Хейзел Прайор

Пингвины зовут

Посвящается Урсуле, которая тоже услышала зов пингвинов и последовала ему.

HAZEL PRIOR

CALL OF THE PENGUINS

© Hazel Prior, 2021

© Шульга Е., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

1

ВЕРОНИКА

Баллахеи, Эйршир, Шотландия

– Я попросила Эйлин найти пингвинов здесь, в Шотландии.

Дейзи вскрикивает от восторга и спрыгивает с дивана. Я переживаю, что ее резкие движения повредят обивку, но всегда успокаиваю себя тем, что это хотя бы не дорогущее кресло времен Королевы Анны, в котором сижу я, когда мы проводим время в этой маленькой комнате – одной из двух гостиных в Балахеях.

Энергия Дейзи порой становится разрушительной.

– Тебе не нужно просить Эйлин, – дерзко заявляет она, но я решаю не обращать внимания на эту дерзость – все-таки она болеет. – Я могу найти пингвинов в Шотландии с помощью телефона.

Она роется в своей яркой разноцветной сумке, достает телефон и размахивает им в разные стороны. Телефон представляет собой небольшой плоский прямоугольник, но я знаю, что девочка прекрасно умеет с ним управляться.

– Убери-ка эту штуковину, – говорю я. – Какая гадость – видеть, как девятилетняя девочка тратит свою жизнь на такую ерунду.

– Гадость? Смешное слово!

– Ничего смешного, поверь мне.

Дейзи убирает телефон обратно в сумку. Кажется, мы уже забыли, о чем шла речь, и это, на мой взгляд, не очень хорошо. И не потому, что я быстро все забываю (моя память, как и всегда, в прекрасном состоянии), но в разговорах с Дейзи легко потерять суть, потому что ее детский ум то и дело перескакивает с одного на другое. Я поспешно возвращаюсь к теме разговора, пока мы окончательно не забыли о ней.

– Пингвины, – напоминаю я, – Это не просто развлечение, мы все должны брать с них пример. Они стоят того, чтобы их искать.

– Я знаю, – отвечает Дейзи. – «Помни о пингвинах».

Эти слова я часто повторяла девочке как мантру, чтобы немного развеселить ее во время курса химиотерапии, который она проходила перед Рождеством. Пингвины, кроме того, что они просто очаровательны, стали для меня олицетворением храбрости, упорства и стойкости. Каждый день они преодолевают трудности – долгие переходы по заснеженным пустыням, плавание в ледяной воде и попытки не стать кормом для тюленей, и поэтому символизируют для меня умение сохранять бодрость духа перед лицом невзгод. Я рада, что Дейзи как следует усвоила эту мысль.

Она забирается обратно на диван, встает на колени и, упираясь руками в подлокотник, выглядывает в окно, будто надеется увидеть одну из своих любимых птиц, ковыляющую по лужайке. Сад Баллахей может похвастаться несколькими прекрасными цветочными клумбами, фонтаном и выдающейся коллекцией кустов рододендрона, о которых заботится мистер Перкинс. Но, увы, никаких пингвинов там и в помине нет.

– Возможно, мне стоит заказать статую пингвина, – рассуждаю я. – Она прекрасно смотрелась бы среди кустов.

Дейзи приходит в восторг от одной мысли об этом. Ее огромные голубые глаза загораются энтузиазмом. Переносицу ее покрывает россыпь веснушек, а нос, хоть и растет не по дням, а по часам, все еще остается маленьким детским носиком-пуговкой. Ее губы, когда она не занята болтовней или едой, образуют форму бантика. Дейзи очень красивая девочка, даже не смотря на то, что потеряла все волосы. Правда оранжевый платок, повязанный вокруг ее головы, совершенно ей не к лицу. Я предлагала девочке купить парик, но она категорически отказывается. Все-таки очень она упрямая, эта Дейзи.

Я хочу с гордостью отметить, что как только девочка вышла из больницы и набралась сил, первым делом она захотела приехать ко мне в гости. Ее родители и брат побыли с ней в Балахеях первые дни, но затем им пришлось вернуться в Болтон. И хотя Дейзи все еще необходимо много отдыхать и принимать всякие лекарства, она утверждает, что чувствует себя менее уставшей, когда находится здесь. Я же, напротив, сильнее устаю. Но это того стоит.

Радостно осознавать, что я не растратила свойственное мне очарование, но и якобинская элегантность обветшалых Балахей наверняка сыграла свою роль в стремлении Дейзи вернуться сюда. Помимо садов, раскинувшихся на трех акрах земли, здесь есть и другие вещи, которые будоражат ее живое воображение: дубовые панели на стенах, угловые камины, несколько лестниц, а также двенадцать спален, наполненных разнообразным антиквариатом и предметами искусства. Ей особенно приглянулась скамеечка для ног в форме осла, каретные часы, пианола и глобус на ножках. И это я еще не упомянула о фотографии, которая висит в холле.

– Я тоже однажды отправлюсь в Антарктиду, как ты, Вероника, – говорит Дейзи. – И там я увижу Пипа.

Она резко подбегает к фотографии. Мне бы очень хотелось, чтобы Дейзи так не делала, потому что фото находится в большой тяжелой раме, и я боюсь, как бы она ее не уронила. Это моя самая любимая вещь – подарок от телеведущего Роберта Сэддлбоу, чьи документальные фильмы о дикой природе вдохновили меня совершить это эпическое путешествие. Теперь мне следует обращаться к нему сэр Роберт, так как на прошлой неделе, когда 2013-й год незаметно сменился 2014-м, его включили в новогодний список награжденных за особые заслуги перед Великобританией.

На фотографии Пип стоит на фоне снега. Когда я встретила его, это был серый пушистый шарик размером с чайную чашку. Теперь он совсем взрослый, с типичным для пингвинов Адели белым пузом и гладким черным оперением на спине, голове и ластах. Его явно запечатлели, пока он вразвалку куда-то направлялся, потому что одна нога занесена в воздух. Его ласты вытянуты, голова наклонена вперед, клюв открыт, а в глазах читается ум и пытливость.

– Он говорит: «Привет, Дейзи и Вероника», так ведь? – гадает Дейзи.

– Да, Дейзи, думаю, так оно и есть.

Иногда ложь намного проще и милосерднее правды.

Я гадаю, что же на самом деле происходит у Пипа в голове. На фоне можно увидеть размытые очертания других пингвинов, погруженных в свои ежедневные заботы. Этому снимку всегда удается перенести меня в Антарктиду. Я бы все на свете отдала, чтобы снова увидеть сверкающие на солнце пейзажи и побродить среди этого огромного шумного скопления черно-белых птиц.

В сравнении с жизнью в Антарктиде повседневность здесь невероятно скучна: еда, сон, чтение, уборка мусора на побережье, решение, из какого сервиза пить чай – «Веджвуд», «Роял Краун Дерби» или «Коулпортский фарфор»; Эйлин, которая ходит туда-сюда с пылесосом или банкой полироли из пчелиного воска…

Я очень ценю возможность жить с удобством. Но я не могу избавиться от горечи на душе. Никогда уже мне не пережить подобное приключение. Путешествия на другой край света вредят экологии и, кроме того, мое восьмидесятисемилетнее тело вряд ли справиться с еще раз с подобной нагрузкой. Но тоска по Антарктиде меня не покидает.

– В Шотландии нет пингвинов.

Ноа, брат Дейзи, несмотря на свой семилетний возраст, самый настоящий зануда.

– Пингвинов можно встретить только в южном полушарии, – утверждает он.

Мы общаемся с Ноа при помощи программы, которая называется «скайпа». «Скайп» (само название звучит ужасно) – одно из этих технологических новшеств, без которых молодому поколению никак не обойтись. Родители Дейзи установили его тут, в Баллахеях, чтобы ежедневно видеться с дочкой, пока она гостит у меня. Мы с Эйлин обе в ужасе от того, как этот «скайп» разрушил покой нашего дома, но пришлось смириться.

Сейчас Дейзи спорит с Ноа так громко, что мой слуховой аппарат начинает дрожать.

– В ШОТЛАНДИИ ЕСТЬ ПИНГВИНЫ! – визжит она. – И Я ТЕБЕ ЭТО ДОКАЖУ!

– КАК? – так же громко кричит Ноа в ответ. Я удивлена, что «скайп» еще не взорвался на тысячу кусочков.

– Прошу тебя, Дейзи. Подумай о люстре!

Девочка поднимает взгляд на люстру из уотерфордского хрусталя, которая висит прямо над ее головой и уже в самом деле слегка покачивается.

Она понижает голос и произносит следующую реплику настойчивым шепотом. Я слышу шепот, но совсем не разбираю слов.

Когда звонок закончен, она убегает в столовую, чтобы завалить Эйлин, которая смахивает пыль и напевает что-то себе под нос, вопросами. Эйлин уже научилась одновременно работать по дому и развлекать Дейзи, так что я оставляю их и поднимаюсь наверх, чтобы немного побыть в тишине.

Да, непросто жить с ребенком в доме, но никто не может сказать, что Веронике Маккриди не по силам такое испытание. Полагаю, что антарктические приключения говорят в мою пользу.

В спальне я листаю «Телеграф», в нем представлен обычный скучный перечень характерных для людей странных поступков и правонарушений. Я испытываю некоторое облегчение, когда дохожу до страницы с кроссвордом. Крайне важно тренировать серые клетки мозга, когда достигаешь определенного возраста, и я с удовольствием разгадываю загаданные в нем слова. К сожалению, мне никак не удается отыскать ручку. Я знаю, что оставила ее где-то здесь, но чертово орудие для письма куда-то спряталось мне назло. Тщательно обыскав каждый уголок и щель в бюро, я наконец нахожу ее рядом со стопкой открыток.

Так, а зачем я ее искала? Видимо, чтобы написать письмо своему внуку, Патрику. Затем Эйлин перепечатает его на компьютере и отправит ему по электронной почте. Нужно рассказать ему все подробности пребывания Дейзи здесь. Я погружаюсь в кресло, чтобы подобрать слова, но мои веки становятся такими тяжелыми…

Когда я прихожу в себя, мой взгляд падает на часы, и я с тревогой отмечаю, что уже половина третьего. Я неуклюже поднимаюсь и спускаюсь вниз.

– Пойдем, Дейзи, дорогая. Пришло время отправиться на прогулку.

Я отвожу девочку на крыльцо, где она натягивает пуховую куртку, напоминающую спальный мешок, и шерстяную шапку с помпоном. Я же надеваю свое алое пальто и прочные прогулочные ботинки. Как всегда, я беру с собой трость, чтобы не упасть, и сумочку. Никогда не знаешь, в какой момент тебе могут пригодиться носовой платок или обезболивающее. Очень кстати, что Дейзи сопровождает меня, потому что ей очень хочется нести мешок для мусора и щипцы, чтобы его поднимать.

Родители девочки очень просили, чтобы она обязательно гуляла каждый день. В этом вопросе я совершенно с ними согласна. Своей выносливостью я обязана давней привычке ежедневно гулять по побережью Эйршира. Я не пропускаю прогулку даже в дни со снегом, градом или моросью, столь характерных для шотландского климата. Часто Эйлин умоляет меня остаться дома («О, миссис Маккриди, там слишком холодно сегодня»), что только утверждает меня в намерении отправиться на прогулку. Однако, когда сегодня мы с Дейзи выходим на улицу, никаких осадков нет, только серость, мрак и несколько кучек снега на земле. Мы выходим из парадных ворот Балахей и отправляемся к побережью по короткой тропинке. Живая изгородь по обе стороны сменяется кустами утесника, гладкими скалами и открытой местностью, которая дает ощущение свободы.

Дейзи тут же высматривает своим внимательным взглядом первый предмет мусора – пакетик от чипсов, застрявший в кусте папоротника. Она наклоняется к нему, захватывает щипцами и помещает в пакет с радостным возгласом.

Море и небо сегодня одинакового серебристого цвета, они сливаются на горизонте. Крики чаек кажутся приглушенными, и природа наполнена январским предвкушением – будто ждет, когда все снова вернется к жизни. Я держу ровный темп, пока Дейзи бегает вокруг и собирает новые трофеи: разорванный старый ботинок «Веллингтон», разбитую стеклянную бутылку, изогнутый кусок пластика, который, судя по всему, представляет собой часть миски для корма животных, банку из-под кока-колы и кусок толстой оранжевой бечевки.

Дейзи нравится управляться со щипцами, и я подумываю купить ей еще одну пару, которую она сможет забрать с собой домой. Это было бы хорошо и для нее и для природы Болтона, которой, я уверена, намного больше требуется уборка, чем Эйрширскому побережью. Приятно наблюдать, как она наслаждается жизнью. Когда мы возвращаемся в Баллахеи, ее глаза блестят, а щеки наливаются цветом.

Эйлин встречает нас в дверях. Ее тугие кудри торчат во все стороны, подбородок трясется, а сама она горит от нетерпения, пока помогает нам снять верхнюю одежду. Позже она займется своими бархатцами в саду и будет сортировать мусор – что отправить на переработку, а что просто выбросить. Я повысила ей зарплату, чтобы покрыть неудобство от этой грязной работы и отплатить за все остальные поручения, которые она выполняет для меня.

К счастью, на кухонном столе нас ожидают чашечка свежезаваренного Дарджилинга и кружка горячего шоколада. Я делаю глоток чая, а Дейзи – горячего шоколада, Эйлин довольно смотрит на нас, скрестив руки на груди.

Я бросаю на нее вопросительный взгляд.

– Полагаю, тебе есть, что сообщить нам, Эйлин. Прошу тебя, не надо драматических пауз. Поделись с нами.

Эйлин расплывается в широкой улыбке.

– Я нашла пингвинов, – заявляет она.

2

ВЕРОНИКА

Нас везет Эйлин. Я и сама умею водить машину, но бросила это дело три года назад. Доктор недвусмысленно намекнул мне, что мои реакции в полном порядке, и я прекрасно вижу вдаль. Но после того небольшого столкновения моего «Ягуара» с неприятным молодым человеком на «Воксхолле» я решила, что вполне себе проживу без такого рода стрессов.

Снег, который выпал на прошлой неделе, уже растаял, и стоит прекрасная солнечная погода. За окном проносятся зеленые холмы Шотландии на фоне покрытого кучевыми облаками неба. Дейзи притихла на заднем сидении машины (я подозреваю, что она украдкой листает «социальные сети» в своем телефоне), а Эйлин напевает себе под нос, пока ведет машину, время от времени комментируя: «Прекрасный день для такого дела» и «Красивые облака, не правда ли?».

Наконец мы пересекаем перекресток и сворачиваем налево под низко висящую вывеску с надписью «Океанариум Лохнаморги».

– Вероника, мы должны сделать селфи с пингвинами! – скандирует Дейзи позади меня, когда мы заезжаем на свободное место в дальнем конце парковки. – Ты ведь согласишься сделать селфи с нами?

– Вполне возможно, – уверяю я ее, не желая показывать, что не очень понимаю значение слова «селфи». Если это что-то вроде стойки на руках или шпагата, то я не собираюсь в этом участвовать – мои конечности на такое уже не способны.

Мы с Эйлин и Дейзи заходим внутрь через большую вращающуюся стеклянную дверь.

Бойкая женщина на стойке регистрации сразу же переходит к делу:

– Аквариум дальше. Пройдите до конца по коридору и следуйте указателям, чтобы найти тюленей, выдр, морских птиц и пингвинов.

Мы идем по указателям через лабиринт проходов, увешанных разными плакатами с информацией о морской жизни, которые нас совершенно не интересуют. Мы также не обращаем внимания на зловещего вида кальмаров, осьминогов, медуз и других существ с щупальцами или чешуей, которые плавают в серых водах аквариумов, расположенных вдоль стен. Мы трое прекрасно понимаем, куда и зачем мы идем. Дейзи убегает вперед и возвращается к нам, полная щенячьего восторга.

Здесь не будет пингвинов Адели. Учитывая, что они родом из Антарктиды, было бы неправильным держать их здесь, в теплых краях. Но будут другие виды, те, которые привыкли жить в более мягком климате.

Когда мы подходим к вольеру, поначалу я не вижу ничего, кроме парочек и семей с детьми, которые носятся вокруг. Мы проходим вперед. Это просторное помещение с натянутой на потолок сеткой и изогнутым бассейном с водой неестественного синего цвета. Некоторые участки огорожены красной лентой, и за ней я вижу стайку птиц, стоящих среди камней, песка и нескольких низких кирпичных пещер.

Эйлин пробирается вперед, расталкивая людей и выкрикивая: «Простите, прошу прощения!», чтобы мы могли удобно встать и рассмотреть пингвинов. Дейзи дрожит от нетерпения. Я тоже стараюсь изо всех сил высмотреть пингвинов. Наконец я их вижу. У африканских пингвинов (также известных как очковые, или ослиные пингвины) белый ободок вокруг головы, черная полоса на груди и розовые пятна около глаз. Большинство из них прячутся, но некоторые соскальзывают в бассейн, чтобы охладиться, когда мы приближаемся. Они чрезвычайно привлекательны. Но златовласые пингвины очаровывают нас еще больше своими внушительными головными уборами из длинных желтых перьев, которые торчат там, где должны быть уши. Выглядят они причудливо и диковато. В общем, просто великолепно.

– Их так назвали потому, что у них золотые перышки вокруг глаз? – спрашивает Дейзи.

– Честно говоря, не задумывалась, – признается Эйлин.

– Или в честь сказки про Златовласку? – гадает Дейзи.

Это объяснение кажется мне маловероятным, но никто из нас не знает наверняка. Мы наблюдаем, как два пингвина стоят на камне и прихорашиваются друг перед другом, вычищая блестящие перышки длинными клювами. Когда дело сделано, один из них спрыгивает с камня. Заметив зрителей, он ковыляет к нам и рассматривает нас сначала одним глазом, потом другим, его хохолок слегка развевается на ветру. Затем он указывает клювом в потолок и раскачивает головой из стороны в сторону, его движения напоминают танец.

– О, вы только посмотрите на него! – восклицает Дейзи. Мне редко доводилось видеть ребенка таким зачарованным.

Пингвин взъерошивает свои перья, открывает клюв и издает громкий, мелодичный звук. У меня начинает щипать в глазах. На протяжении семидесяти с лишним лет я вообще не позволяла себе плакать, потому что кто-то однажды сказал, что слезы – признак слабости. Теперь я так не думаю, но мне все еще некомфортно проявлять любые эмоции на публике. Тем не менее, последнее время плачу я с досадной частотой и ничего не могу с этим поделать.

– Вот, миссис Маккриди. Возьмите.

Эйлин протягивает мне салфетку. В сумочке у меня лежит выстиранный и отглаженный носовой платок, но я с благодарностью беру ее салфетку.

– Ты в порядке, Вероника? – спрашивает Дейзи, запрокинув голову, чтобы хорошенько рассмотреть мое лицо.

– Это все проклятый синусит. Беспокоит меня время от времени, – резко отвечаю я.

Эти пингвины не совсем такие, как дорогие моему сердцу Адели, но они походят на них своей напористостью и энтузиазмом. Наш знакомый златовласый пингвин снова издает зычный звук.

– Его зовут Мак, – говорит нам смотрительница пингвинов, подходя ближе. Это молодая женщина с уверенным видом и развивающимся высоким хвостом. – Мы сами вырастили его. Он был совсем еще птенчиком, – добавляет она.

Я перевожу взгляд с нее на пингвина и обратно.

– И вам пришлось использовать шприц, чтобы кормить его тщательно сбалансированной смесью из криля и тунца, разведенных с водой?

Ее глаза слегка расширяются от изумления. Она выглядит так, будто пытается подобрать слова.

– Эм… Ну, это не я его…

– Это Вероника Маккриди, – перебивает ее Дейзи. – Она была в Антарктиде и спасла маленького пингвина по кличке Пип, а потом она заболела, и Пип спас ее! И, – Дейзи переводит дыхание, – она дружит с Робертом Сэддлбоу!

– Тем самым Робертом Сэддлбоу, – добавляет Эйлин.

– Сэром Робертом Сэддлбоу, – подчеркиваю я.

Должна признать, мне льстит восхищение моей протеже.

– Что же, твоя бабушка – невероятная женщина, – говорит смотрительница, очевидно не воспринимая слова Дейзи всерьез. Я подумываю, стоит ли говорить, что никакая я ей не бабушка, но наплевать. В любом случае, все мое внимание занимает пингвин, он просто прекрасен.

– Можно мне покормить его? – нетерпеливо спрашивает Дейзи.

– Не сейчас. Время кормления наступит через двадцать минут.

Видно, что смотрительнице приятно вернуться к теме, в которой она хорошо разбирается. Она наклоняется к Дейзи и говорит с ней как старшая сестра:

– Тогда ты сможешь посмотреть, как они наслаждаются своим обедом. Может быть даже я дам тебе пару рыбешек, чтобы ты могла им помочь.

У меня уже устали ноги. Дейзи и Эйлин бегут искать вольеры с тюленями и выдрами, а я направляюсь в чайную. Там я покупаю кусочек вишневого пирога «Бейквелл» и чашку дарджилинга. По крайней мере, так они его именуют (скорее всего, чтобы оправдать дополнительный фунт в его стоимости), но вкус оставляет желать лучшего. Однако я не из тех, кто привык жаловаться.

Я сажусь за маленький столик у окна и смотрю на полоску моря, виднеющуюся за краем здания. После встречи со златовласыми и африканскими пингвинами мои мысли неизбежно стремятся обратно в Антарктиду, в колонию пингвинов Адели, к моей подруге Терри и моему внуку Патрику. Я вкладываюсь в исследовательский проект острова Медальон как метафорически, то есть душой, так и буквально, поскольку что я ежемесячно отправляю на него определенную сумму денег, главным образом потому, что теперь Патрик часть их команды.

Они с Терри вместе уже год. Терри на самом деле зовут Тереза, как вы поняли, и она на сто процентов женщина, хотя из-за отсутствия макияжа и приличной прически она никак это особо не подчеркивает. В отличие от сэра Роберта, она, скорее всего, никогда не станет телевизионной звездой, но, как и он, она одна из немногих людей на этой планете, кто сумел завоевать мое уважение.

Кто-то скажет, что Патрик не заслуживает такую девушку, как Терри, и когда-то я могла бы согласиться с этим. Патрик как икра. И не потому что это первоклассный деликатес (даже напротив!), но потому что он не всем придется по вкусу. Когда мы впервые встретились, а произошло это всего восемнадцать месяцев назад, я сразу же его невзлюбила. Его неряшливый внешний вид, отсутствие манер и незрелость, нехарактерная для его двадцати восьми лет, делает Патрика совсем не тем человеком, который мог бы мне понравиться. Мне непросто полюбить кого-то, и одного кровного родства здесь бы не хватило. Но мне удалось увидеть прекрасную сторону Патрика. Я видела, как он заботится о других. Как он обожает Терри. Как он любит пингвинов.

Моя рука машинально тянется к шее, и я провожу пальцами по тонкой цепочке, на которой висит медальон. Я все еще ношу его каждый день под одеждой. Дейзи на днях заметила эту цепочку, и спросила меня, что это такое. Мне пришлось вытащить медальон и показать ей. Теперь девочке очень хочется иметь украшение, в котором можно спрятать важные для нее вещицы. Но я не стала показывать Дейзи, что внутри. В отличие от Терри, я не самый эмпатичный человек, но я умею распознавать некоторые свойства человеческой природы.

Я решила, что стоит приберечь некоторые секреты, чтобы потом подкупать Дейзи, когда она становится неуправляемой. Например, теперь можно говорить: «Если ты прямо сейчас не подойдешь и не сядешь за стол, Дейзи, я никогда не покажу тебе, что внутри медальона» или «Если ты не отдашь мне обратно помаду, Дейзи, загадка медальона навсегда останется для тебя неразгаданной». Моя маленькая уловка отлично работает, потому что Дейзи сгорает от любопытства.

Я допиваю чай и смахиваю салфеткой крошки «Бейквелла» с коленей. Затем бросаю взгляд на дверь кафе и вижу, что Эйлин уже здесь, чтобы забрать меня. Дейзи тянет ее за руку. Мы вместе возвращаемся к вольеру. Смотрительница пингвинов с высоким хвостом держит в руках синее пластиковое ведро, из которого она бросает мертвую рыбу в толпу пингвинов. У рыб выпученные глаза и потерянный вид, но энтузиазм пингвинов завораживает. Они подпрыгивают, хватают рыбу, жадно заглатывают их клювами и требуют добавки.

Дейзи дали ведро. Она достает рыбу со смесью отвращения и восторга, мгновение разглядывает ее, а затем швыряет ее в пингвина с такой силой, что я боюсь, эта рыба собьет его как кеглю. Когда кормление закончено, она облегченно вытирает пальцы салфеткой, которую ей протягивает Эйлин.

Большинство наблюдающих за этим действом людей делает фотографии.

– Пришло время для селфи, Вероника. Нашего селфи с пингвинами! – восклицает Дейзи. – Чтобы я могла доказать Ноа, что в Шотландии есть пингвины.

Она вытягивает руку с телефоном, чтобы сфотографировать нас, но (поскольку ее рука не слишком длинная) у нее не выходит сделать такой снимок, который она себе представляет. Тут появляется Эйлин со своим телефоном и делает сотню фотографий со мной, Дейзи и нашим другом-пингвином по кличке Мак. Я рада, что освежила помаду по пути из чайной, и довольна тем, что захватила красную клетчатую сумку. Я стараюсь держать ее подальше от клюва Мака. В свое время я уже потеряла сумочку из-за излишнего любопытства одного пингвина.

На обратном пути Дейзи «гуглит» информацию о златовласых пингвинах. К моему удивлению, вопреки всем ожиданиям, ей удается отыскать весьма интересные факты. Оказывается, этих птиц знают также под названием «макарони», которым они обязаны английским франтам 18 века, получившим такое прозвище из-за модных в то время головных уборов с яркими кисточками.

– Это как в песне «Янки Дудль»! – удивленно и радостно восклицает Эйлин. – Ты знаешь эту песню, Дейзи?

Дейзи не знает, и тогда Эйлин настаивает, что нужно ее разучить.

Янки Дудль приехал в город

Сюртука пригладил ворот

И украсил шляпу бантом —

Так он стал английским франтом!

Мои уши сворачиваются в трубочку, пока я слушаю, как они на два голоса – один тоненький, а другой более низкий и не попадающий в ноты – распевают этот куплет всю дорогу домой. Обычно я бы сочла это невыносимым, но сегодня, по причинам, которые я не до конца понимаю, их пение меня совершенно не беспокоит.

3

ПАТРИК

Остров Медальон, Южные Шетландские острова, Антарктический полуостров

Солнечные лучи отражаются от влажных скал, в расщелинах лежит пушистый снег, и я смотрю на бесконечную колонию пингвинов. Я чувствую запах рыбы и гуано. Я слышу щебет, визг и болтовню пингвинов. Меня окружают очаровательные коренастые птицы – они вперевалку бродят вокруг по гальке и льду. Надо мной проплывают стаи облаков. Вдалеке виднеются голубые вершины и ледники. В такие моменты мне удается прочувствовать, как прекрасна жизнь.

Я живу здесь, черт возьми, живу здесь, на этом крошечном островке к северу от Антарктиды, где обитают тюлени, альбатросы, поморники и чайки… и три человека. И еще пять тысяч пингвинов Адели. Никогда не думал, что в конце концов подсчет пингвинов станет моей работой. Но я так же никогда не думал, что найду богатую и эксцентричную бабулю, которая будет одержима этими пингвинами.

За последний год я окончательно привык к жизни на острове Медальон. Я ни капельки не скучаю по Болтону. Ладно, возможно я скучаю по Гэву и магазину велосипедов и телевизору и свежим овощам, но на этом все. Удивительно, как быстро местная дикая природа стала для меня домом. В этот момент мне не хватает только одного – чтобы Терри была рядом. Какая несправедливость, что нам приходиться работать в разных частях колонии. Было бы намного лучше, если бы мы работали вместе, даже если бы из-за этого мы периодически отвлекались от дел…

Терри всегда говорит, что мне стоит расслабиться.

– Мы ведь не должны постоянно быть рядом, чтобы доказать свою любовь друг к другу? – недавно сказала она, когда я снова приревновал ее к чему-то. Но мне ведь можно позволить себе быть страстным, так ведь? Я бы проводил с Терри каждую секундочку, если бы мог. Нет, конечно, жаловаться мне не на что. Это большое чудо, что она вообще хочет проводить время с таким неудачником, как я.

Я бросаю взгляд на часы. Уже три часа кряду я взвешиваю и подсчитываю пингвинов.

– Думаю, что заслужил хотя бы один поцелуй, – бормочу я.

Нахальный маленький пингвин смотрит на меня снизу-вверх своими глазами-бусинками, его пузо раздувается от чувства собственной важности.

– Нет, приятель, я не тебя имею в виду, – говорю я ему.

Мы вернемся на базу только через час. Думаю, мне стоит найти Терри и сопроводить ее на обед. Я достаю рацию, но затем, передумав, убираю ее обратно в карман. Я знаю, где она сейчас работает, а поэтому решаю, что будет здорово устроить ей сюрприз.

Я пробираюсь по скалам и камням так быстро, как только могу, поднимаюсь по склону. Температура воздуха сегодня всего 3,5 градуса по Цельсию, но на мне много слоев одежды, и от подъема мне становится жарко. Я снимаю парку и засовываю ее под мышку. Достигнув вершины, я останавливаюсь на мгновение, чтобы перевести дух. Отсюда открывается отличный вид на горы и далекое озеро, в котором отражается небесная голубизна. Этот остров называется так, потому что имеет овальную форму и на карте выглядит как медальон, а небольшое полукруглое озеро на севере острова образует отверстие, через которое можно было бы продеть цепочку. За ним я вижу океан, он ярко сверкает на солнце и усеян белыми вершинами айсбергов.

Часть колонии пингвинов, закрепленная за Терри, находится на другой стороне острова. Мне удается разглядеть ее оранжевую куртку – яркое пятно среди множества черно-белых фигур. Я направляюсь к ней, лавируя между пингвинами гнездами. В них сотни маленьких цыплят. Они уже достаточно выросли и начали повсюду бродить, поэтому мне приходится идти осторожно, чтобы не наступить на них. У взрослых пингвинов просто шикарное оперение, напоминающее блестящие смокинги с белыми накрахмаленными рубашками, но детеныши пока еще покрыты растрепанными серыми перышками. Они легко уместились бы на ладони, эти мягкие комочки. Но я не беру их в руки. Правила есть правила. Мы взвесим этих птенцов уже перед тем, как они поменяют оперение, но до этого трогать их нельзя. Даже со взрослыми особями мы контактируем только тогда, когда вешаем на них браслеты или замеряем их вес, и для этого есть специальная техника. Я с гордостью могу заявить, что теперь я считаюсь квалифицированным укротителем пингвинов.

Мамы и папы делают все, чтобы прокормить своих птенцов, по очереди следят за ними и ходят на океан, чтобы добыть пищу. Когда они возвращаются, их клювы до отказа набиты крилем, который они закладывают прямо в клювики птенцов. Язык пингвинов для меня – величайшая загадка, но взрослые особи и их цыплята узнают друг друга по голосу. Просто невероятно, что они могут услышать друг друга в такой какофонии звуков.

У меня щемит сердце, когда я вижу такую беззаветную родительскую любовь… Такую самоотверженность и верность. Было бы здорово расти в такой любви. Эти птенцы даже не подозревают, насколько им повезло.

Но хватит жалеть себя.

Вот прямо передо мной стоит Терри. Классическая Терри: на сто процентов сосредоточенна на пингвинах. Мое сердце начинает биться чаще, когда она оборачивается и машет мне. Лучи солнца играют в ее светлых волосах, и она направляется в мою сторону, аккуратно огибая гнезда с птенцами.

– Патрик! – она пытается перекричать писк пингвинов. – Что-то случилось?

Я отрицательно качаю головой.

– Нет, все в порядке. Что, мне уже нельзя прийти повидать свою девушку?

Я заключаю ее в объятия и крепко сжимаю. Мы долго и страстно целуемся, так что у нее практически спадают очки.

– Почему ты не связался со мной по рации? – спрашивает она, отстраняясь, чтобы перевести дух. Мы должны сообщать друг другу о своих передвижениях по острову – на всякий случай.

– То есть мне и правда нужно сообщать всем, что у меня приступ нежности?

– Не всем, – подчеркивает она. – Только мне, Дитриху и Майку.

– Дитриху и Майку этого не понять.

Терри слегка хмурит брови. Я провожу пальцем по ее лбу, чтобы она перестала хмуриться.

– Не волнуйся. Я ведь не поскользнулся и не сломал спину, так?

– Да, но…

– Я преодолел все опасности, только чтобы прийти и увидеть тебя, – на пути меня ждали скалы, лед, тюлени, даже пингвины… Подумал, что после такого ты согласишься пойти со мной на свидание?

Терри не удается сдержать улыбку. Она невероятно улыбается.

– Что ты задумал?

– Ну, я тут узнал, что неподалеку отсюда есть очень удобная, хоть и немного обветшалая исследовательская база, где можно найти сосиски в тесте, которые просто нужно разогреть в духовке.

– Я тебе устрою сосиску в тесте, – насмешливо отвечает Терри и пихает меня в бок.

– Очень надеюсь на это.

Терри настаивает на том, что ей нужно еще пятнадцать минут, чтобы закончить работу, так что я вызываюсь ей помочь.

Наш проект не такой большой, как некоторые другие научно-исследовательские операции на крупных антарктических станциях, которые занимаются морской биологией, океанографией и метеорологией. Мы исследуем пингвинов (пять тысяч особей – не так уж много для колонии пингвинов, представляете? Некоторые колонии насчитывают более тридцати тысяч особей). Тем не менее, нас четверых на все не хватает, именно поэтому Терри всегда старается сделать чуть больше. Она руководит проектом, но еще старается привлечь к нему внимание общественности по всему миру через свой блог. В прошлом году она много писала о бабуле Ви в своих публикациях, и это очень понравилось ее читателям. Дитрих – самый старший и квалифицированный среди нас четверых. Он изучал пингвинов всю свою жизнь и называет себя «пингвиноведом». Майк специализируется на биохимии, он анализирует состав крови, костей и фекалий пингвинов, чтобы подробно описать их питание и состояние здоровья. Мы все пашем как лошади – бесконечно наблюдаем за пингвинами,

считаем их, взвешиваем и помечаем. Собранные таким образом данные – самое главное в нашей работе. Эта информация многое говорит о состоянии всей нашей экосистемы, а численность пингвинов сейчас постоянно меняется с огромной скоростью.

– Тебя не беспокоит, что твоя девушка одновременно твоя начальница? – спрашивает Терри, когда мы поднимаемся по склону по пути на базу.

– Если тебя это не беспокоит, то и меня тоже, – отвечаю я.

Терри никогда не пользуется своим положением и не зарывается. Честно признаться, она самый мягкий руководитель в моей жизни.

– Но все-таки было бы неплохо почаще тебя видеть.

Надеюсь, что мои слова не прозвучали слишком слащаво.

– Дай подумать. Мне кажется, ты уже и так видел все и даже больше.

Мы хихикаем.

Но когда мы достигаем вершины, Терри возвращается к теме, которая явно не дает ей покоя.

– Ну же, признавайся. Тебе бы больше понравилось, если бы я руководила тобой в накрахмаленном костюме или дерзкой соблазнительной полицейской форме.

– Не-а. Что может быть соблазнительнее куртки-парки, шерстяных свитеров и пуховых жилетов?

Когда мы возвращаемся в центр, Дитрих и Майк уже там. Они многозначительно смотрят на нас, когда мы заходим внутрь – Дитрих с добродушной улыбкой, Майк без восторга. Майк вообще редко бывает приветливым. Они оба уверены, что мы постоянно обжимаемся, вместо того, чтобы считать пингвинов. Они уже успели разогреть сосиски в тесте и едят их с горохом и жареной картошкой.

– Присоединяйтесь, – приглашает Дитрих, его английский безупречен.

Так мы и делаем.

– С водой что-то не то, – произносит Майк обвинительным тоном и смотрит на меня, как он делает всегда, если что-то выходит из строя.

– Понял, дружище. Видимо, с фильтром обратного осмоса снова что-то случилось. Позже проверю.

Фильтр обратного осмоса используется для очистки морской воды, дистилляции и удаления любых химических или биологических загрязнений, чтобы она стала пригодной для питья. Это отличная замена бутилированной воде… когда все работает как следует. Полевой центр заметно обветшал, и все постоянно выходит из строя. Его построили для пяти ученых много лет назад, но все пришло в упадок из-за нехватки финансирования, и если бы не бабуля, проект бы вообще закрылся. Терри, Дитрих и Майк – квалифицированные ученые-экологи, а я лишь скромный гик-технарь, так что все связанное с ремонтом – моя задача.

– Ты видела Пипа сегодня? – спрашивает Дитрих, откусывая кусок картошки.

Терри грустно качает головой.

– Нет, сегодня нет.

Пип – наш любимый пингвин-найденыш. Мы стараемся быть беспристрастными, но когда тебе довелось пожить с настоящим маленьким пингвиненком, сложно остаться равнодушным.

После обеда я замечаю, что Дитрих обеспокоено потирает бороду – он всегда так делает, когда его что-то тревожит.

– Терри, можно тебя на пару слов? – тихо спрашивает он.

– Конечно.

Они уходят в лабораторию. Мы с Майком тщательно скрываем друг от друга любопытство и идем на кухню сварить кофе.

– Сделай его покрепче, – говорит Майк и добавляет еще одну ложку. – Мне нужно взбодриться.

Майк страдает от бессонницы и ночами напролет слоняется по полевому центру, видимо, поэтому он всегда такой раздражительный.

– Как думаешь, что стряслось у Дитриха? – спрашиваю я.

Майк пожимает плечами и нетерпеливо барабанит пальцами по кофейнику.

– Надеюсь, он не дергает Терри по пустякам. Ей и без этого непросто.

Когда Терри и Дитрих возвращаются, ученый явно выглядит повеселевшим, Терри же хмурится и кусает нижнюю губу.

– Ладно, я пошла! – объявляет Терри, уже натягивая ботинки, чтобы снова отправиться в колонию.

Я машу ей кружкой.

– А как же кофе?

– Нет времени, у меня много дел, – отвечает она и выбегает на улицу так быстро, что мне с трудом удается расслышать конец фразы.

Я поворачиваюсь к Дитриху и Майку.

– Она что, бросила меня?

– Конечно, нет, – выпаливает Майк в ответ. – У тебя богатая бабушка, которая финансирует наш проект.

– Я… ну да, наверное.

Я быстро выпиваю кофе, гадая, смогу ли догнать Терри. Слова Майка засели у меня в голове, и я прокручиваю их снова и снова. Неужели Терри терпит меня только ради бабулиных денег? Да, Майк любит отпустить колкий комментарий, но я не могу отделаться от мысли, что в его словах есть доля правды.

4

ТЕРРИ

Остров Медальон

Надеюсь, я не была слишком резкой с Патриком. Мне нужно немного побыть наедине со своими мыслями. Я выбегаю из полевого центра и устремляюсь к подъему, размахивая руками, жадно вдыхаю свежий воздух и пытаюсь успокоиться. Меня очень взволновал разговор с Дитрихом. Я не смогла отказать ему, но не представляю, как мы справимся со всем. Придется перекроить все расписание. Бедный Дитрих. Я знаю, что он никогда бы не попросил меня о таком, если бы не случилось что-то серьезное. Когда мы оказались в лаборатории, подальше от посторонних ушей, я заметила тревогу в его взгляде. Он тяжело опустился в кресло за микроскопом и серьезно произнес:

– Терри. Кое-что произошло.

Дитрих нервно дергал себя за усы. По его выражению лица я сразу поняла, что новости будут невеселые.

– Выкладывай, Дит.

– В следующем месяце моей жене предстоит операция. Ничего серьезного, но ей придется провести в больнице несколько дней, и какое-то время уйдет на восстановление. Как думаешь, могу я вернуться в Австрию, чтобы позаботиться о ней и детях? Тогда мне придется уехать через две недели.

У нас уже слишком много работы даже для нас четверых.

– Конечно, можешь, – уверяю я Дитриха. – Семья – это самое важное.

– Я бы вернулся, как только все устаканится, но я знаю, что тебе и так непросто. Уверена, что справишься?

Я начинаю утвердительно качать головой и ободряюще улыбаюсь.

– Конечно, справлюсь.

– Спасибо. Она будет так благодарна. Как и я.

Вообще здорово, что он спросил меня, а не просто поставил перед фактом. Ведь до прошлого года Дитрих был главным в нашем полевом центре, а потом передал полномочия мне, и сделал это как раз потому, что хотел больше времени проводить с семьей. Просто сейчас совсем не подходящий момент. Сейчас у пингвинов пик брачного сезона, и мы и так еле-еле справляемся с работой.

– Хорошо, что теперь у нас есть Патрик, – сказал Дитрих, приближаясь к тубусу микроскопа, чтобы рассмотреть серую массу (порция наполовину переваренного криля из желудка пингвина). Затем он отодвинулся от микроскопа и добавил:

– Он быстро всему научился, не так ли?

Мне пришлось согласиться.

Дитрих ухмыльнулся.

– Но не стоит забывать, что у него был отличный учитель.

Я смущенно откашлялась.

– Думаешь, он счастлив тут? – спросила я.

– Как он может не быть счастлив в окружении гор, айсбергов, невероятной дикой природы и прекрасной девушки?

Было приятно услышать от Дитриха такие слова, но иногда я действительно переживаю за Патрика. Ему пришлось приспособиться к жизни здесь в такие короткие сроки, и эта жизнь кардинально отличается от всего, к чему он привык в Болтоне.

Мне стыдно, что я так быстро убежала и оставила его в растерянности. Но если мне удастся собрать сейчас больше информации о пингвинах, чем я планировала, когда уедет Дитрих, будет не так сложно. Дитриху придется самому рассказать остальным о своих планах. Уверена, Майк и Патрик сразу поймут, что нам всем придется работать вдвое больше после его отъезда.

Я так погрузилась в свои размышления, что совершенно не обращала внимание на происходящее вокруг меня. Оказывается, я уже добралась до вершины холма. Я рассматриваю испещренные снегом горные хребты вдалеке. Если прикрыть глаза, можно увидеть в снежных узорах черты лица, жутковатое зрелище, созданное естественным природным рельефом. Прямо надо мной высоко в небе кружат три чайки, темные фигуры на фоне белоснежных облаков. Что-то в моей голове не дает мне покоя, но я не до конца понимаю, что именно. Пытаюсь сосредоточиться на этом. Дело в Патрике. Он постоянно шутит и пытается казаться веселым, но иногда, когда ему кажется, что я не вижу, в его глазах можно уловить потерянность. Я чувствую, что внутри ему очень грустно. У Патрика есть нерешенные вопросы с семьей. Помню, как буквально на днях мы разговаривали, и я жаловалась ему на своих родителей.

– Им кажется, что я совсем спятила, раз живу здесь, – проворчала я. – Они бы предпочли, чтобы я обосновалась в Хартфордшире и нашла достойную работу, взяла ипотеку и завела накопительный счет в банке. Но мне всего двадцать шесть, и мне еще рано «оседать». Они совершенно меня не понимают.

– У тебя хотя бы есть родители, – мрачно ответил он.

Я поняла, какой бестактной я была, и попыталась подбодрить его и найти какие-то плюсы.

– Зато у тебя потрясающая бабушка, – сказала я. – Такую еще поискать.

Затем, по глупости, я решила показать ему, что моя жизнь ничем не лучше, чем его, и добавила:

– Моя бабушка состарилась в пятьдесят пять лет, совсем перестала выходить из дома к шестидесяти и умерла два года спустя.

– Да, бабуля Ви и правда крутая, – признал он. – Но родители – это очень важно.

Мы сменили тему, но меня не покидало ощущение, что он что-то скрывает, некую темную силу, которая кипит внутри него и отчаянно пытается вырваться наружу.

5

ВЕРОНИКА

Баллахеи

Когда мы возвращаемся в Баллахеи после утреннего сбора мусора, я намереваюсь принять горизонтальное положение и отдохнуть. Поэтому я решаю ненадолго оставить Дейзи с Эйлин. Однако не успеваю я дойти до прихожей, как внезапно из кухни выбегает Эйлин. Она закрывает за собой дверь.

– Миссис Маккриди, мы можем поговорить с вами наедине? – жужжит она мне на ухо.

– А как же Дейзи?

– Она увлечена просмотром «Покемонов», это отвлечет ее ненадолго.

– Очень хорошо. Но тогда мне потребуется чашка чая.

– Конечно. Кто бы сомневался, – бормочет Эйлин себе под нос.

Она снова исчезает за кухонной дверью, а я в это время бреду в уютную гостиную, гадая, что же могло произойти.
Вскоре Эйлин присоединяется ко мне с чашкой чая в руках.

– Что случилось, Эйлин?

– Вам пришло электронное письмо. Оно от, – она понижает голос, – Роберта Сэддлбоу.

– А, от моего старого друга, сэра Роберта, – громко отвечаю я. Признаюсь, я горжусь этой дружбой.

– И еще одно письмо с острова Медальон. От вашего внука, Патрика…

– Я прекрасно помню имя своего внука, Эйлин, спасибо.

– Я их распечатала для вас. Вот они.

Эйлин протягивает мне два листа бумаги, и я тут же их выхватываю. Я оглядываю полку камина, комод и журнальный столик, но все тщетно. Моих очков нигде не видно. Они постоянно куда-то пропадают, и это чрезвычайно утомляет. Очень хотелось бы, чтобы люди перестали трогать мои вещи.

– Миссис Маккриди, извините. Я не смогла удержаться и прочла их, – признается Эйлин.

Это совершенно нормально, я прекрасно знаю, что она читает каждое письмо, отправленное мне по электронной почте. Просто не может устоять.

– Хотите, я прочитаю их вам вслух? – спрашивает она, очевидно сгорая от нетерпения сделать это.

– Ну, давай.

– Возможно, вам стоит присесть, миссис Маккриди.

Я опускаюсь в кресло королевы Анны, ее слова меня встревожили. Я замечаю, что Эйлин крайне взбудоражена, потому что, когда она забирает обратно письма, ее руки дрожат.

– Тогда я начну с письма сэра Роберта, да?

– Как пожелаешь, Эйлин.

– «Моя дорогая Вероника», – начинает она. От этих слов у меня тут же поднимается настроение. Уже много лет никто не писал мне такое в письмах. Представить себе, я ведь познакомилась с сэром Робертом всего несколько недель назад! – «Надеюсь, вы не будете против, что я прошу вас о таком странном одолжении в письме. Я хотел изложить суть дела письменно, и чтобы информация дошла до вас как можно скорее. Перейду сразу к сути. Во время нашего знакомства на Рождество я упоминал, что вскоре отправлюсь в Австралию и на Фолклендские острова, чтобы снимать там новый сезон документальной передачи о морских птицах».

Эйлин смотрит на меня и широко улыбается.

– Умоляю тебя, Эйлин, сделай одолжение, читай дальше.

Она повинуется.

– «Мы с продюсерами много обсуждали, как сделать программу более интересной для аудитории. Мы решили, что лучшим решением будет снять сериал про пингвинов, потому что это очаровательные птицы. Но, как вам известно, в последние годы я уже снял документальный фильм «Будни пингвинов», и нам очень хотелось бы показать свежий взгляд на этих замечательных птиц».

– Мне показалось, что он собирался перейти к сути, – ворчу я, а затем даю Эйлин знак продолжать.

– «Многие люди чувствуют свою беспомощность, когда речь идет об изменении климата, потому что отдельным индивидам не под силу что-то изменить. Поэтому продюсеры нашей программы решили рассказать о том, что может сделать каждый из нас, чтобы помочь сохранить дикую природу. Я вспомнил о том, как вы ежедневного собираете мусор на побережье. Благодаря блогу Терри про пингвинов вы стали очень популярны – храбрая женщина с невероятной историей, и возможно вы не осознаете этого, но у вас появилась собственная фанатская база в социальных сетях, когда Терри опубликовала ваши фотографии с Пипом. Теперь ваше имя неразрывно связано с пингвинами, их спасением, и вы стали настоящим… Как лучше это сказать? Настоящим амбассадором пингвинов». – Эйлин снова делает паузу. – Амбассадор пингвинов! Подумать только! – заключает она.

Я бросаю на нее укоризненный взгляд, и она продолжает.

– «Во время нашей встречи я также отметил, как невероятно вы умеете изъяснятся с помощью архаических слов и конструкций», – на этом моменте я невольно фыркаю, – «а еще у вас прекрасно поставленная, четкая речь – то, что нужно, чтобы стать прекрасной ведущей. Прошу вас, скажите, если моя просьба неуместна, но я не могу не спросить: не согласитесь ли вы отправиться в полностью оплаченное путешествие в Австралию или на Фолклендские острова, а может сразу в оба места, чтобы поучаствовать в съемках в качестве моей соведущей?».

Голос Эйлин становится все громче и громче, и на последнем параграфе она не сдерживается и переходит на визг.

– О, миссис Маккриди! Миссис Маккриди! Новое путешествие! И не с кем-нибудь, а с самим Робертом Сэддлбоу! Сэром Робертом Сэддбоу! И пингвинами!

Я изо всех сил пытаюсь сохранить самообладание. Но внутри меня просто кипят эмоции.

– Упоминает ли он, когда?

– Да, тут есть все детали. Совсем скоро. Он пишет, что уже в следующем месяце. Что вы будете делать?

– Сама идея такого предприятия кажется мне странной и нелепой, Эйлин.

– Но я думала… – она затихает, заметно расстроившись.

Я делаю глоток чая и аккуратно ставлю чашку обратно на блюдце.

– И правда, чрезвычайно странное и нелепое предложение, – повторяю я суровым тоном. – Поэтому я как следует его обдумаю.

Эйлин радостно хлопает в ладоши.

Я сижу неподвижно, но внутри меня переполняет приятное чувство, которое лучше всего может быть описано словом «восторг». Да, я в восторге. В восторге с головы, с самых кончиков моих седых волос, до ног, моих старых варикозных ног.

Затем я вспоминаю.

– А что насчет другого письма? – интересуюсь я.

Эйлин заметно мрачнеет. Она берет в руки второе письмо, и я вижу, что на листе напечатана всего одна фраза.

6

ВЕРОНИКА

– Смотри, Вероника!

Какая наглость – поставить компьютер посреди обеденного стола, но я потакаю этому безобразию и смотрю на экран. Дэйзи выбрала фотографию. На ней красуется причудливое трио – девочка, пингвин Мак и я собственной персоной. Розовый цвет головной повязки Дейзи совершенно не сочетается с красными оттенками моего пальто, сумочки и помады, а также вступает в противоречие с желтыми перьями на голове Мака, вместе мы выглядим совершенно безвкусно. Но композиция снимка неплохая – я располагаюсь по центру, а две фигуры пониже стоят ближе к камере. Мак внимательно смотрит на Дейзи, его клюв направлен к ее лицу. Когда смотришь на фото, первым делом замечаешь торжествующую улыбку девочки.

– Это ее ты собираешься отправить Ноэлю? – спрашиваю я, отложив ручку, которой только что записала последнее отгаданное слово кроссворда.

Дейзи вздыхает:

– Не Ноэлю, Вероника! Ноа!

Мало того, что имя ее брата просто невозможно запомнить, так он еще упорно доказывает нам, что в Шотландии нет пингвинов. Дейзи полна решимости доказать ему обратное.

Пока Эйлин помогает ей загрузить фотографию в интернет (и отправить копии Терри и, по настоянию Дейзи, сэру Роберту), я молча погружаюсь в свои мысли. Позже мне предстоит встреча с сэром Робертом, что меня очень радует, но я не могу избавиться от тревоги из-за второго письма. Я тяжело вздыхаю.

– Что такое, Вероника? – спрашивает Дейзи.

– Кое-что стряслось с моим внуком.

– То есть с Патриком?

– Да.

Она немного знакома с Патриком, поскольку ее отец Гэвин (или «Гэв», как они его называют) был его начальником в магазине велосипедов в Болтоне.

– Мой папа скучает по Патрику, – выпаливает она. – Думаю, ты тоже.

Такая мысль не приходила мне в голову, но, кажется, в ней есть доля правды.

– Разве не удивительно, Вероника, что у тебя есть медальон, а Патрик работает на острове, который называется Медальон, – замечает Дейзи.

– Но ведь именно из-за этого медальона остров и привлек мое внимание, – объясняю я. – А Патрик там оказался из-за меня.

– Значит, твой медальон творит чудеса? – спрашивает она.

– Вполне возможно.

Я думаю о болезненных воспоминаниях, которые таит в себе медальон.

– Кажется, теперь самое подходящее время рассказать мне, что спрятано внутри, – намекает Дейзи.

– Однажды я все тебе расскажу. Но не сейчас.

Эйлин начинает греметь щеткой и совком, но Дейзи целых полминуты сидит совершенно неподвижно, погрузившись в свои мысли. Затем она вскакивает, и я слышу, как она вбегает вверх по лестнице. Она тут же возвращается и кладет мне на руку маленький лоскуток. Я рассматриваю его сверху вниз. Это тонкая полоска, сплетенная из разноцветных нитей, на которые нанизаны бусины в форме ромашек и сердечек.

– Это для тебя, Вероника. Я ведь знаю, как ты любишь украшения, – говорит она.

– Я сама его сплела.

Эйлин перестает греметь и приближается к нам, чтобы посмотреть, о чем мы говорим. На ее лице появляется хорошо знакомое мне выражение любопытства.

– Какая прелесть, Дейзи! – восклицает она, просияв.

Прелесть не совсем подходящее слово, но я хмыкаю в знак признательности.

Выясняется, что этот предмет – «браслет дружбы», сплетенный из набора, который девочке подарила одна из школьных подруг, когда Дейзи только заболела.

– Мои браслеты дружбы творят чудеса, прямо как твой медальон, – говорит она мне.

По правде говоря, я не в восторге от идеи носить эту неудобную штуковину, но позволяю девочке повязать ее вокруг моего запястья. В конце концов, это очень милый жест.

Сэр Роберт, когда не занят на съемках, которые заставляют его отправляться в опасные путешествия в разные уголки планеты, живет в Эдинбурге. Город находится всего в паре часов езды от Балахей, и, если Эйлин не сможет меня отвезти, я смогу легко добраться до него на общественном транспорте или на такси. В последнее время я скорее выбираю второй вариант. Все чаще приходится выбирать комфорт, и это не просто прихоть – отнюдь, все дело в моем стареющем теле. Оно и само является своего рода транспортным средством, я больше не могу его контролировать, но вынуждена пользоваться им по мере возможностей.

Таким образом, я оставлю Дейзи на несколько часов в надежных руках Эйлин, и отправляюсь в Эдинбург на такси. Я устраиваюсь на заднем сидении и расправляю юбку. Теперь, когда можно ненадолго отдохнуть от ухода за ребенком, мои мысли возвращаются к Патрику, и меня охватывает сильное беспокойство. Как я ни пытаюсь, я просто не могу понять своего внука. Я снова и снова прокручиваю слова из его электронного письма. Там была только одна фраза: «Прости, бабуля. Тебе это не понравится, но мы с Терри расстались. Патрик».

От этой фразы меня охватывает тревога. Как такое могло произойти? Я снова и снова задаюсь этим вопросом. Патрик ведь правда любит Терри, я уверена в этом. Я всегда была убеждена, что эти двое подходят друг другу как чашка блюдцу. Они оба по-своему практичны, оба готовы идти на компромиссы и уступать. Этим двоим важно поступать правильно, но они также очень любят друг друга. Эдакие крепкие орешки с мягкой сердцевиной. Он нуждается в ее свете, чтобы разогнать мрак, который съедает его изнутри, а ей нужна его преданность, чтобы исцелить свое одиночество. Что же такое могло стать причиной столь внезапного разрыва?

Если бы я только была там, с ними, я бы наверняка нашла способ помирить их… но что я могу сделать, находясь здесь? Придется надеяться, что они смогут решить эту проблему самостоятельно. Придется верить, что в следующем письме он напишет: «Забудь о том, что я писал тебе, бабуля. У нас с Терри все снова хорошо. Целую».

Голос таксиста прерывает мои размышления и возвращает к реальности.

– Почти приехали, мэм.

Мы заворачиваем на Принсес-стрит, и на фоне голубовато-серого неба вырисовываются до боли знакомые очертания замка. Мысль о скорой встрече с сэром Робертом приободряет меня. Я еще ничего не решила, но его предложение, бесспорно, мне польстило. Я вся дрожу от предвкушения.

Сэр Роберт уже на месте, когда мы подъезжаем. Он выглядит просто великолепно в своем пальто классического кроя, его густые белые волосы красиво обрамляют его аристократические черты лица. У него серьезный вид, но глаза по обыкновению заговорщически сверкают. Знаменитый озорной огонек. Мы под руку идем в ТерлстонХаус, наш любимый ресторан. Он располагается в красивом здании с колоннами на входе, окна которого выходят на Трон-Кирк и Королевскую милю. Сэр Роберт открывает передо мной дверь, как всегда – безупречный джентельмен. Я вхожу внутрь, в нагретое камином помещение, и меня окутывает пьянящий аромат приправ, чеснока, жаркого и свежеиспеченного хлеба. Каждый стол убран, как полагается, белой скатертью с льняными салфетками, свечой по центру и небольшой вазой с вереском. Настоящие цветы – знак качества, вот что я думаю.

Мы присаживаемся недалеко от камина и заказываем вареного морского сазана, а затем вкуснейший кранхан на десерт.

Сэр Роберт внимательно разглядывает меня с другого конца стола, и у меня создается ощущение, что он видит меня насквозь. Мне было бы некомфортно, будь на его месте ктото другой, но я чувствую, что сэр Роберт фокусируется на моих положительных качествах.

– Когда я впервые узнал о вас из блога Терри, я подумал, какая же вы храбрая, что решили отправиться в Антарктиду в свои… восемьдесят? Я не ошибся?

– Да, мне за восемьдесят, – не хочу называть свой точный возраст.

– Чрезвычайно храбрая и бесстрашная женщина, – замечает он.

Обычно я не доверяю льстивым речам, но в случае с сэром Робертом я готова закрыть на это глаза.

– О, это пустяки, – скромно отвечаю я. – Как вам известно, сэр Роберт, Южные Шетландские острова расположены вдоль антарктического побережья, к северу от полуострова. К тому же, я отправилась туда во время антарктического лета. На острове Медальон в среднем тридцать пять градусов по Фаренгейту, почти столько же, сколько бывает в Шотландии зимой, а к такой температуре я привыкла.

Он слегка наклоняет голову.

– Ах да, я понимаю в градусах Фаренгейта, – отвечает он, что не может не радовать (Эйлин понимает температуру только по Цельсию). – Но я знаю, что полевой центр плохо оборудован. Насколько я помню, там совсем скромные удобства.

– Да, полевому центру и в самом деле далеко до того уровня роскоши, к которому я привыкла в Баллахеях, где провела большую часть своей жизни. Но я ведь пережила войну, так что такие материальные мелочи меня не волнуют. Сложнее было справиться с недоверием ученых.

Я вспоминаю, как Дитрих и остальные изо всех сил пытались отговорить меня оставаться на острове.

Сэр Роберт понимающе кивает,

– Ах, да. У меня самого были некоторые проблемы из-за скептиков.

Он примерно на десять лет младше меня и находится в прекрасной физической форме, но мне известно, что уже много лет общественность задается вопросом, когда же он уйдет на пенсию.

С ним я могу позволить себе говорить все, что думаю, без прикрас.

– Из-за нашего преклонного возраста молодежь думает, что мы уже свое отгуляли, – ворчу я. – Они думают, что нам следует поумерить свой пыл, что мы уже все успели. Но дело в том, что я не успела. Я совсем ничего не успела.

Я отдаю себе отчет, насколько эмоционально я реагирую, но будь, что будет.

Сэр Робер сочувственно отвечает:

– Что же, я надеюсь, вы чувствуете, как ситуация меняется. Вы уже пережили великое приключение, а теперь я дарю вам возможность пережить еще одно. Преподношу на блюдечке, – добавляет он, когда официант приносит обед и ставит тарелки прямо перед нами. Роберт делает глоток вина, и одаривает меня игривой улыбкой.

– В наших с вами руках доказать скептикам, что они ошибаются.

– Вы совершенно правы, сэр Роберт. Итак, расскажите мне об этом проекте поподробнее.

Его лицо принимает серьезное выражение.

Он сообщает мне, что морские птицы находятся в смертельной опасности. Морские птицы в общем – группа позвоночных, которая больше всех других обитателей планеты находится под угрозой вымирания, и именно поэтому он так стремиться снять эту программу. Судя по всему, часть программы уже отснята. В прошлом году сэр Роберт уже успел съездить в Скомер и на Фарерские острова, чтобы рассказать про тупиков, и уже собрал некоторый материал про альбатросов.

– Теперь пора взяться за бакланов.

– Прошу прощения? – я слегка поправляю слуховой аппарат.

Он повторяет фразу.

Я почти уверена, что все правильно расслышала, но не могу поверить, что сэр Роберт позволяет себе такие жаргонные выражения. Он начинает объяснять, и я с облегчением узнаю, что баклан – это не обзывательство, а птица семейства олушеобразных.

– Хохлатый баклан – невероятная птица, полностью черная и с оранжевыми пятнышками на щеках. Этот вид находится под серьезной угрозой исчезновения. Я полечу на семь островов в Баренцевом море, чтобы снять выпуск про них, и уже оттуда отправлюсь в Австралию.

Затем он соберет информацию об альбатросах, буревестниках и поморниках для следующей части программы, но хотел бы, чтобы я, Вероника Маккриди, рассказала о пингвинах. Если я соглашусь, потребуется чуть больше недели, чтобы снять репортаж о малых пингвинах в их естественной среде обитания.

После этого сэр Роберт сразу же отправиться на пять недель на Фолклендские острова, куда я тоже могу поехать, если решусь участвовать в проекте и дальше. Фолклендский архипелаг, по словам ведущего, состоит из более чем семисот островов, многие из которых необитаемы. Население некоторых других островов не больше десяти тысяч человек, но, как уверяет меня сэр Роберт, люди там приветливые и гостеприимные. Планируется, что съемки будут проходить в нескольких локациях, и нам придется перелетать с острова на остров на маленьком восьмиместном самолете, так что нас ждет немало живописных видов из иллюминаторов.

Фолклендские острова для меня в первую очередь ассоциируются с войной Маргарет Тэтчер, но сэр Роберт описывает их как райское место: километры открытой местности, перемежающихся крошечными поселениями, стадами овец и колониями птиц, и все это в окружении переливающейся бирюзово-синим и серебристо-голубым водной глади. Острова находятся на том же расстоянии от полюса, что Великобритания, только не от северного, а от южного, и поэтому в следующем месяце там будет конец лета. Наш шотландский январь – затянувшаяся череда серых, промозглых дней, и, должна признаться, мысль о длинных солнечных вечерах, ясном небе и запахе летних лугов меня очень привлекает.

– Мы не сможем рассказать о каждом виде пингвинов в рамках программы, – признается мне сэр Роберт. – Но нескольких постараемся охватить.

Я прошу его назвать разные виды пингвинов, и он перечисляет мне все восемнадцать, загибая пальцы. У него просто невероятная память – почти такая же безупречная, как у меня. Оказывается, что на Фолклендских островах обитает пять разных видов, и я рада узнать, что среди них есть златовласые пингвины. Тут мне удается вставить в разговор недавно приобретенные знания:

– Да, сэр Роберт, этот вид пингвинов обязан своим вторым названием, «макарони», моде восемнадцатого века – макаронизма, как в песне «Янки Пудель».

– «Янки Пудель»? – сэр Роберт удивленно поднимает свои густые брови, пораженный моей эрудицией.

Я с большим удовольствием проглатываю большой кусок морского фазана.

– Мой продюсер очень хочет, чтобы мы сделали эту программу популярной у широких масс, – продолжает он. – И я чувствую, что людям уже наскучил мой голос…

– Ну уж нет, сэр Роберт! – возражаю я.

– А вы бы привнесли в программу что-то совершенно оригинальное, Вероника.

Я чувствую, как мое лицо расплывается в улыбке. Сэр Роберт уверяет меня, что роль ведущей не доставит мне никаких хлопот, потому что львиную часть работы он берет на себя. Слегка раздосадованная тем, что я не буду в программе номером один, я, тем не менее, дрожу от восторга при одной мысли о том, чтобы снова увидеть пингвинов в дикой природе, при том совсем скоро. Поэтому я даю сэру Роберту свое согласие на участие в программе, и принимаю приглашение стать его соведущей и на островах Антиподов, и на Фолклендских островах.

До сих пор я считала, что поездка на остров Медальон была моим последним великим приключением в жизни. И вот теперь я стою на пороге очередного приключения, и с трудом могу поверить в свою удачу. На этот раз меня ждут не скромные условия полевого центра и не самый холодный материк на планете; моя поездка будет довольно комфортной, со всеми удобствами и без лимита на чашки чая, в сопровождении съемочной группы Би-би-си и самого очаровательного джентельмена из всех, что я знаю. А еще там будут пингвины. Тысячи пингвинов.

7

ПАТРИК

Корабль в Южном океане

Бабуля говорит, что импульсивные поступки в крови у Маккриди. Думаю, я только что доказал ее правоту.

Я наклоняюсь за борт. Здесь, в открытом море, очень холодно. Порывы ледяного ветра обжигают мое лицо. Крики чаек и поморников отдаются эхом в белоснежном небе. Со всех сторон мы окружены острыми вершинами айсбергов, отражающих свет так ярко, что у меня болят глаза. Вдалеке я вижу несколько китов, пускающих фонтаны, но я злюсь на них за то, что они выглядят слишком радостными. Сейчас, когда я уезжаю с острова Медальон, это совсем не кстати.

Я просто не смог больше терпеть. Не собираюсь играть в счастливую семью и дальше притворяться. Ясно одно: я не могу сейчас работать с Терри. Я должен был сбежать оттуда.

Я подавлен, язвителен и раздражен. Как дикобраз – думаю, что мог вы выпустить тысячу острых колючек в любого, кто приблизиться ко мне. Да и какой смысл разговаривать с другими пассажирами? Эти люди просто повстречались мне на пути, они, как и я, погружены в свои проблемы, и мне есть о чем подумать безо всякого общения, большое спасибо. Я избегаю всех на корабле и стараюсь больше времени проводить на палубе. Я продрог до костей. Прекрасно. Кажется, у меня пропал аппетит. Прекрасно. Я чувствую себя разбитым. Прекрасно. Я снова стал грустным одиноким ничтожеством. Прекрасно.

Прекрасно, просто прекрасно, что мне удалось закончить эту сумасшедшую главу моей жизни, но сцены из нее все никак не выходят у меня из головы. Хруст снега и блеск ледников. Тюлени, бьющие своими плавниками, чайки, парящие в небе, сверкающие ручьи талого снега. Склоны, усеянные пингвинами. Бродить среди них, осматривать, взвешивать, считать, помечать. Пар изо рта, затвердевшие от холода варежки, трудности, счастливые моменты. Здание полевого центра. Дитрих, потирающий бороду, Майк, сбивающий снег с ботинок, Терри, сжимающая кружку чая в руках, я, помешивающий горячий томатный суп. Вот Дитрих достает карандаш из подставки и принимается за новый комикс про пингвинов, вот Майк изучает кости в лаборатории, вот Терри сидит перед компьютером, поправляет очки и пытается подобрать нужные слова для своего блога. Вот мы вчетвером сидим за столом и поедаем кашу. Вот Дитрих ставит джаз на CD-плеере, я соединяю провода, Терри наматывает шарф вокруг шеи пять раз, Майк стучит по барометру, Дитрих восклицает «Майн Готт!».

Вот Терри держит пингвина под мышкой, а в зубах у нее карандаш. Вот Терри смеется, потому что каким-то образом пингвину удалось накакать ей на голову. Вот Терри наклоняется ко мне, чтобы показать новые фотографии на своем фотоаппарате. Терри целует меня в губы. Снимает с себя несколько слоев одежды и ныряет под одеяло, ее мягкое, теплое тело скользит по мне, разжигая внутри меня огонь.

А вот мрачные события прошлой недели прерывают эти воспоминания. После намеков Майка я начал замечать, что Терри действительно меня не любит, что она со мной только потому, что бабуля спонсирует проект. Как только я это понял, я стал видеть подтверждения повсюду: в ее взгляде, в голосе, даже, черт возьми, в ее походке. И она постоянно задерживалась, чтобы поработать еще немного. Избегала меня, когда я пытался проявить свою любовь… а затем пыталась компенсировать это притворной лаской. Каким же кретином я был. Мне даже не приходило в голову, что Терри со мной не из-за моей жалкой, раздутой «личности», я был нужен ей только из-за бабушкиных денег.

Последней каплей стала поломка фильтра для воды. Я уже провалил несколько попыток починить его, и мы провели три отвратительных дня с вонючей водой и несварением. Из-за этого мое настроение было ни к черту, и я провел пол ночи, пытаясь его починить. У меня все никак не получалось, а затем, прямо перед восходом солнца, фильтр сдох окончательно. Я заревел от отчаяния и гнева.

Они все выскочили из своих спален, протирая глаза, чтобы узнать, что стряслось. Лицо Дитриха разочарованно нахмурилось, а Майк расплылся в широкой ухмылке. Терри встревоженно потянулась ко мне, чтобы обнять. Я стряхнул с себя ее руки и накричал на нее, на всех них. Чем больше она вздрагивала от моих криков, тем больше я приходил в исступление. Ученые встретили мой срыв напряженным, осуждающим молчанием.

Его нарушила Терри, сказав тихим, но ледяным голосом:

– Иногда я задаюсь вопросом, по силам ли тебе все трудности жизни на острове Медальон, Патрик.

И тут я просто сорвался. Из меня посыпался град новых оскорблений. Я наговорил вещей, которые мне никогда не следовало произносить вслух, но теперь уже слишком поздно, да, черт возьми?

И тогда она сказала:

– Если ты действительно так думаешь, то, возможно, наши отношения были ошибкой.

Я почувствовал себя так, будто мое сердце лежало у нее в руках, и она только что разорвала его на кусочки.

Никогда не забуду боль и обиду, которые я тогда испытал. Им нужно было найти выход.
И я его нашел.

8

ТЕРРИ

Остров Медальон

– Полагаю, это конец.

Майк тут же принимается осуждать и предсказывать наихудшие сценарии. Я притворяюсь, что не понимаю, о чем он говорит, и вопросительно смотрю на него.

– Конец нашему проекту, да?

Он раздраженно выплевывает слова.

– Патрик побежит жаловаться Веронике, Вероника остановит финансирование, и тогда нам крышка.

Мне хочется встать на защиту Патрика. Но вместо этого я начинаю защищать Веронику.

– Она сама примет решение. Вероника поддерживала нас с того момента, как узнала о проекте, и я не верю, что она так легко от нас откажется.

Я щелкаю пальцами, чтобы изобразить эту легкость. Но даже сейчас я осознаю, что Вероника и правда остро реагирует на происходящее, и ее реакция может быть непредсказуемой.

Дитрих поднимает голову от своих бумаг. У него обеспокоенный взгляд, но он пытается уравновесить пессимизм Майка.

– Хочу напомнить, что Вероника спасла Пипа, – говорит он. – Так что она эмоционально привязана к проекту.

– А еще она эмоционально привязана к этому неуда… к Патрику, – возражает Майк.

Он нарочно подчеркивает, как эгоистично поступил Патрик, но прямо этого не говорит. Как будто это без него не понятно.

Я не собираюсь соглашаться или спорить с ними. Я расплачусь, даже если просто произнесу имя Патрика, а это никому сейчас не нужно – ни мне, ни им. Я плакала перед Дитрихом всего пару раз за все годы, что мы работаем здесь, но перед Майком только однажды – когда мы все думали, что Вероника умирает. Но сейчас очевидно, что требуются практические решения, а не истерика и слезы.

Я быстро подсчитала, сколько еще мы сможем продолжать исследования, если Вероника перестанет поддерживать нас, и прогнозы неутешительные: максимум три-четыре месяца.

– Я напишу Веронике, – решаю я. – Буду честной и расскажу ей, как сильно мы нуждаемся в ее помощи.

Дитрих потирает бороду.

– Спасибо, Терри, – наконец произносит он. – Думаю, это единственный возможный выход.

Майк кривит лицо.

– Не забудь упомянуть Пипа.

Я соглашаюсь.

– Я и так рассказываю о нем в каждом письме. Она была бы в ярости, если бы я этого не делала.

Полевой центр больше не кажется уютным. Сейчас еще совсем рано, но мне нужно отправляться в колонию. Я надеваю снаряжение так быстро, как только могу, и иду на утренний обход. День сегодня облачный, идет небольшой снег. Я тащусь вверх по склону и как всегда останавливаюсь на вершине, чтобы полюбоваться видом: мягкое белое полотно снега, гладкие скалы, отражающие свет, горная гряда на горизонте и озеро в форме полумесяца. А вдалеке, раскинувшись по всей долине, меня ждет суетливая и полная жизни колония пингвинов – как много она значит для меня.

Пингвины. Пингвины всегда на первом месте.

Я набираю темп и быстро спускаюсь по склону в самую гущу колонии. Какое облегчение я испытываю, когда оказываюсь среди эти шумных, пахучих, невероятных птиц. Некоторые стряхивают снежинки со своих пухлых туловищ, другие прячутся в своих гнездах. Многим из них всего несколько недель от роду, они такие смешные и трогательные, покрытые растрепанным серым пухом. По краям колонии туда-сюда снуют пингвины, ковыляют с расставленными крыльями или скользят по снегу на животах, отталкиваясь своими сильными ногами. Они оставляют темные следы на снегу, подобные складкам на белой простыне.

Я с головой погружаюсь в работу. Может людей на острове и останется всего трое, но зато у меня есть целых пять тысяч пингвинов Адели.

Патрик уже, наверное, в сотнях миль отсюда, но он никак не выходит у меня из головы. Жалеет ли он о том, что сел на корабль? И что за муха его укусила! Ненавижу злиться – от этого ощущение, будто мой разум захватывает темная сила – но я ничего не могу поделать с собой. На карту поставлено нечто более важное, чем его уязвленное эго, и я не могу поверить, что он мог так поступить с нами.

Я брожу по колонии и помечаю еще нескольких пингвинов, и меня начинают охватывать сомнения и сожаления. Была ли я неправа? Была ли я виновата?

Возможно, нам с Патриком с самого начала не суждено было быть вместе. Мы влюбились друг в друга так скоро и при таких странных обстоятельствах здесь, на острове Медальон. У меня нет опыта в отношениях, и я никогда не была в них мастером. У меня есть всего несколько бывших – самодовольный Стиви, который не потрудился сообщить о том, что он веган, до тех пор, пока моя мама не положила перед ним свиную отбивную, красавчик Сэм, который так и не смирился с тем, что я не ношу платья, и высокомерный Дэмиан, который считал, что лучшее свидание – это когда я смотрю, как он играет в своей группе. Я всегда очень старалась в этих отношениях, но всегда в глубине души осознавала, что все должно быть совсем иначе. Когда я приехала на остров Медальон, я испытала такое облегчение. Наконец-то я могла забыть о мужчинах и сосредоточиться на пингвинах.

А затем появился Патрик, и я испытала совершенно другую любовь. Такую, о которой пишут книги и сочиняют песни. Эта любовь сделала меня очень счастливой, как бывает, когда любишь по-настоящему.

Готова поклясться, что он тоже был счастлив.

У меня начинает щипать в глазах. Я огородила небольшой участок, и пытаюсь подсчитать соотношение взрослых особей и птенцов. У меня есть кликер, но я снова и снова сбиваюсь со счета. Я обнуляю его и начинаю все сначала.

Это бесполезно. Я ненадолго сворачиваю в сторону и направляюсь к берегу, глубоко дышу и пытаюсь взять себя в руки. Облака уже рассеялись, и солнечные лучи пробиваются сквозь них и золотом отражаются на поверхности воды. Айсберги напоминают огромную сверкающую флотилию. Маленькие плоские фигуры плавают рядом с рельефными гигантами, покрытыми синими тенями и белыми отблесками. И все же даже в такой ясный день, когда волны выбрасывают сверкающие, подобно бриллиантам, капли с каждым ударом о скалы, в спину мне дует ветер, а в ушах стоит шум от пяти тысяч пингвинов, я не могу отделаться от потрясения, вызванного недавними событиями.

Я не понимаю, как мы справимся со всем, ведь Дитрих тоже совсем скоро уедет. Мне придется определиться с тем, что мы сможем сделать, и тем, что у нас уже точно не получится. И как Вероника отреагирует на новости? Она справедлива, но упряма. Надеюсь, Патрик не станет настраивать ее против нас. Я знаю, что ему больно, но он ведь не способен на такое?

Меня охватывает чувство одиночества. Я позволяю себе немного поплакать, а затем возвращаюсь в центр колонии. Среди черно-белой массы виднеются крошечные цветные точки – желтые метки, которые мы прикрепили к крыльям птиц, чтобы отслеживать отдельные особи. Я всматриваюсь в толпу пингвинов, чтобы разглядеть одну оранжевую точку среди сотен желтых. Если я смогу найти Пипа, он поможет мне немного взбодриться.

Мне не требуется много времени, чтобы его отыскать. Я пробираюсь к нему через других птиц, гнезда из гальки, камни и скользкое розовое гуано. Он занят оживленной болтовней с тесной стайкой других пингвинов. Они синхронно поворачиваются и смотрят на меня с типичным для Адели любопытством. Пип вытягивает голову и встряхивает хвостом.

Впервые с отъезда Патрика мне удается улыбнуться. Пип уже подросток и совсем не похож на тот милый комочек, которым мы его нашли, но я все еще обожаю его. Когда речь идет о других пингвинах, мне удается сохранить положенную дистанцию. Я видела мертвых Адели, лежащих повсюду у моих ног, после снежной бури, видела птенца, заклеванного до смерти поморником, видела окровавленного пингвина, которого тюлень ударил о скалы, а затем съел. Как хирург перед операцией, я научилась дистанцироваться эмоционально от страданий пингвинов, иначе я просто не смогла бы работать. Но когда дело касается Пипа, все совсем иначе. Все дело в Веронике. Ей каким-то образом удалось передать мне свои чувства к этому маленькому пингвину Адели, чувства, которые корнями уходят в ее прошлое.

Майк и Дитрих знают об этой моей слабости, не характерной для ученых. Майк говорит, что это «непрофессионализм и сантименты». Дитрих отвечает: «Да, но это не мешает ей выполнять свою работу». В свое оправдание я напоминаю им, что Пип – единичный случай, и благодаря ему мы получили большую общественную поддержку. Кроме того, я считаю, что любовь – это хорошо, независимо от обстоятельств.

Пип наклоняет голову и тянет меня за штанину. Он еще слишком молод, чтобы спариваться и заводить потомство, поэтому его приятели особенно важны для него. Одно из них я уже пометила. Я записываю его номер (или, может быть, ее) – с пингвинами Адели сразу не разберешься. Затем я пользуюсь их растерянностью и быстро помечаю остальных троих. Они вырываются, когда я поднимаю их с земли, но я очень аккуратно засовываю их подмышку и закрепляю браслеты у основания их крыльев. Только один раз в ответ пингвин меня клюет. Пип с интересом наблюдает за процессом.

– Ну вот, теперь мы посмотрим, всегда ли ты тусуешься с одними и теми же приятелями, – говорю я ему.

Скоро я опубликую в блог новый рассказ про него и других пингвинов с острова Медальон. Нет ничего важнее, чем будущее нашей планеты, поэтому я так много рассказываю о наших исследованиях, скорости таяния ледников и опасности, которую это представляет для наших дорогих пингвинов и для всей планеты в целом. Я развлекаю аудиторию фотографиями Пипа и рассказами о нем, ведь он невероятно популярен. Также я делюсь некоторыми историями из нашей повседневной жизни в центре. Но я не собираюсь рассказывать там, что Патрик нас покинул. Я делюсь проблемами только если это необходимо, и лучше скрывать от читателей плохие новости, если это возможно.

Я напишу электронное письмо Веронике как можно скорее. Я не собираюсь никого обвинять, но ей следует услышать нашу версию произошедшего.

9

ВЕРОНИКА

Баллахеи

После года относительного бездействия я почти уже смирилась с жизнью по инерции. Однако теперь два происшествия снова всколыхнули мою жизнь: во-первых, внезапная возможность путешествовать по миру с сэром Робертом Сэдлбоу, и, во-вторых, скорое возвращение моего внука.

Полученное от Патрика сообщение по электронной почте из какого-то южноамериканского аэропорта меня, мягко говоря, крайне разочаровало. Я думала, что у мальчика есть рассудок и сила воли, но, похоже, внутренний стержень у него не крепче, чем у медузы. Лично я убеждена, что они с Терри могли бы разрешить все разногласия, если бы он остался на острове Медальон. Теперь такой исход кажется маловероятным. Он запрыгнул на корабль, который причалил к острову в то утро, когда они с Терри расстались, и тем самым поставил растерянную команду ученых в еще более трудное положение.

Терри, без сомнения, продолжит бороться за существования проекта, она сможет спрятать свои эмоции подальше и продолжить работу. Что же до Патрика… О, глупый мальчишка. Глупый, эгоистичный осел! Я просто в бешенстве, и скажу ему об этом прямо. Он должен попытаться найти какое-то подходящее дело для себя. Я ни за что не позволю ему растрачивать впустую свою жизнь.

Однако, к сожалению мне придется уехать на шесть недель практически сразу по его возвращению. Я бы хотела иметь в запасе больше времени, чтобы обсудить с внуком его будущее. Команде ученых с острова Медальон, безусловно, придется найти ему замену. Как бы я не стремилась поддержать их в этом достойном предприятии, оплачивать пребывание там кого-то, кроме Патрика, я не намерена.

Письмо Терри приходит практически сразу после второго сообщения от Патрика, и оно гораздо более красноречивое и вдумчивое. Ей очевидно непросто разделять личное и рабочее, и я догадываюсь, что ей намного сложнее, чем она показывает.

Дорогая Вероника,

Очень надеюсь, что вы с Эйлин в порядке, и что ваши мозоли вас не беспокоят. Мы часто вспоминаем вас и чудесные приключения, которые мы пережили вместе. Боюсь, я вынуждена сообщить вам печальные новости, которые вы наверняка уже слышали от Патрика. Мы с ним решили разойтись, и он покинул остров Медальон. Ему было трудно находиться здесь, в окружении Майка, меня и иногда Дитриха… и было непросто принять, что я одновременно была его начальницей и его девушкой. Мне приходилось делать непростой выбор, и для меня это было так же трудно – постоянно разрываться и делать так, как необходимо.

Мы с Дитрихом и Майком будем по нему скучать. Он здорово помогал нам здесь по быту и был настоящим подспорьем, и мы от всей души желаем ему самого наилучшего. Мы, конечно же, очень переживаем о будущем нашего проекта по исследованию и защите пингвинов Адели. Мы уверяем вас, что каждый из нас готов продолжать работу так долго, как только возможно. Пип весел и здоров. Кажется, он нашел трех верных друзей, и я слежу за их компанией, чтобы удостовериться, что он научился жить среди пингвинов. Он такой же красивый и крепкий, как и его ровесники. Сложно представить, что когда-то он был совсем слаб. Он постоянно напоминает нам о том, что вы сделали для него, нашего проекта и колонии пингвинов здесь, на острове Медальон.

С уважением, Терри

Терри любезна к своим коллегам по исследованию и более снисходительна к Патрику, чем я. Тем не менее, я до сих пор толком не разобралась, что произошло. Может, мой внук сделал что-то непростительное, а Терри просто не говорит мне этого. Или, может, Терри, до одури совестливая и правильная, ставила на первое место в своей жизни пингвинов, а не Патрика. Ему бы такое не понравилось.

Я бреду в комнату для рисования, погруженная в свои мысли. Дейзи сидит за столом, разминая своими кулачками розовую блестящую массу, напоминающую пластилин. Когда она замечает меня, то буквально засыпает меня вопросами:

– Значит, это плохо, что Патрик возвращается домой? А пингвины справятся без него? Он снова будет чинить велосипеды в магазине моего папы?

– Я не знаю, что ответить на эти вопросы, Дейзи.

Если разобраться во всех оттенках эмоций, которые я сейчас испытываю, то следует признать, что помимо злости на неблагородное поведение моего внука и тревоги из-за последствий такого неожиданного поворота, я испытываю некий подъем духа при мысли о том, что скоро снова его увижу.

– А Терри тоже возвращается? – спрашивает Дейзи.

Я грустной качаю головой.

– Они поженятся? – она все никак не оставит попытки женить Патрика. В каком-то смысле Дейзи неизлечимый романтик. Она твердо уверена в том, что брак гарантирует долгую счастливую совместную жизнь. (Я же, напротив, смотрю на жизнь намного циничнее, плоды моих любовных приключений чаще оказывались ядовитыми, чем сладкими).

Когда прошлым летом Патрик и Терри приехали домой c возмутительно коротким визитом, Дейзи увидела, как они воркуют. Дейзи боготворит Терри и постоянно читает ее блог про пингвинов; из него она узнает все о распорядке дня в колонии, о сезоне линьки, зимовке на паковом льду и последующем их возвращении на сушу в октябре для размножения. Она следит за историями об Угольке, полностью черном пингвине, и больше всех обожает Пипа. Также она интересуется историями об ученых. Она запоминает все, что узнает о моем внуке, и всякий раз, когда я упоминаю Патрика и Терри вместе, она начинает петь поп-песни про любовь – или «любофь», что, насколько я понимаю, является более слащавой разновидностью любви. Более того, она уже напридумывала себе, что станет подружкой невесты на их свадьбе.

В ответ на бесконечные расспросы Дейзи я делаю вид, что ничего не слышу. Но когда она бросает свою розовую массу на стол и орет мне в слуховой аппарат: «ТЕРРИ И ПАТРИК ПОЖЕНЯТСЯ?», – мне приходится ответить.

– Боюсь, что нет, – отвечаю я.

– Не поженятся сейчас или не поженятся никогда? – уточняет она.

Все, что я могу сказать, это:

– Дейзи, я же не господь Бог, я не знаю.

– Если я буду подружкой невесты, то мне поскорее нужно отрастить волосы, потому что подружка невесты не может быть лысой, – говорит она мне с такой решимостью, будто может сделать это одним усилием воли.

– Не думаю, что тебе стоит беспокоиться об этом сейчас, дорогая, – отвечаю я.

Дейзи замирает на целых тридцать секунд, а затем возвращается к своей лепке.

10

ПАТРИК

Болтон

От Южного океана до Ушуайи, от Ушуайи до Буэнос-Айреса, от Буэнос-Айреса до Мадрида, затем до Хитроу, и вот, наконец, после нескольких дней в разных уголках планеты, я здесь – в Болтоне.

Дом ли это? Возможно, не дом. Болтон был моим домом, но то было четырнадцать месяцев и несколько тысяч пингвинов назад. Убогую квартиру, в которой я жил когда-то, теперь арендует кто-то другой, а мои скромные пожитки хранятся на складе. Я остановлюсь у Гэва. Я написал ему сообщение, как только появилась связь, и он сказал что да, я могу какое-то время пожить у него. Гэв просто лучший. Он был моим начальником в магазине велосипедов, но всегда был для меня скорее другом. Сейчас они с семьей могут немного выдохнуть. Их Дейзи чувствует себя намного лучше после ужасного курса химиотерапии в прошлом году. Доктора пока еще не говорят, что это «ремиссия», но надежда есть. Сейчас Дейзи живет у бабули Ви. Похоже, они прониклись друг к другу.

Гэв, его жена Бет и даже их младшенький, Ноа, очень добры ко мне, но сам я чувствую себя потерянным. Те несколько клеток мозга, что еще оставались у меня, похоже, покинули мою черепную коробку.

Я брожу по улицам Болтона и глазею на все подряд. В этом городе я провел большую часть жизни, но даже до боли знакомые достопримечательности кажутся инородными и нелепыми. Думаю, сам город здесь не при чем. Я бы чувствовал себя так где угодно. Антарктида будто бы забралась мне под кожу и полностью меня поменяла. Теперь, когда я вдыхаю здешний воздух, я отчетливо чувствую запах дизеля, жареной картошки, мочи и одеколона. Бедная земля целиком застроена бетонными конструкциями, квадрат за квадратом, прямоугольник за прямоугольником, квартал за кварталом. И асфальт! Кто вообще решил, что нужно покрыть весь город этой серой разветвленной сетью – пристанищем бесконечных пробок. Мимо с ревом проносятся автомобили – нескончаемый поток железных коробок, передвигающихся с помощью сложных механизмов, порождающих шум и выбрасывающих выхлопные газы. Шум никогда не прекращается. Даже под землю они поместили гигантскую сеть тоннелей, проводов, труб и канализационных коллекторов, которые проводят по всему городу воду, отходы, газ и электричество – все то, что людям нужно постоянно куда-то передавать. Это просто уму не постижимо. Пингвины просто испражняются в снег, добывают пищу из воды, довольствуются солнечным светом и развлекают друг друга – и все. Почему людям надо до невозможности усложнять вообще все? Я прожил большую часть своей жизни в этом хаосе. Как, черт возьми, я это терпел?

Куда бы я не направился, меня подхватывает людской поток и несет за собой. Все вокруг одеты по последней моде, орут в телефоны, болтают о последних новинках и о том, что показывают по телевизору. Люди просто повсюду. И среди них нет Терри. Не то чтобы это имело значение. Теперь с Терри покончено. Мне наплевать на нее с высокой колокольни. И правильно, что ее драгоценное исследование скоро закроется.

Гэв ставит передо мной пинту пива. Мы забрались в самый дальний угол «Фляги дракона». В прошлом мы пропустили здесь немало кружек пива, но теперь бар кажется мне каким-то другим. Тут тесно, плохо пахнет, а от шума кажется, что барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Я пытаюсь не обращать на это внимания, и беспомощно смотрю на Гэва.

– Мужик, я в полном раздрае.

– Что стряслось? – с ухмылкой спрашивает Гэв.

Не могу выдавить ответную улыбку.

– Я не могу просто взять и вернуться к прежней жизни.

– Дружище, я вижу, – отвечает он. – Похоже, у тебя культурный шок. Думаю, тебе какое-то время нужно побыть в более спокойной атмосфере.

– Ага. В точку, приятель. Хорошо, что дальше я отправлюсь к бабуле Ви.

Гэв утвердительно кивает и отпивает из кружки.

– Проверь, как там Дейзи, ладно? Готов поспорить, что она доставляет им немало хлопот.

Я обещаю все ему доложить. Но у меня нет абсолютно никаких сомнений, что бабуля держит все под контролем. А еще я уверен, что она будет ужасно зла на меня. Наверное, заставит меня искупать вину до конца моей жизни.

Гэв ничего не сказал о том, что я покинул остров Медальон, и это, если подумать, весьма неожиданно.

– Что, даже не станешь подшучивать надо мной? – спрашиваю я.

– Ради чего? – Гэв слишком хорошо меня знаю.

На мгновение я задаюсь вопросом, а не предложит ли он мне вернуться на работу – проводить понедельники в компании велосипедных камер и втулок и нуждающихся покупателей. Он не предлагает.

– Я совсем не горжусь собой, – признаюсь я.

Безответственный. Вот слово, которое лучше всего меня характеризует. Гэв думает так про меня, и бабуля Ви, и вся чертова команда ученых с острова Медальон наверняка так думает. Это слово должно красоваться большими жирными буквами в самом начале моего резюме, потому что, черт возьми, совсем скоро мне придется снова заняться своим резюме.

Я заливаю в себя пол кружки пива.

– Безответственность заложена в мои чертовы гены, – говорю я Гэву. – Взять только моего отца. Испарился, когда мне была всего неделя от роду.

Там, где у обычных людей хранятся воспоминания об отцах, у меня черная дыра. Зато у меня сохранилось несколько воспоминаний о моей матери. Я помню, как она сидела на корточках и дула на угли в камине, освещенная тусклым светом. Я помню, как она кричала на меня, когда я забрался на каменную стену, которая ей казалась небезопасной. Я помню, как она оставила запутанные колготки на полу фургона. Когда я вспоминаю маму, я чувствую запах розового мыла и дешевого шампуня вперемешку с горьким запахом кислого пива. Я слышу, как она снова и снова ставит записи Джони Митчела. Я вижу грязь у нее под ногтями. А еще я помню горечь в ее голосе. И как она говорит «У тебя нет отца» каждый раз, когда я спрашиваю о нем. Мне было всего шесть лет, когда она покинула меня, но я все это помню.

Что же касается отца… Там, где должны быть воспоминания о нем, полная пустота. В моей жизни было не так уж много примеров для подражания, и теперь я думаю, что отец должен был быть таким. Как карта жизни, которая указывала бы мне, как я должен себя вести, что должен делать, когда мир катится к чертям.

– Ты в порядке, дружище? – спрашивает Гэв, наклоняясь ко мне и с тревогой заглядывая в мое лицо. – Выглядишь так, будто приведение увидел.

– Думаю о своем отце. Он давным-давно сыграл в ящик, но я все равно всей душой его ненавижу.

– Как можно ненавидеть человека, которого не помнишь?

Я пытаюсь объяснить.

– Я злюсь на него, будто все ошибки, которые я совершил в жизни – его вина.

Гэва мой ответ не убедил.

– И?

– Хорошо, несмотря на это, я хочу найти ему оправдание. Хочу верить, что у него была веская причина бросить нас с мамой. Хочу знать, что он раскаялся и сожалел об этом до конца своей жизни.

Гэв собирается сделать глоток пива, но замирает на пол пути. А затем он говорит мне именно то, о чем я думаю.

– Возможно, сейчас самое подходящее время это выяснить.

11

ВЕРОНИКА

Баллахеи

Мы все столпились на подъездной дорожке. Из такси вылезает крупная лохматая фигура и бросает рюкзак на землю.

– Рад тебя видеть, бабуля!

Я позволяю Патрику обнять меня своими удивительно крепкими руками.

Дейзи подбегает к нему, и он подбрасывает ее в воздух и несколько раз кружит в руках.

– Ты стал совсем как Дитрих! – кричит она, когда Патрик опускает ее на землю. Она видела фотографии всех членов команды острова Медальон, и считает бороду и усы

Дитриха до ужаса смешными. Честно говоря, Патрик теперь почти такой же обросший. Его лицо спрятано под темной, взъерошенной растительностью.

– Я тебя с трудом узнаю, – признаюсь я.

– А ты попробуй бриться каждое утро, когда ты в Антарктиде, – оправдывается он.

– Не собираюсь делать этого, – заверяю я.

Честно говоря, я действительно в последнее время обнаруживаю торчащие из подбородка волоски, и это меня невыразимо огорчает. Почему с возрастом волосы на голове становятся такими тонкими и редкими, но при этом начинают появляться над верхней губой, на подбородке и в других неподходящих местах, – этого мне не понять.

Одна из немногих ошибок в безупречном устройстве природы. Но я отвлеклась.

Патрик оглядывает дом и тихо присвистывает.

– Здорово снова оказаться в Баллахеях! Я уже и забыл, какого размера это место!

Эйлин выходит вперед и пожимает ему руку.

– Рада снова видеть тебя, Патрик. Будешь чай? Печенье? Кексики?

– Я испекла тебе кексики, – радостно сообщает Дейзи. – Эйлин немного помогла, но украшала их я сама.

– Значит, будем есть кексики!

Патрик изо всех сил старается быть веселым, но я замечаю мешки у него под глазами и напряженное выражение лица, скрытое бородой.

Во время чаепития мы в основном говорим о Пипе. («О, он уже совсем взрослый. Постоянно валяет дурака. Типичный подросток. Вы бы посмеялись»). Затем, когда Патрик устраивается в комнате, мы вместе отправляемся погулять по саду. Утренний иней растаял и увлажнил пористую землю, затопив газон.

– Ощущение, что я наступаю на липкий шоколадный бисквит, – восклицает Дейзи, хлюпая по земле своими красными резиновыми веллингтонами. Мы же втроем идем по мощеным дорожкам вдоль бордюров и кустарников. Год только-только начался, и поэтому я пока что не могу похвастаться разнообразием флоры в своем саду, но уже видно, что совсем скоро в саду зародится новая жизнь. На ветвях орешника уже выросли короткие зеленые сережки, а на заднем дворе, который я называю «дикой природой», показались первые ростки подснежников, некоторые из них уже даже успели отрастить белые лепестки.

Когда Патрик и Терри приезжали в прошлом году, мой внук был веселым и жизнерадостным, теперь же он совсем другой. Терри хоть и совсем не легкомысленная, но всегда старается сохранять позитивный настрой. Без нее мой внук кажется более хмурым и угрюмым.

Дейзи засыпает его вопросами:

– Когда Терри приедет?

Патрик процеживает сквозь зубы:

– Она не приедет.

Дейзи выглядит растерянной из-за его грубого тона. Но вскоре Эйлин отвлекает ее и уводит искать перья в саду. У меня есть несколько мгновений наедине с внуком.

Когда я спрашиваю о Терри, он морщится и выглядит смущенным. Оказывается, у них были некоторые проблемы с ее трудоголизмом и тем, что она уделяла ему слишком мало времени. А Майк, этот мрачный тип, все продолжал засыпать его колкими комментариями.

– Один из них особенно меня зацепил, – признается Патрик, но, что именно взболтнул Майк, не рассказывает.

Затем, судя по всему, случилась ссора из-за какого-то устройства в полевом центре, которая дошла до криков и брани. Тогда Терри предложила расстаться.

– В тот момент я сразу же осознал, что она никогда меня не любила… Она была со мной только потому, что… что…

Он бросает на меня взгляд и шумно сглатывает. Его кулаки сжимаются и разжимаются, а на лбу выступает вена.

– В общем, это так меня задело, что я просто выпалил: «Ладно, значит расстаемся. Все кончено».

Он не смог заснуть до самого утра. Он так страдал и злился, не мог найти себе места и все накручивал себя. С утра его отчаяние достигло таких масштабов, что он побросал вещи в рюкзак, крикнул, что уходит, и побежал на корабль. Он не задержался, чтобы увидеть реакцию членов команды, но в глубине души понимал, что все трое в полной растерянности пытаются понять, что произошло. Никто его не остановил.

Патрик вяло переставляет ноги и смотрит на меня с болью во взгляде.

– Я просто не знаю, куда себя день. Это что – кризис среднего возраста?

– В двадцать шесть лет? Искренне надеюсь, что это не он.

– Мне двадцать восемь, бабуля.

– Я и говорю – совсем ребенок.

Я собиралась хорошенько его отругать, но он кажется таким потерянным, что я не решаюсь. Мне известно, что Патрик жил в нескольких приемных семьях. Думаю, неудивительно, что мальчику так трудно привязаться к кому-то и остепениться. Я подозреваю, что у него есть страх быть брошенным, и он скорее сам отвергнет других, чем рискнет снова оказаться отвергнутым. Поистине печальное наследство оставили ему родители.

Я молча бреду рядом с ним.

После долгой паузы он продолжает:

– В любом случае, раз уж я снова в вашем полушарии – (ты посмотри на него, в вашем полушарии! Будто он не провел большую часть своей жизни в Болтоне!) – мы могли бы попытаться что-то узнать о моем отце.

Я замираю.

Он тоже останавливается. Яростно жестикулируя, он продолжает:

– Отец ведь промежуточное звено между мной и тобой, но что мы о нем знаем? Почти ничего. Только то, что он погиб во время несчастного случая в горах. Нам не известно, знал ли он о своем усыновлении или думал ли когда-то о тебе, своей биологической матери. Мы не знаем, зачем он приезжал в Англию и почему снова уехал сразу после моего рождения. Мы ведь и так собирались поискать информацию о нем, и мне кажется, сейчас самое время заняться этим. Что думаешь? Мне не терпится что-то узнать.

Что я думаю? Конечно же да! Но вслух я этого не говорю. Мое сердце начинает биться чаще.

12

ВЕРОНИКА

Моя трагичная история – всего лишь небольшая капля в море страданий, порожденных Второй мировой. Несмотря на все усилия, мне десятилетиями не удавалось отыскать никакой информации о моем сыне. Затем я узнала, что он трагически погиб во время несчастного случая. Совершенно случайно я узнала о существовании его сына, Патрика, много лет спустя. Но Патрик знает о жизни Энцо ничуть не больше моего. Нам предстоит еще столько всего узнать, и мне не терпится поскорее заняться этим.

Мне все еще больно думать о нем, но я всегда надеялась, что у моего мальчика сложилась прекрасная жизнь в приемной семье в Канаде, намного лучше, чем могла быть со мной. Когда Энцо был моим, у него была только одна игрушка – кошка, которую я сделала для него из старого, перештопанного носка. Он просто обожал эту игрушку, особенно когда я заставляла ее мурлыкать и тереться о его щеку. Когда он научился ползать, я придумала для него новые забаву – положила каштаны в старую кастрюлю. чтобы он мог катать ее по полу и греметь. Монахиням это не понравилось, потому что было слишком шумно. Тогда я стала читать ему вслух книги, которые отыскала в монастырской библиотеке, хоть он и не понимал ни слова. Однажды он вырвал из книги листы. Монахиням это тоже не понравилась. Я собиралась сбежать из монастыря, когда он немного подрастет. Тогда я еще не теряла надежду, что однажды Джованни вернется и спасет нас.

Все эти годы я сотни тысяч раз представляла себе, как он взрослеет. Я знаю, что приемные родители были богатыми и что сменили его имя на Джо Фуллера. Я представляю его маленьким мальчиком, ровесником брата Дейзи, в коротких штанишках и с игрушечным трактором в руках, обожающим динозавров и космические корабли. Тогда, в возрасте Дейзи, он стал бы выше ростом, читал книги, изучал мир, мечтал и уже начал следовать своим мечтам. Затем я вижу, как он вступает во взрослую жизнь, в возрасте Патрика – возможно, он похож на него поведением и внешностью, но увы, уже неминуемо приближается к смерти. Меня снова охватывает гнев при мысли, что он умер таким молодым, пока я, его мать, все медлила…

Мы с Патриком договаривались, что начнем искать информацию о нем, когда Патрик вернется в Великобританию, но летом он приезжал всего на пару дней, и с ним была Терри, а еще они планировали навестить ее семью. Теперь же он, судя по всему, так же жаждет узнать о своем отце, как я – о своем сыне.

– Мне очень жаль, что у вас с Терри все так сложилось, и я крайне разочарована тем, что ты посмел покинуть остров Медальон, – наконец отвечаю я Патрику. – Но нерешенные вопросы с отцом всегда отбрасывали тень на твою жизнь. Возможно, если мы что-то выясним о нем, тебе будет легче разобраться с собой.

Он оживленно кивает.

– Я не хотел откладывать это в долгий ящик. На острове Медальон я немного поискал в интернете, когда смог воспользоваться компьютером. Я вбивал в поиске имя Джо Фуллер, и там было несколько человек, которые жили в Канаде в то время, но я не смог найти никого похожего. Мы могли бы попробовать сделать это вместе, бабуля, если ты не против?

Я, конечно же, не против.

Он расправляет плечи.

– Ты еще хранишь то письмо от кузины из Чикаго, которая сообщил тебе о несчастном случае много лет назад?

– Храню.

– Давай начнем с него.

Мы не спеша возвращаемся внутрь, оставляя Дейзи вплетать перья в волосы Эйлин в саду.

Вышеупомянутое письмо заперто в столовой, в бюро, сделанном в георгианском стиле. К несчастью, некоторое время мы не можем отыскать ключ, и мне приходится позвать Эйлин.

– Что случилось, миссис Маккриди? – спрашивает она, поднявшись на крыльцо. Своим видом Эйлин напоминает ушастую сову – выпученные глаза, круглое лицо и два пера, торчащие из ее кудрей.

Я спрашиваю у нее, куда мог подеваться ключ.

– Думаю, он в синем китайском горшке на полке камина, в том, где вы храните все запасные ключи, миссис Маккриди, – отвечает она.

Я уверена, что спрятала бы его в каком-то менее очевидном месте, но Патрик заглядывает в горшок и вытаскивает из него маленький ключик, который и правда напоминает ключ от бюро.

– Давай попробуем, вдруг подойдет, – настаивает он.

Я не могу поверить своим глазам, когда Патрик вставляет ключ в замок, произносит «Бинго» и открывает ящик.

– Что ж, не представляю, кто догадался положить ключ в этот горшок, – заявляю я. – Уверена, что я этого не делала.

Патрик пытается сдержать улыбку, и мне это совсем не нравится.

К счастью, у меня безупречная память, так что я легко нахожу письмо среди других бумаг. Невозможно снова читать эти строки, рассказывающие о жизни и смерти моего сына: так мало слов, так мало подробностей, одни сухие факты. Сюзан Варлок, кузина той женщины, что усыновила Энцо, пишет слегка извиняющимся тоном. Она сообщает, что встречалась с Энцо всего пару раз, потому что они жили далеко от Ванкувера. Она не оставляет обратного адреса. Наверху страницы написано только «Уэст-Ридж, Чикаго».

– Возможно, мне удастся найти ее в Фейсбуке или еще где-то, – говорит Патрик. – Если, конечно, она еще жива.

Он достает телефон и какое-то время пытается найти что-то. Но в Фейсбуке ничего нет, как нет и в остальных социальных этих-как-их-там.

Вечером мы собираемся в уютной гостиной и смотрим телевизор. Меня не приводит в восторг ни одна из передач в программе, но Патрик говорит, что уже пять месяцев не смотрел телевизор, и готов смотреть все, что угодно. Дейзи тоже полна энтузиазма. В итоге мы смотрим неплохую криминальную драму, затем программу, в которой исполняются желания детей (она особенно нравится Дейзи), а затем какую-то отвратительную викторину, посвященную знаменитостям. Мои веки тяжелеют, и не успеваю я опомниться, как программа заканчивается. Дейзи обнимает меня обеими руками.

– Эйлин говорит, что пора подниматься наверх. Спокойной ночи, Вероника.

– Спокойной ночи, Дейзи. Спи крепко и помни о пингвинах.

– Хорошо.

Когда Дейзи уходит наверх, начинаются новости, в которых по обыкновению рассказывают леденящие душу истории об убийствах, разрухе и разврате. Чем больше я смотрю на людей, тем больше мне нравятся пингвины. Я рада, что посвящу еще один период своей жизни этим прекрасным птицам. Оказалось, что счастье человека во многом зависит от того, на чем сосредоточить свое внимание. Мне и самой стоит последовать своему совету и всегда помнить о пингвинах.

Совершая вечерний туалет, я размышляю о моральном состоянии Патрика. Когда я рассказала ему, что вскоре отправлюсь на юг в путешествие по дикой природе, он заметно погрустнел. Может быть, завидует? Я задаюсь вопросом, не может ли он отправится туда со мной, но тут же отбрасываю эту мысль. Как бы я не любила своего внука, я чувствую, что между нами с сэром Робертом есть некая особая связь, а Патрик порой ведет себя по-детски, что никак не способствовало бы комфортной атмосфере в команде. Особенно если учесть тот факт, что сейчас он переживает столь непростой период.

Однако мысль о том, что придется оставить Патрика одного в Баллахеях, тревожит меня. Дело не в том, что я не доверяю ему дом. А в том, что раньше в трудные времена он прибегал к наркотикам, и я опасаюсь, что это может повториться. Его безрассудные решения по поводу отношений с Терри и острова Медальон поставили под сомнение все его будущее. Мне остается только надеется, что поиск информации о его отце увенчается успехом.

Было бы просто замечательно узнать что-то о моем дорогом Энцо. Я засыпаю, предавшись сладким воспоминаниям о себе в шестнадцать лет, отвергнутой обществом, но не теряющей надежды, ведь со мной был мой драгоценный малыш.

13

ВЕРОНИКА

Вот уже второй раз сэр Роберт приезжает в Баллахеи без предупреждения. Впервые это случилось на Рождество, когда он появился на пороге с бутылкой шампанского и портретом Пипа в руках. На этот раз он приехал с бутылкой хереса и просьбой. Его идеальные белые волосы убраны назад, что особенно подчеркивает его густые выразительные брови. Он одет в шерстяное пальто, а на губах играет заговорщическая улыбка.

– Моя дорогая Вероника, надеюсь, я не слишком побеспокоил вас своим неожиданным появлением. Могу ли я отвлечь вас на полчасика?

– Дорогой сэр Роберт, всегда приятно, когда меня беспокоите вы, – отвечаю я.

Я практически начинаю мурчать.

– Я бы поговорил с вами наедине, если вы не против. И после этого мне хотелось бы познакомиться с юной леди по имени Дейзи, которая, насколько мне известно, сейчас гостит у вас.

– Она будет рада познакомиться с вами.

Я провожу его в уютную гостиную и достаю свои лучшие хрустальные бокалы для хереса.

Сэр Роберт наливает нам обоим не слишком мало, но и не чересчур много – идеальную джентльменскую порцию.

– Вы знали, что Дейзи написала письмо в «Загадай желание»?

– В мачты? – я в замешательстве. – Простите, сэр Роберт, слуховой аппарат меня подводит. Мне кажется, я неверно вас расслышала.

Я поправляю аппарат, и он издает короткий тонкий писк.

– Дейзи написала письмо в «Загадай желание».

Что ж, на этот раз я расслышала, но все еще не поняла, о чем речь.

Он объясняет:

– «Загадай желание» – это телевизионная программа. Дети пишут туда о своих мечтах, а создатели программы пытаются их исполнить.

– А, тогда понятно.

Я смутно припоминаю, как Дейзи совсем недавно смотрела нечто подобное по телевизору. Сама идея такой программы кажется мне рекламным трюком, но кто-то наверняка считает ее очень «трогательной».

– И о чем же мечтает Дейзи?

– Она бы очень хотела отправиться с нами к пингвинам.

Я настолько ошарашена, что едва не опрокидываю бокал с хересом себе на платье, и поэтому поспешно ставлю его на столик.

– Но вы ведь не предлагаете?..

Он утвердительно кивает.

– Но Дейзи ведь еще не восстановилась после химиотерапии! Родители позволили ей погостить у меня только потому, что она ни в какую не принимала отказ, и даже сейчас они звонят ей практически каждую секунду. Они бы никогда не отпустили ее в путешествие.

Должно быть, Дейзи написала в «Загадай желание» сразу, как узнала о моем отъезде. Сэр Роберт говорит, что продюсер программы связался с ним как только получил письмо. Дейзи приложила к письму наш снимок, на котором запечатлены три человека: она, совершенно очаровательный, ребенок, больной раком, я, эффектная (по моему собственному мнению) старушка, и впридачу пингвин Мак, просто неотразимый малый. Такая гремучая смесь не оставила ведущего программы равнодушным. Он, второсортная телезвезда, фактически умолял сэра Роберта, звезду рангом выше, о помощи. Сэр Роберт, в свою очередь, тут же посоветовался с режиссерами и продюсерами обеих программ. Было решено, что Дейзи не только исполнит свою мечту, но благодаря своей очаровательной невинности и драматичной истории болезни, сможет тронуть зрителей до глубины души.

В тот же день телевизионщики связались с родителями Дейзи, Гэвином и Бет. Если бы речь шла о поездке в Антарктиду, они бы ни за что не согласились, но раз условия будут вполне комфортными, они пообещали подумать. Когда они узнали, что Фолклендские острова знамениты своим чистейшим воздухом, то начали таять. Когда их убедили, что Дейзи будет достаточно отдыхать, они были уже почти согласны. Затем врач дал девочке добро на путешествие. И разве она не заслужила отдых после всего, что ей пришлось пережить? Спустя двое суток раздумий, Гэвин и Бет дали свое согласие. Дейзи разрешили поехать с нами на Фолклендские острова, при условии, что один из родителей будет ее сопровождать.

Сэр Роберт излагает это все очень складно и быстро.

– Мне остается только спросить у самой Дейзи, хочет ли она поехать.

Когда я видела Дейзи в последний раз, она покатывалась со смеху и снимала Патрика на телефон, пока тот корчил ей дурацкие рожицы. Теперь в доме тихо, я полагаю, что девочка наверху, пишет письма родителям под чутким присмотром Эйлин. Я зову ее спуститься к нам.

Дейзи изумленно округляет глаза, когда видит сэра Роберта.

– Ты знаешь, кто это, Дейзи? – спрашиваю я.

– Да, это Роберт Сэддлбоу из телевизора.

– Сэр Роберт Сэддлбоу.

Я не позволю ей дерзить сэру Роберту, особенно учитывая то, что он собирается сделать для нее.

Ведущий пожимает девочке руку и говорит с ней серьезно, как со взрослой. Сначала он, как бы между прочим, расспрашивает Дейзи о ее доме в Болтоне и о ее увлечениях, затем аккуратно интересуется ее здоровьем. Дейзи начинает тараторить и выкладывает все. Она признается, что чувствует себя намного лучше, чем на Рождество, что у нее уже успело отрасти немного волос, что я сказала ей помнить о пингвинах и что пингвины помогают ей не унывать. Просто думать о пингвинах уже помогает ей выздороветь. Но если бы она смогла их увидеть, это помогло бы еще больше. Дейзи многозначительно смотрит на ведущего. Она очень проницательна для своего возраста.

– Что ж, Дейзи, думаю, что вы доказали свою преданность пингвинам. Я приехал, чтобы официально пригласить вас в экспедицию на Фолклендские острова, – заключает сэр Роберт. – Вы согласны?

Дейзи вскидывает руки вверх и так громко кричит, что я снова чуть не опрокидываю херес.

– ДА!

14

ПАТРИК

Баллахеи

Я бы хотел просто валяться здесь и пялиться в этот огромный телевизор днями напролет, но, конечно же, Ее Королевская Деятельность не позволит мне этого. В перерыве между возней с Дейзи и поиском информации об отце в интернете, бабушка заставила меня помочь Эйлин с готовкой. Эйлин посмеивается надо мной из-за этого и похоже не понимает, что готовка – одна из немногих вещей, в которых я действительно что-то смыслю.

– Мой Дуг и близко не подойдет к кастрюлям, – замечает она, когда я завязываю один из ее кружевных фартуков. Вчера мы вместе ездили за покупками в Килмарнок, и мне удалось разжиться целым пакетом свежих продуктов. Я начинаю выкладывать их на столешницу.

Эйлин подозрительно рассматривает рис арборио, чиабатту и пармезан.

– Импортные продукты?

Неужели Эйлин почувствовала конкуренцию? Сама она чаще готовит традиционные блюда. Мясо и два вида овощей, хорошенько сдобренных солью и маринадом, овощи обычно жутко переваренные. Она заглядывает мне за плечо.

– Я уже рассказывала, как накормила рождественским ужином самого сэра Роберта, миссис Маккриди и всю свою семью?

– Рассказывала, Эйлин.

– И знаете, что сказал на это сэр Роберт?

Я знаю, потому что слышал эту историю уже как минимум дважды.

– Он сказал, что я знаю толк в пророщенных бобах! – с гордостью произносит Эйлин.

– Уверен, что это чистая правда.

Сегодня Эйлин ответственная за пудинг, поэтому она идет в другую часть этой роскошной кухни и перемешивает муку и сливочное масло для рулета с вареньем.

В кухню входит бабуля. Она держит атлас под мышкой и смотрит сурово. Мне всегда не по себе, когда у нее такой взгляд.

– На пару слов, Эйлин, если ты не против.

Бабуля кивает головой в сторону, и та следует за ней. Я слышу, как они шепчутся в соседней комнате. Страшно представить, что они задумали.

Мне не нравится оставаться в одиночестве, потому что в такие моменты меня охватывают мрачные мысли. Я все не могу выкинуть из головы своего отца, Джо Фуллера, «моего Энцо», как называет его бабуля. Она назвала так сына, потому что это было единственное итальянское имя, которое она знала в то время, кроме имени ее возлюбленного. Ага, бабуля может показаться ханжой, но ее прошлое полно пикантных историй. В пятнадцать лет у нее был роман с итальянским военнопленным, и в результате этого романа появился мой отец. Бабулины родители погибли во время бомбежки, а злая старая тетушка отправила ее в монастырь, где она жила с малышом Энцо и где ее заставляли мыть полы и заниматься стиркой как какую-то прислугу. А что же сами монашки? Они просто взяли и отдали ее ребенка бездетной паре из Канады. Когда бабуля об этом узнала, Энцо уже забрали у нее навсегда. Просто невероятно, что монашки могли сотворить с ней подобное. Не удивительно, что она стала такой.

Сегодня утром мне впервые удалось найти хоть какую-то информацию о приемной семье моего отца. Письмо, которое получила бабуля, было написано некой Сьюзан Варлок. Твиттер и Фейсбук такого имени не знали, но на сайте, посвященном генеалогии, мне удалось отыскать запись о Сюзан Варлок (уже почившей), которая жила в районе ВестРидж в Чикаго, и она подходила по возрасту. На сайте также была информация о ее детях. Я смог отыскать ее дочь на сайте «ЛинкдИн» – Дениз Перри (до замужества Уорлок) – и отправить ей сообщение. Позже она мне ответила. Сейчас Дениз живет в Ванкувере, откуда родом вся ее семья, и смутно помнит знакомство с моим отцом, когда они были детьми. Хоть кто-то его помнит!

Мы с бабулей долго молчали, когда я прочел сообщение. Нами завладели эмоции.

Теперь бабуля вернулась на кухню, я как раз нарезаю лук шалот.

– Патрик, – произносит она, сверля меня своим суровым взглядом. – Скажи мне, есть ли хоть малейшая вероятность, что ты вернешься на остров Медальон?

Тут и думать нечего.

– Нет.

Я больше никогда не увижу Терри. И Дитриха, и Майка. Они ни за что не примут меня обратно, после того, как я вот так их бросил, да я даже не смогу посмотреть им в глаза. Больше никаких пингвинов. Я сжег все мосты дотла.

Бабуля недовольно морщится.

– И каковы же, позволь полюбопытствовать, твои планы на будущее?

– Слушай, я сейчас не в состоянии думать о таких вещах, на меня разом навалились поиски сведений об отце, твой отъезд, Дейзи и все такое…

Она хмурит брови.

– Я чувствую определенную ответственность перед исследованием на острове Медальон, поскольку поездка в Антарктиду много для меня значит. И раз уж я отправлюсь в бесплатное путешествие на другой конец планеты и получу за это приличный гонорар от «Би-би-си», то продолжу спонсировать проект, пока будущее не прояснится. Сделаю я это ради Пипа, Терри, Дитриха и Майка, хоть он и не самый приятный тип.

Я пожимаю плечами в ответ.

– Как хочешь.

– А пока я попросила Эйлин забронировать тебе билет на самолет до Канады.

От шока я едва не отрезаю себе палец. Куски шалота разлетаются по столешнице.

– Что ты сделала?

– Во время моего путешествия по островам Антиподов с сэром Робертом ты полетишь в Канаду и соберешь там всю возможную информацию. Мне кажется, что нельзя ограничиваться постоянным поиском в Гугле. Кто-то должен отправиться туда лично и погрузится в прошлое, и чем раньше это произойдет, тем лучше. Снова мы с тобой окажемся в разных полушариях. Но сразу после этого ты поедешь на Фолклендские острова. Там ты сможешь присоединиться к нам с сэром Робертом и быть моим помощником. Уверена, сэр Роберт будет не против.

Я уверен, что он будет против. Но в слух я этого не произношу, а просто смотрю на бабулю с отвисшей челюстью.

Она наслаждается моим потрясением.

– Не мог бы ты вернуть свою челюсть на положенное ей место и продолжить готовить обед? Дейзи привыкла к тому, что еда готовится быстро.

Она разворачивается и выходит из комнаты быстрее, чем я успеваю что-то ответить.

В полном оцепенении я продолжаю резать лук. Я думаю о том, как прошлое моего отца преследует меня. Я хочу выяснить все подробности сильнее, чем когда-либо. Но теперь поиски начинают меня пугать, будто я персонаж фильма ужасов, которого нечто заманивает сквозь мистический туман на край обрыва. Впервые я думаю: «Погодите-ка, может быть, не стоит этого делать?». Бабуля очевидно уверена в том, что ее драгоценный сынок вырос замечательным человеком, но разве мне не известно обратное? Он как минимум был подонком. Разве этого недостаточно?

Все шкварчит на сковороде, пока Эйлин снимает с груши кожуру. Она показывает мне большой палец.

– Рейс забронирован.

Боже, как все быстро. Бабуля и Эйлин вместе – разрушительная сила. Не знаю, что сказать. Я не могу поверить, что мне снова придется отправиться черт знает куда. Меня бесит, что мне даже не дали возможности высказаться на этот счет. Бабуля настоящий тиран.

Кое-как я накрываю стол к обеду. Ризотто получилось отменным, а Дейзи особенно нравится чиабатта. Ее заинтересовало название, и она все повторяет: «шаббатта, шаббатта, шаббатта». Честно говоря, меня это порядком утомило.

Вдруг она замолкает.

– Патрик, тебе что – грустно? – спрашивает девочка, указывая на меня ложкой.

Мне не хочется отвечать «да», но отрицать это было бы откровенной ложью, поэтому я запихиваю в рот ризотто и издаю неразборчивый звук в ответ. Дейзи не знает, почему я вернулся. Ей сказали, что у меня небольшой перерыв в работе на острове Медальон. Ей невдомек, как сильно я облажался на этот раз.

– Иногда мне тоже бывает грустно, – произносит она. – У тебя ничего не болит?

Конечно, Дейзи грустит только потому, что ей пришлось пережить страшнейшую, непередаваемую физическую боль, которую не один ребенок не должен испытывать.

– Нет, Дейзи, – отвечаю я. – Ничего не болит.
А затем добавляю: – По крайней мере, физически.

15

ТЕРРИ

Остров Медальон

Дитрих протягивает мне рисунок. Четыре веселых пингвина Адели красуются на листе, плавник к плавнику, у каждого на голове разные виды головных уборов: цилиндр, шляпка, берет и шапка с помпоном.

– Потрясающе! – говорю я. Дитрих такой талантливый. Если бы он не был пингвиноведом, то мог бы запросто стать иллюстратором детских книг. Все свободное время в полевом центре он проводит за рисунками для своих детей. Попрошу его отправить этот Дейзи.

– Один из них Пип?

– Возможно, но я так и не придумал, который – в цилиндре или в шапочке.

– Дети сами решат.

Я никогда не видела детей Дитриха, но Дейзи, с которой я познакомилась прошлым летом, показалась мне девочкой, имеющей свое мнение.

Мне сложно вспоминать прошлое лето и не думать о Патрике. Во время нашей поездки в Великобританию мы все время были вместе – когда ездили в гости к Веронике в Эйршир, навещали его друзей в Болтоне и мою семью в Хертфордшире. Мы были без ума друг от друга, и недели летели как в тумане. Мои родители не знали, что и думать о Патрике, когда только познакомились с ним, но я случайно услышала, как мама язвительно сказала папе: «Она с ним ненадолго». Как же меня злит, что она оказалась права.
Вероника пообещала, что пока будет продолжать поддерживать наш проект, но, очевидно, наше будущее зависит от того, решит ли она спонсировать Патрика на его новом месте работы. Неопределенность легла на наши плечи тяжелым грузом. Даже у Вероники нет бесконечного запаса денег, и я понимаю, почему единственный оставшийся в живых родственник у нее в приоритете. Если бы только Патрик не покидал проект…

Дитрих все еще возится со своей иллюстрацией. Он внимательно ее рассматривает на расстоянии вытянутой руки, а затем подносит ближе.

– Как считаешь, может добавить больше деталей на фоне?

– Нет-нет, все идеально, – уверяю я друга.

Он благодарно улыбается.

– Тогда пойду отсканирую рисунок.

Когда он уходит в компьютерную комнату, я заметно грустнею. Дитрих счастлив, что скоро увидит свою семью, но у меня внутри зияет огромная дыра, оставленная Патриком. Мне приходится через силу вставать с постели, через силу завтракать, через силу разговаривать с Майком и Дитрихом. Я заставляю себя улыбаться, чтобы они не беспокоились обо мне и не думали, что я сдаюсь, чтобы знали, что мне под силам сохранить то, что осталось от нашего проекта.

С прошлого года все кардинально изменилось. Теперь корабль прибывает каждую неделю и привозит провизию нам и еще парочке отчаянных людей с близлежащих островов. Вместе с провизией на корабле прибывают толпы туристов, которые направляются в куда более благоприятные места, где можно насладиться дикой природой в относительно комфортных условиях. Они прибывают через Ушуайю, крайнюю точку Южной Америки, самый южный город на земле, чтобы исследовать наши Южные Шетландские острова и север материковой Антарктиды. Они проводят на острове Медальон всего пару часов, а затем отправляются дальше. Некоторые даже не выходят на сушу.

Дитрих планирует уехать и вернуться на остров на этом корабле. Он уедет на следующей неделе, и распорядок дня здесь снова поменяется.

– Не волнуйтесь, ребята, – сказал он вчера, когда мы мыли посуду. – Я собираюсь вернуться раньше, так что вам двоим не придется слишком долго держать здесь оборону. Меня не будет самое большее три недели.

Но эти три недели будут непростыми для нас с Майком. И довольно рискованными. Нас должно быть как минимум трое на острове на случай чрезвычайных ситуаций. И все же было бы неразумно пытаться найти кого-то еще сейчас, когда мы вообще можем вскоре закрыться. Тревога меня не покидает. Остается только молиться, что больше ничего дурного не случится.

Сегодня пасмурно, с неба падают небольшие гранулы снега, и он скорее скрипит, чем хрустит под ногами. Облака висят низко, и все, что я слышу – журчание талой воды под коркой льда. Большая тюлениха разваливается передо мной, когда я пробираюсь к колонии, ее огромное тело распласталось на земле, преграждая мне путь. Ее кожа сияет, а круглая милая мордочка повернута в мою сторону. Она смотрят прямо на меня, но не двигается. Мы обе знаем, что мы не враги. Ни одна из нас не собирается есть другую, мы не конкурируем за еду, партнеров или территорию. Есть лишь умеренное любопытство с обеих сторон. Я не испытываю к тюленям той страсти, которую питаю к пингвинам, но они тоже имеют полное право быть здесь, и иногда им приходится есть дорогих моему сердцу птиц, чтобы выжить. У меня нет неприязни к этому существу. Она пристально смотрит мне в глаза. Затем внезапно поднимает голову и издает оглушительный рев. Он нарушает тишину и заставляет воздух дрожать. Шум выводит меня из оцепенения, и на мгновение я задаюсь вопросом – а вдруг этот рев вырвался из моей груди?

Я огибаю тюлениху и продолжаю свой путь, переводя дух.
В колонии я почти сразу нахожу Пипа. Он недалеко от того места, где я нашла его в прошлый раз, вовлечен в потасовку с другим пингвином. Они клюют друг друга и немного пихаются плавниками, но их борьба больше напоминает игривый флирт. Я проверяю метку второго пингвина и обнаруживаю, что это один из вчерашних приятелей Пипа. Сам Пип замолкает, когда замечает меня, и с любопытством тычет клювом в мою сторону. Несколько пингвинов подходят ближе и окружают меня со всех сторон, как они часто делают. Они ковыляют за мной, и я провожу их по кругу несколько раз, пока они не теряют интерес. Пип тоже уходит прочь, и я чувствую, как меня обжигает одиночество.

Я связываюсь по рации с Майком и Дитрихом и сообщаю им, что направляюсь в северную часть колонии, чтобы проверить Уголька. Важно, чтобы каждый из нас был в курсе передвижений остальных.

Поднялся сильный ветер, он свистит у меня в ушах, пока я карабкаюсь по скалам. Глыбы льда устрашающе переливаются бледно-синими и зелеными оттенками.

Уголек (необычный пингвин, покрытый с головы до ног черным оперением) и миссис Уголек (обычного окраса с белоснежной грудью и животом) отложили два яйца, но, как это обычно бывает, из того, что поменьше, никто не вылупился. Но выживший птенец и в одиночку не дает родителям заскучать.

Мы с Патриком видели Уголька в самом начале сезона, когда он только начал вить гнездо. Он неоднократно развлекал нас своими шалостями. Его сосед, крепкий самец, старательно выбирал камешки для своего гнезда, брал их один за другим в клюв и аккуратно укладывал в небольшое углубление в земле. Уголек поворачивался к нему спиной, изображая полное равнодушие. Но всякий раз, когда сосед отправлялся на поиски очередного камня, Уголек хитро ковылял к его гнезду, хватал один из камешков и уносил его в свое гнездо. Второй пингвин вообще не замечал, что, как бы усердно он ни старался, его гнездо, будто бы совсем не росло… в то время как гнездо Уголька становилось все больше и больше.

Патрик смеялся до коликов.

– Боже, это намного увлекательнее, чем смотреть сериал «Доктор Кто».

Я осуждающе качала головой.

– Он просто невыносим! Подумать только, а я ведь его жалела!

В прошлом году Уголек целую вечность сидел в своем гнезде совсем один. Мы думали, что у него никогда не будет пары. Но в этом году он так уверен в себе, будто бы от того пингвина не осталось и следа.

В тот день, когда я взяла Патрика познакомиться с Угольком, мы впервые поцеловались.

Мне не стоит предаваться воспоминаниям, но когда я пытаюсь отогнать их прочь, они накрывают меня с новой силой. Я ужасно злюсь на Патрика, но при этом невозможно по нему скучаю: по его нахальству, дурацким шуткам, энергичности, необычному взгляду на мир. По небольшим проявлениям заботы, как, например, когда он клал грелку мне в постель, если у меня мерзли ноги, или тайком запихивал печенье во все карманы, когда нужно было выходить на улицу в плохую погоду. А еще Патрик был невероятно страстным. Мы спешили обратно в полевой центр, пока наши коллеги еще считали пингвинов, чтобы побыть немного наедине. Мы будто бы были парой непослушных подростков, которые пользуются моментом, пока родителей нет дома.

Но возможно даже больше, чем по нашему страстному, безудержному сексу, я скучаю по драгоценным моментам после него, когда мы лежали в объятиях друг друга, касались кожи друг друга, губ друг друга, наше дыхание смешивалось, наши сердца бились в унисон. Мы были полны любви, она буквально окутывала нас с головы до ног. Я думала, что нас невозможно разлучить.

– Хочешь, составлю тебе компанию?

Я оборачиваюсь. Мои очки слегка запотели, но это может быть только один из двух ученых, и я узнаю тонкий силуэт, приближающийся ко мне по снегу. Меня наполняет благодарность.

– Привет, Майк.

Пингвины поворачивают головы, чтобы наблюдать за его приближением. Они рады, что теперь у них есть не одно, а целых два высоких, неуклюжих существа, за которыми так интересно наблюдать.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – Выглядишь ужасно.

– Спасибо, Майк. Приятно это слышать.

– Я серьезно. Ты и правда выглядишь нездорово.

Я уже устала говорить «Я в порядке», но все-таки снова это произношу.

– Это тяжело, – признает он и беспокойно хмурит лоб. Мне очень жаль себя, потому что я потеряла Патрика, но, конечно, и для Майка это все непросто. Они с Патриком не были особо близки, но неплохо ладили, и, должно быть, Майк считает его уезд настоящим предательством. Он также болеет проектом, как и я.

Совсем скоро мы останемся совсем одни на острове Медальон. Слава богу, мы хорошо ладим. Майк не самый простой человек: он колючий во всех смыслах этого слова. У него острый ум, острые черты лица и самый острый язык из всех, кого я знаю. Некоторые считают Майка грубым, но я знакома с ним много лет и смотрю на это иначе. Мы многое пережили вместе, и я видела его скрытые качества. Да, он может быть вредным, но он сильный и непоколебимый, и я бы доверила ему свою жизнь.

Здорово, что он не касается в разговоре Патрика, и какое-то время мы обсуждаем Уголька и его семью. Сегодня Уголек остался присматривать за птенцом, и ему очевидно скучно. У него грязная пузо, но этого не видно из-за черного оперения – ему явно повезло больше, чем сородичам с обычным черно-белым окрасом. Он ковыряется клювом в снегу и набирает его себе в рот, чтобы утолить жажду. Затем осматривает свои ноги. Он не может отправиться к воде, пока не вернется его самка, но та явно не спешит возвращаться. Птенчик неподалеку играет со своими сверстниками.

Мы с Майком некоторое время наблюдаем за ними. Пока мы попиваем кофе из термоса, он рассказывает мне о том, что сегодня видел пару императорских пингвинов на своем участке острова. У нас на острове Медальон нет отдельной колонии императорских пингвинов, но время от времени они сюда забредают. Их образ жизни разительно отличается от образа жизни Адели. Эти гигантские птицы не ищут легких путей – они размножаются во время антарктической зимы и могут проходить по семьдесят километров до места размножения.

– Не знаю, что они задумали, – признается Майк, – но было бы любопытно изучить и их.

Я соглашаюсь.

– Вот бы у нас были еще одни руки.

Я снова думаю о Веронике.

– Мне бы хотелось понять, откуда берется этот бесконечный запас сил.

– Что? А, ты об императорских пингвинах. Да, они не промах.

Императорские пингвины научились восполнять потерю тепла несколькими способами. Во-первых, у них двойное оперение и много подкожного жира, а во-вторых, они собираются вместе в огромные стаи. Когда температура воздуха опускается до критических –50 градусов по Цельсию, в центре колонии она может достигать +37. Пингвины постоянно меняются местами внутри колонии, чтобы не перегреться или не замерзнуть. Ни одно другое существо на планете не обладает такой способностью к выживанию.

– Я считаю, раз уж они могут так хорошо приспосабливаться, то и мы сможем, – говорю я Майку, пытаясь сохранять бодрость духа, но при этом задаваясь вопросом, будет ли проект вообще существовать через пару месяцев.

Майк выглядит угрюмым, но затем немного оживает.

– Мы могли бы взять с них пример и прижиматься друг к другу, чтобы согреться.

– Не думаю, что Шарлотта бы оценила эту идею, – замечаю я.

Шарлотта – девушка Майка. Он не часто о ней говорит, но они, должно быть, настоящие мастера в отношениях на расстоянии. Раньше она жила в Лондоне, а теперь живет в Челтнеме, и они с Майком вместе уже много лет. Мне любопытно узнать побольше о Шарлотте, но я знаю только, что она работает в связях с общественностью, что у нее всегда аккуратно уложены волосы, и (судя по фотографии, которая стоит рядом с кроватью Майка) она довольно красивая.

Мы расходимся в разные концы острова, по ледяной крошке и снегу, чтобы продолжить свою работу.

Спускаясь по склону, я оглядываюсь и вижу, как миссис Уголек возвращается в свое гнездо, торопливо переваливаясь на ногах. Уголек в нетерпении выпрыгивает вперед навстречу ей. Я снова вспоминаю Патрика.

Это глупо, но я завидую пингвинам. Конечно, им совсем не просто бороться за выживание, но их отношения такие простые по сравнению с человеческими. Их не терзают вечные сомнения, они ни о чем не спорят. Они никогда не тратят время на то, чтобы сделать вещи, которые на самом деле не подразумевают. Их признания в любви – нежный взгляд, соприкосновение клювов и перьев, обмен едой… их признания в любви не врут.

16

ВЕРОНИКА

Юго-восток Австралии

– Ну как там бакланы? – спрашиваю я сэра Роберта.

– Бакланы просто потрясающие, спасибо, Вероника.

Он приехал, чтобы встретить нас в зоне прилета. На нем стильная хлопковая рубашка цвета авокадо, темные брюки, которые напоминают джинсы, но все же ими не являются, и плотные коричневые ботинки. Какой же он неотразимый – стройное телосложение, белоснежная улыбка и непоколебимая уверенность в себе. Я успела подкрасить губы и поправить прическу в уборной аэропорта, и надеюсь, что не выгляжу слишком помятой и измотанной.

Когда мы приземлились в Мельбурне, я уже было подумала, что наше путешествие подошло к концу, но оказалось, что впереди нас ждет еще один перелет внутри страны. Весь путь был невыносимо долгим. Однако всю дорогу меня сопровождал прекрасно воспитанный молодой человек, его имя постоянно вылетает у меня из головы, он помогал мне нести ручную кладь и пройти таможню без лишних забот. Мы практически не разговаривали, только обменивались любезностями, но он казался слегка встревоженным. Первую половину полета он провел, уткнувшись в книгу, а оставшееся время полета, уже наступила ночь, я проспала полу-лежа в кресле. Я тоже немного почитала про пингвинов под бокальчик хереса. Мои реплики в документальной передаче будут зависеть от того, как и где будут проходить наши съемки – мы поймем это по ходу дела, но все-таки мне следует подготовиться и выучить несколько фактов и цифр, связанных с пингвинами.

– Лиам хорошо позаботился о вас? – спрашивает сэр Роберт.

Я тут же поправляю его.

– Это я хорошо о нем позаботилась.

Скромный юноша застенчиво улыбается.

У аэропорта нас встречает небольшая группа людей – коллеги сэра Роберта по съемочной группе. Температура воздуха напоминает мне, что в Австралии сейчас самый разгар лета. Я понимаю, что слишком тепло одета. Также я испытываю метафорическое тепло от того, что являюсь частью съемочной группы. Мой приезд сюда совсем не похож на путешествие в Антарктиду. Никто не относится ко мне как к назойливой старой кошелке, здесь я – уважаемая и ценная часть коллектива.

Вокруг ничего особо не видно, кроме просторной парковки. Мы забираемся в микроавтобус. Пока мы едем по залитым солнцем городским агломерациям, сэр Роберт и его коллеги рассказывают мне о сложностях во время съемок документальных фильмов: команда работала вместе в разных отдаленных, неприспособленных к жизни уголках мира, не взирая на погодные условия, которые зачастую препятствуют съемкам, с пугливыми и избегающими людей представителями фауны. Каждый выпуск подробно расписывается в раскадровке, но затем половину из них приходится менять на ходу.

– Ты пытаешься выбрать подходящий момент, но в итоге момент сам выбирает тебя, – сообщает мне молчаливый Лиам, который заметно раскрепостился в окружении коллег. Я пытаюсь впитать все, что они рассказывают мне, и составить впечатление об окружающих меня людях, но меня накрывают усталость, боль в суставах и некоторое разочарование в том, что из окна видно только городские пейзажи. Но вот, наконец, микроавтобус выезжает на открытую местность, и перед нами начинают мелькать зеленые поля. Затем на горизонте появляется полоса морской глади, и мы проезжаем вдоль песчаной, усеянной камнями, береговой линии.
Сэр Роберт, который сидит подле меня, указывает на полосу серого цвета, тянущуюся по коричневому песку справа от нас. Я напрягаю зрение и понимаю, что эта серая полоса состоит из тысяч маленьких круглых предметов. Сначала мне кажется, что это камешки. Но потом я вижу, что все они одной формы. То, что я вижу – колония пингвинов.

– Малые пингвины, – сообщает мне сэр Роберт. – Совсем скоро вы увидите еще больше представителей этого вида.

Я лезу в сумочку и достаю носовой платок.

– Вы в порядке, Вероника? – обеспокоено интересуется сэр Роберт, когда я вытираю глаза.

– В полном порядке, сэр Роберт.

И это чистая правда.

Мы не задерживаемся на материковой части Австралии, и нас везут через длинную косу к плоскому зеленому острову под названием Джинти. Он представляет собой морской заповедник, где есть всего парочка штатных сотрудников, а большая часть работающих там людей – волонтеры. Чтобы облегчить путь до острова, здесь построили искусственную песчаную косу, но так хищникам стало легче пересекать залив и нападать на гнездящихся там пингвинов. Поэтому, чтобы охранять наших крылатых друзей, пришлось вывести породу овчарок под названием Маремма. На выходе из микроавтобуса нас как раз встречают два волонтера с собаками на коротких поводках. Я почти не обращаю внимания на людей, успеваю только отметить, что оба они молоды, один из них это мужчина, другая – женщина. Мое внимание полностью занимают собаки. Я опасаюсь подходить ближе, обеспокоенная их размерами и силой, с которой они тянут поводки. Если бы мне не сказали, что это Маремма, я бы точно приняла их за золотистых ретриверов. Маремма – красивые собаки с длинной светлой шерстью, огромными мягкими лапами, высунутыми языками и мордами, на которых читается бурный энтузиазм. Они не переставая виляют хвостами. Сэр Роберт, который явно легко находит общий язык с любым представителем животного мира, приветливо чешет им бока.

– Я Сандра, – произносит женщина, загорелая блондинка с широкой улыбкой в тридцать два зуба. – Я занимаюсь дрессировкой собак. Эти двое – Сахарок и Корица.

Я протягиваю руку и робко глажу Сахарок по мордочке. Ее хвост начинает вилять еще сильнее, и она смотрит на меня своими добрыми, карими глазами… Глазами цвета тростникового сахара Мусковадо… или Демерара? Затем я поворачиваюсь и глажу Корицу, которая прижимается влажным носом к моей руке.

Встречающие (и люди, и собаки) сопровождают нас к одноэтажному зданию. Местные называют его «хижиной», хотя это крупная постройка и сделана она в основном из бетона и стекла. Собак привязывают к столбу снаружи, а мы отправляемся осмотреть наше жилище. Когда нам показывают наши спальни (теплые и просторные) и ванные комнаты (стерильно чистые, с развешанными пушистыми полотенцами), я думаю о том, насколько роскошно здесь по сравнению с исследовательским центров острова Медальон. К счастью, здесь есть также доступ в интернет, так что я могу поддерживать связь с Эйлин, Патриком и командой ученых с острова Медальон. Теперь мне еще больше, чем прежде, хочется читать блог про пингвинов, который ведет Терри, чтобы знать, как команда справляется без Патрика, и чтобы убедиться, что с Пипом все в порядке. Здесь нет Эйлин, которая обычно перепечатывает мои письма и посылает их по почте, но Сэр Роберт великодушно пообещал мне помочь.

Естественно, нам сразу же предлагают выпить чаю, и мы, конечно же, охотно принимаем предложение. Остаток дня мы предоставлены сами себе, чтобы освоиться и отдохнуть после длинного переезда. Я понятия не имею, который сейчас час, но сиеста придется очень кстати.

Проснувшись, я чувствую скованность в теле, но она не умаляет моего желания исследовать остров. Мы с сэром Робертом совершаем недолгую прогулку вдоль побережья, во время которой много разговариваем. Ведущий рассказывает мне о своем путешествии на острова Баренцева моря и о съемках хохлатого баклана, с его потрясающими оранжевыми пятнами на щеках. Его энтузиазм передается и мне. Завтра начнутся мои первые съемки. Мне сообщат, что именно я должна рассказать в каждой серии, но каким образом подавать эту информацию и в какой последовательности – решать мне. Сэр Роберт говорит, что мне не стоит бояться ошибок.

– А я нисколечко не боюсь, сэр Роберт, – говорю я ему.

Мы возвращаемся в центр и садимся за длинный обеденный стол вместе с другими членами съемочной группы. Наш ужин, приготовленный волонтерами, – мясные пироги с гарниром из овощей и кокосовый торт. Ужин оказывается очень вкусным, и вся команда пребывает в прекрасном расположении духа, предвкушая завтрашние съемки.

– Вероника, вам пришло электронное письмо, – сообщает мне сэр Роберт, когда я пью чай после ужина. Он протягивает мне лист бумаги. Я достаю очки из сумочки, чтобы его прочесть.

Дорогая миссис Маккриди,

Надеюсь, вы хорошо добрались и во время поездки вас не мучили боли в животе. Даг говорит мне не беспокоиться лишний раз, ведь с вами там сэр Роберт. В Баллахеях все хорошо, на этой неделе выпало много снега. Как, наверное, приятно сейчас оказаться в лете. Вчера случилось кое-что невероятное, когда я зашла полить растения. Я успела дойти до африканской фиалки, когда раздался стук в дверь, и вы ни за что не догадаетесь, кто стоял на пороге. Это был приличного вида молодой человек, который принялся задавать вопросы, много вопросов – оказалось, что он журналист, который пришел разузнать все о вас! Он пишет для «Скотс Таймс», подумать только! Я рассказала ему, как вы отправились в Антарктиду и как вы спасли Пипа, и что теперь вы снова поехали к пингвинам, но на этот раз в Австралию. Он очень хотел узнать о Роберте Сэддлбоу – то есть о сэре Роберте – и о том, как вы познакомились, это все я тоже ему рассказала. Я также упомянула, что Дейзи станет участницей программы «Загадай желание» и совсем скоро отправиться вместе с вами на Фолклендские острова. Возможно, мне не следовало этого говорить. Иногда меня уносит. Похоже, о вас напишут в газете, миссис Маккриди. Жаль, что этот мужчина не успел поговорить с вами до отъезда – тогда он мог бы даже приложить к интервью ваше фото. Мистер Перкинс говорит, вы хотите, чтобы он опустошил компостный ящик? Пожалуйста, берегите себя, миссис Маккриди, и спасибо вам за маршмеллоу.

С уважением, Эйлин

Я вспоминаю, что оставила дома сицилийские маршмеллоу со вкусом лимона для Эйлин в качестве благодарности за ее труд. Но новость про журналиста меня немного тревожит.

– С Эйлин все в порядке? – спрашивает сэр Роберт, наливая себе еще одну чашку кофе.

Я утвердительно киваю. Как же непривычно, что он не прочитал письмо, прежде чем отдать его мне. Все-таки какой он честный и достойный человек.

17

ВЕРОНИКА

Малые пингвины, в отличие от всех остальных видов, – ночные птицы. Поэтому нам приходится снимать выпуски на рассвете и на закате. Смена часовых поясов совершенно сбила мои биологические часы, и большую часть первого дня на острове я проспала. Однако наступил второй день, солнце только собирается вставать, а мы уже погрузились в микроавтобус и направляемся к первой локации.

Я захватила с собой трость, которой пользовалась на острове Медальон, если вдруг побережье окажется скалистым. На случай крутых подъемов и спусков я захватила походные ботинки – они лежат на заднем сидении, а сейчас на мне элегантные туфли-лодочки, которые прекрасно дополняют мой наряд. На съемки первой части я надела земляничного цвета платье и черный мохеровый кардиган с узором из крупных роз. Я особенно постаралась над макияжем, а в руках у меня новая сумочка в цвет платья, чтобы все безукоризненно сочеталось по цвету. Как никак, это мое первое появление в телевизоре.

Место съемок – покрытый травой участок земли, весь усеянный норами. Около входов в норы рассыпаны множество серых и белых перьев. Парочка пингвинов ковыляет по своим делам в тусклом свете, и я поражаюсь тому, насколько они крошечные. Они не такие контрастные, как мои любимые черно-белые Адели, их оперение имеет голубоватый оттенок, а сами они более стройные и изящные. Во время ходьбы они слегка наклоняются вперед. Очень странно видеть морских птиц среди зелени, а не во льду и снегах.

Сэр Роберт старается во всем мне помогать, по крайней мере, в самом начале. Он уже записал очаровательную вступительную речь, стоя на берегу, во время которой представил меня и перечислил все мои заслуги – как я увлекаюсь сбором мусора на Эйрширском побережье, как я спасла пингвиненка Адели Пипа и как я спонсирую исследовательский проект на острове Медальон.

Съемочная группа состоит из нескольких звукооператоров, видеооператоров и одной девушки-оператора по имени Мириам, но также есть Лиам, который приставлен ко мне. Я расположилась подле одной из нор, на фоне сверкающей водной глади. Молодая семья пингвинов уставилась на меня, не до конца понимая, зачем я тут, но не возражая против моего присутствия. Мы решили, что я должна располагаться чуть ниже, чтобы получился нужный кадр, поэтому кто-то бежит за стулом. Затем на меня направляют прожекторы, их установка занимает еще больше времени.

К лацкану пиджака мне крепят микрофон и просят произнести несколько фраз для проверки звука. Теперь мне остается только сказать вступительную речь.

– Пожалуйста, Вероника, только открывающую фразу.

Я бросаю взгляд на сэра Роберта, он показывает два пальца вверх, чтобы меня поддержать.

Я откашливаюсь и начинаю говорить. Не успеваю я произнести первые слова, меня просят остановиться, чтобы выставить настройки цвета. Это происходит дважды. Затем мне наконец позволяют закончить.

– Дорогие зрители, – начинаю я и вижу, как сэр Роберт тут же расплывается в улыбке. – Я не привыкла говорить на большую аудиторию, но ради большого дела и ради собственного удовольствия я покажу вам этих невероятных, жизнерадостных, очаровательных птиц: пингвинов. Для начала мы решили привезти вас сюда, на побережье острова Джинти, чтобы познакомить вас с самым миниатюрным представителем пингвинов, который так и называется – Малый пингвин. Рост этого вида составляет всего тридцать три сантиметра (сначала я собиралась сказать тринадцать дюймов, но сэр Роберт убедил меня, что большинство людей на планете понимают только сантиметры). Чаще всего их можно встретить на побережьях южной Австралии и Новой Зеландии. Благодаря своему миниатюрному размеру и трогательным манерам, здесь они часто называются «пингвинами-эльфами», а в Новой Зеландии – малыми голубыми пингвинами или корора. – Я долго практиковалась произносить их название на языке маори. – Малые пингвины проводят большую часть жизни в океане, а на сушу выходят только в периоды линьки и для размножения. Позади меня вы можете заметить норы, в которых они обитают во время брачного периода, эти норы можно найти вдоль всего побережья. Каждый вечер они возвращаются в свои норы по одному и тому же пути. Вы и сами увидите сотни следов их перепончатых лап на мягком песке.

– Стоп! Вы не могли бы сделать паузу после слова «побережье»? – спрашивает Лиам. – Небольшие вставки со звуками природы – то, что нам нужно. И не могли бы вы повторить всю первую часть, пожалуйста? Пингвины сейчас лучше смотрятся в кадре.

Я оборачиваюсь и вижу, что за мной собралась большая стая пингвинов, они вперевалку ходят вокруг стула, на котором я сижу. Среди них есть парочка очаровательных малышей.

– Начните сразу же, как будете готовы, миссис Маккриди. Пока они все не разошлись.

Я хватаюсь за сумочку и послушно повторяю весь текст. А потом еще раз. И еще.

Когда съемочная группа наконец довольна результатом, я интересуюсь следующим куском съемок. В нем я намереваюсь рассказать о том, что окрас пингвинов помогает им маскироваться во время плавания – их голубые спины практически не видны из воздуха, а белые брюшки сливаются с освещенной солнцем поверхностью воды, скрывая их от морских хищников снизу.

– Помни, чем меньше, тем лучше, Вероника, – говорит мне сэр Роберт. – Мы всегда можем рассказать интересные факты голосом за кадром, и в это время показать пингвинов, плавающих в море.

Объявляется перерыв, и сэр Роберт наливает мне кофе из огромного термоса. Я предпочитаю чай, но в таких обстоятельствах кофеин мне не помешает. Похоже, что большую часть утра мы потратили на съемку пары предложений, и мне не терпится узнать, справилась ли я с ней.

– Я была ужасна? – спрашиваю я сэра Роберта.

– Совсем нет! – восклицает он. – Моя дорогая Вероника, вы рождены быть в кадре.

Его комплимент заставляет меня просиять от удовольствия, но я пытаюсь изобразить смущение.

– Но съемки заняли так много времени, – возражаю я.

– Это обычное дело. Честно говоря, мы сняли кусок быстрее, чем обычно. Очень много сил уходит на то, чтобы выглядеть в кадре непринужденно.

Мы возвращаемся в наше временное жилище, чтобы пообедать и передохнуть. Затем сэру Роберту нужно заняться выпуском про короткохвостых буревестников и черных бакланов – кроме пингвинов на острое есть и другие птицы. Мне дают время перевести дух – команда уверена, что я еще не восстановилась после смены часовых поясов. Я и правда чувствую себя слегка вымотанной.

Дорогая миссис Маккриди,

Я нашла вас. Вот же вы, на второй странице «Скотс таймс»! Я рассказала об этом всем своим знакомым. Очень вами горжусь. Они даже вставили мою цитату! Сегодня утром я сделала скан газеты, мне помог очень милый ассистент библиотеки в Килмарноке, так что прикладываю его к письму, чтобы вы могли прочитать.

С уважением, Эйлин

Один заголовок уже повергает меня в шок: «Миллионерша Маккрииди на защите пингвинов с сэром Робертом». Я тут бросаюсь читать статью.

87-летняя Вероника Маккриди из Эйршира, которая в прошлом году побывала в Антарктиде, получила приглашение от телеведущего Роберта Сэддлбоу поучаствовать в съемках его нового документального фильма о дикой природе. Маккриди стала известна как представительница пингвинов, когда появилась в блоге ученого с острова Медальон. Все начиналось как короткая поездка навстречу с пингвинами, а в итоге Вероника пробыла в Антарктиде несколько месяцев и даже спасла маленького пингвиненка. Затем, когда ее внук стал частью проекта острова Медальон, она начала его щедро спонсировать.

Вскоре после получения рыцарства, сэр Роберт пригласил Маккриди поучаствовать в съемках его программы. Съемки уже начались, и они будут проходить на юге Австралии и на Фолклендских островах. Эйлин Томпсон (53 года), сидела миссис Маккриди, поделилась с нами: «Не стоит беспокоиться, потому что миссис Маккриди в прекрасной форме для своего возраста. Она уехала с сэром Робертом всего пару дней назад. Так романтично, не правда ли? Раньше она всегда смотрела телепередачи сэра Роберта, а теперь будет участвовать в одной из них. Просто замечательно, что она снова отправилась к пингвинам».

Статью дополняют две фотографии. На одной из них сэр Роберт – прекрасный портрет, на котором он смотрит прямо в камеру загадочным взглядом своих прекрасных голубых глаз. На другой изображена я. Плохо помню эту фотографию. Ее явно взяли из блога Терри, это снимок, который она сделала, когда я только прибыла на остров Медальон и впервые увидела пингвинов Адели. Вот она я, в своей ярко-красной куртке, с сумочкой и помадой в тон, завороженная тысячами пингвинов, окружающих меня со всех сторон. Я и правда выгляжу как их представительница.

Терзаемая смешанными чувствами, я показываю статью сэру Роберту.

– О, – говорит он, прочитав ее до конца. – Это прискорбно.

Я спрашиваю, что он имеет в виду. Несмотря на некоторые фактические ошибки в статье (а я весьма оскорблена тем, что Эйлин назвали моей сиделкой, будто она мне требуется!), она показалась мне довольно безобидной. Если честно, я даже немного горжусь собой.

– На этом все не закончится, – объясняет сэр Роберт. – Теперь, когда все прочитают эту новость, все захотят написать о вам, и тогда журналисты наверняка начнут искать на вас компромат. Будьте готовы, Вероника.

Я пожимаю плечами. Не так уж и много грязи про меня можно откопать если только не знать о моих подростковых годах (а о них нет никаких свидетельств, кроме моих дневников, которые Эйлин никогда не видела и которые надежно спрятаны под замком). Мне не стоит слишком об этом волноваться. Я немного раздражена на Эйлин, что она болтает все, что придет ей в голову, но такая восторженность – ее типичное поведение, и я знаю, что она хотела как лучше.

Сейчас, когда я нахожусь на прекрасном острове Джинти, населенном пингвинами, любая сплетня, распространяемая британской прессой, кажется далекой и неважной.

18

ВЕРОНИКА

На следующем этапе съемок мы должны рассказать о том, как собаки Маремма помогают защищать пингвинов.

– Можем ли мы снять, как Веронику впервые знакомят с собаками? – спрашивает Лиам.

К моему неудовольствию я замечаю, что он перестал называть меня миссис Маккриди, но вслух это никак не комментирую.

Признаться, я поражена, что любой кадр здесь тщательно рассчитан и подготовлен, но сэр Роберт говорит, что иначе на съемках никак. Волонтерка Сандра со своей улыбкой в 32 зуба бодро шагает по тропинке навстречу ко мне – собаки бегут рядом с хозяйкой. Я пытаюсь вести себя так, как повела при нашей первой встрече – испуганно пячусь назад с выражением ужаса на лице.

– Можем переснять этот дубль, пожалуйста? – кричит Лиам. – Вероника, не могли бы вы подойти ближе к собакам и сказать им что-то ласковое, например «Ну разве ты не красавица?» или что-то в таком духе? И не забывайте про добродушную улыбку.

Я таращусь на него в ответ. Я не привыкла, чтобы мне указывали, что и как говорить.
Когда камеру снова наводят на нас, я глажу Сахарок и Корицу, но повернута лицом к зрителям и говорю им:

– Вчера мне посчастливилось познакомиться с этими двумя собаками. Как вы можете заметить, это добрые, послушные животные, но довольно слюнявые. Однако, мне рассказали, что если вдруг вы окажетесь лисицей, то с вами эти звери станут жесткими и неприступными.

Я замечаю, как Лиам смотрит на сэра Роберта с выражением полной беспомощности. Он что-то бормочет себе под нос – мне не удается расслышать – а затем снова кричит мне:

– Ладно, не могли бы вы рассказать нам немного об отношениях этих собак с пингвинами, Вероника, прошу вас.

Ради сэра Роберта я повинуюсь.

– Мои дорогие зрители, несколько сотен пингвинов на острове Джинти к большому сожалению были съедены лисами. В какой-то момент их численность сократилась всего до четырех пингвинов. И вот благодаря этим собакам количество пингвинов снова выросло практически до сотни особей.

Я объясняю, что собак этой породы, таких как Сахарок и Корица, которые раньше охраняли цыплят, теперь научили стеречь представителей дикой природы. Щенков заставляют обнюхивать пингвинов и, таким образом, учиться распознавать их как вид, принадлежащий данной территории. Лис же, напротив, они воспринимают как чужаков, и поэтому если учуют их, будут лаять и прогонять прочь.

Сделав несколько дублей разной длины, сидя перед исследовательским зданием с двумя собаками по бокам, я намереваюсь взять небольшое интервью у Сандры.

– Кто, на ваш взгляд, из этих двоих лучше справляется с охраной пингвинов? – спрашиваю я волонтерку.

– О, если спросите меня, то, конечно же, Корица. Сахарок еще учится, и к тому же по своей природе она слишком мягкая. При первой же возможности она просто пригласит этих лисиц на чашечку чая… но Корица их всех разгонит.

У добродушной Сахарка есть свои преимущества. Лиаму удается заснять несколько видео, на которых она играется с птенцом пингвина: аккуратно облизывает мягкий пушок на его голове своим розовым языком.

Я ухожу с утренних съемок с ощущением нежности в сердце, но мой шелковый шарф весь пропитан собачьими слюнями, нужно будет отстирать его при первой же возможности.

Я получаю невероятное удовольствие, находясь среди пингвинов. Но тут я сильнее чувствую ностальгию по времени, проведенному с Адели на острове Медальон. Сэр Роберт помог мне прочитать блог Терри на компьютере. Там много новых фотографий, я с радостью отмечаю, что на них то и дело появляется Пип. Терри не пишет о пустоте, которая образовалась в центре с отъездом моего внука и не пишет о проблемах, с которыми ей пришлось столкнуться. Интересно, есть ли хоть какой-то способ убедить Патрика вернуться туда? Не в качестве ее партнера, на это не приходится рассчитывать после его позорного бегства, но есть небольшая вероятность, что Терри могла бы принять его обратно как члена команды, ведь тогда я бы продолжила финансировать проект. Я беру его с собой на Фолклендские острова, потому что хоть это и маловероятно, но продолжаю надеятся, что мне удастся вернуть его к пингвинам. Но боюсь, что даже я, Вероника Маккриди, не в силах переубедить Патрика.

Однако поездка в Канаду в любом случае пойдет ему на пользу. Он сможет выяснить, почему отец бросил его. Я надеюсь, что это объяснение докажет, что мой Энцо был достойным человеком – желаю этого и Патрику, и себе. Не передать словами, что я чувствую, когда думаю о своем дорогом Энцо, а в последнее время я вспоминаю о нем все чаще, и поэтому хорошо, что я здесь, и мне есть, на что отвлечься.

Сэр Роберт оказался прав. На следующий день после сенсационного письма Эйлин он находит пару минут во время обеденного перерыва, чтобы зайти в поисковую систему компьютера, и обнаруживает, что еще несколько изданий подхватили нашу историю.

– Не знаю даже – смеяться или плакать, – бормочет он и показывает мне заголовки:

ПЕНСИОНЕРЫ ОБЪЕДИНЯЮТСЯ, ЧТОБЫ ОТПРАВИТЬСЯ К ПИНГВИНАМ

Неужели сэр Роберт нашел спутницу себе под стать?

Милионерша и рыцарь – роман на старости лет

Пенсионеры Сэддлбоу и Маккриди – любовь, возникшая в стране пингвинов?

Если бы я умела краснеть, я бы точно покраснела. Вместо этого я вскидываю руки вверх, взбешенная их беспардонностью. Какими бы ни были мои чувства к сэру Роберту или его чувства ко мне, распускать эти домыслы просто возмутительно.

Но меня разозлили не только бессовестные сплетни. Есть и другие заголовки, еще более оскорбительные.

«ЛИЦЕМЕРКА МАККРИДИ И ВЫБРОСЫ УГЛЕРОДА В КРУГОСВЕТНОМ ПУТЕШЕСТВИИ» «ПОЖИЛАЯ ЗАЩИТНИЦА ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ НЕ БРЕЗГУЕТ УГЛЕРОДНЫМ СЛЕДОМ ОТ СВОИХ ПУТЕШЕСТВИЙ» «МИЛЛИОНЕРША МАККРИДИ, САМАЯ НАСТОЯЩАЯ ЛИЦЕМЕРКА»

– Не читайте, – взывает ко мне сэр Роберт, но я уже успела уловить несколько фраз:

Вероника Маккриди, самопровозглашенная представительница пингвинов, не просто решила пролететь тысячи миль, но и попросила своего внука отправиться на другой конец света. Маккриди, которая прямо сейчас вместе с сэром Робертом Сэддлбоу находится на съемках программы про дикую природу, пила шампанское во время полета, углеродный след которого угрожает жизни пингвинов, которых она, по ее словам, очень любит.

– Я не пила! – кричу я в экран, сжимая кулаки. – Во время полета я не выпила ни капли шампанского. Это был херес!

– Они никогда не утруждают себя проверкой информации, – вздыхает сэр Роберт. – Как только пресса сует свой нос во что-то, все тут же искажается и усложняется. Они стремятся втоптать ваше имя в грязь, потому что это создает для них интересную историю. Но, как говорится, «любая реклама – хорошая реклама». По иронии судьбы, пингвины и другие морские обитатели только выиграют от того, что они выпустили эти новости. Так что ваша жертва стоит того, моя дорогая лицемерка.

И все-таки мне кажется, что это несправедливо. Моя поездка в Австралию для съемок передачи о дикой природе – это не лицемерие. Лицемерие – это когда люди, считающие себя послушными христианами, запирают молодую девчонку в монастыре и крадут у нее ребенка…

Я снова пробегаю глазами статью и чувствую, как у меня сводит шею. Крайне неприятно видеть, как на моих глазах топчут мое доброе имя.

– Я так понимаю, что вся критика направлена только на меня – жалуюсь я. – Именно меня называют лицемеркой, из-за того, что я отправилась на другой конец света, хотя вы, со своими бакланами, летали в еще более отдаленные уголки планеты.

Сэр Роберт печально кивает.

– Вы совершенно правы, Вероника. Это несправедливо, и мне очень жаль.

– Это же самая настоящая травля, – гневно восклицаю я. – И как всегда забияки – просто трусы. Вы знаменитый телеведущий и любимец публики, они не смеют обвинять вас, но отыгрываются на мне. И конечно же они еще больше придираются ко мне, потому что я женщина.

– Возможно, вы правы, – признает он. – Мне придется сделает заявление через своего агента и разъяснить как можно короче, как мы стараемся компенсировать каждый полет пожертвованиями в фонды, занимающиеся экологией. И еще рассказать о бесчисленных преимуществах, которые наши документальные фильмы приносят дикой природе, и о том, как они перевешивают ущерб от перелетов.

Меня практически убеждают его логические доводы, и я начинаю приходить в себя, но тут мой взгляд падает в нижнюю часть экрана. Там, к своему ужасу, я читаю еще один заголовок, от которого у меня моментально подскакивает давление:

«БОЛЬНОЙ РАКОМ РЕБЕНОК – ЖЕРТВА ЭКСПЛУАТАЦИИ АЛЧНОЙ МАККРИДИ».

Теперь я просто вне себя от ярости.

– Как они посмели втянуть в это Дейзи?

Сэр Роберт кладет свою ладонь на мою руку.

– Дышите, Вероника. Постарайтесь не беспокоится так. Это все забудется.

– Я искренне на это надеюсь.

– Давайте посмотрим, нет ли письма от Эйлин. Оно бы вас приободрило.

Он начинает быстро стучать по клавиатуре, и на экране появляется сообщение.

О, миссис Маккриди, простите меня. Мне ужасно, ужасно жаль. Я не могу передать вам, как сильно. Я и предположить не могла, что все так закончится. Дуг говорит, что глупо было с моей стороны вообще говорить с этим журналистом, но я ведь говорила только хорошие вещи, я только хвалила вас, честное слово, потому что я очень горжусь вами, миссис Маккриди. Я не знаю, зачем они все переврали и выставили в таком ужасном ключе. Вы наверняка ужасно злитесь. Я и сама злюсь – злюсь на саму себя. Если вы посчитаете, что мне не стоит больше работать у вас и захотите уволить меня, я пойму, но очень надеюсь, что вы позволите мне и дальше работать в Баллахеях. Хочу, чтобы вы знали, что я всегда хотела как лучше. Еще раз прошу прощения,

Искренне ваша, Эйлин

Какая она смешная. Конечно же, я оставлю ее работать в Баллахеях. Как я справлюсь без нее?

По пути на дневную смену, мы проходим мимо двух собак, растянувшихся у дверей центра. Они приподнимают головы и приветливо машут хвостами. Собаки так похожи, что их почти невозможно различить, но я вспоминаю, что Сандра рассказывала мне об их разном отношении к лисам. Кажется, теперь и за мной охотятся хищники – журналисты. Если проводить аллегории, то моими собаками-телохранителями были бы Эйлин и сэр Роберт. Эйлин больше похожа на Сахарок, добрая по природе, но слишком доверчивая – подпускает лис слишком близко. А сэр Роберт, надеюсь, более сродни Корице – будет лаять и отгонять их.

Мои мысли возвращаются к милой Дейзи. Если за ней охотилась пресса, то я лично найду виновников и все им выскажу. Возможно, мне придется прибегнуть к физическому насилию.

Я увижу Дейзи уже совсем скоро, но для этого снова придется полететь на самолете. Я чертыхаюсь себе под нос. Из-за этих кошмарных заголовков я теперь чувствую себя виноватой. Вина – особое чувство. Я не привыкла сомневаться в своих поступках, и я чувствую себя так неудобно, будто натянула на себя чужие вещи, которые мне не подходят ни по стилю, ни по размеру.

Кроме того, статьи в газетах показали мне отношения с сэром Робертом под другим углом. Роман на старости лет?

Это, конечно, совершенно невозможно и нелепо.

Но, несомненно, мысль интересная.

19

ТЕРРИ

Остров Медальон

Ну вот, Дитрих уехал. Мы проводили его сегодня утром на причал. Вид на море с причала всегда разный, потому что айсберги всегда выглядят по-разному. Более мелкие собираются вместе, покачиваются и стучат друг о друга на ветру. Более крупные напоминают соборы с огромными скалистыми фасадами, богато украшенными резьбой башенками и тенистыми синими арками, высеченными ветром и водой. Они тают, распадаются, слипаются и формируют новые айсберги. Некоторые айсберги уносит ветром, а другие плывут по течению – бесконечный неспешный танец хрустальных глыб.

Я целую вечность смотрела, как корабль рассекает зеркальные волны, проходит между скалами и превращается в маленькую черную точку на горизонте, унося Дитриха прочь от нас.

Дитрих для меня всегда был больше, чем просто коллега. Порой он заменял мне отца, иногда и близкого друга, и я чувствовала себя опустошенной, наблюдая за кораблем. Он взял с собой всего один небольшой рюкзак и уже купил обратные билеты через три недели, но меня не покидает жуткое предчувствие, что он уже не вернется.

Я все еще понятия не имею, что будет дальше. Патрик, по-видимому, ищет информацию о своем отце в Канаде и его будущее столь же туманно.

– И их осталось двое, – говорю я, усаживаясь за стол рядом с Майком вечером в полевом центре.

– И в чем проблема? – отвечает он. – Нам просто нужно делать вдвое больше работы, чем мы делали до этого.

– Ага, – отвечаю я нарочито бодро. – Легкотня!

Я опускаю половник в кастрюлю и раскладываю ужин по тарелкам.

– Что это, черт возьми, такое, Терри?

– Еда из детства, – защищаюсь я. – Сладкая кукуруза, печеные бобы и гороховое пюре на франкфуртских сосисках. Это блюдо также известно как ужин из консервов.

– Ты пытаешься отравить меня, чтобы завладеть островом?

– Возможно.

Уровень готовки заметно снизился с отъездом Патрика. Он был лучшим шеф-поваром, о котором мы только могли мечтать, и всегда находил способы компенсировать недостаток свежих фруктов и овощей. Теперь мы в основном готовим по старым рецептам. У нас просто нет сил, чтобы придумывать что-то необычное. Мы готовим строго по очереди, и меня немного беспокоит, что теперь мне придется готовить через день. Сегодня я приготовила свое худшее блюдо – просто открыла и бросила в него все, что нашла в шкафу. Честно признаться, выглядит это не очень аппетитно. Я запихиваю немного варева в рот и причмокиваю от удовольствия.

– Очень вкусно, – говорю я Майку. – Попробуй.

Он с недоверием подносит вилку ко рту, жует, глотает и морщится.

В отличие от Майка, я действительно наслаждаюсь результатом своей готовки, хотя текстура у блюда немного странная.

Марк откашливается.

– Я тут вспомнил как раз: можем обсудить пингвиньи какашки?

– Конечно, с удовольствием.

Все, что угодно, лишь бы не замечать пустоту, оставленную Дитрихом и Патриком.

Майк серьезно смотрит на меня.

– Наверное, ты не хочешь это знать, но я должен сказать: вчера я нашел в одном из образцов фекалий микроскопические шарики.

– То есть микроскопические гранулы пластика?

– Да, их довольно много.

Мое лицо становится еще мрачнее, чем было до этого.

– Антарктические пингвины питались чем-то, содержащим пластик? Получается, теперь нигде не безопасно?

– Рано или поздно это должно было случиться.

Он яростно вонзает нож в одну из сосисок.

– Пластик попадает в океан через реки со всех уголков планеты.

– Я читала об этом, – задумчиво отвечаю я. – Это потому что богатые страны отправляют свои неперерабатываемые отходы в бедные страны, а в бедных странах нет средств, чтобы правильно их утилизировать.

– Это только часть проблемы.

Он заливает воду в свой и без того набитый рот.

– Пластик остается на поверхности воды, поэтому течение легко разносит его на тысячи километров. Ты знала, что, когда пластик находится в океане несколько месяцев, он выделяет летучее вещество, которое пахнет как пища. Птицы думают, что это еда, и глотают его.

– Это ужасно. Бедные птицы.

– Пластик вообще нельзя производить, – рычит Майк. – Уже придумали альтернативы. Например, кукурузный крахмал и ему подобные;

Я согласна с ним. Люди всегда будут выбирать легкий путь и решения, которые принесут им выгоду. Этот разговор еще больше меня расстроил. Я даже не знаю, что ответить.

Майк протягивает тарелку. К моему удивлению, он съел все, до последней горошинки.

– Можно мне еще этих свиных помоев?

Я иду навстречу снежной буре. Из-за низкого серого тумана горы и озеро сегодня не видны. Снег покрыл камни, из-под него виднеются жесткие травинки. Каждая трещина на земле покрыта коркой льда. Холод проникает мне под парку и пробирает до костей. Мои мышцы напряжены и двигаются с трудом, будто сделаны из бетона. Поход к колонии кажется длиннее, чем обычно, и я сразу же забираюсь в самую гущу пингвинов, нуждаясь в успокоении. Сегодня особенно сильно пахнет рыбой и гуано.

Я намереваюсь выполнить как можно больше работы и не позволить себе расклеиться. Когда я вижу Пипа, на душе становится радостно. Он в одиночестве стоит на пятачке земли, выпрямив спину и направив ключ навстречу ветру, на лице у него задумчивое выражение. Пожалуй, сделаю парочку снимков для Вероники и для себя. Я наклоняюсь с камерой в руках, чтобы поймать его лицо в лучшем ракурсе, а он тут же начинает скатываться в мою сторону. Возможно, ему тоже одиноко.

У меня новый фотоаппарат, его подарил мне Патрик на Рождество, хотя это последняя модель, и я подозреваю, что Вероника помогла ему с деньгами. Также Вероника оплатила несколько спутниковых передатчиков, которые можно прикреплять к пингвинам, чтобы отслеживать, что они делают в зимние месяцы, когда покидают свои гнезда. Я уже прикрепила один из них к Пипу.

Он ковыляет прямо к камере, и я снимаю на видео, как он стучит клювом по объективу, показывая свой розовый рот и колючий язык.

– Пип, возьми себя в руки. Уверена, что камера не такая уж вкусная.

Он встряхивает перьями и выжидающе смотрит на меня, будто пытаясь угадать, что я планирую сделать дальше. Затем он бросается вперед и хватает меня за рукав. Он не отпускает его, когда я начинаю двигать рукой, его голова раскачивается-взад вперед. Его упорство заставляет меня рассмеяться. Я падаю набок. Пип забирается прямо на меня, и я неудержимо хихикаю, когда он слегка толкает меня, а затем хлопает ластами по моим щекам, сбивая с носа очки.

– О, Пип, это то, что мне было нужно.

Он громко пищит, разделяя со мной радость.

Другим пингвинам стало любопытно, и несколько птенцов отваживаются подойти поближе, чтобы посмотреть, что тут происходит. Как бы весело мне не было, работа никуда не делась. Я резко сажусь. Внезапно на меня накатывает тошнота, и мне приходится резко оттолкнуть Пипа в сторону, чтобы не вырвать на него. Он обиженно пищит и, кажется, встревожен моей тошнотой и рвотой. Затем он возвращается, чтобы осмотреть содержимое моего желудка, которое теперь красуется на каменистой, покрытой снегом земле.

Похоже, ужин из консервов все-таки был не лучшей идеей. Надеюсь, Майка не тошнит. Это не похоже на меня – чтобы меня рвало из-за такого пустяка. Видимо, это произошло из-за дополнительной нагрузки и стресса. Я делаю глубокий вдох. Меня окружают черно-белые фигурки с клювами со всех сторон. Голова кружится. И я чувствую невероятную слабость. Боже, надеюсь, я ничем не заболела.
И тут до меня доходит. Возможно, меня стошнило не из-за несъедобного ужина. Возможно, слабость вызвана не только стрессом.

Мы с Патриком были осторожны, но возможно, этого было недостаточно. Мой цикл никогда не был регулярным, нужно внимательно посчитать, сколько прошло времени с предыдущего. Уже больше пяти недель. Даже больше шести.

На острове мне никак не достать тест, но ответ так очевиден, что отрицать его просто невозможно.

20

ВЕРОНИКА

Остров Джинти

Можно провести в Новой Зеландии многие месяцы, и все равно не успеть насладиться всем богатством ее дикой природы, – говорит мне сэр Роберт. – А я буду там меньше недели!

Это наш последний вечер на острове Джинти, и поэтому после обеда мы идем на прогулку, чтобы размять кости. Сэр Роберт отправится на юг, а я тем временем полечу на Фолклендские острова в куда менее интересной компании Лиама. Сэр Роберт присоединится к нам позже.

Мне рассказали, что Новая Зеландия – страна горных хребтов, гейзеров, озер, скалистых побережий, образованных из нескольких слоев полезных ископаемых, и ледников, поэтому я даже завидую сэру Роберту. Кроме того, там обитает три вида пингвинов, но мы не успеем рассказать о них всех, ведь есть еще множество других морских птиц, о которых сэр Роберт хочет поведать зрителям: буревестники, качурки, моллимауки и так далее. Тем не менее, я с нетерпением жду возможности снова увидеть Дейзи, не говоря уже о пингвинах на Фолклендских островах. Сэр Роберт, судя по всему, уже привык перемещаться по разным уголкам планеты, и у него замечательный метаболизм, который прекрасно справляется с такими нагрузками. Я же не особо привыкла к такому активному образу жизни.

– Я буду скучать по вам, сэр Роберт, – признаюсь я.

– И я буду скучать по вам, Вероника. Нам с вами нужно как следует насладиться этим прекрасным вечером.

– Полностью согласна.

День начинает угасать. Мы бредем по неровной тропе под звуки волн, беспрестанно разбивающихся о берег. Когда мы подходим к небольшому склону, сэр Роберт берет меня за руку. И хотя я совершенно не нуждаюсь в помощи – ведь я постоянно гуляю по каменистому побережью в Эйршире, его забота и учтивость мне приятны. Чуть ниже от нас, с правой стороны, расположена бухта. Сменяющие друг друга приливы и отливы точат её острые скалы. Кое-где галька сменяется крупными булыжниками с острыми краями. По левую сторону от нас виднеется скудная растительность. Птицы кружат в небе и их крики слышаться в вое ветра, но моим глазам не удается разглядеть их. Я замечаю пестрое черно-бело-голубое пятно.
Это время суток – звездный час Малых пингвинов.

Съемочная группа расположилась на пляже и пытается запечатлеть этот слёт пингвинов на камеру. Пингвины, чтобы обезопасить себя, как правило выходят на берег не поодиночке, а группами. В кое-то веки мы с сэром Робертом можем позволить себе быть сторонними наблюдателями.

Закат окрасил небо в градиент из янтарного, лососево-розового, кремового, темно-черничного цветов. Мы затаив дыхание наблюдаем, как крошечные фигуры бросаются навстречу крупным волнам, но вода своей силой прибивает их обратно к берегу. Они не сдаются, никогда не сдаются, а снова и снова идут вперед, пока очередной волной их не выбросит на мель. Удивительно, как им удается так быстро встать на ноги в пенящейся воде. Выставив ласты вперед, они присоединяются к соплеменникам и что-то оживленно обсуждают. Судя по всему, делятся впечатлениями об очередной вылазке на море.

Я очарованно слежу за ними. Сложно поверить, что это происходит наяву, кажется, что все это сказочный вымысел. Тусклый серебристый свет едва освещает процессию крошечных фигурок, так они напоминают группу эльфов. – Вы счастливы быть здесь? – мягко спрашивает меня сэр Роберт

– Ещё бы, – я шмыгаю. – Если бы не этот чертов холодный ветер! Из-за него у меня слезятся глаза.
Фигурки последних пингвинов медленно исчезают в сумерках. Луна робко выглядывает из-за облаков. Небо чернеет и кажется бездонным, его усыпают мириады крошечных звездочек. Сэр Роберт достает из кармана маленький фонарик. Съемочная группа остается собирать свое бесчисленное оборудование, а мы двигаемся обратно к нашему домику по узкой тропе. Когда мы возвращаемся, там никого нет. Волонтеры отправились в обход по острову вместе с собаками, а Мириам, Лиам и остальные вернуться еще не скоро.

Мы варим какао и усаживаемся в гостиной, горячие кружки греют нам ладони, на улице слышен шепот ветра и причудливые крики ночных птиц. Впервые мы с сэром Робертом остались совершенно одни. Я наслаждаюсь этим временем наедине с ним, но в то же время чувствую, что должна воспользоваться моментом.

К этому моменту я уже выяснила, что у мужчины, который сидит передо мной, никогда не было ни жены, ни детей. Не то, чтобы я специально искала эту информацию, но Эйлин, любительница совать свой нос в дела других людей, решила разведать кое-что о его личной жизни в своем этом «гугле» и поделилась своими открытиями со мной. Судя по всему, на любого известного человека можно найти целую биографию в этом интернете. Однако, по словам Эйлин, о личной жизни сэра Роберта все равно было крайне мало информации.

Я, погруженная в романтическое настроение после нашего вечернего рандеву с пингвинами, решаюсь затронуть эту тему. Я осторожно откашливаюсь.

– Вы когда-нибудь были женаты, сэр Роберт? – спрашиваю я, делая вид, что мне совершенно ничего об этом неизвестно.

– Нет, Вероника, не был.

Я не успеваю спросить что-то еще, потому что он задает мне ответный вопрос:

– А вы, Вероника? Вы ведь были замужем, не так ли?

Мое лицо непроизвольно кривится от презрения.

– Мой муж был бесчестным, лживым слизняком, его неотесанность и бесцеремонность превзошли все мои и без того невысокие ожидания.

Сэр Роберт слегка вскидывает брови от изумления.

– Значит, любовью там и не пахло?

– Совершенно. Единственное, что мне нравилось в Хью – размер его кошелька. Чтобы не показаться вымогательницей, я спешу добавить:

– После развода мне досталось неплохое состояние, но замуж я выходила не из-за денег. Мне казалось, что брак с ним будет веселым приключением, а мне так не хватало веселья в то время. Но я ошиблась.

– А ваш внук Патрик разве не его внук тоже? Как аккуратно он подошел к этому вопросу, настоящий джентельмен.

– Нет, сэр Роберт. Мой сын Энцо родился задолго до моей встречи с Хью. Его отец был совершенно другим. Я обожала Джованни всем сердцем, хотя мы и были очень молоды.

– Джованни? Итальянец?

– Именно так. Самый настоящий романтик. Это было в 40-х годах, он был итальянским военнопленным. В то время рождение ребенка вне брака считалось грехом, а уж тем более от солдата вражеской армии. К тому же мне было всего шестнадцать лет. Джованни был моей первой – и, возможно, единственной – любовью.

Джованни, отец моего Энцо. Меня с головы до ног охватывает тоска по прошлому. И даже не столько по самому Джованни, сколько по этой страсти, характерной молодому сердцу, такой живой и необузданной, подогретой надеждой и верой в то, что все на свете возможно. Я помню, как мое девичье сердце выпрыгивало из груди, когда я увидела, как Джованни бежит ко мне по полю. Его руки были широко раскрыты, готовые обнять меня, а темные глаза горели страстью. Помню, как он снял свою кепку так, что его волосы взметнулись вверх, и как у меня от счастья закружилась голова, когда он сгреб меня в свои объятия. Как сердце забилось быстрее, когда я услышала его фразу: «Моя дорогая Вери», произнесенную с экзотическим итальянским акцентом. Я, совсем еще юная девушка, впервые осознавшая собственные желания, раздавленная тоской по родителям, наслаждающаяся появлением этой новой, запретной любви…

Голос сэра Робера возвращает меня в реальность.

– Позвольте спросить, если вы не возражаете, но что с ним случилось?

Я качаю головой.

– Война расправилась с ним так же, как с тысячами других храбрых молодых людей; Я всегда считала, что мой Джованни не дождался окончания войны. Если он выжил, то значит он так и не вернулся за мной. Так и не узнал, то у него есть сын. Любовь как скользкая рыба. Многие могут поймать ее на крючок, но не каждый сможет удержать её в руках.

Я замечаю, что сэр Роберт и сам погрузился в воспоминания. Он перевел разговор на меня, но я не дам ему так легко отделаться.

– А вы когда-нибудь любили? – я просто не могу не спросить.

Его глаза расширяются.

– Не могу сказать, что не любил, – осторожно отвечает он.

Это неоднозначный ответ, и я жду, когда он скажет что-то еще. Повисает тишина, она наполняет комнату и смешивается с ароматом фрезии и легкими нотками цитруса от моей парфюмерной воды Estée Lauder, которой я ранее намазала шею и тыльную сторону запястий. Сэр Роберт выглядит так озадачено, будто решает сложное математическое уравнение. Его губы плотно сжаты. Я потягиваю свой какао и размышляю, будет ли уместно задать ему еще один вопрос. Только я решаюсь всё же его задать и мысленно формулирую, как лучше это сделать, когда он наконец произносит:

– Вы, наверное, думаете, что я законченный трудоголик.

На самом деле, мое воображение подкидывало мне куда более интересные варианты, но я согласно киваю.

– Полагаю, это неизбежно.

– Вы правы, – резко отвечает он. – Я законченный трудоголик. Ну что же, думаю я с сожалением, повезло его работе.

21

ПАТРИК

Ванкувер, Канада

Я потихоньку привыкаю к благам цивилизации, но Ванкувер – это нечто. Повсюду сверкающие небоскребы, с одной стороны города – горы, с другой – блестящая морская гладь. В городе полно ухоженных парков, модных баров и кафе, и если бы мне нравилось ходить по магазином, то тут был бы рай для меня. Витрины – произведения искусства, на некоторых красуются шикарно одетые манекены, на других можно найти полный ассортимент спортивного и походного инвентаря, на третьих – самая разнообразная домашняя утварь, купить которую придет в голову только самым богатым слоям общества. Я меряю шагами комнату и гадаю, какого черта я здесь забыл.

Знаю, город должен меня впечатлить, но на самом деле я почти ничего не соображаю. В моей голове крутятся две навязчивые мысли. Они сменяют одна другую, будто работает переключатель – Терри и мой отец. Иногда мысли о Терри включают остров Медальон, его пейзажи и колонию пингвинов Адели на заднем фоне, лица Майка и Дитриха, даже мордочка Пипа и его смешные выходки… Но в основном я просто думаю о Терри. Я все еще чертовски зол на неё. Когда-то мне казалось, что она идеал и что мне несказанно повезло. Но теперь я задаюсь вопросом, а не влюбился ли я в неё только потому, что это была единственная женщина в радиусе тысячи миль.

Потом приходят мысли об отце. Навязчивое желание узнать правду. Страх этой правды никуда не делся, но теперь он разбавляется проблесками надежды. Завтра я встречаюсь с Дениз Перри, приемной кузиной моего отца, которая знала его в детстве. Наверняка она расскажет мне что-то? Я очень хочу получить ответы, надеюсь на откровенный разговор с ней. Мне очень нужно, чтобы вся эта история имела смысл.

Трудно осознать, что я нахожусь здесь, в городе, где вырос мой отец и провел большую часть своей жизни. Я опускаю взгляд на свои ботинки, когда они ступают по улицам Ванкувера, и меня охватывает мысль, что возможно именно тут раньше ходил и он. Я останавливаюсь на мосту и смотрю вдаль. А он останавливался на этом же мосту, когда жил здесь? Я ем вафли в кафе. Вдруг он тоже ел здесь вафли? Было бы здорово почувствовать какую-то связь с отцом, но пока этого не произошло. Я хотел бы, чтобы здесь была его могила. Тогда я мог бы навестить его. Но тело моего отца так и не нашли в пропасти, куда он провалился много лет назад.

Удивительный факт: в Антарктиде у меня было друзей больше, чем в Болтоне. А в Ванкувере я не знаю вообще никого. Этот город кишит нарядно одетыми людьми в цветной шерстяной одежде, они шагают рука об руку, болтают и смеются, а иногда даже замечают меня и удивляются, как такой жалкий ублюдок оказался здесь.

Даже моя тень выглядит одинокой, когда следует за мной по широким мостовым. Вот бы бабуля была сейчас здесь, и мы могли бы вместе искать информацию об отце, но сэр Роберт и пингвины, видимо, для неё сейчас важнее. Наверное, я не могу ее винить за это. Просто так совпало… И вообще, она только тормозила бы меня, если была бы здесь. Должно быть, ей показалось, что мне тоже нужна какая-то цель в жизни. Наверное, она права. Иногда я и сам сомневаюсь в своем здравомыслии. Мой разум – мусорная свалка, заваленная всем дерьмом, которое приключилось со мной в жизни. Самоубийство матери, приемные семьи, первая встреча с бабушкой всего полтора года назад, потом она оказалась на волосок от смерти, а я попал в Антарктиду, затем расстался с Терри, прыгнул на корабль и поплыл домой…

– Домой? Какой еще дом? Нет у меня никакого дома, – ворчу я про себя.

В моей голове рождается соблазнительный образ: два растения в горшочках, которые когда-то росли в моей квартире – Труляля и Траляля. Я бы всё сейчас отдал за косячок. Интересно, где в Ванкувере можно раздобыть наркотики?

Я захожу в какую-то забегаловку, закидываю в себя немного вредной пищи, а потом жалею об этом. С завтрашнего дня я начну нормально питаться. Затем я возвращаюсь в своё временное пристанище. Это отель, который выбрала и оплатила бабуля. Я бы точно выбрал что-то подешевле, но жаловаться не приходится. Тут какое-то сумасшедшее количество этажей, роскошный ресторан, а еще несколько напичканных нужными приборами кухонь, если вдруг кому-то нравится готовить самому. (Я как раз такой человек. Особенно, когда у меня в жизни меньше проблем). В отеле есть даже собственная служба доставки продуктов, так что можно заказать любую еду, и ее доставят прямо к двери номера. В моей спальне самые огромные окна в моей жизни, и из них открывается вид на зелёный парк, королевский яхт-клуб, Кол-Харбор и все, что лежит за ее пределами. Вы только посмотрите на меня – обладатель зеркального телевизора, мини-бара и ванной комнаты с дополнительным халатом!

Я разваливаюсь на огромной кровати и щелкаю пультом от телевизора. Время от времени я беру в руки телефон. Я всё ещё порываюсь зайти на страницу «Блога про пингвинов Терри», но держу себя в руках. Я изо всех сил пытаюсь не думать ни о чём, связанном с пингвинами, но на удивление мне это даётся очень непросто. Эти существа проникли в самые отдалённые уголки моего сердца. Мне долго не удается заснуть. Когда я наконец проваливаюсь в сон, мне снятся два человека, которых зовут Ванкувер и Болтон. Ванкувер – утонченная женщина с безупречным макияжем и необычной укладкой, в то время как Болтон – дворовый мальчишка, неряшливый сорванец с грязными коленками и ссадинами на коже. Кажется, он постоянно ковыряет в носу. Ванкувер пытается привести его в божеский вид. Она протирает ему лицо бледно-розовой фланелью, но грязь никак не смывается. Она одевает его в нарядный костюмчик, но мальчик срывает его с себя. Она просит его говорить «пожалуйста» и «спасибо», но он только хрюкает, как поросёнок. В конце концов Болтон вылезает из окна и убегает прочь.

Я просыпаюсь с ощущением глубокой грусти, которая комом стоит в горле. Очень странно оказаться в такой огромной мягкой кровати совсем одному. Я вылезаю из постели, кутаюсь в халат и смотрю в панорамные окна на город и окрестности. Все покрыто снегом, а свет от небоскребов отражается в водной синеве. Прекрасный вид, который было бы идеально разделить со своей девушкой.

22

ТЕРРИ

Остров Медальон

Это было бы даже забавно, если бы не было так страшно. Я знаю намного больше о размножении пингвинов, чем о размножении человека. Когда мне удастся подключиться к интернету, я обязательно зайду на сайт Национальной службы здравоохранения и почитаю там про беременность. А, конечно, фолиевая кислота – её обязательно нужно принимать беременным. В одном из ящиков есть запас витаминов, так что надо будет её поискать. Я настроена ответственно подойти к вопросу. Слава богу, я не курю и нахожусь в хорошей физической форме. Отказаться от алкоголя мне будет легко – подумаешь, не выпью бокал красного вина за ужином.

Всё это – легкая часть. Гораздо сложнее осознать свое будущее и посмотреть правде в лицо.

Внутри меня ребёнок. Ребёнок Патрика. Мой ребёнок.

Ладно, конечно, это еще не совсем ребёнок, а лишь комок клеток, но у него наверняка уже начали формироваться нервная система и сердце, и он с каждым днем становится всё больше и больше похож на человека. Я постоянно убеждаю себя, что это правда, затем отказываюсь в это верить и снова себя убеждаю.

А потом я задаюсь вопросом: хочу ли я прожить этот опыт? Этот странный опыт, который изменит мою жизнь навсегда? Рада ли я этому подарку судьбы?

Ответ очевиден для меня: нет. Я ничего не могу поделать с этим. Я этого не хочу.

Каждый раз, когда Дитрих рассказывает про своих детей, его лицо светится. У него настоящая семья – двое родителей, трое детей. Я могу представить, как они собрались за столом, такая уютная семейная картина. Я всегда думала, что возможно в будущем это ждем и меня. У меня будет ребёнок, когда мне исполниться тридцать или даже сорок лет. Но не сейчас. Мне всего двадцать шесть, а впереди ещё столько работы с пингвинами. Это самый неподходящий момент из всех возможных. Я только что разошлась со своим партнером, а моя семья находится на другом конце света. Обычно я не жалуюсь на одиночество, но оно ощущается совсем иначе, оно пугает, когда ты ждёшь ребёнка. Кроме того, я злюсь на то, что не выбирала оказаться в такой ситуации. Но оказалась по собственной глупости. Надо было быть осторожнее.

Я пытаюсь представить, что может произойти дальше, и передо мной открывается одна сплошная безвестность, полная трудных решений и проблем. Аборт? Нет. Я буду до смерти отстаивать право женщины сделать такой выбор, но сама бы не смогла на это решиться. Но я ведь не смогу родить ребёнка и остаться жить здесь, на острове Медальон. Боже, Боже мой. Ну почему, почему это случилось?

Обычно, когда надо принять сложное решение, я всё тщательно обдумываю, но не избегаю решения.

Но ответ на вопрос, что же мне делать дальше, упрямо не желает находиться. Первым делом я должна рассказать обо всем Патрику, но я пока не готова, да и не знаю как. Не сообщать же такую важную весть по электронной почте. Но и лично я не могу этого сделать, когда он в Канаде, а я – здесь.

Возможно, мне следует принять решение самой, не беря Патрика во внимание. В конце концов, это мое тело и мое будущее…

Нет. Я должна хотя бы попытаться ему сообщить. Это и его ребенок тоже.

Я направляюсь в лабораторию, потому что не хочу сейчас оставаться одна. Майк клеит этикетку на емкость, содержащую образцы, изъятые, с большой долей вероятности, из желудка мертвого пингвина. Он осторожно помещает сосуд в лоток, рядом с другими ему подобными, прежде чем поднять на меня глаза.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает он, будто я покупательница, только что заглянувшая в его магазин.

– Это вряд ли, – мрачно вздыхаю я.

– У тебя все в порядке?

– Да, в полном. – Нет.

В помещении царит безупречная чистота и порядок. Майк очень ответственно подходит к лабораторной работе. Он забирает лоток с образцами со стола и прячет в морозильную камеру. Мы разморозим их и детально изучим позже в течение года, когда немного схлынут дела… если к этому времени тут еще кто-то останется. Меня-то уж точно не будет. Я не застану смену времен года, не увижу ни тихого волшебства зимы, ни юного солнца, постепенно поднимающегося над ледниками, ни радостного возвращения пингвинов. Меня окатывает волной грусти.

– Если тебе больше нечем заняться, ты могла бы принести мне кофе, вместо того, чтобы стоять в дверях, как истукан, – говорит Майк.

Я прихожу в себя.

– Хорошо. Сейчас принесу.

В кухне уютнее, чем в лаборатории, и я только рада занять руки работой, для которой не нужно напрягать мозг. Включаю чайник, снимаю с крючка кружку, достаю с полки банку растворимого кофе, засыпаю одну ложку с горкой и жду, пока закипит вода.

Когда Дитрих вернется, придется поставить их с Майком в известность. Раньше мы еще на что-то надеялись, но, похоже, программа по изучению пингвинов острова Медальон действительно подходит к концу. Мое сердце разрывается за них обоих. Уверена, что хотя бы Дитрих сумеет найти себе занятие по душе – возможно, отправится в тур по австрийским университетам с лекциями о пингвинах. Но Майк? Продолжит ли он работать на благо сохранения птиц где-нибудь в другом месте? Или вернется в Челтнем к Шарлотте?

Сообщить остальным тоже будет непросто. Родители не будут знать, ликовать им или горевать. Они, конечно, порадуются возвращению паршивой овцы в родное стойло, но… едва ли перспектива появления на свет паршивого ягненка покажется им такой же лучезарной. Ах, как бы они хотели, чтобы я «остепенилась», но в их понимании это означало бы устроиться на офисную работу, взять ипотеку и найти мужчину, который оставит свой автограф в свидетельстве о браке. И все это, опять же, в их представлении, должно произойти прежде, чем какой-то ребенок столь бесцеремонно заявит о своем присутствии в моей жизни.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить свою жизнь в Великобритании с маленьким ребенком. Работу в сфере экологии, тем более совместимую с образом жизни матери-одиночки, найти трудно, а значит, я буду вынуждена годами сидеть без дела, полагаясь на пособие по безработице. Я буду жить в муниципальной квартире с картонными стенами и подержанным диваном, который мне совсем не нравится. Рядом с моей кроватью будет стоять детская колыбель, в которой по ночам будет плакать мой ребенок. Жизнь превратиться в череду кормления грудью, смены подгузников, натягивания распашонок и вязаных свитеров на маленький теплый комочек, исторгающий фекалии, отрыжку и сопли. Если повезет, родители будут время от времени навещать меня и нянчиться с малышом, непроизвольно выражая свое осуждение, хотя и будут стараться это скрывать.

Патрик, когда узнает, может захотеть, а может и не захотеть иметь с ребенком ничего общего. Это загадка для меня. Я по-прежнему ужасно скучаю по нему, и мне жаль его, ведь я понимаю, что ему сейчас тоже непросто… но когда я думаю о том, как он нас бросил, я категорически не хочу его видеть, никогда. Все это очень запутанно.

Чайник начинает свистеть и, достигнув пика крещендо, выключается. Я наливаю воду в кружку и добавляю совсем чуть-чуть молока, оставляя кофе практически черным, но не совсем, – как любит Майк. Погруженная в свои мысли, я несу кофе в лабораторию и ставлю на стол.

– Не туда же! – восклицает Майк.

Я поставила кружку слишком близко к распечаткам с данными, которые рискуют быть испорченными, если опрокинуть на них жидкость.

– Мог бы просто сказать спасибо, – говорю я ему.

– Спасибо, – отзывается он быстро, но ворчливо.

– Не за что.

Я умею быть милой, но сейчас мне этого совсем не хочется.

23

ВЕРОНИКА

Остров Болдер, Фолклендские острова

– Дорогие зрители, я с удовольствием сообщаю вам о том, что мы благополучно прибыли на остров Болдер, один из целого ряда славных своей пышной природой островов огромного архипелага, образующего Фолклендские острова.

Я совершенно спокойна и полностью уверена в себе. Горстка рваных облаков проплывает по бескрайнему ясному небу, которое простирается во всех направлениях и кажется даже более безбрежным, чем небо Шотландии. Передо мной волнами раскинулись зеленые склоны холмов, поросшие колючей травой. Средь тонких лент ярко-синих ручьев виднеется россыпь пасущихся овец. Но мои зрители пока не видят этого, потому что камера сфокусирована на моем лице.

Я уделила самое пристальное внимание своему макияжу, но как бы я ни корпела над прической, все мои усилия пошли прахом из-за рьяного порывистого ветра. Остается только надеяться, что все еще выгляжу презентабельно.

– В настоящий момент я изо всех сил пытаюсь игнорировать смену часовых поясов, чтобы как можно скорее вы увидели на своих экранах еще одну птицу, которая водится здесь в изобилии и столь же обезоруживающе коммуникабельна, как и все прочие представители этого семейства: папуанский пингвин.

Я делаю паузу, и камера отъезжает, демонстрируя зрителям, что я стою в самом центре колонии. Эти пингвины около двадцати дюймов в высоту и очень красивы. У них ярко-оранжевые клювы и белые треугольные пятнышки над глазами, образующие некое подобие чепчика на голове каждой птицы. А еще у них белесо-розовые перепончатые лапы и длинные хвосты – как мне сказали, среди всех видов пингвинов, эти – самые хвостатые. Здесь собрались сотни птиц. Одни отсиживаются в гнездах, которые представляют собой округлые насыпи из мелких камней, а другие возятся с юными, еще неоперившимися птенчиками. Некоторые взрослые пингвины запрокидывают головы и издают громкие трубные кличи. Мне приходится говорить с надрывом, повышая голос, но меня это не тревожит: пингвиний клекот – мед для моих ушей.

– Фолклендские острова могут похвастаться самой большой популяцией папуанских пингвинов в мире, – продолжаю я. – Как можно понять по их оживленному скоплению, сейчас идет сезон гнездования, и птицы облюбовали себе удобное местечко неподалеку от берега, в непосредственной близи к источнику рыбы, а высокая трава обеспечивает им относительную защиту от ветра.

Волоча за собой торчащий из-за спины хвост, ко мне семенит толстый пингвин. Я машинально приподнимаю свою сумочку, убирая ее подальше от его клюва.

– Э, нет, – говорю я ему. – И думать не смей.

Птица, видимо, расценивает это как вызов и тянет шею в сторону моей сумочки, издавая пронзительный крик, поэтому я перекладываю сумку в другую руку. Пингвин следует за ней, огибая меня по кругу. Я снова меняю руки, и пингвин снова устремляется к сумочке с решительным выражением в глазах. Наш танец продолжается несколько минут, прежде чем птица теряет интерес и вразвалку уходит.

– Отлично! Это точно пойдет в эфир, – заявляет Лиам, высовываясь из-за камеры.

Дейзи смеется и машет мне рукой на протяжении всей съемки. Кажется, целая вечность прошла с тех пор, как мы были в Баллахеях, и я рада видеть ее снова, тем более такой счастливой. Звучит команда «мотор», и ее матери приходится то и дело шикать, прося ее быть потише. Девочке нравится видеть меня в роли репортера, но ей невмоготу молчать, когда она видит, как один из пингвинов задирает лапу, чтобы почесать затылок, или семенит в хвосте цепочки своих собратьев, или кладет еду в разинутый клюв птенца… а что-нибудь в этом роде происходит здесь постоянно.

Я сообщаю своей аудитории, что подобно пингвинам Адели, самцы папуанского пингвина, ухаживая за самками, часто дарят им небольшие камешки.

– Папуанские пингвины исключительно моногамны. Неверность зачастую карается, ни много ни мало, изгнанием из колонии. Эти птицы – большие собственники и ревностно охраняют свои гнезда от посягательств других пингвинов. В этом смысле их животные инстинкты удивительно похожи на наши собственные.

Лиам улыбается и показывает большой палец. На сегодня мы закончили.

– Ты безумно крута, Вероника, – уверяет Дейзи. Я чинно склоняю голову.

– Очень любезно с твоей стороны так говорить, Дейзи.

Я рада, что сегодня утренние съемки завершились быстро, хотя если бы я сама не настояла, их бы не было вовсе. Согласно расписанию, сегодня я должна отдыхать и восстанавливаться после вчерашнего перелета. Но всяческие неудобства и раздражители, без которых не обходится ни одно путешествие, для меня, Вероники Маккриди, были сущим пустяком, и присутствие Лиама, как и прежде, ничуть не нарушало моего комфорта. К тому же, он оказался на удивление полезен в качестве носильщика. У меня с собой была уйма чемоданов с моими многочисленными нарядами, а также некоторыми маленькими радостями, вроде солей для ванн и душистого листового чая.

Полет закончился куда быстрее, чем я ожидала, и я была приятно удивлена, когда оказалось, что наш самолет уже приземляется на территории Фолклендских островов. После этого нас переправили на остров Болдер в крошечном восьмиместном самолете. На этом отрезке путешествия мы имели удовольствие оценить восхитительные пейзажи. Сначала нам открылся вид на город Стэнли, цветные крыши которого делали его немного похожим на те деревушки, которые собирает Дейзи из конструкторов «Лего». Затем мы пролетели над цепью островов, рассыпанных в прозрачном бирюзовом море.

За полетом последовала несколько суматошная поездка на «Лендровере» по кривой дороге, ведущей мимо бескрайних зелено-золотых пастбищ. На время съемок нас поселили в просторном, обшитом деревом лодже с пологими крышами, широкими окнами и отдельной верандой. Он окружен кольцом небольших хозяйственных построек. Дейзи и ее мать прибыли накануне и встретили нас, когда мы подъехали к дому.

Взвесив все за и против, родители Дейзи пришли к выводу, что сопровождать ее в этом приключении будет мама, Бет, в то время как папа, Гэвин, останется дома, чтобы присматривать за Ноа. Могу себе представить, в какой восторг привело Дейзи это путешествие, и я рада, что все это время Бет находилась рядом, отвечая на вопросы дочери и обеспечивая ее всем необходимым.

Описывая Бет, Патрик часто использует слово «щепка», и я понимаю, что он имеет в виду. Она такая худая, что, кажется, вот-вот растает, а контуры ее лица изрезаны морщинами тревог. Ее короткие каштановые волосы мягкие, как мех выдры, а в одежде она предпочитает приглушенные цвета. До сих пор мне в основном удавалось избегать ее общества. Не то, чтобы она мне чем-то не нравилась, просто голос у нее такой тихий, что мне едва удается расслышать все, что она говорит, и это весьма раздражает, а постоянно просить ее повторять каждое сказанное слово кажется невежливым.

На сегодня съемки окончены, и «Лендровер» отвозит нас в лодж, хотя тот находится всего в нескольких минутах ходьбы от колонии пингвинов. Мои суставы словно заржавели, и я чувствую, что мне нужно немного побыть в покое. В гостиной стоят удобные кресла. Я опускаюсь в одно из них и прикрываю веки.

– Проснись, Вероника!

Я вздрагиваю, и мне требуется секунда, чтобы вспомнить, где я нахожусь.

– Я не спала, Дейзи. Я медитировала.

– Ты храпела! – смеется она.

Бет – она тоже здесь – делает дочери замечание:

– Дейзи, не груби Веронике.

Оказывается, настало время ужина.

В столовой – пять маленьких столиков, поэтому мы едим группами. Рацион состоит преимущественно из рыбных блюд с обильным гарниром из овощей. Порции здесь огромные, что само по себе хорошо: члены съемочной группы сметают со столов все, как стервятники. У плиты стоит местный житель по имени Кит – он же занимается и обслуживанием гостей. Это энергичный, улыбчивый мужчина сорока с лишним лет, с большими руками, загорелой кожей и лохматыми темными волосами. Он рассказал нам, что родился и вырос на островах, хотя его предки были валлийскими овцеводами, иммигрировавшими сюда в 1830-х годах. Он без остановки снует между столами, но успевает поболтать со всеми гостями. Он говорит короткими, рублеными фразами и любит обращаться к себе в третьем лице, что очень быстро набивает оскомину: «Кит здесь главный», «Кит – ваш друг», «Да, миссис Маккриди, Кит сейчас принесет вам еще соуса». Первые два дня я думала, что Кит – это какой-то совершенно другой человек.

Кит, стоит добавить, очень привязался к Дейзи: «Если мисс Дейзи чего-то захочет, ей нужнотолько попросить. Кит все сделает!» Дейзи, в свою очередь, прониклась к Киту ответной симпатией.

Мучительно слабым голосом Бет пообещала, что возьмет на себя распечатку блогов Терри и всей корреспонденции, которая будет приходить на мой электронный адрес. Поэтому я доверила ей пароль от своей учетной записи, которую завела для меня Эйлин. Подозреваю, что, подобно сэру Роберту и в отличие от Эйлин, Бет обладает достаточной выдержкой, чтобы передавать все адресованные мне сообщения, предварительно их не читая.

Мы уже связались с учеными на острове Медальон и обменялись новостями о пингвинах. Дитрих сейчас в отъезде, но прислал несколько рисунков, которые мы распечатали для Дейзи. Письма от Терри предельно лаконичны, но я знаю, что она чрезвычайно занята.

От Патрика нет ни слуха, ни духа с момента его приезда в Ванкувер, и, должна сказать, я разочарована. Однако водоворот событий не дает мне на этом зациклиться.

Еще несколько изданий опубликовали статьи о Маккриди и Сэддлбоу. Статьи, как правило, делятся на два лагеря, фокусируясь либо на моей лицемерной, углеродно-следящей персоне, либо на нашем с сэром Робертом зарождающемся романе. Я возмущена до глубины души первыми и недоуменно смотрю на вторые. Романтика не занимала моих мыслей уже столько десятков лет, что одни предположения кажутся мне смешными, особенно когда я гляжу на себя в зеркало. Любовь подобного толка была мне вполне доступна, когда я могла похвастаться своими полными губами, шелковистыми каштановыми локонами и персиковой кожей, но теперь же об этом явно не может быть и речи. Романтика, как и секс, – удел молодых и красивых. Это факт. И все же…

Я давно восхищаюсь сэром Робертом, и хотя лично мы знакомы всего ничего, я часто чувствую… как бы лучше выразиться… некий «трепет» в его присутствии. Меня тянет к нему, как бабочку к розе. Но, как бы мне сейчас ни хотелось удариться в поэзию, я должна пресекать на корню любые подобные мысли. Он на десять лет моложе меня, и к тому же, с его собственных слов, давно женат на своей работе.

Когда сэр Роберт присоединится к нашей команде, он запишет короткие сюжеты о морских слонах, дельфинах и сивучах, которые прекрасно дополнят репортажи о невероятном многообразии здешних птиц. Но пингвины – моя территория. Я расскажу о каждом из пяти видов пингвинов, обитающих на Фолклендских островах (папуанский пингвин, пингвин-скалолаз, магелланов пингвин, королевский пингвин и златовласый пингвин), хотя сэр Роберт и предупредил меня о том, что, возможно, не все из этого войдет в окончательную версию передачи. Как я узнала за время, проведенное на острове Гинти, многочасовые съемки могут быть ужаты до десяти минут экранного времени или вообще вырезаны на монтаже! В документальной телепередаче о дикой природе многое зависит от визуального ряда, и повествование будет выстроено вокруг самых ярких и впечатляющих кадров, снятых операторами.

Дейзи, конечно, будут снимать отдельно, для программы «Загадай желание». Продюсеры шоу договорились с продюсерами «Разговоров о морских птицах» и, в целях экономии, поручили съемочной группе «Разговоров» снять заодно и сюжет о пребывании Дейзи на островах. Юному Лиаму выпала честь запечатлеть на камеру одновременно и Дейзи, и пингвинов, и непреклонную и неутомимую меня.

Вечером я сижу в столовой, потягивая дарджилинг, пока Дейзи плетет очередную фенечку, которые она называет браслетами дружбы, украшая ее бусинами в форме маргариток. Ее маленькие пальчики ловко орудуют нитками.

– Хочу сплести по браслету всем членам съемочной группы, – признается она с самым серьезным видом. – Этот – для сэра Роберта. Как думаешь, какой ему больше понравится, красный или желтый?

– Красный, – отвечаю я в полной уверенности, что сэр Роберт согласится с моим выбором. В чем я сомневаюсь, так это в том, что он в принципе наденет на себя что-либо подобное.

– А где твой? – недоверчиво интересуется Дейзи, заметив, что на моем запястье нет украшений.

– Надежно спрятан в шкатулке, вместе с остальными драгоценностями, – уверяю я ее.

– Но медальон же ты носишь всегда, – не унимается она. – И вообще, можно мне уже, наконец, посмотреть, что там внутри? Ну пожалуйста. Когда, если не сейчас?

– Не сейчас, Дейзи. Я сама скажу тебе, когда. – Я меняю тему, желая поскорее закончить этот разговор. – Лиам сказал, что завтра будут снимать только тебя. Ты не боишься? Ведь потом тебя покажут по телевизору?

– Не-а, – отвечает она. Она дергает одну из ниток, переплетенных в замысловатом орнаменте, и натягивает ее до упора. – Мне ведь нужно просто быть собой, так? Это совсем не сложно.

Я думаю о собственном страхе плохо выглядеть в кадре и, вспоминая свои же слова, сожалею, что не могу в них поверить. Раньше меня никогда не волновало, что обо мне подумают люди, но, видимо, что-то изменилось. И, возможно, это как-то связано с сэром Робертом. Дейзи, однако, повезло, и она наделена потрясающей уверенностью в себе.

– Я боюсь только одного, – говорит она мне.

– Из-за чего же, Дейзи?

– Когда мне становится очень-очень плохо, и нужно ложиться в больницу, – отвечает она, как ни в чем не бывало, все еще поглощенная плетением фенечки, – мы долго-долго едем в машине, потому что больница находится за много миль от дома, и всю дорогу до больницы мне больно и плохо. Потом мне больно, когда я говорю с врачами и медсестрами. И потом, когда они начинают втыкать в меня иголки. А потом меня начинает тошнить, и тогда у меня болит живот, и голова, и все-все косточки. И мне страшно, когда это происходит, из-за всей этой боли и немного из-за того, что я могу умереть. Но больше я ничего не боюсь. Уже давно.

Я отставляю чашку на стол. Чай внезапно становится трудно глотать из-за огромного кома в горле.

24

ВЕРОНИКА

Сэр Роберт снова с нами. Не вижу необходимости описывать, как я рада снова его видеть. Похоже, с момента нашей последней встречи он успел пережить не одно приключение. Удовлетворенный съемками в Новой Зеландии, вечером в день своего приезда он рассказывает нам о новых кадрах, которые им посчастливилось снять на Снарских островах. Позже я запишу закадровую озвучку, и мы расскажем зрителям о снарском хохлатом пингвине – удивительной птице, гнездящейся в лесах.

– Вы не ошибаетесь? – переспрашивает Дейзи. Она выслушала от меня столько рассказов об Адели с острова Медальон, что по сей день ассоциирует пингвинов только со льдом и снегом (хотя собственными глазами видела папуанских пингвинов здесь, на побережье).

– Да, Дейзи, – уверяет ее сэр Роберт тоном ученого, совещающегося с другим ученым. – Я собственнолично видел группу пингвинов, строевым шагом направляющуюся в лес. Но я не стал их преследовать, – добавляет он, подмигивая. – Это работа съемочной группы, к тому же, там было очень грязно. Все эти пингвины своими неуклюжими лапками развозят вокруг себя сплошное месиво. Мириам и Дэвиду пришлось ползать на животах по толстым корневищам и папоротникам, продираясь сквозь лабиринт грязных, мокрых пингвиньих тропинок, пока они не добрались до поляны, которая пингвины облюбовали для гнездования. Когда они вышли из леса, они были с головы до ног перепачканы грязью.

Дейзи заливисто смеется.

Раз уж разговор зашел о грязи, мне тоже есть, что добавить.

– Я вспоминаю, как я, будучи подростком, во время войны, залезла в лужу грязи, чтобы спасти поросенка, – вставляю я. – Мое платье потом было покрыто коркой грязи и воняло несколько недель, хотя я отстирывала его часами.

– Мне нравится грязь, – утверждает Дейзи.

Бет издает звук, который, наверное, можно расшифровать как: «Что верно, то верно», – но ни в чем нельзя быть уверенной. Сэр Роберт улыбается Дейзи.

– Однако грязь в таком большом количестве вредна для пингвинов, – объясняет он. – У них очень плотное оперение, которое помогает удерживать тепло, но, забитое грязью, оно перестанет справляться со своей задачей, поэтому гигиена для них имеет чрезвычайное значение. Они тщательно смывают с себя грязь, после чего смачивают свои перья секретом восковой железы у основания хвостов, делая их водостойкими.

Пингвины следят за своей чистотой, но в мире людей грязь имеет свойство прилипать к тебе намерство, о чем мне напоминают вновь и вновь. В очередной статье от британской прессы, в которой меня снова окрестили Алчной Маккриди, перечислены различные махинации и аферы, в которых я, по их мнению, замешана. В одной статье с упоминанием Дейзи меня фактически обвиняют в использовании детского труда в корыстных целях.

Все умоляют меня игнорировать это безобразие, но это не на шутку выбивает меня из колеи. Кажется, мое доброе имя запятнано навсегда.

Всего этого – изнурительных съемок, постоянного присутствия Дейзи и редкого волнения от общения с сэром Робертом, – обычно было бы вполне достаточно, чтобы занять все мои мысли. И все же, что бы я ни делала, мои мысли всегда возвращаются к моему сыну Энцо. И всякий раз, когда у меня появляется свободное время, на меня обрушиваются воспоминания о том коротком времени, которое я провела с ним, и сильное желание узнать хоть что-то о его жизни захватывает меня с головой.

Я лишь надеюсь, что Патрик в скором времени что-нибудь узнает и тотчас сообщит это мне. Столь напряженное ожидание должно быть вредно для здоровья.

Я наблюдаю.

Утро вдохнуло в небо тонкие серебристые облачка. Дейзи в сопровождении матери гуляет по побережью. Она запускает воздушного змея, и тот красиво парит в воздухе, то взмывая ввысь, то ныряя к земле, подчиняясь прихотям ветра. Их фигуры становятся еле различимыми силуэтами на фоне медово-золотого песка. Я смотрю, как они сбрасывают обувь, носки, оставляют их на камне и, взявшись за руки, бегут к морю. Воздушный змей в вышине повторяет их путь. Ярко-белые брызги летят во все стороны, когда они прыгают в воду.

Я не иду за ними, остаюсь с сэром Робертом, пока операторы готовятся к съемке. Мне приятно видеть, как мать и дочь резвятся среди волн, охваченные чистым детским восторгом, особенно учитывая все невзгоды, которые им пришлось пережить за последние месяцы. Съемочная группа не преминула воспользоваться бледным маслянистым светом и трогательным видом матери и дочери вместе, хотя я и сомневаюсь, что Бет согласится остаться в финальной версии фильма.

Теперь они идут обратно, медленно бредя по пляжу, их силуэты растут по мере их приближения. Они уже близко, когда сильный порыв ветра подхватывает воздушного змея и с силой швыряет его на зазубренный выступ скалы. Боюсь, он теперь поврежден. Дейзи и Бет бросаются к змею.

Маленькая, тучная фигура с волнистым хохолком выбирается из воды и тоже спешит к месту крушения. Ах, эти пингвины и их ненасытное любопытство! Я вижу, как Дейзи присаживается на корточки и тянет к пингвину руку. Вижу, как он наклоняет голову к руке, которую Дейзи быстро отдергивает. Мать встревожена и, видимо, предупреждает девочку, чтобы та остерегалась его щелкающего клюва. Пингвин и человек продолжают обмен любезностями. Дейзи и Бет идут дальше, забрав со скала воздушного змея, который, как я подозреваю, больше уже не сможет летать. Пингвин ковыляет за ними, стараясь не отставать, всегда открытый к новым знакомствам. Очаровательное зрелище.

– Вероника, смотри, кого мы нашли! – окликает меня Дейзи. – Это же Мак!

Свежий воздух идет Бет на пользу, ничуть не меньше, чем ее дочери. Она тоже выглядит счастливой и говорит так, что я впервые действительно ее слышу.

– Настойчивый малый, не находите? – Затем она вопросительно смотрит на сэра Роберта. – Это мальчик или девочка?

Он внимательно разглядывает пингвина.

– Судя по размеру, это, скорее всего, самка. Но это не златовласый пингвин, Дейзи. На этих островах есть и другие пингвины, у которых тоже желтые хохолки: например, пингвины-скалолазы. И сейчас вы видите перед собой самку хохлатого пингвина-скалолаза, или южного хохлатого скалистого пингвина, если быть точным. Видишь, как уложены перья на ее хохолке? Видишь ее желтые брови и перышки, торчащие по бокам головы? А у златовласых пингвинов хохолки начинаются чуть выше клюва и заканчиваются за глазами. И они другого оттенка желтого.

– У этого пингвина шапочка цвета примулы, – замечаю я.

– А у златовласиков она больше напоминает подсолнух, – соглашается Дейзи.

Пингвин принимается с завидной энергией скакать по камням.

– Вжух, вжух, вжух! – восторженно кричит Дейзи. Ее больше не волнует сломанный воздушный змей. У ее новой подружки лапы торчат в разные стороны, и птица ныряет в самую гущу съемочной группы, осматривает штатив для камеры, дергает за лямки рюкзака, лежащего на земле. Она – настоящая маленькая бестия, и ее совершенно не смущают окружившие ее великаны с длинными конечностями. Прыгая вокруг, она опрокидывает бумажный стаканчик с кофе.

– Эй, это мое! – восклицает сэр Роберт голосом обиженного школьника, после чего поворачивается к Лиаму: – Это шикарно. Быстро бери камеру и снимай, а я потом начитаю закадровый текст. Или Вероника начитает. И для «Загадай желание» это идеальный материал. Постарайся заснять, как пингвин общается с Дейзи.

Дейзи и самой не терпится продолжить знакомство. Снова привлечь внимание пингвина оказывается нетрудно. Дейзи вытягивает руки, как будто они – пингвиньи крылья, машет ими вверх-вниз и начинает ходить кругами, мелко семеня и переваливаясь с ноги на ногу, попутно издавая скрипучие звуки. Пингвиниха зачарованно начинает ходить за ней, будто бы недоумевая: «Кто же это, все-таки: пингвин или человек – или нечто среднее между ними?»

– Это настоящий подарок судьбы, – бормочет сэр Роберт.

Мы заворожены. Дейзи сияет, будто разом сбылись все ее мечты. Я чувствую прилив нежности к птице за то преображение, которое она произвела в дорогом моему сердцу ребенке.

– Я люблю тебя! – кричит Дейзи, обращаясь к своей пернатой подружке.

Та отвечает ей по-пингвиньи.

25

ВЕРОНИКА

Мы с Дейзи – ранние пташки, и взяли себе за правило каждое утро до завтрака совершать променад по пляжу. Я беру с собой палку и сумочку, а вот щипцы для мусора мне не понадобятся: побережье совершенно безлюдное, и потому здесь царит идеальная чистота. С самого утра наблюдать за колонией пингвинов – это абсолютное счастье, и действительно задает настроение на целый день. И Дейзи эти прогулки нужны не столько для того, чтобы провести время за увлекательной беседой со мной, сколько чтобы посмотреть на пингвинов. К тому же она каждый раз надеется снова встретить свою пернатую подружку.

Маленькая скалолазка, похоже, любит бродить в одиночку, отдельно от остальной своей колонии, гнездующейся на скалах чуть поодаль отсюда. Большинство пингвинов не любят выделяться из толпы (и в этом они похожи на людей), тогда как единичные особи «с характером» предпочитают держаться особняком и быть себе на уме. Нам с Дейзи больше по душе особи с характером – отсюда и ее помешательство на скалолазке. Думаю, это чувство взаимно, и, мне кажется, пингвиниха уже узнает нас при встрече, точно так же, как и мы начинаем узнавать ее среди остальных. Внешне она ничуть не отличается от других пингвинов-скалолазов, но, выражаясь словами Дейзи, «она какая-то не такая», и ее дерзкое поведение так сильно выделяет ее из толпы, что мы обычно в состоянии опознать ее даже в окружении сородичей.

– Я хочу назвать ее Петулией, – объявляет Дейзи на четвертый день за завтраком, состоящим из копченой сельди.

Все собравшиеся за столом, включая сэра Роберта, Бет, двух человек из съемочной группы и меня, посмеиваются вполголоса. Вероятно, Дейзи запомнила то, что я говорила в Баллахеях о петуниях.

– А что, это слишком длинное имя? – хмурится она, вглядываясь в наши лица.

– Нет, дорогая, имя прекрасное, – удается мне расслышать ответ Бет. Я увеличиваю громкость своего слухового аппарата, чтобы лучше ее слышать. Дейзи погружается в раздумья, не выпуская из рук зажатого в ней ножа. От копченой селедки она отказалась, скорчив гримасу, заявила, что та воняет, и остановила свой выбор на тостах с джемом.

– Ну, тогда, может быть, сократим имя до Пет? – предлагает она неуверенно.

– А может, назовем ее Петрой? – предлагает мать Дейзи. – В переводе с греческого это слово означает «камень» – такое имя идеально подошло бы пингвину-скалолазу.

Я никогда не считала Бет эрудированной женщиной, но ей удается меня впечатлить.

Дейзи обрадовано кивает.

– Отлично! Значит, теперь ее зовут Петра. – Она отмирает и густо размазывает по дрожащую горку джема. – Петра, камень, Петра, камень, Петра, – твердит она с набитым ртом. Она впитывает информацию, словно маленькая губка, и я как наяву вижу, что она напишет своим школьным друзьям примерно следующее: «У меня есть пингвин, это девочка из породы пингвинов-скалолазов, и мы назвали ее Петра, что по-гречески значит камень».

– Не забывай, что ты находишься в обществе культурных людей, Дейзи, – говорит Бет, кивая на ее измазанные джемом губы, и протягивает дочери бумажную салфетку. Дейзи неохотно принимает ее и вытирает рот.

Затем она смотрит на меня.

– Тебе тоже нужна салфетка, Вероника.

Оказывается, у меня на подбородке жирное пятно, что немного повергает меня в шок. Я быстро вытираю пятно салфеткой, надеясь, что сэр Роберт ничего не заметил.

– Если у меня когда-нибудь будет парик, я хочу, чтобы он был похож на прическу Петры, с такими же длинными, желтыми волосами торчком, – добавляет Дейзи.

Бет ласково улыбается ей.

– Если ты этого хочешь, все так и будет, солнышко.

Я допиваю вторую чашку чая, беседуя с сэром Робертом о моржах, когда в разговор снова вмешивается Дейзи.

– Можно мне сплести браслет дружбы для Петры? – спрашивает она. Она по-прежнему грезит о том, чтобы наплести браслеты дружбы на всех присутствующих, и уже одарила ими нескольких членов съемочной группы.

– Замечательная идея, Дейзи, но я не представляю, как она сможет его носить, – отвечает сэр Роберт. Он всегда серьезно обдумывает предложения Дейзи, какими бы нелепыми они ни казались. – Крылья у пингвинов достаточно скользкие, – поясняет он.

Девочка хмурит брови.

– Но вы говорили, что на острове Медальон пингвинам на крылья тоже надевали браслеты.

– Да, это так, – признает сэр Роберт. – Ученые крепят номерные браслеты из нержавеющей стали на крыло каждой птицы. Это делается для того, чтобы идентифицировать и следить за перемещениями всех пингвинов на острове. Это, в свою очередь, помогает нам выявлять изменения в их популяции. Но это не обычные, а специальные браслеты.

– Неужели нельзя сделать какой-то браслет специально для Петры? С маргариткой на нем, потому что так переводится мое имя? Чтобы все знали, что мы с ней друзья навеки.

Сэр Роберт колеблется.

– Хм, я заметил, что некоторые из здешних пингвинов действительно маркированы… – начинает он.

Кит (который снует между столами с большим блестящим кофейником, подливая всем желающим кофе) присоединяется к разговору.

– Если мисс Дейзи чего-то желает, мисс Дейзи может положиться на Кита! – Свободной рукой он указывает на свою широкую грудь. – Кит со всем разберется! Я завтра же раздобуду птичий браслет для твоей Петры. Если хочешь, можешь нарисовать на нем свои маргаритки, а потом мы наденем его на твоего пингвина, вот так. – Он изображает, как застегивает воображаемый браслет вокруг кофейника.

Дейзи хлопает в ладоши.

– Да, Кит, да! Спасибо!

Дейзи передвигает свою фишку по доске на четыре клетки, а затем украдкой подталкивает ее к пятой.

– Я все видела, юная барышня, – говорю я ей. – Давай-ка без жульничества!

Она насупливается. На пути ее фишки оказывается голова длинной змеи, ведущей вниз игрового поля, как раз в тот момент, когда я должна подняться к финишу по последней лестнице.

– Тогда я перекину, – говорит она, хватая игральные кубики и яростно встряхивая их в сжатом кулаке. – Там на скатерти была складочка, так что на самом деле мне могла выпасть пятерка.

– Нет, – настаиваю я, – ты выбросила четыре, стало быть, должна ходить на четыре клетки, и ни клеткой больше.

Она делает страдальческое лицо и горько вздыхает, как будто стонет от боли, и со свистом перемещает свою фишку вниз по змее до клетки под номером три.

Уголки ее губ опускаются еще ниже, когда я выкидываю точное число, необходимое мне для победы. Я быстро продвигаюсь к финишу.

Она яростным жестом захлопывает игральную доску. Начинаю подозревать, что обычно ее родители позволяют ей выигрывать ради сохранения мира в семье.

Она, похоже, рассердилась на меня не на шутку, и я решаю задобрить ее, попросив Дейзи о помощи. Я размышляла над этим вопросом уже в течение некоторого времени и пришла к выводу, что хотела бы овладеть искусством поиска информации в интернете. Подобное времяпрепровождение, похоже, является одним из любимых занятий молодежи, и мне любопытно, что оно из себя представляет. Дейзи может найти любую информацию о чем угодно, всего лишь пробежав своими ловкими пальцами по экрану своего компактного устройства. У меня нет подобного устройства, но есть свободный доступ к компьютеру в здешнем офисе на случай, если он мне когда-то понадобится.

Едва я обмолвилась о своей просьбе, как к Дейзи вернулось хорошее расположение духа. Она тащит меня в офис, где начинает стучать по клавиатуре и объяснять мне различные символы на экране. Я вынуждена умолять ее попридержать коней. Но она не умеет ничего делать медленно, зато не жалеет времени на подробные объяснения, поэтому через двадцать минут моих постоянных просьб повторить, что она только что сказала, я начинаю робко постигать азы.

– Так вот, Вероника, если ты захочешь погуглить, допустим, бронтозавра, то просто зайди на эту страницу и введи здесь… ой, а как пишется «бронтозавр»?

Я начинаю произносить слово по буквам, но не успеваю дойти и до середины, когда у Дейзи уже готовы два миллиона восемьсот шестьдесят тысяч результатов с информацией о вышеупомянутом динозавре.

Она повторяет эксперимент со словами «фрисби» и «Литл Микс». Я была уверена, что «Литл Микс» – это какие-то лакричные конфетки, и с удивлением обнаружила, что на самом деле за этим названием скрывается девчачья поп-группа, вокалистки которой едва ли старше самой Дейзи.

Дейзи давно пора ложиться спать, и в какой-то момент приходит Бет и уводит ее из-за компьютера. Я решаю остаться и применить свои новообретенные знания по использованию интернета на практике, пока не потеряла сноровку. Любопытство берет надо мной верх. Я ввожу в строку поиска слова: «сэр Роберт Сэддлбоу». Просматриваю некоторые статьи. В интернете полно информации о его съемочных экспедициях и многочисленных наградах и премиях. Также я узнаю кое-что о его личной жизни: он посещал частную школу, учился в Сент-Эндрюсском университете, прежде чем устроиться на «Би-би-си», холост, в настоящее время проживает в Эдинбурге. Но ровным счетом ничего о его прошлых отношениях, что меня удивляет. Либо сэр Роберт невероятно поднаторел в том, чтобы держать такие вещи в секрете, либо он вообще не склонен к романтике. Есть также некоторые предположения, что он играет, как это говорится, за другую команду… но я ни капельки не верю ни единому слову.

26

ВЕРОНИКА

Ни для кого не секрет, что любой уважающий себя одинокий пингвин не может не мечтать о браслете дружбы. Именно такой браслет, благодаря настойчивости Дейзи и стараниям Кита, теперь появился у Петры. Он ярко-розовый, весь усыпан маргаритками, и я абсолютно уверена, что ни у одного другого пингвина на всем белом свете нет такого красивого маркировочного браслета.

Дейзи очень сильно привязалась к Петре. Она постоянно норовит ее покормить и изо всех сил желает сделать ее своим домашним питомцем. Однако мы не поощряем подобного поведения.

– Но ты же приручила пингвина, когда была в Антарктиде, ты его кормила, и он сидел у тебя на коленях, и все такое! – хнычет Дейзи.

– Да, это так. Но, Дейзи, Пип был совсем еще малюткой, осиротевшим птенцом, который бы точно не выжил, если бы не наше вмешательство. И то, мне пришлось умолять и подкупать ученых, чтобы мне позволили его спасти. Они придерживались мнения, что мы не должны вмешиваться в естественный ход вещей, но в этом цыпленке было что-то такое… – Я замолкаю, перед глазами вспыхивают сцены из прошлого. Я вспоминаю крохотное чумазое существо, утопающее в густом снегу, его поникшую головку, еле-еле волочащиеся лапки… Это зрелище разбередило во мне давние воспоминания о боли сиротства, о времени, когда меня все отвергли… Вспоминаю, как острая боль в сердце чуть не выбила из меня дух. И о том, как когда я впервые взяла Пипа на руки, все мои материнские инстинкты словно проснулись после долгой спячки, распаляя огонь любви, и гнев на жестокую природу за то, что она позволила этому случиться, и стремление любой ценой уберечь это беззащитное существо от зла.

Дейзи смотрит на меня с любопытством. Я беру себя в руки и усилием воли заставляю себе вернуться в настоящее. Мой голос звучит жестко и холодно.

– Тогда все было иначе. Пип, вне всякого сомнения, погиб бы без нашей помощи. Петра, однако, молодая, здоровая, взрослая пингвиниха. Она более чем в состоянии сама о себе позаботиться.

– Но я нужна ей, – возражает Дейзи. – Ей одиноко! Поэтому она так любит играть со мной!

Я не хочу расстраивать ее и говорить, что все пингвины экстраверты и не боятся людей, а она просто очеловечивает поведение Петры, как это свойственно детям. Пингвины и впрямь напоминают маленьких косолапых человечков, одетых во фраки, и порой трудно не наделить их человеческими чертами. Каюсь, я и сама иногда этим грешу. Я не склонна к проявлению эмоций во всех остальных аспектах жизни, но буквально таю, когда дело касается пингвинов.

Сэр Роберт, замечаю я, никогда не впадает в подобную сентиментальность. Он относится ко всему живому с величайшим уважением, но не становится заложником собственных чувств при виде более жестокой стороны дикой природы. Он поговорил с Дейзи и объяснил ей, что она может ходить на пляж и общаться с Петрой хоть каждый день, но ни при каких обстоятельствах она не должна кормить птицу или прикасаться к ней.

Строгость сэра Роберта компенсируется новыми рассказами о его путешествиях, в которых он особенно акцентирует внимание на моментах, связанных с пингвинами. Однажды вечером он рассказывает нам об антарктических пингвинах, которые живут в приполярных регионах. У этих птиц под белыми мордочками проходит тонкая черная полоска, из-за чего они выглядят так, будто нахлобучили на головы шлемы.

– Они кажутся дружелюбными, – размышляет он. – Более того, со стороны выглядит так, как будто они улыбаются, но на самом деле, как и любые пингвины, они весьма сварливы и агрессивны. Иногда они без видимой причины затевают драки с более мелкими представителями своего вида.

– «Злодей, злодей с улыбкой кровожадной», – вворачиваю я, по памяти цитируя (как я это часто делаю) строки из «Гамлета», выученные еще в школьные годы.

Сэр Роберт глубокомысленно кивает.

– Угроза от них может исходить даже с тыла.

– В каком смысле? – спрашивает Дейзи.

– У них есть привычка метать свои фекалии.

Она навостряет уши. По одному богу ведомой причине ее чрезвычайно занимает туалетная тема.

– То, что фекалии – это какашки, я знаю, но зачем их метать? – спрашивает она задумчиво, растягивая слова.

– Просто никто не учил их хорошим манерам, – говорю я. Я наблюдала похожие проявления среди пингвинов Адели, которые иногда отбрасывают гуано на большое расстояние, чтобы сохранить чистоту в своих гнездах.

– Испражняясь, они как бы стреляют своими фекалиями, – объясняет сэр Роберт, – выпуская их как снаряды по дугообразной траектории. Такой снаряд может поразить тебя с расстояния четырех футов.

– То есть, они стреляют какашками из своих жопок?

– Именно так.

– А в вас когда-нибудь попадало?

Он награждает ее серьезным взглядом, в котором, тем не менее, блестит озорной огонек.

– И не раз, Дейзи. И не раз. – Даже подобное признание не лишает сэра Роберта ни капли достоинства.

Дейзи начинает хихикать и не может остановиться. Кажется, сэр Роберт только что прибавил себе несколько очков в ее глазах.

Мы часто видим Петру, когда та бродит по пляжу в одиночестве или с группой друзей (как бы Дейзи не настаивала на том, что она одинока). Я слышала, как Лиам однажды сказал о Роберте Сэддлбоу, что тот «сам себе хозяин», и нам с Дейзи очевидно, что Петра тоже «сама себе хозяйка», хоть она и пингвин. Она ведет себя очень дерзко, находясь в обществе других птиц, игриво воротит клювом и разговаривает с ними своим пингвиньим курлыканьем и клекотом. Но и оставшись одна, она не теряет этой самоуверенности. Кажется, Дейзи она находит забавной, что не так уж и удивительно, учитывая, что девочка готова не только дарить ей камешки, но и петь популярные песни, лишь бы привлечь внимание птицы.

– Я бы сделала перед ней колесо, – говорит мне Дейзи. – Петре наверняка бы понравилось. Но мои мышцы еще слишком слабые для этого.

Однако с каждым днем она заходит все дальше и дальше, и Петра иногда ненадолго присоединяется к нам. Дейзи радостно рассылает своим школьным друзьям сообщения с кучей фотографий, приписывая: «Вывела своего пингвина на прогулку».

Полагаю, это прибавляет ей популярности среди сверстников, но в то же время, боюсь, что многие станут ей завидовать. Это не выходит у меня из головы, потому что я знаю, как жестоки могут быть дети. Тем не менее, я искренне надеюсь, что мало кому придет в голову издеваться над больным раком ребенком.

Дейзи, между тем, выглядит намного лучше. У нее снова начали расти волосы, затылок покрылся мягким, каштановым пушком, и абрис, который раньше напоминал карикатуру, выполненную пером и чернилами, теперь кажется нарисованным мягким толстым карандашом. Ее щеки налились румянцем, веснушки на носу потемнели от долгого пребывания на солнце, а в огромных глазах проступили живость и блеск, которых я в них раньше не замечала. Я рада, что она смогла приехать, и испытываю неистовую гордость от того, что она добилась этого только благодаря себе. Она так много преодолела за свою короткую жизнь, и я чувствую, что она достигнет необычайных высот. Я хотела бы быть моложе, чтобы успеть понаблюдать за тем, как она растет, и увидеть, как разворачивается ее жизнь.

Возможно, именно из-за Дейзи я снова взялась за перо и начала вести дневник. Я не делала этого с юности – перестала в тот самый день, когда у меня украли моего ребенка. С того времени моя жизнь казалась мне бессмысленной, но теперь что-то снова побуждает меня писать. Возможно, все дело в том, что во мне расцвела новая надежда.

Патрик написал в электронном письме, что завтра у него назначена встреча с женщиной, которая знала Джо Фуллера, также известного как мой дорогой сын Энцо. Воодушевление переполняет меня, как пузырьки в бутылке дорогого шампанского. Наконец-то, спустя столько лет, я в шаге того, чтобы узнать своего родного сына.

27

ПАТРИК

Ванкувер

Дениз Перри живет на широкой, обсаженной деревьями улице. В воздухе порхают редкие снежинки, и я жалею, что не захватил с собой перчатки. Я иду вдоль ряда домов цвета печенья с откосными крышами и просторными верандами, пока не добираюсь до дома номер тридцать четыре. У двери стоит кадка с кустом ярко-красных ягод, чуть склонившимся под тяжестью снега.

От крови, пульсирующей у меня в венах, гудит в ушах. Визит пришлось отложить до сегодняшнего дня, потому что Дениз перепутала свободные даты в своем графике, но это уже позади. Наконец я здесь.

Я жму на кнопку дверного звонка. Слышу топот шагов с другой стороны.

– О, вы, должно быть, Патрик, – восклицает женщина, открывая мне дверь.

Ее улыбка внушает надежду, а голос полон энтузиазма. Ее туго завитые локоны могли бы быть седыми, но выкрашены в каштановый с золотистым отливом цвет. На ней крупные блестящие серьги, розово-серое платье на пуговицах, шерстяные колготки и туфли на плоской подошве. Под мышкой она держит курносую комнатную собачонку.

– Как здорово, что вы добрались! Проделали такой долгий путь!

Она тянется к моей щеке с поцелуем, чем застает меня врасплох, и я ощущаю влажное собачье сопение на своей шее.

– Приятно познакомиться, миссис Перри.

– Ой, умоляю, зовите меня Дениз, – заявляет она, и я понимаю, что переборщил с формальностями. Надо бы расслабиться. Или хотя бы постараться расслабиться.

Она протягивает мне собаку, чтобы я ее погладил.

– Это Лулу.

– Привет, Лулу.

Она почему-то считает своим долгом, прежде чем перейти к делу, провести мне экскурсию по ее дому (большому и изобилующему ситцем) и рассказать историю своей жизни. Она вдова, у нее трое детей (врач, юрист и педагог) и несколько внуков. Она машет перед моим лицом фотографией. Я ловлю себя на том, что ищу сходство, но потом вспоминаю, что мы с ними не родственники по крови.

Когда мы наконец устраиваемся в ее гостиной за чаем с печеньем, я спрашиваю, что ей известно о моем отце.

– У меня сохранились какие-то отдельные воспоминания, но, боюсь, их не так много. Видите ли, мы с Джо часто пересекались в детстве, но потом моя семья переехала в Чикаго, и во взрослом возрасте я видела его лишь однажды. Я была младше и, помню, всегда считала его настоящим красавцем, с этими темными сверкающими глазами… А он ведь и вправду был немного похож на вас. – Она внимательно разглядывает мои черты, а затем продолжает. – Родители души в нем не чаяли. Я же всегда считала его немного избалованным и высокомерным, но, возможно, я просто хотела, чтобы он уделял мне больше внимания. Правда, заинька моя? – Последняя ремарка адресована собаке (и на том спасибо).

Она рассказывает мне о приемной семье моего отца. Оказывается, его родители были надежей и опорой всего сообщества и занимались сбором пожертвований для местной церкви. И точно, теперь я припоминаю, что впервые они увидели малыша Энцо в Великобритании, когда посещали монастырь, где жила и работала юная Вероника.

Я спрашиваю Дениз, знал ли мой отец о том, что его усыновили, но она только качает головой.

– Без понятия. Я и сама узнала только после его смерти.

Выходит, Джо Фуллер мог так никогда и не узнать, что был рожден под именем Энцо Маккриди.

– Он был самым отъявленным хулиганом, настоящим бунтарем, – продолжает Дениз. – Со слов моей матери, в детстве он постоянно прогуливал занятия, а потом и вовсе бросил школу. Когда вырос, увлекся экстремальными видами спорта. Прыжки с парашютом, скалолазание, сноубординг и все в этом роде.

Почти ничто из этого для меня не новость, но мысленно я делаю пометку напротив слов «высокомерный», «бунтарь» и «спорт».

– Правда, с возрастом в нем стали проявляться какие-то странности.

– Какие странности вы имеете в виду? – спрашиваю я, с трудом ворочая языком во внезапно пересохшем рту. Возможно ли, что это как-то связано с мамой и мной?

Она морщит лоб.

– Насколько я помню, его родителей весьма огорчало такое поведение. Он все время менял адреса и почти никогда не навещал их, а если и навещал, то появлялся без предупреждения, и обычно в самый неподходящий момент, когда они были заняты каким-нибудь важным благотворительным мероприятием, или чем-то еще.

Готов поспорить – нет, я надеюсь – его терзало чувство вины за то, что он нас бросил. Как бы то ни было, именно это я буду считать причиной его внезапно проявившихся «странностей». Но я разочарован, когда понимаю, что это моя единственная зацепка. Дениз умолкает и смотрит на Лулу сверху вниз, поглаживая собаку за ушами. Встрепенувшись, я смотрю на часы и начинаю невнятно бормотать, что мне на самом деле уже пора уходить.

И тут Дениз меня удивляет.

– Здесь, на чердаке, хранится коробка с вещами, принадлежавшими Фуллерам. Там можно найти кое-какие ценности и личные вещи, которые мои родители не захотели выбрасывать. Возможно, вас это заинтересует.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не издать победный клич. Наконец-то хоть что-то конкретное.

– Могу я подняться туда и поискать эту коробку?

– Разумеется! Правда, там сейчас ужасно пыльно. На чердаке уже много лет никто не бывал. Правда же, Лулушенька? – Похоже, она частенько нуждается в поддержке своей собаки. Лулу высовывает маленький розовый язычок и облизывает кончик своего носа.

Я заверяю Дениз, что пылью меня не испугать, и вежливо объясняю, что мне не терпится как можно скорее увидеть все, мало-мальски связанное с моим отцом. Она щелкает языком, раздосадованная тем, что я хочу сделать это прямо сейчас, а не через три недели в четверг.

– Что ж, в таком случае вы, конечно, можете подняться на чердак прямо сейчас, если действительно этого хотите.

– Очень хочу.

Дениз не преувеличивала. На чердаке все покрыто мохнатым слоем пыли, и когда я выдвигаю лестницу, пыль как снег сыпется мне на волосы. Я поднимаюсь наверх и вдыхаю стоящий здесь гнилостный запах. Все пространство заставлено сундуками, предметами мебели, и я даже вижу один старый велосипед, который заинтересовал бы меня в любое другое время, но сейчас я направляюсь прямиком к штабелям картонных коробок, занимающих целый угол. К счастью, все они по бокам и на крышках подписаны фломастером: «Игрушки Лорны», «Старая посуда/вещи для пикника», «Ткани и фурнитура», «Сковородки и посуда для хранения»… А затем я вижу надпись: «Вещи Фуллеров», – и мое сердце пропускает удар.

Откашливаясь, я спускаюсь вниз с зажатой под мышкой коробкой. Дениз на кухне кормит собаку печеньем.

– О, уже нашли! – Она явно поражена моей оперативностью.

Однако я не хочу открывать коробку прямо здесь. Боюсь не совладать с эмоциями.

– Могу я взять эти вещи с собой в отель? – спрашиваю я. – Обещаю, что верну все в целости и сохранности.

Она только отмахивается.

– Можете не спешить.

Мы договаривается, что коробку я верну через три дня. Дениз, пожалуй, была бы рада и вовсе от нее избавиться, но я не хочу нагружать себя лишним хламом, если там не окажется ничего более ценного, чем какие-нибудь старые кольца для салфеток.

Тащить коробку по переполненным улицам к автобусной остановке жутко неудобно. Меня так и подмывает вскрыть ее прямо в автобусе по дороге к отелю, но я не делаю этого из уважения к другим пассажирам, не желая распространять вокруг себя споры плесени. Ресепшионистка, девушка с симпатичной каштановой челкой, улыбается мне, когда я с покрытыми паутиной волосами прохожу мимо со своей странной ношей. Но когда я возвращаюсь в свой номер, ничто не может меня остановить. Я набрасываюсь на коробку, как пират на сундук с сокровищами.

Сказать по правде, я разочарован. Коробка почти доверху набита всякой чепухой, и я никак не могу разобраться, что здесь и кому принадлежало. Но когда я догадываюсь сопоставить это с тем, что рассказывала мне Дениз, картинка постепенно начинает вырисовываться. Семейная Библия, очевидно, принадлежала мистеру и миссис Фуллер, логично? Логично. Несколько украшений в безвкусных коробочках, обтянутых бархатом. Фарфор. Я отбираю несколько вещиц, которые кажутся мне чуть интереснее других: школьная медаль за прыжки в высоту, несколько старых пластинок (преимущественно Литл Ричард и Рэй Чарльз) и рисунок в виде спирали с большой буквой «Д» посередине, раскрашенный красным и черным мелками. По углам листочка остались дырки от булавок, как будто рисунок когда-то висел на стене. Догадываюсь, что все эти вещи принадлежали моему отцу в юности.

Мне кажется, я напал на золотую жилу, когда мои руки нашаривают стопку писем. Однако на поверку они оказываются безумно скучными. Все письма адресованы миссис Ф., написаны ее сестрой, и не имеют никакого отношения к моему отцу, не считая нескольких беглых упоминаний его имени, вроде: «Надеюсь, успеваемость твоего сына налаживается» и «Как ужасно, что это произошло с твоим мальчиком. Надеюсь, швы скоро снимут, и рекомендую впредь не позволять ему лазать по деревьям». Я чувствую неодобрение в ее тоне. Похоже, сестрица относилась к идее усыновления скептически.

Я штудирую письмо за письмом, но меня ждет горькое разочарование. Полезной информации – кот наплакал. Тем не менее, я достаю блокнот и записываю все, что мне удалось выудить из писем, чтобы точно ничего не упустить:

– любил лазать по деревьям

– тяготел к несчастным случаям

– любил Литл Ричарда и Рэя Чарльза

– плохо учился в школе

– высоко прыгал

– любил спирали и букву Д

Что ж, лучше, чем ничего.

Но потом я действительно нападаю на золотую жилу. На самом дне коробки, завернутый в коричневую бумагу, лежит фотоальбом.

У меня посасывает под ложечкой от перевозбуждения, когда я достаю альбом и кладу его на кровать. Я переворачиваю страницы, и на меня накатывает странное чувство нереальности происходящего. Вот он, прямо передо мной, мой отец, абсолютно живой и настоящий. Среди огромного количества сельских и городских пейзажей, среди портретов родителей, которые на всех фотографиях с безмятежным видом держатся за руки, он: бабулин малютка Энцо (вероятно, вскоре после того, как его забрали у нее и нарекли Джо), завернутый в одеяло, с голубым плюшевым мишкой под боком. Вот его крестят, одетого в костюмчик маленького матроса, в окружении обожающих взрослых. Вот он играет с пластмассовыми кеглями в саду. Вот он щекастый мальчуган на трехколесном велосипеде, а вот – плещется в бассейне с товарищами. Поход в зоопарк с родителями, школьная фотография, на которой он стоит в пиджаке с фальшивой, натянутой улыбкой. Все это здесь, как на ладони.

Но я замечаю и кое-что странное. Под фотографиями есть рукописные надписи, сделанные мелким аккуратным почерком, принадлежавшим, судя по всему, миссис Фуллер. И мальчика на снимках упорно называют Джошуа, а не Джо. Я в замешательстве. Почему ему сменили имя?

Я не могу оторвать глаз от этого маленького человека. У него темные волосы и глаза, как у меня, и какая-то чертовщинка во взгляде. Он напоминает мне меня самого в этом возрасте, но с одним существенным отличием: он был избалован и изнежен, в то время как меня только и делали, что отвергали и сбывали с рук на руки через социальные службы.

Со странным чувством я фотографирую фотографии на свой телефон и одну за другой отправляю их на бабулин электронный адрес. Видеть бы ее лицо, когда она получит их, сидя где-то на Фолклендских островах, и впервые увидит своего сына в его детские годы.

28

ТЕРРИ

Остров Медальон

«Эстроген и прогестерон вырабатываются на ранних сроках беременности, чтобы поддерживать жизнедеятельность вашего ребенка до тех пор, пока плацента не сформируется окончательно. Высокий уровень этих гормонов может размягчать связки, оказывая давление на нижнюю часть спины и таз. Также они могут служить причиной проявления таких симптомов, как изжога, рвота, рефлюкс, метеоризм и запор».

О да, мне ли не знать!

«Эстроген и прогестерон способны влиять на ваше настроение, заставляя вас испытывать более широкий спектр эмоций, чем обычно. Перепады настроения часто наблюдаются во время беременности и могут вызывать чувство тревоги, депрессии, раздражительности и эйфории».

Кажется, скоро я соберу бинго. И тем не менее, я до сих пор не нашла какого-то внятного решения проблемы. Я не могу оставить Майка одного, поэтому о возвращении в Англию до приезда Дитриха не может быть и речи. Надеюсь, к этому времени у меня уже будет план.

Многие женщины бросают работу ради своих детей – взять, к примеру, мать Дейзи. Поначалу я поддалась панике, но теперь начинаю видеть вещи в другом свете. Возможно, мне даже понравится заботиться о своем собственном маленьком человеке вместо того, чтобы переживать о судьбе неуклонно сокращающейся команды по сохранению пингвинов. Я знаю, что материнство – нелегкая работа, но это будет интересный опыт и, безусловно, очень ценный.

Ах, если бы только можно было не покидать этот стремительно тонущий корабль. Я работала не покладая рук, чтобы оказаться на своем месте, и до недавних пор этот проект был единственным моим детищем. Как я могу взять и бросить здесь все? Ведь если я уеду, то, скорее всего, уже навсегда…

Как же я буду скучать по этому месту. Мне останутся только воспоминания… Например, о том дне, когда мы все загрузились в снегоходы и отправились смотреть на антарктических пингвинов, обитающих в южной части острова. Мы не часто ездим на этих старых двухместных машинках, потому что колония Адели находится в нескольких минутах ходьбы от нашей базы, но это всегда очень весело. Рано утром Майк и Дитрих втиснулись в один из снегоходов, в то время как Патрик и я разделили второй. Стоял ослепительно яркий день, мы с веселыми криками мчались по снегу, и в какой-то момент наша вылазка плавно перетекла в игру в догонялки. Местность здесь далеко не ровная, поэтому снегоходы часто подбрасывало на кочках, и у всех нас потом еще долго болели задницы. Дитрих и Майк в итоге выиграли гонку, но с мизерным отрывом.

Или взять тот день в начале сезона, когда мы тащили охапки колышков, которые используются для пометки гнезд. Тысяча колышков, каждый из которых требовал починки и перекраски, потому что все они были потрепаны стихиями и поклеваны мощными клювами альбатросов. Мы разложили их перед полевым центром и дружно принялись за работу.

– Оставили мы наших птичек без кола и без двора, – заметил Патрик, подмигивая.

– Да уж, – ответила я, водя кистью по колышку. – Как бы не околели, бедняжки.

Состроив серьезную мину, он покачал головой.

– Ну, это уж совсем околесица.

– Вы меня в могилу сведете своими каламбурами, – пожаловался Дитрих после того, как мы вдоволь нафыркались.

Когда пингвины начали откладывать яйца, Дитрих предложил устроить тотализатор и сделать ставки на то, сколько птенцов родится в колонии в этом году. Тот, чье предположение окажется наименее точным, испечет торт для того, кто окажется ближе всех к верному результату. Мне посчастливилось одержать победу, а Патрик должен был испечь для меня торт. Это был самый вкусный шоколадный бисквит, который я когда-либо пробовала, но, конечно, мы все равно ели его все вместе.

Из нас четверых вышла хорошая команда.

Вечером в исследовательском центре стоит тишина. У меня в кармане лежит рыбная палочка. Я спрятала ее во время ужина, потому что мысль о том, чтобы ее съесть, вызывала у меня отвращение, но я не хотела обижать Майка, который готовил ужин для нас обоих. То, что я смогла расправиться с горошком и картофелем, уже большая удача. Майк сейчас в лаборатории, и я иду к двери на улицу и выбрасываю неприятный мне продукт на камни и лед. Слишком поздно я понимаю, что бросок вышел довольно жалким, и палочка приземлилась слишком близко к входу. Майк может заметить ее утром, если чайка не утащит лакомство раньше. Я натягиваю ботинки и выхожу на улицу. Я беру палочку с земли, подавляя отвращение, и хорошенько закапываю, разгребая снег и землю голыми руками.

Когда я возвращаюсь в дом, я продрогла до костей.

Вскоре после этого Майк застает меня сидящей на полу в гостиной. Мои ноги скрещены, а локти покоятся на коленях, а большие и средние пальцы прижаты друг к другу, образуя колечки. По комнате разносится музыка пан-флейты – играет один из тех компакт-дисков, которые мы никогда обычно не включаем. Вообще, звучит довольно приятно. Напоминает мне уханье сов.

Майк явно ошарашен.

– Что за?..

– Я учусь сосредотачиваться на себе, – говорю я ему.

– У тебя что, крыша потихоньку отъезжает? – возмущается он.

– Не исключено. Ты переживешь?

– Хотелось бы обойтись без крайностей.

– Зануда.

– Чокнутая.

– Дурак.

– Ненормальная.

Взаимная пикировка меня утомляет. Меня снова начинает тошнить.

– От тебя никакой помощи. Я пытаюсь создать атмосферу безмятежности и спокойствия.

– Что это за дрянь вообще? – спрашивает он, выключая проигрыватель посередине протяжной ноты.

– Эй, я же слушала.

– Знаешь что, Терри, если ты хочешь расслабиться, я знаю способ получше.

Он исчезает на кухне, и я слышу, как хлопает пробка. Он возвращается с бутылкой и двумя стаканами.

– Нет, Майк, мне нельзя пить, – протестую я, вскакивая с пола.

– Конечно, можно, не говори ерунды. Вот увидишь, пара глотков поможет тебе забыть этого урода Патрика.

Он наполняет оба стакана до краев и протягивает один мне.

– Я же сказала «нет», – говорю я ему, начиная раздражаться.

Майк быстро отдергивает руку, и немного выпивки проливается на ковер. Он исторгает громкое ругательство.

Теперь мне хочется плакать. Умеет Майк выбрать момент.

– Я, наверное, лягу сегодня пораньше, – бормочу я и устало плетусь к двери. – Не забудь убрать за собой беспорядок.

Он говорит мне проваливать.

– Чем вы с Шарлоттой занимаетесь по выходным, когда ты находишься в Англии? – спрашиваю я Майка, когда на следующее утро мы выходим на улицу, и в лицо нам летит вихрь из дождя и снега. Я пытаюсь свыкнуться с мыслью о нормальной жизни в Британии.

– Странный вопрос, – раздраженно отвечает он.

– Разве? – Вот уж не подумала бы. – И каким будет ответ?

– Иногда мы ходим в музеи, иногда в галереи.

– О, значит, она интересуется культурной жизнью города?

– В своем роде. Не всегда. Зависит от обстоятельств.

Майк молча шагает рядом со мной. Я почему-то невольно представляю, как он занимается сексом с Шарлоттой. Поначалу он довольно зажат и деловит. Но потом она раздевается, демонстрируя свои соблазнительные формы, набрасывается на него, прижимая к кровати, и в следующее мгновение в него словно вселяется зверь. Я улыбаюсь про себя на мгновение, прежде чем вернуться к суровой реальности настоящего. Ветер щиплет мне щеки, талый снег стекает по стеклам моих очков, а впереди у нас день, полный наблюдений за пингвинами.

Я осторожно спрашиваю у Майка:

– Если нам придется закрыться, что ты будешь делать? Будешь искать работу в этой же сфере или осядешь в Челтнеме… с Шарлоттой?

– Терри, – отвечает он. – Не лезь не в свое дело.

И все же, что бы там ни говорил Майк (и о чем бы ни умалчивал), мне кажется, его элегантная и образованная девушка все же позволяет себе расслабляться по выходным. Интересно, случались ли у нее романы на стороне во время долгих командировок Майка? Прижималась ли она к другим парням своими соблазнительными формами? Ради Майка, надеюсь, что нет.

Мы расходимся в разные стороны, направляясь каждый к своему отведенному участку колонии. Здесь меня окружают пингвины, и я снова в своей зоне комфорта. Снег с дождем перестал, солнце светит сквозь разрывы в облаках, и я слышу мягкую, мелодичную капель льда, превращающегося в воду. Пушистые птенцы пингвинов снуют повсюду, их так много, что, кажется, они сплошным ковром устилают землю у моих ног. Они спотыкаются и сталкиваются друг с другом, резвясь на камнях и в лужах. Милейшее зрелище.

А вот постоянно бегать в туалет, когда работаешь на открытом воздухе, не так уж и весело. Пингвинам, конечно, до лампочки, их, признаться, даже веселил вид усталой ученой, то и дело стягивающей с себя штаны и термобелье перед тем, как присесть на корточках в снегу. Естественные процессы моего тела вызывают у меня отвращение. По какой-то причине пингвинье гуано выглядит куда приятнее человеческого.

Я возвращаюсь к работе. Но впервые в жизни я замечаю, что она мне в тягость. Я не могу в это поверить. Не может же быть, чтобы мне надоели пингвины?

Я кладу руку на живот, где растет мой ребенок.

По снегу проносится крылатая тень. Парящий в небе буревестник начинает снижаться и садится на булыжник неподалеку. Он хищно присматривается к стае копошащихся птенцов. Изогнув свои огромные темные крылья, он подбирается ближе, щелкая клювом над беззащитными цыплятами. Чуя опасность, птенцы отступают назад и уплотняют свои ряды. Скоро хищник прорвет их баррикаду и выловит одного из птенцов себе на завтрак. Я пытаюсь дистанцироваться, как делала тысячу раз до этого, но сейчас это дается мне с большим трудом, чем обычно. Я отвожу взгляд. Я во власти своих гормонов, а беременность сделала из меня нежную снежинку.

Я продолжаю взвешивать цыплят и записывать данные, но вскоре слышу шум позади себя. Я невольно оглядываюсь назад, ожидая увидеть, как буревестник тащит по камням окровавленного пингвиненка. Но вместо этого я вижу взрослого молодого пингвина Адели, который, дерзко раскинув крылья, защищает стайку малышей от когтей буревестника. Обожаю этот защитный инстинкт, присущий всем Адели. Я медленно достаю камеру и навожу фокус, полагая, что из этого выйдет хороший снимок для блога. К своему изумлению, я замечаю на крыле храброго пингвина оранжевый браслет. Да это же Пип! Загородил своим телом малышей и теперь трубит во весь голос, отпугивая буревестника. Хищная птица неловко пятится назад. Понимая, что связываться с взрослыми Адели себе дороже, буревестник делает несколько шагов по снегу и, несколько раз взмахнув своими широкими сильными крыльями, улетает.

– Пип! – восклицаю я в восхищении. – Ты не представляешь, как я тобой горжусь!

Пип помогает мне понять, что у меня все-таки есть какой-никакой опыт в воспитании детей. И эти годы, проведенные здесь, останутся со мной навсегда, и никто не сможет их у меня отнять, что бы ни уготовило мне будущее. Когда-то я не смела и мечтать о такой жизни, которой я жила здесь, на острове, и я невероятно благодарна судьбе за этот подарок. Я никогда не забуду остров Медальон и моих пингвинов.

Теперь я смотрю на свое будущее не так пессимистично. Во время своего очередного перерыва я направляюсь к гнезду Уголька. Его там нет, только миссис Уголек закладывает пережеванную рыбешку в клюв мини-Угольку. Ее детеныш жадный и требовательный, но она нисколько не возражает, самоотверженно посвящая себя его нуждам.

Я буду любить своего ребенка так же, как она, и сделаю для него все, что в моих силах. Если это будет мальчик, думаю, я назову его Арчи. А если девочка… сейчас подумаю… Вероника? Наверное, нет. Может быть, Ева? Да, Ева. Я буду в равной степени рада и мальчишке, и девчонке, но интуиция мне подсказывает, что это будет девочка.

И все-таки я не хочу возвращаться в Великобританию слишком рано. Я цепляюсь за мизерный шанс, что проект по спасению пингвинов может быть продолжен и без моего участия, если Вероника не отзовет свое щедрое финансирование.

Придется еще раз ей написать. Мне отчаянно нужен хоть какой-то намек об истинных чувствах Патрика: ко мне и к острову Медальон…

Кто-то выкрикивает мое имя. Это может быть только один человек. Конечно, Майк. Он весь пунцовый от ярости.

– Терри, почему ты не отвечала по рации? Я чуть с ума не сошел.

– Ой, я, наверное, случайно выключила. – Обычно я пристегиваю рацию к поясу и, вероятно, задела ее рукой, когда натягивала штаны после очередного неэлегантного похода в туалет.

Майк рвет и мечет.

– Можно подумать, у нас без твоих выходок не хватает проблем!

– Извини. Это действительно было очень глупо с моей стороны. Давно ты меня ищешь?

– Три гребаных часа.

Я сама в шоке от своей рассеянности.

– Майк, мне правда очень жаль.

Это совсем на меня не похоже. Такое поведение непростительно. У меня болит живот, болит грудь, я устала и чувствую себя разбитой. Я обхватываю голову руками и начинаю плакать. Мне все равно, что на меня смотрит Майк. Мне плевать, если он решит, что я спятила. Я больше не могу сдерживать поток слез, рвущийся из меня.

– Господи боже, Терри.

Но на этот раз его голос звучит мягко. Он обнимает меня. Я рыдаю ему в грудь. Он не знает о беременности и считает, что все это по-прежнему из-за отъезда Патрика. Он крепко прижимает меня к себе. Меня удивляют его тихие слова утешения, и то, как он убирает волосы с моего лица, стирает слезы с моих щек.

Я смотрю на него снизу вверх, на моих ресницах набухают свежие слезы, и глаза заволакивает влагой так, что Майк становится размытым пятном передо мной. Я пытаюсь взять себя в руки. Я не хочу вести себя так, как сейчас.

Он обхватывает мое лицо своими ладонями. Он склоняется ко мне, и его губы касаются моих.

– Боже, Терри, – шепчет он. – Я так сильно тебя люблю.

29

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

За завтраком Сэр Роберт поворачивается ко мне.

– Итак, Вероника, – спрашивает он с улыбкой, – готовы ли вы к сегодняшнему репортажу о магеллановых пингвинах?

– Я всегда готова к репортажу о любом виде пингвинов, сэр Роберт, – отвечаю я, намазывая толстый слой джема на тост. – Однако позволю себе заметить, что сегодня у нас в программе златовласые пингвины.

Он отрицательно качает головой.

– Нет, именно магеллановы. Вы разве не заглядывали в расписание?

– Со всем уважением, сэр Роберт, но вы заблуждаетесь. Я сверялась с расписанием не далее как двадцать минут назад. Там все написано черным по белому. Сегодня утром снимаем репортаж о златовласых пингвинах.

Он смотрит на меня, и его харизматичная улыбка превращается в не менее харизматичную гримасу непонимания.

– У нас забронированы билеты на девятичасовой рейс, который доставит нас к ближайшей колонии магеллановых пингвинов.

Он абсолютно уверен в своих словах, но я-то знаю, что права.

– Доедайте свой круассан, и пойдемте, сверимся с календарем, – говорю я ему. Бедняга так закрутился, что уже путает дни недели. Ничего удивительного.

У каждого из нас есть копии расписания, но обычно мы оставляем их в своих комнатах, поэтому наиболее доступной оказывается таблица, вывешенная в общей комнате. Закончив с завтраком, мы идем туда, чтобы повторно изучить график съемок.

Сэр Роберт указывает на мое имя, рядом с которым в графике на четверг четко выведено ни что иное как «магеллановы пингвины».

Неужели сегодня действительно четверг? И как я могла перепутать магеллановых пингвинов с златовласыми? Похоже, кто-то изменил расписание, не поставив меня в известность.

Мне стыдно осознавать, что я могла так попасть впросак. К счастью, мне удается исправить положение подходящей к случаю цитатой из «Гамлета»:

– «Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли».

На лице сэра Роберта снова расцветает улыбка. Он впечатлен широтой моих литературных познаний и безупречной памятью. Не сомневаюсь, что моя активная мозговая деятельность в последнее время лишь способствовала еще большему ее укреплению.

День проходит в точном соответствии с расписанием: мы с сэром Робертом, Лиамом, Дейзи и Бет загружаемся в компактный самолет для местных перелетов и отправляемся на небольшой островок по соседству. Дейзи поначалу очень не хотела расставаться со своей дорогой Петрой, но, в итоге, была рада сопровождать меня на съемках. Ее матери не оставалось ничего другого, кроме как присоединиться к нашей компании.

Сейчас мы стоим недалеко от скалистой бухты под небом в перистых облаках. Все готово для того, чтобы запечатлеть живописный пейзаж позади нас: бледно-золотую ленту песка, усеянную пингвинами, и завораживающее смешение зеленых и бирюзовых красок в океане с вкраплениями серебристой пены. Наша группа образует крохотный человеческий островок среди моря магеллановых пингвинов. У этого вида крайне выразительная расцветка, с характерным белым кольцом вокруг мордочки и подковообразной полоской черных перьев, обрамляющей их белые грудки и брюшко. Когда мы только прибыли, птицы то и дело поворачивали к нам головы и громко гоготали, но пока операторы установили камеры, они успели утихомириться.

Лиам говорит, что операторы большую часть своей жизни проводят в попытках остаться незамеченными пугливыми животными, но с пингвинами не требуется соблюдать осторожность. Робость – в принципе чуждая им концепция. Несколько камер нацелены прямо на их клювастые мордашки. Клювастые мордашки смотрят в ответ. Последние полчаса мы провели в ожидании, пока они сделают что-нибудь интересное. Однако пингвины, в свою очередь, заинтересовавшись нами, как будто ждут, пока что-нибудь интересное сделаем мы.

В конце концов, один из пингвинов берет инициативу в свои руки. Он чванливо выступает вперед с высоко поднятой головой и не сводит с нас глаз, явно выпендриваясь перед товарищами. И почти сразу спотыкается и самым потешным образом падает навзничь. Дейзи заливается смехом. Сомневаюсь, что под «чем-нибудь интересным» операторы имели в виду именно это. Если эпизод оставят в выпуске, придется наложить на него комическую музыку. Пингвин, как ни в чем не бывало, поднимается и возвращается на то самое место, где стоял раньше, ничуть не смущаясь такого фиаско. Дуэль взглядов пингвина и человека возобновляется.

Но наконец из моря на берег выбирается взрослая самка пингвина и вразвалочку плетется к нам. Силуэт птицы на фоне ярких волн заваливается то в одну, то в другую сторону. Она движется в сторону крупного, пузатого, серо-коричневого птенца.

– Вероника, мотор! – командует Лиам.

Я начинаю репортаж.

– Как можно понять, понаблюдав за этой очаровательной парочкой, дорогие мои телезрители, в пингвинах в наивысшей степени развит родительский инстинкт. – Сэр Роберт показывает на пингвинов, намекая, чтобы я рассказывала о том, что вижу своими глазами, а не зачитывала заученные факты. – Этой самке, похоже, не терпится снова увидеть своего малыша. – Здесь я останавливаюсь, потому что успела усвоить, как важно уметь выдерживать паузу, особенно когда в кадре разворачивается действие. Камеры, зрители и я – все мы наблюдаем за тем, как мать перекладывает измельченный улов в подставленный клюв своего птенца. Цыпленок проглатывает все, что ему дают, а потом просит добавки, хвостиком бегая за матерью.

Лиам выглядывает из-за штатива.

– Отлично, снято.

– Все готовы перейти к сегменту о гнездовании? – спрашивает сэр Роберт.

Я не возражаю. Мы направляемся к желтым гребням дюн и строим кадр вокруг еще одной стайки пингвинов. Я рассказываю телезрителям, как молодые родители своими сильными клювами и крыльями роют в земле норы, чтобы защитить детенышей от хищников.

– Морские львы, морские слоны и косатки (известные в народе как киты-убийцы) представляют большую опасность в море, а не на суше. Тюлени, хоть они и производят впечатление толстых, неуклюжих добряков, на самом деле чрезвычайно опасны в воде. Но для этих птенцов угрозу представляют в первую чайки и поморники, которые могут налететь и схватить любого птенца, когда его родители заняты другими делами.

На острове Болдер мы однажды стали свидетелями подобного, и это было поистине кровавое зрелище не для слабонервных. Не думаю, что мать того птенца смогла оправиться от столь трагичного случая.

На сегодняшний день мы осветили папуанских и магелланских пингвинов. Впереди – скалистые, златовласые и королевские пингвины. Дейзи тоже немного расскажет о скалистых пингвинах для сюжета в программе «Загадай желание», посвященного ее удивительной дружбе с Петрой. Сегодня, пока я коротаю время с книгой в гостиной лоджа, она разучивает свой текст. Ей помогает мать, и надо отдать должное Бет, ее терпение не знает границ.

Когда я отрываю взгляд от Эмили Бронте, она стоит прямо передо мной. Бет, то есть, а не Эмили Бронте. Хотя я так погрузилась в сюжет «Грозового перевала», что у меня спутались мысли, и сперва я с трудом отделяю реальность от вымысла. Бет вкладывает мне в руку несколько листов бумаги, бормоча что-то нечленораздельное, но, кажется, там фигурируют слова «электронная почта» и «Патрик».

Мое смятение вмиг улетучивается, уступая место трепету предвкушения. Я благодарю ее и хватаю бумаги. На страницах нет ни строчки текста – только фотографии, много фотографий. Я слишком быстро вскакиваю со стула и спешу уединиться в своей комнате, чтобы изучить содержимое писем.

Я сажусь у окна. Делаю глубокий вдох и разрешаю себе взглянуть на первую фотографию.

Мой малыш смотрит на меня. Мой Энцо. Совсем такой, каким я его помню, разве что укутанный в одеяльце, и с плюшевым мишкой неестественного незабудочного оттенка под боком. О, Энцо, я не забыла тебя, забыть тебя было бы невозможно…

Синева расплывается перед глазами, и картинка становится мутной. Столько лет назад это было, столько десятилетий, и вот, наконец, я вижу его снова – возможно, всего неделю или две спустя после того, как его у меня забрали. Я зажмуриваюсь. Мокрая капля падает на фотографию, и чернила на странице размазываются. Я смахиваю ее и заботливо отодвигаю бумагу в сторону от греха подальше, но эмоции захлестывают меня без остановки, волна за волной. У меня есть свои воспоминания об этом ребенке, воспоминания, которые только мои. О том, как я купала его в раковине женского монастыря. И как пела ему «Долог путь до Типперери» и «Ты мое солнце», а сестра Амелия, просунув голову в дверь, просила мне замолчать, а я пела лишь громче, потому что хотела чуть дольше полюбоваться на счастливую улыбку Энцо. Его дивную младенческую улыбку!

Я делаю глубокие судорожные вдохи. Наконец, у меня получается сосредоточиться на других фотоснимках, на других воспоминаниях, которые мне не принадлежат. А слезы не иссякают, струятся по моим щекам и шее. Мой Энцо прямо передо мной, но его обнимают, качают на коленях и окружают заботой чужие люди – молодая семейная пара, забравшая его из монастыря, чьи лица я едва помню. Они лишили меня единственной надежды счастья, когда я сама была практически ребенком. Мне радостно видеть, как сильно они любили его, но эта радость не заглушает моей злости на то, что эту любовь должна была дарить ему я.

Одну за одной я изучаю фотографии, наблюдая, как год за годом менялся мой ребенок. Его лицо обрамляют густые темные кудряшки, ноги и руки постепенно удлиняются, и сам он становится выше. Вот он сидит на пледе для пикника. Вот – сует пальцы в глазурь на праздничном торте. Вот – катается в парке на карусели. Увязает в снегу. Едет на красном детском велосипеде со съемными колесами. А вот он в зоопарке, смотрит на обезьян, тычет короткими пальчиками в жирафов. В школе, в парадной форме на групповом снимке со своими друзьями. Бьет по мячу на футбольном поле. Ныряет в бассейн с высокого трамплина. На последней фотографии видно только его лицо.

Сердце рвется прочь из моей груди. Это буквально невыносимо. Мой мальчик опять улыбается, самой красивой улыбкой в мире. Его темные глаза смотрят прямо в камеру, прямо на меня, его мать.

30

ПАТРИК

Ванкувер

– О, это снова вы, здравствуйте!

Улыбка Дениз и ее серьги сверкают же ярко, как и в прошлый раз. Она чмокает меня в щеку и впускает в дом. Я ставлю коробку на пол в прихожей. Дениз, похоже, твердо намерена вести со мной светскую беседу, как ни в чем не бывало наглаживая собаку и попивая чаек, но мне сейчас не до этого. Я пытался дозвониться ей несколько раз за последние несколько дней, но безуспешно. Теперь мое терпение иссякло.

– Так как его все-таки звали, Джошуа или Джо? – спрашиваю с порога. Знаю, что стоило сначала поинтересоваться ее делами, но у меня из головы никак не выходит тревожная мысль, что мы, возможно, вышли не на того человека.

Лулу, тихонько сопя, обнюхивает мои пятки. Улыбка на лице Дениз сменяется гримасой недоумения.

– Джошуа?

– Да, я нашел альбом с фотографиями, но на всех снимках мой отец подписан как Джошуа, – нетерпеливо объясняю я.

– Дайте-ка подумать. – Судя по отсутствующему выражению на ее лице, это занятие для нее в новинку. – Поставим чайник, пока мамочка будет разбираться.

На мгновение я теряюсь, прежде чем понимаю, что она обращается к Лулу. Я иду за Дениз на кухню, где она ставит на буфет две кружки и пачку печенья. Я гипнотизирую чайник, чтобы он поскорее закипел, но он мне не подчиняется.

Когда чай готов, и мы возвращаемся в гостиную, мне наконец удается всучить ей фотоальбом.

– Вот, взгляните. Здесь везде написано «Джошуа».

Она переворачивает страницы.

– И верно. – Она озадаченно рассматривает фотографии. – Но я всегда знала его как Джо. И это совершенно точно он.

«Да, но точно ли это тот самый «он»?» – хочется кричать мне.

– Интересно, помнит ли Эмма.

– Кто такая Эмма?

– Моя дочь, она работает адвокатом. У нее память, как у стада слонов. Она, конечно, никогда не была знакома с Джо лично, но она в курсе семейной истории. Если хотите, я могла бы позвонить ей после того, как мы попьем чаю.

– А чай обязательно допивать до конца? – спрашиваю я.

– Ах, Патрик! Что же вы не сказали, что торопитесь?

Да неужели заметила!

Она выглядит недовольной, но все же встает и направляется к телефону.

– Эмма, дорогая, это мама. Да, со мной все в порядке, и с Лулу тоже… Да, очень рада слышать… Послушай, милая, ко мне сейчас пришел этот молодой человек, который искал информацию о Фуллерах. Он нашел их вещи на чердаке, и среди них оказался фотоальбом, и теперь ему кажется, что Джо… возможно, вовсе не был Джо? Его мать почему-то называла его Джошуа в заметках.

Наступает долгая пауза. Затем Дениз подзывает меня и прикрывает ладонью динамик телефонной трубки.

– Она хочет поговорить с вами, – шепчет она.

Я нетерпеливо беру у нее трубку. До меня доносится энергичный молодой голос:

– Здравствуйте, это Патрик?

– Да, Извините, что беспокою, Эмма, но это для меня очень важно.

– Понимаю. Все-таки, это ваш отец. Так вот, память у моей матери уже не та, что раньше. Она может чего-то не помнить, зато помню я, потому что однажды сама задалась этим вопросом. В общем, Фуллеры дали вашему отцу имя Джошуа при крещении, но ему больше нравилось Джо, и позже он официально сменил имя. Думаю, его коробили все эти библейские аллюзии. Но это совершенно точно один человек.

Слава богу. Джо был очень приятным ребенком, хоть и стал мудаком, когда вырос. Я даже странным образом начал привязываться к нему.

– Благодарю, Эмма. Вы не представляете, как я рад, что мы прояснили этот момент.

А потом она говорит:

– Мама рассказала вам о второй коробке?

– Нет… А что, есть вторая коробка?

– Ну вот, и об этом забыла. Передайте ей от меня, что она безнадежна, ладно?

– Ладно, но что вы сказали насчет второй коробки? – Мой пульс начинает биться чаще.

– Она совсем небольшая, кажется, из-под обуви. Кто-то из друзей Джо отправил ее нашей семье после его смерти. Я никогда не заглядывала внутрь, но полагаю, там хранятся какие-то его личные вещи. Теперь они по праву принадлежат вам. Эта коробка тоже должна быть где-то на мамином чердаке. Там хранятся все семейные вещи.

– Боже, Эмма, вы просто ангел. Огромное вам спасибо.

Коробка из-под обуви – все же лучше, чем ничего. Дениз допивает свой чай с печеньем, но разрешает мне еще раз наведаться на ее чердак. Я вылетаю из кухни, не дожидаясь, пока она закончит говорить.

Едва я открываю люк на чердак, на мои волосы снова сыпется проклятая пыль.

На поиски обувной коробки уходит некоторое время, но вот я вижу ее, одиноко стоящую в самом углу. Она покрыта густым слоем пыли и горошинами мышиного помета.

Я забыл спросить, могу ли оставить коробку себе. Что-то мне подсказывает, что забрать ее на время, а потом вернуться сюда в третий раз, чтобы вернуть, не получится. Даже Лулу я уже надоел. Но и в присутствии Дениз мне совсем не хочется ее открывать.

Я решаю сделать это прямо здесь и сейчас.

Лента скотча старая и потрескавшаяся, но обмотана вокруг коробки во столько слоев, что держится до сих пор крепко. Я поддеваю скотч ногтем и рву. Я поднимаю крышку. Внутри не так уж много вещей. Я вынимаю предметы один за другим. Достаю свой блокнот, чтобы записывать информацию по ходу дела.

Часы, давным-давно переставшие ходить. Циферблат квадратный, в классическом стиле, выглядит дорого, и на обороте выгравировано: «Джо, от твоих любящих родителей».

Чувствуя странную обиду и зависть, я пишу:

– был любим родителями

Затем я вытаскиваю потрепанную кожаную папку на молнии. Я расстегиваю ее. Внутри – пара почтовых и поздравительных открыток от людей, чьи имена мне не знакомы, и несколько фотографий. Я быстро просматриваю их.

Всего несколько секунд, и я натыкаюсь на снимок взрослого Джо Фуллера. Отец. На глаза внезапно наворачиваются слезы, но я их смаргиваю и продолжаю неотрывно смотреть на него. Вместе с товарищем он стоит на вершине горы, рюкзаки покоятся у них под ногами. Оба триумфально улыбаются, как бы говоря: «мы сделали это», их лица светятся от гордости. У отца смуглая кожа, ровный загар и спортивное телосложение – такая внешность обычно нравится женщинам. Я не могу отделаться от мысли, что он производит впечатление порядочного парня и, похоже, верного друга. На обороте написано: «Джо, от Мориса. Скалистые горы, 1967 год».

Я записываю:

– занимался альпинизмом в Скалистых горах

– был друг по имени Морис

Я снова смотрю на снимок, и он выглядит на нем таким беззаботным, что меня внезапно охватывает необузданная ярость. Да, пусть снимок был сделан задолго до моего рождения, но меня все равно трясет от этого самодовольного выражения на его лице. Я обращаюсь к нему сквозь стиснутые зубы:

– Как ты мог, папа, как ты мог? Как ты мог бросить маму, зная, что она была в депрессии? Бросить родного сына, которому была неделя от роду? Как ты мог просто уйти и никогда, ни единого раза не дать о себе знать? Неужели ты не знал, что она умерла из-за этого? Набрала полные карманы камней и вошла в море? Или ты так и не узнал об этом?

Я трясу фотографией, как будто могу этим жестом передать ему весь тот стыд и ужас, который я испытал.

– Ты вообще хоть когда-нибудь вспоминал обо мне? Вспоминал?! Или нет?!

И тут, словно в ответ, маленькая черно-белая фотография падает мне на колени.

Фотография новорожденного младенца в одеяльце.

Это я? Может, и я. Внезапно мне становится трудно дышать, и я как подкошенный опускаюсь на крышку старого сундука. У меня сдавливает горло, а во рту появляется странный привкус.

У меня нет ни одной фотографии себя в детстве. Ни единой.

Я напоминаю себе, что нужно дышать.

Все младенцы похожи друг друга, но это ведь точно я, верно? Во всяком случае, это знак, что, возможно, мой отец не совсем забыл меня, если он хранил это столько лет. Я роюсь в содержимом папки, проверяя остальные фотографии.

И, наконец, я нахожу доказательство, которое ищу. Фотография мамы со мной, еще совсем маленьким. Она прижимает меня к себе, ее волосы рассыпаны по плечам, а глаза смеются. Она такая, какой я ее помню. Я почти слышу тихое пение Джони Митчелл, ощущаю ароматы розового мыла и дешевого шампуня вперемешку с кисловатым запахом пива. Жгучая скорбь пронзает меня изнутри, и я на мгновение зажмуриваюсь. Если бы только мама осталась жива. Если бы только чертов Джо Фуллер нас не бросил.

31

ПАТРИК

Дениз разрешила мне оставить коробку, и теперь она стоит на полу моего гостиничного номера, напротив огромного окна. Я все еще чувствую слабость в ногах.

Ничего не могу с собой поделать, но сейчас я чертовски зол на бабулю Ви. Она, блин, должна быть сейчас здесь, со мной. Мы всегда говорили, что сделаем это вместе. В такой момент рядом с мужчиной должен находиться друг, или член семьи. Или девушка.

До отлета на Фолклендские острова придется куковать здесь почти неделю. Чем бы себя занять? Подумываю о варианте раздобыть где-нибудь дурь, но понятия не имею, как это сделать в Канаде. Что ж, попробую извлечь максимум пользы из ситуации и осмотрю здешние достопримечательности, хотя сказать, что я не в настроении для экскурсий – это ничего не сказать. Но, может быть, аппетит придет во время еды?

Я направляюсь к лифту, но решаю, что не готов оказаться взаперти в таком тесном замкнутом пространстве. Поэтому я начинаю спускаться по лестнице, состоящей из сотен блестящих коричневых ступенек. Двигаться медленно невыносимо, и я несусь вниз с такой скоростью, что спотыкаюсь, но успеваю схватиться за перила за секунду перед тем, как нанести себе серьезную травму. Оказавшись наконец внизу, я толкаю пожарную дверь, пробегаю по коридору и оказываюсь в задней части холла отеля. Запах свежего кофе смешивается с запахом новых ковров. На стеклянном столике, рядом с одной из этих модных орхидей, которые словно питаются святым духом, стоит газетница, полная брошюр о Ванкувере. Я наугад вытаскиваю несколько штук и читаю по диагонали.

Похоже, в этом городе найдется что-то привлекательное для каждого: от семей с маленькими детьми до ЛГБТ-туристов (но как насчет унылых, одиноких лузеров?) На выбор предлагается несколько сотен вариантов времяпрепровождения: посещение рынка на острове Гранвиль, визит в Чайнатаун, шопинг на Робсон-стрит; любой желающий может исследовать лесные тропы, сплавиться по проливу Джорджия или подняться на фуникулере на гору Граус, чтобы полюбоваться панорамой города и видом на гавань…

Игнорируя все эти предложения, я останавливаю взгляд на брошюре, посвященной Большому зоопарку Ванкувера. Мой отец ходил туда, когда был ребенком. Ловлю себя на мысли, что тоже хочу туда съездить. Кроме того, должен признать, я скучаю по острову Медальон, и мне действительно не помешала бы легкая пингвинотерапия.

Выясняется, что зоопарк находится аж за чертой города. Я подхожу к ресепшионистке с кудряшками на лбу. У нее скучающий, но деловитый вид, и едва заметив меня, она натягивает профессиональную улыбку. Я спрашиваю, может ли она порекомендовать местную компанию по прокату автомобилей, и она дает мне несколько советов, ни на секунду не прекращая улыбаться. Бьюсь об заклад, про себя она думает: «Скоро этот парень с паутиной на голове вернется с очередной потрепанной коробкой под мушкой».

Суета с арендой машины отнимает у меня последние нервные клетки, но, по крайней мере, на некоторое время отвлекает меня от мрачных мыслей. Когда я, на синем «Ниссане», наконец сворачиваю с шоссе, благодаря всех богов за спутниковые навигаторы, и въезжаю на огромную автостоянку, до вечера остается не так уж много часов для наблюдения за животными. Однако игра стоит свеч. Пингвинам всегда удается поднять мне настроени, и одна мысль о них помогает мне чуть-чуть проникнуться теплотой к моему отцу. Теперь, увидев все эти фотографии, я даже хочу проникнуться к нему симпатией, но это трудно, когда я не могу понять, почему он никогда не выходил со мной на связь, почему не хотел знать меня.

Это место непомерно огромное. Сегодня холодный, безрадостный день, но я иду так быстро, что все равно обливаюсь потом. Я уже миновал буйволов, аллигаторов и рысей, но пока так и не ношел вольер с пингвинами. У ворот главного входа мне дали карту зоопарка, но слова «пингвины» на ней нигде нет. Зебры – да; ламы – я никогда не видел так много лам; фламинго – столько, что скоро из ушей полезут эти чертовы фламинго! Бегемоты, ягуары, гепарды и множество странных животных, о которых я в жизни не слышал, таких как аддаксы, нильгау и онагры. Но нигде и намека на пингвинов.

Я замечаю сотрудника, стоящего рядом с клеткой с орангутангами. У него представительный вид, большой оранжевый бейдж на груди и широкая улыбка.

– Где у вас пингвины? – спрашиваю я.

Улыбка становится еще шире.

– Извините, сэр. У нас здесь вообще нет пингвинов.

Я не могу поверить своим ушам. Я взрываюсь.

– Как? Что это за зоопарк, в котором нет пингвинов?

– Если вы хотите увидеть пингвинов, вам нужно в Ванкуверский аквариум. Там сосредоточена вся морская жизнь. Было бы бессмысленно дублировать здесь то, на чем специализируются они.

Я громко чертыхаюсь. Люди начинают на меня оборачиваться.

– На что уставились? – кричу я, и некоторые спешно уводят своих детей в сторону. У меня стучит в висках. Я должен был догадаться. Конечно, нет здесь никаких чертовых пингвинов. Я бреду обратно на автостоянку, опустошенный и пристыженный.

Боже, в кого я превращаюсь?

Я уезжаю из зоопарка, и от отвращения к самому себе мне хочется разрыдаться. Отогнав машину в прокат, возвращаюсь в отель. Я слишком устал, чтобы тащиться по лестнице пешком, так что стискиваю зубы и поднимаюсь на лифте. Вернувшись в свой неоправданно роскошный номер, я падаю на кровать.

И снова мои руки тянутся к телефону, повинуясь желанию открыть сайт с блогом Терри. Мне едва удается себя сдержать, и вместо этого я отправляю электронное письмо бабуле. Я не умею облекать мысли в слова, поэтому просто излагаю факты. Я решаю не рассказывать о своей неудачной поездке в зоопарк.

Привет, бабуля.

Надеюсь, у тебя все хорошо – и у Дейзи с РС тоже. Сегодня мне удалось еще кое-что раскопать. Дочь Дениз (Эмма) шарит в семейной истории гораздо лучше самой Дениз, так что теперь у меня есть обувная коробка с папиными вещами за более взрослые годы. Тут выяснилось, что при крещении ему дали имя Джошуа, но папе оно не нравилось, поэтому он сменил его на Джо. Наверное, он думал об этом, когда рисовал эту спираль с буквой «Д» в центре.

Я отрываюсь от письма, чтобы прикрепить фотографию рисунка, который я сделал ранее, и заодно достаю часы, кожаную папку и поздние отцовские снимки и все это фотографирую.

Здесь он уже взрослый. А здесь – я, собственной персоной, и моя мама. Надеюсь, это значит, что он не совсем нас забыл. Конечно, теперь мы вряд ли узнаем ответ на вопрос, почему он нас бросил.

Это будет терзать меня всю оставшуюся жизнь. Но теперь у меня есть хотя бы фотографии. Бабуле они тоже понравятся.

Я собираю памятные вещицы со стола и складываю обратно в коробку.

Мне приходит в голову, что если поискать в интернете Джошуа, а не Джо, Фуллера, я могу найти то, чего не находил раньше. Возможно, в некоторых официальных документах сохранилась именно такая версия его имени. Я кипячу чайник и завариваю кофе из маленьких пакетиков, разложенных на столе. Затем возвращаюсь к телефону и набираю в строке поиска: «Джошуа Фуллер». Страница заполняется ссылками, которые я принимаюсь методично листать. Глаза от обилия нерелевантной информации начинают слипаться, но кофе немного бодрит, и я продолжаю поиск.

На энной странице я натыкаюсь на газетную статью, датированную 1985 годом – годом моего рождения, годом, когда папа ушел от нас. Вверху колонки фотография моего отца, которого я теперь узнаю – это тот же человек, который широко улыбался, стоя на вершине горы, хотя здесь он выглядит более серьезным и даже мрачным. Я читаю заголовок.

Я коротко зажмуриваюсь, а потом перечитываю текст заново, не в силах поверить в то, что читаю это наяву. Однако ошибки быть не может, как бы мне ни хотелось, чтобы здесь были написаны другие слова – слова, сообщающие о каком-то героическом поступке. И нет никаких сомнений, что они относятся к мужчине на фотографии: к моему отцу.

«Убийца бежит из страны».

32

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

Когда Бет передает мне очередное электронное письмо, я не могу унять дрожь в руках. Я словно забыла, как дышать, и от волнения моя голова начинает идти кругом. Что еще удалось разузнать Патрику о моем любимом сыне? И как безумно любимом! Уединяясь в тишине своей спальни, я подолгу рассматривала фотокарточки, словно желая впитать каждую их деталь, и вновь влюблялась в моего Энцо, словно и не было этих лет.

– Спасибо, Бет, – отрывисто благодарю я.

От нетерпения я веду себя с ней резко, и она шарахается от меня, как от крокодила.

Я с разочарованием отмечаю, что на этот раз фотографий в письме нет, зато целая страница исписана текстом. Поскольку Патрик обычно не склонен к разглагольствованиям, подобная многословность может означать только то, что на этот раз ему есть, чем со мной поделиться. Я сразу же удаляюсь в свою комнату, готовая впитывать каждое слово. Но драгоценным минутам уединения с моим сыном внезапно препятствует самая нелепая, самая пренеприятная безделица, которая только могла со мной приключиться. Я нигде не могу найти свои очки для чтения. Их нет ни в одной из моих сумочек. В комнате немало мебели, но я переворачиваю вверх дном каждый ящик комода, обыскиваю прикроватную тумбочку и подоконник, заглядываю даже на верхнюю полку платяного шкафа.

Я горжусь своей памятью, которая еще ни разу меня не подводила, несмотря на мои преклонные годы, однако не могу не отметить, что подобные злоключения стали происходить со мной все чаще и чаще. И будь я чуть менее сдержанной, я бы сейчас просто кипела от злости.

Я возвращаюсь в общую комнату и кричу так, чтобы точно услышали все, кто там собрался:

– Кто-нибудь видел мои очки? – Разговор смолкает, все поворачивают головы в мою сторону. – Я должна найти их как можно скорее, это чрезвычайно важно, – заявляю я тоном, не терпящим возражений.

Все приходят в движение.

– Ни о чем не беспокойтесь, миссис Маккриди, – восклицает Кит. – Вы обратились по адресу. Кит найдет ваши очки.

– Очень надеюсь, что так и будет.

Столы заставлены посудой, неубранной после завтрака, а в воздухе еще витает запах жареного. Сэр Роберт уже на съемках, но Кит, Бет, Дейзи и несколько операторов мечутся по всему помещению в поисках пропавших очков. Если бы не мое отчаянное желание поскорее приступить к чтению письма Патрика, я бы могла насладиться эффектом, произведенным моими словами.

В итоге именно Дейзи обнаруживает столь вредный, но жизненно необходимый предмет, спрятавшийся за чайником.

Поблагодарив ее, я мчу в свою комнату и плотно закрываю за собой дверь, наконец-то полностью готовая во всеоружии встретить любые адресованные мне откровения. Я водружаю очки на нос и принимаюсь за чтение письма.

И только теперь с негодованием замечаю, что оно вовсе не от Патрика! Оно от Терри.

Сначала мое разочарование не знает границ, но по мере чтения я все больше увлекаюсь. То, что начинается как безобидная, хоть и слишком подробная, сводка новостей, на поверку оказывается отчаянной мольбой весьма загадочного характера.

Дорогая Вероника,

Надеюсь, у вас все хорошо, вы не перетруждаете себя (как будто кто-то может вас остановить!) и снова наслаждаетесь пребыванием среди пингвинов. Пожалуйста, простите меня за то, что это письмо выйдет большей частью обо мне. Я могу заверить вас, что пингвины острова Медальон чувствуют себя хорошо, число размножающихся пар несколько выросло по сравнению с прошлым годом, и это просто замечательная новость. Пип такой же чудак, как и всегда. Я вижу его почти каждый день, вальяжно разгуливающим среди других пингвинов, во всем держась с ними на равных. Каждый раз, заметив меня, он бежит мне навстречу, чтобы поздороваться. Вчера он повел себя как настоящий герой, защитив группу птенцов от гигантского буревестника. Если вы смотрите влоги, я опубликовала там видео.

Нам очень не хватает Патрика, и мы надеемся, что, где бы он ни был, он сейчас счастлив.

Она даже не догадывается, как много за это время Патрик успел узнать о своем отце. Интересно, остались ли у нее какие-то нежные чувства к моему внуку после его неджентльменского бегства? Как ни странно, до сих пор я не слышала в ее словах ни тени обвинения.

Кое-что случилось, Вероника, что меня очень и очень тревожит. Это скажется на будущем всего нашего проекта на острове Медальон, не говоря уже о моем собственном, и мне не вполне ясно, как двигаться дальше. Не могли бы вы как-то прощупать Патрика и исподтишка выведать у него, что он сейчас ко мне чувствует? Только, пожалуйста, не говорите ему, что спрашиваете по моей просьбе, а не то я умру от смущения. Я знаю, что его решение уехать связано только с нашими проблемами в отношениях, а не с работой, вот и подумала, не могли бы вы заодно выяснить, захочет ли он когда-нибудь вернуться на остров, если меня здесь не будет?

Я не обсуждала этот вариант с Майком и Дитрихом, да и в целом полагаю, что это невозможно, но просто подумала… Я цепляюсь за соломинки в поисках решения.

Мне так грустно просить вас об этом, Вероника. Я вспоминаю дни, когда мы вместе выхаживали Пипа, а затем вы уговорили Патрика присоединиться к нашей команде. Я знаю, что вам дорог наш проект… и все мы.

Умоляю вас, не говорите Патрику, что что-то не так, просто дайте мне знать, где он сейчас. Это поможет мне спланировать следующие шаги.

Со всей любовью, Терри.

Ее слова приводят меня в полное замешательство. Что-то стряслось? Она больна? Или возникли проблемы в семье, оставшейся в Англии? И что, черт возьми, значит «прощупать Патрика»?

Теперь, когда я начинаю осваиваться в лабиринтах мировой паутины, я начинаю подумывать о том, что мне следует самой научиться пользоваться этой дьявольской электронной почтой. Меня уже раздражает, что для ведения такой корреспонденции приходится постоянно полагаться на помощь посредников.

Придется включить свой слуховой аппарат на максимальную громкость и попросить Бет разъяснить мне, что тут да как. Или я могла бы обратиться к Дейзи, с которой таких крайних мер не понадобится, поскольку ее природной громкости для моих ушей более чем достаточно. Но что-то мне подсказывает, что я уже истощила ее запасы терпения за время урока пользования «гуглом». На сей раз лучше будет обратиться к человеку взрослому.

Я ищу Бет и нахожу ее в общей комнате, где они с дочерью собирают мозаику. Когда я излагаю свою просьбу, она с радостью соглашается помочь и ведет меня в офис.

– Я так благодарна за все, что вы делаете для Дейзи, – говорит она мне по дороге. – Слов не нахожу, чтобы выразить, как сильно вы ей помогаете. Я даже не знаю, выздоровела бы она без вас или нет… А как замечательно вы придумали, когда постоянно напоминали ей о пингвинах, пока она лежала в больнице. И оказаться здесь, на острове Болдер, это такой шанс для нее…

– Ну что вы, мне же не в тягость, абсолютно не в тягость, – отвечаю я, захваченная врасплох. – Я только рада помочь, пока это в моих силах. Дейзи явно идет на пользу пребывание среди пингвинов. Я всегда считала, что природа обладает скрытым целительным потенциалом, как в духовном, так и в физическом плане, и Дейзи только доказала мою правоту.

Бет, кажется, вот-вот разрыдается. Я протягиваю ей руку.

– Простите, – она хлюпает носом, напоминая мне Терри, которая тоже вечно извинялась за то, в чем не было ее вины.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

В офисе я усаживаюсь рядом с ней и жду некоторое время, пока она возится с компьютером. Затем она поворачивается ко мне, указывая на экран.

– Чтобы вам было проще, Вероника, я добавлю ваш ящик в закладки.

«Закладки», объясняет она, это такой способ не потерять нужную страницу в интернете, как если бы речь шла о настоящей книге, а не о замудреном устройстве. И если я «кликну» по такой «закладке», передо мной всплывет содержимое моего электронного почтового ящика, где в колонке слева будет отражено имя отправителя, а в колонке справа – заголовок письма. И если после этого снова щелкнуть мышкой по любому из заголовков, в следующее мгновение текст письма окажется у вас перед глазами. Она предлагает мне попробовать сделать это самой. К радости своей, я обнаруживаю, что щелкать по кнопке мыши – вполне посильная для меня задача, и после нескольких робких попыток я уже довольно проворно пощелкиваю мышкой по экрану. Бет показывает мне, как увеличить масштаб экрана, чтобы мне было удобно читать без очков. Должна признать, это весьма продуманное изобретение.

Затем Бет объясняет, что если я хочу ответить на полученное письмо, я должна кликнуть на изогнутую стрелку в углу. После этого набрать в окне текст своего сообщения и кликнуть на синий прямоугольник с надписью «отправить». Это тоже оказывается намного проще, чем я опасалась.

Мы видим, что в почтовом ящике меня действительно ждет письмо от Патрика. Оно состоит из одного абзаца текста, в котором говорится, что он узнал кое-какую новую информацию, и нескольких изображений во вложениях. Памятуя о присутствии Бет, я лишь окидываю их беглым взглядом. На этот раз на фотографиях запечатлены вещи моего Энцо и несколько его снимков во взрослом возрасте. Одна из фотокарточек – портрет женщины с младенцем; не меня и Энцо, а следующего поколения. Патрик был очаровательным ребенком, точь-в-точь в отца. Я с любопытством разглядываю мать Патрика – женщину, которая вошла в море карманами, полными камней, когда ее сыну было всего шесть лет. Ее шея обмотана лоскутным шарфом, а волосы свободно спадают на плечи. Несмотря на то, что она широко улыбается, я не могу не обратить внимания на ее отчужденный, дикий взгляд.

Мне не терпится уединиться у себя в комнате и как следует изучить фотографии взрослого Энцо. Бет дипломатично отводит взгляд, и мне до поры до времени удается сдерживать эмоции в узде. С ее помощью я пишу Патрику в ответ короткое письмо, в котором благодарю его за старания. Я прошу известить меня сразу, как только ему удастся найти что-нибудь еще.

33

ВЕРОНИКА

К счастью, сегодня на остров отвесной стеной обрушился серый ливень, и меня полностью освободили от съемок. Лиам и Мириам, противостоя порывистому ветру, пытаются поймать на камеру морских птиц на фоне разыгравшейся непогоды, в то время как Дейзи, с утра уже успев бросить вызов стихии, чтобы проведать Петру, сейчас в своей комнате, рисует. Сэр Роберт удалился, пожелав скоротать время за чтением, а я предоставлена сама себе.

В тишине собственной комнаты я любуюсь новыми фотографиями моего Энцо. Изучаю до дрожи знакомые черты на его молодом лице. Четко очерченные скулы и подбородок он унаследовал от меня, но в остальном он так похож на Джованни, что земля буквально уходит у меня из-под ног. Впрочем, я знала Джованни, когда тому было всего восемнадцать, а нашему сыну на этом снимке уже за двадцать, и выглядит он более взросло, чем его отец, но этот взгляд… В нем словно заново воплотилась неистовая любовь Джованни к жизни – безграничная, неиссякаемая, несмотря на то, что он был пленник в чужой стране, разлученный с родной семьей. Он был невероятным человеком.

Так вот, значит, каким вырос мой мальчик. Тоже невероятный человек: стоит на вершине горы, будто он король мира. Раньше я часто задавалась вопросом: как он, чем он занят. А сейчас – сейчас я бы просто хотела поговорить с ним. Мы бы долго-долго болтали о жизни, которую он мог бы прожить со мной. Конечно, я бы никогда не вышла замуж, никогда бы не стала миллионершей, коей являюсь сегодня благодаря моему неверному, но хотя бы богатому покойному мужу. Я бы никогда не могла позволить себе жить в Баллахеях, и общество отвергло бы нас с Энцо за то, что мы попрали его глупые, черствые законы. Но я была бы счастлива, и надеюсь, он тоже. Ведь друг у друга были бы мы. И он бы все равно вырос тем же прекрасным юношей, которого я вижу на фотографии, проникнутого духом приключений, присущим всем Маккриди. Как бы я им гордилась. Нет, я и теперь горжусь – но это чувство отравлено горечью, ревностью, и щемящей болью моей невосполнимой утраты.

На картине, висящей на стене монастыря – Мадонна с младенцем. Я заворожено тянусь к ним, но едва мои пальцы оказываются в миллиметре от мазков, оставленных кистью художника, что-то отрывает меня от картины и тянет прочь, ввысь. Теперь я смотрю на них с большой высоты, только они уже не на картине. Они – настоящие мать и ребенок. Я ли это, с моим Энцо? Нет, не может быть. У женщины растрепанные светлые волосы и очки на носу.

Я резко сажусь в постели. Ну, конечно! Электрические сигналы пронеслись по нейронным путям, образуя новые связи. Пока мое сознание было сосредоточено на прошлом, мое бессознательное распознало в нем необходимые параллели с настоящим. Слова Терри, запечатлевшиеся в моем мозгу, оказались пропущены через фильтр интерпретации, и я, наконец, поняла, что ее так беспокоит. Какой же я была глупой, какой недогадливой!

Стоило и без помощи сновидения догадаться, что девушка в положении. Ни по какой иной причине она бы не стала писать мне такое письмо и просить меня «прощупать» Патрика на предмет его чувств к ней; намекать, что она уезжает с острова, и спрашивать, вернется ли он сам, если ее там больше не будет.

Мыслями я возвращаюсь к тому дню, более семидесяти лет назад, когда я поняла, что беременна. У меня от страха душа ушла в пятки. Впрочем, обстоятельства тогда были совсем другие. Шла война, и я еще училась в школе, лишившись, к тому же, обоих родителей и своего возлюбленного. А статус матери-одиночки в те дни означал несмываемый позор и автоматически делал из девушки изгоя на всю оставшуюся жизнь. Моим первым желанием было избавиться от ребенка, но для этого не было никаких возможностей – во всяком случае, конкретно я не имела к ним доступа, – и ребенок внутри меня продолжал расти, нравилось мне это или нет. И мне это нисколько не нравилось до того дня, когда Энцо появился на свет. Вот тогда все и изменилось. Мое сердце наполнилось любовью в тот самый миг, когда я впервые его увидела.

Терри почти тридцать – возраст, гораздо более уместный для рождения ребенка, но и она столкнется со своими проблемами. Ей придется многим пожертвовать, если она решит оставить ребенка. Но материнство всегда сопряжено с жертвами… О, как бы я хотела, чтобы мне дали шанс пойти на эти жертвы.

Я включаю прикроватную лампу, ищу очки, которые на этот раз, к счастью, оказываются на тумбочке, и перечитываю письмо девушки заново. Как бы меня не будоражила мысль о скором рождении правнука, мне не стоит радоваться раньше времени. Я боюсь ее возможного решения. Зная Терри, не сомневаюсь, что она не захочет покидать пингвинов.

И все же, если те же пингвины меня чему-то и научили, так это важности семьи. Потеряв свою, я провела десятилетия, отрицая эту простую истину. Зато теперь мне ясно как день: если ты можешь сделать для своей семьи хоть что-нибудь, даже самую малость, ты просто не имеешь права этого не сделать.

В моей голове начинает зарождаться план.

Я Маккриди, и должна действовать немедленно, пока железо еще горячо. Я вытаскиваю себя из постели, сую ноги в тапочки и натягиваю свой алый шелковый пеньюар. Стоит глухая ночь, но я твердым шагом и с решимостью в сердце иду по коридору в офис.

Две вещи огорчают меня больше всего на свете: люди, которые должны быть вместе, но волей судьбы разлучены, и потерянные дети. И я готова пойти на все ради блага этого ребенка, моего правнука. Однажды я уже помогла Патрику и Терри сойтись, и чтобы сделать это снова, я не погнушаюсь никакими средствами.

Компьютер упрямо отказывается сотрудничать, и некоторое время мне ни в какую не удается включить эту злосчастную коробку. Мое нетерпение лишь паче усугубляет ситуацию, мешая трезво мыслить. В конце концов я нахожу кнопку включения, и экран оживает. Я щелкаю по «закладке», ведущей на мой почтовый ящик, затем открываю последнее из писем, отправленных мне Эйлин, нажимаю на изогнутую стрелку вверху страницы и начинаю печатать.

Судьба моя сложилась так, что мне никогда не приходится считать деньги, и я поручаю Эйлин найти самый быстрый способ доставить Терри сюда, и организовать поездку как можно скорее, во сколько бы это ни обошлось. В таком вопросе нельзя слишком затягивать, хотя, насколько я понимаю, сейчас она еще в состоянии путешествовать без риска для ребенка. С острова Медальон гораздо проще добраться до Фолклендских островов, чем до Британии – на карте мира, что висит на стене в столовой, расстояние между ними составляет всего пару дюймов. Патрик говорил, что корабль теперь причаливает к острову каждую неделю. Терри может без труда добраться до Южной Америки, а оттуда вылететь в аэропорт Стэнли, и быть здесь меньше чем через неделю. К тому же, Эйлин к этому времени успела как никто поднатореть в бронировании авиабилетов в последнюю минуту.

Прилежно жму на синюю прямоугольную кнопку и отправляю письмо Эйлин. Теперь остается только связаться с самой Терри. Я нахожу письмо от нее, кликаю на изогнутую стрелку и печатаю короткий, но емкий ответ. Я сообщаю об оплаченных билетах для нее как об уже свершившемся факте. Если бы я высказала это в виде предложения, она бы, несомненно, стала заложницей собственной совести, и только зря испереживалась о том, что злоупотребляет моей щедростью, и о прочих глупостях.

Я поражаюсь собственной прозорливости в данном вопросе, учитывая, как мало за свою жизнь я задумывалась о чувствах других людей. Я настолько ошеломлена этим озарением, что невольно задаюсь вопросом, действительно ли я Вероника Маккриди, или меня в какой-то момент подменили.

Сделав все задуманное, я смотрю на сложившуюся ситуацию более оптимистично. Терри неглупа и наверняка согласится с тем, что она должна приехать сюда и безотлагательно поговорить с Патриком. Мне остается только надеяться, что они захотят вместе стать родителями этому малышу.

Я закрываю электронный почтовый ящик, кликнув на крестик в углу.

Только потом мне приходит в голову, что, возможно, имеет смысл написать и своему внуку в качестве предварительного «прощупывания». Я снова щелкаю на закладку. Оказывается, в ящике меня уже ждет новое письмо от Патрика. Я знаю, что оно новое, потому что заголовок выделен жирным шрифтом. В нем написано: «Плохие новости».

Как бы зловеще это ни звучало, я щелкаю мышкой по заголовку прежде, чем успеваю опомниться.

Привет, Гэв и Бет.

Гэв и Бет? У меня что, в конец помутился рассудок? Но затем до меня доходит, что я, видимо, нажала не на ту закладку, и передо мной – электронная почта Бет и ее мужа, а вовсе не моя.

Тем не менее, сделанного не воротишь, и теперь, когда письмо уже раскрыто и находится прямо перед моими глазами, было бы глупо не прочесть его до конца.

Привет, Гэв и Бет.

Узнал кое-что о своем отце, и просто хотел с кем-нибудь поделиться. Ни днем, ни ночью места себе не нахожу. Не могу поверить, что мой родной отец был способен на такое, но доказательства кажутся неопровержимыми. Думаю, бабуле такое показывать не стоит, я прав? Не факт, что она потом оправится от такого удара.

Зато теперь я хотя бы знаю, почему он ушел от нас. Ужас.

Надеюсь, у вас все хорошо. Бет: скоро присоединюсь к вам с Дейзи на Фолклендах, и на месте решу, сообщать ли бабуле такую новость. Может, лучше притвориться, что я ничего больше не смог найти, и оставить ее в счастливом неведении? Меньше знаешь, крепче спишь, и все такое?

До встречи,

Патрик

Что? Что?! Да как он смеет что-то скрывать от меня? Как смеет делиться новостями о моем сыне со своими друзьями, не поделившись со мной? И что же такого мог сделать мой Энцо? По экрану тянется синяя строка тарабарщины, начинающаяся с букв «https», за которыми следует череда двоеточий, косых черточек и слепленных вместе слов. Я на всякий случай щелкаю по ним мышкой. Экран моментально заполняет выскочившая неведомо откуда газетная статья. Перед собой я вижу фотографию взрослого Энцо. Буквы заголовка кричат на меня. Складываются в моем мозгу в слова: «Убийца бежит из страны».

Я не смею моргнуть. Газета датирована сентябрем 1985 года. Я пробегаю взглядом по тексту статьи, едва вникая в ее смысл. В ней говорится, что на проселочной дороге за чертой города был найден мертвым мужчина, сбитый машиной. Следствие установило, что Джошуа Фуллер, совершивший наезд и скрывшийся с места преступления, улетел на родину, в Канаду, прежде чем полиция успела добраться до него. Канадские власти поставлены в известность и разыскивают Фуллера, чтобы привлечь его к ответственности.

Я читаю статью один раз, дважды, трижды. Может ли это быть правдой? Нет, невозможно. Я отказываюсь в это верить.

С другой стороны… не секрет, что отец Патрика покинул Англию совершенно внезапно, так никогда и не вернувшись. Если верить газете, судмедэкспертиза подтвердила тот факт, что мужчину сбила машина Джошуа Фуллера, та самая, которую он оставил на автостоянке аэропорта Хитроу, когда бежал из страны. В то время как пострадавший мужчина умирал на обочине дороги, медленно истекая кровью.

Я поднимаюсь со стула, но мои ноги отчего-то совсем меня не слушаются, и я вынуждена снова присесть. В мыслях творится неразбериха. Уверена, что произошла какая-то ошибка. И я все еще в замешательстве относительно Джошуа/Джо. Мог ли Патрик найти не того человека? Я снова присматриваюсь к фотографии, изучая каждую черточку в лице мужчины. Нет, вот же он: фамильный подбородок Маккриди. Я нахожу в нем что-то от моего отца, что-то от Джованни и что-то от Патрика. Как бы мне ни хотелось, я не имею ни малейшей возможности усомниться в том, что это не Энцо.

Я выключаю компьютер, и мной начинает овладевать ужас. Мой сын не вызвал скорую помощь, не остановился, чтобы попытаться спасти жизнь несчастного. Вместо этого он сбежал. Он бросил невинного человека умирать.

Я возвращаюсь в свою комнату, еле разбирая дорогу из-за слез, застилающих глаза. Слабость в ногах не позволяет мне броситься на кровать, и я в смятении опускаюсь на нее. Мне хочется выть, но я должна себя сдерживать: в соседней комнате спит Дейзи. Вместо истерики я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу, и закусываю подушку, точно так же, как много лет назад, когда была юной девочкой, тоскующей по родному дому, и узнала, что мои родители мертвы. Точно так же, как много лет назад, когда у меня отняли моего мальчика.

Моего мальчика. О, мой мальчик.

34

ВЕРОНИКА

Остаток ночи я ворочаюсь в постели, словно мечусь между двух огней: неверия и шока. Я отказываюсь идти на утреннюю прогулку с Дейзи, объясняя это тем, что плохо спала, и ничуть не преувеличиваю. Она злится, потому что хочет сейчас же пойти и проведать Петру, но ей приходится смириться с моим решением. Уверена, Бет составит ей компанию после завтрака. Я же беру в столовой чай с круассаном и возвращаюсь в свою комнату, не желая никого ни видеть, ни слышать.

Осознание того, что сотворил мой сын, режет меня без ножа. Кровь в жилах стынет от одной мысли. То, что кто-то в принципе может быть способен на подобную жестокость и трусость, выше моего понимания – не говоря уже о том, что этим «кто-то» оказался прелестный младенец с лучезарной улыбкой, который хватался своими крошечными ручонками за мой большой палец.

Я вспоминаю своих родителей: их доброту и их моральные устои. Мою мать, с которой всегда хотелось брать пример: и когда она навещала нашу пожилую соседку, и когда работала, не зная усталости, шофером карет скорой помощи, спасая жизни во время «Блица». Слова моего отца, обращенные ко мне: «Есть три типа людей: те, кто делает мир хуже, те, кто никак его не меняет, и те, кто делает мир лучше. Будь той, кто делает мир лучше, если сможешь».

Был ли у Энцо шанс вырасти лучшим человеком, если бы нам с Джованни позволили его воспитывать? Я сижу у себя в комнате перед нетронутым круассаном, уносясь мыслями на десятки лет назад. Я вспоминаю свою первую встречу с Джованни, когда я обратила внимание на то, как ласково он разговаривал с лошадью, везущей фермерскую телегу. Вспоминаю, как после смерти моих родителей он взял мое лицо в свои ладони. В его глазах читалась только чистая, незамутненная любовь, он разделял со мной мою боль и пытался, как мог, утешить меня. В тот вечер он не хотел заниматься со мной любовью; он говорил, что я слишком молода, хотя я солгала ему о своем возрасте. Но я настояла.

Страшно подумать, что дитя, которое он подарил мне, выросло в жестокосердного преступника. Должно быть, во всем виноваты приемные родители. Если бы только я могла сама воспитывать его, я бы вырастила Энцо порядочным человеком. Я бы привила ему правильные нормы морали, и он был бы неспособен на такой поступок.

Раньше, когда я смотрела на фотографии сына, я могла заплакать из-за того, что ничего о нем не знала на протяжении всей его жизни. Но я хотя бы могла создать в своем воображении образ доброго и храброго юноши, сына, который заставил бы мое сердце наполниться гордостью. Теперь я лишилась и этого тоже.

Я подскакиваю на месте от внезапного стука в дверь. Раздается голос сэра Роберта:

– У вас все в порядке, Вероника? Съемка начинается через полтора часа. Если вам нездоровится, все можно отложить до завтра, но мне нужно предупредить съемочную группу.

– Я в полном порядке, сэр Роберт, и скоро к вам присоединюсь, – отвечаю я через дверь, заставляя свой голос звучать твердо.

Зеркало показывает, что мой внешний вид оставляет желать лучшего. Кожа лица выглядит несвежей, а морщины – заметнее, чем когда-либо. По ним, кажется, можно прочесть всю глубину моего горя.

Я толстым слоем наношу тональный крем и припудриваю щеки румянами. Беру карандаш и рисую выразительные брови. После этого подвожу глаза каялом и выбираю самую яркую из своих помад, рубиново-красную. Я отказываюсь опускать руки.

Когда я выхожу из спальни, я одета в сиреневое платье, золотистый кардиган и такие же туфли в тон. Моя осанка прямая, походка – решительная, но под бравадой и боевой раскраской я чувствую себя старой, усталой и расстроенной; а под старостью, усталостью и расстройством кроется абсолютное опустошение.

Микроавтобус везет нас на натуру для сегодняшних съемок, и где-то посреди разговора об альбатросах и их символизме в моих мыслях снова появляется Терри.

Теперь я вижу, как заблуждалась, наивно полагая, что всякая новая жизнь – это бесценный дар. Несчастье за несчастьем преследовали мою семью на протяжении не одного поколения. Мои дорогие родители, разорванные на куски во время бомбежки. Моя собственная полная горя жизнь: сиротство, издевательства, позор. Все, наверное, сложилось бы лучше, если бы этого ребенка никогда не было. И даже мужчина, погибший на обочине проселочной дороги, тоже был бы сейчас жив. Да, жизнь моего сына тоже не прошла беспечно… И, будто этой трагедии было мало, он бросил женщину, которую горе так подкосило, что она покончила с собой, бросив еще одного ребенка на произвол бессердечной судьбы. А сам Патрик запутался и хватается за соломинки. Когда я впервые его встретила, он употреблял наркотики. Я думала, он взялся за голову, однако он, не моргнув и глазом, бросил Терри и ученых на острове Медальон.

Я зла на мальчишку за его нечестность со мной, но прежде всего я боюсь за него. Он так неуравновешен, что может в любой момент снова начать употреблять, особенно сейчас. Хватит ли ему ответственности, чтобы стать хорошим отцом? Очень в этом сомневаюсь.

Мы на месте. Я стою посреди плоской каменистой низменности вблизи колонии южных хохлатых скалистых пингвинов, но сегодня я их почти не замечаю.

– Вероника, сы готовы начинать, – зовет меня Лиам.

Я достаю слова с пыльных полок своего мозга.

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста называют скалолазами…

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста…

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста называют скалолазами, и вы сами в этом убедитесь, увидев, с какой прытью они…

Сэр Роберт машет Лиаму рукой, подавая тому сигнал прекращать съемку.

– Не спешите, Вероника. Сделайте пару глубоких вдохов. Мысленно проговорите свой текст. У вас все получится.

– Разумеется, у меня получится! – раздраженно фыркаю я в ответ. – Всегда получалось, и сейчас получится. Мне просто показалось, что освещение сегодня не самое лучшее, и съемку хорошо бы отложить до лучших времен.

– Освещение в полном порядке, – возражает Лиам. – Все выглядит отлично.

– Вероника, если хотите вы хотите взять паузу и перенести съемку на потом, только скажите, – настаивает сэр Роберт.

– Ничего подобного, – возражаю я. – Будьте любезны, продолжайте снимать.

Лиам повинуется.

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста называют скалолазами, и вы сами в этом убедитесь, увидев, с какой прытью они прокладывают себе дорогу среди отвесных скал, невзирая на волны, ветры и крутые, опасные…

Я прочищаю горло и начинаю снова.

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста называют…

Но слова вновь предательски ускользают от меня. Я хочу заставить свой мозг кооперировать, но это все равно, что пытаться командовать роем бабочек.

– Ну же, Вероника, – хнычет Дейзи. – Это важно – это же скалистые пингвины! Как Петра!

Я крепко сжимаю в руке свою сумочку и пробую еще раз.

– Южных хохлатых скалистых пингвинов неспроста называют скалолазами, и вы сами в этом убедитесь… убедитесь, увидев с какой прытью они… с какой прытью…

– Думаю, всем будет лучше, если мы продолжим в другой раз, – заключает сэр Роберт, хмурясь и качая головой. – Вы переутомлены.

Его снисходительный тон оказывается последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. В моем нутре закипает ярость, и наружу вырываются слова отчаяния:

– Я не хочу продолжать в другой раз. Я вообще не хочу продолжать!

Повисает ошеломленное молчание. Я разражаюсь гневной тирадой, адресуя ее сэру Роберту:

– Вы используете меня в своих целях, чтобы вашу драгоценную передачу смотрело больше людей. Но ваша затея смехотворна и с самого начала была обречена на провал. Вы ожидаете, что я прибегу по первому вашему зову, и буду смиренно терпеть, пока пресса вываляет мое имя в грязи, и что я положу все свои собственные нужды и чувства на алтарь вашей славы. Вы думаете, что все вокруг готовы лизать вам пятки только потому, что вы знаменитость. Что ж, позвольте вас разуверить: Вероника Маккриди сделана из другого теста. Я не умею пресмыкаться. Я отказываюсь быть вашей марионеткой. Я сыта по горло этим балаганом и не хочу больше иметь с вами ничего общего.

Сэр Роберт неподвижен, если не считать прядей его белоснежных волос, которые слегка треплет ветер. Выражение его лица непроницаемо.

– Не хотите ли вы сказать, что увольняетесь, Вероника?

– Как вам только удалось догадаться! Пять с плюсом за сообразительность! Да, я действительно увольняюсь, – сообщаю я ему, сообщаю им всем. И делаю это громко.

Лиам в возмущении делает шаг мне навстречу.

– Вы не можете так поступить.

Я снимаю с себя миниатюрный петличный микрофон, швыряю его на землю и гордо удаляюсь, бросая через плечо:

– Отнюдь: не только могу, но и поступаю.

35

* * *

БУДНИ БЕРЕМЕННОГО ОРНИТОЛОГА

Как бы это ни было глупо и опасно, но у нас на острове Медальон осталось всего два человека. Одна самка, которая ждет ребенка от своего бывшего, и один самец, который признается самке в любви. А малышка Ева (или, как вариант, малыш Арчи) потихоньку растет, ее ткани и органы формируются клетка за клеткой, повинуясь гениальному высшему замыслу, с каждым днем все больше приближая ее к человеческому облику.

Майк по-прежнему ни о чем не догадывается, а Терри спрашивает себя: чем же все это закончится? Привычно негодуя из-за черепашьей скорости интернета на острове, она читает про разнообразные способы родов. Она задумывается, насколько ей могут подойти роды в воде, что, по идее, способствует выделению окситоцина в организме. Чем большее окситоцина получит ребенок от матери, тем больше сможет выделить эндорфинов, благодаря чему Ева испытает больше удовольствия и меньше боли при прохождении родовых путей.

А еще Терри очень интересно, как на все это отреагирует ее шейка матки.

Этого я, конечно, не публикую. Я удаляю текст вместе с заголовком и начинаю заново.

БУДНИ БЕРЕМЕННОГО ПИНГВИНОВ

Птенцы Адели растут на глазах. На смену цыплячьему пушку приходит гладкое черно-белое оперение, и родители уже оставляют своих деток в яслях на долгие промежутки времени. Скоро дни начнут темнеть, и пингвинам станет труднее ловить рыбу. Когда замерзнут отдельные участки моря, взрослые птицы вместе со своими детенышами начнут миграцию на север, в погоне за солнцем и в поиске новых рыбных мест.

С отлетом основной массы пингвинов изменится и наш рабочий распорядок. Полевые исследования в отсутствии собственно пингвинов сосредоточатся на изучении их ареала, криля, который составляет их рацион, а также тюленей и прочей фауны острова. Работа в большей степени сузится до лаборатории и офиса, оставляя время для проведения необходимых ремонтных работ и поддержания инфраструктуры.

В этом всегда был особенно хорош Патрик.

Нам пока неизвестно, с какой скоростью миграционные процессы пингвинов адаптируются под изменения окружающей среды (в первую очередь – под таяния морского льда). Сегодня мы используем сенсорные датчики с геолокацией для отслеживания некоторых птиц, и одним таким датчиком мы оснастили Пипа. Остается надеяться, что с ним все будет хорошо. Основная доля смертей среди взрослых пингвинов приходится как раз на время зимней миграции, и около четверти птиц не вернутся…

Я резко прекращаю печатать. Сглатывая подступившую тошноту, я бросаюсь к раковине. Сначала мне кажется, что меня вот-вот вырвет, но вместо этого я просто стою над раковиной и давлюсь воздухом. Майк работает с образцами в лаборатории. Поражаюсь, как он до сих пор не догадался, что я беременна.

Мы оба делаем вид, что никакого признания не было. В тот момент оно меня так шокировало, что я остолбенела и даже не сразу прервала поцелуй.

– Что ж, зато ты перестала плакать, – заметил он.

– Майк… Я не знаю, что сказать. Я могу ответить тебе взаимностью, – пробормотала я.

– Чш-ш-ш… – он приложил палец к моим губам. – Знаю, я застал тебя врасплох. Прости, что я так разозлился.

– Ты имел на это полное право, – возразила я. Обсуждать его вспышку гнева было проще, чем тот поцелуй.

С минуту он переминался с ноги на ногу. Я никогда не видела его таким неуверенным. Мы заговорили одновременно:

– Майк, я…

– Я не хотел…

Мы оба замолчали. Я сняла очки и нервными движениями стала протирать стекла.

Он отступил в сторону.

– Ладно, я убедился, что с тобой все в порядке, и теперь мне пора возвращаться к работе. Увидимся позже, – добавил он, уже уходя, вскинув одну руку в знак прощания, и вскоре его силуэт растворился на фоне яркого снега.

Я провела остаток дня на автопилоте, пытаясь как-то уложить у себя в голове это откровение. Воображение подкидывало мне совершенно фантастические картины жизни с Майком в качестве бойфренда. Или, может быть, не такие уж и фантастические? Я уже знаю, что могу жить с ним… и если проект по охране пингвинов все-таки закроют… мы с Майком могли бы вместе снимать квартиру в Англии. Адаптируясь к новой жизни без пингвинов, мы бы утешали друг друга разговорами о пингвиньем гуано за ужином. Случались и более странные вещи.

Однако эта идея не прижилась по трем очень веским причинам: я его не люблю, я жду ребенка от Патрика, и к тому же я никогда не смогла бы так поступить с Шарлоттой в Челтнеме.

В тот день за ужином я в первый и последний раз попыталась обсудить это с ним.

– Нам нужно поговорить, Майк, – сказала я, нарушая неловкое молчание.

– Не о чем говорить, – процедил он в ответ.

– Ты серьезно?

Вместо ответа он разражается монологом:

– Меня бес попутал, ясно? Я сказал то, чего не имел в виду. Я загнался из-за дурацкого положения, в котором оказался проект, а тут еще и ты пропала с радаров, и у меня как камень с души упал, когда я нашел тебя, а ты выглядела так… так… У меня мозг на мгновение закоротило. Наверное, соскучился по Шарлотте, вот и сорвался. Можем мы просто закрыть эту тему, пожалуйста?

Я почувствовала, как мои щеки наливаются румянцем.

– Хорошо. Я просто хотела все прояснить.

– Ну вот и прояснила. Десерт будешь?

Я протянула ему тарелку, и он шмякнул на нее кусок бисквита и навалил сверху горкой консервированные персики.

– Спасибо, – сказала я с облегчением. Мне ужасно хотелось добавить: «И кстати, я жду ребенка от Патрика», – и посмотреть, как изменится выражение его лица, но я вовремя сдержалась. Патрик должен узнать первым.

Стоя в ванной, я делаю дыхательные упражнения: медленно считаю до восьми на вдохе, еще на восемь секунд задерживаю дыхание, а затем выдыхаю, считая до шестнадцати. Повторить несколько раз, и можно возвращаться к блогу, чувствуя себя спокойнее. Совсем недавно я осознала, насколько важную роль для здоровья играет релаксация. Музыка тоже невероятно помогает. Я перестала слушать волынки, потому что их звучание выводит Майка из себя, зато откопала джазовые диски Дитриха, против которых Майк, похоже, почти не возражает.

Письмо Вероники, отправленное через Эйлин, немного успокоило мои мысли. Вероника не писала этого напрямую, но по выбранным ею формулировкам я поняла, что она разгадала мой секрет и поддержит меня, даже если не поддержит Патрик. Какая она замечательная! И как отрадно знать, что у Евы будет любящая прабабушка, даже если ее отца не будет с ней рядом.

Я с нетерпением жду встречи с Евой. Иногда я разговариваю с ней и прошу у нее прощения за то, что не встретила ее должным образом, одарив ее любовью, в которой она заслуживала купаться с самого начала. Да, из-за нее моя жизнь станет на порядок сложнее, но в этом нет ни капли ее вины. Я нужна ей так, как никому и никогда раньше. Я ее мама, и чувствую, как любовь к ней наполняет все мое естество.

Я еду на Фолклендские острова – Вероника уже обо всем договорилась. Там я признаюсь Патрику, потому что иначе нельзя. Пусть это кончится скандалом и моим разбитым сердцем, но так будет правильно. И после этого, каким бы ни было решение Патрика, мы с Евой сможем двигаться дальше.

36

ПАТРИК

Ванкувер

Я отмокаю в ванне роскошной, отделанной серебром ванной комнате моего номера, растворившись в мыслях о маме.

Я переношусь назад во времени, втискиваясь в шкуру четырехлетнего Патрика. Мама забирает меня из детского сада, и я держу ее за руку всю дорогу домой. Накрапывает мелкий дождь, и капюшон мешает мне видеть, поэтому я задираю голову и спрашиваю у нее:

– А где мой папа?

Только что я впервые увидел папу своего приятеля: с ног до головы одетый в черную кожу, он приехал на мотоцикле, снял шлем и встряхнул гривой густых волос, засветив татуировку на запястье. Вот было бы здорово, если бы мама нашла для меня такого же крутого папу. Но она словно деревенеет и не смотрит на меня.

– У тебя нет отца.

Она все знала, сто процентов знала. И ей были нестерпимы мысли о нем и о том, что он сотворил. Неудивительно, что ее голос звучал так глухо. Неудивительно, что она пресекала любые упоминания о нем. Теперь-то я понимаю. Бедная, бедная мама. Неудивительно, что она в итоге не выдержала.

Со смесителей, куда я ее поставил, на меня смотрит фотография мамы со мной в объятиях. Ее лицо смеется. Я помню этот смех: он звучал не так часто, как хотелось бы, но когда это случалось, этот звук заполнял собой все вокруг, словно залпы шальных фейерверков.

Память – странная штука. Можно ли ей вообще доверять? Мне кажется, я храню тонну воспоминаний о маме, но мне было всего шесть, когда она умерла. Вдруг я просто цепляюсь за жалкие обрывки, сохранившиеся в моем сознании, поверх дорисовывая детали, чтобы заполнить пробелы? Вдруг я слепил себе образ уже какой-то другой, воображаемой мамы, которая ничем не напоминает ее настоящую?

И все же, когда я смотрю на фотографию, перед глазами всплывает несколько сцен. Тот раз, когда мы прикинулись средневековыми рыцарями и сражались на длинных морковках вместо мечей. Или когда в день ее рождения я принес ей завтрак в постель, и ей пришлось грызть обугленный тост, намазанный сантиметровым слоев шоколадной пасты. Я так хотел, чтобы она просто была счастлива.

Я отчетливо вижу, как она заплетает волосы и красит ресницы тушью. Помню, как тушь оставляла черные дорожки на ее щеках, когда она плакала. Боже, подумать только, что все это время она носила в себе эту страшную правду, но держалась и старалась быть для меня хорошей матерью.

Я надрываю смехотворного размера пакетик отельного ароматного геля для душа и выдавливаю его на пальцы ног.

Чувство отвращения к собственному отцу мне не ново. Большую часть своей жизни я винил его в смерти мамы. Но почему-то в прошлом году, после встречи с бабулей Ви, Терри и ребятами в Антарктиде, все ожесточение прошлых лет будто сошло на «нет». Я начал сомневаться в своих прежних выводах: возможно, у отца была реально веская причина бросить нас с мамой? Я перебрал целый каталог сценариев: может, заболели его приемные родители, или он влюбился в другую женщину, или пережил нервный срыв, или что-то в этом роде. Я думал, не было такого оправдания, которое я не попытался бы ему дать.

Единственное, что мне ни разу не приходило в голову, так это то, что он убил человека. Какая ирония. Даже в мыслях не было.

Вода остывает, кожа на ладонях сморщивается, как изюм. Я вылезаю из ванны, кутаюсь в огромное полотенце и плетусь обратно в спальню. Стекла высоких окон усыпаны снежинками.

Меня не волнует, что я только что помылся, а на улице собачий холод: я решаю выйти на пробежку. Наскоро вытираюсь, натягиваю джоггеры, толстовку и пулей вылетаю из номера. Спускаюсь на лифте. Незнакомая женщина на ресепшене даже не поднимает глаз, когда я проношусь мимо нее и снова выбегаю на улицы Ванкувера.

Я бегу вдоль причала, пока не оказываюсь в одной из больших парковых зон, где не очень много людей. Часть деревьев здесь вечнозеленые, но от большинства остались одни остовы, и их ветви словно обведены шапками снега. Обычно бег помогает мне избавиться от стресса, но я все еще потрясен, когда, тяжело дыша, падаю на скамейку в парке, не в силах идти дальше.

Мне так нужно с кем-нибудь поговорить об этом. Прошлой ночью я написал Гэву и Бет, потому что не мог держать это в себе, а сваливать такую весть на бабулю мне казалось неправильным. Я же не хочу, чтобы она слегла с сердечным приступом.

Жаль, что рядом со мной нет никого, с кем я мог бы обсудить это прямо сейчас. Нет, людей-то вокруг полно – это местные жители, и выглядят они достаточно приветливо. Я даже вяло подумываю взять и выложить все как на духу первому встречному. Вроде, считается, что душевной болью легче делиться с посторонними, верно? Как Форрест Гамп, который, сидя на автобусной остановке, рассказывал историю своей жизни незнакомцам, а те, сменяя друг друга, подходили и садились рядом с ним на скамейку. Мне бы тоже хотелось провернуть такой трюк. Мимо проходит розовощекая женщина средних лет с сумками для покупок. Она выглядит так, будто никуда не спешит и возможно даже умеет слушать. Наверняка ведь она примет меня за маньяка. Особенно когда я дойду до того момента, где мой отец насмерть сбивает человека. Так и вижу, как она начинает отодвигаться подальше и поглядывать на часы, внезапно заявляя, что ей срочно нужно быть где-то в другом месте.

Нет, во всем мире есть только один человек, который мог бы меня понять.

Боже, как бы я хотел, чтобы она была здесь. На этот раз я ничего не могу с собой поделать. Я достаю телефон и захожу в «Будни пингвинов». Я читаю все посты один за другим. Я вижу фотографии острова Медальон, и он выглядит таким… чистым, что ли, вопреки (или, может быть, благодаря) пингвиньему гуано, встречающемуся там в изобилии. Я вижу Пипа и разглядываю его знакомые перышки. А вот и Уголек со своим птенцом. Ну до чего странный на вид пингвин. Я разглядываю панорамные виды, снимки пингвинов издали, черно-белыми крапинками пестреющих среди скал на фоне голубых гор. На экране моего телефона – антарктическое море; озеро в форме выемки в медальоне; вулканический пляж. Там – сверкающие на солнце айсберги и снег, то густой, то редкий, ветром разогнанный по равнине и задержавшийся в высоких белых холмах и утесах. Я вижу пингвинов, запечатленных во всех мыслимых и немыслимых позах: вот они плещутся в волнах, семенят по снегу своим пингвиньим караваном, скользят по льду на своих животах, спят, кормят своих птенцов, совершают брачные ритуалы, поднимают к небу свои клювы. Терри просто помешана на пингвинах, но я всегда это знал. Это одна из причин, по которым я влюбился в нее. Последние несколько недель мы только и делали, что ругались, но сегодня я бы отдал все, чтобы заключить ее в свои объятия.

Я прочитал все записи в блоге, сделанные со дня моего отъезда. Она пишет о новых птенцах, о гнездовании. Она пишет о Пипе и его друзьях, об Угольке и его семье, о наблюдениях за императорскими пингвинами и об изменении погодных условий. Несколько раз она упоминает Майка и Дитриха. Ни разу – обо мне.

Что ж, это даже к лучшему, что меня не будет в ее жизни. Мой отец – преступник. Кто знает, на что способен я?

Я натягиваю на голову капюшон и наклоняюсь вперед, чувствуя тошноту внизу живота. Лучше бы я никогда не видел отцовских фотографий. Но кто же знал, все так ужасно обернется.

Однако меня продолжают терзать неразрешенные вопросы. Все эти годы он хранил фотографию мамы со мной – выходит, она действительно много для него значила. Возможно, он планировал однажды вернуться к нам? Знал ли он, что мама покончила с собой? Интересовался ли когда-нибудь, что стало с моей жизнью, пытался ли со мной связаться? И как он спал по ночам, зная, что натворил?

Я открываю фотографию Джо Фуллера, который смотрит в объектив с таким счастливым и торжествующим видов, покорив гору вместе со своим другом. У меня в голове не укладывается тот факт, что этот же парень оставил человека умирать на дороге. Я вспоминаю надпись на обороте фотографии, сделанную неким Морисом. Судя по всему, они с моим отцом были близки. Сейчас ему должно быть за шестьдесят или около семидесяти, и, вероятно, он все еще жив. Возможно, Джо поддерживал с ним связь после моего рождения. Он мог что-то знать об этой истории…

Мне уезжать из страны еще через несколько дней, а достопримечательности уже сидят у меня в печенках. Пока есть время, попытаюсь разыскать этого Мориса.

Я чертов гений, что узнал номер телефона Эммы прежде, чем распрощался с Дениз.

Я звоню Эмме.

Ее голос звучит устало, но уверенно.

– Простите, Патрик. Мне ничего не известно о его друзьях. Не забывайте, что мы никогда не встречались лично. Вам стоит еще раз поговорить с моей мамой.

Я звоню Дениз, не питая особых надежд. На этот раз мне удается застать ее дома.

– Ах да, Морис, действительно припоминаю, – медленно тянет она. – Это он прислал коробку с вещами после смерти вашего отца. Думаю, они были хорошими друзьями. Когда-то даже вместе занимались альпинизмом.

Я спрашиваю у нее фамилию Мориса. Она долго думает и хмыкает.

– Увы и ах. Это было слишком давно, и я не была знакома с ним лично. Я даже сомневаюсь, что когда-либо знала его фамилию.

Да что ж ты будешь делать, никто ничего не помнит!

Но затем она добавляет:

– Кажется, позже он стал писателем.

Писателем. Ладно, это уже кое-что. Я благодарю ее и начинаю гуглить канадских писателей семидесятых и восьмидесятых годов по имени Морис.

37

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

Надо попросить Эйлин, чтобы она забронировала мне новый билет на самолет, рейсом, который вылетает как можно скорее. Как показывает практика, очень многое можно переиграть в свою пользу, если заплатить за это достаточно денег. Мое единственное желание сейчас – остаться одной в своем доме, в Баллахеях. И если мне не выплатят компенсацию за возврат билета на рейс, который забронирован у меня через две недели, то так тому и быть. Финансовые вопросы в настоящее время беспокоят меня в последнюю очередь.

Я не привыкла уходить от ответственности, но и участвовать в этом съемочном фарсе я не имею никакого желания. Я попросту не способна. Все в моей душе восстает против.

Я официально подала заявление об уходе. Бет и Лиам приходили ко мне по очереди и пытались уговорить меня изменить свое решение. Лиам даже прибегнул к легким угрозам, упомянув, что я подписала контракт с «Би-би-си» и по закону обязана соблюдать его условия. Я ответила, что чихать я хотела и на «Би-би-си», и на их дурацкие контракты.

Я не выходила на улицу с тех пор, как вернулась в лодж после той злополучной съемки. На задворках моего сознания маячит цитата… «Невозможно злиться, когда смотришь на пингвина», или что-то в этом духе. Вот только прямо сейчас я не хочу смотреть на пингвинов. Мне необходимо сберечь свою злость. Она придает мне энергию и силу, которые не дают мне окончательно увязнуть в своем горе.

Сэр Роберт, замечу, даже не попытался убедить меня остаться. Похоже, он принял мою отставку с покладистой отстраненностью и продолжает работу над проектом с вдвое большим усердием, чем прежде. Со вчерашнего дня я его практически не видела. И пусть слова, брошенные мной в его адрес, содержали в себе, возможно, чрезмерную критику, но мне досадно, если не сказать обидно, видеть его безразличие.

Дейзи дуется и не хочет со мной разговаривать. Она демонстративно обходит меня стороной и садится за другой стол во время трапез.

Ни одна живая душа не догадывается о терзающем меня смятении. Бет, должно быть, уже прочитала письмо Патрика и знает об ужасной тайне нашей семьи. Она не подает виду… Впрочем, она ведь думает, что мне об этом ничего не известно.

Патрику, в свою очередь, невдомек, что девушка, которую он оставил в Антарктиде, сейчас беременна его ребенком.

Съемочная группа с самого утра куда-то запропастилась – вероятно, хотят наверстать упущенное вчера из-за меня время. Выйдя из комнаты, я обнаруживаю, что во всем доме остался только Кит. Он подметает пол в холле огромной метлой.

– Здрасьте, миссис Маккриди! – окликает он. – Сегодня не на съемках?

– Нет.

Как же он отстал от жизни. Что ж, чем скорее я выберусь из этой богадельни, тем лучше. Нужно срочно отправить Эйлин электронное письмо. Кажется, я пока не забыла, как это делается. Я направляюсь к офису. Там тихо, и компьютер безмолвно стоит на столе, словно ожидая меня. Я включаю его. С большой осторожностью нажимаю на закладку, которая предназначена мне, а не кому-либо другому. У меня перед глазами всплывает список входящих сообщений.

Среди них ждет письмо от Эйлин.

Дорогая миссис Маккриди,

Надеюсь, что с вами, сэром Робертом, Дейзи и пингвинами все хорошо. Я все еще ужасно сожалею о той истории с журналистами и никогда себе этого не прощу. В Баллахеях все спокойно, а подснежники просто прелестны.

Я получила ваши инструкции касательно поездки Терри к вам на Фолклендские острова, и кажется, у меня получилось! Сначала я долго висела на линии, но милая дама из туристического бюро в Килмарноке оказала неоценимую помощь. Детали всех рейсов и номера билетов я отправила по электронной почте напрямую Терри, как вы и велели. Как здорово, что вы, она и Патрик снова будете вместе среди пингвинов! Не далее как сегодня утром я рассказывала Дагу, как я за всех вас рада, а потом еще раз повторила то же самое мистеру Перкинсу, который принес дрова. Возможно, у Терри тоже получится принять участие в съемках, она ведь так хорошо она ладит с пингвинами. К тому же, она невозможно хорошенькая.

В церковном хоре тоже все благополучно, мы разучиваем новую песню. Очень приставучая мелодия. Без конца напеваю ее себе под нос.

Всего наилучшего, Эйлин

Ну, что ж, похоже, Терри скоро будет здесь и сможет, наконец, поговорить с Патриком. Я, с другой стороны, к этому времени уже вернусь в Шотландию. На мгновение я задумываюсь, не подождать ли, пока они оба приедут на остров, прежде чем улетать самой – вдруг я смогу им чем-нибудь помочь. Я была бы рада снова увидеть Терри, тем более что, возможно, другого такого шанса мне еще долго не представится.

И все же, теперь, когда члены съемочной группа считают меня предательницей, мое дальнейшее пребывание здесь рисуется мне крайне дискомфортным. С тяжелым сердцем я печатаю Эйлин ответ, спрашивая, может ли она забронировать мне билет на следующий рейс до Британии. Я нажимаю на синий прямоугольник «Отправить».

Дело сделано, и чувство облегчения тонкой струйкой разбавляет водоворот моих страданий. Вот вернусь в Баллахеи, и буду купаться в чае и одиночестве, пока снова не начну походить на респектабельного человека.

У меня возникает желание выйти на улицу и спокойно подышать свежим воздухом. Но прежде – и я не могу побороть этот тяжелый импульс – я решаю еще раз взглянуть на жизнь моего сына. Все письма, отправленные мне Патриком и распечатанные Бет, хранятся в комоде в моей спальне. Я вынимаю их на божий свет и раскладываю на кровати, обводя взглядом фотографии его вещей, его истории, его лица.

Когда Энцо был маленьким мальчиком, более прелестного ребенка трудно было сыскать… Но люди меняются, и я вынуждена признать, что он не оправдал моих ожиданий. Совсем наоборот. Я думаю о бедняге, брошенном умирать на дороге, думаю о моем дорогом Патрике, выросшем сиротой, о его искалеченной жизни. Ярость закипает во мне и бушует в крови, требуя действий. Я припадаю к фотографиям и голыми руками рву их на части, одну за другой. Я разрываю их на тысячу клочков – кусочек руки, обрывок брови, часть колена, ступни, глаза. Покончив с этим, я сжимаю клочки в кулаках так, что они превращаются в комочки мятой бумаги.

Будь здесь огонь, я бы бросил их в пламя. Нет, так нет: значит, пойду и швырну их в море. Я не чувствую никаких угрызений совести по этому поводу: бумага – биоразлагаемый материал, а чернила для принтера вряд ли способны нанести какой-либо вред окружающей среде. Это символический акт, в котором я сейчас очень сильно нуждаюсь.

Я натягиваю прогулочные ботинки, запихиваю пригоршню рваной бумаги во внутренний карман сумочки, беру свою палку и выхожу. На тропинке, ведущей к берегу, кроме меня никого нет. Виски болезненно пульсируют, и кости ломит, как будто весь мой организм решил проявить солидарность с чувствами моего сердца. В который раз я потеряла все, что было мне дорого: свою работу, свое достоинство, своих друзей. И даже самые трепетные мои воспоминания безвозвратно отравлены. Почему жизнь продолжает наказывать меня? Чем я это заслужила?

Я замечаю неподалеку колонию папуанских пингвинов, и их гомон, донесенный до меня ветром, кажется пронзительным воплем отчаяния.

Я выхожу на берег и некоторое время просто стою, наблюдая за мелкими волнами в белых кружевах и бирюзовых рюшах, мелкой рябью копошащимися на поверхности моря. За ними набегают более крупные волны, они набухают, вздымаются и загибаются дугой, прежде чем разбиться. А еще дальше – только водная гладь, простирающаяся, насколько хватает глаз. Океан широк, глубок и полон удивительных существ, которые зарываются в донный песок, липнут к камням или дрейфуют с течениями. Какое невероятное многообразие скрыто от наших глаз! Земля и океаны буквально кишат жизнью… и все же я чувствую себя ужасно одинокой.

Ко мне по песку бежит пингвин. Я тронута. Эта птица – возможно, единственная, кто не стала гнушаться моего общества. Я слегка наклоняюсь и говорю ей:

– Ну, здравствуй, солнышко, – и протягиваю руку, приманивая птицу ближе.

Она делает прыжок, второй, и по браслету с нарисованными на нем маргаритками я вижу, что не ошиблась в своих подозрениях, и передо мной действительно Петра. Она останавливается всего в футе от меня, и заглядывает мне в лицо, с любопытством склонив голову набок. Я не так близка к этой пингвинихе, как когда-то к Пипу, но не могу не поддаться ее обаянию.

– Возможно, сегодня мы с тобой видимся в последний раз, Петра, – говорю я ей.

Она отряхивается, а затем подходит ко мне еще на шаг ближе. У нее невероятно выразительные глазки. Она кружит вокруг меня, затем легонько клюет мою палку. Я начинаю идти. Она вприпрыжку семенит рядом со мной.

Дойдя почти до самой кромки воды, я расстегиваю сумочку. Лезу за клочками бумаги, сгребаю их в кулак и швыряю в набегающие волны. Но крохотные фрагменты моего сына летят мне в лицо. Я собираю оставшиеся клочки, со злостью замахиваюсь и снова со всей силы выбрасываю. Ветер крепчает. Обрывки фотографий кружат вокруг меня, как конфетти из мушек, как черно-белая снежная буря; последнее напоминание о плохой, никчемной жизни, которую я невольно принесла в этот мир, и теперь жалею об этом.

Петра в восторге гоняется за бумажками по пляжу. Она ловит одну из них в клюв и быстро глотает.

– Умница, Петра, – говорю я с нескрываемой горечью в голосе.

Обрывки подхватываются ветром, перемешиваются с песчинками и разлетаются по пляжу. Я слишком устала, чтобы собирать их. В свое время их проглотит прилив. Я сделала все, что могла.

Мои глаза так слезятся от ветра, что я не сразу замечаю еще две фигуры на пляже. Одна из них, меньшего роста, мчится ко мне.

38

ВЕРОНИКА

– Вероника! – Это голос Дейзи. – Ты нашла ее!

Полагаю, она имеет в виду Петру. Из моего горла вырывается сдавленный звук.

– А ее везде искала. Привет, Петра! – Она с минут скачет вокруг пингвинихи, а потом останавливается, замечая кружащие на ветру песчинки. – А что это тут такое? – спрашивает она.

– Не забивай себе голову, – отвечаю я, придавливая один из клочков подошвой.

Дейзи задирает голову, чтобы посмотреть на меня. Она берет меня за руку. Ее рука выглядит такой крошечной, когда она сжимает мою. Ее лицо тоже кажется мелким из-за плотной шерстяной шапки, покрывающей тонкий слой каштановых волос.

– Не грусти, Вероника! – Это звучит как приказ. – Прости, что вела себя некрасиво.

– Извинения приняты, Дейзи. Но у меня есть причины грустить… причины, о которых я не могу тебе рассказать.

Я отвожу взгляд и замечаю, что второй силуэт, в котором я теперь узнаю мать Дейзи, держится чуть поодаль. Со стороны кажется, что она собирает ракушки, но я подозреваю, что она дает нам шанс поговорить друг с другом наедине. Петра, однако, внимательно слушает.

– Ты ведь на самом деле не уедешь, правда, Вероника? – спрашивает Дейзи. Она расстроена.

– Увы, Дейзи. Боюсь, мне придется уехать.

Она обнимает всю мою руку целиком.

– Пожалуйста, не уезжай, Вероника. Оставайся. Ты обязательно должна остаться с нами и снимать фильм дальше.

Я не свожу глаз с линии, где небо встречается с морем.

– Разве это так важно?

– Да, – настаивает она. – Очень-очень.

– Но… – Я чувствую себя ужасно. На глаза вновь наворачиваются слезы, стекают по моим щекам. – Этот ветер ужасно раздражает слизистую, – бормочу я, выпутывая свою руку из ее объятия и вытирая лицо.

– Тебе нужно остаться, и ты останешься. – Ее голос, не допускающий возражений, тверд и непреклонен. – Помни о пингвинах!

Как часто я твердила ей эти слова, когда она лежала в больнице, теряя надежду? Как часто произносила их, призывая ее быть смелой, стойкой и упорной? Дейзи цеплялась за них, как за соломинку, они помогали ей преодолевать затяжные периоды болезни и бессилия – а она всего лишь ребенок. Я преклоняюсь перед ее силой. И я преклоняюсь перед силой Петры, когда она встряхивает головой с красивыми желтыми перьями, треплющимися на ветру, и своей маленькой белой грудкой встречает его злобные, хлесткие порывы, гоняющие песок по пляжу. Кажется, она даже наслаждается вызовом, брошенным ей стихией.

– Помни о пингвинах! – повторяет Дейзи чуть громче, замечая, что ее слова заставили меня дрогнуть.

Какой пример я подам этой девочке, если сейчас сдамся? Однако уже слишком поздно.

– Я попросила Эйлин забронировать мне билет на ближайший рейс домой.

– Ну так напиши ей еще раз и попроси не делать этого! Прямо сейчас! – Она тащит меня обратно к тропинке, ведущей к дому. – Мама! – зовет она, и Бет поворачивается к нам, а в ее волосах играет ветер.

Я снова смотрю на Дейзи, и последние следы моего гнева испаряются, а вместе с тем возвращается ясность мысли. Стало быть, решено. Но нам нужно поторопиться.

– Вы с мамой можете меня не дожидаться. Бет знает адрес моей электронной почты. Вы проворнее меня, и доберетесь быстрее, если я не буду путаться у вас под ногами.

– Ура! – Дейзи победно раскидывает руки и мчится к матери, на бегу что-то ей объясняя.

Бет смотрит на меня вопросительно, и я киваю в знак согласия. Вдвоем они уходят обратно к дому.

Прежде чем последовать за ними, я, слегка ошеломленная такой переменой в собственном настроении, еще ненадолго задерживаюсь рядом с Петрой.

Заглянув внутрь себя, я могу себе признаться, что мне понравилось быть объектом ее уговоров. Возможно, свежего воздуха и морского бриза оказалось достаточно, чтобы стряхнуть с себя меланхолию. Или мое настроение улучшилось из-за того, что я постояла рядом с пингвином. А может, мне просто нужно было, чтобы кто-то просил меня остаться.

Однако жаль, что этим человеком оказался не сэр Роберт.

39

ВЕРОНИКА

Дорогая миссис Маккриди,

Надеюсь, у вас все хорошо. Я совсем запуталась с вашими письмами, в которых вы пишете то, что хотите вернуться, то, что вдруг не хотите. Письмо, в котором сообщается, что возвращаться вы не хотите, написано от имени юной Дейзи, поэтому я решила на всякий случай перепроверить, не разыгрывает ли она меня. Пожалуйста, главное, не волнуйтесь. Мы с милой жещиной из турагентства Килмарнока нашли для вас ранний рейс домой, и, если хотите, я могу взять вам билеты на четверг, но пока мы ничего не забронировали на случай, если вы действительно передумали. Прошу вас, дайте мне знать как можно скорее.

Мистер Перкинс подстриг живую изгородь на заднем дворе. Выглядит очень опрятно.

С уважением, Эйлин

Я отправляю Эйлин письмо, в котором сообщаю, что вернусь первоначальным рейсом через две недели, и она может наконец оставить в покое турагента из Килмарнока.

Я подумываю за ужином сделать официальное объявление и информировать съемочную группу о том, что я возвращаюсь к съемочным и репортерским обязанностям, но решаю, что правильнее будет поставить в известность ключевых лиц проекта, и пусть сарафанное радио сделает свое дело. Первым заслуживает услышать эту новость, конечно, сам сэр Роберт. Он допоздна не возвращается со съемок, но как только я его вижу, сразу же отвожу в сторону.

– Сэр Роберт, можно вас на пару слов?

– В чем дело, Вероника? – Его лицо холодно, словно гранит.

– Я хочу сообщить вам, что все-таки решила остаться.

Он поднимает одну густую и ухоженную, но до неприличия незаинтересованную бровь.

Я спешу повторить свое заявление на случай, если он меня не расслышал или как-то неправильно понял.

– С завтрашнего дня я снова возвращаюсь к работе над вашим документальным фильмом.

Вторая бровь медленно всползает на тот же уровень, где уже находится первая. Обе по-прежнему не выражают ничего, кроме безразличия.

– Я думал, вы сыты по горло этим балаганом и не хотите больше иметь со мной ничего общего. Я думал, вы отказываетесь быть моей марионеткой.

Как неприятно, что он помнит мой монолог слово в слово.

– Возможно, я была не очень сдержана в выборе слов и поспешна в принятии решений. Непостоянство – в некотором роде, фамильная черта Маккриди, – объясняю я. – Да и потом, это прерогатива женщины – менять свое мнение.

– Ясно.

Его холодность разочаровывает. Я надеялась, что он воспримет эту новость хотя бы с толикой радости. Однако он выглядит усталым и безразличным. Он говорит мне, что ему нужно пойти и кое-что обсудить с менеджером по продакшену, и покидает комнату без дальнейших комментариев.

Бет поведала мне еще о нескольких оскорбительных заголовках, циркулирующих в британской прессе:

МАККРИДИ СТАВИТ СЭРУ РОБЕРТУ

ПАЛКИ В КОЛЕСА

ВЕТРЕНАЯ МАККРИДИ

ЗАКАТЫВАЕТ ИСТЕРИКУ

АЛЧНАЯ МАККРИДИ ОКАЗАЛАСЬ

ЭГОИСТКОЙ

МАККРИДИ ОКОНЧАТЕЛЬНО

СВИХНУЛАСЬ?

Ума не приложу, как эти борзописцы раздобыли такую информацию, ведь Эйлин уверяет меня, что держала рот на замке с той самой первой злополучной оплошности. Все это довольно тревожно, но я стараюсь не падать духом и двигаться дальше.

Было решено, что следующим эпизодом, в котором я приму участие, станет сегмент с Дейзи для программы «Загадай желание». Мы надеемся, что немаловажную роль в нем сыграет и Петра. Бет предложили сказать пару на камеру, рассказать о дочери и о том, как рак перевернул жизнь их семьи с ног на голову, но она отказалась. Подозреваю, что она стесняется камеры. Чего отнюдь нельзя сказать обо мне. Я лишь обеспокоена тем, что начну забывать текст или заговариваться, как это уже случалось раньше. Хоть я и решила продолжать выполнять условия своего контракта, но я все еще травмирована новостями о своем сыне.

Мы с Дейзи возобновили наши утренние прогулки. Она понятия не имеет, почему я все время печальна и погружена в себя, а я не собираюсь ее просвещать, но она помогает мне заучивать мой (к счастью, короткий) сценарий, снова и снова повторяя вместе со мной текст с похвальным терпением.

На следующий день после моего заявления о том, что я остаюсь, я с ужасом узнаю, что сэр Роберт собирается покинуть нас.

– Я говорил вам об этом, Вероника, по крайней мере дважды, – возражает он, когда я озвучиваю свое удивление.

– Ничего подобного, сэр Роберт.

Даже не буду делать вид, что мне приятны подобные инсинуации.

– Совершенно точно говорил, Вероника, – настаивает он. Возможно, вы не расслышали меня… или просто забыли.

– Я никогда ничего не забываю, – я повышаю голос.

Он примирительно поднимает руки.

– Это всего на несколько дней. Мне нужно съездить в Южную Джорджию, чтобы отснять еще несколько сцен со скалистыми и златовласыми пингвинами.

– Но пингвины – это моя юрисдикция. – Я даже не скрываю своего ревностного отношения к этим птицам. Чувствую, как краска приливает к моим щекам, и раздражение придает моему голосу резкость.

– Все уже согласовано, и билеты оформлены. Я улетаю завтра. Вы останетесь здесь с кем-то из членов группы и снимете с Дейзи сегмент для «Загадай желание». К тому же, скоро приедет ваш внук, и вы должны быть здесь, чтобы повидаться с ним, не так ли?

Я не удостаиваю его ответом.

40

ПАТРИК

Ванкувер

На это уходит целая вечность, но, спустя примерно пять тысяч авторов по имени Морис, кажется, я нашел того, кто мне нужен. Точнее, я нашел книгу за авторством некоего Мориса Тиммина, датированную примерно интересующим меня периодом, которая называется «Человек и горы». Впоследствии у того же автора выходило еще три книги, озаглавленные соответственно «Розы в вашем саду», «Ухаживайте за розами правильно» и «Розы без боли».

Вооруженный этой фамилией, я с замиранием сердца набираю в строке поиска «писатель Морис Тиммин», надеясь найти его изображения. Бинго! На моем экране появляется состарившаяся и поседевшая версия парня с фотографии Джо Фуллера. Это определенно один и тот же человек.

– Попался! – восклицаю я.

Теперь, когда я знаю его полное имя, остальное – лишь дело техники. На его сайте я в два счета нахожу страницу с контактной информацией и, недолго думая, пишу ему сообщение.

Здравствуйте, извините за беспокойство, но мне кажется, вы были знакомы с моим отцом, Джо Фуллером, также известным как Джошуа Фуллер? Сейчас я в Ванкувере, но готов приехать к вам по любому адресу.

Более чем уверен, что бабуля не пожалеет никаких денег на мое расследование. А уж какую часть правды ей в итоге рассказывать, сориентируюсь по ситуации, в зависимости от того, что мне поведает Морис.

Можем ли мы встретиться и поговорить в ближайшее удобное для вас время?

И прикрепляю фотографию, на которой они вдвоем поднимаются на гору.

Я захожу в одну из шикарных кофеен, расположенных вдоль Кол-Харбор, и сижу с чашкой капучино, проверяя телефон каждые две минуты.

Он отвечает через три часа. Да, встретиться мы можем. Только живет он в Онтарио.

Быстрее всего будет добираться самолетом.

Терпеть не могу аэропорты. А теперь я как будто провожу в них половину своей жизни. Я путешествую налегке, но вся эта тягомотина с регистрацией и прохождением таможни до зубовного скрежета утомительна. После таможни опять нужно где-то сидеть и чего-то ждать, и это тоже сводит меня с ума. Я не увлекаюсь чтением романов, как бабуля, шопинг в дьюти-фри меня тоже не привлекает, и мне так осточертело сидеть в интернете, что телефон хочется разбить об стену.

В жизни стало слишком много приездов и отъездов. Я уже устал как собака, и, если честно, мне бы очень хотелось некоторое время побыть на одном месте.

Я изучаю стеллаж с британскими таблоидами в газетном киоске аэропорта и покупаю «Дейли мейл». Сижу, переворачивая страницы, вяло пробегаю глазами заголовки и потягиваю кофе с привкусом пластика. Скучно, депрессивно, не говоря уже о том, что я не могу ни на чем сосредоточиться. Промотать бы время вперед и сразу оказаться в доме Мориса Тиммина.

И тут мне в глаза бросается знакомая фамилия: «Маккриди». Мои глаза лезут на лоб. Заголовок гласит: «Маккриди и Сэддлбоу: любовная лодка разбилась?» Что там, черт возьми, происходит у бабули? Любовная лодка? Я в голос смеюсь. В их-то возрасте! Эти журналисты уже совсем берегов не видят. И все равно я жадно читаю статью, подгоняемый любопытством. Пишут, что бабуля вспылила прямо во время съемки и убежала с площадки. Очень грустно, если это, конечно, не выдумка. Видимо, ее пребывание на островах проходит не так безмятежно, как она себе представляла. В таком случае, все же, правильнее будет опустить из своего рассказа деталь о преступлении ее сына. Есть подозрение, что такого удара она не перенесет.

41

ПАТРИК

Онтарио

– Да, мы были близкими друзьями.

Морис Тиммин ниже ростом, чем я представлял. Его лицо покрыто морщинами, и кожа под каждой морщинкой обвисает, как будто всегда была ему велика на пару размеров. Его веки нависают над бледными водянистыми глазами, а подбородок зарос редкой серой щетиной. Ему уже тяжело держать спину прямо. Когда он провожает меня в гостиную своего бунгало, я замечаю, что он постоянно сутулится.

Стены увешаны изображениями птиц и роз.

– Раньше здесь были только горные пейзажи, – говорит он мне, замечая, что я их разглядываю, – но не сейчас. С тех пор, как Джо…

Точно: мой отец погиб в результате несчастного случая во время восхождения на гору. Я так зациклился на мыслях о его преступлении, что почти забыл об этом.

– Вы тоже перестали заниматься альпинизмом по горам после?.. – спрашиваю я.

– Да. Тот случай меня сильно травмировал. Видишь ли, я был там, когда он сорвался.

Он указывает на кресло, и я сажусь. Оно такое большое и глубокое, что я почти проваливаюсь в него, но хозяин дома остается стоять, опираясь на спинку кресла напротив. Я отмечаю, что он нервничает и борется с эмоциями.

– Ты похож на него, – говорит он после паузы. Он прищуривается. – Да, ты почти мог бы сойти за него.

Я хмурюсь, не понимая, что я чувствую по этому поводу.

– Прошу вас, присядьте, – умоляю я. – Я хочу услышать вашу историю.

Морис не предлагает мне чай с печеньем, как Дениз, не выкатывает сухой отчет, как Эмма, но что-то мне подсказывает, что от него я узнаю всю правду, только правду и ничего, кроме правды. Наконец он садится и смотрит на меня своими уставшими глазами.

– Книгу о горах я написал, когда он был еще жив. Мы оба любили горы: достигать ли вершины, брести по хребту, вдыхая чистейший воздух, обозревая мир, раскинувшийся внизу… Мы чувствовали себя свободными только тогда, когда были высоко в горах. А после его смерти я больше не мог ни ходить в горы, ни писать о них. У меня произошел нервный срыв, и я в течение нескольких лет залечивал его последствия. С тех пор я пишу только о розах.

Он показывает на розовый сад за окном, который летом, вероятно, мог бы составить конкуренцию бабулиному саду в Баллахеях, но сейчас представляет собой просто заросли серых колючих веток.

Я захватил с собой отцовскую кожаную папку. Надеясь, что это подтолкнет его в нужное русло, я протягиваю старику фотографию, на которой он и Джо стоят на фоне гор, затем переворачиваю ее и показываю надпись, сделанную на обороте.

– Ах да, это я ему подарил. Думал, порадовать приятными воспоминаниями. Этот снимок был сделан в великолепный, солнечный день в районе Банфы. Как сейчас помню. Мы вдвоем, в шлемах, со снаряжением, ищем опору для ног и медленно взбираемся на уступы; вокруг горные хребты, ледяные долины и изумрудные озера внизу. Под конец подъема мы чувствовали себя на высоте во всех смыслах этого слова. Твой отец горланил песни во весь голос. Он был в такой отличной форме, что почти не ощущал нехватки кислорода. Невероятный характер, удивительная сила воли.

Гены Маккриди, сказала бы бабуля. И все-таки испытывать гордость не получается.

– Конечно, это было до того, как все в его жизни пошло наперекосяк.

Что-то гудит на заднем плане, наверное, система центрального отопления. Звуки отвлекают и кажутся слишком громкими. Я не хочу огорчать Мориса, но мои нервы натянуты как струна, и мне не терпится услышать все, что он может мне сообщить. Я не могу заставить себя спросить об этом напрямую, поэтому просто открываю на телефоне страницу с газетной статьей и передаю ему.

Я жду, что он отпрянет, возможно, издаст крик ужаса или что-то в этом роде, но ничего подобного. Он просто еще раз говорит:

– Ах, да, – и глядит на меня своими печальными глазами.

Все это как-то странно.

– Выходит… вы знали? – спрашиваю я, вытаращив на него глаза.

Он кивает. Гул обогревателей как будто становится громче.

Но мне нужно знать наверняка.

– Вы знали, что мой отец убил человека?

– О нет, – отвечает он внезапно окрепшим голосом. – Твой отец никого не убивал. Это была твоя мать.

42

ПАТРИК

– Моя мать?

Слова бьют в мозг с силой отбойного молотка.

– Боюсь, что да.

Руки Мориса плотно сжаты на его коленях. Я вскакиваю со стула и нависаю над ним.

– Нет. Нет, вы что-то напутали!

Он втягивает голову в плечи, и я понимаю, что мой вид сейчас кажется ему угрожающим.

– Нет, стойте, здесь написано совсем не это! – Я выхватываю у него свой телефон и машу им перед его лицом.

Он бледнеет и мотает головой.

– Все было совсем не так. Это ложь.

– Ложь?

– Я все объясню.

– Надеюсь на это.

И вновь мои слова звучат намного резче, чем я того хочу, но мне трудно совладать с собой.

Он громко сглатывает.

– Простите, – говорю я. – Вы просто шокировали меня. – Я снова опускаюсь на подушки большого и мягкого кресла. – Пожалуйста, расскажите мне, как все было на самом деле. Я вас внимательно слушаю.

– Понимаю, ты, должно быть, близок со своей матерью… – начинает он. – Но Джо был хорошим человеком.

Из-за моих сжатых зубов вырывается шипение.

– Мы с ним подолгу разговаривали во время наших походов по склонам холмов и в горы, – продолжает он. – Я всегда считал, что подобное времяпрепровождение способствует доверительным отношениям. Мне никогда особо нечего было сказать о своей собственной жизни, которая казалась неимоверно скучной по сравнению с его. А он всегда ввязывался в какие-то авантюры. Прыгал с парашютом, нырял с аквалангом, занимался бегом с препятствиями, путешествовал по интересным местам…

– И одним из этих интересных мест была Британия, я так понимаю?

– Да. Однако намного позже, чем была сделана эта фотография. Твою мать он встретил, когда ему уже перевалило за сорок. – Он колеблется и прочищает горло. – Как… как у нее дела? – спрашивает он.

Я говорю ему, что мамы больше нет. Соблюдая приличия, он выражает мне соболезнования, но, кажется, испытывает чуть ли не облегчение. Наверное, это позволяет ему говорить о ней более свободно.

– Ее звали Фэй, кажется?

Я киваю, вспоминая ее на той фотографии, со мной на руках. Сглатываю накатившую горечь.

– Продолжайте, пожалуйста.

Судя по его рассеянному взгляду, Морис с головой погрузился в воспоминания.

– К тому времени у него за плечами было уже немало романов. Он был красивым мужчиной, обаятельным, и проблем в этом отношении никогда не испытывал.

У меня закрадывается подозрение, что Морис Тиммин немного завидовал моему отцу.

– Не то чтобы я хотел быть на его месте, – продолжает он, словно читая мои мысли. – Особенно после того, что он мне рассказывал.

– Продолжайте, – повторяю я. Не уверен, что мои уши хотят это слышать, но в то же время мне отчаянно необходимо знать.

Морис продолжает свой рассказ.

– Во время поездки в Европу у Джо закрутился бурный роман с Фэй. Он говорил, что его особенно тянуло к ней из-за ее кочевого образа жизни и нежелания соответствовать чужим ожиданиям. Можно сказать, он видел в ней родственную душу – вольную, свободную. Но в ее случае свобода имела темную сторону. – Он смотрит на меня как-то странно. – Ты знал, что она была наркоманкой?

Я не знал, но это многое ставит на свои места.

– Черт возьми.

– Беременность была случайной, но Джо хотел поступить правильно и остаться с ней, несмотря на то, что это были сложные отношения, изрядно выматывающие обоим нервы. Вместе они сняли коттедж в сельской местности, немногим больше сарая, и Джо устроился работать на ферме, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Он скучал по своей жизни в Канаде, но он никогда не был так горд, как в тот день, когда ты появился на свет.

У меня внезапно перехватывает горло, и я больше не рискую смотреть ему в глаза. Я молчу, уставившись на свои колени.

– Я бы хотел сказать, что Фэй была хорошей матерью… возможно, она и была, по-своему. В любом случае, тебе виднее.

Мне нечего на это ответить.

– К сожалению, я не вспомню сейчас всех деталей. Джо говорил, что пытался помочь твоей матери, но она не хотела помочь сама себе. Он надеялся, что материнство заставит ее одуматься и отказаться от наркотиков, но нет. Такая молодая… Ужасно, что с ней это случилось. Как бы то ни было, вскоре после твоего рождения она села за руль их старой, раздолбанной машины и куда-то уехала. Джо, по обыкновению, остался сидеть с тобой. Когда она вернулась, на дворе стояла глубокая ночь; она была перевозбуждена и несла полную чушь. Она обмолвилась, что наехала на человека, но когда Джо начал выпытывать у нее подробности, отвечала очень расплывчато. Он решил, что она имела это в виду в переносном смысле, возможно, повздорила с кем-то в пабе. И только на следующий день, когда в новостях сообщили, что на дороге неподалеку от их дома найдено тело мужчины, он сложил два и два.

Когда она поняла, что натворила, Фэй чуть с ума не сошла и поклялась никогда больше не притрагиваться к наркотикам. Джо не знал, можно ли ей верить, но очень хотел. Тем временем полиция уже ходила от двери к двери, опрашивая соседей, наводя справки. У Фэй и раньше бывали проблемы с законом из-за ее пристрастия к наркотикам, к тому же, в ночь наезда их машину видели в районе происшествия, превышающей скорость. Арест и тюрьма были лишь вопросом времени. Фэй кричала и умоляла Джо как-то помочь ей. Что он мог сделать?

Тогда ему пришло в голову взять вину на себя. Он надеялся, что если будет действовать быстро, то успеет вернуться в Канаду, и тогда все будут считать виновником его. К сожалению или к счастью, так оно и вышло.

Существовал риск, что его поймают до того, как он покинет страну, но в кои-то веки удача оказалась на его стороне. Помогла путаница, произошедшая из-за его имени. Полиция искала Джо Фуллера, но в паспорте Джо значилось имя Джошуа Фуллер, и ему удалось проскользнуть мимо паспортного контроля неузнанным. Едва вернувшись в Канаду, он уничтожил свой паспорт и залег на дно, снова сменив имя. Он опасался навещать даже собственных родителей, боясь, что они ненароком как-то раскроют его. Однако несколько лет спустя он появился у меня на пороге. Мы возобновили нашу дружбу, снова стали вместе ходить в горы, и постепенно я узнал его историю.

– Боже, – бормочу я. – Какой кошмар.

Теперь я начинаю видеть в новом свете обоих своих родителей. Начинаю понимать, что мамино самоубийство было вызвано не столько нестерпимым одиночеством, сколько нестерпимым чувством вины.

Но что-то в этой картине по-прежнему не дает мне покоя. Я заставляю свои шестеренки работать и пытаюсь собрать этот пазл до конца.

– Неужели он не мог остаться с нами до конца?

– Не забывай, в какой ситуации он оказался. В Англии он был иностранцем на птичьих правах, а его родным домом оставалась Канада. Он был энергичным, деятельным – не из тех, кто легко бы пережил многолетнее пребывание взаперти. Вот ты бы смог? За что-то, чего ты не совершал?

Он не ждет, пока я отвечу.

– Но он не мог и допустить, чтобы Фэй, молодой матери, напуганной и раскаявшейся, грозил длительный тюремный срок. Он ничего не знал о британской правовой системе, но справедливо предполагал, что тебя забрали бы в детдом, как только ее вина была бы доказана. А он хотел, чтобы ты рос с матерью.

– Что ж, преуспел по всем фронтам, – цинично бросаю я. – Если бы он остался, мама, возможно, была бы сейчас жива.

Не вдаваясь в подробности, я рассказываю Морису, как она умерла; рассказываю, что все мое детство меня передавали с рук на руки опекунам, и лишь недавно я вышел на контакт со своей родной бабулей Ви.

– Ох, сынок, мне жаль это слышать. Я столько лет хранил тайну твоего отца, предполагая, что Фэй жива и здорова, и не желая, чтобы в ее адрес поступили какие-либо обвинения или судебные иски. Я думал, у тебя тоже все хорошо.

Я прикусываю губу.

– Едва ли.

На мгновение его лицо искажает гримаса. Он хмурится и смотрит на свои руки, беспокойно лежащие у него на коленях.

Я пытаюсь совладать со своими чувствами, но они упорно прорываются наружу, и вот, я уже плачу навзрыд, как ребенок заливаюсь слезами.

Морис, наверное, считает меня жутким плаксой. Хотя, ему ли судить: похоже, по части слезливости он еще может дать мне фору. Крупные слезы катятся по его щекам, теряются в бороде, свисают с щетинок дрожащими бусинами.

– Я хочу еще раз повторить, как мне жаль. Но я скажу тебе одну вещь. Он знал тебя только в первую неделю твоей жизни, но он очень много говорил о тебе. Он действительно любил тебя.

– Любил меня? – рычу я. – Он мог бы найти меня, если бы захотел. Мог бы как-то выйти со мной на связь.

Морис не сдается.

– Он много раз пытался дозвониться до твоей матери, но вы сменили адрес. Видимо, прежнее место она уже не могла себе позволить. Она не сообщала ему о переезде, а сам он, конечно, никогда не смог бы вернуться в Англию без паспорта.

Я вспоминаю дом на колесах и муниципальное общежитие, которые в разные периоды становились нам домом. Да, маму было бы трудно разыскать.

– Он мог хотя бы написать, – упираюсь я. – Письмо могли бы переслать на новый адрес.

Морис отрицательно качает головой.

– Нет, он не мог.

– Что?

– Он не умел писать. Так и не научился. Он платил однокласснику, чтобы тот делал за него уроки, проваливал экзамены, но в конечном итоге каким-то чудом ему удалось проскочить школьную систему образования. Сегодня это назвали бы тяжелой формой дислексии – вот почему учеба давалась ему с таким трудом. В наши дни он получал бы всевозможную помощь, необходимую, чтобы с этим справляться, но в пятидесятые об этом заболевании было мало что известно, и учителя просто считали его недалеким. Он научился распознавать лишь несколько слов. Вот почему он сменил имя с Джошуа на Джо. Время от времени, когда все-таки приходилось писать собственное имя, «Джо» давалось ему гораздо проще.

Я думаю о букве «Д», которую он, будучи школьником, нарисовал внутри спирали и повесил на стену. Вероятно, чтобы периодически напоминать себе, как пишется эта буква. Теперь я гораздо лучше понимаю, почему он сбежал обратно в Канаду. Как трудно было бы неграмотному парню из чужой страны иметь дело с бюрократической мясорубкой британских судов. Он сбежал, зная, что вина будет навечно возложена на него. Он сделал это ради мамы – и ради меня.

43

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

Мой бедный Патрик. Темные круги у него под глазами дают понять, что он травмирован недавними открытиями не меньше, чем я. Пожалуй, даже больше. Надеюсь, солнце и общество пингвинов помогут ему как можно скорее избавиться от стресса. Важно, чтобы он хоть немного оклемался к приезду Терри.

Я, конечно, ничего не сказала ему ни о беременности Терри, ни о том факте, что она будет здесь через неделю. Ему бы для начала переварить информацию о том, что преступницей на самом деле оказалась его мать, а не отец, как мы полагали ранее. Из двоих родителей он помнит, знает и любит только ее. Сейчас Патрик все еще находится в состоянии крайнего шока. Мы, Маккриди, остро проживаем наши чувства, и я не сомневаюсь, что эти шрамы бедный Патрик пронесет через всю свою жизнь.

То, что мой внук рассказал мне о своей откровенной беседе с Морисом Тиммином, потрясло меня до глубины души. Хорошо еще, что я все это время сидела, и передо мной стоял чайник хорошего, крепкого дарджилинга. Был вечер, Патрик вернулся из недолгой экскурсии по острову, на которой настояла Дейзи, и нас оставили наедине на веранде, где никто не мешал нашему разговору. И вновь мне пришлось переосмысливать прошлое, заменять ошибочные представления свежими фактами. Признаюсь, мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать все это. Но потом я почувствовала огромное облегчение.

Патрик прижал кулаки к уголкам своих глаз.

– Теперь я понимаю, почему отец сбежал… но все еще чертовски жалею, что он не нашел способа вернуться и остаться со мной, когда я был ребенком.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы он нашел способ вернуться ко мне, – призналась я, глядя в чашку с чаем. – Какой бы веской ни была причина для побега, иногда причина вернуться и попытаться начать все сначала может оказаться не менее важной.

Я помолчала, позволяя ему свыкнуться с этой мыслью. Впрочем, в последнее время мы оба грешили скоропалительными побегами.

– Так странно, что мой Энцо, с его-то привилегированным воспитанием, так и не научился читать и писать.

– Да, я знаю, – ответил Патрик. – Но Бет говорит, что она некоторое время работала в сфере образования для взрослых, и мы даже не представляем себе, сколько людей не умеет читать и писать, даже в наши дни. А с дислексией это, наверное, вдвойне тяжело.

Я вспоминаю рисунок буквы «Д», который мой сын нарисовал в детстве, и меня переполняет невыразимая грусть. Если бы меня не лишили возможности воспитывать его, я бы сама обучила его грамоте, каждую букву повторяя снова и снова, столько раз, сколько потребовалось бы. Я не самый терпеливый человек, но я бы пошла на это ради него и не посмотрела бы, сколько времени у меня это отнимет. Я бы отправила его в лучшую школу, какую только смогла найти, даже если бы у нас совсем не было денег. Я была бы ему хорошей матерью, это я знаю точно.

– Как жаль, что не сохранились фотографии, которые ты так любезно высылал по электронной почте, – горько вздыхаю я.

– А распечатки? – удивился Патрик. – Что с ними случилось?

– Я порвала их на мелкие клочки и выбросила в океан.

Его глаза вылезли на лоб от удивления.

– Ну, ничего страшного, главное, что у меня все с собой. – Он постучал по своему телефону.

Это меня очень радует. Позже я попрошу у него сделать для меня новые распечатки, и лучшие из них поставлю в позолоченной рамке на каминную полку в Баллахеях. И если кто-нибудь из гостей их заметит, Эйлин доверительно скажет: «О, это сын миссис Маккриди! Такой отважный молодой человек. Такая грустная история».

Ибо, хотя он так и не вернулся к нам, мой дорогой сын, мой милый Энцо снова воскрес в моем сердце доблестным и верным мужчиной. Ведь взять на себя ответственность за чудовищное преступление, спасая мать своего ребенка, на мой взгляд, не что иное, как героизм. Ах, если бы я могла обнять его, прижать к себе и сказать ему, как горжусь им.

Патрик не так уверен в героизме своего отца. Позже, когда все уже было говорено и переговорено, он сказал мне:

– Мне все еще трудно смириться с тем, что он сбежал обратно в Канаду. Но одно я знаю наверняка: никогда, никогда больше я не притронусь к наркотикам. – Его голос звучал твердо, и в нем слышались боль и решимость. – Отныне ничто не заставит меня приблизиться к этой дряни на пушечный выстрел. Теперь, когда я знаю, что случилось с моей мамой, и понимаю, столько жизней это разрушило: и сбитого ею парня, и ее самой, и папы, и мою жизнь…

Я промокнула глаза и сказала ему, что рада это слышать.

– Мы еще сделаем из тебя порядочного человека, Патрик.

– Спасибо на добром слове, бабуля.

Буря чувств, бушевавшая во мне, начала утихать. Пусть частично, но ко мне вернулось мое самообладание. Если бы не наша ссора с сэром Робертом и не мои опасения касательно Терри и Патрика, я бы возвращалась к съемочному процессу с большим энтузиазмом. Сэр Роберт все еще в командировке на острове Южная Джорджия, где проходят съемки, но перед отъездом в разговоре со мной он был холоднее айсберга.

Зато я вскоре снова увижу Терри. Когда она рядом, у окружающих неизменно повышается настроение, и на душе становится легче. Такой вот у нее дар, хотя она и не осознает этого. Воображаю, как ей сейчас тяжело. Тем не менее, я очень надеюсь, что они с Патриком решат свои проблемы и рука об руку ступят на полную приключений тропу совместного воспитания детей. Я же, тем временем, пойду соседней, нехоженой тропой в роли прабабушки.

По вечерам Патрик рассказывает Дейзи истории о жизни на острове Медальон: о снежных пейзажах, буранах, о вечных поломках в стареньком полевом центре и не менее вечных ремонтных работах. Ее глаза блестят, и ей никогда не наскучивает слушать о пингвинах Адели, особенно о нашем любимце Пипе. Патрик рассказывает о Майке, Дитрихе и команде в целом, но никогда не упоминает имени Терри. Удивительно, что даже Дейзи перестала донимать его вопросами, памятуя о том, как она мечтала об их свадьбе. Теперь же о свадьбе мечтаю я.

Интересно, скучает ли Патрик по жизни на острове Медальон? Должен ведь, хотя бы самую малость? Но мне сложно оценить глубину его чувств. Когда я читаю заметки Терри о пингвинах, меня и саму частенько одолевает острая тоска по этому месту. Для Патрика же остров стал практически домом.

Я ловлю себя на мысли, что до сих пор почти не знаю своего внука. Порой его бывает очень трудно понять. Он раскрыл правду о своем отце, но не доверяет мне своих чувств, как я надеялась. Однако он, кажется, довольно хорошо ладит с Бет. Она – жена его бывшего работодателя и друга Гэвина, так что могу предположить, что они обсуждают магазин велосипедов и общих знакомых в Болтоне.

Зато я заметила, как превосходно Патрик ладит с Дейзи. Он крупный и сильный мужчина, который может посадить ее на плечи и покружить вокруг себя, пока она заливается своим детским смехом. Наверняка малышка скучает по папе, и находит в Патрике что-то вроде временной замены.

– Знаешь, что говорят про маленькие камушки? – спросил он ее вчера, когда она слезла с его плеч на землю.

– Нет, а что говорят про маленькие камушки?

– Плох тот камушек, который не мечтает стать валуном, – проговорил он с апломбом.

Про себя я с радостью отметила, что, несмотря на все пережитое, Патрик не изменяет своему странному чувству юмора и посредственным каламбурам. Однако Дейзи выглядела растерянной.

– Валун – это камень, который свалился?

– Необязательно, валун – это просто большой камень.

– Ага, – протянула она. Она обдумала это с минуту, а затем спросила: – А в чем шутка?

– Ну, валун – большой камень, а маленький камушек хочет стать валуном. – Терпение Патрика начинало подходить к концу.

– То есть, маленький камушек хочет стать большим камнем?

– Совершенно верно!

Она сморщила нос.

– Не понимаю, что здесь смешного. Ведь маленькие камушки не вырастают в большие камни. Все как раз наоборот. Сэр Роберт рассказывал, что камни превращаются в гальку, когда трутся друг о друга в море. Так что бедный маленький камушек будет становиться все меньше и меньше, и ни разу не больше. А однажды вообще превратится в песчинку. Поэтому его мечта никогда, никогда не исполнится. На самом деле, это очень грустная история.

– Ну, знаешь, – проворчал Патрик, засовывая руки в карманы.

Тем не менее, Дейзи сделала для него браслет дружбы, и Патрик его действительно носит. Очень интересно. Я уже вижу в нем хороший отцовский потенциал. В конце концов, его возраст приближается к отметке тридцать, что, на мой взгляд, должно подразумевать некоторую степень зрелости. С другой стороны, с Патриком никогда не угадаешь.

44

ВЕРОНИКА

– Дорогие телезрители и любители пингвинов, – начинаю я.

Изначально я намеревалась использовать фразу «орнитологи-энтузиасты», но мне посоветовали не умничать и использовать более распространенные слова. Причина в том, что в настоящее время мы снимаем ролик для передачи «Загадай желание», целевой аудиторией которой выступают, как правило, семьи с детьми, которые могут попросту не понять мой лексикон. Я не разделяю подобной философии: Дейзи, например, прекрасно меня понимает. И действительно, как еще молодому поколению развиваться и улучшать свой словарный запас, если не демонстрировать им примеры для подражания? Как бы то ни было, я в восторге от участия еще в одной передаче наряду с документальным сериалом сэра Роберта, и поэтому готова пойти на компромисс.

– Дорогие телезрители и любители пингвинов, меня зовут Вероника Маккриди, и мне восемьдесят семь лет. Позвольте представить вам мою дорогую подругу. Ее зовут Дейзи.

Здесь камера поворачивается к Дейзи и наводит на нее фокус, она машет рукой в объектив и широко улыбается.

– Всем привет. Меня зовут Дейзи, и мне девять лет. Позвольте представить вам мою дорогую подругу. Ее зовут Петра.

Камера наезжает на Петру, которая уплетает кусок рыбы, использованный нами в качестве ненавязчивой взятки.

Это сигнал для меня.

– Мы не знаем точного возраста Петры, но мы знаем, что она относится к виду скалистых хохлатых пингвинов, или пингвинов-скалолазов, которые обитают здесь, на побережье острова Болдер, на Фолклендских островах.

Дейзи сияет от гордости. Она пускается в бойкий импровизированный монолог.

– Пингвины-скалолазы теперь мои любимые пингвины. Раньше это были пингвины Адели, особенно Пип. Пип – еще один друг Вероники, он живет в Антарктиде, и его я тоже очень люблю…

– Стоп! – командует Лиам. – Не надо про Пипа, пожалуйста. Зритель совсем запутается. Говори только о Петре, Дейзи, умоляю тебя.

Мы начинаем заново. К пятому дублю реплики уже отскакивают у нас от зубов. Дейзи коротко повествует о том, как она познакомилась с Петрой, и дополняет свой рассказ парой немаловажных фактов о скалистых пингвинах: она говорит, что это очень красивые, сильные птицы, и что они обладают «колоссальной прыгучестью». (Дословная цитата. Это выражение приходится по душе всей съемочной группе, хотя часто употребимым его не назовешь. Но Дейзи, как всегда, все сходит с рук).

То, что нам потребовалось несколько дублей, оказывается очень кстати, потому что сейчас Петра застыла в крайне живописной позе: она любуется своим отражением в неглубокой лужице, оставленной приливом. Перевернутая Петра на фоне голубого неба соприкасается клювом с неперевернутой, и обе выглядят очарованными друг другом. На поверхности воды совершенно четко можно увидеть каждую деталь: ее живую, любознательную мордочку, желтые пучки бровей и розовый браслет дружбы с маргаритками вокруг ее слегка приподнятой левой лапки.

– Да, посмотри на себя, Петра. Посмотри, какая ты красавица! – восхищается Дейзи.

Птица вскидывает голову, и Лиаму удается запечатлеть короткий, но совершенно очаровательный танец Дейзи и Петры, когда те начинают бегать друг за другом по кругу. А что еще лучше: их игры привлекли внимание другого пингвина, который вразвалочку бежит к нам с другой стороны пляжа, чтобы посмотреть, что происходит. У него крепкое туловище, и по подсолнечному оттенку его длинного гребня мы понимаем, что это – златовласый пингвин.

Сначала он отирается неподалеку, наблюдая за происходящим со стороны, а потом не выдерживает и присоединяется к играм. Он опускает голову и бежит вдогонку за Петрой. Его лапы шлепают по песку, крылья слегка отведены назад. Вне себя от счастья, Дейзи бегает вокруг них обоих. Внезапно Петра осознает, что позади нее появился новый пингвин, и останавливается. Пингвин тоже замирает. Петра тянет шею, выгибается и смотрит на него сначала через правое плечо, затем через левое. Потом медленно поворачивается, чтобы разглядеть как следует. Пингвин стоит на месте, выглядя немного смущенным, чуть-чуть опускает крылья. Она делает шаг навстречу. Он – шаг назад, а затем разворачивается и убегает. Теперь уже Петра преследует пингвина. Дейзи складывается пополам от смеха. Более уморительного зрелища я не видывала уже многие годы, и смех хватает меня за живот и через легкие вырывается наружу. Какое долгожданное облегчение приносит этот смех.

Еле дождавшись возвращения Бет и Патрика с прогулки, Дейзи, захлебываясь от восторга, рассказывает им о встреченном златовласом пингвине. Они видят ее энтузиазм и улыбаются.

Патрик, успевший стать настоящим экспертом по пингвинам, особенно заинтересован. Я добавляю, что златовласые и скалистые пингвины нередко делят места гнездования и даже дружат, а иногда и вовсе скрещиваются между собой.

– Здорово, когда животные разных видов находят общий язык, правда, Дейзи? – комментирует Патрик.

– Ага! – восклицает она. – О-о-очень здорово. А как мы назовем друга Петры?

Я предлагаю имя Птолемей, но Дейзи хмурится. Пожалуй, не стоило ожидать, что девочка будет знакома с философами и астрономами древней Александрии.

Патрик также вносит свою лепту.

– Мне кажется, его зовут Тони. Он же златовласый пингвин, «макарони»? Пусть его так и зовут: Тони-макарони! – Он произносит это с забавным итальянским акцентом, мгновенно напомнив мне моего Джованни.

Дейзи, питая слабость как к рифмам, так и к смешным акцентам, одобряет.

– Точно! – сразу соглашается она. – Так мы и будем его звать. Тони-макарони.

Почти каждый день, пока мы заняты съемками, Патрик проводит время с Бет. Будучи людьми энергичными, они предпочитают более активные прогулки, на которые мы с сэром Робертом, в силу своей умеренной дряхлости, уже не способны.

Я сказала «мы с сэром Робертом»? Ах, увы, я едва ли могу стоять в одном предложении с моим прекрасным рыцарем. Похоже, я навсегда утратила его благосклонность. Он снова вернулся на остров Болдер, но по-прежнему ведет себя решительно отстраненно.

– Как вы провели время в Сент-Джорджии, сэр Роберт? – любезно поинтересовалась я, когда вся съемочная группа отмечала его возвращение.

– В Южной Джорджии, Вероника, а не в Сент-Джорджии, – раздосадовано поправил он.

Тем не менее, он рассказал мне о поездке подробнее. Оказывается, на этом острове есть такие места, где пингвины заполняют практически каждый квадратный сантиметр суши. Сэра Роберта и Мириам при сильном ветре спустили с вертолета на лебедках в самый центр колонии, чтобы запечатлеть столь потрясающий вид и провести репортаж из центра событий. Как бы я ни возмущалась тем, что он отобрал у меня часть репортажей о пингвинах, которых я считаю своей специальностью, мне бы очень не хотелось спускаться с вертолета на веревке во время сильного ветра. Подумать только, что в таких условиях я могла бы уронить свою сумочку на ничего не подозревающих пингвинов, а это было бы во всех смыслах ужасно некрасиво.

Сэр Роберт пожал руку Патрику и тепло его поприветствовал, но разговор не склеился. Патрик, вероятно, усугубил ситуацию, представившись как «бывший бродяга, переквалифицировавшийся в исследователя пингвинов, а потом обратно в бродягу».

На сэра Роберта это явно не произвело впечатления. У них почти ничего общего, если не считать огромной любви к дикой природе, которая нас всех объединяет.

На мне лежит обязанность известить сэра Роберта о предстоящем визите Терри на остров Болдер. После ужина я отвожу его в сторонку и сообщаю ему по секрету, предупреждая, чтобы он ни в коем случае не рассказывал ни о чем Патрику.

– Надеюсь, их встреча принесет плоды, – загадочно добавляю я. На большее я не имею права.

Уголки его губ опускаются вниз.

– Это не бесплатный курорт для всех ваших друзей и родственников, Вероника, – упрекает он. – Мы условились, что в экспедицию с нами поедете вы. Затем мы добавили в программу Дейзи – ладно. Ее должна была сопровождать мать – тоже вполне понятно. Но потом вы настояли на том, чтобы к нам присоединился ваш внук, а теперь еще и Терри? Я уважаю Терри, но это несправедливо по отношению к остальным членам экспедиции и к Киту. Вы помыкаете нами, как хотите, Вероника.

Его слова кажутся враждебными и расстраивают меня. За свою долгую жизнь у меня было мало друзей, но я бы, безусловно, отнесла сэра Роберта к их числу. Увы, по опыту мне известно, что у друзей, как и у молока, тоже может выйти срок годности, а человеческая доброта – скиснуть в простоквашу. Они могут бросить вас, когда вы больше всего в них нуждаетесь, а могут проявить жестокость, которой вы от них никогда не ожидали.

Слова сэра Роберта оставляют глубокий след, и не в последнюю очередь потому, что заставляют меня усомниться в себе. Действительно ли я помыкаю людьми? Должна ли я перестать вмешиваться, отойти в сторону и позволить событиям развиваться своим чередом? Неужели я, как сказал бы Патрик, «помешана на контроле»?

Терзаемая неуверенностью в себе, я остро нуждаюсь в чашке чая. Слава богу, в столовой всегда стоит наготове термос с кипятком. Я завариваю дарджилинг, пока мой разум блуждает в лабиринте философских тропок. На самом деле мы, скованные массой ограничений, лишь гости в этом мире, где нам суждено вечно притворяться кем-то, кем по природе своей мы не являемся, и мы вечно стремимся к идеалу, но вечно спотыкаемся о собственные изъяны.

Когда я жила с мыслью, что мой сын – мерзавец самого низкого пошиба, мои эмоции парализовали меня и помешали выполнять свою работу. Я презираю, и всегда презирала любой признак слабости в себе, и даже мысль о возможной жалости окружающих вызывала у меня отторжение. И все же теперь я вижу, что тот злосчастный эпизод был еще одним примером того, как я «помыкала людьми»… И в процессе я выставила себя полной дурой.

До чего тяжело признавать собственные недостатки.

– Что-то стряслось, бабуля?

В комнату вошел Патрик и заметил мое печальное выражение лица.

– Всего лишь размышляю о том, какой я неприятный и тяжелый в общении человек.

Он кладет руку мне на плечо.

– А мне кажется, ты стала более терпимой и снисходительной к другим, чем раньше, бабуля. Может, попробуешь быть немного добрее к себе? Иногда терпеть неудачу – это нормально. Честное слово. Я постоянно подтверждаю это на практике.

– С этим не поспоришь, – задумчиво вздыхаю я.

45

ПАТРИК

Остров Болдер

Бабуля ведет себя странно. То лучезарно улыбается, то, в следующую минуту, корчит такие гримасы, будто лимон съела. Я заметил, что лучше всего она себя чувствует рядом с Дейзи, поэтому здорово, что они работают вместе. Сэр Роберт, по сути, бросил бабулю на произвол судьбы и занимается своими делами. Самовлюбленный хрыч.

Мне нравится остров. Приятно снова ощущать теплое солнце, отрадно видеть зеленые холмы и белые пляжи, удивительно слышать блеяние овец, смешивающееся с клекотом пингвинов. Сами пингвины – одновременно и болезненное напоминание, и сущий праздник. Меня по привычке подмывает пересчитать их, взвесить, пометить, и я то и дело ловлю себя на том, что отмечаю все мелкие нюансы в их поведении.

Я рад, что решил не возвращаться сразу в Болтон. Так я могу отложить принятие любых конкретных решений на неопределенное время, и слава богу. Когда я думаю о родителях, мне кажется, что я вот-вот развалюсь на части. Хорошо, что есть Дейзи, которая отвлекает меня от этих мыслей.

– Знаешь, что тебе нужно? – спрашиваю я у нее, когда однажды утром мы всей компанией возвращаемся в лодж, а порывистый ветер подгоняет нас в спины.

– Что мне нужно? – спрашивает она, навострив уши.

– Воздушный змей.

– У нее был воздушный змей, – говорит мне Бет. – Он разбился о камни и порвался.

Дейзи охотно снабжает меня всеми подробностями.

– Да! Это был очень хороший воздушный змей. Он был большой, оранжевый и весь в ленточках. Когда он разбился, мы встретили Петру, это было очень круто, и я нисколечки не жалею. Хотя вообще-то по змею я скучаю. – Теперь она выглядит немного обиженной.

– Я тут подумал, что мог бы смастерить тебе новый.

Она приходит в такой восторг, что останавливается и хлопает меня по коленям.

– Эй, не делай так больше!

– Это потому, что я счастлива, – восклицает она. – Ты правда сделаешь мне змея?

– Конечно. Какого цвета ты хочешь?

Она задумывается.

– Желтого. Нет, зеленого. Нет, фиолетового!

– Посмотрим, что у нас получится.

Я отправляюсь в разведку и, порыскав по дому, сараям и во дворе, умудряюсь раздобыть вешалки для одежды, веревки и бамбуковые палочки. Я спрашиваю Кита, есть ли у него набор инструментов и какая-нибудь ненужная, легкая, прочная ткань. Оказывается, у него все есть. Думаю, у нас получится.

На это уходит целый день, и мне приходится задействовать всю мою смекалку, но вскоре результат перед нами. Большой воздушный змей в форме ромба, который я вручаю Дейзи, чтобы она раскрасила его на свой вкус. Следующее утро она проводит, разрисовывая ткань бесформенными пятнами, завитушками и сердечками. Мы привязываем к змею длинный фиолетовый хвост.

– Та-да! – провозглашает она, показывая змея бабуле.

– Ух ты, Дейзи. Какая великолепная работа!

Когда Дейзи не слышит, бабуля описывает змея как «невероятно безвкусную жуть», но ей не меньше моего любопытно, сможем ли мы заставить его летать. К счастью, здесь, на острове, с побережья дует хороший ветер, создавая идеальные условия для запуска змея. Здорово видеть, как Дейзи бежит по пляжу, а в небе над ней парит наш безумный, разноцветный воздушный змей. Возможно, здесь маловато деревьев, зато небо кажется необъятным. Глядя наверх, я практически чувствую, что мог бы утонуть в этой синеве.

Набегавшись с воздушным змеем по всему пляжу, Дейзи возвращается, запыхавшаяся и счастливая. Даже сэр Роберт, который редко присоединяется к нам, выглядит довольным.

Он улыбается Дейзи сверху вниз.

– Ты так умело им управляла, что издалека казалось, будто птица летит.

Лиаму удалось поймать на камеру Дейзи с воздушным змеем, позади которого развевается его длинный фиолетовый хвост, а за ней по пятам семенит стайка любопытных пингвинов.

– Ребята из «Загадай желание» должны мне за такое в ноги кланяться, – бормочет он. – И тебе, конечно, – добавляет он мне запоздало.

Я рад снова находиться среди людей. Мне нравится Кит, да и большая часть съемочной группы, похоже, нормальные ребята. Но все они постоянно заняты. Только мы с Бет маемся как неприкаянные. Я знаю ее много лет через Гэвина, но никогда не болтал с ней просто так, по душам. Поскольку у Бет и Гэва общий адрес электронной почты, она уже знает историю моих родителей, и знает, как я до всего докопался.

– Могу только догадываться, как это был удар для тебя, – тихо сказала она мне в вечер моего приезда.

Дейзи проводит много времени, помогая бабуле учить текст и участвуя в съемках, поэтому мы с Бет решаем заняться осмотром знаковых мест Фолклендских островов. Вообще, эти острова очень любопытны. Они находятся в трехстах милях от Аргентины и в восьми тысячах от Великобритании, но как ни странно, от них веет британским духом. По словам Кита, большинство достопримечательностей имеют отношение к войне 1982 года: бронзовый бюст Маргарет Тэтчер, аргентинское военное кладбище, разные прочие мемориалы и тотемный столб, установленный военнослужащими. Туристам также предлагается посетить место кораблекрушения, маяк, небольшой собор и пару музеев. Но, конечно, лучшее, что здесь есть – это природа. Для перемещения между островами мы используем восьмиместные самолеты, которые летают довольно часто, хотя и не всегда строго по расписанию.

По мере того, как мы исследуем острова, я начинаю все больше открываться Бет. Она удивительно хороший слушатель, даже лучше, чем Гэв. Это помогает мне разобраться наконец в собственных чувствах.

В памяти всплывают все новые и новые детали о маме. И я начинаю понимать, что все это время бессознательно искажал и подгонял свои воспоминания под те интерпретации, которые считал безусловной правдой. Всю свою жизнь я воспринимал маму как женщину, с которой подло поступил мой отец, бросив одну, с маленьким ребенком на руках, без гроша в кармане, и она, со своей склонностью к депрессии, не смогла вынести такого чудовищного удара. Я видел в ней невинную жертву, а в нем – злодея. Теперь воспоминания постепенно проступают в своем истинном свете. Я вижу вину на ее лице, в ее действиях, в ее слезах.

– Я понимаю, что сама трагедия была несчастным случаем, но позволить отцу взвалить вину на себя и не признавать за собой ответственность… Мне трудно с этим смириться. К тому же, она позволила мне прожить жизнь с мыслью, что он нас бросил. Почему она не рассказала мне, что он сделал это ради нас?

– Ты же говорил, тебе было всего шесть, когда она покончила с собой, – напоминает Бет. – Ты был слишком мал для таких откровений.

– Ладно, согласен. Но она могла бы написать мне письмо и оставить в какой-нибудь адвокатской конторе, чтобы я мог открыть его на свой двадцать первый день рождения или что-то в этом роде. У нее-то не было дислексии. Она умела писать.

– Не будь к ней слишком строг, – советует Бет. – Ты не можешь знать, каково ей было. Она жила со своими демонами. Уверена, она сделала то, что считала лучшим решением. Большинство людей так поступает. Иногда они могут ошибаться, но они стараются поступать правильно.

– Наверное, ты права, – признаю я. В отличие от Бет, я всегда спешу с выводами. Я бросаю на нее быстрый восхищенный взгляд. – Как тебе удается все время сохранять такой оптимизм?

Она только улыбается и качает головой, как будто мне этого никогда не понять.

46

ПАТРИК

Восточный Фолкленд

Мы находимся на Восточном Фолкленде, самом большом из островов архипелага с населением более двух тысяч человек – практически мегаполис по сравнению с островом Болдер. Сегодня нас сопровождает вся съемочная группа. Пока остальные заняты своими делами, мы с Бет осмотрели морские и военные памятникам Стэнли, заглянули в кафедральный собор Христа и поглазели на знаменитую арку из китового уса, а затем пропустили по пинте пива в одной из таверн. Только после этого мы добрались до мыса Волонтер-Пойнт. Я думал, что съемки уже закончатся, но нет: бабуля все еще чирикает в микрофон, окруженная свитой телевизионщиков и огромной толпой королевских пингвинов.

– Не прогуляться ли нам по набережной? – предлагает Бет.

– Отличная идея.

Мы гуляем и разговариваем. Когда мы поднимаемся на зеленый уступ земли, мы останавливаемся, чтобы осмотреть панораму. Местность здесь неровная, заросшая пушистой травой, полевыми цветами и ярко-желтым утесником. Издали все еще слышен приглушенный клекот колонии пингвинов. Под нашими ногами плещется море; огромные буруны превращаются в мелкие белые гребешки на испещренной прожилками воде. Этот пейзаж завораживает и совершенно не похож на Антарктиду. Я думаю о том, сколько тысяч миль я покрыл за последние несколько недель. И хотя географически я снова приблизился к острову Медальон почти вплотную, он кажется мне дальше, чем когда-либо.

Внезапно я начинаю рассказывать Бет о Терри. Вспоминая свой опыт с бывшими девушками, я говорю, как быстро и сильно обычно влюбляюсь. Как я становлюсь навязчивым и сентиментальным. И как с Терри я чувствовал что-то иное. Я мог смотреть на нее с вожделением или с сердечками в глазах, но это не мешало мне выйти за рамки и увидеть, как ярко в ней сияют ее добродетели, ее невероятная сила и доброта… И какая она восхитительная, потому что живет в таких условиях и делает то, что делает. Да, Майк и Дитрих занимаются той же работой, но Майк странный и, если начистоту, суровый мужик, а Дитрих периодически уезжает, чтобы провести время с семьей в Австрии. Но Терри… Легко допускаю, что она может остаться там жить, навсегда. Она так сильно любит это место.

– Больше, чем она когда-либо любила меня, – говорю я Бет, прекрасно понимая, что это звучит жалко и по-детски.

– Ты этого не знаешь, – отвечает она. – Уверена, она тоже тебя любила, но для нее, как для лидера группы и единственной женщины в коллективе, это было непросто. Я полагаю, из-за проблем с финансированием дела шли не очень гладко, и она изо всех сил старалась исправить это положение. Ты с твоей прилипчивостью, вероятно, тоже подливал масла в огонь.

– Ты думаешь? Майк сказал, что она встречалась со мной только из-за бабулиных денег.

От удивления Бет останавливается на месте.

– Так он, должно быть, ревновал и сказал это не из добрых побуждений. Сомневаюсь, что Терри такой человек. И она пришла бы в ужас, если бы узнала, что ты считаешь ее такой манипулятивной и меркантильной.

После этих укоризненных слов я понимаю, что она права. Я не знаю человека менее манипулятивного и меркантильного, чем Терри. Но моя паранойя и неуверенность в себе заставили меня в это поверить.

– Да уж, завидным женихом меня не назовешь, – мрачно вздыхаю я.

Бет смеется.

– Брось, Патрик! – Но потом она замечает, что я не шучу. – Если тебе действительно нужно услышать это от меня, то слушай. Ты – очень даже завидный жених. Уж можешь поверить мне на слово. У тебя было тяжелое детство, и это оставило свой отпечаток, но у тебя доброе сердце, и с тобой всегда весело. Для женщины это важно.

– Продолжай.

С радостью выслушаю комплименты в свой адрес в любое время дня и ночи.

– Ты ранимый, а нам это нравится – хочешь верь, хочешь нет. Мачо наскучили и давно вышли из моды. Нам нравятся мужчины, которые глубоко чувствуют и не стыдятся этого.

Я не знаю, что на это ответить. Честно говоря, хотелось бы хоть иногда чувствовать не так глубоко.

– К тому же, ты очень привлекателен, – добавляет она, окидывая меня беглым взглядом.

– Ого, спасибо! Ты тоже недурна собой.

Она делает небольшой реверанс. Я сказал это машинально, реагируя на ее слова, но сейчас я обращаю внимание на ее блестящие карие глаза и понимаю, что это правда. Когда мы виделись в Болтоне, она всегда выглядела худой как щепка и ужасно бледной, почти прозрачной, а постоянные тревоги избороздили ее лицо морщинами. Но теперь ее кожа загорела и как будто разгладилась. Бет стала совершенно другой – в хорошем смысле. Поразительно, как внутреннее состояние человека влияет на то, как он выглядит. Видимо, Бет испытывает огромное облегчение из-за Дейзи.

Я понимаю, насколько эгоистично с моей стороны было трындеть о себе, когда эта женщина пережила такое, что я даже представить себе не могу.

– Как сейчас дела у Дейзи, все хорошо? – осторожно спрашиваю я.

– О да, она наслаждается каждой секундой своего пребывания на островах, во многом благодаря твоей бабушке. А как чудесно, что она подружилась здесь с пингвином! Не представляю, как она расстанется с Петрой, когда придет время возвращаться.

– Полагаю, заставит Кита присылать ей еженедельные отчеты. И он, что характерно, будет присылать!

Бет смеется.

– Да, думаю, так и будет. Она умеет добиваться своего.

Воспользовавшись своей способностью «глубоко чувствовать», которая так нравится Бет, я прошу ее рассказать о Дейзи и истории ее болезни.

– О, ты не хочешь всего этого знать, – отвечает она, грустно качая головой.

– Пожалуйста.

И она рассказывает мне с самого начала все, что я так и не выпытал у Гэва, хотя кое о чем догадывался. Все началось с того, что три года назад Дейзи начали беспокоить боли – боли, которые не прекращались и не прекращались. Врачи наговорили им разных противоречивых вещей, поставили неправильный диагноз и прописали кучу лекарств, которые вообще никак не улучшили состояния Дейзи. К этому времени бедная девочка едва могла ходить. Она постоянно нуждалась в обезболивающих и грелках, плакала ночи напролет и просыпалась выбитой из сил. Она пропустила несколько недель в школе.

Бет рассказывает мне о том дне, когда они узнали ужасную правду, о том, как она не могла перестать плакать, и как хотела сама заболеть этой болезнью, лишь бы не видеть, как ее дочь еще больше страдает.

– Это страшный диагноз для любого человека, – вздыхает она. – Но когда рак проникает в ребенка, это несравнимо ни с чем.

Она описывает поездки в больницы, бесконечное ожидание в палатах после биопсий, МРТ и курсов химиотерапии. Она рассказывает, как Гэв, будучи набожным человеком, искренне верил, что все наладится, если просто продолжать усердно молиться, и как ее злило порой его отношение. Как она плакала, когда у Дейзи впервые начали выпадать волосы. И как переживает за младшего брата Дейзи Ноа, которому перестали уделять столько внимания, сколько он заслуживает.

Боже, когда я работал с Гэвом в магазине велосипедов, я ни о чем таком даже не догадывался. Я знал, что их семья переживает непростые времена, но не подозревал, какие пытки они проходили. У каждого в жизни есть что-то, скрытое от глаз посторонних, какие-то свои проблемы и переживания, только некоторые поднимают вокруг этого гораздо больше шума, чем другие. Я задумываюсь, что возможно, именно те, кто молчит, страдает больше других.

Мое уважение к семье Гэва вырастает в десятикратном размере. Но особенно к Бет, которая переносила все напасти так спокойно и мужественно.

47

ВЕРОНИКА

Восточный Фолкленд

Сегодня мы находимся на мысе Волонтер-Пойнт, где гнездуется почти вся популяция фолклендских королевских пингвинов (полторы тысячи пар). Я снова веду репортаж для передачи сэра Роберта, и он даже почтил нас своим присутствием. Мое возвращение нельзя назвать триумфальным, так как в течение первого часа съемок я довольно часто спотыкалась. Сейчас у нас перерыв. Ярко светит солнце, а мой внук и Бет гуляют, решив не путаться у нас под ногами.

– Почему мама с Патриком постоянно куда-то уходят?

Я смотрю на их спины, удаляющиеся от нас, и сама задаюсь тем же вопросом.

– Думаю, им есть о чем поговорить, Дейзи. Велосипеды, Болтон, всякое такое.

Нас окружают королевские пингвины. Эти прекрасные птицы – самые импозантные пингвины, которых я когда-либо видела. Они высокие, вторые по величине в мире после императорских, и отличаются особенно привлекательной расцветкой. Спинки и крылья у них с серебристо-серым отливом, а головы безукоризненно черные, за исключением контрастных золотисто-желтых пятен у основания клюва и на щеках. Желтый цвет проступает также у них на шее, становясь все бледнее и бледнее, пока окончательно не растворяется в белоснежном оперении грудки.

А вот их птенцы пока не так хороши собой, как взрослые особи. Это круглые бочонки, покрытые густым коричневым мехом, с мелкими головками и большими лапами, которые смешно торчат из-под шерстки. Трудно поверить, что они настоящие. У подростков цыплячий пух уже начал выпадать, и только отдельные пушистые клочки торчат вокруг их шеек, а также на голове и грудке. Они представляют собой нечто среднее между своими младшими родственниками, похожими на плюшевых мишек, и их более нарядными родителями.

Чтобы дополнить эстетику кадра и подчеркнуть расцветку королевского пингвина, сегодня я решила отказаться от своих любимых алых и рубиновых оттенков и надела янтарный кардиган поверх платья из синего вельвета. В тон кардигану я выбрала сумочку цвета янтаря с рисунком в виде серебряных бутонов роз.

– Камера, мотор, – кричит Лиам.

Я сообщаю зрителям, что цикл размножения королевского пингвина – самый сложный среди всех видов пингвинов. Пара может воспитать не более двух птенцов за любой трехлетний период: во-первых, потому, что каждый сезон они откладывают всего по одному яйцу, а во-вторых, потому, что после появления птенца родители берут годичный отпуск от деторождения. Подобно императорскому пингвину, королевские не строят гнезд; вместо этого родители укладывают яйцо в ногах и высиживают его, согревая теплом своего тела. С апреля по август (здесь это зима) птенцы остаются на суше, пока оба родителя уплывают в море, иногда преодолевая сотни миль в поисках пищи.

Только вместо того, чтобы сказать «в поисках пищи», я по ошибке говорю «в поисках любви».

Я бросаю взгляд на сэра Роберта, прочищаю горло и начинаю снова. На этот раз я справляюсь лучше.

– В такие периоды родители редко возвращаются в колонию, и молодые пингвины могут терять до половины своего веса. Неудивительно, что эти подростки сейчас такие упитанные. В ближайшие месяцы они израсходуют весь резерв жировых отложений.

Лиам наводит камеру на пингвина с необыкновенно выразительным оперением.

– Как и все пингвины, которых мне доводилось видеть, эти птицы могут похвастаться своей удивительной красотой, – говорю я своим зрителям. – Это чудесное желтое оперение на головах и шейках используется ими для привлечения пары.

Когда звучит команда «снято», я испытываю облегчение. Я снова бросаю взгляд на сэра Роберта. Раньше он всегда подходил и так или иначе хвалил меня за хорошую работу, но сейчас даже не смотрит в мою сторону.

Скорбь из-за утраты моего сына после откровений Патрика в известной степени утихла. Скорбь же из-за утраты живого друга, сэра Роберта, болезненна, как никогда. Я должна запереть прошлое на замок и попытаться сосредоточиться на настоящем. Теперь я вижу, как непрофессионально себя вела, сначала заявив об уходе, а потом отказавшись от своих слов. Продолжая делать вид, что ничего не случилось, я ничего не добьюсь. Моя репутация под вопросом, и мне необходимо принести формальные извинения. Надеюсь, тогда сэр Роберт смилостивится надо мной, и наша прежняя дружба будет восстановлена.

Просить прощения никогда не входило в число моих любимых занятий, но я полна решимости сделать это. Поэтому, как только съемки сюжета о королевских пингвинах подходят к концу, я направляюсь к нему.

– Сэр Роберт, я хотела бы извиниться перед вами за свое поведение. Увы, оно оказалось чуть дальше от идеала, чем мне бы хотелось. Я была непростительно груба, и мне нет оправданий. Мне ужасно стыдно перед вами.

– Вы выглядели очень… расстроенной, – комментирует он.

– Я была не в лучшей форме. Моя голова была занята другим.

– Хммм. – Он, кажется, и сам уходит в себя, заглядевшись на птицу над моей головой.

– Вы простите меня?

Если бы я была молодой и соблазнительной Вероникой из прошлого, все было бы так просто. Но для старой, дряблой, вялой меня – это гораздо сложнее. Я так и вижу себя со стороны: помада сохнет на морщинистых губах, дорогой наряд безуспешно пытается скрыть недостатки моего увядшего тела, а мои старые, в пигментных пятнах, руки тревожно теребят сумочку. Возможно, я и впрямь кажусь ему жалкой.

Он переводит взгляд на меня, а затем быстро отводит.

– Извинения приняты, – говорит он и коротко кивает, без тени прежнего блеска и теплоты во взгляде.

Я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу прочь, нуждаясь в свежем воздухе. Меня охватывает меланхолия. Я медленно бреду по мысу, больше, чем обычно, полагаясь на свою палку, потому что каждый шаг дается с трудом. Я твердо говорю себе помнить о пингвинах.

Едва я достигаю поворота тропинки, в поле моего зрения появляются Патрик и Бет. Они все еще в некотором отдалении от меня, и я пристально вглядываюсь в фигуру Патрика. Я беспокоюсь за этого юношу. Скоро должна приехать Терри, а мне так и не удалось выяснить, что он к ней испытывает. Не мое дело говорить ему, что его бывшая девушка беременна, но пару раз меня так и подмывало сделать именно это. Я чувствую, что должна как-то его подготовить, но не уверена, как это сделать. Мой внук ужасно непредсказуемый, и я боюсь, как бы шок от этого известия снова не погнал его на другой конец земного шара.

Патрик и Бет остановились на тропинке. Они стоят очень близко друг к другу. Потом оказываются еще ближе. Сливаются в одно целое.

Я не могу поверить собственным глазам. Я так шокирована видом этой интимной позы, что могу только стоять на месте, как вкопанная.

Гнев, наконец, приводит мои ноги в движение и сжимает мое горло в тиски. Я разворачиваюсь и устремляюсь обратно тем же путем, которым пришла.

Это еще что за новости? Я знала, что мой внук сейчас не в лучшем состоянии, но оказывать знаки внимания супруге друга?! Никогда бы не подумала, что он может пасть так низко! А она-то какова! Тише воды, ниже травы, а бросается ему на шею через неделю после его приезда! Немыслимо. Чудовищно. И бедная беременная Терри, ничего об этом не ведая, должна прибыть со дня на день.

Бет, конечно, думает, что может спокойно развлекаться с Патриком, находясь за полмира от отца Дейзи. Курортный роман, конечно, ничуть не противоречит ее нормам морали. О, зато противоречит моим!

48

ТЕРРИ

Остров Медальон

Постоянно, по многу раз на дню, я думаю о маленькой Еве, растущей внутри меня. Я начинаю видеть проблески нашего совместного будущего, разные сценарии которого разыгрываются в моем воображении. Ева сидит в ванне, окруженная пузырьками. Маленький комочек пены подрагивает у нее на носу. Ей нравится теплая вода, и она заливается смехом, сучит своими маленькими ручонками и забрызгивает меня, но я не возражаю. Я тоже смеюсь. Или ее первый Сочельник, и она сидит под елкой, любуясь огоньками гирлянд. Она тянет свои крошечные пальчики к елочным игрушкам, завороженная рождественской магией. Первые шаги – неуверенные, но Ева держит меня за руку. Я, возможно, пущу слезу. И буду вне себя от счастья, когда она впервые скажет «мама».

Когда она пойдет в школу, я буду заплетать ей косички – возможно, ленточками разного цвета для каждого дня недели. Интересно, будет она блондинкой, как я, или брюнеткой, как Патрик? Она точно унаследует от нас дух приключений. Она полюбит лазать по лесенкам, и я постараюсь установить для нее в саду шведскую стенку. Я буду помогать ей с уроками, когда она попросит. Ей будут легко даваться науки и искусство. Дитрих пришлет ей свои рисунки пингвинов, а она нарисует что-нибудь для него, и я отправлю ее рисунки ему в ответ. Но большинство ее рисунков я сохраню и прикреплю магнитами к холодильнику.

Я кладу руку на живот и обещаю Еве, что сделаю для нее все, что в моих силах. Я желаю ей расти здоровой, сильной, умной, мудрой, интересной и, прежде всего, доброй. Я трепещу перед возложенной на меня ответственностью.

В то же время, когда я пишу в блоге об острове Медальон, меня охватывает почти невыносимое чувство утраты. Совсем скоро я уеду: сначала на Фолкленды, а вскоре после этого в Британию, уже навсегда.

Я снова начала переживать из-за того, как расскажу обо всем Патрику. Я знаю, что он занимался поисками своего отца, но понятия не имею, как он отнесется к перспективе стать им самому. Вероника не предупредила его о моем приезде и, похоже, считает хорошей идеей, если я возникну перед ним как по волшебству. Я же не уверена, что он оценит настолько мелодраматичный жест. Пытаюсь представить его лицо, когда он увидит меня… Увижу ли я на нем радость? Нет, скорее всего, это будет шок. А затем еще один, более монументальный, когда я признаюсь ему, зачем приехала.

Мы с Майком шагаем по отполированной гальке пляжа. Когда я вижу, как Дитрих сходит с корабля с рюкзаком за плечами и радостно машет нам рукой, я испытываю наплыв самых разных чувств, но на первом месте среди них – острое чувство вины. Он сообщил нам в письме, что его жена выздоровела, и он снова смотрит с оптимизмом на будущее нашего исследовательского центра. Как он огорчится, когда узнает, что я уезжаю.

Как только он заглядывает мне в глаза, он понимает, что что-то не так. Он заключает меня в медвежье объятие, которое длится дольше обычного. Я ни капли не возражаю.

– Не переживай, Терри. Мы позаботимся о пингвинах.

– Я знаю.

Больше я ничего не могу сказать, потому что Майк тоже здесь. Они с Дитрихом обнимаются, но коротко и не так крепко.

Я уплыву на том же корабле, который доставил на остров Медальон Дитриха. Очень удачно, что он смог вернуться уже сейчас, но все равно, мне бы хотелось, чтобы у нас было больше времени на то, чтобы проститься. Конечно, первым мою новость должен узнать Патрик, но мне так хочется отвести Дитриха в сторонку и открыться ему. Но у меня есть всего несколько часов, чтобы сообщить ему новости о пингвинах и оставить им с Майком инструкции на неделю моего отсутствия.

Последние несколько дней Майк был со мной колючим и постоянно огрызался, но сегодня утром он в замечательном настроении. Наверное, рад, что я уезжаю. Я сказала ему, что цель моей поездки на Фолкленды – встретиться с Вероникой и уговорить ее не прекращать наше финансирование. Наверняка он к тому же считает, что сейчас я хочу держаться от него подальше из-за того, что узнала, что он влюблен в меня. Он и не подозревает, какая это мелочь в сравнении с остальными моими проблемами.

В полевом центре я объясняю, как распределить рабочие обязанности – это несложно, потому что Дитрих займет тот же участок, который находился в его ведении раньше, а мой участок они поровну поделят между собой. Блог уходит на каникулы, если только кто-то из них не загорится желанием что-нибудь написать или опубликовать фотографию. Но это маловероятно.

Они проводят меня обратно к шлюпке, которая доставит меня через мелководье к самому кораблю.

– Пока, Терри. Передавай привет Веронике.

– Обязательно. Пока, ребята. Ведите себя хорошо!

– Ты тоже! – отвечает Дитрих.

Маленькое суденышко сильно раскачивается на волнах, но я не обращаю внимания на тошноту, подступающую к горлу. Внезапно я снова чувствую надежду. Мягкое покрывало тумана окутывает горные вершины. Солнце игриво выглядывает из-за облаков и снова прячется, а вокруг меня ослепительно сверкают айсберги. Яркий свет окрашивает брызги воды во все цвета радуги. За бортом плещутся и ныряют пингвины, радостно выписывая в воде замысловатые крендели. Ветер треплет мне волосы. Пришло время взглянуть в лицо будущему.

49

ПАТРИК

Остров Болдер

Бабуля страдает от острого воспаления вредности. И почему-то все ее язвительные слова направлены против меня, и она то и дело отпускает колкие комментарии о верности, бросая в мою сторону многозначительные взгляды. Предположу, что это она так завуалированно намекает на мое бегство с острова Медальон.

Я наблюдал за ее съемками в течение последних нескольких дней. Несмотря на занятия с Дейзи, она продолжает забывать свой текст и вынуждена записывать по несколько дублей. Она, вероятно, все время думает о своем сыне: заново переживает прошлое, вспоминает, как она рожала его в том монастыре, и тот ужасный день, когда его у нее забрали. Я восхищаюсь тем, как мужественно она держится.

Я дурачусь и изображаю веселье, но это хорошая мина при плохой игре. То, что произошло с моими родителями, ужасно, катастрофично, и с этим почти невозможно смириться. Не могу выбросить это из головы. Хорошо, что Бет рядом – сейчас я в таком состоянии, что только она не дает мне сорваться.

Сегодня бабуля с утра пораньше огрызается на любого, кто посмеет с ней заговорить. А сейчас она подзывает меня к себе и с чрезвычайно важным видом натягивает пальто. Я вытягиваюсь по стойке смирно.

– Патрик, нам с тобой не мешало бы прогуляться. Да, прямо сейчас. Нет, Дейзи, тебе с нами нельзя. Мне нужно посекретничать со своим внуком.

Ее губы плотно сжаты, и у меня такое чувство, что меня сейчас будут ругать. Что я натворил на этот раз?

Она выходит за дверь, потрясая ярко-красной сумочкой как копьем. Ее шаги по гравию звучат барабанной дробью. Я выхожу вслед за ней и держусь на шаг позади, словно она особа королевских кровей.

– В чем дело, бабуля? Что-то случилось?

– Меня терзают некоторые опасения, Патрик. Разнообразные и отнюдь не шуточные.

Она отказывается мне что-либо говорить, пока мы не уходим на достаточно большое расстояние от лоджа. Ветер шевелит ее белые волосы, когда она поворачивается ко мне. Под маской суровости я замечаю озорной огонек в ее глазах.

– Не буду выбирать выражений и просто скажу, что ваши с Бет аморальные выходки были замечены.

– Что?

– Я видела вас вчера, обнимающихся на прибрежной тропинке!

– Нет! – поверить не могу, что бабуля за нами следила. И, разумеется, она сразу же предположила, что плохой, неуравновешенный Патрик снова взялся за свое. – Нет, бабуля. Ничего подобного! Это было не то, что ты…

Она прерывает меня, ее голос полон яда.

– Излишне говорить, что я в тебе крайне разочарована. Я знаю, что ты переживаешь трудные времена, и как никто понимаю, что, как Маккриди, тебе свойственно непостоянство. Но это нижайшая подлость, какую только можно себе представить. Зажиматься по углам с этой вертихвосткой, которая мало того, что мать нашей дорогой Дейзи, но и замужем за человеком, которого ты называешь своим другом. Мне стыдно за твое поведение. Могу только надеяться, что тебе тоже стыдно, и дело не зашло дальше объятий.

Я вскидываю руки.

– Конечно, нет, бабуля. Между мной и Бет абсолютно ничего нет. Мы просто поговорили по душам, я был расстроен из-за мамы, а она расстроилась из-за Дейзи, и мы оба просто нуждались в объятиях.

– Просто поговорили по душам? – уточняет она заинтересованно.

– Просто поговорили по душам, клянусь тебе… чем хочешь… клянусь пингвинами.

Впервые за долгое время ее губы трогает живая улыбка. Но потом она снова хмурится.

– Если тебе нужно было поговорить с кем-то по душам, почему ты не пришел ко мне? – сердито спрашивает она. – Разве я плохой слушатель?

– Хороший, по-своему, но в половине случае ты не слышишь, что я тебе говорю, а мне бы не хотелось кричать об этом на всю вселенную.

– Это я слышала, – фыркает она.

Некоторое время мы идем молча, пока не достигаем границы колонии папуанских пингвинов. Тысячи черно-белых коротышек снуют туда-сюда на больших розовых лапах. Разговаривать из-за шума становится все труднее.

– Ты скучаешь по Терри, не так ли? – внезапно выпаливает бабуля, и ее вопрос звучит почти с отчаянием.

Ну, раз уж я обидел ее тем, что раньше не болтал с ней по душам, то почему бы не начать работу над ошибками прямо сейчас?

– Если честно, бабуля, то да, скучаю. Больше, чем могу выразить словами. Я скучаю по ней каждой клеточкой своего естества. Каждой молекулой. Каждым атомом.

– Ах, Патрик, – горячо вздыхает бабуля. – Я так рада это слышать.

Во всяком случае, мне кажется, что именно это она и сказала. Но ее слова тонут в щебете птенцов и трубном гомоне взрослых пингвинов.

Я бросаю взгляд на колонию и чувствую острую тоску по острову Медальон.

А потом оглядываюсь на бабушку и вижу, что она указывает куда-то пальцем.

50

ТЕРРИ

Остров Болдер

Такое чувство, что я сижу на этом камне целую вечность. Возможно, я уже начала врастать в него, медленно превращаясь в непонятный органический нарост. В аэропорту меня встретил тихий, приятный мужчина на «лендровере», который представился Лиамом, и привез меня сюда, сказав, что Вероника распорядилась, чтобы я ждала ее здесь и никуда не уходило. Мой багаж он увез с собой, бросив на прощание: «Вот и отлично. С этим разобрались. Увидимся на ранчо».

Теперь я тут одна, но это и к лучшему. Я чувствую, что пока не готова встретиться лицом к лицу ни с Патриком, ни с Вероникой, ни с кем-либо еще. Мне нужно время, нужно посидеть вот так, неподвижно, ощущая спиной теплое солнце и слушая крики пингвинов.

Вероника спланировала все до мельчайших деталей. Со свойственной ей мелодраматичностью, она выбрала это место, потому что оно показалось ей живописным и романтичным. Он не сразу увидит меня с дороги из-за особенностей рельефа, но как только я окажусь в поле его зрения, на заднем плане будет видно сверкающее синее море и покатый изгиб холма, а между ними – колония папуанских пингвинов, оживляющая картину и придающая ей яркость.

Сейчас я не чувствую тошноты, только посасывает под ложечкой и неумолимо клонит в сон. Прошлую ночь я провела в отеле в Ушуайе, в одиночестве, слушая звуки города за окном. Несмотря на усталость, я до самого утра проворочалась в постели, совершенно не в силах уснуть.

Я наблюдаю за тенями от облаков, скользящими по оливково-зеленым холмам. Не знаю, что скажу Патрику, когда он появится. Я прокрутила в голове так много версий этой сцены, но ни одна из них не кажется искренней, а что бы ни случилось, я хочу, чтобы это было искренне. Поэтому как распорядится судьба, так и будет озвучено мое признание.

Я слышу его голос еще до того, как вижу его.

– Терри!

Я подпрыгиваю от неожиданности, хотя буквально ждала его появления последние полчаса.

В его голосе слышится абсолютное изумление.

– Боже мой, Терри! Это ты!

Изумление, радость и… нежность.

Мое сердце начинает бешено колотиться. Мне так сильно его не хватало, но я не могу сказать ему об этом.

Я не чувствую своего тела, когда с трудом поднимаюсь на ноги. Патрик бежит ко мне, раскинув руки, заставляя толпы орущих пингвинов бросаться врассыпную, когда он проносится мимо. Позади него, на расстоянии, я вижу фигуру Вероники, одетую в красное. Она машет мне рукой. Она остановилась на тропинке, недалеко от лоджа, и не подойдет ни на шаг ближе, пока я не обговорю все с Патриком.

И вот он здесь, подхватывает меня на руки и осыпает поцелуями. Я чувствую, как его поцелуи возвращают меня к жизни, словно летний дождь – увядшее растение после засухи. Патрик воспринял мой приезд как знак того, что я все еще люблю его. И я люблю. Люблю.

Но я не могу забыть того, как он бросил нас. Я отталкиваю его и наотмашь даю ему пощечину. Он отшатывается назад, вскрикнув от неожиданности. А затем начинает быстро говорить.

– Знаю, знаю, я не виню тебя. Я вел себя отвратительно, гадко, глупо и эгоистично, и я тебя не заслуживаю.

Он продолжает тараторить без умолку, и его слова кажутся мне такими же бессмысленными, как гомон пингвинов.

– Замолчи! Просто замолчи, пожалуйста, Патрик.

Он замолкает.

Пришло время сказать ему.

Слова неуверенно срываются с губ.

51

ПАТРИК

Остров Болдер

Поверить не могу, что она здесь. Это похоже на сон; сон, в котором она снова в моих объятиях. По крайней мере, так это ощущается ровно до тех пор, пока она не бьет меня по лицу. Вот тогда-то я понимаю, что все это наяву. Из меня рвутся слова удивления, извинения и любви. Она прерывает меня одним резким движением руки. Она хочет мне что-то сказать. У нее странное, незнакомое выражение лица, и я не могу понять, что за новость она хочет мне сообщить: хорошую или плохую, радостную или грустную.

А потом она говорит, что у меня будет ребенок. Я стану отцом.

Я, Патрик. Отцом.

– Что?

У нее в глазах слезы. У меня тоже.

– Ты рад, Патрик? – с волнением спрашивает она. Ее гнева как не бывало; сейчас она просто ждет, затаив дыхание, моего ответа.

– Рад – это не то слово!

Опьянев от счастья, я снова подхватываю ее на руки, целую, рассыпаюсь в благодарностях, любуюсь ей и ее телом, которое совершило чудо, даже не подозревая об этом. Мне кажется, будто вся моя жизнь вела к одному этому моменту. Что все ужасные откровения о моих родителях были посланы для того, чтобы показать мне, насколько это невероятно, фантастически важно.

Она улыбается своей чудесной улыбкой.

– Я рада, что ты рад.

– Можно? – спрашиваю я.

– Да!

Она берет мою ладонь, зависшую над ее животом, и кладет ее туда, на теплый бугорок, где устроился наш ребенок.

– Потрясающе, не правда ли? – спрашивает она, сияя, как утреннее солнце в летний день.

– Да! Просто невероятно!

Еще несколько раз наперебой повторив, как это удивительно и невероятно, мы замолкаем, и я замечаю ее нездоровую бледность. Я начинаю беспокоиться: в порядке ли она после такого долгого путешествия? Я сопереживаю ей, чувствую себя неотесанным чурбаном. Понятия не имею, через что она проходит. Я прошу ее вернуться со мной в лодж и прилечь.

– Нет, – говорит она. – Я просидела на этом камне целую вечность. Сейчас я хочу пройтись. Этого хотят и мои ноги, и мой мозг. К тому же, я пока не готова встретиться с остальными.

Мы идем к берегу, и я беру ее за руку, будто мы пожилая супружеская пара. Крики пингвинов отходят на задний план, и становится слышно, как в траве шелестит ветер. Терри не говорит, что простила меня или что любит меня, но я чувствую ее облегчение. Что до меня, то я настолько ошеломлен счастьем, что буквально не знаю, куда себя деть.

Мы начинаем строить планы на будущее, обсуждаем различные возможности, открывающиеся перед нами. Я вижу, как ее глаза шарят по здешней панораме: бурая земля, скалы, море и песок.

– Здесь красиво.

– Мы могли бы остаться здесь, если хочешь, – предлагаю я, потому что сейчас все кажется возможным. – Или отправиться в любую точку мира, куда захочешь.

На ее лице появляется задумчивое выражение.

– Только не в Антарктиду. Это не место для ребенка. Я не могу оставаться на острове Медальон. Та жизнь для меня теперь в прошлом. Я должна буду отказаться от пингвинов.

Я вижу, как это важно для нее, но сейчас у нас должны быть другие приоритеты.

– Забудь о пингвинах. Сейчас нет ничего важнее нашего будущего ребенка.

Она соглашается. Некоторое время мы идем молча, каждому из нас нужно побыть наедине со своими мыслями.

– Теперь, когда я тебе все рассказала, это кажется более реальным, – говорит она наконец. – Мне столько времени пришлось держать это в себе.

– Дитрих и Майк…

– Ничего не знают.

– Бабуля?

– Она сама догадалась. И уговорила меня сюда приехать.

Я так и подумал.

– Она правильно поступила.

И снова мы пытаемся спрогнозировать, что будет происходить с нами в ближайшие месяцы. Терри говорит, что она хотела назвать ребенка Евой, если девочка, или Арчи, если мальчик, и спрашивает, нравятся ли мне эти имена. Я говорю, что да… но еще мне нравятся имена, начинающиеся на букву «Д». Может быть, Джо?

– В честь твоего отца, – догадывается она. – Тебе удалось что-нибудь выяснить?

– О боже, Терри, столько всего! Попозже я расскажу тебе. Но да: фотографии и все такое, и огромный скелет в семейном шкафу. Не могу до конца определиться, то ли мой батя был полным неудачником, то ли немного героем. Бабуля предпочитает второй вариант, героический. Но не забивай себе этим голову. Это все в прошлом. Теперь самое время заглянуть в будущее. – Море ласково нашептывает нам всякие нежности; золотисто-белый песок искрится. – Ты позволишь мне позаботиться о тебе? О вас обоих?

Я снова опускаю взгляд на ее живот, кайфуя от того факта, что с нами сейчас наш родной сын или дочь.

Терри снова улыбается, и ее лицо озаряется светом. Теперь я понимаю, что имеют в виду, когда говорят о том, что беременные женщины сияют.

– Конечно, Патрик. Мы будем заботиться друг о друге.

Потом мы долго, очень долго целуемся. Глубокие, жаркие поцелуи полны желания и любви.

Но пора возвращаться, и мы направляемся обратно к дому. Нам еще нужно поговорить с бабулей, а Терри – познакомиться с остальными. Она приехала всего на неделю, но за это время нам нужно определиться с дальнейшим планом действий.

Я стараюсь быть практичным.

– Нужно найти какого-нибудь местного врача, чтобы он осмотрел тебя и сказал, все ли с тобой в порядке.

Ее лицо немного омрачается.

– Я была на приеме у корабельного врача, но он оказался совсем никудышным.

– В смысле?

Она неопределенно взмахивает рукой.

– Он сделал один из этих тестов с лакмусовой бумажкой и сказал, что, судя по составу моей мочи, я не вырабатываю гормон ХГЧ. Он решил, что я не беременна.

Я останавливаюсь столбом.

– Но я знаю, что беременна, – констатирует она как факт.

– Ты… ты же не могла потерять ребенка, правда? – заикаясь, спрашиваю я, испуганный своей мыслью, не зная, как выразиться помягче. – Переутомление на работе, да еще и дальняя дорога, перелет?

Она качает головой. Не расстроено, но немного сердито.

– Я бы знала, если бы потеряла ее. Точно знала бы. Просто врач что-то неправильно понял. Сделаем еще один тест, и ты сам все увидишь.

Я колеблюсь. Ничего не понимаю в этих вещах.

– Перестань хмуриться, Патрик, – настаивает она. – Я читала про это. У некоторых женщин тесты начинают показывать положительный результат только на более поздних сроках беременности. Мое тело проходило через разные изменения, всеми возможными способами сообщая мне о ребенке. И никто не знает мое тело лучше меня.

– Это верно.

Она обхватывает живот обеими руками.

– Я знаю, что Ева здесь.

– Или Арчи, – добавляю я.

Арчи, не Джо. Если родится мальчик, мы назовем его Арчи, именем, которое выбрала она. Она заслуживает исполнения всех желаний, и я со своей стороны постараюсь сделать для этого все, что в моих силах.

Даже не верится, что судьба дает мне второй шанс с ней. Как же мне повезло. Невероятно. Сказочно.

Тем не менее, я вздохну легче, когда мы с ней сделаем второй тест.

52

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

Когда Терри и Патрик возвращаются, у обоих глаза на мокром месте, и они выглядят очень довольными.

– Моя дорогая девочка! – восклицаю я, заключая Терри в свои объятия.

– Вероника, – она крепко обнимает меня в ответ и шепчет мне на ухо: – Спасибо, что вытащили меня сюда. Все будет хорошо.

Через ее плечо я смотрю на Патрика. Он искрится, как бенгальский огонь, и ухмыляется, как чеширский кот. Я улыбаюсь ему в ответ, и он показывает мне большой палец.

На Терри внезапно наваливается усталость, и мы отводим в приготовленную для нее спальню. Ей выделили последнюю свободную комнату в доме. Она маленькая и невзрачная, но, напоминаю я себе, по сравнению с условиями, к которым она привыкла, это – роскошные апартаменты. Ее рюкзак стоит на полу, там, где его оставил Лиам. Постель выглядит свежей и мягкой, а я нарвала полевых цветов и поставила букет в вазочку на ее прикроватном столике.

Мы с Патриком оставляем ее отдыхать. Полагаю, сейчас ему не помешает чашечка чая, поэтому торопливо завариваю чайник, и мы несем его с собой в общую комнату. Позже отпразднуем это счастливое событие чем-нибудь с большим количеством градусов и пузырьков, хотя Терри едва ли позволит себе больше одного глотка. Не могу подобрать слов, чтобы выразить, как я воодушевлена их с Патриком воссоединением. Я сделаю все возможное, чтобы отныне они и мой правнук не знали в жизни ничего, кроме счастья.

Патрик весь на эмоциях и не может усидеть на месте.

Впрочем, он делится со мной своими небольшими волнениями относительно беременности. Он доверяет Терри, но считает, что нам все-таки стоит получить официальное подтверждение ее слов, и как можно скорее. Я абсолютно с ним согласна, но не знаю, как можно это сделать в такой глуши. Довольно подробно обсудив этот вопрос, мы решаем довериться Киту. Сейчас он на кухне, накрывает на столы.

Когда мы просим его пройти в общую комнату и объясняем ситуацию, он, по своему обыкновению, заявляет:

– Ни о чем не беспокойтесь. Кит со всем разберется.

Он позвонит своему приятелю из Стэнли и попросит того приобрести в столичной аптеке тест на беременность и выслать его нам в закрытой упаковке одним из местных рейсов. Также он запишет Терри на прием к врачу и лично отвезет ее на своей лодке. И да, разумеется, мы с Патриком можем сопровождать ее.

Несмотря на наше воодушевление, лишняя осторожность сейчас не повредит. Мы решаем приберечь шампанское до возвращения Терри от врача.

Терри очаровывает всех, кто с ней знакомится. Она каждому улыбнется, к каждому найдет свой подход. Я могла бы многому у нее научиться – например, добродушному отношению и располагающим манерам, – но за долгие годы я крепко срослась со своими привычками, и сейчас мне трудно себя перекраивать. Почти весь следующий день они с Патриком проводят вместе, подолгу разговаривая то в ее спальне, то в его, то в общей комнате или в окрестностях лоджа. Учитывая обстоятельства, это вполне ожидаемо. Мне нужно отснять короткий сюжет, на что требуется много дублей, потому что я сегодня очень рассеяна. Бет, которую я так поспешно осудила, ведет себя замечательно и все время проводит с Дейзи, занимая ее играми, прогулками, рисованием и любыми развлечениями, которые только могут прийти в голову.

Вечером нам доставляют посылку в закрытом пакете, и Терри уединяется в ванной. Патрик расхаживает взад-вперед у двери. Я околачиваюсь поблизости, достаточно далеко, чтобы это выглядело прилично, но достаточно близко, чтобы первой увидеть либо ликование, либо разочарование на ее лице.

Ждать приходится гораздо дольше, чем я думала. Когда она выходит, они удручающе тихо о чем-то переговариваются с Патриком. Я увеличиваю громкость слухового аппарата, но все равно не улавливаю смысла их разговора. Терри быстро возвращается в ванную, после чего следует громкий звук рвоты. Через несколько минут она выходит, заметно позеленевшая. Патрик провожает ее обратно в спальню и появляется только полчаса спустя. Он чешет в затылке.

– Я не знаю, что и думать, – признается он. – Она все еще уверена, ребенок есть. Я никогда не видел ее настолько уверенной в чем бы то ни было. К тому же, ее только что вырвало, а это ведь тоже симптом. Но тест показал отрицательный результат. Уже второй раз. Что, черт возьми, происходит?

У меня нет ответа на этот вопрос.

– А еще мне показалось, что ее живот слегка округлился, – размышляет он. – Хотя, полагаю, это может быть и от торта.

– Что ж, во всяком случае, у нас назначена встреча с врачом.

Прием состоится через два дня – это было самое раннее доступное время. Уверена, мы едем туда, только чтобы убедиться, что мой праправнук развивается хорошо и ни в чем не нуждается. Однако сомнение, постоянно копошащееся на задворках сознания, очень раздражает.

Быстро переговорив по секрету с Китом, я узнаю у него номер женской консультации. После того, как я проявила изрядную настойчивость и вытерпела, пока меня перебрасывали с одного оператора на другого и просили подождать гораздо дольше, чем я считаю приемлемым, мне удается поговорить с самим врачом. Женщина выслушивает меня с интересом, но ставить диагноз по телефону не берется. Но она соглашается сделать Терри УЗИ. Это, безусловно, должно раз и навсегда снять любые вопросы.

53

ВЕРОНИКА

– И скалистые, и златовласые пингвины относятся к мигрирующим видам, и покидают острова в период с апреля по сентябрь. Они гнездятся вместе на вершинах утесов и отвесных склонах – выбор, требующий огромной силы и упорства. Самцы скалистых пингвинов нянчатся с потомством, ожидая возвращения самок. Их терпению можно только позавидовать, поскольку ради птенцов они идут на большие жертвы и могут неделями обходиться без еды. Самки, охотящиеся в море, должны быть столь же отважны: жизнь их детенышей зависит от того, вернутся ли они в целости и сохранности. И когда они возвращаются домой с набитыми пищей зобами, их выбрасывают на скалы свирепые волны. И тут очень важно правильно улучить момент. Слишком рано – и они разобьются об острые камни. Лишняя доля секунды – и упустят шанс зацепиться за скалу. Они будут барахтаться в воде, пока волна не утянет их обратно. Эту самку отбрасывало волнами бесчисленное количество раз. Наконец она смогла зацепиться своими крючковатыми когтями на крутом, скользком склоне утеса, и энергичными прыжками направляется домой.

Все это мы снимаем на фоне весьма миролюбивого пейзажа, где на заднем плане едва заметны копошащиеся пингвины, но мой голос будет звучать за кадром, когда на экране будут разворачиваться более динамичные сцены. Это будут кадры, снятые сэром Робертом и Мириам в Южной Джорджии. Это душераздирающий сюжет: пингвины сражаются за жизнь в ревущих волнах и опрометью бросаются на скалы.

Это моя последняя съемка для передачи сэра Роберта, которая заменит репортаж, с которого я так позорно дезертировала. Однако остается отснять еще один маленький эпизод для программы «Загадай желание» с Дейзи.

Сейчас далеко за полдень. Терри и Патрик тоже здесь, гуляют поодаль. Кажется, они очень увлечены друг другом, но после проваленного теста на беременность на Патрика словно упала тень. Но об этом никто не знает. Дейзи счастлива, что Терри здесь, с нами, на острове Болдер. Я объяснила, что она приехала решать рабочие вопросы по проекту на острове Медальон, и настояла, чтобы Дейзи ни словом, ни полусловом не намекала на возможную свадьбу ни Терри, ни Патрику, потому что в данный момент у них все неясно.

– Понимаю, – сказала она. – Иногда у мамы и папы тоже бывают проблемы, но им приходится их решать, потому что я болею.

Бет и Дейзи прогуливаются с нами по пляжу, а Дейзи взяла с собой своего нового воздушного змея. Лиам тоже здесь. Петра и Тони снова были замечены вместе, поэтому, конечно, он хочет снять еще несколько кадров с Дейзи, которая представила бы зрителям обоих пингвинов, и, если получится, еще раз запечатлеть возню двух птиц.

Дейзи взбрело в голову сплести еще один браслет дружбы – на этот раз для Тони, подобный тому, который носит на крыле Петра, и досаждает Киту по этому поводу при каждом удобном случае. Я спрашиваю себя, когда она угомонится. Может, она захочет сплести браслеты для каждого из пингвинов? На этом острове их тысячи – тысячи в одной колонии. Когда видишь их массовые скопления, трудно поверить, что большинство из этих видов находятся под угрозой исчезновения.

Мы разделяемся на три поисковые группы, чтобы найти сладкую пингвинью парочку: Бет уходит с Лиамом, Терри с Патриком, а Дейзи со мной. Воздушный змей пикирует и кружит над нами, пока мы осматриваем берег.

По пляжу разгуливает множество пингвинов, но все не те. Через двадцать минут мы направляемся к дюнам, и, к счастью, почти сразу находим Петру и Тони. Они снова вместе, сидят в высокой траве, привалившись бочком друг к другу.

– Мама! Лиам! Терри и Патрик! Они здесь! – визжит Дейзи, будя двух пингвинов.

Тони, кажется, немного смущен. Он хорохорится, опускает клюв и приводит в порядок перышки на груди.

Дейзи протягивает Петре руку. Та выпрямляется и задирает голову, а затем раскидывает крылья и вразвалку подходит к нам. Не сомневаюсь, что она узнала свою человеческую подружку, учитывая, что они с Дейзи развлекали друг друга каждый божий день с тех пор, как мы впервые ее обнаружили. Дейзи отдергивает руку как раз вовремя, чтобы не позволить клюнуть себя за пальцы.

– Хулиганка, – радостно отчитывает ее Дейзи.

Тони наконец набирается смелости подойти к девочке. Оба пингвина некоторое время кружат вокруг Дейзи. Их розовые глаза горят, а желтые хохолки такие яркие, что как будто светятся.

Пока мы наблюдаем за пингвинами, мимо пролетает бабочка, ее атласные крылья сверкают на солнце. Петра и Тони как загипнотизированные бросаются ее догонять. Пингвины поблизости тоже замечают это и один за другим присоединяются к веселью, пока целых восемь пингвинов не начинают гоняться за бабочкой по кругу. Она порхает, выписывая сложные загогулины в воздухе, в то время как пингвины перемещаются пружинистыми скачками, и хотя они сбились в одну дружную стайку, эти прыжки абсолютно нескоординированы, что создает весьма комичный эффект. Зрелище несказанно радует глаз.

– Снимай, снимай! – кричит Дейзи Лиаму, который только что подоспел с камерой, а за ним – и запыхавшаяся Бет.

– Ща, Дейзи, ща все будет, – отвечает он, наблюдая за происходящим в объектив.

Запыхавшись, прибегают Терри и Патрик. Мы вместе не можем отвести глаз.

Я замечаю, что Терри внимательно смотрит на скачущих птиц, а затем ее глаза поворачиваются и останавливаются на Дейзи. На ее щеках свежий румянец, и ее словно озаряет внутренний свет. Должно быть, она представляет на месте Дейзи собственную дочь, изучает спектр чудес и возможностей, которые ждут ее впереди.

Я могу только надеяться, что радости материнства продлятся для нее дольше, чем для меня.

54

ВЕРОНИКА

Восточный Фолкленд

Я сижу в приемной, моя сумочка лежит у меня на коленях. Кроме меня здесь только один человек, пожилой мужчина с окладистой бородой, и я рада сообщить, что он листает журнал и не проявляет никакого желания вести со мной светских бесед.

Патрик просовывает голову в дверь приемной и подзывает меня.

– Она хочет, чтобы ты тоже была рядом, – шипит он, когда я поднимаюсь на ноги. – Ей сейчас тяжело.

Вместе мы идем в кабинет для консультаций. Врач, ухоженная брюнетка лет сорока, сидит рядом с Терри и что-то говорит ей успокаивающим голосом. Терри смотрит на меня, но не улыбается.

Мы с Патриком занимаем два других стула. Кабинет представляет собой маленькое безликое пространство. На столе стоит компьютер. Врач поворачивает экран и указывает на размытое черно-белое изображение.

– Вот доказательства, если вы все еще мне не верите, – говорит она Терри. – Это ваша матка.

Мы втроем смотрим на пустое черное пространство, в котором совершенно очевидно явное отсутствие ребенка.

– Я не понимаю, – бормочет Терри растерянно.

– Вы точно не беременны. В этом нет никаких сомнений.

– Значит, она больна? – вмешивается Патрик и снова смотрит на Терри глазами, полными любви и беспокойства.

Врач игнорирует его и обращается к ней.

– Вы выглядите здоровой. Давление в норме, вес в норме. Я возьму у вас кровь на анализ, и образец мочи, если вы не возражаете, чтобы я могла исключить несколько других возможных вариантов. Но что-то мне подсказывает, что физически с вами все в полном порядке, несмотря на симптомы, которые вы описали. Простите за нескромный вопрос, но не испытывали ли вы в последнее время какого-нибудь сильного стресса?

– Ну… – Она бросает взгляд на Патрика.

– Да, – просто отвечает он. – Испытывала. Это я виноват.

Терри снимает очки. Она очень тщательно протирает каждую линзу краешком рукава, затем надевает их обратно и еще раз смотрит на монитор.

А потом врач спрашивает, хотела ли Терри ребенка. Она отрицательно качает головой.

– Нет. Совсем не хотела. Поначалу я была растеряна и сильно испугалась. Я, если честно, пришла в ужас. Ребенок означал, что мне пришлось бы навсегда оставить любимую работу.

Врач задумчиво кивает. Она сводит кончики пальцев домиком и говорит, тщательно подбирая слова. Она считает, что Терри страдает от редкой патологии, которая называется псевдоциезом, или ложной беременностью. Это происходит, когда сильные эмоции вызывает повышение уровня гормонов в крови. Это, в свою очередь, провоцирует физические симптомы, имитирующие беременность. С большей вероятностью это произойдет, если беременности желают, либо опасаются. Разум оказывает мощное воздействие на тело, и, если вера в беременность устанавливается, симптомы сохраняются. У женщин с этой патологией могут прекратиться менструации. Они страдают от недомоганий, усталости, отечности, болей в груди и вздутия живота. Иногда они даже чувствуют движение плода.

Короче говоря, Терри обмануло ее собственное тело.

– Боюсь, наша клиника не предоставляет психологическую помощь, – заканчивает врач, – но если вы чувствуете такую необходимость, я могу направить вас к подходящему специалисту в Аргентине.

– Специалисту по психической помощи? – уточняет Терри, с трудом проговаривая слова. Краска отливает от ее лица. – Мне нужна такая помощь?

– Нет, не обязательно, – уверяет ее врач. – Но и закрывать глаза на это не стоит. Физические симптомы, вероятно, исчезнут после того, как вы увидели все своими глазами, но вам нужно бережнее относиться к своему организму.

Мы покидаем клинику в тяжелом молчании. На улице нас встречают солнце и ветер, но ничто не помогает рассеять туман, который опустился на нас. Терри и Патрик оба молчат.

– Ох, я, кажется, забыла там свою сумочку, – заявляю я и убегаю обратно в здание.

Я стучу в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, вхожу. Врач что-то быстро печатает на своем компьютере. Я беру сумочку, которую намеренно оставила под стулом. А потом торопливо задаю ей еще несколько вопросов. Но от нее не очень-то много толку. Она признается, что у нее никогда раньше не было пациенток с такой патологией, хотя она об этом читала. Она говорит, что на разных женщин это влияет по-разному, и поэтому решение будет разным в каждом конкретном случае. Терри может выздороветь очень быстро, а может и нет. По крайней мере, она хотя бы смирилась с тем, что у нее нет ребенка. Бывали случаи, когда женщины упорно верили в свою беременность в течение двух и даже более лет – вот насколько убедительными бывают эти симптомы.

Я снова выхожу из здания и вижу, что Терри и Патрик стоят немного поодаль. Они отстранены друг от друга.

– Моя бедная девочка, – говорю я, подходя, порываясь обнять Терри.

– Пожалуйста, не надо меня жалеть, – сдержанно отвечает она.

Я не большой любитель кого-то жалеть, и у меня в этом было мало практики, но я прекрасно помню, что никто не жалел меня, когда мне это было особенно нужно, и я знаю, каково это.

– Тем не менее, я хотела бы разделить твою боль, – говорю я.

Она не отвечает.

Патрик пытается взять ее за руку, но она не дается. Она даже не смотрит на него.

Я знаю, что она сильна физически, но этот внезапный удар, должно быть, оказывает на нее огромное эмоциональное воздействие. Я многим обязана этой девушке, и мое сердце рвется за нее на части.

В состоянии шока мы возвращаемся на остров на моторной лодке Кита, односложно отвечая на все его попытки поддерживать диалог. Он должен понимать, что что-то не так, но, к счастью, ему хватает такта не допытываться.

Когда мы достигаем берега острова Болдер, Терри берет меня за руку и поднимает на ноги.

– Нет, нет, прекрати! – возражаю я. – Тебе нужно заботиться о себе.

– Зачем? – горько спрашивает она. – Со мной и так все в порядке.

Мы вместе начинаем шагать по дорожке, ведущей к лоджу, оставляя Патрика помогать Киту пришвартовывать лодку. Я искоса смотрю на Терри. Ее шаги тверды, но лицо напряжено. Она выглядит, словно увидела привидение.

Я замечаю вдалеке приближающуюся к нам фигуру. Это Бет. Она улыбается и приветствует нас. Терри еле-еле здоровается и проходит мимо, но я задерживаюсь. Хоть я понимаю, что мои выводы о Патрике с Бет были ошибочны, сейчас крайне важно, чтобы она не вмешивалась. Мой внук ни за что не расскажет ей о Терри, и он сам в настоящее время особенно уязвим. Бет замечает, что он идет по тропинке позади нас, ссутулив плечи, и делает шаг вперед, как будто собирается подойти и поговорить с ним.

Я делаю шаг вперед и преграждаю ей путь.

– О, нет, юная леди, вы этого не сделаете.

Она хмурится.

– Я лишь хотела…

– Мы здесь всего на неделю, и у нас есть проблемы, которые должны быть решены. Патрик испытывает сильный стресс, но они с Терри должны разобраться между собой сами. А если ему нужно будет поговорить с кем-то еще, то это буду я, его бабушка, Вероника Маккриди.

Я ударяю палкой о землю и выпрямляюсь во весь рост, несмотря на то, что я лишь немногим выше ее – но это не так заметно, когда она съеживается.

55

ТЕРРИ

Остров Болдер

Как я могла так ошибаться? Факты, хладнокровно изложенные врачом, кажутся невероятными, но я своими глазами видела ультразвуковое изображение, пустоту там, где должна была быть маленькая Ева. Я каким-то образом наколдовала эти симптомы, не отдавая себе в этом отчета. Я придумала ребенка, потому что это было то, чего я так боялась… но потом я прониклась, подписалась под этой идеей и начала надеяться, делать и любить.

Я хочу быть сильной, но я все еще в растерянности. Я твержу себя, что это к лучшему, что теперь я могу вернуться на остров Медальон… и все же, кажется, я не могу перестать плакать. Я скучаю по Еве, по ожиданию Евы, по будущему Евы.

За последние двадцать пять часов я моя отечность спала, и меня больше не тошнит, но я потрясена, опустошена и глубоко разочарована. Слава богу, я так и не рассказала родителям о своей беременности. Слава богу, я так и не рассказала Дитриху и Майку. Но мне противен сам факт, что я была так в этом уверена. Мне противно, что мое собственное тело так обошлось со мной, сыграло со мной такую злую шутку. Теперь я чувствую себя преступницей, самой страшной лгуньей. Я подвела Веронику… а что касается Патрика, я вообще не могу смотреть ему в глаза. Все время вспоминаю, как он обрадовался, когда подумал, что станет отцом.

– Он, должно быть, презирает меня, – сказала я Веронике, когда мы остались одни в моей спальне.

– Что ты сказала, дорогая? – Она поправила свой слуховой аппарат, и тот тихо пискнул в знак протеста, как будто не хотел больше ничего слышать.

– Патрик презирает меня, – повторила я громче. – Потому что он так хотел этого ребенка, и я заставила его поверить мне. Я обманула его точно так же, как обманула саму себя. Он, должно быть, винит во всем меня. Я и сама не могу себя не винить.

Она печально посмотрела на меня.

– Боюсь, разбрасываясь обвинениями, ты не сможешь двигаться дальше. Я провела большую часть жизни, обвиняя окружающих абсолютно во всех своих проблемах, но теперь я понимаю, какой нездоровой привычкой это было. Зачастую виноваты не люди, а обстоятельства, сложившиеся неудачным образом. Во всем этом нет ни его вины, ни уж тем более твоей.

Вероника замечательная. Я знаю, она с нетерпением ждала, что станет прабабушкой, и сейчас, должно быть, тоже убита горем, но она проявляет ко мне только доброту и заботу. Она постоянно носит мне грелки и столько чая, что я не успеваю выпить. Она подарила мне дорогое мыло и духи, наверняка ее собственные, поскольку я сомневаюсь, что на целом острове есть магазин с таким парфюмом. Я этого не заслуживаю.

Я ем как правило в одиночестве в своей спальне, потому что в столовой слишком шумно, но Вероника часто сидит со мной. Дейзи и съемочной группе сказали, что я болею. В каком-то смысле, так оно и есть. Я всегда считала себя практичной и приземленной, и подумать не могла, что у меня когда-либо могут возникнуть психологические проблемы, и вот я здесь. Какой же я была дурой, предполагая, что этому подвержены только люди какого-то определенного типа человека. Как и в случае с медицинскими заболеваниями, любой из нас рано или поздно может столкнуться с серьезной проблемой психического здоровья.

Вероника предложила мне походить на сеансы психотерапии, но у меня забронирован билет на рейс до Ушуайи и на корабль до острова Медальон через несколько дней, и я предпочла бы спокойно восстановиться здесь. Единение с природой – пожалуй, самое полезное, что вы можете сделать для своего ментального здоровья, поэтому сегодня я решила немного прогуляться. Я проверяю, что в коридоре никого нет, прежде чем прокрасться к выходу из лоджа. Сейчас я не способна поддерживать беседу с кем бы то ни было. Мне нужно побыть одной, побродить среди скал и дюн и посмотреть на море, позволяя своим мыслям плыть по течению, как им заблагорассудится.

Солнце кажется невероятно ярким, когда я выхожу на улицу. Закутавшись в куртку, я быстрым шагом направляюсь по дорожке к пляжу. Я уже слышу гомон колонии папуанских пингвинов и различаю толпу черно-белых силуэтов. Я не успеваю далеко уйти, когда слышу позади себя топот ног. Почему меня просто не могут оставить в покое? Хотела бы я превратиться в пингвина и потеряться в их толпе.

Это Патрик, он догоняет меня и окликает по имени. Он что, караулил меня? Я прибавляю шаг. Я знаю, как сильно разочаровала его, и сейчас не хочу его видеть. Это выше моих сил. Я еще не готова.

Но вот он настигает меня и кружит рядом. Говорит мне, что любит меня. Говорит, что мы все равно можем попробовать. Мы не можем попробовать. Ничего мы не можем. Почему он так поступает со мной?

Я набрасываюсь на него, как тигрица.

56

ВЕРОНИКА

Остров Болдер

Несмотря на браслеты дружбы, которые Дейзи сделала всем присутствующим, самой дружбы что-то нигде не видать.

Сэр Роберт по отношению ко мне неумолимо холоден, Терри и Патрик друг с другом не разговаривают, а Бет стала еще тише, чем обычно, что кое о чем да говорит. А в желтой прессе всплыли еще более неприятные заголовки, которые заставляют меня с ужасом думать о моем возвращении в Британию.

«ВЕЧЕРИНКА У ПИНГВИНОВ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ СЛЕЗАМИ»

«МАККРИДИ РЫДАЕТ, СЭДДЛБОУ ЗЛИТСЯ»

«МЕЖДОУСОБНЫЕ ВОЙНЫ КЛАНА МАККРИДИ»

«РАЗБОРКИ НА ОСТРОВЕ БОЛДЕР»

Я пыталась поговорить о своих опасениях с сэром Робертом, но он отмахивается от меня как от назойливой мухи. Он упорно продолжает настаивать на том, что огласка сослужит нам хорошую службу. Его мало волнует, что это делает меня несчастной. Хорошо хоть злобные, беспринципные журналюги не могут сказать ничего плохого о Дейзи.

Мысли о моем бедном Энцо по-прежнему преследуют меня ежедневно. Теперь я скорблю и по своему правнуку, которого вообще никогда не существовало. Я переживаю за милую Терри и за Патрика, который страдает не меньше.

– Это такие эмоциональные качели, что я с ума схожу, – признался он мне, когда я вчера спросила о его чувствах. – В один момент мой отец – убийца и трус. Потом – нет, все не так; это моя мама была убийцей и трусихой. Но эй, я помирился с девушкой, которую люблю, и у нас будет ребенок! Или нет, не будет ребенка, и она уже не хочет со мной разговаривать.

– Сочувствую, – пробормотала я.

– Я знаю, что она не виновата, и мне очень за нее больно. Но мне ведь тоже больно, бабуля. Я хотел этого ребенка. Я уверен, что став отцом, никогда бы не напортачил в воспитании своего ребенка. Отцовство пробудило бы во мне самые лучшие качества, я это точно знаю. Я бы любил своего сына или дочь больше самой жизни.

Часть меня рада это слышать, в то время как другая часть скорбит вместе с ним.

– Боже, как бы я хотел вернуться назад во времени и никогда не покидать остров Медальон, – стонет он. – Это чертов корабль во всем виноват. Ну, задним-то умом все крепки. Нафиг он нужен, этот задний ум. Это же чертова пытка.

Мы с Дейзи выходим на нашу утреннюю прогулку. По пути на пляж мы ненадолго останавливаемся, чтобы полюбоваться колонией папуанских пингвинов. Но, как всегда, Дейзи с нетерпением рвется вперед в надежде увидеть своих любимцев, Петру и Тони.

Сейчас мы бредем по тропинке, стелющейся вдоль линии продуваемых всеми ветрами дюн. Чайки кружат над головой, в небе, нарисованном кремовыми и лиловыми мазками. Кобальтово-синее море переходит в более светлые оттенки, прежде чем обрушивается на берег волнами с кружевной каймой. Пляж – как сияющее зеркало. Дейзи снимает ботинки и носки, как делает каждое утро, когда мы выходим к этому месту, и убегает. Я смотрю, как ее маленькая фигурка несется по мокрому песку, оставляя за собой грязную дорожку из следов, которые вскоре наполняются соленой водой и исчезают, разглаживаясь.

Свежий воздух и природа – лучший бальзам для моего истерзанного сердца. Я глубоко вдыхаю и сосредотачиваюсь на запахе моря и шуме волн.

Дейзи бежит к темному комочку на песке. Я вижу, как она наклоняется, затем вздрагивает. Ее руки взлетают в воздух, и в то же время я слышу пронзительный, полный боли крик.

– Дейзи, в чем дело? – кричу я, но мой голос слаб на ветру. Тогда я спешу к ней.

Приближаясь, я слышу ее истеричные рыдания. Мои старческие ноги подводят меня, не позволяя добежать до нее достаточно быстро, но я опасаюсь самого страшного. Она теребит темный силуэт руками. Теперь я вижу в нем и другие цвета: черный, белый, несколько желтых пятен, немного розового. Дейзи трогает его, сражается с чем-то, что хлопает на ветру.

И когда я подхожу ближе, я наконец вижу, что комок на песке – это мертвый пингвин. Пингвин с хохолком цвета примулы и с ярко-розовым браслетом на крыле.

– О нет, Дейзи, нет, не смотри!

Но, конечно, уже слишком поздно. Она посмотрела, и она увидела.

Петра мертва.

Дейзи рыдает. Я заключаю ее в объятия, слезы рекой текут из моих собственных глаз. Я опускаюсь на землю, чтобы крепче обнять ее, не обращая внимания на комья влажного песка, прилипающие к моей юбке. Наше горе связывает нас вместе. Мы крепко обнимаемся, опускаем взгляды на скорбную картину, а потом снова плачем.

Я не знаю, сколько времени Петра лежит здесь, как давно жизнь покинула ее и почему. Ее голова немного повернута набок, глаза полузакрыты, клюв слегка приоткрыт. Даже сейчас она выглядит мило, хотя и странно узнавать ее в этом неподвижном, безмолвном чучеле. Я пытаюсь проанализировать, почему в эту минуту она так не похожа на себя, и прихожу к выводу, что пингвины как никакие другие животные полны жизни. Смерть им не к лицу.

Горе множится на горе, и не только из-за смерти пингвина, но и из-за того, что Дейзи в таком раздрае. А как хорошо все начиналось: выздоровление, уникальная возможность отправиться в интересную экспедицию и осуществление ее мечты. Видя ее в таком отчаянии, я снова прихожу в ярость от жестокости жизни.

Глаза Дейзи покраснели и опухли. Она держится за меня так крепко, что мне становится больно. Я достаю из сумки носовой платок и вытираю ее мокрые щеки.

– Деточка, милая, мы должны вернуться и рассказать остальным. Иначе все будут волноваться.

– Но мы не можем оставить ее здесь, – хнычет она.

Я соглашаюсь. Чайки налетят и разорвут тело Петры в клочья, если мы так поступим. У нас с собой нет лопаты, чтобы похоронить ее, и ни я, ни она не настолько сильны физически, чтобы тащить ее на себе всю дорогу до лоджа. Я отказываюсь отпускать Дейзи одну, но в то же время, я не могу оставить ее здесь.

Я снимаю свое пальто и накрываю им тело Петры. Это малиновое шерстяное пальто, прекрасно скроенное – мое любимое, но я всегда могу купить новое. Я подтыкаю края вокруг бугорка в форме пингвина. Холодный воздух продувает мою одежду насквозь и заставляет мою кожу покрываться мурашками, но все это неважно.

Всю дорогу обратно Дейзи дрожит.

– Бедная Петра. Я ее любила. Я так сильно ее любила. Я буду любить ее вечно.

С нами идет Патрик; Терри, и Бет, и сэр Роберт, и кое-кто съемочной группы тоже следуют за ними. Маленькая пингвиниха покорила множество сердец. Поникнув головами, мы встаем в печальный круг вокруг моего пальто и маленького, драгоценного тела, которое оно скрывает.

Бет утешает Дейзи, сжимая ее руку.

– Поплачь, дорогая, если хочется плакать – поплачь. Она была особенным пингвином. Благодаря тебе ее последние дни были счастливыми. И ты была добра к ней.

– Как она умерла? – спрашивает кто-то. Возможно, даже я.

Патрик присаживается на корточки и отодвигает край пальто, чтобы осмотреть ее. Он поднимает глаза.

– Как думаешь, Терри. От голода?

Она подходит и опускается на колени рядом с ним, качая головой.

– Нет, она выглядит упитанной. Это была сильная молодая самка.

Они вместе ломают голову над этой загадкой, два эксперта по пингвинам. Терри осторожно приподнимает мягкую головку Петры и приоткрывает ей клюв. Заглядывает в розовый пищевод.

– У нее что-то застряло в горле, – объявляет она. – В этом все дело. Это и есть причина ее смерти.

Меня пронзает чувство вины. Если Петра подавилась, может ли быть, что виной всему один из клочков бумаги, которые я разбросала по пляжу, фрагмент фотографии моего сына? Я видела, как Петра проглотила один из них. Возможно ли, что она склевала какой-то другой фрагмент, большего размера, и он застрял у нее в горле?

– Что это? – спрашивает Дейзи.

Если я стала причиной смерти ее маленького друга…

Мне трудно дышать.

– Мне нужно присесть, – бормочу я.

Съемочная группа бросается мне на помощь, а я чувствую, как оседаю на песок рядом с Петрой.

57

ВЕРОНИКА

Все суетятся вокруг меня.

– Перестаньте, будьте так любезны! Со мной все в порядке, благодарю. Я, должно быть, обо что-то споткнулась.

Я одергиваю юбку, которая самым неприличным образом задралась и обнажила мои колени. Мои чулки сползли, и сквозь мой кардиган просачивается влага. Я хватаю протянутую руку Патрика, и он приводит меня в сидячее положение. Я вытряхиваю песок из волос.

– Фух! – восклицает Дейзи, которая застыла на месте. – Я думала, ты тоже умерла.

– Я не стала поступать так эгоистично, – сурово замечаю я. – Может быть, позже.

Я замечаю лицо сэра Роберта, который смотрит на меня сверху вниз. Оно на мгновение утрачивает свою непроницаемость. О, оно превратилось в карту, на которой все дороги ведут к городу Беспокойство. Он снимает свое пальто и набрасывает мне на плечи. Оно невесомое, но теплое.

– Не торопитесь, Вероника, – советует он. – Не вставайте слишком быстро.

Его слова подстегивают меня, и я, не желая, чтобы меня принимали за немощную старушку, кое-как поднимаюсь на ноги с помощью Патрика с одной стороны и Терри с другой.

– Не обращайте на меня внимания, – фыркаю я. – Необходимо безотлагательно отнести этого бедного пингвина в дом.

– Да, – соглашается Дейзи. – Обязательно. А еще нужно провести вскрытие, – добавляет она, и я удивляюсь, откуда она знает такие вещи. – А потом – похороны.

Тело Петры, все еще завернутое в мое малиновое пальто, несет Патрик, со всей должной ритуалу помпезностью. За ним тянется вереница подавленных людей. Сэр Роберт предлагает мне свою руку, и я с благодарностью принимаю ее.

Вернувшись в лодж, я спешу сменить юбку и кардиган, испачканный засохшим песком на свежий наряд, и снова наношу помаду. Мое отражение в зеркале окружено призраками. Я прихожу в ужас от страшной мысли о том, что моя собственная глупость уничтожила жизнь милой Петры.

Мы собираемся вокруг стола, наблюдая за вскрытием, которое с помощью пинцета проводят во флигеле Терри и Патрик. Я не могу смотреть, но и отвести глаз тоже не могу. Аккуратно пошарив в пищеводе, Терри вытаскивает из горла Петры длинный бесформенный предмет.

– Что там? – чуть дыша, спрашиваю я. – Листок бумаги с напечатанным на нем фрагментом фотографии?

Терри внимательно рассматривает предмет и качает головой.

– Нет, Вероника. Это гораздо более смертоносно.

– Похоже на какую-то пластиковую упаковку, – бормочет Патрик, тыча в нее пальцем.

На обертке видно несколько букв фиолетового цвета. Мы все наклоняемся вперед, чтобы разглядеть получше.

– Да, это обрывок упаковки от печенья, – подтверждает он.

Несмотря на то, что я испытываю облегчение от того, что не несу личной ответственности за смерть Петры, мне отвратительна мысль о том, что она пыталась съесть такое угощение и подавилась им до смерти.

– Но смерть наступила быстро и безболезненно, правда ведь? – спрашивает Бет у Терри, поднимая брови и многозначительно глядя на Дейзи.

Терри не знает, что сказать. Она честная девушка, но не хочет еще больше расстраивать Дейзи.

– Да, совершенно безболезненно, – отвечает Патрик, избавляя ее от необходимости врать.

– Ненавижу пластик. НЕНАВИЖУ! – с жаром восклицает Дейзи.

Я кладу руку ей на плечо.

– Полностью с тобой согласна, Дейзи. Полностью согласна.

Ее снова одолевают громкие отрывистые рыдания. Бет уводит ее на кухню, отпаивать чаем и успокаивать.

– На самом деле это было не безболезненно? не могу не спросить я, как только она уходит.

– Нет, Вероника. Это была долгая пытка.

Заметно, что Терри злится – как и я, она злится на всю человеческую расу.

Я прикусываю губу.

– Искренне надеюсь, что эта обертку не уронил кто-то из нашей съемочной группы.

– Нет, – уверяет она меня. – Обертка выглядит старой. Возможно, она плавала в море годами, даже десятилетиями. Полное разложение пластика занимает четыреста пятьдесят лет.

Глубоко потрясенная, я поворачиваюсь к сэру Роберту, который сопровождал нас, но держался в стороне и на протяжении всей процедуры не издавал ни звука.

– Как амбассадор пингвинов, я чувствую, что обязана замолвить об этом слово в рамках вашей программы. – Мой голос звучит твердо и непреклонно.

Его глаза расширяются от удивления, но он медленно кивает.

– Конечно, Вероника. Если вы так хотите, я поддерживаю вашу идею. Думаю, это будет замечательно.

Сначала мы направляемся в столовую за столь необходимым чаем: «эрл грей» для него и «дарджилинг» для меня. Мы уносим их в офис и садимся рядом, обсуждая, что следует сказать, и заодно проводим небольшое исследование на компьютере. Хотя я и раньше знала об этой проблеме, я понятия не имела, насколько сильно наши моря переполнены мусором: пластиковыми пакетами, обертками от конфет, крышками от бутылок и синтетическими волокнами от одежды. Скоро в море пластика будет больше, чем рыбы. Бедные птицы постоянно принимают эти противоестественные предметы за еду. Девяносто процентов всех морских птиц в настоящее время потребляют пластик (цифра, которая астрономически возросла с 1960 года, когда она составляла всего 5 процентов). К 2050 году этот показатель может составить ужасающие 99 процентов.

Это губительно не только для самих птиц, но и для здоровья экосистемы в целом. Я считала регион Фолклендских островов одним из самых нетронутых уголков в мире, но даже здесь наш мусор мучает и убивает пингвинов.

– Вы злитесь, Вероника? – спрашивает сэр Роберт таким серьезным голосом, каким я никогда его не слышала.

– Я в бешенстве, – отвечаю я.

– Ну что ж. Прямо сейчас и будем снимать.

Он звонит Лиаму, который устанавливает камеру снаружи лоджа. Я произношу свой текст, и мой голос срывается от ярости, но каждое слово на своем месте, такое же звонкое, как хрустальные люстры в гостиной Баллахеев.

После сэр Роберт пожимает мне руку.

– Вероника, спасибо вам. Это было… это было просто идеально.

Он выглядит восхищенным.

58

ВЕРОНИКА

Чтобы немного отвлечь Дейзи, я решаюсь показать содержимое моего медальона. Мне требуется как следует собраться с духом, поскольку эти вещицы имеют большую сентиментальную ценность. Тем не менее вечером я веду ее в свою комнату и позволяю ей снять цепочку с моей шеи, что она делает с должной осторожностью и почтением. Она возвращает медальон обратно мне. Я нажимаю на защелку, и медальон открывается.

– Это прядь волос моего любимого отца, а это – моей матери. – Я кладу русые и каштановые волосы в ее протянутую ладонь. – Они погибли, когда я была еще девочкой.

Дейзи смотрит вниз на скрученные пряди, молчаливо и почтительно. О следующих двух говорить будет еще труднее. Я вытаскиваю локон очень темных волос, который все еще ярок и красив, как будто его только вчера срезали с любимой кудрявой головы.

– Это от молодого человека по имени Джованни, которого я когда-то любила.

– О-о-о! – Она смотрит на меня во все глаза, как будто не может поверить, что я когда-то была достаточно молода, чтобы влюбиться.

– Он был дедушкой Патрика. – Я не жду, пока она посчитает все в голове. Я быстро двигаюсь дальше. – А это, – говорю я, беря последнюю крошечную прядь волос – детских волос, волос моего Энцо, – отца Патрика.

Ну вот. Вот я и сделала это. Я все рассказала и не заплакала.

Дейзи пристально смотрит на все четыре экземпляра, но ведет себя нехарактерно тихо. Теперь я понимаю, что показывать ей волосы всех этих мертвых людей – не самый разумный способ подбодрить ее. Но есть еще кое-что, спрятанное под каемкой медальона.

– А эта прядь особенная, Дейзи, и не похожа на все остальные. – Теперь я улыбаюсь искренне, а не изображаю улыбку. – Это перышки Пипа, моего пернатого друга из Антарктиды. И вот он-то жив и здоров.

Дейзи настаивает на полноценных похоронах. Чтобы пелись гимны, читались молитвы и была проведена настоящая служба. Помню, Патрик говорил, что ее отец, Гэвин, убежденный христианин, и видимо, Бет тоже. Они воспитали Дейзи в соответствии со своими убеждениями. Я ловлю себя на том, что меня вдохновляет убежденность Дейзи в том, что Петра отправилась в рай для пингвинов. Жаль только, что я ее не разделяю.

– Как думаешь, на что похож рай для пингвинов? – спрашиваю я за завтраком на следующий день после смерти Петры.

– Ну, очевидно, там много рыбы, – говорит мне Дейзи. – Много-много рыбы.

– Должно быть, там очень воняет, – замечаю я.

– Еще как. – Она с энтузиазмом кивает, и ее глаза округляются. – Ужасно воняет. Но пингвинам нравится.

– Что еще?

– Там есть что-то вроде игровой площадки для пингвинов, с песочницей с песком, и с песочницей со снегом, и большим-пребольшим бассейном для купания, потому что все пингвины любят плавать. Они могут играть во все виды водного спорта. И еще в хоккей, и кататься на коньках. А в небе висит пятнадцать радуг.

– Пятнадцать! – восклицаю я. – Как чудесно.

– И повсюду летают пузыри, потому что пингвины любят гоняться за пузырями. И на небесах все пингвины умеют летать.

Я представляю себе стаю пингвинов, парящих в лазурном небе, ныряющих и пикирующих сквозь облака, как они это делают сквозь волны. Да, это хороший рай.

– И некоторые из пингвинов играют на арфах, – добавляет Дейзи.

– Сложно, наверное, играть на арфе, когда у тебя крылья вместо пальцев.

– Ну, они же еще используют клювы и лапы!

– Как ты думаешь, Петра сейчас играет на арфе? – спрашиваю я.

– Конечно!

Патрик с помощью Лиама и Кита копает могилу. Дейзи выбрала место на склоне холма, с видом на побережье, которое Петра так часто посещала. Она убедила Патрика также установить маленький деревянный крестик. Мы с ней ходили собирать полевые цветы, и нарвали небольшой букет, чтобы положить его на могилу. Лиам спросил Дейзи, можно ли ему снять похороны на камеры, и она дала свое согласие.

– Пусть люди во всем мире помнят Петру.

Я не собираюсь говорить ей о том, что «Загадай желание» транслируется только на относительно небольшом британском телеканале, а кадры похорон, скорее всего, не войдут в окончательный монтаж.

Дейзи хлопает себя по лбу.

– Ах, да. Я чуть не забыла самое важное. Тони должен прийти на похороны. Он был ее лучшим другом, среди пингвинов.

– Я не уверена, что мы сможем найти его и привести сюда в назначенное время, дорогая, – предупреждает Бет, легонько целуя ее в макушку.

Дейзи весь день бродит по пляжу в поисках златовласика Тони. Но его нигде не видно.

Когда вечер окрашивает небо в оттенки розы и янтаря, мы собираемся вокруг могилы. Нас довольно много: все члены съемочной группы, а также я, сэр Роберт, Патрик, Терри, Бет и, конечно же, сама Дейзи. Не многие пингвины удостаиваются таких проводов. Бет распечатала сценарий службы. Она начинается с торжественной декламации стихотворения, которое Дейзи написала сама (с небольшой помощью Патрика):

Петра, ты была чудесной

И делала жизнь мою интересней.

Моя лучшая подружка.

Ты пингвин, а не игрушка.

Ярко-розовые глазки,

Лапки как большие ласты.

Чёрно-белая пижамка,

Так и хочется пожамкать.

Ты меня всегда смешила.

Я б с тобой сто лет дружила.

Твоя жизнь ещё б долго длилась,

Если б ты пластиком не подавилась.

За этим следует гимн: «День, Тобой данный, завершился», выбранный, видимо, потому, что его пели на тех единственных похоронах, на которых присутствовала Дейзи, – похоронах ее бабушки. Если бы здесь была Эйлин, она бы качественно улучшила исполнение, но сейчас мы далеки от того, чтобы назваться хором ангелов. Мой певческий голос сух, как потрескивание веток в костре, а сэр Роберт поет слишком тихо, хотя его басовитый тембр приятно резонирует. Остальные члены съемочной группы тоже тихо бормочут себе под нос. Но Дейзи и ее мать поют в голос: Дейзи высоким детским сопрано, а ее мать – неприлично чистым и довольно приятным альтом.

День, Тобой данный, завершился,

И пред Тобою тьма склонилась;

К Тебе мы гимны обращаем,

И шлем хвалу и обещанья.

На каждом острове земном

Рассвет нам новый день несет.

И глас молитвы не смолкает,

И благодарность не стихает.

Я думаю о своем сыне и его жизни, в значительной степени проведенной так далеко, на другом континенте. Я думаю обо всех странах, в которых мы побывали за последние недели, об Эйлин в Баллахеях и о команде ученых с острова Медальон. Мы не то чтобы молимся, но… возможно, в каком-то смысле. В любом случае, мы желаем друг другу добра и поклоняемся пред алтарем природы.

Солнце пробудило новый день,

Собирая наших братьев вместе,

И…

– Остановитесь! – кричит Дейзи, поднимая руку.

Пение резко обрывается, и все взгляды устремляются на нее.

– Это Тони! – кричит она. Она указывает на пляж, и мы действительно замечаем там маленький округлый силуэт с развевающимся желтым хохолком. – Стой! – кричит она. Она проталкивается мимо нас и мчится вниз по зеленому склону, выкрикивая его имя.

Мы наблюдаем за ней.

– Она ни за что не заманит его сюда, – бормочет сэр Роберт.

– Что я вам однажды говорила о скептиках? – спрашиваю я его, затем добавляю: – Вы не знаете Дейзи так, как знаю ее я.

Мы видим, как Дейзи кивает головой, семенит по-пингвиньи, делает вид, что протягивает что-то Тони, и медленно ведет его в этом хитроумном танце к могиле, туда, где мы все стоим в ожидании.

Тони озадачен таким скоплением людей, которые неподвижно стоят и смотрят на него, но он, кажется, доверяет Дейзи. Она приманивает его прямо к деревянному кресту. Тот осторожно тычет в него клювом. Он понятия не имеет, что там похоронена его подруга.

– Следующий куплет! – командует Дейзи, и мы возобновляем пение. Наши голоса еще тише, чем раньше. Я не верю, что среди нас есть хоть один, у кого на глаза не навернулись бы слезы.

Пусть процветает Божье царство

Отныне, присно и вовек,

Тебе покорны все созданья,

Тебе покорен человек.

«Все создания» вызывают в моем воображении мириады диких животных, от лис и зайцев шотландской сельской местности до тюленей и пингвинов острова Медальон. Я думаю о Сахарке и Корице, послушных собаках с острова Джинти. Думаю об олушах сэра Роберта Эбботта и других многочисленных птицах и животных, которых он имел честь наблюдать в их естественной среде обитания. Какие чудеса таит в себе этот мир! И все же все гордые империи земли исчезают, и никто из нас не так неуязвим, как мы думаем.

На мгновение я вспоминаю себя из прошлого, себя в детстве, до того, как погибли мои родители, когда я еще верила в постоянство всего… когда любовь и жизнь были чем-то само собой разумеющимися. Не то, что сейчас. Все проходит, размышляю я; но некоторые вещи проходят слишком рано.

Я бросаю взгляд на нашу небольшую группу, и меня поражает то, как смерть Петры сплотила нас и заставила забыть наши бесполезные человеческие пререкания. Терри и Патрик держатся за руки. Бет мягко улыбается им обоим. И сэр Роберт стоит рядом со мной, снова излучая дружелюбие.

Солнце опускается за горизонт. Съемочная группа расходится медленно, почтительно. Бет уводит дочь, а Тони сбегает вниз по склону, возвращаясь обратно на пляж. Интересно, сохранит ли он воспоминания о своей подруге, с которой провел столько счастливых часов?

Лиам остается за камерой. Последним кадром он запечатлевает закат, и на фоне заката – очертания деревянного креста, на котором болтается браслет Дейзи.

59

ВЕРОНИКА

Дорогая миссис Маккриди,

Я прочла в газете о милой маленькой Петре и не могла перестать плакать. Даже Дуг сказал, что дело скверное, и Дейзи, наверное, сейчас очень тяжело. Ведь она так привязалась к этой птице. А я-то думала, какие вы все счастливые там, на острове Болдер. Я отсканировала статью на случай, если вы ее не видели. Кажется, есть и другие на эту тему.

Подснежники в Баллахеях почти прошли, но скоро распустятся нарциссы, и в саду станет поярче. В поместье без вас очень одиноко. Мы с мистером Перкинсом с нетерпением ждем вашего скорого возвращения. Но как же мне жаль Дейзи. Пожалуйста, обнимите ее за меня.

Ваша Эйлин

Заголовок на отсканированной газетной странице гласит: «Смерть от пластика». В статье говорится:

На фоне слухов о конфликте между ведущим сэром Робертом Сэддлбоу и Вероникой Маккриди скончался дружелюбный пингвин, ставший музой двух телевизионных программ. Пингвиниху, ласково прозванную Петрой с легкой руки Дейзи Диллон, девочки, которая должна появиться в новом эпизоде шоу «Загадай желание», нашли мертвой на пляже: птица подавилась оберткой от печенья. Были проведены торжественные похороны пингвина, на которых присутствовали все члены съемочной группы, а также несколько друзей и родственников Маккриди. Один из членов команды сказал: «Никто из нас не мог предсказать столь печального завершения нашей съемочной поездки. Это оставит свой след в каждом из нас. Этот случай подчеркивает хрупкость нашей дикой природы и призывает нас к ответственности и осмотрительности».

Интересно, кто это сказал? Похороны состоялись только вчера, значит, этот человек даром времени не терял, кем бы он ни был. С помощью Бет мне удается распечатать статью. Я показываю ее сэру Роберту, который сидит в общей комнате с книгой, и спрашиваю, не его ли это рук дело.

– Нет, – отвечает он. – Не моих. Но, видимо, кто-то подробно докладывает прессе о том, что у нас происходит.

– Это не Эйлин, – предупредительно заверяю я. – Она совершила эту ошибку однажды и больше не повторит ее.

– Не сомневаюсь, что так и есть, – отвечает он. Он проводит рукой по лбу и откладывает книгу. – Что ж, смерть бедняжки Петры может помочь нам снова завоевать симпатии общественности.

– Бедная Петра, – вздыхаю я. – Я предпочла бы ее жизнь расположению общественности.

Он изучает меня своими проницательными и такими глубокими голубыми глазами.

– Вероника, не хотите ли вы рассказать мне, что вас беспокоит?

– Это долгая история, сэр Роберт.

– А у нас весь вечер свободен, – отвечает он, указывая на место на диване рядом с собой.

Я уступаю и сажусь с ним рядом. Этот более мягкий сэр Роберт – сэр Роберт, которого я хорошо знаю, но уже давно не видела, – ободряюще улыбается мне в ответ.

– Пожалуйста, простите меня, если в последнее время я казался немного отстраненным, – говорит он мне. – Последнюю неделю я страдал от сильной зубной боли, и это сделало меня очень ворчливым. Вчера Кит дал мне пососать гвоздику, и это на удивление хорошо сработало.

Хотя я сочувствую его зубной боли, мне доставляет некоторое облегчение знать, что я зря принимала его грубость на свой счет. Тем не менее, он не мог забыть ужасную истерику, которую я закатила.

– Сэр Роберт, я знаю, что мое поведение было непростительным, но у меня в тот момент были серьезные проблемы.

– Я так и понял, – торжествующе отвечает он. – Возможно, я тоже был несправедлив к вам. Может, вы хотите объясниться сейчас?

Он действительно готов меня выслушать, и, возможно, я наконец готова довериться. Я поворачиваюсь к нему лицом, размышляя, с чего начать. Слова начинают сыпаться из меня сами собой. Я рассказываю ему о своем сыне, о воспоминаниях, которые берегла все эти годы, о любви, которую я всегда хранила в своем сердце. Я пытаюсь описать свое напряжение, которое я испытывала с самого начала нашей командировки, то нетерпение, с которым я ждала информации о его жизни. Затем я объясняю, как получила новость, которая перевернула весь мой мир с ног на голову, новость о том, что мой любимый Энцо убил человека.

– Моя дорогая Вероника!

Прошло много времени с тех пор, как он так меня называл. Я поспешно объясняю, что это была колоссальная ошибка, что мой мальчик на самом деле не был убийцей, а взял вину на себя ради своей семьи. Но что я не знала об этом до приезда Патрика.

Я сообщаю сэру Роберту, что у меня также были опасения по поводу Терри и Патрика. Не берусь описывать их природу, но упоминаю о напряженных, бессонных ночах. Мои эмоции вырвались наружу в тот роковой день моего увольнения, выразившись в сильном гневе только потому, что я была разочарована тем, что не могла выполнять свою работу. Небольшое напоминание о Патрике и фильтрах для воды проскальзывает в моей голове, и я осознаю, какой разрушительной силой может обладать такой гнев.

Сэр Роберт пристально смотрит на меня на протяжении всего этого объяснения, и теперь кладет руку мне на плечо.

– Я надеюсь, теперь те понимаешь, как мне искренне жаль, – вздыхаю я, смахивая слезы, которые сдавили горло и теперь текут из моих глаз.

– Я был очень груб с вами, Вероника, – мягко отвечает он. – Все это время я думал, что вы просто строите из себя примадонну и закатываете истерики на пустом месте. Даже когда вы просили прощения раньше, вы не сказали, что за всем этим стояло. И меня очень задели те слова, которые вы бросили, – признается он. – Особенно когда вы сказали, что я вами манипулирую. Да, я думал, что благодаря вам программа станет лучше, но я также хотел подарить вам замечательный опыт. Если бы только вы знали, как усердно я работал, чтобы взять вас с собой в эту поездку, сколько мне потребовалось приложить усилий, чтобы уговорить продюсера и режиссера!

Я смотрю на него в изумлении.

– Но я понятия не имел о тех потрясениях, которые вы переживали, – продолжает он. – Я должен был догадаться, что всему есть объяснение. Я бы хотел, чтобы вы делились со мной своими горестями.

Мне горько слышать такие слова. Я потратила всю жизнь на то, чтобы справляться со своими проблемами самостоятельно. Я не привыкла к такому вниманию к своим сугубо личным делам, которое в наши дни кажется общепринятой нормой. С другой стороны, в его словах действительно есть смысл. Такое поведение слишком легко неправильно истолковать, и я задаюсь вопросом, сколько отношений можно было бы спасти, если бы только люди прямо говорили друг другу о своих чувствах.

Однако я улавливаю в его словах нотку лицемерия, на что указываю ему без всяких угрызений совести.

– Мой дорогой сэр Роберт. Вы обвиняете меня в том, что я вам не доверяю, и все же вы не дали мне знать, что у вас болит зуб. Более того, вы никогда не рассказывали мне ни крупицы информации о себе, только описывали ваши профессиональные поездки и приключения на съемках документальных фильмов. Я ничего не знаю о вашей семье, о вашей родословной, о ваших чувствах. Вся ваша жизнь для меня – закрытая книга. – Все это произносится с определенным жаром. Я вырываю у него из рук закрытую книгу и машу ею у него перед носом, как бы иллюстрируя свои слова. Я замечаю, что название гласит: «Человек не остров».

Он застигнут врасплох.

– Ваши обвинения справедливы, Вероника. Мне кажется, мы с вами похожи в этом отношении: мы производим впечатление дерзких и эксцентричных персонажей, но по сути мы очень закрытые люди.

– Так воспитывалось наше поколение, – размышляю я.

Он встает и начинает медленно ходить по комнате. Я снова замечаю, какая у него прекрасная фигура. Его осанка идеально прямая, не свойственная его преклонным годам, и он так же энергичен в своих движениях, как тридцатилетний мужчина. Но вдруг он немного сутулится и начинает выглядеть старше. Он подходит и снова садится рядом со мной.

– Правда в том, Вероника, что я вам завидую. Вы так много сделали в своей жизни. Во время войны, когда вы были еще девчонкой, вы завели роман, а потом родили сына. Позже вы вышли замуж, а еще позже развелись. Потом разыскали своего внука. Вы отправились в Антарктиду, завели новые знакомства и спасли детеныша пингвина. Потом вы взяли Дейзи под свое крыло. Вы бросаетесь в новые отношения как в омут. Я – никогда.

Будь у вас было перышко, вы вполне могли бы сбить меня им с ног. Он правда говорит такие вещи обо мне, Веронике Маккриди? Обо мне, которая десятилетиями прозябала без друзей в Баллахеях, и только человек с ангельским терпением, вроде Эйлин, мог вынести общество такой сварливой старухи, как я?

– Ну что вы, сэр Роберт. Вы гораздо популярнее меня!

– И все же мне так трудно открыться людям.

Я понимаю, что сейчас самый подходящий момент, чтобы воспользоваться редкой минутой слабости сэра Роберта ради его же блага.

– Могу я предложить вам попробовать сделать это прямо сейчас? Я вся внимание.

60

ТЕРРИ

Остров Болдер

– Что с нами происходит? – спрашиваю я Патрика, когда сталкиваюсь с ним в коридоре.

– Хотел бы я знать.

Наши руки нашли друг друга во время похорон Петры и сейчас снова переплетаются.

За последние несколько дней меня со всех сторон захлестнули сильные эмоции. В разные моменты я чувствовала смущение, бессилие и стыд. Я чувствовала себя оскорбленной, я чувствовала гнев, а временами меня охватывала паника. Но теперь, кажется, меня посетила новая ясность. Я бы хотела разобраться во всем, прежде чем это снова исчезнет.

– Кажется, в дальней комнате никого нет. Может быть, выпьем там и посмотрим, сможем ли мы все уладить? – предлагаю я.

– Хороший план.

Но кому-то кроме нас пришла в голову та же идея. Дверь немного приоткрыта, и изнутри доносятся приглушенные голоса. Мы заглядываем внутрь. Вероника и сэр Роберт сидят бок о бок на диване и серьезно разговаривают.

Мы на цыпочках возвращаемся на кухню. Патрик разворачивает меня лицом к себе, с видом, как будто собирается поцеловать меня, но потом этого не делает.

– Может, выйдем на улицу и поговорим на ходу? Гулять и разговаривать – всегда хорошо.

Он уже упоминал, что они с Бет вместе часто гуляли по живописным тропинкам острова Болдер. Я ревновала при мысли об этом, но теперь я с этим смирилась. Конечно, Патрику хотелось с кем-нибудь поговорить. Ему нужно было со многим разобраться. Вероника рассказала мне о мрачной тайне их семьи прошлой ночью после похорон. Похоже, последние несколько недель мы все сражались со своими демонами. Мы были так погружены в собственные проблемы, что едва ли успевали замечать кого-то еще.

Мы с Патриком толкаем дверь и выходим на улицу. На небе догорают последние краски заката. Ветер шелестит в высокой траве, и мы слышим далекие крики чаек. Наши шаги мягко барабанят по тропинке, подобно ритму наших сердец.

– Помнишь, когда мы только познакомились с Вероникой? – спрашиваю я. – Она тогда терпеть не могла открытых дверей?

Патрик качает головой.

– Нет, не помню. Но ты близко узнала ее намного раньше меня, Терри. Это вы с Пипом спасли ее, причем спасли во всех смыслах.

Я улыбаюсь, возвращаясь в те времена.

– Она старалась быть злюкой, но я-то знала, что у нее львиное сердце.

Я напоминаю ему, что Вероника смирилась с открытыми дверями только из-за Пипа; нам пришлось позволить ему свободно разгуливать по всему дому, чтобы он не вырос с боязнью открытых пространств.

– Теперь, похоже, бабуля оставляет открытыми только в двери, – замечает Патрик.

Мы оба размышляем о том, как застали Веронику и сэра Роберта за беседой.

– Как сама думаешь, что это? Седина в бороду, как писали в газетах? – спрашивает он.

– Я не знаю. Честно говоря, с Вероникой я бы ничему не удивлялась.

Гомон пингвинов ночью отличаются от их же гомона днем. Многие из них спят, но любители ночной жизни переговариваются и окликают друг друга. Но темнота придает их голосам более мягкое звучание.

Мы идем дальше. Окончательно темнеет, и мы больше не видим дорогу, простирающуюся перед нами. Я знаю, что мы оба сейчас думаем о Еве или Арчи, о той волшебной жизни, которая существовала только в моем воображении и никогда на самом деле не попадала в мою утробе. Я не знаю, что творилось в голове Патрика во время похорон Петры, но мне иногда казалось, что это похороны нашего ребенка.

Печаль все еще со мной, но сегодня вечером она тише. Вчера это был вулкан, извергающий пламя и текущую лаву, но теперь лава затвердела, превратившись в жесткую корку. Я знаю, что никогда не забуду это странное, наполненное призраками время, но в конце концов я научусь жить дальше.

Ночь окутывает нас черным шелком. Воздух здесь намного теплее и ласковее, чем на острове Медальон. Мы останавливаемся и смотрим вверх. Звезды здесь невероятные, почти такие же красивые, как над Антарктидой. Впрочем, звезды везде одни и те же, не так ли? Миллионы и миллионы миров, галактик и вселенных роятся в небе, как крошечные яркие насекомые. Я знаю, что с научной точки зрения они состоят из водорода, гелия и других элементов, но в такие ночи, как эта, легче поверить, что это сияющие духи мертвых или, возможно, души тех, кому еще предстоит родиться.

Я слегка пошатываюсь. Мои симптомы почти исчезли, но я все еще не до конца вернулась к своему обычному здоровому состоянию. Патрик кладет мне руку на спину, чтобы поддержать. Мы идет дальше, и его рука остается на месте. И я хочу, чтобы она всегда оставался на месте, где бы мы ни гуляли, будь то Англия, Шотландия, Фолкленды или остров Медальон. Я хочу быть той, кто гуляет рядом с Патриком.

– Ты сказала врачу, что не хотела этого ребенка, – шепчет он так тихо, что я едва могу разобрать слова.

– Только в начале, – уверяю я его. – В начале я действительно его не хотела. И даже очень сильно. Иногда мы не знаем, чего хотим, пока не потеряем это.

– Почему ты не сказала мне сразу, когда подумала, что беременна?

Он не укоряет, он просто пытается понять. Я вспоминаю свои доводы.

– Согласись, ты и сам не облегчил мне задачу, верно?

Он издает короткий звук, похожий то ли на смешок, то ли на всхлип.

– Ах, Терри. Я ушел так, как ушел, только потому, что в тот момент мне было адски больно.

Я беру его за руку и сжимаю ее.

– Я знаю. Знаю.

– А в аду вообще-то намного больнее, чем ты думаешь, – добавляет он. – Наверное, поэтому он и называется адом.

Я смеюсь. Такого Патрика я узнаю.

– Боже, как приятно снова слышать твой смех! – восклицает он.

Мы говорим о том, что могло бы быть, о том, как бы мы воспитали нашего ребенка. Он с жаром говорит о том, что детям нужно дарить безусловную, абсолютную любовь. Я вспоминаю, что его передавали от опекуна к опекуну на протяжении всего его собственного детства. Если вдуматься, у него все сложилось на удивление хорошо.

Приятно чувствовать тепло Патрика, но я с болью напоминаю себе, что через два дня все снова изменится.

– Ты возвращаешься в Болтон? – спрашиваю я.

– Наверное, придется, – отвечает он без энтузиазма.

– И что ты будешь делать дальше со своей жизнью, Патрик?

– Понятия не имею. – Он останавливается, чтобы пнуть камень. – А ты? Вернешься на остров Медальон? – Он произносит эти слова так, как будто ему все равно, но я знаю, что это не так.

Я думаю о Майке и Дитрихе, которые остались на острове, разбираться с проблемами. Думаю об акрах снега, скалах и ледниках, которые стали моим домом, больше, чем любой другой дом, который у меня когда-либо был. Я думаю о тысячах Адели. Проект по защите пингвинов острова Медальон был моим первым ребенком, моим настоящим ребенком. Даже если проект однажды закроется, я не могу отказаться от него сейчас.

Если бы мы только могли повернуть время вспять и быть там вместе…

За последние двадцать пять часов я много раз задавалась вопросом, есть ли хоть малейший шанс, что Дитрих и Майк снова примут Патрика в команду, но я знаю, что потеряю всякий авторитет, если даже предложу это. Он находился там в первую очередь по настоянию Вероники, он не квалифицирован и, самое главное, он повел себя как полный кретин. То, как он ушел от нас, было не просто непрофессионально, это было совершенно безрассудно. Это поставило всех нас под угрозу и почти погубило проект.

Каким-то образом мне придется собраться с силами, чтобы еще раз пережить расставание с Патриком.

61

ПАТРИК

Остров Болдер

– Мы можем сходить на ее могилу? – спрашивает Дейзи. – Сходишь со мной?

Ее глаза красные и опухшие. Наверное, мои тоже.

Я беру ее за плечи.

– Возможно, я только для начала посоветуюсь с твоей мамой.

Бет сидит за компьютером и пишет письмо Гэву. Она отпускает Дейзи со мной. Приятно, что она доверяет мне свое самое драгоценное сокровище. Я ценю это.

Терри занята сборами чемоданов. Я изо всех сил стараюсь не думать об этом. Мы все скоро будем собирать чемоданы. Снова эти чертовы отъезды.

– Тогда пошли, – зову я Дейзи, натягивая улыбку на лицо.

– Могу я взять своего воздушного змея?

– Конечно, можешь.

Мы вдвоем несемся вверх по склону. Сегодня снова стоит ясный день и дует крепкий бриз, заставляя воздушного змея лететь высоко. Его длинный фиолетовый хвост выписывает в небе узоры, подхваченный потоками воздуха. Дейзи болтает большую часть пути.

– Сейчас мне даже не так обидно умирать, потому что я знаю, что когда умру, я снова увижу Петру.

– Дейзи, прекрати это, ты не умрешь, пока тебе не исполнится по крайней мере сто.

– Это значит, что мне остался еще девяносто один год, – говорит она мне, гордясь своими успехами в счете.

Мы карабкаемся вверх по крутому склону холма – это самый короткий путь к могиле. Трава здесь коротко ощипана овцами. Я слышу их блеяние и ответный зов их ягнят. Когда мы добираемся до места, Дейзи охает от удивления. Помимо ее собственного маленького букета желтых цветов амброзии, на могиле лежит еще один белоснежный цветок, аккуратно положенный на холмик земли прямо под крестом.

– Кто это положил? – спрашивает она меня, сбитая с толку.

Я пожимаю плечами.

– Может, это был Тони.

– Подержи-ка. – Она дает мне конец веревки, к которой привязан ее воздушный змей, и наклоняется, чтобы посмотреть. – Это прекрасно, – говорит она, – так красиво!

А я стою и смотрю на море, на бесконечные волнующиеся и разглаживающиеся полотна синевы. Мне больно смотреть на этот цветок. Я прекрасно знаю, откуда он взялся. Вчера я пришел сюда с Терри, чтобы провести наши последние несколько часов наедине.

– Спасибо, что не считаешь меня сумасшедшей, Патрик, – сказала она.

– Ты сам здравомыслящий – и лучший – человек, которого я знаю, – сказал я ей.

Она уставилась на могилу.

– Ева была такой настоящей для меня. Теперь, когда она исчезла, это похоже на горе.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – ответил я, потому что тоже немного скучаю по ней.

– Мы могли бы оставить цветок, если хочешь?

– Я бы очень этого хотел.

Мы нашли симпатичный цветок в форме колокольчика, растущий между скалами, и торжественно возложили его сюда.

Позже мы узнали, что это национальный символ Фолклендских островов и называется он бледная дева.

Когда солнце скрывается за облаками, я веду Дейзи обратно к дому, вниз по склону. Мы упаковываем воздушного змея, а потом я передаю ее Бет.

Интересно, смогу ли я урвать еще несколько драгоценных мгновений с Терри? Я стучу в дверь ее спальни. Та оставлена слегка приоткрытой, так что я заглядываю внутрь. Ее нигде не видно, но ее рюкзак набит и застегнут ремнями, все готово к поездке. Грустное зрелище.

Терри еще даже не уехала, но я уже так сильно скучаю по ней, что мне кажется, будто мое сердце разрывается надвое.

Мы с бабулей летим с Терри на одном из мини-самолетов, чтобы проводить ее в аэропорт Стэнли. Острова плывут под нами, как рваные зеленые лоскутки ткани в синеве, но я не могу наслаждаться открывающимся видом.

Терри уверяет нас, что она физически здорова, но я все равно буду беспокоиться о ней. Она говорит, что не хочет долгих эмоциональных прощаний, и что с нетерпением ждет возвращения на остров Медальон. Там ее ждут два исследователя и пять тысяч пингвинов Адели, которым она нужна.

Не в первый раз мне хочется упасть на колени и умолять ее снова взять меня в команду, но я знаю, что это было бы несправедливо по отношению к ней. Теперь парни никогда не примут меня обратно в свои ряды.

– Передай мои извинения Майку и Дитриху, – говорю я ей. – Я знаю, что они не лучшего обо мне мнения… но держу пари, они скучают по моей стряпне.

– Да, очень скучают. Хотя Майк начинает привыкать к моим консервированным супам.

Я не могу поцеловать ее, но сжимаю ее в крепких объятиях. Мы решили не поддерживать связь. Это было бы слишком больно. Хотя, возможно, я не смогу удержаться от чтения ее блогов.

Она обнимает бабулю крепче, чем меня, и я ревную.

– Обещаю, что передам от вас привет Пипу, Вероника. Большое вам спасибо… за все.

Я горжусь бабушкой Ви. Она стала телеведущей и амбассадором пингвинов и побывала в очередном эпическом путешествии. Она помогла мне, Терри и Дейзи справиться с нашими проблемами и сама разрешила несколько своих. И она пообещала продлить финансирование проекта на острове Медальон до конца года. Ей пора вернуться к жизни в Баллахеях и немного прийти в себя, но потом она пересмотрит ситуацию, оценит свои финансы, и кто знает?

Мне тоже нужно будет что-то сделать со своей жизнью. У меня есть пара идей, но пока ничего конкретного. Я знаю, что ничего не дастся легко, но есть две вещи, в которых я уверен. Первое: какой бы дерьмовой ни была жизнь, я никогда не прикоснусь к наркотикам. Второе: что бы я в конечном итоге ни делал, я собираюсь выложиться по полной. Я не собираюсь снова облажаться.

Мы с бабулей стоим рядом и смотрим, как Терри взваливает рюкзак на плечи и проходит через ворота к выходу.

– Храбрая девочка, – говорит бабуля, вытаскивая из сумочки платок с вышивкой, и промокает им глаза.

62

ТЕРРИ

Остров Медальон, Антарктида

Два месяца спустя

БУДНИ ПИНГВИНОВ

Антарктическая зима – это испытание для всех нас. Дикая природа, столь обильная и разнообразная летом, начинает скуднеть по мере того, как температура резко падает и дни укорачиваются. Запахи исчезают вместе с тем, как мир замирает. Сумерки превращают пейзаж в мерцающие оттенки белого и серого, а лед и иней покрывают все поверхности. В течение нескольких недель солнцу вообще не удается подняться над горами. Тишина становится звонкой, громадной и всепоглощающей. Но если посмотреть вверх, можно восхититься, увидев, как невидимое солнце пронизывает нижнюю сторону облаков жемчужным светом.

Пип и другие пингвины острова Медальон уже все ушли. Дитрих, Майк и я не увидим их снова до сезона гнездования. По крайней мере, в этом году мы можем отследить Пипа благодаря спутниковому устройству; сейчас оно показывает, что он уже проплыл три тысячи миль на северо-запад. Мы надеемся, что он ловит много криля, чтобы поддерживать необходимый уровень энергии, и со скрещенными пальцами мы ждем его возвращения с остальными, когда вернутся солнечные дни.

Мы, люди, продолжаем жить и решать насущные проблемы на исследовательской станции. Нам предстоит еще много работы: проанализировать собранные нами данные, изучить среду обитания пингвинов и выполнить длинный список работ, необходимых для поддержания работы центра. Это самое тяжелое время года для нас, и я знаю, что всем нам не хватает отсутствующих друзей, как пернатых, так и человеческих.

Я вздыхаю и нажимаю «опубликовать». Как странно, что команда острова Медальон сократилась до первоначального трио, как будто и не было всего прошлого года.

Но он был, и он оставил во мне множество воспоминаний, вопросов и странное, не поддающееся определению чувство тоски.

Я не собиралась рассказывать Дитриху и Майку о своей призрачной беременности, но, к их огромному удивлению, все это вскрылось однажды вечером, когда мы выпили слишком много просекко через несколько дней после миграции пингвинов. Это вообще был вечер пьяных признаний; в тот же вечер мы узнали, что Шарлотты из Челтнеме на самом деле не существует.

– А фотография у твоей кровати? – спросила я, не веря своим ушам.

– Ее зовут Эмили Броклбэнк, и она парикмахер. Мы сходили на четыре свидания. Я подумал, что это хорошая фотка, поэтому сохранил ее… и потом она просто превратилась в Шарлотту.

– Майн Готт! – Дитрих не может поверить, что Майк способен на такую ложь.

Но я как будто понимаю. Он хотел показать, что он не просто ботаник, что он способен на долгосрочные отношения с красивой и умной женщиной. (И я уверена, что так оно и есть. Однажды он найдет настоящую Шарлотту, и она покорит его своей страстью, и он станет другим человеком…)

После того вечера мы с Дитрихом притворились, что забыли весь разговор, но, конечно, ничего мы не забыли.

Шарлотта из Челтнема с тех пор не упоминалась. Однако Майк всегда пытается вывалять имя Патрика в грязи при любой возможности. Я стараюсь сменить тему, когда это происходит. Это не способствует созданию счастливой атмосферы.

– Я связалась с Англо-Антарктическим Исследовательским советом, чтобы узнать, могут ли они рассмотреть возможность выделения нам большего финансирования в следующем году, – говорю я Дитриху и Майку, развешивая белье на сушилке рядом с пропановым обогревателем. Белье пришлось стирать вручную, потому что наша стиральная машина вышла из строя две недели назад.

– И? – спрашивает Майк.

– Они не думают, что продолжать работу нашего исследовательского центра целесообразно. Наш проект слишком мал, а они хотят вложить деньги в новую станцию на материковой части Антарктиды.

Я сохраняю легкий тон, но за ним кроется серьезное беспокойство о нашем будущем.

Лицо Дитриха выражает безропотное согласие.

– Так что просто будем просто надеяться, что Вероника продолжит помогать нам.

– Опять двадцать пять, – стонет Майк. – Было бы здорово, если бы она взяла на себя это обязательство раз и навсегда. Но я полагаю, что она не собирается этого делать, пока ее драгоценный Патрик не примет решения, хотя непонятно, сколько на это может потребоваться времени.

Я не собираюсь играть в игру «оскорби Патрика». Я нюхаю один из своих носков, чтобы убедиться, что запах исчез после долгого замачивания в ведре с моющим средством.

– И как? – спрашивает Дитрих, заметив это.

– Намного лучше, – уверяю я его. Я расправляю носок на сушилке и рядом вешаю его пару.

– Есть очень небольшая вероятность, что ААИС может пересмотреть свое решение, – продолжаю я, вытаскивая плед из корзины для стирки. – Мы могли бы подать заявку на грант, если бы расширили проект, включив в него антарктических и императорских пингвинов, а не только Адели. Нам пришлось бы объединить усилия с этим ультрасовременным центром и стать своего рода сестринским проектом.

– Ты что? – возмущается Майк.

– Похоже, будет много дополнительной работы, – комментирует Дитрих, тоже выглядя встревоженным. – И много компромиссов.

– Да, это так. Но я подумала, что стоит упомянуть об этом.

Я отправляюсь в компьютерный зал. Прежде чем начать печатать, я сижу, уставившись в пространство, витая в своих мыслях. Люблю это делать в последнее время.

Это было тяжело, очень тяжело – прощаться с Пипом. Часто я выхожу и стою на вершине склона и смотрю вниз на то место, которое всего два месяца назад было полно шума и суеты, потому что там жили пингвины. Сейчас здесь пустынно, как в разрушенном замке или амфитеатре; просто груда разбросанных серых камней и гальки, безмолвно лежащей в сумерках.

Пингвины вновь заселят долину в октябре… но будет ли здесь кто-нибудь из нас, и встретит ли их? Я не знаю.

63

ВЕРОНИКА

Баллахеи

Конец июля

Рододендроны в этом году выдались великолепными, благодаря ботаническому таланту мистеру Перкинса. Розы в нашем саду тоже чудесные.

Рядом с прекрасной цветочной композицией на каминной полке стоит перепечатка старой фотографии в позолоченной рамке. На ней изображен красивый молодой человек, стоящий на вершине горы со своим другом. Когда на днях миссис Перкинс заглянула ко мне с домашним джемом, я случайно задержалась в холле и услышала, как Эйлин говорит про фотографию:

– Ах да, это же пропавший сын миссис Маккриди. Героический молодой человек. Такая трагичная судьба.

Я всегда буду дорожить Энцо и сожалеть, что не смогла сыграть большую роль в его жизни. Эти напоминания – фотографии, истории, волоски в медальоне – кажется, становятся все более важными по мере того, как проходят годы, и массив жизни, оставшейся позади, становится больше, чем массив жизни, который еще впереди. Каждое воспоминание драгоценно, и я никогда не перестану тосковать по моему дорогому сыну. Я одна из многих людей, кто ходит по этому миру с черной дырой печали внутри.

Зато теперь получены ответы на вопросы, копившиеся несколько десятилетий. И я мирно доживать остаток отведенного мне на этой бренной земле срока.

С момента моего возвращения из съемочной экспедиции мало что произошло, разве что меня вызывали на телестудию в Эдинбурге, где мы успешно записали несколько дополнительных закадровых реплик. Мне много раз досаждали надоедливые журналисты, но я без особых церемоний отправляла их восвояси. Также я посетила концерт с участием Эйлин и ее хора, которые исполнили попурри из простеньких мадригалов и несколько заунывных церковных гимнов, которые показались мне скучными, но я хотя бы пыталась.

Врачи официально объявили, что у Дейзи ремиссия. Это огромное облегчение, хотя и не стало неожиданностью. Я даже не сомневаюсь, что ее теперешняя сила и воля к жизни многим обязаны ее поездке на Фолклендские острова. «Загадай желание» с Дейзи вышел в прошлом месяце, и ее приключения с пингвинами показывали целых одиннадцать минут. В эпизоде были показаны некоторые из самых милых сцен с Дейзи и Петрой на пляже острова Болдер. В него также включили отрывок с похорон. Я не сомневаюсь, что все, кроме самых черствых зрителей, проливали слезы, наблюдая за этим. Потом мы смотрели, как Дейзи в лондонской телестудии принимает в подарок памятную медаль «Я загадала желание… И оно сбылось». Мы все очень ею гордились.

Впоследствии Дейзи организовала в своей школе проект по выпечке и продаже печенья в форме пингвинов, чтобы собрать деньги для благотворительных организаций по охране природы и борьбе с раком. Она уговорила многих школьных друзей и нескольких учителей присоединиться к ней, и о ней уже написали в местной газете. Родители, конечно, хотят защитить ее, но она в восторге от своей скромной славы и часто этим хвастается. Думаю, это простительно для юной девочки, которая через столько ла

Дейзи была не единственной, кто ратовал за перемены после нашего знаменитого съемочного предприятия. В менталитете широкой общественности произошел масштабный сдвиг, и сформировалось несколько движений, направленных на то, чтобы сделать эту планету более чистым и безопасным местом. Женщина из Норфолка запустила в социальных сетях кампанию против пластика, публикуя жуткие, но оказывающие сильное воздействие, фотографии животных и птиц, мучительно умирающих от удушения пластиком. Мне сказали, что у нее 53 000 подписчиков, и они продолжают прибавляться. Ведущий супермаркет объявил о постепенном отказе от пластиковой упаковки, непригодной для повторного использования, и другие супермаркеты последовали его примеру. Были поданы петиции с целью убедить правительство законодательно запретить любую подобную упаковку и обложить ее налогом. Этот внезапный всплеск общественной добродетели был отчасти вызван передачей «Загадай желание», но преимущественно из-за всех газетных статей.

В конце концов выяснилось, что Лиам – тихий, приятный, скучный Лиам – был тем, кто сливал всю информацию прессе за нашими спинами. В итоге это только способствовало популяризации пингвинов и стало отличной рекламой обеих программ, поэтому мы не должны судить его слишком строго – хотя на сэра Роберта он больше работать не будет. Сэр Роберт ценит преданность, как и я.

Ах, сэр Роберт! Я поняла, что иногда нужно пережить трудные времена с человеком, прежде чем по-настоящему узнать его. Нужно стать свидетелем их реакции на неприглядные стороны жизни, взглянуть на них, когда они испытывают отчаянные, необузданные эмоции. Нужно также признать, что они имеют право справляться с ними по-своему.

Всякий раз, когда на меня обрушиваются пращи и стрелы яростной судьбы, я легко воспламеняюсь, и горе тому, кто приблизится ко мне. У сэра Роберта другие методы. Он глубоко чувствует, но отправляется в дикую местность, чтобы понаблюдать за морскими орлами. Теперь я знаю, что у него за плечами есть свои личные драмы. Он рассказал мне о юной леди, которую знал много лун назад, яркой красавице, ведущей новостных репортажей, с которой он познакомился по работе, и которая трагически погибла во время взрыва. Сэр Роберт никогда ни в кого по-настоящему не влюблялся ни до, ни после. У него случались привязанности, но он всегда заботился о том, чтобы пресечь их в зародыше. Он слишком хорошо понимал, что за одну ночь весенний цветок любви может превратиться в гниющую язву горя.

Я уважаю его за это. Когда я стояла рядом с ним на похоронах Петры несколько месяцев назад, мне показалось, что я услышала тихий всхлип, вырвавшийся из его нутра; теперь я знаю, что это был плач по той женщине, по которой он до сих пор горюет. Странно, как смерть одного маленького пингвина повлияла на всех нас. Это воссоединило нас и одновременно облегчило нашу скорбь по другим потерянным близким.

Сэр Роберт и я многое пережили вместе и знаем, что до конца наших дней мы останемся самыми крепкими друзьями. А это в любом возрасте нешуточное достижение.

Я попросила Эйлин встретить Патрика на станции. С момента своего возвращения много месяцев назад он осел в Болтоне, но ему еще предстоит найти работу. Это никуда не годится. Я предложила спонсировать его обучение на монтера, инженера или механика, поскольку он от природы склонен к прикладной работе, и верю, что он был бы вполне способен на что-то такое. Но мои предложения были отвергнуты в не самых благодарных формулировках. Я даже сказала, что заплачу за его обучение на шеф-повара, учитывая его талант к этому делу, но он и тут отмахнулся.

– Нет. Нет, бабуля. Лучше продолжай выделять деньги пингвинов, а за меня не беспокойся. Я справлюсь.

Когда Дейзи приезжает погостить, как она делала дважды с момента нашего возвращения, она признается, что тоже почти его не видит. Он снял квартиру в Болтоне, но лишь изредка помогает ее отцу Гэвину в магазине велосипедов. Письма Патрика, как всегда, скудны и расплывчаты. Когда я спрашиваю его, чем именно он занимается, он уклончиво отвечает: «то тем, то этим», чем приводит меня в бешенство. Однако я постараюсь извлечь из него хоть какую-то информацию во время его предстоящего визита.

В настоящее время Терри находится в Великобритании, приехала на несколько недель, навестить своих родителей в Хартфордшире, пока в Антарктиде середина зимы. Я надеюсь, что смогу уговорить ее поехать в Баллахеи, прежде чем она вернется. Я вполсилы задаюсь вопросом, смогу ли организовать встречу между ней и моим внуком, но боюсь, что им обоим это принесет больше расстройства, чем пользы.

Я только что разгадала предпоследнее слово в кроссворде, «телеграф», когда слышу, как открывается входная дверь и голос Эйлин зовет:

– Ку-ку! Это мы!

Они довольно быстро добрались из Килмарнока.

Я поднимаюсь на ноги и ставлю чайник.

– Привет, бабуля!

Я поворачиваюсь и с удовольствием отмечаю, что мой внук выглядит замечательно. У него здоровый румянец на щеках и какой-то блеск в глазах. Он стискивает меня в объятиях. Я поправляю свой жемчуг и предлагаю ему чай.

– Да, давай. И чего-нибудь перекусить, если можно? Дорога была долгая.

Эйлин отыскивает имбирные печеньки, а я достаю свой второй лучший чайный сервиз и ставлю на стол три чашки с блюдцами.

– Доставайте уже и четвертую.

Кто это сказал? Это не Патрик и не Эйлин. В дверях появляется бодрое лицо в круглых очках и с растрепанными светлыми волосами.

– О, мой бог! – вскрикиваю я. – Терри!

Она бросается ко мне обниматься.

– Привет, Вероника, мы решили сделать тебе сюрприз.

– У вас получилось. Я в шоке. Я совершенно потеряла дар речи.

Она выглядит в сто раз лучше, чем когда я видела ее в последний раз. Должно быть, это из-за антарктического воздуха. Или дело в чем-то другом? Мой взгляд перемещается с нее на Патрика и обратно. То, что они здесь вместе, кажется мне чудом.

– Ну, что стоите в дверях и улыбаетесь, как пара пьяных обезьян. Рассказывайте.

За чашкой «дарджилинга» с имбирными печеньками выясняется несколько фактов. Во-первых, я узнаю, что Патрик, с тех пор, как мы вернулись в Британию, вовсе не тратил впустую свое время, вопреки моим опасениям. Напротив, он занимался волонтерской работой в различных природоохранных организациях в Йоркшире, Саффолке и Уэльсе. Он также прошел курс оказания первой помощи, а посредством онлайн-занятий, получил не одну, а две квалификации в области наук об окружающей среде. Вдобавок ко всему, он в поте лица занимался физической подготовкой.

– Я не хотел больше принимать от тебя подачки, бабуля, но я поставил себе цель. Я так скучал по острову Медальон, что хотел как-то работать с пингвинами.

Тем временем штат ученых острова Медальон строил свои собственные планы на будущее. Неожиданно они получили грант от финансирующей организации. Однако условием гранта было объединение из штаба с другим исследовательским центром, расположенным южнее. Связанная с этим дополнительная работа означала, что они решили дать объявление о поиске нового сотрудника, который помогал бы им с этим.

– Я обмолвилась об этом в одной из записей блога, – рассказывает Терри, – и сказала, что этим летом буду проводить собеседования в Лондоне. Я сказала, что мы ищем человека на место Патрика. – Она откидывает назад волосы и смеется. – Один кандидат подошел нам идеально…

Патрик прочищает горло.

– Ты же не была ни в малейшей степени предвзята, не так ли, Терри? – спрашивает он.

Она хлопает его по руке.

– Ну, ты был единственным, у кого уже имелся опыт общения с Адели. И единственным, у кого была рекомендация от самого сэра Роберта Сэддлбоу. Кроме того, я случайно узнала, что ты очень хорошо готовишь, что, возможно, самую малость склонило чашу весов в твою пользу.

– То есть, они оба возвращаются на остров Медальон! – объясняет Эйлин, как будто я слишком глупа, чтобы самой до этого додуматься.

– А Дитрих и Майк не против? – спрашиваю я, думая, что они наверняка будут менее снисходительны, чем Терри, особенно Майк.

– Да, я оповестила их в письме, – отвечает она. – Пришлось их немного поуговаривать, но в конце концов сработал аргумент «из двух зол выбирай знакомое зло». И Патрик доказал свою настойчивость. Они хотят дать ему еще один шанс. Мы все хотим.

Она быстро целует Патрика в щеку. Я чувствую пьянящий, сладкий аромат любви, витающий в воздухе кухни Баллахеев.

Я безмерно горжусь своим внуком и счастлива за них обоих как никогда, хотя мне будет их очень недоставать. Так что, пока они здесь, придется выжать максимум из их веселого общества.

В Баллахеях сейчас собралась прекрасная компания гостей, но Патрик и Терри постоянно куда-то ускользают.

Эйлин призналась, что сначала заметила их в розовой беседке («О, миссис Маккриди, это выглядело так романтично, когда лепестки разлетались вокруг них»), а теперь они, кажется, снова исчезли.

Проходя мимо фотографии Пипа, висящей в холле, я, как всегда, бросаю на него взгляд. Его крыло задрано, как будто он машет мне. Не сомневаюсь, что это фантазия моего живого воображения, но, тем не менее, она вызывает улыбку на моем лице.

Я слышу звук приглушенных голосов, доносящихся из алькова. Ага! Я увеличиваю громкость своего слухового аппарата, просто чтобы убедиться, что у них все в порядке.

– Как думаешь, были бы мы снова вместе, если бы Вероника не притащила меня на Фолклендские острова? – спрашивает Терри.

Патрик некоторое время молчит.

– Честно говоря, сомневаюсь. Разве ты приняла бы меня обратно?

– После того, как ты бросил нас – вряд ли, – отвечает она.

Он вздыхает.

– Мы могли бы так легко никогда больше не встретиться.

– Ну, слава богу, Вероника не оставила нам выбора. Но она сделала это из-за нашего ребенка. Это наш бедный, несуществующий ребенок снова свел нас вместе. Его призрачная жизнь во мне была не напрасной.

Повисает пауза длиной в поцелуй.

– Однажды ты станешь потрясающей матерью.

– А ты – замечательным отцом. Только не сейчас.

– Нет, не сейчас. Когда мы вернемся на остров Медальон, я прихвачу с собой целый чемодан…

В этот момент мой слуховой аппарат, в котором я постепенно увеличивала громкость, издает пронзительный писк.

Раздается взрыв смеха, и Патрик распахивает дверь.

– Бабуля, ты за нами шпионила?

– Нет, вовсе нет. Это Эйлин вечно шпионит, а вовсе не я. В любом случае, я хотела сделать важное объявление. Поэтому просто скажу: время пришло.

64

ВЕРОНИКА

Вечернее солнце проникает сквозь эркерные окна Баллахеев, высвечивая тонкие узоры паутинок по углам. Нужно будет попросить Эйлин пройтись по ним тряпкой. Если мои гости заметили эту оплошность в поддержании домашней чистоты, они слишком вежливы, чтобы сказать об этом вслух. В собравшейся компании царит праздничная атмосфера.

Мы с сэром Робертом налили себе по хересу, который красиво переливается в хрустальных бокалах Дартингтона. Патрик и Терри делят одну бутылку пива на двоих. Эйлин, которая в последнее время решила стать трезвенницей, разливает лимонад себе, Дейзи и ее брату Ноа. Их родители, Гэвин и Бет, умеренно потягивают белое вино из бокалов. Спелая клубника стоит на столе вместе с лучшим шотландским песочным печеньем из магазина в Килмарноке, которое, хотелось бы отметить, было куплено россыпью, а не в какой-то пластиковой упаковке.

Дейзи выглядит как настоящая принцесса: теперь у нее густая копна шелковистых каштановых волос, и она с ног до готовы одета в розовое. По словам ее родителей, раньше ее больше интересовали динозавры, чем феи, но теперь она внезапно пристрастилась к крыльям и платьям с рюшами – этап, через который большинство ее сверстниц прошли, когда были на несколько лет младше. Дейзи нравится быть не такой, как все.

– Взгляните на мои волосы! – она протягивает прядь Терри и Патрику, чтобы те ее осмотрели. – Достаточно длинные, чтобы сделать меня подружкой невесты, так что можете жениться уже наконец.

Они качают головами и смеются.

– Разве вы не хотите жить долго и счастливо? – спрашивает она, недовольная их легкомыслием.

– Можно жить долго и счастливо, и не жениться, – отвечает Патрик. – Именно так мы и собираемся поступить. Во всяком случае, мы постараемся.

Я смотрю на них, стоящих рядом, и вижу, что Терри будет поддерживать его во всем, что он говорит или делает… пока он не оступится, и тогда она мягко направит его на верный путь.

На лице Эйлин появляется любопытное выражение, которое мне так хорошо знакомо.

– Скажи мне, Дейзи, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спрашивает она, протягивая ей лимонад.

– Амбассодором пингвинов, – немедленно отвечает Дейзи. – Как Вероника.

– Кто-то рождается великим, кто-то достигает величия, а некоторым величие навязывают, – бормочу я.

– А очень даже великая, – утверждает Дейзи, поглаживая свою медаль. Она носит его с гордостью и лишь заменила алую ленту на розовую. Ноа закатывает глаза.

Я строго смотрю на нее.

– Не становись заносчивой, – предупреждаю я.

– Почему нет?

Я не уверена, как правильно ответить на этот вопрос, поэтому притворяюсь, что не слышу.

– Пока не началось, Дейзи и Ноа, у меня есть маленький подарок для вас обоих.

– О-о-о, – дети одновременно начинают прыгать на диване так, что я снова боюсь за состояние его пружин.

Сначала я вручаю Ноа его подарок – набор шахмат с изящными резными деревянными фигурами. Я затруднялась с выбором и всерьез задавалась вопросом, не понравится ли ему больше, например, бита или мяч, но Дейзи много раз говорила мне, что он ботаник, так что надеюсь, ему понравится. Вроде бы выглядит довольным.

Затем я отдаю Дейзи ее маленький сверток. Она снимает дорогую оберточную бумагу ровно за две секунды.

– Это медальон! – ахает она, широко распахнув глаза.

– Ты права, Дейзи, это действительно медальон, такой же, как у меня.

На самом деле, мой медальон очень старинный, перешедший мне по наследству от моей бабушки Вайолет, и на нем среди вьющихся лоз выгравирована буква «В». А вот медальон Дейзи совершенно новый, заказанный у лучшего ювелира в Эдинбурге, и на нем выгравирована буква «Д» и нежный узор в виде маргариток на серебряном покрытии.

– Что нужно сказать, Дейзи? – напоминает ей Бет.

Дейзи обнимает меня.

– Нужно сказать: спасибо, Вероника. Она целует меня в щеку с негромким чмоком. – Можно мне взять прядь из твоих волос, чтобы положить в него? – спрашивает она, резко отпуская меня.

– О нет, зачем тебе мои глупые седые волосы, – протестую я.

– Я так хочу, – настаивает она. – Хочу, и все.

– Хорошо, я попрошу Эйлин отрезать для тебя один локон, когда под рукой будут ножницы, если ты так уверена. Но у меня для тебя есть кое-что еще. Я не хочу показаться сентиментальной, но подумала, что тебе это может понравиться.

Я открываю свою сумочку и извлекаю из внутреннего кармана кое-что, что лежало там все эти месяцы, легкое, бледно-желтое и очень мягкое. Маленький пучок перышек с хохолка Петры. Дейзи сразу узнает их, и ее глаза наполняются слезами. Ее губы снова произносят слово «спасибо». Она кладет перья в свой новый медальон и с трепетом закрывает.

Мы торжественно занимаем свои места перед телевизором, и Эйлин включает его. Скоро начнется программа сэра Роберта «Разговоры о морских птицах». Сейчас я ловлю на себе его взгляд и вижу улыбку, играющую в уголках его рта.

Титры сопровождаются со вкусом подобранной классической музыкой и кадрами с чайкой, парящей в небе над бушующим морем. Несмотря на все его недостатки, должна признать, что Лиам – выдающийся оператор.

В начале программы мы видим тупиков и олуш, а затем олуш Аббота с их уникальными голубыми лапками, и все это время сэр Роберт в красках описывает прелести морской жизни птиц. Вскоре после этого он представляет меня как амбассадора пингвинов, упоминая мои грамоты, полученные за спасение Пипа на острове Медальон и за сбор мусора на побережье Эйршира. Я вижу себя обращающейся к своим зрителям с апломбом и крайне авторитетным видом, в неизменно ярких и элегантных нарядах, с сумочкой наперевес. Я вижу себя с овчарками острова Джинти и малыми пингвинами, ковыляющими к месту своего гнездования. Сэр Роберт появляется снова, рассказывая нам о буревестниках, альбатросах и бакланах. Затем мы становимся свидетелями того, как сотни малых пингвинов выбрасываются на берег и возвращаются домой, омытые светом романтичного заката.

Я смотрю свой первый сюжет, снятый на острове Болдер, посреди колонии папуанских пингвинов, репортажи о магеллановых, златовласых и королевских пингвинах. Сэр Роберт подробно рассказывает о жизни куликов-сорок, чирков, поганок, поморников и южных гигантских буревестников. В промежутках между основными сценами – эпизодически появляются лоснящиеся тюлени на ветреных берегах, морские львы, нежащиеся на скалах, и овцы-мериносы, пасущиеся на диких пастбищах. Мы видим Петру, и камера фокусируется на ее любопытной, клювастой мордочке. Она любуется своим отражением в полоске серебристой воды. К ней присоединяется златовласый пингвин Тони, и маленькая стайка пингвинов скачет за освещенной солнцем бабочкой.

В этот момент я бросаю быстрый взгляд на Дейзи. Она прикована к экрану, но не выпускает из рук свой новый медальон.

Мое повествование о пингвинах-скалолазах сопровождается видеорядом с пингвинами, которых выбрасывает на берег волной, а затем камера следует за ними, когда они прыгают вверх по крутому, зазубренному утесу. Наконец, нам показывают смерть Петры от пластика. Ее похороны здесь не покажут – их сочли слишком мелодраматичными для фильма о природе. Но мой гнев остался.

Это кадры, снятые после смерти Петры. Камера берет меня очень крупно. Я говорю с экрана, мое лицо подобно грому, мои слова яростно срываются с губ:

– Я призываю вас, мои дорогие зрители, одумайтесь. Разрушение так часто происходит не по злому умыслу, а по невежеству. Невежество убивает. Бездумность убивает. Небрежность убивает. Выбор самого дешевого и простого варианта убивает. Пластик убивает. Бедная Петра – всего лишь одно из тысяч и тысяч созданий, погибших из-за человеческой глупости.

Мне тошно видеть грязь, которая сейчас наполняет океаны, сушу и воздух. Когда-то меня не станет, и я не увижу, как будет развиваться жизнь на этой планете в будущем, но я боюсь за нее. Я забочусь о ней, ради нее самой и ради наших детей, и детей их детей, и детей их детей. А вы?

Я на мгновение останавливаюсь, чтобы перевести дух, а затем продолжаю.

– Вы не боитесь за них? Я умоляю вас, дорогие зрители, помнить Петру и ее легкомысленных друзей. Я прошу вас спросить себя, когда вы в следующий раз будете в супермаркете: действительно ли вам нужен весь этот пластик, который находится в вашей корзине? Помидорам не нужна полиэтиленовая пленка вокруг. Пластиковые ложки должны уйти в прошлое. А уж что касается чая, я вам лично гарантирую, что рассыпные листья в разы превосходят пакетированный чай.

Вы можете подумать, что действия одного человека не имеют значения, но позвольте мне напомнить вам, что причиной смерти Петры был один человек. Если бы один-единственный человек ответственно подошел к тому, чтобы избавиться от одной обертки, Петра была бы жива и радостно прыгала бы среди скал под шум прибоя острова Болдер. Если бы миллионы людей изменили свои привычки, это могло бы снова очистить моря. Уважаемые зрители, когда вы покупаете салат, завернутый в целлофановый пакет, помните о пингвинах. Когда вы берете с полки одноразовую бутылку с водой, помните о пингвинах. Когда вы выбрасываете пенополистирольную коробку из-под китайской еды навынос, помните о пингвинах. Помните о Петре, помните о морских птицах и помните, что все жизни на этой планете взаимосвязаны, и одной из которых являетесь вы. Жизнь нельзя душить, травить и медленно убивать. Жизнь нужно… позволить жить. Пожалуйста, позвольте жизни жить. У меня все.

Вторая часть моей тирады сопровождалась потрясающими кадрами с пингвинами во всей их красе, силе характера и комическом великолепии. И в самом конце – коротенький кадр с мертвым телом Петры под скорбные звуки на каком-то музыкальном инструменте, который я не могу идентифицировать. А затем – снова мое лицо, искаженное болью.

– Я думал, в конце ты скажешь «Аминь», – говорить Патрик, разбавляя мрачное настроение, охватившее нас во время просмотра.

– Это было мучительно больно? – спрашиваю я с некоторым беспокойством. Я наблюдала за своим монологом, сжав кулаки, заново чувствуя свой гнев, но возможно, других зрителей только смутила эта старая карга, страстно пытающаяся обратить всех в свою веру.

– Моя дорогая Вероника, вы – вдохновение для нас всех, – уверяет меня сэр Роберт. – Я сам не смог бы сказать лучше. Я уже начинаю опасаться за свою работу.

– Мой дорогой сэр Роберт, – отвечаю я. – Без вас ничего бы этого не было.

65

ВЕРОНИКА

Есть что-то меланхоличное в композиции из розмарина и вереска, которая стоит на столе между нами. Тем не менее, живые цветы – это знак качества. Мы с сэром Робертом сидим в «Терлстоун Хаусе», нашем любимом ресторане в Эдинбурге. Обстановка здесь приятная, а еда не только локального производства, но и ласкает все вкусовые рецепторы. Мы заказали шотландское конфи из лосося с фенхелем.

– Признаюсь, я поражена, дорогой сэр Роберт, что наша поездка научила меня понимать не только пингвинов, но и людей, – замечаю я, расстилая салфетку на коленях. – В возрасте восьмидесяти лет я уж было подумала, что выучила все, что мне было уготовано выучить.

– Вовсе нет, дорогая Вероника, – отвечает он. – Вы не заканчиваете учиться новому, и когда вам исполнится девяносто семь.

В этом заявлении заложено несколько переменных, и я лишь надеюсь, что он прав. Однако следующие десять лет кажутся куда более пресными по сравнению с двумя последними.

У меня вырывается вздох.

– Если я хочу учиться новому, мне нужно каким-то образом приобретать новый опыт, – замечаю я.

– Уверен, при желании это можно будет устроить, – загадочно отвечает сэр Роберт. Затем добавляет: – Мне и самому еще многому предстоит научиться.

В его глазах есть отчетливо поблескивает озорной огонек. Ах, как я завидую этому огоньку. Я боюсь, что мое время сверкающих глаз давно прошло.

Мы обсуждаем Дейзи и хвалим ее благотворительные проекты, а затем, как это часто бывает, наш разговор скатывается в обсуждение пингвинов. Мы говорим об острове Медальон и о том, какую огромную работу проделывает команда из четырех человек. За минувшее время они уже нанесли несколько визитов в главный центр на Антарктическом полуострове, и перед ними открываются новые научные возможности. Терри особенно взволнована этим. Со временем она сможет даже расширить штат, хотя, как я понимаю, Патрик работает усерднее, чем когда-либо, и стремится брать на себя все новые обязанности. Недавние события, очевидно, вбили в него немного здравого смысла.

Ученые следят за Пипом через трекер. Кажется, только вчера он был маленьким перепачканным комочком, который еле держался на ногах в снегу и готовился испустить последний вздох. Однако теперь он совершил путешествие длиной во много тысяч миль по ледяным волнам, и Терри уверяет меня, что он заплывет еще дальше. Любой из нас мог бы взять с него пример. Мысленным взором я вижу, как он ныряет в кристально чистые воды Антарктического океана, увлеченный вечными поисками рыбы.

Когда наш, тоже рыбный, ужин подходит к концу, я извиняюсь и удаляюсь в уборную, чтобы освежить помаду. «Терлстоун Хаус» может похвастаться комфортабельной дамской туалетной комнатой с роскошным средством для мытья рук, ароматизированными полотенцами и патиной естественного света, проникающего сквозь тонкие кружевные занавески. Я приглаживаю волосы. Затем лезу в сумочку и вспоминаю, что вышла из дома совершенно без помады. В настоящее время я провожу эксперимент: я купила странное творение косметической промышленности под названием карандаш для губ. Да, у меня полно помад разных оттенков красного и розового, которые я пока не успела израсходовать, но поскольку все они, как одна, упакованы в пластик, больше я помаду не покупаю.

Нащупывая карандаш для губ, я размышляю о прошедшем вечере, который показался мне весьма удовлетворительным. Я уже с нетерпением жду новой встречи и беседы с сэром Робертом. Как прекрасно разговаривать с человеком, с которым у тебя так много общего; более того, с человеком, который знает все твои недостатки и все равно любит тебя. Мне действительно интересно, что имел в виду сэр Роберт, когда говорил о новом, и когда он сказал, что ему еще многому предстоит научиться…

Я обвожу губы рубиново-красной линией по внешнему контуру и тщательно закрашиваю. Человек всегда должен стремиться выжать максимум из того, что ему дано.

Я останавливаюсь. Что-то в зеркале привлекает мое внимание. Я смотрю внимательнее. И тут, с удивлением и восторгом, я замечаю это в своих глазах: маленький, но несомненный огонек.

Благодарности

Дорогие читатели, я написала эту книгу для вас… потому что у меня сложилось впечатление, что по какой-то причине вам понравилась Вероника Маккриди! Я так благодарна вам за то, что вы сделали первую книгу бестселлером, и я очень надеюсь, что вам понравилось и второе приключение Вероники с пингвинами. Когда я писала «Пингвины зовут», я мысленно путешествовала по пяти разным континентам, но из-за карантина физически не могла посетить ни одно из мест, которые я описывала. Некоторые из них (остров Медальон, остров Джинти и остров Болдер) полностью выдуманы. Другие (Эйршир, Болтон и Ванкувер) – нет. Я постаралась исследовать их виртуально и заполнить пробелы силой своего воображения. Надеюсь, вы простите меня, если какие – либо географические детали окажутся неверны – в конце концов, это художественное произведение!

Так много людей, которых я хотела бы отметить. Все они помогли мне больше, чем я могу выразить словами. Я в огромному долгу перед всеми ними и хочу поблагодарить:

Моих замечательных редакторов Франческу, Сару и Имоджен, которые объединили свои блестящие умы и вычленили лучшее в этом романе. А также Элисон и Рут (мои милейшие публицист и маркетолог), и Ирен Мартинес за великолепный дизайн обложки и другими потрясающими людьми в «Transworld».

Моего агента, Дарли Андерсон, а также Мэри, Джорджию, Кристину, Розанну, Ребекку и остальных членов команды. Они снова сотворили чудеса, как в Великобритании, так и за рубежом. Так приятно видеть, что мои пингвины расползаются по всему миру!

Я благодарна всем, кто поддерживал меня в социальных сетях. В особенности Лоррейн Келли за ее безбрежный энтузиазм, а также моим коллегам, писателям Трише Эшли, Федре Патрик, Клэр Макинтош, Селии Андерсон, Трейси Рис, Джо Томас и Саманте Тондж. Я знаю, как сильно вы заняты, и это было невероятно великодушно с вашей стороны уделить мне дополнительное время.

Ричарду и Джуди за то, что выбрали «Как пингвины спасли Веронику» для своего книжного клуба и донесли роман до огромного числа читателей, которые иначе не открыли бы ее для себя, особенно в этот трудный 2020 год.

Аналогичная благодарность книжному клубу «Radio 2» и совету библиотекарей, которые выбрали «Как пингвины спасли Веронику» для одного из своих чтений. Также огромное спасибо всем остальным книжным клубам, которые помогли распространить любовь к пингвинам по всей стране.

Урсуле Франклин, моя дорогая подруга и «сумасшедшая пингвинятница», которая снабдила меня массой источников для пингвиньего вдохновения, не говоря уже о бесконечной поддержке.

Сью Флад, которая так любезно ответила на все мои вопросы о съемках дикой природы на натуре.

Полу Гиббсу, за помощь в моем исследовании о семейных историях, и другим замечательным людям из «Periwinkle Tea Rooms» и «Clematis Cottage» в Селуорти.

Лайонелу и Джо из «Brendon Books» в Тонтоне за прекрасное проведение презентаций моих книг, даже если их приходится несколько раз откладывать из-за карантина!

Всем моим друзьям, за то, что были рядом в хорошие и не очень времена.

Моей невестке Розмари, которая скупила столько моих книг и раздарила друзьям на Рождество, что вполне возможно единолично отвечает за то, что «Пингвины» стали бестселлером.

Моим маленьким, но таким важным членам моей семьи: Джонатану и Мурси, за то, что они были рядом со мной, когда я в них так нуждалась, то есть, если уж говорить начистоту, ПОСТОЯННО!

Наконец, я хочу поблагодарить пингвинов – за то, что они одни из самых красивых, забавных и отважных животных на этой планете. В связи с таянием льдов в Антарктиде, чрезмерным выловом рыбы и загрязнением морей им потребуется вся их сила духа и жизнестойкость, чтобы пережить предстоящие годы. Я надеюсь, что будущие поколения их тоже застанут. Да здравствуют пингвины!

Content

Хейзел Прайор
Пингвины зовут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Благодарности