Салли Руни

Прекрасный мир, где же ты

Sally Rooney

BEAUTIFUL WORLD, WHERE ARE YOU

Copyright © 2021 by Sally Rooney

Published in the Russian language by arrangement with The Wylie Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

This book was published with the support of Literature Ireland

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022

Когда я что-то пишу, это обычно кажется мне очень важным, а себя я считаю отличной писательницей. Я думаю, так происходит с каждым. Но какая-то часть меня осознает, кто я на самом деле: посредственный, очень посредственный писатель. Клянусь, я все знаю. Но для меня это не имеет значения.

Наталия Гинзбург. Мое призвание

1

Женщина сидела в баре отеля, наблюдая за входной дверью. Смотрелась изящно и опрятно: белая блузка, светлые волосы заправлены за уши. Бросив взгляд на экран мобильного, где был открыт мессенджер, она снова оглянулась на дверь. Конец марта, в баре было тихо, а справа за окном солнце уже опускалось за Атлантику. Четыре минуты восьмого, затем пять, шесть минут восьмого. Мельком и без особого интереса она посмотрела на свои ногти. В восемь минут восьмого в дверь вошел мужчина. Стройный, темноволосый, лицо узкое. Оглядел посетителей, достал мобильник и скользнул взглядом по экрану. Женщина у окна заметила его, но просто наблюдала и не пыталась привлечь внимание. Они были примерно одного возраста: обоим сильно за двадцать или слегка за тридцать. Она так и не шелохнулась, пока он сам не заметил ее и не подошел.

Ты Элис? – сказал он.

Это я, ответила она.

Ага, а я Феликс. Прости, что опоздал.

Она мягко ответила: Все нормально. Он спросил, что она будет пить, и пошел к бару заказывать. Официантка поинтересовалась, как дела, и он ответил: Все хорошо, а у тебя? Он взял водку, тоник и пинту лагера. Бутылку тоника к столу не понес – тут же перелил в стакан быстрым привычным движением. Женщина за столом в ожидании барабанила пальцами по подставке для пива. С тех пор как в зал вошел мужчина, она держалась бодрее и оживленнее. Всматривалась в закат за окном, будто ей и в самом деле интересно, хотя до этого туда и не глядела. Мужчина вернулся с напитками; капля пива убежала через край, и женщина наблюдала, как та быстро скользит по стенке стакана.

Ты говорила, что переехала сюда недавно, сказал он. Ничего не путаю?

Она кивнула, сделала глоток и облизала верхнюю губу.

Зачем? – спросил он.

В каком смысле?

В смысле обычно народ не стремится сюда переехать. Люди уезжают отсюда, и это понятно. Вряд ли ты здесь по работе?

А. Нет, не совсем.

Они коротко переглянулись – очевидно, он ожидал более развернутого объяснения. Ее лицо дрогнуло, словно она раздумывала, стоит ли говорить, а затем непринужденно, почти заговорщически улыбнулась.

Ну, я просто искала, куда бы переехать, сказала она, а потом услышала про дом тут недалеко от города, мой друг знаком с владельцами. Они, оказывается, пытались его продать целую вечность и в конце концов решили пока что поселить там кого-нибудь. А я подумала, что здорово будет пожить у моря. Просто вдруг захотелось. И, короче… Больше и нечего рассказать, никаких других причин.

Он пил и слушал ее. К концу фразы она как будто немного разнервничалась – дыхание сбилось, на лице читалась какая-то насмешка над собой. Он невозмутимо посмотрел этот спектакль и отставил стакан.

Ясно, сказал он. А до этого ты жила в Дублине, да?

Не только. Какое-то время в Нью-Йорке. Вообще я из Дублина – кажется, я говорила. Но до прошлого года жила в Нью-Йорке.

И что собираешься тут делать? Работу искать?

Она помолчала. Он улыбнулся и откинулся на стуле, по-прежнему глядя на нее.

Прости, что допрашиваю, сказал он. Мне кажется, ты еще не все рассказала.

Да нет, ничего. Но, как видишь, отвечать я не мастер.

Ладно, а кем ты работаешь? Это последний вопрос.

Теперь она улыбнулась натянуто. Я писательница, сказала она. Может, ты расскажешь, чем занимаешься?

Да ничем особенным. Мне интересно, о чем ты пишешь, но спрашивать не буду. Я работаю на складе за городом.

И что делаешь?

Ну, что делаю, философски отозвался он. Собираю заказы с полок, складываю на тележку и отвожу наверх, чтоб их упаковали. Не очень-то захватывающе.

Так тебе не нравится?

Господи, нет, конечно, сказал он. Я, блин, ненавижу это место. Но, если бы я делал что нравится, вряд ли мне стали бы платить, правда? В этом и суть работы: если дело хоть немного приятное, любой им займется бесплатно.

Так и есть, улыбнувшись, сказала она. За окном небо потемнело, и на парковке трейлеров зажигались огни: прохладное соленое свечение уличных фонарей и теплее, желтее – в окнах. Официантка вышла из-за стойки бара протереть пустые столы. Та, которую звали Элис, несколько секунд следила за ней, а затем снова взглянула на мужчину.

Ну, и как тут люди развлекаются? – спросила она.

Как и везде. В округе несколько пабов. В Баллине ночной клуб, это минут двадцать отсюда на машине. Само собой, есть аттракционы, но это больше для детей. Ты, я так понимаю, друзей тут еще не завела?

По-моему, ты первый человек, с которым я разговариваю с тех пор, как приехала.

Его брови поползли вверх. Ты стеснительная? – сказал он.

Сам как думаешь?

Они переглянулись. Нервозности в ней уже не было, но осталась какая-то отстраненность; его глаза блуждали по ее лицу, словно он пытался ее разгадать. Прошла секунда, другая, но ему, похоже, так и не удалось.

Думаю, на то похоже, сказал он.

Она спросила, где он живет, и он ответил, что они с друзьями снимают дом неподалеку. Наверное, даже прямо отсюда видно, сразу за парковкой трейлеров, добавил он, взглянув в окно. Он потянулся через стол, чтобы показать ей, но потом решил, что уже слишком темно. В общем, вон там, с другой стороны, сказал он. Когда он подался ближе к ней, их глаза встретились. Она тут же перевела взгляд на свои колени, а он, откидываясь назад, вроде бы сдержал улыбку. Она спросила, здесь ли живут его родители. Он ответил, что мама умерла год назад, а отец «черт его знает где».

В смысле, если честно, он где-то, например, в Голуэе, добавил он. Не на пути в Аргентину, ничего такого. Но я сто лет его не видел.

Сожалею о смерти твоей мамы, сказала она.

Да. Спасибо.

Я, честно говоря, тоже давно не видела отца. На него не очень-то можно положиться.

Феликс оторвал взгляд от своего стакана. Даже так? – сказал он. Пьяница?

Ммм. И, знаешь, все время выдает какие-то истории.

Феликс кивнул. Я думал, это твоя работа, сказал он.

Тут она заметно покраснела, что его удивило и даже встревожило. Очень смешно, сказала она. Ну не важно. Может, еще выпьем?

Они выпили еще, и еще. Он спросил, есть ли у нее братья или сестры, и она ответила: да, младший брат. Он сказал, что у него тоже брат. Они уже допивали по третьему стакану, Элис разрумянилась, в глазах появился стеклянный блеск. Феликс выглядел так же, как и когда явился в бар, и держался точно так же, и говорил. Она все чаще блуждала взглядом по залу, рассеянно разглядывая все подряд, а он все внимательнее и пристальнее всматривался в нее. Она развлекалась, позвякивая кусочком льда в пустом стакане.

Хочешь взглянуть на мой дом? – спросила она. Мне все хочется похвастаться перед кем-нибудь, но некого пригласить. В смысле я приглашу друзей, конечно. Но они все далеко.

В Нью-Йорке.

В основном в Дублине.

А где дом? – сказал он. Пешком дойдем?

Разумеется, дойдем. Придется дойти. Я не вожу машину, а ты?

Не сейчас, нет. Я бы не рискнул, по-любому. Но права у меня есть, да.

Вот как, проворковала она. Весьма романтично. Еще выпьешь или пойдем?

Он едва заметно нахмурился в ответ: может, ему не понравился вопрос, или то, как она его задала, или слово «романтично». Она рылась в сумочке, не поднимая головы.

Да, давай выдвигаться, почему нет, сказал он.

Она встала и принялась натягивать бежевый однобортный плащ-ветровку. Он наблюдал, как она подгибает один рукав вровень с другим. Стоя он был не намного выше ее.

Далеко идти? – сказал он.

Она игриво улыбнулась. Засомневался? – сказала она. Если устанешь, всегда можешь бросить меня и развернуться, мне-то не привыкать. К пешим прогулкам, в смысле. Не к тому, что меня бросают. Возможно, и к этому я тоже привычная, но в таком я едва знакомому человеку не призналась бы.

Он ничего не ответил, просто кивнул – мрачновато и снисходительно, словно после часа-двух разговора уже отметил ее манеру блистать «остроумием» и сыпать словами и решил не обращать внимания. Выходя, он пожелал хорошего вечера официантке. Что поразило Элис – она даже оглянулась через плечо, словно пытаясь заново рассмотреть эту женщину. На улице, уже на дорожке, она спросила, знает ли он официантку. Волны с тихим плеском разбивались у них за спиной, воздух остыл.

Девушку в баре? – сказал Феликс. Да, знаю. Шинейд. А что?

Она, наверное, удивилась, с чего вдруг ты там болтал со мною.

Без особых эмоций Феликс ответил: Я бы сказал, что она догадывается. И куда нам?

Элис засунула руки в карманы плаща и зашагала вверх по холму. В его тоне ей почудился вызов или даже неприятие, но это не испугало ее, а, наоборот, добавило решимости.

Так ты часто встречаешься там с девушками? – спросила она.

Ему пришлось ускориться, чтобы поспевать за нею. Странный вопрос, ответил он.

Разве? Видимо, я странный человек.

Какое твое дело, встречаюсь ли я там с кем-то? – сказал он.

И правда, все, что тебя касается, – совершенно не мое дело. Просто любопытно.

Он словно обдумал эти слова и спустя время повторил, тише и уже не так уверенно: Да, но я не понимаю, как это тебя касается. И через несколько секунд добавил: Это ты предложила встретиться в отеле. Просто для информации. Я туда обычно не хожу. Так что нет, я не часто встречаюсь там с людьми. Нормально?

Нормально, просто отлично. Мое любопытство разыгралось, когда ты обронил, мол, девушка из бара «догадывается», что мы там делаем.

Ну, я думаю, она догадалась, что у нас свидание, сказал он. Я имел в виду ровно это.

Хотя Элис не оглянулась на него, лицо ее повеселело – слегка или, может, иначе. Тебя не пугает, что твои знакомые увидят тебя на свидании с кем-то не из местных? – спросила она.

Ты намекаешь, что это как-то неловко или типа того? Не вижу проблемы.

Весь оставшийся путь вверх по дороге вдоль берега они разговаривали про круг общения Феликса – точнее, Элис задавала вопросы, а он, коротко обдумав, отвечал, и оба из-за шума моря говорили громче прежнего. Он не выказывал удивления, на вопросы отвечал с готовностью, но не слишком развернуто и не добавлял ничего сверх того, о чем спрашивали. Рассказал, что в основном общается с людьми, которых знает еще со школы, либо с приятелями по работе. Эти два круга пересекались, но лишь отчасти. Он, в свою очередь, не спрашивал ничего – может, его насторожили ее робкие ответы на его предыдущие вопросы, а может, ему стало неинтересно.

Ну вот и пришли, сказала она наконец.

Куда?

Она отворила маленькую белую калитку и сказала: Сюда. Он остановился и посмотрел на дом, стоявший на склоне посреди зеленого сада. Окна в доме были темны, деталей фасада не рассмотреть, но по лицу Феликса было ясно: он понял, где они оказались.

Ты живешь в пасторском доме? – сказал он.

Ой, я не думала, что ты его знаешь. Я бы тогда еще в баре рассказала, я не пыталась изображать загадочность.

Элис держала калитку открытой, и Феликс, не отрывая взгляда от силуэта особняка, что возвышался перед ними фасадом к морю, шагнул во двор. Вокруг них шелестел на ветру сумрачный зеленый сад. Она легко зашагала по дорожке, обшарила сумочку в поисках ключей. Ключи звенели где-то внутри, но никак не удавалось их нащупать. Он молча стоял рядом. Она извинилась, что ему приходится ждать, включила фонарик мобильника и посветила в сумку, а на ступени дома пролился холодный серый свет. Феликс держал руки в карманах. Нашла, сказала она. И открыла дверь.

Внутри оказался огромный холл с красно-черной узорчатой плиткой на полу. Под потолком висел стеклянный абажур под мрамор, изящный хлипкий столик у стены украшала резьба по дереву – фигурка выдры. Элис бросила ключи на столик и мельком взглянула в тусклое, с разводами зеркало на стене.

Ты одна снимаешь этот дом? – сказал он.

Да, понимаю, сказала она. Он слишком огромный, это очевидно. И я трачу миллионы, чтобы его обогреть. Но здесь мило, правда? И я не плачу за аренду. Пойдем на кухню? Я включу отопление.

Он пошел за нею по коридору в просторную кухню с встроенными шкафчиками у одной стены и обеденным столом у другой. Над раковиной было окно на задний двор. Феликс стоял в дверном проеме, пока Элис искала выключатель. Она обернулась.

Присаживайся, если хочешь, сказала она. Но если предпочитаешь стоять, то непременно оставайся на ногах. Может, бокал вина? Из выпивки у меня больше ничего нет. Но я сначала выпью воды.

А что ты пишешь? Если ты писательница.

Она ошеломленно обернулась. Если я писательница? – сказала она. Сомневаюсь, что ты решил, будто я вру. Я тогда придумала бы что-нибудь получше. Я романистка. Пишу книги.

И ты этим зарабатываешь?

Словно почуяв в вопросе новый подтекст, она опять глянула на него и продолжила наливать воду. Зарабатываю, сказала она. Он, не отрывая от нее глаз, сел за стол. Мягкие стулья были обиты грубоватой шерстяной тканью кирпичного цвета. Все вокруг сияло чистотой. Он потер гладкую столешницу подушечкой указательного пальца. Она поставила перед ним стакан воды и тоже села к столу.

Ты уже здесь бывал? – сказала она. Ты знаешь этот дом.

Нет, я просто вырос в этом городе. Но не был знаком с теми, кто здесь жил.

Да я сама их почти не знаю. Пара в возрасте. Женщина, кажется, художница.

Он молча кивнул.

Я могу провести тебе экскурсию, если хочешь, добавила она.

Он по-прежнему молчал и на этот раз даже не кивнул. Ее это не обескуражило; похоже, это лишь подтверждало некие подозрения, которые она уже какое-то время вынашивала, так что она снова заговорила в той же бесстрастной, чуть саркастичной манере.

Наверное, по-твоему, я сумасшедшая, раз живу тут одна, сказала она.

Бесплатно-то? – ответил он. С хрена ли? Сумасшедшей ты была бы, если бы отказалась. Он беззастенчиво зевнул и посмотрел в окно – точнее, на окно, потому что снаружи уже стемнело и стекло лишь отражало обстановку комнаты. Просто любопытно: сколько здесь спален? – спросил он.

Четыре.

И где твоя?

Она даже не моргнула, услышав этот внезапный вопрос, но еще несколько секунд пристально всматривалась в свой стакан, а потом взглянула прямо на Феликса. Наверху, сказала она. Они все наверху. Показать?

Почему бы и нет, сказал он.

Они встали из-за стола. На лестничной площадке второго этажа лежал турецкий ковер с серыми кистями. Элис толкнула дверь в свою спальню и включила небольшой торшер. Слева стояла большая двуспальная кровать. Половицы голые, а вдоль одной стены камин, облицованный плиткой нефритового оттенка. Справа большое подъемное окно смотрело на море, в темноту. Феликс подошел к окну, наклонился к стеклу, и его тень заслонила яркий отраженный свет.

Днем, наверное, отличный вид, сказал Феликс.

Элис так и стояла у дверей. Да, прекрасный, сказала она. По вечерам даже лучше.

Он отвернулся от окна, взглядом просканировал обстановку, а Элис наблюдала.

Очень славно, оценил он. Очень славная комната. Ты собираешься писать у нас книгу?

Попытаюсь, пожалуй.

А о чем твои книги?

Ну, я не знаю, сказала она. О людях.

Как-то расплывчато. О каких людях – типа тебя?

Она холодно посмотрела на него, словно собираясь что-то сказать: возможно, что разгадала его игру и даже позволит ему выиграть, если он будет играть по правилам.

Что я, по-твоему, за человек? – сказала она.

Видимо, что-то в спокойной холодности ее взгляда выбило его из колеи, и он коротко, хрипло хохотнул. Так-так-так, сказал он. Я с тобой познакомился пару часов назад, еще не успел разобраться.

Надеюсь, ты со мной поделишься, когда разберешься.

Могу.

Она постояла очень тихо, а он послонялся по комнате, притворяясь, что рассматривает разные штуки. Они знали, оба знали, что должно произойти, но ни один не смог бы объяснить, откуда знает. Она невозмутимо ждала, пока он озирался, и, наконец, – видимо, уже не в силах оттягивать неизбежное – он сказал «спасибо» и ушел. Она проводила его по лестнице – но не до конца. Она стояла на ступенях, когда он вышел за дверь. Ничего не попишешь, бывает. Обоим после было паршиво, и оба так толком и не поняли, почему финал вечера оказался настолько провальным. Стоя на лестнице, в одиночестве, она оглянулась на лестничную площадку. Теперь проследите за ее взглядом и обратите внимание, что дверь в ее спальню осталась открытой, и сквозь перила белеет кусок стены.

2

Дорогая Айлин. Я так долго ждала ответа на свое предыдущее письмо, что в конце концов – представь! – пишу тебе новое, не дожидаясь, пока получу твое. В оправдание скажу: у меня так много всего накопилось, что, если я еще подожду, могу что-то и забыть. Знай же, что наша с тобой переписка – это мой способ не терять связи с жизнью, делать заметки о ней и сохранять что-то от моего – в остальном почти бесполезного или даже совсем бесполезного – существования на этой стремительно деградирующей планете… Я пишу этот абзац в основном для того, чтобы ты почувствовала себя виноватой, и тем самым хочу на этот раз обеспечить себе быстрый ответ. Чем ты там занимаешься вообще, вместо того чтобы писать мне? Только не говори, что работаешь.

Меня с ума сводит, сколько ты платишь за съемную квартиру в Дублине. Выходит дороже, чем в Париже, ты в курсе? И прости, но Дублин далеко не Париж. Начать с того, что Дублин, буквально и топографически, плоский – всё в нем на одном уровне. В других городах есть метро, что добавляет глубины, и крутые холмы, и небоскребы – то есть высоты, а в Дублине только скромные, приземистые серые дома да трамваи, снующие по улицам. И никаких внутренних двориков или садов на крышах, которые есть на материке и заметно разнообразят пространство – если не вертикально, то концептуально. Ты никогда над этим не задумывалась? Даже если нет, думаю, на каком-то подсознательном уровне ты тоже замечала. В Дублине сложно высоко вознестись или опуститься слишком низко, сложно потерять себя или кого-то другого, обрести перспективу. Возможно, ты считаешь, что это демократичный способ организовать город – все происходит лицом к лицу, в смысле – на равных. Действительно, никто не смотрит на тебя сверху вниз. Но в результате надо всем тотально господствует небо. В небо нигде и ничто значимо не вторгается, не прерывает его. Ты можешь сказать – «Игла»[1], и, ладно, я соглашусь насчет «Иглы», хотя на самом деле она самый узкий из возможных прорывов, болтается, как линейка, и показывает, насколько миниатюрное все вокруг. Тамошний подавляющий эффект неба плохо действует на людей. Ничто и никогда не закрывает его от глаз людских. Эдакое memento mori[2]. Хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь проделал в нем дыру для тебя.

На днях я думала о политических правых (а кто из нас не думал) и о том, как вышло, что консерватизм (социальное течение) начал ассоциироваться с хищническим рыночным капитализмом. Связь не очевидна, по крайней мере для меня, ведь рынок ничего не сохраняет, но пожирает все существующие социальные практики и перерабатывает их в транзакции, лишая смысла и памяти. Что «консервативного» в этом процессе? Кроме того, мне кажется, что идея «консерватизма» ложна сама по себе, ведь ничего нельзя «законсервировать» как есть – я имею в виду, что время движется только в одном направлении. Идея настолько проста, что, впервые подумав об этом, я почувствовала себя блестящим умом, но потом задумалась: может, я идиотка? Как думаешь, дело я говорю? Мы ничего не можем законсервировать, особенно социальные отношения, не изменив их природу, не обрубив хотя бы часть их взаимосвязей со временем самым неестественным образом. Просто посмотри, что консерваторы делают с природой: их «сохранная» идея состоит в том, чтобы добывать, грабить и уничтожать «потому что мы всегда так делали», – но именно потому, что они так делали всегда, это уже не та земля, с которой они проделывали все это прежде. Подозреваю, ты думаешь, что мои мысли ужасно примитивны, а я, наверное, не диалектична. Но это просто мои теоретические размышления, которые мне хотелось записать, а тебе (желала ты того или нет) пришлось прочитать.

Сегодня я была в местном магазине, ходила купить чего-нибудь на обед, и вдруг меня накрыло странное чувство – внезапное осознание невероятности этой жизни. То есть я подумала о всех тех людях – а их большинство, – что живут в условиях, которые мы с тобой сочли бы абсолютной нищетой; они никогда даже не бывали в таких магазинах. И всё, всё это держится их трудом! Весь наш стиль жизни! Всевозможные сорта прохладительных напитков в пластиковых бутылках, и готовые обеды «только разогрей», и сладости – каждая в отдельной упаковке, и выпечка в магазине – вот она, кульминация всего труда в мире, всего сжигаемого топлива, добытого из земли, всей непосильной работы на кофейных и сахарных плантациях. Все ради этого! Ради такого круглосуточного магазина! При мысли об этом у меня закружилась голова. Реально замутило. Чувство было такое, словно я вдруг вспомнила, что участвую в телешоу, – и каждый день люди умирают, чтобы шоу продолжалось, их мучают до смерти жутчайшим образом, детей, женщин, а все для того, чтобы я смогла выбрать один из вариантов готового обеда, и каждый упакован во множество слоев одноразового пластика. Вот ради чего они умирают – вот он, великий эксперимент. Я думала, меня вырвет. Конечно, такое чувство невозможно носить в себе долго. Может, до конца дня мне все еще будет плохо, а может, даже до конца недели – и что? Обедать-то надо. И на случай, если ты за меня волнуешься, позволь тебя уверить, что обед я купила.

Еще немного о моей сельской жизни, и на этом я закончу. Дом абсурдно огромен, он словно внезапно обрастает новыми комнатами, которых я раньше не замечала. Еще здесь холодно, а местами и сыро. Я живу в двадцати минутах ходьбы от вышеупомянутого местного магазина, и такое чувство, будто я только и делаю, что хожу туда и обратно докупить то, о чем забыла в предыдущий поход. Это, наверное, воспитывает характер, и в следующий раз, когда мы увидимся, я буду во всех отношениях замечательной личностью. Дней десять назад я ходила на свидание – он работает на складе доставки и окатил меня презрением. Если не врать себе (а это мой принцип), наверное, я разучилась общаться с людьми. Боюсь представить, как я гримасничала, пытаясь изобразить человека, который регулярно коммуницирует с другими. Даже когда пишу это письмо, чувствую себя какой-то разобранной, диссоциативной. У Рильке есть стихотворение, которое заканчивается так: «Кто и теперь один, и без угла, / тот будет знать всегда одни скитанья; / тот будет каждой ночью, досветла, / писать кому-то длинные посланья, – / и проходить в аллеях, средь молчанья, / где буря много листьев намела»[3]. Лучшего описания моего нынешнего состояния и не придумать, за исключением того, что сейчас апрель и буря листьев не наметает. Прости за «длинное посланье». Надеюсь, ты приедешь повидаться. Люблю люблю люблю навсегда. Элис

3

В двадцать минут первого в среду днем женщина сидела за офисным столом в деловом центре Дублина, листая на мониторе текстовый документ. Волосы у нее были очень темные, собранные на затылке черепаховой заколкой, одета она была в серый свитер, заправленный в черные брюки-дудочки. Касаясь мягкого и захватанного резинового колесика компьютерной мышки, она скользила по документу, бегая глазами туда-сюда по узким колонкам текста, время от времени останавливалась, кликала, печатала или удаляла. Чаще всего она вставляла две точки в имени «Оден УХ», чтобы получилось стандартное «Оден У. Х.»[4]. Добравшись до конца документа, она открыла функцию «Найти», отметила «Учитывать регистр» и запустила поиск сочетания «УХ». Совпадений не обнаружилось. Она отмотала к началу – слова и абзацы пролетали с такой скоростью, что ничего не разобрать, – а затем с видимым удовлетворением сохранила и закрыла файл.

В час дня она сообщила коллегам, что идет на обед, и они с улыбками помахали ей из-за мониторов. Натянув куртку, она зашла в кафе рядом с офисом и села за столик у окна – одной рукой держала сэндвич, а другой книгу «Братья Карамазовы». Время от времени она откладывала роман, вытирала руки и рот салфеткой, оглядывала комнату, словно проверяя, что никто на нее не смотрит, и возвращалась к чтению. Без двадцати два она подняла глаза и заметила в дверях высокого светловолосого мужчину. На нем был костюм с галстуком, на шее ленточка с бейджем-пропуском; мужчина говорил по телефону. Да, сказал он, мне сказали, что во вторник, но я перезвоню, проверю и вам сообщу. При виде женщины у окна лицо его изменилось, он вскинул свободную руку и беззвучно произнес: «Привет». И продолжил в телефон: По-моему, вас не было в копии, нет. Не сводя с женщины взгляда, он нетерпеливо указал на телефон и рукой изобразил «бла-бла-бла». Она улыбнулась, теребя уголок книжной страницы. Хорошо, хорошо, сказал мужчина. Послушайте, я вообще-то сейчас не в офисе, но все сделаю, когда вернусь. Да. Хорошо, хорошо, хорошо, что вы позвонили.

Мужчина закончил разговор и подошел к ее столику. Окинув его взглядом с головы до ног, она сказала: Ох, Саймон, ты на вид такой важный – боюсь, тебя убьют. Он взял в руку бейджик и скептически взглянул на него. Все из-за этой штуки, сказал он. С ней у меня чувство, что убьют, – так мне и надо. Можно я угощу тебя кофе? Она ответила, что ей уже пора назад на работу. Ну вот, сказал он, можно я куплю тебе кофе навынос и провожу до офиса? Я хотел посоветоваться. Она закрыла книгу и ответила «да». Он отошел к стойке, а она встала и стряхнула крошки с колен. Он заказал два кофе, один черный, один с молоком, и бросил пару монет в банку для чаевых. Женщина подошла, распустила волосы, расстегнув заколку, и собрала заново. Как примерка у Лолы? – спросил мужчина. Женщина подняла глаза, встретилась с ним взглядом и не то охнула, не то вздохнула. О, отлично, сказала она. Ты слышал, мама приехала, и мы все завтра идем выбирать свадебные наряды.

Он добродушно улыбнулся, наблюдая, как готовят их кофе. Забавно, прошлой ночью мне приснился кошмар, что ты выходишь замуж.

Что же в этом кошмарного?

Ты выходила не за меня.

Женщина рассмеялась. Ты женщинам с работы тоже такое говоришь? – сказала она.

Он развеселился, повернулся к ней: Боже мой, нет, неприятностей не оберешься. И справедливо. Нет, на работе я ни с кем не флиртую. Скорее флиртуют со мной.

Подозреваю, что все дамы там не молоды и мечтают, чтобы ты женился на их дочерях.

Не могу согласиться с этим негативным культурным клише о женщинах среднего возраста. На самом деле, из всех демографических групп они мне наиболее симпатичны.

А что не так с молодыми женщинами?

Есть определенные моменты…

Он покачал ладонью в воздухе, намекая на трения, ненадежность, сексуальную химию, нерешительность или, возможно, заурядность.

Всем твоим подружкам далеко до среднего возраста, заметила женщина.

Так и мне тоже, по крайней мере пока, спасибо.

На выходе из кафе мужчина придержал дверь, и женщина вышла, не поблагодарив. Так о чем ты хотел поговорить? – сказала она. Мужчина зашагал с нею к офису; сказал, что хотел ее совета насчет ситуации между двумя его друзьями – похоже, их имена были ей знакомы. Друзья вместе снимали квартиру, а потом к этому добавился секс, но без обязательств. Какое-то время спустя один начал встречаться с кем-то другим, и теперь второму, по-прежнему без пары, лучше бы съехать с квартиры, но пойти некуда, и денег тоже нет. Это история про чувства, а не про аренду, сказала женщина. Мужчина согласился, но добавил: И все-таки мне кажется, для нее было бы правильнее съехать. Она ведь может услышать, как они занимаются сексом по ночам, и это будет совсем не здорово. Они двое к тому моменту уже дошли до офиса. Ты мог бы одолжить ей денег, сказала женщина. Мужчина ответил, что уже предложил, но девушка отказалась. И я прямо выдохнул с облегчением, добавил он, потому что инстинктивно мне не хочется слишком уж погружаться. А что первый друг может сказать в свое оправдание? – спросила женщина, и мужчина ответил: Первый друг считает, что не делает ничего плохого, предыдущие отношения исчерпали себя, и что́ ему теперь, вечно быть одному? Женщина поморщилась и сказала: Черт, да уж, ей и правда надо убираться из этой квартиры. Буду иметь в виду. Они задержались на ступеньках. Между прочим, мне пришло приглашение на свадьбу, заметил мужчина.

Ах да, сказала она. На этой неделе рассылали.

Ты знала, что они прислали мне «плюс один»?

Она взглянула на него, словно проверяя, не шутка ли это, и брови ее взлетели. Мило, сказала она. А мне они «плюс один» не дали, но, учитывая обстоятельства, это, наверное, было бы неделикатно.

Хочешь, я тоже приду один в знак солидарности?

Помедлив, она спросила: А ты хотел пойти с кем-то?

Ну да, наверное, – с девчонкой, с которой встречаюсь. Если тебе без разницы.

Она сказала: Хм. И добавила: Надеюсь, все-таки с женщиной.

Он улыбнулся. Ха-ха, давай как-нибудь подобрее, сказал он.

Меня ты за глаза тоже называешь девчонкой?

Нет, ни в коем случае. Я никак тебя не называю. Стоит прозвучать твоему имени, я в волнении выхожу из комнаты.

Сделав вид, что не услышала, женщина спросила: Когда вы с ней познакомились?

Не знаю. Месяца полтора назад.

Это ведь не очередная скандинавка двадцати двух лет?

Нет, она не скандинавка, сказал он.

С преувеличенно усталым видом женщина бросила кофейный стаканчик в мусорку около офисной двери. Наблюдая за ней, мужчина добавил: Я могу пойти один, если хочешь. Будем строить друг дружке глазки через зал.

Ты выставляешь меня совсем отчаявшейся, сказала она.

Боже мой, я не это имел в виду.

Она постояла молча, глядя на поток машин. Наконец произнесла: На примерке она выглядела прекрасно. Лола. Ты спрашивал.

Все еще не сводя с нее взгляда, он ответил: Могу представить.

Спасибо за кофе.

Спасибо тебе за совет.

Остаток дня женщина работала в офисе в том же текстовом редакторе, открывала новые файлы, переставляла апострофы и удаляла запятые. Закрыв один файл, прежде чем открыть новый, она привычно пролистывала соцсети. Выражение ее лица, ее поза не менялись в зависимости от того, что она там видела: новость об ужасном стихийном бедствии, фото чьего-то обожаемого домашнего питомца, пост журналистки о том, что ей угрожают убийством, мутные шутки, которых не понять, если не знаешь старые интернет-мемы, страстные сетования на господство белых, рекламные твиты, продвигающие витамины для беременных. Внешне в ней не менялось ничего, что помогло бы стороннему наблюдателю догадаться – отзывается ли увиденное хоть как-то в ее душе. Спустя время, без всякой видимой причины, она закрывала окно браузера и запускала текстовый редактор. Периодически коллеги спрашивали у нее что-то по работе, и она отвечала, или кто-то рассказывал анекдот, и раздавался общий смех, но в основном все молча работали.

В тридцать четыре минуты шестого женщина сняла с вешалки куртку и попрощалась с коллегами. Она распутала провод наушников, подключила их к телефону и пошла по Килдэр-стрит в сторону Нассау-стрит, затем свернула налево, на запад. После двадцати восьми минут ходьбы она остановилась у жилой новостройки на северной набережной и вошла в подъезд, поднялась на два лестничных пролета и открыла обшарпанную белую дверь. В квартире никого не было, но, судя по планировке и обстановке, она жила тут не одна. К тесной полутемной гостиной с занавешенным окном, смотрящим на реку, примыкала кухонька с духовкой, мини-холодильником и раковиной. Женщина достала из холодильника миску, обернутую пленкой. Стащила целлофан и поставила миску в микроволновку.

Поев, она пошла в спальню. В окно была видна улица внизу и медленное течение реки. Женщина сняла куртку и туфли, расстегнула заколку на волосах и задернула шторы. Занавески были тонкие, желтые, в зеленых прямоугольничках. Она стянула свитер и выскользнула из брюк, бросив одежду скомканной на полу; ткань брюк слегка лоснилась. Женщина надела хлопковый свитшот и серые легинсы. Ее темные, чистые, чуть суховатые волосы свободно рассыпались по плечам. Она устроилась на кровати и включила ноутбук. Побродила по новостным сайтам, время от времени открывая предвыборные обзоры и дочитывая их лишь до половины. Бледное лицо выглядело усталым. В квартиру вошли еще двое, обсуждая, что заказать на ужин. Они прошли мимо ее комнаты в кухню, их тени мелькнули в щели под дверью. Открыв браузер в режиме инкогнито, женщина зашла в социальную сеть и вбила в строке поиска «эйдан лавин». Загрузилась страница с результатами поиска, и женщина кликнула на третью строку, не обращая внимания на другие. На экране появился профиль с именем «Эйдан Лавин» под фотографией мужчины, снятого сзади по плечи. Волосы у мужчины были густые и темные, одет он был в джинсовку. Подпись под фото гласила: грустный парень по соседству. с головой порядок. ищите на soundcloud. Последнее обновление, опубликовано три часа назад – фотография голубя в канаве, засунувшего голову в пакет из-под чипсов. Подпись: то же самое. Пост собрал 127 лайков. В своей спальне, привалившись к изголовью незастеленной кровати, женщина кликнула на пост, и ниже появились комментарии. Комментарий от юзера с никнеймом Реально Мертвая Девушка: похож на тебя и вообще. Аккаунт Эдайна Лавина ответил: ты права, безумно симпатичный. Реально Мертвая Девушка лайкнула этот ответ. Женщина за ноутбуком кликнула на профиль Реально Мертвой Девушки. Тридцать шесть минут она изучала страницы людей, связанных с Эйданом Лавином, а потом закрыла ноутбук и легла.

Уже был девятый час вечера. Лежа головой на подушке, женщина прижала запястье ко лбу. В свете прикроватной лампы поблескивал тонкий золотой браслет. Женщину звали Айлин Лайдон. Ей исполнилось двадцать девять. Ее отец Пат управлял фермой в графстве Голуэй, а мать Мэри работала учительницей географии. У Айлин была сестра Лола, на три года старше. В детстве Лола была крепкой, отважной, озорной, а Айлин тревожной и болезненной. Школьные каникулы они проводили вместе, играя в замысловатые сюжетно-ролевые игры, воображая себя обычными человеческими сестричками, которым удалось проникнуть в мир магии, – Лола придумывала почти все повороты сюжета, а Айлин просто подыгрывала. Иногда к игре подключались младшие двоюродные братья и сестры, дети соседей и друзей семьи, в том числе, время от времени, Саймон Костиган – он был на пять лет старше Айлин и жил за рекой в доме, что прежде был местной усадьбой. Саймон был запредельно вежливым ребенком, всегда опрятно одетым, и никогда не забывал говорить «спасибо» взрослым. Он страдал эпилепсией и порой попадал в больницу, однажды даже по «скорой». Стоило Лоле и Айлин расшалиться, как их мать Мэри вопрошала, отчего же они не похожи на Саймона Костигана, который не только не шалит, но и никогда не жалуется. Когда сестры подросли, они перестали приглашать в свои игры и Саймона, и вообще кого бы то ни было; теперь они запирались в доме, рисуя карты вымышленных стран, изобретая тайные алфавиты и что-то записывая на магнитофон. Родители смотрели на все это с доброжелательным безразличием, с удовольствием снабжали бумагой, ручками и чистыми кассетами, но и слышать ничего не хотели о воображаемых обитателях выдуманных стран.

В двенадцать Лола перевелась из их маленькой местной школы в женскую католическую, при монастыре Милосердия в соседнем городке. Айлин, которая и прежде в школе слыла тихоней, совсем замкнулась. Учитель сказал родителям, что у нее есть способности, так что два раза в неделю она ходила на дополнительные занятия по чтению и математике в специальный кабинет. Лола завела друзей в монастыре, они стали приезжать в гости на ферму, порой даже с ночевкой. Однажды они в шутку заперли Айлин в ванной наверху на двадцать минут. После этого отец Пат запретил друзьям Лолы приезжать на ферму, а Лола заявила, что Айлин сама виновата. Когда Айлин исполнилось двенадцать, ее, как и Лолу, отправили в ту же школу, разбросанную по нескольким зданиям и временным корпусам, с классами, куда детей собрали отовсюду – общей численностью шестьсот человек. Большинство учеников жили в городе и знали друг друга еще с начальной школы; с собой они принесли свои давние привязанности, дружбы, в которых Айлин места не нашлось. Лола и ее друзья уже были достаточно взрослыми, чтобы ходить на обед в город, а Айлин в одиночестве сидела в столовой, отклеивая фольгу от домашних бутербродов. На второй год учебы одна одноклассница подошла сзади и на спор вылила ей на голову бутылку воды. Завуч заставила ту девочку написать Айлин письмо с извинениями. Дома Лола заявила, что ничего подобного не случилось бы, если бы Айлин не прикидывалась фриком, а Айлин ответила, что не прикидывается.

Летом, когда ей исполнилось пятнадцать, соседский сын Саймон нанялся к ним на ферму помогать. Ему было двадцать, и он изучал философию в Оксфорде. Лола только что закончила школу и почти не бывала дома, но в те вечера, когда Саймон оставался на ужин, она появлялась пораньше, и даже переодевалась в чистую толстовку, если вдруг испачкается. В школе Лола всегда держалась подальше от Айлин, но при Саймоне начинала вести себя как любящая и снисходительная старшая сестричка, поправляла Айлин прическу, одергивала одежду, словно та совсем малышка. Саймон в эту игру не включался. Он держался с Айлин дружественно и с уважением. Слушал, когда она говорила, даже если Лола параллельно перекрикивала сестру, – продолжал спокойно смотреть на Айлин и отвечал что-то вроде: ничего себе, как интересно. К августу она привыкла просыпаться рано, высматривать в окно своей спальни его велосипед, а увидев, сбегала вниз и встречала Саймона у задней двери. Пока он кипятил чайник или мыл руки, Айлин расспрашивала его о книгах, учебе в университете, жизни в Англии. Однажды спросила, случаются ли у него еще приступы, а он улыбнулся и сказал, что нет, удивительно, что она вообще об этом помнит. Они болтали недолго, минут десять-двадцать, потом он уходил на ферму, а она поднималась обратно к себе и ложилась в постель. Иногда по утрам она выглядела счастливой, румяной, глаза блестели, а иногда плакала. Это пора прекратить, сказала однажды Лола их матери Мэри. Это одержимость, сказала Лола. Это неприлично. К тому времени Лола прослышала от друзей, что Саймон ходит к мессе по воскресеньям, хотя его родители не ходят, и теперь, если он оставался на ужин, возвращалась домой позже. Мэри начала сама сидеть по утрам в кухне – завтракала и читала газеты. Айлин все равно спускалась, и Саймон приветствовал ее так же сердечно, как и всегда, но она угрюмо огрызалась и быстро возвращалась в свою комнату. Вечером накануне отъезда в Англию он пришел попрощаться, но Айлин спряталась у себя и отказалась выходить. Он пришел наверх повидаться с нею, а она пнула стул и сказала, что он единственный человек, с которым она могла разговаривать. В моей жизни ты один такой, сказала она. А они мне даже не дали с тобой наговориться, а теперь ты уезжаешь. Уж лучше б я умерла. Он стоял, дверь за ним была полуоткрыта. Он тихо сказал: Айлин, не говори так. Все будет хорошо, я обещаю. Мы с тобой друзья на всю жизнь.

В восемнадцать Айлин поступила в Дублинский университет, на филологию. На первом курсе она сдружилась с девушкой по имени Элис Келлехер, и на следующий год они сняли на двоих квартиру. Элис говорила громко и уверенно, носила плохо сидящую одежду из секонд-хенда и все вокруг находила забавным. Ее отец был пьяницей-автомехаником, так что в детстве о ней не особенно заботились. Ей было не так-то просто найти друзей среди однокурсников, да и с преподавателями возникли проблемы, когда она назвала одного из них «фашистской свиньей». Во время учебы Айлин терпеливо читала все, что задавали, сдавала все проекты к дедлайнам и тщательно готовилась к экзаменам. Она получила почти все возможные академические награды и выиграла национальную премию за эссе. Она завела знакомства, ходила в ночные клубы, не принимала ухаживания парней и неизменно возвращалась домой, чтобы вместе с Элис съесть тост в гостиной. Элис говорила, что Айлин гений и бесценная жемчужина и что даже люди, которые ее ценят, все-таки ее недооценивают. Айлин называла Элис бунтаркой и по-настоящему незаурядной личностью, опередившей свое время. Лола училась в другом колледже на другом конце города, и с Айлин они встречались редко, только если случайно столкнутся в городе. Когда Айлин была на втором курсе, Саймон переехал в Дублин ради юридической магистратуры. Однажды вечером Айлин пригласила его к себе, чтобы познакомить с Элис, и он принес с собой коробку дорогих шоколадных конфет и бутылку белого вина. Элис весь вечер держалась с ним вызывающе грубо, назвала его религиозные убеждения «мерзкими» и еще добавила, что у него уродливые наручные часы. Кажется, Саймону это поведение почему-то показалось забавным и даже милым. После этого он стал частенько появляться у них в квартире, стоял, прислонившись к батарее, подолгу спорил с Элис о Боге и весело высмеивал их бездарное ведение домашнего хозяйства. «До чего же вы убого живете», – говорил он. Иногда он даже мыл им посуду перед уходом. Однажды вечером, когда Элис не было, Айлин спросила, есть ли у него девушка, а он рассмеялся и сказал: Почему ты спрашиваешь? Я же мудрый старик, забыла? Айлин лежала на диване; не поднимая головы, она швырнула в него подушкой, он поймал. Просто старик, сказала она. Не мудрый.

В двадцать Айлин впервые занялась сексом – с парнем, с которым познакомилась в интернете. После она шла от него домой одна. Было поздно, почти два часа ночи, улицы вымерли. Когда она добралась до дома, Элис сидела на диване и что-то печатала в ноутбуке. Айлин привалилась к дверному косяку гостиной и громко сказала: Ну, это было очень странно. Элис прекратила печатать. Что, ты с ним переспала? – сказала она. Айлин ладонью потирала предплечье. Он попросил меня не раздеваться, сказала она. Вообще. Элис уставилась на нее. Где ты только находишь таких? – сказала она. Не отрывая взгляда от пола, Айлин пожала плечами. Элис встала с дивана. Не расстраивайся, сказала она. Невеликое дело. Ничего особенного. Через пару недель ты о нем забудешь. Айлин уткнулась лицом в хрупкое плечо Элис. Гладя ее по спине, Элис мягко сказала: Ты не такая, как я. Твоя жизнь будет счастливой.

Саймон тем летом жил в Париже и работал на группу по изменению климата. Айлин ездила его навестить – это был первый раз, когда она одна летела на самолете. Саймон встретил ее в аэропорту, и они поехали в город на электричке. Той ночью они выпили бутылку вина у него на квартире, и она рассказала ему, как лишилась невинности. Он рассмеялся и тут же извинился за свой смех. Они валялись на кровати в его комнате вдвоем. Немного помолчав, Айлин сказала: я хотела спросить, как ты лишился невинности. Но, судя по тому, что я о тебе знаю, ты ее так и не лишился. Он улыбнулся в ответ. Нет, лишился, сказал он. Она тихо полежала лицом в потолок и подышала. Несмотря на то, что ты католик? – сказала она. Они были близко, их плечи почти соприкасались. Именно так, сказал он. Знаешь, как говорил святой Августин? Господи, дай мне целомудрие, только не сейчас[5].

Получив диплом, Айлин поступила в магистратуру на ирландскую литературу, а Элис устроилась работать в кофейню и начала писать роман. Они по-прежнему жили вместе, и по вечерам Элис порой читала вслух смешные отрывки из своей рукописи, пока Айлин готовила ужин. Сидя за кухонным столом, откинув волосы со лба, Элис говорила: Вот послушай-ка. Я тебе рассказывала про главного героя, да? Короче, он получил сообщение от сестры. В Париже Саймон съехался со своей девушкой, француженкой по имени Натали. Окончив магистратуру, Айлин устроилась на работу в книжный магазин, возила груженые тележки по торговому залу и наклеивала ценники на бестселлеры. К тому времени ферма ее родителей почти разорилась. Когда Айлин приезжала домой, ее отец Пат, угрюмый и озабоченный, слонялся по дому днем и ночью и включал и выключал все подряд. За ужином он почти не разговаривал и часто вставал из-за стола, пока остальные еще ели. Однажды вечером Айлин оказалась в гостиной вдвоем с матерью, и Мэри сказала, что пора что-то менять. Дальше так продолжаться не может, сказала она. Айлин озабоченно спросила, что мама имеет в виду – ситуацию с деньгами или свой брак? Мэри развела руками; она выглядела опустошенной и гораздо старше, чем на самом деле. Всё, сказала она. Я не знаю. Ты приезжаешь и жалуешься на свою работу, на жизнь. А моя жизнь? Кому есть дело до меня? Айлин тогда было двадцать три, а ее матери пятьдесят один. Айлин на секунду легонько надавила кончиками пальцев на веко и сказала: Так и ты сейчас на жизнь жалуешься. Мэри расплакалась. Айлин с беспокойством посмотрела не нее и сказала: Мне не плевать, что ты несчастна, но я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Мать закрыла лицо ладонями, всхлипывая. Что я сделала не так? – сказала она. Как я вырастила таких эгоистичных детей? Айлин откинулась на спинку дивана, будто всерьез обдумывала вопрос. Чего ты хочешь в итоге? – спросила она. Я не могу дать тебе денег. Я не могу вернуться в прошлое и выдать тебя замуж за другого мужчину. Ты хочешь, чтобы я выслушала, как ты сокрушаешься? Я выслушаю. Я уже слушаю. Но я не понимаю, почему ты считаешь, что твое несчастье важнее моего. Мэри вышла из комнаты.

Когда им было по двадцать четыре, Элис подписала договор на книгу с издателем из США на двести пятьдесят тысяч долларов. Она сказала, что в книжном бизнесе никто ничего не понимает про деньги, и, если им хватает тупости заплатить ей такую сумму, ей хватит жадности эти деньги взять. Айлин встречалась со студентом-философом по имени Кевин и по его наводке нашла плохо оплачиваемую, но интересную работу помощником редактора в литературном журнале. Вначале она просто редактировала, но через несколько месяцев ей доверили заказывать тексты авторам, а к концу года редактор предложил ей и самой что-нибудь написать. Айлин сказала, что подумает. Лола тогда работала в консалтинговой фирме и встречалась с парнем по имени Мэттью. Она пригласила Айлин поужинать втроем в городе. В четверг вечером после работы они сорок пять минут ждали на темнеющей выстывающей улице, пока освободится столик в новой бургерной, где Лола хотела побывать. Бургеры, когда их принесли, оказались вполне ничего. Лола расспрашивала Айлин о ее карьерных планах, и та ответила, что и в журнале счастлива. Ну, это сейчас, сказала Лола. А что дальше? Айлин ответила, что не знает. Лола изобразила улыбку и сказала: Когда-нибудь придется столкнуться с реальностью. Айлин вернулась домой и застала Элис на диване: та писала книгу. Элис, сказала Айлин, мне когда-нибудь придется столкнуться с реальностью? Не подняв головы, Элис хмыкнула и сказала: Боже, да нет, разумеется, нет. Кто тебе такое сказал?

В сентябре, который пришел следом, Айлин узнала от матери, что Саймон расстался с Натали. Вместе они пробыли четыре года. Айлин сказала Элис, мол, думала, они поженятся. Я всегда была уверена, что они поженятся, сказала она. А Элис ответила: Да, ты говорила. Айлин отправила Саймону имейл с вопросом «как дела?», а он ответил: Ты, наверное, не собираешься в Париж в ближайшее время? А то я был бы очень рад повидаться. На Хеллоуин она поехала на несколько дней к нему. Саймону уже исполнилось тридцать, а ей двадцать пять. Днем они бродили по музеям и разговаривали об искусстве и политике. Когда она спрашивала про Натали, он отвечал шутливо, с самоиронией, и тут же менял тему. Однажды они сидели вдвоем в музее Орсе, и Айлин сказала: Ты все обо мне знаешь, а я о тебе ничего. С болезненной улыбкой он ответил: О, ты заговорила как Натали. Тут же рассмеялся и извинился. Это был единственный раз, когда он упомянул ее имя. По утрам он варил кофе, а по ночам Айлин спала в его кровати. Когда они занимались любовью, ему нравилось после долго лежать, обнимая ее. Она порвала со своим бойфрендом в тот же день, когда вернулась в Дублин. И больше ничего не слышала о Саймоне до Рождества, когда он заглянул к ее родителям выпить бренди и повосхищаться елкой.

Книгу Элис опубликовали следующей весной. Ее выход сопровождала медиашумиха, поначалу в основном хвалебная, а потом несколько отрицательных заметок, спорящих с первыми восторженными обзорами. Летом, на вечеринке у их подруги Киры, Айлин познакомилась с парнем по имени Эйдан. У него были темные густые волосы, он носил льняные брюки и грязные теннисные туфли. Они просидели на кухне допоздна, болтая о детстве. В нашей семье не очень принято разговаривать, сказал Эйдан. Все заметается под ковер, и внешне полный порядок. Налить тебе еще? Айлин смотрела, как он подливает красное в ее бокал. В нашей семье тоже ничего не обсуждается, сказала она. Иногда мы вроде пытаемся, но никто не умеет. Глубокой ночью Айлин и Эйдан ушли вместе, в одну сторону, и он сделал крюк, чтобы проводить ее до двери квартиры. Береги себя, сказал он на прощанье. Пару дней спустя они встретились выпить, вдвоем. Он был музыкантом и звукорежиссером. Рассказывал о работе, о своих соседях по квартире, об отношениях с мамой и обо всем, что любит и ненавидит. Разговаривая с ним, Айлин много смеялась и была очень оживленной, касалась губ, подавалась вперед. Тем вечером, вернувшись домой, она получила сообщение от Эйдана: ты так прекрасно слушаешь! вау! а я ужасный болтун, прости. может, еще встретимся?

На следующей неделе они снова ходили выпить, а потом еще. В квартире Эйдана повсюду по полу тянулись черные кабели, а постелью ему служил матрас на полу. Осенью они на пару дней ездили во Флоренцию и вместе бродили по прохладным храмам. Однажды Айлин остроумно пошутила за ужином, и он так расхохотался, что пришлось фиолетовой салфеткой вытирать слезы. Он сказал, что любит ее. Жизнь невероятно прекрасна, написала Айлин в сообщении Элис. Не могу поверить, что можно быть настолько счастливой. К тому времени Саймон вернулся в Дублин – работать политическим советником в парламентской группе левого толка. Порой Айлин сталкивалась с ним в автобусе или на перекрестке, и он всегда приобнимал какую-нибудь симпатичную девушку. Накануне Рождества Айлин и Эйдан съехались. Он вытащил ее коробки с книгами из багажника своего автомобиля и гордо заявил: Твой мозг имеет вес. Элис заглянула к ним на новоселье, уронила бутылку водки на кафельный пол в кухне, рассказала невероятно затянутую историю из их с Айлин учебы в колледже, которая показалась хоть капельку смешной только Айлин и ей самой, и быстро ушла. Почти все остальные гости на новоселье были друзьями Эйдана. Под конец Айлин, немало выпив, спросила Эйдана: Ну почему у меня так мало друзей? Всего двое, да и те со странностями. А остальные просто знакомые. Он погладил ее по волосам и сказал: У тебя есть я.

Следующие три года Айлин и Эйдан жили в двушке в центре города к югу от Лиффи, скачивали у пиратов зарубежное кино, спорили, как делить арендную плату, по очереди готовили и мыли посуду. Лола и Мэттью были помолвлены. Элис выиграла денежную литературную премию, переехала в Нью-Йорк и начала слать Айлин имейлы в странное время дня и ночи. Потом она бросила писать письма, удалилась из соцсетей и стала игнорировать послания от Айлин. Однажды в декабре Саймон позвонил Айлин и сказал, что Элис вернулась в Дублин и попала в психиатрическую клинику. Айлин на диване прижимала телефон к уху, а Эйдан у раковины споласкивал тарелки под краном. Они с Саймоном договорили, но она так и сидела, и молчала в трубку, и он тоже ничего не говорил, оба притихли. Ну, сказал он наконец. Я тебя отпускаю. Пару недель спустя Айлин и Эйдан расстались. Он говорил, что слишком много всего навалилось и им обоим нужно личное пространство. Он вернулся жить к родителям, а она переехала в северную часть города, в трешку с кухней-гостиной и двумя спальнями, одну из которых уже занимала женатая пара. Лола и Мэттью решили летом сыграть скромную свадьбу. Саймон молниеносно отвечал на письма, время от времени приглашал Айлин пообедать и не очень распространялся про свою личную жизнь. Пришел апрель, и многие друзья Айлин уже покинули Дублин или собирались уехать. Она ходила по отвальным вечеринкам в темно-зеленом платье с пуговицами или в желтом платье с поясом того же цвета. В гостиных с низкими потолками и бумажными абажурами люди заговаривали с ней про рынок недвижимости. Моя сестра выходит замуж в июне, сообщала она. Очень волнительно, отвечали ей. Ты, наверное, очень счастлива за нее. Нда, странное дело, говорила она. Но нет.

4

Элис, мне кажется, у меня тоже бывало такое чувство, как у тебя в круглосуточном магазине. Такое ощущение, будто смотришь вниз и осознаешь, что стоишь на узеньком карнизе на головокружительной высоте и поддерживают его только страдания и деградация практически всех остальных людей на земле. И думаешь такая: но я даже не хочу тут стоять! Мне не нужна вся эта дешевая одежда, и импортная еда, и пластиковые контейнеры, мне совсем не кажется, что все это как-то улучшает мою жизнь. Все это просто превращается в мусор и так или иначе делает меня несчастной. (Не то чтобы я сравнивала свою неудовлетворенность со страданиями реально угнетаемых людей, я просто имею в виду, что такая жизнь, ради которой они для нас надрываются, даже не приносит удовлетворения, как по мне.) Люди думают, что социализм насаждается силой – она нужна, чтобы экспроприировать собственность, – но я хотела бы, чтобы они осознали: капитализм точно так же насаждается силой, только с обратным знаком, которая защищает существующее распределение собственности. Знаю, что ты это знаешь. Ненавижу снова и снова спорить об одном и том же, отталкиваясь от неверных предпосылок.

Я тоже недавно думала про время и политический консерватизм, но в ином ключе. Думаю, честно будет признать, что сейчас мы живем во времена исторического кризиса, и с этим согласно большинство населения. Я имею в виду, что внешние симптомы кризиса – например, существенные и непредсказуемые изменения в электоральной политике – большинству кажутся ненормальными. Даже такие неявные структурные симптомы, как массово тонущие беженцы, повторяющиеся погодные катаклизмы, связанные с изменением климата, уже воспринимаются как проявления политического кризиса. И, если не ошибаюсь, исследования показывают, что в последние пару лет люди тратят гораздо больше времени, чтобы уследить за новостями и текущими событиями. Стало совершенно обычным делом (по крайней мере, для меня) отправлять сообщения вроде такого: тиллерсона убирают[6] смешноооо. Хотя, вообще-то, мне кажется, что отправлять такие сообщения ненормально. Как бы то ни было, в результате каждый день сегодня становится новым и уникальным информационным юнитом, который замещает и прерывает информационный мир предыдущего дня. И мне интересно (хотя ты, наверное, скажешь, что вопрос неуместен), что́ все это значит для культуры и искусства? В смысле, мы привыкли воспринимать произведения культуры «в настоящем». Но это чувство длящегося настоящего больше не свойственно нашей жизни. Настоящее стало прерывистым. Каждый день, даже каждый час каждого дня замещает и делает неуместным предыдущий, и события нашей жизни имеют смысл, только будучи вписанными в постоянно меняющийся новостной поток. Так что, когда мы смотрим на персонажей кино, которые сидят за столом, разъезжают в машинах, замышляют убийства или грустят о своих любовных делах, нам реально надо знать, когда это все происходит по отношению к катастрофическим историческим событиям, которые сегодня структурируют восприятие реальности. Больше нет нейтральных сеттингов. Есть только шкала времени. Не знаю, может, благодаря этому появятся новые формы искусства или это, наоборот, означает конец искусства, по крайней мере, каким мы его знаем.

Твой абзац о времени напомнил мне кое-о чем, недавно вычитанном в сети. Пишут, что в поздний бронзовый век, примерно за полторы тысячи лет до христианства, на востоке Средиземноморья возникла система централизованных государств-монархий, которые перераспределяли деньги и товары через сложные и специализированные городские хозяйства. Я читала в Википедии[7]. Торговые пути в то время были чрезвычайно развиты, появилась письменность. Дорогие предметы роскоши перевозили на огромные расстояния от места производства; в 1980-х у берегов Турции обнаружили потерпевший крушение корабль того времени – на нем везли египетские украшения, греческую керамику, эбеновое дерево из Судана, ирландскую медь, гранаты, слоновую кость. Затем за семьдесят пять лет, где-то между 1225 и 1150 годами до нашей эры цивилизация схлопнулась. Великие города Восточного Средиземноморья были разрушены и заброшены. Грамотность упала, отдельные виды письменности были полностью утеряны. Между прочим, никто не может сказать наверняка, почему так произошло. Википедия выдвигает теорию под названием «системный кризис»: согласно ей, цивилизация позднего бронзового века стала такой уязвимой из-за «централизации, специализации, сложности и громоздких политических систем». Другая теория озаглавлена просто «Изменение климата». Это проливает на нашу нынешнюю цивилизацию зловещий свет, правда? Раньше я не никогда не думала, что возможен «общий коллапс систем». Конечно, я отдаю себе отчет: все, что мы рассказываем себе о человеческой цивилизации, – ложь. Но представь, если придется столкнуться с этим в реальной жизни.

Безотносительно к вышесказанному, то есть настолько безотносительно, что прямо перпендикулярно к предыдущему абзацу: ты когда-нибудь задумывалась о своих биологических часах? Я не намекаю, что ты должна, я просто спрашиваю. Мы еще довольно молоды. Но на самом деле большинство женщин в человеческой истории к нашему возрасту уже растили по нескольку детей. Так ведь? Не знаю надежного способа проверить. Подумалось, что я даже не уверена, хочешь ли ты вообще детей. Ты хочешь? Или, может, ты еще не решила. Подростком я думала, что лучше умру, чем заведу детей, после двадцати как-то так безотчетно решила, что в итоге это со мной случится, а теперь, уже под тридцать, я уже думаю: ну и где? Стоит ли говорить, что желающие помочь мне выполнить эту биологическую функцию не выстраиваются в очередь. И еще у меня появилось странное и совершенно необоснованное подозрение, что я бесплодна. Никаких медицинских оснований так думать нет. Я упомянула об этом недавно в разговоре с Саймоном, жалуясь на другие свои медицинские тревоги, и он сказал, что, по его мнению, переживать не стоит, потому что у меня «фертильный вид». Я целый день смеялась. Я, собственно, и сейчас пишу про это и смеюсь. Как бы там ни было, просто интересно узнать твои мысли. Учитывая надвигающийся крах цивилизации, может, ты вообще считаешь вопрос о детях неактуальным.

Возможно, я об этом думаю, потому что на днях случайно увидела Эйдана на улице, – у меня тут же остановилось сердце, и я умерла. С тех пор как я его увидела, мне с каждым часом все хуже. Или просто сила проживаемой сейчас боли мешает мне вспомнить, насколько больно было до этого. Вероятно, прошлая боль всегда кажется терпимее той, что чувствуешь сейчас, даже если она была гораздо хуже, – мы не можем вспомнить, насколько ужасной она была, потому что воспоминание всегда слабее переживаемого в настоящий момент. Может, поэтому люди среднего возраста всегда думают, что их чувства и мысли важнее, чем у молодых: они сохранили лишь слабые воспоминания о пережитом в юности, и их мировосприятие определяют сегодняшние чувства. Как бы там ни было, мне кажется, что сейчас, спустя два дня после встречи с Эйданом, мне гораздо хуже, чем когда я его увидела. Я знаю, произошедшее между нами просто факт, никакого символизма – случилось и случилось, он сделал, что сделал, это не значит, что я провалила всю свою жизнь. Но увидеть его – как пройти через все это заново. Элис, я реально ощущаю себя неудачницей, чья жизнь ничего не стоит, и лишь нескольким людям не наплевать, что со мной творится. Порой так сложно разобраться, почему вещи, которые ты считала по-настоящему важными, вдруг оказались пустышкой, а люди, которые вроде как любили тебя, вовсе и не любили. Слезы наворачиваются, даже когда я печатаю это дурацкое письмо, а ведь у меня было полгода, чтобы прийти в себя. Я уже не знаю: может, я вообще никогда не оправлюсь? Возможно, определенные виды боли, пережитые на определенном этапе жизни, впечатываются в самоощущение навсегда. Это как я потеряла девственность только в двадцать лет, и это было так болезненно, ужасно и неловко, что с тех пор у меня всегда ощущение, что вот такой я человек, с которым все так и должно было случиться, хотя прежде ничего подобного даже не думала. А теперь я чувствую себя девушкой, которую парень разлюбил после нескольких лет совместной жизни, и не знаю, как перестать такой быть.

Ты там работаешь над чем-нибудь новеньким в своей глуши? Или только таскаешь на свидания строптивых местных парней? Скучаю по тебе! С любовью. А.

5

В отделе охлажденных продуктов круглосуточного магазина Феликс равнодушно изучал полку с готовой едой. Было три часа дня, четверг, над головой гудели белые светильники. Двери магазина распахнулись, но он не оглянулся. Вернул контейнер на полку и вытащил телефон. Новых уведомлений не было. Он безразлично засунул телефон обратно в карман, как будто наугад взял пластиковую упаковку с полки, прошел к кассе и заплатил. На пути к выходу у витрины со свежими фруктами остановился. Там Элис разглядывала яблоки: брала их одно за другим и изучала, выискивая изъяны. Узнав ее, он переменил осанку, чуть выпрямился. Непонятно было, поздоровается он или просто уйдет, так и не сказав «привет», – похоже, он и сам не знал. Он сжимал в руке упаковку с едой и рассеянно постукивал ею по ноге. И в этот момент, не то услышав его, не то углядев боковым зрением, она обернулась, заметила его и тут же заправила волосы за уши.

Привет, сказала она.

Привет. Как дела?

Хорошо, спасибо.

Подружилась с кем-нибудь? – спросил он.

Вообще ни с кем.

Он улыбнулся, еще раз постучал себя упаковкой по ноге и оглянулся на двери. Ну вот, сказал он. И что нам с тобой делать? Ты там с ума сойдешь наедине с собой.

Да я уже, сказала она. А может, это случилось еще раньше, до приезда.

Уже сошла с ума? А мне показалось, ты нормальная.

Нечасто я такое про себя слышу, но спасибо.

Они стояли и смотрели друг на друга, потом она опустила взгляд и снова поправила волосы. Он еще раз через плечо оглянулся на выход, а потом снова на нее. Трудно сказать, нравилось ли ему, что ей так неловко, или он просто ее жалел. Она же, похоже, считала своим долгом стоять, пока ему охота разговаривать.

Значит, с приложением для знакомств завязала? – сказал он.

С улыбкой, глядя прямо на него, она ответила: Да, последняя попытка не внушила оптимизма – надеюсь, ничего, что я так говорю.

Я вообще отвратил тебя от мужчин?

Не только от мужчин. От людей всех гендеров.

Он рассмеялся: Вот уж не думал, что настолько плох.

Да нет, не ты. Дело во мне.

Да нормальная ты.

Он нахмурился, глядя на свежие овощи, прежде чем снова заговорить. Она, похоже, расслабилась и просто рассматривала его.

Можешь заглянуть сегодня вечером ко мне, если хочешь пообщаться с народом, сказал он. Будет кое-кто с работы.

У тебя вечеринка?

Он поморщился. Не знаю, сказал он. В смысле просто придут люди. Хочешь, называй это вечеринкой. Ничего особенного.

Она кивнула, пошевелила сжатыми губами. Заманчиво, сказала она. Можешь напомнить, где ты живешь?

Я отмечу тебе на гугл-картах, если пользуешься, сказал он.

Она вытащила телефон из кармана и открыла приложение. Протягивая ему мобильник, сказала: Ты сегодня выходной?

Он впечатал свой адрес в строку поиска, не поднимая глаз. Да, сказал он. У меня на этой неделе всего несколько смен. Он вернул ей телефон и показал адрес: Оушен-Райз, 16. На экране отобразилась сеть белых улиц на сером фоне, а рядом голубым было обозначено море. Иногда там вообще нечего делать, добавил он. А порой неделями каждый день вкалываешь. Просто с ума сводит. Он опять оглянулся – теперь на кассу, настроение его переменилось. Так увидимся вечером? – сказал он.

Если уверен, что хочешь, чтобы я пришла, ответила она.

Тебе решать. Мне бы захотелось куда-то сходить, если бы я целый день один там у тебя зависал. Но тебе, может, и так хорошо.

На самом деле нет. Мне хотелось бы прийти, спасибо за приглашение.

Да без проблем, сказал он. Народу, вообще-то, будет немало. Увидимся тогда, хорошего дня.

Больше не встречаясь с ней взглядом, он развернулся и вышел из магазина. Она оглянулась на ящик со свежими яблоками и, словно теперь неприлично было пристально их рассматривать, выискивая подбитые бока, словно сам процесс поиска изъянов во фруктах стал смехотворным и даже постыдным, выбрала одно и зашагала к холодильникам.

/

По адресу Оушен-Райз, 16 стоял дом-дуплекс: фасад слева из красного кирпича, выступающий, а справа выкрашен белым. Низкая стена разделяла два соседствующих бетонных дворика. Окна на улицу были занавешены, внутри горел свет. Элис стояла под дверью в той же самой одежде, что и днем. Она припудрилась, и кожа стала выглядеть суховатой; в левой руке она держала бутылку красного вина. Она позвонила и стала ждать. Через несколько секунд дверь открыла женщина, на вид ровесница Элис. В коридоре позади нее было светло и шумно.

Привет, сказала Элис. А Феликс тут живет?

Да-да. Заходи.

Женщина впустила ее и закрыла дверь. В руке у нее была покоцанная кружка – кажется, с колой. Я Даниэль, сказала она. Парни вон там. На кухне в конце коридора шесть мужчин и две женщины так и эдак расположились вокруг стола. Феликс сидел на столешнице рядом с тостером и пил прямо из банки. При виде Элис не встал, просто кивнул ей. Она прошла вслед за Даниэль к холодильнику, рядом с которым он сидел.

Привет, сказал он.

Привет, сказала Элис.

Двое в комнате оглянулись на нее, остальные продолжали болтать. Даниэль спросила, нужен ли Элис бокал для ее вина, и та ответила «да». Роясь в шкафу, Даниэль спросила: И как вы познакомились?

В Тиндере, сказал Феликс.

Даниэль замерла с чистым винным бокалом в руках. А сегодня у вас свидание, что ли? Очень романтично.

Мы уже ходили на свидание, сказал он. И она сказала, что это навсегда отвратило ее от мужчин.

Элис постаралась перехватить взгляд Феликса, улыбнуться ему, дать понять, что его слова забавны, но он на нее не смотрел.

Ее можно понять, сказала Даниэль.

Элис поставила бутылку на столешницу и принялась рассматривать коллекцию CD-дисков, выстроившуюся вдоль кухонной стены. Как много альбомов, сказала она.

Да, все мои, ответил Феликс.

Она пробежала пальцами по корешкам пластиковых коробок, а один слегка вытянула, и он высунулся, точно язык. Даниэль заговорила с женщиной за кухонным столом, а один из мужчин встал и открыл холодильник. Указав на Элис, спросил Феликса: Кто это?

Это Элис, сказал Феликс. Она писательница.

Кто это тут писательница? – спросила Даниэль.

Вот эта леди, сказал Феликс. Она пишет книги и этим зарабатывает. Ну или она так говорит.

Как тебя зовут? – спросил мужчина. Я тебя погуглю.

Элис наблюдала за всем этим с деланым безразличием. Элис Келлехер, сказала она.

Феликс рассматривал ее. Мужчина сел на пустовавший стул и начал печатать в телефоне. Элис пила вино и озиралась по сторонам, словно все это ее не касалось. Склонившись к телефону, мужчина сказал: Да она знаменита! Элис промолчала и не ответила на пристальный взгляд Феликса. Даниэль заглянула в экран. Вы только посмотрите, сказала она. У нее есть страница в Википедии и все дела. Феликс выскользнул из-за стола и взял у друга телефон. Рассмеялся, но веселье выглядело натужным.

Библиография, прочитал он вслух. Экранизации. Личная жизнь.

Этот раздел наверняка очень короткий, сказала Элис.

Почему ты мне не сказала, что знаменита? – сказал он.

Скучающим, на грани презрения тоном она ответила: Я же говорила, что я писательница.

Он ухмыльнулся. Вот тебе совет – пригодится, когда в следующий раз пойдешь на свидание, сказал он. Упомяни в разговоре, что ты селебрити.

Благодарю за непрошеный совет про свидания. Ни в коем случае им не воспользуюсь.

Ты что, злишься, что мы пробили тебя через интернет?

Нет, конечно, сказала она, я же сама назвала свое имя. Могла бы не называть.

Он несколько секунд не отрывал от нее взгляда, затем покачал головой и сказал: Ну ты и странная.

Она рассмеялась и сказала: Как неожиданно. Может, допишешь это на моей странице в Википедии?

Тут Даниэль тоже рассмеялась. Феликс слегка покраснел. Он отвернулся от Элис и сказал: Да там кто угодно страницы заводит. Может, ты сама все про себя написала.

Элис, похоже, все это начало веселить, она ответила: Нет, только книги.

Ты, наверное, считаешь себя необычной, сказал он.

Почему тебя это так задевает? – сказала Даниэль.

Вовсе нет, ответил Феликс. Он вернул телефон приятелю и прислонился к холодильнику, скрестив руки. Элис стояла у столешницы, прямо рядом с ним. Даниэль взглянула на Элис, задрала брови и заговорила с кем-то другим. Одна из женщин включила музыку, а мужчины в другом углу чему-то рассмеялись. Если хочешь, я уйду, сказала Элис Феликсу.

Кто сказал, что я этого хочу? – спросил он.

В комнату ввалилась еще толпа людей, стало шумнее. Никто не подходил поговорить с Элис или Феликсом, и они молча стояли у холодильника. По лицам их было не понять, тягостно ли им, и немного погодя Феликс потянулся и сказал: Не люблю дымить в помещении. Может, выйдем покурим? Познакомишься с нашей собакой. Элис молча кивнула и, не выпуская из рук бокала с вином, вышла за ним во внутренний дворик.

Феликс задвинул за ними двери и побрел по траве к сарайчику с хлипкой брезентовой крышей. Из глубины сада им навстречу немедленно выбежала спрингер-спаниелька, чихнула от волнения, уперлась лапами Феликсу в ноги и коротко тявкнула. Это Сабрина, сказал он. Она не совсем наша – жильцы, которые снимали дом до нас, просто ее оставили. Теперь только я ее и кормлю, так что она моя фанатка. Элис сказала, что это заметно. Мы обычно не держим ее на улице, сказал он. Только когда приглашаем гостей. Все разойдутся вечером, и мы запустим ее обратно в дом. Элис спросила, спит ли собака с ним в одной постели, и Феликс рассмеялся. Пытается, сказал он. Хоть и знает, что ей нельзя. Он потрепал собаку за уши и с чувством сказал: Дурашка. Снова обернувшись к Элис, он добавил: Она совершеннейшая идиотка, между прочим. Реально глупенькая. Ты куришь? Элис дрожала, и запястья, выглядывавшие из рукавов, покрылись мурашками, но она взяла сигарету и прикурила, Феликс тоже закурил. Он затянулся, выдохнул дым в чистый ночной воздух и оглянулся на дом. Внутри горел свет, гости разговаривали и размахивали руками. Теплый желтый прямоугольник дверей патио, обрамленный темными стенами дома, трава, пустота ясного черного неба.

Дани славная, сказал он.

Да, сказала Элис. Похоже на то.

Ага. Мы раньше встречались.

Правда? Долго или как?

Он пожал плечами и сказал: Примерно год. Не знаю, на самом деле больше года, наверное. Ну все равно это было сто лет назад, а сейчас мы просто хорошие друзья.

Она тебе все еще нравится?

Феликс оглянулся на дом, словно надеялся, что мельком увидит Даниэль и та поможет ему ответить на этот вопрос. Она все равно сейчас уже встречается с другим, сказал он.

С твоим другом?

Да, я его знаю. Сегодня его здесь нет, но ты с ним как-нибудь познакомишься.

Он отвернулся от дома, стряхнул пепел с сигареты; несколько искр сорвались и медленно полетели в темноту. Собака поскакала мимо сарая, а затем понеслась кругами.

Честно говоря, если бы она это слышала, то заявила бы, что это я все испортил, добавил Феликс.

И что же ты натворил?

Подозреваю, что был с нею слишком холоден. Ну, с ее точки зрения. Да ты и сама можешь ее спросить, если хочешь.

Элис улыбнулась и сказала: Ты бы хотел, чтобы я спросила?

Господи, нет, я – нет. Я в свое время уже наслушался. Я по ней не рыдаю, не переживай.

А тогда рыдал?

Ну, не буквально, сказал он. Ты же про это? Я не плакал, но типа разозлился.

А ты вообще когда-нибудь плачешь?

Он усмехнулся и сказал: Нет. А ты?

Ой, постоянно.

Да ладно? И о чем же?

Обо всем на свете. По-моему, я жутко несчастна.

Он взглянул на нее. Серьезно? – сказал он. Почему?

Ничего конкретного. Просто такое ощущение. Мне тяжело жить.

Помолчав, он посмотрел на свою сигарету и сказал: Мне кажется, я не все знаю о том, почему ты сюда приехала.

Так себе история, сказала она. У меня был нервный срыв. Несколько недель провела в клинике, а когда вышла, приехала сюда. Но никакой тайны – в смысле не было причин для нервного срыва, он просто случился. И это не секрет – все знают.

Феликс переваривал услышанное. И на твоей странице в Википедии про это тоже написано? – спросил он.

Да нет, все мои знакомые знают. Не вообще все на свете.

И что довело тебя до нервного срыва?

Ничего.

Ладно, но что ты называешь «нервным срывом»? Что было-то?

Она выпустила струю дыма уголком рта. Я себя не контролировала, сказала она. Постоянно ужасно злилась и грустила. Я собой не управляла, не могла жить нормально. Не могу лучше объяснить.

Вполне ясно.

Они помолчали. Элис допила вино, затоптала окурок и скрестила руки на груди. Феликс курил рассеянно и неторопливо, словно забыл, что она рядом. Он прочистил горло и сказал: Я себя чувствовал примерно так же, когда мама умерла. В том году. Я типа начал думать, к чему вообще вся эта жизнь, понимаешь? Все равно в конце ничего хорошего. Не то чтобы я хотел умереть, ничего такого, но почти все время и живым, блин, себя не чувствовал. Не знаю, можно ли это назвать нервным срывом. Несколько месяцев мне вообще ни до чего дела не было – просыпаться, ходить на работу, все такое. Меня уволили оттуда, где я работал, так я и оказался на складе. Да. Так что я тебя немножко понимаю. Конечно, у меня другие обстоятельства, но примерно представляю, каково тебе было.

Элис снова сказала, что очень сочувствует его потере, и он принял ее соболезнования.

Я на следующей неделе собираюсь в Рим, сказала она. Там выходит перевод моей книги. Может, ты захочешь поехать со мной?

Он словно совсем не удивился этому приглашению. Потушил сигарету, растерев ее о стену сарая. В глубине сада гавкнула собака.

У меня денег нет, сказал Феликс.

Я за все заплачу. Я же богатая и знаменитая, помнишь?

Он неуверенно улыбнулся. Ты точно странная, сказал он. Прав я был. И надолго ты?

Туда в среду и возвращаюсь в понедельник утром. Но, если хочешь, можем остаться подольше.

Тут он рассмеялся. Офигеть, сказал он.

Ты бывал в Риме?

Нет.

Тогда, я думаю, тебе надо поехать, сказала она. Тебе, пожалуй, понравится.

Откуда тебе знать, что мне понравится?

Они посмотрели друг на друга. В темноте они вряд ли могли толком увидеть выражения лиц друг друга, но все же смотрели не отрываясь, словно сам взгляд был важнее того, что можно увидеть глазами.

А я и не знаю. Просто мне так кажется.

В конце концов он отвернулся. Ну давай, сказал он. Я поеду.

6

Каждый день спрашиваю себя, почему моя жизнь так повернулась? Не могу поверить, что вынуждена терпеть все это – статейки обо мне, свои фото в интернете, комментарии в соцсетях. Стоило сформулировать, как тут же подумала: и только-то? И что такого? Но в действительности, хотя ничего тут страшного нет, мне неприятно, я не хочу жить так. Когда я отправила первую рукопись, я просто хотела заработать достаточно, чтобы написать следующую. Я никогда не изображала из себя психологически устойчивую личность, которая без всякого ущерба может выдержать публичное обсуждение ее характера и воспитания. Люди, сознательно стремящиеся к славе, – я имею в виду тех, кто, отведав известности, хочет все больше и больше внимания, – они, я в этом абсолютно убеждена, глубоко психически больны. И то, что наша культура повсюду нам таких людей демонстрирует и выставляет их не просто нормальными, а привлекательными, даже образцами для подражания, – симптом серьезной болезни общества. Эти люди ненормальны, и, когда мы смотрим на них, подражаем им, мы сами становимся ненормальными.

Зачем знаменитых авторов ассоциируют с их знаменитым книгами? Будь у меня дурные манеры, будь я сама неприятным человеком с чудовищным акцентом (а у меня он, кажется, и есть), разве от этого мои книги изменились бы? Нет, конечно. Тексты были бы те же самые, никакой разницы. Добавляет ли произведению хоть что-то привязка ко мне, моему лицу, моим манерам, ко всем этим деморализующим подробностям? Ничего. Так зачем, зачем все это делается? Кому это нужно? Меня это ранит и отдаляет от того единственного, что имеет для меня в жизни хоть какой-то смысл; это ничего не приносит обществу, удовлетворяет только самое низменное и наглое любопытство и заставляет литературный дискурс вращаться вокруг доминирующей фигуры автора, чей стиль жизни и причуды характера без всякого смысла рассматривают под лупой. Я повсюду наталкиваюсь на этого персонажа, которым сама и являюсь, и ненавижу ее изо всех сил. Я ненавижу ее манеру подавать себя, ненавижу, как она выглядит, и все ее мнения мне глубоко противны. А при этом все эти люди, которые читают о ней, верят, что она и есть я. Когда я это осознаю, мне кажется, что я уже умерла.

Разумеется, мне ли жаловаться, ведь все и каждый твердят мне «получай удовольствие». Но что они знают? Они же не бывали в моей шкуре, я все это прохожу одна. Ладно, допустим, это своего рода небольшой эксперимент, который забудется через несколько месяцев или лет, никто обо мне даже не вспомнит, и слава богу. Но пока я вынуждена была во всем этом вариться, я выплывала в одиночку, и некому было меня научить, так что я возненавидела себя до невыносимости. Чего бы я ни умела, каким бы скромным талантом ни обладала, люди ждут, что я выставлю это все на продажу – буквально, продамся за деньги, пока не останусь на куче денег без капли таланта. И тогда всё, финиш, я закончусь, а на подходе уже свежая двадцатипятилетка c надвигающимся нервным срывом. Если я и встречала кого-то настоящего на этом пути, то эти люди так ловко замаскировались среди толпы эгоистов, жаждущих свежей крови, что я их не распознала. На самом деле, я, вероятно, знаю лишь двоих искренних людей – тебя и Саймона, а вы теперь можете смотреть на меня лишь с жалостью – не с любовью или дружбой, но с жалостью, как на полудохлую тварь в придорожной канаве, и лучшее, что можно для меня сделать, – это избавить от страданий.

Прочитав в твоем письме про «бронзовый коллапс», я была очень заинтригована тем, что система письменности может быть просто «утеряна». Честно говоря, я сомневалась, что правильно поняла значение этих слов, так что мне пришлось поискать информацию, и в конце концов я прочла кучу всего про так называемое «линейное письмо Б». Ты ведь, наверное, про него знаешь? Если коротко, примерно в 1900 году британские археологи на Крите наткнулись на склад античных глиняных табличек в терракотовой купальне. Таблички были исписаны слоговым письмом неизвестного языка и датировались примерно 1400 годом до нашей эры. Все начало двадцатого века классицисты и лингвисты пытались расшифровать надписи, получившие название «линейное письмо Б», но безуспешно. Хотя символы явно были письменностью, никто не мог понять, какому языку она соответствует. Большинство ученых предполагали, что это утерянный язык минойской культуры с Крита, которому не наследует ни один из современных языков. В 1936 году, в восемьдесят пять лет, археолог Артур Эванс прочитал в Лондоне лекцию об этих табличках, на которой побывал четырнадцатилетний школьник Майкл Вентрис. Еще до того, как разразилась Вторая мировая война, была обнаружена и сфотографирована новая партия табличек, на этот раз в материковой Греции. Но по-прежнему все попытки расшифровать их или хотя бы определить язык оставались безуспешными. Тем временем Майкл Вентрис вырос и выучился на архитектора, а во время войны его призвали в авиацию. Он не получил формального образования ни в области классической филологии, ни в области лингвистики, но и спустя годы у него не шла из головы лекция Артура Эванса про «линейное письмо Б». После войны Вентрис вернулся в Англию и принялся сравнивать фотографии недавно обнаруженных в материковой Греции табличек с найденными ранее на Крите. Он заметил, что некоторые символы с критских табличек не повторяются на тех, что из Пилоса. И он предположил, что эти символы, по всей видимости, обозначают островные топонимы. Оттолкнувшись от этого, он догадался, как расшифровать надписи, и открыл, что «линейное письмо Б» фактически было более ранней письменной формой древнегреческого языка. Работа Вентриса не только доказала, что языком микенской культуры был греческий, но и продемонстрировала гораздо более архаичные образцы письменного греческого, чем были к тому моменту известны, – старше на сотни лет. Сделав это открытие, Вентрис вместе с классическим филологом, лингвистом Джоном Чедвиком написал книгу «Документы на микенском греческом». За несколько недель до публикации книги, в 1956 году Вентрис на своем автомобиле врезался в припаркованный грузовик и погиб. Ему было тридцать четыре.

Я тут постаралась пересказать историю максимально драматично. В действительности к разгадке причастен еще целый ряд ученых, включая профессора Алису Кобер из США, которая много сделала для расшифровки «линейного письма Б» и умерла от рака в сорок три. Статьи Википедии о Вентрисе, «линейном письме Б», Артуре Эвансе, Алисе Кобер, Джоне Чедвике и микенской цивилизации довольно хаотичны и порой противоречат друг другу. То Эвансу было восемьдесят четыре, то восемьдесят пять, когда Вентрис попал на его лекцию. И действительно ли Вентрис впервые услышал о «линейном письме Б» на той самой лекции или уже о нем знал? Конец его описывается очень лаконично и таинственно – Википедия уверяет, будто он погиб «на месте» «столкнувшись ночью с припаркованным грузовиком», а коронер вынес вердикт о смерти в результате несчастного случая. Я в последнее время думаю о том, что Древний мир возвращается к нам, прорываясь через странные прорехи во времени, через колоссальную скорость, расточительность и безбожие двадцатого века, через руки и глаза заядлой курильщицы Алисы Кобер, умершей в сорок три года, и Майкла Вентриса, погибшего в автомобильной аварии в тридцать четыре.

В любом случае все это означает, что в бронзовом веке была разработана сложная слоговая письменность для записи греческого языка, а затем, во время коллапса, о котором ты пишешь, все эти знания были уничтожены начисто. Возникшая позже греческая письменность не имела никакого отношения к «линейному письму Б». Люди, создавшие и использовавшие ее, представления не имели о том, что оно когда-то существовало. Мучительно думать, что, когда все эти знаки наносили на таблички, они что-то значили для людей, их писавших и читавших, а потом тысячелетиями не значили ничего, ничего, ничего – потому что связь прервалась, история остановилась. Пока двадцатый век не встряхнул часы и не заставил историю продолжиться. Может, и мы способны на что-то подобное?

Мне жаль, что тебе было так плохо после встречи с Эйданом. Это, безусловно, совершенно нормальные чувства. Но, надеюсь, ты не обидишься, если я как лучшая подруга, которая очень любит тебя и желает тебе только хорошего, напомню, что вы были не очень-то счастливы вместе. Я знаю, что это он решил расстаться, представляю, как это больно и неприятно. Я не пытаюсь отговорить тебя огорчаться. Но в глубине души ты, наверное, и сама знаешь, что это были не такие уж хорошие отношения. Это все, что я хочу сказать. Ты сама не раз признавалась, что хочешь с ним порвать, но не знаешь как. Я говорю это только для того, чтобы ты задним числом не уверовала, будто Эйдан был послан тебе небесами и без него ты никогда не будешь счастлива. В двадцать с хвостиком ты побывала в отношениях, которые не удались. Это не значит, что Бог судил тебе жизнь неудачницы и страдалицы. Помнишь, у меня в двадцать плюс тоже были долгие отношения, которые в конце концов развалились? Саймон и Натали прожили вместе пять лет, а потом расстались. Ты считаешь нас с ним неудачниками? Хм. Хотя я вот сейчас над этим задумалась и засомневалась – может, мы и правда неудачники, все трое? Но если и так, уж лучше я останусь неудачницей, чем буду гнаться за успехом.

Нет, я никогда не задумывалась о своих биологических часах. Мне кажется, моя фертильность никуда не денется еще лет десять, если не больше, – моя мама родила Кита в сорок два. Но я определенно не хочу детей. Не знала, что детей хочешь ты. В этом-то мире? Но если так, найти того, кто поможет тебе забеременеть, – не проблема. Саймон говорит правильно: у тебя «фертильный вид». Мужчинам это нравится. И наконец: ты приедешь повидаться? Предупреждаю, что на следующей неделе буду в Риме, но потом вернусь. Я тут подружилась с парнем, которого зовут Феликс (реально). И если ты сможешь поверить в это, ты поверишь и в то, что мы с ним вдвоем едем в Рим. Я сама не знаю почему, так что не спрашивай. Мне просто показалось, что забавно будет его пригласить. А ему, похоже, показалось, что забавно будет согласиться. Наверняка он считает меня чудачкой, но знает, что ничем не рискует, потому что я оплачиваю ему дорогу. Очень хочется вас познакомить! Еще одна причина, почему тебе стоит заглянуть ко мне, когда я вернусь. Приезжай, пожалуйста! Как всегда, с любовью.

7

В тот же четверг вечером Айлин была на поэтических чтениях, организованных журналом, где она работала. Они проходили в арт-центре в Нортсайде. До начала мероприятия Айлин сидела за столиком и продавала свежий выпуск журнала, а люди кружили с бокалами в руках и старались не сталкиваться с нею взглядом. Время от времени кто-нибудь спрашивал, где туалет, и она подсказывала – каждый раз одинаковым тоном и с одними и теми же жестами. Прямо перед началом чтений какой-то старичок склонился к ее столу и сообщил, что у нее «глаза поэта». Айлин застенчиво улыбнулась и, притворившись, будто не расслышала, сказала, что мероприятие вот-вот начнется. Когда чтения стартовали, она заперла коробочку с наличностью, взяла со стола в холле бокал вина и вошла в главный зал. Внутри сидело человек двадцать – двадцать пять, передние два ряда пустовали. Редактор журнала стоял за кафедрой, представляя первого чтеца. Пола, сотрудница арт-центра и примерно ровесница Айлин, подвинулась, предлагая ей сесть рядом. Много продала? – прошептала она. Две штуки, сказала Айлин. Надеялась продать и третий одному старичку, но оказалось, он просто восхищался моими глазами. Пола хихикнула. Хорошо проводим будний вечерок, сказала она. Зато я теперь знаю, что у меня глаза красивые, сказала Айлин.

На вечере выступали пять поэтов, довольно случайно объединенных темой «кризиса». Двое читали стихи про личные кризисы – потери, болезни, – а третий обратился к теме политического экстремизма. Парень в очках декламировал стихи – настолько абстрактную просодию, что неясно было, как они вообще связаны с темой кризиса, – и наконец, последняя чтица, в длинном черном платье, десять минут распиналась о том, как трудно найти издателя, и успела прочесть лишь одно стихотворение – рифмованный сонет. Айлин в телефонных «заметках» набила: луна в июне пропадает втуне[8]. Она показала текст Поле, а та неопределенно улыбнулась и продолжила внимать чтице. Айлин удалила заметку. Когда чтения закончились, она взяла новый бокал вина и снова села за столик. Старичок опять навестил ее, и на этот раз сказал: Вы сами должны были стоять там. Айлин вежливо кивнула. Абсолютно убежден, сказал он. В вас это есть. Ммм, сказала Айлин. Он отошел, так и не купив журнал.

После мероприятия Айлин вместе с другими организаторами отправилась выпить в баре по соседству. Пола и Айлин снова сели рядом, Пола пила джин-тоник из огромного, похожего на аквариум бокала, внутри которого плавал щедрый кусок грейпфрута, Айлин – виски со льдом. Обсуждали «самые худшие расставания». Пола описывала затянувшийся финал двухлетних отношений, под занавес которых они с ее бывшей девушкой то и дело напивались и заваливали друг друга сообщениями, что в итоге заканчивалось «или ссорой, или сексом». Айлин сделала глоток. Хреново, сказала она. Но по крайней мере, вы занимались сексом. Понимаешь? То есть отношения не совсем умерли. Если бы Эйдан написал мне пьяным, ладно, может, мы бы и поругались. Но я бы, по крайней мере, знала: он помнит, кто я такая. Пола сказала, что он, разумеется, помнит, они ведь столько лет вместе прожили. Айлин скривилась в улыбке и ответила: Это-то и убивает. Я потратила на человека половину из своих «двадцать плюс», и он в конце концов от меня устал. Так и есть. Я ему наскучила. Наверное, это как-то меня характеризует. Верно? Должно. Пола нахмурилась и ответила: Вовсе нет. Айлин натужно, неуверенно усмехнулась и сжала плечо Полы. Прости, сказала она. Давай я закажу тебе еще выпить.

В одиннадцать вечера Айлин лежала одна в кровати, на боку, свернувшись калачиком, макияж под глазами размазался. Щурясь в экран мобильника, она коснулась иконки социальной сети. Приложение открылось, появился значок загрузки. Айлин провела большим пальцем по экрану, дожидаясь появления страницы, и внезапно в каком-то порыве закрыла приложение. Пролистала список контактов, выбрала «Саймона» и нажала кнопку вызова. После третьего гудка он ответил: Алло?

Привет, это я, сказала она. Ты один?

Саймон сидел на кровати в гостиничном номере. Справа от него было окно, занавешенное плотными шторами кремового оттенка, напротив на стене висел большой телевизор. Спиной Саймон привалился к изголовью, ноги вытянуты, лодыжки скрещены, на коленях открытый ноутбук. Я один, сказал он, да. Ты ведь знаешь, что я сейчас в Лондоне? У тебя все в порядке?

Ой, забыла. Сейчас неудобно говорить? Я повешу трубку.

Да нет, удобно. Как прошло ваше поэтическое что-то сегодня?

Айлин рассказала ему про мероприятие. Она пошутила про «луна в июне пропадает втуне», и он с готовностью рассмеялся. И у нас была поэма про Трампа, сказала она. Саймон ответил, что от самой этой идеи умереть хочется. Она спросила про его лондонскую конференцию, и он пространно описал «дискуссионную панель», озаглавленную «За рамками ЕС: международное будущее Великобритании». Пришли четверо совершенно одинаковых мужиков средних лет в очках, сказал Саймон. Выглядели как отфотошопленные версии друг друга. Полный сюр. Айлин спросила, чем он сейчас занят, и он ответил, что заканчивает кое-что по работе. Она перекатилась на спину, всматриваясь в тонкие стежки плесени на потолке.

Работать так поздно вредно для здоровья, сказала она. Где ты сейчас, в номере?

Именно так, ответил он. Сижу на кровати.

Она согнула колени, уперевшись ступнями в кровать, и одеяло вздыбилось палаткой. Знаешь, что тебе нужно, Саймон? – сказала она. Тебе нужна женушка. Нет? Женушка, которая приходила бы к тебе в полночь, клала руку на плечо и говорила: ну и ладушки, хватит на сегодня, ты слишком заработался. Пойдем-ка спать.

Саймон перенес телефон к другому уху и сказал: Картина вырисовывается заманчивая.

А твоя девушка не может ездить с тобой в командировки?

Она не моя девушка, сказал он. Я с ней просто встречаюсь.

Не вижу разницы. Чем «моя девушка» отличается от «просто встречаюсь»?

Мы можем встречаться еще с кем-то.

Айлин свободной ладонью потерла глаза, еще сильнее размазывая макияж по руке и щеке. Так ты спишь еще с кем-то? – сказала она.

Я – нет. Но она, по-моему, да.

Айлин уронила руку. У нее есть другой? – сказала она. Божечки. Тот, другой, – он красавчик?

Саймон удивленно ответил: Без понятия. Почему ты спрашиваешь?

Просто подумалось, что если он не так красив, как ты, то не стоит беспокоиться. А если он так же хорош, как ты, то… Я хочу встретиться с этой девушкой и пожать ей руку.

А что, если он красивее меня?

Я тебя умоляю. Это невозможно.

Он откинулся на спинку кровати. Ты хочешь сказать, я такой красавчик? – сказал он.

Да.

Я в курсе, но хочу услышать это от тебя.

Рассмеявшись, она ответила: Да, ты такой красавчик.

Спасибо, Айлин. Ты такая добрая. И ты тоже ничего.

Она пристроила голову на подушку. Я сегодня имейл от Элис получила, сказала она.

Как мило. И как она поживает?

Она говорит, мол, невеликое горе, что Эйдан меня бросил, ведь мы все равно не были по-настоящему счастливы вместе.

Саймон помолчал, словно ожидая продолжения фразы, а потом спросил: Она правда так сказала?

Буквально, да.

И что ты думаешь?

Айлин вздохнула и ответила: Да какая разница.

Не очень деликатно так говорить.

С закрытыми глазами она сказала: Вечно ты ее защищаешь.

Я же сказал, что она выразилась неделикатно.

Но ты считаешь, что она права.

Он нахмурился, поигрывая на прикроватном столике ручкой с логотипом отеля. Нет, сказал он. Я думаю, что он был недостаточно хорош для тебя, но это другое. Она правда сказала «невеликое горе»?

Только подлиннее. И ты в курсе, что она собирается на следующей неделе в Рим, рекламировать свою книгу?

Он отложил ручку. Вот как? – спросил он. Я думал, она поставила все это на паузу.

Так и было, пока она не заскучала.

Ясно. Забавно. Я хотел ее навестить, но она постоянно отвечала, что момент неподходящий. Ты за нее волнуешься?

Айлин резко хохотнула. Нет, я не волнуюсь, сказала она. Я злюсь. А ты волнуйся, если хочешь.

Можно чувствовать и то и другое одновременно, заметил он.

Ты на чьей стороне?

Улыбнувшись, он тихо и успокаивающе ответил: Я на вашей стороне, принцесса.

Она тоже улыбнулась – неохотно, кривовато – и отбросила волосы со лба. Ты уже лег? – спросила она.

Нет, просто сижу. Ты хочешь, чтобы я улегся прямо во время нашего разговора?

Да, хочу.

Ну что ж. Это легко устроить.

Он встал и переложил ноутбук на письменный столик под зеркалом на стене. Почти все пространство комнаты позади него занимала кровать, застеленная белыми, туго натянутыми простынями. Не отпуская телефона, он воткнул в ноутбук кабель зарядки.

Если бы твоя женушка была сейчас рядом, она бы развязала тебе галстук. Есть на тебе галстук?

Нет.

А что есть?

Он взглянул на себя в зеркало и обернулся к кровати. Весь остальной костюм, сказал он. Без ботинок, разумеется. Я снимаю обувь при входе, как цивилизованный человек.

Так следующим снимаем пиджак? – сказала она.

Стягивая пиджак, для чего потребовалось переложить телефон из одной руки в другую, он сказал: Да, так обычно и делают.

Потом женушка приняла бы пиджак из твоих рук и повесила, сказала Айлин.

Как любезно с ее стороны.

И она расстегнула бы на тебе рубашку. Не деловито, а с любовью и нежностью. На плечики вешать надо?

Саймон в этот момент одной рукой расстегивал рубашку. Нет, брошу в чемодан и постираю, когда вернусь, сказал он.

Ума не приложу, что же дальше, сказала Айлин. На тебе есть ремень?

Есть, сказал он.

Закрывая глаза, Айлин продолжила: Его она снимает следующим и кладет на место. А куда ты, кстати, обычно кладешь ремень, когда снимаешь?

Вешаю на вешалку.

Ты такой аккуратист. Жена это обожает.

Почему? Она сама аккуратистка? Или по принципу «противоположности притягиваются»?

Хм… Не то чтобы она неряха, но не настолько четкая, как ты. Она на тебя равняется. Ты уже раздет?

Не совсем, сказал он. Я же постоянно держу в руке мобильник. Можно я положу его на секундочку, а потом возьму обратно?

Смущенно, застенчиво улыбнувшись, Айлин ответила: Конечно можно, ты же не в заложниках у меня.

Нет, но я не хочу, чтобы ты заскучала и отключилась.

Не бойся, не отключусь.

Он опустил телефон на ближайший угол кровати и разделся полностью. Айлин лежала с закрытыми глазами, правой рукой прижимая телефон к лицу. Оставшись лишь в темно-серых боксерах, Саймон подхватил телефон и лег на кровать, головой на подушку. Я вернулся, сказал он.

В котором часу ты обычно заканчиваешь работать? – сказала Айлин. Просто любопытно.

Около восьми. В последнее время чаще в полдевятого, потому что у всех дел по горло.

Твоя жена заканчивала бы работать гораздо раньше.

Ну надо же, сказал Саймон. Завидую ей.

И к твоему возвращению домой уже ждала бы тебя с приготовленным ужином.

Он улыбнулся. Ты думаешь, я такой старомодный? – спросил он.

Айлин открыла глаза, словно вырванная из забытья. Я думаю, ты живой человек, сказала она. Кто, проторчав на работе до полдевятого, не хочет, чтобы дома его ждали с ужином? Если ты предпочитаешь возвращаться в пустой дом и сам себе готовить, прошу прощения.

Нет, мне не нравится возвращаться в пустой дом, сказал он. И, раз уж это фантазия, я не против, чтобы меня холили и лелеяли. Просто я не жду такого от человека, с которым живу.

Ох, я оскорбляю твои феминистские принципы. Лучше мне прекратить.

Не надо, пожалуйста. Очень хочется послушать, чем мы с женой займемся после ужина.

Айлин опять закрыла глаза. Ну, она, по всей видимости, хорошая жена, так что позволит тебе немножко поработать, если нужно. Но не допоздна. Затем она захочет в постель. Ты уже там, насколько я понимаю.

Совершенно верно.

Блаженно улыбнувшись, Айлин продолжила: У тебя на работе был удачный день или не очень?

Все нормально.

И ты устал.

Не настолько устал, чтобы не было сил поговорить с тобой, сказал он. Но есть немного, да.

Жена настроена на тебя и сама тонко чувствует твое состояние, так что ей не пришлось бы спрашивать. День был долгий, ты умаялся, в постель лег, видимо, часов в одиннадцать, так что жена возьмет в рот. У нее это отлично получается. Но не вульгарно, а очень интимно, супружески и все такое.

Придерживая телефон правой рукой, левой Саймон коснулся себя сквозь тонкие хлопковые боксеры. Не то чтобы я не ценил, но почему только в рот? – сказал он.

Айлин рассмеялась. Ты же сказал, что устал, ответила она.

Но не настолько, чтоб не хватило сил заняться любовью с собственной женой.

Не сомневаюсь в твоей мужественности, просто подумала, что так тебе будет приятней. Как бы там ни было, я могла что-то напутать, это нормально. Жена вот никогда ошибаться не будет.

Да не страшно, если и ошибется, я все равно буду ее любить.

Честно говоря, я думала, тебе нравится оральный секс.

Уже ухмыляясь, Саймон ответил: Мне нравится, еще как нравится. Но если у меня всего одна ночь с вымышленной женой, я бы подошел к делу основательнее. Можешь не вдаваться в детали, если не хочешь.

Отнюдь, детали – моя страсть, сказала Айлин. Так на чем мы остановились? Ты раздеваешь жену ловко и непринужденно, как ты умеешь.

Он сунул руку в трусы. Ты мне льстишь, сказал он.

Не переживай, она очень красива, но я не стану описывать ее внешность. Я знаю, у мужчин есть свои предпочтения и пунктики.

Спасибо за разрешение. Я очень живо могу ее представить.

Правда? – сказала Айлин. Теперь мне любопытно, как же она выглядит. Она блондинка? Хотя нет, не говори. Готова поспорить, что блондинка, ростом примерно метр шестьдесят.

Тут он рассмеялся. Нет, сказал он.

Ладно. Не говори. Как бы там ни было, она реально вся влажная, она весь день ждала, что ты ее коснешься.

Он закрыл глаза. И сказал в телефон: А я могу ее коснуться?

Да.

А что потом?

Свободной рукой Айлин ласкала свою грудь, большим пальцем обводя сосок. Ты читаешь в ее глазах возбуждение, сказала она. И в то же время тревогу. Она очень любит тебя, но боится, что не слишком хорошо тебя знает. Ведь ты порой держишься отстраненно. Или не отстраненно, а просто замыкаешься. Я лишь набрасываю бэкграунд, чтобы ты лучше понимал подоплеку секса. Она смотрит на тебя снизу вверх и хочет, чтобы ты был счастлив, но порой боится, что ты несчастлив, и совершенно не понимает, как это исправить. И вот, когда ты ложишься в постель, ее прямо дрожь бьет. А ты ничего не говоришь и просто начинаешь трахать ее. Или как ты сказал? Занимаешься с ней любовью? О’кей.

Ммм, сказал он. А ей нравится?

О да. Я думаю, до свадьбы она была довольно невинна и поэтому в постели так и льнет к тебе, просто неудержима. В любую секунду готова кончить. А ты говоришь ей, что она хорошая девочка, ты гордишься ею и любишь ее, и она тебе верит. Не забывай, ты любишь ее, это имеет значение. Я хорошо тебя знаю, но не с этой стороны. Как ты ведешь себя с женщиной, которую любишь? Прости, отвлеклась. Наверное, я сказала, что она берет в рот, потому что подсознательно мне приятно это представлять. Помнишь, у нас такое было в Париже? Не важно. Я просто помню, что тебе понравилось. А мне придало веры в себя. Так, я опять отвлеклась. Я описывала, как ты занимаешься сексом с женой. Наверняка она безумно хорошенькая и моложе меня. И пожалуй, немножко глупенькая, но это сексуально. Если потакать себе, я бы устроила так, чтобы в постели с женой – не всегда, но в этот раз – ты представил меня. Не нарочно, просто какая-то мысль или воспоминание проносятся в голове, и все. Представил не такой, какая я сейчас, а какой я была в двадцать с хвостиком. Ты так добр был ко мне тогда. Итак, ты занимаешься сексом со своей потрясающей женой, она самая красивая женщина на земле, и ты любишь ее больше всего на свете, но буквально на секунду-другую, когда ты внутри ее и вся она дрожит и трепещет и шепчет твое имя, ты думаешь обо мне, о том, что было между нами, когда мы были моложе, про то, как в Париже я позволила кончить мне в рот, и вспоминаешь, как же хорошо было со мной, неповторимо – так ты сказал. Может, так оно и было. Если ты вспоминаешь об этом спустя столько лет, в постели с женой, может, оно и было неповторимо. Бывают такие моменты, да.

Он кончал, тяжело дыша. Глаза закрыты. Айлин умолкла, она лежала неподвижно, лицо пылало. Он сказал что-то вроде: Хм. Оба притихли. Затем она негромко спросила: Можем еще минутку побыть на связи? Саймон открыл глаза, вытащил салфетку из коробки на прикроватной тумбочке и начал вытирать руки и тело.

Сколько захочешь, сказал он. Это было очень приятно, спасибо.

Айлин рассмеялась, глуповато, словно с облегчением. Ко лбу и щекам прилила кровь. Всегда пожалуйста, сказала она. Я забыла, что ты из тех, кто говорит «спасибо». Это очень возбуждает. Ты вроде как на девяносто процентов плейбой, но порой сбиваешь с толку и ведешь себя как девственник. Это вызывает уважение, должна сказать. Теперь, когда мы встретимся в реальной жизни, нам будет неловко?

Бросая скомканную салфетку на прикроватную тумбочку и вытягивая из коробки новую, Саймон сказал: Нет, мы оба будем вести себя так, будто ничего не случилось. Да? Помнится, ты как-то говорила, что у меня одно выражение лица на все случаи жизни.

Я правда так сказала? Как бесчувственно. У тебя есть по крайней мере два выражения. Ты смеешься или ты беспокоишься.

Он, улыбаясь, провел рукой по груди. Это не бесчувственно, сказал он. Ты просто пошутила.

Жена никогда не стала бы так с тобой разговаривать.

Почему – она, что ли, передо мной преклоняется?

Да, сказала Айлин. Ты для нее как отец.

Он не то застонал, не то рассмеялся. Мило, сказал он. Айлин усмехнулась. Я так и знала, что тебе понравится, сказала она. Так и знала. Саймон опустил руку на плоский живот и сказал: Все-то ты знаешь. Айлин скривилась. Но не про тебя – про тебя не знаю, сказала она. Его глаза были закрыты, – похоже, он устал. По-моему, самый реалистичный момент был, когда я вспомнил про нас с тобой в Париже, сказал он. Она глубоко вдохнула. Через секунду тихо произнесла: Ты так говоришь, просто чтобы порадовать меня. Ему хотелось улыбнуться. Это было бы справедливо, согласись? – сказал он. Но нет, я по правде говорю. Мы можем встретиться в ближайшее время? Да, сказала Айлин. Я нормально буду себя вести, добавил он. Не переживай. Они нажали «отбой», она поставила телефон на подзарядку и выключила прикроватную лампу. Желтый искусственный свет городских огней назойливо проникал в спальню сквозь тонкие занавески. Все еще с открытыми глазами она минуты полторы ласкала себя, беззвучно кончила и повернулась на бок, засыпая.

8

Дорогая Элис. Ты написала, что едешь в Рим, – это по работе? Не хочу лезть не в свое дело, но, кажется, ты говорила, что на какое-то время берешь перерыв? Я, конечно, желаю тебе удачи в поездке, но это точно хорошая идея – так быстро вернуться к выступлениям на публике? Если тебе в удовольствие писать мне надрывные послания об издательском мире, где каждый, по твоим словам, либо жаждет твоей крови, либо хочет затрахать до смерти, непременно продолжай их писать. Без сомнения, ты по работе встречала ужасных людей, хотя также, я подозреваю, и множество скучных людей, обыденных с этической точки зрения. Заметь, я не отрицаю твою боль – я знаю, что ты реально страдаешь, и именно поэтому я так удивилась, что ты опять заставляешь себя проходить через всё это. Ты летишь из Дублина? Если да, мы, наверное, могли бы увидеться до вылета…

Даже не представляла, какое у меня херовое настроение, когда начинала писать это письмо, но сейчас я это понимаю. Я не пытаюсь убедить тебя, будто твоя невыносимая жизнь по факту привилегированная, хотя, какое определение ни возьми, она именно такова. Ладно, я зарабатываю двадцать тысяч в год и трачу две трети на аренду, чтобы жить в тесной квартирке с людьми, которые меня не выносят, а ты зарабатываешь около двухсот тысяч евро в год (?) и живешь одна в огромном загородном доме, и все равно вряд ли твоя жизнь доставила бы мне больше удовольствия, чем тебе. Те, кто способен получать от нее удовольствие, наверное, ненормальны, как ты точно заметила. Но, так или иначе, мы все тут ненормальные, верно? Я сегодня слишком долго блуждала в интернете и теперь ужасно подавлена. Хуже всего, что на самом деле люди там, как мне кажется, в большинстве своем полны самых добрых побуждений и намерений, но наш политический лексикон с двадцатого века так сильно и быстро поизносился, что попытки осмыслить на нем текущий исторический момент оборачиваются полным бредом. Каждый по понятным причинам связывает свою идентичность с определенной группой, но при этом чаще всего даже не хочет формулировать, кто образует эту группу, как она возникла и какие у нее цели. Очевидно только одно: для каждой группы жертв (родившиеся в бедных семьях, женщины, цветные) есть своя группа угнетателей (наследники состояний, мужчины, белые). Но в этих рамках отношения между жертвами и угнетателями не столько исторические, сколько теологические, в них жертвы трансцендентно добры, а угнетатели – персонально злы. Из-за этого вопрос о принадлежности к той или иной группе становится вопросом невероятной этической важности, и почти весь наш дискурс крутится вокруг сортировки людей по подходящим группам, то есть дать им соответствующие моральные оценки.

Если серьезные политические действия все еще возможны (а это, по-моему, открытый вопрос), вряд ли они затронут таких, как мы, – более того, я практически уверена, что мы окажемся за бортом. И, честно говоря, если нам придется умереть ради светлого будущего человечества, я приму это как агнец, потому что не заслужила этой жизни и даже не получаю от нее удовольствия. Но мне бы хотелось принести какую-то пользу проекту, каким бы он ни был, и, даже если польза выйдет мизерной, я не возражаю, потому что это все равно будет в моих собственных интересах – ведь мы жестоки и сами к себе, хотя, конечно, иначе. Никто не хочет жить так. Или, по крайней мере, я не хочу жить так. Я хочу жить по-другому или, если нужно, умереть ради того, чтобы однажды люди зажили по-другому. Но в интернете я не вижу разнообразия идей, ради которых стоило бы умереть. Единственная идея, похоже, такая: давайте наблюдать за бесконечными человеческими страданиями, что творятся у нас на глазах, и ждать, когда самые обездоленные и угнетенные предложат, как это остановить. Похоже, существует поразительное необъяснимое убеждение, что сами условия эксплуатации породят решение проблемы эксплуатации и что предполагать иное – снисходительность и демонстрация превосходства, вроде менсплейнинга[9]. Но что, если проблема не породит решения? Что, если мы ждем невозможного и все эти люди страдают, не имея никаких рычагов прекратить собственные страдания? А мы, у кого эти рычаги есть, отказываемся действовать, потому что всякого, кто что-то делает, критикуют. Ладно, это все прекрасно, но сделала ли хоть что-то я? В свое оправдание скажу, что я очень устала и стоящих идей у меня нет. На самом деле вот что со мной не так: я злюсь на всех за то, что у них нет ответов, хотя у меня самой их тоже нет. Кто я вообще такая, чтобы требовать смирения и широты взглядов от других? Что я дала миру, чтобы столько требовать взамен? Я могла бы превратиться в кучку пыли, мир бы и не заметил, так и должно быть.

Как бы там ни было, у меня новая теория. Хочешь послушать? Пропусти этот абзац, если нет. Теория такая: люди утеряли инстинкт красоты в 1976-м, когда пластик заполонил мир. Если посмотришь на уличные фотографии до и после 1976-го, сама увидишь разницу. Я знаю, есть веские причины со скепсисом смотреть на ностальгию по эстетике, но факт остается фактом: до 1970-х люди носили практичную одежду из шерсти и хлопка, разливали напитки в стеклянные бутылки, заворачивали еду в бумагу и обставляли дома надежной деревянной мебелью. Теперь большинство объектов в нашей визуальной среде сделаны из пластика, самого уродливого вещества на Земле, материала, который невозможно перекрасить, но который сам неподражаемо уродливо окрашивает то, что с ним соприкасается. Единственное, в чем я полностью поддержала бы правительство (а таких вещей не очень много), – это запрет на производство всех видов пластика, за исключением тех, что необходимы для спасения жизней. Как тебе такое?

Я не понимаю, почему ты так стесняешься этого своего Феликса. Кто он такой? Ты с ним спишь? Не обязательно рассказывать мне, если не хочешь. Саймон мне теперь ничего не рассказывает. Он, как выяснилось, уже месяца два встречается с девицей двадцати трех лет, а я ее еще даже ни разу не видела. Нечего и говорить, что стоит мне подумать о том, как Саймон – которому уже было двадцать, взрослый парень, когда мне исполнилось всего пятнадцать, – спит с женщиной на шесть лет младше меня, как тут же хочется сигануть в могилу. И всякий раз не с каким-нибудь уродливым синим чулком с мышиными волосами и оригинальным мнением о Пьере Бурдьё, а с инстаграмной моделькой, у которой тысяч семнадцать подписчиков, и бьюти-бренды бесплатно присылают ей косметику. Элис, я ненавижу притворяться, будто самомнение привлекательных юных женщин не вгоняет в тоску и не обескураживает. Мое гораздо хуже. Не хочу драматизировать, но, если эта девушка залетит от Саймона, я выйду в окно. Представить только – мне придется любезничать с какой-то случайной телкой до конца жизни просто потому, что она мать его ребенка. Я тебе говорила, что мы с ним ходили на свидание в феврале? Не то чтобы он на самом деле рвался куда-то со мной сходить, – думаю, он просто пытался повысить мне самооценку. Правда, у нас тут был очень забавный телефонный разговор прошлой ночью… Так, возвращаюсь к теме: сколько лет Феликсу? Он старый мистик, который пишет тебе стихи про космос? Или провинциальный чемпион по плаванию девятнадцати лет с ослепительной улыбкой?

Я могу ухитриться приехать к тебе на неделе после свадьбы – то есть заявиться в первый понедельник июня, если это удобно. Что думаешь? Если бы я умела водить, было бы проще, но пока что это выглядит как комбинация поезда и такси. Ты не представляешь, как я устала кружить по Дублину без тебя. Буквально жажду снова увидеться. А.

9

В среду Элис и Феликса встретил во Фьюмичино мужчина с пластиковым файлом, в который была вставлена бумажка с распечатанной надписью «Мисс Келлхер». Снаружи почти спустилась ночь, но воздух был теплый, сухой, пропитанный искусственным светом. В авто, черном «мерседесе», Феликс сел спереди, Элис сзади. На автостраде по сторонам от них грузовики, сигналя, обгоняли друг друга на пугающей скорости. Они приехали к многоквартирному дому, и Феликс поднял багаж по лестнице: чемодан Элис на колесиках и свою черную спортивную сумку. Гостиная оказалась просторной и желтой, с диваном и телевизором. В арку видна была современная опрятная кухня. Дверь в одну спальню располагалась в глубине гостиной, в другую – справа. Они вдвоем осмотрели обе, и он спросил, какая ей больше понравилась.

Выбирай ты, сказала она.

Я думаю, выбирать должна девушка.

Не согласна.

Он нахмурился. Хорошо, выбирает тот, кто платит.

С этим я еще больше не согласна.

Он повесил сумку на плечо и взялся за ручку двери ближайшей спальни. Вижу, нам предстоит частенько не соглашаться на этих каникулах, сказал он. Я займу эту, о’кей?

Спасибо, сказала она. Может, сходим поужинать перед сном? Я посмотрю в интернете ресторан, если хочешь.

Он сказал, что идея отличная. Войдя в свою комнату, он закрыл дверь, нашел выключатель и положил сумку на комод. Окно за кроватью смотрело на улицу, третий этаж. Он расстегнул сумку и порылся внутри, перекладывая вещи: немного одежды, бритва и одноразовые лезвия, блистер таблеток и полупустая упаковка презервативов. Он нащупал зарядку телефона, достал и начал разматывать провод. Элис в своей комнате тоже разбирала чемодан: доставала туалетные принадлежности из прозрачного пакета, вешала коричневое платье в шкаф. Потом села на кровать, открыла карту на телефоне и привычно и легко заскользила пальцами по экрану.

Сорок минут спустя они ужинали в ресторане. В центре стола горела свеча, стояла плетеная корзинка с хлебом, низенькая бутылка оливкового масла и бутылка повыше, рифленая – с темным уксусом. Феликс ел нарезанный стейк очень слабой прожарки, с рукколой и пармезаном, – срез стейка был влажно-розовым, словно рана. Элис ела пасту с сыром и перцем. У ее локтя стоял полупустой графин с красным вином. В ресторане было немноголюдно, но время от времени от других столиков доносились разговоры и смех. Элис рассказывала Феликсу про свою лучшую подругу, которую звали Айлин.

Она очень красивая, сказала Элис. Хочешь посмотреть фотографию?

Давай.

Элис вытащила телефон и принялась скроллить приложение соцсети. Мы познакомились в колледже, сказала она. Айлин там была прямо знаменитость, все в нее были влюблены. Постоянно выигрывала призы, ее фотографию то и дело публиковали в университетской газете и все такое. Вот.

Элис показала ему экран телефона с фотографией стройной светлокожей женщины с темными волосами, она стояла на балконе какого-то европейского города, прислонившись к перилам, а рядом – высокий светловолосый мужчина, смотревший прямо в камеру. Феликс взял телефон у Элис и слегка развернул экран, словно оценивая.

Да, сказал он. И правда симпатичная.

Я повсюду за ней ходила, сказала Элис. Никто понять не мог, почему она вдруг захотела дружить со мной, – она была невероятно популярна, а меня все типа ненавидели. Но я думаю, она находила извращенное удовольствием в дружбе с той, кто никому не нравится.

Почему это ты никому не нравилась?

Элис взмахнула рукой. Ну, сказала она. Я постоянно на что-нибудь жаловалась. Обвиняла всех и каждого, что они ни в чем не разбираются.

Да уж, людей это здорово раздражает, сказал Феликс. И ткнул пальцем в лицо мужчины на фотографии: А кто это с ней?

Это наш друг Саймон, сказала Элис.

Тоже ничего так выглядит.

Она улыбнулась. Нет, он просто красавчик, сказала она. Фотография не может передать. Он из тех, кто настолько притягателен, что это сказывается на его самоощущении.

Возвращая телефон, Феликс сказал: Приятно, наверное, дружить с симпатягами.

В смысле что на них приятно смотреть? – сказала Элис. Но зато чувствуешь себя рядом с ними как собака.

Феликс улыбнулся. Нет, какая же ты собака, сказал он. У тебя есть свои фишки.

Например, мой обворожительный внутренний мир.

Помолчав, он спросил: Ты считаешь, он обворожительный?

Она от души расхохоталась. Нет, сказала она. И как только ты терпишь, что я постоянно несу чушь.

Ну, я не так уж долго терплю, сказал он. Не знаю, может, ты перестанешь, когда мы узнаем друг друга получше. Или я перестану терпеть.

Или тебе это начнет нравиться.

Феликс вернулся к еде. Очень может быть, сказал он. Всякое случается. Так этот Саймон, он в твоем вкусе?

Нет-нет, сказала она. Нисколько.

Феликс взглянул на нее с интересом и спросил: Не любишь красавчиков?

Я очень люблю его как человека, искренне сказала она. И уважаю. Он работает советником в крошечной парламентской группе левого толка, хотя мог бы заработать кучу денег, занимаясь чем-то другим. И еще он верующий, представляешь.

Феликс склонил голову набок, словно ожидая разъяснения шутки. Типа верит в Иисуса? – сказал он.

Да.

Срань господня, серьезно? У него крыша поехала или что?

Нет, он вполне нормальный, сказала Элис. Не пытается никого обратить, ничего не навязывает. Он бы тебе наверняка понравился.

Феликс затряс головой. Положил вилку и окинул взглядом зал ресторана, снова взял вилку, но еды не коснулся. И что, он против геев? – сказал он.

Нет-нет. Ну, ты сам спроси, если вы встретитесь. Но, по-моему, для него Иисус скорее друг бедноты и защитник изгоев.

Прости, но по описанию он больной. В наши дни человек его возраста верит во все это? Что какой-то парень тысячи лет назад восстал из могилы и в этом и есть суть всех вещей?

Все мы верим во что-то странное, нет? – сказала она.

Я нет. Я верю в то, что вижу своими глазами. Я не верю, что великий Иисус на небесах взирает на нас сверху и решает, хороши мы или плохи.

Несколько секунд она молча рассматривала его. Наконец ответила: Ты, может, и не веришь. Но мало кто из людей смог бы быть счастлив, воспринимая жизнь так же, как ты, – что все напрасно и нет никакого смысла. Большинство предпочитает верить, что какой-то есть. Так что с этой точки зрения все мы живем в плену иллюзий. Просто у Саймона они упорядоченнее.

Феликс начал резать кусок стейка пополам. Он что, не мог уверовать во что-нибудь поприятнее, если уж он хочет счастья? – спросил он. Вместо того, чтобы думать, будто всё грех и можно угодить в ад.

Сомневаюсь, что его волнует ад, он просто хочет поступать правильно, пока жив. Он убежден, что есть правильные поступки и есть неправильные. Подозреваю, тебе трудно поверить в такое, если ты думаешь, что в конечном счете смысла ни в чем нет.

Нет, я, разумеется, верю в добро и зло.

Она приподняла бровь. О, так ты тоже в плену иллюзий, сказала она. Если в конце все мы просто умрем, кто решает, что добро, а что зло?

Он ответил, что подумает об этом. Они вернулись к еде, но вскоре он снова прекратил жевать и затряс головой.

Не то чтобы я зациклен на геях, сказал он. Но есть у него хоть один друг-гей, у этого парня? У Саймона.

Ну он дружит со мной. А я не то чтобы вполне гетеро.

Изумленно, лукаво даже, Феликс ответил: Ах вот как. Я, между прочим, тоже.

Она вскинула глаза, и он встретился с ней взглядом.

Похоже, ты удивилась, сказал он.

Правда?

Он снова принялся за еду и продолжил: Мне просто никогда не было до этого дела. Парень передо мной или девушка. Я знаю, большинство людей только на это и обращают внимание. А по мне, так никакой разницы. Я не кричу об этом на каждом углу, потому что некоторым девчонкам не нравится. Как узнают, что ты был с парнями, сразу запишут в ненормальные, ну, некоторые из них. Но тебе я рассказываю, потому что ты и сама такая.

Она отпила из бокала. И сказала: В моем случае дело, видимо, в том, что я всегда влюбляюсь без оглядки. И никогда заранее не знаю, будет это мужчина или женщина, – вообще ничего не знаю.

Феликс медленно кивнул. Интересно, сказал он. И часто это случается или не очень?

Не очень, сказала она. И всегда не очень счастливо.

Сочувствую. Но в конце концов все у тебя, я считаю, будет хорошо.

Спасибо, ты такой добрый.

Он продолжил есть, а она наблюдала за ним через стол.

Наверняка в тебя постоянно влюбляются, сказала она.

Он посмотрел на нее открыто и искренне. С чего бы? – сказал он.

Она пожала плечами. Когда мы познакомились, у меня сложилось впечатление, что ты постоянно ходишь на свидания, сказала он. Ты выглядел таким пресыщенным и ко всему равнодушным.

Люди не влюбляются в меня пачками, даже если я хожу на свидания. Мы вот ходили с тобой на свидание, но ты же в меня не влюбилась, правда?

Она безмятежно ответила: Я бы не сказала, даже если бы и влюбилась.

Он рассмеялся. Вот и молодец, сказал он. Только не пойми меня неправильно – можешь в меня влюбиться, если хочешь. Я тогда решу, что ты чуток психованная, но я по-любому про тебя уже так и думаю.

Она промокнула остатки соуса с тарелки кусочком хлеба. Мудро, сказала она.

/

Во вторник утром сотрудница издательства встретила Элис у подъезда и увезла на встречу с журналистами. Феликс провел утро, слоняясь по городу и рассматривая все вокруг; он слушал музыку в наушниках, фотографировал и отправлял снимки в группу в ватсапе. На одной фотографии – узкая тенистая улочка с брусчаткой, а в конце ее – великолепная белая церковь, залитая солнцем, с ярко-зелеными дверями и ставнями. На другой – красный мопед, припаркованный у витрины магазина с ретро-вывеской над дверью. И наконец, он отправил снимок купола собора Святого Петра, сливочно-голубого, словно торт с глазурью, снятый издалека с Виа делла Кончилиационе на фоне сияющего неба. В чате кто-то с ником Мик отозвался: Чувак, где это ты, черт тебя дери! И кто-то с ником Дейв написал: Погоди, ты в ИТАЛИИ? Какого хрена хаха. Прогуливаешь работу на этой неделе. Феликс напечатал ответ.

Феликс: В Риме бро

Феликс: Бугага

Феликс: Приехал с одной девчонкой, которую встретил в тиндере, расскажу, как вернусь

Мик: И как там у тебя в риме с девчонкой из тиндера?

Мик: Давай-ка подробности хахаха

Дэйв: Подожди!! тебя подцепила в интернете богатая старушка?

Мик: Ооох

Мик: Не хочу пугать но я о таком слышал

Мик: Проснешься без почек

На этом Феликс вышел из чата и открыл другой, под названием «номер 16».

Феликс: Привет Сабрину сегодня покормили

Феликс: И не только вкусняшками ей нужен влажный корм

Феликс: Пришлите фотку когда покормите хочу ее увидеть

Сразу никто не ответил, сообщения даже не просмотрели. В это же время в другом районе города Элис снималась в сюжете для итальянского телевидения, где ее голос потом перекроют голосом переводчика. С феминистской точки зрения, речь идет о гендерном разделении труда, говорила она. Феликс погасил экран телефона и продолжил путь, дошел до середины моста и притормозил, чтобы полюбоваться замком Святого Ангела ниже по течению. В наушниках играла «I’m Waiting for the Man»[10]. Свет делал все очень четким, золотистым, тени темными и диагональными, а воды Тибра внизу бледно-зелеными, молочными. Облокотившись на широкую балюстраду белого камня, Феликс достал телефон и включил камеру. Телефон был уже не новый и почему-то, когда включилась камера, музыка перескочила и умолкла. Он раздраженно вытащил наушники и сфотографировал замок. Потом несколько секунд подержал телефон в вытянутой руке, наушники свешивались через перила моста, и по его позе было неясно – то ли он старается получше рассмотреть отснятый кадр, то ли ловит другой ракурс, чтобы сделать новое фото, то ли подумывает беззвучно уронить телефон в реку. Он стоял, вытянув руку, с очень серьезным видом, а может, просто хмурился из-за яркого солнечного света. Он больше ничего не сфотографировал, смотал наушники, засунул телефон в карман и пошел дальше.

Элис тем вечером выступала с чтениями на литературном фестивале. Она сказала Феликсу, что ему приходить не обязательно, а он ответил, что других планов у него все равно нет. Хоть послушаю, о чем твои книги, сказал он. Раз уж я не собираюсь их читать. Элис сказала, что, если мероприятие удастся, может, он передумает, а он заверил ее, что это исключено. Чтения проходили на окраине города, в огромном здании, вмещавшем концертный зал и выставку современного искусства. Коридоры были переполнены, повсюду что-то читали или отвечали на вопросы, и все это параллельно. Человек из издательства перед началом чтений познакомил Элис с мужчиной, который должен был интервьюировать ее на сцене. Феликс бродил по фестивалю с наушниками в ушах, проверял сообщения и ленты соцсетей. В новостях обсуждали британского политика, который сделал обидное заявление о Кровавом воскресенье[11]. Феликс вернулся к началу ленты, обновил ее, подождал, пока загрузятся новые посты, а потом повторил то же самое еще и еще. Казалось, он даже не читал ничего, прежде чем снова обновить ленту. Элис в это время сидела в помещении без окон перед вазой с фруктами и говорила: Спасибо, спасибо, вы так добры, я так рада, что вам понравилось.

На мероприятие Элис пришло человек сто. Она минут пять читала со сцены, затем отвечала на вопросы интервьюера, а затем – публики. Переводчик сидел сбоку, переводил вопросы Элис на ухо, а потом передавал ее ответы аудитории. Переводчик был быстрым и умелым, торопливо водил ручкой по блокноту, пока Элис говорила, и тут же зачитывал перевод, затем зачеркивал все написанное и опять начинал писать, стоило Элис снова заговорить. Феликс сидел в зале и слушал. Когда Элис рассказывала что-то забавное, он смеялся вместе с теми, кто тоже понимал по-английски. Остальные смеялись позже, когда слово брал переводчик, или не смеялись – то ли шутки не всегда переводили, то ли они не казались людям смешными. Элис отвечала на вопросы о феминизме, сексуальности, творчестве Джеймса Джойса и роли католической церкви в культурной жизни Ирландии. Были ли Феликсу интересны ее ответы или он скучал? Думал ли он о ней или о чем-то другом, о ком-то другом? И думала ли Элис о нем, стоя на сцене и рассказывая о своих книгах? Существовал ли он для нее вообще в этот момент, и если да, что значил?

После выступления она еще час сидела за столом и подписывала книги. Феликсу сказали, что он может посидеть с ней, но он не захотел. Он вышел наружу и прогулялся вокруг здания, выкурив сигарету. Когда потом Элис его нашла, с нею была Бриджида, сотрудница издательства, которая пригласила их обоих поужинать. Бриджида уверяла, что ужин будет «незамысловатый». Глаза Элис остекленели, а речь заметно ускорилась. Феликс словно на контрасте притих, как-то даже насупился. Все они сели в машину Рикардо, который тоже работал в издательстве, и отправились в ресторан в центре. Бриджида и Рикардо на передних сиденьях говорили по-итальянски. На заднем сиденье Элис сказала Феликсу: Ты не сошел с ума от скуки? Он не сразу ответил: С чего бы вдруг? Элис сияла и искрилась энергией. Я бы сошла, сказала она. Никогда не бываю на литературных чтениях, только если должна. Феликс посмотрел на свои ногти и вздохнул. Ты очень здорово отвечала на вопросы, сказал он. Тебе их заранее дали или ты импровизировала? Она ответила, что заранее вопросов не видела. Поверхностная нахватанность, добавила она. Я не сказала ничего по-настоящему содержательного. Но приятно, что я тебя впечатлила. Он взглянул на нее и заговорщически сказал: Ты что-то приняла? Нет. Почему ты так решил? – с простодушным удивлением ответила она.

Ты как-то слишком уж оживилась, сказал он.

Ох. Прости. После выступлений на публике такое случается. Адреналин, что ли. Я постараюсь быть потише.

Не, не загоняйся. Я просто хотел узнать, нельзя ли и мне того же.

Она рассмеялась. Он, улыбаясь, откинулся на подголовник.

Я слышала, что все сидят на кокаине, сказала она. В этом бизнесе. Но вот мне никто ни разу не предложил.

Он с интересом повернулся к ней. Правда? – сказал он. В Италии или вообще везде?

Вообще везде, говорят.

Интересно. Я бы не отказался от дорожки, если выгорит.

Мне спросить? – сказала она.

Он зевнул, бросил взгляд на Рикардо и Бриджиду на передних сиденьях, протер глаза. Да ты скорее умрешь, сказал он.

Я попрошу, если ты хочешь, ответила она.

Он зажмурился. Потому что ты в меня влюбилась, сказал он.

Хм, сказала Элис.

Он по-прежнему сидел неподвижно, откинувшись на спинку сиденья, как будто заснул. Элис открыла почту в телефоне и написала Айлин: Если я еще когда-нибудь соберусь в Рим с незнакомцем, пожалуйста, скажи мне прямо, что это отстойная идея. Она отправила письмо и убрала телефон в сумочку. Бриджида, вслух сказала она, когда мы в последний раз виделись, ты переезжала. Бриджида на переднем пассажирском сиденье обернулась. Да, сказала она. Теперь я живу гораздо ближе к офису. Она начала сравнивать свою новую квартиру с прежней, а Элис кивала и говорила: В предыдущей было две спальни? Но без лифта, насколько я помню… Феликс отвернулся к окну. Улицы Рима проплывали одна за другой и скрывались в темноте.

10

В продолжение моего письма про незнакомца: Феликс примерно наших лет, ему двадцать девять. Если тебе интересно, переспала ли я с ним, то нет, но, мне кажется, ситуацию это не проясняет. Мы с ним сходили на неудачное свидание, про которое я тебе уже писала, и с тех пор больше ничего. Я догадываюсь, что на самом деле ты спрашиваешь не про собственно секс – был он или не был, но есть ли сексуальный подтекст в наших отношениях. По-моему, есть. Но я так думаю про любые отношения. Где бы найти стоящую теорию сексуальности – я бы почитала. Существующие теории в большинстве своем о гендере – а как же секс сам по себе? В смысле что он вообще такое? Для меня нормально при знакомстве с людьми думать о них в сексуальном смысле, при этом даже не фантазировать о том, как я занялась бы с ними сексом, даже не воображая, что я могу начать фантазировать. Получается, «сексуальность» подразумевает что-то «другое», не связанное непосредственно с сексом. И возможно, почти весь наш сексуальный опыт связан с этим «другим». Так что же это другое? Что же такое я чувствую к Феликсу – который, на минуточку, ни разу меня даже не коснулся, – почему предполагаю, что в наших отношениях есть секс?

Чем больше я думаю о сексуальности, тем она запутаннее и разнообразнее и тем беспомощнее кажутся наши способы говорить о ней. «Осознание» собственной сексуальности, видимо, предполагает выбор, нравятся тебе мужчины или женщины. Для меня понимание, что мне нравятся и мужчины, и женщины, – это лишь один процент «осознания», а может, и меньше. Я знаю, что бисексуальна, но это не моя идентичность – это не делает меня похожей на других бисексуальных людей. По-моему, почти все остальные вопросы о моей сексуальной идентичности гораздо сложнее, и я не вижу ни способа найти ответы на них, ни даже языка, на котором эти ответы могут быть сформулированы, если я вдруг на них наткнусь. Как нам определить, какой секс мы любим и почему? Или что секс значит для нас, и сколько его нужно в нашей жизни, и при каких обстоятельствах? Что мы можем узнать о себе через эти аспекты сексуальности? И где слова для всего этого? Мне кажется, мы постоянно топчемся вокруг да около, испытывая эти абсурдно сильные импульсы и желания, их мощь заставляет нас рушить собственные жизни, браки и карьеры, но никто на самом деле не пытается объяснить, что это за желания и откуда они. Наши способы думать и говорить о сексуальности ограничены в сравнении с опустошающей и изнуряющей силой самой сексуальности, с которой мы сталкиваемся в реальности. И вот, написав все это тебе, хочу спросить: не кажусь ли я тебе сумасшедшей? Может, твои сексуальные желания не так сокрушительны, как мои, – может, вообще никто так не ощущает, не знаю. Об этом почти не говорят.

Порой я представляю себе человеческие отношения как нечто податливое, вроде песка или воды, и будто мы придаем им форму, наполняя ими определенные сосуды. Например, отношения матери с дочерью помещаются в сосуд «мать и дитя», и приобретают его контуры, и ограничиваются им, к худу или к добру. Может, из каких-то несчастливых друзей получились бы довольные жизнью сестры, а из женатой пары – родители и дети, как знать. Но какими стали бы отношения, если не отливать их ни в какую заданную форму? Просто открыть воду и пусть льется. Подозреваю, что она не примет никакой формы, а потечет во все стороны. Немного похоже на то, как у нас с Феликсом. Нет очевидного сценария, как могут развиваться наши отношения. Вряд ли он назвал бы меня подругой, потому что друзья у него есть и отношения с ними совсем не такие. Он общается с ними гораздо теснее, и одновременно мы с ним в каком-то смысле гораздо ближе, потому что в наших отношениях нет никаких границ и условностей. У нас все по-другому – и не потому, что он какой-то уникальный или я, наши личные особенности и их комбинация тут вообще ни при чем, – но из-за самого метода взаимодействия, точнее говоря, из-за отсутствия метода. Может, в конце концов мы просто исчезнем из жизни друг друга, или все же станем друзьями, или еще кем-то. Но что бы ни случилось, это станет результатом эксперимента, который порой кажется крайне неудачным, а порой – единственным типом отношений, в которые стоит вступать.

Последнее не касается наших с тобой отношений, спешу добавить. Но насчет инстинкта красоты, я думаю, ты ошибаешься. Люди утратили его, когда рухнула Берлинская стена. Я не собираюсь опять спорить с тобой про Советский Союз, но когда он умер, умерла и история. Двадцатый век видится мне одним большим вопросом, и в итоге мы ответили неверно. Ведь мы же просто несчастные дети, которым не повезло родиться в конце истории? После этого ни у планеты, ни у нас не осталось шансов. Или это просто конец одной цивилизации, нашей, и со временем ее место займет другая. В таком случае мы стоим в последней освещенной комнате накануне тьмы и что-то свидетельствуем.

Предложу альтернативную гипотезу: инстинкт красоты жив – по крайней мере, в Риме. Разумеется, можно зайти в Музей Ватикана и увидеть Лаокоона, или в маленькую церквушку, где опускаешь монетку в щель и видишь Караваджо, а в галерее Боргезе даже есть «Прозерпина» Бернини – Феликс прирожденный сенсуалист и считает себя ее истинным фанатом. Но это не все: есть еще темные ароматные апельсиновые деревья, белые чашечки кофе, голубые послеполуденные часы и золотые вечера…

Я тебе говорила, что больше не могу читать современные романы? Видимо, это из-за того, что я знаю слишком много людей, которые их пишут. Я постоянно вижу их на фестивалях, они попивают красное вино и болтают, кто и где публикуется в Нью-Йорке. Сетуют на самые скучные вещи в мире – на недостаток рекламы, плохие рецензии или на тех, кто больше зарабатывает. Да какая разница? А потом они возвращаются домой и пишут душещипательные романчики про «обычную жизнь». Правда в том, что про обычную жизнь они ничего не знают. Большинство эту самую обычную жизнь десятилетиями в глаза не видели. Они с 1983-го сидят за столами с белыми льняными скатертями и жалуются на плохие отзывы. Как-то мне неинтересно, что они думают про обычных людей. Описывая обычных людей, они не оттуда смотрят – я считаю так. Написали бы лучше про свою настоящую жизнь и про то, чем реально одержимы. Зачем притворяться, будто их заботят смерть, горе и фашизм, когда реально они одержимы только тем, попадет ли их новая книга в обзор «Нью-Йорк таймс»? При этом многие, между прочим, выросли в совершенно обычных семьях, типа моей. Не все потомки буржуазии. Просто они выпали из нормальной жизни – не сразу, не после первой книги, может, после третьей или четвертой, но, как ни крути, слишком давно – и теперь, когда оглядываются, пытаясь вспомнить, на что вообще была похожа обычная жизнь, она уже так далека, что надо щуриться. Если бы литераторы честно писали про свою жизнь, никто не читал бы романы – и поделом! Может, тогда мы наконец-то осознали бы, как неправильна, как философски глубоко ошибочно устроена система производства литературы сегодня – как она выдергивает писателя из нормальной жизни, закрывает за ним дверь, а потом снова и снова твердит, какой он особенный и как важны его мнения. И вот он возвращается домой после выходных в Берлине, после четырех интервью для газет, трех фотосессий, двух мероприятий с аншлагом, трех затяжных ужинов, где все жаловались на плохие отзывы, открывает свой старенький макбук и начинает многообещающий романчик про «обычную жизнь». Это очень непростой разговор для меня, я от него почти заболеваю.

Проблема современного европейско-американского романа в том, что его структурная целостность держится на вытеснении жизненных реалий большинства населения земли. Честный взгляд на реальность, бедность и страдания, в которых приходится жить миллионам людей, сопоставление этих нищеты и страданий с жизнью «главных героев» сочтут либо безвкусицей, либо беспомощностью художника. Грубо говоря, кого заботит, что случится с главными героями романа, если все это происходит на фоне стремительно нарастающей и все более жестокой эксплуатации большинства человечества? Расстанутся главные герои или нет? Да какая разница, в этом-то мире! Таким образом, роман держится на том, что замалчивает правду о мире, тщательно залакировывая ее под гладкой поверхностью текста. Мы переживаем, разбегутся герои или останутся вместе, тогда, и только тогда, когда нам удается забыть о вещах более важных, то есть обо всем.

В этом отношении мои собственные тексты – худший образец, тут и говорить нечего. Поэтому я вряд ли буду еще писать романы.

Ты была не в настроении, когда отправляла последнее письмо, и написала ужаснейшие вещи про готовность умереть ради революции. Надеюсь, к тому моменту, когда прилетит мой ответ, ты скорее задумываешься о жизни ради революции и о том, какой будет эта жизнь. Ты говоришь, что лишь немногим есть до тебя дело, – не знаю, правда ли это, но некоторым из нас очень и очень важно, как ты там, – например, мне, Саймону, твоей маме. Еще мне, честно говоря, кажется, что лучше быть глубоко любимой немногими (как ты), чем нравиться многим (тоже, вероятно, как ты, но не буду углубляться). Прости, что так много жаловалась на промоушен книги, – ни один человек в здравом уме про это и слушать не станет, – и прости, что пообещала какое-то время избегать публичности и тем не менее поехала в Рим рекламировать свою новую книгу; просто я трусовата и ненавижу подводить людей. (Я бы извинилась и за то, что мы не встретились до вылета, но вообще-то это не моя вина – издатели наняли мне машину прямо до аэропорта.) Ты права, я слишком много зарабатываю и живу безответственно. Знаю, я тебе уже, наверное, наскучила, но не больше, чем самой себе, – и еще я люблю тебя и благодарна тебе за все.

Как бы там ни было, да, пожалуйста, навести меня после свадьбы. Саймона пригласить? Вдвоем мы наверняка сможем объяснить ему, почему нехорошо встречаться с невероятными красавицами моложе нас. Я, правда, пока не знаю, как это обосновать, но к тому времени наверняка придумаю. Люблю, Элис.

11

На следующий вечер после получения этого письма Айлин шла по Темпл-Бар к Дейм-стрит. Замечательный, ясный субботний вечер в начале мая, косые лучи солнца золотили фасады зданий. На Айлин была кожаная курточка поверх цветастого хлопкового платья, и, ловя взгляды встречных мужчин – парней в ботинках и флисовых куртках и мужчин постарше в тесных рубашках, – она сдержанно улыбалась и отводила взгляд. К половине девятого она добралась до автобусной остановки напротив старого здания Центрального банка. Достала из сумочки мятную жвачку, развернула и положила в рот. Мимо ехали машины, и тени медленно скользили по улице на восток; Айлин ногтем разглаживала фольгу фантика. Зазвонил телефон, и она вынула его из кармана. Звонила мама. Айлин ответила и после взаимных приветствий сказала: Слушай, я в центре жду автобуса, можно я перезвоню попозже?

Папа расстроен из-за этой истории с Дейрдрой Прендергаст, сказала Мэри.

Айлин, щурясь, пыталась рассмотреть номер приближающегося автобуса и жевала жвачку. Понятно, сказала она.

Может, поговоришь с Лолой?

Автобус проехал мимо. Айлин пальцами коснулась лба. Итак, отец недоволен Лолой, сказала она, и сказал тебе, чтобы ты позвонила мне, чтобы я повлияла на Лолу. По-твоему, это нормально?

Если тебе сложно, забудь.

Показался еще один автобус, и Айлин сказала: Мне пора, я перезвоню завтра.

Двери автобуса открылись, она зашла внутрь, приложила карту к валидатору, поднялась на второй этаж и села впереди. Впечатала название бара в приложении с картой; автобус двинулся через центр на юг. На экране пульсирующая голубая точка начала синхронное путешествие к пункту назначения в семнадцати минутах пути. Айлин закрыла приложение и написала сообщение Лоле.

Айлин: привет, ты так и не пригласила Дейрдру П на свадьбу?

Через тридцать секунд пришел ответ.

Лола: Хаха. Надеюсь, мамочка и папочка неплохо заплатят тебе за то, что ты взялась за грязную работенку вместо них.

Прочитав это, Айлин насупила брови и шумно выдохнула через нос. Она тапнула «ответить» и начала печатать.

Айлин: ты серьезно не собираешься звать родных на собственную свадьбу? ты хоть понимаешь, насколько это незрело и недобро?

Она закрыла мессенджер и снова открыла карту. По подсказке приложения она нажала кнопку «просьба об остановке» и спустилась на первый этаж. Поблагодарив водителя, вышла и, то и дело опасливо поглядывая в мобильник, направилась в ту сторону, откуда автобус приехал, – мимо салона красоты, бутика женской одежды, по пешеходному переходу, пока на экране не появилось голубое сообщение с текстом: «Вы достигли цели». Она завернула жвачку в фантик и бросила в урну.

Перед входом было небольшое крыльцо, прямо за дверью бар, а дальше зал с диванами и низкими столиками, и все это освещалось красными лампочками. Обстановка была странно-домашняя, словно в старинной гостиной, только залитой ярким красным светом. Сразу несколько друзей бросились здороваться с Айлин – поставили на стол бокалы и поднялись с диванов, чтобы обняться. Увидев одного из них – Дарака, – она радостно произнесла: Эй ты, с днем рождения! После чего заказала выпить и подсела на чуть липкий кожаный диван к своей подруге Поле. Из динамиков на стенах лилась музыка, время от времени в конце зала хлопала дверь уборной, выпуская полоску белого света, прежде чем закрыться. Айлин проверила телефон и обнаружила новое сообщение от Лолы.

Лола: Хммм, послушать что ли про собственную незрелость от человека, который в тридцатник застрял на дерьмо-работе с нищенской зарплатой и живет в ночлежке

Айлин какое-то время таращилась в экран, а потом убрала телефон. Рядом с нею женщина по имени Рошин жаловалась, что в ее квартире в цокольном этаже выбили стекло, а хозяин целый месяц не хотел его чинить. После этого все начали рассказывать ужастики про рынок аренды. Так прошел час или два. Пола заказала всем еще выпить. Из бара появились серебристые тарелки с горячими закусками: коктейльные сосиски, ломтики картошки, куриные крылышки, блестящие от соуса. Без десяти одиннадцать Айлин пошла в уборную и опять вытащила из кармана телефон. Уведомлений не было. Она зашла в мессенджер, вбила имя Саймона, и появились сообщения, которыми они обменялись вчера вечером.

Айлин: дома и в порядке?

Саймон: Да, как раз собирался тебе написать.

Саймон: Может у меня даже подарок для тебя

Айлин: правда??

Саймон: Надеюсь, тебя обрадует известие, что в магазине на пароме было спецпредложение на беспошлинный «Тоблерон»

Саймон: У тебя уже есть планы на завтрашний вечер?

Айлин: да в кои-то веки есть

Айлин: дарак празднует день рождения, извини

Саймон: А ок

Саймон: Можем тогда встретиться на неделе?

Айлин: да конечно

Это было последнее сообщение в переписке. Айлин воспользовалась туалетом, помыла руки, освежила помаду перед зеркалом, промокнула губы квадратиком туалетной бумаги. В дверь постучали, и она громко сказала: Секундочку. Она устало взглянула в зеркало. Ладонями потянула лицо вниз, в белом люминесцентном свете, лившемся сверху, резко и странно проступили кости черепа. Снаружи опять постучали. Айлин повесила сумочку на плечо, открыла дверь и вернулась в бар. Села рядом с Полой и взяла полупустой стакан, ждавший ее на столе. Лед в нем растаял. О чем тут речь? – сказала она. Пола ответила, что о коммунизме. Теперь все о нем говорят, сказала Айлин. Поразительно. Когда я только начинала заводить разговоры про марксизм, все надо мной смеялись. А теперь это общее место. Но всем новичкам, которые хотят сделать коммунизм классным, я могу сказать только одно: добро пожаловать, камрады. Никаких обид. У рабочего класса светлое будущее. Рошин подняла стакан, и Дарак тоже. Айлин, похоже уже немного пьяная, улыбалась. А тарелки уже унесли? – спросила она. Парень по имени Гэри, сидевший напротив, сказал: Однако никто из здесь сидящих не принадлежит к рабочему классу. Айлин почесала нос. Да, сказала она. Маркс, пожалуй, не согласился бы, но я понимаю, о чем ты.

Люди любят примазываться к рабочему классу, сказал Гэри. Но здесь нет выходцев из семей рабочих.

Это так, но здесь каждый сам зарабатывает себе на жизнь, да еще платит за аренду жилья, сказала Айлин.

Вскинув брови, Гэри сказал: Съемная квартира не делает тебя представителем рабочего класса.

О да, и то, что ты работаешь, тоже не делает. И то, что тратишь половину зарплаты на аренду, не имеешь никакой собственности, и то, что начальник тебе не дает никакого продыху, ничто из этого не делает тебя представителем рабочего класса, верно? Что же тогда делает? Правильный говор, что ли?

Он раздраженно расхохотался в ответ: А ты думала, что можешь разъезжать на папочкином БМВ, а потом прикинуться рабочим классом, если не найдешь общего языка с начальником? Это не мода, а идентичность.

Айлин сглотнула и отхлебнула из бокала. Теперь все что угодно стало идентичностью, сказала она. И ты меня не знаешь, между прочим. Не в курсе, почему ты так уверен, что все за этим столом не имеют отношения к рабочему классу, но про меня ты не знаешь вообще ничего.

Я знаю, что ты работаешь в литературном журнале, сказал он.

Божечки. Иными словами, у меня есть работа. Вот уж по-буржуазному.

Тут Дарак сказал, что, похоже, они используют один и тот же термин «рабочий класс» для совершенно разных групп людей: в одном случае подразумеваются люди, которые получают доход от труда, а не от капитала, а во втором – только бедные люди из первой группы, в основном горожане, с определенными культурными предпочтениями и атрибутами. Пола сказала, что представитель среднего класса тоже может быть социалистом, а Айлин сказала, что среднего класса не существует. И тут все начали перебивать друг друга. Айлин еще раз проверила телефон. Новых сообщений не было, на экране высветилось время – 23:21. Она осушила бокал, натянула куртку и, послав воздушный поцелуй, помахала всем на прощанье. Я домой, сказала она. С днем рождения, Дарак! До скорого! Посреди шума и разговоров, кажется, лишь немногие заметили, что она уходит, они помахали в ответ на прощанье.

Десять минут спустя Айлин села в другой автобус, на этот раз следующий в центр. Она устроилась в одиночестве у окна на верхнем этаже, вытащила телефон и разблокировала его. Открыв приложение соцсети, она вбила «эйдан лавин», и ткнула третью строку в результате поиска. Когда профиль загрузился, Айлин механически, не вникая пролистала страницу, чтобы посмотреть свежие обновления, скорее в силу привычки, чем внезапного интереса. Через пару кликов она переместилась со странички Эйдана Лавина на страничку Реально Мертвой Девушки и ждала, пока та загрузится. В этот момент автобус остановился у колледжа Святой Марии, двери открылись, пассажиры вышли. Страница открылась, и Айлин рассеянно пролистала последние обновления. Когда автобус уже трогался, снова прозвучал звонок остановки. Кто-то сел рядом с Айлин на соседнее кресло, она подняла глаза и на всякий случай вежливо улыбнулась, прежде чем вернуться к телефону. Два дня назад юзер Реально Мертвая Девушка запостила фотографию с заголовком «печальный случай». На фото ее руки обвивали темноволосого мужчину. Мужчина тэгнут как Эйдан Лавин. При взгляде на фото рот Айлин приоткрылся и снова закрылся. Она коснулась фотографии, чтобы увеличить ее. На мужчине была красная вельветовая куртка. Руки женщины вокруг его шеи привлекательные, пухленькие и красивой формы. Фото набрало тридцать четыре лайка. Автобус подъезжал к очередной остановке. Айлин посмотрела в окно. Они были у Гров-парка, перед каналом. Тень узнавания промелькнула на ее лице, Айлин нахмурилась и вскочила, протиснулась мимо соседнего пассажира. Когда двери открылись, она почти задыхаясь сбежала по ступеням и, благодарно кивнув водителю в зеркало заднего вида, вышла на улицу.

Близилась полночь. Окна квартир желтели над темными витринами магазина на углу. Айлин застегнула молнию куртки, поправила сумку и зашагала решительно и целеустремленно. По дороге она снова вытащила телефон и еще раз посмотрела на фотографию. Прокашлялась. Улица была тиха. Она убрала телефон и провела ладонями по куртке сверху вниз, словно вытирая их. Перейдя улицу, она зашагала бодрее, широко и свободно, и вскоре оказалась у кирпичного таунхауса, перед которым выстроились шесть пластиковых мусорок на колесиках. Взглянув вверх, она странновато усмехнулась и потерла лоб. Прошла по гравийной дорожке и позвонила во входную дверь. Ничего не происходило пять, десять секунд. Пятнадцать секунд. Она тряхнула головой и беззвучно пошевелила губами, словно репетируя разговор. Прошло двадцать секунд. Она развернулась, собираясь уйти. И тут из пластика домофона послышался голос Саймона: Алло? Она вернулась и молча уставилась на домофон. Алло, повторил голос. Она нажала кнопку.

Привет, сказала она. Это я. Прости.

Айлин, это ты?

Да, прости. Я это Айлин.

Что-то случилось? – спросил он. Поднимайся, я тебе открою.

Дверь запищала, и она вошла внутрь. В холле ярко горел свет, у почтовых ящиков кто-то оставил велосипед. Пока Айлин поднималась по ступеням, она нащупала на затылке выбившиеся из-под заколки волосы и аккуратно заправила их длинными ловкими пальцами. Проверила время на телефоне – 23:58, расстегнула куртку. Дверь Саймона уже была открыта. Он стоял босой, вглядываясь в коридор, глаза сонные и припухшие. Она остановилась на верхней ступеньке, держась за перила. Боже, прости, сказала она. Ты уже спал?

Что-то случилось? – спросил он.

Она поникла головой, не то измученная, не то пристыженная, и закрыла глаза. Прошло несколько секунд, прежде чем она их открыла и ответила: Все нормально. Я просто ехала домой с вечеринки Дарака и захотела увидеть тебя. Я не думала… Не знаю, почему я решила, что ты не спишь. Уже поздно, я в курсе.

Да еще не очень. Зайдешь?

Уставившись на коврик, она сдавленно ответила: Нет, нет, оставлю тебя в покое. Я такая дура, прости.

Он прищурился одним глазом и рассматривал ее, стоящую на верхней ступеньке. Не говори так, сказал он. Заходи, выпьем.

Она зашла за ним. Горела только одна лампа – на кухне, освещая маленькую квартиру, круг света от нее постепенно тускнел к краям. У дальней стены стояла сушилка для одежды, на ней были развешаны футболки, носки, нижнее белье. Пока она снимала куртку и туфли, он закрыл дверь. Она замерла перед ним, смиренно уставившись на половицы.

Саймон, сказала она, могу я попросить тебя кое о чем? Можешь ответить «нет», я не обижусь.

Конечно.

Можно я посплю в твоей кровати?

Он задержал на ней взгляд, медля с ответом. Да, сказал он. Запросто. Ты уверена, что все нормально?

Она кивнула, не поднимая глаз. Он налил ей стакан воды из-под крана, и они вместе пошли в спальню. Это была опрятная комната с темными половицами. В центре стояла двуспальная кровать, одеяло откинуто, прикроватная лампа включена. Окно напротив двери зашторено. Саймон погасил свет, и Айлин расстегнула платье, стянула через плечи и повесила на спинку рабочего кресла. Они забрались в постель. Она отпила воды из стакана и устроилась на боку. На несколько минут они замерли в неподвижности и молчании. Она посмотрела на него, но он отвернулся, она смутно различала лишь его затылок и плечо. Обнимешь меня? – спросила она. Он помедлил, словно собираясь что-то сказать, но затем развернулся и обвил ее руками, пробормотав: Вот, конечно. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, их тела соприкасались. Ммм, прогудел он. А потом сглотнул. Прости, сказал он. Ее губы были у его шеи. Все хорошо, сказала она. Это мило. Он глубоко вдохнул. В самом деле? – сказал он. Ты же не пьяна? Ее глаза были закрыты. Нет, сказала она. Она запустила руку ему в трусы. Он закрыл глаза и едва слышно застонал. Сколько-то времени она все так же касалась его, глядя снизу вверх на его сомкнутые, расслабленные веки, на его приоткрытый рот. Давай? – спросила она. Да, сказал он. Они полностью разделись. Я возьму презерватив, сказал он. Я на таблетках, сказала она, и он заколебался. Ого, сказал он. Вот как? Она кивнула. Они лежали каждый на боку, лицом к лицу. Он двигался внутри ее, придерживая за бедра. Она резко вдохнула, он потер ее выступающую тазовую косточку, оказавшуюся под его рукой. На несколько секунд они замерли. Он еще теснее прижался, и она, не разжимая век, тихонько заскулила. Уф, сказал он. Можно я переверну тебя на спину, тебе нормально будет? Мне кажется, так я смогу войти в тебя глубже, если ты за. Ее глаза были закрыты. Да, сказала она. Он вышел из нее, и она легла на спину. Когда он вошел снова, она вскрикнула и обхватила его ногами. Он перенес вес тела на руки и закрыл глаза. Через минуту она сказала: Я люблю тебя. Он выдохнул и задержал дыхание. Прошептал: Ох, я не… Я тоже люблю тебя, очень. Она гладила его шею сзади, глубоко и тяжело дыша ртом. Айлин, сказал он, прости, но я, кажется, сейчас кончу. Я просто… я не… я не знаю, прости. Ее лицо горело, она, задыхаясь, кивнула. Все нормально, сказала она. Не переживай, не извиняйся. Когда он кончил, они лежали обнявшись и дышали, ее пальцы скользили по его волосам. Затем его тяжелая, теплая рука медленно спустилась по ее животу вниз, между ног. Так можно? – спросил он. Закрывая глаза, она пробормотала: Да. Его средний палец двигался внутри ее, а большим он коснулся клитора, и она прошептала: Да, да. После они откинулись друг от друга, она упала на спину, сбросив с ног одеяло и переводя дыхание. Он лежал на боку, глаза полуприкрыты, и наблюдал за ней. Хорошо? – спросил он. Она словно подавилась смехом. Да, сказала она. Спасибо. Он мечтательно улыбнулся, скользнул взглядом по ее длинному стройному телу, растянувшемуся на постели. Всегда пожалуйста, ответил он.

Утром его будильник зазвонил в восемь и разбудил их обоих, Саймон приподнялся на локте и выключил его, Айлин лежала на спине, потирая пальцами глаза. По бокам штор проступали полосы белого дневного света. Есть планы на утро? – спросила она. Он вернул телефон на прикроватную тумбочку. Собирался пойти на девятичасовую мессу, сказал он. Но я могу и попозже сходить, не принципиально. Она все еще не открыла глаз и выглядела совершенно счастливой, волосы разметались по подушке. Можно с тобой? – сказала она. Какое-то мгновение он смотрел на нее сверху вниз, а потом просто ответил: Конечно. Они выбрались из постели, и, пока она принимала душ, он приготовил кофе. Айлин вышла из ванной, обернутая большим белым полотенцем, и они целовались у кухонного стола. Что, если во время мессы я буду думать о чем-то дурном? – спросила она. Он потрепал ее мокрый затылок. Типа сегодняшней ночи? – сказал он. Мы не сделали ничего дурного. Она поцеловала шов футболки на его плече. Пока она одевалась, он приготовил завтрак. Почти в девять они вышли из дома и направились в церковь. Внутри было прохладно и немноголюдно, пахло сыростью и благовониями. Священник читал из Евангелия от Луки и произнес проповедь о сострадании. Во время причастия хор пел «Вот я, Господь»[12]. Айлин подвинулась на скамье, давая Саймону пройти, и наблюдала, как он стоит в очереди с другими прихожанами, преимущественно пожилыми. На галерее сзади хор пел: Мрак сделаю светом пред ними[13]. Айлин привставала на месте, чтобы ни на секунду не потерять Саймона из виду, пока он получал у алтаря причастие. Он развернулся и перекрестился. Она села, положив руки на колени. Он поднял глаза к огромному куполу, губы его беззвучно шевелились. Она следила испытующим взглядом. Он вернулся и сел рядом, накрыв ее руку своею, и рука его была тяжела и спокойна. Затем он опустился рядом с ней на колени на мягкую подушечку, прикрепленную к скамье. Склонив голову на руки, он не выглядел ни мрачным, ни озабоченным, лишь спокойным, и губы его теперь не шевелились. Сцепив пальцы на коленях, она все наблюдала. Хор пел: Слышал я зов твой в ночи[14]. Саймон еще раз перекрестился и снова сел рядом. Она протянула к нему руку, и он спокойно взял ее и держал, медленно поглаживая костяшки ее пальцев. Так они и сидели, пока месса не кончилась. На улице они опять улыбались, и улыбки их были загадочны. Утро воскресенья выдалось прохладным и ясным, белые фасады зданий отражали солнечный свет, мимо ехали машины, люди выгуливали собак, перекрикиваясь через улицу. Саймон поцеловал Айлин в щеку, и они попрощались.

12

Элис, ты считаешь, что проблемы современного романа – это продолжение проблем современной жизни? Я согласна, что выглядит пошлостью и декадентством, даже эпистемической несправедливостью растрачивать себя на секс и дружбу, когда человеческая цивилизация катится в пропасть. Но однако это как раз то, чем я каждый день занимаюсь. Если хочешь, мы могли бы подождать, пока бытие выйдет на новый уровень, а до того момента вкладывать все умственные и физические ресурсы в экзистенциальные вопросы, забыв про собственные семьи, друзей, любимых и так далее. Но, по-моему, ждать придется долго, мы умрем раньше. В конце концов, лежа на смертном одре, разве не о детях и близких вспоминают в первую очередь? И разве смерть – это не персональный апокалипсис? И с этой точки зрения, есть ли что-то важнее, чем то, что ты насмешливо обозначаешь как «разбежаться или остаться вместе» (!), ведь под занавес жизни, когда впереди уже ничего не ждет, лишь об этом мы и хотим говорить. Может, мы только для этого и рождены – любить и беспокоиться о людях, кого мы узнали, и продолжать любить и беспокоиться, даже если есть вещи поважнее, которыми нам стоило бы заняться. И если именно из-за этого человеческий род вымрет, разве это не чудесная причина вымирания, просто чудеснейшая из всех, что можно вообразить? Вымереть из-за того, что нам следовало переустраивать распределение мировых ресурсов и сообща искать модель устойчивой экономики, а мы вместо этого переживали о дружбе и сексе. Из-за того, что мы слишком любили друг друга и слишком интересовались друг другом. Я обожаю человечество за это, и именно из-за этого мне хочется, чтобы мы выжили, – потому что мы так глупо одержимы друг другом.

Последнее я утверждаю, исходя из личного опыта. Вчера вечером по дороге с дня рождения я как бы случайно вышла из автобуса у Гров-парка и пошла к дому Саймона. Наверное, я была немного пьяна и расстроена и надеялась, что он похлопает меня по плечу и подбодрит. Или, может, я надеялась, что не застану его. Или что он там со своей девушкой и тогда мне станет еще хреновее. Не знаю. Не знаю, чего я хотела и на что рассчитывала. Как бы там ни было, я поднялась, оказалось, что я разбудила его, ему пришлось вылезти из кровати, чтобы открыть мне дверь. Было совсем не поздно, всего около полуночи. Он стоял в дверном проеме и выглядел усталым и постаревшим. Не имею в виду ничего плохого. Но подозреваю, что обычно я вижу его все тем же красивым блондинистым парнем, как во времена, когда была девчонкой. А вчера он стоял в дверях, и я осознала: он уже не тот мальчишка. Что я на самом деле знаю о его жизни? Когда я по-детски запала на Саймона, я слабо разбиралась в сексуальных ощущениях, и придумала фразу «особое прикосновение», чтобы описать себе, что чувствовала, когда он прикасался ко мне. Он, кстати, делал это либо случайно, либо так целомудренно, совсем уж невинно. «Особое прикосновение» – правда забавно? Сейчас мне смеяться хочется, стоит об этом вспомнить. Но прошлой ночью он просто обнял меня, и эти слова всплыли в голове, словно и не было никаких пятнадцати лет, и ощущения были те же самые.

Закончилось все тем, что сегодня утром мы вместе ходили к мессе. Церковь на его улице украшена очень стильным каменным портиком при входе, и название у нее необыкновенно католическое: Церковь Непорочной Марии, Прибежища грешников. На всякий случай: он не зазывал меня пойти с ним, я сама напросилась, хотя и сейчас не до конца понимаю зачем. Возможно, мне просто так хорошо с ним рядом, что я не хотела физически расставаться даже на час. Но возможно также, что я – как бы это сказать – не хотела отпускать его одного из ревности. Вот сказала и сама не понимаю, что имела в виду. Неужели меня задевает, что идея Бога ему дороже меня? Звучит бредово. Но что тогда? Снова сблизившись с Саймоном, пусть и ненадолго, я боялась, что он идет к мессе, чтобы замолить связь со мной? А может, в глубине души я сомневалась, что он на самом деле пойдет туда, и думала: если я попрошусь с ним, то ему придется признаться, что он не такой уж сильно верующий. Конечно же, в конце концов мы без приключений вместе вошли в церковь. Внутри все было бело-голубое, раскрашенные статуи, отделанные темными панелями кабинки для исповеди с роскошными бархатными занавесями. Большинство прихожан оказались маленькими старушками в курточках пастельных оттенков. Когда служба началась, Саймон не разволновался, не пришел в экстаз, не возрыдал о величии Бога Отца или вроде того, он остался самим собой. Он в основном сидел, слушал, вот и все. В самом начале, когда хором повторяли «Господи, помилуй» и все такое, какая-то часть меня хотела, чтобы он рассмеялся и сказал, мол, это лишь прикол. Меня пугало, как он держится, произнося слова вроде «я много согрешил», – хотя он говорил это вслух своим обычным голосом, точно так же я могла бы сказать «дождь пошел», если бы искренне верила, что дождь идет, и верить в это не казалось бы мне нелепым. Я часто оборачивалась на него, меня, подозреваю, тревожила его серьезность, а он просто дружелюбно поглядывал в ответ, словно говоря: Да, это месса, а ты чего ожидала? Потом читали про женщину, которая умастила ноги Иисуса благовонным маслом и, кажется, вытерла их своими волосами. Если я ничего не путаю. Саймон сидел и слушал эту откровенно причудливую и дикую историю и выглядел как всегда, совершенно спокойно и обычно. Я знаю, что повторяюсь про то, какой он был обычный, но это и было самое поразительное – отсутствие какой-либо перемены в нем, поразительно, что он оставался совершенно и узнаваемо тем же человеком, что и всегда, это-то и казалось мне самым загадочным.

После чтения священник благословил хлеб и вино и призвал прихожан: «Ввысь сердца». И все, буквально каждый в здании, одновременно дружным шепотом ответили: «Возносим к Господу». Неужели я и правда видела эту сцену своими глазами, прямо в центре Дублина лишь пару часов назад? Возможно ли, чтобы такое на самом деле происходило в реальном мире, где мы с тобой живем? Священник говорит «Ввысь сердца», и каждый, включая Саймона, отвечает без всякого промедления и без всякой иронии: «Возносим к Господу». Они что, правда верят, будто их сердца в этот момент возносятся к Господу, что бы это ни значило? Если бы я спросила себя об этом еще день назад, я бы ответила «разумеется, нет». Месса – это просто социальный ритуал, верующие на самом деле не раздумывают о Боге, и по-настоящему они никогда не пытаются вознести свое сердце к нему или разобраться, как такие вещи делаются. Но сегодня я чувствую иначе. Я ощутила, что по крайней мере часть людей в этой церкви искренне верили, что они возносят сердце к Господу. И Саймон, по-моему, тоже верил. Я думаю, он знал, о чем говорил, размышлял об этих словах и уверовал в их истинность. Потом священник попросил нас приветствовать друг друга с миром и любовью, и Саймон пожал руку всем седым крохотным старушкам, а потом пожал и мою и сказал «Мир тебе», и в тот момент мне хотелось, чтобы он и правда желал мне этого. У меня вдруг пропало желание, чтобы он шутил, наоборот, мне хотелось, чтоб он и был таким же серьезным, каким казался, и даже еще серьезнее, и чтобы верил в каждое слово.

Возможно ли, что за время службы я начала восхищаться искренностью веры Саймона? Но с чего бы мне восхищаться человеком из-за того, что он верит в то, во что я сама не верю, не хочу верить и вообще считаю заблуждением и абсурдом? А если бы Саймон начал поклоняться черепахе как сыну Божьему, я тоже восхищалась бы его искренностью? С рационалистической точки зрения в поклонении черепахе столько же смысла, что и в поклонении иудейскому проповеднику первого века. Учитывая, что Бога нет, объект поклонения – вещь случайная, это может быть хоть Иисус, хоть пластиковое ведро, хоть Уильям Шекспир, без разницы. И все же я знаю, что не смогла бы восхищаться искренностью Саймона, если бы он избрал путь поклонения черепахе. Значит, я просто восхищаюсь ритуалом? Восхищаюсь его способностью слепо и некритично принимать чужую мудрость? Или я все-таки втайне верю, будто в Иисусе что-то есть и превозносить его как Бога если не разумно, то по крайней мере допустимо? Не знаю. Может, все дело в спокойствии и нежности, с которыми Саймон держался в церкви, в том, как он повторял молитвы – тихо и чинно, совсем как низенькие пожилые леди, ничуть не старался отличаться от них, не пытался показать, что верит сильнее или, наоборот, слабее их, или что вера его более критична и интеллектуальна, – просто так же, как они. И его, похоже, совершенно не смущало, что я была там и наблюдала за ним, – в смысле он не стеснялся меня, хоть я и не очень вписывалась, и не стеснялся себя, что я увижу его преклоняющимся перед высшей силой, в которую сама не верю.

Позже на улице он поблагодарил меня за компанию. На секунду я испугалась: вот сейчас он попытается обернуть все шуткой, просто из-за смущения или нервов, и эта мысль меня ужаснула. Но нет. Я должна была знать, что он не поступил бы так, это не в его характере. Он лишь поблагодарил, и мы разошлись, каждый своей дорогой. Надеюсь, ты поймешь меня правильно, если я скажу, что поход на мессу был по-своему романтичным. Может, это дало мне почувствовать, какой Саймон глубокий и серьезный, я долго не замечала в нем этого, а может, все дело в том, как нежно мы пожимали друг другу руки. Или, как предположил бы эволюционный биолог, может, я всего лишь маленькая беззащитная женщина, которая, проведя с мужчиной ночь, потом испытывает к нему особое влечение и нежность. Не стану заноситься, может, так и есть. Пишу это письмо и ощущаю те самые влечение и нежность к Саймону, даже немного желание заботиться, и кто его знает, почему так. Если бы я сегодня утром отправилась сразу домой, а не в церковь с ним, вряд ли сейчас испытывала бы то же самое – но если бы мы просто сходили утром к мессе и не провели вместе предыдущую ночь, я тоже вряд ли переживала бы такое. Сочетание, казалось бы, самое немыслимое: переспать и отправиться вместе в церковь, но именно благодаря ему у меня появилось чувство, что я вошла в его жизнь, пусть и ненадолго, и увидела в нем то, чего раньше не замечала, он открылся мне с новой стороны.

Кстати, о дружбе и романтике: как там Рим? Как Феликс? Как вообще дела? Пассажи про сексуальность из твоего письма очень позабавили. Ты правда думаешь, что ты единственный человек в мире, у кого есть сексуальные желания?? На случай, если ответ «да», прикрепляю pdf с эссе Одри Лорд «Использование эротики», уверена, оно тебя порадует. И наконец – да, конечно, ты должна пригласить Саймона! Я знаю, он хочет повидаться с тобой, и для меня нет на свете ничего лучше, чем провести с вами обоими неделю на побережье.

Люблю всегда, А.

13

Тем же воскресным утром в Риме Элис не могла разобраться, как выключить душ. Она вытерлась, накинула халат и позвала на помощь Феликса. Он вошел, отвернул к стене лейку душа, стал ее рассматривать и нажимать на кнопки, но безрезультатно, Элис стояла позади, с волос капало на плечи. Он открутил пластмассовую головку душа и прищурился на лейбл. Левой рукой вытащил из кармана телефон и протянул Элис. Когда мобильник оказался у нее в руках, он произнес марку и номер модели и попросил погуглить, а сам снова принялся нажимать на кнопки, пытаясь понять, как они работают. Она коснулась значка браузера в его телефоне, и тот открылся на популярном порносайте. Страница с результатами поиска по запросу «жесткий анал». На верхней картинке женщина стояла на коленях на стуле, а мужчина сзади сжимал ей горло. На следующем фото заплаканная женщина с размазанной помадой и потекшей от слез тушью. Не касаясь экрана, Элис вернула телефон Феликсу и сказала: Ты, наверное, хотел закрыть это. Он взял телефон, взглянул, и мгновенно покраснел – и лицо, и шея. Лейка душа развернулась от стены, ему пришлось ловить ее и возвращать на место свободной рукой. Э-э, сказал он. Прости. Черт, как неудобно, прости. Она кивнула и засунула руки в карманы халата, тут же вытащила их и ушла в свою комнату.

За считаные минуты Феликс разобрался с душем. Потом он вышел из квартиры и отправился гулять. Прошло несколько часов. Элис работала у себя в комнате, Феликс в одиночестве бродил по городу. Он слонялся по Корсо в наушниках, разглядывал витрины и время от времени проверял телефон. Элис сходила на кухню, съела банан, кусок хлеба и половинку плитки шоколада, возвратилась к себе в комнату.

Феликс вернулся, постучался в дверь Элис и, не открывая, спросил, не проголодалась ли она.

Я уже ела, сказала она. Спасибо.

Он покивал, ущипнул переносицу, попятился и тут же шагнул обратно. Покачал головой и снова постучался.

Можно войти? – спросил он.

Конечно.

Он открыл дверь и застал Элис сидящей на кровати, она прислонилась к изголовью, на коленях ноутбук. Окно было открыто. Он стоял на пороге, но не входил, одной рукой оперся на дверной косяк. Она вопросительно склонила голову набок.

Я душ починил, сказал он.

Я видела. Спасибо.

И она опять уткнулась в ноутбук. А он все огорченно стоял.

Ты злишься на меня? – спросил он.

Не злюсь.

Мне так хреново из-за случившегося.

Не переживай, сказала она.

Он потер дверной косяк, наблюдая за нею.

Ты правда хочешь, чтобы я не переживал, или это только слова? – спросил он.

Ты о чем?

Ты как-то странно ведешь себя.

Она пожала плечами. Он ждал, что она скажет, но она молчала.

Вот, видишь, сказал он. Ты же не разговариваешь толком.

А что ты хочешь, чтобы я сказала, не понимаю. Это твое дело, какое порно смотреть. Но ты, к несчастью, оставил эту страницу открытой, есть из-за чего забеспокоиться.

Он нахмурился: Я бы не сказал, что это повод для беспокойства.

Конечно, ты бы так не сказал.

На что ты намекаешь?

Она зло посмотрела на него: Что ты хочешь услышать, Феликс? Ты смакуешь видео, где с бедными женщинами вытворяют запредельную жуть, – и что я должна сказать? Что это нормально? Разумеется, нормально. В тюрьму тебя за это не посадят.

А ты считаешь, стоило бы?

Не твое дело, что я думаю.

Он рассмеялся. Не вынимая рук из карманов, он покачал головой. Легонько попинал ботинком дверной косяк. В твоей истории поиска ничего стыдного нет, я так понимаю.

Ничего подобного.

Что ж, ты безукоризненна.

Она что-то печатала, больше не поднимая на него глаз. Он наблюдал за нею.

Сомневаюсь, что ты на самом деле переживаешь об этих женщинах, сказал он наконец. Думаю, ты разозлилась, потому что мне нравится то, что тебе не по душе.

Может.

А может, ты к ним ревнуешь.

Тут они посмотрели друг на друга. Она спокойно сказала: По-моему, просто позор, что ты так со мной разговариваешь. Но нет, я не ревную к тем, кому приходится унижаться ради денег. Мне повезло, что у меня нет такой необходимости.

Но заполучить меня твои деньги не очень-то помогают, да?

Не дрогнув, она ответила: Отнюдь, последние три дня я наслаждаюсь твоей компанией. Чего же мне еще хотеть?

Он оглянулся на гостиную, потер ладонями лицо, как человек, крайне истощенный – и умственно, и физически. Она бесстрастно наблюдала.

Так это все, что тебе надо, – наслаждаться моей компанией? – сказал он.

Да.

И ты, значит, наслаждалась ею?

Очень, сказала она.

Он огляделся, медленно качая головой. Наконец зашел в комнату и сел спиной к Элис на свободный край кровати.

Я прилягу на секундочку? – сказал он.

Конечно.

Он лег на спину. Она продолжила печатать. Кажется, писала письмо.

Ты вызываешь во мне невероятное чувство вины за то, что я даже таким уж плохим не считаю, сказал он.

Не прекращая печатать, она ответила: Приятно, что тебе так важно мое мнение.

Ты считаешь, что это плохо, ну ладно, сказал он. Но, честно говоря, я делал вещи и похуже. Понимаешь, если тебя может оттолкнуть то, что я зашел на какую-то страницу в интернете, вряд ли мы по-настоящему подружимся, ведь для меня в этом нет ничего такого. Я поступал гораздо ужаснее.

Тут она перестала печатать и взглянула на него. Например? – сказала она.

Да много чего. Даже не знаю, с чего начать. Например, вот за что можешь меня презирать. Примерно год назад я подцепил одну девчонку на вечеринке, а потом обнаружил, что она еще школьница. Я говорю это не чтобы подразнить тебя, я всерьез. Думаю, ей было лет шестнадцать-семнадцать.

Она выглядела старше?

Хотел бы я сказать, что да. Но я в тот момент даже не задумался об этом. Мы оба напились, и ей типа все нравилось. Знаю, звучит ужасно. Не то чтобы я нарочно пристал к ней из-за того, что она ребенок, я бы никогда ее не коснулся, если бы знал, но что сделано, то сделано – как ни крути, это неправильно. Не буду говорить, мол, ну ошибся, с каждым может случиться. Потому что от начала и до конца это была моя дурость. Но я не стану тебя нагружать, как мне из-за этого хреново. Но мне хреново, ясно?

Она тихо сказала: Я тебе верю.

И если по-честному, есть еще кое-что похуже. Самый мой чудовищный поступок, если ты готова услышать…

Он умолк, и она кивнула, чтобы он продолжал. Он перевел взгляд на гостиную и как-то сморщился, словно смотрел на слепящий свет.

Вот самое отвратительное, что я натворил: когда я учился в школе, от меня забеременела одна девчонка. Она заканчивала среднюю школу, а я только что перешел в старшую. Может ли быть что-нибудь ужаснее? Ее матери пришлось везти ее в Англию. Наверное, на пароходе. Ей было лет четырнадцать, совсем еще ребенок. Мы даже сексом не имели права заниматься, а я уговорил ее. Я пообещал, что все будет хорошо. И это самое ужасное.

Она этого хотела или ты ее заставил?

Она говорила, что хочет этого, но боится забеременеть. А я ответил, что все обойдется. Не то чтобы я прямо давил на нее – только сказал, чтоб не парилась из-за беременности. Может, это тоже типа давление? Но когда тебе пятнадцать, о таких вещах не задумываешься, во всяком случае, я не задумывался. Сейчас я бы ни за что не стал уговаривать кого-то, кто сам не хочет, даже пальцем бы не пошевелил. Хочешь верь, хочешь нет, я пойму, если не поверишь, но стоит мне вспомнить те свои слова, жутко не по себе делается. Пульс сбивается и все такое. И я думаю про истинных злодеев, серийных убийц и так далее, и спрашиваю себя, может, и я один из этих психопатов. Ведь я убедил ее, что тревожиться не о чем, и я был старше, она, наверное, решила, раз я говорю, то знаю. А я на самом деле не верил, что так может выйти. И меня тогда даже совесть не мучила. Только потом, когда уже окончил школу, я задумался, что натворил с нею. Меня это пугает и вообще.

Ты знаешь, как она сейчас? – сказала Элис.

Да, мы порой сталкиваемся. Она уехала из города, работает в Суинфорде. Иногда приезжает домой, и мы пересекаемся.

Она с тобой здоровается при встрече?

Да, сказал он. Не то чтобы мы теперь не разговариваем друг с другом. Просто мне очень хреново, как увижу ее, сразу вспоминаю, что наворотил.

Ты попросил у нее прощения?

Может, потом когда-нибудь. Мы толком и не общались с тех пор, как я начал сожалеть о случившемся. Не хочу напоминать ей и расстраивать на ровном месте. Не знаю, что она думает. Может, она просто перелистнула эту страницу, живет дальше и не терзается. Надеюсь, что так. Но ты можешь осуждать меня, если хочешь. Я не стану себя выгораживать.

Он лежал повернувшись к ней, голова на подушке, глаза горели, почти сверкали в дневном свете, лившемся сквозь окно за ее спиной. Она села прямо, глядя на него сверху вниз, лицо вытянулось.

Не мне тебя судить, сказала она. Когда я вспоминаю о своих дурных поступках, чувствую себя точно так же, как ты описал. Паника, слабость и все остальное. В школе я издевалась над одноклассницей, очень жестоко. Без особого повода, просто донимала ее. Потому что другие тоже так делали. А потом мне сказали, что все ее травили, потому что я была заводилой. Как вспомню, так страшно становится. Ума не приложу, почему мне хотелось причинять кому-то такую боль. Хочется верить, что больше я ничего подобного не совершу, что бы ни случилось. Но сделанного не отменить, и мне придется жить с этим.

Он молча пристально смотрел на нее.

Я никак не могу поправить того, что натворил ты, сказала она. А ты никак не можешь поправить моих ошибок. Так что оба мы плохие люди.

Если мы с тобой одинаково плохи, то еще можно жить. Даже если мы оба ужасны, это все равно лучше, чем быть ужасным в одиночку.

Она ответила, что понимает. Он вытер пальцами нос и сглотнул, отвернулся и уставился в потолок.

Я хочу взять свои дурацкие слова назад, сказал он.

Не переживай. Я тоже наговорила лишнего. Очень глупо было разглагольствовать про бедных женщин, унижающихся ради денег. На самом деле я так не думаю. Уже не важно, мы оба были на взводе.

Посмотрев на свои ногти, он сказал: Поразительно, как ты умеешь меня выбесить.

Она рассмеялась. Ничего удивительного, сказала она. Я так на многих действую.

Я скажу тебе, в чем дело: порой ты держишься очень высокомерно. Ты не одна такая, но другим я не позволяю себя задеть, а тебе удается. Если совсем честно, я думаю, это потому, что ты мне нравишься. И когда ты ведешь себя по-сволочному, мне на стену хочется лезть.

Она молча кивнула. Минуту, две, три они сидели на кровати, не проронив ни звука. Наконец он дружески коснулся ее колена и сказал, что пойдет в душ. Он вышел, а она все сидела неподвижно. В ванной он открыл воду и, глядя в зеркало, стоял и ждал, пока пойдет теплая. Казалось, разговор подействовал на них обоих, но невозможно было разгадать, как именно: что он значил, как повлиял на их чувства друг к другу, сблизил он их или отдалил. Возможно, они и сами не знали, четких ответов на эти вопросы еще не было, и оба они все еще переваривали сказанное и услышанное.

/

Тем вечером Элис ужинала в городе с журналистами и книготорговцами, а Феликс поел в квартире один. Потом они встретились, чтобы выпить вместе, и отправились в Колизей. Тот в темноте походил на высушенный скелет, на останки древнего насекомого. Здесь и правда есть на что посмотреть, сказал Феликс. Элис улыбнулась, и он взглянул на нее. Что? – сказал он. Ты смеешься надо мной. Она покачала головой и ответила: Я просто радуюсь, что ты со мной, вот и все. Вернувшись в квартиру, они пожелали друг другу спокойной ночи, и Элис отправилась в постель. Феликс сидел на кухне, залипнув в телефоне, а она лежала с открытыми глазами в соседней комнате, уставившись в никуда. После полуночи он постучался к ней.

Да? – сказала она.

Он заглянул с телефоном в руке. Ты спишь? – сказал он. Она сказала, что нет. Можно показать тебе одно видео? – спросил он. Она села и сказала «да». Он зашел, закрыл дверь и сел на кровать рядом с нею, она подвинулась, освобождая ему место. Он все еще был в уличных спортивных штанах и футболке. На видео енот развалился как человечек, растопырив ножки, на нем был нагрудничек, а на животике стояла миска темных вишен. Енот потянулся к миске своей крошечной когтистой лапкой, схватил ягоду и засунул в рот, и все это как-то очень по-человечески, еще он кивал, как довольный гурман, одобряющий вкус вишни. Видео называлось «Енот наслаждается фруктами». Оно длилось целую минуту, и все это время енот только и делал, что ел и кивал. Элис засмеялась и сказала: невероятно. Феликс сказал, мол, так и думал, что ей понравится. Потом он выключил экран телефона и задумчиво откинулся на спинку кровати. Она лежала на боку, лицом к нему, до пояса укрытая одеялом.

Ты спала? – снова спросил он.

Нет.

Надеюсь, я тут ничему не помешал.

На что ты намекаешь? – спросила она. Чему ты мог помешать?

Не знаю. Что там девушки делают по ночам, лежа в постели.

Она с любопытством посмотрела на него. А, сказала она. Нет, я не мастурбировала, если ты об этом.

Подозреваю, ты вообще этим не занимаешься?

Конечно занимаюсь, но не прямо сейчас.

Он устроился поудобнее, лег на спину, голова на подушке, и смотрел в потолок. Она подложила руку под голову, наблюдая за ним.

И о чем ты думаешь, когда занимаешься этим? – сказал он.

О разном.

Мимолетные фантазии и все такое?

Так и есть, сказала она.

И кто в этих фантазиях в главной роли?

Я, конечно же.

Он от души расхохотался. Разумеется, сказал он. Это само собой, но с кем? Может, известные актеры, знаменитости всякие.

Вряд ли.

Тогда твои знакомые.

Чаще, сказала она.

Он повернулся к ней, лицом к лицу.

А как насчет меня? – сказал он.

Она на мгновение закусила нижнюю губу и сказала: Порой я думаю о тебе.

Он протянул руку и коснулся ее ночнушки, пальцы легли на талию. И что я в твоих фантазиях делаю? – спросил он.

Она засмеялась, темнота мешала понять, смутилась ли она. Я представляю тебя очень, очень нежным со мной.

Его это, казалось, позабавило. Правда? – сказал он. А как это?

Она отвернулась и уткнулась лицом в подушку, можно было подумать, что она все-таки смущена, но когда она заговорила, в голосе слышалась улыбка. Ты будешь надо мной смеяться, если я расскажу, сказала она.

Честно, не буду.

Ну, по-разному. У меня не одна и та же фантазия каждый раз. Но во всех есть кое-что общее – это дико тщеславно, ты будешь смеяться. Обычно я никому такого не рассказываю, но ты спросил. Мне нравится воображать, что ты по-настоящему хочешь меня – неистово, а не как обычно.

Он легко провел ладонью вдоль ее ребер, сверху вниз. А как ты понимаешь это? – сказал он. В фантазии. Я сам признаюсь или это без слов ясно?

Ясно без слов. Но потом ты еще это и скажешь.

И ты уступаешь моему желанию или просто дразнишь?

Она еще глубже зарылась лицом в подушку. Его рука прошлась по талии, скользнула выше, к мягкой линии груди. Она прошептала: Ты получаешь то, что хочешь.

Так почему же так важно, насколько сильно я тебя хочу? – сказал он. Я умоляю тебя?

Нет, нет, ты не давишь. Просто тебе это очень нужно.

Можно спросить, насколько я хорош? Или я так сильно хочу, что нервничаю и это мне мешает?

Она повернулась к нему лицом, снова лежа на боку. Его пальцы скользнули по ее груди до бретельки ночнушки и обратно вниз.

Иногда я представляю, что ты нервничаешь, сказала она.

Он кивнул, всем своим видом выражая живой интерес. Можно еще кое о чем спросить? – сказал он. Отвечать не обязательно. О чем ты думаешь, когда кончаешь?

Я думаю о том, как кончаешь ты.

Как? В тебя?

Обычно да.

Медленно, словно в глубокой задумчивости, он провел тыльной стороной ладони по ее животу, вниз к пупку. Она не отрывала от него взгляда.

Я знаю, что ты сейчас скажешь, сказала она.

Да? И что?

Я собираюсь спросить, представлял ли ты меня когда-нибудь в таком же смысле, и ты ответишь: Как-то нет.

Он засмеялся, поглаживая тыльной стороной ладони ткань ее ночнушки. Нет, я так не скажу. Могу рассказать, если хочешь, но я бы лучше побольше послушал о твоих фантазиях. Раз там все вращается вокруг меня, мне приятно слушать, ну и вообще интересно. Я раньше уже пытался расспрашивать людей об этом, но обычно они ничего не рассказывают.

Вот как, сказала она. Так это у тебя такой метод съема? А я думала, у нас интимный разговор.

Он неловко рассмеялся. Так и есть, интимный, ответил он. Я раньше спрашивал, но никто обычно не отвечал. Я спрашивал только тех, с кем встречался. Я никого не пытался так склеить.

Немного необычно. Но я и не думала на самом деле, что ты меня клеишь.

Ну, я мог бы показать тебе видео про енотика и утром, сказал он.

Она рассмеялась, а он улыбался, довольный, что рассмешил ее.

Ты же догадываешься, почему я здесь, добавил он.

Без понятия! – сказала она. Мы уже четыре ночи в Риме и, похоже, ты был совсем не в том настроении.

Надо было получше узнать друг друга.

Да ты джентльмен.

Он снова повернулся на спину. Не знаю, сказал он. То в настроении, то нет. Честно говоря, ты порой немного пугаешь, может, ты и сама знаешь об этом.

Мне про это говорили, но от тебя я такое не ожидала услышать, сказала она.

Он молча пожал плечами.

А сейчас я тебя больше не пугаю? – сказала она.

Разве что немного. Но, знаешь, когда тебе рассказывают самые тайные сексуальные фантазии, страх немного отступает. Без обид, но я же давно вижу, что ты запала на меня.

Она холодно ответила: Ты обещал не смеяться, если я расскажу. Ну что же, вперед, меня не задевает, но, по-моему, это как-то дешево.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Вот видишь? – сказал он. Когда ты так говоришь, это отпугивает. Я, кстати, не смеялся над тобой, жаль, что ты так это восприняла. Но когда ты злишься, то начинаешь вести себя, будто ты в сто раз круче. Будто я перед тобой – червяк ничтожный.

Какое-то время она лежала и молчала. Затем печально ответила: Ладно, я защищаюсь и держусь надменно, и тебе от этого плохо. И несмотря на это, все равно очевидно, что я влюблена в тебя. Видимо, я выгляжу жалко в твоих глазах и быть со мной не очень-то приятно.

Именно, сказал он. Так и есть. Видимо, поэтому я и таскаюсь за тобой повсюду как полный идиот уже четыре дня.

Зачем ты поехал? – спросила она. Просто подразнить меня?

Да хрен знает. Мне нравится болтать с тобой. Когда мы расходимся по своим постелям, я обнаруживаю, что думаю о тебе. Так что я решил зайти и проверить, может, ты тоже обо мне думаешь. Нормально?

И что именно ты думаешь?

Он потрогал языком задние зубы, размышляя. Примерно о том же, о чем и ты, ответил он. Я представляю, что ты реально хочешь меня. И я тебя немного поддразниваю вначале, и могу заставить кончить много-много раз, как-то так. Фантазия как фантазия. Единственный странный момент: когда мы приехали сюда, особенно последние две ночи, когда я думаю о тебе, у меня появляется чувство, что в это самое время ты тоже думаешь обо мне в своей комнате. Ты же думала?

Да, сказала она.

И кажется, будто ты лежишь рядом. Сегодня утром я проснулся и пару секунд сомневался, приснилось ли мне это все или было на самом деле, – в смысле не сразу понял, один я в постели или с тобой. Так это все было реально.

И что ты почувствовал, когда понял, что ты там один? – тихо спросила она.

Честно, на долю секунды? – сказал он. Разочарование. Или, не знаю, мне вроде как стало одиноко. Он помедлил секунду и спросил: Давай сейчас?

Она сказала «да». Он просунул руку под ночнушку и провел пальцем вдоль края трусиков. Рот ее приоткрылся, она бесшумно выдохнула. Его указательный палец осторожно вошел в нее, и она тихонько застонала. Его лицо раскраснелось. Ты такая влажная, сказал он. Ее дыхание стало быстрым и глубоким, глаза закрыты. Он облизнул верхнюю губу и сказал: Можно я сниму с тебя это? Она немного приподнялась, и он раздел ее. Потом стянул через голову свою футболку, она кончиками пальцев сквозь одежду ощутила его эрекцию. Я так сильно хочу тебя, сказала она. Он покраснел до кончиков ушей. Правда? – сказал он. Прямо сейчас? Она спросила, есть ли у него презерватив, и он ответил «есть, в бумажнике». Она лежала на спине, пока он заканчивал раздеваться и доставал из кармана бумажник. Она наблюдала за ним, рассеянно пощипывая кожу с внутренней стороны локтя. Феликс, сказала она. Я сто лет этим не занималась, ничего? Они неуверенно посмотрели друг на друга – Элис, похоже, переживала о том, что подумал Феликс, а Феликс недоумевал, зачем она это сказала. Он достал из бумажника квадратик фольги. Это ты к чему? – спросил он. Она смущенно пожала плечами, не переставая щипать себя. Он отвел ее руку и сказал: Прекрати, ты себя расцарапаешь. В чем дело? У тебя же это не в первый раз или типа того? Она смущенно рассмеялась, и он вслед за ней, кажется с облегчением. Нет, сказала она. Просто в последнее время я как-то странно жила. Года два. А прежде все было нормально. Он погладил ее ногу и понимающе сказал: Все хорошо. Ты нервничаешь? Она кивнула. Он порвал фольгу и достал презерватив. Не волнуйся, сказал он. Я о тебе позабочусь. Он опустился на нее и поцеловал в шею. Позже, когда они закончили, Элис мгновенно уснула, даже не поменяв положения рук и ног, запутавшихся в постельном белье. Феликс лег на бок, продолжая смотреть на нее, а потом перевернулся на спину и уставился в потолок.

14

Дорогая Айлин, письмо про вас с Саймоном порадовало мое усталое сердце. Ты заслужила немного романтики! И он, по-моему, тоже. Можно я расскажу тебе кое-что о нем, про что обещала молчать, но теперь нарушу слово – мне кажется, момент подходящий? Несколько лет назад, когда ты только переехала к Эйдану, Саймон как-то днем заскочил ко мне выпить кофе. Мы поболтали о том о сем, ничего особенного, и, уже уходя, он вдруг остановился в дверях твоей прежней комнаты и заглянул в нее. Она уже пустовала, на кровати голый матрас, и светлый прямоугольник на обоях там, где у тебя висел плакат Маргарет Кларк[15]. Каким-то неестественно жизнерадостным тоном Саймон сказал: «Тебе будет ее не хватать». И я, не успев задуматься, ответила: «Тебе тоже». Прозвучало нелепо, ведь на самом деле ты переехала поближе к нему, в тот же район, но он совсем не удивился, что я так сказала. Он просто ответил: «Да, разумеется». Мы еще немного так постояли в дверях твоей комнаты, и он вдруг рассмеялся и попросил: «Пожалуйста, не говори ей об этом». Ты тогда была с Эйданом, и я, конечно же, ничего тебе не рассказала. Не стану утверждать, будто я всегда знала, что этим все и кончится, я не знала. Я видела, что вы с Саймоном очень близки, и была в курсе случившегося в Париже. Но почему-то все не догадывалась, что он давным-давно влюблен в тебя. Мне кажется, никто не догадывался. И больше мы с ним никогда про это не говорили. Ужасно, что я тебе все рассказала, как думаешь? Надеюсь, нет. Из твоего письма не очень понятно, собираетесь ли вы встречаться или нет. Что ты думаешь?

Вчера после обеда – сразу, как пришло твое письмо, если быть точной, – Феликс рассказал про всякие вещи, которые он когда-то натворил и позже пожалел. Это был один из разговоров «худшее, что я совершил» – и за ним есть по-настоящему плохие поступки. Не буду вдаваться в подробности, но некоторые истории касались отношений с женщинами. Не мне его судить, нет у меня на это никакого права, и к тому же меня мучает вина за собственные проступки. Моим первым желанием было простить его, ведь он, очевидно, так долго угрызался и винил себя. Но я осознала, что и на это у меня тоже нет права, ведь все, что он сделал, повлияло на жизни других людей, не на мою. Я – третья сторона, не имеющая к делу никакого отношения, и не могу отпустить ему его грехи, а он не может отпустить мои. Поэтому нельзя сказать, что я «прощала» его, это другое. Я просто поверила, что его раскаяние искреннее и он никогда-никогда так больше не поступит. Это заставило меня задуматься о всех людях, совершивших что-то плохое – как им теперь быть, и что мы как общество можем тут поделать. Сегодня поток притворных публичных извинений, по-видимому, обесценил прощение. Но что на самом деле делать людям, которые в прошлом совершили нечто ужасное? Вдруг начать кричать об этом на каждом углу, чтобы предвосхитить публичное разоблачение? Или затаиться, чтобы не привлекать к себе повышенного внимания? Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что людей, в прошлом серьезно ошибавшихся, не так уж и мало. Честно говоря, я подозреваю, что если бы завтра умерли все, кто в личных отношениях совершил что-то недопустимое, то в живых остались бы человек одиннадцать. Я не только про мужчин! Включая женщин, детей, вообще всех. Что, если не только редкие злодеи где-то там опасаются разоблачения? Что, если этого боится каждый из нас?

Ты упомянула в письме, что слышала на мессе про женщину, омывшую ноги Иисуса благовонным маслом. Я могу ошибаться, потому что в Евангелии несколько таких похожих историй, но мне кажется, что это был отрывок из Евангелия от Луки, в котором грешница мазала миром ноги Иисуса. Я только что перечитала этот эпизод в Дуэ-Реймсском переводе, который брала с собой в клинику. Ты права, история странная и даже (как ты выразилась) причудливая. Но ведь и интересная? Описывая эту женщину, про нее говорят только одно: она была грешницей. И как знать, что она там натворила? Может, она просто была изгоем, безвинной маргиналкой? А может, и правда совершила что-то такое, что и ты, и я сочли бы серьезным проступком. Такое ведь тоже возможно, да? Может, она мужа убила, или детей мучила, или еще что-то такое. И прослышав, что Иисус остановился в доме фарисея Симона, она пришла и разрыдалась так сильно, что облила ноги его своими слезами. Потом начала отирать их своими волосами и мазала благовонным маслом. Как ты и сказала, все это выглядит довольно абсурдным, даже смутно эротичным – и фарисей Симон, похоже, и вправду был потрясен и смущен, что Иисус позволил грешнице так интимно прикасаться к себе. Но Иисус, как всегда, озадачивает, он говорит, что все ее бесчисленные грехи прощаются, потому что она так сильно возлюбила его. Неужели все так просто? Надо лишь зарыдать, пасть ниц – и Бог все простит? Но может, это и не просто совсем – может, со всей искренностью разрыдаться и пасть ниц – это самое трудное, чему мы можем научиться. Я вот точно не умею этого. Что-то во мне сопротивляется, какое-то крошечное твердое ядрышко, которое, боюсь, не позволило бы мне пасть ниц перед Богом, даже если бы я в него верила.

Я все еще здесь и могу сказать, что мы с Феликсом переспали прошлой ночью. Если честно, я не хотела говорить тебе, но будет как-то странно промолчать. Не то чтобы я стесняюсь – хотя может, и стесняюсь, но не его. Суть вот в чем: меня вдруг стало волновать, что другой обо мне подумает, хотя обычно меня это совершенно не заботит, ни капельки. Это оказалось нелегко. На мой взгляд, мы отлично провели время – то есть мне было хорошо, а что чувствует он, я никогда не знаю. Хотя наши жизни складывались совершенно по-разному, с какой точки зрения ни посмотри, но такое чувство, что мы разными путями пришли к одному и тому же и видим друг в друге общее, знакомое. Ты не поверишь, сколько времени я потратила, чтобы написать этот абзац. Я так боюсь, что он меня обидит, – не из-за страданий, с ними я смогу справиться, но из-за того, насколько унизительно будет страдать, как унизительно быть уязвимой для страданий. Я ужасно влюбилась в него и становлюсь взволнованной идиоткой, стоит ему выказать мне симпатию. Поэтому, да, в разгар всего этого, посреди мира, какой он сегодня есть и на пороге вымирания человечества, я пишу очередное письмо о сексе и дружбе. А ради чего еще жить?

Люблю всегда. Элис

15

В понедельник вечером, в четверть девятого, гостиная в квартире Саймона была пуста и сумрачна. Через маленькое окошко над раковиной в кухне и через окно побольше, что напротив, последний солнечный свет тянулся к вещам внутри: к серебристой раковине с грязной тарелкой и ножом внутри; кухонному столу, усыпанному крошками; вазе для фруктов с коричневым бананом и двумя яблоками; вязаному покрывалу, небрежно брошенному на диване; тонкому серому слою пыли на телевизоре; книжным шкафам, настольной лампе, шахматной доске с незаконченной партией на журнальном столике. Комната была тиха, свет убывал, снаружи люди поднимались и спускались по лестнице, по улице неслись машины в волнах белого шума.

Без двадцати девять раздался щелчок ключа в замке, и входная дверь открылась. Вошел Саймон, разговаривая по телефону и на ходу снимая с плеча сумку. Он говорил: Нет, не думаю, что их это на самом деле беспокоит, правда. Это просто раздражительность. На нем был темно-серый костюм с зеленым галстуком, заколотым золотой булавкой. Он бесшумно закрыл за собою дверь ногой и повесил сумку на крючок. Да, сказал он. Он там с тобой? Хочешь, я с ним поговорю? Он прошел в гостиную и включил торшер, бросил ключи на журнальный столик. Хорошо, тогда как, по-твоему, лучше? – спросил он. В одиночестве в желтоватом свете лампы он выглядел усталым. Он зашел на кухню и взял чайник, словно взвешивая его в руке. Да, сказал он. Нет, все в порядке, я просто скажу ему, что мы с тобой это обсудили. Он вернул чайник на подставку и включил его, сел на стул. Хорошо, сказал он, но если я притворюсь, что ты мне ничего не говорила, то зачем я ему вообще позвонил тогда? Он зажал телефон между ухом и плечом и начал расшнуровывать ботинки. Затем, в ответ на реплику в телефоне, снова взял мобильник в руку. Я имел в виду совсем другое, сказал он. Разговор продолжался в этом же духе, а Саймон параллельно снял ботинки и галстук, заварил чашку чая. Телефон зажужжал в руке, и он быстро отвел его от лица, чтобы взглянуть на экран. Появилось уведомление электронной почты с темой «Созвон во вторник». Он нисколько не заинтересовался, снова приложил телефон к уху и понес чашку чая к дивану, сел. Да, да, говорил он, я уже дома. Как раз собираюсь включить новости. Он закрыл глаза, а голос в трубке все продолжал вещать. Конечно, сказал он. Я тебе сообщу. Я тоже тебя люблю. Пока. Он еще несколько раз повторил последнее слово, прежде чем нажал кнопку завершения вызова. По-прежнему глядя на экран, он открыл месенджер и набрал «Айлин Лайдон». Внизу отобразилось последнее сообщение, время отправки 20:14.

Саймон: Привет, мне очень понравилось, как мы вместе провели выходные. Не хочешь ли снова увидеться на этой неделе?

Значок показывал, что Айлин видела сообщение, но не ответила. Он закрыл мессенджер и перешел к имейлу с темой «Созвон во вторник», которое добавилось в длинную цепочку писем. В предыдущем послании говорилось: Да мне сказали что у них тоже есть записи телефонных разговоров. Саймон или Лиза могли бы вы пожалуйста ввести в курс дела и при необходимости связаться с Энтони. Один из коллег ответил: Если мы продолжим и дальше этой ерундой заниматься, я съеду с катушек. В новом письме было: Саймон вот телефон Энтони и ниже вся информация. Позвонишь ему сегодня вечером по возможности или завтра утром? Все расстроены из-за этого но так уж вышло. Он выключил телефон, закрыл глаза и несколько секунд недвижимо сидел на диване, только грудь приподнималась и опускалась вместе с дыханием. Чуть погодя он поднял руку и медленно провел ею по лицу. Наконец потянулся за пультом и включил телевизор. Девятичасовые новости только начались. Он смотрел, как на экране сменяются первые кадры, глаза полузакрыты, почти как у спящего, но время от времени он отхлебывал чай из чашки, стоявшей на подлокотнике дивана. На сюжете про безопасность дорожного движения телефон завибрировал, и он немедленно за ним потянулся. На экране высветилось новое сообщение.

Айлин: что за нелепый формальный тон Саймон

Он несколько секунд смотрел на сообщение, а затем напечатал ответ.

Саймон: Разве?

На экране появилось мигающее троеточие, показывающее, что Айлин пишет ответ.

Айлин: почему мужчины за тридцать пишут так словно профиль на LinkedIn обновляют

Айлин: Привет [Айлин], рад был увидеться с тобой в [субботу]. Можем ли мы продолжить общение? Выберите время и дату из выпадающего меню.

Он тихо улыбнулся, а большие пальцы потянулись к клавиатуре.

Саймон: Ты права.

Саймон: Будь я помоложе, вручную отключил бы функцию автоматической подстановки заглавных букв на телефоне чтобы казаться непринужденней.

Айлин: это в настройках

Айлин: могу тебе помочь найти если потеряешься

Вверху экрана появилось новое уведомление с темой «Созвон во вторник». Отобразились первые строки: Всем привет. Только что разговаривал с ТД… Саймон сбросил уведомление, не открывая, и снова начал писать Айлин.

Саймон: Нет, все ок

Саймон: Я просто постоянно копирую и вставляю этот текст Привет, мне очень понравилось, как мы вместе провели выходные. Не хочешь ли снова увидеться и так далее.

Саймон: До сих пор никто не жаловался

Айлин: ахаха

Айлин: ты умеешь копипастить?? Впечатлил

Айлин: как бы там ни было, да, мы можем встретиться на неделе

Айлин: когда?

Еще одно сообщение высветилось вверху экрана, от контакта «Жеральдин Костиган».

Жеральдин: Папа говорит ты можешь позвонить ему завтра вечером если тебе удобно дорогой. Целую

Саймон медленно выдохнул и сбросил уведомление. Его глаза бегали туда-сюда по переписке с Айлин, он напечатал Не хочешь ли ты, и стер. Прокрутил вверх к предыдущим сообщениям и просмотрел их еще раз. Наконец, снова начал печатать.

Саймон: Ты сейчас занята?

Двойная галочка показала, что Айлин прочитала сообщение, появилось многоточие.

Айлин: нет

Айлин: я собиралась принять ванну но соседи вылили всю горячую воду

Айлин: так что я просто лежу в кровати и читаю интернет

Айлин: а что?

По телевизору закончились новости и начался прогноз погоды. Над картой Дублина взошло нарисованное желтое солнце. Саймон снова начал печатать.

Саймон: Не хочешь приехать ко мне?

Саймон: Безлимитная горячая вода

Саймон: Мороженое в морозилке

Саймон: Никаких соседей

Прошло несколько секунд. Он потер подбородок, не отрывая взгляд от экрана, в котором отражались лампа и стеклянный абажур потолочного светильника.

Айлин:!!

Айлин: я не напрашивалась на приглашение!!

Саймон: Я знаю

Айлин: ты уверен?

Саймон: Да

Айлин: очень мило с твоей стороны

Саймон: Что сказать, вот такой я милый парень

Айлин: звучит весело

Айлин: но я не хочу опять мешать тебе!!

Саймон: Айлин

Саймон: Обувайся, я вызываю такси

Айлин: хахаха

Айлин: да папочка

Айлин: спасибо

С довольным видом он закрыл мессенджер, запустил приложение такси и вызвал машину на адрес Айлин. Затем встал с дивана, выключил звук телевизора и понес пустую чашку в раковину. Помыл ее и протер столешницу, пошел в спальню и застелил постель. Занимаясь всем этим, он несколько раз вытаскивал телефон из кармана и заглядывал в приложение такси, где маленькая иконка, обозначающая машину Айлин, медленно и нерешительно двигалась вдоль набережных на юг, а потом закрывал приложение, клал телефон в карман и возвращался к своим занятиям.

Двадцать минут спустя он открыл дверь, Айлин стояла на лестничной площадке в серой толстовке и плиссированной хлопковой юбке, в руках большая сумка с логотипом лондонского литературного журнала. Губы, похоже, накрашены темной помадой, но та стерлась. На мгновение он замер перед ней, прежде чем положить руку ей на талию и поцеловать в щеку. Рад тебя видеть, сказал он. Она обвила руками его шею и прильнула к нему на пороге. Спасибо, что пригласил, ответила она. Они вошли внутрь. Он закрыл дверь, и она вытащила из сумки бутылку красного вина. Это я тебе принесла, сказала она. Нам не обязательно пить его, я просто впадаю в панику, если прихожу к кому-то с пустыми руками. Особенно к тебе. Представь, что сказала бы моя мама. Не то чтобы в прошлый раз я что-то принесла, хаха. Она поставила бутылку на стол и сняла сумку с плеча. Взглянув на телевизор, она сказала: О, ты смотришь Клэр Бирн? Не выключай. Я просто тихонечко посижу на диване. Он улыбался, следя глазами за Айлин, как она вешает сумку на спинку кухонного стула и поправляет прическу, заново стягивая волосы в хвост резинкой. Да я не смотрю, сказал он. Прекрасно выглядишь. Будешь чай или еще что-то? Может, бокал вина? Она пошла к дивану и села, сбросила кожаные балетки и положила на подушки ноги в белых носках. Я бы выпила чаю, сказала она. Для вина нет настроения. Это что – этюд? Он оглянулся из кухни и увидел, что она указывает на шахматную доску. Нет, это партия. Питер был здесь вчера вечером, но мы не успели закончить, он спешил. К счастью для меня. Она все смотрела на доску, пока он кипятил чайник и доставал чашку из сушки. Ты играл черными? – спросила она. Спиной к ней он ответил: Нет, белыми. Тогда у тебя преимущество в две пешки, сказала она. И ты можешь поставить шах слоном. Он, усмехнувшись, достал из ящика ложку. Подумай получше, сказал он. Она, нахмурившись, смотрела на доску, пока он заваривал чай и нес его к журнальному столику. Нет, я не рискну, сказала она. Он сел на другой стороне дивана и выключил телевизор. Думай, сказал он. Ход белыми. Она взяла белого слона и объявила шах черному королю. Он наклонился и двинул черную пешку, которая заблокировала атаку и поставила под удар ее слона, она взяла слоном эту пешку. Он двинул вперед черного коня, взял им слона и сделал вилку на белого ферзя и ладью. Она поморщилась и сказала: Я идиотка. Он сказал, что это он виноват, оставил игру в такой слабой позиции. Она взяла чашку чая и откинулась на подлокотник дивана. Я тебе говорила, что у нас в семье раздрай из-за приглашений на свадьбу Лолы? – сказала она. Сама не понимаю, как я во все это ввязалась, она просто кошмар. Хочешь посмотреть, какие сообщения она мне шлет? Он сказал «да», она вытащила телефон и показала ему сообщение, полученное от Лолы в субботу вечером.

Лола: Хммм, послушать что ли про собственную незрелость от человека, который в тридцатник застрял на дерьмо-работе с нищенской зарплатой и живет в ночлежке

Он скользнул глазами по экрану, а потом взял мобильник из ее рук, прочитал еще раз и нахмурился. Господи, сколько злобы, пробормотал он.

Айлин забрала телефон и взглянула на него. Я написала ей про свадьбу только потому, что Мэри попросила, сказала она. Но когда я потом ей пожаловалась на эти дикие сообщения, она ответила: Ну это ваши дела, не вмешивай меня.

Но если бы ты что-то подобное Лоле написала…

Понимаешь? Вот именно! Мамочка бы оборвала мне телефон, причитая, как я смею в таком тоне разговаривать с сестрой!

Отцу жаловаться смысла нет, я так понимаю, сказал он.

Она выключила телефон и положила его на пол. Нет, ответила она. Он, похоже, единственный, кто еще не сошел с ума. Но знает, что мы все сумасшедшие, и слишком боится, чтобы встрять.

Он положил ее ноги себе на колени. Ты не сумасшедшая, сказал он. Они обе – да, но не ты.

Улыбаясь, она откинулась на подлокотник. Слава богу, хоть кому-то в мире это очевидно, сказала она.

Рад поддержать.

Какое-то время она наблюдала, как он растирает большим пальцем свод ее стопы. Затем изменившимся голосом она спросила: Как прошел день?

Он взглянул на нее и опустил глаза. Хорошо, сказал он. А у тебя?

Ты выглядишь усталым.

Еле слышно, не поднимая взгляда, он ответил: Разве?

Она рассматривала его, а он избегал встречи глазами. Саймон, сказала она, тебе грустно?

Он смущенно усмехнулся. Хм, сказал он. Не знаю. Не думаю.

Ведь ты бы сказал мне, если бы это было так?

Я настолько плохо выгляжу?

Она игриво пихнула его ногой. Я сейчас тебя расспрашиваю, как день прошел, а ты ничего не рассказываешь, сказала она.

Схватив ее за лодыжку, он ответил: Ну. Давай попробуем. Сегодня вечером я разговаривал с мамой.

Да? И как она?

Нормально. Она переживает за отца, но это обычное дело. У него… В целом он в порядке, но давление повышенное, и она думает, что он пропускает приемы лекарств. В общем, психологические моменты, сама знаешь, как это в семьях бывает. А он злится на меня, потому что… Но это скучно, опять про работу.

Но ведь твой отец, кажется, уже не работает? – сказала она.

Он рассеянно продолжал гладить ее лодыжку.

Так и есть. Дело в моей работе, ответил он. Ты же знаешь, у нас с ним разные политические взгляды. Ну и ладно, это нормально, учитывая разницу поколений. Он считает, что мои политические взгляды – результат задержки в развитии.

Айлин тихо сказала: Не очень-то тактично.

Не очень. Я знаю. Причем у меня ощущение, что маму это задевает сильнее, чем меня. Послушала бы ты его, он разработал целую теорию в деталях. Что-то насчет комплекса мессии. Не могу ее толком оценить, потому что, честно говоря, отключаюсь каждый раз, как он про это заговаривает. Но он, кажется, считает, будто я стремлюсь спасать людей, чтобы почувствовать себя сильным и мужественным или как-то так. Самое смешное, что моя работа никакого отношения к спасению людей не имеет. Если бы я был социальным работником, или врачом, или еще кем-то вроде них, но я же весь день просто сижу в офисе. Не знаю. Последний раз, когда я их навещал, мы ужасно поссорились из-за того, что утром я проснулся с головной болью. Он весь день со мной не разговаривал, а вечером выдал длиннющую тираду, мол, мама так ждала этой встречи, а я испортил все выходные своей мигренью. Он почему-то не может сказать, что сам злится на меня, а всегда проецирует свои чувства на Жеральдин, словно мой приступ стал для нее личным оскорблением. У него пунктик насчет мигрени, потому что она ими тоже страдает, и он убежден, что это психосоматическое. Как бы там ни было, она хочет, чтобы завтра я позвонил ему насчет лекарств от давления. Вряд ли мои слова хоть на что-то повлияют. Ужасно жаль. Так, я тут, похоже, уже целую вечность разглагольствую, пора прекратить.

Пока он говорил, он гладил пальцами икры Айлин, касался ямки под коленом, а с последними словами убрал руку и сел прямо.

Не прекращай, сказала она.

Он посмотрел на нее. Что? – спросил он. Не прекращай говорить или другое?

И то и то.

Он вернул руку под колено. Ммм, блаженно протянула она в ответ. Он провел большим пальцем с внутренней стороны ее бедра, под юбкой. Похоже, отец ревнует к тебе, – заметила она. Он с нежностью неотрывно смотрел на нее. С чего ты так решила? – спросил он. Она откинула голову на подлокотник, глядя на лампу над головой. Ну, ты молод и красив, сказала она. И женщины тебя любят. Вряд ли отец что-то имел бы против этого, если бы ты смотрел на него снизу вверх и старался во всем походить на него, но ты не таков. Конечно, я его не очень хорошо знаю, но насколько могу судить, он очень властный и грубый. Его, видимо, сводит с ума, что ты ко всем так добр и беззаботен. Саймон поглаживал ямку у нее под коленом и кивал. Но он считает, что я со всеми такой милый только потому, что мне самому от этого хорошо, сказал он. Айлин выглядела озадаченной. И что? – ответила она. Это лучше, чем издеваться над кем-то, чтобы почувствовать себя хорошо, правда ведь? Боже упаси, в мире садистов и без того хватает. И почему бы тебе не чувствовать себя хорошо? Ты честный, великодушный и отличный друг. Он медленно приподнял брови и промолчал. Потом ответил: Айлин, не знал, что ты обо мне столь высокого мнения. Она улыбнулась, закрывая глаза. Знал, ответила она. Он окинул взглядом ее, лежащую с запрокинутой головой и закрытыми глазами.

Я очень рад, что ты здесь, сказал он.

Она состроила забавную гримаску и спросила: Ты в платоническом смысле?

Он улыбался, скользя рукой ей под юбку. Нет, не в платоническом, сказал он.

Она чуть поерзала на подлокотнике. Знаешь, когда ты прислал мне это сообщение… Как там говорилось? – спросила она. Обувайся, я вызываю такси, или как-то так. Это было классно.

Рад, что тебе понравилось.

Да, это непостижимо сексуально. Забавно, кажется, мне нравится, когда ты мной командуешь. Какая-то часть меня словно умоляет: да, пожалуйста, скажи, что мне делать со своей жизнью.

Он рассмеялся, касаясь пальцами внутренней стороны ее бедра. Это и правда сексуально, сказал он.

Я сразу чувствую себя так защищенно и расслабленно. А еще я прямо завожусь, если жалуюсь на что-нибудь, а ты называешь меня «принцессой». Ничего, что я все это рассказываю? Просто у меня такое чувство возникает, будто у тебя все под контролем, и ты не позволишь, чтобы со мной случилось что-то плохое.

Рассказывай, мне такое нравится. Меня греет мысль заботиться о тебе, быть нужным и все такое. У меня, наверное, пунктик на этой теме. Когда девушка просит меня открыть банку джема, я в нее тут же немного влюбляюсь.

Она сунула кончик пальца в рот. А я думала, у тебя только со мной так, сказала она.

С тобой все еще серьезнее. Помню, однажды Натали сказала про тебя… Наверное, глупо рассказывать, но ладно. Ты ехала к нам в Париж, а я беспокоился, попала ли ты на самолет и все такое. И Натали сказала что-то вроде: О, папина девочка совсем одна. Забавно. Думаю, она пошутила.

Айлин рассмеялась и прикрыла глаза. И у меня есть история, сказала она. Однажды ночью от тебя пришло сообщение, телефон был рядом с Эйданом, так что он проверил, от кого оно. И когда я спросила, кто пишет, он показал мне экран и сказал: твой папочка.

Он покачал головой, смущенный и довольный. Подозреваю, что, если я кому-нибудь расскажу об этом, люди вызовут полицию, сказал он.

Всего лишь из-за «папиной принцессы»? Или ты еще хочешь связать меня и помучить?

Нет, нет. Но это было бы гораздо более нормально, тебе не кажется? У меня другая фантазия – только не пугайся. Я представляю тебя по-настоящему беззащитной, и что я успокаиваю тебя, приговаривая, какая ты хорошая девочка.

Она смущенно смотрела на него сквозь ресницы. А что, если я плохая девочка? – сказала она. Ты тогда захочешь перекинуть меня через колено и наказать?

Он провел рукой по тонкой влажной ткани ее трусиков. Да, но не чтобы причинить боль, сказал он. А только чтобы ты хорошо вела себя.

Она примолкла на какое-то время. А потом сказала: Ты научишь, что мне делать?

В своей обычной манере, расслабленно и немного насмешливо он ответил: А ты будешь делать, что тебе говорят?

Она снова расхохоталась. Да. Забавно, как сильно это меня заводит. С ума сойти. Не терпится узнать, чего же ты захочешь от меня. Прости, что вышла из образа.

Нет, не надо играть. Будь собой.

Он склонился и поцеловал ее. Ее голова на подлокотнике, его влажный язык у нее во рту. Она позволила ему раздеть себя, наблюдая, как его руки расстегивают ее юбку, стягивают нижнее белье. Он просунул руки ей под колени и закинул левую ногу на спинку дивана, а ступню правой опустил на пол, так что ноги ее оказались широко раскинуты, ее била дрожь. Ты очень хорошо ведешь себя, сказал он. Она мотнула головой и нервно рассмеялась. Он легко коснулся ее пальцами, не входя, и она вжалась бедрами в диван, закрывая глаза. Он проник в нее пальцем, и она выдохнула. Хорошая девочка, прошептал он. Просто расслабься. Он осторожно просунул второй палец, и она вскрикнула, тонким, срывающимся голосом. Шшш, сказал он. Ты такая умница. Она опять помотала головой, рот приоткрылся. Если ты и дальше будешь так говорить, я кончу, сказала она. Он улыбался, глядя на нее сверху вниз. Минуточку, сказал он. Еще не время. Он стал раздеваться, а она лежала с закрытыми глазами, по-прежнему закинув одно колено на спинку дивана. Можно в тебя? – сказал он ей на ухо. Она вцепилась ему в волосы на затылке. Я ужасно этого хочу, сказала она. Он на мгновение закрыл глаза, молча кивнул. Когда он вошел, она снова вскрикнула, прижимаясь к нему, и он замер. Я люблю тебя, сказала она. Он осторожно выдохнул и ничего не ответил. Глядя на него снизу вверх, она спросила: Саймон, тебе нравится, когда я это говорю? Смущенно, вымучивая улыбку, он ответил «да». Я чувствую, что нравится, сказала она. Он продолжил, задышал, над верхней губой и на лбу выступила испарина. Ну, я тоже люблю тебя, сказал он. Она посасывала свою губу, наблюдая за ним. Потому что я такая хорошая девочка, ответила она. Он гладил ее подушечкой указательного пальца. Хорошая, сказал он. Она опять закрыла глаза, губы беззвучно шевелились. Через несколько минут она сказала, что кончает. Дыхание ее стало шумным и прерывистым, тело напряглось в его руках, охваченное спазмом. Когда она кончила, он тихо сказал: Мне можно продолжить или лучше остановиться? Прости, обессиленно сказала она, тебе еще долго? Нет, я быстро, сказал он. Но можем закончить, если хочешь, все нормально. Она сказала, что можно продолжить. Он опустил руки ей на бедра, вдавил их в диван и задвигался внутри ее. Она была обмякшая, вся влажная, податливая, и только слабо вскрикивала время от времени. О господи, сказал он. И лег рядом. Они не двигались, медленно дышали, пот остывал на его коже. Она провела ладонью по его спине. Спасибо, сказал он. Она улыбнулась, скосив на него глаза. Не нужно благодарить, ответила она. Его глаза были закрыты. Конечно, сказал он. Но я благодарен. Не только… Я просто рад быть с тобой, счастлив, что ты приехала. Порой, знаешь, сидишь здесь вечером в одиночестве, и, если честно, так грустно становится. Или просто одиноко. Он сдавленно усмехнулся. Прости, не знаю, зачем я все это говорю сейчас, сказал он. Я очень рад, что ты здесь, вот и все. У тебя когда-нибудь бывало такое, что тебе делают что-то хорошее, а ты так признательна, что даже самой неловко? Не знаю, происходит ли так у других или это чисто мое? Не обращай внимания, я веду себя как придурок. Тут он сел и начал одеваться. Она лежала обнаженная и наблюдала за ним. Но я же не одолжение тебе сделала, сказала она. Это взаимно. Не оборачиваясь, он снова сдавленно усмехнулся и, кажется, вытер глаза. Я знаю, сказал он. Наверное, я просто признателен, что ты хочешь этого. Да что со мной не так, прости.

Ничего страшного, сказала она. Но я против, чтоб ты изводил себя.

Он встал, натягивая рубашку. Я в порядке, не волнуйся, сказал он. Может, бокал вина? Или по мороженому?

Медленно кивнув, она села. Конечно, сказала она. Мороженое было бы здорово. Он направился в кухню, а она одевалась и наблюдала за ним через спинку дивана. Сзади он казался высоким, рубашка слегка помялась, волосы в свете люстры мягко золотились.

Не знала, что у тебя мигрени, сказала она.

Не оборачиваясь, он ответил: Не часто.

Она застегивала пояс юбки. Когда у меня в последний раз была, я, лежа в постели, написала тебе, как, мол, все плохо, сказала она. Помнишь?

Он достал две ложки из ящика и ответил: Да, похоже, твои тяжелее моих.

Айлин молча кивнула. Наконец она сказала: Я включу телевизор? Можем посмотреть вечерние новости или еще что. Как думаешь?

Почему бы и нет.

Он принес миски с мороженым, она прибавила громкость телевизора. На экране британская ведущая на голубом фоне рассказывала о выборах партийного руководства в Великобритании. Глядя на экран, Айлин сказала: Это же все вранье? Давай, скажи, что вранье. Но нет, они никогда так не скажут. Сидя рядом, Саймон мял ложкой мороженое в своей миске. Ты слышала, что она замужем за управляющим хедж-фондом, заметил он. Продолжая смотреть, они обсудили, будут ли в стране до конца года повторные выборы в парламент и какие члены партии Саймона смогут сохранить кресла, если это произойдет. Он переживал, что те, кто ему нравится больше всего, проиграют, зато удержатся «карьеристы». По телевизору пресс-секретарь партии говорил: Премьер-министр… Простите, извините, премьер-министр не устает повторять… Айлин поставила пустую креманку на журнальный столик, забралась на диван с ногами и откинулась на спинку. А помнишь, как тебя по телевизору показали? – сказала она. Саймон все еще ел. Минуты три, сказал он. Она снова стягивала волосы резинкой. Я в тот вечер под сотню сообщений получила, мол, твоего друга Саймона по телику показывают, ответила она. А один человек… Не буду говорить, кто это был. Но один человек прислал мне скриншот с тобою и написал что-то вроде: «это тот самый Саймон, про которого ты постоянно рассказываешь?» Не отрывая глаз от телевизора, он ухмыльнулся, но промолчал. Наблюдая за его лицом, Айлин продолжила: На самом деле я не так уж много говорю про тебя. И в общем я написала типа «да, это он», а она такая в ответ, слово в слово: «без обид, но я хочу детей от него». Он расхохотался. Не верю, сказал он. Айлин повторила: слово в слово. Я бы переслала тебе это сообщение, если бы не фраза «без обид», она меня раздражает. С чего бы мне обижаться? Она, что ли, думает, будто у нас какая-то печальная безответная дружба, и я на самом деле влюблена в тебя, а ты меня даже не замечаешь? Ненавижу, когда люди так про нас думают. Саймон теперь глядел на нее, ее лицо было повернуто к нему на четверть, она продолжала смотреть телевизор, свет люстры белел на скуле и в уголке века. Все мои друзья думают ровно наоборот, заметил он. Она по-прежнему не отрывала взгляда от телевизора, но казалась удивленной. В смысле что это ты безответно влюблен в меня? – сказала она. Забавно. Я не против, это полезно для моей самооценки. И кто же так думает? Питер? Вряд ли Дэклан. Передача закончилась, пошли титры. Все еще глядя в телевизор, она неуверенно продолжила: Слушай, я знаю, ты не хочешь говорить об этом. Но ты упомянул только что про одиночество. Я постоянно так себя чувствую. Я говорю это, только чтобы ты знал: ты не одинок в этом чувстве. На случай, если ты вдруг думаешь, что это только с тобой происходит. И всякий раз, когда мне становится по-настоящему одиноко, я звоню тебе. И ты меня успокаиваешь. Знаешь, стоит мне поговорить с тобой и все, о чем я беспокоюсь, кажется уже не таким тревожащим. Словом, вот что я пытаюсь сказать: если ты когда-нибудь захочешь позвонить мне в момент одиночества, звони. Можешь даже не говорить, почему позвонил, просто поговорим о чем-нибудь постороннем. Я, например, на семью пожалуюсь. Или приеду сюда, и мы займемся чем-нибудь. Ладно? Ты не обязан мне звонить, разумеется, но можешь. В любое время. Это всё. Она говорила, а он не сводил с нее глаз, и, когда она закончила, он мгновение помолчал. Затем мягко и дружелюбно сказал: Айлин, помнишь, как-то ночью ты советовала мне найти жену? Со смехом она обернулась к нему. Да, сказала она. Он улыбнулся счастливо и устало. Ты имела в виду какую-то незнакомку, которая должна войти в мою жизнь и на ком я должен жениться. Кого-то, кого я даже еще не знаю. Айлин перебила его: Очень красивая. Намного моложе, мы уже обсудили. Не слишком умная, но сердечная. Он кивал. Верно, сказал он. Звучит как сказка. А теперь я хочу спросить. Когда у меня появится эта жена, а она, как я понял из твоих слов, не будет тобой… С притворным возмущением Айлин опять перебила его: Конечно, она не я. Для начала, я гораздо начитаннее, чем она. Он по-прежнему сдержанно улыбался. Разумеется, сказал он. Но когда я найду ее, кем бы она ни оказалась, мы с тобой останемся друзьями? Она откинулась на диванные подушки, как бы обдумывая вопрос. Чуть помедлив, ответила: Нет. Думаю, когда ты ее найдешь, тебе придется бросить меня. Скорее всего, ты не встретишь ее, пока не бросишь меня.

Так я и думал, сказал он. Тогда я никогда ее не найду.

Айлин изумленно всплеснула руками. Саймон, сказала она. Давай серьезно. Эта женщина твоя родная душа. Бог послал ее на землю для тебя.

Если бы Бог хотел, чтобы я бросил тебя, он не создал бы меня таким, каков я есть.

Мгновение они смотрели друг на друга. Она приложила ладонь к щеке, лицо ее горело.

Значит, ты не собираешься отказываться от нашей дружбы, сказала она.

Ни за что.

Она потянулась и коснулась его руки. Я тоже не откажусь, сказала она. В этом ты можешь быть уверен, потому что никому из моих парней ты не нравился, но мне было наплевать.

И тут он рассмеялся, оба они рассмеялись. В полночь она пошла чистить зубы, а он выключать свет на кухне. Выйдя из ванной, она сказала: Видишь, я с самого начала все это замышляла, я ведь захватила с собой зубную щетку. Она пошла за ним в спальню, а он закрыл за ними дверь, он что-то говорил, но слов было не разобрать. Она смеялась, и через дверь ее смех звучал мягко и мелодично. Гостиная снова погрузилась в темноту, тишину и покой. В раковине остались две пустые миски, две ложки, стакан с прозрачным отпечатком бальзама для губ на ободке. Из-за двери доносились приглушенные звуки разговора, слова убывали, становились неразборчивыми, и к часу ночи смолкли. В половине шестого небо в окне гостиной, смотрящей на восток, начало светлеть, чернота сменилась голубым, а затем серебристо-белым. Еще один день. Воронье карканье на электропроводах. Шум автобусов на улице.

16

Элис, помнишь, несколько недель, а то и месяцев назад я писала тебе про коллапс бронзового века? Я продолжила читать на эту тему и, хотя про этот период известно немного, похоже, что научные теории гораздо разнообразней, чем убеждает Википедия. Известно, что накануне краха богатые и просвещенные дворцовые экономики Восточного Средиземноморья торговали баснословно дорогими товарами, а правители обменивались подарками. Также известно, что впоследствии дворцы были разрушены или заброшены, письменность утрачена, а производство предметов роскоши сильно сократилось или их продавали там же, где и создавали. Но сколько людей, принадлежавших к этой «цивилизации», на самом деле жили во дворцах? Сколько из них носили ювелирные украшения, пили из бронзовых кубков, ели гранаты? На каждого представителя знати приходились тысячи неграмотных и бедных крестьян, живших натуральным хозяйством. После «краха цивилизации» многие из них переехали, а кто-то умер, но для большинства жизнь почти не изменилась. Они продолжали выращивать урожай. Порой он был богатым, иногда – нет. А в другом уголке континента такие люди были твоими и моими предками – не обитателями дворцов, а крестьянами. Наша сложная и богатая международная сеть производства и торговли уже обрушивалась в прошлом, но мы здесь, и ты, и я, и все человечество. Что, если смысл жизни на земле не в бесконечном прогрессе и движении к какой-то непонятной цели – создании и производстве все более и более мощных технологий, разработке все более сложных и заумных форм культуры? Что, если все это естественным образом разрастается и сходит на нет, как приливы и отливы, в то время как смысл жизни всегда остается тем же самым – просто жить и быть с другими людьми?

Что касается твоего признания про Феликса: я же твой друг и уже не раз слышала твои идеи о бесформенности отношений и экспериментальных эмоциональных связях, так что я не удивилась. Если он будет к тебе относиться хорошо, я его безоговорочно одобрю, а если нет, то он мой вечный враг. Разумно, правда? Но я уверена, что он будет добр.

Не помню, рассказывала ли я тебе уже, но несколько лет назад я начала вести дневник, который озаглавила «книга жизни». Вначале я хотела фиксировать каждый день одну коротенькую историю, буквально на пару строк, описывая что-то хорошее. Под «хорошим» я имела в виду моменты счастья или удовольствия. На днях я заглянула в него, первые записи сделаны осенью почти шесть лет назад. Скрученные сухие листья платана, похожие на когти, несущиеся по Южной кольцевой дороге. Синтетический масляный вкус попкорна в кинотеатре. Бледно-желтое вечернее небо, Томас-стрит в тумане. Подобные вещи. Я не пропустила ни одного дня в сентябре, октябре и ноябре того года. Я всегда могла найти что-то приятное или даже сделать что-то приятное специально, чтобы записать в дневник, например принять ванну или пойти на прогулку. У меня тогда было чувство, словно я буквально впитываю жизнь, и в конце дня мне ничего не стоило вспомнить о чем-то хорошем, что я увидела или услышала. Такие моменты просто сыпались на меня и слова приходили сами собой, потому что я стремилась сохранить картинку – четко и ясно, лишь бы вспомнить потом, как это было. И, перечитывая эти записи сейчас, я вспоминаю, что чувствовала или по крайней мере что видела, слышала и приметила. Во время прогулки, даже в ненастный день, я все видела – в смысле то, что было передо мной. Лица людей, погоду, машины. Запах бензина из гаража, дождь на коже, совершенно заурядные вещи. И даже плохие дни в этом смысле были хорошими, прочувствованными, запоминающимися. Есть нечто утонченное в такой жизни – словно я была инструментом и мир касался меня и отзывался во мне.

Через пару месяцев я начала пропускать дни. Порой ложилась спать, забывая написать хоть что-нибудь, а порой открывала дневник и не знала, о чем написать, – просто не могла ничего придумать. Или делала заметки, но они были абстрактными словами: названия песен, цитаты из романов или сообщения от друзей. К весне я уже совсем не могла продолжать. Я забрасывала дневник на недели – это был дешевый черный блокнот, который я взяла на работе, – и в конце концов достала его, чтобы посмотреть записи за предыдущий год. И вдруг мне показалось невозможным даже представить себе, что я могла так чувствовать, так воспринимать дождь и цветы. Я не просто перестала получать удовольствие от сенсорных переживаний – самих этих переживаний больше не было. Я ходила на работу и в магазин, или еще куда-то, и, вернувшись домой, не могла вспомнить, видела ли и слышала ли что-то необычное. Я подозреваю, что смотрела, но не видела, зримый мир вдруг стал для меня плоским, как каталог-справочник. Я уже никогда больше не видела мир так, как тогда.

Сейчас я перечитываю дневник со странным чувством. Неужели я была такой? Могла провалиться в самые мимолетные впечатления, растянуть их, поселиться внутри них и найти там богатство и красоту. Очевидно, была… «Лишь на пару часов, но я уж не тот человек»[16]. Интересно, сам ли дневник и ведение заметок подталкивали меня жить так, или я писала, потому что хотела сохранить этот опыт, который проживала тогда. Я пыталась вспомнить, что происходило в моей жизни, надеясь, что это поможет разобраться. Знаю, что мне было двадцать три, я только начала работать в журнале, мы с тобой жили в ужасной квартире в Либерти, а Кейт все еще была в Дублине, и Том, и Ифа. Мы ходили на вечеринки, устраивали ужины, много пили вина и спорили. Порой Саймон звонил из Парижа, и мы жаловались друг другу на работу, и, пока мы хохотали, фоном слышался звон тарелок, которые Натали убирала на кухне. Все мои чувства и переживания были с одной стороны невероятно яркими, а с другой – совершенно тривиальными, потому что казалось, будто мои решения не имеют никаких последствий, и все в жизни – работа, квартира, желания, романы – казалось временным. Будто все возможно, и никакие двери для меня не закрыты, и где-то есть люди, которых я еще не знаю, но они полюбят меня, восхитятся мною и захотят сделать счастливой. Может, это в какой-то мере объясняет мою открытость миру – может, сама того не зная, я предвосхищала будущее и ждала знаков.

Пару дней назад я ехала вечером домой на такси с книжной презентации. Улицы были безлюдны и темны, а воздух странно теплый и неподвижный, на набережных все офисные здания были залиты светом изнутри и пусты, и за всем этим, под поверхностью вещей я снова ощутила то самое – близость, возможность красоты, словно увидела мягкое свечение позади видимого мира, и все им было озарено. Как только я распознала это чувство, я попыталась мысленно приблизиться к нему, протянуть руку и поймать, но оно тут же остыло, отпрянуло от меня, ускользнуло. Свет в пустых офисах навел меня на мысли о тебе, я попыталась представить твой дом, и тут вспомнила, что от тебя пришло письмо, и параллельно я думала про Саймона, в чем его загадка, и почему-то, глядя в окно такси, я осознала его физическое присутствие в городе, что где-то недалеко, стоя или сидя, держа руки так или иначе, одетый или нагой, он тут есть, и Дублин словно превратился в адвент-календарь, прячущий его за одним из миллиона окошек, и от его присутствия, и от твоего письма, и от моего ответа, который я по дороге сочиняла в голове, воздух стал словно насыщен вашим присутствием, и даже температура насыщена вами. Мир столько всего вмещал в себя, а мои глаза и мой мозг способны были это все воспринять и понять. Было уже поздно, я устала, почти засыпала на заднем сиденье, вспоминая, что куда бы я ни направилась, ты всегда со мной, и он тоже, и, пока вы оба живы, мир для меня будет прекрасен.

Я и не знала, что ты в клинике читала Библию. Почему тебе этого захотелось? Помогало ли чтение? Твоя мысль про прощение грехов показалась мне очень интересной. Прошлой ночью я спросила Саймона, молится ли он Богу, и он ответил «да, чтобы поблагодарить». Думаю, если бы я верила в Бога, то не стала бы падать перед ним ниц и молить о прощении. Я бы просто благодарила его каждый день, за все.

17

Вечером во вторую пятницу мая Феликс восемь минут протолкался на проходной, выходя с работы. Рамка сработала, когда через нее проходил один из сотрудников, и его отвели в боковую комнату, чтобы обыскать. К двери был прикреплен лист бумаги с надписью: ТОЛЬКО ДЛЯ ОХРАНЫ, ВХОД ПО ПРОПУСКАМ. Очередь замерла, из комнаты доносились громкие голоса. Феликс переглянулся с человеком впереди, но оба они не проронили ни слова. Когда он, наконец, прошел через сканер и сел в машину, было тринадцать минут восьмого. Небо было низкое и белое, там и тут его протыкали солнечные лучи. Он включил CD-магнитолу, сдал задом с парковки и выехал из промзоны.

Через несколько минут он свернул на ровную гравийную площадку с видом на море. Деревянный домик экскурсионного центра на въезде был закрыт, других машин не было. На одной стороне большой желтой доски объявлений была вывешена историческая и географическая информация. Феликс припарковался на краю стоянки, за ветровым стеклом простиралась серая бугристая Атлантика. Он освободился от ремня безопасности и расстегнул молнию черного пуховика, под ним оказалась линялая зеленая толстовка с белым вышитым логотипом. Вытащил из кармана телефон, включил его, открыл бардачок и начал сворачивать косяк. Телефон жужжал и тренькал, получая сообщения, накопившиеся, пока Феликс был на работе, и глаза его метались между мобильником на коленях и свернутой бумагой на руле. Закончив, он сунул незажженный косяк в рот и прокрутил извещения на экране: всевозможные уведомления от соцсетей и приложений, а еще сообщение от его брата Дэмиана.

Дэмиан: Во сколько ты сегодня заканчиваешь? Можешь приехать ко мне или я могу все привезти сам если тебе так удобнее, дай знать

Феликс откинулся на сиденье, уставился на ворсистый серый потолок машины и чиркнул зажигалкой. На мгновение он закрыл глаза, вдыхая, потом взял телефон и открыл переписку. Предыдущее сообщение было отправлено Феликсом вчера: Завтра заканчиваю поздно, позвоню. Перед этим шли уведомления о нескольких пропущенных звонках от Дэмиана. Десятью днями ранее – сообщение от Феликса: Привет прости нет я в отъезде. Он тупо пялился на переписку, а потом закрыл ее. Он делал глубокие затяжки и медленно выдыхал, прокручивал другие уведомления, тут же их сбрасывал. Новое сообщение пришло в приложение знакомств, он открыл его.

Патрик: ты тусуешь сегодня вечером?

Феликс тапнул имя «Патрик» и пролистал его фотографии. На одном снимке группа парней позировала на вечеринке, обнявшись за плечи. На другом бородатый мужчина, стоя на коленях у воды, держал огромную рыбину, ее пятнистое тело переливалось на солнце.

Феликс вернулся к сообщению и набрал в поле для ответа: Может быть, а что? Не нажимая «отправить», он снова открыл сообщение от брата. Он выключил телефон и стал курить и слушать музыку. Временами он рассеянно напевал и подпевал, голос звучал расслабленно и приятно. Снаружи дождь забарабанил по ветровому стеклу.

Без пяти восемь он выбросил окурок в окно и задним ходом выехал со стоянки. Глаза его немного остекленели. Подъезжая к деревне, он включил поворотник, взял с приборной панели телефон и прищурился на него. Новых сообщений не было. Тут он непонятно почему выключил поворотник и проехал прямо. Машина позади него посигналила, и Феликс миролюбиво пробормотал: Да, понял-понял, отвали. Одну руку он держал на руле, а другой начал набирать номер в телефоне.

После двух гудков ответили: Алло?

Ты дома? – сказал Феликс.

У себя дома? Да.

Занята?

Нет, вообще нет. А что?

Я только что с работы, сказал он. Подумал, может заскочить и повидать тебя, если ты на месте? Что думаешь?

Что ж, я определенно на месте. Я тут.

Я буду через минуту, сказал Феликс.

Он повесил трубку и бесшумно бросил телефон на пассажирское сиденье. Еще через несколько минут по левую сторону дороги вырос большой белый дом, и поворотник снова замигал.

Дождь все еще шел, Феликс нажал кнопку звонка. Элис появилась в дверях в шерстяном свитере и темной юбке, босая. Руки ее были скрещены на груди, а потом она их разжала. Феликс остановился, глядя на нее, засунул одну руку в карман и прищурился одним глазом, словно ему сложно было сфокусироваться.

Привет, сказал он. Не помешал?

Нисколько. Хочешь зайти?

Раз я приехал, видимо, да.

Он направился за ней и закрыл дверь. Она прошла в гостиную – просторную, с выкрашенными в красный стенами и горящим камином. Напротив камина стоял диван, заваленный разноцветными подушками. На журнальном столике рядом с чашкой горячего чая лежала раскрытая книга корешком вверх. Элис вошла, а Феликс остановился в дверях.

Выглядит очень уютно, сказал он.

Элис прислонилась к дивану и снова скрестила руки.

Что делаешь, читаешь? – спросил он.

Да. Читала.

Надеюсь, я не помешал.

Ты повторяешься, сказала она. Я тебе уже говорила, что нет.

Они помолчали. Феликс опустил взгляд на бежевый ковер или на свои ботинки.

Ты надолго пропал, сказала она.

Он нисколько не удивился и продолжил изучать ковер. Да, ответил он.

Она ничего не добавила. Через мгновение он мельком взглянул на нее.

Ты злишься? – спросил он.

Нет, не злюсь. Просто сбита с толку. Честно говоря, я подумала, ты больше не хочешь меня видеть. Может, я что-то не так сделала?

Он нахмурился. Да нет, сказал он. Ничего ты не сделала. Ты права, сам знаю, времени много прошло.

Она холодно кивнула.

Хочешь, чтобы я ушел? – сказал он.

Она растерянно пошевелила губами. Не совсем понимаю, что происходит, сказала она. Наверное, я сама виновата.

Казалось, он задумался над ее словами, или сделал вид, что задумался. Я бы не сказал, что ты одна виновата, сказал он. Я догадываюсь, о чем ты. Но думаю, вина обоюдная. Если честно, я не ищу сейчас серьезных отношений.

Понимаю.

Да, сказал он. И еще, знаешь, я думаю насчет этой поездки в Италию. Может, не придавать ей такого уж большого значения.

Верно.

Он слегка покачнулся на каблуках. Вот и ладно, сказал он. Я пойду тогда, да?

Если хочешь.

Он все не двигался с места, продолжая рассеянно скользить взглядом по комнате. Тебе ведь все равно?

Прости?

Он глубоко вдохнул и медленно повторил: Тебе ведь все равно?

Что все равно?

Уйду я или останусь. Позвоню или нет. Тебе ведь без разницы.

По-моему, очевидно, что не все равно, сказала она. Тебя послушать, это тебе без разницы.

Но ты ведешь себя так.

Удивленно улыбнувшись, она ответила: А что я, по-твоему, должна делать, пасть на колени и умолять тебя остаться?

Он рассмеялся. Хороший вопрос, сказал он. Не знаю, может, этого мне и хотелось бы.

Так этого не будет.

Уже догадался.

Они посмотрели друг на друга. Она нахмурилась, а он опять рассмеялся, покачал головой и отвернулся.

Вот хрень, сказал он. Я не знаю. Почему у меня все время такое чувство, будто ты мой босс и я должен делать, что ты скажешь?

Понятия не имею почему. Я, кажется, ни разу не говорила тебе, что делать.

Она по-прежнему смотрела на него, но он отводил глаза и косился на плинтус.

Наконец она сказала: Раз уж ты здесь, может, хочешь выпить чего-нибудь?

Окинув комнату взглядом, он пожал плечами. Да, давай, почему нет, сказал он.

У меня есть бутылка вина, принести бокалы?

Он нахмурился и сказал: Да, хорошо. Кашлянул и добавил: Спасибо.

Она прошла в кухню, а он снял куртку, повесил ее на спинку кресла и сел на диван. Достал из кармана телефон и посмотрел на экран, там высветился пропущенный звонок от Дэмиана. Он скинул уведомление и начал печатать сообщение.

Феликс: Привет прости я сегодня вечером не дома. Завтра звякну

Через несколько секунд прилетел ответ.

Дэмиан: И так уже почти 3 недели. Где ты?

Феликс насупился и начал печатать ответ, на ходу переписывая и удаляя слова.

Феликс: уезжал на прошлой неделе а на этой работаю я же говорил, сегодня тусуюсь позвоню попозже

Он отправил сообщение, выключил телефон и сидел, уставившись на огонь. Элис вернулась в гостиную с двумя бокалами и бутылкой красного. Он наблюдал, как она вытаскивает пробку и разливает вино.

Мы собираемся завести очередной глубокомысленный разговор о жизни? – сказал он.

Она протянула ему бокал и села на другой край дивана. Хм, сказала она. Я все еще пытаюсь понять, что происходит. Сомневаюсь, что готова к глубокомысленному разговору.

Он кивнул и заглянул в свой бокал. Что ж, и то правда, сказал он. И чем займемся – фильм посмотрим или еще что?

Можем, если хочешь.

Она предложила ему подобрать что-нибудь в ее аккаунте Netflix, ввела пароль и передала ноутбук. Он открыл веб-браузер, а она по чуть-чуть отпивала из своего бокала и смотрела на огонь. Он, не всматриваясь, проскроллил серию постеров, поглядывая на нее, словно отвлекаясь. Наконец, он сказал: Слушай, я не знаю, какое кино ты любишь, давай ты выберешь. Если оно будет без субтитров, я посмотрю. Он протянул ей ноутбук, и она молча взяла его. Он закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана. Господи, как я устал, сказал он. Если я допью, мне не стоит садиться за руль. Она, не прекращая скроллить, ответила: Можешь переночевать тут. Если хочешь. Он ничего не ответил. На экране отобразились названия разделов «Глубокие фильмы, признанные критикой», «Мрачное захватывающее кино», «Драмы на основе книг». Сухая ветка треснула в камине и с шипением выбросила сноп искр. Элис оглянулась на Феликса, он притих с закрытыми глазами. Она несколько секунд наблюдала за ним, а затем закрыла ноутбук. Он не пошевелился. Какое-то время она сидела, скрестив ноги, смотрела на игру пламени в камине, допивала вино, а затем вышла из комнаты, выключив верхний свет.

Два с половиной часа спустя, сидя в той же позе, Феликс проснулся. В комнате было темно, лишь догорал камин. Откуда-то из глубины дома слышался звук льющейся воды. Он выпрямился, протер рот и достал телефон. Было почти одиннадцать вечера, пришло лишь одно сообщение.

Дэмиан: Не теряй головы Феликс. Где ты что даже позвонить мне не можешь?

Феликс начал сочинять ответ, набирая Тебе какое, затем удалил и напечатал Это не твое, и тут остановился. Он посидел, уставившись на тлеющие угли в камине, глубокие глянцевые отсветы падали на его лицо и одежду. В конце концов он встал и вышел из комнаты. В коридоре горел свет, и он остановился, сдвинул брови, словно давая глазам привыкнуть. На кухне Элис со смехом говорила: О, я не позволю такой ерунде испортить мне настроение. Он прошел по коридору и остановился в дверях. Элис заглядывала в холодильник, спиной к Феликсу. Ее обрамлял прямоугольник света из холодильника. Одной рукой она прижимала телефон к уху, а другой опиралась на открытую дверцу. Словно подсознательно подражая ее жесту, Феликс оперся правой рукой о косяк кухонной двери и молча наблюдал за нею. Она все еще смеялась. Пришлешь фотографии, хорошо? – сказала она. Отпустила дверцу холодильника, та захлопнулась, и она подошла к раковине. Темное окно перед ней отражало освещенную кухню. Она подняла глаза и заметила Феликса позади себя. Ничуть не удивившись, она сказала в трубку: Я заканчиваю разговор, потому что тут кое-кто пришел, но мы ведь увидимся на следующей неделе? Феликс не сдвинулся с места, но больше не следил за нею взглядом, а уставился в пол. Мне нравится, что я тебя заинтриговала, сказала Элис в трубку. Скоро поболтаем, спокойной ночи. Она отложила телефон на стол и повернулась к Феликсу. Не поднимая глаз, он прочистил горло и сказал: Прости, что так вышло. Смена выдалась непростая, я, видимо, устал сильнее, чем думал. Она сказала, чтобы он не переживал. Он подвигал челюстью, кивая. Она еще постояла лицом к нему, но он так и не поднял глаз, так что она отвернулась и стала заворачивать хлеб.

У тебя сегодня была длинная смена? – спросила она.

С деланой веселостью он ответил: Все они там кажутся длинными.

Теперь, когда она была к нему спиной, он снова наблюдал за нею. Она стряхнула хлебные крошки с белой тарелочки в мусорное ведро.

Кто тебе звонил? – спросил он.

Просто друг.

Твоя подруга Айлин?

Нет, сказала она. Забавно, но мы с Айлин никогда не созваниваемся. Нет, это был Дэниэл, кажется, я тебе про него не рассказывала. Он живет в Лондоне, писатель.

Феликс покивал сам себе. Похоже, у тебя много друзей-писателей? – спросил он.

Парочка-другая.

Не выходя из дверного проема, он энергично тер пальцами левое веко. Элис взяла из раковины тряпку и провела ею по кухонному столу.

Прости, что целую неделю не писал тебе, сказал он.

Все нормально, не переживай.

Мне было хорошо с тобой в Италии, жаль, если ты подумала, будто мне не понравилось.

Ну и славно, сказала она. Мне тоже понравилось.

Он сглотнул и сунул руку в карман.

Можно переночевать у тебя? – спросил он. Я слишком вымотан, чтобы доехать до дому. Я могу поспать на диване.

Бросив тряпку обратно в раковину, она сказала, что застелет ему кровать. Он опустил глаза. Она подошла, встала прямо перед ним и сердечно сказала: Феликс, ты не заболел? Он слегка улыбнулся. Я здоров, сказал он. Просто устал. Наконец он встретился с ней взглядом и сказал: Ты вряд ли захочешь спать вместе? Ничего, если тебе это больше не интересно, сам знаю, что был придурком. Она скользнула глазами по его лицу. Я чувствовала себя глупо, когда ты пропал, сказала она. По-твоему, я с ума схожу, или ты можешь представить, что я чувствую? Ему было крайне неловко, он сказал, что нет, она не сходит с ума, и он собирался ответить на ее сообщение, но сразу не получилось, а потом ему уже было стыдно, что он так затянул. Он мял рукой свое плечо. Слушай, я пойду, сказал он. Я хорошо вожу, даже великолепно. Вино я так и не выпил. Прости, что прервал твой телефонный разговор, можешь перезвонить, если хочешь.

Я бы предпочла, чтобы ты остался, сказала она. Со мной, если тебе этого хочется. Я совсем не против.

Ты не против или ты хочешь этого?

Хочу. Но если ты потом опять в призрака превратишься, начну подозревать, что ты меня терпеть не можешь.

Он выглядел довольным, перестал теребить плечо. Постараюсь не забывать про хорошие манеры, сказал он. Завтра ты получишь нормальное милое сообщение, что мне все понравилось.

Она с лукавством ответила: А это считается нормальным?

Ну, последней девушке, с которой я был, я так и не написал. Мне кажется, она слегка разозлилась на меня из-за этого, но я не уверен.

Может, тебе стоит заявиться к ней домой ни с того ни с сего, а потом уснуть у нее на диване часа на два.

Он прижал руку к груди, словно раненый. Элис, сказал он, не мучай меня. Мне стыдно. Иди сюда.

Она приблизилась, и он ее поцеловал. Он скользнул руками вдоль ее тела, и она беззвучно выдохнула. Его телефон завибрировал в кармане, кто-то звонил. Хочешь ответить? – спросила она. Нет, ответил он, я сброшу. Достав телефон, он нажал кнопку, отклонил звонок Дэмиана и продолжил: Знаешь, чего мне по-настоящему хочется? Я хочу подняться наверх, лечь на твою кровать, и чтобы ты рассказала обо всем, чем занималась на этой неделе. Элис ответила, что это звучит как-то слишком невинно. Ну, я могу раздеть тебя, пока ты будешь рассказывать, сказал он, как тебе такое? Она покраснела, коснулась губ и сказала: Если ты этого хочешь. Он наблюдал за нею с каким-то озорным весельем. Я тебя в краску вогнал? – спросил он. Не могу поверить, ведь это ты пишешь фривольные книжки и зарабатываешь этим на жизнь. Она сказала, что ее книги не фривольные, а он ответил, что в интернете их называют фривольными, он читал. И я знаю, что ты запросто говоришь о сексе на публике, я сам видел, сказал он. В Риме, на сцене, ты говорила на эту тему. Элис сказала, что это другое дело – там ведь было не личное, а абстрактные рассуждения. Мгновение он всматривался в нее. Можно спросить, сказал он, ты собираешься в Лондон на этой неделе или твой друг приезжает сюда? Не хочу лезть не в свое дело, но я услышал, как ты говорила, что вы с ним увидитесь на следующей неделе. Она с улыбкой сказала, что ей надо в Лондон по работе. Такая гламурная путешественница, сказал он. Хотя Лондон такая шарага, что я даже не завидую. Я жил там когда-то. У него снова завибрировал телефон, и он со вздохом полез за ним в карман. Не стану спрашивать, кто звонит, сказала Элис. Сбрасывая звонок, Феликс рассеянно ответил: Это всего лишь мой брат. Я не собираюсь спать еще на чьих-то диванах у тебя за спиной, не переживай. Она рассмеялась, он был этим заметно польщен. Убирая телефон, он сказал: Может, уже поднимемся? Если мы еще тут засидимся, от меня будет мало толку, я измотан.

Они поднялись в спальню Элис и сели на кровать. Она взяла его руку и поцеловала костяшки, положила конец его указательного пальца себе в рот. Вначале он молчал, а потом сказал: Вот черт. Он засунул свой средний палец ей в рот, и она его облизала. Элис, сказал он. Можно спросить, тебе нравится брать в рот? Все о’кей, если нет. Вынимая его пальцы из своего рта, она сказала «да». Можешь сейчас взять? – сказал он. Губы ее были полуоткрыты, лицо расслаблено, рука скользнула ему под пояс спортивных штанов. Он лег на спину, голова на подушке, и она склонилась к нему. Он наблюдал за нею. Прядь ее светлых волос упала, закрывая часть лица. Губы ее были влажными, глаза полузакрыты. Она спросила, все ли нормально. Да, очень хорошо, сказал он. Иди сюда на секундочку. Она подалась к нему, и он запустил руку ей за пояс юбки. Закрыв глаза, она ухватилась за спинку кровати позади него. Будешь сверху? – сказал он. Она кивнула. Раздеться или не надо? – спросила она. Он задумался, сведя брови. Разденься, сказал он. А я не буду, если тебя не смутит. Стягивая свитер, она усмехнулась и сказала: Это демонстрация власти? Он закинул руку за голову, наблюдая, как она расстегивает блузку. Нет, просто я ленивый, сказал он. Она сняла блузку и расстегнула лифчик. Я хорошо выгляжу без одежды? – спросила она. Он неторопливо трогал свой член, наблюдая за ней. Да, хорошо, сказал он. Разве я не говорил? Стягивая со щиколоток юбку и трусы, она сказала: Думаю, подростком я и правда хорошо выглядела, но теперь уж нет. Бросив одежду на край кровати, она села на него сверху. Мне понравилось, когда ты был у меня во рту, – сказала она. Глаза ее были закрыты, он смотрел на нее снизу вверх. Приятно такое услышать, сказал он. И что тебе в этом понравилось? Она глубоко дышала. Я боялась, что ты будешь груб со мной, но ты был очень нежен. Не в смысле жестокости, я боялась, что ты захочешь, чтобы я попыталась взять глубже, а я знала, что не смогу. Его левая рука лежала у нее на бедрах. Ты имеешь в виду, как в порно, сказал он. Она ответила «да». Ну, я думаю, это довольно специфический навык, они ему учатся, сказал он. Вряд ли обычный человек способен такое повторить. Не открывая глаз, Элис сказала, что, если он захочет, чтобы она этому научилась, она бы попыталась. Внимательно наблюдая за нею, он сказал: Не заморачивайся. Ты очень хорошо берешь в рот по-своему. Кстати, тебе нормально, если я так говорю? Может, надо как-то иначе? Она улыбнулась и сказала, что не привередлива. Но есть ведь какие-то слова, которые тебя отталкивают, сказал он. Не может же не быть? Если бы я сказал «отсоси мне», вряд ли тебе понравилось бы. Она засмеялась и сказала, что не обиделась бы, но ей кажется, что это звучит скорее смешно, чем сексуально. Он согласился, что это смешно, прямо как в кино. Тебя раздражает слово «трахаться»? – сказал он. Некоторых прямо бесит, а меня нет. Но если бы я сказал «давай потрахаемся», тебя бы это отпугнуло? Она сказала, что не отпугнуло бы. Хорошо, сказал он, тогда дай мне тебя трахнуть. Он вытащил из нее пальцы, они мокро блестели и оставляли влажные отпечатки на ее коже там, где он ее касался. Когда головка его члена вошла в нее, она глубоко вдохнула и схватилась за его плечо. Он по-прежнему был одет, в той же зеленой толстовке с маленьким вышитым логотипом. Без одежды ты такая маленькая, сказал он. Не замечал раньше, какая ты маленькая. Она простонала, мотнула головой и ничего не ответила. Он немного приподнялся и оглядел ее. Тебе нужна еще секундочка? – спросил он. Она медленно вдыхала и выдыхала, закрыв глаза. Я в порядке, сказала она. Это он весь? Возможно, потому что она не смотрела, он позволил себе улыбнуться. Ну, почти, сказал он. Как ты? Ее лицо и шея покраснели. Какой большой, сказала она. Он нежно погладил ее бок. Ммм, сказал он. Но тебе не больно? Все еще с закрытыми глазами она ответила: В первый раз было немного больно. Он нежно касался ее груди. В наш первый раз? – сказал он. Ты мне не сказала. Она покачала головой, сосредоточенно сдвинув брови. Не сказала, но я не хотела, чтобы ты останавливался, это было приятно. Такое ощущение наполненности. Он облизнул верхнюю губу, продолжая наблюдать за нею. Приятно, что это все из-за меня, сказал он. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он положил руки ей на бедра и слегка потянул вниз, осторожно, пока не оказался полностью внутри ее. Она глубоко вдохнула и кивнула, не сводя с него взгляд. Пару минут они молча трахались. Она крепко зажмурилась, и он снова спросил, как она. Ты сильно завелся, сказала она. Он открыто смотрел на нее снизу вверх. Да, сказал он. Между прочим, сомневаюсь, что подростком ты могла выглядеть лучше, чем сейчас. Сейчас ты выглядишь невероятно. И вот еще что я думаю: во многом ты так сексуальна из-за твоей манеры говорить, из-за всяких мелочей, которые ты делаешь. Готов поспорить, вряд ли ты могла так круто держаться, когда была моложе. Но даже если могла, сожалеть не о чем, потому что мне ты все равно больше нравишься такой, как сейчас. Ее дыхание стало прерывистым, она потянулась к его руке, их ладони встретились. Я кончаю, сказала она. И крепко сжала его руку. Он прошептал: Взгляни на меня на секундочку. Она посмотрела. Ее рот был открыт, она вскрикнула, ее грудь и шея порозовели. Он тоже смотрел на нее, тяжело дыша. Наконец она упала ему на грудь и обхватила коленями. Он провел рукой вдоль ее позвоночника. Прошла минута, потом пять минут. Эй, не засыпай так, сказал он. Давай ляжем как следует. Она потерла глаза тыльной стороной ладони и слезла с него. Он поправил на себе одежду, а она лежала рядом обнаженная. Он взял ее руку и поцеловал. Нормально ведь было? – сказал он. Она откинула голову на подушку и рассмеялась. Не знала, что ты когда-то жил в Лондоне, сказала она. Он улыбнулся, все еще держа ее руку. Ты многого обо мне не знаешь, сказал он. Она с наслаждением расправила плечи на простынях.

Расскажи мне все, сказала она.

18

Друг сердечный! Прости за задержку – пишу из Парижа, только что прилетела из Лондона, пришлось ехать сюда за премией. Они когда-нибудь устанут вручать мне премии? Жаль, что я так быстро устала их получать, а то моя жизнь была бы бесконечным праздником. Как бы там ни было, я по тебе скучаю. Сегодня утром я сидела в музее Орсе и смотрела на симпатичный небольшой портрет Марселя Пруста, и жалела, что его написал не Джон Сингер Сарджент. На картине Пруст довольно уродлив, но, несмотря на этот прискорбный факт (на самом деле несмотря!), что-то в его глазах напомнило мне тебя. Возможно, просто сияние ума. «Может статься, в самом деле существует только одно мышление, с которым все люди сосуществуют, мышление, на которое каждый из глубины своего особенного существа устремляет взгляд, как в театре, где у каждого свое место, но зато одна сцена»[17]. Читая эти слова, я чувствую себя ужасно счастливой – от мысли, что мы причастны одному мышлению.

Сегодня на верхнем этаже музея я обратила внимание на несколько портретов Берты Моризо, все кисти Эдуарда Мане. На каждой картине Моризо выглядит по-разному, так что даже трудно представить, какой она была на самом деле – как все эти разные варианты портретов объединялись в ней в одно цельное и узнаваемое лицо. Потом я поискала фотографию и была удивлена жесткостью ее черт, которые на работах Мане часто выглядят туманными и нежными. На одной из картин она красивая, темноволосая, статная, в белом платье; сидит на балконе, рядом еще две фигуры, рука расслабленно лежит на перилах, Моризо держит закрытый веер; смотрит в сторону, слегка насупившись, лицо сложное и выразительное, в глубокой задумчивости. На другой картине она притягательная, черты лица мягкие, смотрит прямо на зрителя, на ней высокая черная шляпа и черная шаль, взгляд одновременно неуверенный и открытый. Она была моделью, которую Мане рисовал чаще всего, чаще даже, чем собственную жену. Но когда я смотрю на картины, я не всегда могу сразу распознать красоту. Ее красоту приходится выискивать, тут нужна интерпретационная работа, интеллектуально-абстрактная, и может быть, как раз это так завораживало Мане – а может, и нет. Шесть лет подряд Моризо приходила в его студию в сопровождении матери, а он рисовал ее, всегда одетую. Несколько ее собственных картин тоже висят в музее. Две девушки на скамейке в Булонском лесу, одна в белом платье и широкополой соломенной шляпке, склонилась к коленям, возможно, она читает, другая в темном платье, светлые волосы перехвачены черной лентой, зрителю открываются белая шея и ухо. За девушками пышная расплывчатая зелень парка. Но Моризо никогда не рисовала Мане. Через шесть лет после знакомства она, вероятно с его подачи, вышла замуж за его брата. После этого он нарисовал ее лишь однажды, обручальное кольцо приглушенно поблескивает на ее нежной руке, и на этом все. Как думаешь, это история любви? Напоминает вас с Саймоном. И чтобы выдать себя еще сильнее, по всем правилам добавлю: слава богу, у него нет братьев!

Проблема с музеями типа Орсе, скажу промежду прочим и совсем не к делу, в том, что там невообразимо, слишком много искусства, и не важно, насколько тщательно ты спланировала поход или преисполнилась благими намерениями, в итоге все равно в раздражении несешься мимо бесценных шедевров признанных гениев в поисках уборной. И чувствуешь себя потом какой-то дешевкой, словно сама себя подвела – по крайней мере, со мной так. Готова поспорить, что ты, Айлин, никогда не искала в музее туалет. Держу пари, как только ты входишь под священные своды величайших европейских галерей, ты оставляешь все телесное и приземленное за порогом – если подобные вещи вообще тебе когда-либо досаждают. Невозможно думать о тебе как о материальном существе, лишь как о луче чистого разума. Как бы мне хотелось, чтобы твое сияние почаще освещало сейчас мою жизнь.

Вчера днем я дала три интервью и еще час позировала фотографу, и между двумя интервью позвонил папа сказать, что он упал и теперь в клинике ждет рентген. Он говорил пискляво, сбивчиво. Звонок застал меня на Монпарнасе, в офисе издательства, в коридоре. Напротив была дверь в женский туалет, а рядом с ней большой постер с рекламой французского бестселлера в мягкой обложке. Я спросила, на какое время назначен рентген, но он не знал – я даже не понимаю, как ему удалось позвонить. Когда мы закончили говорить, я пошла по коридору в кабинет, где симпатичная журналистка лет сорока час брала у меня интервью, расспрашивала про мой литературный стиль и кто оказал на меня влияние. Потом была фотосессия на улице. Порой прохожие останавливались посмотреть, видимо, из любопытства – кто я такая и с чего вдруг меня снимают, а фотограф инструктировал: «Расслабьте лицо» и «Постарайтесь выглядеть как обычно». В восемь вечера машина отвезла меня на Монмартр, на мероприятие, я читала отрывки и отвечала на вопросы аудитории, потягивая из пластиковой бутылочки теплую воду.

Сегодня утром, усталая и потерянная, я бродила по улицам вокруг отеля и внезапно наткнулась на пустую церковь, вошла в нее. Я просидела там минут двадцать, погрузившись в неторопливую, серьезную атмосферу святости, и пара живописных слезинок о благородстве Иисуса выкатились из моих глаз. Это я так подбираюсь к объяснению моего интереса к христианству – проще говоря, я довольно сентиментально, буквально до слез, очарована и тронута «личностью» Иисуса. Все в его жизни волнует меня. С одной стороны, меня к нему как бы притягивает, есть ощущение близости, что сильно напоминает мои чувства к некоторым любимым вымышленным персонажам – не удивительно, учитывая, что я узнала о нем точно таким же образом, то есть читая о нем в книгах. С другой стороны, он поражает и впечатляет совершенно иначе. Он кажется мне воплощением некой нравственной красоты, и мое восхищение этой красотой вынуждает меня сказать, что я «люблю» его, хотя я вполне осознаю, как нелепо это звучит. Но, Айлин, я люблю его, и я даже не могу притворяться, будто это такая же любовь, как к князю Мышкину, Шарлю Свану или Изабелле Арчер. Все-таки это что-то другое, иное чувство. И хотя я не «верую» буквально, что Иисус воскрес после смерти, истинно и то, что самые волнующие сцены в Писании и те, к которым я чаще всего возвращаюсь, происходят после воскрешения. Мне сложно отделить Иисуса после воскрешения от человека, которым он был раньше; они для меня одно существо. Видимо, у меня ощущение, что воскресший он продолжает говорить то, что «только он» мог сказать, я не могу представить эти мысли исходящими от иного сознания. И это самое большее, что я могу сказать о его божественности. Я испытываю сильную симпатию и привязанность к нему, меня глубоко трогают размышления о его жизни и смерти. Это все.

Однако вместо того, чтобы наполнить меня духовным покоем, пример Иисуса заставляет меня почувствовать собственную жизнь тривиальной и мелкой в сравнении с ним. На публике я постоянно говорю об этике заботы и ценности человеческого сообщества, но в реальности не даю себе труда позаботиться хоть о ком-то, кроме себя. Кто в этом мире полагается на меня хоть в чем-то? Никто. Можно обвинять себя, и я обвиняю, но мне кажется, это системная проблема. Раньше наши ровесники женились, рожали детей, крутили романы на стороне, а теперь в тридцать лет все одиноки и живут с соседями по квартире, с которыми никогда не сталкиваются. Традиционный брак явно не справлялся со своими задачами и почти всегда заканчивался тем или иным крахом, но по крайней мере, это было усилие ради чего-то, а не просто грустная бесплодная растрата жизненных возможностей. Конечно, мы избежим многих проблем, если все будем одиночками, станем соблюдать целибат и тщательно охранять личные границы, но сдается мне, тогда у нас не останется ничего, что делает жизнь стоящей. Полагаю, ты скажешь, что старые способы быть вместе плохи – и они плохи! – и что мы не хотим повторять прежние ошибки – не хотим! Но когда мы разрушали ограничения, чем мы собирались их заменить? Я не пытаюсь защитить обязательную гетеросексуальную моногамию, а всего лишь говорю, что она, по крайней мере, позволяла что-то сделать, давала точку зрения на жизнь. А что мы имеем сейчас? Вместо? Ничего. И мы настолько сильно ненавидим людей за ошибки, гораздо сильнее, чем любим их за сделанное добро, что самый простой способ жить сегодня – это ничего не делать, помалкивать и никого не любить.

Однако: Иисус учит нас не судить. Я не одобряю жесткое пуританство или моральное тщеславие, хотя и сама не без греха. Моя одержимость культурой, «реально ценными» вещами, знаниями о джазовых пластинках, красном вине и датской мебели, даже о Китсе, Шекспире и Джеймсе Болдуине – не форма ли это тщеславия, или хуже того – крошечный пластырь, которым я залепляю изначальную рану, связанную с моим происхождением. Я создала между собой и родителями такую пропасть искушенности, что сейчас они не могут ни прикоснуться ко мне, ни даже дотянуться до меня. И, оглядываясь на эту пропасть, я чувствую не вину и потерю, но облегчение и удовлетворение. Лучше ли я их? Определенно нет, хотя, наверное, удачливее. Я другая и почти не понимаю их, я не могу жить с ними и впустить их в свой внутренний мир – или, если уж на то пошло, писать о них. Вся отдача от меня как от дочери – лишь череда ритуалов, которые я выполняю, чтобы защититься от упреков и ничего при этом на самом деле не отдать. В твоем последнем письме меня тронули слова про то, что наша цивилизация рушится, но ее конец – не конец жизни. Но все-таки я не могу так это воспринимать – что бы ни возникло после, это уже будет не моя жизнь, совсем не моя. Потому что, по сути, я лишь артефакт нашей культуры, крошечный пузырик, мерцающий на краю нашей цивилизации. И когда она закончится, я исчезну. Я не сильно и возражаю.

P. S. Неудобно спрашивать, но раз Саймон говорит, что приедет вместе с тобой, – вам приготовить две спальни или одну?

19

В пятницу утром шел дождь, и Айлин поехала на работу на автобусе. Она к тому моменту закончила «Братьев Карамазовых» и теперь стоя читала «Золотую чашу»[18], одной рукой она ухватилась за желтый поручень, а другой держала книгу. Выйдя на остановке, она натянула шарф на голову и шла пару минут под дождем по Килдэр-стрит до офиса. Там коллеги смеялись над сатирическим роликом про переговоры по Брекзиту. Айлин остановилась у компьютера, у которого все сгрудились, чтобы посмотреть, глянула через чужие плечи на экран, а дождь в это время мягко и бесшумно стекал снаружи по офисным окнам. А, я уже видела, сказала она. Забавно. Она заварила кофе и села за свой стол. Проверила мобильник и обнаружила сообщение от Лолы насчет «пробы торта» на этой неделе. Я занята завтра вечером, а потом все дни свободна, ответила Айлин. Дай мне знать, когда определишься. Лола ответила через пару минут.

Лола: А что ты делаешь завтра

Айлин: Есть планы

Лола: Хе хе

Лола: Ты с кем-то встречаешься??

Айлин оглянулась, словно проверяя, что никто за нею не подглядывает, вернулась к телефону и начала печатать.

Айлин: без комментариев

Лола: Он высокий?

Айлин: не твое дело

Айлин: но да, 190 см

Лола:!!

Лола: В интернете познакомилась?

Лола: Он маньяк?

Лола: Но если в нем 190 см, то ему простительно

Айлин: интервью закончено

Айлин: напиши мне про «пробы торта»

Лола: Хочешь, приглашу его на свадьбу?

Айлин: не обязательно

Лола: Почему нет??

Айлин положила телефон и открыла окно браузера на компьютере. На минуту она задумалась, уставившись на строку поиска, а потом быстро и легко набрала «айлин лайдон» и нажала клавишу «энтер». На экране появилась страница с результатами поиска, вверху шел ряд картинок. На одной фотографии была сама Айлин, между двух исторических черно-белых изображений. Еще поиск выдал множество ссылок на чужие социальные сети, пару некрологов и несколько списков сотрудников. Внизу страницы была ссылка на сайт журнала: Айлин Лайдон | Помощник редактора. Она кликнула на ссылку, открылась новая страница. Фотографии не было, просто текст, гласящий: Айлин Лайдон – помощник редактора и автор Harcourt Review. Ее эссе о романах Натальи Гинзбург опубликовано в № 43, зима 2015 года. Последние слова были гиперссылкой, Айлин кликнула на них и попала на страницу, где можно было купить журнал. Она закрыла вкладку и вошла в рабочую почту.

Вернувшись тем вечером домой, Айлин позвонила родителям по городскому телефону, трубку взял Пат, ее отец. Они коротко обсудили пустяковый политический конфликт, попавший сегодня в новости, оба говорили со сходным, практически одинаковым неодобрением. Господи, так и до перевыборов недалеко, сказал Пат. Айлин сказала, что скрестила пальцы. Он спросил у нее, как дела на работе, и она ответила «не о чем рассказывать». Она сидела на кровати в своей комнате, одной рукой прижимала трубку к уху, другую положила на колени. Дам тебе маму, сказал он. Раздался треск и как бы щелчок, и голос Мэри сказал: Алло? Айлин натянуто улыбнулась. Привет, сказала она. Как дела? Они поговорили про работу. Мэри рассказала курьезную историю про нового коллегу по школе, который перепутал двух учительниц, обеих звали мисс Уолш. Смешно, сказала Айлин. Потом перешли к свадьбе, платью, которое Айлин видела в витрине, двум парам туфель, между которыми выбирала Мэри, и, наконец, дошли до поведения Лолы, реакции Мэри на это поведение и какое отношение эти реакции выдают. Когда она тебе грубит, ты ждешь, что я встану на твою сторону, сказала Айлин. Но когда она грубит мне, ты говоришь, что тебя это не касается. Мэри громко вздохнула в трубку. Ладно, ладно, сказала она, я кругом виновата, подвожу вас обеих, что мне еще сказать? Айлин строго ответила: Нет, я такого не говорила. Помолчав, Мэри спросила, какие планы на выходные. Айлин сдержанно сообщила, что собирается встретиться с Саймоном в субботу вечером. Он все еще с той новой девушкой? – спросила Мэри. Айлин закрыла глаза и сказала, что не знает. Когда-то ты по нему с ума сходила, сказала Мэри. Айлин помолчала. Так ведь? – нажимала Мэри. Айлин открыла глаза. Да, мама, ответила она. С улыбкой в голосе Мэри продолжила: Он и правда красивый парень. Хотя сейчас ему уже, наверное, сильно за тридцать? Уверена, Эндрю и Жеральдина хотели бы, чтобы он уже остепенился. Айлин водила пальцем по вышивке на одеяле. Может, он на мне женится, сказала она. Мэри удивленно расхохоталась. Ох и испорченная ты девчонка, сказала она. Знаешь, я бы не удивилась, учитывая, как ты им вертела. Так это твой новый план? Айлин ответила, что это не «план». Что ж, ты была бы счастлива, сказала Мэри. Айлин молча покивала. А он, разве он не был бы счастлив? – спросила она. Мэри снова расхохоталась. Знаешь Айлин, сказала она, ты лучше всех. Но я должна так говорить, потому что ты моя дочь. Айлин продолжала водить указательным пальцем по неровным линиям вышивки. Если ты должна так говорить, почему я никогда прежде такого от тебя не слышала? – спросила она. Мэри перестала смеяться. Ладно, милая, сказала она. Не буду тебя задерживать. Славного вечера. Люблю тебя.

Повесив трубку, Айлин открыла мессенджер и нашла имя Саймона. На экране появилась их переписка, самые свежие сообщения – вчерашние, она пролистала, чтобы перечитать их по порядку.

Айлин: пришли фото своего номера

Появилась фотография гостиничного номера с большой двуспальной кроватью, занимающей почти все пространство. Поверх фиолетового пухового одеяла – сложенное второе, стеганое, в тон, но немного другого оттенка.

Айлин: а теперь с тобою на ней

Саймон: Хаха

Саймон: «Старший политический советник попался на том, что отправлял интимные фото в Национальный день памяти»[19]

Айлин: ИРА зря что ли боролась за наши свободы, Саймон?

Саймон: «Парни бы это одобрили», настаивает опозорившийся бывший помощник

Айлин: кстати пока не забыла

Айлин: ты знал что Элис на этой неделе в Париже?

Саймон: Шутишь

Саймон: Откуда она прилетела?

Айлин: не сказала но наверное из Дублина

Саймон: женщина – мировая загадка

Айлин: о нет НЕ ГОВОРИ так

Айлин: она хочет чтобы именно так про нее и говорили

Саймон: Не буду, надеюсь, у нее все хорошо

Саймон: Если я тут сегодня пораньше закончу, можно тебе позвонить?

Айлин отправила эмодзи «большой палец вверх». Больше сообщений не было. Она вышла из переписки и вернулась на главный экран мессенджера. На мгновение ее палец потянулся закрыть приложение, а затем она вдруг тапнула имя Лолы. Последнее сообщение от Лолы пришло в этот же день, чуть раньше: Почему нет?? Айлин начала большими пальцами печатать ответ.

Айлин: потому что он и так там будет

Она нажала «отправить» и почти тут же высветился значок, что Лола увидела сообщение. Появились мигающие точки и тут же – ответ.

Лола: О божечки

Лола: Кстати о маньяках

Лола: Пожалуйста скажи что это не Саймон Костиган

Айлин откинулась на спинку кровати и принялась печатать.

Айлин: вау

Айлин: все эти годы ты злишься что я ему нравлюсь больше чем ты

Лола: Айлин

Лола: серьезно ты же не собираешься встречаться с этим придурком

Айлин: если и собираюсь не твое дело

Лола: ты ведь понимаешь что он ходит на исповедь

Лола: буквально делится своими грязными мыслями со священником

Айлин: ок

Айлин: во-первых, сомневаюсь, что исповедь проходит именно так

Лола: Спорим он извращенец

Лола: Он определенно заглядывался на тебя когда тебе было 15

Лола: А ему больше 20

Лола: Интересно об этом он священнику рассказывал

Айлин: ухаха

Айлин: за всю жизнь буквально одному мужчине я понравилась сильнее чем ты

Айлин: и ты никак не можешь этого пережить

Лола: Ладно крошка

Лола: Не приходи потом ко мне плакаться замужняя и беременная

Лола: И когда в вашем районе начнут пропадать школьницы

Пару секунд Айлин смотрела на экран, рассеянно покачивая головой, а потом снова стала печатать.

Айлин: знаешь Лола почему ты его ненавидишь?

Айлин: потому что он единственный человек который принял мою сторону, а не твою

Лола прочитала сообщение, но ни многоточия, ни ответа не появилось. Айлин выключила телефон и отбросила на кровать. Скрестив ноги, она открыла ноутбук и начала письмо к Элис. Через двадцать минут телефон завибрировал, и она взяла его.

Лола: реально ржака

Прочитав сообщение, Айлин глубоко вдохнула и закрыла глаза. Она медленно выдыхала, воздух, смешанный с ее дыханием, возвращался в комнату, капли и микроскопические аэрозольные частицы рассеивались вокруг и медленно-медленно опускались на пол.

/

Следующим вечером около десяти Айлин была на кухне дома в Пимлико, пила виски из пластикового стаканчика и разговаривала с женщиной по имени Линн. Порой приходится перерабатывать, да, сказала Линн. То и дело по будням задерживаюсь до девяти вечера. На Айлин была черная шелковая блузка, на шее поблескивала тонкая золотая цепочка. Из гостиной доносилась музыка, а рядом с ними, у раковины, открывали бутылку игристого. Айлин сказала, что почти всегда уходит с работы до шести вечера. Линн визгливо, словно испуганно хохотнула. Господи, сказала она. Шесть вечера? Да где же ты работаешь? Айлин сказала, что работает в литературном журнале. Пола, хозяйка вечеринки, подошла с бутылкой и предложила им игристого. Айлин приподняла свой бокал и сказала: Спасибо, у меня еще есть. В дверь позвонили, Пола поставила бутылку и вышла. Линн начала рассказывать Айлин, как и почему она задерживалась в офисе допоздна в последнее время, однажды даже приехала домой на такси в половине седьмого утра, чтобы два часа спустя на другом такси отправиться обратно на работу. Это, наверное, очень вредно для здоровья, сказала Айлин. И тут дверь кухни открылась и Линн обернулась посмотреть, кто вошел. Это был Саймон, на нем была легкая куртка, на плече холщовая сумка. Увидев его, Линн приветственно воскликнула. Она распахнула руки, они с Саймоном обнялись, он с улыбкой смотрел через ее плечо на Айлин. Привет, сказал он. Как дела?

Господи, сто лет, сказала Линн. Ты знаком с Айлин, подругой Полы?

Айлин стояла у кухонного стола, рассеянно водя пальцем по цепочке, и смотрела на Саймона.

Честно говоря, мы хорошо друг друга знаем, сказал он.

Айлин рассмеялась, коснувшись губы языком.

А, сказала Линн. Прости, я и не догадывалась.

Вытаскивая бутылку вина из сумки, он спокойно ответил: Все нормально. Мы с Айлин выросли вместе.

Да, Саймон обожал меня, когда я была младенцем, сказала Айлин. Носил меня на руках у нас на заднем дворе и тихонечко целовал. Мне мама рассказывала.

Он улыбнулся, вытаскивая пробку из принесенной бутылки вина. Даже в пять лет у меня был отменный вкус, сказал он. Обращал внимание только на самых прелестных малышек.

Взгляд Линн метался между ними, она спросила, работает ли Саймон по-прежнему в Ленстер-хаусе[20]. За мои грехи, сказал он. Вы тут бокалы не видели? Линн сказала, что все бокалы грязные, но на столе есть пластиковые стаканчики. Дайте мне грязный, я помою, сказал он. Айлин рассказала Линн, что Саймон отказался от пластиковой посуды из уважения к матери-земле. Саймон, ополаскивая бокал под струей холодной воды, сказал: Ее послушать, я редкий зануда, да? Линн, как у тебя на работе? Линн начала рассказывать ему про свою работу, особенно упирая на тех своих коллег, с кем Саймон приятельствовал. С заднего двора вошел парень в джинсовке, закрыл за собой дверь и громко, не обращаясь ни к кому конкретно, сказал: Холодает. Сквозь дверной проем Айлин заметила в гостиной Питера, с которым дружила, помахала ему и пошла поздороваться. Она разок оглянулась на Саймона и Линн, занятых разговором, Саймон облокотился на столешницу, Линн стояла перед ним, крутя между пальцев прядь волос.

Гостиная была маленькой и тесной, у одной стены лестница, на книжных полках горшки с цветами, их листья свисали между корешков. У камина Питер снимал куртку и обсуждал с Полой те же политические события, про которые Айлин накануне вечером беседовала с отцом. Теперь никому из них не удастся сохранить лицо, сказал Питер. Ну разве что «Шинн Фейн»[21]. Кто-то подключил свой телефон к колонке, заиграла песня Энджел Олсен, из коридора появилась их подруга Ханна. Питер и Айлин свернули разговор, стоило Ханне приблизиться, та несла бутылку вина за горлышко, браслеты позвякивали на запястьях. Она тут же начала рассказывать, что у нее сегодня заклинило дверь гаража и мастера пришлось ждать очень долго, она даже опоздала на обед с мамой в городе. Айлин слушала, а взгляд ее был устремлен на кухню, через дверной проем она могла немного видеть Саймона, он по-прежнему опирался на столешницу, к нему присоединились еще несколько человек. Проследив за ее взглядом, Питер сказал: Большой человек. Не знал, что он здесь. Ханна нашла на журнальном столике чистый пластиковый стаканчик и налила себе. О ком это вы, спросила она, и Питер ответил, что о Саймоне. Надеюсь, он привел с собой Кэролайн, ответила Ханна. После этих слов внимание Айлин быстро переключилось с кухни обратно на Ханну. Нет, сказала Пола, не сегодня. Ханна ввинчивала пробку назад в бутылку, Айлин наблюдала за ней. Вот жалость, сказала Ханна. Ставя бутылку на журнальный столик, она поймала взгляд Айлин и спросила: Ты с ней знакома, Айлин?

Кэролайн, ответила Айлин. Это кто?

Девушка, с которой Саймон встречается, ответила Пола.

Айлин изо всех сил старалась улыбаться. Нет, ответила она. Мы не знакомы.

Ханна сделала глоток вина и продолжила: О, она потрясающая. Ты ее полюбишь. Питер, ты же с ней встречался?

Повернувшись, словно обращаясь к Айлин, он сказал: Да, она показалась мне милой. И она всего на десять лет младше Саймона, так что для него это уже прогресс.

Ты невыносим, ответила Ханна.

У Айлин вырвался короткий смешок. Я ни с кем из них никогда не встречалась, сказала она. Он почему-то не хочет их со мною знакомить, ума не приложу почему.

Занятно, сказал Питер.

Уверена, что это не так, сказала Ханна.

Питер продолжил, обращаясь к Айлин: Потому что, знаешь, у меня всегда были вопросы насчет вас двоих.

Ханна испуганно хихикнула и схватила Айлин за предплечье. Не слушай его, сказала она. Он сам не знает, что несет.

Подошла их подруга Рошин, она хотела узнать, как Питер относится к политическим событиям, о которых шла речь совсем недавно. В полночь Айлин отправилась на кухню за выпивкой, она остановилась у окна, выходящего на задний дворик, в нем смутно виднелась фигура Саймона, он разговаривал с Линн. Между средним и указательным пальцем у той болталась сигарета, а другой рукой она касалась воротника куртки Саймона. Айлин поставила бутылку и вышла из кухни. В гостиной Рошин примостилась к Питеру на колени, разыгрывая в лицах какой-то анекдот. Айлин стояла у дивана, потягивая вино; когда все захохотали, она улыбнулась. И после этого пошла в прихожую, откопала свою куртку под слоями других, навешанных на тот же крючок. Вышла наружу и закрыла дверь. Воздух был холодным. Окно гостиной Полы позади нее было залито теплым золотистым светом, из-за него доносился гул музыки и голосов. Айлин вытащила из кармана мобильник. Часы на экране показывали 00:08. Она вышла за ворота на тротуар и засунула руки в карманы куртки.

Не успела она дойти до угла улицы, как дверь дома Полы снова распахнулась и на крыльцо вышел Саймон. Не закрывая дверь, он окликнул: Эй, ты уже уходишь? Айлин обернулась. Улица между ними была темной и пустой, в изогнутых капотах припаркованных машин тускло отражался свет уличных фонарей. Да, сказала она. Мгновение он глядел на нее, наверное хмурясь. Можно проводить тебя? – спросил он. Она пожала плечами. Подожди секунду, сказал он. Он зашел внутрь, а она так и стояла – руки в карманах, локти торчат, – и разглядывала трещины на тротуаре. Дверь снова хлопнула, звук эхом отразился от стен террасы. Он склонился к велосипеду, припаркованному у ограды во дворе Полы, отпер велосипедный замок, убрал его вместе с ключом в свою холщовую сумку. Она наблюдала. Он выпрямился и покатил велосипед к ней. Ну что, сказал он. Как ты, нормально? Она кивнула. Ты как-то внезапно ушла, сказал он. Я искал тебя.

Вряд ли это заняло много времени, дом-то крошечный, сказала она.

Он озадаченно улыбнулся. Да, это правда, ты недалеко ушла. Всего на пятнадцать метров от двери.

Айлин зашагала, и Саймон за ней, его велосипед слегка дребезжал между ними.

По-моему, очень мило было со стороны Линн представить нас друг другу, сказал он.

Да, я заметила, что она удостоилась объятий. А мне ты даже руки не подал.

Он рассмеялся. Я ведь отлично держался? – сказал он. Но, я думаю, она что-то заподозрила.

Правда? – бесцветно сказала Айлин.

Глядя на нее сверху вниз, он снова нахмурился. Я не хотел тебя смущать, ответил он. А что я должен был сказать, по-твоему? О, нас с Айлин не надо знакомить. Мы же на самом деле любовники.

А мы любовники? – спросила она.

Хм. Кажется, теперь так никто не говорит.

Они дошли до угла улицы и повернули налево, покидая квартал и выходя на главную дорогу, под густую листву стройных деревьев, высаженных через равные промежутки вдоль тротуара. Айлин по-прежнему держала руки в карманах. Она слегка откашлялась и сказала: Твои друзья сегодня рассказывали мне, какой замечательный человек эта Кэролайн. Девушка, с которой ты встречаешься. Они ее обожают, она явно произвела на всех впечатление.

Пока Айлин говорила, Саймон не сводил с нее глаз, но она смотрела исключительно на тротуар перед собой. Верно, сказал он.

Я не знала, что ты ее со всеми познакомил.

Не со всеми, сказал он. Она пару раз ходила с нами выпить, вот и все.

Почти неслышно Айлин пробормотала: О господи.

Какое-то время оба они молчали. Наконец он сказал: Я же говорил тебе, что кое с кем встречаюсь.

Я единственная из твоих друзей, кто с нею еще не знаком? – спросила она.

Понимаю, как это прозвучит, но я на самом деле старался все делать правильно. Только… Знаешь, это не так уж просто.

Айлин резко хохотнула. Да, тяжело тебе приходится, сказала она. Ты ведь не можешь трахать всех подряд? Или можешь, но потом немного неловко.

Саймон, казалось, обдумывал ее слова. Через мгновение он сказал:

Слушай, я понимаю, ты расстроена, но, по-моему, ты не совсем справедлива.

Я не расстроена, ответила она.

Он смотрел прямо перед собой. Они шагали, секунды тянулись в тишине, мимо ехали машины. Наконец он сказал: Помнишь, я пригласил тебя на свидание в феврале, и ты сказала, что хочешь быть просто друзьями. Ты никогда – пойми, я не обвиняю тебя, просто излагаю свою точку зрения – ты никогда не выказывала ко мне никакого интереса, пока я не сказал, что кое с кем встречаюсь. Поправь меня, если я ошибаюсь.

Голова Айлин склонилась вперед, над воротником куртки открылась длинная линия шеи, взгляд приклеился к тротуару. Она молчала.

Он продолжил: Стоило тебе узнать, что я с кем-то встречаюсь, ты тут же начала флиртовать со мной и звонить по ночам, ну хорошо, а потом ты заявляешься, когда я уже в постели, мы отрываемся или типа того, ну и прекрасно, я только за. Насколько помню, я абсолютно ясно предупредил, что у меня есть другая, но отношения открытые, так что, если ты хочешь порой ночевать у меня, – не проблема. Я не давлю на тебя, не заставляю решать, кто мы друг другу и что между нами, я просто рад проводить время вместе, а там посмотрим, что получится. Судя по твоим словам, ты именно этого и хотела, я так тебя понял. И это было очень приятно, по крайней мере для меня. Я прекрасно понимаю, что тебе неловко слышать от общих друзей про ту, другую, с которой я встречаюсь, но нельзя сказать, что ты даже не догадывалась о ее существовании.

Слушая его, Айлин подняла руку к лицу, грубо отбросила волосы со лба, ее шея и плечи были напряжены, пальцы двигались судорожно. Господи, повторяла она. Как по-христиански с твоей стороны.

Что ты хочешь сказать? – спросил он.

Затравленно рассмеявшись, она сказала: Не могу поверить, что была такой дурой.

Они остановились у подъезда многоквартирного дома, под фонарем. Он с тревогой смотрел на нее. Нет, сказал он. Ты не дура. Прости, что расстроил тебя. Поверь, я этого совсем не хотел. Я даже не встречался с Кэролайн на этой неделе. Прости, если после прошлых выходных у тебя сложилось впечатление, будто я порвал с ней.

Айлин закрыла лицо ладонями, вытирая глаза, когда она заговорила, голос звучал приглушенно и неразборчиво. О боже, бормотала она. Просто думала… Даже не знаю, о чем я думала.

Айлин, чего ты хочешь? Потому что, если ты хочешь, чтобы мы всерьез были вместе, я тут же расстанусь с Кэролайн. Я буду счастлив, больше чем счастлив. Но если ты не хочешь этого и мы просто развлекаемся и получаем удовольствие, тогда – сама знаешь. Я не могу всю жизнь оставаться одиночкой лишь потому, что тебе так удобнее. Мне надо как-то двигаться дальше. Понимаешь, о чем я? Я просто пытаюсь выяснить, чего ты хочешь.

Закрыв глаза, она молчала несколько секунд. Потом тихо и бесцветно сказала: Я хочу домой.

Хорошо, сказал он. Прямо сейчас?

Она кивнула, не открывая глаз.

Быстрее всего, наверное, выйдет пешком, сказал он. Хорошо. Я провожу тебя.

Она ответила «да». В молчании они вышли на Томас-стрит и повернули налево, к церкви Святой Екатерины. На светофоре ждали несколько машин и такси со светящимся знаком на крыше. Все так же молча они миновали Бриджфут-стрит и перешли мост у Ашерс-айленд. Свет уличных фонарей дробился на черной поверхности реки и растворялся в ней. Наконец они пришли к подъезду Айлин и встали под выступающей аркой, обрамляющей дверь. Он посмотрел на нее, и она, выпрямившись, взглянула на него в ответ. Глубоко вдохнув, она через силу сказала: Давай забудем про все это. Он замер, словно выжидая, не скажет ли она что-нибудь еще, но она умолкла. Прости, я туплю, но про что именно? Что ты имеешь в виду? Она не отвела взгляда, лицо ее осунулось и побледнело. Думаю, обо всем, сказала она. И мы сможем снова просто дружить. Он кивнул, а она все смотрела на него. Конечно, сказал он. Хорошо. Рад, что мы все обсудили. Он немного подождал и добавил: Прости, если складывалось такое впечатление, будто я тебя сегодня у Полы нарочно не замечал. Я очень рад был видеть тебя, очень. Я не хотел, чтобы ты думала, что я тебя игнорирую. Вот и все. Я пойду домой? На неделе, видимо, встретиться не удастся, но по-любому увидимся на свадьбе. Она, казалось, сглотнула и с запинкой спросила: А Кэролайн там будет? Кажется, ты думал взять ее с собой. Он посмотрел на Айлин и заулыбался. Нет-нет, сказал он. Я так и не пригласил ее в конце концов. Но если ты только из-за этого переживала, могла бы просто сказать мне. Можно было не выстраивать такую многоходовку. Она отвернулась и покачала головой. Нет, не из-за этого, сказала она. Он наблюдал за ней еще мгновение, а потом дружелюбно сказал: Не переживай. Увидимся. И ушел, колеса велосипеда мягко шуршали по мостовой.

Айлин вытащила из кармана ключи, поднялась по лестнице и вошла в квартиру. Не глядя толкнула дверь в свою комнату и захлопнула ее, легла на кровать и заплакала. Лицо ее раскраснелось, венка на виске вспухла. Она подтянула колени к груди, жалобно всхлипнула, горло болезненно сжалось. Сняла с одной ноги кожаную балетку и с силой швырнула ее в стену, туфля шмякнулась на ковер. Она заскулила и уткнулась лицом в ладони, плечи тряслись. Прошла минута. Две минуты. Она села и вытерла лицо, под глазами и на руке остались черные следы размазанного макияжа. Три, четыре минуты. Она встала, подошла к окну и выглянула за занавески. Мимо пронеслись автомобильные фары. Глаза ее покраснели и опухли. Она еще потерла их рукой и достала из кармана телефон. На часах было 00:41. Она открыла мессенджер и вбила имя Саймона. На экране появилась сегодняшняя переписка. В окошке ответа Айлин медленно набрала: Боже правый Саймон я ненавижу тебя. Она не торопясь перечитала сообщение, а потом, подумав, добавила: Так это выглядит в твоей голове? Мы оказывается просто «развлекались» всю неделю а ты все это время встречался с другой? Когда ты плакался прошлой ночью как тебе одиноко, это у тебя типа шутки такие? Ты ненормальный что ли? Она еще раз пробежала глазами по тексту, медленно, вдумчиво. Потом зажала клавишу «назад» и удалила черновик. Глубоко вдохнув, она начала заново. Саймон, прости. Чувствую себя ужасно. Сама не знаю, что творю. Порой я так себя ненавижу что хочется чтобы мне на голову свалилось что-то тяжелое и прикончило меня. Ты единственный человек который когда-либо был добр ко мне а теперь ты наверное даже разговаривать со мной не захочешь. Не знаю почему я разрушаю все хорошее что есть в моей жизни. Прости. Когда она закончила писать, часы на экране показывали 00:54. Она прокрутила к началу сообщения и обратно к концу, перечитала заключительную строчку. И снова зажала большим пальцем клавишу «назад». Поле ответа снова очистилось, курсор помигивал поверх серого текста «Введите сообщение». Она выключила телефон и легла в постель.

20

Элис, я прямо озадачена, что ты опять в промопоездке. Когда мы разговаривали в феврале, у меня сложилось впечатление, что ты уезжаешь из Дублина, потому что не хочешь видеть людей и тебе нужно время отдохнуть и набраться сил. Я засомневалась, стоит ли тебе постоянно быть одной, ты сказала, что тебе это по-настоящему нужно. Мне немного странно, что сейчас ты легкомысленно пишешь про всякие церемонии награждения в Париже. Здорово, конечно, если тебе лучше и ты с удовольствием возвращаешься к работе. Но ты же, наверное, через Дублин летишь во все эти командировки? Неужели нельзя посигналить своим друзьям, что ты будешь в городе? Но ни мне, ни Саймону ты ничего не сообщила, а Рошин только что сказала мне, что писала тебе две недели назад и ты не ответила. Я прекрасно понимаю, если ты не в состоянии общаться, но может, не стоит тебе тогда так быстро возвращаться в строй? Понимаешь, о чем я?

Я уже несколько дней думаю о последних абзацах твоего письма, о том, что «проблема системная». Я помню, мы согласились, что цивилизация сейчас в упадке и зловещее уродство – главная визуальная черта современной жизни. Уродливы машины, уродливы здания, невыразимо уродливы одноразовые продукты массового производства. Мы дышим токсичным воздухом, пьем воду, отравленную микропластиком, а еда пропитана канцерогенными соединениями тефлона. Качество нашей жизни снижается, и вместе с ним – качество доступных нам эстетических впечатлений. Современные романы (за редким исключением) – пустышки, мейнстримное кино – кошмарное порно для семейного просмотра, спонсируемое автоконцернами и Министерством обороны США, а изобразительное искусство – барахолка для олигархов. В этих обстоятельствах трудно не думать, что современный уклад уступает старому образу жизни, который представляется более значительным, глубже связанным с человеческой сутью. Этот ностальгический импульс, конечно, очень силен, и в последнее время успешно эксплуатируется реакционными и фашиствующими политиками, но я сомневаюсь, что из этого следует, будто сам импульс по сути своей фашистский. Я думаю, люди небезосновательно с тоской оглядываются назад, на то время, когда природа еще не умирала, когда общая культура еще не деградировала до массмаркетинга, а города и поселки не превратились в безымянные биржи труда.

Я знаю, что у тебя ощущение, будто мир утратил красоту после распада Советского Союза. (Кстати, интересно, что это событие почти совпало с твоим рождением. Может, отчасти поэтому ты чувствуешь столько общего с Иисусом, который тоже, полагаю, считал себя предвестником апокалипсиса.) Но не охватывает ли тебя порой разбавленная, персонализированная версия этого ощущения – будто твоя собственная жизнь, твой собственный мир медленно, но ощутимо становится все более уродливым? Или даже чувство, что, хотя раньше ты старалась шагать в ногу с культурным дискурсом, ты больше в него не попадаешь и словно выкинута из мира идей, отрезана от него, интеллектуально бездомна? Может, дело в текущем историческом моменте, а может, мы просто повзрослели и растеряли иллюзии, и так всегда и со всеми бывает. Порой я оглядываюсь на то, какими мы были, когда только познакомились, и мне кажется, что мы почти во всем были правы, и только насчет себя заблуждались. Идеи были верными, а ошибка заключалась в том, что мы думали, будто что-то значим. Что ж, из нас обеих выбили эту глупость, хотя и разными способами: из меня – тем, что я не добилась ничего за десять с лишним лет взрослой жизни, а из тебя (прости) тем, что, добившись всего на свете, ты нисколько не повлияла на бесперебойное функционирование капиталистической системы. В юности мы думали, будто мы в ответе за всю землю и всех живущих на ней. А теперь довольствуемся тем, что стараемся не подводить своих близких, использовать поменьше пластика, а в твоем случае еще и писать интересную книгу раз в несколько лет. И на этом фронте пока что все хорошо. Ты же пишешь новую, да?

Я все еще думаю о себе как о человеке, заинтересованном в красоте, но я бы никогда так себя не охарактеризовала (разве что в этом письме), потому что, услышав такое, люди решили бы, что я увлечена косметикой. По-моему, сейчас именно ее в первую очередь ассоциируют со словом «красота». И очень симптоматично, что «красота» стала обозначать нечто до боли уродливое – пластиковые прилавки в дорогих универмагах, аптечные скидки, химическую парфюмерию, наращивание ресниц, баночки с «продуктами». Я только что задумалась над этим, и, по-моему, индустрия красоты в ответе за самые чудовищные визуальные уродства, которые нас окружают, и за худший, самый ложный эстетический идеал, навязываемый консюмеризмом. У всех его вариантов и трендов в основе одно и то же – принцип «тратьте больше». Чтобы открыться серьезному эстетическому опыту, вероятно, надо в первую очередь полностью отринуть этот идеал, нужен массовый отказ от него, что поначалу может выглядеть как торжество уродства, но все же это намного лучше и, в сущности, «красивее», чем приобретение персональной привлекательности по прейскуранту. Конечно, мне хотелось бы казаться симпатичнее, и, разумеется, мне приятно получать подтверждение, что я выгляжу отлично, но путать эти в основном аутоэротические и статусные желания с реальным эстетическим опытом, как мне кажется, – огромная ошибка, если тебя на самом деле интересует культура. Был ли другой период в истории, когда эти два понятия так массово и так основательно путали друг с другом?

Помнишь мое эссе о Наталии Гинзбург, опубликованное пару лет назад? Я не рассказывала тебе, но после него со мной связалась литагент из Лондона и спросила, не планирую ли я написать книгу. Я не говорила тебе, потому что ты была занята и это такая мелочь в сравнении с тем, что происходило у тебя. Мне и сейчас неловко сравнивать. Но, как бы там ни было, вначале я обрадовалась этому письму и показала его Эйдану, хоть он ничего и не понимает в книжном бизнесе, и вообще ему наплевать, и даже маме рассказала. А потом, день или два спустя, оно начало меня беспокоить и угнетать, потому что я не планировала книгу, я и понятия не имела, о чем я могла бы написать, и даже не чувствовала в себе сил, чтобы создать большую вещь. И чем дольше я думала об этом, тем сильнее осознавала, как глупо и отчаянно будет с моей стороны даже попытаться написать книгу, потому что нет во мне ни интеллектуальной глубины, ни оригинальных идей, и зачем бы мне тогда это все затевать? Просто чтобы сказать «я это сделала»? Чтобы почувствовать себя равной тебе? Прости, если из-за всего, что я понаписала, складывается впечатление, что ты занимаешь пугающе огромное место в моей внутренней жизни. Все не так страшно, а если ты и влияешь на меня, то исключительно положительно. Как бы там ни было, я так и не ответила на письмо. Оно просто висело у меня в электронной почте, и мне из-за него становилось все хуже и хуже, пока я его не удалила. А ведь могла бы хотя бы ответить той женщине и отказаться, но и этого я не сделала, не смогла, не знаю почему. Сейчас, наверное, уже не важно. Самое глупое, что мне действительно понравилось писать эссе и я хотела написать еще, но после того письма так никогда и не напиала. Знаю, если бы у меня и правда был хоть какой-то талант, я бы уже чего-то достигла в этой жизни, так что я на свой счет не обольщаюсь. Но если бы я попыталась, у меня бы ничего не вышло, и поэтому я даже не пыталась.

В одном из писем пару месяцев назад ты заметила, что мы с Эйданом никогда не были по-настоящему счастливы вместе. Это не совсем правда – в самом начале были, короткое время – но я понимаю, о чем ты. И мне самой хотелось бы разобраться, почему я депрессую столько времени о том, что никогда толком и не работало. Полагаю, на каком-то уровне гораздо хуже дожить до тридцати, не имея за плечами ни одних по-настоящему счастливых отношений. Наверное, я переживала бы сильнее, но внутри была бы гораздо менее сломлена, если бы грустила просто о разрыве, а не о своей неспособности поддерживать продолжительные серьезные отношения. А может, дело совсем в другом. Ведь все эти годы я подумывала бросить Эйдана и даже не раз говорила об этом, и почему же не ушла от него? Вряд ли из-за того, что любила его, хотя я и любила, и не из-за страха, что буду скучать, потому что мне не приходило в голову, что я буду скучать, я и не скучала, честно говоря. Порой мне кажется, я боялась обнаружить, что без него моя жизнь останется точно такой же, а то и станет хуже, чем с ним, и вина целиком на мне. Проще и безопаснее было держаться за то, что имеешь, хоть и плохонькое, чем взять на себя ответственность за разрыв. Как знать, как знать. Поди угадай. Я убеждаю себя, что хочу счастливой жизни, но обстоятельства для нее никак не складываются. Но вдруг это неправда? Может, я из тех, кто просто не позволяет себе быть счастливым? Из страха или из-за склонности упиваться жалостью к себе, или, может, я не верю, что заслуживаю хорошего, или еще по какой-то причине. Каждый раз, стоит случиться чему-то хорошему, я ловлю себя на мысли: Интересно, как скоро все обернется кошмаром? И я почти хочу, чтобы кошмар начался пораньше, лучше раньше, чем позже, желательно сразу, чтобы можно уже было перестать его ждать.

Сейчас я вполне допускаю мысль, что у меня никогда не будет детей, я никогда не напишу книгу, не оставлю на этой земле ничего, напоминающего обо мне. Может, оно и к лучшему. И это подталкивает меня перестать тревожиться и теоретизировать о судьбах мира, нет от этого никому никакой пользы, а просто жить и быть счастливой. Когда я пытаюсь вообразить свою счастливую жизнь, вижу ту же картину, что представляла ребенком, – дом, окруженный цветами и деревьями, рядом река, комната, полная книг, и кто-то, любящий меня, вот и все. Просто жить в таком месте и заботиться о родителях, когда они постареют. Никогда не переезжать, никогда больше не садиться в самолет, а тихо жить и потом быть похороненной в земле. Что еще в жизни надо?

Но даже это кажется мне недостижимым – словно сон, не имеющий никакого отношения к реальности. И да, что касается меня и Саймона, две спальни, пожалуйста. Со всей любовью, А.

21

Следующим вечером, в среду, Элис встречалась с Феликсом и его друзьями в баре «Друг моряка», что на углу, у пирса. Она появилась там около девяти, раскрасневшаяся после прогулки, в черной водолазке и зауженных брючках. Внутри было тепло и шумно. Темная барная стойка тянулась вдоль левой стены, за ней красовалась коллекция бутылок со спиртным и подборка пестрых открыток. Перед камином спал охотничий пес, положив голову на лапы. Феликс с компанией расположились у окна во внутренний дворик, они добродушно спорили о маркетинге онлайн-казино. Феликс заметил Элис, встал поздороваться, приобнял ее за талию и спросил, что она будет пить. Махнув рукой в сторону друзей, он добавил: Этих ребят ты знаешь, вы уже встречались. Садись, я принесу тебе чего-нибудь. Она села, а он отправился к бару. Женщина по имени Шевон рассказывала про своего знакомого, который взял в кредит шестьдесят тысяч евро, чтобы покрыть проигрыш. Элис эта история очень заинтересовала, она принялась выспрашивать подробности. Феликс вернулся с водкой и тоником, сел рядом и, положив руку Элис на поясницу, поглаживал пальцами ее шерстяной свитер.

В полночь они вместе ушли из бара к нему домой. Поднялись в его комнату. В постели Элис была снизу, а Феликс сверху. Ее веки трепетали, она быстро и шумно дышала. Он перенес вес тела на один локоть, заведя ее правую ногу к груди. Ты вспоминала обо мне, когда уезжала, спросил он. Срывающимся голосом она ответила: Я каждую ночь думаю о тебе. Он закрыл глаза. Воздух волнами прокатывался через нее, врываясь в легкие и утекая через открытый рот. Его глаза по-прежнему были закрыты. Элис, сказал он, я кончаю, хорошо? Она обвила его руками.

Утром он подбросил ее до дома по пути на работу. Прежде чем выйти из машины, она спросила, увидятся ли они сегодня вечером за ужином, и он сказал «да». Твои друзья думают, что я твоя девушка? – спросила она. Он улыбнулся. Ну мы часто появляемся вдвоем, ответил он. Сомневаюсь, что они ночей не спят, размышляя, моя ли ты девушка, но да, они вполне могли так подумать. Он помолчал и добавил: Народ в деревне так тебя называет. Мне плевать, я просто сообщаю тебе на всякий случай. Элис спросила, что конкретно говорят люди в деревне? – и Феликс нахмурился. Ну, знаешь, сказал он. Ничего особенного. Мол, писательница, которая живет наверху в пасторском доме, тусуется с Брэди. Что-то в этом роде. Элис сказала, что они ведь и правда «тусуются», и Феликс согласился, так оно и есть. Кто-то, наверное, недоумевает, добавил он, но мне-то что за дело. Она спросила, с чего бы тут недоумевать, подумаешь, двое молодых и свободных людей зависают вместе, и он неторопливо взялся за рычаг коробки передач. Я типа не слишком завидный улов, сказал он. Не самый надежный человек. И денег, честно говоря, кое-кому задолжал. Он слегка откашлялся. Но послушай, если я тебе нравлюсь, это никого больше не касается, сказал он. И я не собираюсь занимать у тебя, не переживай. Выходи уже, хорошая женщина, а то я опоздаю. Она отстегнула ремень безопасности. Ты мне нравишься, сказала она. Я знаю, ответил он. Давай же, беги.

Тем утром, пока Феликс был на работе, Элис созвонилась со своим агентом, чтобы обсудить полученные ею приглашения на литературные фестивали и в университеты. В то время как они разговаривали, Феликс проверял ручным сканером посылки и пакеты, сортировал и раскладывал по тележкам, а другие рабочие их отвозили. Некоторые из них здоровались с Феликсом, забирая тележки, а другие нет. На нем была черная куртка на молнии, застегнутая под горло, время от времени он, замерзая, прятал подбородок за поднятым воротником. По ходу разговора с агентом Элис сидела за ноутбуком и делала пометки в черновике письма с заголовком «расписание на лето». Закончив беседу, она свернула окно с письмом и открыла текстовый файл с набросками книжной рецензии, которую писала для лондонского литературного журнала. На складе Феликс толкал высокую стальную тележку по проходу между стеллажами, освещенными белыми люминесцентными лампами. Время от времени он останавливался, прищуривался, разглядывая наклейки, сканировал товары и складывал в корзины. Элис съела два кусочка хлеба с маслом с маленькой тарелочки, нарезала яблоко дольками, приготовила себе чашку кофе и открыла черновик ответа Айлин.

/

Смена Феликса закончилась в семь вечера, Элис в это время уже готовила. Выходя со склада, он написал ей эсэмэску.

Феликс: Привет прости но я не приду ужинать

Феликс: Зависаем с парнями с работы

Феликс: Со мной сегодня все равно не прикольно я что-то не в настроении

Феликс: Может завтра увидимся посмотрим как у меня пойдет

Элис: о

Элис: Жаль буду скучать по тебе

Феликс: Не по тому мне, какой я сегодня поверь

Элис: Ты мне нравишься в любом состоянии

Феликс: Ну напиши мне сюда любовное письмо пока я не в сети

Феликс: Я прочитаю как приду домой

Элис убрала телефон и пару секунд тупо смотрела в пустую кухонную раковину. Феликс сказал своему приятелю Брайану, что может подвезти его до Малроя, а потом бросит машину у дома и на тусовку пойдет пешком. Следующие несколько часов Элис провела, готовя соус для пасты, кипятя воду, сервируя стол и ужиная. Феликс заехал домой, покормил собаку, принял душ, быстро переоделся, заглянул в Тиндер и пошел на встречу с приятелями с работы. Между восемью часами вечера и полуночью он выпил шесть пинт датского лагера. После ужина Элис умылась и прочитала в интернете статью об Анни Эрно. Около полуночи Феликс с друзьями сели в такси-микроавтобус и отправились в загородный ночной клуб, по пути они распевали куплеты из «Эй, чёрно-пегий»[22]. Элис сидела на диване в гостиной и писала письмо своей стокгольмской подруге, расспрашивала ту про работу и отношения. В клубе Феликс закинулся двумя таблетками, выпил шот водки и пошел в уборную. Он снова открыл Тиндер, свайпнул влево несколько фотографий, проверил сообщения, заглянул на BBC-спорт и вернулся в зал. Около часу ночи Элис пила мятный чай и писала книжную рецензию, пока Феликс отрывался на танцполе с двумя друзьями и парочкой незнакомцев. Он танцевал легко и естественно, словно без усилий, тело двигалось непринужденно в ритме музыки. Выпив еще, он вышел на улицу, и его вырвало за мусорным баком. Элис к тому времени лежала в постели, перечитывая сообщения от Феликса, на лицо падал серовато-голубой свет от экрана. В это же мгновение Феликс достал свой телефон и открыл мессенджер.

Феликс: Привет

Феликс: Не спишь?

Элис: в постели но не сплю

Элис: веселишься?

Феликс: Если честно элис

Феликс: Меня свсм унесло

Феликс: Пришлось блевануть

Феликс: Ну пока спокойной ночи

Элис: спасибо, польщена

Феликс: Что делаешь в постели

Феликс: Ты одета или?

Феликс: Опиши

Элис: На мне белая ночнушка

Элис: Надеюсь завтра увидеться

Феликс: Даааа или

Феликс: Я мгу на такси к тебе

Феликс: Счас в смсле

Феликс: смысле

Элис: если хочешь, то приезжай

Феликс: Да точно можно?

Элис: Я все равно не сплю, можно

Феликс: Класс

Феликс: До встречи

Она выбралась из постели, накинула халат, включила прикроватную лампу и посмотрелась в зеркало. Феликс вызвал такси, вернулся внутрь, взял куртку, заказал еще рюмку водки, погонял ее во рту, проглотил, нашел Брайана, попросил его сказать остальным, что он уезжает, и пошел к машине. Элис открыла профиль Феликса в приложении для знакомств, где они встретились, и перечитала его биографию.

По дороге к ней Феликс оживленно болтал с таксистом о сильных и слабых сторонах ГАА[23] Мейо. Когда Феликс назвал адрес дома, водитель спросил, кто там живет – его родители?

Нет, это дом моей пташки, сказал Феликс.

Водитель весело отметил: Богатая, должно быть, дама.

Да, и знаменитая. Можете ее погуглить. Она пишет книги.

Правда? Держись за нее.

Спокойно, она без ума от меня, сказал Феликс.

Они свернули на подъездную дорожку. Обернувшись, водитель сказал: Надо думать, раз позволяет тебе вваливаться в два часа ночи. Да еще в таком-то виде. Но я не удивлюсь, если ты опять позвонишь мне через пару минут, когда она тебя увидит. Десять евро восемьдесят, пожалуйста.

Феликс протянул деньги.

Подождать тебя? – спросил таксист.

Парень, не завидуй. Езжай себе и наслаждайся радио «Лирика».

Он вышел из машины и постучал в дверь. Когда Элис спустилась, чтобы открыть, такси отъезжало от ворот. Феликс вошел, пинком захлопнув дверь, и обнял Элис, слегка приподнимая ее и прижимая спиной к стене. Они целовались, и он потянул пояс ее халата, развязывая его. Она перехватила его руку.

Ты пьян, сказала она.

Ага, я знаю. Я же писал тебе об этом.

Он снова попытался распахнуть ее халат, но она крепко скрестила руки, сопротивляясь.

Так, в чем проблема? – сказал он. У тебя месячные или что? Меня это, если что, не пугает, я не мальчишка.

Элис мрачно поправила халат и сказала: Ты пытаешься вывести меня из себя.

Нет, нет. Просто не догоняю, в чем дело. Ничего я не пытаюсь, я очень рад, что я тут. У таксиста челюсть отвисла – в каком большущем доме живет моя девушка.

Элис посмотрела на него и наконец сказала: Ты под наркотиками?

Боже, да, сказал он. Что за движуха была бы без них.

Она стояла скрестив руки. Не знаю, сказала она. А другие люди позволили бы тебе так с собой обращаться? Другие девушки и парни, что были до меня? Это нормально? Ты тусишь с друзьями, напиваешься и потом заявляешься посреди ночи за сексом?

Он, казалось, обдумывал ее слова, уперевшись рукой в стену рядом с ее головой. Я часто так пытаюсь, да, сказал он. Но мало кто к этому готов.

Вот именно. Ты, наверное, держишь меня за полную идиотку.

Нет, я думаю, ты очень умная. В каком-то смысле тебе не очень повезло. Будь ты чуть глупее, тебе было бы полегче жить.

Он выпрямился и опустил руки ей на бедра, казалось, с нежностью или даже раскаянием.

Таксист сказал, что ты меня вышвырнешь, сказал Феликс. Он предупреждал меня, мол, она ни за что не позволит вваливаться в такое время и в таком виде. Я правда не знаю, как я на самом деле выгляжу, я себя не видел. Но догадываюсь, что не очень хорошо.

Ты выглядишь пьяным.

Правда? Не знаю, наверное, не стоило мне тебе писать. Глупо, но ночь-то на самом деле была отличная. Ладно, меня стошнило, но в остальном было весело. И ты, наверное, приятно время проводила. Лежала в постели или еще что. Так что не надо было тебя дергать.

Точно, но тебе захотелось заняться сексом, сказала она.

Ну, я всего лишь человек. Но если бы мне только этого было надо, я бы и еще куда-нибудь мог направиться. Не стоит беспокоить тебя только ради этого.

Она закрыла глаза и тихо, бесцветно сказала: Уверена, что ты это искренне.

Элис, чего ты такая серьезная, сказал он. У меня никого другого не было. Я бы мог, конечно, если бы захотел, но и ты можешь. Слушай, прости, что побеспокоил, ладно?

Она мгновение помолчала.

Ты же, наверное, все равно не любишь тусить с пьяными, сказал он.

Нет, не люблю.

Конечно, с чего бы тебе? Ты уже этого вдоволь нахлебалась, пока росла.

Она уставилась на него, а он взял ее за плечи, прижимая к стене.

Да, сказала она.

Если хочешь, чтобы я ушел, так и скажи.

Она покачала головой. Он снова поцеловал ее. Они вместе поднялись наверх, Элис держалась за руку Феликса и шла позади него. В спальне он снял с нее халат и через голову стянул ночнушку. Она легла на кровать, а он на нее сверху. Ее субтильное тело выглядело андрогинным. Она закрыла рот ладонью. Он оторвался от нее, чтобы раздеться и снять часы. Глядя сверху на нее, голую, распростертую на простынях, он с улыбкой сказал: Знаешь, на кого ты похожа? На одну из этих статуй, которые мы видели в Риме.

Она рассмеялась и заслонила лицо руками.

Разве не мило? – сказал он. Я думал, тебе будет приятно.

Она сказала, что так и вышло. Он лег рядом, голова на подушке, рука его рассеянно играла ее маленькой нежной грудью.

Я сегодня думал про тебя на работе, сказал он. Я обнаружил, что мне от этого на какое-то время становится легче, но зато потом – даже хуже, потому что ты тут лежишь весь день, а я вкалываю на складе, пакуя коробки. Не то чтобы я из-за этого злился. Не знаю, как объяснить, но между тем, чем мы занимаемся прямо сейчас, и тем, что я делаю весь день, такая разница, что не описать. Невозможно поверить, что и там, и тут я пользуюсь одним и тем же телом, так я бы сказал. Даже ощущения нет, что оно одно и то же. Неужели той же рукой, которой я тебя сейчас касаюсь, я упаковываю коробки? Не знаю. На работе у меня, блин, постоянно мерзнут руки. Как бы прямо немеют. Даже если ты в перчатках, они все равно в конце концов немеют, любой тебе скажет. Бывает, порежешься лентой упаковочной или еще чем-то, и даже не замечаешь, пока кровь не увидишь. И вот этими же самыми руками я притрагиваюсь к тебе? Не знаю, ты, наверное, считаешь, что я спятил, раз говорю тебе это все. Но ты очень, очень нежная и приятная на ощупь, вот. И теплая. Когда я вхожу в тебя, мне так хорошо, не описать. Я думал про это сегодня на работе и так сильно хотел этого, что аж беситься начал. Типа, взбесился и расстроился. А вот еще один момент про работу расскажу: там все чувства путаться начинают. Начинаешь чувствовать что-то совершенно неуместное. Я должен был предвкушать встречу с тобой, но на самом деле мне было тоскливо. И потом даже видеть тебя не захотелось. Не стоит и пытаться объяснить, потому что никакого смысла в этом нет, я просто делюсь своими переживаниями. Прости.

Она сказала ему, что все хорошо. Ничего не говоря, он поцеловал ее. Потом спросил, может, она будет сверху, потому что он устал, и она сказала «да». Когда он оказался внутри ее, она замерла на несколько секунд, тяжело дыша. Порядок? – сказал он. Она кивнула. Он ждал и не торопил. У тебя такая классная пипка, сказал он. Волна дрожи пробежала по ней, с головы до таза. Она положила руки ему на плечи. Они медленно трахались пару минут, он помогал ей рукой. Тонким, срывающимся голосом она сказала: О боже, я люблю тебя, правда люблю. Он посмотрел на нее. Любишь? – сказал он. Это хорошо. Повтори. Дрожа, задыхаясь, она склонилась к нему и сказала: Я люблю тебя, люблю тебя. Он обнял ее, пальцы впились в спину, и он с силой потянул ее вниз, на себя, еще раз и тут же еще раз, а она содрогалась словно от боли.

После они затихли, отдыхая лицом к лицу. Затем она слезла с него, села на краю кровати и отпила из бутылки с водой, стоявшей на прикроватном столике. Он лежал, пристроив голову среди подушек, и наблюдал за нею. Передай мне, когда напьёшься, сказал он. Она протянула ему бутылку, и он пил, не отрывая головы от подушек.

Возвращая бутылку, он сказал: Слушай, я хочу кое-что спросить. Ты вот постоянно говоришь, что богата. А насколько, ты миллионерша или как?

Она завернула крышечку бутылки. Типа того, сказала она.

Он рассматривал ее в тишине. Миллион, реально? – сказал он. Это до фигища денег.

Да.

И все это за книги?

Она кивнула.

И они просто у тебя в банке или вложены во что-то? – сказал он.

Потерев глаза, она сказала, что большая часть на счете в банке. Он все еще рассматривал ее, взгляд сновал по ее лицу, ее рукам, ее плечам. Немного погодя он сказал: Иди сюда и скажи еще раз, что любишь меня. Мне понравилось. Двигаясь тяжело и устало, она легла рядом с ним.

Я люблю тебя, сказала она.

И когда ты это поняла? Любовь с первого взгляда, что ли?

Нет, не думаю.

Получается, немного позже. В Риме?

Она повернулась к нему, и он обвил ее своей рукой. Глаза ее были полузакрыты. Он выглядел задумчивым и настороженным.

Наверное, да, сказала она.

Это довольно короткий срок, чтобы кого-то полюбить. Сколько, недели три прошло?

Закрывая глаза, она сказала: Около того.

У тебя всегда так?

Не уверена. Я не так уж часто влюбляюсь.

Он лежал, наблюдая за ней секунду-другую. И наоборот, я так думаю, сказал он.

Она слегка улыбнулась: Ты имеешь в виду, что и в меня влюбляются не часто? Так и есть.

И друзей у тебя, похоже, не много, сказал он.

Она перестала улыбаться. Повернулась и несколько секунд рассматривала Феликса, с лица ее стерлось всякое выражение. И просто сказала: Нет, видимо, не много.

Ага. Потому что с тех пор, как ты сюда переехала, тебя, по-моему, так никто и не навестил. Никто из родных. И твоей подруге Айлин, про которую ты так много рассказываешь, похоже, нет до тебя дела. Может, я вообще единственный человек, который бывал в этом доме с твоего приезда? Ну или по крайней мере за последние месяцы.

Элис молча уставилась на него. Он, похоже, воспринял это как приглашение продолжить и задумчиво сунул руку под подушку.

Я еще в Италии об этом подумал, сказал он. Я наблюдал, как ты проводишь чтения и раздаешь автографы. Не сказал бы, что ты тяжко работаешь, ведь твоя работа – смех по сравнению с моей. Множество людей чего-то от тебя хотят. Но несмотря на всю суету, которую они вокруг тебя разводят, они по большому счету не переживают за тебя. И переживает ли кто-нибудь вообще, я не знаю.

Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Феликс наблюдал за ней, и его уверенность в себе, его почти садистское наслаждение таяли, постепенно сменяясь чем-то другим, будто он слишком поздно осознал, как заблуждается.

Ты, похоже, по-настоящему ненавидишь меня, холодно сказала она.

Нет, не то чтобы, ответил он. Но я и не люблю тебя.

Конечно нет. С чего бы? Я не питала иллюзий на этот счет.

Она совершенно спокойно отвернулась и выключила лампу на прикроватной тумбочке. Темнота поглотила их лица, видны были только очертания тел под простынями. Оба они лежали неподвижно, и все линии и тени в комнате замерли.

Если хочешь, уходи, сказала она. Или оставайся. Ты можешь льстить себе, будто сильно ранил меня, но, клянусь, мне приходилось переживать моменты и похуже.

Он молча лежал и ничего не ответил.

И когда я сказала, что люблю тебя, я говорила правду, добавила она.

Он сдавленно хохотнул и сказал: Обожаю твою манеру. Вот что есть, то есть! Тебя нелегко загнать в угол, да? Я и не пытаюсь. Забавно, ты ведешь себя так, словно стелешься передо мной, отвечаешь на мои сообщения в два часа ночи, говоришь, что любишь и бла-бла-бла. Но все это твой способ насмехаться: «поймай меня, если сможешь, ни черта у тебя не выйдет». Я и сам вижу, даже и не пытаюсь. Ты ни на минуту мне не дашься. Девять человек из десяти повелись бы на твои приемчики. Они бы пришли в восторг от себя, считая, что покорили тебя. Да, да, но я-то не идиот. Ты позволяешь мне обращаться с тобой плохо, только чтобы почувствовать себя выше меня, там твое место, там тебе нравится. Сверху, сверху. Но я не принимаю это близко к сердцу. Сомневаюсь, что ты вообще хоть кого-то подпустишь к себе. Я уважаю это на самом деле. Ты бережешь себя, и, уверен, у тебя есть на то причины. Прости, что был резок и наговорил тут всякого, ты права, я просто хотел ранить тебя. И я, наверное, и правда ранил тебя, не так уж это сложно. Любой может ранить кого угодно, особенно если постарается. Но ты вместо того, чтобы разозлиться, предлагаешь остаться на ночь и опять говоришь, что любишь меня и все такое. Потому что требуешь от себя совершенства, да? Нет, ты все-таки уникум. Прости меня, ладно? Я больше не буду пытаться ранить тебя. Урок усвоен. Но давай ты больше не будешь изображать, будто ты вся в моей власти, мы же оба знаем, что мне до тебя далеко. Хорошо?

Повисло долгое молчание. Их лица были невидимы в темноте. Наконец, неестественно высоким голосом, видимо безуспешно пытаясь изобразить спокойствие и легкость, она ответила: Хорошо.

Если ты когда-нибудь на самом деле станешь моей, можешь мне даже не говорить об этом, сказал он. Я и сам буду знать. Но я не собираюсь гоняться за тобой. Я останусь там, где есть, и посмотрю, может, ты спустишься ко мне.

Да, так охотники и поступают с оленями, сказала она. Прежде чем убьют их.

22

Айлин, прости, если мое последнее письмо встревожило тебя. Ты права, я действительно на несколько месяцев отменила все публичные выступления, но в конце концов всегда планировала вернуться к работе. Ты ведь понимаешь, что это моя работа? Утомительно и унизительно, конечно, я первая так скажу, но и подумать не могла, будто ты полагаешь, что я совсем откажусь от публичности. Ты по болезни не пропускала больше четырех рабочих дней подряд, так что мои четыре месяца отпуска, думаю, покажутся тебе огромным перерывом. Да, я действительно и туда и обратно летела через Дублин, в семь утра и в час ночи. Поскольку у тебя есть работа и присутственные часы, я подумала, что будить тебя посреди ночи ради чашечки кофе и болтовни будет не очень-то вежливо. Не верю, будто ты думаешь, что я избегаю встречи с тобой, ведь все эти месяцы я постоянно приглашаю тебя навестить меня, а я живу всего в трех часах езды. Что касается неотвеченного сообщения Рошин, я в замешательстве – это твой личный вопрос или ты тут выступаешь как посол дружбы ото всего Дублина? Да, я ей не ответила, была занята. При всей моей любви и привязанности, я не собираюсь отчитываться пред тобой каждый раз, когда я не справляюсь с корреспонденцией.

Перехожу к основной теме твоего письма: что именно ты имеешь в виду, когда говоришь «красота»? Ты пишешь, что путать личное тщеславие с эстетическим опытом – серьезная ошибка. Но не ошибка ли, и возможно того же рода, – так серьезно относиться к эстетическому опыту? Несомненно, можно быть до глубины души бескорыстно тронутой красотой художественной или красотой природы. Думаю, можно даже наслаждаться привлекательностью других людей, их лицами и телами чисто эстетически, то есть без влечения. Лично мне часто приятно просто рассматривать красивых людей, и при этом не возникает ни малейшего желания вступать с ними в отношения – на самом деле красота не возбуждает желаний. Иными словами, чтобы воспринять красоту, не нужна воля, и под ее воздействием сознательное желание тоже не пробуждается. Я подозреваю, это то, что философы эпохи Просвещения называли эстетическим суждением, и эти слова весьма точно описывают мой опыт столкновения с некоторыми работами художников, музыкальными произведениями, пейзажами и так далее. Они кажутся мне прекрасными, их красота приятна, она меня трогает. Я согласна, что зрелище массового потребления, которое нам продают как «красоту», на самом деле отвратительно и не приносит того эстетического удовольствия, что солнечный свет, пробивающийся сквозь листья, или «Авиньонские девицы»,[24] или Kind of Blue[25]. Но позволь спросить: кого это волнует? Даже если мы предположим, что красота Kind of Blue объективно превосходит красоту сумочки Chanel, так ли велика разница с философской точки зрения и почему это столь важно? Ты, похоже, считаешь, что эстетический опыт – не просто удовольствие, а нечто значимое. А я хочу спросить: в каком смысле это значимо?

Я не художник и не музыкант, и на то есть причины, но я писательница, и стараюсь относиться к роману серьезно – отчасти, потому что осознаю собственную привилегию зарабатывать на жизнь таким по определению бесполезным делом, как искусство. Но если бы я попыталась описать свой опыт чтения великих романов, то в нем не обнаружится ничего похожего на вышеописанный эстетический опыт, который не требовал волевого усилия и не пробуждал желаний. Лично я прилагаю серьезные усилия во время чтения, чтобы понять, что я читаю, и помнить детали достаточно долго, чтобы вынести суть. Это совсем не похоже на то пассивное восприятие красоты, которое происходит помимо моей воли; это активное усилие, результат которого – переживание красоты. Но, что, по-моему, еще более важно, великие романы заставляют меня сочувствовать и желать. Когда я смотрю на «Авиньонских девиц», я ничего не «хочу» от них. Приятно просто видеть их такими, как есть. Но когда я читаю, я на самом деле хочу: хочу, чтобы Изабелла Арчер была счастлива, чтобы у Анны и Вронского все получилось, я даже хочу, чтобы Иисуса помиловали вместо Вараввы. Может, я недалекий и безвкусный читатель, сентиментально желающий лучшего всем (кроме Вараввы); но если бы я пожелала прямо противоположного, чтобы Изабелла неудачно вышла замуж, а Анна бросилась под поезд, это была бы просто вариация того же самого. Суть в том, что меня заставили сочувствовать, я не безразлична.

Разговаривала ли ты с Саймоном обо всем этом? Думаю, он бы представил более последовательный взгляд на вещи, его мировоззрение упорядоченно, в отличие от моего. Насколько я понимаю, в католицизме красота, истина и добро – свойства бытия, единого с Богом. Бог буквально и «есть» красота (а также истина, на что, видимо, намекал Китс[26], но я не уверена). Человечество стремится обладать этими свойствами и понимать их – для нас это способ обратиться к Богу и понять его природу; поэтому все прекрасное ведет к созерцанию божественного. Как критики мы можем спорить о том, что красиво, а что нет, ведь мы лишь люди и божественная воля нам не вполне доступна, но каждый согласится с исключительной важностью самой красоты. Все это очень мило само по себе, правда? Я могу еще покрутить эту тему и объяснить свою приверженность к великим романам. Например, Бог создал нас такими, каковы мы есть, – сложными человеческими существами, с желаниями, и порывами, и умением сопереживать абсолютно выдуманным персонажам, от которых мы, очевидно, не можем ожидать материальной или еще какой-нибудь выгоды, – и это способ постичь глубочайшую сложность человеческой природы и сложность божественной любви к нам. Можно зайти еще дальше: всей своей жизнью и смертью Иисус доказывал, что нужно любить других, не считаясь с собственными интересами. Чем любовь к вымышленным персонажам, которые заведомо не смогут полюбить нас в ответ, не метод, позволяющий практиковать в миниатюре бескорыстную любовь, к которой призывал нас Иисус? Я хочу сказать, что это сопереживание – форма желания, где есть объект, но нет субъекта; это способ хотеть, не желая; желать для другого не того, чего я хочу себе, но так, как желаешь для себя.

Наверное, я все это пишу, чтобы показать: только начни погружаться в христианское мировоззрение и веселью не будет конца. Нам с тобой это сложновато, потому что мы, кажется, не можем избавиться от убеждения, будто ничто не имеет значения, жизнь случайна, наши самые искренние чувства сводятся к химическим реакциям и нет объективного морального закона, правящего вселенной. Конечно, с этими убеждениями можно жить, но сомневаюсь, что на самом деле можно верить в то, что мы провозглашаем своей верой. Будто некоторые переживания красоты серьезны, а другие тривиальны. Или будто некоторые вещи правильны, а другие нет. К какому стандарту мы апеллируем? Какому суду вверяем себя? Я не пытаюсь, между прочим, опровергнуть тебя – насколько я понимаю, я абсолютно на тех же позициях, что и ты. Не могу поверить, что разница между правильным и неправильным просто вопрос вкуса или предпочтений; но также я не могу поверить в абсолютную мораль, то есть в Бога. И так я оказываюсь в философском тупике, с недостатком веры для обеих сторон. Я не могу довольствоваться ощущением, что служу Богу, поступая правильно, и все же идея поступать неправильно мне отвратительна. Более того, я считаю свою работу морально и политически бесполезной, и все же это то, чему я посвящаю свою жизнь, то единственное, чем я хочу заниматься.

Когда я была моложе, по-моему, я хотела путешествовать по миру, вести гламурную жизнь, чтобы меня превозносили за мою работу, выйти замуж за великого интеллектуала, отвергнуть все, на чем была воспитана, выйти за пределы тесного мирка. Сейчас мне неловко за все это, но я была одинока и несчастна, и не понимала, что чувства эти совершенно обычные, что не было ничего особенного в моем одиночестве, в моем несчастье. Может, если бы я поняла это, как, надеюсь, понимаю сейчас, хотя бы чуть-чуть, я бы никогда не написала своих книг, никогда бы не стала тем человеком, что есть сейчас. Не знаю. Я знаю, что не смогла бы написать их теперь или снова ощутить себя как тогда. Тогда мне важно было доказать, что я особенная. И доказывая это, я стала такой. И лишь позже, получив деньги и признание, которых я, по собственному убеждению, заслуживала, я поняла, что никто их не заслуживает, но было поздно. Я превратилась в человека, которым когда-то мечтала стать, а теперь изо всех сил презираю. Я говорю это не для того, чтобы принизить свою работу. Но почему кто-то должен быть богатым и знаменитым, когда другие живут в отчаянной бедности?

Когда я в последний раз влюбилась, как ты знаешь, все закончилось ужасно, но после я написала два романа. Пока я была влюблена, я пыталась что-то писать между делом, но мысли постоянно перескакивали на ту, кого я любила, все мои чувства были про нее, так что работа никак не могла развернуться внутри меня, в моей жизни не было достаточно места для этого. Мы были счастливы, потом несчастны, и после череды страданий и взаимных обвинений расстались – и только тогда я всерьез отдалась работе. Как будто пространство внутри меня расчистилось и чем-то надо было его заполнить, и поэтому я села писать. Чтобы начать, надо было сперва опустошить собственную жизнь. Сейчас я оглядываюсь на период, когда писала книги, и мне кажется, что это было хорошее время, потому что у меня была работа, которую нужно сделать, и я ее сделала. Я постоянно была разбита, одинока и на мели, но была и другая часть моей жизни – тайная, охраняемая, и мысли мои постоянно возвращались к ней, чувства вращались вокруг нее, и она принадлежала мне безраздельно. В каком-то смысле это было похоже на влюбленность или увлечение, только все зависело исключительно от меня и полностью мною контролировалось (в отличие от любовной связи). Несмотря на все разочарования и трудности с написанием романа, я с самого начала знала, что мне дано нечто важное, особый дар, благословение. Словно Бог возложил руку мне на голову и наполнил меня самым мощным желанием, что я когда-либо испытывала, но не вожделением к другому человеку, а желанием привнести в мир то, чего никогда прежде не существовало. Когда я оглядываюсь на те годы, меня почти до боли трогает простота жизни, которую я тогда вела, потому что я точно знала, что надо сделать, и делала это, и больше ничего.

За последние два года я написала лишь несколько книжных рецензий да сколько-то длиннющих электронных писем – и это все. Похоже, пространство в моей жизни расчищено, оно пусто, и может поэтому мне пора снова влюбиться. Мне нужно ощущение центра жизни, куда можно возвращаться мыслями и отдыхать. Я знаю, что большинству людей ничего подобного не требуется, и я была бы намного здоровей, если бы и мне это было не нужно. У Феликса нет потребности выстраивать всю свою жизнь вокруг чего-то, и у тебя, по-моему, тоже. Саймону это нужно, но у него уже есть Бог. Если уж необходимо поставить что-то в центр жизни, Бог кажется мне хорошим вариантом, по крайней мере лучше, чем придумывать истории о вымышленных людях или влюбляться в тех, кто тебя ненавидит. Ну вот и приехали. Все-таки лучше любить что-то, чем ничего, лучше любить кого-то, чем никого, и вот я, живу в этом мире и ни на мгновение не пожелала исчезнуть. Разве это само по себе не особый дар, благословение – словом, что-то существенное? Айлин, мне очень жаль, и я правда скучаю по тебе. Когда мы встретимся после всех этих писем, я застесняюсь и спрячу голову под крыло, как маленькая птичка. Передавай в выходные сестре и ее жениху мои наилучшие пожелания – а потом, если не трудно, приезжай, пожалуйста, ко мне.

23

Утром в день свадьбы Айлин сидела на кровати номера для новобрачных, а Лола – у туалетного столика. Коснувшись пальцем лица, Лола сказала: Мне кажется, глаза она слишком уж накрасила. На ней было белое свадебное платье без бретелек, простого кроя. Ты великолепна, сказала Айлин. Их взгляды встретились в зеркале, Лола поморщилась, встала и подошла к окну. Снаружи ранний послеобеденный час был бел, пронизан ускользающим водянистым светом, но Лола стояла спиной к окну, лицом к Айлин, разглядывая сестру, сидящую на постели. Какое-то время они так и смотрели друг на друга, обиженные, виноватые, недоверчивые, раскаивающиеся. Наконец Лола сказала: Пора? Айлин взглянула на изящные золотые часики на левом запястье. Сейчас только без десяти, сказала она. На ней было неяркое зеленоватое платье оттенка морской волны, волосы собраны сзади, она думала о чем-то другом, обе они думали о чем-то другом. Лола вспоминала, как плавала в море под Страндхиллом, или это было в Россес-Пойнт, или в Инишкроне. Шершавый песок под ногтями и в волосах, привкус соли. А потом она упала и начала захлебываться морской водой, носу и горлу было больно, путаница света и ощущений, она вспомнила, как плакала, как отец нес ее по пляжу на руках. Красно-оранжевое полотенце. Потом возвращение в Слайго, на заднем сиденье, в объятьях ремня безопасности, треск радио, дальние огни. В темноте обочины – фургон, торгующий сосисками и чипсами, дверцы открыты, запах уксуса. Ночь в спальне двоюродной сестры, книги на полках, странные тени от мебели в свете незнакомого окна. Звон церковных колоколов в полночь. Внизу взрослые разговоры, включенный свет и бокалы с пивом. Айлин тоже вспоминала детство, одну из выдуманных Лолой игр, о тайном королевстве, дворцах, герцогах и крестьянах, заколдованных реках, лесах и небесных огнях. Все загадки и повороты сюжета теперь уже были забыты, как и выдуманные имена на магическом языке, все случаи верности и предательства. Остались только реальные места, на которые накладывался вымышленный мир: коровник за домом, одичавшие уголки сада, полянки за изгородью, сырой глинистый берег реки. И в доме: чердак, лестница, платяной шкаф. Все эти места вызывали в Айлин особое чувство, как минимум позволяли при желании прийти в особое настроение, скрытое в них, настроиться на эстетическую частоту. Они наполняли ее удовольствием, похожим на возбужденный трепет. Как хорошие канцелярские принадлежности, тяжелые ручки, нелинованная бумага, они олицетворяли для нее возможность игры воображения, возможность, которая сама по себе была намного изящнее и причудливее того, что ей когда-либо удавалось придумать. Нет, с воображением ей не повезло. У других людей оно либо было, либо им его и не требовалось. Айлин хотела бы его иметь, но не вышло. Подобно Элис в ее философии морали, она оказалась меж двух стульев. Может, со всеми так происходит в том, что для них важно. В дверь постучали, обе они подняли глаза, вошла их мать Мэри в голубом платье, лаковых туфлях, с пером в волосах. И все они тут же заговорили, торопясь, возражая, смеясь, жалуясь, поправляя друг другу одежду, и в комнате стояла суета – шумная, лихорадочная, похожая на птичью. Лола захотела переделать прическу Айлин, чтобы волосы были заколоты посвободнее, Мэри в последний момент решила примерить другую пару обуви, и Айлин своими бледными и тонкими словно ветки руками начала снимать с волос заколки, провела платком по плечам Мэри, сняла выпавшую ресничку с припудренной скулы Лолы, и все это смеясь, оживленно болтая и снова смеясь. Мэри тоже вспоминала свое детство, маленький домик с террасой – в соседнем подъезде магазинчик, мороженое в вафле, клетчатая клеенка на кухонном столе, узорчатая посуда в буфете. Прохладные ясные летние дни, воздух чист как ледяная вода, пылающие желтым заросли дрока. Мысль о детстве отозвалась странным, мутным чувством, потому что когда-то это все было реальной жизнью, а теперь чем-то совсем другим. Старики умерли, дети выросли. Это же ждет и Лолу с Айлин, которые сейчас юны и красивы, любят и одновременно ненавидят друг друга, белозубо смеются, благоухают духами. В дверь снова постучали, они замолчали, оглянулись. Вошел Пат, отец. Как вы, дамы? – сказал он. Пришло время ехать в церковь, машина уже ждала, Пат был в костюме. Он думал о своей жене, Мэри, какой чужой она показалась ему, когда впервые забеременела, как что-то нашло на нее, в словах, движениях появились какая-то серьезность, загадочная целеустремленность, и его это смущало, ему хотелось рассмеяться, он и сам не знал почему. Она менялась, отворачивалась от него навстречу какому-то другому опыту. Прошло время, родилась Лола, слава богу здоровенькая, и он сказал себе, что повторять не стоит. И так слишком много странностей для одной жизни. Как водится, как водится, он ошибался. Снаружи ветер трепал деревья, обдавал лица своим прохладным дыханием. Они забрались в машину. Лола прижалась носом к окну, и на стекле остался крошечный кружок пудры. Церковь была серой и приземистой, с вытянутыми узкими витражными окнами – розовыми, голубыми, янтарными. Они вошли под звуки электрического органа, их тут же окутал аромат благовоний, влажный и душистый, шорох тканей, скрип скамеек, все стояли и наблюдали, как они шествуют по отполированному полу; Лола – в белом, статная и величественная, сияющая сбывшимися заветными мечтами, со спокойствием принимающая устремленные на нее взгляды, не склоненная, а подчеркнуто выпрямившаяся; Пат – в костюме, приосанившийся, трогательно неловкий; Мэри – напряженно улыбающаяся, ухватившая влажной ладонью Айлин за руку; и сама Айлин – стройная и бледная, в зеленоватом платье, темные волосы свободно заколоты сзади, руки обнажены, голова вскинута на тонкой шее, словно цветок, она незаметно поискала глазами его и не нашла. Мэттью ждал у алтаря, испуганный, радостный; вступил священник, обменялись клятвами. Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно[27]. Потом гравий перед церковью, белый дневной свет, холодный ветер, тонкие пальцы листвы, все смеются, пожимают друг другу руки, обнимаются. Все выстроились под деревом для фото, медленно приближались и отдалялись друг от друга, перешептывались с приклеенными улыбками. Только тогда Айлин увидела его, Саймона, стоящего в дверях церкви и наблюдающего за ней. Они долго смотрели друг на друга, не двигаясь, молча, и на дне этого взгляда скрывались годы. Он вспомнил ее рождение, новый ребенок Лайдонов, и первый раз, когда ему разрешили взглянуть на нее, красное морщинистое личико казалось скорее принадлежащим кому-то старенькому, чем новенькому, малышка Айлин, и его родители сказали, что после он всегда просил сестренку, не просто ребеночка, а сестренку, как у Лолы. Она тоже помнила его, старшего мальчика, ходившего в другую школу, живого, умного, с этими странными припадками, из-за которых взрослые так ему сочувствовали и из-за которых он был хоть и красивым, но каким-то ненормальным ребенком. Ее мать всегда подчеркивала, какие у него прекрасные манеры, прямо маленький джентльмен. А он помнил ее девочкой-подростком, худой и веснушчатой, стоящей у кухонного стола, нога за ногу, пятнадцатилетней, всегда хмурой. То и слова из нее не вытянешь, то говорит не умолкая, с дурным характером, без друзей. И эти откровенные взгляды, что она бросала на него, краснея и почти сердясь. Он тоже был там ради нее – мальчишкой, двадцатилетним парнем, помогал летом на ферме; увидев, как он с непередаваемой нежностью кормил из бутылочки ягненка, она неделю была в лихорадке от его взгляда, у нее дыхание перехватило, когда она вошла и увидела его. В тот день все трое поехали на великах в лес и оставили их на поляне. Сюрреалистичные темные облака над ярко освещенными макушками леса. Лола, рассказывающая длинную, неправдоподобную историю про кого-то, кто был убит в лесу. Саймон, бормочущий что-то вроде: Хм, как-то не верится, и Боже, как-то слишком уж ужасно, нет? Айлин самозабвенно пинала камешек по дорожке перед собой, время от времени поглядывая на Саймона, наблюдая за его лицом. Ножом столько раз пырнули, что голова почти отвалилась, говорила Лола. О господи, сказал Саймон, даже думать не хочется про такое. Лола смеялась и, поддразнивая, называла его мышонком. Ну, есть немного, наверное, сказал он. Пошел дождь, и Лола развязала куртку, висевшую на талии. Ты прямо как Айлин, сказала она. Он посмотрел на Айлин и сказал: Я хотел бы еще больше походить на нее. Лола сказала, что Айлин всего лишь ребенок. Торопливо, взволнованно и нелепо громко Айлин воскликнула: Представь, что тебе бы кто-нибудь такое сказал, когда ты была в моем возрасте. Лола смерила ее сочувственным взглядом. Честно говоря, ответила она, в твоем возрасте я была гораздо более зрелой. Саймон сказал, что считает Айлин очень зрелой. Лола нахмурилась и сказала: Не пугай меня. Уши Саймона покраснели, голос зазвучал совершенно иначе. Я имел в виду интеллектуально, сказал он. Он больше ничего не добавил, и Лола тоже, но оба они погрустнели. Лола накинула капюшон, защищаясь от дождя, и пошла вперед. Быстрыми размашистыми шагами она оторвалась от них и скрылась за поворотом дорожки. Айлин смотрела под ноги на тропинку, которая прежде была сухой и пыльной, а теперь поплыла грязью, тонкие ручейки бежали меж камней. Дождь усиливался, рисуя узор из темных точек спереди на ее джинсах, пропитывая волосы. Когда они свернули, Лолы не было видно. Она могла уйти далеко вперед или свернуть на другую дорожку. Ты знаешь, где мы сейчас? – спросила Айлин. Саймон улыбнулся и сказал, что, кажется, да. Не заблудимся, сказал он, не волнуйся. Разве что утонем. Айлин вытерла лоб рукавом. Надеюсь, никто сюда не заявится, чтобы пырнуть нас ножом тридцать восемь раз, заметила она. Саймон рассмеялся. Кажется, в той истории жертвы всегда бродили в одиночку, сказал он. Так что у нас, я думаю, все будет хорошо. Айлин сказала, мол, очень хорошо, если только он сам не убийца. Он опять рассмеялся. Нет, нет, сказал он. Со мной ты в безопасности. Она снова застенчиво взглянула на него снизу вверх. Я это чувствую, сказала она. Он оглядел ее и сказал: Нда? Она кивнула, снова вытерла лицо рукавом, сглотнула. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, сказала она. Несколько секунд Саймон молчал. Потом сказал: Приятно. Рад это слышать. Она наблюдала за ним. Потом она внезапно остановилась и шагнула под дерево. И лицо ее, и волосы вымокли. Заметив, что ее нет рядом, Саймон обернулся. Эй, сказал он. Ты чего? Она пристально смотрела на него, напряженно и сосредоточенно. Можешь подойти на секундочку? – сказала она. Он сделал несколько шагов к ней. Тихо, с волнением она сказала: Нет, прямо сюда. Где я стою. Он помедлил. А зачем? – сказал он. Вместо ответа она продолжала смотреть на него каким-то умоляющим, беспокойным взглядом. Он подошел, она взяла его за руку и держала. Ткань рубашки была влажной. Она притянула его чуть ближе, их тела почти соприкасались, губы ее тоже были влажными, дождь струился по щекам и по носу. Он не отстранился, на самом деле он стоял очень близко, и его рот был почти у ее уха. Она молчала, дышала быстро и глубоко. Он мягко сказал: Айлин, я знаю. Я понимаю. Но так нельзя ведь? Она дрожала, губы побледнели. Прости, сказала она. Он не отстранился, все так же стоял рядом и позволял ей держать себя за руку. Извиняться тут не за что, сказал он. Ты не сделала ничего плохого. Я все понимаю. И не за что просить прощения. Может, дальше пойдем, как думаешь? И они пошли дальше, Айлин смотрела под ноги. На поляне за воротами ждала Лола, держа велосипед наготове. При виде их она нетерпеливо пнула ногой педаль, и та закрутилась. Куда вы запропастились? – выкрикнула она, когда они подошли. Ты убежала вперед, сказала Айлин. Саймон поднял с травы велосипед Айлин и передал ей, прежде чем взяться за свой. Да я еле шла, сказала Лола. Странно взглянув, она протянула руку и взъерошила мокрые волосы Айлин. Ты похожа на утонувшую крысу, сказала она. Погнали. Он дал им уехать вперед вдвоем. Молча, не отрывая взгляд от колеса своего велосипеда, он шел и молился: Господи милосердный, дай ей прожить счастливую жизнь. Я сделаю все, все, что угодно, пожалуйста, пожалуйста. Когда ей исполнился двадцать один, она отправилась в Париж навестить его, он проводил там лето, жил в старом многоквартирном доме с механическим лифтом. Они были друзьями, посылали друг другу забавные открытки со знаменитыми картинами обнаженной натуры. Когда они гуляли вдвоем по Елисейским Полям, женщины шеи сворачивали, рассматривая его, – таким он был высоким и красивым, таким строгим, а он никогда не оглядывался на них. В ту ночь, когда она пришла к нему на квартиру, она рассказала, что лишилась невинности меньше месяца назад, и, пока она говорила, лицо ее болезненно пылало, и история была такой отвратительной и неловкой, но ей доставляло какое-то извращенное удовольствие рассказывать ему об этом, ей нравился забавный невозмутимый тон, которым он с ней разговаривал. Он даже рассмешил ее. Они лежали рядом, их плечи почти соприкасались. Это был их первый раз. Быть в его объятьях, ощущать, как он движется внутри ее, этот мужчина, который держится особняком ото всех, чувствовать, как он отдается, утешается ею – в этом были все ее представления о сексуальности, о большем она и не думала никогда прежде. А что касается его, то обладать ею – столь невинной и взволнованной, дрожащей всем телом, столь не осознающей, что она дает ему, – казалось почти стыдным. Но ничего плохого, когда она рядом, происходить не могло, чем бы они вместе ни занимались, ведь в ней не было ничего дурного, и он бы жизнь отдал, лишь бы она была счастлива. Всю свою жизнь, какой бы она ни была. Понеслись годы с Натали в Париже, и юность утекла – не вернуть. Жить с тобой все равно что жить с депрессией, говорила ему Натали. Он хотел, пытался сделать ее счастливой, и не мог. И вот он один, моет посуду после ужина, в сушке одна тарелка и одна вилка. И уже не молод, отнюдь. Для Айлин эти годы тоже как-то пролетели, она провела их, распаковывая плоские коробки с мебелью, сидя на полу, препираясь, попивая белое вино из стаканчиков. Наблюдая, как все ее друзья уезжают, один дальше другого, в Нью-Йорк, в Париж, а она остается и работает все в том же крошечном офисе, снова и снова ссорится на все те же четыре темы. И уже даже вспомнить не может, какой она когда-то представляла свою жизнь. Неужели было время, когда быть живой, жить для нее что-то значило? Но что? Как-то в прошлом году на выходных они оба были дома, и Саймон одолжил у родителей машину, чтобы свозить Айлин в Голуэй. На ней был красный твидовый пиджак с брошью на лацкане, волосы рассыпались по плечам – темные, мягкие; руки покоились на коленях – белые, как голубки. Они говорили о своих семьях, о ее матери, о его матери. Она тогда еще жила со своим парнем. Вечерняя дорога обратно, золотой полумесяц словно приподнятое блюдце шампанского, верхняя пуговица ее блузки расстегнута, ее рука под тканью, на ключице, разговор о детях – она прежде их никогда не хотела, а в последнее время задумывается; и он не мог отделаться от этой мысли, тяжелая низкая боль шевельнулась внутри его, позволь мне сделать это с тобой, хотелось ему сказать, у меня есть деньги, я обо всем позабочусь. Господи Иисусе. А ты как, спросила она, хочешь детей? Очень, сказал он. Да. Дверца машины захлопнулась за ней с глухим стуком. Той ночью он снова и снова думал об этом, представляя, что она позволит ему, что она захочет, чтобы это был он, а потом он чувствовал себя опустошенным и стыдился сам себя. Он увидел ее на О'Коннелл-стрит несколько недель спустя, в августе, с нею был друг, которого он не знал, они шли через дорогу к реке, на ней было белое платье, день выдался жаркий. Как грациозно она выглядела в толпе, он следил за нею глазами, за ее длинной прекрасной шеей, за ее плечами с отблесками солнца. Словно он наблюдал, как собственная жизнь уходит от него. Однажды вечером в Дублине под Рождество она заметила его из окна автобуса, он переходил улицу, наверное, шел с работы, в длинном зимнем пальто, высокий, с золоченой уличными фонарями головой, боже, время было ужасное: Элис в клинике, а Эйдан заявил, что ему надо подумать, а там, в окне автобуса – Саймон, идущий через улицу. Было так успокоительно просто видеть его, прекрасного и складного, прокладывающего путь сквозь текучую синеву декабрьской тьмы, его тихое одиночество, его самодостаточность, и она была так счастлива, так благодарна, что они живут в одном городе, где она неожиданно может увидеть его, где он может появиться перед нею, когда она так отчаянно нуждается в нем, в том, кто любит ее всю жизнь. И так далее. Их телефонные звонки, их сообщения, которые они писали друг другу, их ревность, годы взглядов, сдерживаемых улыбок, их словарь случайных прикосновений. Все истории, что они рассказывали друг о друге и о себе. Все это было в их глазах и отразилось в них. Лицом сюда, пожалуйста, сказал фотограф. Саймон наклонил голову и повернулся. Когда фотосессия закончилась, гости разбрелись по гравию, болтали, размахивали руками, и она подошла к нему, стоящему на ступеньке. Ты очень красивая, сказал он. Айлин покраснела, в руках она держала букет цветов. Кто-то уже звал ее, от нее что-то хотели. Саймон, сказала она. Нежно, почти болезненно они улыбались друг другу и молчали, и вопросы у них были одни и те же: обо мне ли ты думаешь? Когда мы занимаемся любовью, счастье ли это для тебя? Причинял ли я тебе боль? Любишь ли ты меня? Будешь ли всегда? Теперь от церковных ворот ее звала мать. Коснувшись руки Саймона, Айлин сказала: Я вернусь. Он кивнул, улыбаясь ей. Не волнуйся, сказал он. Я буду тут.

24

Дражайшая Элис – быстро доложу, что свадьба была очень красивой, а мы сейчас в поезде, направляющемся в Баллину. Я все время забываю, что Саймон по сути (хоть он и отрицает это) политик, и знает чуть ли не всех в стране. Сейчас он ведет затяжную беседу с каким-то мужчиной, которого я вижу впервые в жизни, а я сижу и набираю это сообщение. Размышляю о том, что ты написала в последнем имейле о красоте, мол, сложно поверить, что она может быть важна или значима, если она просто случайна. Но красота привносит в жизнь удовольствие, так ведь? Не обязательно быть верующей, чтобы это оценить. Забавно, что у меня всего два лучших друга, и оба они совсем на меня не похожи. На самом деле единственный человек, который на меня похож, – это моя сестра, она совершенно сумасшедшая, как и я, и она меня так же бесит, как и я сама себя. Вчера она была очень красива, между прочим, платье ее было без бретелек, я знаю, ты такие не одобряешь. Незнакомец – собеседник Саймона сейчас подсел за наш столик и показывает ему что-то на своем телефоне. Кажется, это фото птицы? Может, этот человек фанат птиц? Не знаю, я все прослушала. Как бы там ни было, очень жду встречи с тобой. Кажется, у меня была какая-то мысль о красоте, или о свадьбе, или о тебе и Саймоне, или насколько вы другие в сравнении со мной, но я не могу вспомнить, что это была за мысль. Ты знаешь, что в первый раз я оказалась в постели с Саймоном почти десять лет назад? Порой я думаю, как прекрасна была бы моя жизнь, если бы он по христианскому обычаю попросил меня тогда выйти за него. У нас бы сейчас уже были дети, и сейчас они, наверное, ехали бы с нами в поезде и подслушивали разговор отца с любителем птиц. Такое чувство, что, если бы Саймон пораньше взял меня к себе под крылышко, я стала бы гораздо лучше. И он бы тоже стал, ведь у него было бы о ком заботиться и кому доверять все это время. Грустно признавать, что уже слишком поздно и нас не изменишь. Мы уже практически сформировались и стали тем, кто мы есть. Наши родители стареют, Лола замужем, я продолжу принимать неверные жизненные решения и страдать от приступов депрессии, а Саймон останется очень компетентным и добродушным, но эмоционально закрытым человеком. Но может, так вышло бы при любом раскладе, и мы бы не смогли ничего с этим поделать. Это напоминает мне о дне, когда я впервые тебя увидела, на мне был зеленый кардиган, у тебя лента в волосах. Возможно, жизнь, которую мы проживали вместе и порознь, – она уже была при нас в тот день. Правда в том, что я на самом деле люблю Лолу, и маму, и они, думаю, любят меня, но мы не находим общего языка и, видимо, никогда не найдем. Забавно, но, может быть, не так уж это и важно, важнее просто любить друг друга, что бы ни случилось. Знаю, знаю – «она пару раз сходила на мессу и возжелала возлюбить всех и каждого». Как бы там ни было, мы уже в Атлоне и мне пора заканчивать письмо. Просто напомни мне, что у меня есть идея эссе про «Золотую чашу», которую я хочу обкатать на тебе. Доводилось ли тебе читать роман пикантнее?? Я швырнула его через всю комнату, когда дочитала. Не могу дождаться, когда увижу тебя. Люблю люблю люблю. Айлин

25

Поздним утром в начале июня, на железнодорожной платформе две женщины обнялись после нескольких месяцев разлуки. Позади них с поезда сошел светловолосый мужчина с двумя чемоданами. Женщины молчали, зажмурившись, обвивая руками друг друга – секунду, две, три. Осознавали ли они в момент жарких объятий, что есть в этой картине нелепый, почти комический оттенок – рядом кто-то бурно чихал в скомканную салфетку, пустая пластиковая бутылка катилась по платформе, гонимая ветром; автоматический билборд на стене вокзала превращался из рекламы шампуня в рекламу автостраховки; жизнь в своей обыденности и уродливой пошлости лезла отовсюду. Или в тот момент они не осознавали этого, и даже больше чем не осознавали – они были словно экранированы, недосягаемы для пошлости и уродства, на мгновение узрев что-то более глубокое, скрытое под поверхностью жизни, не реальность, а скрытую реальность: нечто существовавшее всегда и всюду в прекрасном этом мире?

/

Когда в тот вечер Феликс после работы подъехал к дому Элис, в окнах горел свет. Шел восьмой час, еще не стемнело, но уже похолодало, и море за деревьями отливало зеленью и серебром. С рюкзаком на плече он протрусил к двери и дважды постучал молоточком по латунной табличке. Холодный соленый воздух бодрил, руки замерзли. Дверь открылась, за нею оказалась не Элис, а другая женщина – ее ровесница, но выше ростом, брюнетка с карими глазами. Привет, сказала она. Ты, наверное, Феликс, я Айлин. Заходи. Он вошел, и она закрыла дверь. Он нерешительно улыбнулся. О, сказал он. Я о тебе наслышан. Взглянув на него, она сказала: Надеюсь, только хорошего. Она сказала, что Элис готовит ужин, и он пошел за ней по коридору, сверля глазами ее затылок и узкие изящные плечи, плывущие к кухне. Там за столом сидел мужчина, а Элис стояла у плиты в заляпанном белом фартуке, повязанном вокруг талии. Привет, сказала она. Я как раз сливаю спагетти. С Айлин ты познакомился, а это Саймон. Феликс кивнул, теребя лямку рюкзака, Саймон поздоровался с ним. На кухне царил полумрак, свет горел только над рабочей поверхностью, а на столе стояли свечи. Окно во дворик запотело от пара, стекло стало бархатисто-голубым. Тебе помочь? – спросил Феликс. Элис приложила ко лбу тыльную сторону ладони, словно остужая себя. Думаю, я справлюсь, сказала она. Но спасибо. Айлин рассказывала нам тут про свадьбу своей сестры. Феликс мгновение поколебался и сел за стол. В эти выходные? – спросил он. Айлин обернулась к нему и с восторгом продолжила рассказ. Она была забавной, энергично размахивала руками. Периодически она вовлекала в беседу Саймона, он говорил спокойным голосом, и, казалось, все его немного веселило. Он, в свою очередь, вовлекал в разговор Феликса, перехватывал время от времени его взгляд и заговорщически улыбался, словно ему было приятно присутствие другого мужчины, или его радовало присутствие женщин, и он хотел разделить это удовольствие с Феликсом. Саймон был красив, на нем была льняная рубашка, и он тихо и непринужденно благодарил Элис, когда она подливала ему вина. На столе теснились узорчатые тарелочки, серебряные приборы, тканевые белые салфетки. В большой желтой салатнице блестели политые маслом салатные листья. Элис принесла миску с пастой и водрузила ее прямо перед Айлин. Тебе, Феликс, я положу последнему, сказала она, потому что эти двое – почетные гости. Они встретились взглядами. Он немножко нервно улыбнулся ей и сказал: Все нормально, я знаю свое место. Она сгримасничала и вернулась к плите. Он наблюдал за нею.

/

Они доели, и Элис встала, чтобы убрать тарелки. Дребезжание и звон посуды, шум льющейся из крана воды. Саймон расспрашивал Феликса о работе. Усталая и довольная Айлин замерла с полузакрытыми глазами. Фруктовый крамбл подогревался в духовке. На столе остатки еды, грязная салфетка, обмякшие листья в салатнице, мягкие капли бело-голубого свечного воска на скатерти. Элис спросила, будет ли кто-то кофе. Мне, пожалуйста, сказал Саймон. Коробка мороженого медленно оплывала на столе, по бокам бежали мокрые ручейки. Элис отвинтила крышку серебристого кофейника. А кем ты работаешь? – спросил Феликс. Элис говорила, ты типа политик. В раковине грязная кастрюля, деревянная разделочная доска. Шипение и щелчок искры газовой плиты, и голос Элис: Ты по-прежнему пьешь черный? Айлин открыла глаза – посмотреть, как Саймон оглянулся на Элис, стоящую у плиты, и сказал через плечо: Да, спасибо. Без сахара, пожалуйста. Он снова повернулся к Феликсу, расслабился, Айлин моргнула и опять прикрыла глаза. Белизна его шеи. Каким он был раскрасневшимся, содрогающимся тогда, на ней, бормоча: Все хорошо, прости. Лязг дверцы духовки, аромат масла и яблок. Белый фартук Элис брошен на спинку стула, свисающие завязки. Да, мы над чем-то работали с ним в прошлом году, говорил Саймон. Я с ним близко не знаком, но коллеги отзываются о нем очень хорошо. И дом вокруг них – тихий, солидный, с половицами прибитыми гвоздями, с поблескивающей в свете свечей плиткой. И сад туманный и тихий. Снаружи мирно дышало море, вдыхая свой соленый воздух через окна. Подумать только, Элис здесь живет. Одна, или не одна. Она стояла у стола и ложкой раскладывала по тарелкам крамбл. Всё тут собралось. Вся жизнь на одну ночь переплелась тут, словно ожерелье, спутавшееся на дне сундучка.

/

После ужина Феликс вышел во двор покурить, а Айлин поднялась наверх позвонить. На кухне Саймон и Элис мыли посуду. В окне над раковиной время от времени мелькала невысокая, стройная фигура Феликса – он бродил по сумеречному саду. Мерцал огонек его сигареты. Элис наблюдала за ним, вытирая посуду клетчатым полотенцем, расставляя ее по шкафам. Саймон спросил, как продвигается работа, и она покачала головой. Не могу говорить об этом, сказала она. Это секрет. Хотя, нет, я с этим покончила. Я больше не пишу книг. Он протянул ей влажную салатницу, с которой капала вода, и она вытерла ее. Как-то не верится, сказал он. Феликс исчез из виду, не то зашел за дом, не то скрылся за деревьями. Придется поверить, сказала она. Я выгорела. У меня было всего две хорошие идеи. И все равно это было слишком болезненно. И я уже богата, ты же знаешь. Думаю, я богаче тебя. Саймон положил на сушку рядом с раковиной щипцы для салата и сказал: Наверняка. Элис поставила миску в шкаф и закрыла дверцу. В прошлом году я выплатила мамину ипотеку, я тебе говорила? У меня столько денег, что я порой трачу не задумываясь. И еще на что-нибудь потрачу, у меня есть планы, но я очень неорганизованная. Саймон взглянул на нее, но она отвернулась – сняла с сушки салатные щипцы, завернула в полотенце. Великодушно с твоей стороны, сказал он. Она смутилась. Ну да. Я все это говорю, чтобы ты думал, будто я хорошая, сказала она. Ты же знаешь, я жажду твоего одобрения. Она бросила щипцы в ящик для приборов. Я полностью тебя одобряю, сказал он. Она передернула плечами и полушутя сказала: Нет, нельзя меня полностью одобрять. Но немножко можно. Он помолчал, оттирая губкой форму для запекания. Она с беспокойством глянула в окно и снова ничего не увидела. Сгущающиеся сумерки. Силуэты деревьев. Как бы там ни было, она теперь со мной не разговаривает, сказала она. Никто из них. Саймон замер, затем поставил тарелку на сушку. И мать, и брат? – сказал он. Она взяла тарелку и принялась быстро, грубо натирать ее со словами: Или я с ними не разговариваю, не могу вспомнить, кто первый начал. Мы поссорились, когда я была в клинике. Ты знаешь, они опять съехались. Саймон отпустил губку, и та утонула в раковине. Сочувствую, сказал он. Как жаль. С резким, обжигающим горло хохотом она набросилась с полотенцем на форму для запекания. Самое печальное, что мне гораздо лучше, когда можно не видеться с ними, сказала она. Это не совсем по-христиански, я знаю. Надеюсь, они счастливы. Но я предпочитаю быть с теми, кому я нравлюсь. Чувствуя, что он наблюдает за ней, она наклонилась и с грохотом запихнула форму в дальнюю часть шкафа. Вряд ли это не по-христиански, сказал он. Она снова отрывисто рассмеялась. Как приятно это слышать, ответила она. Спасибо. Мне стало гораздо лучше. Он выловил губку со дна раковины. А ты как? – спросила она. Он робко улыбнулся, глядя на мыльную воду. Все хорошо, сказал он. Она продолжала наблюдать за ним. Он взглянул на нее и с иронией спросил: Что? Она невинно приподняла бровь. Я что-то не понимаю, что происходит, сказала она. В смысле между тобой и Айлин. Он сосредоточенно уставился на раковину. Добро пожаловать в клуб, ответил он. Она задумчиво крутила в руках полотенце. Вы сейчас просто друзья? – сказала она. Он кивнул, бросил на сушилку лопаточку и сказал «да». И ты счастлив? – продолжила она. Наконец он рассмеялся. Это слишком сильно сказано, сказал он. Нет, боюсь, для меня это все та же жизнь в тихом отчаянии. Дверь во внутренний дворик открылась и вошел Феликс, потопал ботинками по коврику и закрыл за собой. Там чудесный вечер, сказал он. Сверху послышался скрип половиц и мягкие шаги спускающейся по лестнице Айлин. Элис сложила влажное, обмякшее полотенце. Все они приехали к ней. Именно ради нее все они здесь, в ее доме, ни по какой другой причине, и потому уже не важно, что они сделают или скажут. Феликс спросил Саймона, пробовал ли тот курить. И сам же ответил: Нет, вряд ли. Слишком хорошо выглядишь. И воды, наверное, выпиваешь много, сколько положено, да? В воздухе растворены разговоры и смех – приятнейшее сочетание звуков. Айлин появилась в дверях и Элис встала, чтобы налить ей еще вина и расспросить о работе. Она приехала, чтобы увидеться, они снова вместе, и потому уже не важно, что они скажут или сделают.

/

В начале второго они поднялись наверх, в спальни. Свет гас и загорался снова, краны с шумом открывались и закрывались, наполнялись бачки, хлопали двери. Элис опустила жалюзи в своей комнате, Феликс сидел на кровати. Она подошла к нему, и он начал расстегивать ее платье. Прости, сказал он. Она положила руку ему на голову, приглаживая волосы назад. За что? – спросила она. За то, что мы поссорились? Он медленно выдохнул и помолчал. На самом деле это ведь была не ссора? – сказал он. Я не возражаю. Называй как хочешь. Но, как это ни назови, это было в последний раз. Она печально посмотрела на него сверху вниз, а потом отвернулась и закончила расстегивать платье. Ты бросаешь меня? – спросила она. Он следил, как она стягивает платье и кидает его в корзину для белья. А, нет, сказал он. Я просто стараюсь быть помягче с тобой хоть немного. Расстегивая бюстгалтер, она громко рассмеялась. Мне это может и не понравиться, сказала она. Он забрался на кровать, улыбаясь сам себе. Сомневаюсь, сказал он. Но ты всегда получаешь то, что захочешь. Она легла рядом с ним. Гладя ее грудь, он сказал: Ты счастлива, что твоя подруга тут? Элис задумалась на мгновение и ответила «да». Очень мило, что вы так друг друга любите, сказал он. Девчонки такие девчонки. Вам надо побыть только вдвоем, пока она тут, чтобы парни не толпились вокруг. Элис улыбнулась. Мы слишком долго не виделись, сказала она. Теперь мы друг друга стесняемся. Он перевернулся на спину и уставился на потолок. Это быстро пройдет, сказал он. И мне она, кстати, понравилась. Элис медленно провела рукой по его плечу и вниз по руке. Ты побудешь с нами завтра? – сказала она. Он повел плечами. Да, почему бы и нет, сказал он. Закрыв глаза, он ненадолго задумался и добавил: Мне бы этого хотелось.

/

Медленное дыхание моря уносило прилив от берега, оставляя ровный, мерцающий под звездами песок. Мокрые, растрепанные, кишащие насекомыми водоросли. Низкие тихие дюны, трава на них приглажена прохладным ветром. Мощеная дорожка от пляжа, пустынная, занесенная белым песком, изогнутые крыши грузовиков тускло поблескивают, на траве темнеют припаркованные машины. Затем аттракционы, закрытые ставни киоска с мороженым, дальше вверх по улице – город, почта, отель, ресторан. Бар «Друг моряка» – двери заперты, на окнах мешанина из наклеек. Яркие фары единственной проезжающей машины. Задние фонари красные, как угли. Еще дальше – ряд домов, в окнах тускло отражаются уличные фонари, снаружи выстроились ряды мусорных баков, затем прибрежная дорога из города, тихая и пустая, из темноты вырастают деревья. Море на западе словно отрез темной ткани. А на востоке – старый, голубовато-молочный пасторский дом за оградой. Внутри четыре тела – спящие, бродящие, снова засыпающие. На боку или на спине, с откинутыми одеялами, плывут сквозь сны в тишине. И вот уже за домом восходит солнце. Рассветные лучи тянутся к задней стене сквозь ветви деревьев, сквозь пеструю листву, сквозь влажную зеленую траву. Летнее утро. Холодная чистая вода в ладонях.

26

Совместный завтрак на кухне в девять утра, клубы пара над чайником, звон тарелок и чашек, солнечный свет, льющийся сквозь окно. Потом шаги вверх и вниз по лестнице, голоса. Элис забросила в багажник соломенную корзину с пляжными полотенцами, Феликс стоял, прислонившись к капоту. Ее солнечные очки подняты вверх, придерживают влажные волосы, чтобы не падали на лицо. Он подошел и обнял ее сзади, поцеловал в затылок, что-то прошептал на ухо, и она рассмеялась. Все четверо в машине, стекла опущены, запах горячего пластика и застарелого сигаретного дыма, Thin Lizzy по радио, треск помех. Саймон на заднем сиденье говорит Элис: Нет, сто лет с ней не разговаривал. Лицо Айлин в открытом окне, ветер развевает волосы. Когда они припарковались, перед ними раскинулся пляж – белый и сверкающий, заполненный купальщиками, людьми в гидрокостюмах, семьями с зонтиками от солнца, цветными пластиковыми ведерками. Одиннадцать часов, вторник. Внизу, у дюн, Элис и Айлин разложили на песке полотенца, одно оранжевое, другое с розово-желтым узором из ракушек. Саймон снял обувь и сказал, что пойдет проверит воду. Феликс, поигрывая завязками на плавках-шортах, улыбнулся. Я знал, что ты так скажешь. Ну вперед, я с тобой, почему бы и нет. Начался отлив, они шли, песок под ногами темнел, твердел, на нем появлялась корочка из цветных камушков, осколков ракушек, высохших морских водорослей, побелевших останков крабов. А перед ними – море. Солнце припекало шеи и плечи. Рядом с Саймоном Феликс выглядел невысоким, поджарым, темноволосым, ловким. Тень Саймона растянулась на мокром песке. Феликс снова начал расспрашивать его о работе, чем он занимается весь день. Тот ответил, что в основном сидит на совещаниях, то с политиками, то с активистами или с общественными группами. Соленая вода мягко коснулась ступней, обдала холодом щиколотки, еще большим холодом – колени. В последние месяцы много работали с организацией по делам беженцев, сказал Саймон. Помогаешь им, сказал Феликс. Пытаюсь, сказал Саймон. А вода, кстати, всегда такая холодная? Феликс рассмеялся, стуча зубами. Да, это вечный кошмар, ответил он. Вообще не знаю, зачем я полез, никогда же обычно не захожу в воду. Ты снимаешь квартиру в Дублине или у тебя своя есть? Говоря, он скрестил руки на груди, подрагивая плечами. Своя есть, сказал Саймон. Точнее говоря, у меня есть ипотека. Феликс неохотно провел рукой по воде, немного брызг полетело в сторону Саймона. Не поднимая глаз, он сказал: Знакомая история, у меня мама умерла в прошлом году и оставила нам дом. Плюс десять лет ипотеки за него. Он потер затылок влажными пальцами. Я там не живу, добавил он. Мой брат сейчас на самом деле продает его. Саймон слушал молча, пробираясь вперед, стараясь не отставать, вода уже была по пояс. Он очень сердечно сказал, что сочувствует Феликсу по поводу мамы. Феликс взглянул на него, прищурил один глаз и снова перевел взгляд на воду. Ага, сказал он. Саймон спросил, как Феликс относится к продаже дома, и тот странно, жестко рассмеялся. Забавно, ответил он. Последние шесть недель я прячусь от брата, чтобы не подписывать бумаги. Не безумие ли? Сам не знаю, почему я это делаю. Не то чтобы я хотел там жить. И деньги мне на самом деле нужны. Но таков уж я, не могу по-простому. Он бездумно шлепнул рукой по воде. Это хорошо, то, что ты делаешь для беженцев, ну ты рассказывал, сказал он. Бог их любит. Саймон, казалось, осмыслял этот момент, а затем признался, что работа его все больше разочаровывает, потому что на самом деле он просто ходит на собрания и пишет отчеты, которые никто не читает. Но, по крайней мере, тебе не все равно, сказал Феликс. Многие и этого не делают. Саймон сказал, что, конечно, теоретически ему не все равно, но на практике нет никакой разницы, делает он это или нет. Такое ощущение, что большую часть времени в моей жизни ничего не происходит, добавил он. В смысле вот я встречаюсь с людьми, с которыми случилось такое, что и вообразить страшно. И в принципе я на их стороне, и каждый день хожу на работу и делаю свое дело, но, по правде говоря, почти постоянно думаю о… не знаю… Феликс махнул рукой в сторону берега, на лежащих Элис и Айлин. О чем-то вроде них, сказал он. Улыбнувшись, Саймон отвел глаза и сказал «да, вроде них». Феликс внимательно наблюдал за ним. Ты ведь верующий? – спросил он. Саймон мгновение помолчал, прежде чем снова взглянуть на него. Тебе Элис сказала или сам догадался? – спросил он. Феликс беззаботно рассмеялся. Из тебя выпирает католическое чувство вины, ответил он. Да нет, она мне рассказала. Несколько секунд они молчали, продолжая шагать. Саймон тихо сказал, что одно время подумывал стать священником. Феликс наблюдал за ним, тепло и заинтересованно. И почему не стал, сказал он, ничего, что я спрашиваю? Саймон смотрел вниз на холодную мутную воду, поверхность которой там и тут разбивали осколки света. Потом он ответил: Я думал ответить, что политика показалась мне более продуктивной. Но на самом деле я просто не хотел быть один. Феликс ухмыльнулся. Вот в чем твоя проблема – ты слишком строго судишь себя за то, что не стал совсем как Иисус. Бери пример с меня – будь придурком и наслаждайся жизнью. Саймон поднял глаза и улыбнулся. Да ну, разве ж ты придурок, сказал он. Но приятно слышать, что ты наслаждаешься жизнью. Феликс зашел еще дальше в воду. Не оборачиваясь, он громко сказал: Я много натворил такого, чего делать не стоило. Но какой смысл теперь рыдать? В смысле, может, иногда я и правда плачу из-за этого, но стараюсь как-то без слез. Саймон наблюдал секунду-другую за ним, за тем, как вода плескалась вокруг его жилистого белого тела. Что ж, все мы грешники, сказал Саймон. Феликс обернулся к нему. Да, сказал он. И снова рассмеялся. Я забыл, что ты на самом деле в это веришь, добавил он. Ну ты и придурок, без обид. Давай, купаться-то будем, или ты так – чисто постоять? Он сделал еще несколько шагов и исчез под водой. На берегу скрестив ноги сидела Айлин и листала сборник рассказов. Элис лежала на полотенце рядом, солнце поблескивало на ее влажных веках. Ветер растрепал страницы книги, и Айлин нетерпеливо разгладила их рукой. Не открывая глаз, Элис спросила: Так что происходит? Айлин вначале не ответила, даже головы не подняла. Потом сказала: Ты про нас с Саймоном? Не знаю, что происходит. Думаю, может, мы просто слишком разные. Элис открыла глаза, заслонилась от солнца ладонью и посмотрела на подругу снизу вверх. В каком это смысле? – спросила она. Айлин нахмурилась, уставившись на страницу, заполненную убористым черным шрифтом, и захлопнула книгу. У него есть другая, сказала она. Но даже если бы ее не было, сомневаюсь, что у нас бы сложилось. Знаешь, мы просто очень разные. Элис по-прежнему прикрывала ладонью глаза. Ты это уже говорила, но что это значит? – спросила она. Айлин отложила книгу и отпила воды из бутылочки. Проглотив, она сказала: Ты несколько бесцеремонна. Элис убрала руку и снова закрыла глаза. Прости, сказала она. Айлин завинтила крышечку бутылки и сказала: Это деликатная тема. Какая-то букашка приземлилась на полотенце Элис и тут же улетела. Понятно, сказала Элис. Айлин смотрела на горизонт, на две фигуры, которые то появлялись над водой, то снова исчезали, менялись местами. А если ничего не выйдет, это будет слишком горько, заметила она. Элис приподнялась на локтях, выдавив в песке две маленькие ямки. А вдруг выйдет, сказала Элис. Так думают игроки, ответила Айлин. Элис кивнула, глаза ее скользили вверх и вниз по сидящей рядом подруге. По тонкой черной бретельке купальника на ее плече. Это неприятие риска, сказала Элис. Айлин слегка улыбнулась. Выходит, это самосаботаж, ответила Айлин. Элис тоже улыбалась, склонив голову набок. Спорное утверждение, сказала она. Он-то любит тебя. Айлин оглянулась: Он тебе сам сказал? Элис покачала головой. Нет, это и так очевидно, ответила она. Айлин наклонилась вперед, к скрещенным ногам, положила руки перед собою на шершавое полотенце с розовым рисунком, позвонки проступили сквозь синтетическую ткань купальника. Да, он по-своему любит меня, сказала она. Потому что я маленькая дурочка, которая не может о себе позаботиться, ему это прикольно. Она выпрямилась и потерла глаза руками. В начале года, где-то в январе-феврале у меня были сильные головные боли, сказала она. И однажды ночью я провалилась в кроличью нору интернета, чтобы нагуглить свои симптомы и решила, что у меня опухоль головного мозга. Дурацкая история. В общем, я позвонила Саймону примерно в час ночи и заявила, мол, боюсь, у меня рак мозга, а он вызвал такси, приехал ко мне, и я примерно час рыдала у него на плече. Он даже не выглядел раздраженным, сама невозмутимость. Не то чтобы я хотела, чтобы он разозлился. Но смогу ли я когда-нибудь ответить ему тем же? Если бы он позвонил мне среди ночи и сказал: Привет, Айлин, как дела, я тут убедил себя, что у меня редкая форма рака, не хочешь ли ты приехать, чтобы я порыдал у тебя на плече, пока не устану и не усну? Я даже не пытаюсь представлять, как бы я отреагировала, потому что он так никогда не поступил бы. Если бы он так сделал, я бы подумала, что у него и правда какие-то изменения в мозгу. Элис рассмеялась. Да у тебя миллион историй про то, какой ты ипохондрик, сказала она. Но мне ты эту свою сторону обычно не демонстрируешь. Айлин достала из сумки солнечные очки и протирала их уголком снятого свитера. Вот именно, а я про что, сказала она. Саймону достается все худшее во мне. Не знаю, почему я постоянно критикую его, на себя бы лучше посмотрела. Разве взрослые женщины так себя ведут? Ужас. Элис задумчиво переставила локти на полотенце. Через мгновение она сказала: Ты имеешь в виду, что тебе не нравится, какой ты становишься рядом с ним? Айлин нахмурилась, разглядывая на свету солнечные очки. Нет, не это, сказала она. Просто у меня ощущение, что наши отношения очень односторонние. Как будто он постоянно что-то делает для меня, а я для него – ничего. Здорово, конечно, что он помогает. Мне это на самом деле нужно. Но ему ничего не нужно от меня взамен. Помолчав, она добавила: Ну да какая разница. Он встречается с двадцатитрехлетней подружкой, и все говорят, она замечательная. Элис снова легла на полотенце. С того места, где сидела Айлин, уже не было видно ни Феликса, ни Саймона, только бескрайнюю игру света и воды, тонкие рваные нити волн. Позади них вдоль побережья до самого маяка белела деревня, а слева раскинулись песчаные дюны. Элис приложила тыл ладони по лбу. Ты на самом деле думаешь, что сможешь здесь жить? – спросила Айлин. Элис без удивления взглянула на нее. Я на самом деле живу здесь, сказала она. Айлин на мгновение нахмурилась, и тут же лицо ее разгладилось. Я знаю, сказала она. Я имею в виду жить постоянно. Элис мягко ответила: Не знаю. Хотелось бы. Позади них молодая семья спускалась от стоянки грузовиков, двое детей топали впереди в одинаковых комбинезончиках. Почему? – спросила Айлин. Элис улыбнулась. Почему бы и нет? – сказала она. Здесь ведь прекрасно. Айлин тихо ответила: Да, разумеется. Она смотрела вниз на полотенце и разглаживала складки своими длинными пальцами, а Элис наблюдала за ней. Ты всегда можешь приехать и жить со мной, ответила Элис. Айлин закрыла глаза и снова открыла их. К сожалению, мне надо зарабатывать себе на жизнь, сказала она. Элис мгновение поколебалась, а потом беспечно ответила: Как и всем нам. Тут из воды появились мужчины – мокрые, сверкающие отраженным солнечным светом, они о чем-то переговаривались, но пока что было не разобрать – о чем, их голубые тени падали на песок, а женщины примолкли и наблюдали за ними.

/

В два часа Феликс поехал на работу, а остальные трое отправились гулять по деревне. Стояла послеполуденная жара, пятна гудрона на дороге плавились, школьники в форме бездельничали перед экзаменами. В благотворительном магазинчике рядом с церковью Айлин купила зеленую шелковую блузку за шесть с половиной евро. Феликс тем временем катил высокую тележку между стеллажами склада, умело наваливаясь на нее телом, чтобы направлять и поворачивать, ставя левую ногу сразу под задним колесом, отпуская ручки и снова берясь за них. Он делал так снова и снова, казалось, совершенно не задумываясь, разве что иногда – когда он просчитывался и на мгновение терял контроль. На кухне Элис и Саймон готовили ужин, и Элис подбадривала Айлин написать книгу. Айлин зачем-то держала на коленях шелковую блузку, купленную днем. Слушая Элис, она время от времени рассеянно поглаживала блузку, словно животное. То казалось, что она полностью сосредоточена на разговоре с Элис, а то – что она вообще не слушает ее. Она задумчиво рассматривала плитку на полу, порой беззвучно шевелила губами, словно собираясь что-то сказать, но так ничего и не говорила. После ужина они вышли, чтобы встретиться с Феликсом и вместе выпить. Над морем угасал холодный, голубовато-желтый свет. Когда они появились возле «Друга моряка», Феликс разговаривал по телефону. Он помахал им свободной рукой и произнес в телефон: Посмотрим, я спрошу. Слушай, я кладу трубку, хорошо? Они вместе вошли внутрь. Отважный Феликс Брэди собственной персоной, воскликнул бармен. Наш любимейший гость. Феликс обернулся к остальным: Он думает, что это смешно. Они вчетвером уселись в кабинке у пустого камина, выпивали и говорили про разные города, в которых им довелось жить. Феликс расспрашивал Элис о Нью-Йорке, и она отвечала, что город показался ей слишком уж напряженным и противоречивым. Там все живут в очень странных зданиях, с кучей коридоров и лестниц, которые никуда не ведут, и ни одна дверь толком не закрывается, даже двери в ванную, даже в дорогих местах. Феликс сказал, что после школы какое-то время жил в Лондоне, работал барменом, в том числе недолго в стрип-клубе, и это оказалась самая унылая работа из всех, что он пробовал. Обращаясь к Саймону, он спросил: Ты когда-нибудь бывал в стрип-клубе? Саймон вежливо ответил «нет». Ужасное место, сказал Феликс. Загляни туда, если вдруг когда-то тебе покажется, что мир хорош. Саймон сказал, что жить в Лондоне ему не довелось, но он там часто бывал во время учебы в университете, а после несколько лет провел в Париже. Феликс спросил, говорит ли Саймон по-французски, и тот ответил, что да, и даже жил там с парижанкой и дома они говорили на французском. Вы жили вместе? – спросил Феликс. Саймон отпил из бокала и кивнул. И долго? – сказал Феликс. Извини за импровизированное интервью. Просто любопытно. Саймон сказал, что больше четырех лет, почти пять. Брови Феликса поползли вверх, он сказал: Вот это да. А сейчас ты один? Саймон в ответ лишь кривовато улыбнулся, и Феликс рассмеялся. Наблюдая за ними, Айлин лениво заплетала прядь волос. Да, я один, сказал Саймон. Отбросив недоплетенную косу, Айлин сказала: Вообще-то, ты кое с кем встречаешься. Феликс с любопытством посмотрел на Саймона. Нет, уже нет, ответил Саймон. Если ты про Кэролайн, то мы расстались. Айлин сделала удивленное лицо, приоткрыв рот буквой «о», и тут же, видимо, чтобы не выдать настоящее удивление, вернулась к своей косичке. Ты такой скрытный, сказала она. Ты вообще собирался мне рассказать? Обращаясь к Феликсу, она добавила: Он никогда мне ничего не говорит. Саймон с удовлетворением наблюдал за ней. Я собирался тебе рассказать, произнес он. Просто ждал подходящего момента. Она тихонько рассмеялась и покраснела. В каком это смысле «подходящего»? – спросила она. Феликс задорно хлопнул стаканом по столу. Пошло веселье! – сказал он.

Они выпили еще, и еще, и еще по одной, а потом вышли из бара и отправились за мороженым. Айлин и Элис смеялись, болтали о ком-то, кого они обе ненавидели в колледже, он недавно женился на ком-то, кого они тоже в колледже ненавидели. Они всегда такие язвы? – сказал Феликс Саймону. Саймон шутливо ответил, что вообще-то Айлин была очень милая, пока не встретила Элис, а Элис отозвалась: Я знала, что ты так скажешь. Магазин на углу, автоматические разъезжающиеся двери, жужжащие белые лампы, глянцевая плитка на полу. Возле ящиков с фруктами и овощами – витрина со свежими цветами. Гранулированные соусы, рулоны бумаги для выпечки, бутылки растительного масла. Элис открыла дверь морозилки, и каждый выбрал по мороженому. Потом она вспомнила, что им нужны к завтраку молоко и бездрожжевой хлеб, еще бумажные полотенца, а Айлин понадобилась зубная паста. Со всем этим добром они пришли на кассу, и Элис достала из сумочки кошелек, но Саймон сказал: Нет, нет, позвольте мне. Айлин смотрела, как он выуживает из кармана бумажник – тонкий, кожаный, открывает его одной рукой и достает карточку. Подняв глаза, он встретился с ней взглядом, и она застенчиво улыбнулась, коснувшись уха, он улыбнулся в ответ. Феликс спокойно наблюдал, как Элис складывает все в холщовую сумку. Возвращались по дороге вдоль берега, ели мороженое и болтали про солнечные ожоги, кто, как и когда умудрился их получить. Элис и Айлин шагали вместе, рука в руке, разговаривая о Генри Джеймсе. Я никогда не могу сформулировать собственное мнение, пока не поговорю с тобой, сказала Элис. Саймон и Феликс ушли вперед, они уже были на холме, Феликс расспрашивал Саймона о семье, о том, где он вырос, о предыдущих отношениях. Вежливо и дружелюбно Саймон отвечал на вопросы, или просто улыбался и говорил: Без комментариев. Феликс кивал, усмехался, не вынимая рук из карманов. Ты только по девушкам, да? – сказал он. Саймон посмотрел на него. Прости? – переспросил он. Феликс безмятежно ответил на его взгляд. Тебе нравятся только девушки? – сказал он. Мгновение Саймон молчал, а потом тихо и непринужденно ответил: Пока что да. Заливистый хохот Феликса эхом отразился от фасадов домов. Мимо въезда на стоянку грузовиков, мимо безмолвных голубоватых полей для гольфа, мимо отеля с залитым светом лобби шли они.

Войдя в дом, они пожелали друг другу спокойной ночи и поднялись наверх. Элис чистила в ванной зубы, Феликс сидел на кровати, просматривая уведомления в телефоне. Помнишь мою подругу Дэни, сказал он, завтра она отмечает день рождения. Ничего выдающегося, просто соберутся племянницы и племянники ну и может еще кто-то. Я хочу там показаться, ладно? Элис появилась в дверях ванной, вытирая руки полотенцем. Конечно, сказала она. Он кивнул, осматривая ее с ног до головы. Если хочешь, пошли вместе, добавил он. И этих двоих можем взять. Она повесила полотенце, подошла к кровати, села, снимая цепочку. Это может быть забавно, сказала она. Дэни не будет против? Он сел и потянулся помочь ей с застежкой. Нет, нисколько, сказал он. Она велела мне позвать тебя. Элис поиграла лежащей на ладони цепочкой и положила ее на прикроватную тумбочку. Красавчик, да? – сказал Феликс. Этот твой друг. Саймон. Элис загадочно по-кошачьи улыбнулась и забралась на кровать. Я же тебе говорила, сказала она. Феликс закинул руку за голову, глядя на нее снизу вверх. На тебя похож, ответил он. Не раскрывает свои карты. Она схватила подушку и шлепнула его ею. К сожалению, он, кажется, гетеросексуал, сказала она. Подоткнув подушку под голову, Феликс кротко ответил: Да? Посмотрим. Она засмеялась, забираясь на него сверху. Ты же не собираешься бросить меня ради него? – спросила она. Скользя руками вниз по ее бедрам, он сказал: Бросить тебя? Нет, нет, конечно. Может, мы могли бы поразвлечься втроем? Она покачала головой. А где же в этом сценарии Айлин? – спросила она. Вяжет в гостиной? Феликс задумчиво выпятил нижнюю губу и обронил: Я бы и ее не стал упускать из виду. Элис провела пальцем по его темной брови. Вот что бывает, когда у тебя такие красивые друзья, сказала она. Он улыбался. Знаешь, ты и сама очень даже ничего, сказал он. Иди сюда.

Айлин тем временем сидела на кровати, листая свадебные фотографии, которые прислала мать. На полу были разбросаны ее кардиган, купальник со спутанными бретельками, расстегнутые босоножки. На прикроватном столике лампа с плиссированным розовым абажуром. В дверь тихонько постучали, она подняла глаза и громко сказала: Да? Саймон приоткрыл дверь. Лицо его скрывала тень, рука лежала на дверной ручке. Я оставлю твою зубную пасту в ванной, сказал он. Спокойной ночи. Она рукой поманила его войти. Я тут свадебные фотки смотрю, сказала она. Он закрыл за собою дверь и присел на край кровати. На экране Лола и Мэттью стояли возле церкви, у Лолы в руках букет из розовых и белых цветов. Мило, сказал Саймон. Она перешла к следующему фото: подружки невесты выстроились рядком, Айлин среди них в бледно-зеленом платье, с полуулыбкой на лице. Прекрасно выглядишь, сказал Саймон. Она подвинулась на кровати и похлопала по матрасу рядом с собой, приглашая его. Он сел, прислонился спиной к изголовью кровати, и она продолжила листать. Фотографии у свадебного бара. Лола хохочет, в руке у нее бокал шампанского. Айлин зевнула и положила голову Саймону на плечо, он обнял ее, рука его была теплая и тяжелая. Через пару минут она положила телефон на колени и закрыла глаза. Весело сегодня было, сказала она. Его пальцы медленно скользнули по ее шее сзади, вверх по волосам, и она тихо выдохнула от удовольствия. Ммм, сказал он. Она положила руку ему на грудь, глаза ее были полузакрыты. Так что же случилось с Кэролайн? – спросила она. Глядя вниз на ее руку, он ответил: Я сказал ей, что у меня появилась другая. Айлин замерла, словно ожидая, что он продолжит. Наконец она сказала: Я ее знаю? Его пальцы у нее за ухом, в волосах. О, это та же самая, в которую я всегда был влюблен, сказал он. Время от времени ей нравится играть моими чувствами, проверяя, что она по-прежнему мне не безразлична. Она прикусила нижнюю губу и отпустила ее. Бессердечная женщина, сказала она. Он улыбался. Ну, сам виноват, испортил ее, сказал он. Я ужасный дурак, когда дело касается ее. Она пробежала рукой по пуговицам его рубашки, вниз – к пряжке ремня. Саймон, сказала она. Помнишь ночь, когда я к тебе пришла, а ты спал. Он сказал «да». Когда мы легли в постель, продолжила она, ты повернулся на бок, спиной ко мне. Помнишь? С застенчивой улыбкой он сказал, что помнит. Она водила пальцами по пряжке его ремня. Тебе не хотелось прикоснуться ко мне? – спросила она. У него вырвался смешок, он не сводил глаз с ее маленькой белой руки. Конечно хотелось, ответил он. Но когда ты вошла, мне показалось, что ты чем-то расстроена. Она на мгновение задумалась. Я и была, сказала она. Я подумала, что мне станет лучше, если мы переспим. Прости, если с твоей точки зрения это плохо. Но когда ты отвернулся, я подумала, что, может, ты просто не хочешь меня. Он поглаживал ее затылок. Хм, сказал он. Такое мне и в голову не пришло. В смысле я и подумать не мог, что ты хочешь переспать со мной, чтобы поднять себе настроение. Я сделал это, потому что хотел и ты позволила. Честно говоря, мне было совершенно не понятно, почему ты согласилась. Кажется, я подумал, что ты не прочь повысить свою самооценку, переспав с тем, кто так отчаянно тебя хочет. У меня бывало такое – приятно ощутить себя глубоко желанным, так лестно, что даже возбуждает. Но я и предположить не мог, что ты решишь, будто я тебя не хочу. В моей картине мира, когда мы занимаемся любовью, то это мне больше надо. Ты, может, получаешь от этого какое-то невинное физическое удовольствие – надеюсь, что ты его получаешь, но для меня все иначе. Ты, наверное, скажешь, что это сексизм. Она открыто расхохоталась. Это и есть сексизм, сказала она. Но я не против. Ты сам говорил – это лестно. Твое первобытное желание подчинить меня и обладать мною. Это очень по-мужски и, по-моему, сексуально. Он коснулся большим пальцем ее нижней губы. Я действительно так ощущаю, сказал он. Но в то же время важно, чтобы и ты этого хотела. Она взглянула на него распахнутыми темными глазами. Я хочу, сказала она. Он повернулся и поцеловал ее в губы. Какое-то время они так и лежали, обнявшись, его рука ласкала выступающую косточку ее бедра, ее дыхание – на его шее, горячее и влажное. Он запустил руку ей под платье, она закрыла глаза и бесшумно выдохнула. Ах, какая ты хорошая, пробормотал он. Она застонала как зверек и мотнула головой. О боже, сказала она. Пожалуйста. Он опять рассмеялся и спросил: Что значит «пожалуйста»? Ее голова металась по подушке. Ты знаешь, что это значит, ответила она. Он заправил прядь волос ей за ухо. У меня нет презерватива, сказал он. Не страшно, сказала она. И добавила: если ты не занимаешься незащищенным сексом с кем-то еще. Уши его покраснели, он улыбался. Нет, нет, сказал он. Только с тобой. Можно раздеть тебя? Она села, и он стянул с нее платье через голову. Под ним был мягкий белый лифчик, и он потянулся к ней за спину, чтобы расстегнуть его. Наблюдая, как он снимает бретельки с ее плеч, она едва заметно вздрогнула. Она легла на спину и сняла трусы. Саймон, сказала она. Он расстегивал рубашку, внимательно глядя на нее. Ты со всеми своими подружками такой? – спросила она. Я имею в виду, ты им тоже говоришь, что они хорошие, как и мне? Ты всегда такой? Конечно, это не мое дело, но любопытно. Он застенчиво улыбнулся. На самом деле никогда, сказал он. Я импровизирую. Это ничего? Она засмеялась, и он тоже, смущенно. Мне очень нравится, сказала она. Но после того раза мне стало интересно. Ну, знаешь, может, это его фишка и он со всеми женщинами одинаков. Он бросил свою одежду на пол. Женщин в любом случае было не так уж много, сказал он. Извини, если разрушил твою фантазию. Она прикрыла глаза рукой и улыбалась. И сколько, сказала она. Он лег на нее. Давай не будем, ответил он. Обвив рукой его шею, она спросила: Меньше двадцати? Он комично нахмурился. Меньше, сказал он. Да. Ты думала, что двадцать? Она хмыкнула, облизнув зубы. Меньше десяти? – спросила она. Он сдержанно вздохнул и ответил: Я думал, ты собираешься быть хорошей. Она закусила губу. Я и есть, сказала она. Когда он вошел в нее, она негромко прерывисто вскрикнула, без слов. Он закрыл глаза. Я люблю тебя, пробормотал он. Тонким, ребяческим голосом она сказала: Только меня одну? Он целовал ее щеки, говоря: Да, боже, да.

После она перевернулась на живот, сложила руки на подушке и повернулась так, чтобы видеть его. Он натянул на себя край одеяла и лег на спину, закинув руку за голову. Глаза его были закрыты, он вспотел. Порой мне хочется быть твоей женой, сказала она. Он улыбался, все еще успокаивая дыхание. Продолжай, ответил он. Она положила подбородок на руки. Но когда я представляю себя замужем за тобой, продолжила она, чаще всего я вижу что-то вроде этого. Будто мы весь день проводим с друзьями, а потом ночью занимаемся любовью. В реальности ты, наверное, постоянно был бы на конференциях. Заводил интрижки с чьими-то секретаршами. Не открывая глаз, он ответил, что у него никогда не было никаких интрижек. Но ты и женат никогда не был, заметила она. Видишь ли, все твои подружки примерно одного возраста. А жена будет стареть. Он рассмеялся. Ну ты и заноза, сказал он. Была бы ты моей женой, я бы научил тебя хорошим манерам. Она наблюдала за ним в тишине. Затем она заметила: Но если бы я была твоей женой, мы бы перестали дружить. Он лениво открыл один глаз и взглянул на нее. О чем ты? – спросил он. Она посмотрела вниз на свои руки, худые, все в веснушках. Я просто думала про случаи, когда друзья становятся парой. Это обычно плохо кончается. Конечно, это по-любому хорошо, когда люди решают быть вместе. Но обычно, если отношения не сложились, просто блокируешь номер человека и живешь себе дальше. Но лично я ни за что не хочу блокировать твой номер. Она приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз. Помнишь, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, ты сказал, что мы до конца жизни останемся друзьями? – спросила она. Ты, наверное, забыл, а я помню. Он не двигался и слушал ее. Конечно, сказал он. Конечно я помню. Она быстро покивала, садясь и укутываясь одеялом. И как с этим быть? – спросила она. Если мы станем встречаться, а потом разбежимся… Даже говорить об этом больно, я просто, я даже не хочу думать об этом. Когда все вот так вот… Когда Элис живет черт знает где, друзья постоянно разъезжаются кто куда, а мне приходится нелегально покупать в интернете антибиотики от цистита, потому что у меня нет денег на врача, а от всех выборов на земле у меня ощущение, будто мне физически пощечин отвешивают. И вдруг еще и тебя не станет в моей жизни? Боже, я не выдержу. Не представляю, как быть, если это случится. А если мы останемся просто друзьями – ладно, мы не будем спать друг с другом, но ведь и риска, что мы исчезнем из жизни друг друга, почти не будет? Я и представить такое не могу, а ты? Он тихо ответил: И я. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Она провела ладонями по лицу, качая головой. В каком-то смысле наша дружба на самом деле ценнее, сказала она. Не знаю. Когда я жила с Эйданом, я порой думала, мол, грустно, что я никогда не узнаю, как это могло бы быть с Саймоном. А может, лучше и не узнавать. Мы всегда будем рядом, между нами всегда будут такие отношения, и это гораздо лучше. Порой, когда мне грустно и тоскливо, я лежу в постели и думаю о тебе. Не в сексуальном смысле. Я просто думаю, какой ты добрый. И раз я тебе нравлюсь, или ты меня даже любишь, значит, и со мной все хорошо. Я даже сейчас это ощутила, когда описывала тебе, как это бывает. Знаешь, иногда вообще все вокруг хреново и держишься лишь за это крошечное чувство размером с желудь, оно внутри меня, вот здесь. Она указала на основание своей грудины, между ребрами. Когда я расстроена, я знаю, что могу позвонить тебе и ты найдешь слова, чтобы успокоить меня, сказала она. И стоит мне подумать об этом – как уже можно и не звонить, потому что оживает вот это чувство, которое я описала. Ощущение, будто ты со мной. Наверное, это глупо звучит. Но если мы будем вместе, а потом разойдемся, останется ли со мной это чувство? А если нет, то что у меня будет внутри вместо него? Она снова тревожно коснулась пальцами основания грудины. Ничего? – спросила она. Он лежал, наблюдал за нею, и молчал. Наконец, он сказал: Я не знаю. Это все очень сложно. Я понимаю, о чем ты. Отчаянным, неверящим взглядом она уставилась на него. Но тебе нечего мне ответить, сказала она. Он глядел в потолок и улыбался, словно насмехаясь над собой. Все сложно, сказал он. Может, ты права, может, пора подвести черту и не втягивать друг друга во все это. Мне было тяжело тебя сейчас слушать. Знаешь, я ужасно себя чувствовал из-за ситуации с Кэролайн и очень старался ее исправить. Но послушать тебя сегодня – проблема вообще не в ней, а совсем в другом. Я понимаю твои мотивы, но звучит, будто ты просто не хочешь быть со мной. Она так и сидела, уставившись на него, рука все еще прижата к грудине. Он потер подбородок и сел, спустив ноги с кровати, спиной к ней. Дам тебе поспать, сказал он. Саймон собрал свои вещи с пола и оделся. Она сидела на постели, обернутая в одеяло, и молчала. Наконец, он закончил застегивать рубашку и обернулся к ней. Когда ты пришла той ночью, сказал он, после моего возвращения из Лондона, я был очень рад видеть тебя. Не знаю, говорил ли я об этом, наверное, говорил. Честно говоря, я нервничал, потому что был очень счастлив. Она молчала, вытирая нос пальцами, а он покивал сам себе, пытаясь понять, как расценить ее молчание. Надеюсь, ты не жалеешь об этом, сказал он. Она тихо ответила: Нет. Он улыбнулся. Ну, уже неплохо, сказал он. Я рад. Помолчав, он добавил: Обидно, что я не такой, как ты хочешь. Она так и сидела, уставившись на него. А потом сказала: Но ты именно такой. Он рассмеялся, опустив глаза в пол. А я так думаю про тебя, ответил он. Но на самом же деле нет, я не тот, и я это понимаю. Я правда понимаю. Что ж, не буду тебе мешать. Хороших снов. И он вышел из комнаты. Айлин замерла на кровати, расправив плечи, скрестив руки. Она взяла телефон и отбросила его, не глядя, убрала волосы со лба и закрыла глаза. В голове всплыла строчка: «Ну, вот и все», – и выдох облегченья[28]. Ее подмышки были влажными, спина болела, плечи обгорели. На другой стороне лестничной площадки Саймон вошел в свою комнату и закрыл дверь. В тишине и одиночестве своей комнаты он опустился на колени – чтобы помолиться? И если да, то о чем? Может быть, об освобождении от эгоистичных желаний? Или, может, уперевшись локтями в матрас, сцепив перед собой руки, он думал: Чего ты хочешь от меня? Пожалуйста, Боже, дай знать, чего ты хочешь.

27

В шесть сорок пять утра у Феликса зазвонил будильник, монотонное повторяющееся пиканье. В комнате был полумрак, выходящие на запад окна, завешенные жалюзи, пропускали лишь немного холодного белого света. Который час, пробормотала Элис. Он выключил будильник и встал с кровати. Пора на работу, сказал он. Спи. Он принял душ и вышел с полотенцем на плечах, натягивая нижнее белье. Одевшись, он подошел к кровати и наклонился, чтобы поцеловать Элис в теплый и влажный лоб. До встречи, сказал он. Не открывая глаз, она ответила: Люблю тебя. Он коснулся ее лба тылом ладони, словно проверяя температуру. Знаю, сказал он. Он спустился в кухню. Айлин у стола отвинчивала крышку кофейника. Глаза ее были опухшими и красными. Доброе утро, сказала она. Феликс посмотрел на нее, замерев в дверях. Уже на ногах? – спросил он. Она устало улыбнулась и сказала, что ей не спалось. Вглядываясь в ее лицо, Феликс ответил: Ты какая-то разбитая. Он открыл холодильник и взял йогурт, пока она выливала в раковину вчерашнюю кофейную гущу. Садясь за стол, он спросил: Так кем же ты работаешь? Элис говорила, ты журналистка или вроде того. Айлин покачала головой, наливая в кофейник воду из-под крана. Нет, сказала она. Я просто работаю в журнале. Я типа редактор. Феликс помешивал ложкой йогурт. Что за журнал? – спросил он. Она сказала, что литературный. Ах да, сказал он. Хотя я на самом деле не знаю, что это значит. Она включила плиту. Ну у нас не так много читателей. Публикуем поэзию, эссе и так далее. Он спросил, как же в таком случае журнал зарабатывает? Никак, ответила она. Он живет на гранты. Феликс посмотрел с любопытством. То есть за счет налогоплательщиков? – спросил он. Она села с другого края стола, вяло улыбаясь. Да, сказала она. Ты против? Проглотив ложку йогурта, он ответил: Нисколько. То есть тебе платят налогоплательщики? Она сказала «да». Хотя и немного, добавила она. Он облизывал тыльную сторону ложки. А сколько для тебя – «немного»? – спросил он. Она взяла из вазы мандарин и стала чистить его. Около двадцати тысяч в год, сказала она. Его брови взлетели, он поставил йогурт на стол. Шутишь? – сказал он. После налогов? Нет, до, сказала она. Он покачал головой. Я больше зарабатываю, сказал он. Она положила на стол оранжевую спиральку кожуры. Почему бы тебе и не зарабатывать больше? – спросила она. Он пялился на нее. И как ты выживаешь? – сказал он. Она разломила мандарин пополам. Сама не понимаю, ответила она. Он снова занялся йогуртом, дружелюбно бормоча: Вот же хрень. Проглотив еще одну ложку, он добавил: И ради этого ты поступала в колледж? Она жевала. Нет, в колледж я поступила ради знаний, сказала она. Он рассмеялся. Что ж, справедливо, ответил он. Ну, ты, наверное, зато любишь свою работу? Она неуверенно покачала головой из стороны в сторону и сказала: Я ее не ненавижу. Он кивал, глядя в баночку с йогуртом. Вот чем мы отличаемся. Она спросила, долго ли он работает на складе, и он ответил, что месяцев восемь-десять. Кофейник начал фыркать, и Айлин встала проверить его. Натянув рукав на ладонь, она налила две чашки и подала к столу. Он наблюдал за нею, а потом сказал: Можно у тебя кое-что спросить? Снова садясь за стол, она ответила: Конечно. Он немного нахмурился. Почему ты так долго не приезжала к ней? – сказал он. Ты ведь живешь в Дублине, и это не так уж далеко отсюда. И она уже сто лет здесь живет. Слушая его, Айлин напряглась всем телом, но промолчала, и выражение лица ее не изменилось. Она всыпала ложку сахара в свой кофе. Ее послушать, так вы лучшие подруги, добавил он. Быстро и холодно Айлин отрезала: Мы и есть лучшие подруги. Позади нее за окном моросил дождик. Хорошо, тогда почему тебе понадобилось столько времени, чтобы доехать к ней сюда? – спросил он. Мне просто любопытно. Была бы она твоей лучшей подругой, ты бы, наверное, пораньше захотела ее навестить. Лицо Айлин побелело, даже ноздри побелели, она глубоко вдохнула и выдохнула. Ты же знаешь, у меня работа, сказала она. Он прищурил один глаз и нахмурился. Да, и у меня работа, сказал он. Но по выходным-то ты вряд ли работаешь? Айлин скрестила руки на груди, сжала ладонями предплечья сквозь рукава халата. А она почему не приезжала навестить меня? – спросила она. Если она так хотела увидеться. Она ведь точно не работает по выходным? Феликса эти слова, казалось, удивили, и он пару мгновений обдумывал ответ. Разве я говорил, что она хотела увидеться? – спросил он. Я не знаю, может, никто из вас не хотел встречаться друг с другом. Я потому и спрашиваю. Еще крепче скрестив руки, Айлин сказала: Может, никто и не хотел. Он кивнул. Вы поссорились, что ли? – спросил он. Она раздраженно убрала с лица прядь волос. На самом деле ты ничего обо мне не знаешь, сказала она. Немного помедлив, он ответил: Ты тоже ничего обо мне не знаешь. Она опять скрестила руки на груди. Поэтому я тебя и не допрашиваю, сказала она. Он в ответ улыбнулся. Справедливо, ответил он. Допил кофе и встал, снял со спинки стула куртку, оставленную там прошлой ночью. По-моему, мы с тобой не такие, как они оба, они другие, сказал он. И, пытаясь заставить их действовать по-твоему, только с ума сойдешь. Айлин смотрела на него несколько секунд, а затем ответила: Я и не пытаюсь заставить их что-то делать. Феликс расстегнул рюкзак и заталкивал внутрь куртку. Подумай, сказал он, если они выносят тебе мозг, то стоит ли заморачиваться? Он перекинул рюкзак через плечо. У тебя должна быть какая-то веская причина, продолжил он. Почему тебе это важно. Уставившись в свою кофейную чашку, она очень тихо сказала: Отвали. Он удивленно хмыкнул. Айлин, сказал он, я на тебя не наезжаю. Ты мне нравишься, понятно? Она молчала. Может, тебе вернуться в постель, добавил он. Выглядишь усталой. А я поехал, увидимся позже. За дверью висела туманная утренняя изморось. Он сел в машину, включил магнитолу и выехал с подъездной дорожки. Следя за дорогой, он насвистывал под музыку, время от времени добавляя к мелодии риффы и вариации, миновал въезд в деревню и поехал по прибрежной дороге к промзоне.

/

Вечером Феликс вернулся с работы домой, собака выскочила из кухни и звонко залаяла, зацокала когтями по ламинату. Она подскочила к нему, встала на задние лапы, а передними уперлась ему в ноги, задыхаясь и высунув язык. Он погладил ее по голове, взъерошил уши, и она еще разок тявкнула. Шшш, сказал он. Я тоже по тебе скучал. Есть кто дома? Он мягко опустил собаку обратно на пол, она принялась бегать кругами и чихать. Феликс пошел по коридору, и она побежала за ним. Кухня была пуста, свет выключен, посуда с завтрака отмокала в раковине. Он лениво развалился на стуле и достал телефон, собака примостилась, положив голову ему на колени. Одной рукой он пролистывал уведомления, а другой гладил ей загривок. Элис прислала сообщение: Вечеринка у Даниэль сегодня вечером в силе? Я на всякий случай испекла торт. Надеюсь, на работе все ок. Он быстро напечатал ответ: Да все в силе. Я сказал мы придем около семи это ок? Не надейся на что-то фееричное хаха скорее всего просто будет много стариков и детей. Но дэни тебе обрадуется. Собака заскулила, и он вернул голову ей на руку: Меня и не было-то всего два дня. Они тебя хорошо кормили? Она запрокинула голову, чтобы лизнуть его руку. Спасибо, сказал он. Это отвратительно. Телефон завибрировал, и он проверил, что там. Элис спрашивала, не хочет ли он поужинать с ними, он ответил, что уже поел. Заскочу и заберу вас чуть попозже, написал он. Она ответила: Отлично. Просто для информации: у Айлин какое-то странное настроение… Приподняв бровь, он напечатал в ответ: Ахаха. Я уже в курсе, видел ее сегодня утром. Твои друзья такие же ненормальные, как и ты. Он встал, убрал телефон в карман, подошел к раковине и включил горячую воду. На ребре левой ладони, пониже мизинца, синел пластырь. Пока набиралась горячая вода, он осторожно отклеил его и посмотрел, что там. Глубокий порез розовел прямо под пальцем. Ватка на пластыре была в крови, но рана уже затянулась. Он скомкал пластырь и бросил его в мусорку под раковиной, вымыл руки с мылом, морщась, когда промывал порез. Собака все еще сидела у стула, барабаня хвостом по полу. Он оглянулся на нее, тщательно вытирая руки чистым кухонным полотенцем, и спросил: Ты помнишь Элис? Она сюда приходила пару раз, ты с ней знакомилась. Собака встала и подошла к нему. Не знаю, можно ли собакам в ее дом, заметил он. Но я выясню для тебя. Он налил собаке воды. Пока она пила, он поднялся наверх и переоделся, снял черные кроссовки, в которых ходил на работу, и оставил их под кроватью. Надел чистые черные спортивные штаны, белую футболку, серый хлопковый свитер. На двери его спальни было зеркало в полный рост, он осмотрел собственное отражение в нем. Окинув взглядом стройную фигуру, он помотал головой, словно вспомнил что-то смешное. Спустившись в холл, он сел на лестницу, чтобы зашнуровать белые кроссовки. Собака вышла из кухни и устроилась рядом, тычась ему в колено изящной мордочкой. Тебя же не держали все это время взаперти? – сказал он. Гэвин собирался тебя вчера выгулять. Она снова попыталась лизнуть ему руку, и он мягко оттолкнул ее мордочку. Ну вот, из-за тебя я чувствую себя сволочью, сказал он. Она тихо заскулила и положила свою голову на нижнюю ступеньку лестницы, глядя на него снизу вверх. Вставая, он сказал: Знаешь, а у вас много общего. Вы обе в меня влюблены. Собака, поскуливая, дошла с ним до двери, он еще раз погладил ее по голове, прежде чем уйти. Закрыл за собой дверь и сел в машину.

Вечер был теплый и тихий, из-за белых облаков мягко проступало голубое небо. Феликс лишь один раз постучал в дверь Элис, прежде чем открыл ее и крикнул: Привет, это я. Внутри горел свет. Сверху донесся ее голос: Поднимайся, мы тут. Он закрыл за собой дверь и взбежал по лестнице. Там Саймон стоял на пороге комнаты Айлин, дверь была открыта. Он обернулся поздороваться с Феликсом, они переглянулись, Саймон выглядел усталым и прибитым. Привет, красавчик, сказал Феликс. Саймон улыбнулся и жестом пригласил Феликса первым зайти в комнату. Я тоже рад тебя видеть, сказал он. Внутри Айлин сидела у туалетного столика, а Элис, облокотившись на него, открывала губную помаду. Феликс присел на край кровати, наблюдая, как Айлин красится. Его взгляд скользил по ее плечам, затылку, по ее отражению в зеркале, слегка напряженному лицу, а Саймон и Элис в это время обсуждали какой-то сюжет из сегодняшних новостей. Орудуя маленькой щеточкой, Айлин встретилась взглядом с Феликсом в зеркале и сказала: Может, и тебе немножко? Он встал посмотреть, что у нее в руках. Это тушь для ресниц? – сказал он. Давай, почему нет. Она подвинулась на скамеечке, освободив ему место. Он сел спиной к зеркалу, и Айлин сказала: Посмотри немножко вверх. Он подчинился. Изящным движением она провела кисточкой по его левому нижнему веку.

Саймон, может, и тебе тоже?

От дверей Саймон миролюбиво ответил: Спасибо, не надо.

Он и так достаточно красив, сказал Феликс.

Элис прищелкнула языком, надевая колпачок на губную помаду.

Не надо, пожалуйста, личных замечаний, сказала она.

Засунув руку в карман, Саймон сказал: Не слушай ее, Феликс.

Айлин убрала щеточку для туши, и Феликс снова открыл глаза. Обернувшись, он спокойно рассмотрел свое отражение в зеркале и встал со скамейки. Кстати, кто-то из вас умеет петь? – спросил он. Все уставились на него. Просто на таких вечеринках иногда поют, сказал он. Но если не умеете, то, очевидно, лучше не стоит. Элис сказала, что Саймон в Оксфорде пел в хоре, а Саймон ответил, мол, сомневается, что кто-то на вечеринке захочет послушать басовую партию «Господи, помилуй» на четырнадцать минут. А ты, Айлин? – сказал Феликс. Ты поешь? Она завинчивала колпачок туши. Он смотрел на нее, но она избегала его взгляда. Нет, я не пою, ответила она. Она встала, проведя руками по бедрам. Если все готовы, то и я готова, сказала она.

В машине Элис заняла переднее пассажирское сиденье, на коленях она держала блюдо с бисквитным тортом, завернутым в пищевую пленку. Айлин и Саймон сели сзади, между ними было пустое третье место. Феликс взглянул на них в зеркало заднего вида и весело побарабанил пальцами по рулю. А что ты делаешь в фитнесе? – спросил он. Гребной тренажер или еще что-то вроде этого? Саймон встретился с ним глазами в зеркале, Элис отвернулась, улыбаясь и стараясь не рассмеяться. Да, немного на гребном тренажере, ответил Саймон. А железо качаешь, спросил Феликс, и Саймон ответил, что редко. Тут Элис рассмеялась и притворилась, что закашлялась. Что? – спросила Айлин. Ничего, ответила она. Они подъехали к повороту с прибрежной дороги в город, и Феликс включил поворотник. А какой у тебя рост? – спросил он. Просто любопытно. Лениво улыбнувшись, Саймон выглянул в окно. Ну ты и наглый, сказала Элис. Не слышу ответа, сказала Айлин. Саймон слегка откашлялся и тихо ответил: 190 сантиметров. Феликс усмехнулся. Видишь, вопрос-то простой, сказал он. 190 сантиметров. Теперь и я знаю. Он опять побарабанил по рулю и добавил: Кстати, мой примерно 172 сантиметра. Хоть ты и не спрашивал, но я на всякий случай сообщаю. С заднего сиденья Айлин сказала, что у нее тоже 172 сантиметра. Феликс оглянулся на нее и снова вернулся к дороге. Правда? – сказал он. Как интересно. Для девушки это хороший рост. По-прежнему глядя в окно на проплывающие мимо фасады летних домиков, Саймон заметил: Я думаю, это прекрасный рост для кого угодно. Феликс рассмеялся. Спасибо, верзила, сказал он. Они проезжали по главной улице, мимо поворота к аттракционам. Нам не обязательно торчать там долго или еще что-то, заметил он. Ничего такого. Я обещал, что просто заскочу ненадолго. Он снова включил поворотник и добавил: Если кто-то начнет вам рассказывать про меня гадости, имейте в виду – он врет. Саймон расхохотался. А люди рассказывают гадости про тебя? – спросила Айлин. Феликс взглянул на нее в зеркало, прежде чем повернуть направо. Ну, в мире водятся мерзкие людишки, Айлин, ответил он. И я, будем честны, не всем и каждому по душе. Тут он свернул с главной дороги направо, за церковь, и через пару минут они подъехали к бунгало, перед которым уже было припарковано несколько машин. Он заглушил двигатель и сказал: Теперь просто ведите себя нормально, ладно? Не приставайте к людям с разговорами о мировой политике и прочем подобном дерьме. А то решат, что вы придурки. Элис обернулась и сказала: У него очень милые друзья, не волнуйтесь. Айлин ответила, что она все равно ничего не знает про мировую политику.

Феликс позвонил в дверь, открыла Даниэль. На ней было синее летнее платьице, волосы распущены. В доме у нее за спиной было светло и шумно. Она пригласила их внутрь, и Феликс чмокнул ее в щеку со словами: Привет, с днем рождения. Отлично выглядишь. Она, довольная, отмахнулась. Давно ли ты делаешь комплименты? – сказала она. Элис представила Айлин и Саймона, Даниэль сказала: Вы все такие гламурные, я прямо завидую. Заходите. Выложенная плиткой кухня была сразу за коридором, над столом горела лампа, из комнаты был выход в сад. Внутри человек семь-восемь пили из пластиковых стаканчиков и разговаривали, а из гостиной рядом доносились музыка и смех. На столе стояли банки и бутылки, початые и закрытые, миска с чипсами, лежал штопор. Высокий мужчина у холодильника сказал: Феликс Брэди, где ты пропадал всю неделю? Другой мужчина, куривший у выхода в сад, выкрикнул: Объезжал свою новую подружку. Тут первый мужчина указал большим пальцем на Элис, и второй напустил на себя сокрушенный вид, вошел внутрь и сказал: Простите, мне оттуда вас было не видно. Элис улыбнулась и сказала, чтобы он не переживал. Забросив в рот горсть чипсов, Феликс мотнул головой и сказал: А это ее друзья. Будьте с ними поласковей, они немного странные. Взглянув на Айлин, Даниэль покачала головой. Как вы его терпите? – сказала она. Давайте я вам налью чего-нибудь. Элис водрузила на стол свой торт и стала стягивать с него целлофан. Из гостиной появилась женщина с маленьким ребенком на руках. Даниэль, сказала она, мы пойдем, пока этот юный джентльмен не уснул. Даниэль погладила светлые кудряшки ребенка и поцеловала его в лоб. Айлин, сказала она, это мой обожаемый племянник Итан. Разве он не ангелочек? Женщина, державшая ребенка, стала вынимать у него из кулачка свою сережку. Айлин спросила, сколько ему, и женщина ответила: два года и два месяца. Гэвин, что снимал дом вместе с Феликсом, расспрашивал Элис, сама ли она испекла торт. Феликс вытащил из бумажника свернутую сигарету и позвал Саймона: Пойдем покурим?

В саду было прохладнее и тише. Чуть в стороне на траве мужчина и женщина играли с маленькой девочкой в импровизированный футбол, бросив толстовки, чтобы обозначить ворота. Феликс прислонился к садовой ограде, лицом к газону и прикурил, а Саймон стоял рядом и следил за игрой. Заднюю стену дома скрывала темная громада гаража. Девочка энергично носилась взад-вперед между взрослыми и неловко пинала мячик ножкой. Выдохнув полный рот дыма, Феликс спросил: Как думаешь, Элис разрешат держать в доме собаку? Саймон внимательно осмотрелся. Ну, если она его купит, то сможет делать все, что захочет, сказал он. А что, у тебя есть собака? Феликс нахмурился. Она думает купить его? – спросил он. Саймон помолчал. Ну, сказал он. Не знаю. Кажется, она что-то такое однажды говорила мне вечером по телефону, но я могу ошибаться. Феликс с интересом рассматривал горящий кончик свой сигареты, прежде чем снова затянуться. Потом он ответил: Да, у меня есть собака. Она на самом деле не моя. Люди, которые снимали дом до нас, бросили ее, когда уезжали, так что мы с ней случайно вместе оказались. Саймон слушал и наблюдал. Она была тогда ужасно тощая, добавил Феликс. И очень больная. И тревожная. Дергалась, если кто-то пытался ее погладить. Пока ей насыпали корм, она где-нибудь пряталась и подходила к миске, только когда все уйдут. И с агрессией у нее были проблемы. Если к ней подходили слишком близко, а ей это не нравилось, могла и наброситься. Саймон медленно кивал. Он спросил, мол, наверное, в прошлом у собаки была непростая жизнь. Трудно сказать, ответил Феликс. Может, ее обижали предыдущие жильцы. Но проблемы у нее точно были, поди разберись теперь из-за чего. Он стряхнул пепел с сигареты, и тот медленно опустился на траву. В конце концов она немного расслабилась, сказал он. Просто привыкла, что ее кормят и ничего плохого не происходит, и в конце концов стала подпускать нас к себе. Она все еще не одобряет, если незнакомцы тянут к ней руки, но когда я ее глажу, ей нравится. Саймон улыбался. Мило, сказал он. Я рад. Феликс выдохнул, поморщившись. Но времени ушло реально много, ответил он. Ребята в какой-то момент хотели избавиться от нее, потому что она ужасно себя вела и, казалось, лучше уже не будет. Я не строю из себя героя, но я единственный, кто был против, кто хотел ее оставить. Саймон со смехом сказал: Да пожалуйста, будь героем, я не против. Феликс задумчиво продолжал курить. Я просто хотел узнать, можно ли взять ее в дом Элис, добавил он. Некоторые хозяева этого не разрешают. Но если она купит этот дом, то совсем другое дело. Не знал, что она об этом подумывает. В глубине сада девочке наконец удалось пнуть мяч между стойками ворот, и мужчина подхватил ее на плечи, чествуя. Саймон молча наблюдал за ними. Феликс потушил сигарету о стену и бросил окурок в траву. Так что случилось этой ночью? – спросил он. Саймон оглянулся на него. Ты о чем? – сказал он. Феликс слегка кашлянул. Между тобой и Айлин, сказал он. Не обязательно мне рассказывать, но можно. Девчушка направилась через сад к дому, и мужчина с женщиной, беседуя, вслед за ней. Когда они проходили мимо, мужчина кивнул и сказал: Как дела, Брэди? Феликс ответил: Неплохо, спасибо. Они вошли внутрь и закрыли дверь. В саду не осталось никого, кроме Феликса и Саймона, стоящих на газоне за гаражом. После долгого молчания Саймон посмотрел на свои туфли и сказал: Я и сам не знаю, что случилось. Феликс усмехнулся. Понятно, сказал он. Я тебе подскажу. Когда мы вернулись, ты зашел в ее комнату, так? Чуть позже ты пошел к себе, а сегодня вы оба не в настроении. Это все, что мне известно, остальное ты мне расскажи. Вы занимались сексом, да? Саймон устало провел рукой по лицу. Да, сказал он. Больше он ничего не добавил, и Феликс предположил: Не в первый раз, как я догадываюсь. Саймон едва заметно улыбнулся. Не в первый, согласился он. Не совсем. Феликс засунул руки в карманы, наблюдая за лицом Саймона. А что потом? – сказал он. Вы поссорились. Хотя, замечу, я ничего не слышал. Наверное, это была тихая ссора. Саймон потирал себе шею сзади. Да нет, сказал он. Мы просто разговаривали. Она сказала, что хочет остаться друзьями. Вот и все. И мы об этом не спорили. Брови Феликса поползли вверх, он пристально смотрел на Саймона. Вот хрень, сказал он. Она заявила это сразу после секса? Да кто так делает? Саймон неловко усмехнулся, опустил руку и отвернулся. Ну все мы делаем что-то, чего делать не стоило бы, сказал он. Думаю, она просто несчастна. Феликс нахмурился на пару секунд. Ну вот опять ты в своем духе, сказал он. Пытаешься быть типа Иисусом. Саймон снова странно усмехнулся. Нет, ответил он, Иисус же избегал искушений. Улыбаясь, Феликс потянулся к руке Саймона, и тот не отдернул ее. Феликс медленно провел тылом пальцев по внутренней стороне запястья Саймона и вдоль его ладони. На несколько секунд повисла тишина. Саймон тихо сказал: Она моя очень близкая подруга. Элис. Феликс расхохотался и отпустил его руку. Так мило, что ты это говоришь, сказал он. Что ты имеешь в виду? Саймон выглядел спокойным и усталым. Просто она мне очень нравится, ответил он. Я ей восхищаюсь. Феликс кашлянул и покачал головой. Ты хочешь сказать, что, если я ее обижу, ты мне башку проломишь? – сказал он. Саймон тронул свое запястье там, где его касался Феликс, обводя это место пальцами, словно оно болело. Нет, сказал он, я совсем другое имел в виду. Феликс зевнул, потягиваясь. А мог бы, сказал он. Проломить мне башку-то. Запросто. Он выпрямился и обернулся к саду. Если она твоя близкая подруга, почему ты ни разу не навестил ее за все время, что она тут живет? Саймон с удивлением ответил, что он с февраля пытался договориться, что приедет, но Элис отвечала, что ее не будет дома, или ей не удобно. Я и к себе ее звал погостить, добавил он. Но она сказала, что занята. Такое впечатление, что она не хотела меня видеть. Я ее не обвиняю. Может, ей надо было ото всех отдохнуть. Мы же довольно часто виделись, пока она не уехала из Дублина. Феликс кивал. Когда она лежала в клинике? – спросил он. Саймон посмотрел на него и ответил: Да. Феликс сунул руки в карманы и сделал пару шагов в сторону, а потом вернулся к стене, глядя прямо в лицо Саймону. То есть все это время ты пытался с ней встретиться, а она отказывалась и говорила, что занята? – спросил он. Ну да, ответил Саймон, но это нормально. Феликс ухмыльнулся. И тебя это не обидело? – сказал он. Саймон улыбнулся в ответ. Нет, нисколько, ответил он. Я же взрослый. Пнув носком ботинка стену, Феликс спросил: А какой она была в клинике? Совсем плоха? Саймон, кажется, задумался над этим вопросом, а потом ответил: Сейчас ей гораздо лучше. Феликс снова побрел в сторону, на этот раз достаточно далеко от гаража, окинул взглядом весь дом. Что ж, сказал он, если встретишь ее внутри, скажи, что я хочу с ней поговорить. Саймон кивнул и несколько мгновений стоял молча. Потом выпрямился и вошел в дом.

На кухне Элис стояла рядом с Даниэль и ела торт с бумажной тарелки. Ковыряя бисквит вилкой, она сказала: Хоть и не поднялся, но на вкус ничего. Закрыв за собой дверь, Саймон заметил, что выглядит крайне аппетитно. Феликс снаружи, добавил он. Кажется, он хочет поговорить с тобой. Даниэль рассмеялась. Божечки, сказала она. Он что, уже напился? Он всегда, как переберет, такой глубокомысленный и серьезный делается. Отрезая себе торта, Саймон сказал: Да нет, он, кажется, вообще не пил еще. Но сейчас он и правда немножко глубокомысленный и серьезный. Элис поставила на стол свою тарелку. Звучит устрашающе, сказала она. Я скоро вернусь. Когда она вышла, Даниэль спросила Саймона, кем он работает, и он начал рассказывать ей про Ленстер-хаус и смешить ее. Что бы вы ни думали, в реальности все еще хуже. Айлин в гостиной уткнулась в учетку Спотифай, подключенную к колонкам, а мужчина у нее за плечом говорил: Только что-нибудь стоящее, пожалуйста. Элис вышла на улицу, закрыла за собой дверь и обратилась к пустому саду: Феликс? Он выглянул из-за гаража. Привет, сказал он. Я тут. Скрестив руки на груди, она шагнула на газон. Он раскатал папиросную бумагу на стене и набирал табака из пластикового мешочка. Знаешь, почему они такие странные сегодня? – сказал он. Эти двое. Они прошлой ночью переспали, а потом она отвернулась и сказала, что хочет быть просто друзьями. Драма прямо в твоем доме, с ума сойти. Элис прислонилась к стене, наблюдая, как он сворачивает сигарету. Это Саймон тебе рассказал? – спросила она. Он смочил край бумаги языком и завернул сигарету. Да, сказал он. А что она тебе сказала? Глядя, как он прикуривает, Элис ответила: Она сказала просто, что произошло недоразумение. Но в детали не вдавалась. Я заметила, что она не в настроении, и не стала давить. Рассматривая свои ногти, Элис добавила: Она уверяет, с ним совершенно невозможно разговаривать. Она считает, что он вырос в семье, где запрещалось проявлять эмоции, поэтому у него крыша и поехала. Он не может сказать, что ему нужно. Феликс закашлялся от смеха. Боже, сказал он. Ну и замес. Вот уж не сказал бы, что у него крышак поехал. Мне он нравится. Честно говоря, я пытался подкатить к нему слегка, пока он был здесь, на улице, а он начал вещать, какая ты потрясающая подруга и как он берет с тебя пример. Хотя видно было, что он бы не прочь. Я чуть не сказал ему «расслабься, она не против». Элис тоже расхохоталась. Боже, он прямо агнец, сказала она. Как думаешь, у него заниженная самооценка? Феликс нахмурился и ответил: Нет. У него маловато воли к жизни. Но с самооценкой у него, по-моему, все в порядке. И не такой уж он ягненочек. Он похож на тебя. С хорошей самооценкой, просто ненавидит свою жизнь. Элис улыбалась, стряхивая крошки с подола платья. Я не ненавижу свою жизнь, ответила она. Феликс выдохнул облако дыма и лениво разогнал его рукой. Ты сама мне говорила, что ненавидишь, сказал он. Когда мы в прошлый раз вместе выходили покурить. Помнишь? Еще до поездки в Рим. Ты тогда тоже курила. Она смущенно заправила волосы за уши. Правда? – сказала она. Я сказала, что ненавижу свою жизнь? Феликс ответил, что он почти на сто процентов в этом уверен. Ну, может, тогда я и могла так сказать, ответила она. Но не сейчас. Он помолчал, глядя на свою руку с сигаретой. Потом сказал: Глянь, что у меня сегодня на работе случилось. Он протянул к ней руку и показал глубокую рану под костяшкой мизинца. Сам порез потемнел, затянулся, но кожа вокруг него была красной, воспаленной. Элис вздрогнула и прикрыла лицо ладонями. Феликс покрутил рукой, словно рассматривая рану со всех сторон. Поднял глаза на Элис, увидел ее лицо и добавил: Такая хрень постоянно случается, на самом деле было не так уж больно. Она молча взяла его руку и прижала к своей щеке. Он смущенно хмыкнул. Ты очень чувствительная, сказал он. Это просто царапина, мне и показывать ее не стоило.

Сейчас болит? – спросила она.

Нет, почти нет. Только когда мою руки, немножко щиплет.

Как несправедливо, сказала Элис.

Тебя послушать, все вокруг несправедливо.

Дверь дома позади них открылась, и Элис отвела руку Феликса от своего лица, но не выпустила. Через мгновение на газон шагнул еще один мужчина. Высокий, рыжий, в облегающей рубашке с рисунком. Увидев их, он рассмеялся, а Феликс умолк.

Я вам не помешал? – сказал мужчина.

Не парься, сказал Феликс. Не знал, что ты тут.

Мужчина вытащил пачку сигарет из кармана и начал прикуривать. Это, видимо, твоя новая подружка, сказал он. Элис, кажется? Там внутри только что о тебе говорили. Кто-то откопал в сети статью про тебя.

Она посмотрела на Феликса, но он не ответил на ее взгляд. О боже, сказала она.

У тебя в интернете есть страстные поклонники, добавил мужчина.

Да, я в курсе, ответила она. И еще немало людей, которые ненавидят меня и желают гореть в аду.

На мужчину ее слова, казалось, не произвели впечатления. Такие мне не попадались, сказал он, но, думаю, хейтеры есть у каждого. Как твои дела, Феликс?

Не жалуюсь.

Где ты нашел такую знаменитую подружку?

В Тиндере, сказал он.

Мужчина выдохнул струйку дыма. Да? Я там постоянно, но ни одной знаменитости еще не встретил. Ты нас познакомишь?

Элис растерянно взглянула на Феликса, который держался совершенно расслабленно.

Элис, это мой брат, сказал он. Дэмиан. Не обязательно жать ему руку или типа того, достаточно издалека кивнуть.

Она взглянула на мужчину с удивлением. О, рада познакомиться, сказала она. Вы совершенно не похожи.

Тот улыбнулся в ответ. Сочту это за комплимент, сказал он. Я слышал, вы вместе недавно ездили в Рим. Ты, Элис, видимо, вскружила ему голову. Ведь он совсем не фанат романтических каникул.

На самом деле он просто составил мне компанию в командировке, сказала она.

Похоже, Дэмиана разговор все больше забавлял. Он ходил на твои презентации? – спросил он.

На некоторые, сказала Элис.

Ну-ну. Похоже, с нашей последней встречи он еще и читать научился.

Нееет, сказал Феликс. Да и зачем бы мне, если все самое интересное она может рассказать мне с глазу на глаз.

Не обращая внимания на брата, Дэмиан с любопытством рассматривал Элис с головы до пят. Снова затянувшись, он сказал: Последние годы у тебя сумасшедшие выдались, да?

Вроде как да, сказала она.

Одна моя подруга твоя ярая фанатка. Она говорит, у тебя скоро фильм выходит, это правда?

Элис вежливо ответила: На самом деле это не мой фильм, он просто снят по одной из моих книг.

Положив руку Элис на спину, Феликс сказал: Эй, ты ее достал уже этими разговорами. Она их не любит.

Дэмиан невозмутимо кивнул, улыбаясь. Не любит? – сказал он. И продолжил, обращаясь к Элис: Не ценит он тебя. Серьезно, он ни хрена не понимает, кто ты такая. Он в жизни ни одной книжки не прочитал.

Уверен, она здесь застряла не ради людей, которые любят читать, сказал Феликс. Они ей нигде покоя не дают.

Дэмиан снова затянулся и сказал Элис: Ты в курсе, что он бегает от меня?

Элис взглянула на Феликса, который уставился себе под ноги, качая головой.

Знаешь, наша мама умерла, продолжил Дэмиан, и оставила нам дом. На двоих. И мы договорились продать его. Следишь за мыслью? Ты умная женщина, уверен, что ты улавливаешь. Словом, я не могу продать дом без его подписи на документах. И последние недели он просто исчез. Не отвечает на звонки, сообщения, никак. И что бы это значило, как ты думаешь?

Элис тихо ответила, что ее это не касается.

А немножко деньжат его бы не порадовали, как думаешь? – добавил Дэмиан. Видит Бог, они бы ему не помешали.

Еще на что-нибудь хочешь пожаловаться, раз уж ты здесь? – спросил Феликс.

Не обращая на него внимания, Дэмиан задумчиво продолжил: Том Хеффернан как-то одолжил ему кучу денег. Старичок, что живет в городе со своей женой. Поинтересуйся для чего. Какая связь, не знаешь?

Феликс мотнул головой, бросая окурок в траву, лицо его, повернутое к тусклой восточной стороне неба, покраснело.

Послушай, ты, кажется, славная девушка, заметил Дэмиан. Возможно, слишком славная? Не дай ему себя одурачить, вот мой совет.

Элис холодно ответила: Интересно, почему вы решили, что я нуждаюсь в ваших советах?

На эти слова Феликс расхохотался, безудержно и визгливо. Дэмиан чуть-чуть помолчал, неторопливо куря. Затем он сказал: Ты ведь все поняла?

Со мной все будет в порядке, ответила она.

Все еще ухмыляясь, Феликс примирительно сказал: Ладно, Дэмиан. Я заскочу завтра перед работой и все тебе подпишу. Хорошо? А ты перестанешь ко мне приставать. Так будет по-честному?

Не сводя глаз с Элис, Дэмиан ответил: Отлично. Он бросил сигарету на газон. Храни Бог вас обоих, добавил он. Он развернулся и пошел в дом. Дверь закрылась за ним со щелчком. Феликс вышел из-за гаража – словно проверяя, действительно ли брат ушел, переплел пальцы и заложил руки за голову. Она наблюдала за ним.

Да уж, сказал он. Дэмиан. Мы, между прочим, ненавидим друг друга. Кажется, я тебе еще не говорил об этом.

Не говорил.

Точно. Прости.

Феликс убрал руки из-за головы, и они повисли вдоль тела, он все еще смотрел на дверь, за которой скрылся его брат. Это была деревянная дверь с желтыми стеклянными вставками.

Мы никогда особо не дружили, добавил он. Но совсем все пошло вразнос, когда мама заболела. Не хочу углубляться в эту тему, а то всю ночь буду грузить тебя подробностями. Как бы там ни было, мы с ним не сильно ладим последние годы. Если бы я знал, что мы тут с ним столкнемся, то рассказал бы тебе кое-что заранее.

Она все еще молчала. Он обернулся к ней, взволнованный и расстроенный.

Я, кстати, умею читать, сказал он. Не знаю, зачем он тут наплел, будто я неграмотный и так далее. Я книгами не увлекаюсь, но могу и почитать. Хотя сомневаюсь, что тебе это важно.

Конечно не важно.

Он всегда лучше меня учился в школе и любит козырнуть этим. Он из тех парней, кому надо унизить другого, чтобы себя зауважать. Мама его часто за это отчитывала, ему было неприятно. Ну теперь-то уже не важно. Глупо, но он реально меня раздражает. Вот сейчас я завелся.

Мне очень жаль.

Он опять оглянулся на нее. Это не твоя вина, сказал он. Ты отлично держалась. Я бы так и смотрел на ваш спарринг, это было забавно. Ты бываешь такой пугающе жесткой – приятно посмотреть, когда это не на меня обрушивается.

Она опустила глаза и тихо сказала: Мне от этого никакого удовольствия.

Да ладно? Ну хоть чуть-чуть?

Нет, нисколько.

А зачем ты тогда это делаешь? – спросил он.

Отпугиваю людей? Я вообще-то не стремлюсь к этому.

Он нахмурился. Но ты же осознаешь, что делаешь, сказал он. Наводишь на людей страху. Ты же понимаешь, о чем я. Заметь, я не нападаю на тебя.

Наверное, тебе трудно в это поверить, сказала она, но вообще-то, знакомясь с людьми, я стараюсь быть милой.

Он чуть не захлебнулся смехом, а Элис в ответ лишь вздохнула, привалилась к стене и закрыла глаза.

Неужели это такая смехотворная затея? – сказала она.

Если ты стараешься быть милой, то зачем ты постоянно такая резкая?

Вовсе не постоянно.

Ладно, не постоянно, а когда тебе так удобнее, сказал он. Я не говорю, что ты отталкивающий человек, ничего такого. Просто мало кому приятна эта твоя манера.

Она резко ответила: Хватит, все уже понятно.

Брови его взметнулись, он замолчал. Наконец он тихо сказал: Черт, сегодня вечером на меня кидаются со всех сторон. Она склонила голову – не то устало, не то подавленно – и ничего не ответила. Ты не самый легкий человек в общении, добавил он, да ты и сама об этом знаешь.

Феликс, перестань критиковать меня – я не слишком о многом прошу? – спросила она. Я не хочу, чтобы ты льстил мне. Просто не нужно вообще никак меня оценивать. Не вижу пользы в негативных замечаниях.

Он растерянно наблюдал за нею несколько секунд. Хорошо, сказал он. Я не хотел огорчить тебя.

Она ничего не ответила. Ее молчание, казалось, беспокоило его, он сунул руки в карманы и тут же вытащил обратно.

Да, об этом Дэмиан и говорил, произнес он. Ты думаешь, что я не ценю тебя. Справедливо, может, так и есть.

Она по-прежнему молчала и смотрела под ноги. Он излучал беспокойство, раздражение, тревогу.

Тебя приучили к другому обращению, продолжил он. Ну те, кто тебя знают и считают очень важной персоной и все такое. И когда я общаюсь с тобой просто нормально, тебе уже этого мало. Честно говоря, думаю, ты найдешь кого-то, кто станет тебя превозносить, и будешь гораздо счастливее.

После затянувшейся паузы она сказала: Я, пожалуй, пойду в дом, если не возражаешь.

Он хмурился и смотрел на землю. Не смею задерживать, сказал он.

Она пошагала по газону к дому. Она уже была у двери, когда он чуть откашлялся и громко сказал: Знаешь, когда я поранил руку, первой мыслью было «как пить дать, Элис расстроится».

Она повернулась к нему и ответила: Я и расстроилась.

Да, сказал он. Здорово, когда есть кто-то, кого это заботит. Меня там пару раз в месяц понемногу кромсают, и не то чтобы толпы народу спрашивали «ох, тебе, наверное, больно, как это случилось»? И знаешь, может, я не могу толком тебя оценить и порой мне не нравится твой тон в разговоре, это все правда. Но если вдруг тебе станет неуютно в твоем пустынном доме, или ты поранишься, или еще что-то такое, я хочу узнать об этом. И если бы ты захотела, чтобы я пришел и позаботился о тебе, я бы пришел. Уверен, и ты бы так поступила. Разве этого недостаточно, чтобы продолжить? Для тебя, может, и недостаточно, а для меня – да.

Они посмотрели друг на друга. Дай мне подумать об этом, сказала Элис.

В доме в гостиную залетел шмель, и двое друзей Даниэль со смехом и визгом выгоняли его обратно в окно. Саймон сидел за кухонным столом с кузиной Даниэль Джеммой, а у той на коленях была девочка, что недавно играла в футбол. Тебе больше нравятся каникулы или ходить в школу? – спрашивал Саймон. Айлин наливала водку в пластиковый стаканчик, беседуя с мужчиной, который говорил: Не такое уж великое, но посмотреть стоит. Феликс и Элис вошли из внутреннего дворика, Феликс отрезал себе торта, Элис накинула кардиган и весело сказала: Там чудесный большой сад. Она рассеянно и нежно опустила руку Саймону на плечо, и он посмотрел на нее удивленно и с улыбкой, и оба они не произнесли ни слова.

В десять вечера Даниэль постучала ложечкой по бокалу и сказала, что пришло время спеть. Комната постепенно притихла, разговоры смолкли, подтянулся народ из гостиной. Начала кузина Даниэль с песней «Шла она вдоль ярмарки»[29]. Те, кто знал слова, подпевали, другие просто мурлыкали мелодию. От двери Айлин наблюдала за Саймоном, с бокалом вина в руке он прислонился к холодильнику рядом с Элис. Даниэль попросила Феликса спеть что-нибудь следующим. Давай «Каррикфергус»[30], сказал Гэвин. Феликс небрежно зевнул. Я спою «Девушку из Охрима»[31], сказал он. Феликс поставил бумажную тарелку, откашлялся и запел. Голос его был чистым и мелодичным, невероятно гибким, он то звенел, заполняя пространство, то затихал, почти растворяясь в тишине. Элис смотрела на него с другого конца комнаты. Он стоял у стола, под лампой, так что его волосы, лицо, стройная напряженная фигура – все было залито светом, и темнели только глаза и рот. То ли из-за его насыщенного голоса, то ли из-за печальных слов песни, то ли из-за каких-то ассоциаций, которые вызвала у нее мелодия, глаза Элис наполнились слезами. Он на мгновение посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. Его голос звучал до странного схоже с тем, как он говорил в обычной жизни, но при этом неожиданно глубже. Слезы потекли по щекам Элис, и из носа тоже потекло. Она улыбалась, словно сама поражалась нелепости происходящего, но слезы все текли и текли, и нос пришлось вытереть пальцами. Лицо ее раскраснелось и влажно блестело. Песня закончилась, и после мгновения тишины раздались радостные возгласы и аплодисменты. Гэвин одобрительно свистнул, засунув пальцы в рот. Феликс прислонился к раковине, глядя на Элис, а она смотрела на него в ответ, смущенно пожимая плечами. Она вытирала щеки. Он улыбался. Ты до слез ее довел, сказал Гэвин. Тут все оглянулись на Элис, и она неловко рассмеялась, смех, казалось, застрял у нее в горле. Она опять вытирала лицо. Нормально все с нею, сказал Феликс. Даниэль звала еще кого-нибудь спеть, но желающих не было. Трудно выступать после такого, сказал кто-то. Кузина Даниэль Джемма предложила спеть «Поля Атенрай»[32], но все уже начали болтать друг с другом. Феликс обошел вокруг стола и налил вина в пластиковый стаканчик. Протягивая его Элис, он сказал: Как ты? Все хорошо? Она кивнула, и он утешающе погладил ее по спине. Не переживай, сказал он. Обычно под нее старушки рыдают, но остальным тоже не возбраняется. Ты не знала, что я умею петь? Раньше даже лучше умел, пока не довел себя курением. Он говорил непринужденно, почти бездумно, и продолжал гладить ее по спине, словно не прислушиваясь к собственным словам. Смотри-ка, Саймон не плачет, сказал Феликс. Его я не впечатлил. Улыбнувшись, Саймон тихо ответил: Ну ты мультиталант! Элис тихонько рассмеялась, отпивая из своего стаканчика. Дерзко, сказал Феликс. От дверей, ведущих в гостиную, Айлин наблюдала за ними: за Феликсом, не снимающим руки со спины Элис, за Саймоном, стоящим рядом, за их беседой. А за окнами тускнело и темнело небо, огромная земля медленно вращалась вокруг своей оси.

28

Когда они вышли от Даниэль, совершенно стемнело, уличные фонари не горели, и Айлин включила фонарик на телефоне, освещая путь к подъездной дорожке. В машине за закрытыми дверями было тихо и тепло. Феликс, ты отлично поешь, сказала Айлин. Он включил фары и начал выезжать на дорогу. Да, это было специально для тебя, сказал он. Ну для вас обеих, вы же обе из этих мест. Рядом с Охримом. Так ведь? Честно говоря, я не до конца понимаю, о чем эта песня. Я думал, это мужчина обращается к женщине, но в припеве, мне кажется, поет женщина. Ну когда она рассказывает про окоченевшего ребенка у нее на руках. Наверное, песня настолько старая, что в ней смешались несколько разных текстов. Но, о чем бы она ни была, она очень грустная. Саймон спросил, может, Феликс еще и на каком-то инструменте играет так же хорошо, как поет, и Феликс ответил: Немного. На скрипке в основном. И на гитаре могу, если придется. У меня приятели играют на свадьбах и так далее. Я раньше тоже лабал на свадьбах, но это оказалось совсем не мое с музыкальной точки зрения. Всю ночь гоняешь Селин Дион и тому подобное. Айлин сказала, что и понятия не имела, что он такой музыкальный. Да, сказал он. Тут любой таким станет. Это в Дублине встречается народ без слуха. Без обид. Он глянул на Элис, снова уставился на дорогу и продолжил: Так ты подумываешь купить дом? Я и не знал. Айлин на заднем сиденье встрепенулась. Что, прости? – спросила она. Элис красила губы, довольная, чуть пьяная. Подумываю, сказала она. Но еще ничего не решила. Айлин расхохоталась, и Элис обернулась к ней. Потрясающе, сказала Айлин. Рада за тебя. Ты переезжаешь в деревню. Элис смотрела на нее, озадаченно нахмурившись. Айлин, я уже живу в деревне, сказала Элис. Мы говорим про дом, где я сейчас живу. Айлин улыбалась, качая головой. Ну вообще, ответила она. Ты приехала сюда на каникулы и теперь решила типа: почему бы не устроить себе отпуск навсегда? И правда, почему нет? Саймон наблюдал за Айлин, но та улыбалась Элис. Серьезно, добавила Айлин. Это здорово. Дом великолепный. Потолки такие высокие, вау. Элис медленно кивала. Вот именно, ответила она. Но я еще ничего не решила. Она убрала бальзам для губ в сумочку. И не понимаю, почему ты говоришь, будто я в отпуске, добавила она. А стоит мне поехать куда-нибудь по работе, ты пишешь, чтобы я сидела дома. Айлин снова рассмеялась, кровь отхлынула от лица. Прости, сказала она. Теперь мне очевидно, что я неправильно понимала ситуацию. Саймон все еще не сводил с нее глаз, и она повернулась к нему с широченной деланой улыбкой, как бы спрашивая: и что? Феликс заметил, что прежде, чем покупать дом, Элис стоит пригласить кого-то, кто как следует его осмотрит, а Элис сказала, что в любом случае в нем многое надо будет переделывать. Они проехали мимо отеля, мимо залитых светом окон холла и дальше по прибрежной дороге.

Когда они добрались, Айлин тут же поднялась наверх, в свою комнату, когда остальные еще были в коридоре. Губы ее побледнели, сбивчиво и часто дыша, она включила прикроватную лампу. В темном окне отразился сероватый овал лица Айлин, она задернула занавеску, крючки заскрежетали по рейлингу. Снизу доносились голоса, Элис говорила: Нет, нет, только не я. Саймон что-то тихо неразборчиво ответил, и все засмеялись, смех разнесся вверх по лестнице. Айлин потерла пальцами веки. Слышно было, как открывают холодильник, как звенят бокалы. Она стала развязывать пояс платья, оно за целый день помялось и стало мягким, пахло кремом от солнца и дезодорантом. Внизу хлопнула дверь. Она стянула платье с плеч, глубоко, с усилием вдыхая через нос и выдыхая ртом, и надела голубую ночнушку в полоску. Звуки внизу притихли, смешались. Присев на край кровати, она распускала волосы. Внизу кто-то шел по коридору, насвистывая. Она вытащила черную шпильку, бросила на прикроватную тумбочку, та звякнула. Челюсти ее были так плотно сжаты, что задние зубы скрежетали. Снаружи доносился шум моря, низкий, монотонный, мягкий ветер гулял среди густой сочной листвы. Вынув шпильки, она расчесала волосы пальцами, легла и закрыла глаза. Снизу раздался чпок, похожий на хлопок пробки. Она втянула воздух глубоко в легкие. Руки ее сжались в кулаки, а затем раскрылись, она растопырила пальцы поверх одеяла, снова сжала их, и еще раз, и еще. Снова голос Элис. И мужской хохот, смеялись над какими-то словами Элис. Айлин резко вскочила на ноги. Схватила со спинки стула стеганый желтый халат и сунула руки в рукава. Сбегая по лестнице, она небрежно завязала пояс. Кухонная дверь в конце коридора была закрыта, свет за нею горел, в воздухе витал тяжелый сладковатый запах дыма. Она взялась за дверную ручку. С той стороны слышался голос Элис: Я не знаю, но не месяцы. Айлин открыла дверь. В полутемной кухне было жарко, Элис сидела с одной стороны стола, а с другой, у стены – Феликс и Саймон, один передавал другому косяк. Все они настороженно и с изумлением уставились на Айлин, застывшую на пороге в своем халате. Она бесшабашно им улыбнулась. Можно к вам? – спросила она.

Конечно, ответила Элис.

Отодвигая стул и присаживаясь, Айлин спросила: О чем разговор?

Феликс через стол протянул ей косяк. Элис сейчас рассказывала нам про своих родителей, сказал он.

Айлин коротко затянулась и выдохнула, кивнув, было заметно, что она очень старается выглядеть веселой.

Ну, тебе уже все известно, сказала Элис. Ты с ними встречалась.

Ммм, сказала Айлин. Сто лет назад. И на чем вы остановились?

Повернувшись к остальным, Элис продолжила: С матерью на самом деле легче, потому что они с моим братом удушающе близки. А меня она так и так никогда особенно не любила.

Да? – сказал Феликс. Забавно. Моя мама любила меня. Я был ее золотым мальчиком. Грустно, что в итоге я вырос таким неудачником. Но она души во мне не чаяла, бог знает почему.

Ты не неудачник, сказала Элис.

Обращаясь к Саймону, Феликс сказал: А у тебя как? Ты был маминым любимчиком?

Ну, я единственный ребенок, ответил Саймон. Конечно, мать очень любила меня. В смысле любит. Он крутил стоящий на столе бокал вина. Но это не самые простые отношения, добавил он. Думаю, порой ей за меня неловко, а порой она из-за меня расстраивается. Например, из-за моей карьеры, из-за моих решений. У ее друзей дети мои ровесники, и они врачи или юристы, у них уже у самих дети. А я просто помощник депутата и одинок. Но я не виню свою мать, что ей за меня неловко. Я и сам не знаю, что с моей жизнью происходит.

Феликс коротко кашлянул и спросил: Но у тебя ведь довольно важная работа?

Саймон в ответ посмотрел так, словно вопрос застал его врасплох, и ответил: Боже, нет. Нисколько. Хотя я не думаю, что для мамы важен статус. Уверен, она была бы рада, если б ее сын стал врачом, но не думаю, что я сильно разочаровал ее тем, что не захотел этого. Феликс передал ему косяк, и Саймон взял. На самом деле мы редко говорим по душам, добавил он. Знаешь, она не любит, когда все слишком серьезно, она лишь мечтает, чтобы все ладили. Наверное, я кажусь ей ужасным занудой. И меня это сильно огорчает. Он чуть-чуть затянулся и после выдоха продолжил: Стоит мне подумать о своих родителях – и я чувствую себя виноватым. Я просто неподходящий сын для них, но их не в чем тут упрекнуть.

Но и тебя не в чем упрекнуть, сказала Элис.

Айлин внимательно следила за беседой, стиснув челюсти и все еще слабо улыбаясь.

А у тебя, Айлин? – сказал Феликс. У тебя нормальные отношения с родителями?

Вопрос, казалось, удивил ее. Ну, сказала она. И, помолчав, продолжила: Они неплохие. У меня есть сумасшедшая сестра, которую они оба боятся. Когда мы были детьми, она устраивала мне тот еще адок. А в остальном они нормальные.

Это та сестра, что замуж вышла, сказал Феликс.

Да, та самая, сказала она. Лола. Она на самом деле не злая, просто немного истеричная. Ну и порой немного злая. В школе она была звездой, а я лузером. Буквально, у меня не было ни одного друга. Оглядываясь назад, я думаю, повезло мне, что я не покончила с собой, – одно время я постоянно об этом думала. Лет в четырнадцать, пятнадцать. Я пыталась поговорить с мамой, а она сказала не драматизировать, мол, все со мной в порядке. Тут она замялась, глядя вниз, на столешницу. Затем продолжила: Я думаю, я сделала бы это, когда мне было пятнадцать, если бы не встретила одного человека, который захотел со мной дружить. И он спас мне жизнь.

Саймон тихо сказал: Если это правда, я ужасно рад.

Феликс удивленно привстал. Что? – сказал он. Это был ты?

Теперь Айлин улыбалась более естественно, все еще бледная и осунувшаяся, но согретая воспоминанием. Ты же знаешь, что мы в детстве были соседями, сказала она. И когда Саймон вернулся из колледжа домой на лето, он помогал моему отцу на ферме. Не знаю зачем. Наверное, тебя родители заставили?

Негромко и шутливо Саймон сказал: Нет, кажется, я тогда только закончил читать «Анну Каренину». И хотел работать на земле, как Левин. Помните же, у него такие озарения случались, когда он траву косил и все такое, он даже в Бога в конце концов уверовал. Я уже не помню сейчас всех деталей, но идея была примерно такая.

Айлин хохотала, поправляя волосы руками. Ты правда работал на Пата, подражая персонажу из «Анны Карениной»? – сказала она. А я и не знала. Если уж ты был Левиным, то мы тогда были мужиками. Обращаясь к остальным, она продолжила: Вот так мы с Саймоном и подружились. Я была одной из крестьянских девочек, живших неподалеку от их семейного поместья. Саймон добродушно пробормотал: Я бы не стал это так преподносить. Айлин взмахом руки прервала его. И наши родители, понятное дело, знакомы, сказала она. У моей матери комплекс неполноценности перед мамой Саймона. Каждый год под Рождество Саймон с родителями заглядывают к нам посидеть, и перед их приходом весь дом начищается до блеска. И в ванную вешают специальные полотенца. Вот так вот.

Закуривая новую, откинувшись к стене, Феликс сказал: А что они думают об Элис?

Айлин посмотрела на него. Кто, мои родители? – спросила она. Он кивнул. Ну, сказала она. Они встречались пару раз. Они вроде бы не очень хорошо знают друг друга.

Улыбнувшись, Элис сказала: Они меня осуждают.

Феликс рассмеялся. Правда? – спросил он.

Айлин помотала головой. Нет, сказала она. Они не осуждают. Они просто плохо тебя знают.

Им никогда не нравилось, что в колледже мы жили вместе, продолжила Элис. Они хотели, чтобы Айлин подружилась со славными девушками из среднего класса.

Айлин выдохнула, хохотнув. И сказала Феликсу: Думаю, Элис показалась им слегка эпатажной.

А теперь, когда я добилась успеха, они меня ненавидят, добавила Элис.

Не знаю, с чего ты это взяла, сказала Айлин.

Ну, им не нравилось, что ты навещала меня в клинике. Так ведь?

Айлин снова помотала головой, теребя мочку уха. Твой успех тут ни при чем, сказала она.

А в чем же тогда дело?

Феликс, казалось, забыл, что курит, и косяк обвис у него между пальцев. Глядя на него, Айлин сказала: Знаешь, когда Элис приехала из Нью-Йорка, она не сказала мне, что возвращается. Я писала ей прорву имейлов и сообщений и неделями не получала никакого ответа, волновалась, боялась, что с ней что-то случилось. И все это время она жила в пяти минутах езды от моей квартиры. Указывая на Саймона, она продолжила: А он знал. Я единственная, кто ничего не знал. И она велела ему ничего мне не говорить, так что он терпел мои стенания, что от нее нет никаких вестей, а сам все это время был в курсе, что она живет на гребаной Кланбрассил-стрит.

Нарочито спокойно Элис сказала: Очевидно, у меня были плохие времена.

Айлин кивнула с той же широченной натянутой улыбкой. Да, сказала она. Для меня тоже это было не лучшее время. Парень, с которым мы прожили вместе три года, бросил меня, и мне негде было жить. Моя лучшая подруга со мной не разговаривала, а мой лучший друг вел себя дико странно, потому что ему запретили мне что-либо рассказывать.

Айлин, холодно сказала Элис, при всем уважении, у меня был нервный срыв.

Да, я знаю. Отлично это помню, потому что, когда ты попала в клинику, я там бывала почти каждый день.

Элис промолчала.

Твой успех не имеет никакого отношения к недовольству моих родителей. Они считают тебя ненадежной подругой – поэтому им не нравилось, что я тебя навещаю. Помнишь, когда ты выписалась, то сказала мне, что уезжаешь на пару недель из Дублина, чтобы отдохнуть? А теперь выясняется, что ты уехала не на пару недель, а навсегда. И похоже, все об этом знают, кроме меня. Конечно, совершенно не обязательно держать меня в курсе. Я всего лишь дурочка, которая залезла в овердрафт по кредитке, чтобы ездить к тебе в клинику каждый день на автобусах. Знаешь, думаю, мои родители сказали бы, что тебе просто наплевать на меня.

Саймон повесил голову, слушая Айлин, а Феликс наблюдал за ними обеими. Элис уставилась на стол и пошла пунцовыми пятнами.

Ты и понятия не имеешь, что я пережила, сказала Элис.

Айлин расхохоталась. Высокий, ломкий смех. Я могу сказать тебе то же самое, тебе так не кажется? – спросила она.

Элис закрыла глаза и тут же их открыла. И правда, сказала она. Ты, видимо, о том, что тебя бросил какой-то парень, который тебе на самом деле не очень-то и нравился. Наверное, это тяжело.

С другого конца стола Саймон сказал: Элис.

Хватит, продолжила Элис. Никто из вас не имеет понятия. И не читайте мне нотаций. Никто из вас и представления не имеет о моей жизни.

Айлин вскочила, уронив стул, и выбежала из кухни, хлопнув дверью. Саймон проводил ее взглядом, а Элис бесстрастно посмотрела на него. Иди, сказала она. Ей ты нужен, а мне нет.

Взглянув на нее, Саймон мягко ответил: Но так ведь было не всегда?

Пошел ты, сказала Элис.

Он продолжал смотреть на нее. Я знаю, ты злишься, сказал он. Но я думаю, ты и сама понимаешь, что не права.

Ты ничего обо мне не знаешь, ответила она.

Он перевел взгляд на столешницу и, казалось, улыбался. Ладно, сказал он. Встал и вышел, аккуратно прикрыв за собою дверь. Элис на мгновение сжала виски пальцами, словно у нее болела голова, затем встала и пошла к раковине ополоснуть бокал. Нельзя доверять людям, сказала она. Стоит только довериться, они на тебя набрасываются. Саймон хуже всех. Знаешь, что с ним не так? У него комплекс мученика, так это и называется, серьезно. Ему никогда ничего ни от кого не нужно, и из-за этого он считает себя высшим существом. А в реальности жизнь его грустна и стерильна, он сидит в одиночестве в своей квартирке и убеждает себя, какой он прекрасный человек. Когда мне совсем поплохело, я позвонила ему как-то ночью, и он отвез меня в клинику. Это все. И теперь он напоминает мне об этом каждый раз, стоит нам встретиться. Что он сделал за свою жизнь? Ничего. Я, по крайней мере, могу сказать, что внесла свой вклад в этот мир. А он считает себя выше меня, только потому что однажды ответил на звонок. Он заводит неуравновешенных друзей, чтобы любоваться собой на их фоне. Особенно женщин, молодых женщин. А если они бедны – еще лучше. Он ведь на шесть лет старше меня, ты в курсе? А чего он достиг?

Феликс, который уже давно молчал, так и сидел на скамейке, откинувшись к стене, потягивая пиво из бутылки. Ничего, ответил он. Ты это уже сказала. И я тоже ничего, не понимаю, почему ты решила, будто мне есть до этого дело? Элис стояла у столешницы спиной к Феликсу, наблюдая за его отражением в кухонном окне. Чуть погодя он заметил это, их взгляды встретились. Что? – сказал он. Я тебя не боюсь. Она опустила глаза. Это, наверное, потому что ты плохо меня знаешь, сказала она. Он беспечно рассмеялся. Она ничего не сказала. Еще несколько секунд он смотрел ей в спину. Лицо ее сильно побледнело, она взяла с сушки винный бокал, мгновение подержала в руке и с силой швырнула об кафельный пол. Верхняя часть бокала с дребезгом разлетелась на осколки, а ножка почти невредимой откатилась к холодильнику. Он молча наблюдал, даже не шелохнувшись. Если ты думаешь что-то с собой сделать, не трать силы, сказал он. Только сцену устроишь, но легче все равно не станет. Ее напряженные руки упирались в столешницу, глаза закрыты. Она прошептала: Нет, не волнуйся. Я ничего с собой не сделаю, пока вы все здесь. Он приподнял бровь и глянул на свою бутылку. Тогда мне лучше оставаться здесь, сказал он. Костяшки ее пальцев, цепляющихся за столешницу, побелели. Не думаю, что тебе и правда есть дело, буду я жить или умру, сказала она. Феликс отхлебнул пива. Я должен бы разозлиться, что ты так со мной разговариваешь, заметил он. Но смысл? Ты все равно не со мной на самом деле разговариваешь. В твоей голове все еще продолжается разговор с нею. Элис склонилась над раковиной, закрыв лицо руками, а он встал и двинулся к ней. Не оборачиваясь, она сказала: Только подойди и я тебе на хрен врежу. Феликс, я врежу. Он замер у стола, а она стояла, обхватив голову руками. Время тянулось в тишине. Наконец он вышел из-за стола, задев стул и несколько крупных осколков стекла. Она пару секунд так и стояла у раковины, словно не слышала его приближения, а затем, не оглядываясь, сползла вниз. Ее била дрожь, зубы стучали. Она тихо застонала: О боже. Я покончу с собой, я это чувствую. Он прислонился к столу, глядя на нее. Да, со мной такое тоже бывало, ответил он. Но я так этого и не сделал. И ты не сделаешь. Да, сказала она. Думаю, ты прав. Прости. Она слабо улыбнулась и опустила глаза. Все у тебя нормально, сказал он. И мне, между прочим, есть дело, жива ты или мертва. Ты и сама это прекрасно знаешь. Несколько долгих секунд она смотрела на него, взгляд ее скользил по его телу, рукам, лицу. Прости, сказала она. Мне стыдно за себя. Я думала… Не знаю, я думала, что мне лучше. Прости. Он сел на стол. Да, тебе лучше, сказал он. Это всего лишь крошечный – как бы другие это ни называли – крошечный эпизод. Ты что-нибудь принимаешь? Антидепрессанты или еще что-то? Она кивнула. Да, сказала она. Прозак. Он сочувственно смотрел на нее, она села на стул. Да? – сказал он. Что ж, ты на нем неплохо держишься. Когда я принимал эту дрянь, мне вообще не до секса было. Она рассмеялась, руки ее задрожали, словно от облегчения, что катастрофы не случилось. Феликс, сказала она, не могу поверить, что грозилась ударить тебя. Я чудовище. Не знаю, что и сказать. Прости. Он спокойно встретился с нею взглядом. Ты не хотела, чтобы я приближался, вот и все, сказал он. Ты и сама не понимала, что говоришь. И ты же клинический случай, не забывай. Смущенно она глядела на свои дрожащие руки. Я думала, это уже позади, сказала она. Он пожал плечами, вытаскивая из кармана зажигалку. Но нет, не позади, сказал он. Это нормально, нужно время. Она коснулась губ, глядя на него. А когда ты сидел на прозаке? – спросила она. Не глядя он ответил: В прошлом году, месяц или два, и быстро с него слез. И вытворял кое-что похлеще, чем расколошматить пару винных бокалов, уж поверь. Постоянно ввязывался в драки. Фигня всякая. Он погладил большим пальцем колесико зажигалки. И с подругой у вас все будет хорошо, сказал он. Элис уставилась на свои колени и сказала: Сомневаюсь. Мне кажется, это такая дружба, в которую один человек вкладывается гораздо сильнее, чем второй. Он снова чиркнул зажигалкой, огонек вспыхнул и тут же погас. Считаешь, что она не дорожит тобой? – сказал он. Элис все еще смотрела на свои колени, разглаживая юбку. Дорожит, сказала она. Но не так, как я. Он встал из-за стола и пошел к выходу во дворик, переступая через большие осколки стекла. Распахнув дверь, он оперся о косяк и выглянул в сырой сад, вдыхая прохладный ночной воздух. Оба молчали. Элис встала, достала из-под раковины совок и щетку, начала подметать. Самые мелкие осколки разлетелись дальше всего – они поблескивали под батареей, за холодильником, под столом. Закончив, она ссыпала содержимое совка на газету, свернула ее и выбросила в мусорку. Феликс стоял, прислонясь к дверному косяку, и смотрел наружу. Про меня ты думаешь точно так же, заметил он. Даже интересно, что ровно так же. Она выпрямилась и посмотрела на него. Что? – спросила она. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, прежде чем ответить.

Ты думаешь, что Айлин дорожит тобой гораздо меньше, чем ты ею, сказал он. И обо мне ты думаешь то же самое, что я тебе нравлюсь сильнее, чем ты мне. Может, поэтому я тебя и зацепил, не знаю. Иногда мне кажется, что ты просто себя ненавидишь. Все, что ты делаешь, кричит об этом: переезжаешь сюда одна, без машины, вообще без вещей, западаешь на какого-то случайного незнакомца из интернета, – похоже, ты ищешь себе несчастья. Может, ты хочешь, чтобы тебя кто-то трахнул и обидел. Это могло бы объяснить, почему ты выбрала меня, – ведь ты считаешь меня человеком, который на такое способен. Или которому этого хотелось бы. Она молча стояла у раковины. Он медленно кивнул. А я не собираюсь, сказал он. Если это то, чего тебе хочется, мне жаль. Он откашлялся и добавил: И сомневаюсь, что ты сильнее привязана ко мне. Я думаю, мы нравимся друг другу одинаково сильно. Знаю, по моим поступкам это не всегда заметно, но я над собой поработаю. Я постараюсь. Я люблю тебя, понятно? Она слушала, ошеломленно прижимая руку к щеке. Несмотря на то, что я клинический случай? – сказала она. Он рассмеялся, выпрямляясь и закрывая за собой дверь. Да, ответил он. Несмотря на то, что оба мы такие.

Выйдя из кухни, Саймон поднялся по лестнице и на мгновение замер у двери комнаты Айлин. Изнутри доносились всхлипы и сбивчивое дыхание. Он осторожно побарабанил по двери костяшками, и все затихло. Эй, сказал он, тут только я. Можно войти? Снова послышался плач. Он открыл дверь и вошел. Айлин лежала на боку, подтянув колени к груди, одной рукой зарывшись в волосы, другой прикрыв глаза. Саймон закрыл за собой дверь, подошел и сел на край кровати, ближе к подушкам. Не могу поверить, что это моя жизнь, сказала она. Он сидел и дружелюбно смотрел на нее сверху вниз. Иди сюда, сказал он. Она снова всхлипнула и вцепилась в свои волосы. Ты меня не любишь, хрипло ответила она. Она меня не любит. У меня никого нет. Никого. Не могу поверить, что мне приходится жить вот так. Не понимаю. Он положил свою широкую квадратную ладонь ей на голову. О чем ты? – сказал он. Конечно же я люблю тебя. Иди сюда. Она быстро и сердито потерла лицо руками, не проронив ни слова, а потом напряженно и с раздражением подвинулась и положила голову ему на колени, прижавшись к ним щекой. Так-то лучше, сказал он. Она хмурилась и терла глаза. Я уничтожаю все хорошее в собственной жизни, сказала она. Всё. Он гладил ее по волосам, убирая с лица выбившиеся влажные пряди. С Элис я все испортила, продолжила она. И с тобой. На этих словах она снова всхлипнула, прикрыв глаза. Он медленно провел рукой по ее лбу, по волосам. Ничего ты не испортила, сказал он. Не обращая внимания на его слова, она перевела дыхание и продолжила: Когда мы выпивали вчера вечером в городе… Она снова замолчала, глотнула воздуха и с усилием продолжила: Я в кои-то веки почувствовала себя счастливой. Я даже подумала: о, хоть на миг я счастлива! Иногда мне кажется, что я наказана, как будто Бог наказывает меня. Или я сама себя, не знаю. Потому что, если мне хоть пять минут бывает хорошо – тут же обязательно происходит что-то плохое. Как на прошлой неделе у тебя на квартире, когда мы смотрели телевизор. Я должна была предвидеть, что после этого все испортится, потому что я сидела там у тебя на диване и думала, что не могу и припомнить, когда еще я была так счастлива. Каждый раз, когда случается что-то по-настоящему хорошее, всё разваливается. Наверное, это из-за меня, может, я сама виновата. Не знаю. Эйдан меня терпеть не мог. Теперь и Элис тоже, и ты. Саймон успокаивающе прошептал: Я могу. Айлин торопливо вытерла слезы, которые все наворачивались и наворачивались на глаза. Не знаю, может, я не такой уж замечательный человек, сказала она. Может, я на самом деле думаю о других гораздо меньше, чем о себе. О тебе, например. Я ведь догадываюсь, что ты еще несчастнее меня, просто не говоришь об этом. И ты всегда добр ко мне. Всегда. Вот и сейчас я плачу у тебя на коленях. А ты хоть раз плакал у меня на коленях? Никогда, ни разочка. Он нежно смотрел на нее сверху вниз, на веснушки у нее на скуле, на ее ярко-розовое ухо. Никогда, согласился он. Но мы разные. И я не несчастлив, не переживай. Порой мне бывает грустно, но это нормально. По-прежнему прижимаясь щекой к его коленям, она помотала головой. Но ты постоянно заботишься обо мне, а я о тебе почти нет, сказала она. Он медленно поглаживал большим пальцем ее скулу. Ну, может быть, я не очень умею принимать заботу, ответил он. Слезы ее поутихли, и она лежала, ничего не говоря. Затем она спросила: А почему? Он неловко улыбнулся. Не знаю, сказал он. Но мы тут не про меня, а про тебя разговаривали. Она повернула голову, глядя на него снизу вверх. Мне бы хотелось хоть раз поговорить о тебе, сказала она. Глядя на нее сверху вниз, он на мгновение замолчал. Мне жаль, что тебе кажется, будто Бог наказывает тебя, сказал он. Не верю, что это в его духе. Всматриваясь в него, она сказала: Когда мы на днях ехали в поезде, я написала Элис, мол, хотелось бы мне, чтобы десять лет назад Саймон позвал меня замуж.

Он на мгновение задумался. Тебе тогда было девятнадцать, сказал он. Ты бы согласилась? Она тихонько рассмеялась и пожала плечами. Глаза ее были горячими и припухшими. Будь у меня мозги, согласилась бы, ответила она. Но что-то я сейчас не могу припомнить, соображала ли я тогда что-то или нет. Наверное, это показалось бы мне ужасно романтичным, так что, скорее всего, я бы сказала да. И тогда у меня была бы гораздо лучшая жизнь, а не вот это все. Он кивал, кривовато и грустно улыбаясь. И у меня, сказал он. Прости. Она взяла его за руку, и они замолчали. Я знаю, ты расстроилась из-за Элис, сказал он. Она водила пальцем по его костяшкам. Сегодня утром на кухне Феликс спросил меня, почему я не приехала пораньше навестить ее, сказала она. И я в ответ – мол, а почему же она не приезжала повидать меня? Где она пропадала? Не так уж сильно она загружена. В любой момент могла запрыгнуть в поезд и приехать ко мне, было бы желание. Если она так сильно меня любит, зачем она вообще сюда переехала? Ее же никто не заставлял. Ощущение, что она сама придумала это все, чтобы нам пореже видеться, а теперь носится со своими оскорбленными чувствами, рассказывая, что мне на нее наплевать. Хотя на самом деле это она уехала. Я не хотела, чтобы она уезжала. С этими словами Айлин снова заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Я не хотела, чтобы она уезжала, повторила она. Саймон гладил ее по волосам и молчал. Не поднимая глаз, с болью в голосе она сказала: Пожалуйста, не покидай меня. Заправив прядь волос ей за ухо, он сказал: Ни за что и никогда. Она плакала еще минуту-другую, а он тихо сидел, баюкая ее голову на своих коленях. Наконец она выпрямилась и села рядом с ним, вытирая лицо рукавом. Мне это никогда не удавалось, добавил он. Разрешить заботиться о себе. Со слабым смешком она сказала: Смотри и учись. Я в этом эксперт. Он рассеянно улыбнулся, глядя на свои колени. Наверное, я боюсь навязываться, продолжил он. В смысле мне не нравится чувствовать, что кто-то поступает определенным образом лишь потому, что думает, будто я этого хочу, или чувствует себя обязанным. Я, наверное, плохо объясняю. Дело не в том, что я никогда ничего для себя не хочу. Разумеется, есть такое, чего я очень хочу. Он замолчал, качая головой. Нет, я путано говорю, сказал он. Ее глаза скользнули по его лицу. Но, Саймон, сказала она, ты на самом деле не подпускаешь меня к себе. Ты понимаешь, о чем я? Стоит мне приблизиться, ты отталкиваешь меня. Он слегка откашлялся, разглядывая свои руки. Давай поговорим об этом в другой раз, сказал он. Ты расстроена из-за Элис, не стоит сейчас об этом. Она слегка нахмурилась, между бровей пролегла морщинка. Ну вот, сказала она, ты опять меня отталкиваешь. Он выдавил из себя страдальческую улыбку. Я только свыкся с мыслью, что ничего у нас не выйдет, сказал он. Это было не так-то легко. Но в каком-то смысле легче, чем неизвестность. Он потирал свою ладонь пониже большого пальца. Если я и делал что-то для тебя, то только ради себя самого, потому что хотел быть рядом, продолжил он. И, если честно, я хотел чувствовать, что нужен тебе, что ты без меня не можешь. Понимаешь, о чем я? Я, наверное, не ясно формулирую. Я хочу сказать, ты даешь мне гораздо больше, чем всё, что я когда-либо для тебя сделал. Я нуждаюсь в тебе сильнее. Ты на самом деле нужна мне больше, гораздо больше, чем я тебе. Он выдохнул. Она молча наблюдала за ним. Он продолжил в смятении, словно разговаривая сам с собою: Я, наверное, все не то говорю. Такие разговоры мне плохо даются. Он снова выдохнул – даже скорее вздохнул – и коснулся лба. Она наблюдала за ним, слушала и молчала. Наконец он поднял на нее глаза: Я знаю, ты боишься. Может быть, ты наговорила всех этих слов про нашу дружбу, на самом деле желая остаться просто друзьями, и, если это так, я смирюсь. Но у меня такое чувство, что, возможно, ты наговорила это все, отчасти ожидая, что я начну спорить. Чтобы я возразил и сказал: Айлин, пожалуйста, не поступай со мной так, все это время я любил тебя, я не знаю, как жить без тебя. Или еще что-нибудь сказал бы. Не то чтобы это не правда, конечно, это правда. И может быть, когда ты злишься на Элис и говоришь, что ей на тебя наплевать, тобою движет точно такое же желание. Словно ты ждешь, что она скажет: О, Айлин, я так тебя люблю, ты моя лучшая подруга. Но проблема в том, что тебя тянет к людям, не способным на такие слова. Тебе любой сказал бы – и мне, и Феликсу это совершенно ясно, – что Элис сейчас ни за что бы такое не произнесла. И со мной, наверное, такая же история. Если ты скажешь, что не хочешь быть со мной, мне будет больно и горько, но я не стану тебя умолять. Думаю, ты и сама чувствуешь, что не стану. Но из-за этого тебе кажется, что я не люблю тебя или ты мне не нужна. Просто потому, что не слышишь от меня этих слов – тех слов, которые, ты прекрасно знаешь, я не могу произнести, такой уж я человек. Не знаю. Я не оправдываю ни себя, ни Элис. Ты думаешь, будто я всегда на стороне Элис, но на самом деле, защищая ее, я, наверное, защищаю себя. Я вижу в ней свое отражение, и мне ее жаль. Я вижу, как она отталкивает тебя, хотя совершенно этого не хочет и ей самой от этого больно. Я знаю, каково это. Послушай, если, говоря, что хочешь остаться друзьями, ты именно это и имела в виду, я пойму. Со мной нелегко, я знаю. Но если ты думаешь, что есть хоть малейший шанс, что я смогу сделать тебя счастливой, я хочу, чтобы ты позволила мне попытаться. Потому что это единственное, чего я хочу в жизни. Она уткнулась лицом ему в шею, в ямочку под горлом и прошептала что-то, что мог расслышать только он.

Когда несколько минут спустя Элис поставила ногу на нижнюю ступеньку лестницы, Айлин появилась на верхней лестничной площадке. В тусклом свете лампы они увидели друг друга и замерли, Айлин – наверху, глядя вниз, Элис – глядя наверх, лица у обеих были встревоженными, настороженными, обиженными, казалось, два бледных отражения парят, пока идут секунды. Они пошли навстречу друг другу и встретились на середине лестницы, крепко обнялись, обхватили друг друга руками, и Элис говорила: Прости, прости. А Айлин говорила: Не извиняйся, ты меня прости, почему же мы ссоримся, сама не понимаю. И тут обе они рассмеялись странным икающим смехом и, вытирая лица руками, проговорили: Я даже не знаю, из-за чего мы ссоримся. Прости. Измученные, они уселись на лестнице, прислонившись спинами к стене, Элис была на ступеньку ниже Айлин. Помнишь, в колледже мы поссорились, и ты написала мне сердитое письмо, сказала Айлин. На бесплатной бумаге из канцелярии. Не помню точно, что там было написано, но неласковое что-то. Элис снова тихо рассмеялась икающим смехом. Ты была моей единственной подругой, сказала она. У тебя были другие друзья, а у меня – никого, кроме тебя. Айлин взяла ее за руку, они переплели пальцы. И еще какое-то время сидели, молчали, рассеянно вспоминали давние случаи и дурацкие споры, общих знакомых и всякое забавное, над чем уже смеялись раньше. Все те же разговоры, что они вели уже много-много раз. И снова тишина. Я просто хочу, чтобы все оставалось, как раньше, сказала Айлин. Чтобы мы опять были юными, жили вместе и ничего бы не менялось. Элис грустно улыбнулась. Но если все-таки будет по-другому, мы же останемся друзьями? – спросила она. Айлин обняла Элис за плечи. Если бы ты не была моей подругой, я бы не знала, кто я, сказала она. Элис уткнулась лицом в руку Айлин и закрыла глаза. И я, сказала она. Я бы тоже не знала, кто я. И какое-то время на самом деле не знала. Айлин посмотрела вниз на белокурую головку Элис, уютно устроившуюся на рукаве ее халата. Я тоже, сказала она. Половина третьего ночи. За окном астрономические сумерки. Низкий полумесяц над темной водой. Волны прилива неторопливо наступают на песчаный берег, опять и опять. В иное время, в ином месте.

29

Привет! Прикрепляю к письму черновик эссе, мои комментарии в конце. Оно уже вполне отличное, но не хочешь ли ты поменять местами два параграфа в середине? Чтобы биографическая справка шла попозже. Посмотри, что думаешь? ДП тебе хоть когда-нибудь дает обратную связь? Подозреваю, что от него было бы гораздо больше пользы, чем от меня.

Я настолько утратила линейное чувство времени, что прошлой ночью лежала в постели и думала: наверное, уже год прошел, как Айлин и Саймон сюда впервые приезжали? И очень не сразу – когда осознала, что лежу под большим теплым пуховым одеялом, а не под легким летним, – я вспомнила, что сейчас уже почти декабрь, восемнадцать месяцев с вашего первого приезда позапрошлым летом. Восемнадцать месяцев!! Дальше так всю жизнь и будет? Время растворяется в густом темном тумане, события прошлой недели кажутся произошедшими годы назад, а случившиеся год назад – вчерашними. Надеюсь, это побочный эффект локдауна, а не признак старости. Кстати, о ней: мои запоздалые поздравления. Я вовремя отправила подарок почтой, но понятия не имею, когда он прибудет и прибудет ли вообще…

У нас тут без новостей. У Феликса все хорошо, насколько это возможно. Периодически он впадает в отчаяние из-за пандемии и мрачно намекает, что если это затянется надолго, то он за себя не отвечает. Но потом берет себя в руки. Он ходит за продуктами для нескольких старичков из деревни, что позволяет ему сколько угодно жаловаться на старичков, еще он много времени проводит в общественном саду, закладывая компост, так что он жалуется и на компост тоже и так далее. У меня же разница между локдауном и обычной жизнью минимальная (не печально ли это)? Восемьдесят-девяносто процентов времени я, как обычно, работаю из дома, читаю и никуда не хожу. Но все-таки оказалось, что даже редкое общение – не то же самое, что его полное отсутствие, выход в люди раз в две недели совсем не то же, что жизнь совсем без вечеринок. И конечно, я по-прежнему отчаянно скучаю по тебе и твоему парню. Мы видели его вчера вечером в новостях и были сильно взбудоражены. Феликс убежден, что собака его узнала, потому что она залаяла на телевизор, но, между нами, она постоянно на него лает.

Не знаю, видела ли ты, но примерно месяц назад я дала интервью по электронной почте, и журналист спросил, что мой парень думает про мои книги. Я бездумно ответила, что он их не читал. Конечно же, это вытащили в заголовок: «Элис Келлехер: мой парень не читал моих книг». А потом Феликсу попался на глаза популярный твит, где говорилось что-то вроде «ужасно… она заслуживает лучшего». Он вечером показал мне этот твит на своем телефоне и ничего не сказал, а когда я спросила, что он об этом думает, просто пожал плечами. Сначала я подумала: вот, прекрасная иллюстрация поверхностности и самодовольства «книжной культуры», в которой нечитателей держат за морально неполноценных, и считают, что чем больше книг ты прочитал – тем ты лучше других. Но потом я подумала: нет, на самом деле это пример того, как концепция знаменитостей разрушает мышление в принципе нормального и здравомыслящего человека. Это пример того, как кто-то искренне верит, что раз она видела мои фотографии и читала мои романы, то она словно лично со мной знакома – и лучше меня знает, как мне жить. И это нормально! Для нее нормально не только обдумывать эти странные мысли, но и высказывать их публично и получать лайки и внимание. Она не понимает, что в этот момент она ведет себя как сумасшедшая, потому что все вокруг нее страдают тем же безумием. Они на самом деле не делают разницы между теми, с кем лично знакомы, и теми, про кого только слышали. Для них чувства, которые они испытывают к воображаемой мне, – близость, обида, ненависть, жалость – так же реальны, как и те, что они испытывают к своим друзьям. Это навело меня на мысль, не стала ли культура знаменитостей метастазами, заполняющими пустоту, на месте которой раньше была религия. Такой злокачественный нарост там, где раньше было священное.

Другая новость, которая на самом деле совсем не новость: продолжается сага «мои проблемы со здоровьем». У меня каждый день что-нибудь болит. В хорошем настроении я убеждаю себя, что это всего лишь последствия накопившихся стресса и усталости последних лет, и это само пройдет со временем. А когда я не в настроении, я думаю: так и будет всю жизнь. Я много читаю медицинской литературы про стресс. Почти все врачи согласны, что он так же вреден для здоровья, как курение, и в какой-то момент существенно разрушает его. И все же единственное лекарство, которое они предлагают, – просто не испытывать стресса. Это не похоже на тревогу или депрессию, когда можно пойти к врачу, пройти курс лечения и тебе станет заметно легче. Тут прямо как с наркотиками – просто не принимайте их, а если уж подсели, то постарайтесь делать это пореже. Нет лекарства от этой проблемы, и нет доказанно эффективной терапии. Просто не нервничай! Это очень важно, а то заболеешь по-настоящему!! С этиологической точки зрения я чувствую себя так, словно в последние несколько лет заперта в прокуренной комнате, где тысячи непонятных людей орут на меня день и ночь. И я понятия не имею, когда это кончится и сколько времени мне понадобится, чтобы оправиться от этого, и получится ли это вообще. С одной стороны, я знаю, что человеческое тело может быть невероятно выносливым. С другой стороны, мои крепкие крестьянские предки не готовили меня к карьере широко презираемой романистки. Что ты думаешь? Ко мне постепенно вернется нормальное здоровье? Или я со временем смирюсь с хроническим недомоганием и это откроет мне новые возможности духовного роста? Кстати, когда Феликс увидел, что я села писать тебе письмо, он сказал: Не забудь сообщить ей, что ты теперь католичка. Это из-за того, что недавно он спросил меня, верю ли я в Бога, и я ответила, что не знаю. После этого он весь день качал головой, а потом заявил, что, если я уйду в монастырь, он меня навещать не станет. Нечего и говорить, что в монастырь я не собираюсь и католичкой себя не считаю. Я просто чувствую, верно это или ошибочно, что есть еще что-то за поверхностью вещей. Когда один человек убивает или ранит другого, за этим ведь есть «что-то» – правда? Не просто атомы, кружащие в разных комбинациях в пустоте. Не знаю, как это объяснить. Но мне кажется важным не обижать других, даже в собственных интересах. Феликс с этим, конечно, соглашается, но, заявляет он, люди, не верящие в Бога, не устраивают же массовые бойни (вполне разумно). Но мне все чаще кажется, что это потому, что они на самом деле так или иначе верят в Бога – они верят в Бога как в базовый принцип добра и любви, лежащий в основе всего. Доброта, не требующая награды, не зависящая от наших желаний, которой неважно, заметит ли ее кто-то или нет. Если это и есть Бог, то тогда это просто слово, говорит Феликс, и ничего особенного за ним не стоит. И уж разумеется, нет за ним небес, ангелов и воскресения Христа, но все это может помочь нам прочувствовать, что же оно значит. На всем протяжении человеческой истории большинство наших попыток разграничить добро и зло были жалкими, жестокими и несправедливыми, но разница все же существует – независимо от нас, конкретной культуры, отдельных людей, когда-либо живших и умерших. И всю свою жизнь мы пытаемся понять эту разницу и жить в соответствии с ней, стараясь любить других людей, а не ненавидеть, и нет на земле ничего важнее.

Раньше книга продвигалась рывками, а теперь все замедлилось, и она натекает прерывистой струйкой. Естественно, мой сангвинический темперамент уберег меня от того, чтобы усмотреть в этом что-то зловещее. Хаха! На самом деле я стараюсь в этот раз не свалиться в кроличью нору переживаний, что мозг мой парализовало и теперь я никогда не напишу новый роман. Когда-нибудь так и случится, но вряд ли я тогда поблагодарю себя за то, что столько времени убила, тревожась о будущем. Я знаю, мне во многом повезло. И если я вдруг забываю об этом, то просто напоминаю себе, что Феликс жив, и ты жива, и Саймон жив, и тогда я чувствую себя поразительно, пугающе счастливой, и я молюсь, чтобы ни с кем из вас не случилось ничего плохого. А теперь пиши мне ответ и рассказывай, как ты.

30

Элис, спасибо за твои комментарии и щедрый подарок ко дню рождения, который прибыл точно вовремя! И извини за небольшую задержку с ответом. Я знаю, ты простишь меня, потому что я пишу с очень важной и секретной новостью. Это тайна, но лишь ненадолго, как ты сама скоро поймешь. Новость такая: я беременна. Это подтвердилось пару дней назад: я вскрыла кухонными ножницами упаковку с тестом и пописала на него в ванной, пока Саймон уехал на слушания в комитет, где обязательно было личное присутствие. Когда тест оказался положительным, я села на кухне и расплакалась. Сама не понимаю почему. Не то чтобы я была шокирована, ведь доктор отменил мои противозачаточные несколько месяцев назад, и у меня была задержка в три недели. Не буду утомлять и смущать тебя подробностями про то, как я забеременела, думаю, мы так давно дружим, что мое безответственное поведение тебя уже не удивляет, скажу лишь, что даже Саймон – всего лишь человек. Я не знала, когда он вернется домой со слушаний – через час, через два, а может, совсем поздно, и я буду сидеть тут одна весь вечер, и стоило мне об этом подумать, как в замке повернулся ключ. Саймон вошел, увидел меня за столом, и я попросила его присесть рядом. Какое-то мгновение, которое показалось целой вечностью, он стоял и смотрел на меня, и потом, ни слова не говоря, вошел и сел. Я еще ничего не произнесла, но увидела, что он уже все знает. Я сказала ему, что беременна, и он спросил, что я хочу делать. Может показаться странным, но пока он не спросил, я об этом даже не задумывалась. Ведь прошло уже какое-то время, а все, о чем я думала, – это о том, где он сейчас, на работе ли или уже возвращается, зашел ли он в аптеку или супермаркет и скоро ли вернется. Когда он спросил, ответить было легко, даже задумываться не пришлось. Я сказала, что хочу родить ребенка. Тут он расплакался и сказал, что очень счастлив. И я ему поверила, потому что и сама была очень счастлива.

Элис, может, это худшая из моих затей? С одной стороны, возможно, да. Если с беременностью все пойдет хорошо, ребенок родится в начале июля в следующем году, локдаун, возможно, к тому времени не закончится, и мне придется рожать в одиночестве в больнице в разгар мировой пандемии. Даже если задвинуть пока эту мысль, есть и другая: ведь мы обе, и ты, и я, совершенно не уверены, что человеческая цивилизация, такая, какой мы ее знаем, продолжится после нашей жизни. Но опять же, несмотря на это, сотни тысяч детей родятся в тот же день, что и мой гипотетический малыш. И их будущее так же важно, как и будущее моего гипотетического ребенка, которого делает особенным только связь со мною и мужчиной, которого я люблю. Дети все равно родятся, и по большому счету не важно, имеет ли кто-то из них отношение ко мне или к нему. В любом случае мы должны попытаться построить мир, в котором они смогут жить. И я хочу быть на стороне этих детей, на стороне их матерей; быть среди них – не просто наблюдателем, восхищающимся издалека, разглагольствующим об их интересах, но одной из них. Я, между прочим, не настаиваю, что это важно для всех. Я просто чувствую, сама не могу объяснить почему, что это важно для меня. И страх изменения климата совсем не подталкивает меня к аборту. Для меня (может, только для меня) это было бы извращением и безумием – искалечить свою реальную жизнь, склоняясь перед воображаемым будущим. Я не хочу становиться частью политического движения, которое заставляет меня смотреть на собственное тело с подозрением и ужасом. Что бы мы ни думали, как бы ни переживали о будущем цивилизации, женщины во всем мире будут рожать детей, и я – одна из них, и какой бы ребенок у меня ни родился – он один из этих детей. Умом я понимаю, что в словах моих недостает смысла. Но я так чувствую, чувствую, и знаю, что это правда.

Другой вопрос, который кажется гораздо более насущным, – очень интересно, что думаешь! пожалуйста, поскорее напиши мне! – готова ли я к материнству? С одной стороны, у меня хорошее здоровье, надежный парень, который меня любит, у нас есть деньги, у меня отличные друзья и семья, мне за тридцать. Наверное, это лучшие из возможных обстоятельств. С другой стороны, мы с Саймоном вместе всего восемнадцать (!) месяцев, у нас квартирка с одной спальней, у нас нет машины, а я идиотка, которая на днях расплакалась, когда не смогла ответить ни на один из первых вопросов «Университетского вызова»[33]. Хорошая ли это ролевая модель для ребенка? Если, попереставляв днем запятые на работе, я готовлю ужин, мою посуду и после этих несложных дел чувствую такую усталость и тяжесть, что кажется, могу провалиться сквозь пол и слиться с землей, – готова ли я к ребенку? Мы разговаривали об этом с Саймоном, и он считает, что желание прилечь после обеда совершенно нормально, когда тебе за тридцать, и не о чем переживать, и что на «всех женщин» порой находит плаксивость, и хоть я знаю, что это неправда, меня совершенно очаровывают его патерналистские убеждения о женщинах. Порой я думаю, он так идеально подходит на роль отца – такой спокойный, надежный, добродушный, что какой бы ужасной матерью я ни оказалась, ребенок все равно вырастет замечательным. И ему так нравится, что у нас будет общий ребенок, – я вижу, как он горд, радостен, взволнован – это совершенно опьяняет, сразу хочется его этим ребенком осчастливить. Когда я думаю о том, как сильно он любит меня, я не могу поверить во что-то плохое про себя. Я стараюсь напоминать себе, что мужчины часто слепы, когда дело касается женщин. Но может, он прав – может, не такой уж я плохой человек, а может, даже хороший, и у нас будет счастливая семья. У некоторых же получается? В смысле создать счастливую семью. Я знаю, что ни у тебя, ни у меня не было такой в детстве. Но, Элис, я все равно ужасно рада, что мы родились. Что касается квартиры, Саймон говорит не переживать, мы можем купить дом в районе подешевле. И конечно, он опять предложил пожениться, если мне этого хочется…

Можешь ли ты представить меня матерью, женой, владелицей домика с террасой где-нибудь в Либертис? С обоями, разрисованными карандашами, и детальками лего, рассыпанными по полу? Мне смешно, даже когда я это пишу, – настолько это все не похоже на меня, ты сама знаешь. Но еще год назад я не могла представить себя девушкой Саймона. Я даже не о том, что сказали бы наши семьи и что подумали бы друзья. Я про то, что я даже представить себе не могла, что мы будем счастливы вместе. Я думала, что, как и все в моей жизни, это окажется сложно и печально – потому что сама была трудным и печальным человеком. Но я уже не та, если когда-то и была такой. И жизнь гораздо гибче, чем я думала. Она долго может быть несчастной, а потом обернуться счастьем. Нет никаких или-или, не выжжено ничего каленым железом на твоей «личности», с чем придется жить до конца дней. Но раньше я и правда верила, что так оно и есть. Теперь каждый вечер после работы я готовлю ужин, а он включает новости, или я включаю новости, а он готовит ужин, и мы обсуждаем последние рекомендации Министерства здравоохранения, и что сообщают в новостях о происходящем в правительстве, и что Саймон сам там наблюдает, потом мы едим, моем посуду, валяемся на диване и я читаю ему главу из «Дэвида Копперфильда», потом мы примерно час смотрим трейлеры на разных стримингах, пока один из нас не начнет засыпать, а то и оба сразу, и тут мы идем в постель. А утром я просыпаюсь, чувствуя себя почти болезненно счастливой. Жить с тем, кого я по-настоящему люблю и уважаю и кто любит и уважает меня, – как сильно это изменило мою жизнь. Конечно, все вокруг ужасно, и я сильно скучаю по тебе и по своей семье, скучаю по вечеринкам и книжным презентациям, по походам в кино, но это лишь означает, что на самом деле я люблю свою жизнь и с нетерпением жду, когда все вернется обратно, когда все продолжится, и что впереди много нового и ничего еще не кончено.

Очень интересно, что ты об этом думаешь? Я пока совершенно не представляю, как все будет, как я буду себя чувствовать, как потекут дни, будет ли мне хотеться писать и смогу ли я вообще, что станет с моей жизнью. Наверное, рождение ребенка самое обычное дело, какое можно вообразить. И я хочу этого – доказать, что самое обычное человеческое дело – это не насилие или погоня за деньгами, но любовь и забота. Интересно, кому я собралась это доказывать? Наверное, самой себе. Как бы там ни было: никто пока о беременности не знает и еще несколько недель мы не будем никому рассказывать, пока – только тебе и Феликсу. Можешь поделиться с ним, если захочешь, или Саймон сам ему расскажет, когда они будут созваниваться. Знаю, Элис, это не та жизнь, которая тебе виделась для меня, – домик и ребенок от парня, которого я знаю с детства. Я и сама когда-то воображала себе совсем другую жизнь. Но это та единственная жизнь, что у меня есть. И когда я пишу тебе это письмо, я очень счастлива. Со всей любовью.

Благодарности

В заглавие этой книги вынесена цитата из стихотворения Фридриха Шиллера «Die Götter Griechenlandes» («Боги Греции»), впервые опубликованного в 1788 году. В оригинале по-немецки фраза звучит так: «Schöne Welt, wo bist du?» Франц Шуберт положил фрагмент поэмы на музыку в 1819 году. «Прекрасный мир, где же ты?» – это еще и тема Ливерпульского биеннале 2018 года, на котором я побывала во время поездки на Ливерпульский литературный фестиваль в октябре того же года.

Я хотела бы поблагодарить всех, кто поддерживал меня во время работы над этой книгой. Прежде всего – спасибо моему мужу, который дает мне возможность жить и работать в своем стиле. Джон, словами не передать, сколько любви и счастья ты привнес в мою жизнь. И моим друзьям Йофу Коми и Кейт Оливер: каждый день благодарю вас за дружбу и никогда не смогу отблагодарить в полной мере.

Я в большом долгу перед Джоном Патриком Макхью, чьи прекрасные советы на ранних этапах помогли мне найти столь нужное новое направление книги. Также я признательна своему редактору Мици Энджел, которая с самого начала помогла мне рассмотреть, что хорошо в романе и как сделать это еще лучше. Также я хочу поблагодарить Алекса Боулера за его подробные и очень проницательные комментарии. Отдельное спасибо, человеческое и профессиональное, Томасу Моррису и моему агенту и дорогой подруге Трейси Боган. За беседы, которые помогли разобраться в проблемах книги, за помощь в поиске информации и решении практических вопросов я хочу поблагодарить Шейлу, Эмили, Зэди, Сунниву, Вильяма, Кэти и Мари.

Истинным блаженством было работать над этим романом в Санта-Маддалене, в Тоскане. Спасибо Беатрис Монти делла Корте фон Реззори и фонду «Санта-Маддалена» за их великодушное приглашение в арт-резиденцию. Расика, Шон, Нико, Кейт, Фредерик – как благодарить вас за эти райские недели?

Также я хотела бы выразить признательность за поддержку Калман-центру Нью-Йоркской публичной библиотеки, стипендиаткой которого я была с 2019 по 2020 год. Я благодарна всему замечательному коллективу и моим «коллегам»-стипендиатам – Кену Чену, Джастину Э.Х. Смиту и Джозефине Куинн. Опубликованная в 2016 году статья Джозефины о коллапсе бронзового века («Your own ships did this!», London Review of Books) серьезно повлияла на размышления Айлин в 16-й главе этого романа (разумеется, все ошибки, если они есть, – только мои и Айлин).

И конечно, моя глубочайшая благодарность всем, кто работал над публикацией, распространением и продажей этой книги.

1

Дублинская игла (официальное название «Монумент света») – памятник в форме иглы, расположенный в Дублине в северном конце О'Коннелл-стрит, центральной улицы города. Высота – 120 метров. Дублинская игла была возведена в 2003 году по проекту фирмы Иана Ричи в рамках проводимой мэрией кампании по осовремениванию центра города. Она выросла на месте взорванного в 1966 году боевиками ИРА памятника адмиралу Нельсону. (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Помни о смерти» (лат.) – латинское выражение, ставшее крылатой фразой.

3

Райнер Мария Рильке. Осенний день, перев. А. Биска.

4

Уистен Хью Оден (1907–1973) – англо-американский поэт, родившийся в Великобритании.

5

Блаженный Августин. Исповедь, перев. М. Сергеенко.

6

Глава Госдепартамента США был снят со своего поста Дональдом Трампом 13 марта 2018 года.

7

Статью Википедии о «бронзовом коллапсе» на русском языке можно прочесть по ссылке https://ru.wikipedia.org/wiki/Катастрофа_бронзового_века.

8

С начала XX века в англоязычной поэтической традиции произошел отказ от рифмы, ввиду ее очевидности. Поэтому сегодня рифмованные стихи на английском воспринимаются с долей иронии. В русской поэзии еще Пушкин первым заговорил, что будущее поэзии за нерифмованным стихом. Русский образец «строя привычных рифм» – «морозы-розы» – обыгран в «Евгении Онегине».

9

Понятие «менсплейнинг» (от англ. man – мужчина и explain – объяснять) вошло в феминистский обиход после публикации эссе Ребекки Солнит «Мужчины учат меня жить» (Men Explain Things to Me, 2008), в котором она обратила внимание, что мужчины любят поучать женщин, независимо от того, насколько сами компетентны в вопросе.

10

«I’m Waiting for the Man» – классика рока, песня Лу Рида с дебютного альбома группы The Velvet Underground («The Velvet Underground & Nico», 1967). Песня рассказывает о героиновом наркомане, ожидающем встречи с дилером.

11

Кровавое воскресенье (англ. Bloody Sunday, ирл. Domhnach na Fola) – расстрел британскими солдатами участников марша Ассоциации в защиту гражданских прав Северной Ирландии, произошедший 30 января 1972 года в ирландском Лондондерри.

12

Христианский гимн «Вот я, Господь» («Here I Am, Lord», также известен как «I, the Lord of Sea and Sky»), написан в 1979 году американским композитором Дэном Шютте. Слова гимна отсылают к Исаия 6: 8 и 1 Царств 3: 4.

13

Исаия, 42: 16, Синодальный перевод.

14

Строка из христианского гимна «Вот я, Господь».

15

Маргарет Кларк (Margaret Clarke) – ирландская художница (1884–1961), прославилась портретами и изображениями сцен семейной жизни, лауреат множества арт-премий.

16

Цитата из стихотворения How to Get There американского поэта Фрэнка О’Хары (1926–1966).

17

Цитата из романа «Под сенью девушек в цвету», второго тома из цикла «В поисках утраченного времени» французского писателя Марселя Пруста. Цитируется в переводе Н. Любимова.

18

Первый роман Джона Стейнбека, беллетризованная биография известного пирата Генри Моргана.

19

В Национальный день памяти чествуют всех ирландцев, погибших в прошлых войнах. Отмечается в ближайшее к 11 июля воскресенье начиная с 1921 года, когда завершилась война за независимость Ирландии.

20

Ленстер-хаус – историческое здание в Дублине, где заседает парламент Ирландии.

21

«Шинн Фейн» – партия Северной Ирландии, основана в 1905 году, название в переводе с гэльского означает «только мы». «Шинн Фейн» выросла из республиканского движения против британского присутствия в Ирландии.

22

«Come Out, Ye Black and Tans» – песня ирландских повстанцев. Написана Домиником Биэном на народный мотив.

23

ГАА (Гэльская атлетическая ассоциация) – ирландская спортивная организация, занимается развитием и продвижением гэльских игр – хёрлинга, камоги, гэльского футбола, гэльского гандбола и раундерса.

24

Картина художника Пабло Пикассо 1907 года, с которой начался кубизм.

25

Альбом американского джазового музыканта Майлза Дэвиса, считается джазовой Библией и самой популярной джазовой пластинкой всех времен. Записан в 1959 году.

26

Отсылка к «Оде греческой вазе» Джона Китса, где есть строки: «В прекрасном – правда, в правде – красота» (пер. Г. Кружкова).

27

Песнь Соломона, глава 2, Синодальный перевод.

28

Строка из поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля», пер. Андрея Сергеева.

29

«She Moved Through the Fair» – народная ирландская песня о любви бедняка к девушке из состоятельной семьи, которым не удалось пожениться, и они ожидают встречи в загробном мире.

30

«Carrickfergus» – ирландская народная песня о разлученных влюбленных, названная в честь города Каррикфергус.

31

«The Lass of Aughrim» – ирландская народная песня о девушке, которая забеременела, но мать ее возлюбленного разлучила их. Упоминается в повести Дж. Джойса «Мертвые».

32

«The Fields of Athenry» – песня, подражающая народной балладе, описывает ситуацию во время голода в Ирландии 1845–1849 гг.

33

«University Challenge» – британская телевизионная викторина, в которой соревнуются команды университетов и вопросы постепенно усложняются.

Content

Салли Руни
Прекрасный мир, где же ты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

1