем где-нибудь поужинаем, предлагает он.

Сэм уходит одеваться, а Айрис затягивает плошки с нарезанными продуктами пищевой пленкой. В холодильник, командует она. И добавляет – кстати, пока не забыла. В следующие выходные мне нужно будет поехать к себе. По семейным делам.

Делай, как нужно, отзывается Сэм.

* * *

Они идут в «Мелс Бар». Сэм участвует в «Челлендже пивоваров» – это такая игра, в которой за каждую выпитую бутылку нового сорта пива тебе в карточку ставят штампик. Всего нужно набрать сорок отметок, ему осталось всего семь. Айрис прихлебывает водку с содовой и наблюдает, как он опрокидывает бутылки со светлым элем и портером цвета патоки. Потом Сэм уходит к бару заказать еще выпить, а возвращаясь, хмуро смотрит в телеэкран у нее за спиной. Там идет нарезка – ведущие вечерних шоу и комики высказываются о деле Луи Си Кея.

Мы проигрываем?

Нет-нет, отвечает Сэм, садясь. Просто мне как-то жаль этого парня.

Покосившись на телевизор, Айрис снова принимается вчитываться в меню. Старательно водит пальцем по строчкам, хотя вообще-то все равно каждый раз заказывает один и тот же салат. Дело не в том, что ей не хочется обсуждать #MeToo. Сэм, когда разговаривает с ней по телефону, поднимает эту тему уже через 2 минуты 30 секунд – ровно столько ему нужно, чтобы перейти к основной цели звонка. Он предложил коллеге взять такси на двоих, а потом заявил, что заранее снимает с себя всякую ответственность, потому что в наши дни осторожность не помешает. И вообще он только рад продемонстрировать, что серьезно относится к ситуации.

Да у тебя ведь даже аккаунта в Твиттере нет, говорит Айрис.

Чужие-то это читать не мешает, возражает он. Похоже, с темы его сбить не удастся. Поверить не могу, что стольким женщинам приходилось сталкиваться с подобным.

А я не понимаю, с чего вдруг такой шум. Мне казалось, это давным-давно всем известно.

Я определенно ничего не знал, заявляет Сэм.

Ну откуда бы тебе знать? – отзывается Айрис.

Лекси вызывали в отдел кадров из-за письма, которое Айрис отправила ей в два часа ночи:

«Только что прочитала обсуждение, в котором женщины обвиняют участниц #MeToo в виктимности. Как будто бы признать, что мужчины совершают жуткие вещи, автоматически означает записаться в жертвы. Можно подумать, твоя внутренняя сила определяется тем, сколько ты можешь вытерпеть.

ЧТО ЗА НАХ?

ЧТО ЗА НАХ?

ЧТО ЗА НАХ?»

Лекси попросила ее удалить этот адрес и писать на почтовый ящик Hotmail, который, как Айрис известно, она дает своей родне из Словении, потому что иначе те будут постоянно дергать ее во время работы. Айрис стало стыдно. Она хотела было рассказать о случившемся Сэму, но в процессе вдруг поняла, что выглядит в этой истории какой-то безумной истеричкой. И поспешно сочинила, что якобы послала Лекси ссылку на магазин нижнего белья. С довольно откровенными фотками.

История Сэму понравилась. А вот случай, произошедший с Айрис в прошлом году в метро, его совершенно взбесил. Вообще-то она и вспомнила о нем только для того, чтобы рассказать, что брякнула Марси, подслушавшая, как они обсуждали случившееся с Лизой.

Не знаю, девочки, где вы обычно тусуетесь, но я явно живу в другом мире, заявила она. Как будто бы они нарочно устраивали на платформе бои в грязи, чтобы привлечь всяких извращенцев. Айрис думала, Сэм вместе с ней посмеется над ситуацией, он же просто из себя вышел.

Мы в то время уже встречались? Я тоже был в вагоне?

Нет, конечно нет, заверила Айрис. Будь ты рядом, этого бы скорее всего не случилось.

Мне так жаль, что тебе пришлось такое вынести, продолжил Сэм. Уж я бы из него эту дурь быстро выбил.

Айрис не ожидала, что он так распалится. Как-то растерялась, даже отчасти напряглась.

Не глупи. Подумаешь, делов-то.

Потом ее накрыло чувством вины. Показалось, что никакого сочувствия она не заслужила. Она ведь не рассказала ему, какое платье в тот день надела. И о том, что и не подумала отодвинуться от приставалы, умолчала. Может, знай Сэм эти подробности, он взял бы свои слова обратно.

Ну, подруга, ты теперь живешь в Нью-Йорке, привыкай – успела в тот день ответить ей Лекси, прежде чем в разговор вмешалась Марси. После они долго еще делились друг с другом жуткими историями о мужиках-извращенцах, пока Марси, разъярившись, не вылетела из компьютерного класса. Как-то раз я поздно возвращалась с Кони-Айленда, рассказала Лиза. Кроме меня в вагоне был только один парень. Так он вообще спустил штаны и продемонстрировал мне свое хозяйство. Айрис отчего-то стало легче, когда она поняла, что с девушками такое происходит частенько, что над этим можно просто посмеяться в женской компании – как, например, над школьными кличками и дразнилками. Получалось, она вроде как приобщилась к коллективному опыту.

Нет, серьезно. Это уже перешло всякие границы.

Проследив за взглядом Сэма, Айрис оборачивается к телевизору. Кого тебе жаль?

Луи Си Кея. Конечно, он поступал мерзко, но ведь в конце концов он никого не насиловал.

Айрис медленно кивает. Понимаю, о чем ты. Но грань очень тонка.

Конечно. Но не странно ли, что он столько лет этим занимался, а никто на него не заявлял? К тому же это ведь просто жалко. Подумаешь, парень показывал свой хрен…

Айрис пытается привлечь внимание официантки, объясняющей компании мужчин за соседним столиком принцип «Челленджа пивоваров». Она не хотела спорить, но в голове то и дело всплывают прочитанные твиты. Алисса Милано написала в своем блоге: «Если вы подвергались сексуальным домогательствам, напишите под этим постом «me too». И за двадцать четыре часа под ним собралось полмиллиона комментариев.

Вот представь, что какая-нибудь известная писательница пригласила тебя выпить кофе. Ты обрадовался, думал, вы продуктивно пообщаетесь, может, она даже книгу твою прочтет. А она вместо этого вдруг сняла штаны и начала при тебе дрочить. Как бы ты себя чувствовал? – спрашивает Айрис. Отчаявшись привлечь внимание официантки, она оборачивается к Сэму. Тот сладострастно ухмыляется. Ладно, забудь.

Ой, ну брось, я же прикалываюсь. Все зависит от того, что за писательница. На самом деле, конечно, это было бы мерзко.

Если честно, есть куча писателей, на которых я бы в таком виде с удовольствием посмотрела, замечает Айрис, выдавливая в стакан лайм.

Ну и, справедливости ради, Луи Си Кей предварительно спрашивал. Не просто так с бухты-барахты вываливал хрен на стол.

Подходит официантка, они делают заказ и отдают меню. Сэм вытаскивает карточку «Челленджа пивоваров», и она улыбается. Попробуйте «Флауэр Пауэр», это мой любимый сорт.

Сэм оборачивается к Айрис, которая все так же потягивает водку с содовой, и кивает. Ей повторить, говорит он, а мне тогда вот его. Он снова оглядывается на телевизор. Просто мне кажется, что все это #MeToo — довольно странная штука.

Это ведь уже давно продолжается? По-моему, все началось с Тараны Берк? В 2006-м, кажется?

Я тут на днях читал про того парня, Брайана Бэнкса. Он пять лет отсидел из-за того, что какая-то девчонка из школы заявила, будто он ее изнасиловал. Сама получила полтора миллиона долларов, а ему – Сэм щелкает пальцами – тупо сломала жизнь.

А как он доказал, что невиновен?

В этом-то вся и штука. Он не смог доказать. Вот почему ей все сошло с рук.

Ну так откуда же тогда стало известно, что она солгала?

Ой, отмахивается Сэм. Она во всем призналась, а он записал ее слова на пленку.

Ужасно, конечно. Но ведь такое очень редко бывает.

Приносят бургеры. Сэм вгрызается в свой и скептически усмехается. Я знаю кучу парней, с которыми такое случалось.

Лично? И что, девушки заявляли на них в полицию?

Сэм с минуту молча жует, а потом расплывается в улыбке, как будто только что вспомнил кое-что забавное – кстати, забыл рассказать. Мне утром написал отец. Тема письма: согласие. Само письмо: всегда получай письменное.

Айрис не улыбается. Сэм вздыхает и откладывает свой бургер. Все должно происходить по закону. Но факт остается фактом: некоторые девушки – я не утверждаю, что все поголовно, – любят разрушать жизни невинных парней.

Айрис берет с тарелки ломтик картошки, потом откладывает его обратно. Может быть, в этом не движение виновато? – задумчиво произносит она. Потому что движение – это ведь реакция на проблему. А не сама проблема. Если кто-то напал на тебя, а ты в ответ разбил ему нос, преступником-то все равно остается он.

Сэм корчит скучающую физиономию. Потом выковыривает из бургера лук и бросает – уверен, мне бы за разбитый нос тоже по закону досталось.

Айрис больше не хочется спорить, но ее словно что-то подзуживает изнутри. Что меня в Луи Си Кее поражает, так это его нахальство. Он даже во время выступлений эти свои выходки описывал и знал, что ему ничего за это не будет. Потому что залы на его концертах всегда битком, женщины обожают «грустного комика» и будут стоять за него горой.

Сэм смеется, но ситуация уже на грани. Он прикрывается от нее руками, словно она наставляет на него пистолет. И говорит – ладно, ладно. Больше не будем смотреть его на Нетфликсе.

Когда они возвращаются домой, Айрис ставит чайник и открывает ноутбук. Луи Си Кей по-прежнему у всех на устах. Какая-то журналистка двадцати одного года от роду написала: «Если в процессе разрушения патриархальной системы в тюрьме и окажется парочка невиновных, что с того? Я готова заплатить эту цену». Айрис с таким подходом не согласна, но, просматривая комментарии под постом, не может не позавидовать убежденности оставивших их людей.

@ChrisStillon по судам над Салемскими ведьмами соскучилась?

@USApatriot69 либералы=фашисты

@NationalistMags МУЖЕНЕНАВИСТНИЦА! У кого-то тут определенно «проблемы с папочкой»

@Davedreson Как темнокожий, который отлично помнит Эммета Тилля и множество других черных, повешенных из-за ложных обвинений в насилии, я умоляю вас пересмотреть свою точку зрения

@thislonelyroad Иисус рыдает, глядя на тебя

@TinyDeplorable феминизм – как рак. Кстати, как зовут твоего мужа? Пойду облыжно обвиню его

Айрис клянется себе, что прочтет еще только две страницы комментариев. А внизу экрана натыкается на картинку. Приняв это за знак, что пора заканчивать, она кликает на нее. Появляется желтый прямоугольник, над которым черными буквами написано: #himtoo

Услышав, как Сэм зевает, она закрывает браузер. А когда оборачивается, он стоит перед диваном и улыбается ей.

Ты, похоже, очень собой доволен, замечает она, выключая настольную лампу.

Что сказать? У меня был отличный день, отвечает он.

Потом прислоняется к дивану и начинает расстегивать ширинку. Айрис смотрит на него, от долгого чтения с экрана болят глаза. Она никак не может понять – это что, шутка какая-то? Не доступный ее пониманию каламбур? Потом переводит взгляд на лилии, замечает, как низко они свесились из вазы, и думает, что Тесс непременно бы их подрезала.

Видишь? – ухмыляясь, спрашивает Сэм. Ты ведь можешь просто уйти.

Мысленно возвращаясь к этому случаю позже, Айрис вспоминает только, что у него был кисловатый привкус, а ее колени разъезжались по полу.

10

Боже, как мне этого не хватало, думает Айрис, наблюдая, как тщательно он делит грамм экстази на четыре дозы и скручивает папиросную бумагу.

Вотри в десны, советует Сэм. Ему хочется, чтобы она совсем улетела. Они не виделись все выходные, у Айрис были какие-то семейные дела. Он и не ожидал, что будет так сильно по ней скучать.

По дороге на концерт Айрис находит восемь, как она выражается, потерянных сокровищ и торопится поскорее вручить их Сэму. Он успевает заметить лишь ее бледно-розовую прозрачную юбочку, и вот она уже запрыгивает к нему на спину. Он пытается разглядеть во всех подношениях Айрис ту же красоту, которую видит она. И наконец находит ее в веточке с еще не набухшими почками, такими желтыми, что ноет в груди. Пожеванную жвачку со следами зубов он аккуратно кладет в карман.

И говорит – спасибо.

«Сон в летнюю ночь», провозглашает Айрис, встречается с девушкой из Харадзюко. Девушка из Харадзюко в лесу из «Сна в летнюю ночь».

В очереди Айрис начинает задыхаться и умоляет его пощупать ей пульс. Мне кажется, что все на меня смотрят, жалуется она. И косится на вышибал. То ли у меня зрачки расширились, то ли что-то мерцает перед глазами. Сэм, со мной же все будет в порядке?

Да на черта ты сдалась полицейским? Их интересуют только парни, которые могут на тебя запасть.

Он поднимает ее лицо за подбородок и заглядывает ей в глаза. Линзы она сегодня вставила голубые, почти бирюзовые. Он думал, вид получится жутковатый, но в итоге ему понравилось. С ними Айрис похожа на инопланетянку. Они проходят мимо вышибал, и Сэму кажется, что он с каждой секундой становится все больше, а ладонь его, сжимающая ее липкие дрожащие пальцы, все тверже. Он идет впереди, но ее все замечают первой – она выделяет его из толпы.

Ты отправляешься на небеса, малышка, заверяет он. Просто повторяй за мной.

Она стремительная, угольно-черная, непрочная, она – черный бархат, она Титания. Айрис пишет Нэнси, что скользит, как шайба по льду. А та отвечает: шайба движется со скоростью 5 миль в секунду.

Когда ты поймешь, что все взаимосвязано, Сэм, ты увидишь полотно. Его нельзя разорвать, в нем можно только жить и резвиться. Айрис запела бы, если бы знала подходящую случаю сладостную мелодию. Они в одном и том же астральном поле. Сейчас она до него дотянется. Иди же сюда, резвись! Потом может произойти что угодно. Ткань может смяться, склеиться. Но разорвать ее нельзя, она бесконечна. Новые сюжеты – не улучшенные версии старых, не их окончания. Кстати, он тоже здесь играл. Эз. Ты же знаешь Эза, правда? Она яростно трясет головой. Но я больше не боюсь, в этом нет смысла, нет смысла, потому что она никогда… Айрис пританцовывает под обнимающей ее рукой Сэма. Третье измерение, Сэм, как сказал поэт. Боже, дай нам больше пространства, больше, еще больше – и вот оно, третье измерение! Он никак не может ее остановить. И никто не может. Потому что она рождена, чтобы удивлять – трепетный эльф с модной стрижкой и мармеладными глазами. Вот и осыпается кокон фальшивой жизни, в котором она пыталась дышать…

Холодная вода льется Сэму на джинсы, по ткани расплываются темные пятна. Он с силой удерживает голову Айрис в раковине. Она так сильно стискивает челюсти, что даже его не слышит. Громко, слишком громко, надо как-то убрать этот шум. С ней все будет в порядке, ей просто нужно успокоиться, у нее истерика. Он ждет, когда по воде пойдут пузыри, потом вздергивает ее вверх, и Айрис хватает ртом воздух. Задыхаясь, она цепляется дрожащими руками за мокрый край раковины. Ногти в золотых блестках кажутся более металлическими, чем водопроводный кран.

Айрис, говорит он, я так испугался. Как ты.

Она отталкивает его, как делают героини тех черно-белых фильмов, которые она так часто смотрит. Он решительно перехватывает ее запястья. Но она не похожа на девушек из старого кино, она царапается. Ужасно больно. Сука. Его Айрис – вовсе не эта девица с поплывшими зрачками.

Он хватает ее за шею сзади, там, где завиваются волосы. С детства помнит, что так нужно держать котят. Вреда он ей так не причинит. Она вскрикивает. Он открывает кран и снова сует ее голову под воду.

Сэм, прости, бормочет она. Он, ругаясь, отскакивает, вода льется на ноги, он уже мокрый насквозь, а она продолжает повторять простипростипрости, пожалуйста, Сэм, прости.

Сэм заваривает чай и относит его в комнату. Айрис лежит на его кровати. Вид у нее умиротворенный. Как бы ему хотелось просто сидеть тут, сколько в голову взбредет, и смотреть, как она спит. Неизвестно еще, как она будет чувствовать себя, когда проснется, и как он сам это воспримет. Сэм накрывает ее одеялом, и вдруг из ее ботинка выпадает мобильный. Можно было бы предположить, что он окажется запаролен, но нет. Сэм машинально пролистывает данные за последние несколько месяцев. И вовсе не удивляется, когда находит старые фото, новые тексты, бесконечные плейлисты.

Он водит пальцем по экрану, и очевидное сгущается вокруг него, как туман. Ему никогда не удавалось всецело завладеть ее вниманием. Правда, до сих пор он списывал это на особенности ее характера. Он представляет себе, как она смеялась над ним вместе с Лекси, – она ведь ничего и не скрывала. Выставила его дураком, с самого начала не испытывала к нему ничего, кроме презрения. К нему, человеку, который был к ней так добр.

Проснувшись, она сонно улыбается ему – это ты.

Сэм вручает ей телефон, на экране раскрыто письмо от Эзры. Айрис сначала замирает, потом хватается за щеку. У нее, наверное, челюсть болит, она ведь так крепко сжимала зубы. С минуту она молчит.

Почему ты копаешься в моем телефоне? Это личное.

Слово «личное» она выдыхает злобно, как ругательство. Такого ледяного тона Сэм не ожидал. Думал, она заплачет, разыграет целое представление, станет сыпать неубедительными оправданиями. Как по команде, она прячет лицо в ладони.

И говорит – дело не в том, что я люблю его больше. Дело в том, что его я полюбила первым.

* * *

Весь ноябрь Айрис старается чаще бывать в своей квартире. Как будто одним из своих уходов и приходов сможет перезагрузить систему, и все начнется с чистого листа. Теперь уже она сама приглашает Сэма поужинать с ней и Лекси. И с радостью ходит с ним на вечеринки, любые. И зовет его гулять в парк.

А Сэм больше не ищет предлога, чтобы взорваться, он ему и не нужен. Что бы он ни сказал ей, она все равно будет сидеть, не шевелясь, и смиренно все принимать. А после станет липнуть к нему даже больше обычного, как собака к пнувшему ее хозяину. Иногда на него накатывает отвращение к себе за подобные мысли, но чаще они поражают его своей точностью, и он их записывает. Однажды он говорит, что собирается встретиться с Ником и остальными, и она подпрыгивает.

Обожаю этих ребят!

Да ты их видела-то всего два раза. Но, конечно, если хочешь пойти со мной, пожалуйста.

На вечеринке Айрис сразу же перестает изображать кающуюся грешницу, как будто присутствие сторонних наблюдателей дает ей индульгенцию. Она обращается к работникам бара по имени. И ведет себя, как будто пришла одна, позволяет посетителям покупать себе выпить. Люди, которых Сэм знает много лет, злословят о ней.

Ты бы ее попридержал, говорит его бывшая.

Твоя подружка в лоскуты, замечает Ник.

Примерно через час он отволакивает ее в сторону и говорит – пошли!

Она выдергивает руку. Если хочешь поговорить об этом, давай поговорим. Нам же нечего скрывать от друзей, правда, Сэм?

Он открывает рот, чтобы ответить, но Айрис уже выбегает из бара. Спустя пару минут Сэм тоже выходит и садится рядом с ней. Айрис оборачивается к нему, взгляд ее выражает что-то непонятное. Потом она возвращается в бар, и все девчонки, которых хоть раз прокатывал музыкант, покупают ей по коктейлю. Сэм ждет, пока она не отрубится, а после увозит ее домой.

* * *

Айрис просыпается посвежевшая и перекатывается на другую половину кровати, чтобы поцеловать Сэма. Но тот, уже полностью одетый, сидит в ногах. Он смотрел на нее, пока она спала. Глаза Айрис наполняются влагой, вот-вот потекут слезы.

Он молчит, давая ей вспомнить вчерашний вечер.

Слушает, как она говорит – Сэм? Прости. Прости, прости. Отталкивает ее и, не торопясь, завязывает шнурки. Пожалуйста, не злись на меня, просит она.

Это не важно, отвечает он. Ты напилась. Мне нужен воздух.

Все, что я наболтала… Я не хотела…

Конечно, нет. С тобой же все само собой случается, правда, Айрис? Ты никогда никаких решений не принимаешь.

Айрис окликает его, но дверь уже захлопнулась. Тогда она натягивает леггинсы и свитер и бросается его догонять. На нее оборачивается пожилая парочка. Сэм замедляет шаг и поднимает глаза к небу.

Пожалуйста, просит Айрис. Скажи, что я натворила, чтобы я могла это исправить.

* * *

Айрис 21:55: Прости, не могла говорить! Была очень занята. У Сэма скоро дедлайн. Он собирается посвятить повесть мне:-)

Нэнси 21:55: Не переживай. Мне в среду сдавать следующую главу.

Айрис 21:56: Как продвигается работа?

Нэнси 21:56: Кстати, могу рассказать кое-что о твоем приятеле.

Айрис 21:56: Он мне не приятель.

Нэнси 21:59: По словам твоего приятеля Джима, ничего особенного между ними не произошло. Он попытался ее подцепить, она его отшила, но он ей понравился. Потом они вместе оказались на какой-то вечеринке и легли спать в одну кровать, по ее инициативе. Она сказала ему, что у нее есть парень, но после того, как она предложила переночевать в одной кровати, он решил снова попытать счастья.

Айрис 22:00: И все?

Нэнси 22:01: А этого мало?

Айрис 22:01: Ну так где же здесь изнасилование?

Айрис 22:02: К тому же я считаю, что его друзья перегнули палку. Пытаться сблизиться с кем-то, кто не проявляет к тебе интереса, – это их модус операнди. Если от Джима все отвернутся, это ничем не поможет.

Нэнси 2:03: Почему ты всегда защищаешь мужчин?

Айрис 22:04: Просто я ненавижу лицемеров.

Айрис 22:04: К тому же если приравнивать настойчивость к насилию, тогда насильниками придется назвать большую часть знакомых мне мужчин. Так что, если уж мы хотим все изменить, нам нужна модель получше.

Нэнси 22:06: Закон запрещает заниматься сексом с детьми. И довольно часто кого-то ложно в этом обвиняют. Тем не менее общество считает, что жертва того стоит.

Айрис 22:06: Это потому, что правильного способа заниматься сексом с детьми не существует.

Нэнси 22:06: … печатает…

Айрис 22:09: Я о том, что ситуация с детьми проще, тут уж либо белое, либо черное. А в случае с сексом взрослых людей все сложнее. Одни и те же обстоятельства двое могут толковать по-разному. Люди часто недопонимают друг друга спьяну. Неверно истолковывают сигналы. Тут гораздо больше деталей нужно принимать во внимание. Мне осточертело, что все притворяются, будто все очень просто, прекрасно зная, как на самом деле все сложно. Вот так мы и Трампа получили.

Нэнси 22:10: Допустим, я спросила, хочешь ли ты чая, а ты ответила – точно не знаю, может быть. И вот я налила тебе чаю, а потом говорю – ну давай же, сама знаешь, что хочешь, я же для тебя его налила, он остывает.

Айрис 22:10: Дурацкая аналогия.

Нэнси 22:10: Вовсе нет.

Нэнси 22:17: Ты еще здесь?

Нэнси 22:20: Можем мы кое-что попробовать, если я пообещаю, что в любой момент перестану?

Айрис 22:20: Перекрестишься и скажешь «провалиться мне на этом месте»?

Нэнси 22:21: Точно.

Айрис 22:25: Я все равно не могу лечь спать. Сэм еще не вернулся.

22:26: У него пунктик на правильных кубиках льда, наверное, пошел их искать.

Нэнси 22:26: Тебе случалось заниматься сексом, когда ты этого не хотела?

Айрис 22:28: … печатает…

Нэнси 22:30:?

Айрис 22:31 … печатает…

Нэнси 22:32: Просто ответь, да или нет.

Айрис 22:32: Ты, гляжу, прямо кайф от этого ловишь.

Нэнси 22:32: Будь честной хотя бы с самой собой.

Нэнси 22:34: (1) Тебе случалось заниматься сексом, когда ты была слишком пьяна, чтобы дать осознанное согласие?

Айрис 22:34: +

Нэнси 22:35: (2) Бывало ли такое, что в процессе тебе захотелось все прекратить, но ты не решилась, опасаясь реакции? (гнев/неприязнь/игнор)

Айрис 22:36: Да.

Нэнси 22:36 Какой именно?

Айрис 22:38: Да. Да. Да.

Нэнси 22:40: (3) Бывало ли такое, что в процессе тебе захотелось все прекратить, но ты не решилась, потому что считала, что существует некая точка невозврата и ты ее уже перешла? Или потому, что боялась задеть его чувства?

Айрис 22:40: Без сомнения.

Нэнси 22:41: (4) Случалось ли, что твой сексуальный партнер игнорировал твои невербальные сигналы, например отталкивание?

Айрис 22:45: Да.

Нэнси 22:45: (5) Тебя когда-нибудь щупали в общественном месте? Кричали вслед на улице? Показывали гениталии?

Айрис 22:45: Да.

Нэнси 22:46: (6) Случалось ли такое, что партнер игнорировал твое прямое «нет»?

Айрис 22:56: Ты по мне исследование, что ли, писать собираешься?

22:59: Что произойдет, если ваша психологически-неуравновешенная-относящаяся-к-этническому-меньшинству-подруга окажется в одной комнате с Вайнштейном?

В пять часов Айрис и Мелисса забирают детей из Уэттерби-Пембридж. Уже темнеет. Они сворачивают на Восемьдесят первую и внезапно оказываются в выталкивающей их обратно толпе. Поверх голов Айрис видит дерущихся на проезжей части мужчин. Все они ритмично сопят, мутузят друг друга. С тротуара несутся выкрики подзадоривающих их зевак. Полиция перекрывает Колумбус-стрит пластиковыми загородками. Сквозь толпу, визжа сиреной, пытается пробиться патрульная машина. Айрис заглядывает в лица прохожим, но, похоже, никто не в курсе, что происходит.

Давай обойдем, не хочу попасть в давку, кричит Мелисса. Она хватает Лейси за руку, устремляется к загородке. Пара секунд – и ее уже не видно. Айрис берет Джека на руки и крепко прижимает к себе. Но не может ни отвести взгляд от дерущихся, ни заставить себя сдвинуться с места.

Но сегодня же вторник, тупо повторяет она.

Все будет нормально, заверяет Джек.

Он начинает рассказывать ей, как прошел день в школе, и Айрис медленно разворачивается. Непонятно, то ли проносящиеся мимо люди разбегаются от дерущихся, то ли это просто паника расползается по улице, как облако газа. Джек, разинув рот, начинает визжать, словно перепуганный звереныш, и Айрис пугается его крика.

Какой-то мужчина, поравнявшись с ней, выкрикивает – ну и мочилово. На лбу у него ссадина. Рубашка заляпана кровью.

Сердце у Айрис бьется, как сумасшедшее. Джек слишком легкий. Вдруг она его уронит? Он ударится головой об асфальт, и череп его разлетится на куски. Развернувшись, она идет обратно, в сторону Центрального парка.

Пойдем длинным путем, Джек, ладно? Просто на всякий случай.

Грудь Джека бурно вздымается. Он зажимает рот руками, чтобы перестать плакать. Айрис пытается объяснить ему, что так делать не нужно, но он, кажется, ее не слышит. Дыши, дыши, повторяет она.

Она только раз оглядывается через плечо – один из мужчин как раз замахивается ногой и бьет лежащего на земле противника в лицо. Айрис проходит квартал, потом еще один.

Джек дрожит, но Айрис все равно ведет его есть мороженое. Она не знает другой дороги назад и боится наткнуться на еще одну драку. Они покупают по два ванильных шарика в рожке. Стоять на месте страшно, и они кружат по кварталу. Джек весь вымазался. Как только он перестает плакать, Айрис тоже успокаивается, хотя временами в голосе ее все еще проскальзывают визгливые нотки. Она пересказывает Джеку все известные ей истории про соль, а он слушает с важным видом.

Наконец, заглянув за угол, она обнаруживает, что Восемьдесят первая опустела. На асфальте видны темные пятна крови. Айрис трет их подошвой, чтобы убедиться, что они ей не мерещатся.

Плохие парни, говорит Джек.

Домой они возвращаются только в половине шестого. Мелисса стоит у подъезда, сжимая в руках ключи. На шее бьется жилка. Айрис пытается поставить Джека на землю, но он цепляется за нее.

Мелисса, извините. Там творился настоящий бедлам. Я запаниковала. И решила, что лучше будет…

Мелисса забирает у нее Джека и ледяным тоном произносит – проверь свой телефон.

Айрис трясущимися руками достает из сумочки мобильный. На экране семь неотвеченных вызовов. О господи, бормочет она. Простите, ради бога.

Атмосфера в лифте крайне напряженная. Частично потому, что Лейси все время громким шепотом произносит – Айрис такая непослушная, правда, мамуля?

Айрис помогает детям разуться и дает им печенье в виде зверюшек. Потом проходит в кабинет Мелиссы. Та сидит за письменным столом на фитболе. Глаз на Айрис она не поднимает.

В прихожей на комоде лежат 40 долларов.

Я, правда.

Я понятия не имела, куда вы пропали.

Мелисса вскидывает руку, давая понять, что Айрис не стоит ничего больше говорить.

Когда Айрис идет к двери, Джек вручает ей ее телефон. На задней стенке он зелеными блестками выложил «Я люблю тебя» и приклеил золотую звездочку. Вечером Айрис получает сообщение от мужа Мелиссы. Мы с супругой обсудили произошедшее и считаем, что ваши сильные стороны скорее всего более применимы в иной профессиональной области. В ваших услугах мы больше не нуждаемся.

* * *

В первый день декабря Айрис оставляет Нэнси сообщение на автоответчике. Нэнси прослушивает его дважды, но все равно ничего не понимает, потому что Айрис захлебывается рыданиями. Нэнси пишет ей, но та отчего-то вообще отрицает, что звонила.

Айрис 23:06: Может, это старое какое-то?

Нэнси 23:06: Если ты была под кайфом, я не стану тебя пилить. Но я правда за тебя беспокоюсь.

Айрис 23:10: Просто мы как будто ходим по кругу. Он злится на меня, я начинаю ужасно себя вести, и он злится еще больше – за то, что я отреагировала на его злость.

Айрис 23:10: По-моему, я схожу с ума.

Нэнси 23:10: Выходи в Скайп. Сейчас же.

Впервые с той ночи в спальне Пирса они окажутся лицом к лицу. Айрис боится, что, глядя на нее, Нэнси будет снова и снова прокручивать в голове все, что тогда случилось. Я за водой, быстро говорит она и отходит от экрана. А Нэнси, как ни в чем не бывало, начинает рассказывать про грант, который рассчитывает получить, чтобы заняться изучением писем Эдмунда Уилсона в Библиотеке Бейнеке в Йеле. Она нарочно говорит громко, чтобы Айрис было слышно ее из ванной.

Решится все только к следующему лету. Нужно что-то очень убедительное накропать про то, как мне необходимо изучить эти письма. Тогда они оплатят мне перелет и все такое, рассказывает она.

Прекрасно, отзывается Айрис, снова садясь за компьютер. Просто великолепно.

Нэнси с минуту смотрит, как она пьет, а потом спрашивает – что бы ты сказала, если бы я появилась в Скайпе в таком виде?

Это не то.

Нельзя отрицать любой опыт только потому, что он твой.

Все было не так. Он просто толкнул меня на стойку, а я потеряла равновесие.

А раньше он тебя уже толкал?

Нет.

Значит, старое доброе домашнее насилие? – с сарказмом продолжает Нэнси.

Нет, ничего подобного.

Хочешь сказать, он просто неуклюжий урод?

Айрис перебивает ее – понимаешь, большую часть времени он замечательный парень. Скорее всего я просто себя накручиваю. Но иногда он так смотрит на меня… Он уже сто лет назад признался мне в любви, но я все равно не уверена, что нравлюсь ему как человек. Она криво усмехается, будто пытается свести все к шутке. Иногда мне вообще кажется, что он меня ненавидит.

Из-за Эзры?

Но это ведь справедливо, нет? Я и сама от себя не в восторге. И все же, как по-твоему, это серьезно?

Давай не будем притворяться, что ты сама не знаешь ответа на этот вопрос.

Мне кажется, он сам не понимает, что делает. Айрис впервые за все время встречается с Нэнси глазами. Вряд ли он это нарочно. В каком-то смысле я сама нарываюсь. Мы оба виноваты. Угодили в ловушку.

Сказать по правде, мне абсолютно насрать, что там творится у него в голове, бросает Нэнси.

IV. Мы все идем во тьму. Январь, 2018

1

Я сижу в квартире, ем рисовые хлопья и разглядываю фотографии Женского марша, снятые с вертолета. Внезапно до меня доходит, как близко все это происходит. Вообще-то на марш я не собиралась, но теперь хватаю телефон и спешу в западную часть Центрального парка. У загородок я некоторое время топчусь в нерешительности, но потом представляю, как становлюсь частью толпы, одной из ярких точек, заметных с высоты птичьего полета. Чьи улицы? Наши улицы! Нет Трампу! Нет ККК! Нет фашизму в США! Когда мы едины, мы непобедимы! Перед глазами проносится, как я падаю, а бегущие топчут меня ногами. До самого носа застегиваю ворот пальто, которое Рэй подарил мне на Рождество. Половинная доза эффексора делает свое дело. Я уже больше похожа на себя, только афазия еще докучает. Незнакомые люди жмутся ко мне так близко, что пальцы на руках невольно скрючиваются, но когда кто-то спрашивает, откуда я приехала, ответить у меня не получается. Скажем громко, скажем людям, иммигрантов всех мы любим! Мое тело – мое дело! Покажи мне, что такое демократия. Вот что такое демократия!

Не знаю, долго ли мы идем. Как только поблизости от меня кто-то начинает выкрикивать речевку, я подхватываю. И от этого в груди разгорается такой восторг, как будто всласть поорать – уже большое дело. Я стала одним из лиц этого огромного движущегося тела. Нэнси о том, что сдалась и присоединилась к движению, я не писала. И Тесс тоже не сказала. Плаката у меня нет. Правда, по пути сюда я позвонила Эзре. Он оказался в Берлине, в каком-то шумном месте. Я описала ему, чего боюсь – что в толпу врежется грузовик, что кто-нибудь спросит, была ли я на марше в прошлом году, что меня начнут расспрашивать о феминизме и я срежусь. Эзра все внимательно выслушал, а потом спросил – может, это что-то вроде Хака?[28] Нужно просто показать, что ты – сила, с которой придется считаться?

И я закусила губы, чтобы не заорать – я люблю тебя!

* * *

Рассказываю Нэнси по Скайпу, что меня пригласили на марш Black Lives Matter, а она едва не зевает. Жутко бесит, что ей и дела нет. Даже хочется поддеть ее как-нибудь, но я никак не могу придумать, что сказать. Она листает какую-то статью на экране.

И говорит – слышала, марш в этом году вышел неважный? Читала вот эту заметку в «Нью-Йорк Таймс»?

Да-да, просто жуть, кривлюсь я.

Ну губах Нэнси появляется ухмылка, что должно означать – кого ты обманываешь? Я и правда читала статью, но все подробности вылетели у меня из головы. И если я попытаюсь сделать вид, что знаю о ситуации не меньше самой Нэнси, она в пух и прах меня разнесет. Мозг у меня до сих пор, как губка, сохраняет только места, настроения и впечатления. Хочу спросить, может ли считаться политической активностью стремление говорить да, только когда ты и правда согласна, и нет, когда не согласна. Но почему-то с Нэнси вся моя новообретенная сила кажется каким-то жалким ребячеством.

Поэтому я просто сообщаю ей – Эзра будет тут во время лунного затмения.

То есть тридцать первого? – сдвигает брови Нэнси. Это случится впервые с 1983 года.

Нэнси раздраженно морщится, но гримаса исчезает так быстро, что я не могу точно сказать, не померещилась ли она мне. Она всегда ужасно брюзжит после того, как проведет день в архиве. В этот раз я осталась в Нью-Йорке на Рождество, и общаться во время каникул ни она, ни я как-то не стремились.

Чего это ты рожи корчишь? – спрашиваю я.

Ты не говорила, что он собирается приехать.

Я сама только вчера узнала.

Нэнси бормочет себе под нос что-то вроде «тебя только пальцем помани», и я бросаю на нее уничтожающий взгляд.

Просто ты столько сил приложила, чтобы вылечиться. Не хочу, чтобы из-за него все пошло коту под хвост, поясняет она.

Это с чего бы?

Она отводит глаза и читает какое-то сообщение в браузере. А потом бросает – ни с чего. Только обещай, что не будешь сильно страдать, если что-то пойдет не так.

Я поскорее меняю тему. Мы еще не до конца пережили ссору, грянувшую после того, как она послала мне статью об Азизе Ансари.

Я ответила ей в Вотсап: Может, он просто бревно в постели?

Потом набрала: Вспомни, сколько раз ты имитировала оргазм с Пирсом.

Подумав, стерла это сообщение и написала другое: Меня жутко пугает, что мужчина может искренне считать, будто он занимался с кем-то сексом по взаимному согласию, а на деле оказаться грязным насильником. Но стоит мне подумать о том, как трудно запихнуть свой орган в тело человека, который этого не хочет… как начинают разбирать сомнения.

Нэнси ответила, что это очень типично для меня – даже в такой статье видеть лишь материал, помогающий понять, что чувствует мужчина. Мне стало обидно, что она не оценила мою попытку сформулировать свою точку зрения. Я прочла анонимный пост от женщины, которой, по моим представлениям, должно было быть столько же лет, сколько Тесс. Она писала, что каждый раз, когда она приглашала мужчину – друга или коллегу, не важно – на обед или чашку кофе, тот пытался затащить ее в постель. И в итоге она изобрела что-то вроде эротического джиу-джитсу. Стоило мужчине завалить ее на диван, как она мягко толкала его в грудь – раз, другой, а потом подныривала ему под руку. Он вставал, и это означало, что вечер окончен. Получалось, она превратила отказ в своеобразную хореографию, любому понятное физическое проявление согласия или несогласия. Знаю, Нэнси сказала бы, что опасно устраивать из такого ритуальный танец, но мне важно было узнать, что у мужчин и женщин все же существует возможность понять друг друга. Мне бы такой вариант подошел, но для своей дочери я бы его не выбрала. Однако чем дольше я читаю про #MeToo, тем яснее понимаю, что категоричность Нэнси – не единственный способ выражать солидарность.

Айрис 16:24: Что, если наше единственное оружие (коллективный опыт) не сработает? Все грязные секреты раскопают, публично осудят, но в итоге ничего не изменится?

Нэнси 16:24: Значит, ничего не изменится.

Айрис 16:25: Но тогда это будет означать, что множеству людей либо дела нет до того, что приходится переживать женщинам, либо они считают, что такова их доля. Даже не знаю, что случится, если мужчины внезапно начнут свято блюсти наши границы. Не станет ли секс каким-то пресным?

Нэнси 16:28: Если ты считаешь, что быть женщиной автоматически означает мириться с этим дерьмом, тогда ты еще циничнее меня.

Айрис 16:30: Трампа выбрали вскоре после того, как он рукой полез к девушке в промежность. Я просто реалист. И в то же время я не хочу, чтобы от меня требовали письменного согласия. Мне нужна спонтанность, порыв. Как насчет химии, мм? И похоти?

Нэнси 16:31: Будь добра, не воображай себя крестоносцем во славу Эроса. Это уж слишком.

* * *

Уже несколько месяцев я хожу к доктору Агарвалю. Он принимает в Верхнем Вест-Сайде, неподалеку от Девяносто шестой улицы. В кабинете у него полным-полно книг.

Как-то я, не подумав, обмолвилась об этом Тесс в телефонном разговоре, а она бросила – Агарваль? Ну замечательно. Мужчина-индус объясняет тебе, почему ты неправильная.

Когда я рассказываю об этом Нэнси, она замечает – не думала, что Тесс будет против, он ведь один из ваших.

Однако Тесс совершенно определенно возненавидела бы Агарваля – за подчеркнуто западную, культурную манеру речи, цветистые выражения, американский акцент и искусное сочетание индийского декора и американской мебели в кабинете. Таких, как он, она обзывала последними колонистами: недостаточно индус для того, чтобы быть Агарвалем, слишком индус, чтобы быть кем-то другим.

Тесс посоветовала мне с первой же сессии начать называть его Раджиндер. Но я все же остановилась на докторе Агарвале. Он маленький, тихонький, неброский мужчина в очках в золотой оправе. Я спросила, фрейдист он или юнгианец, а он ответил – я счастьевед. Всю первую сессию я пролежала на кушетке с закрытыми глазами и так и не произнесла ни слова. Он сидел напротив и глядел в сторону, но был весь внимание, словно мы и правда о чем-то беседовали.

За прошедшие несколько недель доктор сумел втереться ко мне в доверие. Заявил, что я слишком умна для психотерапии, и, разумеется, я растаяла. Диагноз мне ставить он не торопится, но продолжает напоминать, что психотерапия вкупе с лекарствами помогает гораздо лучше, чем психотерапия без лекарств или лекарства без психотерапии.

Это все равно, что надевать в поход водонепроницаемую одежду. Вполне вероятно, что она вам не пригодится. Но, если возникнет критическая ситуация, в ней вам будет гораздо комфортнее.

Я начала оценивать свое настроение по шкале от одного до десяти, за совсем паршивые дни ставлю себе в дневнике черные отметины. И по-прежнему считаю огромным достижением те, когда мне удалось меньше шести часов провести у телевизора. Пытаюсь объяснить Агарвалю, что мне никак нельзя расслабляться еще сильнее. Доказываю, какой раньше была зажигалкой.

Я даже бегать бросила. Такое ощущение, что раньше мне удавалось извлечь из приступов хандры и попыток ее побороть хоть какую-то пользу. Например, ощущение, что я что-то в себе преодолеваю. От сознания, что я на такое способна, я казалась себе невероятно сильной. Словно смогла доплыть до спасательного плота в кишащем акулами море.

Неужели вы всю жизнь хотите провести в кишащем акулами море?

Ну, если выбирать между ним и камерой сенсорной депривации, как в «Матрице»…

Агарваль поднимает ручку, чтобы напомнить мне, что он этот фильм не смотрел. Он вообще всегда пресекает любые попытки привести примеры из поп-культуры. И добавляет при этом – любопытно, мол, что вы ссылаетесь на внешние ресурсы, чтобы описать свои внутренние состояния.

Да не очень, возражаю я.

Доктор Агарваль терпеливо улыбается. Меня вдруг охватывает непреодолимое желание его ошарашить. И я выпаливаю – на самом деле я обратилась к вам, потому что не испытываю особенного кайфа от ванильного секса.

Что такое ванильный секс? – после паузы спрашивает он.

Я смотрю на умирающую пальму в кадке. И уже жалею о том, что это сказала. Секс без извратов, поясняю я.

А что такое извраты?

Да ладно, вы серьезно? Но ведь у кого-то из ваших клиентов. пациентов. наверняка имелись схожие проблемы.

То есть вы считаете это проблемой?

Он берет голубую бутылочку с водой и брызгает на пальму из пульверизатора. Окутанные водяным туманом листья дрожат и покачиваются.

Могу сказать только, что все парни, находившие меня привлекательной, оказывались садистами. Что в целом приемлемо, если человек это осознает, но вот если нет.

То есть вы считаете, что привлекаете только тех мужчин, которые хотят вас наказать?

Я такого не говорила. Вспоминаю Эзру, свое горящее лицо и солоноватый привкус во рту. Как я прикоснулась к губе и с удивлением поглядела на свой выпачканный красным палец.

Дай посмотрю, сказал Эзра и взялся за мою губу, как заправский врач. О боже!

Все нормально, заверила его я. Губы часто кровят.

Он усадил меня так бережно, словно моя рана требовала наложения швов. Прости меня, я не нарочно. Я бы никогда.

Я старательно надула свои распухшие губы. И сказала – ты и хуже поступал. А у него стал такой вид, словно я залепила ему пощечину. Мне даже понравилось, пробормотала я. Но жаль, если ты сам себя напугал.

В тот день он ко мне не прикасался, словно из последних сил пытался доказать, что ему это не нужно.

Стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, обнаженный, и смотрел голодным взглядом. Периодически он приказывал мне переменить позу. Я слушалась. Так продолжалось несколько часов.

Никогда еще я не чувствовала себя таким желанным объектом, сообщаю я доктору Агарвалю. И никогда ни с кем не ощущала такой близости.

Агарваль откашливается. Я замечаю жужжание вентилятора и сотни других звуков, на которые обычно не обращаю внимания.

Вы наделяете огромной властью очень камерный мир.

2

Мы с Нэнси договорились встретиться в полдень у Большого Центрального вокзала. Ей нужно изучить документы из Нью-Йоркской публичной библиотеки, а на съем квартиры денег не хватает. Увидеться с Нэнси хочется ужасно, но на душе у меня неспокойно. Мы с ней почти год не общались вживую. И я привыкла редактировать свою жизнь, прежде чем показать ее ей: правлю сообщения, накладываю фильтры на фотки. Пока ее тут не было, я словно смотрела на все это со стороны. И мне не по себе от того, что теперь все окажется слишком близко.

Включаю душ, но никак не могу заставить себя встать под воду. Однако с каждым днем я подбираюсь к ней все ближе. Умываюсь. Надеваю летнее платье в голубой цветочек. На улице влажно, и, когда я доезжаю до Большого Центрального вокзала, оно уже мокрое насквозь. Свободных кресел в зале ожидания нет, и я уже подумываю, не умыкнуть ли из мусорки газету и не расстелить ли ее на полу, но прекрасно знаю, что Нэнси появится ровно в ту секунду, когда я суну руку в урну. Сажусь на пол и проверяю почту. Рядом разместилась компания подростков с рюкзаками. Не могу определить, сколько им лет. Каждые десять минут один из парней дергает девушку за волосы, она кричит – Дилан, я тебя убью. А потом они вскакивают и носятся друг за другом среди указателей. Я отпиваю из стоящей возле меня двухлитровой бутылки диетическую колу.

Проверяю почту. Обновляю страницу, но пришла только какая-то политическая рассылка, которую я получаю каждую неделю и никогда не читаю. От Эзры по-прежнему ничего. Последний раз мы виделись в январе. Переспав со мной, он объявил, что собирается в Индию посмотреть на индусов. И после от него три недели не было ни слуху ни духу. Я написала ему в Вотсап: Как там Индия хох.

Сообщение он прочитал – галочки позеленели. И каждый раз, как он появлялся в сети, у меня замирало сердце.

Через несколько дней он все же ответил: Неописуемо. Такие душевные люди. Я здесь, как дома.

А еще неделю спустя снова вышел на связь.

Эзра: Мы будем выступать на Коачелла! А потом у нас концерт в Нью-Йорке. Можем встретиться после.

Айрис: Довольно странно, что ты не предлагаешь мне билетик.

Эзра: О боже, прости!

Эзра: Просто не верится, что кому-то еще не наскучило ходить на камерные концерты. Где репертуар всегда один и тот же.

Больше он мне не писал. А ведь сейчас уже март. Я снова отхлебываю диетическую колу. И проверяю телефон. Уже 12.27. Мобильный Нэнси в Америке работать не будет, а я забыла дома зарядку. На мгновение меня охватывает паника, но мы давно разработали систему на такие случаи. Нэнси остается на месте, а я бегаю и ищу ее. На этот раз я нахожу ее в Шепчущей Галерее, она стоит и прочесывает взглядом зал. Нэнси не любит, чтобы ее замечали раньше, чем она сама заметит другого, и потому я начинаю звать ее по имени на весь холл.

Ты не торопишься, заявляет она.

Я обнимаю ее. Но она не обнимает меня в ответ. Для нее это слишком тесная близость. Я вдруг понимаю, что от меня воняет, как от животного, и поспешно разжимаю руки. В руках у Нэнси два огромных чемодана. Один из них я отбираю.

И спрашиваю – у тебя там труп, что ли?

Решила запастить самым необходимым, отвечает она. В Хитроу чумовой дьюти-фри.

На шее у нее ожерелье с голубым камнем. Это я послала его ей в подарок на Рождество, но она утверждала, что ничего не получила.

Ладно, наконец выдает она. Где тут ближайший ирландский паб?

За мной, расплываюсь в улыбке я.

Светофор на Сорок третьей не работает. Я предлагаю пройти дальше по улице, но Нэнси не хочет. Я за несколько часов ни разу не присела, стонет она.

А в самолете? – возражаю я.

Это было до того, как ты меня кинула. А после этого я ни разу не присела, все бегала и искала тебя.

Я смотрю на мчащиеся по улице машины и надеюсь, что стоящий рядом с нами мужчина первым ступит на проезжую часть. И вдруг Нэнси решительно шагает вперед, и автомобили сами останавливаются. Мужчина идет за ней. Водитель давит на клаксон. Нэнси, не сбавляя шаг, поднимает два пальца вверх. Я бегу за ней, одними губами извиняясь перед водителем.

Дождавшись, когда я с ней поравняюсь, Нэнси выдает – тебе что, поводырь нужен?

Зачем, когда у меня есть тушь и клатч? – отшучиваюсь я. А теперь и живой щит.

Нэнси роется в моей шкатулке с драгоценностями: трогает искусственные цветы в холле, фотографирует вид из окна и все это, не забывая методично распаковывать вещи. Потом волочет меня в душ.

Это же ты с самолета, возражаю я.

Уверена, если ты как следует пораскинешь мозгами, то поймешь, что именно шампунь помогает смыть грязь, заявляет она, передавая мне за занавеску бутылочку.

Теперь я знаю, каково придется твоим детям, огрызаюсь я.

По ванной разносится химический арбузный запах. Моя косметика давно закончилась.

Да этим паршивцам сильно повезет, парирует Нэнси. Потом я слышу, как она опускает крышку унитаза и садится сверху.

Слушай, насчет того, что случилось в Лондоне. Ты колоссально облажалась с тем уродом. Но мне это помогло, дало силы к нему не возвращаться. Он был жуткий ублюдок. Спасибо!

* * *

Поначалу я пытаюсь прикидываться нормально функционирующим человеком, но, похоже, особого смысла в этом нет. Нэнси нравится весь день валяться с книжкой, а вечером отправляться куда-нибудь выпить. Она уже начала заказывать на сайте библиотеки коробки с нужными ей письмами.

У меня был период Дианы Вриланд, а ты все пропустила, рассказывает она. Ну той, что вела колонку в «Харперс Базар» и давала там советы типа: «Мойте своему малышу локоны выдохшимся шампанским, чтобы придать им золотистый оттенок».

Она обводит глазами комнату, словно надеется, что я где-то припрятала початую бутылку.

Даже не думай, говорю я.

После его можно выпить, не теряя надежды, убеждает она. Если верить Вриланд, розовый – это индийский голубой.

Когда я истерю из-за того, что мы попусту растрачиваем свое время и возможности, Нэнси меня успокаивает. Начинает разглагольствовать о коммодификации досуга, и я едва не засыпаю на ходу.

Она запускает в меня подушкой. Время ведь твое. Кому еще его тратить?

В районе двух дня мы обычно начинаем уговаривать друг друга сходить в душ. Четыре часа спустя Нэнси изрекает: шесть часов, а в доме ни одной умытой физиономии.

Нам никогда не удается найти один и тот же бар, ресторан или кинотеатр второй раз. Но все, что раньше меня пугало, теперь, с Нэнси, становится просто еще одним эпизодом наших нью-йоркских приключений. Мы коллекционируем телефонные номера незнакомцев. Высмеиваем каждый тост, жест, разговор. Нэнси западает на слово «нормкор».

Я рассказываю ей, как одна из подружек Лекси описывала свое недавнее свидание водителю Убера. Ни словом ни обмолвилась о том, как звали парня и был ли он хорош собой. Зато перечислила все, что он ей купил: устрицы, устрицы, устрицы и мартини. Казалось, она сейчас счет ему продемонстрирует.

Нэнси берет одну из моих помад и смотрит, что это за фирма. Молль Флендерс[29] хранила все счета. И вычитала из суммы, которую выложил мужик, все, что потратила, чтобы его заарканить.

Чтобы делать деньги, нужно тратить деньги, замечаю я.

«Подведем финансовый итог романа с джентльменом из Бата. Муж номер 4 вкупе со стоимостью кольца с бриллиантом». Лучше всего, конечно, были ложные показания о том, как она попала на панель.

Потом я употребляю в речи слово базовый и оказывается, что Нэнси его не знает. Небывалый случай!

Это что, одно из словечек Лекси? – спрашивает она. Лекси – базовая?

Мы готовимся к вечеринке по случаю дня рождения Конрада. Даже удивительно, что меня туда пригласили. Впрочем, в этом году я как-то больше ни с кем и не тусовалась. Конрад всеми силами старается, чтобы я влилась в компанию, и пересказывает мне биографию каждого нового гостя, не скупясь на детали. На нем слишком тесная футболка с надписью «Radiohead». Он смеется, и я замечаю, как ходит ходуном его кадык. Впервые до меня доходит, что не одной мне учеба в Колумбийском университете давалась нелегко.

Когда я признаюсь в этом Конраду, он улыбается и открывает новую бутылку пива. Видишь ли, одно дело, когда тебе двадцать один, и совсем другое, когда тебе тридцать… Не подумай, что я поучаю, а то моя младшая сестренка, например, вечно упрекает меня в менсплейнинге.

Вообще-то, мне нравится, когда люди в теме берутся что-то мне объяснить, сообщаю я Нэнси. Она сидит на моей кровати, смывает макияж и бросает ватные шарики на пол.

Еще бы, отзывается она. Но Солнит[30] не то имела в виду. Менсплейнинг – это когда мужчины объясняют женщинам вещи, которые им и без них известны, например как парковаться задом.

Мы же с тобой машины не водим, вставляю я. Нэнси рычит. Ты поняла, о чем я. Как по мне, нам только легче станет, если они в принципе перестанут нас поучать.

Я несколько часов уговаривала Нэнси пойти со мной на вечеринку и уломала, только пообещав дать ей поносить мое любимое черное платье. Оно слишком строгое, но ей все равно. Она вертит его на себе то вправо, то влево.

Потом спрашивает – а что с обувью?

Придется набить чем-нибудь носы, говорю я, вручая ей туфли на шпильке. Потом начинаю распинаться, как я рада, что она познакомится с Конрадом и вольется в мою нью-йоркскую тусовку. Пытаюсь произнести эту фразу так, будто в ней и вправду есть смысл.

Но эти американцы… – кривится она.

Просто дай им шанс. Я направляюсь в ванную, но останавливаюсь на полдороге. Попытайся, ладно? Не нужно заранее всех ненавидеть.

Кто сказал, что я их ненавижу?

Ты меня поняла.

Если мне кто-то не понравится, притворяться я не стану.

Мне уже заранее обидно за Конрада. У него очень милая девушка, квартира и друзья. Как писал О’Хара, «с тобою вместе колу пить» веселее, чем без тебя.

Просто пообещай, что не будешь.

Не буду кем? – Нэнси пристально смотрит на мое отражение в зеркале. Самой собой?

Не будешь хамить всем вокруг, как ты обычно делаешь, отвечаю я, а потом исправляюсь. Постарайся вести себя вежливо.

В поезде мы пьем. Нэнси вспоминает, как мы с ней однажды на весь август уехали в Дублин. Как зависали в «О’Донохью». А по утрам ходили покупать зеленые соки у обливавших нас презрением девушек-веганок. В обед заходили в «Рог изобилия», затаривались салатами, а потом до конца дня работали в «Гроганс». Я писала рассказ о девушке, которая покончила с собой после того, как вывели из употребления десятичную классификацию Дьюи. Нэнси читала письма Эмили Дикинсон. Однажды с нами разговорилась компания завсегдатаев этого заведения. Нэнси им нахамила, но они вроде ничего не имели против. Она такое умеет. Потом она отошла в туалет, а я тем временем стала втирать одному из них, тому, что всегда сидел в углу в куртке цвета хаки, что-то о независимости Индии. Вернувшись, Нэнси покосилась на нас как-то странно, но заговорила веселым тоном. Разумеется, она католичка, заявила она. А так ни хрена и не скажешь, отозвался он. У него был белфастский акцент. И все же у Индии и Ирландии много общего, не унималась я, учитывая Великий Голодомор и то, что во время голода в Бенгале погибло десять тысяч человек.

Нэнси спрятала лицо в ладонях. Тут позвонила жена этого мужика, и он сказал ей в трубку – здесь одна заносчивая сучка учит меня независимости. А Нэнси поскорее вытащила меня на улицу, шипя – идиотка, они ведь из Ирландской республиканской армии. Когда я говорю – плохие парни, нужно меня слушать.

Нэнси продолжает вспоминать наши самые нелепые эскапады, самые неприличные истории. Вот, например, как-то раз мы встретили ее бывшую любовь, а он шел под руку с невероятно толстой подружкой.

Нет, ну правда же, она явно страдала ожирением? – не успокаивается Нэнси.

Я выдаю некое неопределенное восклицание, надеясь замять тему. Мы выливаем маленькую бутылочку водки в большую бутылку кока-колы, и большую часть получившегося коктейля выпиваю я.

День рождения Конрад решил отмечать в очень странном месте – подвальном баре с низкими потолками и голубоватым освещением. Мне не сразу удается найти среди занятых столиков тот, который забронировал он. Нэнси идет за мной, всем своим видом излучая негодование. Я боюсь взглянуть ей в глаза.

Постой здесь, радостно объявляю я. Я принесу нам выпить.

Конрада я нахожу у барной стойки и обвиваю руками его шею.

Пришла наконец-то! А где Нэнси?

Я беру его за руку и веду знакомиться с ней. Она стоит у двери, даже не пытаясь с кем-нибудь заговорить. Он пожимает ей руку, и я вижу, что она это отметила, точно так же, как его футболку и чиносы.

Очень рад с тобой познакомиться. Айрис постоянно о тебе говорит, улыбается Конрад.

Вот странно. А я о тебе ни разу не слышала.

Шею Конрада заливает красным. Этого Нэнси вполне достаточно, она показала, кто тут главный, и теперь даже просит дать ей почитать его рассказы. Она твердо убеждена, что все люди – дерьмо и чтобы добиться своего, нужно постоянно им об этом напоминать. Конраду очень льстит то, что она спросила о его творчестве, а еще то, как внимательно она его слушает. Он и не представляет даже, что Нэнси проявляет к нему внимание через силу, да и то только для того, чтобы подчеркнуть, как сильно ей приходится напрягаться, чтобы не заскучать.

О, серьезно? – переспрашивает она, округляя глаза.

Да, просто улет, отвечает Конрад. И я вздрагиваю, когда он внезапно заводит речь о Дэвиде Фостере Уоллесе.

Как оригинально, бросает Нэнси. Я поспешно вклиниваюсь в разговор – Конрад, я все забываю тебе рассказать. Ты знал, что Фостер Уоллес считал первые наброски «Бесконечной шутки»…

Никак не могу вспомнить нужное слово. Опускаю глаза, разглядываю затоптанный пол. Щелкаю пальцами. Чувствую, как слова, подрагивая, толпятся у меня во рту. Конрад подается ближе, думая, что я все еще говорю, просто он не может расслышать в шуме.

Заметив, что со мной неладно, Нэнси бросается на помощь – Фостер Уоллес считал, что первые наброски «Бесконечной штутки» были похожи на кусок стекла, который сбросили с большой высоты.

Конрад потирает руки. Как здорово!

Про афазию я Нэнси не рассказывала – когда мы с ней вдвоем, ничего не заметно, потому что она и так вечно заканчивает за меня предложения. Извинившись, ухожу в туалет. Держу руки под горячей водой, а потом ярче подвожу глаза. Вернувшись, обнаруживаю, что Нэнси уже выпила оба наших коктейля и ждет у дверей.

Мы уходим, объявляет она.

Конрад смотрит на нас из-за столика. Вид у него смущенный. Я знаком спрашиваю, что он натворил, а он пожимает плечами. Выхожу на улицу вслед за Нэнси. Там промозгло, моросит мелкий дождь.

Ну и кретин, заявляет Нэнси.

Что случилось?

Он так грубо о тебе отозвался.

Я резко останавливаюсь. Серьезно?

Да, заявил, что ты вдрабадан. Несколько раз повторил. Ты бы слышала!

Но я и правда навеселе, неуверенно возражаю я.

Ну и возвращайся, если так хочешь, бросает Нэнси. Дорогу домой я найду.

Бросить ее я не могу, поэтому иду следом. Но ей и этого мало. Знаю, ты считаешь его другом, но он самодовольный ублюдок. Айрис, как всегда, в ударе, опять шоу устроила, вот что он сказал. Я чуть ему не двинула.

Мы спорим до самого дома. Я убеждаю ее, что она могла все не так понять.

Хочешь дружить с теми, кто тебя не уважает, дело хозяйское, бросает Нэнси.

Мы приходим домой, и вскоре она засыпает. А я смотрю в наушниках «Друзей» и вспоминаю первый день учебы в Колумбийском, когда Конрад читал в баре чей-то рассказ.

В два часа ночи мне приходит от него сообщение.

Конрад 02:04: Куда ты пропала? Только что пришла Лиза!

Айрис 02:09: Если не терпится сказать обо мне гадость, по крайней мере не стоит говорить ее моей лучшей подруге.

Конрад 02:10: ?!

Несколько секунд я таращусь в экран, потом набираю: Я сказала Нэнси, что ты самый лучший из моих однокурсников. И узнать, как грубо ты обо мне отозвался, было довольно унизительно.

Затем стираю сообщение, принимаю снотворное и пишу: Забудь. Оттянись как следует.

Проснувшись утром, нахожу в телефоне его ответ: Извини, я вовсе не хотел обижать твою подругу. Там такой гвалт стоял, что я ни черта не слышал. Всего лишь заметил, что ты в дрова. И кстати говоря, сам был не лучше.

Мне сложно бывает проследить последовательность событий. Например, я точно помню, что ела пиццу, но понятия не имею, откуда она у меня взялась. Нэнси часто видит в людях то, чего я не замечаю. Говорит, я смотрю на них сквозь розовые очки, особенно на мужчин. Не знаю, действительно ли Конрад хотел меня унизить или спьяну неловко выразился. Просто он не любит тебя так, как я, заявляет Нэнси.

3

Нэнси читает про афазию. И заставляет меня повторять за ней многосложные слова. Я объясняю ей, что это побочный эффект эффексора, что однажды слова вернутся, а она, саркастически усмехнувшись, возражает – нет, если не будешь тренироваться. Повторение – мать учения. Она ругает меня за провалы в памяти. И, зачем-то имитируя американский акцент, заявляет – ничего удивительного, у тебя всегда была память, как у рыбки. Придется нам с тобой сотворить побольше воспоминаний. Она описывает мне, как я отреагирую на тот или иной фильм. А когда я рассказываю, что хотела потерять девственность с Куртом Кобейном, восклицает – в прошлый раз ты говорила ровно то же самое. Мы идем в бар, и там она постоянно подливает мне, пока я не напиваюсь вдрабадан. Проснувшись наутро, я спрашиваю ее, что вчера было. А она, завернувшись в покрывало, отвечает – мы ушли в настоящий отрыв. Ты целую упаковку сыра слопала и требовала еще. Даже по моим меркам это было слишком.

В пятницу я сижу за угловым столиком в баре, расположенном неподалеку от библиотеки, потягиваю мерло из бокала, жду Нэнси и читаю об алхимии – науке, в которую мне бы очень хотелось верить. Считалось, что соль является одним из трех элементов, с помощью которых можно создать семь благородных металлов. Ртуть олицетворяла дух, сера – душу, а соль – тело. Ртуть символизировала озарение, сера – слияние и единение, а соль – очищение. Я стараюсь выписать как можно больше цитат, чтобы Нэнси не сомневалась, что я и правда трудилась в поте лица.

Она опаздывает уже на полчаса. При этом у нее моя кредитка, так что заказать еще вина я не могу. Я как раз пожираю глазами брошенный кем-то недопитый бокал, когда в бар входит мужчина, похожий на Тони Сопрано, в синем пиджаке с широкими лацканами. Кроме меня, тут никого. И все же он садится за соседний столик, на тот же диванчик, где уже сижу я. Бармен приносит ему бутылку белого вина в ведерке со льдом, и незнакомец выливает себе в бокал сразу треть. Я натянуто улыбаюсь, давая понять, что не в настроении разговаривать.

Он пододвигает ведерко ко мне. Не против, если я к вам присоединюсь?

Бармен вытирает бокалы и флиртует с парнем, похожим на модель. Официантка зажигает свечи-таблетки.

Конечно, отвечаю я, не отрывая глаз от экрана. Геррик в книге «Геспериды» пишет: «Душа – это соль тела».

Что вы пишете? – спрашивает он.

Роман.

Моя мать тоже писала роман, подхватывает он.

Отсчитав про себя «три Миссисипи», я без особого энтузиазма спрашиваю – и о чем же?

Держу пари, вы не местная, заявляет он. Меня зовут Карл. Я датчанин. Он, не скрываясь, пялится на мою грудь. Но мне проще со скрипом поддерживать разговор, чем открыто его послать. К тому же уже вроде как слишком поздно. Уйти я не могу – из-за Нэнси, а пересесть за другой столик никогда не решусь. Он ведь ничего плохого мне не сделал.

Так о чем был ее роман? – напоминаю я.

Что?

Ну, книга, которую писала ваша мать.

Она умерла, отвечает Карл.

Какой ужас. Примите мои соболезнования.

Он делает знак бармену, и тот приносит еще один бокал.

Да нет, не нужно, нехотя отказываюсь я. Я жду подругу.

Не глупите, не глупите, повторяет Карл и наливает мне вина.

Изобразив лицом внутреннюю борьбу, я соглашаюсь, с радостью предвкушая, что сотворит с Карлом Нэнси. Окидываю его взглядом, соображая, что бы такого ей написать, чтобы она быстрее пришла. Ростом он около шести футов двух дюймов, обручального кольца на пальце нет. Плечи широкие. Точно не из тех мужчин, кого я могу рассматривать в качестве сексуальных объектов, хотя сам себя, без сомнения, таковым считает.

Про кого точно надо написать книгу, так это про меня, заявляет он. Из моей жизни вышло бы отличное кино.

И кто бы вас мог сыграть?

А вы как думаете? – отзывается он, злобно глядя на меня. Я накручиваю локон на палец, делая вид, что ничего не услышала. Он вдруг указывает куда-то в сторону – видели вон то здание? И продолжает тыкать в него, пока я не переспрашиваю – это?

Оно мое.

Отсюда мне видны только стальные балки и стекла. Скажу Нэнси, что все случилось на парковке. Нет, в «Старбаксе».

А вот спорю, что вы не американка, продолжает он.

Что ж, подловили.

При ближайшем рассмотрении он оказывается пьянее, чем мне показалось сначала. У вас такая экзотическая внешность, продолжает он. Обожаю японок.

Будь Нэнси тут, она бы уже допивала второй бокал, подначивала его и в итоге выставила бы на посмешище. Вот бы он сказал что-нибудь настолько дикое, что Нэнси потом сетовала бы – ну ни хрена себе! И как только я могла такое пропустить?

Мы допиваем бутылку, и бармен приносит еще одну. Кондиционер шпарит на полную мощность, я чувствую, как у меня твердеют соски. Снова утыкаюсь в экран, ощущая, как взгляд Карла скользит по моему телу. Хоть бы он предложил мне сходить куда-нибудь вместе. Я бы ответила нет – и конец истории.

Видите вон то здание?

Нет, бормочу я себе под нос. А что? Оно ваше?

Он рисует пальцем в воздухе – тик. Потом лезет им в бокал, выуживает что-то оттуда и принимается рассматривать. Слушайте, работа не волк, в лес не убежит. Ведь я мог бы поселить вас у себя. Ну и жизнь у нас была бы – сказка!

Бояться его у меня как-то не выходит, он слишком нелепый. И все же от таких перепадов настроения мне не по себе.

Мне нужно читать, заявляю я.

О, я вам мешаю? Нет-нет, я не буду мешать, не буду…

Через пять минут он начинает ходить кругами вокруг стола. Да уж, мешать он не будет, оно и видно. Видел бы он себя со стороны, точно угомонился бы. Самое странное, что смотрит он при этом в одну точку на стене, словно отказывается понимать, что движется. Потом он выворачивает шею, пытаясь заглянуть в экран моего ноутбука. Я уменьшаю масштаб до 125 процентов. Он придвигается ближе. Я ставлю 75 процентов. Потом пятьдесят.

Мне нравятся девушки вроде вас, сообщает мне Карл. Глаза у вас, как у кошки.

К тому моменту, когда наконец появляется Нэнси, я успеваю выпить уже два бокала. В баре теперь не протолкнуться, народ набежал после работы. Карл рассказывает мне о похоронах своей матери, которые состоялись на прошлой неделе. Он украсил всю церковь черными розами, которые, если верить ему, растут только в Турции. Чем больше он пьет, тем чаще теряет нить своего рассказа.

Вы тоже актриса? – спрашивает он Нэнси, когда та подсаживается к нам. Нос у нее шелушится от солнца.

Я окончила Оксфорд, бросает она. Доктор философии. А потом смотрит на меня этим своим знаменитым взглядом – во что ты нас втянула?

Какая умница, заключает он.

Нэнси позволяет ему такое дважды, а потом заявляет – хоть мы и пьем за твой счет, у нас намечается важный разговор.

Серьезно? – осклабившись, переспрашивает он.

У нас с ней, Нэнси решительно указывает на меня пальцем.

Трали-вали, начинает напевать он, у нас с ней, с ней у нас…

Ваша мама, поскорее напоминаю я.

Тик, отвечает он.

Нэнси рассказывает мне, как у нее прошел день, а я стараюсь не впасть в истерику. Губы у меня дрожат.

Временами она отвечает на какой-нибудь вопрос Карла. Или отпускает саркастический комментарий. Или замечает что-то вроде «Дидион не приходилось мириться с такой херней». Она то увещевает его, как расшалившегося ребенка, то бросает что-нибудь едкое, чего он в своем состоянии все равно не понимает. Карл не пытается участвовать в разговоре, только время от времени вдруг начинает хвалиться, какой он крутой. Когда он повторяется, Нэнси фыркает – Карл, это был второй раз. Или – Карл, это уже третий. Хорошенького понемножку. Временами Карлу хочется больше внимания, и он пытается рассказать нам о своих женщинах, но дальше имени продвинуться никак не может. Нэнси все понукает его и понукает. Спуску ему не дает.

Наконец он замолкает и тычет пальцем в меня – мол, все, я выбрал ее.

Ну охренеть, произносит Нэнси.

Почему ты мне грубишь? – спрашивает он.

И смотрит на Нэнси взглядом, который мне совсем не нравится. Но она никогда не чувствует исходящей от мужчин опасности. У нее бешеная самооценка, которая не проседает, даже когда ситуация становится угрожающей.

Мы тут не для развлечения мужиков сидим, заявляет она. Нам никто не платил, чтобы мы с тобой вежливо разговаривали.

Спасибо за вино. А теперь нам пора, вклиниваюсь я.

С чего бы это? Разве не ты первая заняла это место? – кипятится Нэнси.

Я думал, мы подружились, упрямо бормочет Карл. Почему ты мне грубишь?

Мы-то дурачились, а вот он – нет. Нэнси пристально смотрит на него. Мне уже доводилось видеть, как она выплескивает коктейль в лицо мужчинам. Но, если я попытаюсь вскочить из-за стола, я запнусь о Карла.

Внезапно Карл окидывает Нэнси подозрительным взглядом и вопрошает – она что, твоя девушка?

Не удержавшись, я прыскаю в свой бокал. Если Нэнси и обиделась, она этого не показывает. Просто оборачивается к Карлу и спрашивает – а иначе она бы, конечно, не устояла перед таким роскошным мужчиной?

Давно вы потеряли мать? – перебиваю я, чтобы как-то его отвлечь.

Вчера, отвечает он.

Да черта с два.

Нэнси, шикаю я.

А кажется, что вчера, говорит Карл.

Нэнси позволяет мне отволочь ее за соседний столик, но ни за что не соглашается перейти в другой бар. Это принципиальный момент, заявляет она. Потом заказывает бургер, и я беру себе такой же. Теперь я сижу спиной к залу и потому не замечаю, что сзади ко мне подбирается Карл, зато вижу, какое вдруг стало у Нэнси лицо. Он дотрагивается до моих волос и накручивает прядь себе на палец. Я застываю, словно у меня в волосах запутался жук. Потом он выпускает мои волосы, и я понимаю, что все это время не дышала. А он проводит ладонью по моему соску, и Нэнси издает низкий рев. Я прыгаю к ней, чтобы не дать вскочить. Если она залепит ему пощечину, он ударит ее в ответ, и тогда мне придется его убить. На нас все смотрят. В висках стучит от стыда. Сосок затвердел, и это отлично видно.

Не устраивай представление. Давай просто уйдем.

Так это я устраиваю представление? – возмущается Нэнси.

Тише, умоляю я. И тем самым допускаю ужасную ошибку.

В метро мы ссоримся. Нэнси обзывает меня жалкой.

Нельзя же просто бить морды направо и налево, возражаю я.

Это просто фигура речи. Или, может, тебе нравится, когда тебя щупают старики? Так бы и сказала.

Вот спасибо, Нэнс. Очень мило.

Он напал на тебя, вопит она.

Оглянувшись на других пассажиров, я шиплю – перестань выставлять меня жертвой. Он на меня не нападал. Это просто было противно. Я прижимаюсь лбом к холодному поручню, чтобы остудить пылающее лицо. Как же я позволила такому случиться? Целый час флиртовала с ним, попутно делая пометки в блокноте, задавала вопросы, предвкушала, что будет дальше и как мы потом все это обсудим.

Ты настолько не права, что я даже не знаю, с чего начать, заявляет Нэнси.

Надо было просто пересесть за другой столик.

Мы имели право там сидеть, возражает она.

Это бар, а не места в автобусе.

Ты не обязана была отвечать ему вежливо, не унимается она. Ой, я Айрис, очень приятно, не позволите ли вам отсосать.

Почему тебе так сложно принять, что я решаю проблемы иначе, чем ты?

Да я вообще не представляю, как ты так живешь – постоянно беспокоясь о чувствах мужчин.

Потому что реагировать на все подряд жизни не хватит. Не желаю я орать на каждого встречного.

То есть иметь свободу воли, фыркает она.

Сила в том, чтобы не позволять чему угодно на тебя влиять.

Я вспылила, потому что он тебя облапал. Мне это отлично известно, спасибо.

Сосок ноет. Хочется принять душ. Я разглядываю рекламу «American Apparel». Девочка-подросток в купальнике, носках и конверсах хмуро смотрит в камеру. Канал-стрит. Хьюстон-стрит. Кристофер-стрит. Шеридан-сквер. Обещаю, однажды я переобуюсь в прыжке. Буду спускаться в метро на эскалаторе, какой-нибудь парень ухмыльнется мне, а я как заору – Я НЕ ПРО ТВОЮ ЧЕСТЬ!

Нэнси фыркает, но разговаривать со мной по-прежнему не желает. У модели с рекламы между передними зубами щель размером с монетку. Сквозь купальник видны соски. Но ее грудь означает не то же самое, что моя, она посылает другие сигналы. Наверное, мне пора начать носить лифчик. И, наверное, не нужно было соглашаться пить его вино. Но, даже не будь вина, я все равно не знала бы, как отделаться от Карла, не обидев его. И почему только я так боялась его расстроить или смутить? Подумать только, я позволила незнакомцу потрогать меня за сосок только потому, что мне не хотелось ставить его в неловкое положение!

Нэнси, тяжело дыша, придвигается ко мне вплотную. Глаза у тебя, как у кошки, говорит она.

Я начинаю смеяться, а остановиться уже не могу. А когда все же успокаиваюсь, Нэнси фыркает снова, и все начинается сначала. Потом на меня нападает икота, я задерживаю дыхание, но это не помогает.

Боже, Айрис, не устраивай представление, говорит Нэнси, заметив, что все на нас оборачиваются.

Чистая одежда у нас закончилась, приходится заняться стиркой. Пока мы разбираем вещи, Нэнси рассказывает про референдум по поводу абортов. Внезапно в ее истории всплывает имя Эзры, и я застываю.

Это когда было?

Где-то в январе, мы с ним сходили вместе выпить кофе, отвечает она, дергая затяжку на колготках. Ему нужно было забрать в «Зедс» какую-то приблуду для гитары. По колготкам бежит стрелка, но она, не замечая, продолжает дергать нитку. Я пересказала ему слова Витгенштейна – чтобы справиться с проблемой, нужно вести себя так, будто ее не существует. И ему это ужасно понравилось. Как будто бы таким образом все можно исправить.

Что исправить?

Он даже сказал – невероятно! Я ведь всю жизнь так и делаю.

Я начинаю складывать по парам носки. Пытаюсь рассмеяться, но звук получается неубедительный. Так вот почему мне показалось, что я исчезла.

Когда я в последний раз была на творческом семинаре, Саша пустила по рядам корзинку с камнями. Стоило кому-то подольше подержать ее в руках, как все принимались коситься на него, словно он зажилил общественный косяк. Один камень в корзинке был похож на застывшую лаву, другой испещрен мелкими дырочками, третий смахивал на аметист, четвертый – на фальшивое золото. Мне очень хотелось сделать правильный выбор. Сначала я вытащила из корзинки гладкий белый камешек. Но в ладони он ощущался как-то чужеродно. Я попросила снова передать мне корзинку и поменяла его на другой.

Так нельзя, прошипела Лиза.

Я хочу, сказала Саша, чтобы камень, который вы выбрали, лежал у вас на столе всякий раз, как вы садитесь писать. Правило таково: решите все бросить и заняться чем-то другим – а если вам правда это под силу, лучше так и сделайте – сначала выбросьте камень.

Пару недель назад камень куда-то пропал с моего стола. Он лежал в дальнем левом углу. Мне нравилось накрывать его рукой, как бы прятать в ладони в те часы, когда я сидела за компом и таращилась в стену. К самому камню я не прикасалась, просто прикрывала пальцами окружающее его пространство. Он был моим.

Можно было бы предположить, что его стащила Нэнси, но я вдруг понимаю, что он исчез еще до ее приезда. Я бросаюсь на поиски, переворачиваю вверх дном всю квартиру. Заглядываю в банки, ищу за диванными подушками, за книгами. Сбрасываю подушки с кровати и стаскиваю на пол матрас. Смотрю под шкафами и обшариваю карманы всей своей одежды, несмотря на то что уже несколько недель не вылезала из черных джинсов. Ползаю по полу, утыкаясь носом в розетки.

Ночью я плачу и всхлипываю так, что кажется, будто я тону. Нэнси приходит и забирается ко мне в кровать. Вообще-то она не любитель объятий, но сегодня очень старается. Она, конечно, думает, что я плачу по Эзре, а я не могу объяснить, что дело в камне и всем остальном.

Я ведь даже не заметила, говорю я. Не заметила, что он пропал.

Она обвивается вокруг меня и замирает, теплая и неподвижная, как батарея. Я притворяюсь, что уснула, чтобы она не чувствовала себя обязанной и дальше со мной лежать, но она все равно не уходит.

4

Эзра обещает заехать навестить меня в конце месяца, после того как группа отыграет на фестивале «С Юга на Юго-запад». Они пробудут в Нью-Йорке несколько дней. Все это он пишет мне в Вотсап. Иногда я забываю, каково это – быть рядом с тобой. Нэнси я об этом не рассказываю. Она в дурном настроении, потому что прожила в Оксфорде четыре года, а тем, кто уехал из Ирландии более 18 месяцев назад, не разрешают голосовать на референдуме по поводу абортов. Мы всю неделю друг друга доводили. На улице страшная жара. Николай показывает мне, как отключить кондиционер, и я открываю настежь все окна. Впервые в квартире свежий воздух. Но Нэнси не нравится. Она лежит на диване, засунув под майку кубики льда, и стонет – дай мне знать, когда все закончится.

Она живет у меня уже два месяца. Исследование продвигается так себе. Несколько недель назад она переписала письмо Маргарет Фуллер, но забыла занести данные в библиографию, а теперь не может найти оригинал. Целыми днями просматривает библиотечный каталог и запрашивает книжки, которые уже читала. А просить о помощи сотрудников не желает.

Я пытаюсь ее подбодрить, но она бурчит – отвяжись. У тебя нет монополии на страдания. Я тоже пытаюсь работать, возражаю я. А она обводит рукой квартиру и говорит – ага, вот тут.

Нэнси привыкла, что мы с ней похожи – обе апатичные и циничные. Но после сообщения Эзры я меняюсь. Как-то она ловит меня на том, что я улыбаюсь самой себе в зеркале. Она с ума сходит из-за своей библиографии, а я тем временем делаю педикюр – розовые блестящие ноготочки. Нэнси обзывает меня индийской Барби. Мне хочется смотреть романтические комедии. А она напоминает, что мы до сих пор так и не добрались до «Жизни Адель». Мы договариваемся, что несколько дней будем работать порознь. Как-то после трудового дня встречаемся в «Малачи». Какая-то девушка в библиотеке дала Нэнси свой номер, записав его на каталожной карточке. Нэнси кладет ее на стол между нами.

Очень в стиле девяностых, говорю я.

Нэнси начинает ныть, что у нее уже сто лет никого не было. Но я не понимаю, всерьез ли она – тон у нее по крайней мере шутливый. Обычно она рассказывает мне о своих невзгодах только после того, как все уладится, и только для того, чтобы продемонстрировать, как ловко со всем справилась.

Любят в жизни только раз, провозглашаю я.

Нэнси изображает, что ее тошнит. За эту неделю она уже не раз так делала. Оказывается, я ужасно скучала по роли инженю. И чем яростнее Нэнси меня осуждает, тем острее я это чувствую, отчего меня все чаще накрывает любовью к ней.

В четверг утром, после того как она уходит в библиотеку, я собираю по квартире все ее вещи и прячу их под раковиной.

Эзра хочет встретиться на Таймс-сквер, потому что это недалеко от студии. Сэкономим время на разъездах, говорит он. Дождавшись, пока Нэнси накрепко застрянет в своей библиотеке, я отправляю ей сообщение.

Айрис 11:14: Цирк приехал. Я тебе напишу, когда можно будет возвращаться. Поработай пока где-нибудь в баре.

Нэнси 11:31: Где вы встречаетесь?

Вечно она пытается выпытать у меня все детали. Я отвечаю Таймс-сквер, а потом выключаю телефон. У Эзры в студии все равно сеть не ловит.

В первые недели после приезда Нэнси я делала вид, будто мы с Эзрой все еще на связи. Перечитывала его старые сообщения в телефоне. Но вскоре она стала нарочно отпускать всякие странные комментарии в самые неподходящие моменты и сеять во мне сомнения. Она в те недели вообще была жутко мрачная, постоянно читала про какое-то произошедшее в Ирландии изнасилование и переключала телик с канала на канал, пытаясь найти репортажи об этом деле. Я как раз собиралась поискать в интернете информацию об использовании соли в религиозных ритуалах, но тут Нэнси потянуло на разглагольствования. Сверкая глазами, она принялась в подробностях пересказывать мне тот случай. Девушка уже хотела уйти с вечеринки, а он взял и стащил с нее брюки. У нее были месячные. Начал все Пэдди Джексон, а Стюарт Олдинг потом к нему присоединился. В помещение заглянула какая-то женщина, но девушка не сопротивлялась, и она, увидев это, просто ушла.

Я вышла из комнаты, а Нэнси стала орать еще громче, так что голос ее разносился по всей квартире. И вот на следующее утро она рассказала подруге, что ее изнасиловали, и та предложила пойти в полицию. Но девушка отказалась. Сказала, что не решится выступить против «Ольстер Рэгби». Им ничего не будет. Я бы заявила на них, если бы была уверена, что их посадят. О, добавила Нэнси, тут еще приводят пост, который один из них написал:

Мы все первоклассно трахаемся. Прошлой ночью пустили тут одну по кругу. Ну и угар, прямо карусель на карнавале.

А в конце марта всех четверых оправдали. Читая это, Нэнси непонимающе щурилась. Я хотела было что-то сказать, но тут она убежала в ванную, и там ее вывернуло.

В итоге я тоже стала читать про этот случай. Пэдди Джексон объявил, что подаст в суд на любого, кто посмеет назвать его насильником. Я послала Нэнси ссылку на ролик с Ютьюба, где толпы на улицах Белфаста и Дублина скандируют: «Засуди меня, Пэдди!» А еще кинула статью, где говорилось, что всех этих парней выкинули из команды. Она не ответила. Но сообщения в Вотсапе перечитала несколько раз.

В начале апреля она где-то подцепила глазную инфекцию. Читать ей наверняка было больно. Я спросила, не принести ли ей что-нибудь из аптеки. А она, кажется, расстроилась, что я заметила ее распухшие веки и гной в уголках глаз. Мы как раз ехали в автобусе на другой конец города, когда она дочитала «Шесть детей» Марка Форда и сунула тонкую книжечку в синей бумажной обложке мне.

В заголовке отсылка к Уитмену. Он утверждал, что у него шестеро детей, разбросанных по всем Соединенным Штатам. Конечно, это неправда. Но тебе это никого не напоминает?

Я постаралась изобразить безразличие. Эзра на такое не способен.

Еще как способен, воскликнула она. Он бы очень логично обосновал существование вселенной, где подобное поведение приемлемо.

Нэнси постоянно так делает. Обижает меня, а потом прикидывается, что это для моего же блага, что так она учит меня уму-разуму. С тех пор мы стараемся не говорить про Эзру – так же как про политику, – чтобы не пересечь грань.

Эзра опаздывает. Дурная была идея встречаться на Таймс-сквер. Включив телефон, вижу сообщение от Нэнси: Как романтично. Звоню Эзре, но попадаю на автоответчик, и к горлу подступает тошнота. Утром я съела ролл с сыром и яйцом. Правда, и сыр, и яйцо я из него вытрясла.

На Таймс-сквер пахнет горячим асфальтом и сахарной ватой. Я стою на скамейке посреди перекрестка и вглядываюсь в толпу. Вдруг какой-то парень с бритой головой хватает меня за ногу, и я от неожиданности отпинываю его руку.

Ну и манеры, говорит Эзра.

Я спрыгиваю на тротуар и обнимаю его. А я-то пыталась разглядеть в толпе твои волосы.

Он не целует меня. А объятия превращает во что-то вроде захвата за шею. Чтобы скрыть смущение, я выворачиваюсь и глажу его по лысой голове.

Ой, я думала, будет колоться. А она гладкая.

На мне черное платье, которое льнет ко мне, как мокрый шелк. Эзра вглядывается в огни автомобилей, а я жадно изучаю его лицо. До сих пор мне доводилось видеть его макушку, только когда его голова находилась у меня между ног.

Интересно, Нэнси знала, что он побрился? Вполне в ее стиле было бы мне не сказать.

На улице восемьдесят градусов, а он в кожаной куртке. Косится на свое отражение в витрине универмага, а потом резко разворачивается ко мне и говорит – отлично выглядишь.

Мы сцепляемся мизинцами, и я спрашиваю – ты нарочно скупишься на комплименты, чтобы они сильнее действовали? Или просто не любишь говорить приятное?

Кажется, эта новая информация о себе Эзру интригует. Он задумывается на несколько секунд.

А потом отвечает – наверное, и то, и другое.

В нем что-то изменилось, но я никак не могу понять, что именно. Кажется, будто я шагаю рядом с голограммой.

Смотрю, как наше отражение искажается в витринах, мимо которых мы проходим.

Я заказала столики в шести заведениях в разных концах города: в мексиканском, итальянском, китайском и индийском ресторанах, в закусочной и в винном баре. Сообщаю я ему только про два из них, и он тревожно косится на телефон. Прости, изменения в расписании. Такая уж работа. Но ты можешь отменить заказ? Чтобы они не держали столик зря?

Сникнув, указываю на ближайшую вывеску и говорю – вот тоже неплохое место.

Мы заходим в «Еще один Тай» и неловко вскарабкиваемся на высокие стулья. На приставном столике стоит золотой Будда, но Эзра его пока не заметил. С головой ушел в раздел меню «История золотого Сиама». Я рассказываю какую-то дурацкую историю про похмелье, и Эзра говорит – боже, как же я скучаю по нормальному похмелью. Оно означает, что твое тело еще хоть сколько-то себя ценит.

Закажем просекко?

Он с сомнением смотрит в меню. Нам сегодня в «Лексис» выступать. Но ты себе возьми.

Не выпью же я одна целую бутылку, возражаю я. Мне хочется уйти отсюда.

Подходит официант, я заказываю олд-фэшн, и Эзра кривится – давно ты начала пить виски?

Примерно тогда же, когда ты бросил пить просекко. Официант ставит на стол корзинку с креветочными чипсами. Очень розовыми и хрусткими.

Эзра, пристально взглянув на меня, спрашивает – тебя что, Нэнси красила?

Нэнси не опустится до того, чтобы красить кого-то, кроме себя.

Такой гламурный вид. Прямо супермодель.

Я отпиваю из стакана. Кстати, как ты узнал, что Нэнси здесь?

Она мне писала по поводу текстов новых песен. Ну, знаешь, в своем стиле – резала правду-матку.

Она так делает, только если ты заслужил.

Ну, а как по мне, она просто бульдозер, бормочет он себе под нос. Я усиленно делаю вид, что мне это слышать неприятно, он же снова утыкается в заламинированное меню. Как там соль? Я не успеваю ничего ответить, а он уже продолжает – ты знала, что это единственное вещество, которое католическая церковь может благословить?

Не считая воды и масла, да, мне Нэнси говорила.

Она довольно странная католичка, раздраженно бросает Эзра.

По-моему, она вообще не католичка, а если и да, то примерно вроде тебя.

Эзра фыркает. Мне казалось, ты рассказывала, как она носилась с бутылкой и окропляла все вокруг святой водой.

Так ведь это был саботаж. Она просто хотела разбрызгать святую воду, которую хранила ее мать, а потом залить в бутылки обычную, из-под крана. К тому же Нэнси никогда не носится. Пытаюсь переменить тему. Я сейчас очень много работаю. В основном перевожу, но скоро у меня появится масса возможностей писать.

О том, что это единственная работа, которую мне удалось найти из-за студенческой визы, я не упоминаю. Платят мне девять долларов в час.

Должно быть, это много времени отнимает?

Ну, не всем же быть рок-звездами, отвечаю я, прикасаясь к лицу. А потом смотрю на выпачканные бронзатором пальцы.

Кстати, утром я получил хорошие новости. Конечно, такие предложения часто обламываются, но… Вроде бы одну из наших песен хотят использовать в ремейке «Чего хочет женщина». Фильм будет называться «Чего хочет мужчина». Долли утверждает, что дело решенное, но кто его знает. Ты первая, кому я рассказал. Он достает мобильный и кивает. И кстати, не считая той кислоты, что я принял в церкви в Портленде – ну и чумовые же глюки от нее были! – я уже два месяца чист.

Он показывает мне приложение с виртуальной картой звездного неба, потом кладет телефон на стол и принимает покаянный вид.

В этом месяце я отложил триста долларов, чтобы отправить пострадавшим из Сирии. И вдруг понял, что в марте примерно столько же истратил на кокаин.

Ну ведь ты все равно вносишь свой вклад в экономику, в шутку возражаю я.

Эзра утыкается лицом в ладони и смотрит на меня сквозь раздвинутые пальцы. Как давно мы с тобой не виделись?

Я пожимаю плечами, словно вовсе и не считала дни. И беру в руки меню. На каждую накрывающую меня волну возбуждения приходится откат в виде гнева и боли, которые я не должна ему показывать. Я никогда не занималась сексом с парнем, который бы после мне не перезванивал. Как я сказала Лекси – я не из таких девушек.

То есть ты – единственное исключение? – отозвалась та с неожиданной горечью.

Но в Эзре мне всегда это нравилось, даже казалось сексуальным. Я вообще люблю быть исключением из любых правил.

Что ж, говорю. Давай посчитаем. Когда ты вернулся с гастролей?

Отвечает он почему-то уклончиво – около месяца назад, кажется. Ну и свистопляска была. Интервью, фотосессии. Мне едва хватало времени репетировать.

Кстати, в подарок Лекси на день рождения я купила пеньюар, сообщаю я.

Прекрасно, отзывается он. От нас обоих?

Какое-то время я молчу. Но он на меня не смотрит, поэтому я отвечаю – если хочешь.

Он вдруг замечает на столе мои наушники и начинает распутывать провод. Что ты с ними такое делаешь?

Мне хочется облизать его пальцы. Ой, отвечаю. Сама не знаю.

Эзра на секунду отвлекается от развязывания узелка и поднимает на меня глаза. Даже не представляю, о чем ты сейчас думаешь.

Ну, отзываюсь я, черепа вроде для того и придуманы, разве нет? Они ведь не стеклянные.

Мы не сходимся во мнениях по поводу «Лимонада». Я отстаиваю свою точку зрения: учитывая, что Бейонсе и Джей-Зи женаты, этот альбом – дитя их любви.

Эзра же скептически замечает – не забывай, что у «Hold Up» 15 разных авторов и три продюсера. Это уж никак не любовное послание.

Разве одно исключает другое? – скромно замечаю я.

Это просто деловое партнерство. Лейбл Джея-Зи «Тайдл» получил эксклюзивные права на трансляцию композиции в сети. Они залили альбом в Спотифай, в Эппл Мьюзик, во все остальные сервисы и срубили двойную прибыль.

Прекрасно. Если он хочет делать вид, что мы нормальные люди, – замечательно. Эзра Манро и Айрис Джоунс встретились… чего ради? Поесть креветочных чипсов? Потрындеть после долгой разлуки? Эзра отдает мне наушники. Узел он так и не развязал, просто сдвинул чуть ниже по проводу. Я сую их в сумку.

Как у тебя с Лукасом?

Да все так же. Сейчас не очень, потому что парни никак не могут договориться, кто сочинил переход. Все упирается в роялти. Не хочу тебя этим грузить.

Ты меня вовсе не грузишь.

Ну, по крайней мере мой адвокат – парень дельный. Я ему доверяю. И не будем отрицать, что я в самом выгодном положении. Я – единственный, без кого им не обойтись. И они это прекрасно знают.

Я поднимаю корзинку, чтобы в нее насыпали еще чипсов, но слишком быстро отдергиваю руку, и на меня обрушивается креветочный дождь. Думаю о частичках пыли и стекла, которые попадают в легкие к работникам фабрик и постепенно их убивают.

Значит, ты завел себе адвоката? Как все серьезно! Это чтобы составлять контракты?

Типа того. К тому же в сложившейся ситуации это самое разумное решение.

В сложившейся ситуации, повторяю я.

Эзра смущается. У меня не получается его не дразнить. Мы начинаем обсуждать #MeToo. Я рассказываю ему о радикальной эмпатии, и от его любопытства мне не по себе. Когда я упоминаю, как меня поразило то, что для многих мужчин рассказанные девушками истории стали шоком, он презрительно фыркает.

Чушь это, будто мужчины были не в курсе. Все мы знаем.

Да?

Видишь ли, одно дело понимать, что поступаешь неправильно, а другое – бояться нарваться на наказание. Ты бы, например, ограбила банк, если бы точно знала, что тебя не поймают?

Вздрогнув, я бормочу, наверное, да. То есть ты хочешь сказать, что дело не в общественном порицании?

Эзре кажется, что я его критикую, и это его слегка удивляет. Он смотрит на меня расфокусированным взглядом, и я понимаю, что это значит.

Ладно, произношу я, лихорадочно думая «рано, рано». Так что ты делаешь завтра после концерта?

Он все смотрит на мои губы. Потом откашливается и сообщает, что отправляется на ретрит.

Вау. Это где все целыми днями хором поют или…

Нет, спокойно отвечает он. Это распространенное заблуждение. На самом деле на ретрите нельзя говорить. Он необходим, чтобы почувствовать, что живешь в моменте. Ни дедукции, ни индукции – чистый опыт. Может, тебе бы это мало что дало, ты ведь и так познала дзен. В смысле, твоя логика в определенном смысле прямо противоположна рассудочным выкладкам. Но мне будет полезно на время отключить мозг.

Он все говорит, говорит и словно меня гипнотизирует. Я не могу оторвать взгляда от его рук. У него новое кольцо – серебряное, с черным камнем. На шее тоненькая цепочка с мандалой, которая покачивается, когда он разговаривает. Конечно, продолжает он, всегда есть опасность, что зациклишься на самоанализе и так и не придешь к самоощущению, но в конце концов главное – это сострадание.

Тут я начинаю смеяться, и он растерянно спрашивает – что?

Помнишь метроном? – спрашиваю я. Эзра как-то сказал, что нам так сложно понять друг друга, потому что мы живем в разных ритмах. И на двадцать первый день рождения подарил мне метроном. Смотри, вот ты – сказал он и тронул маятник. Тот затикал – тик-тик-тик. Эзра остановил его пальцем и добавил – а вот я. Он снова отпустил маятник, и тот затикал куда медленнее.

А это точно был я? – неуверенно спрашивает Эзра, хотя рассказанная мной история ему явно нравится.

Ему кажется, что я все это выдумала. Но я-то точно помню, что на шее у него в тот день был красный шарф и что от него пахло карандашной стружкой.

Чему еще ты научился у дзена, кроме сочувствия? Слышу в собственном голосе едкие нотки и пытаюсь не давать воли злости. Просто, как по мне, это все какая-то антистрасть, антиаппетит. «Анти-я» я не добавляю.

Оказывается, он ходил к гуру, и та спросила – как будет звучать хлопок одной ладонью. И вот он уже несколько месяцев думает над этим вопросом.

Это означает не впитывать ожидания других людей, не попадать в ловушку собственных желаний. Когда занят истинным самовыражением, плохих поступков не совершаешь.

Получается, можно не заморачиваться тем, как твое поведение повлияет на других, я правильно поняла?

Мимо проходит официантка, и я меняю заказ. Она записывает мои пожелания в блокнотик. Эзра отдает ей наши меню и произносит «спасибо» так, словно извиняется за меня.

Зонта ни у него, ни у меня нет, и в холл мы вваливаемся мокрые насквозь. Эзра трясет головой, как собака, и спрашивает Николая, нет ли у него зарядки для андроида.

Есть для айфона, отвечает тот.

Я не поддерживаю «Эппл». Их продукция провоцирует общественный раскол, покупать ее неэтично.

Николай зарабатывает десять долларов в час, а на Эзре солнечные очки от Прада.

Я уточню, говорит Николай.

Эзра достает из кармана второй «Блэкберри» и обходит вестибюль по периметру с одним наушником в ухе. У него назначено трехминутное интервью с какой-то радиостанцией из Восточной Европы.

Верно, громко произносит он. Знаю, это банально, но придется ответить Дилан. Потом в задумчивости замолкает на несколько секунд. Ха, забавно, что вы спросили.

Моя подруга не возвращалась? – спрашиваю я у Николая.

Тот качает головой. Нэнси ему нравится, хоть я и не понимаю почему. Каждый раз, когда мы входим в дом, она проскакивает мимо него, бросая на ходу – Николай, этак я к вам привыкну. А когда он подает ей пальто, стонет – Николай, можно я увезу вас домой в чемодане?

Эзре снова звонят. Обернувшись ко мне, он одними губами произносит – две минуты.

Ага. Теперь слышите? Ну вот, я здесь. Итак, ха, забавно, что вы спросили.

И все равно в лифте меня бросает в пот. И тело начинает звенеть.

Мы занимаемся сексом в миссионерской позе, но Эзре каким-то образом удается не встречаться со мной глазами. Он постоянно таращится в одну точку – куда-то чуть выше и правее моей головы. Я беру его лицо в ладони. Если мне удастся удержать его подольше, он вернется оттуда, куда ушел от меня. Переплетаю пальцы у него затылке.

Либо трахайся со мной, либо нет. Либо будь здесь, либо уходи совсем.

И он остается.

Я сижу на краю кровати и надеваю колготки, когда он вдруг произносит – Нагарджуна говорит, чесать больное место, конечно, приятно, но еще приятнее, когда больных мест просто нет. Исполнение желаний приносит нам удовольствие, но идеальное состояние – это не иметь желаний вовсе.

Это из той книжки про «как бросить курить»?

Нет, отвечает Эзра. Ну то есть там было что-то о том, что каждая выкуренная тобой сигарета только углубляет рану.

Ну, то есть этот Нагар-что-то-там имеет в виду зависимости?

Типа того, морщится Эзра, словно я пытаюсь сбить его с темы. Слишком сильную привязанность к внешнему.

И романтическую любовь в том числе?

Об этом там не сказано, говорит Эзра.

Пару секунд я пытаюсь оторвать с пятки кусочек сухой кожи. Если так тебе проще отказаться от кокса, я только рада. Но, по-моему, пытаться лечить одну зависимость другой довольно опасно.

Мне не особенно нравится та часть меня, которая постоянно чего-то хочет, отвечает он.

В ресторан мы заявляемся пьяными и слишком громко галдим на входе. Лекси уже ждет нас и заметно нервничает. Эзра захотел подписать карточку к подарку. Я вывела на ней «От Айрис и…» А он заклеил конверт раньше, чем я успела взглянуть, что же он вписал.

К Лекси пришла целая куча моих знакомых. Я даже не знала, что все они теперь живут в Нью-Йорке. Ко мне с визгом бросается обниматься блондинистая девчонка из нашего класса. В последний раз мы с ней виделись в девятнадцать.

Ох, ребята, значит, вы в итоге все же вместе!

Кошусь на Эзру, тот натянуто улыбается. Он тоже не помнит, как ее зовут.

Мы не вместе, отвечаю я.

Правда? – восклицает она и с подозрением вглядывается мне в лицо. Но вы же такие…

Я заправляю волосы за уши. Эзра смотрит на Лекси. А та льнет к облаченному в костюм Фреду. Он пришел прямо с работы. Лекси думала, он вообще не появится. Я еще никогда не видела ее такой счастливой и рада за нее, хотя мне немного тревожно.

Вообще-то я как раз после этой вечеринки встречаюсь со своей девушкой, вставляет Эзра. Мы вместе едем на ретрит.

5

Просыпаюсь я в квартире Лекси на полу, благоухая рвотой. Лекси накрыла меня одеялом.

Он сейчас ничем тебе не поможет, решительно заявляет она. Составь список всех его самых ненавистных тебе качеств. И давай пожестче. И поточнее.

В Убере мне попадается разговорчивый водитель.

Обычную бумажку можно просто скомкать и выбросить. Она ничего не стоит. Для примера он берет с приборной панели чек и мнет его в пальцах. Но напиши на ней «100 баксов» – и она тут же станет великой ценностью.

Я старательно охаю и ахаю, глядя на скользящие за окном блестящие автомобили. А сама думаю – нет, деньги совершенно иначе устроены.

А знаете, в старину соль называли белым золотом, сообщаю я ему. Это все потому, что она была большой редкостью. Сейчас у нас ее завались, и все равно мы ее очень ценим. Заметив выражение его лица, бормочу – простите, у меня похмелье.

Он облегченно вздыхает. Что ж тут удивительного? Выходные ведь.

Постановив, что кадрится ко мне он не собирается, потому что я в дочери ему гожусь, мы находим общий язык. Он включает мне песню под названием «Побывал я в раю, но себя не нашел».

И спрашивает – так чем, говоришь, он занимается, этот твой дружок?

Он музыкант, поет в группе.

Музыкантов-то развелось…

Потом он начинает рассказывать мне байки из своей юности. С его слов выходит, что он был этаким Лотарио, который сначала поимел весь квартал, а потом осознал, что так не годится.

Теперь у меня есть девушка с Украины, сообщает мне он.

Здорово, отвечаю я.

У нее рак. Это ради нее я за баранку сел. Каждую неделю отсылаю ей деньги. Двадцать два года, кто бы мог подумать!

Определенно из нас двоих дура в этом такси я.

Когда я вхожу в квартиру, Нэнси сушит волосы феном. Я сажусь на диван и выжимаю свои полотенцем.

Нэнси выключает фен, замирает в дверях ванной и смотрит на меня.

Ты не пришла ночевать, говорит она. А я ждала.

Пролистав главную страницу Нетфликса, я выбираю «Незабываемый роман». Нэнси смотрит в экран, потом переводит взгляд на меня. Я проматываю фильм вперед. Кэри Грант дает Деборе Керр обещание.

Значит, ты знала про подружку, как бы между прочим бросаю я.

Дебора Керр бежит к условленному месту. Она все решила и выбрала его.

Нэнси расчесывает волосы. Знать – не значит одобрять. К тому же у тебя был Сэм. И мы только-только снова начали разговаривать.

Все верно.

Взглянув на нее, я понимаю, что ее сейчас раздирают изнутри два разнонаправленных импульса. Ненавижу, когда она так поступает. Знает же, что я не удержусь и пристану к ней с вопросами. Нэнси проверяет, не поехали ли колготки, – выставляет на свет сначала правую ногу, потом левую.

Боже, их что, какой-то слон на себя натягивал? – стонет она.

Что он тебе сказал?

Я не свожу с нее глаз, и в конце концов она отвечает – ничего. Я думала о другом.

Тесс точно ничего не знала, иначе она не дала бы ему ко мне приехать. Просматриваю вывешенные в Фейсбуке фотки со дня рождения Лекси и наконец выбираю чей-то темный затылок. Может, даже свой собственный. Я мало что помню про эту вечеринку.

Фотографию я отправляю Тесс по Вотсапу, снабдив подписью: Как всегда, стесняюсь камеры. Как я тебе?

А потом пишу Рэю, что мне нужны деньги.

Он отвечает: Я через несколько недель буду в городе. Давай вместе пообедаем.

Нэнси постоянно придумывает какой-нибудь предлог, чтобы пройти мимо меня. То стакан со стола возьмет, то лампу включит. Потом вдруг объявляет – сегодня буду работать из дома. Эта библиотека – сборище извращенцев.

Как хочешь, отвечаю я.

А сама думаю, наверное, он поступил так намеренно. Чтобы меня отпустить. Это жестокость во спасение, он хотел, чтобы я перестала цепляться за его ноги. Каждый раз, как Рэй начинал собираться домой к Линдси, я, вроде как в шутку, садилась на его ступни и обхватывала руками колени. Поначалу он смеялся, потом начинал раздражаться и все пытался аккуратно меня спихнуть.

Радость моя, ты упряма, как осел, говорила Тесс.

Он уходил, и я нарочно писала на пол. Тоже из упрямства.

За следующие несколько дней я выбалтываю Нэнси все, что случилось. Вообще-то я не собиралась этого делать, просто так вышло, что какие-то детали постоянно всплывали в бытовых разговорах.

Как считаешь, это ужасно, что я так орала?

Смотря, чего ты хочешь, отвечает она.

Ты же с ним общалась.

Не слишком часто. И я предупреждала тебя держать ухо востро.

Я отмахиваюсь. Если бы там все было серьезно, он бы обязательно мне сказал. Эзра никогда мне не врет.

Ты превращаешься в славную католическую женушку, фыркает Нэнси. «Зато возвращается он всегда ко мне».

Даже не знаю, кого из нас она сильнее презирает. Но от ее слов я начинаю так истерически хохотать, что в груди жжет.

Швыряю на пол стакан, потом падаю сама. Ничего себе, кровь. Просто удивительно, какая она красная.

Осторожнее, предупреждает Нэнси.

Стой на месте.

Около часа я ползаю по полу со щеткой и совком, собирая осколки, а Нэнси стоит на стуле и указывает мне те, что я пропустила.

Я лихорадочно названиваю Эзре. И каждый раз, нажимая на кнопку вызова, испытываю катарсис. Я суровая, незамутненная, и все еще может обернуться по-моему. Нэнси отбирает у меня телефон. Тогда я утаскиваю ее мобильный и заряжаю его в лифте. Иногда Эзра снимает трубку, и я не знаю, что ему сказать. А иногда мы просто болтаем ни о чем.

Как там твоя Сторми Дэниэлс? – спрашиваю я.

А он отвечает – по-моему, в этом есть что-то нездоровое.

Потом извиняется, говорит, что не хотел сделать мне больно. Что мы же заключили соглашение: не спрашивай, не говори. Что он не хочет давать обещаний, которых не сможет сдержать. И надеется, что у нас получится остаться друзьями.

Мы никогда не были друзьями, Эзра, с горечью возражаю я.

Он так долго молчит, что я отнимаю телефон от уха и смотрю, как бегут на экране секунды.

А что, если бы я вернулась? Что тогда?

Ты не должна возвращаться из-за меня, отвечает он.

Я сажусь на корточки прямо на тротуаре и утыкаюсь лицом в колени. Краем глаза вижу, что ко мне спешит Николай.

Я ошиблась, говорю я. Кругом ошиблась.

Как бы в такой ситуации поступила твоя лучшая подруга? Притворилась мертвой и прислала ему приглашение на собственные похороны. Некролог в газете, белые лилии… Нашла бы ту, другую, и превратила ее жизнь в ад. Отправляла анонимки «Берегись сифилиса». Стояла у нее под окнами с плакатом, как жена Т. С. Элиота. Сообщила бы ему, что беременна. А ей – что он склоняет ее сделать аборт. Прославилась и сделала вид, что никогда не была с ним знакома. Стала бы изящной и хрупкой, как мотылек. Начала встречаться с солидным богатым красавчиком, чтобы он изнывал от ревности. Звонила бы ему каждый час и читала в трубку Эмили Дикинсон. Распустила бы в фанатских сообществах слух о том, что он кого-то изнасиловал. Сделала вид, что умирает от рака. Напилась и проблевалась на улице. Всего через год обручилась бы с кем-нибудь. Затеяла стартап. Нереально похорошела. Так что все, услышав об Эзре, тут же начинали бы перешептываться – может, он псих или гей? Уехала бы в Париж и начала новую жизнь. Устроилась бы танцевать в Берлинское кабаре. Не сомневалась бы, что такие отношения никогда не заканчиваются. Была бы выше этого. Вела себя с достоинством. Задавала свои правила. «У тебя прекрасная девушка, Хаббл!»[31]

По сути, он просто не любит меня так сильно, как я его, говорю я.

Или не уважает, отзывается Нэнси из соседней комнаты, не давая мне тешить себя иллюзиями.

Просто удивительно, какие злые у меня подруги. Настоящие фурии.

Я снова начинаю плакать, и Нэнси не выдерживает.

Слушай, она ведь не первая, негромко бросает она.

Молчи, я утираю нос рукавом. Нет, давай, говори.

Тогда она рассказывает мне про его бывшую, которая прошлым летом ездила с ним на Коачеллу. Он нюхал кокс с ее живота.

Я даже не удивляюсь. Отлично представляю, что это могла быть за девушка и как бы взбесился Эзра, узнай он, что я в курсе. Все его бывшие имели привычку напиваться до бесчувствия и возникать у него на пути. А он жутко возмущался. Никогда не прощал женщинам, что им однажды удалось его соблазнить.

Был еще случай, когда он надел на какую-то девицу наручники и потерял ключ. Звукачи подняли страшный шум, и Лукас до сих пор с ним не разговаривает. А в Амстердаме он ходил в бордель, сказал, мол, интересно было, каково это, когда законно.

Выслушивать все это мучительно – и в то же время почему-то странно приятно. Мне даже не важно, правда ли это. Все эти истории никак не вяжутся с тем Эзрой, которого я так хорошо знаю.

Как там такое в религии называется, когда поверить невозможно, но все верят?

Догма? Или слепая вера?

Я ее видела, наконец признается Нэнси. И пристально смотрит на меня, словно вычисляя, как в последний раз полоснуть ножом, чтобы вся туша развалилась на куски.

Он затеял какую-то идиотскую вечеринку. Я подумала, может, познакомлюсь с какими-нибудь знаменитостями. Но в итоге было ужасно скучно, я выпила шесть банок «Стеллы». И он отправил меня спать на кровать, заваленную чужими куртками.

А вот что Эзра Нэнси сказал: что никогда еще такого не испытывал, никогда никого так сильно не любил.

АЛКОГОЛЬ НЕ ПОМОГАЕТ РЕШИТЬ ПРОБЛЕМУ. ВПРОЧЕМ, МОЛОКО ТОЖЕ.

Я пытаюсь составить завещание онлайн, но постоянно путаюсь в формах. Внезапно мне перезванивают из конторы. Надо же, я только приступила к делу, а шестеренки-то уже закрутились. Объясняю девушке, что на моих похоронах должны быть огромные букеты пионов, сирени и незабудок, а она сердито фыркает – это не наш профиль.

Когда Нэнси возвращается из библиотеки, я лежу на полу.

Она садится рядом и нехотя признается – в то Рождество, когда вы договорились о свободных отношениях, он был просто раздавлен.

Мне он об этом не сказал.

А что бы это изменило?

Я не отвечаю. Он теперь фанатеет по Торо, вздыхает Нэнси. Жить осознанно, все такое. Детский сад!

Торо каждое воскресенье приходил на ужин к матери, замечаю я. И хижина его находилась всего в миле от города.

Вот именно, радостно подхватывает Нэнси. И грязное белье он тоже матери стирать относил. Не понимаю, почему ты не злишься, добавляет она и сердито вскакивает с пола. Ты должна быть в ярости.

Технически он ничего плохого мне не сделал, возражаю я.

Он-заставил-тебя-думать-что-вы-снова-вместе, орет она.

Не заставил. Позволил мне так думать.

Если человек просит пить, а ты даешь ему реку, не удивляйся, когда он утонет.

* * *

Три недели спустя Нэнси начинает диктовать свои правила. Свет не выключать. Жалюзи не опускать. Дождавшись, когда она уйдет в ванную, я подрезаю шнурки жалюзи в том месте, до которого ей не дотянуться.

Доктор Агарваль не дает мне рецепта на таблетки, пока я не прошу об этом напрямую. Правда, потом оказывается, что он уже его выписал. Только до тех пор, пока вы не обретете точку опоры, говорит он. Если будете хорошо переносить, мы сможем постепенно увеличивать дозу. Но спешить нельзя, иначе можно вызвать манию.

Доктор Лидерман сказала, что биполярного расстройства у меня нет, обиженно возражаю я. Слишком редко бывают приступы активности.

Доктор Агарваль криво усмехается, глядя в стол. А потом вдруг заявляет – диагнозы – это просто названия для набора симптомов. Они не могут охватить всю картину целиком, особенно в сложных случаях. Маниакальные эпизоды случаются не только у тех, кто страдает биполярным расстройством. Тем более когда речь идет о фармакологически индуцированной мании.

Ладно, это мудрое замечание я обдумаю позже. Мне уже мерещится облегчение: лихорадочные сны вместо апатии. И сердце начинает биться быстрее.

Вдруг замечаю, что доктор Агарваль не сводит с меня глаз, словно догадывается о моих мыслях. И поскорее стараюсь принять скучающий вид.

Маниакальные эпизоды – штука очень опасная, Айрис, медленно произносит он. Они могут иметь фатальные последствия. Так что при малейших изменениях в речи или режиме сна, уровне активности, при появлении грандиозных планов или неутолимого беспокойства, признаков эйфории…

Довольно странно принимать антидепрессанты от боли, выпаливаю я, чтобы его отвлечь. Все равно, что лечить горе морфином.

Иногда без морфина не обойтись, замечает Агарваль.

Когда я возвращаюсь домой, Нэнси набирает мне ванну и командует – залезай. А сама садится на крышку унитаза и начинает со мной болтать. Ну как, прописал что-нибудь прикольное?

Ага, антидепрессанты. Обхохочешься.

Дай посмотреть коробочку.

Я ее выбросила.

Нэнси смотрит на меня с упреком. Я ныряю под воду. А всплываю, только когда начинает не хватать воздуха.

Да во всех инструкциях побочные эффекты одинаковые. На черта мне сто раз читать одно и то же?

Нэнси прикусывает губу. Он сказал, на что нужно обращать внимание?

Я опять начинаю сползать под воду, и Нэнси решает оставить эту тему. Представляешь, одна девушка донесла на свою подругу в полицию.

За то, что та обосновалась в ее квартире? Я зачесываю мокрые волосы на лоб.

Но Нэнси не обращает на меня внимания. Жили как-то вместе две девчонки из Северной Ирландии. И вот однажды одна из них открывает мусорный бак, а там лежит мертвый плод. С ноготками и зубками. Ну она вызвала полицию. И ее подругу – ту, которая вынуждена была заказывать в интернете таблетки, вызывающие выкидыш, потому что денег сгонять в Англию на аборт у нее не было, – упекли за решетку.

Нэнси встает и прислоняется к раковине. Нет, я, конечно, понимаю, что та девчонка, которая ее заложила, редкостная дрянь. Но ты только представь, как она испугалась.

Я ничего не отвечаю. Все думаю о крошечных ноготках.

Лично я заставила бы тебя помочь мне его закапывать, говорит Нэнси.

Ты прекрасно знаешь, что я бы и так тебе помогла. Если бы ты попросила. И сама со мной пошла.

Крошечные ноготки. И зубки, произносит Нэнси, скалясь.

* * *

До Кони-Айленд-авеню мы едем на метро. Паром сегодня не ходит. Поезд битком набит молодыми семьями. Я наблюдаю за усталым мужчиной, играющим с детьми в загадки.

Оно живет в жаркой стране?

Нет! – азартно вопит мальчишка.

Это белый медведь?

Нет!

Папа, ноет сестра мальчика, ты неправильно задаешь вопросы.

Будь Эзра отцом этого пацана, он бы сейчас сказал: начинать нужно с самых крупных категорий. В принципе, вопрос про жаркие страны резонный, но лучше для начала выбрать те, где вариантов ответа всего два.

Чтобы сразу отсечь все лишнее. Сам подумай, ведь мы именно по такому принципу животных и классифицируем – род, вид и так далее. Например, черепаха морская головастая. Таким образом, сначала стоило бы спросить, живет ли это животное севернее или южнее экватора. Или, например, является ли оно млекопитающим.

Я не замечаю, что произношу все это вслух, пока Нэнси не пихает меня в бок. Может, заткнешься уже? Его тут нет.

Я обиженно молчу ровно до тех пор, пока две остановки спустя она не фыркает себе под нос – черепаха морская головастая. Да что ты за сука говнистая?

Это сука говнистая? – радостно вопрошает брата девочка.

Дома я обнаруживаю, что мне пришло письмо от Эзры. Во вложении песня, которую он написал обо мне четыре года назад. Все любовные признания в ней он заменил ведическими гласными.

В теле письма только одна строчка: Подумал, тебе интересно будет услышать.

Сценарий № 1

A. Он сам не знает, чего хочет. Его раздирают противоречия.

B. Показать мне песню для него то же самое, что для меня – показать подружке новую кофточку.

C. Это попытка извиниться.

D. Он напоминает мне, что наше спасение – в творчестве. «У нас всегда будет Париж».

E. Он хочет, чтобы мы стали друзьями по переписке.

F. Ему нравилась моя писанина, теперь он по ней скучает, а прямо попросить дать ему что-нибудь почитать не решается.

G. Его девушка ненавидит музыку. И вообще она умерла.

H. Это метафорический маячок. Знак, что он по-прежнему рядом.

I. Он удолбался.

J. Он просто так мне ее прислал, вообще ничего не подразумевая.

Сценарий № 2

A. Он не понимает, какую боль мне причиняет (безответственность).

B. Он прекрасно все понимает и получает от этого удовольствие (садизм).

C. (И то, и другое).

Уголки рта Нэнси ползут вниз, как будто этим можно что-то исправить. Она показывает мне в Фейсбуке фотографию его девушки.

Хорошо, уныло произношу я. Уяснила. Ты довольна?

* * *

Спрашиваю доктора Агарваля, можно ли умереть от разбитого сердца.

Глаза у него поблескивают так, словно он возомнил себя Санта Клаусом.

На последнем курсе колледжа я как-то поехал в маленький городок на Аляске, скорее даже рыбацкую деревушку. В то время я был не старше вас и боялся того, как может обойтись со мной мир. Думаете, я там по библиотекам ходил? Нет, разумеется. Мы с ребятами ночи напролет пили эту их похожую на ракию водку, которую они готовят в огромных чанах. Световой день в том городке длился всего пару часов, и из-за этого там был очень высокий уровень самоубийств. Каждый вечер я заводил будильник, чтобы встать пораньше и провести день с пользой, выполнить все, что я себе наметил. И каждый день, просыпаясь, материл себя, потому что, подбежав к окну, видел, как розовый солнечный диск опускается в густую синеву. Дрожа от холода, я стоял у окна, которое никогда не закрывал, и беспомощно смотрел, как он исчезает. А потом кто-нибудь меня окликал – эй, Дэнни, в паб идешь? А я отвечал – что ж, день-то все равно уже кончился. Отвечал, умирая от чувства вины. Теперь, вспоминая то время, я понимаю, что оно было лучшим – не счастливейшим, но важнейшим – в моей жизни. Потому что я просыпался.

Друзья называли вас Дэнни? – только и спрашиваю я.

6

Боюсь, Нэнси подцепила от меня меланхолию. Мы сидим в кровати и смотрим «Фрейзер», а солнце за жалюзи то встает, то снова садится. Я разрешаю ей включить кондиционер. А она ходит на лестницу забирать доставленную нам еду.

Нет, все-таки так нельзя, говорю я, заставляя себя вылезти из кровати.

Да я никогда особенно не любила выходить из дому, возражает она. Это только вам, полукровкам, нравится.

В школе каждый раз, когда мне доставалась роль Покахонтас, Нэнси назначали Белоснежкой. Она считает этот факт одной из величайших жизненных несправедливостей. Жасмин куда сексуальнее Белоснежки, и не о чем тут спорить, заявляет она.

Но Жасмин-то из Аграбы, возражаю я. Два года назад «Дисней» собирался представить зрителям индийскую принцессу, но потом, вспомнив, что случилось с принцессой Тианой, решил, что они еще не готовы.

Эсмеральда, победно заявляет Нэнси. Она обворожительна.

Попробуй произнести это в цыганской юбке и с тамбурином в руках, отзываюсь я. Ну давай же, а то опоздаем.

Мы отправляемся на встречу с Лидией и Саймоном. Недавно они оба защитили диссертацию, а теперь каждый работает над вторым сборником своих стихотворений. Его книга будет называться «Отчаяние», а ее – «Эвдемония».

С самого окончания учебы они собирают разные бытовые предметы – например, чайники и одежные вешалки. Стены в их квартире увешаны открытками от издательств «Нью Дирекшнс» и «Милквид Эдишнс». На покрытом красной скатертью столе расставлены мисочки с крекерами и баночки со всякой всячиной, привезенной из разных путешествий. Жардиньера из Италии – красный перец и цукини в оливковом масле с чесноком. Кимчи из красной капусты. Маринованные селедки, прижимающиеся серебристыми брюшками к толстому стеклу.

Может, у вас тут и вино найдется? – спрашивает Нэнси.

Я не очень-то хорошо знаю Лидию – так, пересекались иногда на вечеринках. У нее цепкие карие глаза. Она носит остроносые ботинки и брюки с завышенной талией. С тех пор как они с Саймоном сошлись, Лидия стала строже, а он, наоборот, смягчился. Она знает русский, французский и немецкий. И снисходительно улыбается, когда Саймон упоминает об этом в разговоре.

Не слишком хорошо – а сама продолжает суетиться вокруг стола.

Нэнси внимательно разглядывает комнату. Знаю, прикидывает, что из их привычек стоит перенять. Так этот ее уникальный сорочий стиль и родился – она у каждого встречного подцепляет самое интересное.

Я спрашиваю, кто из них сотворил в квартире такую красоту. И Лидия, вскинув руку, объявляет – виновна.

Того Саймона, с которым я была неплохо знакома, раз семь штрафовали за езду на велосипеде в нетрезвом виде. Еще он иногда впадал в маниакальное состояние и принимался декламировать Уитмена. Но, встретив Лидию, он куда-то испарился. Нынешний Саймон демонстрирует нам их коллекцию винтажных настольных игр. Каждое первое воскресенье месяца друзья приходят к ним поиграть. А еще, делится со мной Саймон, я увлекся садоводством.

Эзра тоже хотел развести маленький садик, подхватываю я. И уже совсем собираюсь предаться скорби, как в разговор вклинивается Лидия. Оказывается, однажды она столкнулась с Эзрой на вечеринке, но сказал он ей только – вот это меня торкнуло!

Она раскручивает пальцами локон и принимается внимательно его изучать. А потом внезапно спрашивает – почему ты до сих пор его любишь?

Если верить Нэнси, я влюблена в подлеца. Но не могу же я обвести рукой всю эту красивую уютную комнату и объявить, что мне такого никогда не хотелось.

«Сердце хочет того, чего хочет»[32], вставляет Нэнси.

Лидия узнает цитату и вспыхивает. Во время учебы они с Нэнси постоянно цапались из-за политики. Нэнси в более выигрышном положении, несколько лет подряд она во время каникул устраивалась на автомобильный завод и трудилась там плечом к плечу с простыми работягами. И то, что Лидия участвовала в предвыборной кампании Корбина, этого факта не перевесит.

Она начинает сетовать, как это ужасно, что служащие лишаются работы, потому что их места на производстве занимают роботы.

Уж пускай лучше роботы выполняют работу, от которой люди только тупеют, перебивает Нэнси. А мы как-нибудь приспособимся.

Я пытаюсь переменить тему. Но рассказать мне нечего – могу только поделиться шутками из ситкомов девяностых. В конце концов разговор неизбежно переключается на наши родные города. Лидия училась в «Сент-Пол», но выросла в Далстоне.

Родители купили там дом еще до того, как район стал модным, рассказывает она.

Чужие привилегии меня не волнуют, резко заявляет Нэнси. Что меня бесит, так это лицемерие. Может, я и социалист на «Бентли», но я хоть не прикидываюсь кем-то другим. Да, мне нравятся дорогие вещи, но я тружусь на благо того, чтобы другие люди не чувствовали себя ущемленными. Понятно, деткам богатых родителей этого не понять.

Что ж, в таком случае нам точно следует учиться друг у друга, начинает Лидия.

Возьми хоть Айрис, перебивает Нэнси. Она рассказывала, как целых два месяца проработала няней? И с тех пор не заработала ни доллара?

Не рассказывала и рассказывать не хочу.

Нет уж, давай, это дико смешно, не унимается Нэнси. Я испепеляю ее взглядом, а она одними губами произносит – что?

Саймон начинает зачитывать нам отрывки «Отчаяния», и я закрываю глаза. Вскоре после ужина мы уходим. На лестнице Саймон неловко меня целует и говорит – не принимай Лидию всерьез, она вся из себя такая немка.

В метро мы с Нэнси сидим с кислыми минами.

Неужели обязательно каждый раз тыкать всем в лицо этим автомобильным заводом? Видела бы Лидия, как ты обходишься с Николаем…

Я ему на днях двадцатку дала, а ты сколько?

Он зарплату получает, сердито бросаю я.

Это прямо как Эшбери говорил об О’Хара, перебивает Нэнси. Слишком круглый для квадрата и слишком квадратный для круга. Вот и я такая же. Половина Оксфорда до сих пор считает, что если станет якшаться со мной, рабочей косточкой, то сразу растеряет свой лоск. Там таких, как Лидия, сотни. Считающих, что весь мир определяется их жизненным опытом, и отказывающихся признавать, сколько преимуществ они получили просто по праву рождения. Она-то верит, что все честно заработала, а меня осуждает за то, что мне тоже хочется получить все, что у нее было с самого начала.

Я завидую Нэнси за то, что она не боится болтать с Николаем. Лично я, проходя мимо него, умираю от ужаса и иногда лишний раз даже из дома стараюсь не выходить, чтобы с ним не встречаться.

Большая их часть еще не осознала, что пробуждение – это валюта. А те, кто все понял, слишком жадные и делиться не хотят, заканчивает она.

Дома я смешиваю нам маргариту.

Вот что такое бизнес, орет Нэнси, перекрикивая блендер.

Я добавляю в коктейль слишком много лайма. Нэнси высыпает на стойку соль и, перевернув бокалы вверх ножками, возит ими по столешнице, чтобы ободки покрылись «изморозью». Я включаю один из своих плейлистов – тот, про который Эзра сказал, что в нем нет никакого смысла. La Roux, Арета Франклин, Destiny’s Child, Карли Саймон. И мы скачем по всей квартире, останавливаясь, только чтобы подобрать брошенные где попало гаджеты. Потом Нэнси прикрывает лицо руками, а я выписываю вокруг нее круги. В конце концов мы почему-то залезаем в шкаф Линдси. Я натягиваю спортивный костюм в стиле восьмидесятых, Нэнси сует ноги в туфли от Маноло. Затем мы натыкаемся на платье для сальсы и начинаем спорить, можно ли танцевать ча-ча-ча под любую мелодию. Я слишком рьяно отстаиваю свою точку зрения и в итоге сшибаю полку для туфель. Начинает играть «Когда голубка плачет», Нэнси вскрикивает и, прихрамывая, уходит куда-то по коридору.

Секунду!

Я лежу на полу, пытаясь отдышаться, и слушаю, как она где-то там возится. Возвращается она с ворохом бумаг – материалов для спецкурса о слезах, который вела в январе. Она ставит наши бокалы на полку, садится и смотрит, как я раскладываю по полу распечатки: Теннисон «Слезы, пустые слезы», Беккет, отрывок из «Недовидено, недосказано», «Темные очки» и «Во славу слез» из бартовских «Фрагментов любовной речи».

Подумала, это может тебе пригодиться для книги о соли, говорит она. Мне тема спецкурса пришла в голову после того, как ты оставила то сообщение на автоответчике. Когда люди в депрессии теряют последнюю надежду, они перестают плакать. Так что я приняла его за добрый знак. Ты будто не говорила, а пела. Она замолкает на пару секунд. До того дня я не понимала толком, хочешь ли ты, чтобы я вмешалась.

Не помню я никакого сообщения.

Ну и ладно. Как там Шлегель сказал? Что такое слова? Одна слезинка расскажет куда больше.

* * *

Доктор Агарваль рассказывает мне новую историю – про человека, который полгода провел посреди океана. Я спрашиваю, зачем это он так. И Агарваль, переведя взгляд на книжные полки, отвечает – он плыл на шикарном лайнере, а тот потерпел крушение. Этот джентльмен был второй скрипкой в оркестре.

Прямо «Титаник», вставляю я.

И вот когда его спасли…

А что он все это время ел?

Не знаю. Хлеб, рыбу. В общем, когда его спасли, все стали спрашивать – как же вы выжили? А он ответил – очень просто. Утром я умывался. Выходил подышать воздухом. А вечером переодевался к ужину, брал свою скрипку и начинал играть.

Хотите сказать, этот парень надевал фрак? – переспрашиваю я. В спасательной шлюпке?

Может, это был плот, я точно не помню, отвечает Агарваль. Но да, почему бы и нет?

* * *

Стоит Нэнси все же утащиться в библиотеку, как ко мне приходит Лекси. Такое ощущение, что она караулила у дома. Воображаю, как она прячется за углом со стаканом матча-латте и последней книгой Эстер Перель. Я открываю ей дверь, разворачиваюсь, ухожу в спальню и залезаю обратно в постель. Лекси проходит в комнату вслед за мной. И видит на подоконнике бутылку из-под «Джеймесона».

Я так и знала, произносит она так мрачно, словно накрыла целый наркокартель. Потом резко выдыхает и садится на край кровати. Я прячу голову под подушку.

Ладно. Мы с этим справимся. Расскажи мне. Сколько это продолжается? – спрашивает она.

Я так давно не исповедовалась, господь мой.

Терпеть не могу, когда ты так себя ведешь, говорит она. Косишь под свою подружку.

А ты в последнее время ко мне и носа не показывала.

Она тебе потворствует. Плохо на тебя влияет.

Лекси непривычно долго молчит. Я одним глазком выглядываю из-под подушки. Смотрю на бутылку – этикетку словно драли когтями. Пол в спальне усеян выпачканными в туши салфетками. А Лекси примеривается к валяющемуся в углу сапожку Нэнси – ставит ступню с ним вровень.

Я же не прошу тебя с нами тусить, говорю я. Но нужно же ей где-то жить, раз уж она в городе.

И тебя это не беспокоит? – спрашивает она.

Что именно?

Лекси, не поднимая глаз от пола, ставит сапожок обратно. То, что она как будто хочет содрать с тебя кожу и носить ее вместо пальто, произносит она.

Я начинаю хохотать. Смех выходит странный, какой-то трескучий, и в теле поселяется удивительная ломкость. Это как в школе – когда смеяться нельзя, но тебя так и распирает изнутри. Наверное, Лекси тоже помнит это ощущение, потому что она улыбается. Потом качает головой и хватается за сумочку, как будто внезапно вспомнив, что ей пора бежать. Она хочет погладить меня по голове, но, ощутив под ладонью жирные пряди, отдергивает руку.

Позвони, когда она уедет, говорит она на прощание. И мы займемся чем-нибудь по-настоящему прикольным.

7

В день, когда Трамп встречается с Ким Чен Ыном, Рэй узнает, что я больше не учусь в Колумбийском университете. Во всем виновата Линдси. Он еще лет сто рассказывал бы каждому встречному и поперечному, что его дочь учится на магистра изящных искусств, если бы ей не приспичило прийти ко мне на выпускной. Захотелось поснимать, видите ли. Рэю нравится строить из себя мудрого отца. Поэтому, разговаривая со мной по телефону, он изо всех сил старается не повышать голос, но постоянно срывается, и в итоге выходит, что два-три слова он выкрикивает, а потом берет себя в руки.

Я, Айрис, сказала ему, что все билеты на выпускной уже распроданы. Так? То есть он задал мне прямой вопрос и получил прямой ответ. Верно? Я вообще в курсе, что на сайте университета есть телефон отдела по делам студентов? Может, я также в курсе, что Линдси в этот самый отдел позвонила, чтобы узнать, не осталось ли все же билетика? И раз уж я так хорошо осведомлена, может быть, мне известно – чисто случайно, конечно, ведь он-то впервые об этом слышит, хоть и финансировал все это начинание, а следовательно, мог бы ожидать, что ему в случае чего сообщат, – что я больше не являюсь студенткой факультета изящных искусств?

Я отодвигаю телефон от уха. К счастью, благодаря закону о защите персональных данных, Линдси в университете не сообщили, что я бросила учебу еще год назад. В трубке слышно, как она пытается контролировать ярость Рэя. Милый, пускай она объяснит тебе ход своих мыслей. Послушай, что она скажет. Дыши.

Если ты думаешь, что я по-прежнему буду давать тебе деньги, несмотря на то что ты бросила учебу, тебя ждет большой сюрприз. Ты обсуждала это решение с доктором Агарвалем?

* * *

Вечером Линдси звонит мне и говорит, что у Рэя выдалась трудная неделя. Нет-нет, у них все хорошо, хорошо, абсолютно нормально, совершенно прекрасно, ста-биль-но. Она уговаривает меня поговорить с руководством университета, записаться на несколько дополнительных курсов, что-то досдать. Если мне нужно помочь найти работу на лето, у нее есть множество друзей, которые с радостью мне что-нибудь посоветуют. Она даже может продиктовать мне их телефоны. У меня есть ручка? Угу, говорю я, и она диктует мне телефонные номера. Угу, повторяю я и ничего не записываю.

Нэнси таким поворотом событий расстроена даже больше, чем я. Львиную долю своего гранта она спустила еще в первую неделю. И лимит по кредитке давно превысила, но в супермаркете по-прежнему выбирает все самое дорогое – органический хумус, фермерский сыр. Я складываю все это обратно на полки, а она надувается. Я понимаю, что компания из меня паршивая, и потому предпочитаю платить за нас обеих. Вносить хоть какую-то лепту в нашу дружбу. Нэнси смотрит в интернет-магазинах, сколько стоят платья, которые купил мне Сэм, и удовлетворенно хмыкает. А стоящие в ванной тюбики с косметикой открывает так, будто надеется найти в них мирру.

Деньги меня не спасли, хотя иногда я вроде как надеялась, что они мне помогут. С их помощью мне порой удается взломать давно вышедшую из строя систему самопоощрения. Тратя деньги, я, не прилагая никаких усилий, улучшаю себе настроение. От мытья головы, например, у меня черта с два станет легче на душе. А деньгами я регулярно покупаю себе облегчение: продукты, выпивку, изредка косметику, которую у меня не будет сил смывать, – все, что угодно, что поможет мне взбодриться, развеселиться, побаловать себя. Депрессия от всех этих покупок делается такой мягкой, что в ней так и тянет задохнуться. В общем, это что-то сродни тому, как люди обжираются до смерти. Нэнси считает их отвратительными, но лично я им сочувствую. Разве они так уж сильно отличаются от всех остальных? Мы вот, например, напиваемся, Лекси трахается с Фредом. А Эзра старается растянуть на подольше свой запас кокса. Помнится, он раскрывал пакетик, долго рассматривал его, словно не решаясь прикоснуться, потом принимался слизывать крошки с полиэтилена. А я все это время притворялась спящей.

Нэнси я об этом не рассказываю, привожу другие малоубедительные аргументы, пытаясь доказать, что абсолютно все люди утешаются не самыми здоровыми способами. А она отвечает – где-то в мире тебя сейчас осудила страдающая ожирением женщина.

Мы запойно исследуем интернет-магазины, заказываем какую-то дикую одежду не по размеру. А когда ее доставляют, я бросаю пакеты у двери. Открывать их мне не интересно, а идти на почту и отправлять обратно – нет сил. Каждый раз, когда я натыкаюсь в коридоре на свертки, мне становится еще хуже, а потому однажды я просто сую их в шкаф. В день, когда срок возврата истекает, Нэнси напоминает мне, что я так и не вернула покупки. Я отлично знаю, что она тоже вовсе про них не забыла. Но мне нравится смотреть, как она врет – лицо ее при этом вспыхивает и переливается причудливыми оттенками, а глаза кажутся еще голубее. Меня же сразу отпускают муки совести.

Приходит сообщение от Саймона. Он спрашивает, все ли у меня хорошо. Ему кажется, что Нэнси плохо на меня влияет. Отвечаю, что она пришла бы в восторг, узнав, что он так считает.

Время от времени Рэй подкидывал мне денег на черный день – в разных валютах. Эти заначки дают нам возможность протянуть еще две недели. Я начинаю подумывать о том, чтобы сдать квартиру через Airbnb, но мне не хочется проверять, насколько хорошо ко мне относится Николай. Когда деньги заканчиваются, я беру больше переводов и объявляю Нэнси, что отныне мы по барам не ходим. А сама вспоминаю прочитанное в интернете объявление – парень предлагал 200 баксов за то, чтобы какая-нибудь девушка позволила ему помассировать ее хорошенькие ножки.

Показываю объявление Нэнси. И говорю – можем продать в интернете твои трусики.

А можем потрясти в Твиттере свиней-копилок, отзывается она.

Пару дней назад мы с ней слушали подкаст о мужчинах, которые ищут в интернете финансовых доминантов. Там сказали, что после кризиса 2008-го их стало вчетверо больше.

Все равно, как после нацистов многие стали тащиться по коже и армейским ботинкам, заявила Нэнси. И принялась гуглить информацию об этом явлении. Все найденные сведения она радостно зачитывала мне, а я заставляла себя выслушивать их с невозмутимым видом. Ты прикинь, этим извращенцам нравится, чтобы их силой заставляли выдавать реквизиты своих банковских счетов. Я уж лучше этим займусь, чем стану торговать своими трусами.

Да, такое тебе точно больше подойдет, бормочу я.

Нэнси на секунду задумывается. Проблема в том, что я слишком себя уважаю. Я бы, наверное, этих придурков до нитки раздела. Она еще какое-то время читает про свиней-копилок, а потом с отвращением захлопывает ноутбук. Слушай, может, позвонишь отцу и объяснишь, что у тебя студенческая виза и все такое.

Ни за что, отвечаю я.

С меня хватит, больше я ни у кого не стану просить помощи.

Доктор Агарваль отказывается смотреть аккаунты Эзры в социальных сетях. Утверждает, что это совершенно не важно. А меня заставляет описывать опубликованные там фотографии, озвучивать, что без меня Эзра выглядит спокойным, уверенным в себе, поборовшим застенчивость. Что он очень органично слился с гламурной тусовкой, проводит время с пустоголовыми модельками и скучающими интеллектуалками на вечеринках, где я себя и представить не могу. А ведь еще совсем недавно он притянул бы меня к себе и прошептал – о чем мне с ними говорить?

Каждый раз, когда я произношу «совсем недавно», доктор Агарваль уточняет – насколько недавно? Как будто от отрицания к принятию можно прийти с помощью языка. Как же я ненавижу эту его объективность!

Неужели ему трудно сказать – подобные фотографии не имеют никакого отношения к реальности.

Или – Эзре нужно поддерживать определенный имидж. Это часть его профессии.

Или – пора бы вам отдохнуть от соцсетей.

Так нет же, он разговаривает со мной терпеливо, как с разумным рассудительным человеком, а мне от этого хочется выть, рвать на себе одежду и мазать лицо пеплом.

Я описываю ему снимки, а он кивает с таким видом, будто разговор идет о висящей на стене картине. А потом заявляет – я не имел удовольствия познакомиться с Эзрой. И мало что о нем знаю. И все же у меня сложилось впечатление, что в будущем его ждут большие проблемы. Люди, страдающие от кокаиновой зависимости, обычно склонны к нарциссизму, что приводит к печальным последствиям.

Внезапно разозлившись, я резко выпрямляюсь. Может, вы, конечно, не в курсе, но в нашем возрасте почти все экспериментируют с наркотиками. Вас в свое время, наверное, просто не приглашали на классные вечеринки.

Агарваль постукивает очками по подлокотнику кресла, как будто отсчитывая секунды.

Можно ли назвать экспериментом то, что человек делает с определенной регулярностью? Скажем, раз в неделю или месяц?

Я даже не успеваю плюнуть в него ядом, как он уже продолжает – Эзра не сможет вечно убегать от себя. Сейчас он пытается понять, кто он такой и чего хочет от жизни, и вам надлежит сосредоточиться на том же самом. В конце концов мы ведь не хотим, чтобы вы стали второй Пенелопой.

Задумываюсь, что бы сказала Тесс об индийце, который приводит примеры из греческой мифологии и употребляет слова типа «надлежит».

Потом доктор Агарваль напоминает мне, что способность чувствовать, способность любить – это прекрасно, это высшее благо.

Окажись я в инвалидном кресле, он бы сказал – зато вы теперь так быстро перемещаетесь!

Я сую ему свой телефон. Чем бы там Эзра ни увлекся, что за буддийская хрень ни помогла бы ему расхаживать с таким видом, мне тоже такое срочно нужно!

Агарваль молчит, пока я не убираю телефон обратно в карман. То, что вы способны испытывать чувства, означает, что вы проживете более насыщенную жизнь. Многому научитесь. А ведь жизнь без новых навыков куда менее…

Запутанная? Муторная? Жалкая? – задыхаясь, спрашиваю я.

Доктор Агарваль на мгновение замолкает и снова надевает очки.

А потом отвечает – ограниченная.

Просматриваю объявления в интернете и сохраняю вакансии в панель закладок, куда никогда не заглядываю. Монтажер субтитров к видеороликам. Натурщица. Того, что я зарабатываю переводами, хватает на еду и алкоголь. С недавних пор меня не оставляет идея, что, тщательно все записывая, можно укрепить реальность, создать на месте пустоты объективную истину. Если записанные разговоры могут окончить чью-то президентскую карьеру, думаю я, то мне они бы жизнь спасли, не иначе. Я начинаю маниакально вести дневники, фиксируя в них все, что ем, пью, надеваю. Я бы и мысли конспектировала, но в голове у меня сплошной белый шум. Нэнси просит меня перестать употреблять выражение «объективная истина», но я не могу. Мне нравится, как веско оно звучит, к тому же до сих пор его всегда обращали против меня. Если я поверю в аккуратность, в то, что, записав разговор, можно потом доказать, что он имел место, мне проще будет встать с постели. К тому же мне нравится наблюдать, как на мой счет поступают деньги.

Вечером я сижу за компьютером и стучу по клавишам, а Нэнси вслух зачитывает мне какую-то статью. Он держит детей в клетках, Айрис, восклицает она. В клетках!

Очевидно, я не выдаю достаточно бурной реакции, потому что затем она начинает показывать мне фотографии. Я отпихиваю от себя телефон. Да хватит уже. Серьезно. Зачем нужно постоянно это пережевывать?

Потому что это происходит. Ты часть этого мира, Айрис. И разговоров об этом тебе не избежать.

Но зачем вываливать такое на человека, который и так с тобой согласен? Разве не очевидно, что мне от этого тошно? Конечно, если не можешь оказать реальную помощь…

Ой, кто бы говорил. Нэнси захлопывает ноутбук.

А что, полагаешь, этим детишкам заметно полегчает, если они досконально изучат эпистолярный жанр?

Я сразу же начинаю жалеть о том, что сказала. У Нэнси дрожат губы.

Знаешь, если бы я могла придумать, чем могу им помочь, я бы помогла.

Я обнимаю ее, заверяя, что и я бы помогла и что моя черствость – это просто инстинкт самосохранения, она не означает, что мне на все насрать.

«Бордель Л(0)тус» публикует твит, в котором осуждает разлучение нелегалов с их детьми на мексиканской границе. Под текстом стоит протестующий смайлик. Несколько месяцев назад Эзра начал пользоваться смайлами другого вида, но я тогда не обратила на это внимания.

Пытаясь помириться с Нэнси, я показываю ей твит и говорю – типичный Эзра. Смайлики – как символ активной гражданской позиции.

Слова странно горчат на языке. Нэнси одобрительно кивает. Каждый мой негативный комментарий об Эзре она принимает за симптом улучшения. В последние дни она постоянно рассказывает мне то, о чем я не спрашивала. Методично, по капле, вливает яд, словно таким образом сможет выработать у меня иммунитет.

В четверг вечером ей случайно удается меня застукать. Я слушаю Ника Кейва и разглядываю фотографии Эзры в Фейсбуке. На ее лице медленно проступает решимость. Знаю, она набирается сил, чтобы окончательно меня сломить. Но в этом нет нужды. Стоит ей начать говорить, и я сразу понимаю, что все это – правда.

Что ж тут удивительного, что под конец той вечеринки, когда она отрубилась под чужими куртками, Эзра забрался спать именно к ней? Остальные-то кровати были уже заняты. И то, что ему захотелось похвастаться перед ней своими эскападами, противопоставить свою логику ее морали, тоже вполне ожидаемо. И, конечно, ему и в голову не пришло, что, рассказывая все это Нэнси, он тем самым выставляет на обозрение и мою личную жизнь. Ясное дело, повествуя о своих приключениях, он возбудился, а ее мещанские предрассудки распалили его еще больше. Он был под кайфом, она пьяна – все очень предсказуемо. Чего я не ожидала, так это того, что Нэнси, почувствовав, что ей удалось его пристыдить, тоже возбудится. Кто бы мог подумать, что соль на ранах окажется таким афродизиаком? В общем, они завели друг друга разговорами и кончили. И Эзра потом сказал, что это не считается, они ведь друг к другу не прикасались, все сделали сами. А Нэнси в тот момент, когда она лежала под ворохом курток, не показалось, что она совершила что-то ужасное. Мне подумалось, быстро добавляет она, это ведь не так уж сильно отличается от того, чем мы занимались с тобой.

Я хватаю свой стакан, коктейль в котором расслоился на фракции. И быстро выпаливаю – да-да, он иногда так делает.

Весь вечер Нэнси изображает из себя кающуюся грешницу. Готовит тосты и приносит их мне на тарелке.

Я не хотела сделать тебе больно. Не знала, как будет хуже, – сказать или нет. Мне нелегко было.

Я выдавливаю улыбку. Честное слово, все в порядке. Но я не хочу об этом говорить.

Она недоверчиво разглядывает мой оскал. Нет, правда, я не хочу, чтобы между нами теперь стало все сложно.

Давай не будет делать из мухи слона, хорошо?

Она ждет сочувствия. А мне хочется встряхнуть ее так, чтобы застучали зубы. А сама-то как думаешь, считается это? Может, ты и в десятку лучших вошла? Воображаю, как она радовалась, когда Эзра повел себя именно так, как она предсказывала, с каким превосходством на меня смотрела. Я выпиваю тройную дозу эффексора и брожу по квартире, как в тумане.

Ночью я лежу без сна и нанизываю на нитку бусины воспоминаний. Такие яркие, блестящие… Я постоянно этим занимаюсь. Вот и ожерелье готово. Слишком ценное, чтобы надевать его в люди. С Нэнси станется, еще порвет его или втопчет в грязь. Нет уж, она их у меня не отберет. Я ей этого не позволю.

8

В шесть вечера я появляюсь у Лекси на пороге с пакетом еды из «Покеворкс», который прихватила по дороге. Лекси живет на Сент-Кристофер-стрит, делит квартиру с двумя девушками, работающими в Сити по семьдесят часов в неделю. Сейчас они сидят в кухне. Одна – вся веснушчатая и в футболке с надписью «Намасте, сучки!», вторая – в спортивном костюме и с номером «Татлера» в руках. На носу у нее пластырь от черных точек.

Я пытаюсь пальцем отскрести с толстовки пятно соевого соуса. Вообще-то с соседками Лекси мы знакомы, но я никак не могу вспомнить, как их зовут. Меня Лекси всегда представляет, как Айрис-моя-школьная-подруга.

Пластырь на носу извиняется и уходит в свою комнату. За ней следуют веснушки – у нее через полчаса тренировка. Отлично, увидимся, говорит им вслед Лекси. Чуть позже, чем следовало бы.

А потом открывает салат из морской капусты и раскладывает по тарелкам дим сам. Я замечаю лежащую на столе «Магию уборки» и начинаю листать ее, ожидая, что тон разговору задаст Лекси. Все наши беседы в последнее время посвящены препарированию Фреда, которого она больше не называет по имени. Заметив у меня в руках книжку, она слегка оживляется – Джиджи говорит, она изменила ее жизнь. Прежде чем выбросить какую-нибудь вещь, спроси себя, излучает ли она радость.

Я как раз хочу уточнить, которую из соседок зовут Джиджи, когда на меня лавиной обрушивается список вещей, которые мне пришлось бы выбросить. Ухожу в ванную проверить, нормальный ли у меня вид. В голове муторно. Последние несколько дней я не вылезала из Тиндера – вычисляла, сколько мне потребуется парней, чтобы покончить с Эзрой. И в какой-то момент зацепилась взглядом за профиль Джеймса. С таким торсом ему бы лосьон после бриться рекламировать. Оказалось, что Джеймс ищет себе Сластену, в смысле, содержанку. Я свайпнула его вправо только потому, что Нэнси его бы точно не одобрила. В ванной я открываю шкафчик за зеркалом, но в нем целых три полки, где чьи вещи – не поймешь. У всех девушек косметика одной марки и пудра одинакового оттенка. Я оставляю отпечатки пальцев по всему зеркалу.

Мы с Лекси выбираемся на крышу, сидим там и пьем бриньевец, который она получила в подарок от бабушки. Та ненавидит родителей Лекси за то, что они уехали из Словении раньше, чем коммунисты дали «добро» на существование других политических партий. Бриньевец – первый подарок, который они ей подарили, но я все равно его открываю. В горле жжет. Я притворяюсь, будто заворожена раскинувшимся перед нами видом, но Лекси на мои восторги плевать. Она просто передает мне миску с едой, и меня окутывает запахом можжевельника и еще чего-то темного и дымного, с нотками кожи. А мне всегда казалось, что от Лекси должно пахнуть цветами.

Хорошие духи, замечаю я.

Спасибо. Она машинально протягивает мне руку – понюхать запястье. Это «Русская кожа». Шанель выпустила их в 1920 году для первых курящих женщин. Из-за него я перестала ими пользоваться.

А что, они ему не нравились?

Нет, это часть кодекса хорошей любовницы. Никакой помады, никаких телефонных звонков, не сметь ничего бронировать на его имя, равнодушно перечисляет она. Не пользоваться духами, чтобы он не возвращался домой, благоухая тобой.

В моем списке первой строчкой шло бы «не влюбляйся». Не пытайся превзойти жену, знай свое место, практикуй различные способы самоунижения.

Он обожал отель «Гражданин М» – за то, что там есть специальная стойка для электронной регистрации, продолжает Лекси.

Потом сует в рот ложку и ставит тарелку на пол. Меня так и подмывает начать выпытывать подробности, поэтому я решаю рассказать о Нэнси. Мне хочется, чтобы Лекси ее осудила, но всю историю я ей озвучить не смогу, ведь тогда мне и самой придется ее признать.

В то утро, когда я вернулась домой, Нэнси, уже полностью одетая, чтобы идти в библиотеку, сидела у двери. Хотела убедиться, что ты в порядке, сухо бросила она и вышла. Из-за всего случившегося она считает себя обязанной притворяться, будто ее не волнует, что я сплю с кем попало. Как только дверь за ней захлопнулась, я написала Джеймсу. Не знаю, как в жизни, а в Тиндере он точно многим даст сто очков вперед. У него хотя бы хватает нахальства не скрывать, что его интересуют чисто деловые отношения. Ну и я в убытке не останусь, что тоже плюс. Парень, с которым я встречалась накануне, явился на свидание в бесформенной куртке и с мрачной физиономией. Сначала купил мне выпить, а потом начал сетовать, как это несправедливо, что Берни Сандерса так прокатили. Чуть раньше он толкнул ту же речь перед одной своей коллегой, но та отчего-то не прониклась. Целых два часа я слушала его и повторяла – и что ты чувствуешь? Идти к нему мне как-то не особо хотелось, но он начал дуться. В итоге я все же пошла, а ему пришлось плевать себе на пальцы, потому что моей естественной влаги оказалось недостаточно.

Лекси хмурится, видно, ждет, что я выскажу очевидное. Я округляю глаза, давая понять, что не стану этого делать.

Она открывает рот, потом закрывает его и качает головой. Потом вздыхает. Ясно одно: Нэнси обожает драмы. За это ты ее и любишь.

Я взвиваюсь, но ссориться еще и с Лекси мне не хочется. Поэтому я начинаю следить глазами за цепочкой муравьев, которым каким-то образом удалось забраться на девятый этаж.

Знаешь, говорит Лекси, через несколько лет в мире вообще не останется снега.

Она встает, чтобы принести стоящий на краю крыши цветочный горшок, набитый окурками, и больно бьется пальцем ноги. Я тянусь пожалеть ее, но она отмахивается, и я замираю. Никогда раньше не видела ее плачущей. Не знаю, куда девать глаза, и на всякий случай принимаюсь таращиться на муравьев – их разделяют равные промежутки, отчего муравьиный строй похож на пунктирную линию.

Ничего страшного, Лекси выдыхает через нос. Все в порядке.

Я с тринадцати лет завидовала ее фигуре. А сейчас смотрю на нее и понимаю: она такая хрупкая, что страшно делается.

Может, вернемся внутрь? – спрашиваю я.

Лекси глупо улыбается и качает головой. Несколько минут мы сидим молча, слушая доносящийся снизу рев машин. Лекси вытаскивает из кармана платок и шумно сморкается. Звук этот вливается в уличный гул, и на мгновение мне кажется, что там, внизу, на бешеной скорости столкнулись несколько автомобилей.

Schätze, говорит Лекси. А мне-то казалось, у нас все так поэтично.

* * *

Мне куда лучше. В пять утра я вылезаю из постели и откапываю в шкафу треники. Я снова бегаю, несусь вдоль реки, взрывая жаркую дымку. Асфальт уже липкий. Мужчины оборачиваются мне вслед. А я любуюсь сверкающей водой.

В «Барнис» все двигаются ужасно медленно. Я прохожу мимо длинных рядов вешалок со всякими платьями. Вот оно, то, что я ищу! Моя песнь сирены, обтягивающее одеяние винного цвета. Оставив на полу у примерочной набитую вещами корзинку, я выхожу сразу в нем. Никто меня не останавливает. И все светофоры горят зеленым. Я вхожу в «Дайв 75», и все посетители мужского пола разом замолкают. Заказываю две маргариты по шесть долларов. У меня просит ручку парень с коротким ежиком на голове – о котором я в тот момент как раз и пишу. Получив ее, он явно не знает, куда ее теперь девать. Зови меня Ра, Бог Солнца, говорит он.

Следующий, заключает Лекси. Следующий!

Запах – это вам не звук и не свет, на расстоянии он не работает. Если ты чем-то пахнешь, значит, атомы этого вещества проникли к тебе внутрь. Я как-то инстинктивно понимаю, что и куда следует носить. Хожу по барам и даю мужчинам возможность меня учуять. Это случается почти мгновенно. От меня исходит привлекающий их аромат.

Данте трахается, как заводная игрушка. И шепчет что-то о том, что я упала с небес. Кошусь на себя в зеркало – похоже, я летела так стремительно, что по дороге порвала все облака.

Гуглю «как заработать в Нью-Йорке со студенческой визой». Присмотр за детьми, репетиторство, выгул собак, уборка квартир, работа натурщицей или моделью, секс по телефону, торговля чужим барахлом на «и-Бэй», стояние в чужих очередях, разбор чужих шкафов, редактирование чужих профилей в соцсетях, проведение соцопросов, раздача листовок, работа тайным покупателем, развоз корреспонденции на велосипеде, продажа волос, донорство яйцеклеток, свидания за деньги. Поток адреналина хлещет мне в мозг. Динь-динь-динь!

Я варю кофе. Мою голову. Солнце лезет в квартиру сквозь жалюзи. В венах поет хлорофилл, тело, впитывая свет, наполняется энергией. Я составляю список «сахарниц» – сайтов, где люди ищут отношений за деньги, сразу вычеркиваю те, где слишком много рекламы. И в итоге выбираю портал «Договоримся!», сулящий Отношения на Твоих Условиях. Главная страница похожа на рекламу дорогого парфюма. На высоком барном стуле сидит Клуниподобный мужчина с модной небритостью на подбородке. Напротив – спиной к камере – Она, в вечернем платье и бриллиантовом колье. «Взаимовыгодные отношения для красивых и успешных людей». Двенадцать миллионов пользователей со всего света. Мужчины в своих профилях пишут, откуда они, кто по профессии, сколько зарабатывают, готовы ли платить содержание и делать подарки. Я читаю блоги Сластен и рассматриваю их приукрашенные фильтрами селфи из гостиничных ванных.

С Сахарком, своим Папиком, я попадаю в мир, где деньги все упрощают. Надеть пальто помогают швейцары. Еду подают на серебряных подносах. Обслуживание всегда безупречно, а роскошь не вульгарна.

Гордись собой, ведь ты наконец вышла из зоны комфорта и больше не готова соглашаться на меньшее, чем заслуживаешь. Точно знай, что тебе нужно, и требуй именно этого. Твоя сила в твоих потребностях. Обозначь их, чтобы получить желаемое, или не афишируй, чтобы оставаться загадкой. Делай все необходимое, чтобы стать лучшей версией себя, и помни: ты и так прекрасна и не нуждаешься в чужом одобрении.

Лекси каждый месяц тратит по сто тридцать долларов на тренажерный зал, говорит, это инвестиция. Но в этих твоих «сахарницах» под инвестициями, кажется, понимают нечто другое – добавляет она.

Вся такая свежая, собранная. За время обеденного перерыва трижды обходит кругом здание «Голдман». А я вся так и киплю. Рассказываю ей о своей идее.

Чего ты так тараторишь? – говорит она. Давай помедленней. Мне приходится прикусить кулак, чтобы ненароком ее не перебить. Всем нам иногда приходят в голову такие мысли, продолжает она. В теории, пока ты с ними не спишь, все вроде как нормально, но не надо забывать, что в обществе это занятие стигматизировано. К тому же нужно думать о будущем.

От мысли, что меня должно беспокоить какое-то мифическое будущее, я разражаюсь хохотом, и Лекси шикает на меня. Я как раз собиралась кое-что тебе рассказать. Мы тут бронировали поездку на время отпуска, и я вдруг поняла, что ни одна из женщин сама за себя не платит. Или вот, допустим, идем мы куда-то ужинать большой компанией. И, если я с парнем, то мы с ним единственная пара, которая оплачивает счет пополам. Ну, я порасспрашивала в дамской комнате, и оказалось, что абсолютно за всех девушек платят мужики.

Этакий налог на красоту? А я однажды читала статью про жен из Верхнего Ист-Сайда, так им мужья дают денег, когда дети в школах получают пятерки.

Лекси потрясенно молчит. Мне просто интересно, а если женщина хочет маникюр сделать или пообедать с подругами, она тоже у мужа денег просит? Или мужчина платит, только когда они вместе куда-то идут?

Я обдумываю ее слова. А, может, все дело в том, что, если бы твои коллеги из «Голдман» встречались только с самодостаточными женщинами, получилась бы слишком маленькая выборка?

Я уж лучше буду нищей, чем зависимой, фыркает Лекси.

Но ты-то как раз, к счастью, богачка, отзываюсь я.

И все же фантазировать об этом и на самом деле этим заниматься – не одно и то же, посерьезнев, продолжает Лекси. Судя по голосу, она уже заканчивает третий круг. Если ты все твердо решила, пообещай мне кое-что, пообещай, что не станешь нарушать золотое правило – спать с ними нельзя! Иначе получится подмена понятий.

Я даю ей обещание, а сама скрещиваю пальцы за спиной. Нет уж, я на все пойду, такого натворю, чего Эзра и представить себе не мог.

* * *

Вечером мы с Нэнси сидим на диване и едим лапшу. После пары ложек у меня появляется какое-то странное ощущение, словно в теле слишком много крови. Нэнси нарезает красный и зеленый перцы, и они блестят, как раздавленные насекомые. Она все ругает дурацкое устройство библиотечного архива, а я методично набиваю рот лапшой. Стараюсь не делать лишних движений, просто орудую палочками. Нэнси глаз с меня не сводит. Я пытаюсь изобразить безмятежность, но мысли мои порхают бог знает где. Покончив с жалобами, Нэнси спрашивает, как дела у меня. Я начинаю рассказывать, а она тем временем ест и только раз отрывается от тарелки, чтобы сходить на кухню за солью, хотя лапша и так щедро сдобрена соевым соусом.

Только представь, они готовы платить просто за то, чтобы ты сходила с ними поужинать, распинаюсь я. С ума сойти, можно заработать денег тем, чем мы и без того занимаемся. По-моему, получать вознаграждение за то, что соответствуешь стандартам красоты, круче, чем наказание за то, что им не соответствуешь. И зачем только я платила за свидания с людьми, в которых точно не могла бы влюбиться? Прямо подрывная деятельность какая-то. Тут я замечаю, что палочки у меня в руке ходят ходуном, и покрепче их сжимаю. Более или менее симпатичная девушка может в месяц заработать три тысячи долларов. В год это получается двадцать тысяч! Да я со своей студенческой визой не заработаю столько, даже если буду пахать на полную ставку. А ведь у некоторых в месяц выходит и по пять, и по шесть, и по девять тысяч!

Я все говорю и говорю, а Нэнси уходит в мою комнату и садится на кровать. Тогда я начинаю собирать тарелки, и тут она вставляет – наверняка ведь они платят не просто за то, чтобы ты их сопровождала. Ты читаешь «Людей эпохи позднего капитализма» в Твиттере?

Я и сама раньше так думала, возражаю я. Но это распространенное заблуждение.

Я забираюсь в постель, вытягиваюсь рядом с ней и показываю заметки, которые сохранила на рабочий стол. Блог одной из Сластен, у которой больше тридцати тысяч подписчиков. Помни, ты не обязана заниматься сексом со своим Сахарком. Папик не вправе требовать от тебя секса, он может только надеяться на него. Потом показываю ей видеоролик о форуме «Договоримся!» в Южной Африке. Семистам девушкам заплатили по двести долларов за то, чтобы они приняли участие в дискуссиях о личном стиле, феминизме, #MeToo, безопасности в интернете и конференции по управлению фондами, которую организовал парень, раньше продвигавший на выборах республиканскую партию. Видишь? Показываю ей еще одно видео. В нем выпускница Гарварда со стрижкой, как у героини «Криминального чтива», говорит – если вы начинаете разговор с мужчиной, отлично осознавая, что гендерный разрыв в оплате труда не миф, а реальность, с которой сталкиваются миллионы женщин, то вам куда проще улыбнуться и попросить у него тысячу долларов. Брэндон Уэйд, генеральный директор, напоминает, что секс частью сделки не является, иначе это было бы противозаконно. И кстати, он же советует не соглашаться на него как можно дольше – мол, согласившись, ты сразу теряешь свою силу.

Я закрываю эту вкладку и открываю другую. Там одна феминистка с ником Сладкая Писечка сравнивает свою работу с работой своих друзей – адвокатов, предпринимателей, личных консультантов. По иронии судьбы, чаще всего за ее услугами обращаются люди именно этих профессий. Так вот, она утверждает, что в капиталистическом обществе мы все – шлюхи. Еще она разместила в своем блоге список книг для чтения: Зора Ниэл Херстон, Сара Ахмед, Роксана Гей, Чимаманда Нгози Адичи, Шейла Гети, Одри Лорд. У меня на экране открыты сотни вкладок, я перещелкиваю с одной на другую, пытаясь разыскать для Нэнси статью одной радикальной феминистки. А сама приговариваю – где же она, точно тут где-то была. Кстати, для студенток членство в «Договоримся!» бесплатное, потому что многие мужчины хотят помочь им с учебой. В меню даже есть специальный раздел. Погоди, я сейчас найду. Представляешь, стриптизерша за час зарабатывает больше, чем официантка за неделю.

Нэнси хмурится. Можно подумать, это единственные доступные тебе варианты, говорит она. Потом отбирает у меня ноутбук и отставляет его подальше, словно он в любую секунду может взорваться. Ты же понимаешь, что все это контролируется? И что мужчина на самом деле будет выглядеть несколько иначе, чем на фото в своем профиле?

Ой, можно подумать, ты никогда не ходила на свидание с чуваками с Тиндера.

С тех пор как Нэнси во всем призналась, мне стало неприятно находиться к ней слишком близко. От нее пахнет дешевой ванилью. Я рывком, как пожарный, скатываюсь с кровати, ухожу в ванную и продолжаю вещать оттуда. На самом деле я могу сказать кое-что в защиту мистера Законченного Ублюдка. Мои безумные страдания – произношу я пафосно, как делала в мои подростковые годы Тесс, потешаясь над моими эмоциями – мои безумные страдания – я заламываю руки – отчасти явились следствием нереалистичных ожиданий.

Когда я выхожу из ванной, Нэнси что-то увлеченно набирает в телефоне. Заподозрив, что она решила настучать на меня Эзре, я выдергиваю мобильник у нее из рук. Но, оказывается, она гуглит: «эффексор 150 мг + клоназепам + диазепам + зопиклон побочные эффекты».

Я бросаю телефон на кровать. Думает, она самая умная, а сама даже моей дозировки не знает.

Что она там в последний раз мне втирала? Что нельзя любить человека, как элемент или цвет? Потому что в таком случае получается, что ты влюблена в идею, потенциал. А важны лишь поступки. То, как он с тобой обходится.

Нэнси больше не пытается меня поучать. На следующий день, когда она уходит в библиотеку, я загружаю на сайт свою фотографию и накладываю на нее столько фильтров, что вскоре сама себя перестаю узнавать. Потом сажусь на пол и разминаю сведенные судорогой икры. Более 90 процентов соли выходит из нашего тела с потом и мочой. А если и того, и другого вырабатывается слишком много, возникает недостаток соли в организме, и мышцы начинает сводить. Нужно пить поменьше воды – тогда я не буду терять элементы, благодаря которым так хорошо себя чувствую, и есть побольше соленого. Сайт присылает сообщение, что мой профиль подтвержден. Я с радостным воплем выкидываю вверх кулак. Мне уже мерещится звон дождем сыплющихся на меня монет. Начинаю составлять новый плейлист: «Красотка», «Меркантильная девушка», «Мулен Руж». «Красотка», «Меркантильная девочка», «Мулен Руж!» Нужные песни выскакивают в Спотифай сами собой, как по волшебству. Открываю «Поговорим, Сладенькая?» и читаю блоги Сластен, которым удалось.

Инвестиции во внешность окупаются сторицей. Так что добавь в свой арсенал много-много солнцезащитного крема и ботокса. В тренажерку ходи, как на работу, потому что быть красивой – и есть твоя работа. Сластена просто обязана выглядеть сногсшибательно, чтобы у Сахарка повышалась самооценка.

Пишу Нэнси, как это интересно – делать из себя символ. А она отвечает: то есть основной темой своего литературного творчества ты решила выбрать абстрактное мужское желание? Я выключаю телефон. Такой опыт Нэнси никогда не получить. И Эзре тоже, какой бы гламурной не стала теперь его жизнь. Это мое и только мое. Мое мое мое мое мое.

Вечером Нэнси приносит домой цветы – гвоздики и гипсофилы.

Не надо было, говорю я.

Я готовлю пасту, а она трещит, тщательно выбирая безопасные темы. Мы высмеиваем разных знакомых. В пальцах покалывает, я сжимаю их, разжимаю, потом жалуюсь, что у меня что-то заело в спине, и Нэнси втыкает большие пальцы в ямку у меня под ключицей. Мы пытаемся посмотреть серию «Секса в большом городе», но видео все время подвисает. Полоса на экране никак не желает полностью окрашиваться синим. Вскоре Нэнси отрубается, а я снова погружаюсь в чтение.

МИФ № 1: ДЛЯ САХАРКОВ ЭТО АЗАРТНАЯ ИГРА

Некоторые считают, что у каждого Папика есть не менее пятидесяти подружек, которых он ежедневно меняет. А деньгами они разбрасываются, как бумажными купюрами из «Монополии». Оба этих утверждения ошибочны, хотя, окажись второе правдой, мы бы не возражали, верно, дамы?

Давайте взглянем правде в глаза. Да, для некоторых Сахарков встречи со Сластенами действительно просто игра. Но многие серьезные бизнесмены попросту слишком заняты, чтобы вкладываться в полноценные отношения. Так почему бы им не завести себе Сластену, которая отлично понимает, чего от нее хотят? Если подумать, это куда честнее, чем зря обнадеживать девушку, рассчитывающую на большее. Быть Сластеной означает иметь реалистичные ожидания и строго блюсти личные границы. Все строится на взаимном уважении. Сколько вы стоите и, следовательно, какова будет сумма вашего ежемесячного пособия, определяете именно вы.

Что меня пугает до смерти, так это – как я буду просить денег у незнакомца. Девушки на сайте без всякого стеснения публикуют свои расценки. А я пока их изучаю. Завожу на рабочем столе папку «Сахар», а в ней создаю более мелкие папки. Нэнси просыпается, когда часы на мониторе показывают 3:43 утра. Я взбудоражена и рада, что теперь мне есть с кем поделиться. Пихаю подушку ей под спину, чтобы она поскорее села. Хочу обсудить с тобой стратегию.

Нэнси еще толком не проснулась и ничего не понимает. Ты что, так и не ложилась?

Ты должна это увидеть. В Тиндере некоторые парни фоткаются для аватарок с леопардами. А один – даже со снежным барсом.

Я сую ей ноутбук. Нэнси прикрывает лицо рукой. Потом переворачивается, и, сколько я ее ни окликаю, сколько ни спихиваю с тумбочки ее книжки, не отзывается. Я заранее подготовила контраргументы на все ее доводы, и в следующие несколько дней отвечаю ей невозмутимо и самодовольно.

А что, если они женаты? Если у них дети есть?

Если ты считаешь, что спать с женатым отцом хуже, чем с просто женатым, значит, ты оцениваешь женщину не по ее личным качествам, а по потенциалу ее утробы.

Но она все продолжает меня подкалывать. И в конце концов я взрываюсь. Да какая разница, я же все равно больше не встречаюсь с Эзрой? Почему тебе обязательно нужно все испортить?

ВИРТУОЗНАЯ НЕВОЗМУТИМОСТЬ

Встречаясь с потенциальным Сахарком, живи моментом, не тревожься о том, позвонит ли он завтра и что вас ждет в будущем. Чем сильнее ты к нему привязываешься, тем большую власть над тобой он получает. В человеческой природе заложено всегда хотеть того, что мы не можем получить.

Что Папику нужно, так это сильная, уверенная в себе, не склонная к истерикам Сластена, которая знает свое место. Ревнивицы не нравятся никому. Так что забудь вопросы «Кто мы друг другу?» или «С кем это ты ворковал?», не веди себя, как чокнутая собственница, и никогда не ставь Сахарка в неловкое положение.

9

У Нэнси остаются последние выходные в Нью-Йорке, и, как назло, на улице льет с самого утра. Мы должны ужинать с Рэем, но я надеюсь, что в последний момент все отменится. Я как раз стою у зеркала, когда она появляется за моей спиной, одетая в юбку-карандаш и футболку с надписью #всегдаверьженщинам.

Мы идем в приличный ресторан, замечаю я.

Я кофту возьму. Увидев выражение моего лица, она бурчит – а что мне тогда надеть? Все в стирке! Потом отправляется в спальню и выходит оттуда в футболке, в которой обычно спит. Через всю грудь написано «В жопу республиканцев!»

Я бы на ужин с твоей матерью прочойсерскую футболку не надела, говорю я.

Ну и зря, хоть тема для разговора бы появилась. Успокойся, я кофту снимать не буду.

Помнится, как-то на вечеринке ты всем заливала, что однажды тебя изнасиловал священник.

К чему это ты? – холодно спрашивает она.

Я же продолжаю подвивать ресницы.

Утром я перед всеми извинилась, продолжает она. Зачем ты вообще этот случай откопала? Сама знаешь, мне за него стыдно. И нечего козырять им, играя на руку тем, кто твердит «они все врут». Я ни на кого не заявляла в полицию, а просто напилась и несла всякую чушь.

Ты первая начала, бросаю я.

Я хотела тебя рассмешить. Поднять настроение.

Я смотрю на себя в зеркало до тех пор, пока зрачки не начинают расплываться.

Рэй ведет нас в какой-то шикарный ресторан в Верхнем Ист-Сайде. Меня в дрожь бросало от одной мысли об их с Нэнси знакомстве, но сегодня она прямо паинька. Как приятно наконец с вами познакомиться.

Рэй выпячивает грудь. Когда он уходит в туалет, Нэнси говорит – а твой папка прямо мачо. Видела бы ты моего. Чистый Денни Де Вито.

Угу. Но мы с ним редко видимся.

В качестве аперитива я выпиваю два гимлета с водкой. Нэнси потягивает «Джеймесон» и рассказывает печальные истории из своего детства. Рэй ловит каждое ее слово. Я гремлю кубиками льда в стакане и оглядываюсь в поисках официанта, но он куда-то запропастился.

Тогда я начинаю пересказывать недавно прочитанную статью. О том, как студенты Браунского университета проголосовали за то, чтобы в медчасти сделали запас капсул с ядом на случай ядерного взрыва. Чтобы в критический момент можно было покончить с собой, а не ждать мучительной смерти. В наше время у них бы такое не прошло. Только представьте, сколько раз за день всем нам хотелось бы раскусить зуб с цианидом.

Что ж, если хочешь знать, твои бабушка и дедушка были уверены, что мне не суждено появиться на свет. Всем тогда казалось, что ядерной войны не миновать.

Как же вы с этим жили? – спрашивает Нэнси. И мы оба на нее оборачиваемся.

Рэй, пожевав, отвечает – в то время мы иначе смотрели на вещи. Если хотите знать, мои бабушка и дедушка боялись даже меньше, чем вы сейчас. Он берется за корзинку с хлебом и, покосившись на мой бокал, говорит – это я попросил унести. Что ж, давайте заказывать. А потом предлагает Нэнси выбирать все, что пожелает. Если что-то останется, всегда можно забрать домой.

Они начинают обсуждать, как это тяжело – расти в бедности. Нэнси плачется Рэю, что в детстве жила на ферме и ухаживала за телятами. А у меня ощущение, будто в горло мне залетела колибри и бешено машет крылышками, скребя по стенкам гортани. Рэй в ответ признается Нэнси, что самое приятное в достатке – помимо возможности содержать семью – это позволять себе выкидывать старые вещи.

Тогда Нэнси рассказывает ему, как мы с ней встречали в Лондоне Новый, 2016 год. Поскольку он вложился в строительство одного из отелей, нас пустили туда бесплатно. Рэй, услышав об этом, приосанивается. Правда, тут Нэнси переходит к той части истории, в которой коридорный обозвал нас лесбиянками, и ему сразу становится не по себе. Я, привыкшая путешествовать с Тесс, кинулась в холл и закатила грандиозный скандал. Менеджер все готов был для нас сделать, лишь бы я не выполнила свою угрозу и не позвонила в «Гардиан». Ужинали и выпивали мы в тот вечер за счет заведения. Нэнси заказала говядину по-бургундски, камамбер с соусом из красной смородины, стейк под перечным соусом, спаржу, жареный картофель, шоколадный фондан и бутылку розового шампанского. А потом сразу уснула, и мне пришлось сидеть и смотреть, как еда остывает и превращается в неаппетитное месиво. В мороке пассивной агрессии я посмотрела две серии «Секса в большом городе», а потом разбудила Нэнси. Она заставила меня разлить шампанское по бокалам и заснять ее, нежащуюся в кровати с подносом в обнимку. Потом она снова забралась под одеяло и заявила – мне просто хотелось все это заказать. Это лучшая месть.

А я выставила этот постыдный поднос в коридор.

Молодчина, дочка! – с гордостью заявляет Рэй. Нэнси, передать не могу, как мне приятно видеть Айрис такой счастливой. Приезжай почаще!

Нэнси оглядывается на меня за подтверждением, а я хмурюсь. Эй, чего надулась? – развязно спрашивает она.

Я пытаюсь пнуть ее под столом, но промахиваюсь.

На десерт мы заказываем крем-брюле, я разбиваю корочку чайной ложкой.

Ах, какая красота, даже есть жалко, охает Нэнси. И тут же принимается уплетать за обе щеки. Я нарочно не доедаю свое, но официант забирает вазочку раньше, чем остальные успевают это заметить.

В туалете мы с Нэнси ссоримся. Наши отражения мечутся по всем полированным поверхностям, меня в этой комнате явно слишком много – мысли разбегаются. Может, хватит уже?

Я что, виновата, что у меня нет отца?

Хочешь сказать, тебя гребаный аист принес?

Мне нравится, когда меня балуют. Я же его у тебя не отнимаю.

Знаю.

Я никогда в таких заведениях не бывала, продолжает она. Тебе что, жалко?

Ой, да на здоровье. Если он тебе так нужен, забирай, пожалуйста.

Окончательно я распаляюсь, когда она соглашается взять у Рэя денег на такси, а потом заявляет, что все они пойдут Николаю. В квартире Нэнси снова натягивает футболку #всегдаверьженщинам.

Я морщусь, а ей только того и надо. Тебя эта тема так бесит, потому что ты боишься, что кто-нибудь заявит на Эзру?

Мне в голову с ревом бросается кровь. Что? – невинно переспрашивает она. Я же не утверждаю, что он насильник. Просто, когда так часто трахаешься с разными женщинами удолбанный в хлам. К тому же, учитывая его предпочтения. Я вылетаю из комнаты, а она орет мне вслед – чего это тебя так задело?

В коридоре я приваливаюсь спиной к стене и начинаю орать в ответ. Что да, я понимаю, на что она намекает, но нет, я не боюсь, что Эзра мог кого-то изнасиловать. И что она умеет убедительно затирать всякую хрень, но это не делает ее россказни правдой. И то, что однажды они вместе подрочили, не дает ей права. И что, если она до сих пор не понимает, в чем разница между сексуальным насилием и БДСМ, так это просто потому, что она ни черта не знает. Оттого и говорит гадости – как всегда делает, когда не разбирается в теме. Я сообщаю ей, что не раз отказывала Эзре и что он всегда давал мне только то, чего я хотела. И что то, что она презирает меня за распущенность, никак не вяжется с ее феминизмом, и что нечего совать свой нос в мою сексуальную жизнь. Вид у Нэнси такой, словно она думала всего лишь поиграть со спичками и никак не ожидала, что случится пожар. Ты запоминаешь все, что я тебе рассказываю, а потом извращаешь мои слова так, что получается чистейшая мерзость. Сидишь, сука, точишь их о камень, а потом говоришь – ой, гляди-ка, как сверкает лезвие.

Я замолкаю, потому что у меня пересыхает во рту. Кожа зудит, словно сквозь нее проходят сотни светящихся металлических проводков. Я хватаю ноутбук и запираюсь с ним в ванной. А примерно к середине «Когда Гарри встретил Салли» сдаюсь, возвращаюсь в спальню и ложусь в постель. Нэнси еще читает, но я выключаю свет. В ванной я намочила холодной водой фланелевую тряпочку и теперь кладу ее на лоб. Правда, я забыла ее отжать, и подушка вскоре становится мокрой насквозь.

Бен ждет меня в баре «Савоя». Я рассчитывала на сцену из «Красотки», но на нем футболка с короткими рукавами, и это портит весь замысел. Я-то облачилась в черное платье и винтажное пальто с леопардовым принтом. И вообще сделала все так, как советовали опытные Сластены, – выпрямила волосы, сделала французский маникюр, накрасила губы помадой телесного цвета. Консервативно, но женственно. Современно, но не вызывающе. А прежде, чем выйти из квартиры, я просмотрела газетные заголовки.

«Двадцать четвертое июня. Салман, король Саудовской Аравии, издал указ, разрешающий женщинам водить автомобиль. Парковки в стране выкрасили в розовый цвет».

Бен здоровается со мной с кислой миной. Это что еще за гранж-шик?

Стиль ранней Кейт Мосс, разве нет? Скомкав пальто, я сую его под стул.

Ты в курсе, что я плачу за членство сто долларов в месяц?

Потом он заявляет, что ему нет нужды давать девушкам деньги за свидания. Конечно-конечно, киваю я.

Что ж, садись, раз пришла, бурчит он. И меня охватывает радостный трепет – победа! Он заказывает два бокала рислинга. Свой я выхлебываю слишком быстро, попутно рассказывая ему о студенческих буднях. Он откидывается на спинку стула и разглядывает меня, как фрукт, гниющий у него на глазах.

Потом заявляет, что как-то встречался с девушкой из Хайдарабада и что я тоже ничего.

Задница у тебя супер, добавляет он. Но я рассчитывал на шестой размер, а у тебя пятый, да и то с натяжкой.

Когда мы выходим из бара, в вертящихся дверях со мной случается приступ паники. Я решаю пройти еще один круг. Потом еще и еще. Интересно, чем все это кончится? Они вызовут полицию? Или пожарных? Я прохожу четыре полных круга, надеясь, что захмелею от головокружения. А когда наконец выбираюсь, машинально опираюсь о грудь Бена. Он с отвращением отпихивает мою руку и вызывает себе отдельное такси.

Когда я возвращаюсь, на пятках у меня мозоли, а в висках мучительно стучит. Но поняв по звукам, что Нэнси дома, я запоздало пытаюсь насладиться минувшим вечером. На днях она рылась в моем ноутбуке, обнаружила, что я взяла себе ник принцессакоко, и заявила, что я эксплуатирую свое происхождение. Я страшно взбесилась и спросила, не приходило ли ей в голову, что я имею в виду Коко Шанель? И что я все решила, уж лучше быть шлюхой, чем жертвой. Потом я показала ей статью, где использовался термин «экзотическая лига плюща». И заявила, что делаю все, чтобы захватить рынок. Сотню сообщений от мужчин ого, у меня никогда не было секса с индианкой я ей показывать не стала. Не говоря уж о переписке с красавчик6996, уточнявшем, насколько темная у меня кожа и может ли она стать еще темнее. И с помещuк694u, интересовавшемся, не хочу ли я поиграть в хозяина и рабыню.

Нэнси садится на край ванны и смотрит, как я смываю макияж. Она одета в мою бордовую шелковую комбинацию. В ней кожа у нее становится молочного оттенка.

Он хотел меня трахнуть, но я как-то не в настроении была, томно произношу я. Ему это не понравилось.

Что ж тут удивительного, отзывается она. Нельзя же бунтовать против патриархального мира и рассчитывать, что он обрадуется такой непокорности.

Я не… Ну, не важно. В общем, если бы я собиралась заняться сексом, а мне бы в последний момент заявили: «Ой нет, что-то не хочется», мне бы это тоже не понравилось.

То есть, сдвигает брови Нэнси, утверждая, что так поступать нельзя, ты имеешь в виду – нельзя, потому что мужчинам это не нравится?

До этой минуты мне и в голову не приходило, насколько Нэнси проще выдумывать свои теории. Ситуаций, в которых их можно было бы проверить на прочность, она старательно избегает.

Да мне сто раз вначале не очень-то и хотелось, а секс потом оказывался просто улетным, заявляю я, тыча себе в грудь пальцем.

Прекрати, кривится она.

Что?

Нэнси хватает меня за плечи, словно хочет встряхнуть, а потом вдруг разворачивает к себе и целует. Губы у нее очень теплые. Но, когда ее руки обвиваются вокруг моей талии, я отшатываюсь. Она стоит, тупо уставившись на кран, вся белая, только щеки пламенеют.

Хватит думать, будто мужчины такие же, как ты, с горечью произносит она. Они животные! Не получив, что хотят, они не расстраиваются, не грустят, а только злятся, словно их лишили того, на что они имели полное право.

Даже не знаю, что сильнее меня удручает – сами мужчины или то, какими их видит Нэнси. Я делаю вид, что зеваю, но тут у меня начинают стучать зубы. Ты что, включила кондиционер?

Здесь просто пекло, отзывается она.

Я не обращаю внимания на то, каким взглядом она на меня смотрит, потому что точно так же она смотрела и на Эзру. Полощу рот «Листерином» и сплевываю мятно-зеленую жидкость. Ладно, сейчас покажу тебе другого парня. Он русский.

Нэнси слишком сильно выворачивает вентиль, так что вода брызжет во все стороны. А сама принимается яростно тереть руки.

Ты больше не будешь этим заниматься, заявляет она. И это не вопрос.

Я беспечно расчесываю волосы. Да? Это почему же?

Нэнси начинает демонстративно паковать чемоданы, хотя нам обеим известно, что поменять билет на более ранний рейс ей не по карману.

10

После отъезда Нэнси я ночи напролет изучала блоги Сластен. Проснувшись утром, сразу же снова в них погружалась, читала, пока не проголодаюсь, а поев, возвращалась к ним опять. Стоял конец июля. По улицам слонялись не сломленные жарой туристы. Я приходила в Центральный Парк и валялась в теньке, разглядывая утекающие в небо разноцветные мысли. Нэнси всегда удается сообщить мне о человеке факт настолько мерзкий, что он перечеркивает все хорошее. Про Лекси, например, она сказала, что та невероятно скучная и долбанутая подружка ей нужна просто ради строчки в резюме. Про Конрада – что он насмехается надо мной у меня за спиной. Про Эзру – что он изменял бы мне, пока я носила его ребенка. Я больше не в силах была выносить ее жалость.

Я написала доктору Агарвалю, что еду отдыхать в солнечный край. На Ибицу. Или Миконос. Или Канкун. Он позвонил мне, а я не сняла трубку. Тогда он оставил сообщение на автоответчике – якобы мне срочно нужно записаться на прием. Сообщение я удалила. Зачем мне к нему идти, если лекарства отлично работают? Даже если они мне вредны – плевать! Вдруг он у меня их отнимет? Нет, на такой риск я пойти не могла. Подсчитала, сколько пачек осталось от Лидерман, сколько от Агарваля. Запаса должно было хватить еще на два месяца.

Я так и кипела энергией. В тренажерке крутила педали вдвое дольше положенного времени. А услышав, как другие девушки в зале восхищенно перешептываются за моей спиной, ускоряла темп.

Конечно, я понимала, что со мной не все в порядке, но тут, в Америке, со мной ни разу еще не было все в порядке. Я месяцами чувствовала себя несчастной. Животных, которые страдают куда меньше, мы из милосердия убиваем. Я столько времени потратила зря, столько недель не делала ровным счетом ничего. Искриться, как электрический провод, по крайней мере приятнее. За каждый прожитый в депрессии день я назначила себе прыжок с хлопком руками. Потом завязала волосы в небрежный узел, как делают супермодели. Целый час наносила макияж. А после фотографировала получившийся манекен в разных ракурсах. Долго разглядывала снимки, прокручивая их на экране вверх-вниз. Мне нравилась мысль, что можно заснять весь процесс и отточить мастерство, чтобы фото выходили идентичными.

МолодойИнтересныйДинамщицамМимо. Сильно за сорок, Большой Центральный вокзал, фудкорт.

27 июля: «Самое длительное лунное затмение в 21 веке».

Баланс: 137 долларов. Компенсация: 50 долларов.

Счет: 12 долларов (два «Циндао»).

Я предложила встретиться в устричном баре, нацепила желтое шелковое платье с разрезом до самого пупка.

Тайлер вручает мне конверт. Ему не хочется, чтобы все это выглядело, как сделка. Он пытается мне подмигнуть, но со стороны кажется, что у него нервный тик. И откуда же родом твои родители? Пригубив пива, он как бы между прочим добавляет – строгие они были?

Очень. Там, где родилась моя мать, замуж выходят в шестнадцать. Наверное, именно поэтому я и выбрала для себя такое поприще.

Судорожно сглотнув, Тайлер принимается торопливо рассказывать мне о девушке, с которой встречался во время учебы. Та тянула из него деньги и бездумно спускала их в магазинах. Он говорит, что просто хочет конч… покончить с одиночеством. Всем иногда нужно чье-нибудь тел. тепло. На стол приземляется сверкающая капля слюны.

Счет я пришпиливаю к стене в спальне, рядом с остальными. Все, полученные в ходе исследования данные, я подробно записываю. Тщательно смываю макияж и наношу сыворотку с экстрактом папайи. Потом вспоминаю, как Эзра работал над голосом, и тоже пытаюсь поэкспериментировать с тембром. Пускай будет девчоночий такой, звонкий и слегка сиплый. Я точно стану одной из тех Сластен, которым платят по тысяче долларов только за то, что согласились поужинать. Запойно читаю форум.

Жена_со_среднего_запада: все, кто берет в рот за деньги, грязные шлюхи.

Искорка: а ты, значит, сосешь бесплатно?

РозоваяШтучка: жена – это просто шлюха с долгосрочным контрактом.

Жена_со_среднего_запада: шлюхам достаются не мужья, а мандавошки.

Допустим, я буду ужинать с кем-нибудь раз в неделю и за месяц заработаю три тысячи долларов. Сколько там может продлиться один ужин, максимум часа три? Значит, три тысячи разделить на 4 получится семьсот пятьдесят долларов, да поделить еще на три – по двести пятьдесят баксов в час. Мне этого хватит?

Выхожу я только по вечерам – бегаю вдоль реки. Как-то, вернувшись, вижу, что Николай просматривает записи с камер видеонаблюдения. Уже поздно, мисс, вы бы поосторожнее. Я обхожу стойку и обнимаю его. Николай отшатывается и оправляет униформу. Чувствую, как он опасливо косится на меня, пока за мной не захлопываются двери лифта.

Проходят дни. Я пишу доктору Агарвалю, прошу прислать мне рецепт на таблетки. Один друг сможет привезти мне их за границу. Доктор снова мне звонит. А, не получив ответа, оставляет сообщение: его очень беспокоит мое состояние. Он опасается, что у меня появились симптомы мании. И настоятельно просит связаться с ним как можно скорее. Я начинаю наклеивать на окно стикеры, розовые – за каждый удачный раз, голубые – за неудачный. На улице разверзлись хляби небесные, я лежу в кровати и вдыхаю запах дождя из раскрытого окна. Сон мне не нужен. Я мечусь по квартире, как тигр в клетке. Выкидываю к черту все карточки с выписками о соли и заказываю на Амазоне десяток новых упаковок.

СтоличныйДонЖуан. Исполнительный директор, под пятьдесят. Часовая Башня.

1 августа: «Президент Трамп призывает закончить расследование вмешательства России в выборы и обвиняет специального советника Роберта Мюллера в том, что он «окончательно запутался».

Баланс: — 45 долларов. Компенсация: 100 долларов. Подарок: шоколад «Годива».

Счет: 289 долларов [камбала по-дуврски, тушеная зелень, «Даниэль-Этьен Дефэ Кот де Леше» 2005 года].

Крис встает, чтобы поцеловать меня в щеку. Я не пью, но ты, если хочешь, закажи себе. Оказывается, он британец. Это выбивает меня из колеи. Это всего лишь необходимая часть моей брони. Друзьям моим скажем, что познакомились в Твиттере. В конце концов, какая разница, тоже ведь сайт знакомств.

Я пожимаю плечами. Мужчины более успешны. Они альфы. Динь-динь.

Он пробовал встречаться с ровесницами, но они слишком подозрительны. Черт его знает, почему так, но девушки с «Договоримся!» как-то более открыты для разных впечатлений, легче относятся к жизни, больше похожи на него. Он рассказывает мне, что организовал социальное предприятие. Махатма Ганди говорил: хочешь увидеть перемены, стань ими сам.

Стараюсь смотреть на него так, будто он сам это сочинил.

Потом он рассказывает о девушке, с которой ужинал накануне. Очень молоденькая и миленькая. Волосы вот досюда – он проводит указательным пальцем по моему плечу, и меня пробирает дрожь. И отлично умеет слушать. Но когда я спросил, чем она увлекается, какие у нее цели… Он пытается ненавязчиво привлечь внимание официанта. Я заказываю бокал вина, и он явно вздыхает с облегчением.

Нет-нет, возьми всю бутылку. В общем, я дал ей понять, что не хочу зря тратить ее время. Бог свидетель, я хорошо себя знаю, хоть у меня и много лет на это ушло. Сказал ей, что не вижу нас вместе, а она скомкала салфетку, вот так. Я замечаю, что костяшки его пальцев покрыты волосками. И заявила – ты хоть представляешь, сколько я денег угрохала, чтобы подготовиться к нашему свиданию? И тут меня осенило: она видела во мне инвестицию, прическу сделала, маникюр и все такое. Так… провинциально. Будь мне нужна девушка по вызову, я бы к ней и обратился. А вот ты. Ты такая экзотичная.

Я со страхом замечаю, что он так и пожирает меня глазами. Чуть раньше он прислал мне сообщение: «Не хочу обсуждать эту тему за ужином, но, если решишь остаться, получишь 500 долларов».

Крис присасывается к моим губам, словно это какое-то приспособление для дайвинга.

Глаза у тебя такие большие, приговаривает он. Такие честные. Как у напуганного олененка.

Но у меня есть определенные цели. По дороге к нему я делаю геометки.

Правильно, говорит он, заметив это. Молодец, что дала знать друзьям, где ты. Мне бы хотелось, чтобы Абигайль поступала так же. И тут же начинает мотать головой, словно в ней вступили в схватку две параллельные реальности. Потом он останавливается и показывает мне в телефоне фото своей дочки. Ей только что поставили брекеты – голубые и розовые.

Вернувшись к себе, я гуглю: «Что такое экзотичная?»

Гугл выдает похожие запросы. Что означает экзотичная в сексуальном плане? Необычная, чужеземная, чаще всего, покорная. Так вот что Тесс имеет в виду, когда говорит: нужно пользоваться тем, что имеешь, на полную катушку? Включаю видеоурок макияжа и подвожу карандашом глаза. Девушка в ролике рекомендует нарастить волосы и носить яркие украшения из бисера, перьев и натуральных камней. Вместо бинди на лбу у нее посверкивает страз. Я тоже старательно рисую себе бинди золотистым карандашом для глаз. Потом делаю селфи, чтобы послать его Нэнси с подписью «Индийская Барби». Кто-то звонит в дверь. Машинально открываю. На пороге стоит Николай и потрясенно пялится на меня. Потом протягивает сумочку.

Вы забыли в холле.

Сердце в груди колотится, как бешеное. Я удаляю фото, но этого недостаточно, хочется вообще стереть весь этот эпизод. Выключаю свет. Умываюсь с мылом. Оттираю бинди зубной щеткой и жидкостью для снятия лака.

СостоятельныйДемократВПоискахВеселья. 34. «Соглядатай», бар на крыше.

6 августа: «Борис Джонсон написал в «Дейли Телеграф», что женщины в бурках похожи на почтовые ящики».

Баланс: 684 доллара. Компенсация: 500 долларов.

Подарок: нижнее белье (стоимостью примерно 300 долларов).

Счет: 142 доллара (шесть мартини-эспрессо и два тартара из тунца).

Довольно странный знойный летний день, атмосфера, как в романе «Под стеклянным колпаком». Мы пьем мартини-эспрессо. Он как бы невзначай сообщает, что заказал номер в отеле.

Поначалу он весело замечает – ты слишком быстро тараторишь, давай помедленней. Потом его вдруг начинают терзать подозрения. Он косится на мой мобильный – проверяет, не включен ли диктофон. Это что, допрос?

Не допрос, а номер с видом на утес, мурлычу я. Что?

Какая разница, какой номер снимать? Сегодня вы в нем живете, а завтра вас и след простыл.

Изо всех сил стараюсь поддерживать связную беседу. Но уже и не помню, когда в последний раз договаривала предложение до конца.

Впрочем, это не важно, мое тело так пульсирует от желания, что его лицо дробится на пиксели. Почему бы и нет? И правда, почему?

С каждым разом становится все проще.

Я позволяю им пронзать меня взглядами. Представляю силовое поле, настолько тонкое, что ни прочувствовать, ни увидеть его нельзя. Заметишь разве что легкую вибрацию, да и то, если будешь очень внимательно вглядываться в очертания лица сидящего напротив тебя человека, чего они никогда не делают. Я – сосуд, в который они могут излить все свои печали, не боясь, что их осудят, зная, что моя доля – молчать и слушать. И задаю только те вопросы, на которые они уже ответили и хотят ответить снова.

Посылаю Нэнси открытку с изображением женщины, пьющей абсент в уличном кафе.

Жалею только о той выпивке, которую не могу вспомнить.

Начинаю относиться к своим заметкам всерьез после того, как один канадец заявляет, что работа в «Прайс Уотерхаус Купер» – любовь всей его жизни. Конечно, ночами тебя деньги не согреют. Зато они не пытаются тебя изменить и не требуют завести детей. И пусть его родители-мажоры посчитали бы меня отличной партией – Оксфорд, приятная внешность, не чисто белая, но и не черная, – для него я даже не человек. От него пахнет амаретто и кремом для обуви. Друг к другу мы относимся с легким презрением. Секс выходит бесстрастный. Место на стене заканчивается, и я начинаю складывать карточки с заметками в коробку из-под туфель, подписанную «Мужчины, называвшие меня экзотичной».

АвантюрныйКапиталист. 42.

10 августа: «Слушания по делу Бретта Кавана состоятся в сентябре».

Баланс: 2213 долларов. Компенсация: 200 долларов.

Счет: 280 долларов (текила «Дель Магуэй», маленькие стаканчики).

Мы отправляемся в какой-то бар, расположенный неподалеку от его дома в Митпэкинге. Здесь подают текилу и «Дикого кабана» в маленьких стаканчиках, а еще зеленый салат под ярким, как коралл, соусом велуте. Антуан зажимает мою коленку между ногами, откладывает вилку и ласково произносит – но ведь ты славная девочка. Неужели тебе хочется, чтобы какой-то старый пердун тряс у тебя перед носом своими морщинистыми яйцами, а его кардиостимулятор тем временем пищал бип-бип-бип? И разражается таким громовым хохотом, что после тянется за стаканом воды.

У него поджарое тело, и похож он на питающегося объедками уличного кота.

Квартира у него просторная и пустынная, как номер в отеле. Он предлагает мне выпить, а потом неожиданно целует, почти кусает. Я выплевываю красное вино на его белый диван и смотрю, как по обивке расползается пятно.

Можешь загладить вину, предлагает он.

Он гнет меня, как тряпичную куклу, в теле моем словно не остается ни одной кости. Я везде – на полу, на стенах – словно сам господь бог. В три ночи он внезапно рявкает – мне через два часа на работу, а я из-за тебя так и не кончил.

Ищусоучастницу. Отель «Эмпайр».

21 августа: «Майкл Коэн признал себя виновным по восьми федеральным обвинениям в мошенничестве».

Баланс: 6000 долларов. Компенсация: 200 долларов. Подарок: «Дельта Венеры», БУ.

Счет: сохранен для уплаты НДС (четыре джина с тоником и две бутылки «Совиньон блан»).

Руки у меня трясутся, и потому вино разливает Кейси. Обручальное кольцо он не снял. Я рассказываю ему, что Кейт Мосс заказала себе обручальное кольцо, как у Зельды Фицджеральд. Так трагично, правда? Может, добавляю я, мне выпустить зубную нить в честь Кейт Мосс и назвать ее «Флосс Мосс»?

Кейси спрашивает, здорова ли я, ему кажется, что я слишком возбуждена. Потом откашливается. У моей жены психическое расстройство. Мы с ней ходим к очень хорошему – дорогому, но очень хорошему – специалисту.

Тут его телефон начинает играть «Вот идет невеста». Он убегает к бару, одними губами произнося «еще по одной». И, вернувшись за столик, объясняет – ей спокойнее знать, что я возьму трубку.

Я замечаю, что в кожу головы ему въелась краска для волос.

Итак, в своем профиле вы написали, что вам немного за сорок, игриво начинаю я.

Он притягивает меня ближе. Пришлось, иначе система бы меня выкинула, и мы с тобой никогда бы не встретились.

Так сколько вам на самом деле? Пятьдесят? Шестьдесят?

Разве шестидесятилетние так целуются?

Губы у него холодные. Снова начинает верещать мобильный. Он отвечает на звонок, раздражаясь все больше. Я как-то незаметно приканчиваю вторую бутылку вина. Когда я завожу разговор о деньгах, он вдруг заявляет, что монетизация отношений его как-то не вдохновляет, но он был бы не против стать мне наставником. Мы собираемся уходить, и тут он тащит меня к пожарному выходу. И целует так настойчиво, что ноги у меня превращаются в желе. Мы целуемся в холле, на улице, на платформе метро. Вдруг я замечаю впереди какого-то мужчину, который явно узнал Кейси, и отстраняюсь. Но предупредить его уже не успеваю.

Не хочешь представить меня своей подруге?

Я выставляю вперед руку. Кейси окидывает меня равнодушным взглядом.

Я ее не знаю.

Подходит поезд. Я вскакиваю в него и забиваюсь в угол. Они входят в вагон вслед за мной. На Пятьдесят девятой я нарочно изо всех сил наступаю каблуком Кейси на ногу.

Последняя карточка: Оливер. Серые глаза, застенчивая улыбка. Адвокат, который мечтал стать писателем. Он понимает, что я делаю о нем заметки, но воспринимает это нормально, как будто сам поручил мне создать ему памятник. Рассказывает мне, как впервые мастурбировал. И в процессе постоянно косится на меня с надеждой. Жаль его ужасно, я даже притворяюсь, будто что-то записываю в телефон. А он говорит – нет-нет, погоди. Я сейчас другое что-нибудь вспомню, поинтереснее…

* * *

После Оливера мужчины начали сливаться в единый размытый образ. Один перечислил мне всех девушек, которые водили его за нос, включая студентку из Франции, уверявшую, что пакетик у нее в сумочке – это вовсе не мет, а блестки. Другому жена подарила на сорокалетие тройничок. Он попивал мальбек, а она нервно накручивала на пальцы нитку жемчуга, глазами умоляя меня отказаться. Третий накрывал кровать пищевой пленкой, чтобы не менять слишком часто белье, а то его девушка очень подозрительна. Или это был тот, который хотел обернуть в пищевую пленку меня? Еще просил, чтобы я замоталась в нее, надела сверху платье и пришла в таком виде с ним ужинать?

Наконец настал момент, когда я больше не смогла делать заметки. Просто потому, что перестала их различать. В голове остались лишь янтарные тени, мелькающие на дне стаканов с виски. Номера в отелях, персонал, обручальные кольца на прикроватных тумбочках, дрожащие пальцы, дряблые спины, легкий аромат дорогого одеколона, ветивер, ссадины, горящее от щетины лицо.

Я пробежала глазами недавнюю переписку с Нэнси.

Нэнси: Напиши, когда доберешься до дома.

Айрис: Я получила двести долларов за то, что выпила бутылку вина и вытерпела отвратный поцелуй.

Нэнси: Когда уже ты поймёшь, что стоишь большего?

Нэнси: Вернуться домой – не стыдно.

Я позвонила доктору Агарвалю и призналась, что страдала от негативных побочных эффектов лекарства. Сообщила, что снова работаю – это хорошо, сказал он, – но не всегда могу отличить свои реальные связи с людьми от воображаемых. Рассказала, что не могу спать, есть и что алкоголь на вкус отдает керосином. Доктор Агарваль заявил, что это Ибица меня так разбередила. И что он должен повесить трубку, у него там чрезвычайное происшествие – один из пациентов во время приступа угрожал своему родственнику ножом. Вот вам пример, добавил он, что большинство фатальных эпизодов происходит, когда пациенты перестают принимать лекарства. Крайне важно постепенно снижать дозу, а не бросать препарат совсем. Позже он прислал сообщение: «Пожалуйста, помните, что как бы плохо вам ни было сейчас, если вы бросите пить таблетки, станет только хуже». К тому моменту я уже в этом не сомневалась. Постепенно я снизила дозу настолько, что все оставшиеся побочные эффекты Лидерман назвала бы плацебо. Но мне было все равно. Настроения могут сменяться хаотично, а могут – последовательно. Пока в небе сияет луна, от приливов и отливов никуда не денешься.

Несколько дней я провалялась в постели, слушая аудиоверсию «Гарри Поттера». Потом пинками выгнала себя побегать, но сил у меня почти не было. Вернувшись, я не узнала свое окно. Оно все было заклеено сотнями стикеров, исписанных моей рукой. Тут я вспомнила, что у меня была идея оставлять мужчинам визитки. Вода в кофеварке оказалась несвежей. Холодильник пестрел йогуртами с яркими крышечками из фольги и упаковками сладкой овсянки для детей. С панели закладок в ноутбуке глядели сотни ссылок о сахаре – эпидемии ожирения, торговле сладостями, методами лечения сахарного диабета. Наконец я начала собирать разрозненные фрагменты в единое целое. Поначалу подумывала, не собрать ли еще материала. Мне по-прежнему часто писали Папики, но я всем отвечала одно: Было очень приятно провести с вами время, но в продолжении я не заинтересована. Еще мне прислал сообщение Кейси, и я послала его на хер. А Антуан отправил фотографию своего члена. Я сделала скриншот экрана и подумывала настрочить на него жалобу, но потом просто стерла фотку и погрузилась в работу.

Пересмотрела видео с ежегодной конференции «Договоримся!». Раньше я все больше обращала внимание на девушек, а теперь стала пристально разглядывать покупателей. Прокручивая записи, которые изначально пометила, как важные – «я в семизвездочном отеле в Дубае», «мое сексуальное раскрепощение», – я внезапно поняла, что все они, по сути, являются рекламой «Договоримся!».

Тогда я начала собирать не глянцевые истории. И послала Нэнси открытку с подписью: Zjesc z kims beczkę soli – польская пословица о дружбе, переводится как «вместе съесть пуд соли». (Иногда я боюсь, что даже ты перестанешь меня выносить).

«Сахарница» – это небольшая книга о капитализме и сексе. Смещая фокус с объективации – фактически, коммодификации, а, в случае автора, еще и экзотизации – женщин, она задает любопытные вопросы. Например, является ли для женщин профессия Сластены легитимным способом превращения своего эротического капитала в материальный? Можно ли в эпоху #MeToo извлечь выгоду из своей рыночной стоимости? Или «сахарная» индустрия просто заманивает девушек ложными обещаниями свободы воли и профессионализма?

Интервью с бывшими Сахарками и Сластенами соседствуют на страницах книги с рассуждениями современных воротил «сахарного бизнеса». Частично автобиографическая, частично написанная в жанре журналистского расследования книга проливает свет на то, насколько в нашей культуре распространены «сахарные отношения». В конце концов, кем, как не Сластеной была Холли Голайтли?

Я вспомнила, что отправляла агенту письмо, только когда та на него ответила, предложила встретиться где-нибудь и вместе пообедать. Ее письмо я без комментариев переслала Нэнси. Та не ответила. Зато через несколько дней я получила от нее открытку – в ответ на ту, свою. Не перестану. Потому что люблю тебя.

В последние выходные августа я вернула всю заказанную одежду – в «огурцах», в стразах, в леопардовых принтах, туфли, которые были малы мне на три размера, и босоножки с перьями. Все чеки так и лежали в пакетах. Я их даже не открывала. Рэй позвонил мне по поводу оплаты счетов от доктора Агарваля. Тот предложил нам встретиться втроем и все обсудить. Но я ответила, что в этом нет необходимости. Рэю вроде было все равно. Я сообщила ему, что уезжаю домой, пока у меня не кончилась виза. Он с минуту молчал, а потом ответил – ну, если считаешь, что так будет лучше… Про агента я рассказывать не стала. Мы с ним сходили выпить кофе. Он рассказал, что потерял работу. Его бывшие коллеги все время присылают ему бонсаи на удачу – то водную пахиру, то денежное дерево. Предполагается, что они должны принести в дом процветание, ухмыляясь, добавил он, только вот штук пять из них у меня уже сдохли. В кармане у меня лежал конверт, а в нем три тысячи долларов, заработанных на встречах с мужчинами. Я хотела отдать их Рэю, чтобы не чувствовать себя обязанной. Все придерживала конверт рукой, пока мы болтали, а потом объявила, что мне пора работать. Стоило мне оторваться от книги больше, чем на пару часов, как я уже не могла найти себе места. Когда мы выходили из кофейни, Рэй глянул на меня с любопытством и заметил – теперь ты больше похожа на себя. А я ответила – да, так и есть. И в тот же вечер купила билет домой.

27.10.19

Ндулу устроил вечеринку по случаю двадцатипятилетия. Стоит глубокая ночь. Костер горит уже несколько часов, время от времени пламя неожиданно ярко вспыхивает. Лукас и Ндулу стоят чуть поодаль и готовятся через него прыгнуть. Недавно они посмотрели на Ютубе видео с Персидского фестиваля. Они разбегаются, но в последний момент Ндулу отпрыгивает в сторону, а Лукас падает в тлеющие угли.

Ребята, не смешно, кричит Макс, наблюдая за происходящим из гамака.

Ндулу принимается носиться кругами. То исчезает за деревьями, хохоча из темноты, то снова появляется. Все оборачиваются ему вслед.

Группа недавно вернулась с гастролей. Родители Макса куда-то уехали, и сейчас он живет в доме один. Временами все перемещаются внутрь – прихватить еще выпивки, поставить ноутбук Ндулу на рис, взять аварийный генератор. Макс собирает стаканчики в пакет с мусором и снова возвращается к барабанам. Айрис с удивлением наблюдает за тем, как грациозно движутся во время игры его руки, будто палочки – их естественное продолжение. Лукас так и стоит, высматривая Ндулу среди деревьев, когда вдруг слышит звук его гитары и понимает, что все играют без него. Потом они начинают сначала – возятся, отрывисто переговариваются. Все это по большей части эхо других вечеров и других вечеринок.

Нэнси и Айрис сидят в сторонке вместе с девушкой Нэнси Элис. Недавно они танцевали и теперь пытаются отдышаться. Айрис почти никого из собравшихся не узнает. Отчетливо видны лишь те, на кого падает отсвет костра, остальные же кажутся серебристыми силуэтами с лисьими мордочками. Время от времени кто-нибудь, прищурившись, начинает вглядываться в них. Нэнси указывает Элис на висящий у Макса на шее барабан, и та кивает.

Надо же, добавляет Нэнси, был таким хлюпиком, а теперь только погляди.

Элис художница, от нее всегда пахнет скипидаром. Еще у нее белокурые волосы до талии. Она внимательно слушает Нэнси, не обращая внимания ни на разодетых в блестящие одеяния гостей, ни на курсирующие туда-сюда блюдечки с наркотой.

Пойду пожарю маршмеллоу, наконец объявляет она и встает. Пока она идет к костру, Нэнси не сводит с нее глаз. Элис достает из кармана пакет зефирок, и Нэнси хватается за голову.

Я встречаюсь с ней только потому, что у нее классная фигура, говорит она.

В темноту выстреливает сноп розовых искр с металлическим отливом, и все разом охают. Потом принимаются хихикать друг над другом, но тут в небо взмывает вихрь голубых звезд, и раздается дружное «ааах!». Айрис проверяет телефон. Тесс сейчас в Греции с мужчиной по имени Дункан, обсуждать которого она не желает. Он сделал в Вотсапе чат и добавил туда Айрис. Шлет снимки Тесс, позирующей на фоне разнообразных выжженных солнцем стен. А Тесс присылает фото страницы книги Энн Карсон, лежащей на столе среди тарелок с завтраком. Стоя на коленях возле прозрачного моря, я вылеплю себе новое сердце из песка и соли.

Элис возвращается одна и плюхается рядом с Айрис. Пламя начинает лизать ветки серебристой березы. Прибегает Макс с ведром воды, и Элис морщится.

Айрис смеется. Ты даже не представляешь, сколько раз мы тут едва не устраивали пожар.

Эзра весь вечер проторчал у костра, подкидывая в него веточки. А теперь пытается завести разговор с Нэнси, пока та насаживает на палочку маршмеллоу. Он показывает ей что-то в темноте. Нэнси роняет свою зефирину в огонь и громко ругается. А потом принимается яростно распинывать угли. Айрис не понимает, кому адресованы ее проклятия – Эзре, погибшему зефиру или огню, который его украл. Потом она берет тарелку с уцелевшими маршмеллоу и топает к ним. Эзра со смущенным видом плетется за ней, и Нэнси закатывает глаза.

Элис берет зефирку и принимает от Нэнси поцелуй. Эзра осторожно проводит рукой по траве, проверяя, не влажная ли она, а потом усаживается рядом. Слышали, как рвануло?

Наверное, ветки сырые, отзывается Айрис.

Раздается треск, Эзра не сводит глаз с огня, словно, полностью сконцентрировавшись, сможет не обращать внимания на летящий на него дождь из золотых искр. Боже, ненавижу Хэллоуин.

Айрис не оборачивается. Тогда Эзра откашливается и принимается искать что-то в телефоне.

Вообще-то это Дивали, замечает Айрис.

Кто-нибудь будет есть эти чертовы маршмеллоу? – перебивает Нэнси. Или я зря себе брови палила?

Элис сует одну зефирину в рот. Айрис тоже. Нэнси вопросительно смотрит на Эзру, потом вытаскивает сигареты.

Тот, подумав, отвечает – нет, спасибо. Когда мне хочется маршмеллоу, я предпочитаю занюхать дорожку.

Айрис прыскает. Эзра утирает нос тыльной стороной ладони. Айрис подбирает веточку и ломает ее пополам.

Слышали, лейбористы теперь выступают за второй референдум?

Они уже сто лет этим занимаются, отвечает Эзра.

Ну раньше это были отдельные члены партии, а Корбин их унимал, а теперь и высшие чины тоже «за». Он подхватил эту идею только потому, что это шанс избежать «Так Не Пойдет». До голосования он оценивал свой энтузиазм на семь – семь с половиной баллов из десяти. Не сказать, чтобы это было «всеми руками за», верно?

Ну вот и получил, громко заявляет Нэнси. Это влетит ему в копеечку.

Эзра пожимает плечами. А какой смысл оттягивать?

Ты хоть понимаешь, что запас инсулина можно будет сделать только на четырнадцать недель? – спрашивает Айрис. И что твой телефон не будет работать, когда ты уедешь в тур по другим странам.

Да мне это только на пользу пойдет. Эзра откидывается на локти. Народ проголосовал? Проголосовал. А демократия – это мнение большинства.

Айрис выдирает из земли пучок травы. Если бы у нас было больше гражданских жюри, где люди могли бы все обсудить и принять взвешенное решение…

Только представь, как бы ты бесилась, что тебе приходится принимать столько решений, усмехается Эзра.

Айрис холодно смотрит на него. Раньше Эзра никогда не казался ей маленьким. Теперь же все то, что до сих пор в нем постоянно менялось, как-то устаканилось, встало на свои места. Легко представить, каким он будет через пять лет и через десять. Айрис отворачивается.

Нэнси выпрямляется с таким видом, словно ей хочется кого-нибудь убить. Следующего человека, который спросит меня про ирландский «бэк-стоп», найдут мертвым в канаве.

Айрис одними губами произносит: «Да ты это обожаешь». А Нэнси в ответ шипит: «Отвали!» А потом заправляет Элис за ухо прядь волос.

Нэнси говорила, ты сейчас фанатеешь по Стендалю. «О любви?», интересуется Айрис у Элис.

Та довольно улыбается. Он тебе нравится? Я как раз читаю его статью о Расине.

Да я была просто без ума от Стендаля. Помнишь то место, где он пишет, как образ любимого кристаллизуется идеалами, которые мы на него проецируем? Еще приводит в пример соляные шахты под Зальцбургом.

Когда это ты его читала? – вклинивается Эзра.

Когда писала о соли.

Стой, так соляные шахты реально существуют? В физическом смысле?

Элис кивает и принимается искать в телефоне снимки, чтобы показать их Эзре.

Если ты бросишь туда что-нибудь – не важно, что, например веточку – она покроется кристаллами соли. Айрис пытается на пальцах объяснить Эзре процесс. И через несколько месяцев изменится до неузнаваемости. А еще через какое-то время рассыплется в прах.

По-прежнему играет только Макс, выстукивает что-то, создавая фоновый шум. Ндулу делает движение, будто рассчитывает поднять Мексиканскую волну. Лукас топчется в нескольких метрах от костра, прикидывая, сможет ли через него перепрыгнуть.

В огне снова что-то лопается, и Нэнси округляет глаза.

Как шумно в этом лесу, шепчет она.

Элис вздрагивает. А когда заканчивается вечеринка?

Эзра указывает на проступающие на небе розовые полосы, похожие на неотстиравшиеся пятна от вина.

Черт возьми, стонет Нэнси. Мне утром на работу.

Айрис аккуратно выпутывается из сплетения теплых тел. Кожа зудит, словно она вся выпачкалась. От волос пахнет жженой листвой. Только не говорите, сколько времени, просит она. И, опуская глаза на экран телефона, прикрывает часы большим пальцем. «Прилетаем утром. Дункан чем-то отравился. Теперь ведет себя так, будто как минимум выжил в мировой войне. Я посоветовала ему написать арию. Тебя всю ночь не будет?» В вышине верещат, просыпаясь, птицы. Надсадно гудит голова.

Благодарности

Эта книга в неоплатном долгу перед Марком Курлански за его «Всемирную историю соли».

Огромное спасибо моему редактору Эмми Фрэнсис и всем сотрудникам издательства «Фейбер». Сердечно благодарю моего агента Эмму Патерсон за чуткое руководство.

Спасибо Лондонской библиотеке за курс для начинающих писателей и членство в «Карлайл». А также лично Энн Стиллман за то, что рассказала мне о соляных шахтах.

Мне в жизни везло на учителей и наставников. Но особенно судьбоносными оказались встречи с Джой Уильямс, Дженни Оффил, Деборой Айзенберг и Ребеккой Годфри (антигероини!). Спасибо Робу Шпильману и невероятной команде «Тин Хаус». И особая благодарность Элиссе Чеппел за то, что привела меня в чувство и убедила, что мне нужен редактор.

Огромное спасибо за веру, поддержку и великодушие моей семье, Джорджии Берд, Оливии Джоунс, Джорджии Хейзелдин, Поле Петковой. А также Джессике Лэмберт за терпение, проявленное, пока я училась позировать.

Спасибо моим преподавателям и сокурсникам из Колумбийского университета за то, что уделили время моим рассказам, впоследствии ставшим частями «Диких питомцев».

Спасибо моим читателям: Питу Таргету за пристальное внимание и Этьену Берджесу за элегантность и убежденность в существовании множества миров.

Но прежде всего спасибо Джоан О’Лири – маленькой тиранше и живой музе, без которой «Дикие питомцы» никогда не увидели бы свет.

Плейлист

С. 18 Little Dragon – «Ritual Union»

Grimes – «Infinite Love Without Fulfilment»

Air – «Ce matin-la»

MIA – «Paper planes»

Billy Joel – «For the longest time»

Nick Drake – «From the morning»

The Smiths – «This charming man»

Edward Sharpe and the Home – «Magnetic Zeros»

С. 20 Lorde – «Royals»

С. 32 Bob Dylan – «Blowin’ in the Wind

С. 92 Leonard Cohen – «Suzanne»

Bob Dylan – «Don’t Think Twice»

Johnny Cash – «I Walk the Line»

Gnarls Barkley – «Who’s Gonna Save My Soul»

Nick Drake – «Time Has Told Me»

The Smiths – «There is a Light That Never Goes Out»

С. 153 Bob Dylan «It ain’t Me Babe»

Bob Dylan «To Ramona»

Fleetwood Mac «Go Your Own Way»

Fleetwood Mac «Second Hand News»

Fleetwood Mac «Never Going Back Again»

Dr Dre «Bitches Ain’t Shit»

С. 167 Joni Mitchell – «A Case of You»

С. 171 Lana Del Rey – «Off to the Races»

С. 207 Taylor Swift «Shake It Off»

С. 222 Joan Baez – «Diamonds and Rust»

С. 223 Fats Waller – «Ain’t Misbehavin»

С. 234 Amy Winehouse – «Rehab»

С. 249 Lorde – «Melodrama»

С. 289 The Doors – «Light My Fire»

С. 396 Charlene – «I’ve Been to Paradise But I’ve Never Been to Me»

С. 441 Prince – «When Doves Cry»

С. 440 Roy Orbison – «Pretty Woman»

Madonna – «Material Girl»

«Moulin Rouge» (альбом)

Примечания

1

См. стр. 476.

2

1-800. начало телефона доверия для потенциальных суицидников в Нью-Йорке.

3

Джоан Дидион – американская писательница, ее романы и очерки исследуют распад американской нравственности и культурный хаос, а главной авторской темой выступает индивидуальная и социальная разобщенность.

4

«Фабрика» – один из крупнейших ночных клубов, навсегда закрылся в 2016 г.

5

Приложение для сведения музыкальных треков.

6

«Infectious Music» – независимая звукозаписывающая компания.

7

Бридж – отрывок музыкального произведения, который отвлекает слушателя от основной музыкальной темы и делает ее повторное звучание более эффектным.

8

«Angelika Film Center» – сеть кинотеатров в США, где показывают независимые и иностранные фильмы.

9

«Коко де Мер» – марка эротического женского нижнего белья.

10

Дал – индийский суп из чечевицы.

11

Huevon – тупица (исп.).

12

Cabron – ублюдок (исп.).

13

Корниш пасти – круглый или овальный пирог с разными начинками.

14

Breitbart.com – американский ультраправый веб-сайт, публикующий новости, мнения и комментарии.

15

Дивали – главный индийский и индуистский праздник.

16

«Субботним вечером в прямом эфире» – ночная развлекательная телепрограмма телеканала NBC. Выходит с 1975 года.

17

«Лидмилл» – ночной клуб в Шеффилде.

18

En garde – к бою (франц.).

19

Цитата из детской книги «Маленький домик в прериях» Лоры Инглз Уайлдер.

20

«Чистейший Гершвин» – музыкальный альбом американского вокалиста Майкла Фейнштейна, составленный из песен, написанных Джорджем Гершвином.

21

«Мадам Сэр» – индийский комедийный фильм.

22

УВКБ ООН – управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев.

23

Лоуренс Белл – основатель студии звукозаписи «Домино».

24

Джозеф Корнелл – американский художник, скульптор, кинорежиссер-авангардист. Известен своими «ящикам и» – трехмерными коллажами с птицами, безделушками и подобранными на улице бытовыми предметами.

25

Цитата из стихотворения Элизабет Бишоп «Одно умение».

26

Дон Делилло – известный американский писатель-постмодернист.

27

«До свидания, до скорой встречи» (фр.).

28

Хака – ритуальный танец новозеландских маори.

29

Молль Флендерс – героиня романа Д. Дефо «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс».

30

Ребекка Солнит – автор книги «Мужчины учат меня жить».

31

Фраза из фильма «Встреча двух сердец», которую в «Сексе в большом городе» цитирует главная героиня, когда видит новую девушку своего бывшего.

32

«Сердце хочет того, чего хочет, иначе ему все равно» – цитата из стихотворения Эмили Дикинсон.

Content

Амбер Медланд
Дикие питомцы

I. До «Прозака» был ты. Август – Декабрь, 2016

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

II. Поколение н-е-л-ю-б-в-и. Январь – Июнь, 2017

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

III. Видеоигры. Июль – Декабрь, 2017

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

IV. Мы все идем во тьму. Январь, 2018

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Благодарности

Плейлист

Примечания