Аннабель Эббс

Фрида

Annabel Abbs

FRIEDA: THE ORIGINAL LADY CHATTERLEY

© Annabel Abbs, 2021

Cover © Crow’s Eye Productions / Arcangel

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Моей дочери Имоджен, которая всегда и всюду остается собой

Ты знаешь, что я бы умер за тебя.

Эрнест Уикли, письмо к Фриде Уикли, 1912 год

Любовь к тебе будет жить, как и прежде, сильнее, чем прежде, и если ты вернешься, пусть много лет спустя, даже если угаснет моя надежда, знай: я – твой.

Отто Гросс, письмо к Фриде Уикли, 1907 год

Если бы она меня бросила, я бы и шести месяцев не протянул… Господи, как я люблю ее и эту муку.

Д. Г. Лоуренс, письмо к Эдварду Гарнетту, 1912 год

Часть I

Ноттингем, 1907

Нет худшей трагедии для женщины, чем понять, что в ее жизни чего-то не хватает: вероятно, самого главного… Как страшно осознавать, что умрешь, не выполнив своего предназначения.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ПОДЛИННАЯ ЛЕДИ ЧАТТЕРЛЕЙ»

Глава 1

Фрида

Уже потом, когда разразился скандал и газеты превратили ее в парию, она мысленно вернулась назад и вспомнила день, когда все началось. И даже точную минуту. Временами это мгновение вставало перед глазами с головокружительной ясностью, будто фотография. Тринадцать лет семейной жизни и трое прелестных детей сливались в одну картинку. И Фрида задумывалась, как нечто столь грандиозное могло прорасти из такого пустяка.

День начался чрезвычайно волнующе. Вспыхнуло розовым огнем небо, взорвались листвой серебристые березы, в росистой траве замерцали желтые блестки чистотела, пробившегося из черной земли. Дети носились по дому, вопя: «Тетя Нуш едет из Берлина!» Монти скакал по дивану, Эльза размахивала длинными лиловыми бусами, и даже Барби во время завтрака стучала ложкой по столу, крича:

– Нуш едет!

Миссис Бэббит все утро что-то чистила, драила, вытирала пыль. Монти с Барби насобирали примул и колокольчиков, а Эльза расставила их по дому в баночках из-под варенья. Фрида испекла Apfelkuchen и щедро посыпала изрытую кратерами корочку пирога корицей и сахарной пудрой. Даже Эрнест, который обычно не выходил из кабинета, неприкаянно слонялся по дому, тыча пальцем в угольную пыль, осевшую на подоконниках, и отковыривая от плинтусов облупившуюся краску.

К полудню, когда должна была прибыть Нуш, погода переменилась. В окна сердито застучал дождь, и небо словно раскололось надвое: одну половину затянули тучи, а вторая оставалась молочно-голубой. Эрнест отправился на вокзал встречать Нуш, взмахнув перед уходом свернутым зонтом и воскликнув:

– Смотрите, не ослепните от блеска ее драгоценностей!

Он театрально прикрыл глаза, и все засмеялись, а Фрида преисполнилась смутной гордости.

Картина, увиденная час спустя, навсегда запечатлелась в ее сознании. Нуш выбралась из двуколки, приподняв подол и выставив на всеобщее обозрение изящные кружева нижней юбки и дорогие кожаные башмаки с резными каблуками и жемчужными пуговками. Отряхнув с дорожного костюма пыль и песок, она оглядела невзрачный дом с простыми кирпичными стенами, узкой входной дверью и крошечным садиком и сказала:

– О господи, бедняжка!

У Фриды не хватило духу возразить, и она повела сестру в гостиную, весело рассказывая о программе развлечений: прогулка по Шервудскому лесу, экскурсии в Ньюстедское аббатство и Уоллатон-холл.

Она прижалась к стене, чтобы пропустить Эрнеста с чемоданом сестры, и вдруг замерла, точно громом пораженная. Нуш, задрав голову, громко втянула носом воздух, будто подхватила простуду или грипп. Затем как бы подавила слабый рвотный позыв, сунула руку в перчатке в ридикюль, вытащила носовой платок и прижала ко рту.

– Дети насобирали для тебя полевых цветов, – сказала Фрида.

Еще не договорив, она поняла, что их семейный очаг вызывает у сестры стойкое отвращение, и никакие первоцветы Ноттингема не в силах заглушить въевшийся в стены запах вареных костей и кухонного газа. Она указала рукой путь в гостиную и внезапно увидела свой дом глазами Нуш: дешевые хлопчатобумажные шторы с окантовкой не в тон, вздувшаяся краска на стенах, почерневший от сажи узорчатый абажур. Даже собственноручно вышитые накидки на подушечки с алыми розами и лилиями в слоновую кость выглядели слишком непритязательными и простенькими.

Нуш оглядела комнату, брезгливо скривив губы и изогнув брови, и приподняла юбки, ступив на лысеющий ковер, словно опасалась, что на нее накинутся блохи или крысы. Придирчиво обследовала диван, вытерла носовым платком и опасливо присела на краешек. Ее взгляд вновь скользнул по комнате, отметив поднимающуюся от пола сырость, скудный очаг и дипломы Эрнеста в рамочках, гордо красующиеся на стене.

– Тебе не следовало выходить за него, он тебе не ровня. Его наглость…

Фрида уже хотела вступиться за Эрнеста и тут вдруг заметила в зеркале над очагом свое отражение: волосы скручены в растрепанный пучок, на лбу полоска корицы, поплывшие щеки не нарумянены, к губам приклеена натянутая улыбка. Почему она не умылась? И можно ведь было заколоть волосы изящными расписными гребешками, которые Эрнест подарил ей на свадьбу! А это клетчатое платье со слишком тесным после троих детей воротничком и бесформенной старомодной юбкой! Нужно меньше думать о пирогах и больше следить за собой.

Когда с улицы ворвались дети, капая дождем со шляп и мокрого платья, она с облегчением повернулась к двери.

– Раздевайтесь и высушите волосы, не то намочите тетю Нуш, – весело скомандовала она, прогоняя детей слишком небрежным взмахом руки.

– Их так взбудоражил твой приезд, дражайшая Нуш. Они хотят расспросить тебя о своей двоюродной сестричке. Как жаль, что ты не смогла взять ее с собой!

– Путешествия и дети несовместимы, – хохотнула гостья.

Она подалась вперед и слегка понизила голос.

– С тех пор как я сошла с корабля, никто не бросил на меня заинтересованного взгляда. Что случилось с английскими мужчинами?

– Они сдержанны, а ты слишком привыкла к военным. Но у меня есть для тебя кое-что получше: собственноручно испеченный пирог.

Скорее бы миссис Бэббит подала чай! Добрый кусок пирога придаст сил не замечать насмешек сестры; у Фриды потекли слюнки.

– Дети прелестны, несмотря на мокрые волосы. Они даже слишком очаровательны для отпрысков Эрнеста.

Нуш встала и расправила юбки; Фриду поразил безупречный наряд сестры; новенький, с иголочки, дорожный костюм с чересчур блестящими пуговицами и роскошными перьями цапли выглядел неуместным в их тесном, непритязательном доме.

Позже, когда Ида увела детей, а миссис Бэббит подала чай и вышла из комнаты, Нуш откашлялась и сообщила:

– Все женщины с современными взглядами в Берлине и Мюнхене имеют любовников.

Она с напускным смущением опустила глаза в чашку.

– Даже баронесса должна быть соблазнительной, иначе она никто. Я не намерена быть ничтожеством.

– Ты не ничтожество. И у тебя есть все, – возразила сбитая с толку Фрида.

– Я говорю не о себе. Как бы то ни было, мы, баронессы фон Рихтхофен, не созданы для скучной жизни. Нам это противопоказано.

У Фриды сдавило грудь, словно ее стянули металлическим обручем.

– Моя жизнь вовсе не скучная, – сказала она, указывая тяжелой, негнущейся рукой в окно.

В саду играли дети, и Фрида хотела показать Нуш, как они ее радуют. Но в голове настырно зудел тоненький тихий голосок, отвлекая от действительности: тоска, скука, ничтожество…

– Тебе следует навестить Элизабет в Мюнхене. Богемное кафе, где собираются анархисты и художники, обсуждающие свободную любовь, и твоя сестра в самой гуще событий. Я предпочитаю военных, а вот тебе, я думаю, понравится. Ты всегда отличалась радикальными настроениями.

Нуш сделала паузу, пристально разглядывая свои унизанные кольцами пальцы.

– Помнишь, как ты мочилась под грушу в отцовском саду? Ты задирала ногу, как собака. Бесстыдница!

Фрида откусила большой кусок пирога, пытаясь придумать достойный ответ. Нуш облокотилась на подушки и вновь заговорила о прошлом.

– Всегда поражалась, как ты не утонула, когда наш папаша бросал тебя в это озеро. Помнишь? Он прыгал с этого шаткого мостика, а ты цеплялась за него, как обезьяна… Да еще голые солдаты, которые там купались!

Подведенные брови сестры подпрыгнули и опустились.

– Мать ему запрещала, да что с него возьмешь. Тебе вправду нравилось? Или ты делала это в угоду старому мошеннику?

– Ладно тебе, я была маленькая.

– Он так отчаянно хотел наследника. Думаю, старый дурень надеялся превратить тебя в мальчишку!

Нуш сдернула с колен салфетку и бросила на стол.

– И вот ты здесь. Счастливая английская женушка!

Она потянулась и зевнула. Фрида размазывала по тарелке Apfelkuchen, наблюдая, как пирог рассыпается в бесформенную кучку желтых крошек и кусочков яблока. Когда в тишине резко щелкнула дверь и появился Эрнест – сутулый, с жидкой прядью светлых волос, упавшей на глаза, – она почувствовала неожиданное облегчение.

– Нуш советует мне навестить Элизабет в Мюнхене.

– Пока материнство не превратило ее в полную зануду, – кокетливо покачала плечами Нуш, и бриллианты в ее ушах пустили по столу стайку солнечных зайчиков.

– Почему бы и нет? – спокойно кивнул Эрнест. – Мы с миссис Бэббит справимся, а Ида присмотрит за детьми.

– А ты не хочешь поехать со мной, милый? – Фрида потянулась к руке Эрнеста, холодной и сухой, как пергамент.

Он редко позволял миссис Бэббит разжигать камин в своем кабинете, всегда экономил на себе.

– Мы могли бы посетить салон Элизабет и походить по театрам. Ты ни разу не отдыхал с тех пор, как мы вместе.

Он энергично помотал головой.

– Не могу, я занят. Поезжай сама.

– Одна?

Фриду охватило радостное возбуждение. Она еще никогда не оставляла детей, хотя Монти уже исполнилось семь, Эльзе – пять, а Барби – три года. Неужели это возможно? Она бросила взгляд на сестру. Нуш хладнокровно смотрела на нее, чуть склонив голову, будто кошка, узревшая мышь.

– Да, Фрида. Вернись к нам, пока не поздно.

– Гм, «поздно»… да, чрезвычайно любопытна этимология этого слова.

Эрнест замолчал и провел большим пальцем по усам.

– Скорее всего, оно берет начало от индоевропейской основы и восходит к латинскому post – после, потом, и является родственным современному английскому past – прошлый, прошедший. Производные: после, потом, опаздывать…

– Ну да: «завтра, завтра, не сегодня…» – фыркнула смешком Нуш, поправляя гребни из слоновой кости в гладко причесанных золотистых волосах.

– Когда у тебя трое детей, не так-то легко путешествовать в свое удовольствие. У тебя только один ребенок, так что тебе не понять, – уязвленно отвернулась Фрида.

Оконные стекла нервно задребезжали от острых капель дождя.

– Возможно, я все-таки съезжу в Мюнхен одна.

Сказав это, она почувствовала себя мятежницей.

– Да, пожалуй, поеду.

Глава 2

На следующий день Нуш объявила о своем намерении вернуться в Берлин раньше. Они шли домой через поля. Фрида обожала этот прогулочный маршрут из-за диких аметистовых орхидей, которые цвели здесь каждую весну. Сестру выводила из себя грязь, которая может испачкать ее кожаные сапожки и шелковые чулки. Вместо того чтобы любоваться орхидеями, она не сводила глаз с серой линии дымящего трубами горизонта.

– Ты же только что приехала, – обиделась Фрида. – Я запланировала несколько поездок. Англия весной прекрасна: вся природа расцветает, молоденькие листочки, ягнята на лужайках.

– Знаю, знаю, только мой любовник требует, чтобы я вернулась. Мы сейчас с трудом переносим расставания, – хихикнула Нуш и с деланым смущением прикрыла рот рукой.

Фрида оторопела: выходит, это и есть настоящая причина ее визита. Не повидать сестру или племянников, а похвастаться любовником.

– Мы встречаемся каждый день в наглухо занавешенной карете и ездим туда-сюда по Унтер-ден-Линден, пока не выбьемся из сил. Он страстен, ненасытен и безумно в меня влюблен. Наверняка наши крики слышит весь Берлин.

Нуш покачала головой, затем понизила голос и добавила:

– Он обожает, когда я сверху.

Фрида подумала об Эрнесте, который уходил по вечерам в гостевую спальню и лежал на узкой кровати с тощим матрасом и Библией под подушкой. Он придумал кучу отговорок, чтобы спать отдельно. У Фриды якобы беспокойный сон, она слишком громко дышит, от ее веса прогибается матрас. А ему нужно хорошо высыпаться, «особенно теперь, когда приходится кормить столько ртов». Поэтому он уходил спать в одиночестве. Фрида не собиралась говорить об этом сестре. Равно как и признаваться, что в жизни не была сверху. Нет, она не доставит Нуш этого удовольствия.

А еще… она любила ранние утра, когда дети врываются в комнату, прыгают по кровати, забираются под одеяло, выпрашивая сказку или затевая бой подушками. Если бы они с Эрнестом спали вместе, это было бы невозможно. Внезапно ее охватило нездоровое любопытство.

– Надеюсь, у Элизабет нет любовника?

– Конечно есть! Ах, бедняжка, ты и понятия не имела, правда? У нее самый необыкновенный любовник, известный на весь Мюнхен. Они исповедуют свободную любовь. Уж им-то карета со шторами без надобности!

– Ч-что?

Фрида потрясенно открыла рот. Элизабет, в числе первых женщин в Германии поступившая в университет, получившая докторскую степень и «мужскую» работу, вышедшая замуж за серьезного очкарика Эдгара! Нет, это уж чересчур. Нуш все врет.

– Мюнхен – храм свободной любви. Элизабет – новообращенная.

– И что же делают эти новообращенные?

Фрида почувствовала, что ее лицо вспыхнуло. Краснота спустилась под платье, все тело горело.

– Обмениваются любовниками. Ничего не скрывают. Открыто спят кто с кем хочет. Мне лично импонирует этот трепет, когда делаешь что-то предосудительное. – Нуш взглянула на Фриду из-под ресниц. – Разве тебя это не искушает? Эрнест такой сухарь.

– Я думала, Элизабет страшно занята своими суфражистками, двумя особняками, салонами и разбазариванием денег Эдгара, – возмутилась Фрида, которой внезапно расхотелось слушать о свободной любви и о поклонниках сестер.

– Да, она много работает в Федерации немецких девушек, но находит время и для удовольствий. Ты познакомишься с ее любовником, если поедешь в Мюнхен. Стоит поехать только ради того, чтобы его увидеть.

Нуш остановилась и принюхалась – как тогда, в холле.

– Что за ужасный запах?

– Ветер сегодня дует со стороны фабрик. Возможно, аммиак, или сера, или зольные ямы, или скотный рынок. Зато посмотри на деревья. – Фрида запрокинула голову, любуясь пыльными сережками и клейкими листочками, похожими на миниатюрные зеленые зонтики. – Разве они не прелестны?

Нуш поднесла к носу платок и помахала рукой.

– Элизабет не понимает, почему ты не хочешь открыть салон. Она принимает гостей каждую неделю – то в Мюнхене, то в Гейдельберге. Я ходила в прошлом месяце. Выступали Макс и Альберт Веберы. Аудитория гудела от возбуждения, я едва слышала собственные мысли. Тебе бы понравилось.

Нуш опустила носовой платок и вновь опасливо принюхалась.

– Она писала тебе о братьях Вебер? Макс – гений, и у него множество последователей. Элизабет убеждена, что его идеи изменят мир. По ее словам, все самые потрясающие идеи исходят сейчас из Мюнхена или Гейдельберга. По-видимому, Англия себя исчерпала.

Фрида пыталась успокоить пустившиеся вскачь мысли, глядя на пробивающиеся из земли фиалки и одуванчики, на крахмальные белые розетки терновника, на птиц, взмывающих в небо. Единственный способ выстоять – сосредоточиться на окружающей красоте, и тогда голос сестры смолкнет. Но перед глазами вставали то Нуш в занавешенной коляске с задранными выше головы бархатными юбками, то Элизабет, внимающая дискуссиям великих людей.

– Да, Элизабет часто пишет мне о Максе Вебере, о его книгах и статьях, – спокойно произнесла она, а про себя подумала: «Только о свободной любви никогда не писала».

– Макс и его брат Альберт всю ночь не давали мне уснуть, рассуждая о связи интеллектуального с эротическим. Я не поняла ни слова, но братья Веберы во всем прислушиваются к мнению Элизабет. Она говорит, что благодаря ее салонам началась новая эпоха – эпоха свободы.

Нуш громко откашлялась и взмахнула рукой.

– А может, тебе устроить салон здесь?

– Для кого? В Ноттингеме нет ни философов, ни поэтов, – ответила Фрида. – Мы тут живем спокойно.

«Чересчур спокойно», – подумала она и вновь вспомнила недавние слова сестры: скука… ничтожество… пока не поздно.

– Элизабет с Эдгаром каждый вечер обсуждают произведения Льва Толстого, если только она не с любовником. Эдгар во всем с ней советуется. Вы с Эрнестом тоже можете. Он ведь обсуждает книги со своими учениками, а ты чем хуже?

Фрида вздохнула. Разумеется, она делала все, что могла. Она пыталась обсуждать с мужем Шекспира, Стендаля и других авторов, книги которых читала одинокими вечерами. Ей хотелось поделиться своим пониманием героев, их чувств и проблем. Но Эрнест либо начинал читать ей лекции о жанрах литературы, либо исправлял грамматику. В конце концов ему надоедало, и он уединялся в кабинете, а Фрида облегченно вздыхала.

– Он слишком занят подготовкой своего монументального труда по этимологии, – опустив глаза, ответила она.

– Меня от твоей жизни в дрожь бросает, бедняжка, – передернулась Нуш и тут же облегченно рассмеялась. – Слава богу, я уже в эти выходные буду в Берлине!

Вечером Фрида забралась к Монти в кровать и обняла сына, вдыхая запах распускающихся почек и мыла. Глядя в темноту, она задумалась, каково это – быть хозяйкой салона в Мюнхене. Гул голосов, смех, толкотня, звон бокалов. Фруктовый пунш в хрустальных чашах, яркие лампы, горящие допоздна. И она сама, одетая в ослепительные шелка, с алыми маками в волосах, в самой гуще оживленных дебатов о будущем литературы. По позвоночнику пробежала дрожь.

Наутро после отъезда Нуш Фрида распахнула все двери и окна, как можно шире раздвинула шторы и подперла двери стопками книг. Комнаты залило светом, ворвавшийся в дом холодный апрельский воздух сдул с вешалки шляпы и разбросал по коридору бумаги Эрнеста. Когда Эльза спросила, что она делает, Фрида ответила:

– Хочу почувствовать в доме весну. Я уже забыла это ощущение.

– Но все же испачкается! – запротестовала Эльза.

Фрида ответила, догоняя улетевший лист бумаги:

– А ты не говори папе!

Глава 3

Монти

– Mutti, кто такие гунны? – шепотом спросил Монти.

Он не хотел, чтобы его услышали посторонние. Вокруг за столиками сидели дамы и джентльмены, а по залу кафе «Микадо» бегали туда-сюда официанты с пирожными, чаем и кофе на подносах.

– Что, любовь моя?

Мама оторвалась от книги. После отъезда тети Нуш неделю назад она много читала.

– Гунны. Это как монахи?

Монти взял очередной скон и начал выбирать из вазочки с клубничным вареньем ягоды и аккуратно выкладывать на булочку.

– Гунны – древнее воинственное племя. Свирепое и уродливое.

– А Барби назвали в честь варваров?

Он выстроил ягоды по кругу и потянулся за сливками.

– Барби – сокращение от имени Барбара, и оно не имеет ничего общего с варварами. Тебя что, дразнили в школе?

Монти задумчиво покачал головой. Он не хотел говорить маме, что старшие мальчишки обзывали его гунном и толкались, а потом отобрали ранец и подбросили так высоко, что тот открылся и книжки с тетрадками падали с неба, как листья с деревьев.

– Ты должен гордиться тем, что наполовину немец. Мы подарили человечеству великих мыслителей, к примеру этого.

Она указала на обложку книги. Это была история о человеке по имени Заратустра. Книга без картинок выглядела совсем неинтересной.

– Почему на нас так смотрят, когда мы говорим по-немецки?

– Понимаешь, сынок, – мама отложила книгу и налила себе еще чашку кофе из серебряного кофейника с крутящейся крышкой, – Германия стремится стать империей, а англичане привыкли, что империя – только у них. Они думают, что мы, немцы, становимся слишком сильными и могущественными. Англичане любят только себя.

Она бросила в кофе кусочек сахара и медленно размешала. Монти жевал и хмурился, пытаясь разобраться в маминых словах.

– Поэтому у тебя нет друзей?

Монти хотелось, чтобы она рассмеялась. Ему нравилось, когда мама смеется так сильно, что заколотые кудри вырываются на волю, а в зеленых глазах вспыхивают золотистые огоньки. Вместо этого она постучала по обложке книги и сказала:

– Почему нет? Господин Ницше – мой друг, Монти.

– Он скоро придет к нам на чай?

Мама долго не отвечала, поэтому Монти шумно проглотил крошки, прилипшие к деснам. Наверное, слова прилипли к ее рту, как крошки от скона. Он вновь громко сглотнул.

Фрида помолчала и вдруг выпалила на одном дыхании:

– Тебе уже семь, Монти, и я могу тебе сказать, только никому не говори, это будет наш секрет.

Монти кивнул и вытер испачканные кремом губы тыльной стороной ладони.

– Недавно я поняла, что во мне что-то растет и изо всех сил пробивается наружу. То, чем я могла бы стать. Трудно объяснить, mein Liebling.

Монти посмотрел на мамин живот и очень медленно кивнул. Ему не хотелось иметь еще одну сестру, а вот от братика он бы не отказался.

– Словно тайный огонь.

Она сделала паузу и приложила руку к груди, а потом к животу.

– Я боюсь умереть раньше, чем начну жить.

Монти сочувственно кивнул. Он знал, что некоторые женщины умирают родами.

– Я буду за тебя молиться, – сказал он, намазывая сливочным маслом новый скон.

– Мне помогает мой друг, мистер Ницше. – Она вновь взяла книгу. – И ты, Монти. Ты, Эльза и Барби.

Монти легонько похлопал маму по руке, как делал иногда отец. Его обеспокоило, что единственный мамин друг сидит в книге. Как может герой книги помочь родить ребенка?

– А папа знает?

– О чем, любовь моя?

Фрида подняла глаза от книги и рассеянно посмотрела на сына, как будто что-то читала, что-то очень сложное, а он мешал сосредоточиться.

– О том, что растет внутри тебя.

Монти дернул головой в сторону ее живота. Ему показалось, что живот вырос. И округлился.

– Пусть у нас будет секрет, Монти. Не стоило тебе говорить, но мне больше не с кем поделиться.

– А когда твой друг придет на чай?

Она улыбнулась и провела большим пальцем по его щеке.

– Господин Ницше давно умер, любовь моя.

Монти моргнул и стал жевать. Мама больше не читала. Она с отсутствующим видом уставилась в потолок, будто увидела там что-то страшно интересное, – очень уж долго сидела и смотрела. Он поднял голову, но ничего не увидел, даже паутины.

Глава 4

Эрнест

Эрнест решил вернуться из университета пешком. Дул пронизывающий ветер, моросил дождь, потемневшие булыжники на мостовой стали скользкими. Но ему нужно было время на размышления. После короткого визита Нуш Фрида ходила как в воду опущенная, и ему хотелось исправить ситуацию. Можно пройти через рынок и купить ей цветы. Вероятно, в цветочном киоске осталось немного тюльпанов. Или ранние гвоздики, кремовые и бледно-розовые. Пусть жена знает, что теперь они могут позволить себе настоящие цветы, культурные, выращенные специально на продажу. До сих пор Фрида предпочитала собирать жимолость с живых изгородей. Она даже рвала на лугу амброзию, несмотря на отвращение Эрнеста к сорняку, который, как известно любому английскому крестьянину, ядовит для скота.

– Мы не скот, дорогой, – смеялась она, – а цветы яркие и жизнерадостные.

Теперь этим занимались и дети. Тащили в дом вялые, поникшие полевые цветы. Расставляли по дорогим столам красного дерева банки с мутной водой. Сухие лепестки на полу. Пыльца на газете. Хорошо, что есть миссис Бэббит.

Мысли Эрнеста переключились на новую прислугу, снующую по дому: экономка, няня, садовник, который приходит косить газон. Он безуспешно пытался подражать жене, которая относилась к наемным работникам немного свысока и вместе с тем сочувственно. Эрнест завидовал и восхищался ее аристократической легкостью. Предпринимая неловкие попытки выглядеть столь же раскованно, он чувствовал себя не в своей тарелке и старался переложить общение с прислугой на плечи жены.

Ему нравилось думать о Фриде. Сколько у нее энергии! А удивительное свойство присутствовать в каждом уголке дома одновременно!.. Носится вверх и вниз по лестнице, как землетрясение. Конечно, все это отвлекало от работы, но в отсутствие жены он только о ней и думал.

После отъезда Нуш Фрида, казалось, утратила всю свою жизненную силу. Видимо, она почувствовала себя униженной из-за того, что Нуш выставляла напоказ свои роскошные костюмы и шляпки. Конечно, ее сестра сделала лучшую партию. Пусть старый, но богатый муж-аристократ с заметным дуэльным шрамом на левой щеке. О таком муже мечтал барон фон Рихтхофен для каждой из своих трех дочерей.

– Надо больше работать, – сказал себе Эрнест. – Взять больше часов в экзаменационной комиссии или попросить еще один класс в вечерней школе для рабочих. И тогда Фрида сможет заказать новую шляпу в Лондоне. С изысканным плюмажем по краю. С перьями белой цапли…

Когда Фрида играла с детьми, ее глаза так и сияли. Только вчера он пришел домой и увидел, что она лежит на полу с разметавшимися юбками, болтая в воздухе крепкими ногами в чулках. Монти объяснил, что мама изображает велосипед. Неприлично и недостойно матери семейства, конечно. Но Эрнеста так обрадовал ее беззаботный смех, что он промолчал.

Его всегда удивляла глубина материнских чувств Фриды. Она любила детей с неукротимой энергией, которую Эрнест не вполне понимал. Глядя на жену, он осознавал свою внутреннюю слабость, погребенную под слоями опыта, который он приобрел на неуклонном пути к респектабельности, к положению джентльмена. Эта слабость, неопределенная, толком не сформулированная, мучила, как комариный укус под тесной одеждой.

Мимо, нарушив течение мыслей, прогрохотал малиновый трамвай. Эрнест поспешил к рыночной площади. На мгновение перед глазами встали пышные бедра супруги. Он тряхнул головой. Нужно подумать, что такого могла сказать Фриде ее сестра? Ему не особенно импонировало сочетание хищной злобы и кокетливого высокомерия Нуш. В ней было что-то безбожное. Что-то смутно аморальное. В сознании всплыли слова из Библии. Даже в доме Моем Я нашел нечестие их, говорит Господь… По крайней мере, Фрида усвоила моральные устои матери, а не бессовестную распущенность отца или сестры.

По рынку пронесся порыв ветра, играя полями его хомбургской шляпы и норовя выдернуть торчащий из нагрудного кармана платок. Эрнест перехватил ручку зонта и оглядел оставшиеся открытыми киоски. Ни тюльпанов, ни гвоздик. Корзина с вялыми листьями щавеля и еще одна, с зелеными стеблями ревеня. Скелеты кроликов на прилавке; на костях остались кусочки полупрозрачной плоти.

– Скелет, – пробормотал он. – Происходит от греческого слова σκελετός: «остов, скелет», первоначально «высохший, сухой».

Эрнест поймал сердитый взгляд мужчины за прилавком и быстро отвернулся. Дождь припустил сильнее, нужно уносить ноги. Уже собравшись уходить, он заметил женщину, которая складывала в корзину вязаные крючком вещи.

– Я бы хотел купить кружев, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и в то же время безразлично.

Женщина сунула ему кружевной квадратик мышиного цвета.

– Последняя мода в Лондоне.

Эрнест откашлялся. Квадратики походили на носовые платки, однако что-то подсказывало ему, что это не они. Для подставок или салфеток великоваты.

– Накидки на стулья. Там, где спинка соприкасается с головой, – пояснила женщина.

– Я возьму четыре.

Эрнест отвлекся и задумался о происхождении слова «четыре». Вероятно, от греческого tetarēs. Или латинское quattuor? А до этого? Мысли пронеслись сквозь языковые хитросплетения ушедших времен – латынь, греческий, древнескандинавский, древнефризский…

Все еще думая об этимологии слова «четыре», он вдруг заметил, что стоит в прихожей и протягивает Фриде намокший сверток с кружевами.

Она разорвала бумагу и с застывшей улыбкой посмотрела на кружевные квадраты.

– Ноттингемские кружева считаются лучшими в мире, – объявил Эрнест, испытывая прилив гордости.

Это была гордость за Англию, за империю и за себя – английского джентльмена, взращенного им за годы брака. Он вел отсчет со дня своей свадьбы, когда увидел в глазах барона фон Рихтхофена неприкрытое сожаление.

Фрида бросила бумагу в мусорную корзину.

– Да, дорогой, – сказала она. – Наверное.

Она вышла из прихожей с поникшими плечами, будто одолеваемая смертельной усталостью. Да, надо отправить ее в Мюнхен. Пусть отдохнет от забот. Мюнхен – вот ответ на все вопросы.

Глава 5

Фрида

После визита Нуш Фрида постоянно вспоминала день, когда встретила Эрнеста. Чистя его шляпу, складывая зонты, полируя маленькое зеркальце, которое он держал у себя в кабинете, она закрывала глаза и представляла себе фонтан, где они впервые встретились. Она ясно помнила ощущение нагретого солнцем камня и упругого мха под пальцами. Эрнест, непринужденно опираясь на трость, рассматривал резной носик фонтана. Ей понравились задорно торчавшая в углу рта трубка, шелковый галстук-бабочка и лихо сдвинутое набекрень канотье. Он заговорил с ней по-немецки, потом по-французски и, наконец, по-английски. Это ей тоже понравилось – ум и утонченность.

Она бросилась домой и взахлеб рассказывала сестрам, какой он ученый – четыре университета, работает над множеством серьезных книг, а недавно получил должность профессора современных языков в английском городке с экзотическим названием.

– Он еще умнее, чем ты, – заявила она Элизабет.

Она не стала говорить ни о возрасте, ни о синих венах, бьющихся у Эрнеста на висках, ни о просвечивающем под редеющими волосами блестящем черепе.

Когда мать сказала, что мистер Уикли просит ее руки и хочет увезти в Англию, Фрида оторвалась от томика стихов и улыбнулась, вообразив себя женой-вдохновительницей, которая принесет в жизнь великого ученого легкость и радость. В свои восемнадцать лет, уверовав в его гениальность, она мысленно рисовала картины: они гуляют среди английских холмов, погруженные в дискуссию – философия, поэзия, политика, с легкостью переходя с одного языка на другой. Позже Фрида ощутила трепет победы над сестрами, поверив эту мысль одному только дневнику:

«Я первой выйду замуж, первой сброшу бремя девственности!»

– Конечно, он не нашего круга, – вздохнула баронесса. – С другой стороны, не требует приданого. Беднякам не до капризов.

Фриду деньги не волновали. Она хотела яркой жизни, приключений, разговоров, любви. Эрнест мог предложить ей все эти радости. А еще – Англия: само слово дышало тайной, славой, страстью. Она уже слышала зов земли Шекспира, Вордсворта и Байрона. Страна-королевство. Империя, которая простирается до самого края земли. Державный остров… почти рай… драгоценный камень в серебряной морской оправе. «Англия, Англия, Англия…» – вновь и вновь с трепетом повторяла она.

Позже, после знакомства с родителями Эрнеста в Дувре, во время которого его благочестивая матушка смущенно комкала заштопанные перчатки, а сгорбленный отец смущенно сутулился в прохудившейся от частых стирок рубашке, баронесса в бешенстве вернулась в Мец. Когда Фрида приехала домой, родители дали понять, что больше не одобряют Эрнеста. Они подшучивали над его очевидной девственностью, называли его родителей нищебродами, а низкое происхождение считали преступлением.

А Фрида увидела в скромном браке мистера и миссис Уикли надежду: трогательные жесты любви и преданности, заботливость, с которой отец Эрнеста чернил плиту для своей жены, а та каждое утро причесывала ему бороду и разглаживала складки на брюках, когда он вставал. Маленькие знаки верности и любви, которых она никогда не видела раньше.

В первые дни замужества Фрида пыталась делать то же самое: убирала крошки с усов Эрнеста и поправляла ему галстук. Собирала лютики и незабудки, делала букетики и ставила в подставках для яиц ему на стол. За завтраком клала рядом с почтой разрезной нож и срезала корки с его тоста. Появление детей все изменило. С Эрнестом что-то случилось. Она не знала, как и почему, но чувствовала, что медленно отодвигается на самую дальнюю периферию его жизни. Она потрясенно гадала: неужели он больше не любит? А любил ли когда-нибудь? Замешательство быстро сменилось гневом. Через несколько недель гнев утих, она смирилась с отдалением супруга и с головой ушла в материнские заботы.

Лишь временами спокойствие переходило в безмолвную печаль. Ей постоянно мерещилось, что она играет навязанную кем-то роль. Она чувствовала это подсознательно, хотя не могла сформулировать. Пока не приехала Нуш с провоцирующими разговорами о любовниках и салонах. И все эти намеки, что они с Элизабет – а ведь ни одна из них не обладала и долей мужества Фриды – сами выбирают себе роли. Они ведут свободную и счастливую жизнь, где есть место любви и страсти, о которых всегда мечтала Фрида.

«Я поеду в Мюнхен, – решила она, – и увижу, что они преувеличивают полноту своей жизни. Возможно, сестры просто хотят наказать меня за неравный брак».

Она положила трубку и кисет Эрнеста на дальний край письменного стола, рядом с латунной пепельницей и новым коробком спичек. Поправила серые квадратики кружева, которые лежали один поверх другого на подголовнике кресла. А что, если Нуш не врет и не преувеличивает?.. Ученая, серьезная Элизабет резвится с красавцем-любовником на глазах у всего честного народа? Что за бредовая идея!

Глава 6

Монти

Прошла неделя с тех пор, как мама поделилась с Монти огромным секретом, и ему становилось все труднее не думать о своем будущем брате или о том, что мамочка может умереть. Когда она говорила об огне внутри, то, видимо, имела в виду, что у нее жар. Монти вспомнил, как однажды болел с высокой температурой. Кровь будто кипела в жилах, и пламя лизало внутренности.

Вечером, когда отец пришел подоткнуть ему одеяло, у Монти вырвался вопрос, все это время не дававший покоя:

– Папа, откуда берутся дети?

Отец так и застыл у края кровати. В конце концов он сказал:

– Это подарок, который посылает Бог.

И кашлянул, как будто что-то застряло у него в горле.

– Если подарок, то почему так много женщин умирают?

– Это случается очень редко. Если… когда…

Папин голос прервался, он быстро зашагал к двери, как будто куда-то опаздывал. Ясное дело – в кабинет. К своим книгам.

– Женщина умрет, если у нее одновременно ребенок и лихорадка, да, папа?

Отец схватился за дверную ручку.

– Тебе пора спать. Доброй ночи.

– Но как такой большой ребенок может попасть ей в живот?

Монти услышал щелчок закрывающейся двери и торопливые шаги отца на лестнице. В голове пронеслись ужасные картины: младенцы в языках пламени, прорывающиеся сквозь мамину кожу, вылетающие изо рта, извергающиеся из головы, ноздрей, живота. А потом он увидел ее мертвой, с закрытыми глазами; она неподвижно лежала на кровати в своем лучшем воскресном платье с бархатными пуговицами. Подарок от Бога?..

На следующий день за завтраком он спросил маму, как она себя чувствует.

– Как… твой жар?

Он кивнул на ее живот и стал с преувеличенным вниманием намазывать тост джемом, равномерно распределяя кусочки цукатов.

– Жар? – удивилась она.

– Ну огонь, – понизил голос Монти.

Ида с Барби и Эльзой отправились на ферму купить яиц, отец работал, а миссис Бэббит гремела кастрюлями на кухне и могла войти в любой момент.

– Огонь?

Мама повернулась к затухающему очагу.

– Все-то ты видишь, Монти.

Она отодвинула стул, подошла к очагу и бросила в огонь маленькое полено, подняв столб искр.

– А детей посылает Бог?

– В каком-то смысле да. – Мама с любопытством посмотрела на него. – На самом деле ребеночка вкладывает в живот женщины мужчина. Потом он растет, растет и выходит наружу.

Она взяла нож и начала отковыривать желтые комочки масла, беспорядочно роняя их на тост. Монти задумчиво жевал.

– А какой мужчина его туда вкладывает?

– Ну конечно папа. Помнишь быка, которого мы видели на прошлой неделе? Он залез на корову, у дуба с веревочными качелями.

Монти кивнул.

– Он вкладывал в корову ребеночка. Теперь корова будет становиться все толще и толще, а потом у нее появится теленок. Как по волшебству!

– Да? – растерянно сказал Монти.

Он вспомнил быка с огромным красным пенисом, как тот кряхтел и сопел, и залился краской. Он все еще не совсем понимал, при чем тут Бог, но больше не хотел думать ни о младшем братике, ни о разъяренных быках, ни о папе, залезающем на маму.

– Мам, давай поедем сегодня в Шервудский лес? Вдвоем, без Эльзы и Барби. И возьмем с собой сливовый пирог!

– Ты еще позавтракать не успел! – Мама потянулась через стол и сжала его руку. – Мне нравится, когда у тебя хороший аппетит, Монти.

Она доела последний кусочек тоста и встала. Монти посмотрел на ее живот. Вырос или показалось? Нет, вроде бы такой же, как раньше. Он решил присматриваться к маминому животу каждый день. И если что, рассказать папе. Кто-то ведь должен ввести его в курс дела. Даже если Монти посчитают ябедой.

Глава 7

Фрида

Пока Фрида готовилась к Мюнхену – отдавала в починку шляпы и обувь, смазывала петли дорожного сундука, – от сестер продолжали приходить письма: Нуш сожалела, что не сможет выбраться в Мюнхен: ее не отпустят ни любовник, ни портниха. Элизабет велела немедленно ехать в кафе «Стефани», в любое время дня или ночи, и напоминала, что Мюнхен превратился в настоящий оазис интеллектуальной и культурной жизни. Фрида, хоть и выбросила письма в корзину для бумаг, чувствовала странное возбуждение. Она разрывалась между беспечным недоверием и нервным предвкушением. Вновь пыталась уговорить Эрнеста поехать с ней, однако тот уверял, что это совершенно исклю- чено.

Как-то ночью ее разбудила невыносимая жажда. Потянувшись к стакану рядом с кроватью, Фрида вспомнила сон, из которого так резко вырвалась. Она нахмурилась, моргнула, выпила воды. Нет, не сон. Явственное воспоминание. Воспоминание, которое она спрятала подальше десять лет назад. Видимо, предстоящая поездка домой каким-то таинственным образом открыла маленькую дверцу в прошлое. Вытащила из темного, тесного дома и мгновенно вернула в военный гарнизон Меца. Она легла и закрыла глаза.

Фрида в гостиной, мать расхаживает по комнате и говорит что-то резким голосом. Баронесса посылает Нуш просить у командира денег, нарумянив девичьи щеки, чтобы тот растаял от ее красоты. Все больше плохих новостей. Слуги уволены. Дом заложен. Нет денег на приданое. Шансов выйти замуж за армейского капитана больше нет. Придется занимать деньги, закладывая немногочисленное оставшееся имущество. Карточные долги барона слишком велики, просто невообразимы.

Фрида заткнула уши пальцами и поежилась под гагачьим пухом. Она не хотела вспоминать, что было дальше, но воспоминания хлынули, как вода, которая нашла трещину в плотине. Юбки баронессы яростно шуршат по половицам, руки обхватывают грудь под жестким корсажем. Она придумывает жалкие оправдания для супруга, и стыд в ее голосе смешивается с горечью. Раненым в бою нелегко. Военный человек публично несет свои шрамы…

Взгляд баронессы рыскал по комнате, будто ей невыносимо было смотреть на дочерей, видеть свое отражение в их глазах. У него есть внебрачный сын, и он вынужден покупать молчание матери… Если бы у него был законный сын, чтобы унаследовать баронетство… Его постигло тяжелое разочарование… Ела устриц до тошноты… Перед рождением Фриды цыганка клялась, что будет мальчик… Все из-за тебя, Фрида. Если бы только ты родилась мальчиком…

Фрида распахнула глаза и откинула одеяло. Холодный утренний воздух вывел ее из полубессознательного состояния. Думать о прошлом не хотелось. Не хотелось вспоминать переезд в жалкую квартирку с низкими потолками, тесную, неуютную и бедную, и бесконечные обсуждения вопроса, как найти женихов без приданого. В ушах вновь зазвучал голос матери. Нуш найдет богатого мужа, она красавица. Элизабет устроится в жизни, потому что невероятно умна, а вот Фрида…

Она рывком села на кровати. Надо думать о предстоящем дне. Впереди куча дел: оставить распоряжения для миссис Бэббит, обновить подписку на журналы для Эрнеста, заказать мазь у фармацевта – Барби опять обсыпало, купить мясо в мясной лавке.

Позже, когда она выполняла все эти скучные дела, ее вдруг осенило.

– Эрнест, – сказала Фрида за ужином, состоящим из бараньих котлет и жареного картофеля. – Я хочу, чтобы наши дети знали: мужество важнее, чем внешность и ум.

Эрнест, положив перед собой стопку тетрадей, пытался одновременно есть и проверять экзаменационные работы.

– Что ты сказала, мой снежный цветок?

– Они должны знать, что смелость дороже красоты и ума.

На лице супруга отразилось искреннее недоумение, и Фриде захотелось напомнить Эрнесту о его собственной смелости, когда он отважился просить ее аристократической руки, однако тот наконец оторвался от тетрадей и ответил.

– Полагаю, мужество пригодится Монти, если он захочет сделать военную карьеру. А девочкам вполне достаточно быть такими же чистыми и красивыми, как ты.

Он погладил ее по руке и вернулся к работе.

Фрида вздохнула и отодвинула тарелку. Она как раз собиралась позвать миссис Бэббит, когда Эрнест добавил:

– Почитай Монти сказания о короле Артуре. В них полно мужества и отваги.

– А девочкам?

Эрнест помолчал, на секунду оторвав взгляд от бумаг.

– Чувство долга, верность, нравственность. Это все есть в Библии. А возможно, даже в «Сказках братьев Гримм», которыми ты забиваешь им головы. Напомнишь миссис Бэббит принести мне на ночь стакан стаута?

Он отодвинул стул, подобрал стопку сочинений и вышел из комнаты.

– Может, взять Монти в Мюнхен, чтобы он вспомнил о своем немецком мужестве? – крикнула Фрида в его удаляющуюся спину.

Ответа не последовало, лишь глухо стукнула дверь кабинета, и этот звук эхом прокатился по дому.

Глава 8

Монти

– Почему ты отвечаешь мне на английском? – повысила голос Фрида, перекрикивая шум в кафе. – Разве ты не хочешь поговорить по-немецки?

Монти старательно жевал, не произнося ни слова. Когда он говорил по-немецки, на него глазели, и кому охота, чтобы его обзывали злосчастным гунном? А дома ему нравилось, как мама говорит по-немецки. Как немецкие слова выходят из ее горла, поднимаются, падают и срываются с губ, будто выстрелы.

– Дома, – пробормотал он после длительной паузы.

– Очень хорошо.

Она потянулась через стол за новым ломтиком кекса.

– Кексы в Германии намного вкуснее. Думаю, ты должен поехать со мной в Мюнхен, Монти. Хочешь?

Плечи расслабились, а тугие узлы в животе исчезли.

– Да, очень-преочень хочу!

Монти так обрадовался, что даже не заметил вылетающих изо рта крошек. Ура, он поедет в Мюнхен!

– Я себе места не нахожу. Думаю, поездка в Мюнхен поможет развеяться.

Мама вновь открыла книгу, только она не читала. Ее глаза не двигались. Монти ласково тронул ее за плечо.

– У тебя болит животик, Mutti?

Она подняла голову.

– Что бы я без тебя делала, Монти? Ты уже такой большой мальчик.

Монти не хотелось быть большим. Он предпочел бы стать маленьким, забираться к маме на колени, гладить ее лицо и волосы и таять под мягким теплом ее рук. Как Эльза и Барби.

– Ой, смотри, Монти! – Мамин голос зазвенел серебром, и она сунула книгу в корзину. – Двигайся. Нам понадобится больше стульев.

Подняв глаза, он увидел крестного Барби, мистера Доусона. Миссис Доусон указывала на них кончиком лилового зонта, а на лице ее супруга расцветала улыбка – широкая, от уха до уха. Мистер Доусон жил в нескольких кварталах и частенько приходил в гости.

Монти нравилось, как блестят его глаза, особенно в отсутствие папы. Мистер Доусон мог бы стать маминым другом, а вот от его жены никакого толку – слишком занята вышиванием знамен для всяческих комитетов.

– Мы уже уходим! – пропела миссис Доусон. – Я спешу на женское собрание. В Ноттингем приезжает Эммелин Панкхерст. Ты ведь придешь, Фрида? Мы должны показать ей, что Ноттингем серьезно относится к избирательному праву женщин.

– Я тебе не нужен, Элена. Выпью кофе с миссис Уикли.

Мистер Доусон повернулся к ним.

– Расскажите, как поживает моя любимая крестница.

Он подмигнул Монти и уселся рядом с мамой на диванчик, хотя там было слишком мало места и она ясно сказала, что нужны еще стулья.

– Рада вас видеть, мистер Доусон.

Мама наклонила голову набок, как воробышек, и пристально посмотрела на мистера Доусона.

Монти обрадовался: сейчас мама расскажет ему о новом ребенке. Он навострил уши, чтобы не пропустить ни слова.

– У Элены вечно полный дом суфражисток-подстрекательниц, и я изо всех сил стараюсь держаться подальше от неприятностей, – закатив глаза, сказал мистер Доусон.

– Они делают важное дело. Женщины, конечно, должны иметь право голоса.

Фрида помедлила, рассеянно помешивая остывший кофе.

– Но когда я пошла на собрание суфражисток, то почувствовала себя не в своей тарелке. Они кричат, спорят, устраивают марши и ведут себя как мужчины. Я смотрю на это по-другому.

– Вот как? Слышишь, что говорит твоя мама, Монти? – ткнул его в плечо мистер Доусон.

Монти кивнул, а Фрида продолжала: медленно, подыскивая правильные слова.

– Они… слишком узко мыслят. И я считаю, что настоящую свободу принесет женщинам не право голоса. Все сложнее. Наша сила в том, что мы – другие. Чтобы сделать мир более женственным, мы должны помочь вам, мужчинам, иначе посмотреть на вещи.

– Гм… Более женственный мир, а? Что скажешь, Монти? Дадим женщинам право голоса?

Монти не знал, что отвечать.

– Мы с Монти едем в Мюнхен. Там у людей более прогрессивные взгляды.

– Надеюсь, вы вернетесь, – рассмеялся глубоким лающим смехом мистер Доусон. – Все знают, что вы не выносите Ноттингем.

– Это Ноттингем меня не выносит, – возразила она.

Монти отвернулся и устремил взгляд в окно, через которое мог видеть, не войдет ли в кафе кто-нибудь из школы. Именно тогда он услышал от мамы странные слова.

– …что-то внутри… словно догорающий костер…

Она понизила голос и рассеянно провела кончиками пальцев по горловине платья.

– …чувство, что все бессмысленно, бесцельно. Умру… и все!

Она замолчала и сцепила руки на животе.

– И конец.

Монти испуганно отпрянул.

– Почему мой маленький братик должен умереть? – выпалил он.

– Что?

Мама посмотрела на него, и кожа у нее между бровей собралась в маленькие складочки.

– Монти в последнее время одержим смертью. Все утро расспрашивал меня о Небесах.

Она выразительно пожала плечами и на несколько секунд подняла ладони к небу.

Монти внезапно почувствовал страшную усталость и боль в животе.

– Мам, у меня живот болит, – сказал он.

– Неудивительно, юноша. Сколько пирожных ты съел?

Произнося эти слова, мистер Доусон по-прежнему смотрел не на Монти, а на маму – таким взглядом, будто видел ее впервые в жизни.

Глава 9

Фрида

Предложение Нуш обсуждать литературные новинки с Эрнестом за неимением в Ноттингеме салонов задело Фриду за живое. Она пробовала – несколько лет назад, и Эрнест тогда не проявил никакого интереса, но, возможно, стоит сделать еще одну попытку?

Фрида вновь и вновь возвращалась к этой идее, рассматривая ее с разных сторон. Порой она представляла Элизабет с Эдгаром, сосредоточенно склонившихся над «Войной и миром»: у пылающего камина или в уютном свете масляной лампы. Она видела эту сцену как наяву: Элизабет подперла рукой подбородок, Эдгар поправляет очки и задумчиво трет переносицу. Она почти слышала, как сестра и ее супруг перебрасываются вопросами, высказывают свои идеи.

А еще Фрида вспоминала первые месяцы замужества, когда Эрнест каждый день приносил ей охапки книг. Когда удавалось их одолеть – в те дни английский Фриды оставлял желать лучшего, – супруг одобрительно улыбался и целовал ее в макушку, а затем собирал книги и уносил в библиотеку. После рождения Монти Эрнест стал одержим стремлением зарабатывать как можно больше, чтобы их растущая семья никогда не узнала, что такое голод. Книги приносить он перестал, видимо, считая, что чтение несовместимо с материнством.

А теперь он зарабатывал больше, дети подросли, и Фрида говорила по-английски свободно. Наверное, Нуш права: литературные обсуждения могут избавить ее от уныния и скуки, от чувства, что ей, Фриде, недоступна настоящая жизнь, какую якобы ведут сестры. И, возможно, это вернет ей Эрнеста, поможет им сблизиться. После отъезда Нуш она долго искала идеальную книгу, изучая запасы бесплатной библиотеки Ноттингема и обыскивая полки книжного магазинчика за рынком. И наконец нашла. Роман, достойный семейных чтений, против которого не станет возражать Эрнест. Готовясь удивить супруга, Фрида прятала книгу за партитурами, доставала и читала каждый день по часу, записывая свои мысли в маленький блокнотик в шелковом переплете.

Однажды вечером, когда она разучивала сонату Брамса, спрятав заветную книгу под стопку нот, в гостиную вошли Эрнест с Монти. Она перестала играть и, не убирая рук с клавиш, взглянула на часы. Половина девятого.

– Монти, любовь моя, тебе пора в постель.

– Он говорит, что слишком взволнован предстоящей поездкой в Мюнхен и не может уснуть, мой снежный цветок, – пояснил Эрнест, погладив сына по голове, и добавил: – Ты должен будешь заботиться о маме, Монти. Говорят, в Мюнхене полно нестриженых мужчин и стриженых женщин.

Руки невольно сжались в кулаки, и Фрида закусила губу. Почему он упорно называет ее снежным цветком? Снег – холодный и мертвый, а она – живая и теплая. Снежный цветок – нечто девственное, нетронутое, почти арктическое. Взгляд остановился на вазе с растрепанными кремовыми гвоздиками, которые принес Эрнест накануне. «Он хочет, чтобы я походила на эти цветы, – с горечью подумала она. – Чтобы я была изысканной белой гвоздикой».

– Эрнест, я читала «Анну Каренину». Я хотела бы поговорить о ней, когда Монти пойдет спать.

Эрнест непонимающе посмотрел на нее.

– Разве не для этого существуют ваши женские посиделки? Домашние четверги?

– Я… я от них отказалась.

Слова падали на рояль и проваливались между клавиш, покрытых слоновой костью. Она хотела объяснить, что чувствует себя изгоем в местном дамском обществе, что эти женщины скучны и придирчивы, что ей отвратительна их беспощадная борьба за превосходство. Но Монти и Эрнест смотрели на нее с таким нескрываемым удивлением, что слова замерли на устах.

– Вместо этого я читаю. Я надеялась, что мы с тобой…

Ее голос прервался.

– Я обучаю рабочих грамоте три вечера в неделю, по субботам читаю лекции в Кембридже, каждый день учу идиотов в колледже и при этом пишу фундаментальный научный труд. Чем тебе местные дамы не угодили?

Фрида закрыла крышку рояля. «А сколько времени ты тратишь на перестановку книг на полках?» – подумала она, чувствуя тугой ком в горле.

– Они добрые христианки. Что мы скажем, когда встретим их в церкви?

На лице Эрнеста отразились недоумение и досада, точно он говорил с одним из своих самых бестолковых и глупых учеников. Пытаясь проглотить ком в горле, Фрида уставилась невидящим взглядом на вазу с гофрированными гвоздиками. Как объяснить ему, что у нее нет ничего общего с добрыми христианками Ноттингема? Что она чувствует себя представительницей другого вида? Она мысленно перебирала знакомых женщин… Миссис Кларк, супруга владельца ломбарда, которая придирчиво рассматривает ее одежду и находит, что та оставляет желать лучшего. Миссис Блэк, жена торговца чаем, которая вечно жалуется на прислугу. Миссис Бертон, супруга фабриканта, которая говорит только о последней моде на шляпы… Нет, больше никаких «домашних четвергов». Лучше уж ползать по полу с детьми, читать или собирать полевые цветы. Она хотела еще раз предложить Эрнесту обсудить «Анну Каренину» – хотя бы за ужином, однако супруг предостерегающе поднял руку. Этим единственным жестом он, казалось, не просто сдвинул ее на край, а вообще вытолкнул из своей жизни. Почувствовав, как набухает и растет ком в горле, Фрида стиснула зубы. Нельзя плакать перед Монти. Что бы ни вызвало эти слезы – сожаление, гнев, досада, одиночество, – она не должна расстраивать сына.

– Поговорим позже. Когда вы с Монти думаете ехать?

– К-как только он закончит учебу, – сказала она.

Ей вдруг захотелось обнять сына, прикоснуться щекой к мягким детским волосам, ощутить его ванильно-молочное дыхание.

– Подойди и обними мамочку перед сном, любовь моя.

Она широко раскинула руки и улыбнулась. Монти не двинулся с места.

– Думаю, Монти староват для объятий с мамочкой. Я отведу его наверх.

Рука Эрнеста легла на голову мальчика, направляя его к двери.

– Пожелай мамочке спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ровным голосом произнес Монти.

Фрида не могла вымолвить ни слова. На глаза навернулись слезы, ком в горле вырос. Эрнест уже неоднократно говорил ей, что Монти пора стать более независимым, что она балует сына, что тот слишком к ней привязан. Она стиснула зубы, открыла крышку рояля и начала играть пьесу Бетховена. Руки тряслись, ноты кружили по комнате, врезаясь в стены и ударяясь о мебель. Когда Эрнест вернулся и сказал, что музыка разбудила Барби и Эльзу, она даже ответить не смогла. Просто тряхнула головой и продолжала. Казалось, ее удерживают на месте только инструмент и музыка. Перестав играть, она могла так сильно уйти в себя, что просто исчезла бы. «Кто я теперь? – думала она. – Что я?» В памяти всплыли слова Нуш… Да, Фрида. Вернись к нам, пока не поздно…

Глава 10

Эрнест

И когда уже Фрида перестанет барабанить по клавишам! От ее бурных пассажей дрожали стекла в окне кабинета. Кроме того, она три дня играла одно и то же, и это мешало сосредоточиться. Возможно, если бы у нее было больше способностей к музыке…

Эрнест устало вздохнул, набил табаком трубку и сунул в угол рта. Отодвинул в сторону несколько студенческих сочинений, надеясь найти коробок спичек. Вместо этого на глаза попался том «Анны Карениной». Видимо, его положила туда Фрида. Похоже, злосчастная книга преследует его по всему дому. Фрида ее явно не читала. Не знает ни сюжета, ни героев с их умопомрачительной безнравственностью.

Эрнест уже собирался отодвинуть книгу в сторону, как вдруг зачем-то открыл и перелистал страницы. Позже он задавался вопросом, что заставило его это сделать: видимо, отменное качество темно-бордового переплета и яркие позолоченные надписи. Заметив надпись на титульной странице, он нахмурился. Крупные закругленные буквы, театрально изогнутые. Он был уверен, что это почерк одной из сестер фон Рихтхофен. Неужели Фрида? Нет, разумеется, она не могла осквернить такую дорогую книгу.

– Bevor es zu spät ist, – прочел он вслух. Пока не поздно. Для чего не поздно? Он попытался вспомнить, чем заканчивается «Анна Каренина», и понял, что так и не дочитал роман до конца. Слишком поздно, – задумался он. – Zu spät… zu spät. Эрнест откинулся назад и пососал незажженную трубку, наслаждаясь моментом: он любил загадки.

И вдруг его осенило. Он замер, словно громом пораженный. Как можно быть таким идиотом? Вот болван! Наконец все кусочки головоломки встали на свои места: таинственная надпись, перепады настроения Фриды, ее странное, неподобающее поведение. Буквально позавчера она неловко заигрывала, теребя полы его рубашки. А вчера, когда он заводил старинные часы в зале, погладила через брюки по ягодицам. Теперь все ясно. Она хочет еще одного ребенка. Пока не поздно.

Первоначальное потрясение бесследно исчезло, как только он начал мысленно перечислять причины, почему ни в коем случае нельзя заводить еще одного ребенка. Шум. Суета. Микробы. Расходы. Если придется обеспечивать четвертого ребенка, его планы переехать в более солидный дом с хорошим садом будут сорваны. А что с книгой? И с местом в Кембридже?

Нет, глупости. Он этого не допустит. Не поддастся женским чарам. Взгляд скользнул за окно, где сгущались сумерки. Последние лучи солнца догорали в кронах деревьев, в зелени листьев, в нераскрытых бутонах и пышной белизне цветов. Весна, вот в чем дело. Вероятно, заманчивые обещания весеннего изобилия так некстати заставили жену вновь задуматься о продолжении рода. Да, в этом все дело. Проделки весны: первые зеленые листочки, пробивающиеся из почек, взрывающиеся цветами бутоны, лихорадочное стремление свить гнездо.

Эрнест оглядел кабинет: полки на всех стенах заставлены книгами, ряды и ряды книг – от пола до потолка. В алфавитном порядке, начиная с Библии и заканчивая собранием сочинений Золя. Каждая пунктуально внесена в каталог его собственной рукой. Он удовлетворенно подумал, что свое гнездо построил. А вот Фриде явно чего-то не хватает, она хочет гнездо побольше. Видимо, весна оказывает на женский организм какое-то таинственное животное влияние.

В размышления резко ворвались воспоминания детства: девять братьев и сестер склонились над мисками с постным супом, шум, гвалт, постоянные лишения. Нет, о четвертом ребенке не может быть и речи. Он никогда не сдастся. Сдаваться. Капитулировать.

– Капитулировать, – произнес Эрнест в потолок.

Тонкие стены дрожали от напора Фриды, азартно стучавшей по клавишам в соседней комнате. Капитуляция… От латинского capitulum. Замечательное слово. Копуляция. Совокупление. Стоп, при чем здесь это… Он усмехнулся. Слова имели удивительную привычку перетекать из одного в другое. Вероятно, капитуляция превратилась в копуляцию из-за мыслей о продолжении рода, размножении, весне.

Вдруг вспомнилась первая брачная ночь. Его до сих пор преследовало это воспоминание – стыд, неловкость, неестественное воодушевление Фриды. Он представлял себе репродуктивный акт совсем не таким. Потрясенный бесстыдством и несдержанностью молодой жены, он отвернулся и притворился спящим.

Внезапно захотелось раскурить трубку, чтобы прогнать непрошеные воспоминания. Эрнест зашуршал бумагами в поисках спичечного коробка и направил мысли в более приятное русло. Их первая встреча у необычного маленького фонтана в Шварцвальде, где он провел свой первый и единственный отпуск. Что на него нашло? Он ясно помнил яркую зелень заросших лесом склонов. Стройные сосны в полуденном свете тянутся ввысь, в небе кружат вороны.

Теперь ему казалось, что этот всплеск свободы – от учебы, от Англии, от привычной городской среды обитания – придал ему благородного снобизма, который совершенно противоречил его внутреннему смятению. Словно он на короткое время превратился в совсем другого человека. Он вспомнил, как Фрида протянула пухлую розовую руку при первом знакомстве. Пылающие щеки, отчаянная улыбка, аромат лаванды, исходивший от белой блузки. И ее загадочный говор – странная смесь баварского, эльзасского и силезского наречий, с вкраплениями французского. Его очаровали эти пленительные интонации. Он практически сразу понял, что эта женщина станет его единственной любовью. Хотя в то время она едва ли была женщиной. Всего восемнадцать. Но сколько очарования, сколько скрытых возможностей!

Его мысли вернулись к настоящему. Нет, четвертый ребенок абсолютно исключается. Эрнест закрыл томик Анны Карениной и сунул под стопку экзаменационных работ. Мюнхен – вот ответ. Фрида сможет побаловать себя разумным самоанализом. Две недели с Элизабет приведут ее в чувство и заставят забыть глупые идеи о большой семье. Элизабет невероятно умна и постоянно занята размышлениями об экономике и философии. Его жене это пойдет на пользу.

– Моя жена, – сказал он вслух. – Мой снежный цветок… Моя королева.

Слово «королева» – queen – заставило его задуматься. В большинстве языков оно является производным женского рода от слова король, а в английском – нет. Возможно, оно происходит от греческого слова gynē, означающего «женщина». Либо от древнесаксонского qwan, что означает «жена». В окне, словно мошкара, роились частички сажи из фабричных труб. Фрида перестала терзать инструмент, и стало слышно, как гудят, грохочут, шипят и плюются городские фабрики.

– Моя королева, – улыбаясь, повторил Эрнест.

Как он любил копаться в происхождении слов! Восхитительно: слова заключают в себе всю историю цивилизации, весь свод развития человечества – от рабовладельческого строя до свободы!..

Он поджег трубку, запрокинул голову и удовлетворенно запыхтел.

Часть II

Мюнхен, 1907

В ее жизни почти ничего не происходило, однако в глубине, во мраке, уже назревали какие-то перемены.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ВЛЮБЛЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ»

Глава 11

Монти

Пока добрались до Мюнхена, совсем стемнело. Монти думал, что уже глубокая ночь, как вдруг мама сказала:

– Мы можем поехать прямо к тете Элизабет или зайти перекусить в знаменитое кафе, которое она мне советовала. Ты как?

Монти моментально проснулся и пришел в восторг от идеи пойти с мамой в кафе поздно вечером. И ему очень нравилось, как мама подзывает носильщиков: уверенно, держа спину прямо, а голову очень высоко, как королева.

– Пожалуйста, давай зайдем в кафе!

– Ладно, только ненадолго.

Она повернулась и, пока носильщик грузил чемоданы на специальную тележку, несколько раз втянула носом воздух. Монти последовал ее примеру. В воздухе витал аромат сладких булок и жареного мяса. Мюнхен пах совсем не так, как Ноттингем, а дразняще и экзотически. Оказывается, у каждого города свой запах.

Он услышал, как мама объясняет извозчику, что им нужно в кафе «Стефани» на Амалиенштрассе, и по коже пробежали мурашки – от гордости и возбуждения. Не то что в Англии, где извозчики ее не понимают, и приходится повторять по несколько раз, а порой они даже тихонько говорят гадости о немцах.

– Как чудесно дома! – Мама провела руками по волосам и по платью, расправляя складки юбки. – Завтра ты будешь пить баварское пиво и есть настоящую еду. Нас ждет столько всего хорошего! А теперь положи голову мне на колени.

– А давай не ложиться спать до самой полуночи? Я ничуточки не устал!

Mutti ласково взъерошила его волосы. Монти нравилось, как она растопыривает пальцы, и ее руки превращаются в толстых розовых морских звезд. Если поехать прямо к тете Элизабет, мама сразу займется разговорами и распаковкой, не будет гладить его по голове, и придется ложиться спать одному, согревая телом холодные чужие простыни.

Мама прижалась губами к его щеке и покрыла лицо поцелуями, и Монти вновь вспомнил о маленьком братике. Он повернул голову и прислонился ухом к маминому животу. Надо послушать, как там братик. Но тут экипаж остановился, и мама вновь заговорила с извозчиком в своей величественной манере.

Монти сел. Откуда-то слышалось пение и гитарный перебор. Люди, болтая и смеясь, выходили из кафе с запотевшими стеклами. Он вспомнил папины слова о нестриженых мужчинах и стриженых женщинах и хотел рассмотреть, какие у них волосы, но различал в темноте только размытые качающиеся силуэты.

Глава 12

Фрида

Подавив зевок, Фрида попросила извозчика подождать. В поезде в поры въелись пыль и копоть, и когда она ускорила шаг, то почувствовала неприятный запах от собственных подмышек. Глупая затея – идти в кафе в такой поздний час.

– Послушай, Монти, давай лучше поедем к Элизабет. Время позднее, и от нас воняет.

Где там! Монти уже спрыгнул на землю, и при виде его огорченного лица у Фриды не хватило духу вернуть сына в экипаж. Она взяла его за руку, толкнула стеклянную дверь кафе и потрясенно ахнула. На секунду она подумала, что по ошибке вошла в чью-то гостиную – такая там царила интимная, уютная атмосфера. Стены обшиты от пола до потолка дорогим мореным дубом, окна задрапированы бордовыми жаккардовыми занавесками, висящими на латунных карнизах. На мраморных столах стоят лампы с шелковыми абажурами цвета фуксии. Под потолком слегка покачивается, словно от сквозняка, блестящая латунная люстра. И полно людей: стоят небольшими группами, сидят за столами, толпятся у стойки; над головами вьется синий табачный дым.

Усталость как рукой сняло. Кафе «Стефани» разительно отличалось от пабов Ноттингема, куда Фрида с Эрнестом изредка заходили на кружку его любимого стаута, и ничем не напоминало «Микадо» с серебряными подставками для пирожных и пустоглазыми официантками.

Фрида осмотрелась сквозь дым. Между столами ходила, напевая что-то, женщина в цилиндре и с колокольчиком на шее. За ней шел мужчина с моноклем, гитарой под мышкой и нитками ярких стеклянных бус на шее. Между столиками сновали официанты с подносами над головой. Люди за столами играли в шахматы, писали, читали, оживленно спорили. Фрида улавливала обрывки стихов, слышала стук кулаков по мрамору, звон ложек по ободкам пивных кружек, топот ботинок по темным половицам.

Монти вцепился в руку, не давая погрузиться в атмосферу. У Фриды отпала челюсть, и она вдруг поняла, что так и стоит в дверном проеме с открытым ртом, а официант указывает ей на столик.

– Bratwurst mit Kartoffeln bitte[1].

Она тряхнула головой, ошеломленная и растерянная, будто слишком быстро шагнула из одного мира в другой.

– Что это за странные люди? Почему они не спят? – громким шепотом спросил Монти.

– Художники, философы, писатели. Даже в столь поздний час пишутся великие стихи и обсуждаются великие мысли.

Она помолчала, почувствовав едва заметное мерцание внутри. Несмотря на дымовую завесу и тусклое освещение, зал играл ослепительными красками. Блестели голые плечи, звенели золотые и серебряные браслеты на руках. В красных плюшевых креслах сидели роскошные женщины в ярких кимоно и расшитых дирндлах. Даже у некоторых мужчин на шее были повязаны красные платки.

– Почему они так смешно разговаривают?

Пальцы Монти вновь вцепились в ее руку. Фрида наклонила голову и прислушалась. Она узнала французский и немецкий говор, разумеется, и что-то непонятное, певучее. Русский? Итальянский?

– А там что?

Монти мотнул головой в сторону дальней стены. Там виднелось другое помещение с ярко освещенной зеленой гладью бильярдных столов. Она хотела рассказать сыну о бильярде, как вдруг певица вспрыгнула на соседний стол и швырнула гитаристу с моноклем свой цилиндр, обнажив очень короткую стрижку с выбритым затылком. Колокольчик у нее на шее звенел, посетители хлопали и кричали:

– Давай, Мариетта!

Шахматисты отвлеклись от игры и лениво подняли головы. Официант в фартуке бросил певице желтую розу, которую она вставила за ухо.

– Думаю, сейчас мы услышим прекрасную немецкую музыку, Монти.

Фрида захлопала в ладоши вместе с толпой, взволнованная и воодушевленная. Как быстро прошла усталость от долгого путешествия!

– Это та самая стриженая дама, о которой предупреждал нас папа?

– Тише, слушай.

Гитарист взял несколько аккордов и ухмыльнулся в лохматые усы. Бусы у него на шее звенели, и он отбивал такт каблуком. Еще больше людей вскочили с мест и зааплодировали, крича Мариетте:

– Давай, начинай уже!

Мариетта медленно размотала шифоновый шарф на талии и бросила в толпу. Затем расстегнула жакет и тоже швырнула в публику, явив взорам рубашку с желтым кружевом. Колокольчик ободряюще звякнул.

– Что она делает? – спросил Монти таким громким и высоким голосом, что несколько человек обернулись и посмотрели на него.

– Собирается танцевать, но ей слишком жарко.

Фрида начала раскачиваться в такт музыке. Пальцы Мариетты теребили завязку на сорочке. Затем она резко дернула за ленточку, вытащила ее и уронила на пол. Рубашка раздулась на мощной груди. Фрида испугалась. Нужно увести Монти. Пока не увидел лишнего. Пока эта женщина не сняла еще что-нибудь. Она отодвинула стул.

– Мы уходим, Монти.

В переполненном жарком зале стало нечем дышать, стены вокруг сомкнулись. Толпа улюлюкала и рукоплескала. Двое мужчин за соседним столом чокались пивными кружками в такт аккордам гитариста. Раздался голос Мариетты, чистый и пронзительный.

– Нам не стыдно, друзья мои анархисты. Почему мы должны стыдиться? Наши тела прекрасны – так задумано природой!

Дергая за бретельки сорочки, вращая бедрами, чтобы освободиться от бриджей, она вызывающе смотрела на Фриду. Фрида потянулась за шалью, чтобы набросить ее на голову Монти. К несчастью, шаль упала на пол, а Монти решил не сдаваться.

– Я не поел колбасок, – завопил он. – Ты обещала колбаски!

– Мы должны идти, немедленно! – Она схватила сына за плечи и попыталась развернуть к двери.

– Мои колбаски, – взмолился он. – Я есть хочу!

Высокий мужчина в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутом жилете протиснулся мимо них к танцовщице.

– Неужели никто не поможет этой бедной девственнице?

Он положил руку на ширинку галифе Мариетты и принялся расстегивать пуговицы.

– Не подавляйте своих чувств! – воскликнул он, когда кожаные штаны соскользнули с бедер и упали вниз.

– Благодарю, мой князь тьмы, – пропела Мариетта, спихнула ногой бриджи со стола и, выгнув шею, блаженно закрыла глаза.

– Нам нужно идти!

Фрида потащила Монти к двери. Эрнест никогда не простит ей, если его сын увидит в кафе обнаженную танцовщицу. Как она ему объяснит?.. Толпа бесновалась. Стоял оглушающий гомон: топот ног, бренчание гитары, звон столовых приборов и посуды, высокий зычный голос.

– Верни мальчика! Чего ты боишься? Пусть он увидит мою роскошную грудь. Мою восхитительную задницу!

Фрида толкнула стеклянную дверь и выпихнула Монти на улицу.

– Ой, я не заплатила! Помогите ему подняться, будьте добры.

Вернувшись в кафе, Фрида увидела в мерцающем тумане кружащееся в танце обнаженное тело Мариетты, бледную грудь с накрашенными сосками; люди смеялись и бросали в цилиндр монеты. Несколько секунд Фрида стояла и смотрела. Сердце тяжело бухало за ребрами. На верхней губе выступил пот. Мариетта кружилась так самозабвенно, что страх показать Монти голую танцовщицу уступил место другому чувству, которого Фрида не могла расшифровать. Мариетта стояла на столе, беззастенчиво наслаждаясь взглядами. Она перестала кружиться и начала вилять бедрами и гладить их руками. И все время улыбалась, словно ощущение своих пальцев на коже доставляло ей удовольствие, словно она упивалась собственной наготой, свободой, которую она приносит.

Фрида бросила на стол несколько монет и повернулась к двери. Корсет врезался в ребра, высокий воротник блузки впился в горло, тугой и тесный пояс сдавливал талию. Шпильки царапали скальп. Даже туфли вцепились в ноги, как щупальца. Она слишком долго ехала. Надо было надеть ночную рубашку и идти спать.

Позже, уложив Монти в постель, она тщетно старалась уснуть – ничего не выходило. Все казалось неправильным, неудобным. Она раскрывалась и дергала ночную рубашку. Кнопки давили в грудь. Слишком тесные манжеты и горловина врезались в запястья и горло. Наверное, миссис Бэббит перестаралась с кипячением, и сорочка сбежалась. Или она слишком много ела в дороге. А что, если…

Она сбросила рубашку, открыла окно. Не думая ни о чем, прикрыла глаза и стала кружиться, виляя бедрами. Провела руками вверх и вниз по бедрам и представила, что слышит аплодисменты. Сегодня она будет спать голой. Не нужно сражаться с пуговицами ночной рубашки. Руки блуждали по груди и вниз по животу, звенела воображаемая гитара. Фрида покачивалась в такт мелодии, волосы свободно струились по плечам. В ногах чувствовалась удивительная легкость, как будто сила притяжения исчезла и земля больше не тянула вниз.

В открытое окно падала полоса серебряного лунного света. Фрида скользнула в луч, запрокинула голову и начала танцевать.

Глава 13

Фрида

Элизабет деловито сновала по столовой, разглаживая салфетки, поправляя столовые приборы, смахивая со скатерти крошки черного хлеба.

– Я рада, что Монти спит. Мальчик, должно быть, смертельно устал.

– Ну, рассказывай, пока он не спустился. Твой новый любовник – я хочу знать о нем все.

Фрида огляделась: нет ли в пределах слышимости слуг.

– О прислуге не беспокойся, у нас нет от них секретов. Они все знают Отто – как и любовницу Эдгара.

– У Эдгара есть любовница?

– Да, конечно. Фанни, графиня цу Ревентлоу.

Элизабет взяла чайник и налила себе чаю. У нее даже рука не дрогнула, как будто говорить за завтраком о любовниках – самое обычное дело.

– Фанни – замечательная. Правда, я не согласна с ней в вопросе женской свободы.

Элизабет задумчиво отхлебнула чаю и добавила:

– Фанни считает, что подлинное раскрепощение возможно только после отмены института брака, когда женщины получат полную сексуальную свободу.

– Сексуальную свободу? – удивленно моргнула Фрида. – А как же ваш брак?

Она намазывала на хлеб толстый слой желтого масла. Поспав обнаженной, Фрида проснулась голодная, охваченная непонятным восторгом. Теперь ликование постепенно угасало. Элизабет говорила о своей жизни откровенно и прозаично. В их детстве все было иначе. Баронесса знала, что у барона есть любовницы, однако никогда не называла имен и вообще не поднимала эту тему.

– По-моему, свободная любовь только укрепляет брачные узы. Я обожаю Фанни, а жена Отто – одна из моих самых близких подруг. Никто никого не обманывает. В любом случае, – Элизабет сделала паузу и понизила голос, – Отто не такой, как все. Он врач. Он понимает женское тело.

Фрида подняла бровь.

– Он разбудил меня, Фрида. – Элизабет скользнула в кресло и засопела ей в ухо. – Я не знала столь изысканных удовольствий. Отто открыл мне мою истинную природу. С Эдгаром я никогда не испытывала такого экстаза.

Элизабет испустила обморочный вздох. При этом у Фриды возникло странное ощущение, что комната вокруг нее сжалась, как если бы сестра втянула в себя весь воздух и все свободное пространство или придвинулась к ней и затянула шнуровку корсета. Она сидела и молчала, изнывая от неутолимого желания испытать то, что познали сестры.

– Ты уже целую вечность намазываешь это масло, Фрида. Возьми немного сыра!

Фрида ошеломленно кивнула.

– А знаменитые интеллектуалы братья Веберы?

– Конечно, они тоже часть мюнхенского эротического движения. Макс привносит научный подход во все, что делает, даже в секс! Но Отто… Доктор Гросс… настолько хорош, что мне теперь больше никто не нужен. Я свободна.

Элизабет склонилась над столом, глядя на нее блестящими и круглыми, как мраморные шарики, глазами.

– Ты могла видеть его в кафе «Стефани». Он ведет свои исцеляющие беседы за столиком в углу.

Фрида положила на тарелку толстый кусок сыра и так сильно вонзила в него вилку, что зубцы прошли насквозь, оставив в твердом белом квадратике аккуратный ряд отверстий.

– Что за исцеляющие беседы?

– Он лечит людей, заставляя их говорить. Он открыл, что корни многих болезней таятся в мозгу. В подавлении эмоций или воспоминаний.

Элизабет сделала паузу и понизила голос.

– Но больше всего – в подавлении сексуального инстинкта. Эти идеи еще не дошли до Ноттингема? Ты не слышала о докторе Фрейде из Вены?

– Нет, – надтреснутым голосом сказала Фрида.

– Исследования Отто очаровательны! Именно этим словом он определяет свои терапевтические беседы. Он верит во власть женщин. У него крайне необычные взгляды, и все же он излечил сотни людей.

Элизабет начала отодвигать кутикулы аккуратно подстриженным ногтем большого пальца.

– Почему бы тебе не попробовать? Вдруг ты обнаружишь в своем подсознании последствия устричной диеты, на которой сидела мама, надеясь сделать из тебя мальчика.

– Мне бы хотелось еще раз сходить в это кафе.

У Фриды екнуло сердце. Какое необычное место, подумала она, вновь услышав бренчание гитары, звон колокольчика. Там она мгновенно почувствовала себя как дома, хотя не понимала причины. Отсутствие английской манерности и сдержанности? Или воздух, кипящий новизной, чувством свободы?

Элизабет искоса взглянула на нее из-под ресниц.

– Ступай и поговори с Отто.

Фрида потягивала остывший чай, внимательно рассматривая нетронутый сыр с рядом дырочек. На краткий безрассудный миг она представила, как танцует, затаив дыхание, на столе с мраморной столешницей. Вообразила прохладный камень под босыми ногами, жадные взгляды мужчин и женщин на своей груди, бедрах…

– Фрида! Ты меня слышишь?

– Ладно. Я пойду и встречусь с твоим любовником…

– Вот и хорошо. Тогда я смогу отправить тебя домой счастливой и довольной.

Элизабет рассеянно провела рукой по животу.

– Из тебя вышла отличная мать, Фрида. Роди еще одного ребенка.

– Я хочу стать чем-то большим, чем племенная корова, – ответила Фрида, задетая небрежно-безразличным тоном Элизабет. Как будто Элизабет благодаря своему блестящему уму может стать выдающейся личностью, а она, Фрида, способна только рожать детей.

– А почему ты не хочешь участвовать в деятельности английских суфражисток? – Элизабет устало вздохнула, разочарованная политической безынициативностью сестры. – Эрнест ведь не станет возражать?

– Ты прекрасно знаешь, что у него есть четкое мнение о том, какой должна быть женщина и чем ей следует заниматься. Он хочет, чтобы я полностью посвятила себя материнству. Только дело не в нем…

Фрида замолчала и поморщилась. Однажды она пошла на собрание суфражисток в салон миссис Доусон. Но когда высказала свое мнение, что изменения начинаются не с права голоса, от нее все отвернулись. Она пыталась объяснить на своем не совсем правильном английском, что новому обществу необходим новый образ женщины, что одного лишь права голосовать за законы, написанные мужчинами, недостаточно, а то, что они будут вести себя как разгневанные мужчины, не приведет к желанным изменениям. После этого ее попросили уйти или заняться пошивом транспарантов, а еще она услышала, что кто-то назвал ее надменной тупой немкой.

– Разыщи Отто. Он тебе понравится – у него твой непокорный дух, – хладнокровно заметила Элизабет. – Правда, Эрнест и Англия почти выдавили из тебя бунтарство, которым ты отличалась в детстве. Но я не забыла, как ты швырялась гнилыми яблоками в несчастных солдат, ныряла голышом и писала под грушевые деревья, бесстыдница.

Она умолкла и рассмеялась.

– Причем у тебя не выходило. Помнишь, как струйка бежала прямо по твоей ноге?

– Это было давно, – засмеялась в ответ Фрида.

– А помнишь, как ты ныряла в пруд в Шварцвальде, распугивая лягушек? – Элизабет вновь расхохоталась, теребя жемчужные пуговки на блузке. – Я знаю прекрасное место для купания. Тебе не понадобится купальный костюм. Мы часто бываем там с Отто, Эдгаром и Фанни.

– Все вместе… без одежды?

Мысленным взором Фрида увидела, как они лежат голые на нагретых солнцем камнях, раскрасневшиеся от солнечных лучей и распустившиеся, как цветы; в небе лениво плывут облака, а в траве мерцают катарантусы и колокольчики.

– Озеро глубокое, и там можно нырять.

– Нырять, – задумчиво повторила Фрида, и это слово вдруг показалось ей самым прекрасным на свете.

Глава 14

Фрида

В кафе «Стефани» кипела жизнь. Мужчины в разномастной одежде пили кофе и читали газеты. Женщины с распущенными волосами в бархатных накидках и коротких кожаных штанах ледерхозен беседовали над ломтиками мраморного торта. Фрида узнала кое-кого по прошлому вечеру; некоторые строчили в блокнотах или делали зарисовки. Какой-то бородач колдовал у мольберта, источающего запах краски и скипидара. В комнате с бильярдными столами Фрида заметила Мариетту в черных бриджах и шелковом цилиндре, с важным видом ходившую между столами, размахивая хлыстом. «Даже в этих шахматистах больше жизни, чем в любом завсегдатае таверны в Ноттингеме», – подумала Фрида и спросила у официанта, пробегавшего мимо с пивными кружками над головой:

– Где я могу найти доктора Отто Гросса?

Тот кивнул на двух женщин и мужчину, склонившегося над столом с пустыми стаканами и кофейными чашками. На них падал широкий луч шелковистого солнечного света, танцевавший на стаканах и бросавший отблески на пол вокруг стола.

Фрида немедленно узнала Отто: это он кричал «ничего не подавляйте», когда раздевалась Мариетта, а потом небрежно дотронулся до бриджей и помог ей расстегнуть ширинку. Он совсем не походил на врачей, к которым обращалась Фрида в Ноттингеме, когда Барби обсыпало, а у Эльзы ни с того ни с сего началась диарея. Она смотрела, очарованная его золотыми волосами, которые торчали непослушными вихрами, тяжестью плеч, длинными жилистыми руками. Появилась Мариетта, прошелестела мимо Фриды и остановилась перед столом Отто, сделав обиженную мину и взмахнув хлыстом. Отто рассмеялся, ловко поймал рукой кончик хлыста и показал, чтобы она уходила.

– Извините, вы ждете Отто?

Женщина с короткой мужской стрижкой постучала Фриду по руке.

– Сейчас, должно быть, ваша очередь? Не позволяйте Мариетте влезть без очереди. Она думает, что ей все можно.

Незнакомка рассмеялась и протянула руку.

– Фанни цу Ревентлоу.

Фрида с завистью заметила, что из-под свободного платья с восточными узорами выглядывают босые ноги с ногтями, неряшливо выкрашенными фиолетовой масляной краской. Не успела она представиться, как Фанни взяла ее за талию и подтолкнула к столу.

– Идите, – шепнула она.

Фрида сглотнула, у нее пересохло во рту.

– Я сестра Элизабет Яффе, меня зовут миссис Уикли.

– А, миссис Уикли из Англии!

Отто откинулся на спинку кресла и посмотрел на Фриду так пристально, что ее охватило волнение. Он похлопал по пустому месту рядом с собой.

– Присаживайтесь. Вы красивее своей сестры. Она мне этого не говорила.

Фрида опустила взгляд на свою длинную темно-синюю юбку с туго затянутым корсетом и испытала приступ стыда.

– Настоящая красавица у нас – Нуш, – взяв себя в руки, сказала она.

– А вы, значит, разрываетесь между красотой и умом?

Отто галантно открыл портсигар.

– Не то чтобы разрываюсь… – засмеялась она, смело потянувшись за сигаретой.

Эрнесту не нравились курящие женщины, но Фрида надеялась, что курение придаст ей более современный вид и отвлечет внимание от заурядной одежды.

Взяв сигарету, она почувствовала себя мятежницей. По спине пробежали мурашки.

– Расскажите о своем браке.

Отто кивнул на ее обручальное кольцо и устремил на Фриду выжидающий и любопытный взгляд. Она чувствовала тепло его ноги под столом и мягкость бархатной подушки. Все звуки исчезли. Слышались только пульс на запястье и стук сердца под блузкой, вдруг прилипшей к подмышкам.

– Вам здесь нравится, не так ли, миссис Уикли? В вашей душе что-то меняется. Я вижу это по сиянию глаз.

Она потрясенно отпрянула.

– Мюнхен теперь – центр мира. У нас больше поэтов, художников, философов, чем в любой столице. – Он выпустил густой столб дыма. – Однако в данный момент меня интересуете только вы, миссис Уикли.

Внутри что-то шевельнулось и расслабилось. Ей снова девять лет. Она стоит у озера. Ветер развевает волосы. Барон подгоняет ее, колотя прикладом винтовки по упавшему дереву.

– Покажи своим сестрам, как нырять, Фрицль. Ныряй, мой мальчик!

Фрицль? Мальчик? Да, Vater…

– Доктор Гросс, не могли бы вы объяснить, в чем суть ваших терапевтических бесед?

Он наклонился к ней, погладил пальцем усы.

– Только если ты будешь звать меня Отто. У нас здесь все просто, без формальностей. Мюнхен – город революции.

Глава 15

Фрида

На следующей неделе Фрида каждый день посещала кафе «Стефани», беседовала с Отто, затем обедала с завсегдатаями – художниками и философами. Каждый раз Отто подбрасывал какую-нибудь новую идею, настолько смелую, что ей требовалось несколько минут, чтобы ее принять. Мир без войн и армий. Страны без правительств. Города, где женщины носят мужскую одежду и ходят с распущенными волосами, а мужчины носят женскую одежду и отращивают длинные волосы. Места, где дети воспитываются, не зная, кто их родители. Общество без законов, религии или учреждений, где люди любят, но не вступают в брак.

За переполненными столами, над которыми вился сигаретный дым, друзья Отто превозносили его талант. Нетерпеливо выплескивалось из кружек пиво. Бежали по мраморным столешницам кофейные ручейки. Из тарелок и ртов вылетали крошки черного хлеба. Льняные салфетки вытирали вспотевшие лбы. Голоса сливались в громкий неразборчивый рокот. Стучали кулаки. Гремела посуда. Развевались кимоно.

– Ты должна поехать в Аскону, – сказала как-то раз Фанни, за обе щеки уписывая Wurstsalat.

– О нет, – ответила Фрида. – У меня в Англии муж и дети.

Фанни так расхохоталась, что колокольчики на щиколотках зазвенели.

– Неужели ты можешь вернуться ко всему этому? Не смеши меня!

А позже, за кофе, Фанни наклонилась к ней и прошептала:

– Ты еще не спала с Отто?

Фрида покачала головой.

– Должно быть, он в тебя влюблен, – понизила голос Фанни. – С твоей стороны будет ужасной глупостью вернуться домой, не воспользовавшись всеми преимуществами терапии. Это приносит освобождение. Тебе сестра наверняка рассказала?

Фрида кивнула.

– Мой муж – хороший человек.

Фанни фыркнула и зазвенела браслетами.

– Ты чересчур старомодна! Женщины добьются свободы, только если станут сексуально равными мужчинам и не будут ограничивать себя одним человеком, который обращается с ними как с движимым имуществом.

Позже Отто взял ее за руку и прижался губами к тыльной стороне ладони. Его усы щекотали кожу, и по телу пробежали мурашки. Когда он поднял голову, мысль о том, чтобы переспать с ним, уже не казалась Фриде настолько дикой или возмутительной. Зачем еще Элизабет послала ее к нему?

Зародыш идеи прорастал во тьме всю ночь, заставляя Фриду бессонно ворочаться в постели. Она старалась не замечать этот зародыш, а потом хотела задушить и выбросить. Однако мысль возвращалась, с каждым разом все ярче и заманчивее. Почему нельзя испытать экстаз, которым хвасталась Элизабет? Преклонение и свободу, о которых распиналась Нуш? Что ей мешает? Фрида спала беспокойно и проснулась, изнывая от желания. Она умылась, быстро привела себя в порядок и поспешила в кафе «Стефани». Монти и остальных детей увели в зоопарк, так что перед ней лежало долгое, яркое и соблазнительное утро.

В кафе было тихо. У окна делали наброски художники. В углу склонились над шахматной доской двое шахматистов. Официанты поливали пальмы в горшках и вытирали пыль с медных карнизов. Фрида села за столик напротив дверей и заказала кофе и венский шницель. Она чувствовала, как внутри что-то медленно распускается. Словно открыла старую книгу и нашла меж страниц засушенный цветок. Слегка поблекший, плоский, с оборванными по краям лепестками. И все же цветок. Целый.

Официант принес шницель и кофе, и Фрида начала резать мясо, не сводя глаз с двери. Она вдруг почувствовала острый укол вины. Еще не поздно передумать. Не придется обманывать ни Элизабет, ни Эрнеста. Она может уйти, вернуться домой и собрать вещи. Надо думать о матери, которую распутство отца сделало ожесточенной и мстительной. О ненависти, которая бушевала между ними.

Ничего не получалось. Она могла думать только об Отто, о его стройном теле, о его пробуждающих к жизни словах.

Качнулась на петлях дверь. Он вошел, остановившись на мгновение в дверном проеме, в ореоле струящегося с улицы солнечного света. На секунду его силуэт выделился темным контуром, но, когда Отто поспешил к ней, эффект исчез.

Он сел рядом, затушил сигарету и стал искать в кармане другую. Фрида воспользовалась случаем рассмотреть его и увидела сквозь тонкий хлопок рубашки грудь – две золотые песчаные дюны, гладкие, теплые и податливые. Отто сидел так близко, что она чувствовала запах древесного дыма, исходивший из его пор, и что-то другое: запах мужской кожи, решила она. Ей нравился этот аромат, которого она очень давно не слышала. Позже она задавалась вопросом, не этот ли опьяняющий запах заставил ее так прямо и без обиняков выпалить:

– Можно я тоже буду твоей любовницей?

Ее бросило в жар. Горячая волна поднялась по затылку, залила лицо и кожу головы. Фрида опустила взгляд в тарелку, но, несмотря на смущение, почувствовала триумфальный трепет. Впервые в жизни она потянулась к тому, чего хотела, забыв о приличиях и уместности. Она сама сделала выбор и приняла решение.

– Мне нравится твоя прямота. Как ты знаешь, я верю, что нельзя подавлять свои чувства.

Отто вставил в мундштук слоновой кости новую сигарету, зажег и выпустил тонкую струйку дыма.

– Сексуальная свобода – единственное лекарство, в котором нуждается мир. Такие женщины, как ты – не испорченные добродетелью, христианством, демократией, патриархией, – наше будущее. Женщины, которые не боятся требовать, чего хотят, которым хватает смелости жить в своем теле.

Его слова прожигали насквозь, и, пока он говорил, прошлое медленно отодвигалось. Она словно остановилась на рубеже, после которого нет возврата. Рука Отто скользнула ей на колено. И это прикосновение тоже несло в себе обещание чего-то нового и необычного.

– Я хочу избавиться от всех своих запретов. Поможешь мне?

Она отодвинула тарелку, салфетка упала на пол.

– Тебе придется делить меня с моей женой, с твоей сестрой и с некоторыми пациентками. Я не верю, что один человек имеет право владеть другим.

Он смотрел на нее пристальным, изучающим взглядом, от которого она чувствовала себя цветком, раскрывающимся на солнце.

Фрида кивнула. На рубашке Отто не хватало нескольких пуговиц, и в этих местах виднелось тело. Ей безумно захотелось прикоснуться к нему, засунуть пальцы под рубашку и почувствовать тепло. Перед ее мысленным взором возник образ Эрнеста, утопающего в любимом коричневом кресле и сжимающего в руке, покрытой венами и испещренной пигментными пятнами, стакан темного пива. Как получилось, что Отто прекрасно ее понимает, а она замужем за человеком, который ее почти не знает, смотрит на нее и не видит?

– Ты на многое способна. Но ты должна свергнуть патриархов твоей жизни, пока они тебя не уничтожили. – Он провел большим пальцем по контуру ее губ и отстранился. – Я пишу статью о типах личности. Хочешь прочесть?

Фрида подумала, что ослышалась. Эрнест никогда не просил ее почитать свои работы. В самом начале семейной жизни она предлагала помощь, просила его рассказать об исследованиях или о студентах. Он, смеясь, отмахивался, словно это было нечто невообразимое, абсурдное. А однажды заявил, что у нее недостаточно подготовленный ум, и от этой фразы у нее по спине пробежал холодок.

– Пойдем ко мне.

Отто взял ее руку, подержал в своих, позволяя почувствовать ток, который пробежал между ними.

– Я никогда не желал никого так сильно, как тебя.

Он прижал ее руку к своему гулко бьющемуся сердцу.

Фрида внезапно ощутила свою наготу под платьем, под нижней юбкой, под сорочкой, корсетом и панталонами.

– Да, – сказала она. – Да.

Глава 16

Фрида

– Я должна сказать Элизабет.

Фрида провела пальцем по груди Отто, над трепещущим сердцем, по извилистой линии волос, разрезающей живот. Две ночи с Отто способствовали преображению, суть которого она не могла облечь в слова. Вместо вялой, безжизненной крови в венах струились электрические искры, превращающие ее в нового человека. После первого акта любви Фрида открыла глаза и обозрела все вокруг словно впервые. «Как новорожденный младенец, впервые увидевший мир», – ошеломленно подумала она, лежа в объятиях Отто, тяжело дыша, и почему-то вспомнила первые минуты жизни Монти. Глаза, которым была всего одна минута от роду, удивленно смотрели на нее, на Эрнеста, на свечи, догорающие на подоконнике. Насколько ярким и сияющим должен был казаться ему окружающий мир! Как ей в эту минуту.

В последующие минуты она испытывала странное ощущение, словно пребывает вне времени и пространства, между небом и землей. Отто продолжал рассуждать о революции и анархии, о том, как психоанализ изменит мир, а она лежала в блаженной истоме, слыша только стук ветра в оконные стекла, церковные колокола и перезвон молочных бидонов, выгружаемых из тележки. Но теперь надо подумать о сестре.

– Ты еще ей не сказала? – удивленно поднял глаза от своих записей Отто.

Он сидел рядом и лихорадочно строчил в блокноте, записывая все о ней для статьи о типах личности.

– Нет.

Фрида откинулась на валик дивана и закрыла глаза. Рядом с Отто она казалась себе великолепной и непобедимой, но, как только вспомнила о необходимости признаться Элизабет, это чувство улетучилось. Она смутно подозревала, что сестре не понравится их сближение и та попытается как-то утвердить свою власть. Как в детстве.

– Она не станет возражать. Элизабет верит в свободную любовь. – Отто беспечно взъерошил залитые солнцем рыжие вихры. – Она будет счастлива делить меня со своей сестрой, как счастлива делить меня с лучшей подругой, моей женой.

Он рассмеялся и притянул Фриду к себе.

– Здесь, в Швабинге, мы верим в сексуальную революцию и гибель патриархата.

– Расскажи мне об этом месте в Швейцарии, об Асконе.

Фрида зарылась лицом в его грудь. Она любила, когда он говорил о революции. Ей нравилось, как падают и летят его слова, точно акробаты в цирке.

– Революция уже началась, Фрида. В Асконе мы боремся с семейным патриархатом. Вся еда, имущество и дети там общие.

Отто отодвинул блокнот и поднял голову.

– Это единственное место в мире, где женщины свободны – потому что в семье нет власти отца. Одиночества тоже нет, ведь все равны и по-настоящему заботятся друг о друге.

– Нет одиночества?

Она вздрогнула, вспомнив свою жизнь в Ноттингеме. Долгие годы ее спасали от одиночества только книги. Однажды зимним днем Фрида совершила поразительное открытие: после замужества она стала еще более одинокой.

– Нет, – решительно произнес Отто. – Мы будем там счастливы, любовь моя.

Фрида взяла из лужи чернил, растекающихся по листу, ручку Отто.

– А детям там хорошо?

– Там всем хорошо. Никто не испорчен собственностью, властью. Люди полностью свободны!

Он отобрал у нее ручку и наполнил из чернильницы рядом с кроватью.

– Перевернись.

Она легла на живот, почувствовала, как кончик пера царапает ягодицы, вдохнула кожаный запах диванной подушки.

«В Асконе я могла бы носить кожаные штаны – подумала она. – И чулки горохово-зеленого цвета». Перед глазами промелькнула картина: Монти, Эльза и Барби бредут голышом через мелкий ручей, а стайки серебряных рыбок плавают у их ног и кусают за пальцы.

– Эрнест никогда не позволял детям бегать без одежды, – сказала Фрида, приподняв голову. – Однажды я повезла их на море, и они целую неделю бегали голышом. Я боялась, что они ему расскажут.

– Возьми с собой детей. Мы сможем делать что захотим, следовать зову тела, сердца, чувств. Мы станем свободными духами. Самими собой!

«Это все, чего я хочу, – подумала Фрида. – Быть собой. Всего лишь быть собой. Почему это так трудно, так тяжело?» Она почувствовала на ягодицах теплое дыхание Отто.

– Что ты написал?

– Женщина будущего.

Он вновь подул на надпись.

– Ты мне всю жизнь снилась. Я не знал, что это ты, а теперь понимаю: это был пророческий сон о том, сколь совершенной может быть женщина. Ваши суфражистки не понимают, что женщина не в силах стать свободной, пока не отпустит свою сексуальность. Акт любви – маленькая революция.

Его голос взлетал, опускался и кружил по комнате.

– Я никогда не встречал женщины, до такой степени сексуально свободной, как ты. Естественной, непосредственной, способной отдаваться и получать наслаждение, тогда как все остальные представительницы вашего пола сухи и зажаты от постоянного подавления чувственности. Это своего рода гениальность, Фрида.

– Значит, я гений? – рассмеялась она.

– Да, гений жизни. Тебя держали в заточении в… этом, как его…

– В Ноттингеме, – подсказала она.

– От самого этого слова несет преисподней. Полетели со мной!

Он притянул ее к себе, так что перехватило дыхание, прижался губами к губам и поцеловал с такой безудержной страстью, словно это был их последний поцелуй и он хотел навсегда запечатлеть его в памяти.

Глава 17

Эрнест

В среду Эрнест, как обычно, вернулся с урока для местных шахтеров и рабочих после десяти часов вечера. Урок выдался не лучший. Он сделал все возможное, чтобы заинтересовать учеников, но усталость лишила его выступление привычного блеска. Ему также не удалось сдержать зевоту, когда начались поэтические чтения, хотя ученики читали замечательные произведения прекрасного английского поэта, лорда Теннисона.

Миссис Бэббит оставила ему стакан стаута и бутерброд с сыром, однако Эрнест так устал, что не мог есть. Он задумался, не слишком ли много набрал уроков и экзаменационных работ. Видимо, переоценил свои силы. Но ответственность за семью давила на его сутулые плечи тяжким бременем, и он твердо решил, что Фрида должна иметь роскошную лондонскую шляпу с перьями. Если заказать шляпу вовремя, ее можно будет надеть в церковь на праздник сбора урожая в сентябре.

Недавно Эрнесту опять начал сниться работный дом, вблизи которого он жил в детстве. Он понятия не имел, почему его преследует этот сон, тем не менее после отъезда Фриды и Монти не прошло ни одной ночи, чтобы он не очнулся, холодный и вспотевший, от сна, в котором его вместе со всей семьей тащат босиком в работный дом. Пожалуй, сегодня лучше лечь в супружеской спальне, на широкий мягкий матрас с запахом жены на подушке. Эрнест скучал по Фриде. По тому, как она ходит по дому с небрежной, ленивой грацией, которой обладают только высшие классы. Скучал даже по грохочущему фортепиано и невыразительному пению. Без нее дом казался слишком тихим, пустым и унылым.

Он поднялся в детскую и посмотрел на спящих дочерей, изумляясь, какими умиротворенными и счастливыми они выглядят. Эрнест любил смотреть, как спят дети; жаль, что в последнее время редко удается застать их бодрствующими. Он забрался в постель Фриды и вдохнул ее запах. Интересно, думает ли о нем жена, лежа в гостевой спальне в доме Элизабет. «Наверное, она сейчас тихонько похрапывает», – с улыбкой подумал он.

А может, пьет чай с Элизабет и обсуждает «Анну Каренину». Или детей. Конечно, превосходная логика Элизабет и ее выдающиеся познания в экономике поставят мозги Фриды на место. «Бридж, – подумал он. – Надо найти ей бридж-клуб». Эрнест терпеть не мог карточные игры, однако жена профессора Киппинга недавно упомянула, что бридж вошел в моду в высшем дамском обществе Ноттингема. Да, надо поискать бридж-клуб.

Позже, так и не сумев уснуть, он прокрался в свою комнату и нашел Библию. В детстве отец каждый день читал ему Библию. И теперь, когда его мучила бессонница, он наугад открывал Библию и читал, пока не одолевал сон. Только нельзя терять бдительность, иначе одно обольстительное слово вызовет путешествие по филологическим и этимологическим тропам, которое приведет его в такое возбуждение, что о сне останется лишь мечтать. Любое слово, даже числительное, местоимение, предлог или союзы – все что угодно могло отправить его разум по спирали сквозь пространство и время, заставляя перебирать все знакомые языки.

Эрнест зажег лампу и открыл Библию.

«Однако я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы…»

Глава 18

Монти

Монти проснулся от громких голосов матери и тети Элизабет. Он знал, что сейчас ночь, потому что сквозь ставни не просвечивало солнце и очень хотелось спать.

Он зевнул, потянулся и протер глаза. Книга так и лежала на кровати. Должно быть, он уснул, читая.

Монти откинул одеяло. Надо поговорить с мамой: ее не было дома весь день, и тетя Элизабет злилась и страшно шумела, убирая посуду после чая. Обычно она не прикасалась к посуде, ведь для этого есть прислуга, а вчера сама убирала тарелки, звенела приборами, гневно сдернула со стола скатерть. Он тихо вышел в коридор. Тетя Элизабет говорила очень громко. И очень сердито.

– Поверить не могу, Фрида! Как ты могла?

– Ты же проповедуешь свободную любовь! Я думала, ты порадуешься за меня.

Монти навострил уши. Свободная любовь – это интересно.

– У него есть я! И жена – кстати, моя лучшая подруга. И иногда ему приходится помогать своим пациенткам. А ты ему не нужна.

Монти услышал яростный шелест тетушкиных юбок и стук каблуков.

– Ты же сама посоветовала мне терапевтические беседы. Разве ты не подразумевала…

– Конечно нет! Ты бы хоть об Эрнесте подумала.

Монти крался по коридору, пока не замер у двери в гостиную. Он знал, что подслушивать нехорошо, но очень уж хотелось рассказать маме о железной дороге Фриделя и попросить такую же на Рождество.

– Почему мы не можем его делить? Тебе что, жалко?

– Исключено, Фрида. Мы сестры, это почти инцест.

– Глупости!

– Ты ничего не понимаешь. Забудь о нем.

Голос тети Элизабет задрожал, как будто она сейчас заплачет. Монти притих. Он не хотел, чтобы тетя плакала.

– Чего я не понимаю? Он хочет увезти меня и детей в Аскону. Честно говоря, для меня это огромное искушение. Похоже, у них там настоящая революция. Мне нравится идея жизни в коммуне… никакой собственности… не надо втыкать в голову шпильки и заковывать ребра в корсет. И вообще, Отто считает, что в Ноттингеме я трачу свою жизнь впустую.

Монти замер. О чем она говорит? Увезти его и Эльзу с Барби – куда? И почему мама говорит о нижнем белье?

– Не будь дурой, Фрида! Правда заключается в том…

Наступила долгая тишина. Монти слышал, как кровь стучит в ушах. А потом заговорила мама – громко и сердито.

– Ты ревнуешь! Ты не хочешь со мной делиться. Где же твоя свободная любовь? Ты лицемерка, Элизабет. Завистливая лицемерка!

Монти вжался в стену. Он никогда не слышал, чтобы мама так кричала. Он хотел тихонько вернуться в свою комнату, но если они услышат, то подумают, что он шпионит, и ему влетит. И он остался стоять, будто ноги приросли к полу. Тетя Элизабет заговорила очень тихо, почти неслышно – ему приходилось напрягать слух.

– У меня будет ребенок. От Отто.

Наступила тишина, такая долгая и глубокая, что Монти испугался, как бы они не услышали стук его сердца через стену.

– Отто знает?

– Еще бы ему не знать! От него рожает половина Мюнхена.

– Ты уйдешь от Эдгара? – едва слышно прошептала мама.

– Конечно нет. Эдгар воспитает этого ребенка как своего. Ты знаешь, что жена Отто тоже беременна?

Тетя Элизабет вздохнула, потом скрипнул стул, как будто она села. Монти тихонько попятился. Он не хотел больше ничего слышать. Не хотел, чтобы его застукали. Он хотел просто читать свою книжку. Внезапно он превратился в Робин Гуда, который садится на коня, натягивает поводья и скачет галопом по зеленым лугам в Шервудский лес. Мимо полян с колокольчиками, через лощины, заросшие пушистым ломоносом, напоминающим стариковскую бороду, малиновой фотинией и борщевиком, все дальше и дальше. Над головой взмывали стрижи, рассыпались во все стороны сороки, кружили в небе сарычи. А Монти все скакал и скакал.

– Монти! Что ты здесь делаешь? – раздался вдруг острый, как кусок стекла, голос тети Элизабет.

– Я захотел пить.

Он опустил голову, лицо горело. Вышла мама, обняла его.

– Oh mein Liebling. Ну-ка, скорее в постель. Уже очень поздно.

Он прижался к маме, вдохнул ее запах и почувствовал, что она пахнет неправильно; не ландышами и не фиалками, как ее любимое мыло. И в этой стычке с тетей Элизабет тоже было что-то неправильное. Мама никогда не повышала голоса и ни с кем не спорила. Позже Монти задумывался, не приснилась ли ему вся эта история.

Глава 19

Фрида

Узнав, что Элизабет носит ребенка Отто, Фрида испытала какое-то не совсем понятное чувство. Конечно, ее ужасно раздражал эгоизм сестры, поведение которой шло вразрез со всеми идеями Отто. И в то же время в ее раздражении таился какой-то гадкий зеленый осадок. «Зависть, – неохотно признала она. – Я завидую тому, что у Элизабет будет ребенок Отто». Элизабет вновь удалось заполучить то, чего Фрида отчаянно желала для себя; это мучило и унижало, обесценивая вновь обретенное чувство свободы.

Появление этого ребенка все меняет. Как можно продолжать роман с Отто, если ее родная сестра носит его ребенка? Если Элизабет против?.. Рука непроизвольно метнулась к животу. А если она тоже?.. Ей страстно хотелось вынашивать ребенка Отто, чтобы их что-то связывало. «Странно, с Эрнестом ничего подобного не было. Каждый из детей – Монти, Эльза и Барби – маленькое чудо, совершенно не связанное с отдаленным функциональным актом, благодаря которому появилось на свет. Ребенок Отто – другое дело. Это дитя станет символом, знаком надежды и любви. Отто чувствует то же самое. Накануне он бросился ей в ноги, умоляя родить ему ребенка. «Это будет гений, – сказал он. – Свободный дух, который вырастет вместе с остальными моими детьми в Асконе».

Раньше Фрида не замечала его непоколебимого уважения к материнству, к матриархату. Она постоянно думала о том, насколько лучше был бы мир, если бы больше людей приняли взгляды Отто на матриархальное общество, как в Асконе. Аскона… слово таяло на языке сладким нектаром. Ее дети играют босиком в ручье, их волосы развеваются на ветру, желтое солнце ласкает бледную кожу, над ними простирается огромное яркое небо. Вместо грязного, закопченного Ноттингема они будут видеть ослепительные альпийские вершины и сверкающие бриллиантами озера с залитыми солнцем берегами. Дети, растущие свободно, как горные цветы.

На следующее утро, сидя на кровати Монти и гладя его по голове, Фрида почувствовала, что зависть уходит, уступая место глубокой безмятежности. Теперь она могла прикасаться к сыну, а не цепляться за него. Необъяснимая смесь отстраненности и любви. Довольство и нега.

– Хочешь пойти в кафе «Стефани» и познакомиться с моим новым другом? – спросила Фрида.

Она лелеяла смутную надежду, что они все вместе уедут жить в Аскону, хотя понятия не имела, когда и как это произойдет. Порой идея начинала казаться смехотворной и невозможной, однако время от времени Фрида давала волю фантазии и вновь начинала надеяться.

– Да! – обрадовался Монти. – А можно мне кусочек пирога?

В кафе, полном народу, стоял пьянящий запах сигар и русских папирос, на столах виднелись липкие следы пролитого накануне шнапса. В углу, как всегда, буйствовали анархисты, а у барной стойки поэты читали друг другу только что написанные стихи. Отто выскочил из бильярдной, окликнул Фриду и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– Кофе. И что-нибудь мальчику… Яблочный штрудель!

– Это Монти, старший из моих детей, – сказала она.

– Здравствуй, Монти! Ты такой большой, а как похож на свою красавицу мать! – Отто взъерошил мальчику волосы. – Хотел бы участвовать в революции? А жить в раю? Похоже, ты чрезвычайно одаренный мальчик, Монти. Но домашнее хозяйство, патриархат и отцы способны уничтожить любого гения. Сыновья должны подняться и восстать. Необходимо искоренить отцов во всех обличьях. Ты готов бороться?

Он хлопнул Монти по плечу.

– Не обращай внимания, любовь моя. Мой новый друг очень возбудим. Давайте сядем у окна.

Отто сел с ними за стол. Он беспокойно притопывал ногами, окликал друзей и приятелей. Фриде нестерпимо хотелось обнять его за шею, сказать, что чувствует, как меняется ее жизнь, но не знает, что теперь делать, как быть с сестрой. Она посмотрела на Монти, налившего огромную лужу сливок в тарелку с яблочным штруделем, и ее чувства вернулись к сыну. «Я как стрелка компаса, – подумала она, – прыгаю от одного человека, которого люблю, к другому». Когда Монти пошел посмотреть на шахматистов, Отто наклонился к ней и прошептал:

– Меня пригласили выступить на конференции в Амстердаме. Сможешь туда приехать? В сентябре?

Фрида кивнула, уже зная, что найдет способ.

– И мы вместе распланируем нашу дальнейшую жизнь. Без тебя у меня нет будущего. Мой гений полностью зависит от тебя, возлюбленная моя. Мне очень понравился твой сын. Возьми его с собой, привези всех своих детей.

– А ребенок, которого родит тебе моя сестра? – спросила она спокойным и ровным тоном.

– Он будет расти вместе с нашим ребенком. Все они могут расти в Асконе. В Асконе хватит любви на всех.

Отто прикурил ей сигарету и посмотрел на горящую спичку.

– Психология бессознательного – вот философия революции, которую должны возглавить женщины. Первой настоящей революцией будет та, которая объединит женщину, свободу и дух в единое целое. Ты, любимая, поможешь строить в Асконе новый мир.

Фрида закрыла глаза. Жующие, глотающие люди, запахи кофе и хлеба – все исчезло. Несколько секунд она думала только об этом обещанном рае. О своем истинном «я», о том, как она будет работать вместе с Отто над его блестящими идеями в новом Эдеме, где их будет тревожить только крик чибисов и смех детей.

– Меня ждут пациенты, – вскочив с места, объявил Отто. – Скоро вернусь.

Фрида кивнула и вновь прикрыла глаза, уплывая в свою мечту об Асконе, чистую и великолепную.

– Что значит ис-коренить?

Она открыла глаза. Монти вернулся от шахматистов и озабоченно отряхивал брюки.

– Это значит избавиться.

– Почему твой друг хочет ис-коренить отцов?

Фрида засмеялась.

– Он мечтает изменить мир, чтобы им правили не только мужчины. Он мечтает уничтожить патриархат. Садись, я расскажу тебе о храбром новом мире, где нет армий, войн и ненависти, а только любовь и добро.

Глава 20

Фрида

На следующий день Элизабет объявила, что возвращается в Гейдельберг – помогать Максу Веберу писать книгу о религиях Востока. Фрида восприняла слова сестры как скрытое позволение продолжать роман с Отто. Она с удивлением поняла, что интеллектуально насыщенная жизнь Элизабет, которую та вечно выставляла напоказ, впервые за все время не вызывает у нее ни малейшего чувства зависти. Она приписывала свое спокойствие влиянию Отто, который привлек ее к своим исследованиям, особенно к работе над новой теорией о типах личности. Их вечера теперь проходили по обычному сценарию. Она перечитывала его заметки о чертах характера за угловым столиком в кафе «Стефани», вносила дополнения и замечания. После вдохновенных обсуждений приходило желание, словно невыносимый голод. Они удалялись в комнаты и несколько безумных часов занимались любовью.

За два вечера до возвращения в Англию Фрида пришла домой и обнаружила, что Элизабет ждет ее в гостиной, баюкая живот.

– Я думала, ты вернешься завтра.

Фрида поспешно пригладила волосы. От нее разило Отто – крепким, мускусным запахом.

– Мы с Эдгаром хотим, чтобы ты прекратила эту нелепую интрижку.

Фрида вспыхнула, внутри что-то щелкнуло.

– Я помогаю ему с работой, позволяя лучше понять, как работает человеческий мозг. Он говорит, что я единственная по-настоящему раскованная женщина, которую он встречал в жизни.

Господи, неужели она это сказала? Слова повисли между ними, как провода. Губы Элизабет сжались в тонкую белую полоску. Она скрестила руки на груди.

– У меня будет его ребенок, а не у тебя.

– Думаю, у меня тоже.

Фрида мрачно посмотрела в окно, ее рука машинально потянулась к животу – последние несколько часов внутри как будто что-то шевелилось.

– Не сочиняй! Откуда ты можешь знать так скоро?

– Почему ты не хочешь делить его со мной?

– Потому что ты моя сестра!

Элизабет подошла к вазе с лилиями и щелкнула пальцем по увядающей головке цветка. На пол упало облачко желтой пыльцы.

– Кроме того, Эрнест никогда не согласится на открытый брак.

– Просто мы с Отто хотим быть вместе. Я знаю, тебя он тоже любит…

– Отто не способен любить. Он интеллектуальный гений и несравненный любовник, но этим его достоинства исчерпываются. – Элизабет многозначительно похлопала по своему животу. – Зачем бы, по-твоему, я просила Эдгара воспитывать этого ребенка?

– У тебя есть и Отто, и Эдгар. Да еще братья Веберы. Почему я не могу иметь кого-то, кто меня ценит, вдохновляет? Я тоже хочу получить свою долю удовольствия и счастья.

– Если ты намерена предложить открытый брак Эрнесту, ты сошла с ума, – презрительно рассмеялась Элизабет. – Это безумие, преступление.

Фрида сердито потерла виски.

– Я хочу взять детей и уехать в Аскону.

«Где люди поддерживают друг друга, где все равны и свободны, и живут без обид и ревности», – обиженно подумала она.

Элизабет сердито уставилась на нее.

– Не смеши меня. У Отто нет денег, и он не понимает, что такое ответственность.

– Я ему помогаю, Элизабет. Мы трудимся над его идеями, над его статьями – вместе. Как вы с Эдгаром. И с Максом Вебером. Я чувствую себя нужной, ему и себе.

Фрида слышала в своем голосе умоляющие нотки, однако Элизабет не сводила с нее сердитого взгляда, и она продолжала:

– Все эти мысли и идеи приходили ко мне в Ноттингеме, во всяком случае зачатки идей, только я не знала, как облечь их в слова. Он помог мне понять саму себя, увидеть, кто я есть на самом деле.

Элизабет презрительно потрясла головой.

– Прекрасно. Если ты настаиваешь на продолжении этой интрижки, я не могу тебе помешать. Только Эрнест остается в неведении. Я не особенно тепло отношусь к Эрнесту, но он вас обеспечивает. Мы, женщины, ничего не стоим, если нас некому обеспечивать. Разве что ты сама…

– И как, по-твоему, это возможно? С тремя детьми на руках, не имея образования?

В комнате повисла тишина. За окном тявкнула собака, загремела цепь. Фрида подумала о давно забытой девочке, которая бежала, задыхаясь, следом за гончими барона. Отто спас эту девчушку, отпустил на свободу, вернул из мертвых. Разве можно его оставить? Ловушка вновь захлопнется, луч надежды погаснет…

Часть III

Ноттингем, 1907

Как поступить, вот в чем вопрос. Насколько далеко можно зайти, как стать собой?

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «РАДУГА»

Глава 21

Фрида

– Ты не наша мамочка. Ты надела шкуру нашей мамы, но ты совсем другая.

Голубые глаза Эльзы поймали взгляд Фриды над обеденным столом.

– Что ты выдумываешь! Наверное, у меня просто волосы стали гуще от немецкой еды.

Фрида взволнованно провела рукой по волосам и сбросила салфетку на колени.

– У меня изменились волосы, Эрнест?

– Что? – непонимающе уставился на нее супруг.

– Я говорю, волосы, они стали гуще?

Руки под столом теребили салфетку, обрывая края. Фриду уязвили слова дочери, хотя она понимала, что Эльза права. Она изменилась.

– Вы оба прекрасно выглядите. Было очень жарко?

Эрнест повернулся к Монти.

– А как вам понравилась немецкая еда, юноша?

Фрида смотрела, как Монти раскладывает кусочки отварной картошки вокруг свиной отбивной с толстой корочкой. Она задумалась над словами Эльзы: «ты не наша мамочка». Несмотря на утомительную дорогу, она чувствовала невыносимую легкость. Ее переполняла головокружительная радость от времени, проведенного с Отто. Наверное, так чувствует себя сбежавшая канарейка, когда возвращается в клетку. Питают ли ее сила бунта, радость парящего полета, даже когда она возвращается в плен? Или птица поет, потому что осознала свои возможности, и у нее внутри теплится окрыляющая надежда сбежать вновь? Фрида вспомнила о поездке в Амстердам, запланированной Отто, и подумала о ребенке, который, быть может, уже растет в ее утробе. По телу пробежала дрожь, и на секунду она почувствовала такую легкость, что схватилась за сиденье стула, чтобы не улететь.

– Что интересного в Мюнхене, кроме военного могущества кайзера?

Эрнест неторопливо отхлебнул воды. Фрида подумала, что у нее есть шанс. Возможно, если она познакомит мужа с новыми идеями, заполонившими Германию, он изменится. Как Эдгар. По крайней мере, будет с кем поговорить. «Мужайся!» – произнес внутренний голос. Она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в пропасть.

– Ты слышал о докторе Фрейде? О его идеях говорит весь Мюнхен.

– И чем же прославился этот доктор? Нашел наконец лекарство от брюшного тифа?

– О нет, все значительно интереснее. Он исследует наши подавленные чувства, неудовлетворенные желания и побуждения.

– Что-что?

Эрнест напрягся и поставил стакан на стол.

– Побуждения, которые мы загоняем внутрь. Потребность любить. Доктор Фрейд считает, что мы все это бессознательно подавляем.

Фрида говорила спокойно и уверенно, надеясь, что с ее помощью Эрнест преодолеет многочисленные наслоения ограничений, которые управляют его жизнью. Возможно, увидит наконец, кем она была и кем стала. Нельзя продолжать этот фарс, в котором она играет чужую роль. Несправедливо по отношению к обоим. Особенно если появится еще один ребенок, ребенок Отто. Сможет ли Эрнест проявить такую же щедрость и благородство, как Эдгар по отношению к Элизабет?

– А еще в Мюнхене много вегетарианцев. Они не едят мяса, – переменила тему Фрида, надеясь, что эта встретит лучший отклик.

– Распогодилось. Погуляй с детьми после обеда.

Эрнест так крепко сжимал вилку и нож, что побелели костяшки пальцев.

– Я хочу пойти к ручейку с рыбками, у меня есть банка из-под варенья, – восторженно закричала Барби. – Пожалуйста!

– Конечно, meine Liebling. Обязательно пойдем!

Фрида схватила Барби на руки и уткнулась носом в мягкие пушистые волосики. Исходивший от них запах сирени и мокрой травы успокоил ее сердце. Как только дети вышли из-за стола и отправились одеваться, Эрнест повернулся к ней.

– Ты находишь это уместным, Фрида?

Она отодвинула тарелку в сторону и спрятала руки под стол. Пальцы сжимали салфетку, лежащую на коленях.

– Ты же сам спросил, Эрнест, о чем говорят в Мюнхене. Там говорят о наших самых глубоких стремлениях и подавленных желаниях.

Она попыталась поймать его взгляд, но муж смотрел на спецовник. А когда заговорил, его голос был сдавленным и напряженным.

– Мы больше не будем вести никаких разговоров об идиотских сексуальных идеях этого доктора. Ни за ужином, ни в гостиной, ни в спальне.

Фрида вскипела. Как можно быть настолько ограниченным и нетерпимым?.. Она открыла рот, чтобы дать достойный ответ, но в последний момент решила подавить раздражение. Нельзя позволить Эрнесту разрушить ее новое настроение, иначе дверца клетки захлопнется. Она будет хранить эту чудесную, счастливую легкость так долго, как только сможет, по крайней мере, пока не доберется до Амстердама, чтобы вновь увидеть Отто.

Руки продолжали теребить салфетку.

– Еще там говорят о возвращении к язычеству, когда мужчины обожествляли женщин и преклонялись перед женской тайной.

– Так что мне, продать дом, рассчитать слуг и переехать в пещеру? – сухо поинтересовался Эрнест. – Ты будешь целыми днями высекать огонь кремнем, а я – гоняться за дикими кабанами. Или мне следует поклоняться твоему святилищу? – Он насмешливо хохотнул. – Если Германия занята такими важными делами, мы можем не бояться кайзера.

– Почему ты никогда не принимаешь меня всерьез?

– Я думал, там только и говорят о планах кайзера. В газетах каждый день появляются бряцающие оружием заголовки. Очевидно, немецкое вторжение неизбежно. Хотя жителей Мюнхена это, видимо, не беспокоит.

– Знаешь, Эрнест, в Мюнхене я курила. Там все курят. Мюнхенские врачи утверждают, что табак полезен для женского здоровья. Я хотела бы курить и здесь.

В уголках глаз закипали сердитые слезы, и Фрида сжала в кулаке салфетку, решив не сдаваться. Ни за что не заплачу! Пусть только попробует запретить. Я буду бороться!

– Поскольку я курю трубку, с моей стороны было бы невежливо не позволять тебе время от времени выкурить сигарету.

Эрнест помолчал, и линия его подбородка смягчилась.

– На мой взгляд, настоящей леди не подобает курить, но, если это полезно для твоего здоровья, как я могу возражать? Только, будь добра, не на публике. И в каменной пещере, где нам вскоре предстоит поселиться, тоже не надо.

Эрнест встал и чмокнул ее в щеку. Когда дверь за ним закрылась, Фрида закусила губу и бросила салфетку на пол. Почему он всегда над ней смеется и не хочет обсуждать серьезные вопросы? Или она недостаточно ясно и красноречиво излагает свои мысли, дает волю чувствам? И почему он хочет обсуждать только войну и газеты, когда мир гудит новыми теориями о том, как жить? Его реакция, резкая и насмешливая, предполагала, что он считает новые идеи оскорбительными. Может, он просто испугался? Неужели в этом дело?

Ее отвлекла от мыслей резкая боль внизу живота. Возможно ли?.. Или это стряпня миссис Бэббит разгулялась в кишечнике? Фрида сунула руку в вырез платья и вытащила письмо, ждавшее ее по возвращении домой, в конверте, подписанном Элизабет. Видимо, Отто написал его еще до ее отъезда из Мюнхена. Она развернула письмо, увидела неразборчивые каракули Отто и почувствовала, как быстро забилось сердце.

Второе письмо, от мужа Элизабет, Фрида прочитала и быстро бросила в огонь. В этом кратком и деловом послании Эдгар просил сжигать все письма Отто. Она ответила согласием, зная, что иначе Эдгар с Элизабет откажутся пересылать письма Отто. А она не представляла своей жизни без его весточек… Фрида не собиралась сжигать его письма. Она целый день уговаривала Элизабет выступить в роли посыльного. Эдгар оказался более сговорчивым. В конце концов оба согласились пересылать письма Отто в конвертах, подписанных от руки ими самими, чтобы Эрнест ничего не заподозрил.

Фрида любовно провела пальцами по конверту и вернула на место.

В столовую ворвалась Барби с банкой из-под джема в руках.

– Mutti, идет дождь. Мы все равно пойдем гулять? Я хочу показать тебе своих рыбок, а у Эльзы есть лягушонок.

– Конечно, пойдем. Я люблю дождь! – Фрида притянула дочку к себе и осыпала поцелуями. – Поставь эту банку и потанцуй со мной, любовь моя!

Они закружились вокруг стола, Фрида подняла Барби так высоко, что детские ножки оторвались от пола. Гнев и обида рассеялись, и она вновь почувствовала себя легкой и сияющей, как солнечный луч.

– Ты – наша мамочка. Эльза глупая… ты такая же, как раньше, просто уезжала.

– Конечно, – успокоила ее Фрида, хотя знала, что это не так.

Глава 22

Монти

Минуло три недели. Однажды Монти пришел домой из школы и застал маму в слезах. Фрида сидела за роялем и играла новую пьесу, которую он никогда раньше не слышал. Ее глаза покраснели, а мокрое лицо покрылось розовыми пятнами. Монти не нравилось видеть маму такой грустной. Особенно теперь, когда его жизнь наладилась. Мальчики в школе перестали обзывать его гунном. Похоже, они переключились на новенького, без пальцев на ногах. Впрочем, Монти все еще побаивался, ходил с опущенной головой и притворялся, что не говорит по-немецки.

– Что случилось, Mutti?

Он нежно коснулся маминой руки.

– Ах, Монти… Знаешь, почему мне так грустно?

Она обняла сына и зарылась лицом в волосы.

– Помнишь, ты спрашивал о маленьком братике?

Ее плечи обмякли, и она еще раз всхлипнула.

– Никакого братика нет.

– Показать тебе мои новые марки? Самая красивая – с попугаем. Хочешь ее увидеть?

Она кивнула и вытащила из кармана носовой платок.

– Не надо говорить папе, что я плакала. Он будет волноваться. Я выкурю сигарету и посмотрю твои новые марки.

Мама через силу улыбнулась и потрепала его по руке. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, Монти задумался, откуда она узнала, что ребенка нет. Может, в письме прочитала? Теперь ей приходит много писем. Читая, он улыбается и говорит: «Еще новости от тети Элизабет!» Порой она получает два письма от тети в один день.

Монти вытащил из-под кровати альбом с марками. Марка с попугаем точно поднимет маме настроение. Она яркая, разноцветная и пришла издалека. Он перелистал альбом и нашел марку, закрепленную в самом центре чистой страницы дополнительными петлями. Присмотревшись внимательнее, Монти окаменел. Ему показалось, что в глазах попугая, пронзительных и молящих, он увидел глаза человека. И не просто человека, а конкретного мужчины. Доктора Гросса, с его золотисто-желтыми волосами и блестящими голубыми глазами.

Монти осторожно вытащил марку с попугаем из кляссера и спрятал под ковер. Сегодня он покажет маме только английские марки. А если она спросит, где марка с попугаем, то покажет ей набор марок с другими птицами – малиновкой, зябликом, коноплянкой, овсянкой и трясогузкой. Они не так красочны, как щеголь-попугай, но все равно прекрасны.

Глава 23

Эрнест

Услышав стук в дверь, Эрнест предположил, что миссис Бэббит принесла чай. Фрида всегда входила без стука, а дети и вовсе боялись приходить в его кабинет, когда он работал. И правильно: отец должен пользоваться авторитетом и внушать уважение.

Взгляд Эрнеста остановился на фотографии жены, которую он держал на камине в отполированной рамке красного дерева. Фрида приехала из Мюнхена буквально искрящаяся, и ему стало грустно. Выходит, немецкий климат и немецкая пища подходят ей гораздо больше, чем английские. Спасибо, хоть за ягодицы хватать перестала. Видимо, Элизабет, получившая образование в университете Гейдельберга, убедила ее, что четвертый ребенок будет роковой ошибкой.

Стук раздался вновь, на этот раз чуточку громче. Миссис Бэббит всегда стучала гораздо более решительно.

– Папа, можно войти?

– Монти? – Приятно удивленный, Эрнест повернулся к двери. – Молодец, что пришел. У меня есть для тебя новые марки, а я совсем забыл. Мне дал их вчера профессор Киппинг. Из самой Америки.

– Спасибо, папа. Мама завтра уезжает в Германию.

Монти стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

– Да, хочет навестить Элизабет. Твоя тетя немного приболела. Заходи, посмотришь марки.

Эрнест поманил сына в кабинет. Мальчик выглядел бледным и расстроенным, и Эрнест вновь задумался, не слишком ли Монти привязан к матери. Он уже предупреждал Фриду, что мальчиков, которые не могут за себя постоять, травят в школе, а маменькины сынки становятся гомосексуалистами. Он знал такие случаи, и ни к чему хорошему это не приводило.

– По-моему, мы не должны отпускать маму к тете Элизабет.

Монти опустил глаза на свои ботинки, посмотрел на отца и вновь отвел взгляд.

– Почему же?

Хотелось обнять сына, тем не менее Эрнест сложил руки на груди и сухо кашлянул.

– Она может заразиться от тети Элизабет.

– Твоя мама сильна как бык. И она едет всего на неделю. – Эрнест ободряюще кивнул. – Не забывай, что Германия – мамина родина, и мы не имеем права запрещать ей ездить, куда она хочет.

– Папа, путешествовать опасно. Вдруг встретится кто-нибудь, кто…

Голос Монти прервался от волнения. Он поднес ко рту большой палец и начал грызть ноготь.

– Кого-нибудь, кто… что?

Эрнест посмотрел на Монти непонимающим взглядом. Сын вел себя чрезвычайно странно. Какая-то болезненная привязанность к матери.

– Кто хочет ис-коренить отцов!

Монти уставился на Эрнеста широко распахнутыми глазами и покраснел.

Эрнест нахмурился.

– Не волнуйся, Монти, она поедет в первом классе. Возьми марки и вставь в свой альбом.

Сын ушел, и Эрнест попытался вернуться к работе. Перед ним лежало двадцать студенческих сочинений, а он никак не мог сосредоточиться. Перед глазами стояло бледное, испуганное личико Монти, а когда оно исчезало, его сменяло лицо Фриды, румяное и сияющее. Внезапно где-то на задворках сознания начала формироваться мысль, зачаточная и темная. Нет, не может быть. Слишком неприятно и тревожно об этом думать. Он оттолкнул эту мысль. Монти чересчур много читает, у него излишне развитое воображение, он чрезмерно привязан к матери. Пожалуй, стоит проводить больше времени с сыном, играть в спортивные игры или рыбачить. Вот только времени нет. Если он хочет, чтобы Фрида была счастлива, носила модные платья и шляпки, имела прислугу, нужно больше работать.

Взгляд Эрнеста вновь скользнул к фотографии жены с маленьким Монти на руках. Сейчас она была так же красива, как семь лет назад. Немного раздалась после родов, но ему это нравилось. В Кембридже ей было бы лучше. Если поднапрячься, ему вот-вот предложат место в Кембриджском университете. Фриде там понравится: спокойнее, более образованные люди, нет черных промышленных миазмов, нависших над Ноттингемом. А когда он закончит свой фундаментальный труд по этимологии, появятся деньги на отпуск.

Эрнест вернулся к проверке работ, однако строчки извивались, как змеи, и смысл ускользал. Он набил трубку и попытался сосредоточиться на умиротворяющем ощущении гладкой трубки в руке, мундштука между губами, ароматного дыма во рту. Но тревожные мысли проползали назад, захватывали его изнутри, будто плесень, проникшая в отсыревшую стену. Он отодвинул бумаги и встал, хрустнув коленями. Надо найти Фриду, предложить помощь со сборами, возможно, поговорить о Монти.

Эрнест поднялся в комнату Фриды.

Жена стояла перед кроватью, склонив голову набок, и смотрела на платья и шляпы, разбросанные по кружевному покрывалу.

– Не могу решить, что взять, Эрнест. Желтое атласное или бледно-лиловое муслиновое?

– Я предпочитаю желтый. Он подходит к твоему солнечному нраву, мой снежный цветок.

Он вдруг вспомнил: Фрида потребовала не называть ее снежным цветком. Странно, что не окрысилась на него, как тогда. При воспоминании о неприятной стычке перед отъездом жены в Германию у него кольнуло под ребрами. Она раздраженным тоном потребовала найти другое прозвище, больше соответствующее ее характеру. Эрнеста это настолько ошарашило, что мозг будто заволокло туманом. На ум не приходило ничего, кроме гвоздики. Когда он предложил гвоздику, она так тяжело и мучительно вздохнула, что стало ясно: опять не то. И он вернулся к снежному цветку. В конце концов, он называл ее так почти девять лет. Слова приятно ложились на язык, и ему это нравилось.

– Если ты так считаешь, я возьму это.

Она обошла вокруг кровати, подняла желтое платье и бросила в дорожный сундук.

– У тебя хорошее настроение, любовь моя.

– Ты ведь знаешь, как я обожаю ездить в Германию, Эрнест. Даже если придется ухаживать за больной сестрой.

– Монти волнуется. Видимо, читает сейчас какую-то очень страшную книгу.

Эрнест смотрел на жену, посасывая трубку. Она сделала вид, что рассматривает шляпку.

– Ты ведь знаешь Монти. – Фрида уложила шляпу в коробку и возилась с тесемкой. – У него чрезвычайно богатое воображение. Наверное, он станет великим поэтом.

– Да, возможно.

– Не дыми, пожалуйста, в спальне. Ты закончил работу?

Фрида подошла к нему и поцеловала в щеку, как будто на прощание, лишь бы отделаться.

Эрнест кашлянул, посмотрел под ноги. Он хотел сказать жене, что любит ее, но слова застряли на языке.

– Мы будем по тебе скучать, – сдавленно пробормотал он.

Даже эта дежурная фраза прозвучала странно и высокопарно, как чужая, как будто он вычитал ее из книги. Почему он не может сказать собственной жене, что любит ее?

– Знаю, глупенький. – Фрида похлопала его по груди. – Я еду всего на неделю, а вы раздули из этого целую историю.

Эрнест выпрямился.

– Извини, что не могу дать тебе больше. Я возлагаю большие надежды на Кембридж. Как только закончу книгу.

Ему захотелось обнять жену, крепко прижать к себе. Но стоял день, внизу крутились миссис Бэббит и горничная, дети. Фрида тем временем отошла к комоду и начала бросать в чемодан нижнее белье.

– Да-да. Иди, работай. Заканчивай свою книгу.

Эрнест повернулся и пошел к двери. И вдруг заметил странную вещь, заставившую его на секунду замедлить шаг. На туалетном столике лежала беспорядочная стопка писем, перевязанная фиолетовой шелковой ленточкой. Наверное, это его любовные письма девятилетней давности. Или от сестер. Или от матери. Присмотревшись внимательнее, он убедился бы, успокоил трепещущее сердце. Однако внутренний голос велел идти дальше, вернуться в кабинет и продолжить работу. Кембридж! Надо отвезти Фриду в Кембридж.

Он стер эти письма из памяти одним быстрым движением, как мел с доски. И ушел.

Глава 24

Монти

– Mutti сегодня приезжает, папа?

Монти аккуратно намазывал масло на тост, чтобы оно доходило до самой корочки.

Отец отложил книгу и вздохнул.

– Могу сказать то же самое, что вчера, и позавчера, и накануне. Она приезжает завтра.

– А открытка сегодня будет, папа?

Монти разрезал тост на пять длинных кусочков и выстроил их рядом с вареным яйцом. Он надеялся, что миссис Бэббит как следует доварила белок. Монти не любил, когда на поджаренных солдатиков попадает недоваренный белок.

– Я не ясновидящий, Монти. Тебе придется дождаться почтальона.

Папа вновь поднял книгу. Монти окунул тост в яйцо. Мама всегда посылала им открытки, когда уезжала, а на этот раз – ни открытки, ни письма, ни телеграммы. Ничегошеньки.

– Тете Элизабет лучше?

Монти окунул тост в яйцо и внимательно обследовал, нет ли на нем сырого белка. Нет, только желток, темно-желтый и жидкий, правильный. Он откусил кусочек и начал сосредоточенно жевать.

– Этого я тоже не знаю.

Отец закрыл книгу и искоса посмотрел на него.

– Скоро наступит время, когда ты не будешь видеть маму в течение длительного времени, Монти. Я решил отправить тебя в школу-пансион.

Монти завертелся на стуле, как на горячей сковородке.

– А я не могу ходить в школу в Ноттингеме?

– Думаю, пансион пойдет тебе на пользу, поможет стать мужчиной.

– А как мальчик становится мужчиной?

Он заглянул в яичную скорлупу: не осталось ли на дне желтка.

– В свое время ты вырастешь. И встретишь девушку, которая тебе понравится.

Отец нетерпеливо поерзал в кресле, и Монти понял: он сердится, что миссис Бэббит не несет кофе.

– А во сколько лет мне начнут нравиться девушки?

Отец удивленно вытаращил глаза.

– У всех по-разному… А, мой кофе! Спасибо, миссис Бэббит.

Миссис Бэббит поставила кофейник на подставку, взяла со стола салфетку, вытерла чашку с блюдцем и отполировала кофейник, так что все заблестело. Отец вновь открыл книгу. От страниц пахнуло плесенью, а с переплета упала чешуйница и заскользила по скатерти.

– Мне будут нравиться все девушки?

На мгновение воцарилась тишина, затем отец сказал:

– Нет, только одна.

– И она остается с тобой навсегда?

Монти задумчиво дожевал последний кусочек тоста. Хлеб остыл, и он пожалел, что не положил на него больше джема.

– Верно, Монти. Это называется брак.

Отец вернулся к книге и начал читать, водя глазами по странице. Теперь Монти стало немного легче, хотя он не понимал почему. Может, потому что его живот был набит тостами с яйцом. В следующий миг он невольно содрогнулся: перед глазами вдруг встало лицо доктора Гросса. Пронзительный взгляд голубых глаз, растрепанные вихры рыжих волос, чудные разговоры об искоренении отцов и жизни в раю. Он услышал внезапный стук испачканного маслом ножа, упавшего на деревянный пол, затем звон пашотницы и чайной ложки, которые тоже упали на пол и заскользили, крутясь, к персидскому ковру.

– Боже мой, Монти! Что ты делаешь? Миссис Бэббит! – Отец вскочил с места, сердито тряся головой. – В этом доме невозможно спокойно позавтракать!

Монти отодвинул стул и оглядел пол. На паркете лежали скорлупки. По ковру размазались нити яичного белка. Опальная ложка с пятнами желтка прокрутилась через всю комнату и улеглась перед дверью. В глазах закипали горячие слезы.

– Все нормально. Ничего не разбилось. – Отец поднял пашотницу и поднес к свету. – Даже не треснула.

Монти облегченно вздохнул, посмотрев на испачканный желтком фарфор, и вдруг заметил краем глаза, что отец наблюдает за ним со странным выражением. Ему показалось, что папина рука дернулась к нему, но затем изменила направление и потянулась к ножу для масла. В горле застрял ком.

– Пойди подыши воздухом.

Хотя отец произнес это негромко и спокойно, лицо Монти пылало от стыда, а ком в горле не давал дышать. Он повернулся и побежал в свою комнату, сдавленно крикнув:

– Марки!

Он бежал, боясь оглянуться, чтобы папа не подумал, что он еще маленький.

Глава 25

Фрида

Поезд в Ноттингем мчался через леса и поля, горящие бронзой, медью и золотом. Деревья переливались алым, янтарным, горчично-желтым, а высокое октябрьское небо сияло такой яркой синевой, что у Фриды закружилась голова. Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях, на ноги, на дребезжащий пол купе. Ее терзало чувство потери. Как будто что-то драгоценное выскользнуло из пальцев и разлетелось на тысячи осколков.

Она влюбилась в Амстердам. С какой вызывающей откровенностью город грелся на осеннем солнце! Яркие листья кружили над мостами и улицами, плыли, как старое золото, по каналам, собирались хрустящей ржавчиной в водосточных желобах. Ей нравилось мерцание фонарей на поверхности воды, бесконечные изогнутые мосты, узкие разноцветные домики со ступенчатыми фронтонами, острый и пряный запах маринованной сельди, поднимавшийся от тележек с рыбой. Но не все было так радужно.

В Амстердаме Фрида узнала, что Элизабет разорвала отношения с Отто и нашла другого любовника. Теперь ей казалось, что Отто достался ей по наследству от сестры, которая бросила его, как надоевшую игрушку или сломанное украшение. «Она получила ребенка, которого так хотела я, а самого Отто бросила мне, – думала Фрида. – Как наш отец бросал кости собакам».

Теперь Аскона виделась ей призрачным сном, и не только потому, что Элизабет отказалась от Отто. Фрида поняла, что сестра права: Отто ужасно безответственный. За неделю в Амстердаме он показал себя с худшей стороны. Потерял ключи от отеля, забыл, где ее встретить, оставил у канала свои туфли, уснул на полуслове за завтраком, постоянно твердил о предательстве Элизабет – даже в постели, и сочинял длинные письма доктору Фрейду, которые затем сжигал в пепельнице.

Вдобавок он остался без средств – отец от него отрекся. В Амстердаме Фрида наконец поняла, что Аскона с ее головокружительными обещаниями свободы и приключений требует денег, без которых никакая идиллия невозможна. Летом дети еще могут плескаться нагими в пруду вместе с утками, лебедями и радужной форелью. А зимой им нужна одежда. И горячая еда. И огонь. Безденежье и непостоянство Отто показали, что мечтам о богемной жизни суждено остаться мечтами.

Ближе к Ноттингему пейзаж изменился. Вспаханные поля сменились черными дымящимися ямами, каменоломнями, фабричными трубами, вонзающимися в небо, словно грозящие пальцы. Фрида подумала о том, что ждет ее дома. Эрнест с зажатой в зубах трубкой вечно шуршит своими книгами, кашляет и поучает, как принято вести себя в Англии. Смеется над ее попытками поговорить о философии или поэзии. Педантично поправляет пряди волос на отполированной лысине.

Благодаря Отто – его телу, его любви, его идеям – она отреклась от ноттингемской Фриды, потерянной и одинокой. Вспомнила себя прежнюю и создала свой новый образ. Как сохранить это в Ноттингеме? Миссис Уикли… В Германии она была баронессой, ее имя имело вес, значение, историю. В Англии она никто.

– Миссис Уикли, – пробормотала Фрида, ломая пальцы. Чужое, незнакомое имя. – Снежный цветок Эрнеста Уикли, – насмешливо фыркнула она.

Внезапно ей страстно захотелось вновь стать самой собой, баронессой фон Рихтхофен. Перед глазами встало лицо Фанни, графини цу Ревентлоу. Фанни терпеть не могла суфражисток, испытывала стойкое отвращение к браку и хранила непоколебимую веру в сексуальную свободу женщин. Она жила, как считала нужным, и никогда не изменяла своим убеждениям. Фриду потянуло стать такой же, но она провела рукой по лицу, стирая Фанни вместе с крапинками копоти на щеках. Зачем? Она теперь мать Монти, Эльзы и Барби. Надо найти способ быть собой, не отказываясь от роли матери.

Не следовало идти в кафе «Стефани». Наверное, витавший там дух свободы сломал засовы и решетки ее жизни в Ноттингеме. Нет, неправда. Мюнхенские знакомства лишь подчеркнули одиночество и бессмысленность ее английской жизни. Фрида вспомнила, как впервые пришла в кафе и внезапно испытала ощущение, что ступила в яркую полосу жизни. Она повернулась к окну, посмотрела на черные поля и зловонные каналы, подняла взгляд к небу – высокому и безупречному.

Когда она приехала домой, Эрнест резал жареную свинину и раздавал детям тарелки. Барби и Эльза обняли ее и быстро вернулись к столу. Монти не отрывался от нее целую минуту, а когда наконец отстранился, она увидела, что у него в глазах стоят слезы. «Мои прекрасные дети, – сказала она себе. – Я должна попытаться найти свое предназначение в них».

– Тете Элизабет лучше? – спросила Эльза.

– Да. У нее был всего лишь легкий грипп. Ничего серьезного.

Как легко, непринужденно слетела с губ ложь. Фриде стало стыдно, но она тут же разозлилась на себя. Несправедливо, что ее сестры могут делать все, что заблагорассудится, а ей приходится унижаться враньем.

– Так зачем ты тогда ездила?

Эльза устремила на нее пристальный взгляд.

Фриду вновь охватило чувство вины. Эльза знает. Догадывается. Нет, чушь, ей пять лет!.. Фриду бросило в жар. Подмышки вспотели. Отто. Внезапно она почувствовала на себе его запах, словно приглушенный аромат старых духов. Она отвернулась от стола. Наклонилась. Притворилась, что уронила носовой платок. Нужно взять себя в руки. Она в Англии. Здесь ее семья.

– К нам приходил мой крестный! – сообщила через стол Барби. – Он принес мне подарок.

– Мистер Доусон?

Фрида поймала на себе влюбленный взгляд Монти и на секунду задумалась, не прав ли Эрнест. Возможно, Монти слишком к ней привязан… Или сын знает, что она лжет?

– Что подарил тебе мистер Доусон, моя дорогая?

– Ягненка из настоящей овечьей шерсти, – пропищала Барби.

– Меня не было дома. Его принимали Ида и миссис Бэббит. – Эрнест осмотрел лезвие разделочного ножа и положил его рядом с сочащимися остатками свиной рульки. – И кто же развлекал мистера Доусона? Вы ведь не оставили его на милость Иды и миссис Бэббит?

– Я, я! – воскликнула Барби. – Я нарвала цветов для миссис Доусон, потому что она вывихнула ногу. Я сама.

– Умница.

Фрида отправила в рот вилку с кусочком мяса, желая успокоиться и отвлечься, но при мысли об Отто мясо превратилось в безвкусный картон. Она с натянутой улыбкой обвела взглядом свою семью. Дети и Эрнест сидели с прямыми, как палки, спинами. Все в комнате казалось застывшим, бесцветным, неправильным.

– Нам надо сделать ремонт, – сказала она, отодвинув тарелку. – Придумать что-то поярче. Здесь слишком темно и душно.

– Не переусердствуй. Мы не хотим напрягать глаза, – сказал Эрнест.

Она посмотрела через стол на мужа, отметив основательность, с которой он ел и одевался. Галстук с идеальным узлом. Начищенные до блеска запонки. Крахмальный воротничок и манжеты. Неизменно холоден и сдержан. От лысой макушки до туфель из лакированной кожи. Она задумалась, всегда ли он был таким. Эрнест как будто выбрал роль английского джентльмена и со спокойной решимостью вживался в этот образ. Фрида позавидовала его устремленности.

Она растроганно посмотрела на детей, однако Эльза бросила на нее сердитый взгляд, Барби гоняла по тарелке горошек, а Монти методично отделял картофель от моркови.

В ушах жизнеутверждающей фугой звенели слова Отто. «Не позволяй им тебя уничтожить. Не дай себе умереть. Ты – женщина будущего». Она взглянула на Монти, надеясь, что он улыбнется. Мальчик выглядел тихим и задумчивым, как будто отражал ее собственные чувства. Затем сын одарил ее ангельской улыбкой, и она заговорщически подмигнула.

– Сядь прямо и ешь с закрытым ртом, Монти, – сказал Эрнест и неторопливо обернулся к Фриде. – Сомневаюсь, что миссис Бэббит пустит тебя к себе на кухню, мой снежный цветок. В твое отсутствие она полностью захватила кухню, кладовую и буфетную.

– К себе на кухню? Это моя кухня!

Впрочем, думала Фрида вовсе не о кухне и не о миссис Бэббит. Она думала о письмах, обещанных Отто. Когда они придут? Эти письма стали для нее спасательным кругом. Письма Отто и дети. Больше у нее ничего не осталось.

Кафе «Стефани»

Амалиенштрассе, Мюнхен

Моя дорогая Фрида!

Ты должна срочно завести любовника. Не медли, иначе будет поздно. Отбрось все эти глупости с верностью. Решись ради меня. Это поднимет твой дух и будет напоминать о грядущей революции. Смерть моногамии! Найди кого-нибудь, кому можешь доверять. Кто поможет тебе выжить. Ты нужна мне живой, Фрида. Никогда не забывай, что ты – женщина будущего, а моногамия – орудие патриархата.

Твой любящий и преданный Отто

Часть IV

Ноттингем, 1908

Перед нами встает важный вопрос: «Что есть наше истинное я?» Разумеется, оно сильно отличается от наших представлений о том, кто мы и кем должны быть.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА»

Глава 26

Эрнест

Эрнест сидел за письменным столом и смотрел в окно. Недавно распустившиеся в саду нарциссы покачивали желтыми головками на ветру. Ближе к земле виднелись желто-лиловые короны крокусов, а на некоторых деревьях уже можно было разглядеть крошечные пушистые почки. Хорошо, что пришла весна. Зима выдалась долгая и холодная, дети беспрестанно простужались. Фрида делала вид, что все хорошо, но Эрнест видел: она чем-то обеспокоена. Наверное, волнуется за детей – и за Элизабет, которая родила в декабре третьего ребенка и всю зиму писала Фриде письма. Он видел в корзине для бумаг конверты, хотя понятия не имел, куда девались сами письма.

Эрнест потянулся через стол за трубкой и нечаянно задел рукопись своего опуса по этимологии. Это напомнило о необходимости придумать название. Оно должно выражать его страсть к словам, к их языковым корням, истории. Жаль, что люди так мало интересуются происхождением слов. Невероятное богатство значений, историческое разнообразие, искрометный юмор лежит в корнях даже самых общеупотребительных слов и названий. Его книга воскресит язык, разбудит у людей интерес к словам, которые порой кажутся заурядными и скучными. Эрнест улыбнулся, покачал головой и добавил в трубку еще одну щепотку табака. Он пробьется в Кембриджский университет, и Фрида расцветет, как нарциссы в саду. Взгляд упал на пустой титульный лист рукописи. Надо попросить Фриду помочь с названием. Поделиться с ней идеями, познакомить со своей работой. Да, как только она вернется с прогулки с мистером Доусоном.

Заголовок… Нужно название… Эрнест сосредоточил все свои мысли на пустой странице, выбросив из головы остальное. Где-то на задворках мозга начало формироваться название – медленно, словно призрак, выходящий из мрака. Романтика… слова… Да, он назовет свою книгу «Романтика слов»!

Кафе «Стефани»

Амалиенштрассе, Мюнхен

Дорогая моя Фрида!

Я очень рад, что у тебя есть любовник. Оставайся с ним ради меня. Теперь ты должна сделать то же самое для своего подавленного мужа, пока невыносимый груз нравственной ответственности не привел его к какой-нибудь неизлечимой болезни. Ты должна отучить его от тиранической власти моногамии. Он, как и многие другие, – жертва патриархата, и ты, освободившись сама, просто обязана способствовать его освобождению. Если он не поддастся, найди какую-нибудь женщину, которая покажет ему преобразующую силу эротики. Лишь тогда он поймет новый мир, который мы хотим создать, и ты навсегда освободишься от его собственнической хватки.

И тогда ты придешь ко мне.

Отто

Глава 27

Фрида

Она сложила последнее письмо Отто и сунула в вырез. Элизабет написала ей, что Отто страдает от кокаиновой зависимости, и она начала замечать это по письмам. Порой они были совершенно невразумительными – многословные рассуждения о том, что его бросила Элизабет, написанные дикими неразборчивыми каракулями, настолько трудными для расшифровки, что начинали болеть глаза. Или же заумные послания о типах невропатической конституции и патологических последствиях властных структур, с дырками и помятостями в тех местах, где стержень карандаша проткнул бумагу насквозь. В других письмах говорилось только о ней: Отто превозносил ее страсть и великолепие, смелость и красоту. Письма напоминали Фриде не только о радости, которую он принес в ее жизнь, но и о том, кем она стала.

Сейчас она более чем когда-либо чувствовала себя другим, новым человеком. Она знала, что в ней растет новая Фрида, но ей казалось, что старая – миссис Уикли, респектабельная профессорская жена, – подталкивает ее к скрытому неповиновению супругу. Недавно она сделала предложение мистеру Доусону, крестному отцу Барби и другу Эрнеста. Конечно, только новая, освобожденная Фрида могла небрежно положить руку ему на колено и заявить, что больше не верит в моногамию, а лишенный страсти брак ее медленно убивает. Тот ответил с неожиданным энтузиазмом. Когда они впервые поцеловались в его машине, у Фриды возникло странное чувство, что миссис Уикли смотрит на нее с глубоким восхищением. И она целовала мистера Доусона с еще большим рвением, будто хвастаясь перед собой прежней. Пока они с мистером Доусоном торопливо срывали друг с друга одежду, у нее в ушах звучали ликующие слова: «Я – новая Ева!»

Ей нравилось выражение «женщина будущего», но это было определение Отто, его мечта.

– Я – новая Ева, – вновь и вновь шептала она, пока внутри содрогался мистер Доусон.

Фриду заинтриговало предложение Отто вылечить Эрнеста. Она постоянно думала об этом, читая, ходя по магазинам, играя с Монти в домино или помогая Эльзе с вышивкой. А больше всего – глядя на Эрнеста. Как он сжимает ложку, когда ест малиновый пудинг с заварным кремом, так что вздуваются белыми гребнями сухожилия на руке. Как напрягает челюсть, читая молитву перед воскресным обедом! А однажды он ненароком поднял с пола ее менструальную тряпочку, затем уронил, словно тлеющий уголек, и с красным лицом убежал в кабинет.

Фрида понимала, что не в силах ему помочь. Видит Бог, она пыталась: однажды несмело предложила заниматься любовью обнаженными, без ночных рубашек. Она до сих пор помнила потрясенное выражение, с которым отпрянул от нее Эрнест – как от чумной. Да, Отто прав. Ни один смертный не выдержит такого напряжения.

Но примет ли он помощь от кого-то другого? Чужая, незнакомая женщина, не законная супруга, не его снежный цветок? Она слышала рассказы об английских аристократах, которые предпочитали женам горничных или проституток. Способен ли на это Эрнест? Сможет ли кто-то освободить его от неподъемного груза? Вспомнилось, как искусно лишил ее Отто остатков приличия; в силах ли кто-нибудь сделать это для Эрнеста?

Неделю спустя, лежа с мистером Доусоном в колокольчиках в Шервудском лесу, Фрида вновь подумала об идее Отто. Ее одолевали вопросы. Можно ли освободить Эрнеста от его сдержанности? Способен ли он стать счастливым?

– Как ты думаешь, Эрнеста могла бы соблазнить другая женщина?

Фрида посмотрела сквозь раскидистые ветви дуба на молодые зеленые листочки и жемчужное небо в вышине. Воздух наполнял аромат колокольчиков, стрекотали кузнечики. Она попыталась представить, что рядом лежит Эрнест, однако изображение рвалось и расплывалось. Нет, он не способен наслаждаться ощущением влажной травы на спине или солнечного луча на коже. Если его не освободить.

Мистер Доусон хрюкнул от смеха.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду миссис Доусон?

– Ты против? – вздохнула Фрида. – Почему для женщин одни правила, а для мужчин другие?

– Есть у меня на примете одна особа. Миссис Глэдис Брэдли. А ты уверена, что Эрнест из тех, кого можно соблазнить? Я всегда думал, что он без ума от тебя.

– Он меня совсем не знает. Он видит во мне другого человека.

Фрида закрыла глаза. На веки упал бархатный свет. Приятный ветерок ласково обдувал тело, перебирал волосы. Как хорошо сидеть с поднятыми юбками и чувствовать кожей приятную прохладу. В следующий раз она снимет с себя все. Придет сюда одна и будет загорать обнаженной среди танцующих колокольчиков.

Солнце поблескивало сквозь бледные облака, и они переливались, будто серебряные цветы на сверкающем драгоценном камне. Фрида любила смотреть на небо. Это давало ощущение свободы. Иногда ее одолевало стремление бежать. Сколько можно притворяться перед Эрнестом, перед детьми, перед соседями! Да, надо помочь освобождению Эрнеста, и тогда он ее поймет.

– Каким же образом ты собираешься организовать соблазнение Эрнеста?

Доусон сел и предложил ей сигарету.

– Скорее исцеление. Эта женщина, Глэдис Брэдли, должна навестить его, когда меня не будет дома.

– Вряд ли Эрнест пойдет на это в присутствии детей и прислуги.

Доусон затянулся и выпустил в белесое небо длинный шлейф дыма.

– Я уведу детей на прогулку, отпущу прислугу и отправлю миссис Брэдли к Эрнесту.

Фрида проследила взглядом за плывущим в воздухе дымом. Ее слова прозвучали как-то слишком расчетливо и по-деловому. Хотелось внести в план больше поэзии и страсти, но она надеялась, что это сделает миссис Брэдли.

– Она страстная? Романтичная? И она обязательно должна быть чистоплотной. Эрнест придает этому большое значение.

– Миссис Брэдли вполне чистоплотна. Думаю, она тебе понравится. – Мистер Доусон выдул Фриде в ухо клуб дыма. – Похожа на тебя: свободна, любит поразвлечься…

Фрида откатилась от него и опустила юбку. Он считает, что я люблю поразвлечься. Он не понимает, что это небольшое развлечение – лишь первый маленький шаг к великой революции, которая излечит мир от множества болячек и неврозов, сделает всех людей свободными, искренними и счастливыми.

– Это не только ради удовольствия.

Смятые ее телом мокрые колокольчики холодили кожу. Усеянная фиолетовыми цветами поляна тянулась далеко в лес.

– Доктор Гросс считает, что единственная цель моногамии – контроль над женщинами. Он говорит, что все люди должны иметь возможность делать все, что захотят, и спать с кем угодно. Даже мужчины с мужчинами. И я с ним согласна.

– Ого! То есть как? – изумленно привстал мистер Доусон. – Похоже, этот доктор спятил.

– Ничего подобного.

Фрида вновь подняла глаза к небу. Из ветвей над головой выпорхнула пара красноголовых дятлов.

– Он гений. Наступит время, когда и мужчины, и женщины смогут любить друг друга, не вступая в брак, и мужчины – мужчин, если захотят. Люди будут заниматься любовью со многими, а не с кем-то одним. И об этом можно будет говорить открыто, не таясь. Доктор называет это сексуальной революцией.

– В Англии? Не думаю… – фыркнул мистер Доусон.

– Тебе надо его послушать. Он знает, что происходит с людьми, которые подавляют свою сексуальность.

Фрида прикрыла глаза рукой. Сквозь тучу пробивались узкие, яркие лучи солнца. Письмо Отто под сорочкой давило на грудную кость. Захотелось перечесть его вновь, чтобы вспомнить мир, так живо им изображенный.

– Когда познакомить тебя с миссис Брэдли?

– Завтра. Приведи ее в кафе «Микадо».

Фрида села.

– Да, чем раньше, тем лучше. Эрнесту нужна помощь. Пока не поздно.

Глава 28

Эрнест

– Знаешь, откуда произошло слово «монета»? – Эрнест посмотрел на сына, который растянулся на полу, играя с моделью крепости. – Оно появилось в результате одной лингвистической случайности, настолько восхитительной, что я хочу поделиться ею с тобой.

Эрнест замолчал. В нем зарождался глубокий, как океанская волна, вздох. Как он ни старался, никто из семейства не проявлял ни малейшего интереса к его великой страсти. У Монти хотя бы подходящий темперамент и природная склонность к точности и порядку. Для начала неплохо.

– Вернее всего, оно происходит от слова mint, которое связано с временами Римской империи, когда храм Юноны находился в близком соседстве с местом, где чеканили монеты. Знаешь, кто такая Юнона?

Монти даже не поднял головы. Он смотрел на ряды солдат, расставленных перед крепостью.

– Богиня войны, – пробормотал мальчик, закрыл один глаз и прищурился на шеренгу солдатиков.

– Римляне были так благодарны Юноне за то, что она предупредила их о близящемся землетрясении, что прозвали ее Монетой – от латинского слова moneo – предвещаю. В том или ином виде это слово вошло в немецкий – Münze, французский – monnaie и английский – mint языки.

Монти зевнул.

Эрнест расстроился. Видимо, нужен какой-то другой подход.

– А знаешь, откуда произошло слово «доллар»? Слышал когда-нибудь о талерах?

В горле родилось раздражение, как будто там застряла рыбная кость. Эрнест попытался откашляться, но безуспешно. Всю зиму и весну у него болело горло и мучил раздражающий кашель. Почему-то никак не проходило.

Он посмотрел на опущенную голову сына и перевел взгляд за окно. Небо выглядело размытым и бледным. Закрыв глаза, Эрнест послушал, как Монти имитирует ружейные выстрелы, затем вновь кашлянул и открыл глаза. Вроде бы сегодня после обеда должна прийти какая-то женщина? Которая интересуется происхождением имен и хочет обсудить, откуда произошло ее собственное. Хоть один человек в Ноттингеме разделяет его интересы.

Послышались шаги, шорох юбок. Фрида окликнула сына и велела ему надеть шляпу и ботинки. Тот вскочил с пола и выбежал из комнаты, как вырвавшийся на свободу жеребенок. «Он считает меня занудой, – подумал Эрнест. – Мой собственный сын». Он вновь попытался прочистить горло. Там как будто что-то застряло, не давало дышать, давило на грудь.

– Мы с детьми идем гулять, – объявила Фрида.

Она стояла на пороге – широкий алый пояс на талии, ярко-синяя шаль на плечах. Как же она красива! Здоровая, цветущая, с пышными светлыми волосами, темно-зеленые глаза так и сияют. Эрнест обвел глазами комнату – желтые потеки на потолке, дешевый камин, узкие плинтуса. Она достойна лучшего. Ей здесь не место, как драгоценному бриллианту на гаревой дорожке. В пол въелись пятна от пролитых детских горшков. Надо больше работать, больше зарабатывать. Надо вернуть красавицу жену в естественную для нее среду обитания.

– Скоро придет миссис Брэдли, Эрнест.

Фрида подошла к нему, провела рукой по редеющим волосам и пригладила указательным пальцем усы.

Эрнест тяжело вздохнул.

– Мне что-то не по себе, дорогая. Я, конечно, постараюсь сделать для миссис Брэдли все, что в моих силах… Насколько я понял, она хочет обсудить этимологические корни своей фамилии? Брэдли? Или имеется в виду ее девичья фамилия?

Фрида беспечно махнула рукой: какая разница!

– Просто покажи ей, как хорошо ты знаешь историю слов.

Она произнесла два последних слова медленно и с нажимом, как будто обращалась к ребенку или плохо слышащему человеку.

– Этимологию, а не историю, дорогая.

– Да, конечно.

Фрида прошла к двери и остановилась на пороге.

– Миссис Бэббит отпросилась пораньше, а Ида уходит с нами. Ты сможешь приготовить миссис Брэдли чай?

– Зачем ты отпустила миссис Бэббит?

– У нее какие-то семейные дела. Пока, Эрнест. Мы будем гулять до вечера, вернемся домой к твоему уходу на лекции.

– Э-э-э… Я не могу развлекать миссис Брэдли в одиночку. В доме никого из прислуги… Это невозможно!

– Да не волнуйся ты так. Она придет поговорить с тобой, Эрнест. Не с миссис Бэббит и не с Идой. Уверена, ты справишься.

Эрнест хотел встать, но вдруг накатила смертельная усталость. Он схватился за ручки кресла и уронил голову на спинку. Закрыл глаза и мысленно взмолился, чтобы миссис Брэдли не пришла. Что, Господи боже, подумает гостья, когда он убежит на кухню заваривать ей чай? Хорош профессор современной словесности, развлекающий гостей в отсутствие прислуги! Почему его жена не понимает элементарных правил английского этикета? А в последнее время так вообще… После приезда из Мюнхена голова Фриды забита всякой чепухой, она проявляет явное неуважение к правилам приличия. Перестала носить корсет, отказывается ходить в церковь, раскатывает наедине с мистером Доусоном в его машине… Смутила миссис Бэббит, спустившись к завтраку с распущенными волосами. Огорошила бедняжку Иду, потребовав называть себя Фридой, а не миссис Уикли. А еще… похоже, Фрида спит без ночной сорочки. Эрнест не мог знать наверняка, но как-то утром, когда он зашел попрощаться, ему показалось, что из-под одеяла торчит кусочек голой ягодицы. Надо поговорить с Мод, возможно, сестра что-то посоветует. Она немного современнее, чем мать. Да, тут нужен женский подход.

В доме стало тихо. Слышно было только громкое жужжание навозной мухи в окне и ровное тиканье часов в передней. Эрнест не чувствовал такой жуткой усталости со студенческих времен, когда приходилось днем работать, а по ночам учиться. Он слишком старался, слишком тяжело работал и выбился из сил. Хотя… Если бы не тяжелый неустанный труд, чего бы он добился? Стал бы в лучшем случае клерком с ничтожным жалованьем, жил бы в трущобах с уборной на улице и уже имел бы целое кладбище мертвых детей. Вспомнилось детство, девять братьев и сестер, теснящихся в зловонном домишке по соседству с работным домом. Образ этого работного дома стоял перед глазами каждую ночь, год за годом, пока он учил немецкий и французский в тусклом свете газовой лампы.

Ему показалось, что каждая минута на протяжении последних сорока лет приближала его к этому моменту. Жена, дети, дом, профессорская должность – все эти отметки, стрелочки, указывали ему направление. Он почти достиг цели. Последняя остановка – книга и кресло в Кембридже. Потом можно будет перевести дыхание. Проводить больше времени с семьей. Возможно, путешествовать с Фридой. Временами казалось, что цель совсем близка, осталось только протянуть руку. Он уже слышал запах свежеотпечатанных страниц, клея и кожи, вдыхал сырой воздух Фенских болот и затхлых пергаментов в старой библиотеке Тринити-холла.

Из раздумий вырвал резкий звон дверного колокольчика. Эрнест пошаркал к двери, вновь начав беспокоиться, как будет выглядеть – без прислуги, усталый. Он собрался с духом и расправил плечи.

– Добрый день. Я миссис Брэдли. Мне нужен профессор Уикли.

Женщина была одета в голубое платье, обильно украшенное ноттингемскими кружевами в области груди, а на голове у нее красовалась шляпка с шелковыми розами телесного цвета. Образ довершали глубоко посаженные голубые глаза и крупная родинка на щеке, напоминающая третий глаз.

– Это я. Входите.

Он посторонился и жестом пригласил даму пройти в дом.

– Думаю, в гостиной будет удобнее, а если потребуется доступ к книгам, пройдем в мой кабинет.

Миссис Брэдли деликатно кашлянула и глупо ухмыльнулась. У Эрнеста сложилось впечатление, что она нервничает. Наверное, его слова прозвучали слишком по-профессорски, слишком сурово.

– У вас чудесный дом, профессор.

Миссис Брэдли обвела глазами стены, пол и потолок и остановила взгляд на лестнице.

– Вас интересует фамилия Брэдли или ваша девичья? – с трудом произнес Эрнест, чувствуя, что его горлу сейчас больше всего хочется не разговаривать, а выпить горячего чаю и полежать где-нибудь в тихом месте.

Он придержал дверь в гостиную и пропустил миссис Брэдли вперед. От нее пахло лесными фиалками – довольно приятный аромат.

– Благодарю вас, профессор. Можем начать с Брэдли.

Гостья села на диванчик и начала стаскивать перчатки. Взгляд ее выпуклых глаз почему-то нервировал.

– Хотите чаю, миссис Брэдли?

– Вы, кажется, охрипли, профессор? Наверное, из-за лекций. Вам необходимо принять чуточку виски – теплого, с ложечкой меда.

– К сожалению, наша кухарка отлучилась.

– О, мне ничего не нужно. Не беспокойтесь, пожалуйста, на мой счет.

Миссис Брэдли опустила глаза, затем наклонила голову и посмотрела на него из-под ресниц.

– Я просто подумала, что вам следует пропустить глоточек виски.

– Да, возможно. Простите, я отлучусь на минутку.

Эрнест ушел в кабинет и нашел бутылку виски, которую держал под столом на всякий случай. Он налил себе стопочку и вернулся в гостиную. Как внимательна эта миссис Брэдли! Заметила, что у него болит горло, не то что Фрида.

– Это ваш муж ищет корни своей фамилии?

Виски приятно обволокло горло, Эрнест приободрился и успокоился. И почему он не сообразил выпить раньше?

– Его следует пить теплым и с медом. Если вы укажете мне направление, я приготовлю вам настоящий горячий пунш.

Миссис Брэдли поднялась и целеустремленно зашагала к двери. Судя по всему, отсутствие прислуги ее ничуть не смутило.

«А что здесь такого? – подумалось вдруг Эрнесту. – Пусть она пройдет на кухню, приготовит горячий напиток, поухаживает за мной. Ах, если бы Фрида была такой! Вот в чем недостаток женитьбы на аристократке». Он махнул рукой в сторону кухни.

– Мед должен быть в кладовой. Спички на полке. Вы умеете зажигать газовую плиту?

– Конечно, профессор. Положитесь на меня.

Гостья взяла стакан и удалилась.

Эрнест прилег на диванчик. Внезапно он почувствовал страшную усталость, полное бессилие. Он поправил подушку и закрыл глаза. «На минутку, – сказал он себе. – Как только услышу, что она идет, сразу сяду. Прямо и ровно, как полагается профессору. Выдающемуся специалисту по этимологии». Но когда он открыл глаза, миссис Брэдли уже вернулась и стояла на коленях, запустив пальцы ему в волосы.

Он подскочил, рывком высвободив голову. Сколько времени он спал? Как долго стоит на коленях миссис Брэдли, гладя его по волосам? Опустив взгляд, Эрнест обнаружил, что рубашка выправлена из брюк. А где галстук? Неужели он забыл повязать галстук? Он встал и начал извиняться, сгорая от стыда и пытаясь сохранить остатки достоинства. Однако миссис Брэдли лишь кивнула и протянула ему стакан тепловатого виски. Он отхлебнул напитка, в котором явно присутствовало что-то сладкое. Не мед. Сахар или джем.

– Вы очень добры, миссис Брэдли. Простите, ради бога. Я, кажется, приболел.

Он поморгал, надеясь, что женщина исчезнет. Вместо этого она встала, подошла и усадила его на диванчик. Сопротивляться не было сил. Каждая клеточка требовала откинуться назад, принять горизонтальное положение, закрыть глаза.

– Я знаю, что вам нужно, профессор, – нежно промурлыкала миссис Брэдли, вновь опускаясь на колени.

Она отобрала у него стакан, запрокинула его голову и приставила ободок к иссушенным губам. Жидкость согрела горло, приятным теплом растеклась по венам. Наверное, она медсестра. А может, ухаживает за больным мужем или престарелыми родителями. Так ловко и уверенно все делает…

Она поставила стакан и просунула пальцы под ворот его сорочки.

– Это все грудь, профессор. Я вижу.

Ее пальцы заскользили кругами по ребрам.

– Брэдли, – заплетающимся языком сказал Эрнест. – Я должен объяснить происхождение фамилии Брэдли.

Его охватил жгучий стыд. Он почувствовал, что краснеет. Он не хотел обидеть миссис Брэдли. Кроме того, от тепла ее рук он почувствовал себя лучше, расслабился. Она будто сняла тяжесть с груди. Видимо, профессиональная медсестра. Такие ловкие, уверенные движения.

Теперь даже дышалось легче. Однако внутренний голос подсказывал, что все это неправильно. Нельзя ей позволять. Не подобает профессору. Вдруг вернется Фрида с детьми? Или миссис Бэббит?

Он хотел привстать, борясь с давлением хлопотливых рук миссис Брэдли, но был слишком слаб. Миссис Брэдли легко вернула его в горизонтальное положение. И когда она успела расстегнуть все пуговицы на рубашке? Как ей удалось?

– Вы – медсестра?

– Я прошла курсы в Королевском лазарете Ливерпуля.

Опытные руки ласкали его тело, кончики пальцев двигались по завиткам и спиралям вокруг сосков, поглаживали грудь. Веки закрылись. Теплая дымка окутала, как одеяло. Нежные пальцы массировали живот, опускаясь все ниже. Эрнест почувствовал, как из горла поднимается всхлип. Нужно сосредоточиться, проявить волю… он – профессор… Надо думать о происхождении ее имени.

– Брэдли – старинное имя. Слово происходит от понятия леса…

Он хотел произнести это внушительно, а получилось пискляво и жалко.

– Ваш муж, вероятно, происходит с лесной поляны…

Как нелепо это прозвучало! И почему его голос дрожит и прерывается?

– Тише, – сказала миссис Брэдли, просунув пальцы за пояс брюк.

От нее исходил запах лесных фиалок с привкусом виски. Должно быть, она угостилась его виски. Как он раньше не заметил? Что, черт возьми, она делает? Ее пальцы возились с пуговицами ширинки. По телу пробежала дрожь. Кровь прилила к лицу, к паху, жарко пульсировала под кожей.

– Нет! – вскричал Эрнест, оттолкнул назойливые руки и встал – откуда только силы взялись!

Он выпрямился и начал застегивать пуговицы на рубашке.

– Простите, миссис Брэдли. Мне нехорошо, – прохрипел он. – Вы найдете дорогу?

Указав на дверь, он продолжал трясущимися руками возиться с пуговицами.

– Вот так благодарность! Я всего лишь хотела вам помочь, профессор!

Теперь миссис Брэдли говорила противным и визгливым голосом. Эрнест не мог на нее смотреть. Шаги затихли. Хлопнула входная дверь, скрипнула садовая калитка. Эрнест рухнул на диванчик. Каждое движение давалось с огромным трудом, тяжело было даже поднять веки. Он давно не чувствовал такой слабости, усталости, опустошения.

Птичий щебет. То громче, то тише. Крик петуха. Далекий лай собак. Обрывки звуков пронеслись в голове и постепенно сошли на нет. Все болело: руки, ноги, спина, мышцы, каждая клеточка. Нужно дописывать книгу. Эрнест попытался пошевелить рукой и не смог ее даже поднять: она лежала как приклеенная.

Эрнест вновь закрыл глаза и прислушался. Пение птиц, цокот копыт и стук телеги на улице доносились как будто издалека. Мысли вернулись к миссис Брэдли, медсестре. Удивительно странный сон. Такой реалистичный, все как наяву. Нет, с ним что-то не так, мозг работает не совсем правильно, не говоря уже о теле. И даже сны непонятные.

– Эрнест?!

На пороге стояла Фрида. Он приоткрыл глаза.

– Разве тебе не нужно на лекцию?

Над Эрнестом нависло хмурое лицо супруги. Какой сегодня день? Который час? Он хотел повернуться к жене, чтобы показать, что видит ее, но не мог. Глаза вновь закрылись. Горло горело. Во рту пересохло. Неужели трудно оставить его в покое! Слишком устал, чтобы говорить. Чудовищная слабость…

– Монти! Сбегай к мистеру Доусону. Попроси его вызвать врача. Ида, помоги мне перенести Эрнеста!

Он слышал тихие голоса Фриды и няни, обсуждавшие, как его переместить и куда положить. Он не хотел, чтобы его трогали, но сил оттолкнуть руки не было, а рот не открывался. Поэтому он позволил женщинам подтащить себя к дивану; ноги волочились за ним по полу, как две дохлые рыбы.

Позже, открыв глаза, он понял, что лежит в своей постели, а рядом стоит незнакомый мужчина и что-то тихо говорит. Эрнест так устал, что был не в состоянии напрягать слух. Он закрыл глаза и услышал, как входит и выходит из горла воздух – тяжело, с хрипом и сипением. Когда веки закрылись, голову наводнили странные образы. Он держит в руках спеленутое существо – это Фрида. Не успел он признать в шерстяном свертке, зажатом под мышкой, собственную жену, как из темноты выскочила собака и откусила ей голову. Он хотел вырвать бьющуюся голову Фриды из пасти собаки, однако замешкался; собака проглотила голову и отскочила.

Услышав плач Фриды, Эрнест хотел открыть глаза и не смог: на веках словно лежали булыжники. Его потянуло куда-то назад. Теперь он лежал на столе, и над ним, жужжа, роились мухи. Затем появилась миссис Брэдли с длинными белыми бинтами – абсолютно голая, и начала обматывать его бинтами. Они покрыли все тело, а миссис Брэдли перевязывала ему шею, рот, нос, глаза… Он не мог дышать! Он задыхался и дергался, а над ним нависла, пытаясь задушить, грудь миссис Брэдли. Бинты, грудь, миссис Брэдли… Нечем дышать!

Эрнест распахнул глаза и попытался набрать воздуха. Комната утопала в тумане, точно он смотрел через марлевую повязку. В груди что-то стучало. Наверное, сердце. Он жив? Сквозь туман виднелись очертания человека. Голова не отрывалась от подушки. Почему она такая тяжелая? Он хотел поднять руку и потрогать голову, убедиться, что она на месте. Не вышло. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, кто он и где он, но уже не мог думать. Оцепенение уносило прочь, маня покоем. Не двигайся, не живи. Пришел твой час.

Глава 29

Монти

Монти усердно жевал. Когда еда во рту заканчивалась, он вновь набирал на вилку мяса, картошки, вареной моркови. Надо продолжать. Если он перестанет жевать, то расплачется. А плакать не хотелось, тем более – перед сестрами. Особенно после слов мистера Доусона, что Монти скоро станет единственным мужчиной в доме. Нижняя губа задрожала. Почувствовав сверлящий взгляд тети Мод, мальчик быстро зацепил на вилку кусок тушеного барашка, положил в рот и сосредоточился на же- вании.

– Папа уже умер? – заблестели от слез глаза Барби. – Он отправился на небеса?

– Почему он так свистит и хрипит? – прошептала Эльза, гоняя по тарелке кучки остывшего картофельного пюре.

– Не играй с едой, Эльза, – сказала тетя Мод. – Эти звуки издают его легкие.

– А кем станет папа, когда умрет? – спросила Барби.

– Не говори чепухи! С Эрнестом все будет хорошо, – заявила тетя Мод, но у нее было такое обреченное лицо и такой неестественно бодрый голос, что Монти понял: она врет.

– Можно нашим новым папой станет мистер Доусон? Он лучше, чем другие крестные, и всегда приносит мне подарки.

Барби отодвинула тарелку.

– А что на сладкое?

У Монти дрогнули плечи. Ему невыносимо захотелось помолиться. Если он сейчас же не помолится, то начнет плакать, и прощай, мужество!.. Он вскочил со стула и убежал наверх.

– Не хочешь десерта? – крикнула вдогонку тетя Мод, но он уже взлетел по лестнице.

Оказавшись в своей комнате, Монти захлопнул дверь, сложил руки и молча зашевелил губами, умоляя Господа не допустить папиной смерти. Он обещал сделать все, что угодно. Все-все. Отдать свои игрушки бедным детям. Подарить коллекцию марок участникам церковного хора. Никогда не забывать молиться. Монти остановился и подождал немного. Грозившие вырваться из груди рыдания утихли. Небо было цвета ежевичного варенья с пробегающими там и сям желтыми масляными полосами. А вверху пылало солнце. Он почувствовал присутствие Бога. Господь там, в небе, смотрит на Монти оранжевым глазом.

Монти распахнул окно и упал на колени. Он никогда не чувствовал такой близости к Богу. С неба спускались алые, золотые, пурпурные ленты света – словно сияющие лестницы, ведущие ко Всевышнему.

– Пожалуйста, Господи, пусть папа останется жив!

Внезапно Монти почувствовал потребность оказаться в каком-то святом месте, где можно услышать ответ Бога. Он пробежал по коридору мимо отцовской спальни, откуда несло дезинфекцией и болезнью, вниз по лестнице и выбежал на улицу.

– Ты куда? – крикнула вслед Ида.

Монти бежал всю дорогу до церкви, чувствуя, что за ним наблюдает пылающее око Бога.

На церковном кладбище царила тишина. Ровные ряды могил успокаивали. Солнце закатилось, и краски на небе побледнели. Божественный взгляд пропал, возбуждение Монти утихло. Он пошел меж надгробий, ища спокойное местечко для молитвы. В тишине было слышно, как стонут и ворочаются под землей мертвые. Даже чувствовалась легкая дрожь, когда они крутились в своих гробах. Воздух будто отяжелел от толпящихся в нем душ. Небо погасло, голые руки покрылись мурашками.

– Монти! Монти!

Он повернулся. Петляя между могилами, к нему бежала мама в фартуке. Он упал в ее объятия, и они крепко прижались друг к другу.

– Ты должен быть смелым, Монти. Самое главное в жизни – мужество.

– Главнее, чем Бог?

– Да. Пойдем. Ты ведь не хочешь ночевать здесь с призраками?

По дороге Монти обернулся и посмотрел на небо. Око господне исчезло – даже следа не осталось.

Викерс-стрит, 8

Ноттингем

10 июля 1908 года

Дорогая Элизабет!

Мы пережили ужасное время! Эрнест тяжело болел, и я была слишком занята уходом за ним, чтобы написать тебе.

Он перенес страшно тяжелую двухстороннюю пневмонию. Врач сказал, что он, вероятно, болел несколько недель. Я видела, что он неважно себя чувствует. Но когда доктор сказал, что он был на волосок от смерти, я испугалась. Да ты ведь знаешь Эрнеста: он делал вид, что все в порядке.

Врач прописал ему отдых, свежий воздух, легкие физические нагрузки (короткая прогулка и нетяжелая работа в саду) и пинту молока в день.

Я решила вновь посвятить себя семье. Я хочу быть лучшей женой и матерью, поэтому прекратила связь с мистером Доусоном и переписку с Отто. Пока Эрнест дома, я не могу рисковать – вдруг ему попадутся на глаза безумные письма Отто? Я страшно благодарна Отто за то, что он разбудил мой свободный дух и открыл мое истинное «я», однако сейчас я должна приложить все силы, чтобы поставить на ноги Эрнеста.

Мне предложили перевести на немецкий язык ирландского поэта Йейтса, в сотрудничестве с одним выдающимся ученым. Надеюсь, что смогу отвлечься, и прошу тебя воздержаться от новостей о Мюнхене. Все должно остаться в прошлом.

Твоя любящая сестра Фрида

Викерс-стрит, 8

Ноттингем

20 июля 1908 года

Милая Мод!

Наконец я набрался сил, чтобы взяться за перо. Хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделала в трудное для нас время.

Фрида ведет себя безупречно. Она прислушивается к каждому слову доброго доктора Меллорса и даже записывает все в блокнот, который завела специально для этой цели. Мне чрезвычайно отрадно видеть ее преданность.

Я намерен найти для нас новое жилище, более просторное, с большим садом для детей, с электрическим освещением и французскими окнами, которые так любит Фрида. Я знаю, что ей понравится обустраивать новый дом, особенно если там будут французские окна. Конечно, это лишь до тех пор, пока мы не переедем в Кембридж. К сожалению, доктор считает, что в течение некоторого времени я не смогу вернуться к работе, так что Кембриджу придется подождать.

Мне не терпится вновь взяться за книгу. Я уже придумал название: «Романтика слов». Тебе нравится? Слово «романтика» происходит от старофранцузского «романс», что означает рассказ в стихах, а до этого из поздней разговорной латыни, romanice scribere – писать в римском стиле.

Очень надеюсь, что, пока ты гостила у нас, Фрида не просветила тебя по поводу идей некоего доктора Фрейда. Если она упоминала о бессознательных силах или подавленных желаниях, умоляю тебя немедленно выбросить из головы нелепые идеи, которые не в состоянии постичь неподготовленный ум. Слава Богу, эти идеи ограничены Мюнхеном. Не могу представить, чтобы они получили распространение у нас – мы, англичане, для этого чересчур благоразумны.

Мод, позволь тебя кое о чем попросить. Не знаю, заметила ли ты, находясь у нас… Несомненно, ты была занята детьми и руководила Идой и миссис Бэббит… Фрида помимо того что начала курить перестала носить корсет (от латинского corpus, что означает тело). Не могла бы ты написать ей и объяснить необходимость ношения корсета для женщин из приличного общества? Полагаю, мне не надлежит поднимать столь щепетильные и деликатные вопросы.

Твой любящий брат Эрнест.

Часть V

Ноттингем, 1912

Как начать и как отпустить? Она должна совершить прыжок из обыденного в неизвестное.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «РАДУГА»

Глава 30

Монти

Монти сидел рядом с мамой на диване. В животе начинал завязываться узел, как давным-давно в детстве, когда они еще жили в старом доме. Теперь Монти было почти двенадцать, и прошлое виделось далеким и смутным. Не считая узлов в желудке. Живот остался таким, как раньше, с предрасположенностью к узлам, коликам и урчанию по ночам.

– Мы ждем гостя на обед.

Мама остановилась и посмотрела на золотые дорожные часы на каминной полке.

– По-моему, Эрнест забыл. Ох!

Отложив книгу, она прикурила сигарету. Мама теперь постоянно курила, иной раз прикуривая новую сигарету, когда предыдущая еще дымилась в пепельнице.

– А кто придет на обед?

Монти перевернул страницу энциклопедии водоплавающих птиц. Он старался запомнить всех: гривистый гусь, мраморный чирок, черношейный лебедь, шпорцевый гусь, странствующая свистящая утка, красноносый нырок. Какие красивые названия!

– Бывший ученик твоего отца, некий мистер Лоуренс. Он хочет найти работу в Германии, и папа пригласил его на обед, чтобы помочь. Скорее всего, он зануда, и я бы лучше почитала книгу.

– Могу помочь, – вызвался Монти. – Поговорю с ним.

Она провела рукой по волосам мальчика.

– Обожаю тебя, Монти. Что бы я без тебя делала? Твой папа утверждает, что мистер Лоуренс – юный гений.

Столбик пепла с сигареты упал на юбку. Она рассеянно стряхнула пепел и добавила:

– Кажется, он писатель и поэт. Редкость для Ноттингема, правда?

Монти меланхолично листал книгу. Он любил читать, сидя близко к маме.

– Ты слышала о белолицей свистящей утке, мам? Правда, чудесное название?

– Ох уж эти твои названия, Монти! Ты скоро будешь как папа.

Она вздохнула и затянулась.

– А я встречаюсь с единственным на весь Ноттингем поэтом, чтобы помочь ему сбежать в Германию. Ирония судьбы, nein?

Монти вскочил с места, услышав шаги на дорожке. Папа? Отец всегда открывал дверь и восклицал: «Я дома!» – как только ступал на коврик. Вместо этого Монти услышал долгий перезвон колокольчика.

– О нет! Поэт пожаловал, а папа и вправду забыл!

Фрида поднялась и поправила прическу.

– Впусти его, Монти. Я хочу докурить сигарету.

Монти солидно откашлялся. В отсутствие отца он – хозяин дома, и следует вести себя подобающим образом. Он выпрямился во весь рост и открыл дверь, умирая от любопытства: как выглядит настоящий поэт?

– Здесь живет мистер Уикли?

У поэта были рыжевато-каштановые волосы, густой волной падавшие на лоб, усы мармеладного цвета и очень яркие глаза, мерцающие, как сапфиры в кольцах тети Нуш. Он чем-то напоминал лиса, худого и голодного.

– Входите, сэр. Папа еще не вернулся, а мама дома.

Внимательно рассмотрев поэта, Монти заметил очень блестящие ботинки с тонкими подошвами. Отсутствие шляпы и трости указывало на то, что поэт не является настоящим джентльменом.

– Не называй меня сэром. Мы ведь не в школе, правда? Это твои сестры?

Мистер Лоуренс кивнул в сторону сада, однако его синие глаза шарили по коридору.

– Да, сэр. Барби семь лет, а Эльзе десять.

– А ты? Сколько тебе лет?

– Я – Монти, мне одиннадцать, скоро исполнится двенадцать.

– А чем ты увлекаешься, Монти?

– У меня есть очень ценная коллекция марок, сэр. И я учу названия водоплавающих птиц.

Монти подумал, что нужно упомянуть о поэзии – вероятно, гениев не слишком интересуют марки, и поспешно добавил:

– А иногда я читаю стихи, сэр.

– Чепуха! Поэзия скучна для мальчиков. А вот птицы – это интересно. Какая твоя любимая?

Монти уставился на поэта во все глаза.

– Странствующая свистящая утка, сэр.

Поэт наклонился, так что его блестящие глаза оказались прямо перед Монти.

– Отличное название. А что она делает?

– Странствует и издает чрезвычайно любопытные звуки. Свистящие утки бывают разные. Рассказать вам, как они называются?

– С радостью послушал бы, только, боюсь, меня ждет миссис Уикли.

Гость посмотрел через его плечо, и Монти заметил на пороге гостиной маму.

– Добрый день, миссис Уикли. Меня зовут Лоуренс. Ваш муж был моим любимым профессором. Очень мило с вашей стороны пригласить меня на обед. Мы с Монти обсуждали водоплавающих птиц.

– Проходите, мистер Лоуренс. Монти просто бредит водоплавающими птицами, да, милый?

– Я еще недавно работал учителем и прекрасно разбираюсь в мальчишеских увлечениях. – Мистер Лоуренс засмеялся свистящим смехом – будто ветер зашумел в печной трубе. – В свое время я мечтал заниматься ботаникой и прекрасно понимаю, почему тебе нравятся водоплавающие птицы, Монти. В следующий раз расскажешь мне о птицах, а я тебе – о цветах. В них таится волшебство, правда?

– Не нужно так пристально смотреть на гостя, Монти. Иди поиграй с сестрами. Мы с мистером Лоуренсом хотим поговорить о Германии. Тебе будет скучно.

Фрида повернулась к мистеру Лоуренсу. Монти заметил, что ее глаза сияют, а рука трепещет у горла, словно мотылек.

– Но я хотел…

Монти хотел спросить, не почитает ли мистер Лоуренс стихи. Он никогда не слышал, чтобы поэт говорил с дербиширским акцентом. В школе они изучали только знаменитых поэтов: лорда Байрона и лорда Теннисона. Возможно, мистер Лоуренс почитает стихи о битвах, что-то вроде «Атаки легкой кавалерии».

Он умоляюще посмотрел на мистера Лоуренса и вдруг понял, что больше не интересует поэта. Тот смотрел на маму: так внимательно, словно неожиданно получил по почте новую редкую марку. Это напомнило Монти, что отец недавно вручил ему конверт с красивейшей красно-желтой маркой, которую нужно отпарить. Он пожал плечами и позволил матери запечатлеть на его щеке звучный поцелуй. Возможно, мистер Лоуренс почитает стихи за обедом.

Глава 31

Фрида

– Присаживайтесь, мистер Лоуренс, – указала Фрида на коричневое бархатное кресло со львиными лапами вместо ножек.

Это было любимое кресло Эрнеста, самое удобное и мягкое, а молодой человек, который со смущенным видом стоял перед ней, явно нуждался в заботе. Худой, ноги как карандашики, и бледный, словно встал со смертного одра. Лишь синие глаза, с любопытством смотревшие на хозяйку, горели яростным блеском, который противоречил слабой конституции их обладателя. Он кого-то напоминал, но Фрида не могла понять, кого именно.

– Благодарю за приглашение, миссис Уикли. Очень любезно с вашей стороны.

От его мелодичного голоса, теплого и пылкого, по спине пробежали мурашки. Потянувшись за сигаретами, Фрида заметила, что у нее почему-то дрожит рука. Как будто она – раскрывающийся бутон, который тянется к свету.

– Муж говорил, что ваш отец – шахтер. Вы совсем не похожи на сына шахтера.

Она закурила и бросила спичку в пепельницу.

– Я не совсем здоров, – сказал посетитель, сведя колени и подавшись вперед, точно кресло Эрнеста было капканом, готовым сомкнуть челюсти на тщедушном теле. – Но это скучно. Лучше расскажите, каким вы представляли себе сына шахтера.

– Высоким, сильным и мускулистым, – без тени сомнения ответила Фрида. – А вы, судя по вашему виду, даже свистящую странствующую утку не сможете поднять, как сказал бы мой сын.

На лице мистера Лоуренса появилось удивленное выражение; затем он рассмеялся.

– Профессор Уикли рассказывает своим студентам, что его жена – аристократка. Это правда?

Фрида нахмурилась, немного сбитая с толку, однако мистер Лоуренс еще смеялся, и его смешливое настроение передалось ей.

Она улыбнулась и вскинула голову.

– Разумеется. Я – дочь барона. Только подумайте, мы – дочь барона и шахтерский сын – вот так запросто общаемся! Странно, правда?

– Думаю, это против правил, – посерьезнев, ответил молодой человек. – Я потерял лучшего друга, когда его родители узнали, что мой отец – шахтер. Ему запретили со мной общаться.

– Возмутительно! Разве можно так поступать с ребенком?

Фрида вдруг представила себе мистера Лоуренса маленьким – жалкий, низкорослый, одинокий мальчик. Горло сдавила печаль. Она глубоко затянулась и выпустила струйку дыма.

– Муж говорил, что вы писатель. Что вы сейчас пишете?

Мистер Лоуренс наклонился еще сильнее вперед, сплетя руки на коленях.

– Роман взросления. О местном юноше. У него умирает мать. Они были очень близки, и он тяжело переживает ее смерть.

Гость умолк, откашлялся и вопросительно посмотрел на Фриду.

– Как вы думаете, миссис Уикли, моя книга найдет своего читателя?

У Фриды внутри что-то дрогнуло. Она не могла больше усидеть на месте. Комната с черно-золотым ковром, бесконечное тиканье часов, сертификаты Эрнеста в рамочках на стене, угнетающая войлочная духота… Она начала ходить взад-вперед, чувствуя на себе пристальный взгляд мистера Лоуренса.

– Сын, одержимый любовью к матери?

В сознании всплыли мысли и слова из времени, проведенного в Мюнхене – точно выброшенная на берег золотая рыбка, хватающая ртом воздух. Фрида затушила сигарету и расправила плечи.

– Вы слышали о новых идеях доктора Фрейда из Вены? Знаете историю Эдипа? А Гамлета? Доктор Фрейд верит, что все мальчики ненавидят своих отцов и желают собственных матерей.

– Я не знаю никакого доктора Фрейда.

Мистер Лоуренс встал и подошел к окну, где развевались от ветра красные бархатные портьеры.

Он двигался легко, быстро и уверенно: совсем не похоже ни на калеку, ни на рабочего или шахтера. Скорее на животное. Грациозное молодое животное. Или на птицу. Стремительную, изящную птицу.

– Я сейчас переписываю сцену, где сын целует мать и умоляет ее не спать с отцом. Героиню зовут Гертруда, как в «Гамлете». Но я больше не хочу иметь ничего общего с женщинами – ничего, ничего, ничего! Мне надоели женщины! Что сказал бы на это ваш доктор Фрейд?

Молодой человек повернулся к ней со вспыхнувшим лицом, блестя глазами.

Фрида запрокинула голову и рассмеялась. Он говорил глупости, чтобы ее спровоцировать. Она поняла это по его нетерпеливому взгляду. А потом узнала свет, вспыхнувший в его зрачках: желание. Он желает ее. Поняв это, Фрида обрадовалась и осмелела.

– Доктор Фрейд согласился бы со мной, что в наши дни нет настоящих мужчин. Они не способны оторваться от своих матерей. А нам, женщинам, что прикажете делать?

– Неужели все так плохо?

Любопытство в голосе мистера Лоуренса смешивалось с весельем, и Фрида не могла понять, смеется он или провоцирует. Ее это задевало.

– Да! Все они – маменькины сынки, Гамлеты, помешанные на своих матерях. А нам остается пойти и утопиться с горя, как Офелия.

– Вы намерены утопиться?

– Нет, и все же материнская любовь чрезвычайно могущественна. Хотя должна сказать, что профессор Уикли – не Гамлет. Он не утопал в материнской любви.

Она потянулась за спичками, мистер Лоуренс тоже протянул руку, и их пальцы на секунду соприкоснулись, горячие, словно раскаленные угли.

Он потряс коробком и ухмыльнулся, будто одержал маленькую победу.

– И какую же роль играет в этом немецком порядке вещей профессор Уикли?

– Он любит не меня, а свое представление обо мне. Называет меня снежным цветком. А я скорее одуванчик. Дайте прикурить, будьте добры.

– Вы горите так же ярко, как одуванчик?

Мистер Лоуренс зажег спичку; Фрида потянулась к пламени и почувствовала его тепло на лице.

– Я хочу, чтобы меня не боготворили, а просто любили. А вам, осторожным англичанам, нужен белоснежный цветочек в петлице. Вы не умеете любить! Ведь правда?

– Да, большинству англичан не нужны близость и сильные чувства. Лично я предпочитаю одуванчик. Мне нравится упругость его крепко сжатых лепестков.

Фрида, роняя пепел с сигареты, торопливо повторяла про себя его слова: близость, чувства, упругость лепестков… На секунду пошла кругом голова, словно она превратилась в опьяненную нектаром пчелу, выползающую из сорванной ветром розы.

– Правда, – покачиваясь на каблуках, продолжал мистер Лоуренс, – я страшно неравнодушен к одуванчикам. Они похожи на золотые россыпи, неустанно жаждущие солнечного тепла. Им приятно быть самими собой.

Волоски на руках у Фриды встали дыбом. Необычный выговор, какая-то особая поэтичность. Она торопливо поднесла к губам сигарету, ожидая продолжения.

– Одуванчик не для всего годится. Его не поставишь в роскошную вазу. И не обжаришь с луком. Он умеет быть собой, гордится этим и радуется этому. Мы, люди, должны брать с него пример.

– О да! Вы правы! – воскликнула Фрида, вдруг осознав, что их умы встретились, столкнулись и поняли друг друга. Что этот шахтерский сын, загадочный и молодой, походит на нее больше, чем любой другой.

– Одуванчики полны энергии, поэзии и мужества, – добавила она, не желая заканчивать разговор.

– Они поклоняются лишь собственному богу. А как чувственны: золотое горло, длинная зеленая шея… В одном стихотворении я сравнил себя с пустым стеблем одуванчика. Понимаете почему?

Она промолчала. На лицо мистера Лоуренса упала густая прядь волос, и Фрида больше не видела его глаз. Не успев себя остановить, она протянула руку и убрала волосы. Мистер Лоуренс кашлянул и отошел. В дверях стоял, утирая пот и зажав под мышкой папки, запыхавшийся Эрнест. Как она не услышала хруста гравия у него под ногами или скрежета ключа в замке?

– Мне очень жаль, мистер Лоуренс, – сказал он, положив бумаги на боковой столик. – Пожалуйста, простите меня за непростительное опоздание. Совершенно непростительное.

Фрида почувствовала, что комната медленно падает в пропасть. Одухотворенная, наэлектризованная атмосфера в один миг стала напряженной и трезвой. Стали слышны привычные звуки домашней жизни, резкие и властные: миссис Бэббит точит нож на точильном камне, в саду смеются дети.

– Мы говорили об одуванчиках, – выпалила она, нервно теребя кружево на декольте.

– Ужасные сорняки, от которых невозможно избавиться, – сухо произнес Эрнест. – Миссис Бэббит сказала, что обед подан. Пойдемте в столовую, мистер Лоуренс.

Фрида только в этот момент поняла, кого напоминает ей гость. Дикого лесного кота, принесенного однажды отцом с охоты. «Беглая рысь», – сказал барон, небрежно грохнув о землю деревянным ящиком. У кота была красивая пятнистая шкура, а задняя лапа сломана – бедняга, умирая от голода, пытался вырваться из западни. И все же его глаза горели жизнью, отчаянно и яростно. Барон посулил десять марок храбрецу, который не побоится просунуть руку и дотронуться до рычащего зверя.

– Давай, Фрицль, – подбадривал он Фриду.

Она закрыла глаза, просунула руку в ящик и погладила одним пальчиком рысь по голове. Она сделала это не ради десяти марок. И не ради одобрения отца. Ей хотелось утешить, пожалеть кота. Позже барон открыл ящик и хотел застрелить зверя, но тот непостижимым образом уклонился от пули. Фрида и сейчас помнила злые проклятия отца. А лучше всего запомнился ей кот, гибкий и мускулистый, мчащийся по залитому лунным светом саду: даже сломанная лапа не стала препятствием для побега.

– Mutti, сегодня на обед ростбиф?

Перед Фридой стоял Монти со следами клея от марки на подбородке.

– Да, милый. Сегодня твой любимый ростбиф.

Она крепко сжала руку сына. Прохладные липкие пальцы сына словно удерживали ее в семейном мире: ростбиф, марки, бланманже миссис Бэббит. Она по-прежнему миссис Уикли. Мать Монти, Эльзы и Барби, жена профессора Эрнеста Уикли. Но в ее мир вторгся посторонний человек. Незнакомец, с которым она вдруг почувствовала не виданную раньше близость. Чужак, который пленил ее живостью духа дикой кошки.

– Да, миссис Бэббит делает отличный ростбиф. Нам с ней повезло, mein Liebling.

Глава 32

Фрида

– По-моему, все прошло замечательно, мой снежный цветок.

Эрнест медленно встал с дивана, морщась и разминая паучьей рукой поясницу.

– В Рейнской области он получит должность преподавателя, к которой стремится. Чрезвычайно одаренный молодой человек.

Фрида кивнула, не сводя глаз с французских окон, словно ожидала, что мистер Лоуренс вернется. Как только пришел Эрнест, столь взволновавший и опьянивший ее разговор сменил направление, переключившись на более приземленные темы. И лишь в ее ушах продолжали звучать слова мистера Лоуренса, провокационные вопросы, сочные интонации его голоса.

Она чувствовала на себе пристальный взгляд нового знакомого на протяжении всего обеда. Молодой человек неотрывно следил за ней поверх стола с серебряными спецовниками, тушеной говяжьей вырезкой и вареной капустой. Задерживал взгляд на лице и шее. Наблюдал за движением ее руки, когда она тянулась за картофелем. Фрида несколько раз ловила на себе взгляд ясных синих глаз и смотрела на гостя, сколько хватало духу, чувствуя, как сокращается, напрягается, дрожит сам воздух между ними; ощущала исходящее от него странное притяжение.

– Никакого понятия об этикете! Ты видела, как он пользуется столовыми приборами? Возможно, мне следует дать ему некоторые наставления перед отъездом в Германию.

Эрнест смахнул с лацкана пылинку и посмотрел на часы.

– Да, в Германию, – низким и мягким голосом повторила Фрида и уставилась в окно.

Лососево-розовое солнце скрылось за фабричными трубами, на лужайку, кусты и недавно посаженные Эрнестом грядки с ревенем падали закопченные капли мартовского дождя.

И все же она чувствовала возбуждение. Кровь бежала быстрее, а ребра вырывались из корсета, на ношении которого по воскресеньям настаивал Эрнест.

– Прости, что я опоздал. Надеюсь, он не слишком тебя утомил?

– Он говорил со мной так, как никогда не говорил ни один англичанин.

Глаза Фриды поднялись над черными трубами к серым клубящимся тучам. Слова мистера Лоуренса – прямые, бесхитростные – казалось, выпрыгивали, обнаженные и не приукрашенные, из самых глубин его души.

– Не суди слишком строго человека, который вырос в шахтерской лачуге. – Эрнест сочувственно покачал головой. – К тому же недавно скончалась его бедная мать. А теперь мне действительно пора возвращаться к работе.

Уже собираясь закрыть дверь гостиной, Эрнест вернулся.

– Совсем запамятовал: мистер Лоуренс спросил, можно ли прийти в воскресенье, он хочет, чтобы ты посмотрела его заявление, проверила грамматику. Я буду в Кембридже. Ты не против, дорогая? Я знаю, он не из тех джентльменов, к которым ты привыкла, но его поэзия исключительна.

Глава 33

Фрида

Через три дня Фрида получила письмо. Без подписи, состоящее из одной строчки. Увидев адрес – маленький шахтерский поселок под названием Иствуд, – она сразу поняла, от кого.

Вы прекраснейшая женщина во всей Англии.

Она засмеялась, сложила тонкий листок в квадратик и сунула в манжету. После того обеда она постоянно думала о мистере Лоуренсе. О его голосе, то нежном, то хриплом, о словах, которые будто шли из потаенных глубин души, о глазах, смотревших на нее с неприкрытым восхищением. Фриде почему-то думалось, что она никогда полностью его не узнает, что в нем есть нечто непостижимое. Испытывала ли она что-то подобное с Эрнестом, когда они впервые встретились? Фрида мысленно вернулась назад сквозь дымку лет и вспомнила, каким особенным казался Эрнест, как манило ее обещание приключений, путешествий и независимости, как он спас ее от лютой ненависти родного дома. Но она с самого начала чувствовала его предсказуемость, его окончательность. Словно в первую же неделю знакомства поняла, что он собой представляет.

Фрида с нетерпением ждала воскресенья, когда мистер Лоуренс придет на чай, буквально находилась на грани нервного срыва. Когда этот день наконец настал и Эрнест уехал в Кембридж, она целый час выбирала наряд: что надеть, кем перед ним предстать? Перебирая платья, юбки и блузки, она поняла, что ни один из нарядов не годится для встречи с мистером Лоуренсом. Все это – не она. Эти платья подходят ей с Эрнестом, а с мистером Лоуренсом – нет. В конце концов она остановилась на темно-синей юбке и желтой блузе с высоким воротом; в ее представлении такую одежду могла носить жена шахтера.

Когда прибыл мистер Лоуренс, она пригласила его на кухню. Гость выдвинул стул за выскобленным сосновым столом и разложил свое заявление – на немецком языке.

Стояло неловкое молчание. Фрида долго искала чайник, затем начала возиться с газовой плитой, которую не умела зажечь. Внезапно мистер Лоуренс отодвинул стул, встал и тряхнул головой, приведя в беспорядок расчесанные на аккуратный пробор волосы.

– Вы не умеете включать газ, ведь правда, миссис Уикли? И понятия не имеете, где хранятся чайные принадлежности. Как не стыдно!

Он отодвинул ее в сторону, повернул рукоятку на новой газовой плите и поднес спичку. С шумом вспыхнуло голубое пламя. Фрида наблюдала за молодым человеком, пока тот искал чайник, чашки, сахарницу и серебряные щипцы для сахара, отмерял заварку и наливал кипяток. Он ловко и деловито хозяйничал на незнакомой кухне. Уверенно открывал шкафы и выдвижные ящики. Аккуратно обернул вокруг ручки чайника кухонное полотенце. Фрида должна была смутиться, что не умеет разжечь плиту и не знает, где у них чашки. Вместо этого по телу пробежал трепет желания. Она смотрела, как гость берет чайные листья и наливает молоко; его руки напоминали нежные белые лилии. «Руки поэта», – подумала она и скользнула взглядом выше, к узким плечам и длинной шее.

– Вы всегда такая лентяйка? – без обиняков спросил он. – Или не привыкли к домашнему труду, потому что происходите из древнего и знаменитого рода Рихтхофенов?

– Мне нравится, как вы со мной разговариваете, – сказала Фрида, глядя ему прямо в глаза. – И письмо ваше тоже понравилось. Вы не привыкли обмениваться пустыми любезностями, правда?

Свет упал на чайные ложки, которые гость ставил на блюдца, и пустил на потолок тонкие серебряные лучи.

– Да, и вам не советую. Я предпочитаю светским любезностям ваш честный язык.

– В Ноттингеме так принято, – сказала озадаченная Фрида.

– А мне ничего этого не нужно. Я хочу экстаза, упоения, а не вежливого притворства и лжи. А какой жизни хотите вы, миссис Уикли?

– У меня никто никогда об этом не спрашивал, – задумчиво пожевала губами Фрида. – Я хочу быть стойкой. Жить свободно. Быть собой.

– А что для вас значит быть собой?

Он обвел рукой кухню с рядами сияющих сковородок, новой газовой плитой, окном, выходящим на тщательно подстриженный сад во всем его зеленом великолепии.

– Все это – не вы.

– Откуда вам знать, мистер Лоуренс?

– Я вижу вас насквозь.

У нее внутри что-то оборвалось. Как будто слишком рано убрали занавес во время спектакля, и зрители увидели беспорядок за кулисами, не предназначенный для посторонних глаз. Фрида начала размешивать чай. Она стыдилась своей неудовлетворенности, своего одиночества.

– Да, я бы тоже хотела жить в упоении. Я жила так однажды – две недели.

Она запнулась, погрузившись в воспоминания о Мюнхене.

– Однако мне нужно думать о детях, я хочу быть хорошей матерью. Это тоже я. Просто не вся.

Фрида досадливо покачала головой, расстроенная тем, что не в состоянии вразумительно описать свои чувства.

Мистер Лоуренс перегнулся через стол, в глубине его глаз вспыхнули голубые искорки. Его руки медленно двигались по выскобленной сосновой столешнице, непроизвольно приближаясь.

– Я хочу жить как цветок, быть собой. Одуванчиком. Вы так хорошо выразились в тот раз.

Ее пальцы трепетали, как будто в каждом жило свое собственное бьющееся сердце, стремясь навстречу его рукам. Воздух дрожал от напряжения. Прежде чем Фрида успела обдумать уместность такого поступка, ее руки потянулись через стол к нему. Мистер Лоуренс сжал ее пальцы.

– Расскажите, – попросил он.

Она целый час говорила об Отто и Эрнесте, о своем страстном томлении, о потребности в близости, о том, что верит в свободу, о Мюнхене и кафе «Стефани», о странной работе подсознания, о безграничной любви к Монти, Эльзе и Барби. В паузах мистер Лоуренс задавал новые вопросы и не отводил от нее взгляда, ни разу не смягчившегося притворным сочувствием. Только один раз он отвернулся. Когда она рассказала о своем романе с Отто, он опустил глаза и несколько секунд молчал, словно не зная, что сказать.

– Теперь вы меня ненавидите? За то, что я рассказала правду?

– Нет, – быстро сказал молодой человек. – Я потрясен, но вы нравитесь мне еще больше. Ваш муж ничего не знает?

Она так отчаянно мотнула головой, что из волос со звоном выпала шпилька.

– Я жажду быть любимой. Быть полноценной частью чьей-то жизни. Мне нужна страсть. Дети не могут этого дать. И я хочу пользоваться своим мозгом! Мужчины оставляют весь умственный труд за собой.

Мистер Лоуренс отнес в раковину чашки и блюдца и начал мыть.

– Оставьте! – вскричала она. – Миссис Бэббит завтра вымоет.

– Я не могу сидеть без дела, – пожал он плечами, тщательно вытирая чашки и возвращая в шкаф. – Неужели в вашем браке нет страсти?

– Нет! Эрнест придумал мой образ. Он не знает, какая я. А если бы узнал, то насмехался бы, презирал и ненавидел.

– В моем окружении нет подобных женщин, – промолвил позже мистер Лоуренс, потянувшись за пальто и шляпой. – Вы такая красивая, такая необычная.

Она указала на заявление, забытое на столе.

– Я еще не проверила грамматику.

– Забудьте, – отмахнулся он. – Зачем это нужно, если мы можем говорить, как сейчас? С такой страстью, с искренним чувством…

У Фриды появилась надежда. Возможно, он останется в Ноттингеме, и эта дружба спасет ее, поможет утолить голод.

– Вы помогли мне с романом, миссис Уикли. Благодаря вам я понял, что чувствует материнское сердце, постиг его силу и тайну. Спасибо вам и вашим безумным немецким идеям.

После его ухода Фрида долго не могла успокоиться. Она сновала по дому, пытаясь понять, что произошло между ней и учеником ее мужа. Ей казалось, что мистер Лоуренс заглянул ей в душу и увидел то, что она скрывала от всего мира. Как это чудесно, когда тебя хотят понять и понимают! И все равно ее съедало беспокойство.

Вдруг он окажется таким же, как все англичане? Она не переживет разочарования. В нем есть что-то пуританское: строгая мораль, проскальзывающая в речевых оборотах, легкое неодобрение, столь малозаметное, что ей могло почудиться. И вместе с тем он в восторге от ее отказа сдерживать свои чувства. А вдруг он просто ищет материал для романа? Что, если он такой же чопорный и патриархальный, как все вокруг?

Фрида решила, что нужно испытать храбрость нового знакомого. Подождать недельку, узнать его получше – мистер Лоуренс говорил что-то о спектакле в Королевском театре Ноттингема – и нанести ответный визит, чтобы проверить заявление. А потом, если наваждение не исчезнет, отвезти его в лес и показать, какая она на самом деле. Пусть об этом расскажет ее тело – смело и откровенно. Как редко встречаются англичане, не обремененные ни притворной стыдливостью, ни излишней сдержанностью, ни похотью. Надо убедиться, что ему не свойственны эти черты, что он настолько не предубежден, как утверждает. Да, она отвезет его в лес и подвергнет испытанию.

Глава 34

Фрида

Под голой кожей мягко пружинил прохладный сырой мох. Фрида закрыла глаза. Мистер Лоуренс замолчал; слышались лишь стрекот кузнечиков в спутанной траве да крик сойки высоко на дереве. Вокруг пахло весной – сочный зеленый запах, отдававший глиной и зловонием, напомнившим о компостной куче Эрнеста. Он устроил ее в самом дальнем углу сада и заботливо переворачивал каждую субботу, вернувшись с уроков. Интересно, копается он в своем компосте в этот самый момент? По телу пробежала дрожь.

Оглядываясь на тринадцать лет своего замужества, Фрида поняла, что все это время плыла по течению. Шли годы, и ее уносило – точно корягу, подхваченную приливом. Она не создавала, не устраивала свою жизнь. Ее обустраивал Эрнест. Стабильную, зажатую в тиски условностей, респектабельную. А Фрида бултыхалась на обочине, утешая себя тем, что у нее есть Монти, Эльза и Барби. Ни цели, ни смысла. Дети подрастают. Вскоре она им не понадобится. И что тогда? Она знала, что женщины не должны искать смысл жизни вне дома. Однако времена меняются. Даже у миссис Доусон и ее суфражисток есть цель. А тут еще Элизабет. В последнем письме сестра рассказывала, что помогает Максу и Альберту Веберам писать потрясающие революционные книги, от которых не может спать по ночам – они навсегда изменят общество.

Конечно, с Отто у нее был шанс. Однако следует быть практичной и думать о будущем, а Отто показал себя совершенно ненадежным.

Теперь, с мистером Лоуренсом, она возвращалась к жизни, подобно окружавшим их ясеням, дубам и вязам.

Вновь вспомнились слова Отто: ты – гений, ты создана для того, чтобы вдохновлять мужчин на великие деяния. Вот если бы убедить мистера Лоуренса остаться в Ноттингеме в качестве ее нового любовника…

Она вздрогнула. Что-то шевелилось в волосах на лобке.

– Не вертитесь, миссис Уикли. Не открывайте глаза.

– Что вы делаете?

– Я украшаю вас фиалками, тку цветочный гобелен.

Фрида рассмеялась. Она пригласила мистера Лоуренса полежать с ней в лесу, в ее секретном месте. Пробравшись через заросли папоротника и утесника, она сбросила с себя одежду и позволила скромному апрельскому солнцу ласкать ее кожу, с улыбкой наблюдая за выражением лица мистера Лоуренса: шок, благоговение, удовольствие.

Мистер Лоуренс смотрел на нее с таким обожанием, что она словно росла на глазах, стремясь вместить бушующий внутри обоих избыток эмоций.

В конце концов она заставила его снять куртку, затем – поношенные ботинки и штопаные носки. Он покрыл ее всю страстными поцелуями, исполненными неприкрытого удивления и нежности. Но когда она притянула его голову к себе и хотела поцеловать в губы, он отстранился и сказал:

– Нет, не в губы. У меня бронхи пошаливают, и я не хочу, чтобы вы что-нибудь подцепили.

Отто никогда не проявлял подобной деликатности и нежности. Раскованный, не знающий стыда, он научил Фриду таким вещам, что ей и не снились. Мистер Лоуренс был совсем другим. Пылкий и в то же время сдержанный и нежный. Все вокруг него трепетало.

– Вы чувствуете, как здесь пахнет, миссис Уикли? Древесной корой, овечьей шерстью… самой жизнью. Правда, восхитительно? Запах соития неба и земли, запах творения!

Он с наслаждением втянул воздух, теребя увядающие стебли фиалок.

– По-моему, солнечный свет сошел с ума. Вы заметили, что его лучи прыгают и мечутся, как в пляске святого Витта? Откройте глаза. Солнце совсем взбесилось.

Фрида открыла глаза.

В ветвях мерцали солнечные зайчики. А дальше простиралось небо, бледно-голубое и сияющее, как внутренности мокрой морской раковины. Она подняла голову. Мистер Лоуренс все еще сидел на корточках у нее между ног, и когда она посмотрела вниз, то увидела у себя под пупком букетик фиалок.

– Просто не верится, что вы можете вот так сидеть и не желать меня, мистер Лоуренс.

– О, я желаю. Я постоянно думаю о вас, о том, как все будет. Я не могу избавиться от желания.

Она приподнялась на локтях, пораженная внезапной мыслью.

– Вы девственник, мистер Лоуренс?

Он рассеянно почесал ступню о траву, опустив глаза.

– Вы почти угадали. Во всяком случае, ничего стоящего упоминания. Дело не в этом.

Она откинулась назад и вновь смежила веки, пытаясь подавить улыбку, вызванную мыслью, что она сможет учить мистера Лоуренса, как учил ее Отто.

– Меня останавливает то, что вы жена Уикли, так сказать, его территория. И я не имею права обладать вами только потому, что сгораю от желания.

У Фриды перехватило дыхание. Жена Уикли… его территория. Ей хотелось вскочить и закричать: «Я не территория! Я не лошадь, меня нельзя купить или продать!» – однако она прикусила язык. Мистер Лоуренс постепенно поймет. Она просветит его, познакомит со своими представлениями о свободе. Несмотря ни на что, его сдержанность произвела на Фриду неизгладимое впечатление. Она мимоходом вспомнила мясистые руки мистера Доусона, рыскавшие по ее телу при любой возможности. И своего отца, который постоянно жаловался на жизнь, после того как пустил по ветру все состояние. Эрнест, безусловно, умеет сдерживаться – еще как! Только он не знает, что такое страсть. Мистер Лоуренс обладает страстью и сдержанностью, чувственностью и терпением.

После долгого молчания она спросила:

– Но вам бы этого хотелось?

– О да, очень! – вспыхнул мистер Лоуренс. – Я в восторге от вашей откровенности, от вашего безрассудства.

– В следующий раз вы тоже снимете одежду. Знаете, как приятно ощущать кожей солнце и воздух? Настоящая свобода!

Фрида запрокинула голову и вытянула руки, подняв ладони к небу. Она помнила, как пришла сюда в первый раз. Сразу после возвращения из Мюнхена, когда не могла думать ни о чем, кроме Отто. Она не собиралась раздеваться, но внезапно налетевший ветерок задрал юбку, хватая и натягивая нижнее белье, как будто пытаясь снять. Легкий ветерок превратился в августовский ветер, загнавший ее в глубину леса. Наконец она наткнулась на уединенную солнечную поляну, импульсивно сбросила одежду и загорала голышом. После этого смятение исчезло, ей стало легче и спокойнее.

– Вы прекрасны! – Мистер Лоуренс помолчал и смущенно добавил: – Не хотели бы вы прочесть мой роман? Для меня важно ваше мнение.

Фрида не стала открывать глаз, не желая показать, какую бурю чувств вызвала эта обычная просьба, и ответила как можно спокойнее:

– Буду рада помочь. А сейчас мне пора домой, дети будут гадать, куда я подевалась.

– Не пойдете же вы домой с фиалками в панталонах, миссис Уикли.

Он начал вынимать цветочки и складывать в ее раскрытую ладонь.

– Никогда не встречал женщины, похожей на вас! Вы вросли в мою душу.

– Да, – прошептала Фрида.

Как же он прав! Она чувствовала то же самое, только не могла подобрать слова. Когда ее ладони были полны фиалок, мистер Лоуренс потянулся к ее нижнему белью, которое перед этим сложил и поместил на ветку. Эта незначительная деталь удивила и обрадовала Фриду. Он подобрал все женские мелочи с замшелой земли, куда она их бросила, отряхнул, расправил складки и аккуратно положил на ветку дуба.

– Давайте я вас одену. Позвольте мне это сделать.

Застегивая и зашнуровывая сорочку, а затем нижнюю юбку и платье, он спрашивал:

– Не слишком ли много во мне женского? Мне не хватает мужественности, да? Будьте честны, миссис Уикли.

– Вы красивый и сильный, – отвечала она, проводя руками вверх и вниз по штанинам. – У вас прекрасное сильное тело, и вам нечего стыдиться.

В тот вечер, щекоча Барби, любуясь новыми марками Монти, заплетая косички Эльзе, Фрида не переставала думать о мистере Лоуренсе. Как ни старалась выбросить его из головы, ничего не выходило. Она не могла забыть сладости поцелуев вверх и вниз по спине, ощущения шершавых кончиков пальцев, когда он гладил жилки у нее на руках. Вспомнились его слова: вы вросли в мою душу. «Да, а он – в мою, – подумала она. – И теперь он прорастает во мне, как семечко».

– Мамочка! Ты слышала, что я сказала? – дернула ее за рукав Барби.

– Извини, малышка. Что ты сказала?

– Ничего.

Барби обиженно слезла с колен и ушла.

Фрида рассеянно кивнула. Нужно придумать, как удержать мистера Лоуренса в Ноттингеме, сделать своим любовником. Нельзя возвращаться к летаргии последних лет.

Глава 35

Эрнест

Аналогии… Эрнест замолчал и посмотрел в окно на вздымающееся белое небо. Сегодня оно выглядело нетронутым, девственным, словно этим воздухом никто не дышал, как будто он не пропитан фабричным дымом, железнодорожным паром и золой из ям.

Эрнест нахмурился. Нельзя отвлекаться на небо, облака и поэтические представления о девственности!

– На форму слова часто влияют ассоциации с другими словами, – произнес он вслух, хотя был один.

Он почему-то чувствовал себя брошенным в пустом доме, а звук голоса успокаивал. Ида повела детей на прогулку, миссис Бэббит взяла выходной, а Фрида встречалась с мистером Лоуренсом. Эрнест кашлянул, словно желая нарушить тишину. Он вырос под нескончаемый гвалт большой семьи и всегда жаждал покоя, а теперь тишина пустого дома слегка угнетала.

Он опять заговорил вслух:

– Следовательно, в английском языке слово bridal – «свадебный» – происходит от сочетания «невеста» – bride – и ale «эль» – жидкого напитка, часто употребляемого на свадебных торжествах.

На своей свадьбе они с Фридой пили немецкое пиво. Как давно это было – тринадцать лет! И каких счастливых лет! Она по-прежнему весела и жизнерадостна, как в восемнадцать. Все тот же насмешливый хохот, брови вразлет и сверкающие золотыми искорками зеленые глаза. С внезапной тоской он вспомнил, как прислушивалась молодая жена к каждому его слову. И как его задели слова Фриды о силе и мужестве. Впоследствии он приписывал это влиянию военной среды, в которой она выросла. А тогда она виделась ему экзотичной, не похожей на скромных англичанок.

Мысли вернулись к письму, в котором он сделал Фриде предложение. Какая дерзость! В Англии ни один мужчина его сословия не осмелился бы сделать предложение дочери барона. В Англии его предали бы позорному столбу. А Германия почему-то придавала храбрости. К его удивлению, Фрида согласилась. Он до сих пор не верил в свое счастье.

Брак… марьяж… От старофранцузского marier. Обрести мужа…

Эрнест поднял глаза на фотографию Фриды, стоявшую на каминной полке. Прошлым вечером он перекинулся с женой парой слов. Нет, он ни в коем случае не порицал ее, просто мягко предупредил.

– Я должен был сказать, – пробормотал он себе под нос. – У меня не осталось выбора. Для ее же блага, разумеется.

Его добрый друг, профессор Киппинг, упомянул мимоходом, что миссис Киппинг сообщила ему о небольшой сплетне, касающейся миссис Уикли. Последнюю слишком часто видят с плохо одетым молодым человеком в плоской кепке. В театре. Гуляющей на природе. Недопустимо для замужней дамы, жены профессора, да еще баронессы.

Эрнест, конечно, вступился за Фриду. Он объяснил профессору Киппингу, что молодой человек – поэт, а Фрида – не англичанка, а немецкая аристократка, выросшая в совсем другом окружении. Он даже сообщил своему доброму другу, что юная Фрида, представленная в свое время кайзеру Вильгельму, произвела настоящий фурор при дворе. Профессор Киппинг учтиво кивнул и сказал, что не имел в виду ничего такого, просто выполнил просьбу жены.

– Я не намерен ее привязывать, – продолжал вслух Эрнест. – Она не бабочка, которую можно приколоть к доске.

Кроме того, Лоуренс в скором времени уезжает на преподавательскую работу в Германию, так что никаких причин для беспокойства нет.

Он миролюбиво взял профессора Киппинга за плечо и сказал, что не сомневается в его благих намерениях, но миссис Уикли – верная жена и преданная мать, и любой, кто высказывает сомнения в ее благонравии, сильно ошибается. Тем не менее Эрнест счел своим долгом сообщить супруге, что о ней говорят. Он передал слова профессора как можно мягче. Фрида запорхала по гостиной, возмущаясь «старомодными англичанами, которые одержимы титулами». Выпуская дым из ноздрей, она объявила, что не желает иметь ничего общего с англичанками. Докурив сигарету, она взгромоздилась ему на колени.

– Не слушай глупых сплетен, дорогой.

Она погладила его по голове и усам и сообщила с материнской гордостью, что Монти опять обыграл ее в шахматы. Вечером Эрнест зашел в спальню жены, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Фрида оперлась на груду подушек, зажав сигарету в уголке рта, и читала какую-то рукопись. С еще большей гордостью она сказала, что мистер Лоуренс попросил прочесть его новый роман.

– Книга основана на его собственной жизни, и он хочет, чтобы я прочла ее от первой до последней строчки.

Голос Фриды переливался от удовольствия.

– Ему нужна моя помощь, потому что он не понимает женщин, а там все о женщинах.

– Значит, он выбрал подходящего читателя.

Эрнест поцеловал ее в макушку, отметив про себя, что у мистера Лоуренса чрезвычайно решительный почерк.

Он вновь посмотрел на фотографию жены. Да, надо отвезти ее в Кембридж… Женитьба, марьяж, происходит от старофранцузского marier, сочетать браком, далее из латинского maritare – супружеский. Дальнейшая этимология неясна. Он сделал паузу и вздохнул. «Рассматривая старофранцузский элемент в английском языке, следует принимать во внимание некоторые общеизвестные филологические факты». «Да, – подумал он, – никто и не подозревает, что большинство французских существительных и прилагательных произошли от аккузатива. Причем не от парижского французского, а от старых диалектов, нормандского и пикардийского».

Глава 36

Фрида

Никогда еще со времен своего открытия в кафе «Стефани», после которого прошло пять лет, Фрида не чувствовала себя настолько живой. Каждое утро она просыпалась радостная и возбужденная. При одном воспоминании о мистере Лоуренсе начинала кружиться голова. Он наполнил ее жизнь цветом. То, что было плоским и тусклым, теперь приобрело блеск и объем. Даже клубы дыма из фабричных труб переливались и сияли, словно крыло дикого голубя.

Каждый день она вскакивала с постели, носилась по дому, собирала детей, разыскивала учебники, ноты, отдавала распоряжения Иде и миссис Бэббит, порой припевая или пританцовывая, и нетерпеливо ожидала почтальона с весточкой от мистера Лоуренса.

Фрида отдавала себе отчет, что восхищается его молодостью и умом, тает от его поэтических строк, и он понимает ее, как никто другой. Но было что-то еще, чего она не могла объяснить словами. Однажды после обеда, спустя неделю после той прогулки, он повез ее в Шервудский лес. И там окончательно стало ясно, что он не такой, как все.

Мистер Лоуренс переходил по камням и поваленным деревьям через ручьи, тащил ее за собой и при этом ухитрялся замечать даже самые незначительные мелочи: каплю росы в чашечке листа, ободок пятнистого гриба вокруг ветки, причудливый корень, торчавший над землей, солнечный зайчик в луже дождевой воды, одинокого рыжего муравья, марширующего по зеленой травинке. Точно у него не два глаза, а сто. Вот, к примеру, потребовал, чтобы она посмотрела на горстки нарциссов и описала их цвет.

– Ну конечно, они желтые, какие же еще, – рассмеялась Фрида.

– Нет, миссис Уикли! – воскликнул он, заставляя ее наклониться. – Посмотрите внимательно, не обижайте любимые цветы Вордсворта. У желтого есть десятки оттенков. Выберите правильный.

– Желтые, как масло? Как мякоть спелой сливы?

Молодой человек кивнул, но тут же отвлекся, потянул ее за руку и указал в небо.

– Смотрите, зеленый дятел! Видели? Господи, как он летит – то вверх, то вниз. Другие птицы так не умеют. А вы слышали его крики? А как он проносится по небу, такой зеленый, и это алое пятнышко на шее!

Мистер Лоуренс грациозно взмахнул рукой, изображая полет птицы, и Фрида сама чуть не взлетела. Через секунду ее собеседник уже сидел на корточках перед трухлявым пнем, тыча в него пальцем и принюхиваясь.

– Желейный гриб! Какая красота!

Он взял ее палец и нежно провел по алой каемке мясистого гриба, словно то была штука тончайшего шелка.

– В вас столько… жизни, – сказала она, когда они сели под огромным дубом.

– Я хочу основать новое поселение, где в чести будут духовные ценности. Где будут жить новой жизнью, вдали от промышленности и больших городов.

Фрида мысленно перенеслась в Мец. Безбрежные поля ржи, фиолетовые сливы в молочно-белом цвету, нежно-розовые цветущие вишни… Как вышло, что она живет среди закопченных фабричных труб?

– Вы видели, как пробиваются сквозь асфальт лондонские деревья? Мы все так можем. У нас хватит сил, чтобы вырваться из этой системы, создать новый, лучший мир. Я чувствую это сердцем!

Он ударил себя кулаком в грудь, словно хотел распахнуть ее.

– В своих книгах я хочу исследовать самые потаенные глубины человеческой души, мужской и женской. Я хочу понять, как работает сердце, миссис Уикли. Заглянуть в человеческое подсознание.

Фрида кивнула, готовая слушать его вечно. Возникло странное чувство, что она стоит за кулисами и, дожидаясь своей очереди выйти на залитую солнцем сцену, прислушивается к репликам партнера.

– Я хочу, чтобы моя жизнь была приключением. Путешествием в неизведанное. Пойдемте со мной! Мне не нужны обычные атрибуты успеха, не нужно ничего, кроме простой пищи и чистой воды. Вещи – пшик по сравнению с нашими великолепными мечтами! Зачем роскошь и материальные блага, если есть все это?

Мистер Лоуренс вытянул руку, указывая на цветущие деревья, ворон в ветвях и растрепанные облака в бледно-голубом небе.

– Говорят, в Италии небо цвета лазурита, изо дня в день, много месяцев подряд. Жаркое, чисто-голубое. Разве вы не хотели бы это увидеть?

– Хотела бы, – с тоской ответила Фрида, вспомнив свой дом с устоявшимся бытом, ухоженным садом, аккуратно подстриженным газоном и розовыми клумбами. И склонившегося над работой Эрнеста, заводящего часы в одно и то же время каждое воскресенье.

– Я многого рядом с вами добьюсь, миссис Уикли. Я всю жизнь о вас мечтал! – Мистер Лоуренс схватил ее за руку. – Пойдемте со мной, я покажу вам свой мир! Помогите зажечь мой жизненный очаг!

– У меня трое детей, которых я очень люблю.

Фрида вызвала в памяти образы Монти, Эльзы и Барби – спасительный якорь, напоминающий о ее роли и месте в жизни, – и попыталась проглотить ком, застрявший в горле, как рыбья кость.

– Возьмите их с собой, я построю дом для всех, обещаю!

– Эрнест – хороший человек.

– Он не даст вам жить, он вас задушит. Забирайте детей и идите со мной. Я ваш, миссис Уикли.

– Это не так просто…

Она умолкла. Земля, казалось, дрогнула у нее под ногами, как будто сдвинулись и столкнулись тектонические плиты.

– Уходите, станьте хозяйкой собственной души. И живите!

Мистер Лоуренс вскочил на ноги и зачерпнул сложенными ладонями воздух.

– Посмотрите, какая стрекоза! – Он присел на корточки и раскрыл руки. – Самцы всегда ярче. Правда, красавец? Нет, вы видели этот цвет? Океан! Небо над Средиземным морем!

Фрида посмотрела на стрекозу, сидящую у него на ладони. И вдруг представила, какой могла быть их жизнь. Полной, глубокой, богатой эмоциями. Ослепительной!.. От восторга закружилась голова. Крылья стрекозы выглядели красивее, изысканнее, чем у любого насекомого, которое она когда-либо видела, будто ее нервы расширились и заняли всю поверхность кожи, глаз, мозга, сердца. Фрида чувствовала, как пробивается сквозь ком в горле воздух, как стучит сердце, как трепещут, переливаясь бирюзой, кружевные крылышки стрекозы. Мистер Лоуренс раскинул руки, и стрекотунья взмыла в небо.

– Я не могу вас отпустить, миссис Уикли. Я хочу вас. Вы нужны мне. Несправедливо отсылать вас к нему. Со мной вы обретете свободу.

Фрида задумалась. Лоуренсу она нужна такой, как есть, настоящей. Отто, конечно, тоже. Но с ним она никогда не ощущала себя незаменимой, не чувствовала, что от нее зависит его жизнь, его гений. Отто черпал вдохновение в ином: кокаин, морфий, другие женщины. Порой она задавалась вопросом, любит ли Отто ее саму или же преклоняется перед типом личности, в который укутал ее, как в собственноручно сотканную мантию. Преклоняется перед азартной ученицей, с энтузиазмом впитывающей его науку. Эрнест ничем не лучше. Ему нужен снежный цветок, он видит в ней только то, что хочет, а остального не замечает. Ему она тоже не особо нужна. Скромные достижения супруга вызывали у нее лишь досаду – в равной степени своей самодостаточностью и незначительностью.

А мистер Лоуренс – совсем другой. Он уже опубликовал свой первый роман «Белый павлин» и подготовил к печати второй – «Нарушитель». Она прочла черновик третьего романа и лично убедилась в глубине воображения Лоуренса, в мятежном своенравии его ума. Связать свою жизнь с человеком, который так страстно полюбил ее за каких-то две недели, кому суждено стать великим… «Словно он предлагает мне не только свободу и любовь, а еще и огромный талант, – подумала она. – Жизнь, исполненную порывов и дерзаний, о которой я мечтала со времен Мюнхена, со времен Отто. С самого детства».

– Вы меня слышите? Я горы сверну, если вы будете рядом! Меня считают гением. Но без вас у меня ничего не выйдет.

Мысли Фриды вернулись в детство. Баронесса с подругами клюют мраморный торт. Пьют шнапс из хрустальных рюмок. Кудахчут, как куры. Скребут десертными вилками по фарфору. Скрипят китовыми корсетами. Фрида с Нуш и Элизабет ждут перед большой деревянной дверью с латунной ручкой. Мать зовет. Сначала – Нуш. «Правда, красавица? Как мила! Да, просто прелесть! Отличная фигура. Ее ждет хорошая партия. Куд-ку-дах!» Следующая – Элизабет. «Моя Элизабет пишет книгу. Моя Элизабет собирает деньги для детей-сирот. О, какая умница! И как трудолюбива! Идеальная жена для высокопоставленного чиновника. Кудах-тах-тах!» Последняя – Фрида. Тишина. Поднятые пенсне. Пронизывающие глазки баронессы, как черные смородинки. «Эта играет в окопах и лазает по деревьям». Закатанные глаза. Недовольное сопение. Ай-яй-яй!

– О чем вы думаете? – с нежностью посмотрел на нее мистер Лоуренс.

– Так, ни о чем, – ответила Фрида. – Думаю, что буду звать вас Лоренцо. Я хочу иметь для вас особенное имя.

– Лоренцо. – Он покатал имя во рту и улыбнулся. – Мне нравится.

– Я знаю, что другие зовут вас Бертом, но мне больше импонирует Лоренцо.

– Тогда я тоже придумаю для вас особенное имя. Как вас называли в детстве?

– У меня не было уменьшительно-ласкательного имени. Мою младшую сестру Джоанну звали Нуш, а Элизабет – Эльзой. Папа иногда называл меня Фрицлем, а маме это не нравилось, и я осталась Фридой.

– А разве Фрицль – не мужское имя?

Она кивнула.

– Тогда я буду называть вас Королевой пчел. В вас есть что-то королевское, властное. Я хочу, чтобы вы признались Уикли. Скажите ему правду и уходите со мной. Берите детей. Я построю для нас дом, новый рай на Земле. Обещаю!

Фрида закрыла глаза. Чудесная мысль! Рай на Земле. Нет, так не бывает. Они знакомы три недели. А может…

– Давайте куда-то сходим с Эльзой и Барби на следующей неделе? Монти занят в школе.

Она решила посмотреть, как поладит Лоренцо с девочками, понравится ли им. Осознает ли он грандиозность этого предложения, опрометчивость своего обещания? Узнав детей поближе, он, несомненно, откажется от этой затеи. И тогда, быть может, они смогут стать просто любовниками. Нужно будет убедить его остаться в Ноттингеме, вот и все.

Глава 37

Фрида

– Кого мы ждем? – спросила Барби.

– Мы встретимся с папиным… с моим другом и отправимся вместе на ферму. Он приедет следующим поездом, meine Libling.

Дочери прыгали по золотистой солнечной дорожке, лившейся на платформу. Стоял отличный ясный денек, небо казалось чисто вымытым после утреннего тумана. Далекие зелено-белые поля переходили в скопления деревьев. Даже тенистые рощицы утопали в солнечном свете, играющем на ярко-зеленом мхе и желтом лишайнике. Фрида перевела взгляд на рельсы и нетерпеливо зашагала по перрону.

Она уже несколько дней не видела Лоренцо и не находила себе места. Пришло осознание, что между ними зарождается нечто большее, чем она себе представляла. Сила и неожиданность этого чувства пугали. Она сравнивала его с затишьем перед бурей: все замерло, воздух насыщен электричеством, но пока ничего не заметно. Только ощущение. Отлично понимая, что нужно прекратить встречи, попросить его уехать, Фрида не могла себя заставить. «Это все равно что попросить тучи не проливаться дождем или ветер не дуть», – думала она, пытаясь разобраться в своих чувствах. Если бы он стал моим любовником, шептал навязчивый внутренний голос, здесь, в Ноттингеме, он дал бы мне физическую любовь, которой я жажду… его внимание помогло бы мне продержаться, пока… Пока что? Пока Эрнест не изменится? Да и вряд ли удастся убедить Лоренцо остаться в Ноттингеме.

Решительно настроенный на отъезд, все это время он наседал на нее, умоляя оставить Эрнеста и начать новую жизнь. Искушал красивыми словами о чуде жизни. Как она могла сопротивляться дикому искушению его поэзии, его идеалов, его гения? Обещанию рая на земле. Надо посмотреть, найдет ли он общий язык с девочками. Тогда будет видно.

Тишину разорвал пронзительный свисток поезда, и ее беспорядочные мысли рассыпались в разные стороны. Вертя головой по сторонам, Лоренцо выбежал на перрон. Фриду охватило острое желание. Последние дни она постоянно думала о его теле, представляла себе острые плечи, россыпь веснушек на груди, длинную худую спину. Он был поджарый и долговязый, без намека на мускулы или жир, но ей это нравилось. Что-то в худощавой фигуре, длинных пальцах, крахмальной белизне кожи манило неудержимо. Она трепетала от предвкушения. Лоренцо предложил эту прогулку, чтобы показать ферму, владельцы которой часто отсутствовали и доверяли ему ключи.

– Я знаю, что ты все еще миссис Уикли, – сказал он. – Однако хочу тебя так сильно, что больше не в силах сдерживаться.

Они шли по лугу, Лоренцо указывал на цветы в растрепанной траве: веронику, молочай, луговую камнеломку, срывал солнечные головки одуванчиков.

– Девочки! Мы можем плавать на них, на плотах из одуванчиков! – кричал он, бросая желтые цветочные головки Эльзе и Барби. – А еще я взял бумагу и спички, чтобы построить Испанскую армаду и пустить ее по течению. За мной!

Он побежал вверх по галечной дорожке.

– Держу пари, вы не знаете, что такое Армада!

– Нет, знаем! – высокомерно заявила Эльза. – Это корабли!

Фрида шла сзади, помахивая зонтиком и улыбаясь, довольная, что у Лоренцо обнаружились отцовские задатки. Азарт, энергия, любознательность – ни один ребенок не останется равнодушным. «Вот я и влюбилась», – радостно подумала она. Как чудесно вновь возвращаться к жизни, вновь дышать. Облокотившись на перила узкого каменного мостика, она наблюдала за Лоренцо и девочками, присевшими на корточки у мелкого ручья. Лоренцо вытащил из внутреннего кармана лист бумаги и складывал его вдвое, осторожно заглаживая складки. Он так увлекся, что забыл обо всем на свете. Эльза и Барби толкались и корчили друг дружке рожи за его спиной. Спущенный на воду бумажный кораблик подхватило течение и прибило к берегу, к скользким водорослям.

– Давайте его достанем, спасем!

Барби побежала к берегу, пробираясь сквозь кусты ежевики и тростника, скользя туфельками по болотистой земле.

– Осторожней, не испачкайся! – забеспокоился Лоренцо, поднимаясь на мостик.

– Ничего страшного, – рассмеялась Фрида. – Молодец мистер Лоуренс, правда, девочки?

Дети, занятые спасением кораблика, не ответили. Они толкали размокший кораблик длинными ветками, которые Лоренцо срезал с дуба, и разгребали водоросли.

– Умираю от желания увидеть коттедж, где мы сможем устроить небольшое свидание, – прошептала Фрида на ухо Лоренцо. – Давай взглянем на него, пока они спасают кораблик?

Вдохнув его запах – мыло с угольной смолой, чернила, мускусная пряность масла для волос, – Фрида содрогнулась от желания.

Лоренцо кивнул и указал тростью вперед.

– Вон там, за деревьями, Мургрин-коттедж. Ты посмотри, а я побуду с детьми.

Она вошла в рощу, сощурила глаза и вгляделась в дремотный сумрак. За деревьями едва виднелся дом, низкий, с красной черепичной крышей и решетчатыми окнами. Коттедж был окружен садом из фруктовых деревьев, между которыми цвели кусты смородины. Под стрехой суетились ласточки. У кирпичных стен лежали толстые бревна. В высокой траве копошились куры, а на бочке с водой грелся на солнышке рыжий кот. За домом простирался сонный луг, где щипали розовый клевер козы и семенили за своими блеющими матерями ягнята.

– Как красиво, просто божественно, – прошептала Фрида.

Ей вдруг захотелось жить в таком домике. Собственный особняк показался безликим и безвкусным – дом, созданный по образу и подобию Эрнеста. Конечно, выбранные ею красные бархатные шторы, богемское стекло и персидские ковры придали ему немного атмосферы, а вот сад – вылитый Эрнест: ровные ряды грядок; тщательно подстриженные – чтобы сбрасывали как можно меньше листьев – кусты; прилизанный квадратный газон. Она представила себя здесь, с Лоренцо и детьми: он пишет под грушевым деревом, дети гоняют цыплят. И она сама, раздувшаяся от любви и счастья.

Фрида осмотрела окна: за каким из них скрывается комната, где они с Лоренцо наконец займутся любовью?.. Одно выбивалось из общего ансамбля: клонилось пьяной рамой к огромному грушевому дереву, густо усеянному белоснежными цветами, точно кружевная свадебная фата. Представив себя и Лоренцо в комнате с широко распахнутым окном, в которое вплывает душистое облако грушевого аромата, она восторженно засмеялась и раскрутила зонтик.

Когда Фрида вернулась к ручью, Лоренцо и девочки сидели на корточках у ручья; он поджигал спички и бросал их в бумажный кораблик. Фриду захлестнула нежность. Как она могла усомниться, что Лоренцо будет хорошим отцом?

Она опустилась на колени, сорвала пучок фиалок и заправила за ухо. Насобирала одуванчиков, просунула в спицы зонтика. Затем сорвала длинный блестящий лист папоротника и воткнула в пучок на голове. Эльза удивилась: зачем мама натыкала в волосы цветов и листьев?

– По-моему, красиво, – ответила Фрида.

– У тебя глупый вид, – заявила дочь.

Фриде было все равно. Ее ноги почти не касались земли, словно в башмаки накачали воздуха; а фиалки за ушами подпрыгивали и дрожали, щекоча нос душистым ароматом.

Глава 38

Фрида

Два дня спустя они с Лоренцо вернулись в Мургрин-коттедж. Лоренцо отпер дверь и провел Фриду по скрипучим деревянным ступеням темной узкой лестницы. Его руки дрожали.

– Дома никого нет, – пояснил он. – У нас целый час.

Они впервые занимались любовью в маленькой комнатке с окном, под которым росло то самое грушевое дерево. У Лоренцо было нежное, бледное тело, как она себе и представляла, а кожа раскалялась добела от ее ласк. Но оба нервничали, и все закончилось, не успев начаться. Он, сгорая со стыда и бормоча извинения, сполз на кровать. Держа его в объятиях, Фрида почувствовала внезапный прилив сострадания.

– Все еще будет, – прошептала она, погладила его по волосам и поцеловала в шею.

После этого Лоренцо высунулся из окна и срезал перочинным ножом несколько больших веток груши. Потом разложил ветки по ее обнаженному телу и рассыпал цветы по ее волосам, по лицу и груди.

– Господи, как же я тебя люблю! Я всегда буду любить тебя.

Его глаза сияли, как жидкое серебро. У Фриды выступили слезы.

– Сегодня мы будем упиваться своим счастьем, – заявила она, смахивая со щек лепестки и букашек.

– Да, только что потом? Мир полон зла и жестокости.

– Хватит! Я научу тебя любовному танцу.

Она резко вскочила с кровати, уронив на пол грушевые ветки, и помотала головой, рассыпая вокруг белое цветочное конфетти.

– А потом мы вновь будем любить друг друга. И еще, и еще.

Он искоса посмотрел на нее.

– Что еще за любовный танец?

Фрида закружилась по маленькой комнате с кривыми стенами, неровным полом, покатым потолком – все быстрее и быстрее, рассыпая вокруг себя цветы. Ее груди подпрыгивали, распущенные волосы лились по телу блестящими светлыми лентами.

– Потанцуй со мной!

Лоренцо неумело вильнул бедрами; его лишенное гибкости бледное тело двигалось неуклюжими рывками, а руки смущенно прикрывали гениталии.

Фрида разразилась смехом.

– Нет, лучше я научу тебя кое-чему другому.

Она взяла его за руку и потянула обратно на мягкий матрас.

– Теперь сверху буду я.

Краем глаза она заметила белоснежное марево цветов в маленьком окошке.

– Нет, есть идея получше. Я нагнусь и свешусь в открытое окно, а ты возьмешь меня сзади.

– Э-э-э… а если кто-то увидит?

– Не бойся, там никого нет. Я хочу чувствовать тебя внутри, дыша ароматом грушевых цветов.

Фрида провела руками по дрожащей груди Лоренцо, и у нее появилось смутное ощущение, что она собирает его воедино. Как рассыпанные кусочки мозаики.

– О, моя Королева пчел! Ты восхитительна! Как ты великолепна!

Он зарылся лицом ей в грудь и долго стоял, не произнося ни слова.

Коули

Виктория-Кресент

Ноттингем

17 апреля 1912 года

Дорогая Элизабет!

Я должна столько всего тебе рассказать о мистере Лоуренсе. Мы любим друг друга. Все настолько серьезно, что я не знаю, как выпутаться.

Он требует, чтобы я призналась во всем Эрнесту. Мистер Лоуренс очень нравственный и честный, не терпит обмана, скрытности и лицемерия. Он умоляет меня выйти за него замуж. Через две недели он уезжает в Германию и будет жить у своих родственников. Как раз в это время мы с тобой поедем в Мец на юбилей отца. Чудесное совпадение, правда? Мистер Лоуренс предложил мне совершить с ним небольшое путешествие. Может быть, я смогу вас познакомить. Я не знаю, что будет с нами дальше; думаю, что лучший выход – прекрасный роман, а там будет видно. Возможно, страсть выгорит сама собой, это было бы максимально удобным исходом. Порой я воображаю, что мы живем с ним – я и дети. По-твоему, это неправильно? Глупо? Он вернул меня к жизни, как в свое время Отто. Зачем отказываться? Вдруг я завтра попаду под трамвай!

Смогу ли я начать с ним новую жизнь? Он обещал мне – да, обещал! – новый рай на земле, мне и детям. Восхитительно, да?

Нуш писала, что Альберт Вебер живет с тобой и Эдгаром, как второй муж. Неужели правда? Вот бы Эрнест был таким же снисходительным, как Эдгар. Еще она утверждает, что ты одновременно спишь с братом Альберта, Максом. Знают ли они оба? Как насыщена твоя жизнь!

Твоя любящая сестра Фрида

Унтер дер Шанц, 1

Гейдельберг

25 апреля 1912 года

Дорогая Фрида!

Пожалуйста, прекрати эту чепуху. Когда ты наконец повзрослеешь?

Если твой мистер Лоуренс не хочет изворачиваться и лгать, то ты должна либо порвать с ним, либо рассказать мужу и надеяться, что он позволит тебе подобный образ жизни. Я ни на секунду не допускаю, что Эрнест на это пойдет. Ты не пишешь, готов ли мистер Лоуренс делить тебя с другими, а только что он хочет на тебе жениться. Нельзя одновременно быть замужем за двумя мужчинами.

Англия – отсталая страна, известная своей нетерпимостью. Здесь, в Мюнхене, Фанни (графиня цу Ревентлоу) может позволить себе и ребенка, и насыщенную любовную жизнь. Однако любая мысль о том, чтобы оставить Эрнеста ради сына шахтера, смешна и нелепа. Не вздумай привезти своего мистера Лоуренса в Мец. Папа его убьет. Пусть едет с Богом на преподавательскую должность в Германии, а ты найди себе в Ноттингеме какое-то занятие, позволяющее применить твою энергию и таланты. Почему ты вечно ведешь себя как ребенок?

Да, мы с Альбертом и Эдгаром живем, как говорят французы, в ménage à trois, хотя мой брак с Эдгаром исчерпал себя, и мы оба это понимаем. Что касается моих отношений с выдающимися братьями Вебер, то прошу тебя быть скромнее. Я помогаю им развивать философские, общественные и исторические идеи, а Максу – писать революционные книги.

Отто упрятали в психиатрическую лечебницу в Мендризио. Какой талант растрачен зря! Не знаю, что с ним теперь будет.

С сестринской любовью, Элизабет

Глава 39

Фрида

Фрида тихонько постучала в дверь кабинета. Все утро она лихорадочно перебирала вещи, то упаковывала, то выкладывала обратно. Бархатная вечерняя накидка? Шелковое платье с сиреневой отделкой? Шаль пейсли с бахромой? Бесполезно, она ничего не соображала. Надо объясниться с Эрнестом, сбросить этот тяжкий груз. Тогда, возможно, получится собрать вещи.

– Можно войти, Эрнест? Мне нужно с тобой поговорить.

Слова, так долго стоявшие в горле, вырвались наружу, неохотно проскользнули в замочную скважину и достигли ушей супруга. Скрипнул стул.

– Да, да, если так уж необходимо.

Эрнест сидел, сгорбившись за столом, заваленным книгами. Пахло затхлостью и бумагой.

– Книга почти готова к публикации. Ты еще будешь гордиться своим старым мужем, – обратился Эрнест к своему столу, взяв ручку и кивнув.

Фрида стояла перед ним, сжав руки. Во рту стоял привкус желчи, горько-кислый, как лимонная косточка.

– Сомневаюсь, что она принесет нам состояние. Чересчур сложна для восприятия. – Он внимательно осмотрел перо. – Зато место профессора в Кембридже обеспечит… Купишь мне перьев, когда вернешься из Меца?

Фрида сжала руки еще крепче. Ее трясло, ногти впились в кожу. Почему он не замечает? Она попятилась к двери, беззвучно шевеля губами.

– И немного чернил, будь добра.

Эрнест поднял голову и посмотрел в окно. Дети играли с воздушным змеем, который смастерили из старой простыни и мотка шерсти. Фрида проследила за взглядом мужа, направленным из кабинета, полного книг, увешанного стипендиями и дипломами, – в сад, где Монти подбросил вверх воздушного змея и грустно наблюдал, как тот с глухим стуком упал на землю. Барби с Эльзой переглянулись, затем все трое собрались в кучку и стали обсуждать, почему змей не желает лететь. Их голоса доносились через открытое окно. Монти утверждал, что змей слишком тяжелый, а Эльза – что ветер дует в неправильную сторону.

Эрнест повернулся к Фриде с выражением легкого неодобрения.

– Наши дети похожи на цыганчат, дорогая. Почему они все такие растрепанные?

– Ветер.

Фрида на мгновение поймала взгляд мужа и тут же отвернулась. Сердце выскакивало из груди. Неужели он не замечает, как она дрожит, и в лице – ни кровинки?

Он вновь посмотрел на перо, будто проверяя, нет ли в нем трещины.

– Монти пора бы знать, что хлопок слишком тяжел для воздушного змея. Мне действительно нужно работать. Книга близится к завершению. Когда все будет готово, мы устроим небольшую вечеринку. Что скажешь, мой снежный цветок?

Ноги сами понесли Фриду к двери, ладони судорожно сжались. Нельзя выйти из кабинета, не сказав ему хоть что-то. Она обещала Лоренцо. И себе. Она должна сказать до отъезда в Мец. Куда делись все слова, что она повторяла ночь напролет? Эрнест, дорогой, я не та, за кого ты меня принимаешь. Мы живем во лжи – и я больше не могу лгать. Я полюбила другого. Я забираю детей, однако даю слово, что ты будешь видеть их когда захочешь.

Она стояла, дрожа, чувствуя, как накатывает тошнота. В ушах звучал голос Лоренцо: скажи ему!

– Эрнест?

Она умолкла и набрала воздуха.

– Ах, да, ты хотела поговорить… По поводу миссис Бэббит?

Он поднес ручку к свету, сощурился и еще раз осмотрел перо.

– Я знаю, она бывает настоящим тираном и тем не менее отлично готовит, тем самым давая тебе возможность заниматься другими делами.

Руки и затылок покрылись холодным потом. Сейчас или никогда. Язык онемел, губы отказывались повиноваться. Из сада, точно во сне, доносились обрывки детских голосов. Барби сказала, что нужно помолиться и попросить Божьей помощи, а Монти – что шерсти слишком много и змей никогда не полетит. Часы на каминной полке пробили время, и Эрнест бросил на них выразительный взгляд.

– Мне действительно нужно работать, – повторил он.

– В Германии у меня был любовник.

Слова сорвались с губ так быстро, что Фрида сама не поняла, сказала это или только подумала. Она ждала ответа. Эрнест сидел молча, уставившись на часы. Через открытое окно вновь донесся голос Монти, убеждавшего сестер, что воздушного змея следует запустить из окна верхнего этажа. Все трое, крича и смеясь, побежали к дому.

– У меня был любовник, немец, – повторила она чуть громче и решительнее.

Надо закончить разговор, пока не пришли дети. Почему Эрнест не смотрит на нее? Почему ничего не говорит?

– Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Эрнест вновь осмотрел перо и рассеянно кивнул. Он смотрел сквозь перо на свои бумаги с таким спокойным выражением, будто не услышал.

– У меня были любовники!

Лицо Эрнеста на секунду окаменело, но он так ничего и не сказал. Дети побежали вверх по лестнице, а миссис Бэббит крикнула им, чтобы не шумели.

– Она, безусловно, настоящий деспот, – натянутым голосом произнес Эрнест, откашлялся и вновь многозначительно посмотрел на часы. – Не волнуйся, милая. Я знаю, что в Ноттингеме тебе нелегко приходится. Ничего, потерпи немного, как только я закончу книгу, мы переедем в Кембридж. Обещаю. А теперь мне правда надо работать.

Он перевернул лист бумаги на столе, обмакнул перо в чернильницу и тщательно вытер о промокашку.

На глаза Фриды навернулись слезы. Ничего не вышло. Она повернулась и, пошатываясь, направилась к двери, отчаянно пытаясь вырваться, набрать в легкие воздуха, убежать. Однако в дверях стояла миссис Бэббит, измученная и красная. Преградив путь, кухарка начала жаловаться на детей: врываются в кухню, шумят, требуют еды, у нее уже голова раскалывается. Фрида сморгнула и прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать слезы. Не хватало еще заплакать перед кухаркой.

Миссис Бэббит, возмущенно клохча, удалилась, а Фрида взбежала по лестнице в спальню, заперла дверь и бросилась на кровать. Она никогда не оставит Эрнеста. Как ей пришло в голову, что получится? Она пыталась осмыслить странную реакцию мужа на ее признание. Он просто ее не любит? Или любит так сильно, что ему все равно? Или был настолько погружен в работу, что не услышал?

Глава 40

Монти

Монти играл с новым волчком, как вдруг у задней двери появилась мама. Он вновь и вновь заводил волчок и наблюдал, как разно- цветная металлическая игрушка кружит по каменной террасе, пуская блики, пока не начинали болеть глаза.

– Монти?

Он поднял голову, щурясь на солнце. У мамы на голове красовалась ее лучшая шляпка, а руки в перчатках были сложены на животе.

– Я уезжаю в Германию. Твои сестры поживут до моего возвращения в Хэмпстеде, у бабушки Уикли и дедушки Чарльза.

Монти кивнул и повернулся к игрушке, устремившейся в сторону цветочной клумбы. Ему не хотелось, чтобы блестящий новый волчок испачкался; он бросился наперерез и поймал на самом краю.

– Ты не хочешь обнять мамочку?

Монти посмотрел на солнце, пылающее в небе, словно гигантский факел. Папе сегодня будет слишком жарко. Вот бы он просидел целый день в кабинете, тогда можно играть с волчком все утро или хоть до вечера.

– А ты привезешь мне подарок?

Монти сильно надавил на волчок, и тот завертелся на месте так быстро, что желтый, зеленый и оранжевый цвета слились в одну сверкающую полосу.

Мама направилась к нему, протягивая руки, но, когда она дошла до конца террасы, волчок начал зигзагами спускаться к траве. Монти погнался за ним… Поздно! Волчок пронесся по лужайке, вырывая комочки земли. На газоне осталась тонкая борозда. Теперь папа рассердится.

Mutti не отставала – пришлось подставить щеку, после чего Монти принялся исправлять ущерб, осторожно вдавливая комочки земли назад в ямки и гадая, что привезет мама из Германии. Оловянных солдатиков? Барабан? Да, лучше новый барабан. Над головой взошло пылающее солнце, заплясали в столбе света пылинки. А далеко по краям неба появились маленькие белые облачка, похожие на кроличьи хвостики. Закончив латать газон, Монти решил, что на улице слишком жарко. Он пойдет в свою комнату и нарисует подарки, которые хотел бы получить. Лучше отправить маме рисунок, чтобы ничего не перепутала.

Глава 41

Фрида

В душном вагоне пахло потом и пудрой, но Фрида сидела в оцепенении, не в силах ни встать и открыть окно, ни посмотреть на Барби с Эльзой, которые делили пакетик с лакричными шнурками, купленный на вокзале. Она постепенно расслаблялась, будто кто-то медленно распарывал тугие стежки, сковывавшие ее долгих двенадцать лет.

Мелькающие за окном узкие ноттингемские домики с выгребными ямами, обшарпанными деревянными заборами и провисшими бельевыми веревками таяли в черном облаке, вечно витающем над городом. По мере того как поезд набирал скорость, стук колес приобретал устойчивый ритм, ряды домов сменялись зелеными берегами, поросшими крапивой, ежевикой и норичником, а дальше простирались поля с пасущимися коровами, дубовые рощи, серебряные ручьи. Она улыбнулась, вспомнив прогулки с Монти в лесу, густой запах растоптанных колокольчиков и как они играли в Робин Гуда и деву Мэриан. Монти заставлял Фриду стоять под деревом, притворяясь связанной, чтобы он мог ее спасти.

– Я не хочу оставаться у бабушки, – ворвался в размышления голосок Барби. – Дедушка Чарльз всегда рассказывает одну и ту же сказку об адском пламени, и у него черные зубы.

– А на сколько ты уезжаешь, Mutti?

Эльза аккуратно обмотала лакричную веревочку вокруг пальца и пососала.

– На две недели.

Глядя в широко раскрытые голубые глаза розовощеких дочерей, Фрида почувствовала прилив любви. Какие они хорошенькие в этих бело-розовых платьицах и шляпках в тон!

Фрида вновь повернулась к окну. Над вспаханными полями проносились, шумя крыльями, стаи птиц. Это стремительное движение будто отражало мысли, мечущиеся в ее голове. Она поздравит отца, проведет неделю с Лоренцо, вернется к Эрнесту и все обсудит. На этот раз она не убежит в слезах. И если… если Лоренцо вернется из Германии, он заменит ее детям отца. Как обещал.

Поезд подхватил и вернул гулким эхом слова: обещал, обещал, обещал…

Фрида тряхнула головой, чтобы отделаться от голосов. Сколько можно думать о других, гадать, что происходит в душе у Эрнеста, беспокоиться о том, что следует и не следует делать! Она любит своих детей, а они – ее. Все как-то уладится.

– Когда я вернусь, поедем в Лондонский зоопарк смотреть попугаев и обезьян. Хотите лимонных карамелек?

Фрида открыла дорожную сумку, порылась в ней и нащупала сверток с письмами Отто. Екнуло сердце. Вдруг захотелось достать письма, ощутить их запах, погладить и прочитать. Эти послания напоминали о том, кто она, кем может стать. Фрида сжала руку, и письма забились в ладони, как живые. Она закрыла глаза и прислушалась к стуку колес. Отто знал: ей суждено совершить нечто важное, в ее жизни будут цель и страсть. И в стуке рельсов она вновь услышала его слова. Женщина будущего… женщина будущего… женщина будущего… Она сунула письма в складки юбки, достала пакетик с карамельками и велела Эльзе разделить сладости поровну с Барби. Пока девочки занимались дележкой, Фрида развернула верхнее письмо и положила в книгу, а остальные вернула на место.

Читая страстные признания, написанные неразборчивым почерком Отто, она улыбалась. Казалось, от бумаги исходит запах кафе «Стефани». В ту же секунду она будто вернулась в Мюнхен, вспомнила волнующую атмосферу, дарящую новые надежды. В ушах зазвучали, отодвинув в сторону Отто, слова графини цу Ревентлоу. Любовь не имеет ничего общего с собственностью и обладанием. Любовь – это свобода. Тело должно быть свободным. Женщины должны быть свободными. Ты должна быть свободной.

Глава 42

Барби

Барби увидела их первой. Головы в черных шляпах подпрыгивали вверх-вниз, рассматривая высыпавших из поезда людей. Бабушка – низенькая и пухлая, подбородок в складочку. Тетя Мод – высокая и костлявая, с тонкими отвисшими мочками ушей.

– Почему так поздно, Фрида? – сердито выговаривала бабушка, утирая лицо носовым платком. – Невыносимая жара! А еще только май. Где ваш носильщик? Вот тележка для чемоданов девочек. Мод, возьми их за руки!

Тетя Мод схватила Барби и Эльзу за руки.

– Привет, девочки, – выдохнула она. – Как прошла поездка?

Жилистые пальцы Мод крепко сжали ее ладошку.

– Мы ели лакричные шнурки, и лимонные карамельки, и мятные леденцы, и…

– Ты балуешь детей, Фрида.

Бабушка сердито пощелкала языком.

– Я сто раз говорила – детям вредно есть сладости перед ужином. Тебе повезло, что Эрнест так много зарабатывает. Не хочешь все-таки выпить с нами чаю?

Фрида сказала, что нет времени, можно опоздать на поезд.

Ее рука трепетала у ключицы, а глаза рыскали туда-сюда. Барби подумала, что она высматривает носильщика, однако носильщик стоял прямо за ними, ожидая указаний.

Барби сжала руку тети Мод и прошептала, когда та посмотрела на нее:

– Мама вернется и поведет нас в зоопарк.

Длинные мочки ушей тети Мод слегка задрожали.

– Я тоже не хочу опаздывать. Чарльз ждет нас дома. – Бабушкин лоб блестел, в уголках носа собрались капельки пота. – Он требует разжигать камин. А я, как ты знаешь, люблю, чтобы шторы были задернуты. Когда ты планируешь вернуться? Впрочем, можешь не торопиться. Мод нужно какое-то занятие, чтобы не хандрить целыми днями.

– Через две недели.

Фрида лучезарно улыбнулась и поцеловала бабушку в блестящую щеку. Затем она поцеловала тетю Мод и повернулась к Эльзе.

– Будь умницей, Эльза. Присматривай за Барби, чтобы она хорошо себя вела и не беспокоила бабушку с дедушкой. Я люблю вас обеих, очень-очень!

Она обняла и поцеловала девочек, а бабушка поцокала языком и закатила маленькие глазки.

– Боже мой, Фрида! Зачем такой шум? Ты слишком опекаешь детей – они вырастут неженками. Иди уже.

– У нас полно дел. Хотите помочь мне с весенней уборкой? – спросила тетя Мод. – А сегодня вечером пойдем в церковь.

Барби вертела головой, ища взглядом маму. На минуту та исчезла, затерявшись в круговерти голов и шляп, колышущихся в жарком мареве. Но потом Барби ее увидела. Фрида стояла на цыпочках, яростно махала руками и кричала:

– Я вас люблю! Я люблю вас!

Часть VI

Лондон, Мец и Ноттингем, 1912 год

Он хотел ее, хотел жениться на ней, хотел безраздельно владеть ею, всегда.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «РАДУГА»

Глава 43

Фрида

Такси свернуло с Оксфорд-стрит на Чаринг-Кросс-роуд. Фрида сидела, поставив дорожную сумку на колени, а чемодан у ног. В желудке все переворачивалось от предвкушения и беспокойства. Что, если он передумал? Вдруг решил, что иметь в любовницах мать троих детей – слишком большая обуза, чересчур большая ответственность? А если все-таки появится, то неминуемо спросит об Эрнесте. Как ему объяснить?

Фрида открыла сумочку и нащупала письма Отто. Одно лучше спрятать под платьем, словно секретное украшение. Пять лет назад, возвращаясь из Мюнхена, она просунула верхнее письмо между перламутровыми пуговицами и вставила в корсаж. А потом вспотела, и оставалось только надеяться, что чернила не потекут. Как надоело ей это нелепое одеяние! Если бы не мать, оставила бы корсет дома; пусть бы садовник сжег его на костре. Проклятое орудие пыток натирало кожу и сдавливало ребра.

Она вышла из такси и оказалась в гуще уличного движения: омнибусы, лошади, легковые автомобили, велосипеды, тележка с мороженым, повозка с винокурни. В раскаленном мареве, нависшем над тротуаром, возник Лоренцо, обозревающий толпу, – прямая, как палка, спина, расчесанные на ровный пробор волосы. Сердце бешено заколотилось. Как она могла в нем усомниться?

– Лоренцо!

Надо было пригладить волосы и припудрить нос, вытереть пот и грязь, въевшуюся в кожу, да теперь уже поздно. Пусть принимает ее такой, как есть.

– Я здесь, Лоренцо!

Ей хотелось обнять его за шею, прямо здесь, на виду у рассыпающих конские яблоки лошадей, над которыми вились мухи, и выстроившихся в очередь перед банком мужчин в котелках, и нянь в униформе с накрахмаленными лицами и сверкающими колясками, и сухоребрых котов, крадущихся в тени.

– Слава Богу, ты пришла! – Лоренцо прижал ее к себе. – Я чуть с ума не сошел, волновался как дурак.

Он отступил на несколько шагов и зашелся дребезжащим кашлем.

– Как отреагировал Уикли?

Фрида промокнула платком лоб. Вот бы сейчас оказаться на море: прохладный соленый воздух, кружащие над головой чайки, белые дуврские скалы вдали…

– А где твой багаж?

– Вот – записная книжка и сменная одежда.

Он держал в руке небольшой чемоданчик, в котором едва уместилась бы смена белья.

– Уикли дает развод? Я хочу как можно скорее на тебе жениться. Ты ведь понимаешь, насколько важен для меня брак?

Фрида сглотнула. Ее бросило в жар. В горле пересохло и першило.

– Мы должны пожениться, Королева пчел. Он обязан дать тебе развод. Мне все равно, черт возьми, во что это обойдется.

– А как же дети?

Казалось, рот набит булавками и иголками.

– Он сказал, что мы можем их забрать? – Лоренцо махнул рукой в сторону платформы. – Ладно, расскажешь все в поезде. А в Германии мы сможем быть вместе, открыто и не таясь.

Фрида кивнула. Нужно время, чтобы придумать ответы, подобрать слова, подготовить его к разочарованию. Перед ней все время проплывали лица детей: Монти в саду, увлеченно играющий с волчком, Эльза и Барби в бело-розовых полосатых платьицах, набивающие рот лимонными карамельками. Из глубины живота поднялась тупая боль. Разве смогут они прожить на ничтожные доходы Лоренцо?

– Нужно позвать носильщика, – сказала она, указывая на чемодан и дорожную сумку.

– Ерунда!

Лоренцо подхватил чемоданы и зашагал к перрону. До нее донесся его голос, высокий и резкий.

– Ненавижу Англию, особенно Лондон. Он похож на мрачный подземный мир, где течет адская река. Вперед, Королева пчел!

Фрида шла следом, чувствуя жар в воздухе, в плитах под ногами и в собственных венах.

– Надеюсь, в Германии будет прохладнее, – сказала она, с трудом поспевая за длинными ногами Лоренцо в черных брюках, мелькающими в толпе.

Наверное, мысли прояснятся, когда пройдет эта адская жара.

И вот он снова рядом, голубые глаза сверкают, бледное лицо чуть порозовело.

– В Германии мы будем вместе, по-настоящему – полное единение, духовный и мистический союз. Две звезды, уравновешивающие друг друга. Ты понимаешь?

Фрида кивнула, хотя внутри шевельнулось сомнение. Она вдруг осознала, почему не удалось поговорить с Эрнестом, рассказать о Лоренцо. Она не хочет выходить замуж, менять одно супружество на другое. Ей нужно время. Надо подыскать подходящие слова… Поздно. Лоренцо прижался губами к ее уху и говорил с безудержной настойчивостью.

– Я так боялся, переживал. Думал, что Уикли может тебя убить. Он страшный человек, просто зверь. По глазам видно. Как угорь, который высовывается из тины и впивается зубами. К счастью, он тебя отпустил – и теперь мы свободны!

Фрида поморщилась и закусила нижнюю губу. Эрнест ничем не напоминал ни зверя, ни зубастого угря. Скорее всего, он никогда ее не любил; отпустит вместе с детьми без боя и облегченно вздохнет, что можно наконец полностью сосредоточиться на работе и коллекции первых изданий.

Что-то кольнуло в сердце. Неужели последние тринадцать лет ее жизни были сплошным притворством?

– В Германии я буду любить тебя до безумия, неистово, страстно!

Лоренцо вновь нырнул в толпу.

По затылку и спине пробежали мурашки. Долговязая фигура Лоренцо периодически скрывалась в толпе, а сказанные им слова прыгали перед глазами. Безумно, неистово, страстно… Да, именно так она хотела жить, не ради приличий и удобства, а ради неистовой страсти.

Глава 44

Барби

Барби сморщила носик, приготовившись вдохнуть знакомый запах. Она почувствовала его, как только бабушка открыла входную дверь, еще более резкий из-за жары. Малышка украдкой взглянула на Эльзу и театрально зажала нос, надеясь, что сестра поймет, рассмеется, поможет заполнить образовавшуюся внутри пустоту. Но Эльза сверкнула глазами и неодобрительно покачала головой, как взрослая.

– Проходите, девочки.

Тетя Мод отошла в сторону, подняв плечи и ссутулившись, словно несла огромную невидимую коробку. А когда они с Эльзой вошли в узкий темный коридор, тетушка задержалась снаружи, возясь с перчатками и потрепанным вышитым ридикюлем, который всегда носила на запястье.

– Чарльз, ты где? Чарльз! Они приехали. Благополучно прибыли из Ноттингема, несмотря на изматывающий зной. Шофер оставил их чемодан внизу. Поможешь Мод? Не знаю, чем Фрида его набила. Похоже, в нем целая библиотека. Там что, книги?

Бабушка вытащила из шляпы булавку и укоризненно ткнула ею в чемодан.

– Папа хотел, чтобы мы продолжали учиться и читать, – тихо сказала Эльза.

– Эрнест не поддерживает идеи суфражисток, зачем он заставляет девочек читать? А может, Фрида теперь стала суфражисткой? Мод сломает себе спину, если будет тащить эту тяжесть по лестнице. Чарльз? Ты идешь?

В прихожую вошел, хромая, дедушка Чарльз. Его борода, когда-то слегка тронутая сединой, теперь совсем побелела. Совиные глаза ушли еще глубже в череп. Когда он навис над Барби, высокий и худой, она почувствовала исходящую от него торжественную набожность, как в церкви.

– Поцелуйте дедушку, девочки, – скомандовала бабушка. – Скорее! Мод ждет помощи.

Дедушка Чарльз медленно наклонил голову. Барби услышала, как хрустнули его кости, и почувствовала на щеке мягкую щеточку бороды.

– Спасибо, дедушка, что пригласил нас погостить, – вспомнив папины наставления, сказала она.

– Добро пожаловать в наш дом, Барбара.

Дедушка Чарльз наклонился снежной бородой к Эльзе.

– Спасибо, что пригласили нас в свой прекрасный дом, дедушка, мы обещаем вам во всем помогать, – на одном дыхании, как заученные стихи, произнесла Эльза.

Барби бросила на нее полный отвращения взгляд. Никакой он не прекрасный! Самый что ни на есть ужасный дом, пропахший дохлыми мышами, вареной капустой и камфарой.

– Ты хорошая девочка, Эльза.

Дедушка Чарльз потрепал ее по волосам; его лоб блестел от пота.

– Мод с дедушкой отнесут вещи наверх, а потом вы составите ему компанию.

Бабушка сделала паузу, как бы давая понять, насколько это важно.

– Вам полезно посмотреть, как живут бедные и бездомные.

Барби знала, что это значит: дедушка будет раздавать монеты нищим или помогать беднякам перевезти их скудные пожитки в работный дом. А когда они вернутся, бабушка станет расспрашивать о том, что они видели.

– Это отучит вас задирать нос, – скажет она, подняв глаза к небесам. – Может, ваша мать и родилась с серебряной ложкой во рту, а вы – такие же, как все, не забывайте.

Глава 45

Фрида

Как только поезд тронулся, легкий ветерок разогнал горячий спертый воздух. Стало прохладнее, запахло травой и свежевспаханной землей. Пассажиры перестали обмахиваться газетами и вернули в карманы носовые платки. Фрида ждала, что Лоренцо опять начнет расспрашивать об Эрнесте.

Вместо этого он уставился на нее так пристально, словно хотел запомнить каждую черточку, каждую веснушку, каждую ямочку, контуры губ и щек, все до последней мелочи. Обычно Фриде нравилось, что Лоренцо на нее смотрит, а сейчас почему-то раздражало. Она подумала о льве, который облизывает и разрывает каждый клочок плоти, сухожилий и костного мозга, прежде чем безжалостно вгрызться в кости.

Она растянула губы, оскалила зубы и изобразила львиный рык.

– Ты как лев, Лоренцо. Глаза так и горят!

Пассажиры украдкой косились на ее безымянный палец, прислушивались к ее немецкому акценту и удивлялись, почему хорошо одетая женщина средних лет так интимно ведет себя с молодым человеком в дешевой, плохо сидящей одежде, с потертым картонным чемоданчиком.

– А где ты смотрела в глаза льву?

– В зоопарке. Когда он ест, то не думает ни о чем, кроме еды. А я всегда думаю обо всем вместе.

– И о чем же думает сейчас моя прекрасная баронесса?

– Обо всяких скучных делах. Отдать в стирку шторы. Ответить на приглашения и письма. Штопка носков, список покупок: чернила для Эрнеста, подарки на день рождения, новая расческа для девочек.

Она вздохнула и помахала руками, точно хотела рассеять эти унылые мысли по всему купе, передать подслушивающим пассажирам, умирающим от любопытства.

– Скажи, что ты чувствуешь.

Он впился в нее бесхитростным взглядом голубых глаз, и вновь возникло щекочущее чувство, будто ее раскрыли, как плод смоковницы. Неужели Лоренцо на самом деле способен заглянуть ей в душу и знает, что произошло накануне между ней и Эрнестом? Нет, исключено… Так что она чувствует, если забыть о пошатнувшемся семейном очаге? «Я как птица, стремительно пикирующая птица. Ныряющая в воду». Вновь выплыло непрошеное воспоминание: барон бросает ее вниз головой в мутное озеро. Сколько ей было? Лет семь? Стремительное движение воздуха. Голова врезается в озерную гладь, тело пронзает илистую воду. Страх и в то же время восторг. И – блестящая вспышка света, когда она, задыхаясь, вынырнула на поверхность.

– Я хочу знать о тебе все. Мысли, что приходят тебе в голову, чувства, которые бушуют в твоем сердце, все-все.

– Зачем?

– Чтобы понять, какая ты. Не только что ты чувствуешь или думаешь, а кто ты на самом деле. Глубоко в душе.

Фрида приблизила губы к уху Лоренцо и зашептала:

– Я тебе расскажу. Начну с моих мыслей. Прямо сейчас я думаю о святоше напротив, которая пялится на нас, делая вид, что читает Библию. Еще я думаю, что по горло сыта Англией, ее мелочностью и злобностью. А еще я хочу ласкать твое тело – на мой взгляд, слишком худое. Поэтому я думаю, что в Меце заставлю тебя есть настоящую немецкую еду. Кровяную колбасу, имбирные пряники и сливочный суп.

– А еще?

Фрида наклонилась еще ближе, почувствовала его теплое дыхание и свежий запах пены для бритья от щек.

– Надеюсь, Монти хорошо поел сегодня. Думаю, как сильно тебя люблю, и не знаю, что сказать родителям. И не помнется ли в дороге моя шляпка для папиного торжества, и сможет ли Элизабет одолжить мне какое-нибудь платье.

– По крайней мере, тебе не нужно больше думать об Уикли. Теперь он далеко, вместе со своими чернилами, носками и шторами.

Лоренцо взял ее за руки. Она увидела россыпь веснушек у него на запястьях и голубые вены под бледной кожей. Но перед глазами тут же встало серьезное лицо Монти. У сына на носу и на щеках тоже постоянно выскакивали веснушки. Напоминает ли ему миссис Бэббит о необходимости надевать шляпу?

– Ты ему сказала, Королева пчел?

Лоренцо так сильно сжал ее руки, что его острые ногти впились в ладони.

– Ты помнишь, что мы должны расстаться на вокзале в Меце?

Взгляд Фриды скользнул по паутине вен на запястьях и потертым манжетам рубашки. Уплывшее в сторону лицо Монти сменила постная физиономия Эрнеста. Открытый рот, бледные десны, тщательно почищенные зубы… «Когда я увезу тебя в Кембридж, все наладится, а сейчас я должен продолжать работу».

– Почему? Мы ведь договорились, что будем как муж и жена.

– Нет, ни о чем мы не договорились!

Она отняла руки и сложила их на коленях. Поезд мчался вперед, дребезжали под вагоном железнодорожные шпалы. За окном проносились поля, фермы и леса, и голубое небо давило на горизонт, сплющивая его в тонкую рваную линию.

– Мои родители ничего не знают. Я не могу свалиться им на голову с человеком, которого они видят впервые в жизни! Я еду на юбилей отца. Он пятьдесят лет прослужил в немецкой армии, это будет грандиозный праздник, и я не хочу его испортить. Как ты не понимаешь?

– Мы договорились. Мы условились не изменять себе.

– Да, Лоренцо, у нас будет несколько дней наедине, только сначала пусть пройдет торжество. Прошу тебя! – Она разжала руки и примирительно потянулась к нему. – Ты легко найдешь номер в отеле.

– Разумеется, – тряхнул головой Лоренцо. – А что с Уикли? Как он принял новость?

Фрида прикусила губу. Разве могла она сказать, что пыталась признаться Эрнесту – и не смогла? Что рассказала ему о своих любовниках, а он не произнес ни слова, будто не услышал.

– Он даст тебе развод? Я должен взять тебя в жены!

– Тише, поговорим позже. Почему бы тебе не вздремнуть?

Фрида поправила юбки и устроилась поудобнее, как будто тоже решила поспать. Беспощадные требования Лоренцо начинали раздражать: этот боевой задор плохо сочетался с его чертами, которые она любила и которыми восхищалась.

– Если не хочешь говорить об Уикли, расскажи о своем отце, бароне, о баронессе и обо всей вашей аристократической семье.

В голосе Лоренцо появилась почтительность, удивившая Фриду. Она кивнула, осторожно просунула два пальца между пуговицами на лифе и погладила обтрепавшийся край письма.

– Хорошо, я расскажу. Начну с сестер. Только не забывай: я единственная умела нырять.

Глава 46

Монти

Едва толкнув входную дверь, Монти понял: что-то не так. В холле не пахло ни пряниками, ни сконами, ни даже бисквитами или хлебом. Он прислушался и не услышал обычных звуков: пыхтения миссис Бэббит, стука скалки или злобного шипения парового утюга. Возможно, она отлучилась на минутку? Странно, ведь мама сказала, что кухарка обязательно будет дома к его возвращению из школы. Он снял с плеча сумку и прошел на кухню. Ни следа миссис Бэббит. В кладовой и буфетной тоже пусто. На кухне чисто прибрано, все на своих местах. Видимо, миссис Бэббит ушла сегодня пораньше.

Монти взял из вазы яблоко, откусил и вернулся в прихожую, к лестнице. Там стояла непривычная тишина. На секунду он задумался, не зашел ли по ошибке в чужой дом, не открыл ли не ту дверь, не взял ли чужое яблоко, не поднялся ли по чужой лестнице. Ни туфель, ни кукол, ни чайных сервизов, расставленных для кукольного чаепития, ни складок на ковриках, о которые можно споткнуться, ни маминых любимых полевых цветов. Все чересчур аккуратно, опрятно, тихо. Он откусил еще кусок яблока и тщательно прожевал его с открытым ртом. Поднимаясь по лестнице, громко топал: стук собственных шагов и хруст яблока спасали от тишины.

И вдруг донесся посторонний звук, похожий на сдавленный вздох. Монти застыл на лестнице и вытащил яблоко изо рта. Звук раздался вновь. Только на этот раз за ним последовал долгий, нарастающий шум, словно кто-то хотел набрать воздуха. В доме кто-то есть! Видимо, к ним вломились разбойники и напали на миссис Бэббит. Она лежит связанная с кляпом во рту. А может, и в луже крови. Сердце бешено заколотилось. Монти никогда еще не сталкивался с разбойниками. Что, если они все еще в доме?

Звук раздался снова, громкий и захлебывающийся, а за ним последовал своеобразный свистящий шум, столь оглушительный, что Монти понял, откуда он исходит. Неужели миссис Бэббит лежит с перерезанным горлом в папином кабинете? Или это папа? Грабитель напал на папу и бросил его умирать? Монти скатился по лестнице и распахнул дверь в кабинет, забыв постучать. Не увидев ни лужи крови, ни злобных разбойников с саблями наголо, ни связанной миссис Бэббит с кляпом во рту, он резко остановился. Отец сидел на обычном месте, уронив голову на стол. Вокруг головы рассыпались беспорядочным ореолом листы бумаги. Он рыдал.

Монти изумленно вытаращил глаза. Плечи отца поднялись и задрожали. Изо рта вырвался сдавленный хрип. Крепко сжатые руки обхватывали голову, костяшки пальцев казались сделанными из белого мрамора. Сжатые кулаки тряслись, точно у парализованного старика.

– Папа? – тонким и жалким голосом произнес сбитый с толку Монти, не понимая, что делать.

Он хотел подойти к отцу и положить руку на сжатые, трясущиеся кулаки, но что-то его останавливало.

– Папа, что с тобой?

– Оставь меня в покое! Оставь меня в покое! Уходи, ради Бога!

Монти повернулся и вышел из комнаты. Сердце бешено стучало о ребра. Как в тот раз, когда ему зарядили в глаз мячом для крикета, все вокруг вдруг потемнело, и он не понял, что произошло.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок, стараясь думать о чем-то другом, но его преследовал образ плачущего отца. Он слышал эти ужасные содрогающиеся рыдания, даже когда повторял про себя названия водоплавающих птиц. Неужели нет никакого способа отменить увиденное и услышанное, какого-то ученого средства повернуть время вспять и выбросить картинку из головы?

Монти почувствовал внезапное покалывание в животе и сунул руку за пояс брюк. Рядом с выступающей бедренной костью торчало что-то ребристое и твердое. Он положил туда руку и почувствовал, что оно шевельнулось от прикосновения, как живое. Словно внутри него копошилось какое-то существо. Надо помолиться. Попросить у Бога, чтобы папа перестал плакать. И пусть Бог остановит эту тварь, извивающуюся внутри.

Глава 47

Фрида

Первые дни в Меце пролетели в вихре бурной деятельности. Родительская квартира ходила ходуном от друзей и родственников, приехавших на юбилей. Нужно было похвалить мамины цветочные композиции, просмотреть меню ужина; забрать у модистки новую шляпу барона; придумать, чем развлечь военных гостей; пришивать пуговицы и подшивать подолы. Несмотря на все это, она тосковала по Лоренцо, вновь и вновь вспоминая, как они лежали вместе в грушевом цвету, в стареньком коттедже с низким потолком.

Проскучав два дня в отеле, он начал присылать ей записки, спрашивая, когда они увидятся и когда она познакомит его со своей семьей. Фрида видела по почерку, что ему не терпится, и опасалась, что Лоренцо вдруг появится на пороге или выскочит из-за угла, когда она будет гулять по городу с гостями.

А потом пришла телеграмма от Эрнеста. Фрида пила чай с Нуш в гостиной, как вдруг вошла баронесса и уронила ей на колени телеграмму.

– Что все это значит? – напряженным голосом, в котором скрывалось неодобрение, произнесла баронесса.

Фрида посмотрела на телеграмму. Две строчки: «У тебя кто-то есть? Телеграфируй, да или нет». Словно запоздалая реакция на ее незавершенное признание. Словно он услышал ее слова еще тогда, а смысл понял только сейчас. Каким-то образом Эрнест узнал, что она в Меце с другим мужчиной.

Она уткнулась лицом в свою чашку. Внутри все съежилось.

– Объяснись, – рявкнула баронесса.

– Наверное, моя жизнь с Эрнестом окончена, – с трудом выдавила Фрида.

– Что? – каркнула Нуш. – Дай посмотреть!

Она схватила телеграмму, и улыбка сползла с ее лица.

– Ах ты, гадкая девчонка! Твой любовник здесь, в Меце?

Кивнув, Фрида нервно облизнула нижнюю губу. Она не могла придумать, что и как сказать. Фразы в голове складывались, а потом исчезали. Она металась по комнате, как будто нужные слова могли выскочить из-за потрепанных ситцевых занавесок или сойти с картин с изображением кровавых полей битвы в витых позолоченных рамах.

– Не будь дурой, Фрида! – Баронесса скрестила руки на груди и сердито нахмурилась. – Ты не можешь уйти от мужа. Так не делается. Ты оставляешь любовника, молчишь и продолжаешь быть хорошей женой. Как глупо с вашей стороны, что вы не смогли сохранить тайну.

– Мистер Лоуренс отказывается так жить! – вскричала Фрида.

– Какой еще мистер Лоуренс? Твой любовник? Я так и знала, что ты выберешь английского герцога. – Голос Нуш дрогнул от досады.

– Он высоконравственный и правдивый. Он хочет, чтобы мы были честны и не скрывали ничего от Эрнеста. И он не герцог.

– Значит, он дурак. Нельзя менять мужа на какого-то ненормального.

Баронесса на деревянных ногах прошлась по гостиной, шурша черными шелковыми юбками и скрипя корсетом. Дыхание вырывалось из ее груди мелкими раздраженными толчками.

– Он очень богат?

Нуш наклонилась вперед, с хитрым любопытством разглядывая сестру. Фрида глубоко вздохнула.

– Он беден. Писатель… Я его люблю.

В комнате повисла тишина. Нуш разинула рот, чашка с блюдцем замерли в воздухе. Баронесса перестала расхаживать взад-вперед и повернулась к чайному столику. Кровь отхлынула от ее лица.

– Его отец – простой шахтер, – продолжала Фрида. – У него нет денег, но он гениален. Он станет знаменитым писателем, только ему нужна моя помощь.

– Глупости! Ты дочь офицера и джентльмена. Он даже в любовники тебе не годится. Еще хуже, чем Эрнест.

Нуш поставила чашку обратно на поднос и сделала вид, что рассматривает свои кольца.

– Порой мне кажется, что ты совсем того, Фрида. Досадно, конечно, что твой муж тебя застукал.

– Не застукал. Я сама ему сказала. Я хотела, чтобы он знал, кто я на самом деле.

– Еще глупее.

Нуш начала полировать бриллианты и сапфиры шелковым носовым платочком.

– Ни один муж не должен знать, какова на самом деле его жена.

– Ах, вот и Элизабет, слава богу!

Баронесса поспешила к двери и зашептала что-то на ухо Элизабет, снимавшей шляпку.

– Я написала тебе и просила не привозить его в Мец. Ты спрашивала совета. Я сказала тебе, что делать. А ты поступила по-своему. На что ты надеялась?

Элизабет прошлась по комнате, нетерпеливо стягивая перчатки.

– Ты знала о шахтере и мне не сообщила? – обиженно произнесла Нуш.

Элизабет будто не услышала.

– У нас только один выход.

– Я знала: Элизабет что-нибудь придумает. Как полезно иметь в семье умного человека!

Баронесса бегала вокруг стола, переставляя ломтики мраморного торта на украшенном венком блюде и разглаживая накидки на спинках стульев.

– Мы должны как можно быстрее все уладить. Нельзя допустить, чтобы твой отец расстроился на своем празднике. Пятьдесят лет на военной службе! Вот о чем мы должны думать, а не о твоих выходках, Фрида.

– Папе – ни слова. Во всяком случае, пока. Будь мистер Лоуренс богат, я бы без колебаний поддержала тебя. Но у него нет денег. Он не может содержать ни тебя, ни твоих детей.

Элизабет деловито присела на край дивана.

– Ты остаешься женой Эрнеста. Если он обвинит тебя в измене, то сможет претендовать на опеку над детьми. Тогда у тебя ничего не останется – ни детей, ни репутации, ни денег. Тебе конец.

– Но я не люблю Эрнеста. Он меня не понимает, и я несчастна в Ноттингеме. Вся моя жизнь – ложь. – Фрида проглотила вставший в горле ком. – Что за чепуха? Это мои дети. Разумеется, они останутся со мной. Я их мать.

– Ну конечно! – отмахнулась Элизабет. – Перед Эрнестом все отрицай. И предупреди своего шахтера, пусть молчит.

У Фриды сжалось горло и занемели ладони. Она представила, как возвращается домой. К Эрнесту, в Ноттингем. Миссис Киппинг и Глэдис Брэдли отворачиваются от нее на улице. Тлеющая ненависть Эрнеста и его родных. Их благочестивое превосходство. Язвительные намеки, насмешки, издевки. Эрнест никогда не простит. Они будут влачить пустое, гибельное существование, как ее мать с отцом. Ее дети, как и она, будут расти в доме, разоренном ненавистью.

– Он обещал мне и моим детям рай на земле, – прошептала она так тихо, что никто не услышал.

– Ах, если бы ты нашла приличного военного! Они покладисты и снисходительны, когда дело касается таких вещей, – простодушно заметила Нуш.

– Если бы твой отец не пустил по ветру все наши деньги, ты, имея приданое, вышла бы за офицера и нам не пришлось бы вести этот разговор, – с неожиданной горечью произнесла баронесса.

– Из двух одно, – резко повернулась к Фриде Элизабет. – Либо этот мистер Лоуренс остается твоим тайным любовником, как в случае с Доусоном и доктором Гроссом, либо ты прекращаешь эту связь. Ты не можешь бросить Эрнеста.

– Элизабет права. У меня куча дел, и я не хочу больше говорить о твоей глупой интрижке. Ты должна попросить его немедленно покинуть Мец.

Баронесса сложила ладони и подняла глаза к потолку.

– Он похож на шахтера?

– Наверное, необычайно красив? Чем он тебя взял? – Нуш по-кошачьи выгнула шею, затем искоса взглянула на Фриду. – Хорош в постели?

– Для меня он красив. И нет, он не приходит на свидания весь в саже. Он писатель, а не трубочист.

В памяти возник образ Лоренцо. В день, когда он делал бумажные кораблики для Эльзы и Барби. Наклон головы, изгиб позвоночника, счастливый, радостный голос. Именно тогда она испытала к нему чистую и безусловную любовь. Странно, что она запомнила точную минуту. Этот миг ярко запечатлелся в воображении. Почти как фотография.

– Ты слышишь, Фрида?

Баронесса решительно направилась к двери, затем остановилась.

– Значит, решено. Ты сообщишь Эрнесту, что очень скоро вернешься домой, и попросишь этого шахтера уйти. Понятно?

– Человек нашего круга никогда не посмел бы предъявлять подобные требования. Только люди из рабочего сословия способны на такую… – Нуш издала короткий тихий стон, подыскивая подходящее слово. – Наглость. Да, наглость!

Фрида не ответила. Сунув руку в карман, она сжала последнюю записку от Лоренцо – очередной клочок бумаги с просьбой о встрече. Неожиданно ее охватило раздражение. Даже Лоренцо непреклонен и жесток. Что ему не терпится? Почему он требует, чтобы Эрнест немедленно узнал правду? Ее толкают и тянут в разные стороны. Учат, что она должна делать.

Любовь, которая должна была принести освобождение, обернулась против нее. Фриду охватила внезапная тоска по свободе. Захотелось выдернуть шпильки и почувствовать струящиеся по спине волосы. Сорвать с себя одежду, скинуть туфли и помчаться вдоль канала. Далеко-далеко. Как можно дальше от Меца и от Германии, от всех и вся.

Глава 48

Фрида

– Что ему написать? Сестры предлагают все отрицать и возвращаться домой.

Фрида прижала колени к груди, стараясь не обращать внимания на отвлекающие маневры Меца: барабаны и трубы марширующего оркестра, винтовочные залпы, стук дятла по дереву.

– Скажи правду. Телеграфируй, что ты сейчас со мной.

– Вот так сразу?

Фрида задумалась. Пока шли празднества, она чувствовала себя аморфной и вялой, зажатой между двумя жизнями, как толстый моллюск меж двух скал, щупальца которого носит туда-сюда течением.

– Нам нужны беспристрастность и объективность. – Лоренцо откинулся на траву, сцепив руки за головой. – Сейчас не время для эмоций. Я напишу письмо, и ты отправишь его Уикли. Логичное и хладнокровное.

– Так просто?

– Я не могу жить в подвешенном состоянии. Чтобы писать, мне нужна определенность. Нельзя поддаваться эмоциям. Речь идет о нашем совместном будущем.

Она легла на спину рядом с ним, прижавшись лопатками к теплой земле.

– Ты рассказал своим родным?

– Нет. Не хочу им говорить, пока не буду уверен в благополучном исходе. Пока не придут бумаги на развод от Уикли.

– Гм… мои родные знают, почему же ты не хочешь рассказать своим?

– Они не готовы к такой новости. Но я буду бороться за тебя. Не на жизнь, а на смерть. Я люблю тебя. Когда я с тобой, меня переполняет солнечный свет. Я никому тебя не отдам. Ни за что. От тебя зависит мой гений, Королева пчел.

Фрида сорвала одуванчик и подула. Пушинки неторопливо поднялись в густой воздух. Переполняет солнечный свет… солнечный свет… Мысли теснились в голове, споря, толкаясь, вытесняя одна другую.

– Я устала от всей этой путаницы, Лоренцо. Почитай мне стихи, расскажи о цветах. Ты ведь знаешь, как я люблю тебя слушать.

Она приоткрыла один глаз и ткнула пальцем в сторону живой изгороди, усыпанной белоснежными цветами. Там виднелся неподвижный темно-синий силуэт. Фрида нахмурилась. Кто это, почему стоит там, как столб? Она вновь смежила веки. Почувствовала теплое шелковое прикосновение солнца. Меня переполняет солнечный свет…

– Роскошные, недвижные цветы, хрупкие и белоснежные, собранные в крепкие гроздья… мерцают, словно манна… мимолетная… нежная цветочная дымка.

Лились слова, неуловимые и мелодичные, и в каждом таилось обещание чего-то большего.

– Дальше, Лоренцо. Опиши небо.

Фрида удовлетворенно вздохнула и потянулась к любимому, провела пальцами по колючей шерсти куртки, читая в жесткости ткани приметы его бедного детства.

– Бледное, высокое, парящее… ласточки, взмывающие по радуге экстаза… небо и земля сошлись над нами. Прощай навеки, уродливый бесплодный Ноттингем!

Фрида вновь ощутила трепет бегства, понимая, что ей выпал единственный шанс покончить с постылой прежней жизнью, с невыносимым одиночеством. И в то же мгновение ее пронзило острое чувство вины. Торжествовать победу она будет потом, когда договорится с Эрнестом о разводе, когда Монти, Эльза и Барби будут с ней. В том самом рае на земле, обещанном Лоренцо.

Фрида вновь открыла один глаз. Мужчина в синем решительно направился в их сторону. Она закрыла глаза, не желая его видеть. Наверное, идет на какое-то собрание вояк.

Всю неделю по городу разгуливают прусские офицеры, а в каждом дуновении ветра слышится запах седельного мыла и пороха.

Лоренцо перестал подпирать затылок и потянулся к ее руке. Она почувствовала, как струятся, пробегая от кончиков его пальцев по ее ладоням, вверх по рукам, спускаясь к сердцу, вдоль ребер, вниз по бедрам и икрам, его живость и энергия. Ее как огнем обожгло.

– Я не мыслю своей жизни без тебя, – пробормотала Фрида. – Но все так внезапно, и я боюсь за детей.

– Не думай о них сейчас, моя Королева пчел. Я построю дом для всех нас.

– И что же это будет за дом?

Она улыбнулась, представив волшебную картину: первозданно голубое небо, серебристые ручьи в маслянистой солнечной дымке, стрекот насекомых в прогретом воздухе, свистящие странствующие утки для Монти, бабочки-махаоны для Эльзы, дрозды-рябинники для Барби.

– Дом без собственности. В котором можно жить, а не задыхаться. Ничто материальное не должно довлеть над людьми. Долой всякую тиранию, всякое имущество, которое сдерживает и ограничивает.

Фрида вспомнила свой дом в Ноттингеме, приобретенный Эрнестом после болезни. Он трудился по ночам, чтобы купить ей золотые дорожные часы, проверял студенческие сочинения, чтобы она могла повесить на французские окна красные бархатные занавески. Как он гордился этими французскими окнами! А с какой любовью смотрел на свою заплесневелую коллекцию первых изданий! Да, они были рабами вещей, которые издевались над ними и заявляли свои права. Ее охватила легкость, будто с плеч упал огромный груз.

– Все это понятно, Лоренцо. Только видишь ли, я люблю играть на фортепиано, а детям, разумеется, нужны игрушки.

Кончики его пальцев поползли к кольцу с изумрудами, которое она всегда носила на среднем пальце. Он медленно, бережно повернул кольцо.

– Не думай сейчас об этом, Королева пчел. Давай я расскажу тебе о драгоценном камне твоей прабабушки, о его таинственных глубинах, и ты забудешь обо всем. Я вскружу тебе голову стихами.

– Nein, nein, nein!

Внезапно над ними навис человек в синем, оглашая воздух резким криком.

– Er ist Englisch! Er ist ein Spion.

Он несколько раз ткнул пальцем в серую стену позади них.

– Festung! Festung!

Фрида вскочила на ноги и потянула Лоренцо за руку.

– Вставай скорее! Очевидно, это какое-то важное укрепление, и он считает тебя шпионом.

Пораженный Лоренцо вскочил на ноги.

– Я думал, это фабрика. О чем он говорит?

– Сюда! Скорее! – разорялся мужчина, доставая из кармана свисток и фанатично выпучив глаза. Он дунул в свисток, и через секунду к ним со всех сторон помчались солдаты с поднятыми штыками и винтовками.

Лоренцо схватил Фриду за руку.

– Ради Бога, что это значит? Что им нужно?

– Они думают, что ты шпион, – прошипела она. – Делай, что они говорят.

– Скажи им, что я никакой не шпион!

– Лучше пойди с ними.

Она легонько подтолкнула его к солдатам.

– Я попрошу отца, и тебя отпустят.

Она повернулась к солдатам и произнесла самым надменным голосом:

– Mein Vater ist der Baron von Richthofen.

– Расскажи это своей бабушке, – хохотнул мужчина, указывая на плохо сидящий сюртук Лоренцо.

– Мы придем и заберем тебя очень скоро, мой дорогой Лоренцо!

Она повернулась к мужчине, гневно раздувая ноздри, и презрительно вскинула голову.

Солдаты плотно окружили Лоренцо и увели прочь. Увидев его побелевшее лицо, Фрида почувствовала прилив любви.

Его внезапная беспомощность, и это красноречие, и тяжесть прошлого, и обещание блестящего будущего, и его непредсказуемость – все это будоражило и восхищало.

Она помахала рукой, и Лоренцо ответил взмахом кулака – жестом одновременно уязвимым и мужественным. Фрида смотрела, как он, слегка ссутулившись, поднимается на холм в окружении алых с золотом мундиров. В ушах зазвучали невесть откуда взявшиеся слова: Я останусь с тобой недолго… Иду туда, куда ты не можешь последовать за мной сейчас, хотя последуешь позже… Ты жизнь свою положишь за меня? Поверь, ты трижды отречешься от меня, прежде чем пропоет петух… Я – тот…

Она повернулась и побежала. Надо найти отца. А потом она сочинит письмо Эрнесту. Когда и как сочтет нужным, спокойно и без злости, она расскажет ему о Лоренцо. И когда будет по-настоящему уверена, отправит письмо.

Отель Deutscher Hof

Мец

7 мая 1912 года

Уважаемый профессор Уикли!

К моменту получения этого письма вам уже будет известно о масштабах катастрофы. Не проклинайте меня за дерзость, что осмелился вам написать. В сложившейся ситуации мы просто люди, и миссис Уикли наверняка ввела вас в курс дела, только поверьте: вы страдаете не в одиночестве. Для меня действительно пытка – оказаться в таком положении. Нас трое, хотя я не приравниваю свои страдания к тем, какие должны испытывать вы.

Хотя миссис Уикли против, я должен вам сказать. Я люблю вашу жену, и она любит меня. Это не легкомыслие и не дерзость. С вами миссис Уикли не имеет возможности развивать свои таланты. Все женщины по своей природе великанши, они способны преодолеть любые преграды и жить дальше.

Это положение – пытка для всех нас. Не относитесь ко мне как к своему бывшему студенту – наглому юнцу. В этом вопросе разве я не такой же человек, как и вы?

Миссис Уикли должна жить полной и яркой жизнью. Такова ее природа. Для меня это означает будущее. Мне кажется, что я жил все это время только ради встречи с ней. Разве мы не можем простить друг друга? Я не многого прошу. Разумеется, если мы совершили нечто действительно недостойное, вина целиком и полностью моя, однако я думаю, что это не так.

Д. Г. Лоуренс

Глава 49

Фрида

– Фрида! – прокатился по дому рык барона. – Зайди ко мне в кабинет! Немедленно!

На секунду Фрида вновь почувствовала себя десятилетней: она стоит в отцовском кабинете, украшенном парой изогнутых оленьих рогов, охотничьими ружьями на стенах и чучелом медведя с желтыми стеклянными глазами. Под ногами лежит косматая волчья шкура. Пахнет седельным воском, сигарами, тлеющим деревом. Детские руки судорожно теребят юбку. И отец – со сверкающими медными пуговицами и алыми эполетами, отделанными золотой тесьмой.

– Что, черт возьми, происходит? Я получил письмо от Эрнеста, в котором он умоляет отослать тебя домой. Говорит, что ты сбежала с каким-то нищебродом.

Адамово яблоко барона дергалось. Красное лицо пылало гневом. В уголках рта собралась слюна.

– Не с тем ли недотепой, что я недавно вытащил из кутузки?

Фрида опустила голову. Итак, Лоренцо привел в действие свою угрозу. Отправил письмо Эрнесту. Без ее ведома. Не спросив разрешения. Она остолбенело уставилась на волчью шкуру под ногами.

– Эрнест говорит, что потеряет работу, а дети будут голодать. Что они больше не могут жить в Ноттингеме. И угрожает покончить с собой. – Пальцы барона яростно крутили усы. – Как ты могла забыть о своем происхождении?

– У Эрнеста истерика. Но это правда. Я не думаю, что смогу к нему вернуться.

Она не стала говорить, что Лоренцо обещал ей новый дом – не унылое и бездушное жилище, которое она делила с Эрнестом, а дом радости и восторга, приют для тела и души. Не стала объяснять, что Лоренцо ни за что ее не отпустит.

– Ты вернешься к Эрнесту, и делу конец! Моя дочь не будет вести себя как распутница!

Барон впился в нее взглядом, грудь под курткой с золотой тесьмой вздымалась.

«А ты ведь многое себе позволял и считал, что это правильно», – обиженно подумала Фрида, вспоминая его любовниц, незаконнорожденного сына, пристрастие к азартным играм, из-за которого они потеряли все. Она открыла рот, чтобы возразить, однако барон поднял бескровную, иссохшую руку. При виде этой трясущейся, дряблой, как мертвый кальмар, руки слова застряли у нее в горле. Как он жалок! Нет больше идола, которому она поклонялась в детстве. Едва ли он достоин уважения, не говоря уже о восхищении. В детстве, когда отец хвалил ее за смелость и отвагу, ее переполняла благодарность. А теперь, когда он стоял с безвольно повисшей сморщенной рукой, она увидела его таким, как есть: старый солдафон-неудачник, лицемер, мошенник.

– Почему ты не можешь быть такой, как твои сестры? Обе стали прекрасными женами.

Барон махнул иссохшей рукой. В уголках потрескавшихся губ выступили капельки слюны.

– Или ты превратилась в одну из этих невыносимых англичанок, которые требуют права голоса?

Фрида вспылила. Она не намерена выслушивать очередной монолог о достоинствах сестер и их семейных очагов и подчиняться приказам лицемерного отца. И Эрнест не смеет ей угрожать.

– Мистер Лоуренс хочет жениться на мне. Если я соглашусь, дети будут со мной. Никому не придется голодать или кончать с жизнью.

– Я учил тебя быть храброй. Прояви мужество и возвращайся к супругу!

Отец раздраженно схватил ружье, вставил в ствол патрон и закрыл. Фрида ошеломленно повернулась к двери, будто онемев от нахлынувших чувств. Вспомнились слова Отто: ты рождена для свободы. Какая же это свобода? Ей вдруг захотелось вновь перечитать письма Отто. Она возьмет его письма и кое-какие вещи и съездит к Элизабет в Мюнхен. Зайдет в кафе «Стефани», возможно, посмотрит другие достопримечательности Мюнхена, которые когда-то ее вдохновляли. И там приведет в порядок запутанные мысли.

– Посмотри на меня! – прорычал барон.

Фрида обернулась и вжалась спиной в стену. Отец стоял, направив на нее дуло ружья и держа палец на спусковом крючке.

– Опусти ружье! – крикнула она.

Он послушался и отвернул голову. Его плечи внезапно поникли, грудь сдулась, как будто из него вышел весь воздух. Фрида почувствовала укол сострадания. Как он стар и тщедушен – жалкая побитая собака, которая прячется в тени. Ничтожество в пышной униформе.

– Возвращайся к Эрнесту. Выполни свой долг, Фрицль. – Теперь голос барона звучал приглушенно, словно вспышка гнева отобрала у него последние силы. – Сделай это ради меня, Фрицль.

– Я не Фрицль. Я Фрида.

Она развернулась на каблуках; глухо стукнула дверь.

Глава 50

Монти

Монти знал, что вставать еще рано. Солнечный свет едва пробивался сквозь занавеси. Он чувствовал слабость в руках и ногах, а глаза как-то неприкаянно болтались в темноте, словно усохли в глазницах. Он подошел к окну и раздвинул шторы. К его удивлению, в саду кто-то копался на отцовских грядках для овощей. Монти с трудом различал серые очертания нагнувшегося человека с лопатой. Что он делает, ворует картошку? Нет, мужчина копал грядку, оставленную для помидоров.

Монти протер глаза и посмотрел вверх. Там все еще висел серебряный серпик Луны. В светлеющем небе шныряли ласточки. Монти знал, что нужно идти в школу, но понятия не имел, который час. Он вышел в холл посмотреть на старинные часы. Их никто не завел, и стрелки остановились на половине третьего. Странно, что не слышно звона посуды и грохота кастрюль, означавших, что миссис Бэббит готовит завтрак. Только пение птиц и глухой стук лопаты.

Отец не общался с Монти уже три дня. Он очень усердно работал, не выходя из кабинета, и миссис Бэббит оставляла подносы с едой под дверью. А потом приносила их на кухню – с холодным супом, застывшими котлетами и зачерствевшим хлебом. В конце концов Монти не выдержал и спросил у миссис Бэббит, почему папа ничего не ест. Миссис Бэббит ответила, что он, видимо, немного не в себе.

В первый день кухарка была очень добра с Монти, баловала любимыми блюдами: яблочный пирог с кремом, лимонад, сконы с крыжовниковым вареньем и сливками. А на второй день она разительно переменилась, и Монти подумал, что она, вероятно, тоже немного не в себе. Чтобы утешиться, он весь вечер составлял для мамы список вещей, которые хотел бы получить на двенадцатилетие – до праздника осталось меньше месяца.

Монти вышел в сад. В полосатой ночной сорочке и резиновых сапогах там стоял папа.

– Папа!

Может, он решил поискать клад? Или что-то потерял? Папа не вскапывал грядку, как обычно, а просто переворачивал лопатой один и тот же ком земли.

– Папа, мне нужно в школу.

Монти почувствовал тяжесть в животе.

Хотя губы отца шевелились, как будто он говорил сам с собой, Монти слышал только шуршание земли. Он повысил голос.

– Папа? Папа!

Отец перестал копать и поднял на него ошеломленный взгляд. Лицо у него было серое, а под покрасневшими глазами залегли темные круги.

– Что? Что ты сказал?

– Мне нужно идти в школу, а я не знаю, который час. Никто не завел часы.

– В школу? Сегодня?

Отец тяжело опирался на лопату, по лицу стекала маленькая струйка пота.

– Да. Сегодня пятница. Мне дождаться миссис Бэббит?

– Миссис Бэббит сегодня не придет.

Отец поднял лопату и с силой воткнул в землю. Из его горла вырвался сдавленный стон.

Монти больше не хотелось смотреть на отца, и он перевел взгляд на небо. Там появилась тонкая светло-желтая жилка с двумя бледно-розовыми дорожками по краям. В полусонном мозгу Монти начала формироваться отвратительная мысль. В небо взмыла темной волной огромная стая скворцов, и, когда она опустилась за крышу, Монти понял, что должен спросить.

– Она ум-мерла?

Монти почувствовал, как ледяные пальцы сжали его внутренности.

– Нет, не умерла, но говорит, что больше не может у нас работать.

Папа выдернул лопату из земли, рассыпав землю по голым ногам и резиновым сапогам. Из его горла вырвался еще один сдавленный всхлип, а в глазах заблестели слезы.

– Не миссис Бэббит… мама… Она умерла, да?

У Монти подкосились ноги, и он упал на росистую траву, не в силах дышать, как будто в мире не осталось воздуха.

– Да, все равно что умерла. Для нас она мертва.

Со слезами на глазах отец вновь вонзил лопату в землю.

– Я не понимаю, папа. Что ты имеешь в виду?

– Мы должны жить так, как будто она умерла. – Отец сделал паузу и сглотнул, затем добавил: – Ничего не говори сестрам. Никому.

– Так мама жива? Она не умерла?

Монти почувствовал радостное облегчение. Он вскочил с травы, теперь уже легкий, как воздушный шар. Ему хотелось бить кулаками по воздуху, кричать и танцевать. Мамочка жива!

– Она ушла к мистеру Лоуренсу. Бросила нас.

Папа громко всхлипнул и бросил лопату.

– Что? – вытаращил глаза Монти. – Нет, папа. Mutti поехала на дедушкин юбилей в Мец. Как ты мог забыть?

– Она хочет выйти замуж за мистера Лоуренса.

Отцовские слова упали на дно желудка Монти, как тяжелые камни. Папа потянулся к лопате и вдруг рухнул на землю, рыдая и скуля.

– Мы должны ее вернуть! Она твоя жена. Она не может выйти замуж за Голодного Лиса… Не может!

Не на шутку рассердившись, Монти схватил папу за руку. Его переполняли гнев и злость. Почему папа копает огород в ночной рубашке, вместо того чтобы спасать Mutti из лап Голодного Лиса?

Он потянул отца за руку, поднял с земли и потащил к дому. Нельзя терять ни минуты! Он возьмет свой лук и стрелы и застрелит мерзкого Голодного Лиса. Почему папа не подумал об этом? Можно взять самый острый хлебный нож. Или даже купить настоящее ружье.

– Скорее, папа! Поедем на поезде!

В Монти бушевала злость на беспомощного отца. Почему папа не может быть мужественным, как Робин Гуд или Король Артур? Хнычет, будто маленький!

– Нет! – всхлипнул отец, вырывая руку. – Ты не понимаешь!

– Она не его, а наша! – громко и решительно вскричал Монти.

Отец перестал всхлипывать. По его подбородку стекали сопли и слюна. В складках лица блестели слезы. Он прислонился к стене и закрыл глаза, будто пытаясь успокоиться, прежде чем войти в дом.

– Я не позволю ей вернуться, Монти. Она опозорила нас. Презрела брачные обеты. Разрушила нашу семью, мою карьеру, репутацию. Все!

Он начал стягивать резиновые сапоги. Тонкие пальцы дрожали.

– Что с нами будет?

– Мы продадим дом, ты переедешь в Лондон к бабушке с дедушкой и пойдешь в новую школу, где нас никто не знает.

– Я не хочу жить в Лондоне. У меня теперь есть друзья. – Глаза Монти наполнились слезами.

– Ты сделаешь так, как я велю!

Отец поднял сжатый кулак и изо всех сил ударил по кирпичной стене. Монти отшатнулся. Ему надоело говорить с папой, который явно сошел с ума. Уж лучше пойти в школу, сидеть на уроке латыни и слушать бубнящего без умолку учителя.

Отец привалился к стене и осмотрел свою разбитую руку, из которой сочилась кровь. Потом вновь всхлипнул, и из его горла вырвался ужасный хриплый вой, распугавший всех птиц в небе.

– Мне идти в школу, папа? – прошептал Монти.

Он теперь боялся отца. Ему хотелось попасть в школу, чтобы спокойно подумать о том, как спасти маму, как ее вернуть. И лишь после этого он подумает о противном Голодном Лисе. И о наказании, которого тот заслуживает.

Коули

Виктория Кресент,

Ноттингем

12 мая 1912 года

Милая Мод, дорогая моя сестра, приготовься к ужасным новостям. Фрида меня бросила и уехала в Германию с другим. У меня не хватает духу рассказать об этом старикам. Пожалуйста, сообщи им. Я знаю, что для них это будет в тысячу раз хуже смерти.

Я в ужасном состоянии. Дрожу, как старый калека, стоит увидеть ее почерк. А увидеть ее саму для меня смерти подобно. Я бы убил себя и детей тоже. Как это страшно – столь отчаянно желать смерти и быть вынужденным жить ради других. Я не стану кончать с жизнью, только бы она оставила меня в покое.

Сегодня туман в голове начал рассеиваться, но потом я получил от нее письмо с предложением компромисса и вновь лишился остатков здравого смысла.

Ради нее и детей я должен сохранить свое место, хотя оно теперь для меня ненавистнее, чем ад. Сегодня у меня было четыре часа лекций, а потом еще утомительное собрание. Я изо всех сил сдерживался, чтобы не устроить истерику.

Я чувствую слабость; лежу и думаю, думаю… Если бы я только мог перестать думать хоть на четверть часа!

Я буду бороться со своим отчаянием и найду выход. Пожалуйста, передай это старикам как можно мягче. И будь добра, ничего не говори девочкам. Они не должны знать. Я напишу еще одно письмо с подробными инструкциями для Эльзы и Барби.

В великом смятении, Эрнест

P. S. Прошу тебя вырастить детей богобоязненными христианами. Все ЕЕ следы необходимо стереть. Никакой богемы.

P.P.S. Дети не должны больше говорить по-немецки. Никогда. Ни единого слова.

Глава 51

Барби

Барби с Эльзой стояли на лестничной площадке, прислушиваясь к голосу поднимающейся по лестнице бабушки.

– Что за глупости, Мод?.. Нет!.. Никогда не поверю!

Ей ответил голос тети Мод, робкий и нерешительный.

– Ушла… Я должна отвести их в церковь… Он поручил искоренить все богемное… все ее следы…

– Как мы скажем Чарльзу? У меня язык не повернется. А девочкам не говорить? Что им сказать?

Бабушкин голос дрогнул, а затем налился злобой и возмущением.

– Отвратительно! Позор… не более чем…

– Почему бабушка так злится на тетю Мод? Сегодня еще хуже, чем обычно! – возмущенно прошептала Барби.

– Эльза! Барби! – завопила с лестницы бабушка. – Надевайте шляпы и перчатки. Мы идем в церковь.

– Зачем в церковь? Сегодня не воскресенье. И сейчас утро. Почему мы должны идти в церковь? – удивилась Барби.

– Не забудьте расчесаться! – неистовствовала бабушка. – Блаженны те, кто во всякое время поступает праведно!

Эльза пошла в комнату за шляпами, а Барби начала спускаться по лестнице, прижимаясь к стене и насторожив уши. Выглянув из-за перил, она увидела, что бабушка поправляет кружевной чепец, а тетя Мод снимает фартук. Бабушка поцокала языком, и они вновь заговорили приглушенными голосами.

– Гадкая развратница! Все эти немцы такие… Дело рук сатаны… Она увидит праведный гнев Божий!

Бабушка прищурилась в полумрак лестничной клетки.

– Скорее, девочки! Вы должны надеть Божьи доспехи, чтобы противостоять дьявольским козням.

– Зачем нам сейчас идти в церковь? – не унималась Барби.

– Тише, – увещевала ее тетя Мод. – Мы послушаем утреннюю службу в одиннадцать часов, а после вы пойдете в хор и в воскресную школу.

Как только в поле зрения показалась церковь, бабушка, выпрямив спину и шурша черными юбками, устремилась к открытым дверям.

– Помолимся, чтобы эти дети смогли противостоять искушению, чтобы изгнать из них всю дурную кровь.

После службы тетя Мод и бабушка усадили Барби с Эльзой на заднюю скамью, а сами пошли к викарию. Барби наклонилась к сестре и спросила:

– Мы сильно нагрешили?

Эльза продолжала смотреть в молитвенник, осторожно проводя указательным пальцем по тисненым буквам на обложке, как будто потеряла зрение и пыталась читать с помощью рук.

– Думаю, да.

– Пойдемте, девочки.

К ним подошла тетя Мод в перекосившейся соломенной шляпе.

– Викарий позволил вам посещать занятия в воскресной школе и участвовать в младшем хоре без прослушивания. Вот увидите: пение псалмов утешает и дарит надежду.

– И придает набожности, – прорычала бабушка. – Давайте не будем забывать о великой милости Господа.

– Но мы скоро поедем домой, зачем нам петь в хоре? – недоуменно спросила Барби.

– Потому что Господь вас любит, а она – нет. Вы с Эльзой сегодня вечером пойдете на вечернюю службу.

– Потому что мы полны греха? – тихо спросила Барби.

– Да, именно так. И ваш дорогой добрый отец попросил тетю Мод искоренить его.

Бабушка вышла из церкви твердым и решительным шагом, с высоко поднятой головой. Тетя Мод плелась позади. Барби потянулась к руке Эльзы.

– Я не понимаю. Папа думает, что мы грешницы?

Эльза молчала. В ответ на свой вопрос Барби услышала лишь яростный скрип флюгера, раскачивающегося на ветру, и хриплые заклинания бабушки.

– Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Коули

Виктория Кресент,

Ноттингем

25 мая 1912 года

Фрида!

Под крайним принуждением обстоятельств я готов, как честный человек и джентльмен, восстановить тебя в звании миссис Уикли.

Ради сохранения семьи и ради наших детей. Разумеется, взамен я потребую твоей верности и преданности. Я ожидаю, что в дальнейшем ты будешь исполнять брачные клятвы, которые мы дали перед Богом и людьми.

Если для тебя это неприемлемо, я подумаю о том, чтобы предложить тебе лондонскую квартиру, где ты сможешь жить с детьми. Я ожидаю, что твое поведение будет соответствовать самым высоким моральным стандартам. Я не желаю, чтобы наши дети были запятнаны скандалом или подвергнуты безнравственности. Само собой разумеется, что любые твои отношения с другими мужчинами должны немедленно прекратиться. На больший компромисс я пойти не могу.

Эрнест

Глава 52

Фрида

– Это смешно, Фрида. Разумеется, ты должна вернуться к Эрнесту и детям.

Элизабет аккуратно умостилась на краешке дымчато-серого дивана, наблюдая за сестрой поверх ободка чашки.

– Я нужна Лоренцо. Он не может без меня и нескольких часов прожить.

Фрида затянулась сигаретой и встала. Ей ужасно хотелось найти слова, чтобы объяснить правоту Лоренцо, его уверенность в неотвратимости их совместного будущего; она видела все это так ясно, будто держала в руке тонко ограненный бриллиант.

– Ты его почти не знаешь. Ты сбежала с ним через каких-то два месяца. Как он мог настолько привязаться к тебе за несчастных восемь недель? Глупости!

– Я не убегала с ним.

Фрида выпустила клуб дыма и подошла к окну. Провела рукой по роскошным кремово-желтым шторам – тяжелым, шелковистым. Как выигрышно смотрится кремовый цвет на фоне серой бархатной обивки! У окна стояла ваза с желтыми розами Gloire de Dijon. Как они ароматны – и как удачно размещены в столбе теплого дневного света. Все в идеально обставленной квартире Элизабет было подобрано со вкусом и правильно расположено, однако это не успокаивало, а лишь усиливало смятение Фриды.

– Он отправил письмо Эрнесту за твоей спиной, без твоего согласия. Фактически вынудил тебя уйти от мужа.

Элизабет подошла к вазе с розами, поправила цветок и шагнула назад.

– А самое главное – у него нет денег. Ты знаешь, что папа называет его неотесанным нищим болваном?

У Фриды вскипела кровь. У отца нет ни грана сердечности или искренности Лоренцо, ни капли его блеска и таланта. Она жадно вдохнула успокаивающий табачный дым.

– Лоренцо – гений. Это заметил даже Эрнест.

– Как он будет вас содержать? – Элизабет ловко вытащила из кармана Фриды носовой платок с монограммой. – Зачем ты заказала носовые платки с нашим гербом, если хочешь жить в нищете?

– Так, минутная прихоть.

Фрида замолчала. Она не могла объяснить даже себе самой безотчетного чувства, которое испытала, вернувшись одна в Швабинг, что этот короткий промежуток ее жизни – шанс вновь стать собой. Здесь она не была ни миссис Уикли, ни будущей миссис Лоуренс. Конечно, носовые платки не спасут от душевного смятения. Но всякий раз, когда пальцы касались вышитого герба, ей становилось чуточку легче.

Она посмотрела в окно. Двое мальчиков бежали по дороге за собакой. В глазах вскипели слезы. Что сейчас делает ее сын? Рассматривает марки или играет с волчком в саду? Она представила, как Монти сидит на корточках в траве, с испачканными коленками, а волчок кружит по двору. А может, Эрнест отвез его в Шервудский лес пострелять из лука? Цветут бузина и каштаны, распускается шиповник. А Эрнест учит Монти делать стрелы.

– Ты знаешь, что я не поклонница Эрнеста, но надо к нему вернуться.

Элизабет демонстративно положила вышитый платок рядом с вазой.

– Никто не запрещает тебе заводить любовников. Будешь ездить в Мюнхен, чтобы развлечься. А без репутации и без денег ты никто и ничто.

Фрида отошла от окна, отгоняя образ Монти.

– Рядом с Лоренцо я что-то значу. Он хочет, чтобы я помогала ему писать. У него уйма планов – увидеть мир, изменить мир, – и я буду ему помогать. Меня не интересуют развлечения.

Внутри вскипела старая зависть: Элизабет живет, как хочет, а она, Фрида, должна вернуться к постылому, безрадостному браку с мужем, который никогда не простит ее прегрешений.

– Ну, тогда соглашайся на лондонскую квартиру, которую тебе предлагает Эрнест. По крайней мере, дети будут с тобой.

Элизабет нетерпеливо вздохнула, как будто отговорки Фриды начинали ее раздражать.

– Не могу. Эрнест меняет свои решения по семь раз на дню, так что я ни в чем не уверена. И ставит условие, которое для меня категорически неприемлемо.

– В смысле? – подняла брови Элизабет.

– Он требует, чтобы я отказалась от Лоренцо. – Фрида опустила глаза и устало провела рукой по лицу. – Я так долго жила в одиночестве. Меня спасали только книги. А с Лоренцо оно мне не грозит.

– Лоуренс должен уйти с дороги. При чем здесь одиночество?

– Он отказывается. Он не понимает, почему должен пожертвовать собой. Он говорит, что дети, вынужденные жить для меня, а не для себя, чтобы отплатить за мою жертву, будут страдать и станут моими эмоциональными рабами. Если я променяю его на детей, я сломаю им жизнь.

– Что за несусветная чушь!

– Он шьет мне ситцевые панталоны. Своими руками. А на днях отделал мою шляпу. Мы проживем и без денег.

– Ситцевые панталоны! – фыркнула Элизабет. – Что не так с французскими кружевами, к которым приучила нас мама?

– Лоренцо предпочитает простой хлопок. Он хороший портной.

Ее голос смягчился от нежности. Как объяснить рассудительной, практичной сестре тысячу разных чувств, которые она испытывала к Лоренцо? Элизабет выбрала удобный брак по расчету, окружила себя салонами и любовниками и никогда не испытывала одиночества, она не поймет.

– Будь благоразумна, Фрида. Возвращайся к Эрнесту.

Фрида вновь повернулась к окну. Мальчики ушли, и улица опустела, только стайка голубей лениво клевала крошки. Возможно, ей следует вернуться к Эрнесту.

Боль от разлуки с детьми становилась невыносимой. Перед глазами встали унылые каналы Ноттингема, желтовато-зеленые, с грязными языками сточных вод, потом Эрнест, педантично вникающий в смысл таинственных устаревших слов. Бесконечная, ужасная пустота.

– Будь женой Эрнеста на людях, – стукнула чашкой о блюдце Элизабет. – А мистера Лоуренса держи в качестве тайного любовника. Эрнесту не обязательно об этом знать.

– Лоренцо не согласится. Ему претят хитрости и уловки.

Фрида затушила сигарету и взяла из коробки на столе новую. В ее не до конца сформировавшиеся мысли прокралась обида. Надоели лекции Элизабет! Почему-то все считают, что Элизабет самая умная.

– Я не знаю, что делать. Мне нужно где-нибудь остановиться, пока мы во всем разберемся. Где-нибудь в тишине и покое.

– Мужчины ужасные эгоисты. – Элизабет наклонилась и поправила край персидского коврика. – Можешь пожить в квартире Альберта в Икинге. Там очень красиво: река, вид на Альпы. Я дам тебе немного денег.

Фрида не хотела брать деньги у Элизабет или жить в квартире ее любовника, однако выбирать не приходилось. Она представила себе горы, покрытые голубоватым снегом, опаловый свет, мерцающий над рекой Изар. И Лоренцо. У нее будет время отдохнуть и подумать. Тогда она примет решение: строить дом для своих детей с Лоренцо или вернуться к Эрнесту.

Отель Beuerberg Inn

Бойерберг

26 мая 1912 года

Дорогая Элизабет!

Мы с Лоренцо остановились на несколько дней в старой гостинице в очаровательном городке Бойерберг, по пути в квартиру Альберта Вебера, которую ты так любезно нам предложила. Здесь у всех домов белые фронтоны и черные балконы, и повсюду цветут колокольчики. Я начала приходить в себя.

Однако кое-что случилось. Вернее, не случилось. У меня задержка. Думаю, у меня будет ребенок от Лоренцо. Я вся на нервах. Как я могу вернуться к Эрнесту и детям с маленьким Лоуренсом? А если я останусь с Лоренцо и у нас не будет денег, как мы сможем растить ребенка? Я, конечно, все рассказала Лоренцо, и он очень разволновался. Заявил, что хочет иметь детей. Я не думала, что он так отреагирует.

Должна признать, что мне тоже хотелось бы еще одного ребенка, который рос бы вместе с Монти, Эльзой и Барби. У меня было бы четверо детей, как у тебя!

Лоренцо все еще требует, чтобы я вышла за него замуж. Я не хочу замуж. Я не желаю быть чьей-то собственностью. Я не верю в верность или моногамию. Тогда он разыгрывает свой главный козырь: напоминает, что Эрнест никогда не позволит детям приехать к нам, если я не буду замужем. Конечно, если родится маленький Лоуренс, мне придется вступить в брак. По всей вероятности. Что-то я запуталась. Почему нам, женщинам, так тяжело живется?

Твоя любящая сестра Фрида

Глава 53

Монти

Ни одни часы в доме больше не тикали. Когда Монти возвращался из школы, в пустых комнатах стояла гулкая тишина. Он готовил себе тост на кухне, выскребая из банок остатки варенья. А потом уходил к себе и переставлял марки или рисовал водоплавающих птиц.

В некоторые вечера отец был дома: лихорадочно копался в саду либо запирался в кабинете, разговаривал сам с собой и швырял о стену книги. В эти дни у него в глазах стояли слезы, и они с Монти проходили друг мимо друга, как незнакомцы.

Иногда Монти прокрадывался в мамину комнату и ложился на кровать, распластавшись на кружевном покрывале и вдыхая табачный запах подушек. Или садился за ее туалетный столик, аккуратно расставлял шляпные булавки и заколки для волос, выравнивал флаконы с духами и проверял, плотно ли завинчены крышки пудрениц и баночек с румянами. Потом взбивал подушки, разглаживал покрывало и проверял плевательницу и ночной горшок рядом с кроватью. Все готово к маминому возвращению.

Однажды он нашел в маминой комнате отца, лежащего на кровати лицом вниз в одном нижнем белье. Монти вытаращил глаза. Какой он худой! Кожа да кости, как будто внутри ничего не осталось. Именно тогда Монти понял, что папа – больше не папа, а совсем другой человек, только внешне похожий на отца.

Все в доме напоминало о маме. Шляпы и перчатки на полке в прихожей. Крючок для застегивания пуговиц на гвозде у входной двери. Книги и ноты, сваленные в кучу в гостиной. Катушки разноцветных ниток и фарфоровый наперсток с гербом фон Рихтхофенов в открытой шкатулке для вышивания в столовой. Незримое присутствие Фриды ощущалось в каждой комнате, в каждом уголке. Ее запах еще витал в воздухе, а пряди светлых волос змеились по дивану и табурету для фортепиано, по краю ванны.

Однажды днем Монти ел тост на кухне, когда его позвал отец. Он доел и прошел в прихожую. Папа стоял, безвольно прислонившись к дверному косяку.

– Монти, ты говорил мальчикам в школе, что мама приедет и увезет тебя в Лондон?

Глаза отца превратились в колючие иглы. Монти покраснел и опустил взгляд на свои потертые, нечищеные ботинки.

– Были разговоры в школе? Среди мальчиков?

Монти кивнул, не поднимая глаз. Шнурки истрепались, а отвисшие манжеты брюк неопрятно обвились вокруг лодыжек.

– Что они говорили?

– Что Mutti сбежала в Европу.

У Монти закрутило в животе.

– Что еще?

– Что она сбежала с угольщиком, – пробормотал он.

– Еще?

– Что он годится ей в сыновья.

– Что-нибудь еще?

– Что у нее будет ребенок, – прошептал Монти.

Отец громко сглотнул.

– И что ты им сказал?

– Что они врут.

Монти покраснел и замолчал, не смея поднять глаза.

– А потом что?

– Сказал, что мама приедет и заберет меня в Лондон… и тебя… и Барби с Эльзой.

– Ты знаешь, что это ложь, – дрожащим голосом произнес папа. – Наверное, лучше тебе не ходить пока в школу. Закончишь семестр раньше.

– Не ходить в школу? – переспросил Монти.

По телу пробежала дрожь. Хотя некоторые мальчишки действительно говорили всякие гадости о маме, кроме школы, у него ничего не осталось. Он подумал об уроках истории и латыни, о знакомых лицах учителей, о своем деревянном столе с гладкими выемками для карандашей.

– Сплетни нам не на пользу. Я могу потерять работу.

Отец еще больше навалился на дверной косяк, как будто истощенные ноги больше не могли удерживать его вес.

– Зато теперь ты можешь поехать в Кембридж, – просиял Монти. – Там ничего не знают о Mutti.

– Эта мечта умерла. Никому я не нужен после этого скандала. Я хотел в Кембридж только ради твоей матери, а не для себя.

Его лицо дернулось, губы задрожали, как будто он вот-вот заплачет.

– Что с нами будет, папа?

– Я нашел для тебя новую школу, Монти. Школа Святого Павла в Западном Лондоне. Я куплю дом неподалеку, и вы с сестрами будете жить там с бабушкой, дедушкой и тетей Мод. А я буду приезжать к вам на выходные.

– А сам останешься здесь?

Монти с надеждой обвел глазами комнату. Он будет приезжать сюда, встречаться с друзьями, ждать маму.

– Этот дом я продам. Сниму комнату рядом с университетом.

– Нет, так нельзя! А как же мамины вещи? Она за ними вернется!

– Она не вернется! – крикнул отец, поднял руку и с силой хлопнул по дверному косяку. – За что мне такое наказание – сын-идиот?

Ком в горле набухал и рос, не давая дышать. Монти попытался проглотить его, однако из гортани лишь вырвался странный хлопающий звук, как будто взорвался каштан.

– Прости.

Отец схватил Монти за плечо.

– Порой мне кажется, что я схожу с ума.

– Папа?

– Мне нужно работать. Прислали правки от издателя. – Он прерывисто вздохнул.

– Скоро мой день рождения, папа.

Неловко было заговаривать о своем дне рождения, но и промолчать Монти не мог. Потому что день рождения исчезнет, как все остальное в его жизни, и он так и останется одиннадцатилетним.

– Правда? – Отец нахмурил брови и еще крепче впился пальцами в плечо. – Сколько тебе исполнится?

– Двенадцать лет.

– Двенадцать?

– Да. Пятнадцатого июня.

Отец все сильнее сжимал его плечо, и оно начало болеть.

– А что ты хочешь на день рождения?

– Новый лук и немного стрел, если можно.

Стало тихо. Монти слышал, как воздух с шипением входит и выходит из носа отца. Он неловко переминался с ноги на ногу, желая задать еще один вопрос, уже давно вертевшийся на кончике языка. Наконец его прорвало.

– А мама вернется на мой день рождения?

Мама никогда не пропускала его день рождения. Ни разу.

Отец отпустил плечо Монти, и его бледное лицо залило краской.

– Она не вернется. Никогда! Ни на твой день рождения. Ни на Рождество. Никогда не вернется!

Монти вздрогнул.

– Даже на Рождество?

– Я же сказал, никогда. И не вздумай ей писать. Я запрещаю!

Монти попытался проглотить ком в горле – и не смог. Из груди вырвался испуганный всхлип. Он сделал еще одну попытку; на глаза навернулись слезы, а в легких не осталось воздуха. Если бы он не заплакал, то задохнулся бы. Монти развернулся и взбежал по лестнице. Дойдя до лестничной площадки, он остановился и крикнул вниз отцу:

– Но как мне ее не забыть? Как мне ее запомнить?

Отель Beuerberg Inn

Бойерберг

30 мая 1912 года

Дорогая Элизабет, месячные начались! Маленького Лоуренса не будет. Я чувствую одновременно облегчение и печаль. Лоренцо вначале загрустил, а теперь смирился и расхаживает, гибкий и долговязый, по нашей отвратительной голой комнате (мы спим под жуткой картиной с изображением истекающего кровью распятого Христа, написанной маслом), рассказывая мне, что он изменит мир на следующее тысячелетие. Он действительно в это верит!

Завтра мы уезжаем на квартиру Альберта.

Твоя любящая сестра Фрида

Глава 54

Фрида

Квартира Альберта Вебера, расположенная на четвертом этаже, выходила на далекие сине-черные горы с заснеженными вершинами, которые в послеполуденном свете отливали насыщенным золотом. Фрида с Лоренцо каждое утро завтракали в местном гастхаусе под конским каштаном, который сыпал розовые лепестки в их кофе, на ломтики черного хлеба, в блюдо с маслом. После завтрака они забирались высоко в горы или гуляли по окрестным долинам и буковым лесам. Лоренцо приходил в восторг от обилия полевых цветов, наклонялся и рассматривал каждую былинку, попадавшуюся на пути.

– Что это за золотые бульбочки? – восхищенно указал он на скопление шаровидных цветочков. – Не знаешь, как они называются? Давай придумаем.

Он бросился вниз по берегу нефритово-зеленой реки, а вернувшись, с поклоном преподнес Фриде цветок.

– Я нарекаю его Цветущей пуговицей блестящего холостяка и дарю его вам, моя императрица.

– Красивое имя, – рассмеялась Фрида. – Точь-в-точь золотые пуговицы. Только зачем одинокому холостяку пуговицы?

– Чтобы не пасть духом, пока он ищет женщину своей мечты.

Рука об руку они пробрались через папоротники и альпийские розы к берегу реки, где среди примул и колокольчиков рассыпались золотыми блестками под ивами и серебристыми тополями пуговицы холостяка.

– Только погляди на эти тычинки! Как они тянутся к жизни и солнцу! Этот цветок назови ты.

Фрида остановилась и посмотрела на раскрасневшееся от волнения лицо Лоренцо, покрывшееся новыми веснушками. Сияние его глаз, казалось, оживляло и насыщало цветом все вокруг. Он находил красоту в самой серой туче и в самом безобразном сорняке. Накануне он принес домой коричневую мушмулу, твердую и незрелую. Но, когда он взял Фридин палец и нежно провел им по кожице плода, у нее внезапно перехватило дыхание. От того, что даже такая бесполезная вещь может быть сделана с такой изысканностью.

– Может, Плач возлюбленной?

– Слишком грустно. Это маленькое чудо не плачет. Сними туфли, пойдем поплещемся.

Лоренцо развязал шнурки, снял поношенные ботинки и грубые носки. Тонкие ступни с прилипшими к пальцам розоватыми хлопьями кожи выглядели настолько трогательно, что Фриде вдруг захотелось опуститься на колени и покрыть их поцелуями. Однако Лоренцо уже бежал по камням, брызгаясь и задыхаясь.

– Пойдем к этому озерцу. Вода не такая уж и холодная… А запах! Слышишь, дикая мята? Будто на райских склонах. Эта вода течет прямо с Альп. Талый снег.

Фрида скинула туфли, сняла и небрежно перебросила через ветку чулки. Они целый час болтали ногами в маленьком прудике с нагретой солнцем водой, наслаждаясь запахами, которые приносил легкий ветерок. Когда ноги начали неметь, Фрида сняла кольца и велела Лоренцо дать ей свои ступни. Он послушно положил ноги ей на колени. Она нежно погладила скрюченные пальцы, затем поцеловала каждую холодную, бледную ступню и начала надевать свои кольца ему на пальцы.

– Твои ноги похожи на филе трески, – засмеялась она. – И все же в них есть что-то такое, что переполняет меня любовью. А теперь опусти их обратно в воду и посмотри, как они оживают.

Лоренцо послушно опустил ноги в молочно-зеленый прудик. Рябь на воде придала им причудливую форму, солнце заиграло на золотых ободках и драгоценных камнях, все мерцало и переливалось.

– Твои ноги превосходны, откормленные и здоровые. Твои великолепные баронские ножки рядом с моими бедными ноттингемскими.

Она тронула его плоские костлявые ступни своими, пухлыми и розовыми, и рассмеялась.

– Одна твоя мозоль мне дороже, чем все кольца в мире. Раздевайся, поплаваем!

– Здесь?

Он оглянулся и нервно вытер ладони о закатанные до колен брюки.

– Голыми?

– Почему бы и нет? Что за беда, даже если нас увидит какой-нибудь крестьянин? Я не боюсь показать свою грудь местному лесорубу. Можно подумать, он женской груди не видел.

Фрида сняла платье и нижнюю юбку, стянула панталоны и встала на скале, подняв голову к небу, выгнув спину, сияя перламутровой кожей.

– Давай, – скомандовала она. – Я ушла от Эрнеста не ради того, чтобы вы здесь разыгрывали недотрогу, мистер Лоуренс.

С этими словами она шагнула в озерце, ахнув, когда ледяная вода поднялась по ногам и обожгла кожу, а потом вновь оглянулась на Лоренцо. Он согнулся и суетливыми движениями складывал брюки, испуганно оглядываясь по сторонам.

– Скорее, глупый скромник. Все снимай. Ты почувствуешь себя по-настоящему живым.

Фрида с головой окунулась в ледяную воду. Секунду спустя он был рядом с ней, задыхающийся клубок конечностей. Она нашла его руку и потянула в ледяное сердце озера. Затем обняла за шею и спросила:

– Правда, хорошо?

– О Господи, да!

Лоренцо высвободился из ее объятий и начал плескаться.

– Я девственно чист! Бледно-зеленая ледниковая вода смыла с меня всю грязь!

Согревшись на солнышке, они вернулись в квартиру. Лоренцо установил импровизированный письменный стол на балконе с видом на уходящие вдаль зеленые пшеничные поля. Он писал быстро и яростно, как будто за спиной полыхал лесной пожар. Время от времени он останавливался и массировал руки, глядя на проезжающие вдалеке повозки, нагруженные огромными кругами сыра, и сгорбленные фигуры женщин, молотящих пшеницу. Затем обмакивал перо в чернильницу и вновь начинал писать; слова лились на бумагу, перо едва поспевало за мыслями.

Наконец он сделал паузу и обратился к Фриде.

– Я никогда не знал, что жизнь может быть столь великолепной, божественной. А теперь доказал! Доказал, что жизнь может быть чудом, радостью, превосходящей самые смелые фантазии.

– О мой дорогой, и как ты это доказал?

Выйдя на балкон, Фрида положила руки на костлявые плечи Лоренцо.

– Я невыносимо счастлив, моя императрица, моя Королева Пчел. Любовь – лучшее, что может случиться с мужчиной, и я хочу сказать об этом всем своим холостым друзьям, всем до единого!

Фрида собиралась возразить, что еще ничего не решила и не будет решать, пока не сможет забрать детей, однако слова застряли в горле.

– Знаешь, я люблю тебя с каждым днем все больше.

Лоренцо откинулся назад и прислонился головой к ее мягкому животу.

– О Фрида, чем это закончится? Что, если Уикли тебя не отпустит?

– Давай не будем о нем думать, Лоренцо. Хотя бы сегодня.

В тот день пришло еще одно письмо от Эрнеста, в котором говорилось, что она никогда не получит развода. Фрида вскрыла письмо у порога и ничего не сказала любимому, зная, как злят его эти письма, как он страдает, видя ее тоску по детям.

– Но я хочу жениться на тебе, моя императрица.

Лоренцо зарылся головой в ее мягкие изгибы.

– Мы можем жить, как сейчас, разве нет?

Она перевела взгляд на горы. Вершины утратили свой ослепительный утренний блеск и купались в золотистом абрикосовом сиропе послеполуденного солнца.

– Я верю в брачные узы, Королева Пчел. Ты должна стать моей женой. Я не хочу, чтобы тебе отказывали от дома, потому что ты недостаточно респектабельна и живешь во грехе. Кроме того, Эрнест никогда не позволит твоим детям остаться с падшей женщиной.

Фрида погладила его по волосам. Она не хотела становиться женой. Лучше жить под своим собственным именем и быть независимой, как Фанни цу Ревентлоу. Тем не менее Лоренцо прав. Она окинула взглядом седые хребты на юге, вновь посмотрела на белую английскую деревушку, церковь, лес и пшеничные поля вдалеке и подумала о детях. Что они сейчас делают? Монти, наверное, играет в шахматы с Эрнестом. Барби рисует картинки с феями под восхищенным взглядом тети Мод. А Эльза – что делает Эльза? Помогает бабушке с обедом? Да, Эльза любит помогать по хозяйству, она накрывает на стол. Дети думают о поездке в лондонский зоопарк, которую она обещала… Глаза наполнились слезами. И тут она почувствовала руку Лоренцо на своей.

– Мы не позволим Уикли нас уничтожить. Ни за что. Мы будем счастливы вместе.

Фрида отошла от окна, чтобы он не увидел слез, выступивших на глазах.

– Ты все еще хочешь построить дом для моих детей?

Лоренцо взял ручку, поставил указательный палец над пером и очертил круг в воздухе тонким запястьем.

– Я хочу познать все тяготы жизни человеческой рядом с тобой, моей женой.

Он помолчал, поднес перо к странице и надавил, так что чернила вытекли на бумагу.

Фрида быстро моргнула и перевела заплаканный взгляд в окно, на север, на Англию.

Глава 55

Фрида

– Всего одна неделя без мук и сомнений, – умолял Лоренцо. – Пусть это будет наш медовый месяц. А потом все решим, вернем твоих детей.

Фрида вышла на балкон. Сумерки переходили в ночь, с дороги внизу доносились песни дровосеков и угольщиков, расходившихся по домам. Она крикнула через плечо:

– Хорошо, я обещаю целую неделю не думать ни об Эрнесте, ни об Англии, ни о моих…

Она не могла произнести это вслух, однако дала себе слово отодвинуть детей в дальний уголок сознания. Всего на неделю.

– Дело в том, милый Лоренцо, что я очень счастлива с тобой. Безумно счастлива.

Он подошел, встал рядом и указал на белеющий в темноте Млечный Путь.

– Смотри, Сириус – собачья звезда. Видишь, как она окутывает все зеленой дымкой, оглядывается. Смотрит на нас!

Фрида улыбнулась и обняла его.

– Мне кажется, она смотрит на меня!

– Нет, на меня. Я называю ее Небесной Гончей.

– Красиво… Небесная Гончая.

Фрида попробовала эти слова на вкус. Впервые в жизни кто-то показал ей звезду, и внезапно захотелось не спать всю ночь, чтобы найти каждую звезду, узнать название, проследить ее путь.

Она потянула Лоренцо за руку.

– Пойдем в буковую рощу. Скорее!

Он вытаращил глаза.

– Уже поздно. Я в тапочках.

– Ничего не поздно. Иди босиком, как я. Мы ляжем в траву и будем смотреть на звезды.

Она потянула его за руку и вывела из дома. Стояла тишина. Тьма чернильным покрывалом висела над крышами, над деревьями, над ржаными и кукурузными полями.

– Бежим! – Фрида подняла подол алого сарафана выше колен и побежала, сверкая розовыми пятками в лунном свете.

– Ты как маленькая, – крикнул Лоренцо. – Ничего не видно, мы пораним ноги!

– Я гораздо старше тебя, – отозвалась она и побежала, все быстрее и быстрее, вверх по светлой извилистой тропинке, ведущей в буковую рощу. Мимо пролетела сова, белая и неслышная, а вдалеке послышался долгий пронзительный крик, как будто маленький зверек попал в ловушку. Фрида повернулась.

– Скорее! Я знаю место, откуда мы сможем смотреть на твою Небесную Гончую.

Она бежала между деревьями, проваливаясь босыми ступнями в листья, влажные и мягкие. Впервые после Англии Фрида ощутила свободу, к которой так отчаянно стремилась. В порыве восторга она на несколько минут забыла о Лоренцо, словно осталась одна. Воздух, остро пахнущий грибами и землей, врывался в грудь. В волосах шумел ветер, и ей казалось, что она сейчас взлетит.

Лоренцо пробирался сквозь темноту у нее за спиной, ломая ветки, шелестя листьями и нещадно ругаясь.

– Я ничего не вижу, – прижав руку к груди и часто моргая, сказал он.

– Я хочу лежать в лунном свете! – воскликнула Фрида, бросаясь на землю и зарываясь спиной глубоко в листья. – Вот как нужно жить! Расскажи мне о звездах!

Он медленно, осторожно лег рядом с ней и прошептал:

– Мы лежим между небом и землей.

Затем его рука метнулась вверх.

– Вот она! Смотри, Большая Медведица.

На небосводе кружились звезды и висела круглая луна, большая и белая, точно огромная перламутровая жемчужина. Фрида повернулась к Лоренцо, уткнулась головой в его грудь и почувствовала, как бьется его сердце. Он нашел ее губы и стал целовать так, как никогда раньше. То страстно, то нежно, то с яростной решимостью его язык проникал в самые дальние уголки рта, а руки зарывались в волосы, царапали шею, срывали крючки и пуговицы.

После этого она прошептала ему на ухо:

– Закопай меня в листья! Я хочу почувствовать себя цветком, корнем одуванчика.

Он стал набирать полные пригоршни листьев и укладывать на нее, похлопывая по ним, будто закапывал ребенка в песок на пляже. Продрогнув до костей, Фрида вырвалась на свободу, подбрасывая в воздух мокрые листья и смеясь от восторга.

– Теперь я знаю, что быть корнем одуванчика холодно! Лучше буду собой.

Лоренцо заключил ее в объятия, убрал волосы и поцеловал в шею.

– Я никогда никого не любил, кроме своей матери. Даже не знал, что умею так любить. Но тебя люблю все сильнее.

– Я хочу слышать это каждый день.

С минуту она лежала тихая и грустная. После Отто никто не говорил с ней так, как Лоренцо. Она не могла вспомнить, говорил ли что-то подобное Эрнест.

– Ты будешь напоминать мне об этом каждый день?

– Нет, – покачал головой Лоренцо. – Не могу. Английское воспитание. Но я точно знаю, что наша с тобой жизнь будет прекрасной.

Он погладил ее по волосам, извлекая сухие листья и травинки и бросая их в кусты.

– Если бы моя мать была жива, я бы не смог тебя полюбить. Она бы меня не отпустила.

Деревья тихо вздыхали на ветру. Фрида не хотела думать ни о его матери, ни о прошлом, ни об Англии. Она пообещала ему неделю медового месяца; поэтому приложила пальцы к его губам и сказала:

– Там, в глубине леса, есть охотничья лестница. Мы можем залезть на дерево и спать там. В детстве я обожала спать на деревьях.

– Правда?

Лоренцо потянулся за одеждой, которую сложил в аккуратную стопку.

– Не надо одеваться, – скомандовала она. – Иди за мной. Я тебя отведу.

– А как же… – Он ошеломленно уставился на нее. – А вдруг…

– Догоняй!

Фрида вскочила на ноги и побежала в глубину леса, отмахиваясь от колючих ветвей и длинных прядей плюща, свисающего с деревьев. За спиной слышались легкие шаги и недоверчивый смех Лоренцо. Они взобрались по охотничьей лестнице на дерево и сидели, свесив ноги с толстой ветки. Мимо лица пролетали мотыльки.

– Ты не замечала, как стремительно покрываются листвой буки? Словно не могут дождаться весны, словно должны обязательно быть первыми, – произнес Лоренцо.

– Нет, – удивленно ответила она. – Теперь буду замечать.

– Вот так я себя чувствую с тобой. У тебя великий талант к жизни.

Она улыбнулась.

– То же самое мне говорил Отто Гросс.

В голову закралась мысль, и Фрида искоса взглянула на Лоренцо.

– Тебе надо прочитать письма Отто ко мне. Это своего рода Священные Писания, безумные манифесты любви.

– Я их читал, – беспечно признался он. – Каждое сердце имеет право на свои секреты, но ты оставляла их на видных местах. Помнишь?

– Правда? Возможно.

Она услышала в своем голосе тоскливую нотку и подумала о миссис Эрнест Уикли, погрязшей в тайнах и загадках; ее больше нет. Правда, один секрет все же оставался.

Фрида моргнула и положила голову Лоренцо на плечо.

– Я бы хотела, чтобы так было всегда.

– Так и будет, – убежденно сказал он.

Его губы прикоснулись к ее шее, а пальцы нежно прошлись по обнаженному плечу. В эту секунду она почувствовала себя ближе к нему, чем к любому другому мужчине в своей жизни.

Он указал вдаль, где поднималась над краем земли светлая полоса.

– Смотри! На горизонте занимается яблочно-зеленый рассвет.

Фрида улыбнулась.

– Мне нравятся твои слова, Лоренцо. Ты весь – поэзия. Я не согласна делить тебя ни с кем. Я хочу, чтобы все твои стихи были для меня.

– Правда?

– Для меня и моих детей, – сказала она, и в ее голосе прозвучала новая надежда. – Представляю, как им понравится бегать по залитому лунным светом лесу, лазать по деревьям и слушать твои прекрасные слова.

Лоренцо рассеянно смотрел на ветви, черные и зеленые, сомкнувшиеся у них над головами.

– Луна… золотой лепесток… Ее глаза зеленые… как распускающиеся цветы.

В кронах деревьев шептались листья.

Глава 56

Фрида

Несколько дней спустя Фрида проснулась и обнаружила, что кровать пуста, простыни со стороны Лоренцо аккуратно откинуты, а покрывало разглажено. Она с улыбкой потянулась. Лоренцо настоял на том, чтобы всю эту неделю, которую он называл медовым месяцем, не открывать почту, и в результате она чувствовала себя спокойнее и счастливее. Вот уже пять дней он собирал дышащие злобой, путаные письма Эрнеста и закрывал в ящике стола, не распечатывая конверты. Благодаря этому Фрида сумела преодолеть внутреннее беспокойство, так омрачавшее предыдущие недели. Завтра она достанет и вскроет письма Эрнеста. Фрида втайне надеялась, что одно из них вернет ей детей, и эта надежда питала и поддерживала ее всю не- делю.

Откинув простыню, она рассмеялась. Прошлым вечером они опять ходили в рощу, и на кровати валялись сухие листья, земля и длинное белое перо, которое Лоренцо нашел в лесу и вплел в волосы у нее на лобке. Фрида подбросила перо к потолку и хотела поймать, как вдруг в комнату ворвался Лоренцо – в вихре бумаг и розовых лепестков.

– Я не мог уснуть, Королева Пчел, глаз не сомкнул.

Он бросил листы на кровать. С его волос и плеч падали лепестки роз – розовые, белые, желтые.

– Возвращайся в постель и прочти это, хорошо?

Фрида сдернула с крючка на двери голубой шелковый халат.

– Что это?

– Стихи, рассказы, идеи для дорожных заметок, очерки и еще рассказы. У меня…

Он умолк, не в силах подобрать верное слово.

– Вдохновение? – подсказала Фрида.

В последнее время Лоренцо стал беспокойным, буквально одержимым. Он работал с лихорадочной энергией, как будто тело не поспевало за разумом, а перо стремилось не отставать от идей, которые изливались неудержимым потоком.

– Лес, прошлая ночь, и перед этим… Вот как я хочу жить, Королева Пчел.

Фрида рассмеялась.

– Пытаться уснуть на холодной колючей ветке?

– Мне нужна борьба, преодоление, свобода! Понимаешь, свобода! Не хочу жить связанным.

Он начал вытаскивать из оборванных карманов пригоршни розовых лепестков и разбрасывать по кровати.

– Значит, нам не обязательно жениться?

Фрида забралась обратно в постель. Комнату наполнял густой аромат раздавленных роз.

– Разумеется, мы должны пожениться, – холодно произнес Лоренцо. – Теперь читай, а я принесу тебе завтрак.

Она стала читать стихи – невероятно искренние, открытые, а затем – очерки и наброски. Она не брала в руки ручку, пока не дошла до короткого рассказа без названия. Везде говорилось о ней – в стихах и набросках, – но в этом кусочке были ее точные слова, сказанные неделю назад. Как он умудрился их запомнить?

Фрида схватила ручку, окунула в чернильницу и стала вычеркивать неправильные фразы – она больше так не думала.

Она так увлеклась, что не услышала ни велосипедного звонка почтальона, ни громкого стука в дверь, и, когда появился Лоренцо со свертком в руках, испуганно подняла глаза.

– Мы же договорились не открывать почту на этой неделе.

– Это моя рукопись. Вернулась от издателя, – напряженным тоном сказал он.

– Видимо, нужно внести некоторые исправления, – бодро произнесла Фрида. – Ты ведь сам говорил, что это твоя лучшая книга.

– Да. Она чертовски прекрасна.

– Так открой. И напиши им, что хочешь изменить название. «Пол Морел» – неудачное название. Я придумала гораздо лучшее: «Сыновья и любовники».

Лоренцо развязал бечевку, аккуратно смотал ее в клубочек и лишь тогда начал разворачивать коричневую бумагу.

– Да разорви ты ее! Почему ты вечно экономишь каждую веревочку и кусочек бумаги? – не выдержала Фрида.

Им до зарезу нужны деньги, которые принесет «Пол Морел», а Лоренцо кропотливо сворачивает бечевку!

Он отложил в сторону громоздкую рукопись и начал читать письмо, которое пришло вместе с ней. Кровь медленно отхлынула от его лица, затем прилила вновь.

– В чем дело? Я помогу тебе внести правки.

Лоренцо швырнул письмо на кровать и замолотил кулаками по воздуху.

– Пропади они пропадом, проклятые бесхребетные свиньи! Скользкие, жирнобрюхие, жалкие, вонючие гниды!

Его голос звучал пронзительно и резко, кулаки стучали все быстрее.

– Ничтожные, тупые, трусливые, гадкие англичане! Ненавижу!

Он вылетел из комнаты, с такой силой хлопнув дверью, что затрещали ставни.

До Фриды все еще доносился его голос, пробивавшийся сквозь половицы:

– Я пишу лучше всех в Англии… Великий роман… Чертовски великий… Будь они прокляты, мерзкие свиньи с гнилым сердцем… Пусть сдохнут от злости…

Она взяла письмо от мистера Уильяма Хайнеманна и пробежала глазами строчки.

«Роману не хватает единства, без которого не удержать читательский интерес… ни одного положительного героя… неопределенность структуры… чересчур откровенно… вынуждены отказаться от публикации…»

Фрида схватилась за голову. Если Лоренцо не сможет продать роман, что они будут есть? Как кормить и одевать детей? Его последняя книга стихов разошлась тиражом всего в сто экземпляров. На такие деньги даже рыбку в аквариуме не прокормить.

Лоренцо ворвался обратно в комнату, его лицо побагровело.

– Все, медовый месяц закончился!

– Ничего страшного, – убеждала его Фрида. – Я тебе помогу. Мы все исправим.

Он швырнул ей пачку конвертов.

– А вот тошнотворные письма от твоего мерзкого чудовища-мужа.

– Эй, ты куда? Не оставляй меня читать их в одиночестве! – взмолилась она, однако Лоренцо уже выскочил из комнаты.

Письма Эрнеста, злобные и противоречивые, шокировали ее своей жестокостью. У Фриды заранее дрожали руки и пересохло во рту.

– Я иду переписывать свой чертовски восхитительный роман, чтобы он стал еще лучше, – бодрым и уверенным голосом прокричал с лестницы Лоренцо.

Квартира профессора Альберта Вебера

Икинг, окрестности Мюнхена

28 июня 1912 года

Дорогой Эрнест!

Благодарю тебя за готовность взять меня обратно в жены, а также за предложение квартиры в Лондоне. Насколько я могу судить, твои планы меняются ежедневно, и я не совсем понимаю, как на них реагировать. Однако, учитывая множество условий, которые ты выставляешь в нагрузку к предложениям, они для меня неприемлемы. Ты требуешь, чтобы я отказалась от мистера Лоуренса. Я не могу. Он умрет без меня, и его гений будет уничтожен навсегда.

Я хотела бы проводить школьные каникулы с Монти, Эльзой и Барби – каждый год, так долго, как они того пожелают. Я отчаянно скучаю по детям и надеюсь, что ты на это согласишься. Кажется, я не так много прошу – детей нельзя лишать общения с их собственной матерью.

Фрида

Квартира профессора Альберта Вебера

Икинг, окрестности Мюнхена

1 июля 1912 года

Дорогая Элизабет! Я этого не вынесу! Прошлой ночью я сидела и билась головой об пол – так ужасно и нестерпимо мое горе. Жить вдали от своих детей – все равно что оторвать от костей свою плоть. Я старалась о них не думать, и в течение нескольких дней (которые Лоренцо называл своим медовым месяцем) мне это удавалось, а теперь боль вернулась, острее и страшнее, чем раньше.

Я не понимаю, дорогая Элизабет, почему столько людей должны страдать, чтобы я могла жить. Ты живешь своей жизнью, и никому это не мешает. Почему другие должны страдать, чтобы могла жить я? Чтобы мог жить Лоренцо?

Эрнест не понимает, почему я ушла. Я уверена: если бы он лучше понимал меня, настоящую меня, а не выдуманную им миссис Уикли, его «снежный цветок», он бы проявил больше снисходительности и отзывчивости. Поэтому я решила поменять подход. Я послала ему письма Отто Гросса, чтобы он увидел, кто я на самом деле. Как ты можешь себе представить, для меня это все равно что вытащить из груди и запечатать в конверт собственное сердце. Все эти пять лет они подтверждали, что я чего-то стою в этой жизни! Но разве у меня был выбор? Если Эрнест узнает, что меня вдохновил на перемены доктор Гросс, а не что-то в нем самом, он, надеюсь, проявит сострадание. Еще я решила отправить ему «Анну Каренину». Прочитав эту книгу, он, возможно, станет милосерднее, терпимее. Поймет, что быть рогоносцем не стыдно, и осознает, какими ужасными последствиями грозит его отказ дать мне развод.

Альберту нужна его квартира, и мы с Лоренцо решили перейти через Альпы в Италию. Там я постараюсь забыть несчастья, причиной которых стала. Возможно, поход прояснит мои мысли и я смогу принять верное решение. Всякий раз, когда я думаю о детях, на глаза наворачиваются слезы, которые я должна скрывать от Лоренцо: он очень злится. Вчера он хлопнул дверью у меня перед носом и крикнул: «Мне надоели твои бесконечные страдания!»

Он обещал мне и детям дом (рай на земле, как он красиво выразился), однако теперь я вижу, сколь опрометчивым было это обещание. Я начинаю видеть другую сторону Лоренцо. Он хочет, чтобы я принадлежала только ему. Несмотря на его обещание, я сомневаюсь, что он захочет жить в одном доме с моими детьми.

Твоя несчастная сестра Фрида

P.S. Я слышала, ты теперь называешь себя фрау Яффе-Рихтхофен. По-моему, это чрезвычайно смело. Я все больше жажду носить свое собственное имя. Иногда, когда Лоренцо меня сильно разозлит, я беру лист писчей бумаги с нашим гербом (мама подарила мне целую пачку, и Лоренцо любит ими пользоваться!) и пишу, что я – баронесса Фрида фон Рихтхофен. Думаешь, глупо? Тебе легко говорить: никто не принуждает тебя стать миссис Лоуренс!

Глава 57

Эрнест

Единственное, что его теперь успокаивало, – это работа в саду. Вернее, он просто копал. Прошли безумные недели, когда он не мог спать. Когда Монти смотрел на него со страхом и отвращением. Дни, когда он проверял указательным пальцем остроту кухонных ножей, садовых ножниц или бритвы и рылся в сарае, ища мышьяк или карболовую кислоту. Теперь он знал, что не должен умереть. Надо жить. Ради детей. Ради своих детей.

Опубликованная наконец «Романтика слов» за одну ночь стала сенсацией (так сказал издатель), но теперь ему было плевать. Однажды бессонной ночью он в припадке безумия развел огонь и сжег авторские экземпляры, полученные от издателя, – оторвал обложки, растерзал в клочья страницы, бросил в огонь. Пока он расправлялся с книгами, из его уст вырывались богохульства и проклятия, которые приводили в ужас и вместе с тем успокаивали. Глядя на тлеющие угли, Эрнест задавался вопросом, что стало с человеком, каким он себя считал, с жизнью, которую он себе нарисовал. Куда делся кембриджский профессор его мечты?

Безумие прошло, остались обида и унижение, сражавшиеся с любовью, которая отказывалась умирать. Он не понимал, почему до сих пор любит Фриду. Даже сильнее, чем раньше. Она его предала, обманула. Унизила, опозорила. Несмотря ни на что, его временами переполняла отчаянная любовь, и он отправлял унизительные письма, умоляя Фриду вернуться. Потом ненавидел и презирал себя за слабость. А жену презирал за то, что она превратила его в слабое, никчемное существо. Его захлестывал неуправляемый гнев, и он посылал новое письмо – все кончено, знать тебя не желаю, ты больше никогда не увидишь детей и не получишь развода. Так проходили дни – в смене одних бурных эмоций на противоположные.

На улице было легче. Там, где от нее не осталось и следа. Где можно копать и ни о чем не думать. Дом наполняли вещи и ароматы, напоминавшие о ее присутствии. Он чувствовал запах ее сигарет, духов, мыла. Иногда он зарывался носом в туфлю, чтобы почувствовать запах ее ног. Брал в руки шляпу и вдыхал запах ее волос. А потом, устыдившись себя, выбегал в сад и вновь начинал копать.

От него пахло вскопанной землей, страданием, изменой. В редких случаях, когда рядом стоял Монти, подобный запах исходил от сына. Тогда Эрнест решил навести порядок в доме. Давно пора приготовить все к приезду грузчиков, чтобы перевезти мебель в Лондон, но он слишком увлекся перекапыванием сада и ничего не упаковал. Эрнест воткнул лопату в землю и вошел в буфетную. Нашел ведро, коробку с кристаллами соды и тряпку и уже хотел вернуться на кухню, как вдруг заметил висевшие на веревке под потолком простыни и ночную рубашку Монти. Он неуверенно моргнул. Должно быть, мальчик сам постирал свое белье. Из прислуги осталась одна горничная, однако и та не приходила уже несколько дней. Сказалась больной. Эрнест не поверил, да что он мог? Теперь никто не хотел у него работать. Он уставился на плохо отстиранную простыню, и внезапно перед глазами поплыли картины: его рыжеволосый ученик и зеленоглазая жена занимаются блудом.

Эрнест вернулся на кухню и попытался прочесть инструкцию на коробке с содой. Слова путались и прыгали, он не мог сосредоточиться. Перед глазами стояли Фрида и этот мерзкий тип, целующиеся и совокупляющиеся. Картинки засели в голове, и Эрнест сделал единственное, что мог: поднес руку к зубам и прикусил. Очень сильно. Еще сильнее. Он впивался зубами в собственную плоть, пока боль не стала невыносимой. Затем посмотрел на глубокое кольцо фиолетовых отметин и удовлетворенно кивнул. Один раз он прокусил себе руку до крови, и Монти спросил, почему она забинтована. Пришлось ответить, что облился горячим кофе, и сын сочувственно покачал головой.

Эрнест высыпал кристаллы в миску, добавил горячей воды и долго мешал деревянной ложкой, пока они не растворились.

Надо уничтожить запах жены. Избавиться от ее следов. Вытереть все, к чему она прикасалась: пианино, дверные ручки, выключатели, краны, внутреннюю поверхность ее туфель.

Он как раз выкручивал тряпку, когда в дверь позвонили. Эрнест посмотрел на входную дверь с яркими вставками из витражного стекла, не желая никого видеть. Или чтобы его видели. И так уже разрыдался на глазах у жены профессора Киппинга. Звонок прозвенел вновь. За стеклом виднелся силуэт человека в форме – почтальон. Сердце подпрыгнуло. Фрида написала, умоляя о прощении!

Он слегка приоткрыл дверь и высунул голову. Почтальон сунул ему сверток и конверт, весело помахал рукой и поспешил к велосипеду. Ее почерк на посылке и на письме… Фрида хочет вернуться… Ей надоело нищенствовать, и она хочет вернуться домой. Слава богу, что не начал уборку.

Эрнест унес почту в кабинет, вооружился ножом для писем и дрожащими руками вскрыл конверт. Он сначала прочтет покаянное письмо, а затем откроет пакет. Возможно, она поздравляет его с выходом книги. Видимо, новость о необычайном успехе «Романтики слова» достигла и Германии.

К его удивлению, в конверте оказалось не одно письмо, а несколько, сложенных в маленькие квадратики и перевязанных тонкой фиолетовой ленточкой. Эрнест нахмурился. Ленточка о чем-то напоминала, и к горлу подкатила тошнота. Он присмотрелся внимательнее и не узнал почерка. Неряшливые, размашистые острые буквы с кривыми петлями, прорванная бумага там, где перо прошло насквозь. У Эрнеста замерло сердце. Он уже видел эти письма. У Фриды в спальне. Пять лет назад. Значит, это не раскаяние, на которое он надеялся. Лишь одно письмо было написано рукой Фриды, и состояло оно из двух строчек:

Чтобы ты лучше меня понял, отправляю тебе письма от моего бывшего любовника, доктора Отто Гросса. Пожалуйста, постарайся понять.

Эрнест перечитал послание. Его мозг взорвался на миллион алых осколков. Сердце бешено колотилось о ребра. Кровь бурлила в венах. Надо успокоиться. Он нашел кисет с табаком и попытался дрожащими руками набить трубку. Он не станет читать эту мерзость. Бросит прямо в огонь. Нет, лучше отправить этому грязному негодяю, Лоуренсу.

Затем Эрнест вспомнил о посылке, так и лежавшей на столе. Он глубоко вздохнул, разрезал веревку и разорвал коричневую бумагу. Томик «Анны Карениной». И короткая записка:

Умоляю тебя прочесть эту книгу. Посмотри, какие ужасные вещи произошли с Анной, когда граф Каренин отказался с ней развестись. Прошу, позволь мне видеться с детьми.

Эрнест внезапно понял, что ничего не чувствует. Холодная пустота внутри, мертвые провалы в мыслях, череда беспросветных дней впереди. Странно. И минуты не прошло, как его обуревала безумная ярость, и вот уже ее сменило полное равнодушие. А еще через две минуты он будет плакать, умоляя Фриду вернуться, желая лишь одного: зарыться лицом ей в грудь и забыть обо всем.

Он поднял книгу и прицелился в погасший камин. Пусть полежит там до следующей растопки. Или развести огонь прямо сейчас, чтобы сжечь и книгу, и дурацкие письма?..

И вдруг из книги выпал маленький листочек.

Эрнест наклонился. Еще одно письмо. Почерк не Фриды. На маниакальные каракули немецкого врача тоже не похож. Узнав руку, Эрнест непонимающе нахмурился. Этой рукой были подписаны поздравительные открытки на дни рождения Барби, ежегодно сопровождающие щедрый подарок от крестного. Что делает в этой богомерзкой книге письмо от Уильяма Доусона? Они не виделись несколько месяцев, старина Доусон вечно занят покупкой или продажей кружевных фабрик. А миссис Доусон – своими маршами и агитацией… Видимо, какая-то давняя записка. Эрнест почувствовал неожиданный прилив нежности к Доусону. Надо на днях заехать к нему, повидаться, все рассказать. Обменять частичку собственного достоинства на дружескую руку на плече, поплакаться в жилетку.

Эрнест развернул записку и замер.

Если уж тебе так не терпится с кем-то убежать, то почему не со мной?

Уильям

Интимность подписи не нуждалась в объяснениях. Эрнест сидел в ошеломленном, недоверчивом молчании, переводя взгляд с записки на стопку писем, перевязанных фиолетовой ленточкой, и обратно. Что она за человек? С кем он прожил тринадцать лет? Какая женщина осмелится наставлять рога мужу с другом семьи, крестным отцом собственной дочери? Он уронил голову на руки. Кто еще? Профессор Киппинг? Эдгар Яффе? С кем еще из друзей спала его жена? Над ним потешается весь Ноттингем! Почетный рогоносец!

Во рту пересохло. Грудь сдавило, как будто вокруг сердца обвился ядовитый плющ. Она – чужая. Он никогда ее не знал. В горле поднималось мощное рыдание – такой силы, что не давало дышать. Надо отправить записку Доусона этой свинье, Лоуренсу. Пусть увидит, какова она на самом деле. Эрнест положил голову на стол и заплакал. Он плакал, пока не почувствовал пустоту внутри. Ничего не осталось – ни гнева, ни боли, ни унижения, ни ненависти, ни любви.

Вдруг в дверь раздался стук. Он не хотел видеть сына, не мог смотреть ему в лицо. Монти не должен видеть его таким – с покрасневшими глазами, охрипшим от слез.

– Папа! Папа?

Эрнест замер. Он хотел крикнуть, чтобы Монти оставил его в покое, и не мог пошевелить пересохшим языком. Он поднял голову и посмотрел в окно. Зеленые листья деревьев в саду поникли, словно под тяжестью его горя и стыда. Он вновь уронил голову на стол и закрыл глаза. Настойчивый стук в дверь раздался вновь, сначала тихий, потом громче.

– Папа, ты там?

С трудом открыв рот, Эрнест прохрипел:

– Не сейчас.

– Папа, у меня сегодня день рождения. Я купил нам торт в «Микадо». Папа, ты там?

Глава 58

Барби

Сначала появился Монти. А потом – несметное количество сундуков: с посудой, столовыми приборами, занавесками, подушками, одеждой и книгами из ноттингемского дома.

– Куда нам все это девать? – спрашивала тетя Мод, заламывая покрасневшие руки, пока сундуки выгружали с повозок и тащили в дом.

Неделю спустя прибыла мебель: стулья, столы, шкафы, кровати. Все комнаты заставили мебелью. Под стенами стояли чайные сундуки, так что восьмерым обитателям дома приходилось втягивать живот и протискиваться мимо них, меняться местами, ждать, маневрировать, пропускать друг друга, чтобы войти в комнату или выйти из нее. Бабушка наставила между сундуками мышеловок и благополучно забыла куда. В итоге мышиные трупики начали попахивать, а к домашней какофонии прибавилось жужжание тысячи мух.

От летней жары взрослые становились раздражительными, и дети старались при любой возможности улизнуть в церковь. Прохладный воздух с ароматом лилий и накрахмаленных сюртуков, тишина, треугольники разноцветного света, льющегося в витражные окна, огромное пустое пространство – все это успокаивало. А в пятницу вечером, когда приезжал папа, они рассказывали, как часто ходили в церковь, и он улыбался. Натянуто, но все-таки.

Эльза с Барби перестали спрашивать, когда вернется мама. Тетя Мод сказала, что Фрида заболела и вернется, как только ей станет лучше. У Монти постоянно болел живот, и он молчал. А когда сестры донимали вопросами, он качал головой и отвечал, что Mutti еще в Германии.

– Почему она нам не пишет? – спросила Барби, когда Монти только приехал.

– Наверное, слишком плохо себя чувствует, – сказал Монти, скорчился от боли в животе и пошел прилечь в спальню, которую делил с отцом.

Однажды в пятницу, приехав вечером из Ноттингема, Эрнест попросил всех троих детей и тетю Мод пройти в заставленную ящиками гостиную. Он опустился в кресло, а тетя Мод и Монти с сестрами втиснулись на диван. Бабушка притаилась в дверях, как толстая черная паучиха.

– Я купил новый дом. Гораздо больше, чем этот, с садом. В Чизвике, на Темзе.

Он прочистил горло.

– На следующей неделе начинаем переезжать.

– А маме этот дом понравится? – спросила Барби.

– Эльза с Барби будут жить в одной комнате, а у Монти будет своя. Я найму кухарку, чтобы у вашей бабушки и тети Мод было меньше работы.

– Тетя Мод и бабушка будут жить с нами? – удивленно спросила Барби и почувствовала, как напряглась рядом с ней сестра.

Монти, сидевший с другой стороны, тихо отрыгнул и схватился за живот. Барби слегка отодвинулась – еще вырвет на нее. Накануне Монти вырвало прямо ей на туфельки, даже следы остались.

– Да. И дедушка, естественно. И вот еще что… – Эрнест поднимал взгляд, пока не уперся в одну точку над их головами, точно викарий, когда читает проповедь. – Отныне вы должны называть Мод мамой.

Он взмахнул забинтованной рукой, указывая на свою сестру.

– Мамой? – испуганно переспросила Барби. – Почему мы должны называть тетю Мод мамой?

Последовало напряженное молчание. Тетя Мод смущенно ерзала на диване. Эльза сверлила отца подозрительным взглядом.

– Отныне вы будете называть ее мамой, – повторил Эрнест, по-прежнему глядя вдаль.

Что-то в выражении его лица отбило у Барби охоту задавать дальнейшие вопросы.

– А когда вернется мамочка? – спросила Эльза.

Папа сдержанно покачал головой. Его воспаленные глаза слезились, как будто в них попала соринка или мошка.

– Мне надо работать. Мод, ты не могла бы отвести детей в церковь?

– Ваша мать больна, – прошипела тетя Мод. – Сколько раз повторять!

В дверном проеме, подбоченившись и с притворной озабоченностью качая головой, стояла бабушка.

– Не беспокойте отца, дети. Пойдемте скорее, надо успеть к вечерней службе.

Все пятеро молча пошли в церковь: тетя Мод и бабушка впереди, а Монти сзади. Едва достигнув ворот, они услышали рвотные позывы и, обернувшись, увидели согнувшегося над канавой Монти.

– Он нездоров! – воскликнула Эльза. – Ему не надо было идти!

– Хватит, юная леди, – отрезала бабушка. – Вы знаете, почему вашей матери здесь нет, не так ли?

– Потому что она заболела в Германии. Наверное, тем же, что и Монти, и я уверена, что дедушка не заставляет ее ходить в церковь, – жалобно сказала Барби.

– Как ты смеешь дерзить! Неудивительно, что она вас разлюбила. Вот почему ее здесь нет. Она вас не любит. И теперь вас должны любить мы. Если ваш отец велел вам называть Мод мамой, значит, называйте ее мамой.

Бабушка зашагала к церкви, взмахнув юбками.

– Теперь все в руках Божьих, а он улыбается только праведникам.

Эльза машинально потянулась к руке сестренки и повела ее в церковный двор. Монти ковылял за ними, со стоном вытирая губы. Барби почувствовала, как пальцы Эльзы сжимают ее руку. Почему бабушка говорит, что мама их не любит?

Ночью Барби забралась в постель к Эльзе и крепко прижалась к сестре.

– Мамочка нас не оставила бы, правда?

– Да, – согласилась Эльза. – Я думаю, она сошла с ума и ее поместили в сумасшедший дом. А рассказывать нам стыдно. Вот почему они говорят такие ужасные вещи.

Барби придвинулась еще ближе; они лежали, как сиамские близнецы.

– Наверное, она потеряла память и не знает, где находится. Они думают, что мама убежала, а она на самом деле ходит по кругу в большом немецком лесу. Как принцесса под магическим заклинанием. – Девочка улыбнулась в темноту. – Помнишь, мама рассказывала нам историю о Спящей красавице? Как она вскакивала, когда мы ее целовали, даже фотографии на стенах тряслись.

Эльза хихикнула.

– А помнишь, как она прыгнула и сломала мою кровать?

Сестрички крепко обнялись, и когда проснулись на следующее утро, то все еще лежали, тесно прижавшись друг к дружке, как две створки устрицы.

Часть VII

Озеро Гарда, Италия, 1912–1913

Он вправду ее ненавидел. Как и она его. При этом они шли, крепко держась за руки.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ВЕДЬМА В МОДЕ»

Глава 59

Фрида

Вилла Игия, расположенная в деревне Гарньяно, выходила на бескрайние голубые просторы озера Гарда, а дальше расстилались лимонные рощи и высилась покрытая серебряными прожилками гора Монте-Бальдо. В небольшом саду росли персики, апельсины и хурма. По окружающим дом каменным стенам карабкались дикий виноград и жасмин. Вокруг росли оливы, каштаны, инжир, а высоко в горы уходили виноградники.

Как только приехали, Лоренцо стал носиться по вилле, открывая окна и двери, восторгаясь всем, что попадалось на глаза, – жаровнями с углем и медными кастрюлями на кухне, светлым ковром на полу в столовой, розами, которые пробрались в окно спальни и уронили лепестки на покрывало. Фрида застелила столы шалями и развесила на пустых стенах красочные композиции из бус и шляп.

В сентябрьском деревенском воздухе стоял резкий запах давленого винограда и созревающего вина. Дни начинались рано под пение крестьян, давивших виноград. А теперь деревню наводнили солдаты в шлемах с пышными плюмажами и высоких блестящих сапогах. Они напоминали о детстве, и Фрида часто сидела у окна, наблюдая, с каким куражом они расхаживают по улицам. Когда солдаты возвращались в казармы, она смотрела на озеро, на пароходы, оставляющие кружевной след на воде, на яхты с желтыми и розовыми парусами и гадала, куда поставить детские кровати, когда наконец прибудут Монти, Эльза и Барби.

Она разрывалась между радостным трепетом бегства и подавляемым чувством горя. Письма от Эрнеста продолжали приходить почти каждый день. Его настроение резко менялось: он то умолял Фриду вернуться домой, то соглашался на развод, если она оставит Лоренцо, а чаще всего отказывался дать развод – категорически. Прошло семь месяцев после ее отъезда, а Эрнест, всегда такой жесткий и бесчувственный, все еще грустил, и Фриду это удивляло. Где он был раньше? Почему не проявлял никаких эмоций в Ноттингеме?

Она заглушала боль, помогая Лоренцо. Он все еще переписывал «Пола Морела» и часами сидел в саду, прислонившись спиной к стволу персика, с выражением мучительной сосредоточенности на лице. Она смотрела на него, пока желваки не начинали ходить под кожей, потом выходила и предлагала свою помощь. Она воображала себя свечой, которая светит в зияющие провалы его рукописи.

– Ты упустил главное, – сказала как-то она, откладывая последнюю версию главы, которую Лоренцо переписывал три раза.

– Ты о чем? – удивился Лоренцо, бледный и измученный.

– На самом деле Пол больше всех женщин на свете любил свою мать. Ты должен это показать. Как с эдиповым комплексом.

– О, только не надо всей этой чепухи в духе Отто Гросса!

Лоренцо бросился на диван. Его глаза утратили свое обычное любознательное выражение, стали плоскими и стеклянными.

– Фрида, я не понимаю.

– Когда сыновья подрастают, они по очереди становятся материнскими любимчиками. В этом все дело. Она окружает их любовью, и они любят ее в ответ.

Лоренцо сел и наклонился вперед.

– И что?

– Пока они маленькие, в этом нет ничего страшного.

Она помолчала. Вдруг промелькнуло воспоминание о Монти. Пухлые розовые пальчики цепляются за ее юбку. Mutti, а когда я смогу с тобой пожениться? Она стряхнула воспоминание. Детское личико послушно скрылось, как воздушный шарик, уплывший за горизонт. Фрида на секунду запнулась, затем продолжала:

– А потом сыновья вырастают и не могут любить. По-настоящему.

У Лоренцо загорелись глаза.

– А когда они смогут по-настоящему полюбить? Страстно, телом и душой?

– Разумеется, когда мать умрет, – хлопнула в ладоши Фрида. – Только тогда они смогут полюбить по-настоящему.

Лоренцо вскочил с дивана, лихорадочно ероша волосы и сверкая синевой глаз.

– Да, да! Потому что мать – самая могущественная сила в их жизни. Она хранит их душу. И когда мужчина встречает другую женщину, возникает раскол. Но мать всегда сильнее. Правда, Фрида? Она всегда сильнее.

Растрепанные медные кудри Лоренцо встали дыбом. Лоб блестел от пота.

– Да, из-за кровных уз. Кровь есть кровь. И все же влюбленные женщины готовы сражаться за свое счастье. Мы так просто не сдаемся.

Фрида усмехнулась, радуясь, что не пришлось драться за Лоренцо с неукротимой миссис Лоуренс.

А если есть битва… борьба, то должен быть победитель.

Лоренцо начал расхаживать по комнате, то повышая, то понижая голос, сжимая и разжимая кулаки.

– Если бы вы с моей матерью сражались за меня, это бы ее убило. Получается, борьба за сына убивает мать?

– Конечно. На бессознательном уровне. Мать видит, что сын бросает ее ради другой женщины. Она борется за него и, если не может победить, умирает. И он обретает свободу.

Лоренцо расхаживал взад и вперед, опустив плечи, как лесной кот. Фрида беспокоилась, когда он впадал в такое возбуждение, хотя знала, что это состояние, столь любимое Лоренцо, поддерживает его бодрость и вдохновение. На прошлой неделе он кашлянул в умывальник, когда Фрида стояла у него за спиной. Не заметив ее присутствия, он спокойно повернул кран и смыл мокроту, однако Фрида успела увидеть сгусток крови, свернувшийся в сливном отверстии, как алая змейка.

– Не хочешь присесть? – хлопнула она по подушке рядом с собой, однако Лоренцо продолжал яростно кружить по комнате.

– А отец… С отцом что?

– Естественно, сыновья ненавидят отца. Они ревнуют.

– Потому что раньше мать любила только его… Ну конечно!

Лоренцо упал перед ней на колени и обхватил руками щеки.

– А когда умирает мать, сын остается беззащитным, плывя навстречу смерти… Это трагедия тысяч молодых людей Англии. Теперь мне понятны многие мои друзья. Матери вытравили из них душу.

– Сын не должен плыть навстречу смерти. Когда мать умирает, он наконец получает свободу. Это победа сына над матерью.

– Нет! – вновь вскочил на ноги Лоренцо. – Чепуха, Фрида! Он должен стремиться к смерти. Он растерян и хочет умереть.

– Нет, Лоренцо. Напротив, он переживает великое освобождение. Ему необходимо влюбиться и испытать настоящую страсть.

– Нет, у меня будет не так. Пусть плывет навстречу смерти, а по пути встречает других женщин.

Лоренцо направился к маленькому письменному столу, где хранил перо, чернила и стопку бумаги, взял перо и яростно воткнул в чернильницу.

– Это моя история. Не вмешивайся!

– Мать – вот связующая нить. Доминирующая нота. Так должно быть. Позволь мне написать кусочек, где мать разговаривает с Полом о Джесси. – Фрида взяла исправленную главу и потрясла ею перед Лоренцо. – Я знаю, что такое материнская любовь.

Лоренцо фыркнул, затем издал тонкий дребезжащий кашель.

– Ладно, попробуй. Но, если мне не понравится, я не включу это в книгу.

Фрида с улыбкой потянулась за портсигаром. Ей нравилось работать с Лоренцо, как будто они вместе сражаются с неподатливым комом глины. Она уже переписала большие куски романа, тайком записывая их на клочках бумаги и пряча за отодвинутым плинтусом в спальне.

– Вот за это я тебя и люблю, Лоренцо. За честность. Ты выходишь и говоришь то, о чем другие не осмеливаются даже подумать. Ты единственный революционер, достойный этого звания, дорогой.

– Неужели я обогнал в твоей табели о рангах героев-революционеров самого Отто Гросса?

Лоренцо бросил ей коробку спичек и начал писать. Перо скользило по листу бумаги так быстро, словно у него была своя собственная жизнь, а Лоренцо просто удерживал его на странице.

– Да, – затянулась сигаретой Фрида.

Хотя Отто казался теперь далеким воспоминанием, она знала, что часть его все еще сидит внутри и никогда не покинет ее, как бактерии, вторгшиеся в организм. И сейчас эти бактерии проникали в Лоренцо, в его книги, в мысли, с которыми он сражается каждую ночь.

Перо перестало скрипеть по бумаге.

– Послушай… то, что мы делали сегодня утром… тебя он этому научил? Ты ведь не делала этого с Уикли?

Фрида рассмеялась.

– Почему ты краснеешь, Лоренцо? Тебе стыдно? Нет, Эрнест никогда бы не совершил столь нечестивого поступка.

В голове промелькнуло отдаленное воспоминание об Эрнесте – механический, бесчувственный половой акт, когда его пенис втыкался в нее, точно поршень, пробивающий засорившуюся раковину. В тот единственный раз, когда ее супруг упомянул о занятиях любовью, он понизил голос, кашлянул и спросил, хороший ли сегодня день, чтобы «предаться деторождению».

– Значит, все-таки Гросс?

– Посмотри на меня, Лоренцо. Между нами не должно быть никакого стыда, страха или смущения. Почему ты стесняешься?

– Полагаю, из-за разговора о моей матери. Мне нравится, как ты будишь во мне одновременно духовное и животное начало.

Рассеянно грызя кончик пера, он вернулся к рукописи.

– Ладно. Удовольствие – важно, этому научил меня Отто.

– Я хочу об этом написать. Хочу шокировать английскую публику, поколебать ее ханжеские представления.

Он отложил ручку и тщательно промокнул капельку чернил, которая вытекла на поле.

– Знаешь ведь, что такую книгу запретили бы и сожгли. – Фрида замолчала, глубоко затянулась и добавила, выпустив дым: – Но ты можешь это сделать. Ты невероятно умен и блестяще владеешь словом. Ты можешь окутать свои идеи завесой поэзии, настолько легкой, что увидеть истинное действо смогут лишь те, чей разум открыт, а не прокуроры и священники. Я тебе помогу. Только не здесь. – Она ткнула сигаретой в сторону рукописи. – В следующей книге.

– Я хочу написать о двух сестрах, таких как ты и Элизабет, о том, что значат для них любовь и секс.

Лоренцо отвлекся от чернильного пятна и посмотрел на Фриду.

– Ты очень добра ко мне, Королева Пчел. Я не смог бы жить на свете без женщины, которая меня поддерживает.

– Значит, я заменила тебе мать?

Фрида выпустила в потолок длинную струю дыма и подняла с пола книгу.

– Я могу писать только о том, что меня волнует. Сейчас это отношения между мужчиной и женщиной. Но дело не только в этом. Ты связываешь меня с неизведанным.

Уголки ее губ дрогнули в улыбке. Фриде нравилось думать о себе как о проводнике тайны, о канале в неизвестное.

Она открыла книгу. С пожелтевших страниц поднялось облачко пыли, с корешка упала сплющенная муха.

– Что ты читаешь? – Лоренцо бросил на нее мягкий вопросительный взгляд.

– Библию. У меня нет других книг. В любом случае мне импонирует Христос. Думаю, я бы ему тоже понравилась.

Глава 60

Фрида

Три дня спустя Лоренцо вновь заговорил об Отто Гроссе. Он аккуратно разложил масляные краски, баночку со скипидаром, тряпки и кисти и настраивал угол мольберта, наклонив голову и отвернувшись от жемчужного ноябрьского света, льющегося в окно. У стены стояла картина с изображением трех обнаженных юношей.

– А что думал твой сумасшедший австрийский доктор о любви между мужчинами?

– Он анархист и ничего об этом не думал.

Фрида подняла голову от книги и с любопытством посмотрела на Лоренцо. В его вопросе, в неуверенном тоне голоса было что-то такое, от чего у нее перехватило дыхание. Молодой человек молча поместил холст на мольберт и начал вытирать тряпочкой кисть. Фрида отложила книгу и закурила, резким движением вытряхнув из коробка спичку.

– Отто считал, что нельзя подавлять сексуальные желания и фантазии, иначе они вытесняются в подсознание и человек не может стать по-настоящему свободным.

Лоренцо начал энергично водить кистью по холсту, заполняя темную область в углу. Фриде внезапно захотелось увидеть его лицо, а не спину.

– Конечно, это незаконно. Посмотри, что сделали с Оскаром Уайльдом.

Лоренцо ничего не сказал, лишь громко сглотнул. Наступила странная тишина. Фрида слышала шорох кисти по холсту и треск поленьев в камине, а вот обычные уличные звуки – детский плач, лай собак, топот солдат, звон ведер и бидонов – затихли. В наступившей тишине вдруг вспомнилась картина, четкая и ясная: Лоренцо наблюдает, как садовник, прививавший виноград, смешивает руками известь, навоз и землю. Когда мужчина наклонился над ведром, бриджи сползли с узких бедер, обнажив полоску блестящей загорелой кожи. В глазах Лоренцо вдруг зажегся странный свет. Свет, который она знала и любила. Свет, который, как она думала, загорается только для нее. Ну пусть даже для других женщин. Фрида отвела взгляд, не желая ни видеть, ни думать. Пока она тупо смотрела на ряды виноградных лоз, в ее сознание невольно проникла сцена из первого романа Лоренцо. Сцена, в которой двое мужчин вместе плавали в пруду, а затем вытирали друг друга полотенцами. Вспомнились точные слова, бессознательно запечатлевшиеся в памяти…

«Он обнял меня и прижал к себе, и я испытал восхитительную сладость прикосновения наших обнаженных тел… то был миг идеальной любви, более совершенной, чем любая другая, которую я знал с тех пор…»

Фрида с силой потерла лоб. В висках стучало. Не стоит забивать себе голову, как будто других проблем нет!.. Она уже раскаивалась, что не сохранила письма Отто. Зря отправила их Эрнесту. Лучше бы сделала копии… Надо пойти прилечь, иначе мигрень начнется.

Проходя мимо Лоренцо, она легонько тронула его за плечо.

– Пойду прилягу, милый.

Он обернулся и рассеянно кивнул. Фрида вдруг заметила, что его лицо искажает гримаса, словно мышцы перекрутились под кожей. Точно маленький зверек, попавший в капкан.

– Милый, я люблю тебя. Я хочу, чтобы тебя все любили. Ты этого заслуживаешь.

– Я тоже тебя люблю, Королева Пчел.

Лоренцо даже не посмотрел на нее: он продолжал водить кистью по холсту, оставляя длинные черные линии, будто шрамы.

Очутившись наконец в спальне, Фрида легла в постель, натянула на голову одеяло и заплакала. Час спустя она встала, высморкалась и вытащила из-под кровати саквояж. Прислушавшись, открыла шкаф, начала снимать с вешалок одежду и бросать в сумку. Платье, шаль, блуза, юбка. Выдвигая ящики, она шептала, точно заклинание, имена детей. Монти, Эльза, Барби. Монти, Эльза, Барби. В саквояж легли красные чулки, нитка стеклянных бус, старая ночнушка, потертое полотенце. Фрида порылась в карманах курток Лоренцо и взяла все купюры и монеты, которые нашла.

Опустилась на колени, стала возиться с застежкой. И почему-то вдруг вспомнила свою первую брачную ночь. Небольшой отель на берегу озера Люцерн. Выцветшие обои с узором из вьющихся папоротников. Она, раздетая, сидит на корточках на комоде. Из коридора доносятся нервные шаги Эрнеста. Он открывает дверь, звеня монетами в кармане. Запах пота и виски, когда она бросается на него, прижимается к шершавому твидовому пиджаку. Приникает губами к его губам, неумело и жадно. А он отстраняется с выражением смешанного стыда и отвращения, сбивчиво протестует…

…плоть следует подавлять, мой снежный цветок… плоть следует подавлять…

Затем последовало короткое, безрадостное соитие – дань необходимости. Остаток ночи она провела на балконе, глядя на серых мотыльков, пляшущих в ярком свете взошедшей луны, пока со стороны озера подкрадывался рассвет. Она запомнила тот рассвет – тусклая светлая полоса, и вдруг само солнце, истекающее кровью, похожее на бледно-золотую рану, с розовыми, желтыми и оранжевыми полосами, расходящимися по воздуху. Рассветный птичий хор звучал приглушенно и сдавленно, словно птицы пели со дна озера. А девять месяцев спустя появился Монти.

По лицу потекли слезы. Фрида начала медленно вынимать из саквояжа вещи, возвращать их на вешалки и в ящики, раскладывать деньги обратно по карманам. Она вытерла слезы рукавом платья и подошла к окну. Озеро выглядело как блестящий, сморщенный зеленый лист. За ним возвышались холмы, розовые и серебристые в узких лучах заходящего солнца. Какая смиренная красота! Интересно, где сейчас Лоренцо. Смотрит ли он на тот же вид? Возможно, описывает его своими изысканными, витиеватыми словами. Словно каким-то образом оказался в самом сердце озера. В его недрах, в легких, в крови. «Никто, кроме него, на это не способен, – подумала она. – Никто».

Глава 61

Фрида

Однажды утром, когда Фрида вывешивала в саду постиранные простыни, из деревни прибежал Лоренцо с криком:

– Сто фунтов, Королева Пчел! Сто фунтов!

Она уронила простыню на траву и понеслась ему навстречу, вытирая о передник мыльные руки.

– Дакуорт опубликует «Сыновей и любовников»!

Лоренцо заключил ее в объятия и начал танцевать, уткнувшись лицом в волосы.

– Держу пари, ты считаешь это своей заслугой?

– Да, – сказала она, со смехом его отталкивая. – Большая часть этой книги написана моей кровью.

– Глупости! Впрочем, сегодня я не буду с тобой спорить. – Лоренцо поднял с травы мокрую простыню и набросил ей на голову, как фату. – Роман сокращают на десять процентов, но мне все равно, потому что за него дают чертовых сто фунтов!

Фрида скинула простыню на веревку и вытерла фартуком мокрое лицо.

– А что вырезают?

– Все, что ты заставила меня написать о своей груди.

– Ты сам это написал! Ты одержим моей грудью! А еще что?

– Тот кусок, где говорится о матери. Они заявили, что это попахивает Эдипом, – презрительно ухмыльнувшись, сказал Лоренцо. – Пусть делают что им взбредет в голову. Главное – я получу сто фунтов.

Он пустился в пляс, бешено размахивая костлявыми коленями и локтями.

– Мы должны отпраздновать! Давай купим вина для всех в деревне?

– Потом. – Лоренцо перестал танцевать. – Сначала я напишу введение к «Сыновьям и любовникам», своего рода манифест. Как мы находим Бога во плоти в Женщине. Через Женщину мы возвращаемся к Отцу, только ослепленными и не осознающими себя.

Фрида сняла простыню и стала выжимать над бадьей.

– Ты боишься женщин, – заявила она, яростно скручивая материю. – Знаешь, что мы выше и сильнее, и тебя это пугает. Тебе ненавистно, что ты должен меня любить, что ничего без меня не можешь. Я вижу тебя насквозь.

– Не хочу сегодня с тобой спорить, – хрипло хохотнул Лоренцо. – Напишу манифест, а потом напьемся с крестьянами.

Он танцующей походкой вошел в дом, щелкая над головой пальцами, точно кастаньетами.

Фрида ударила себя по лбу. Порой Лоренцо выводил ее из себя. Однако благодаря его жизненной силе, остроте видения, необузданной поэтической ярости она вновь могла дышать. Ей вдруг вспомнилась кровать Эрнеста в отдельной комнате. Простыни, заправленные под узкий матрас. Серое одеяло. Единственная убогая подушка с расплющившимися от старости перьями. Если бы им с Эрнестом дали провести какое-то время вместе до свадьбы. Возможно, ей хватило бы ума понять, угадать траекторию движения их брака. И этой трагедии удалось бы избежать. Фрида встряхнула влажную простыню и перебросила через веревку. «Да, – подумала она. – Отто, Фанни и мюнхенские апологеты свободной любви правы: воздержанность, моногамия и брак – это плохо».

Глава 62

Фрида

Она не видела своих детей уже десять месяцев. Самым страшным оказалось Рождество, день, отмеченный такой невыносимой пустотой, что она почти все время пролежала, уткнувшись лицом в подушку. Раздался звонок. Фрида вскочила и бросилась к двери, но обнаружила там лишь деревенских мальчишек со связками мертвых певчих птиц. Увидев безжизненно свисающие с бечевки крошечные пернатые тельца походя и безвинно убиенных птичек, Фрида в слезах вернулась в постель. Даже поделиться не с кем. Они жили вдвоем с Лоренцо, без друзей, точно изгои. Во всяком случае, так ей казалось.

Она надеялась увидеть детей на Пасху. Последнее письмо Эрнеста, в котором он обвинял Фриду в предательстве ее благородного происхождения, намекало, что это возможно, и она уже строила планы вернуться в Англию. Больше всего на свете ей хотелось увидеть детей. Иногда она просыпалась утром от доносившегося снизу гомона и смеха, и ей грезилось спросонок, что сейчас в комнату ворвутся Монти, Эльза и Барби Уже через секунду она понимала, что за окном хохочут и галдят местные детишки по дороге в школу. Когда это произошло впервые, она схватила лист бумаги и начала писать Эрнесту, спрашивая, можно ли вернуться. После двух предложений она разорвала письмо на мелкие клочки и бросила в камин. Как она может вернуться? Никто не захочет с ней говорить. Эрнест ее ненавидит… Превратившись в мать-изгоя, она только усугубит положение детей. Да и Лоренцо без нее не выживет. Лучше поехать на Пасху. Никто не смеет лишить мать права видеть собственных детей.

И тут пришло письмо от Эрнеста – более толстый и плотный конверт, чем обычно. Внутри оказалась фотография, изображающая взявшихся за руки Барби и Эльзу. Какие красавицы – с длинными локонами, в новых шляпах с бархатными лентами вокруг тульи и большими полями, защищающими от солнца. Фриду охватило отчаяние. Она поняла, что не дождется Пасхи. До праздников еще очень долго! Надо ехать немедленно. Просто явиться в Хэмпстед и постучать в дверь. Бабушке Уикли придется ее впустить.

Фрида перевернула снимок, прочла единственную строчку, написанную аккуратным почерком с остроконечными буквами, и земля ушла у нее из-под ног. Фотография выпала из рук и полетела на пол. Фрида, хватая ртом воздух, упала на землю. Лежа лицом вниз на каменных плитах, она чувствовала, как из ее окровавленного нутра поднимается дикий звериный вой. Он вырвался наружу, столь мучительный, что Лоренцо прибежал из сада, где колол дрова.

– В чем дело? Что случилось? Ты ранена?

Фрида продолжала кричать что-то нечленораздельное. Лоренцо опустился рядом с ней на колени и увидел в руке снимок. Схватил, перевернул. «Ты никогда больше их не увидишь».

Он встал и швырнул в нее фотографию. Вопли Фриды превратились в хриплые рыдания, прерываемые судорожными вздохами.

– Они… они… мои… дети…

Она повернула к Лоренцо красное, заплаканное лицо.

– Обними меня, пожалуйста! Мне нужна твоя любовь!

– Нет!

Он схватил ее за руку и поволок по полу.

– Слышать больше не хочу об этих паршивцах!

Он подтащил ее к дивану и отпустил руку, которая упала вдоль тела, будто неживая.

– Сколько можно носиться с Эрнестом, и с этими дурацкими детьми, и со своим отвратительным, мерзопакостным чувством долга! Я люблю тебя! Ты нужна мне! Больше, чем им!

Рыдания Фриды неожиданно прекратились. Она потрясенно обернулась к Лоренцо и увидела, что тот занес кулак, будто намереваясь ударить. Фрида окаменела. Она никогда раньше не видела Лоренцо таким – не просто усталым и раздраженным, а трясущимся от гнева и обиды, с искаженным ненавистью лицом.

– Возвращайся к своему Уикли! Проваливай! Уноси свою жирную задницу, уходи! Надоело твое вечное нытье!

Кулак метнулся в ее сторону, однако в последний момент Лоренцо овладел собой и с силой ударил себя в грудь.

– Теперь я мужчина твоей жизни! Ты выбрала меня! Я!

Фрида смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова, пораженная этой всепоглощающей яростью. Он увез ее от всех и вся на край света, на забытую богом виллу в горах, будто желая, чтобы она исчезла из этого мира. А теперь бросается с кулаками.

– Почему ты до сих пор их не забыла? Сколько можно? Десять месяцев! – сорвался на визг Лоренцо.

Фрида зарылась лицом в бархатную подушку дивана, пытаясь разобраться в терзающих ее противоречиях и понять причину все возрастающего гнева Лоренцо. Сначала он был добрым и отзывчивым, со временем стал нервным и раздражительным. А сейчас готов взорваться – ревнует к детям, словно его бесит ее любовь к ним. Осознав это, Фрида почувствовала слабый, неясный трепет. В этой злости таились сила и мощь, которые, как ни странно, радовали.

После этого они часто и яростно спорили. О детях, когда она не могла скрыть своего горя. О его работе, о книгах, о том, почему нет тяги в камине или почему переменилась погода. Если не считать ссор из-за детей, она получала удовольствие от этих битв. Голос Лоренцо, разрывающий тишину, дрожащий от эмоций, возвращал ее к жизни. Кроме того, Фрида знала, что ссоры дарят ему вдохновение, придают смелости в творчестве. Она не понимала причины, просто знала, что это так. Лоренцо быстро остывал (порой всего за несколько секунд), а затем возвращался к работе. Ручка носилась по бумаге. Словно ссоры служили своеобразным экзорцизмом, приносили катарсис, дарили свободу. Эта вера помогала ей перенести оскорбления и насмешки, которые обрушивал на нее Лоренцо.

– Я не хочу, чтобы мы всегда ворковали, как голуби, – сказал он после одного особенно ожесточенного спора о светлячках и их личинках. – Мне нужно вести внутреннюю войну с кем-то, кого я люблю и кому доверяю. Как еще я могу познать тайны души?

– Да, согласна, – пропела Фрида.

Даже во время ссор она чувствовала, что их связывает тайная, неразрывная, бесконечно упругая нить. Иногда ей казалось, что Лоренцо сражается со своей собственной душой, а она ему помогает, подобно акушерке, вынужденной терпеть ярость и боль роженицы. Но своих детей она отказывалась использовать в качестве топлива для его работы. Это только ее беда.

– Для такой любви нужны сила и мужество, моя императрица, – добавил Лоренцо. – Мужчинам в наше время не хватает смелости, чтобы любить по-настоящему. Не то что нам с тобой.

– Да, нам хватает, – пробормотала Фрида, машинально приложив руку к щеке, все еще чувствовавшей жар его ладони.

Она постарается скрывать свое горе. Будет носить его, как железную цепь, обвившуюся вокруг сердца. Будет спорить с Лоренцо о чем угодно, даже о светлячках. Только не о детях.

Глава 63

Фрида

Когда пришли первые документы о разводе, в которых Эрнест обвинял Фриду в супружеской неверности, уже три недели лил дождь. Бумаги доставил английский консул собственной персоной. Он поклонился, изобразил натянутую улыбку и начал выуживать из портфеля длинные свитки, потирая лоснящуюся козлиную бороденку. Лоренцо мыл пол, стоя на четвереньках; он вскочил и закричал:

– Не бойся, Королева Пчел! Теперь мы наконец-то сможем пожениться!

Когда консул указал на слова обвинения, Лоренцо усмехнулся и начал повторять эти слова, вытирая о передник мокрые, покрытые мыльной пеной руки.

– Там написано, что мы многократно совершали акт прелюбодеяния… Мне нравится: многократно совершали акт прелюбодеяния… Так вот чем мы занимались, а? Многократно совершали акт прелюбодеяния!

Днем позже пришло последнее письмо от Эрнеста. Фрида открыла его дрожащими руками, не в силах забыть фотографию с приговором на обороте. Однако это письмо было еще хуже. Гораздо хуже.

С тобой покончено. Я хочу забыть тебя, и ты должна умереть для детей. Ты знаешь: закон на моей стороне.

«Вот и все, – подумала она. – Я потеряла детей». Громкий крик боли поднялся изнутри. Неужели до этого дошло? Как можно отнять у матери детей? Фрида прикусила бескровные губы и бросила письмо в огонь. Она не хотела устраивать истерику, не хотела злить Лоренцо и все же не могла сдержать боль. Она безвольно скользнула на пол и в порыве безудержного отчаяния забарабанила кулаками по половицам.

– Ты должна сделать выбор! – крикнул Лоренцо. – Я или они!

– А как же закон? – взвизгнула Фрида. – Как отменить тот факт, что это мои дети?

Обернувшись, она увидела зависшую над своей головой ногу в ботинке. Накативший на нее ужас быстро поглотила волна острой, невыносимой боли.

– Эти сопляки тебя не любят! И ты их не любишь. Встань!

Нога Лоренцо все еще зависала в опасной близости от ее головы, но Фриду охватило безразличие. Пусть топчет ее ногами, избивает, кричит. Ей все равно.

– Это мои дети! Я привела их в этот мир. Как можно их отобрать? Это неправильно! Ты обещал им дом. Обещал!

– Я здесь ни при чем. Все твой чертов Уикли! Вставай и заткнись.

Лоренцо тяжело протопал по коридору и хлопнул дверью.

А потом вернулся, раскаявшийся, с букетом мерзлых зимних роз и пакетиком хурмы.

– Только подумай, моя императрица: если бы ты выбрала детей, а не меня, как бы они росли под бременем ожиданий, неся на своих хилых плечах огромную тяжесть твоей жертвы? Я знаю, что такое удушающая материнская любовь. Отпусти их на свободу.

Вечером Фрида сидела и курила одну сигарету за другой, глядя в черную бездну озера. В небе висела хрупкая бледная луна, походившая на выщербленную льдинку. В темноте озеро выглядело пустым, словно гигантский кратер, хотя Фрида слышала плеск волн, неумолимо накатывающих на берег. Фарфоровый холод озерного тумана льнул к ней, оседал внутри. Она поежилась и посмотрела на небо, усеянное крошечными белыми звездочками. Мысли вернулись к звездной ночи, когда они с Лоренцо бежали нагишом по буковой роще возле квартиры Альберта Вебера. Медовый месяц. Лоренцо до сих пор вспоминал идиллические дни, когда они не открывали почту, когда Фрида еще надеялась на благородство и великодушие Эрнеста, когда они упивались одиночеством, любили друг друга и ни о чем больше не думали. Она подняла руку, чтобы указать на звезды и напомнить Лоренцо о той безумно счастливой ночи, однако он поставил вазу с зимними розами на стол и вновь заговорил, постукивая себя по груди.

– Как ты не понимаешь? Ты нужна мне. У детей есть бабушка, дедушка, отец. А у меня – никого. Я без тебя не могу.

Он угрюмо замолчал, затем резко сменил тон.

– Довольно! Выбирай! Я и бедность или дети и комфорт.

Фрида отвернулась от озера.

– Это мои дети. Мои! Как он может мне отказать?

Глаза Лоренцо вспыхнули яростью, он схватил пепельницу и швырнул оземь.

– Тогда почему ты не едешь к ним? Я тебя не держу! – Брызжа слюной, он метнулся к вазе с фруктами. – Если действительно хочешь меня бросить, возвращайся в Англию хоть сегодня. Иди, выполняй свой мерзкий долг!

Ваза с фруктами просвистела мимо головы и врезалась в стену. Фрида ошеломленно распахнула глаза. На плитках лежали осколки, по полу катались лимоны с содранной кожурой. Она потянулась за новой сигаретой, ожидая боевого азарта, который неизбежно испытывала в таких ситуациях, однако ничего не почувствовала, кроме тяжести в затылке. «И ради этого я пожертвовала детьми!» – подумала она.

– Хватит строить из себя страдалицу! – Лоренцо злобно пнул осколок вазы, отправив его в угол. – Я могу ненавидеть тебя. Могу злиться или насмехаться, да! Это не отменяет того факта, что я тебя люблю.

Фрида сунула в зубы сигарету. Руки дрожали, и пришлось несколько раз чиркнуть спичкой, прежде чем вспыхнуло пламя.

Лоренцо взмахнул кулаками.

– Не молчи! Я люблю тебя всеми фибрами своего жалкого тела. Люблю тебя всю. А ты меня – только наполовину! Мне нужна вся твоя любовь, а не жалкие крохи!

Фрида глубоко вдохнула, наблюдая за его бессильной яростью. Он тряс кулаками, будто желая броситься на нее.

– Я все бросила ради тебя, Лоренцо, все! Как ты не понимаешь?

Струйки дыма вырывались у нее изо рта и медленно рассеивались в воздухе.

– Ничего подобного! Ты только о детях и думаешь. Твоя материнская любовь, любовь волчицы к детенышам, уводит тебя от меня, словно злобный демон! – Лоренцо возвысил голос, в глазах вспыхнули искры. Фрида покачала головой, не желая отвечать. – Ты растрачиваешь половину своей любви на жалких недоносков Уикли. Как ты можешь меня любить, если только о них и думаешь? Как? Как?

Лоренцо подступал к ней, сжимая кулаки, и при виде его красного от ярости лица она вспомнила гоблинов из детских сказок. Злобные существа, которые, придя в ярость, давали ужасные необдуманные клятвы или совершали отвратительные злодеяния. В детстве Фрида знала уйму таких историй. А теперь она жила с подобным чудовищем, да еще бросила ради него своих детей. Что она наделала?

Фрида молчала уже два дня. Лоренцо копировал письма Эрнеста, чему-то посмеиваясь про себя. Он старался вовлечь ее в работу над пьесой, в которой хотел использовать обличительные тирады Эрнеста. Фрида не отвечала. И пока она слонялась по дому, в голове медленно, исподволь начала созревать неотвратимая мысль. Эта мысль проросла и пустила корни, и Фрида уже не могла думать ни о чем другом.

Глава 64

Фрида

– Иди сюда, взгляни. Скажи, что ты думаешь.

Лоренцо стоял у холста, на котором изобразил пейзаж с кипарисами, оливковыми деревьями и сводчатым мостом. Он ткнул карандашом в мольберт.

– Как тебе мост?

Фрида отложила книгу и посмотрела на озеро – пурпурное, зеленое, кобальтово-синее, с белыми пенными барашками. Жизнь без детей потеряла для нее всякий смысл. Как вынести эту муку?

– Даже не посмотришь? – умолял Лоренцо.

Фрида медленно поднялась с дивана, который они поставили перед окном, чтобы наблюдать за бесконечно меняющимися узорами серебристого света на воде, но сегодня света не было, только ветер и крики чаек. И лица детей – повсюду.

– На мой взгляд, не хватает мягкости и тумана. А мост хорош.

Она знала, что ее слова прозвучали бесцветно и равнодушно. И что Лоренцо расстроится.

Теперь любая малость отбрасывала ее в прошлое. Вчера она увидела на улице завернутого в одеяло младенца, которого с гордостью несла молодая женщина. При виде ребенка Фрида вспомнила Монти. Каким красивым малышом он был! Круглое, блестящее, как наливное яблочко, личико, пушистый одуванчик светлых волос, прозрачные веки, крест-накрест испещренные фиолетовыми прожилками. Фрида проводила по ним пальцем, пока малыш спал, и думала, что он самый красивый ребенок на свете. Пока не появилась Эльза. Девочка с клубничными щечками и пухлыми ручками, похожими на сосиски. Такая хорошенькая малышка, самая красивая в Ноттингеме. А потом – Барби, с огромными карими глазами, носом-пуговкой и маленькой лобастой головкой, похожей на грецкий орех. Милая, ласковая. Ее сияющие глаза, совсем не похожие на детские, Эрнест называл императорскими глазами фон Рихтгофенов.

Фрида встала, сняла с крючка у двери пальто и шляпу.

– Пойду прогуляюсь.

Лоренцо неуверенно поднял голову, поджал губы и напрягся. Он ненавидел, когда Фрида вот так уходила в себя, становилась недостижимой. Но что еще она могла сделать?

Она шла, пока не достигла берега и не почувствовала на коже влажное дыхание озера. Порывы ветра взбивали воду в белую пену и поднимали волны. Камни. Нужны камни. Достаточно тяжелые, чтобы уйти под воду, но не настолько, чтобы бесследно опуститься на дно. Фрида предпочла бы, чтобы ее нашли. Ее не прельщала перспектива гнить вместе с дохлыми рыбами среди потерянных весел и ржавых консервных банок. Она не хотела покоиться среди склизких камней и запутанных рыболовных снастей.

Она подобрала несколько камней и положила в карманы. Постояла у берега, глядя в воду. Куда ни посмотри, все напоминало о детях. Под ногами лежали крошечные камешки, белые и гладкие, как детские зубки. Сразу вспомнилось, как выпадали зубы у детей. Монти сосал и трогал языком зуб, пока тот не расшатывался. Эльза терла свои зубы щеткой для ногтей, чтобы они блестели, как жемчужины. Интересно, у Барби уже выпали последние молочные или нет? Возможно, в этот самый момент у нее шатается зуб.

Под водой извивались темные щупальца водорослей. Фрида присела на корточки и, опустив руку в воду, погладила шелковистый локон. Ей до боли захотелось вновь прикоснуться к волосам своих детей, почувствовать, как они скользят под ладонью, расчесать, погладить. Кто сейчас расчесывает волосы девочкам? Хватает ли у Мод терпения делать это осторожно, не дергая за узлы? Спасает ли их бабушка Уикли, когда они натирают мозоли? Читает ли Эрнест им сказки на ночь, меняя голоса, как они любят? К горлу подступили слезы; поверхность озера пронзали мерзлые дротики дождя.

Фрида расстегнула сапоги и, сняв чулки, неуверенно шагнула в воду; у нее перехватило дыхание от холода. Мерзлые пальцы схватили ее за ноги, ледяной язык лизал ступни и лодыжки. Она сунула руки в карманы и нащупала камни. Хватит ли веса? Может, поискать еще? Нет, ни к чему: ее утянет под воду и удержит там огромная тяжесть ее горя.

Она прошла немного дальше, вода поднялась до икр, потом к коленям и бедрам. Юбки надулись, как воздушный шар. Холод проник в кожу, руки и ноги онемели, тело покрылось мурашками. Глядя на тучи, клубящиеся на горизонте, Фрида вспомнила Анну Каренину. Она читала предсмертный монолог Анны так часто, что выучила наизусть. Ради любви Анна отказалась от всего, только бы вновь почувствовать себя живой. Любовь стала для нее одновременно и благословением, и проклятием. Анна заплатила высшую цену, принесла высшую жертву. Теперь ее черед. Фрида сделала еще один шаг и почувствовала врезавшийся в пятку острый камень. Между пальцами хлюпал ил. Ее била дрожь. Ноги онемели от холода. Ветер и дождь внезапно прекратились, озеро притихло и словно застыло. Будто сам Господь убрал ветер, рыбаков и даже птиц, чтобы она могла спокойно умереть.

Поблизости выпрыгнула из воды рыба, пустив круги. Фрида мельком увидела серебристую дугу, изогнувшуюся в воздухе, и услышала всплеск. Не то звук, не то вспышка света вывели ее из оцепенения. Она подняла голову к небу. Из-за облаков выглянуло слабое февральское солнце, укрывшее поверхность озера светлыми складками, мерцающими, как мокрый шелк. Фрида вспомнила слова Лоренцо о том, как невыразимо прекрасна и удивительна жизнь. Вновь нахлынули воспоминания – взорвавшаяся цветом груша, когда они впервые занимались любовью, острый запах кожи от отцовского хлыста для верховой езды, сапфировое сияние колокольчиков в Шервудском лесу, дети, бросающие зеленые желуди с ветвей дуба. Я не Анна Каренина. Я не позволю себя запугать, они не заставят меня совершить столь жестокий, отталкивающий поступок. Я хочу жить! И я увижу своих детей.

Когда она вернулась домой, продрогшая, с прилипшими к ногам мокрыми юбками, Лоренцо поднял взгляд от мольберта; его глаза походили на две голубые лодки, затерянные в море. Она бросилась к нему, в спешке опрокинув мольберт. Не дожидаясь протестов, стянула с себя мокрое пальто и платье, сорвала с него рубашку и грубо толкнула на диван. Все произошло так стремительно, что он не заметил ни мокрой одежды, ни того, как сильно она промерзла. Позже, когда Лоренцо развешивал ее платье перед огнем, Фрида сказала, что споткнулась и упала в озеро.

На следующий день он принес ей завтрак в постель, поставив на поднос вазу с оливковыми ветвями, а сам спустился на кухню, и Фрида слышала, как он натирает полы, моет окна и рубит дрова. Когда она встала, Лоренцо снял постельное белье, выстирал в жестяном корыте, отжал и повесил перед огнем.

– А теперь я постираю твои чулки, – сказал он, указывая на красные чулки с засохшей грязью. – И заштопаю. Вон, пятки совсем прохудились. А ты сходи в кладовую, ладно?

Фрида отправилась на кухню. Медные кастрюли сверкали. Видимо, Лоренцо отполировал их до блеска, пока она спала. Когда открыла дверь чулана, в нос ударил аромат горьких апельсинов. На верхней полке стояла батарея баночек. Варенье! Когда он успел сварить варенье?

– Пока ты спала, Королева Пчел, – отозвался Лоренцо. – Ты в жизни такого вкусного не ела, вот увидишь. Иди в гостиную.

Она толкнула дверь в зал. В недавно вымытые окна лились дрожащие лучи света. На столах и столиках стояли вазы, кувшины, ведра, банки с ветками цветущего миндаля и мирта и тонкими стеблями диких цикламенов.

– Это мое святилище в твою честь. А теперь посмотри, что принес почтальон.

Он указал на стол, где лежал разорванный конверт, подписанный корявым почерком Эрнеста. Из конверта торчал краешек фиолетовой ленточки.

Фрида нахмурилась и вопросительно посмотрела на Лоренцо. Он прыгал вокруг стола, как ворона, внимательно наблюдая за ней.

– Письма твоего безумного доктора. Уикли их вернул.

Лоренцо остановился и подпрыгнул, как будто танцевал моррис.

– Вместе с запиской от твоего старого любовника, Доусона. Он думает, что я не знал о твоих похождениях и теперь отправлю тебя домой. Вот дурачина! Не понимает, что такое любовь.

На следующий день Лоренцо вновь взялся за работу: с таким неистовством, что Фрида испугалась за его здоровье. Обычно бледная кожа порозовела, как будто к ней прилила кровь. Он сунул Фриде лист бумаги.

– Запиши свой рассказ о том, как твой отец прыгал в реку с тобой на плечах и у тебя чуть не оторвалась голова. Смотри, ничего не упусти.

Лоренцо поспешно вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Фрида хотела увести его подальше от персикового дерева, однако он покачал головой и пробормотал:

– Нет, погоди. Эта пачкотня станет величайшей книгой на свете.

Глава 65

Фрида

Неделю спустя у Фриды созрел план. Вечером они гуляли вдвоем по берегу озера Гарда. Лоренцо с самого утра засыпал ее вопросами. Отличаются ли чувства, которые испытывает мать к сыновьям и дочерям? На что похожи толчки плода? Что чувствует женщина во время родов? Каково это – отшлепать собственное потомство? Вопросы не иссякали. Наконец Лоренцо плюхнулся рядом с Фридой на диван, сотрясаясь от кашля, и предложил погулять, чтобы прочистить мозги.

Насыщенный влагой воздух благоухал кипарисом и лимоном. Над головой висело бледное, пустое серое небо. От горизонта медленно надвигалась процессия темных туч. «Надо говорить быстро, пока не начался дождь, – решила Фрида. Фройляйн Винифред Ингер… имя пришло, как тучи над головой, непрошеное, будто плохое предзнаменование.

– Я хотела бы поехать в Лондон, Лоренцо.

– Не сейчас, Королева Пчел. Мой новый роман несется к концу. Я познаю самые темные уголки своей души. И твоей. Я не смогу работать в этом отвратительном городе.

Он помялся, сощурил глаза.

– Опять из-за детей?

Фрида потянулась к нему, взяла за руку.

– Мы здесь совсем одни.

– Твои дети нависли над нами, как дамоклов меч.

Она продолжала, не сводя глаз с парусника, кружившего по озеру.

– Есть одна вещь, о которой я никогда тебе не рассказывала. И никому другому. Это самая темная тайна моей души.

– Ты хочешь совершить признание?

– Я подумала, что это может пригодиться для твоего нового романа. О нас с Элизабет.

– Почему ты раньше не рассказала? Я думал, у нас нет секретов?

– Не хотела об этом думать. Слишком больно.

Она перевела взгляд с озера на вершины гор, утопающие в туманной дымке.

– А если отпустишь в Лондон, расскажу.

– Неужели еще один любовник? Или что-то постыдное о вас с Отто?

Его верхняя губа слегка изогнулась, хотя Фрида не понимала, укор это или нетерпеливое ожидание нового материала для «пачкотни».

– Обещаешь отпустить меня в Лондон?

– Я поеду с тобой. Только ненадолго.

Фрида кивнула. Лоренцо не отпустит ее одну, боясь, что она вернется к Эрнесту, к своим детям. Правда, сейчас ей мешал думать об этом образ фройляйн Винифред Ингер, то появлявшийся, то уплывавший на задворки памяти. Нужно найти правильные слова. Фриде вдруг почудилось, что фройляйн Ингер стоит рядом, цепляется за нее, точно старая паутина, будто ее дух витает над туманными горами, скользит над водой, парит среди кипарисов, выстроившихся вдоль берега, как часовые. Фрида махнула рукой, притворившись, что отгоняет муху. Надо рассказать ему как можно скорее и покончить с этим. А потом она поедет в Лондон и найдет своих детей. Пока они ее совсем не забыли.

– Мы должны путешествовать, Королева Пчел. Мне необходимы перемены, новые впечатления, которые вырывают из самодовольства. Я хотел бы отправиться на юг, куда-нибудь в сторону Рима. Так что за тайну ты от меня скрываешь?

– В шестнадцать лет я тесно подружилась с одной учительницей, ее звали фройляйн Ингер… Винифред.

Лишь огромное усилие воли помогло ей произнести это спокойным и ровным голосом. Фрида порадовалась, что они идут пешком: не хотела видеть выражения лица Лоренцо.

– Я ненавидела школу. Я там задыхалась.

– Я все это знаю, только почему ты всегда говорила, что у тебя не было ни одной подруги? – раздраженно произнес он.

– Мы не просто дружили. Мы стали очень близки. Ненадолго.

Фрида умолкла, складывая в голове следующую мысль. У них за спиной начали неумолчный вечерний перезвон монастырские колокола. Звук разносился по озеру, эхом отражаясь от гор, пока вся долина не завибрировала как живая.

– Идеально для моего следующего романа. Продолжай, – оживился Лоренцо.

У него даже походка изменилась, словно под ногами зажглись два сияющих луча.

– Что между вами произошло?

Его шаги удлинились, опущенные вдоль тела руки дрожали. Фрида ускорила шаг, не желая отставать. Слова толпились в гортани, ожидая своей очереди.

– Я отчаянно стремилась угодить ей, старалась всегда быть рядом, чтобы она меня полюбила. Она представлялась мне самым совершенным созданием на свете…

Голос Фриды прервался. У Лоренцо заблестели глаза. Что это: любопытство, ревность?

– Какой она была?

– Дочь священника. Крепкая, спортивная, уверенная в себе. Но при этом нежная и красивая. Она плавала как рыба, и я хотела быть как она: так же хорошо плавать, так же выглядеть.

Фрида умолкла и посмотрела на темнеющее небо. Из-за гор послышались раскаты грома, стая лебедей заскользила к берегу.

– Она поддерживала меня на уроке плавания, и я думала, что у меня сердце выскочит.

– А потом что случилось?

– Она пригласила меня к себе домой, и мы купались голышом в реке.

Фрида поежилась. Холодная черная река, теплые объятия фройляйн Ингер, к которой она прижималась в темной бурлящей воде. Даже сейчас она помнила жаркую настойчивость губ Винифред и ледяные водовороты у ног. И как таяла каждая клеточка, словно восковая свеча.

– И все?

Голос Лоренцо звучал натянуто и сдержанно, точно он не знал, как реагировать. Внезапно Фриде расхотелось ему что-то говорить. Винифред принадлежит ей, и больше никому. Рассказанного хватит, чтобы отпустить ее в Лондон, верно?

– Она уехала в Берлин. Я писала ей, она не вернулась. Я слышала, вышла замуж.

– Но когда вы плавали обнаженными… что произошло тогда?

Фрида знала эти сжатые губы, решительный блеск глаз.

– Она поцеловала меня. Вот и все. Просто школьная влюбленность.

Даже произнося эти слова, она чувствовала, как сильные руки фройляйн Ингер держали ее в объятьях, впиваясь в плечи, и между ними бурлила болотистая вода. Потом фройляйн Ингер отпустила ее и шагнула назад, будто хотела отдышаться. Фриду охватил такой страх, что из горла вырвались отчаянные всхлипы.

– Ты любишь меня, правда? – прошептала Винифред.

Переполненная восхищением, Фрида смущенно прошептала:

– Я люблю вас, фройляйн Ингер, люблю.

Учительница заставила ее повторить эти слова пятьдесят раз.

– Где были ее руки? – допытывался Лоренцо.

С его лица все еще не уходило напряжение, и только глаза возбужденно двигались.

– Напряги воображение, Лоренцо. Придумай что-то захватывающее, ты умеешь.

– Ты уверена, что ничего не забыла?

Фрида покачала головой и отвела взгляд. После плавания с фройляйн Ингер ей пришлось носить одежду с длинными рукавами, чтобы скрыть овальные печати цвета дикой сливы, вытатуированные на руках. Позже она задавалась вопросом, остались ли подобные следы на руках у Винифред, хранит ли красивое мускулистое тело учительницы пурпурные отпечатки ее пальцев.

С неба падали огромные капли дождя. Шипели, вскипая, кипарисы. Вместо того чтобы ускорить шаг, Фрида пошла медленнее. Дождь смывал с лица следы Винифред, неся приятное освобождение. Она не хотела больше думать о том, какую испытала боль, как разорвалось надвое ее юное сердце. Неделю спустя Винифред внезапно исчезла, и другие учителя никак не объясняли ее отсутствие. Фрида писала ей каждый вечер, умоляя вернуться. Она оставляла письма в коттедже учительницы и плакала ночи напролет, пока не засыпала, потом вскакивала и бросалась вниз – проверить, не пришло ли письмо. Через месяц она услышала от другой заплаканной девочки, что фройляйн Ингер вышла замуж за доктора и никогда не вернется. Любовь Фриды постепенно усыхала, растворяясь в горечи и обиде. Другие девочки утверждали, что фройляйн Ингер писала им, якобы даже присылала свадебные фотографии или кусочки свадебного торта в коробочках, перевязанных ленточками. Одна девочка сказала, что фройляйн Ингер пригласила ее в гости в свой новый дом в Берлине. Фрида промолчала. Когда любовь скукожилась и усохла, она завернула ее в платочек и сунула в дальний уголок памяти.

– Я включу это в свой роман. Отдельной главой, – одобрительно кивая, сказал Лоренцо. – Я назову ее «Бесчестье». Нет, лучше «Стыд». Да, «Стыд».

– Стыд? – переспросила Фрида. – Почему? Мне не стыдно.

– А почему тогда никому не рассказывала?

– Мне больно вспоминать, а не стыдно, – упорствовала она.

Затем она вспомнила, что все-таки рассказала. Отто, много лет назад. Он увидел в этом еще одну примету ее исключительности и эмансипации.

– А с тех пор тебе когда-либо хотелось поцеловать женщину?

В голове промелькнуло воспоминание о жадном взгляде Лоренцо на бедра садовника – доля секунды неосознанного желания, невольного признания. Над горами вспыхнула молния, за которой последовал низкий раскат грома.

– Нет, – сказала она. – Женщина создана для мужчины. Так задумано природой.

– Скорее, Фрида! Мне нужно вернуться домой и записать твой рассказ.

Лоренцо развернулся и теперь почти бежал, штанины полоскались на ветру, дождь хлестал его по спине.

– Я тебя догоню.

Она остановилась на обочине дороги и посмотрела на озеро. Лодки гребли к берегу среди белых шапок пены, деревья на берегу качались от ветра и цеплялись ветвями за темнеющее небо.

– В Лондон! – крикнула она в удаляющуюся спину. – Когда мы поедем в Лондон?

Ветер закрыл ей рот, вырвал слова и швырнул в дождь. Лоренцо скрылся.

Вилла Игия, Гарньяно

Озеро Гарда

15 марта 1913 года

Дорогая Элизабет!

Лоренцо согласился поехать в Лондон. Слава Богу, слава Богу! Я убедила его, что мы здесь слишком одиноки и что я должна увидеть своих детей. Ему нравится держать меня здесь, в горах, где некому меня украсть. Ему нравится, что мы живем здесь как пара влюбленных преступников. Но теперь даже он признает, что мы похоронили себя заживо и что такая уединенная жизнь не подходит ни для одного из нас.

Лоренцо обожает Италию, говорит, что она освобождает душу своим отсутствием морали. Я так не думаю. Итальянцы так преданы своим детям, так одержимы ими и горды! Если бы они знали, что я оставила детей в Англии, они прогнали бы меня прочь своими мотыгами и серпами! Лоренцо приходит в ярость, когда я начинаю грустить, и мне даже поговорить не с кем. Каждый день какая-нибудь крестьянка показывает мне своего ребенка, и я с трудом удерживаюсь от слез.

Около месяца назад, в одно далеко не прекрасное утро, я вдруг вспомнила Монти. Из моего горла тут же вырвалось рыдание. Лоренцо выбежал из дома, угрожая уйти в монастырь. Я собрала вещи, решив вернуться к Эрнесту, оставила записку для Лоренцо и пошла на пристань, чтобы успеть на пароход. Мне сказали, что пароход не придет из-за плохой погоды, и все спрашивали, где мой муж. Они смеялись и гнали меня, как бродячую собаку. Я спала две ночи в отеле, а затем, признав поражение, вернулась в квартиру и стала ждать Лоренцо.

Теперь я даже рада. Если бы я вернулась в Англию одна, то осталась бы без друзей. И без гроша в кармане. (Я не могу больше брать твои деньги, дорогая Элизабет.) Семья Эрнеста превратила бы мою жизнь в сущий ад. И если бы Эрнест принял меня, то лишь для вида, ради Кембриджа, ради своей репутации. Он затаил в сердце обиду. Он никогда больше не сможет мне доверять. Он (как и вся мелочная, пуританская Англия) будет вечно считать меня падшей, распущенной женщиной. Они никогда мне не простят. Нет, теперь эта дверь для меня закрыта.

Кроме того, я должна подумать о Лоренцо. Италия превратила его в пишущую машину. Он заболевает, когда слишком много работает, и я должна ухаживать за ним, чтобы восстановить его здоровье. Не сомневаюсь, что он станет великим писателем, но только в том случае, если с ним буду я. Он постоянно так говорит, и это правда. Это тоже привязывает меня к нему. И я не должна больше разрушать жизни, правда?

Поэтому я надела маску. Я держу свое горе при себе. Мое лицо похоже на алебастр, а глаза сухи, как мел. Но я целыми днями вынашиваю планы увидеть моих детей, забрать их к себе. Мы с Лоренцо ссоримся и деремся, как кошка с собакой, только мне все равно. Потому что скоро я увижу своих детей!

Твоя любящая сестра Фрида

P.S. Он отказался от дурацкого названия «Пол Морел» и взял предложенное мной – «Сыновья и любовники». Ты согласна, что это много лучше?

Часть VIII

Лондон, 1913

Она ненавидела себя, хотела растоптать себя, уничтожить. Как человек может стать свободным?

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «РАДУГА В НЕБЕ»

Глава 66

Фрида

По дороге в Хэмпстед Фрида зашла в кондитерскую. Вдоль стены за прилавком выстроились огромные стеклянные банки: ириски, тянучки, лимонные карамельки, лакричные леденцы, ячменный сахар; грушевое драже, мятные пастилки, засахаренные ананасы. Она купила по пакетику разных сладостей, положила в саквояж и направилась, сходя с ума от волнения, вверх по склону к Велл-Уок. Солнце щедро рассыпало золото по газонам, воздух наполнял аромат скошенной травы. Фрида сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Она чуть ли не целый месяц придумывала, что скажет: Здравствуйте, бабушка Уикли! Как поживаете? А как поживают Чарльз и Мод? Я всего лишь хочу увидеть своих детей, можно войти? Вы так добры. Спасибо, бабушка Уикли.

По мере приближения к дому сердце стучало все быстрее, ладони стали липкими от пота. Отрепетированные слова застревали в горле. Возникло чувство, будто все ее прошлые личности собрались вокруг, желая удачи. Малыш Фрицль, ныряющий со скал и плавающий в пруду с лягушками. Маленькая Фрида, орошавшая грушевые деревья и залезавшая в лисьи норы. Юная Фрида, мечтающая о приключениях и любви. Замужняя Фрида. Фрида-прелюбодейка. Фрида – Королева Пчел. Все эти Фриды, казалось, окружили ее беспорядочной толпой.

Она свернула на Велл-Уок, расправила плечи и с притворной беззаботностью зашагала к дому Уикли. Она позвонит в колокольчик. Настырно; не будет трястись и дрожать. Ей нечего бояться. Это ее дети. Она будет вежлива, но тверда – и с бабушкой, и с Мод. Возьмет детей на руки и будет обнимать долго-долго, сколько захочет. Наслаждаться ощущением их липких губ на своих. Гладить по волосам, по щекам и пушистым затылкам. Затем поведет их в парк, усадит на солнышке и будет кормить сладостями, как птенцов. Проверит, нет ли у ребятишек вшей. Ущипнет за ребра – хорошо ли их кормят. Осмотрит зубы и убедится, что ногти на ногах подстрижены как надо. А потом незаметно положит их в сумку и убежит…

Где-то стучала выбивалка для ковров. Мод в своем репертуаре – вечно убирает. Улыбка Фриды расплылась шире. С Мод легче найти общий язык, чем с бабушкой. Наверное, бабушка куда-то ушла и дети одни с Мод – занимаются учебой или помогают тете с весенней уборкой… Вот и дом. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Она подняла глаза, ища взглядом Мод с выбивалкой в руках.

Напрасно. Подойдя ближе, Фрида увидела, что входная дверь закрыта, а жалюзи опущены. Она нахмурила лоб и выпрямилась. С отрепетированным почтением двинулась к двери. Потянулась рукой к дверному молотку и застыла. Медный молоточек потускнел и запылился. Ее взгляд скользнул к окну. Снаружи вдоль подоконника ползли сорняки, а внутри валялись мертвые мотыльки и мухи. Стекло темное от пыли. В углах висит паутина.

Она подняла молоток. Звон эхом пронесся по коридору, вверх по лестнице, до самого чердака.

Фрида отступила назад и осмотрела дом. Зашторенные окна зевали от скуки. Облупившаяся краска покрылась коркой грязи, а в щелях каменной кладки гнездился чертополох. У нее упало сердце. В горле что-то хрустнуло.

Она встала коленями на мокрые, потрескавшиеся каменные плиты и открыла сумку, достала пакетики со сладостями, выставила на порог. Как на могиле, подумалось ей. Жалкие свидетельства материнской любви.

Разложив сладости аккуратной горкой, Фрида подошла к соседнему дому и позвонила в дверь. Наверху открылось окно, и выглянула мужская голова.

– Куда делись Уикли?

Фрида опустила поля шляпы, чтобы он не увидел ее покрасневших глаз.

– Понятия не имею, – лениво шевельнул усами мужчина.

– Когда они уехали?

– В сентябре прошлого года. Адреса у меня нет.

Он убрал голову и хотел закрыть окно.

– Подождите, будьте добры. Может, вы знаете, куда они могли переехать? Прошу вас!

Она умоляюще прижала руку к груди.

– Мальчик сказал, что пойдет в школу Святого Павла. Насколько я понимаю, она может быть хоть в Тимбукту.

Окно скрипнуло и закрылось. Когда Фрида повернулась к выходу, боль и разочарование сменились гневом. Как он мог? Как он посмел!

Глава 67

Эрнест

В окно его нового кабинета в Западном Лондоне проникал запах Темзы, сегодня особенно неприятный: рыбный, с оттенком нечистот. Сил закрыть окно не было. Поездки в Ноттингем и обратно совершенно измотали. Эрнест сидел за столом, почтительно склонившись над первым изданием «Леди Анны» Энтони Троллопа. Он погладил коричневый кожаный корешок и нежно провел пальцем по хрупким страницам. Переплет поблескивал. Тисненые буквы названия излучали уверенность, согревали и утешали. Эрнест купил книгу в нехарактерном для него приступе расточительности, на прошлой неделе, когда нанес визит мистеру Уэллсу, торговцу огнестрельным оружием. Как выяснилось, мистер Уэллс мог предложить своим клиентам не только пистолеты, но и первые издания известных писателей.

Эрнест открыл книгу и принюхался. Ему импонировал даже запах – пыльный, церковный, освященный. Он прижал страницы к носу, чтобы с помощью запаха отвлечься от громкого материнского голоса; мать убеждала кого-то – видимо, детей, – что если сопротивляться дьявольским искушениям, то можно обратить в бегство самого сатану. Зато слова страницы, как всегда, манили. Слова, слова, слова. Вся его жизнь состояла из слов. Он переводил, анализировал, разбирал, выяснял их происхождение. А они его подвели. Он не смог сделать счастливой свою жену, понять ее, достучаться до нее.

Подняв голову, Эрнест неожиданно для себя заметил в дверях переминающегося с ноги на ногу Монти. По счастью, последнее приобретение – пистолет Ланкастера – уже заперт в ящике стола.

– Что ты хотел, Монти?

Голос прозвучал резче, чем он ожидал. Почему всегда так получается? Эрнест подвигал челюстью из стороны в сторону, пытаясь ее расслабить. Возможно, это смягчит его тон.

– С-смотри… что я нашел.

Монти протянул ему одежную щетку с ручкой слоновой кости с гербом фон Рихтхофенов, виднеющимся из-под пальцев. Эрнест скрипнул зубами. Его сын постоянно добывает где-то эти мерзкие вещи и устраивает из каждой находки целое событие, будто раскопал золотой слиток!..

– Я любуюсь новым приобретением для своей коллекции первоизданий, Монти. Позволил себе. Хочешь подержать в руках?

– Разве она не понадобится Mutti? Ей ведь нужны будут ее вещи?

Эрнест положил книгу на стол и протянул руку.

– Дай сюда. Я найду для нее место.

Монти отступил, крепко сжав щетку.

– А можно она побудет у меня, папа?

Эрнест любил и жалел сына. Он хотел обнять Монти. Возможно, разделить боль предательства. Это должно быть чрезвычайно утешительно – обнять своего ребенка. Ему очень этого хотелось, однако что-то мешало, какое-то внутреннее сопротивление. Почему он не может протянуть руку и дотронуться до Монти? «Черт возьми, я это сделаю», – подумал он и медленно потянулся к сыну. К его ужасу, Монти отступил в коридор. Эрнест поспешно отдернул руку и положил ее на обложку своего нового первого издания.

– Э-э… мальчики в школе, – сказал Монти, пряча щетку за спину.

– Что?

– Говорят о своих мамах.

Монти замолчал, покачиваясь на каблуках.

– Что говорят?

– Ну мама Арчибальда – суфражистка. А у мамы Джорджа есть пять мопсов, которых она одевает в вязаные сапожки и жилетики. А у мамы Уильяма волосы доходят до колен, и она позволяет ему расчесывать их, когда он получает отличные оценки по греческому. А м-мама Леонарда…

Подбородок Монти дрогнул, и он быстро заморгал. Эрнест отвернулся, чувствуя, как у него сдавило горло.

– Что мама Леонарда?

– Она дерется подушками.

Между глазами Эрнеста образовались глубокие морщины, уходящие в редеющие волосы.

– Дерется подушками?

– Как когда-то Mutti с нами.

Голос Монти дрогнул. Эрнест вновь устремил взгляд на свое новое сокровище. Сквозь половицы пробивался легкий ветерок, задевавший острые углы сложенных в стопки книг, и Эрнесту хотелось, чтобы этот ветерок унес его прочь. Далеко-далеко.

– Что мне говорить о маме, папа? Что мне им сказать?

– У всех твоих друзей есть матери?

– Да. Кроме Гарольда. Его мама умерла.

Монти неуверенно переминался с ноги на ногу.

– Вот и ответ, Монти. Скажи, что она умерла.

Взгляд Эрнеста скользнул к ящику стола и вернулся к сыну. Монти смотрел на него во все глаза, бледный, застывший, охваченный ужасом.

– Ум-мерла?

Эрнест принужденно рассмеялся.

– Чтобы Гарольд не чувствовал себя одиноким. – Монти все еще смотрел на него с ошеломленным выражением лица, поэтому он добавил: – Я же объяснял. Мы должны считать, что она мертва.

– А как мне ее чтить? – Монти сглотнул и уставился в пол, как будто не мог больше смотреть на отца. – В школе и в церкви говорят: «чти своего отца и свою мать».

Эрнест кашлянул и попытался придумать ответ. Как объяснить сыну, что Фрида недостойна такой чести? Что ее грех навлек на них позор? Что она разбила ему сердце?.. Пока он придумывал ответ, пальцы беспокойно бегали по обложке.

– Барби с Эльзой верят, что она вернется домой. Когда бабушка говорит, что Mutti нас больше не любит, девочки думают, что она заболела. Знаешь, амнезия. Когда забываешь, кто ты…

– Мы не должны им ничего говорить, Монти. Не подобает юным леди слышать такие… безнравственные вещи.

Эрнест сглотнул. Мать на кухне громко взывала к Господу милосердному. Ему хотелось, чтобы Монти ушел и оставил его наедине с первым изданием Троллопа и пистолетом. Настоящие, весомые, внушающие доверие вещи.

Эрнест прижал руки к глазам. Все эти размышления, расспросы. Какое варварство!

Когда он открыл глаза, Монти исчез, а по дому разносился голос матери.

– Проклятое сатанинское отродье!

Глава 68

Фрида

Фрида нанесла первый визит в школу Святого Павла погожим июньским днем. Она взяла с собой сына издателя Лоренцо, Банни Гарнетта, который вызвался ей помочь. Лоренцо заявил, что будет их сопровождать. Пока Фрида с Банни проводили тщательную рекогносцировку местности, проверяя входы и выходы и пытаясь угадать, из какой двери может выйти Монти, Лоренцо слонялся по Хаммерсмит-роуд. Всякий раз, завидев на лестнице или на газоне мальчика в форме, Фрида надеялась, что это Монти. За несколько недель так ни разу и не увидев сына, она решила заручиться поддержкой своей новой подруги Кэтрин Мэнсфилд, писательницы из Новой Зеландии, которая, подобно ей самой, жила во грехе. Они день за днем ходили взад-вперед перед школой, надеясь хоть мельком увидеть Монти. Лоренцо угрюмо плелся позади или наблюдал за ними с остановки омнибуса на противоположной стороне дороги.

– Не доверяет, – шепнула подруге Фрида. – Боится, что Монти заберет меня у него.

– Почему?

Кэтрин повернулась и с любопытством посмотрела на Лоренцо, с кислым выражением лица притаившегося под деревом.

– Потому что знает силу материнской любви. Он сам стал ее жертвой.

Фрида взяла Кэтрин под руку и развернула лицом к школьным воротам. Наступил полдень. В этот час мальчики шли обедать. Теперь она точно знала расписание: маленькая перемена, потом большая – на обед, еще одна на чай, и по домам. Фрида уже знала, из каких зданий будут выходить мальчики и куда заходить.

– Твой старый муж – настоящий людоед, – сочувственно сказала Кэтрин. – Как можно не давать матери видеться с детьми?

– Он любил меня безраздельно, а теперь так же безраздельно ненавидит. И все считают, что я сама виновата.

Фрида рассматривала стайки мальчиков в серых брюках и синих пиджаках, выходивших из классов. Почему не выходит Монти? Где он?

– А разве ты не знала законов, когда сбежала с мистером Лоуренсом? Ты должна была понимать, что потеряешь детей, – нетерпеливо ткнула в землю кончиком шелкового зонтика Кэтрин.

– Я никуда не сбегала. Я собиралась на юбилей к отцу, а Лоренцо – к родственникам, и мы решили провести несколько дней вместе в Германии. А потом он написал Эрнесту, и началось. В любом случае я их мать!

– Ты изменница, бросившая семью. Известно ведь, что для матерей предусмотрено особое наказание! Конечно, здешние законы устарели.

Кэтрин вслед за Фридой устремила взгляд на толпу мальчиков с другой стороны площадки.

– Надеюсь, мистер Лоуренс того стоил. Он что, классно трахается?

Фрида фыркнула, продолжая внимательно рассматривать мальчишек. Она была не прочь пооткровенничать, однако ее останавливало что-то колкое в глазах Кэтрин. Она не совсем доверяла подруге: не могла признаться, что в постели с Лоренцо иногда представляет себе других мужчин и подозревает, что Лоренцо тоже думает о мужчинах, когда так увлеченно овладевает ею сзади. Она не могла объяснить, какие чувства пробуждает в ней Лоренцо. Как он научил ее испытывать благодарность за то, что жива. И как нуждается в ней всем своим существом. Ни Эрнест, ни Отто, ни даже дети теперь не нуждались в ней так, как Лоренцо.

– Такое впечатление, что он высасывает из тебя здоровье и жизненные силы, как вампир.

Кэтрин провела кончиками пальцев по волосам.

– Не понимаю, как ты терпишь это безобразие. Он все рассказал Джону. По-моему, ты слишком много ему позволяешь.

– Он тоже дал мне многое. Научил во всем видеть красоту. Любит меня такой, какая я есть. Позволил мне стать частью своей жизни – всей, а не только домашней, предназначенной для жен. Вообще подарил мне жизнь более яркую, богатую и глубокую, чем любой другой мужчина.

Фрида почувствовала, что слишком разошлась, но ей было все равно. Она не хотела, чтобы ее жалели, тем более Кэтрин.

– Я просто хотела сказать, что потеря троих детей – слишком высокая цена, – язвительно сказала Кэтрин.

Фрида промолчала. Все больше и больше мальчиков выходили из школы, а она не хотела пропустить Монти. И вдруг увидела его.

– Ах, Кэтрин, это Монти! – воскликнула она и указала на одного из троих мальчиков, которые вышли из школы.

Все они несли ранцы и смотрели себе под ноги.

– Как он вырос!

– Ты уверена? – спросила Кэтрин, прикрывая глаза от солнца и щурясь на мальчика со светлыми волосами и впалыми щеками. – Тот высокий? Вряд ли ему тринадцать. Он выглядит гораздо старше.

– Это он! Монти! – Фрида схватила Кэтрин за руку. – Я не могу. Иди ты! Попроси его подойти. Приведи сюда! Скорее, он сейчас войдет в столовую!

Фрида легонько подтолкнула Кэтрин, пригладила волосы и провела руками по корсажу нового платья. Дрожащими пальцами поправила розу на воротнике и облизала губы. Она страшно нервничала. Вдруг Монти не захочет ее видеть? Или не узнает? Что, если он ее забыл?

Кэтрин подошла к Монти, и тот удивленно поднял глаза. А потом торопливо зашагал в ее сторону, неловко размахивая слишком длинными, как сломанные ветки, руками.

– Т-ты? Это ты? – запинаясь, пробормотал он, скользнув взглядом через ее плечо на затаившегося у ворот Лоренцо.

– О Монти! Это я! Как ты вырос! Ах, Монти!

Глаза Фриды наполнились слезами. Мальчик выглядел совсем другим: выше и худее, как будто его специально растягивали. Лицо стало угловатым и тоже вытянулось. Он потерял свой детский жирок. Или его не кормят как следует?

– Ты хорошо ешь, mein Libling?

Она наклонилась к сыну, отчаянно желая обнять его, однако Монти отстранился и посмотрел на приятелей, заходящих в столовую.

– Пойдем выпьем чаю с тортом! Кэтрин, ты сможешь увести Лоренцо, чтобы мы с Монти могли выпить чаю?

– Мне нельзя выходить за территорию школы.

Монти переминался с ноги на ногу, а Кэтрин направилась к воротам.

– Иди и скажи учителю, что приехала твоя тетушка и приглашает тебя пообедать. Ступай, Монти! Скажи им, что я твоя тетя Мод.

Монти припустил ко входу и через несколько минут вернулся, смущенно улыбаясь.

– Мне позволили ненадолго выйти.

– Пойдем есть клубнику со сливками.

Фрида вздохнула и взяла Монти под руку, отметив про себя, что его рука очень худая – кости так и выпирают. К глазам вновь подступили слезы.

– Монти, они тебя не кормят! Ты всегда был таким упитанным мальчиком… О Господи!

Монти согласно кивнул.

– Да, бабушкины десерты совершенно непростительны.

Фрида фыркнула.

– Как смешно ты выразился! Странный выбор слова для описания десерта.

Она повела Монти в кафе, которое присмотрела в прошлый раз, и, едва сев за столик, заплакала. Она глотала слезы, капавшие на скатерть, кусала губы, стискивала зубы, но не могла остановиться. Несколько раз она думала, что слезы закончились, но переводила взгляд на Монти и вновь разражалась рыданиями. Официантка поставила перед ними две вазочки с клубникой и большой кувшин со сливками. Фрида рыдала, уткнувшись в клубнику. И в сливки.

– Вот, мам, возьми.

Монти протянул ей носовой платок, такой замызганный, будто им чистили туфли. Она прижала платок к лицу, понюхала и вытерла глаза.

– Не плачь. Расскажи мне, на что живешь, чем занимаешься.

Монти откусил кусок от большой ягоды, брызнув красным соком на Фриду, и она сдержанно засмеялась.

– Я писала роман, – ответила между легкими всхлипываниями она, радуясь, что с ними нет Лоренцо, который может оспорить это утверждение. Она не хотела, чтобы сын считал ее всего лишь музой.

– Писательством много не заработаешь.

Мальчик взял тонкой рукой с длинными пальцами еще одну ягоду и осторожно макнул в кувшин со сливками.

– Ты говоришь, как твой отец.

Фрида вытерла глаза и сунула носовой платок в сумку. На память.

– Монти, можешь нарисовать мне картинку? Я повешу ее на стену в спальне.

– Что тебе нарисовать? – нахмурился Монти, но Фрида уже двигала по столу бумагу и цветные карандаши.

– Что хочешь. Автопортрет?

– Ну уж нет! Я не умею рисовать людей. И вообще я ужасный художник.

Монти с опаской посмотрел на цветные карандаши.

– Нарисуй свою школу, чтобы я всегда помнила, где с тобой встретилась, – шмыгнула носом Фрида, стараясь остановить волну слез, грозящую вырваться наружу. Мальчик начал рисовать. – Мы можем увидеться завтра?

– Где?

Монти не отводил глаз от начатой картины, делая маленькие резкие штрихи карандашом, которые наверняка оставят след на скатерти.

– В Тернем-Грин, недалеко от вокзала. Приведешь Эльзу и Барби? – Его верхняя губа дрогнула, и Фрида почувствовала раскаяние. – Понимаешь, я больше не могла выносить Ноттингем и всю эту жизнь. Она меня убивала.

Монти так сильно надавил на карандаш, что грифель проткнул бумагу.

– Ты здесь ни при чем. Я знаю, вам сейчас трудно, но со временем вы поймете. Я хочу иметь возможность видеть тебя и девочек, Монти.

– Мне спросить у папы? – дрожащим голосом спросил Монти.

На его глазах выступили слезы. Они стекали по заострившемуся лицу и капали с кончика носа на рисунок.

– Нет, просто приведи сестер в Тернем-Грин. Пойдем, я должна отвести тебя обратно.

Она неохотно выудила из сумки платок и вернула Монти. Он вытер глаза и высморкался.

– Хочешь посмотреть школу?

– Очень хочу, милый.

Они вместе пошли обратно к школе. Краем глаза Фрида заметила мелькнувшую у входа черную тень Лоренцо. Видимо, он следил за ней через окно кафе, боясь, что она сбежит с сыном. Пусть следит! Фрида презрительно вскинула голову. Какое ей дело. Она увидела своего мальчика, своего ненаглядного сыночка!

После того как Монти провел ее по школе и показал поле для регби, где забил гол в предыдущем сезоне, а на прошлой неделе совершил пять хоумранов, Фрида сунула ему в руку полкроны и письмо. Она столько раз писала и переписывала это послание, что запомнила наизусть.

– Не говори никому, что мы виделись. Пусть это будет нашим секретом, Монти.

К глазам вновь подступили слезы. У нее за спиной крутился Лоренцо, подозревавший худшее. Фриду охватило чувство вины и сожаления. Сколько боли и горя она причинила!.. Но потом она вспомнила, что завтра увидит всех своих детей, представила, как будет обнимать и целовать их, и ее охватила такая радость, что печаль растаяла в бледном послеполуденном воздухе без следа.

Монти, mein Libling!

Я много раз начинала писать это письмо, но ничего не получалось. Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя и твоих сестер – сильнее, чем вы можете себе представить. Я ушла от вашего отца, а не от вас. Семья Уикли вам ничего подобного не скажет. Тем не менее это правда.

Я не думала, что все так обернется. Хотела вернуться. Однако мистер Лоуренс сделал мое возвращение невозможным, и ваш отец, охваченный гневом и ревностью, усугубил положение.

У меня разрывается сердце, но теперь моя судьба связана с мистером Лоуренсом. Надеюсь, очень скоро ты с ним встретишься и полюбишь его так же сильно, как я. Он необыкновенный человек, гениальный писатель, с великим будущим. Я не могу его оставить, поскольку он полностью зависит от меня. Надеюсь, что, когда Эрнест успокоится, мистер Лоуренс станет тебе как второй отец. Не обижайся на папу – он действительно очень меня любил. Я пытаюсь найти в себе силы простить его, и ты должен сделать то же самое.

Избавься от этого письма, сынок. И никогда не забывай… свою дорогую мамочку…

Глава 69

Монти

Монти не хотел избавляться от маминого письма. Теперь это было единственное, что о ней напоминало. По дороге домой он положил письмо в карман брюк и сжимал в руке. Его губы дрожали. Сопли и слезы капали с носа на мостовую и на галстук. Он был рад, что его не видят школьные приятели.

Ему хотелось отодвинуть маму в самые дальние уголки памяти, чтобы она больше не могла сделать ему больно. А теперь, когда он ее увидел, это стало невозможным. Она сказала, что любит его, однако Монти сомневался. Другие матери не оставляли своих детей.

Двенадцать месяцев он ничего не говорил о ней, ни разу не упомянул ее имени, за исключением того удручающего разговора с отцом. Завтра он отведет сестер на встречу с ней и тогда сможет вновь произнести ее имя. Если захочет. Он сам не понимал, хочет ли этого. Монти нахмурился и вытер тыльной стороной ладони нос. Он не знал, что думать, хотя понимал: кто-то лжет. А лгать некрасиво. Отец говорил, что мама их не любит. То же самое утверждали бабушка Уикли и тетя Мод. А она говорит, что любит. Если любит, то почему ушла? И почему она хочет, чтобы Голодный лис стал его вторым отцом? У него ведь есть папа. К горлу подкатила едкая отрыжка, резко закрутило в животе.

Монти сделал глубокий вдох. Теперь он умел бороться со спазмами в животе.

– Завтра мы ее увидим. И заставим вернуться домой! Барби с Эльзой заставят ее вернуться домой, – произнес он вслух, чтобы слова прозвучали более весомо. – Она поймет, что любит нас больше.

Он крепче сжал письмо.

Глава 70

Барби

– Куда мы идем? Почему мы не пошли в школу?

Барби и Эльза вприпрыжку бежали за Монти, который напустил на себя таинственный и важный вид.

Он улыбнулся и махнул рукой.

– Туда. Посидим немного в парке. А потом можете идти в школу.

– Но мы опоздаем, – запротестовала Эльза, крепче сжимая ранец. – Мы попадем в беду.

– Тоже мне беда! У нас настоящее приключение! А сладости будут? – подпрыгивала от восторга Барби.

– Ты опоздаешь, Монти. Уже опаздываешь. Это глупо. Неужели трудно рассказать?

Эльза сердито фыркнула и задрала голову.

Когда они дошли до парка, Монти замедлил шаг и огляделся. По траве шли в сторону вокзала мужчины в черных котелках, две няньки в форменной одежде катили коляски к церкви, стайка школьников в одинаковых соломенных шляпах шагала в направлении Хай-роуд. И вдруг они увидели бегущую к ним женщину с расплывшимся в широкой улыбке лицом. Одной рукой она придерживала шляпу, другую протягивала к ним.

– Мама!

Эльза побежала ей навстречу, за ней Барби.

– Mutti вернулась! Мамочка вернулась!

Фрида схватила девочек на руки и прижала к себе, и ее глаза стали серебристыми, как две рыбки. Когда она отпустила дочерей, те начали танцевать и прыгать вокруг нее, крича:

– Mutti! Мамочка вернулась!

– Пойдемте, сядем на скамейку. О мои дорогие!

Она не могла на них наглядеться, гладила по головам, целовала в щеки и в волосы.

– Пойдем домой! Где твой багаж? А папа знает, что ты сегодня вернешься? – подпрыгивала от возбуждения Барби.

Она целый год ждала маминого возвращения, и вот Mutti наконец дома.

Фрида и Монти переглянулись.

– Они не знают?

– Нет, – глядя себе под ноги, пробормотал он.

– Тебе уже лучше? Память вернулась? А сладости у тебя есть?

Барби отделила от ее прически прядь волос и накрутила на пальчик. Она вдруг почувствовала себя легкой, словно шелковая ленточка, которая может улететь от порыва ветра. Какое восхитительное чувство! Будто воздушный змей, выпущенный на свободу. На минуту она забыла о слишком тесном синем жакете с туго затянутым поясом.

– Я не могу вернуться. Вы будете ко мне приезжать.

Фрида потерла глаза тыльной стороной ладони, и Барби увидела, что они полны слез.

– Я надеюсь, что мы будем видеться… часто. Теперь все зависит от вашего отца. Вы должны сказать ему, что хотите приезжать ко мне.

– Если тебе лучше, почему ты не возвращаешься домой?

Эльза побледнела и уставилась на Фриду с застывшей на губах улыбкой.

– Я скоро выхожу замуж за другого мужчину. Но я люблю вас всех, очень сильно.

Она всхлипнула, и по ее щеке скатилась слеза.

– Тогда почему ты не придешь к нам в гости?

Барби забралась матери на колени и обвила руками шею.

– Пожалуйста, оставайся, мамочка! Пожалуйста, побудь с нами. Бабушка вечно ворчит и не дает нам вкусной еды. А тетя Мод злая, и мы должны звать ее мамой, а она нам не мама.

Барби обняла ее еще крепче, зарывшись лицом в шею.

– Не понимаю, – напряженно произнесла Эльза и отстранилась. – Мы думали, ты больна… амнезией. Или что ты в лечебнице для душевнобольных. Почему нам никто не сказал?

– Ваш отец не позволял мне вам писать. Даже адреса не оставил. Мне очень жаль, Эльза.

– Значит, все дома знают, что ты выходишь замуж за кого-то другого, а нам ничего не сказали?

Фрида виновато кивнула и уткнулась носом в волосы Барби.

– Мы думали, ты заболела.

Эльза встала и сердито повернулась к Монти.

– Ты знал, да?

– Не порти этот радостный момент, – взмолилась Фрида. – Посиди рядом со мной. Мне скоро нужно уходить, а вам – в школу.

– За кого ты выходишь замуж?

Эльза присела на край скамейки и посмотрела на мать.

– За мистера Лоуренса. Помнишь его?

Эльза недоверчиво посмотрела на нее.

– Жуткий папин студент с рыжими усами?

– Ах, Эльза, он гений! Он необыкновенный. Однажды он станет великим человеком. Его книги изменят мир! Я хочу, чтобы он стал вашим вторым отцом.

– Папа тоже написал книгу. Ее несколько раз переиздавали. Он тоже великий! – повысила голос Эльза. – И я не хочу второго отца!

– Я не могу вернуться, но хочу видеть вас всех. Я должна быть с вами! Вы мои дети.

Она потянулась к руке Эльзы, однако та стряхнула ее руку.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказала Барби, запечатлев на ее щеке слюнявый поцелуй. – Я попрошу папу позволить нам с тобой видеться. Он добрый.

– Да, попроси! Только не говори, что мы виделись. Он рассердится, если узнает.

По ту сторону парка начали скорбный перезвон церковные колокола, прогрохотал поезд. Набежали густые белые облака и закрыли солнце. Фрида посмотрела на церковные часы.

– Мои милые! Вам пора в школу, иначе у нас будут неприятности. Вы не забудете меня, правда?

Она по очереди притянула их к себе и поцеловала в макушку.

В тот вечер Монти не мог есть. Он с нескрываемым отвращением отодвинул тарелку с тушеной бараниной. Барби раскладывала по тарелке жалкие кусочки серого мяса, аккуратно отделяя их от кружочков моркови и кубиков вареного картофеля. Эльза ела со своей обычной дотошностью, только через равные промежутки времени прекращала жевать и смотрела в окно, будто ожидала гостей.

– Еда остывает, – не выдержала тетя Мод. – Перестань играть, Барби. Монти, что случилось? У тебя опять что-то с животом?

Она устало вздохнула. Монти кивнул и уставился на пестрые листья ядовитого плюща, вьющегося по краю тарелки.

– Когда Mutti выздоровеет и вернется домой?

Барби повернулась к тете Мод и посмотрела прямо в обведенные темными кругами глаза. После переезда в Чизвик тетя Мод изменилась, стала жесткой и непреклонной. Черствой, будто кусок хлеба, который слишком долго не ели. Все дети обратили взоры на тетю Мод: не соврет ли опять.

– Она болеет больше года, – добавила Барби, разминая вилкой кусочек картофеля. – Может, ей уже лучше?

Монти поспешно потянулся за кувшином с водой. Тот опасно накренился. Вода перелилась через край стакана и потекла по вышитой скатерти.

– Ах, Монти, какой ты неуклюжий!

Тетя Мод вскочила со стула и вырвала у него кувшин.

– Беги на кухню, принеси тряпку. Скорее!

– Это все дьявольские козни!

В столовую вплыла бабушка, скрестив руки на необъятной груди.

– В этих детях есть что-то дьявольское, Мод. Праздность – мать всех пороков. Отведи их в церковь.

– Нет! – воскликнула Барби. – Я не пойду в церковь! Я хочу к маме!

Глаза бабушки превратились в узкие щелки. Она посмотрела на всех детей по очереди. Монти выбежал из столовой, схватившись за живот. Тетя Мод отвернула скатерть и начала промокать лужу салфеткой. Эльза смотрела в тарелку.

– Эта женщина опозорила нашу семью. Она вас бросила. Она вас не любила. Отправляйся в свою комнату, Барби.

Бабушка отодвинула стул Барби с такой силой, что та потеряла равновесие и упала на пол.

– Дьявольское дитя! Вставай и марш к себе в комнату, а когда успокоишься, мама отведет тебя в церковь.

– Sie ist nicht meine mama! Sie ist nicht! Sie ist nicht!

Барби встала и бросилась к двери.

– Еще одно немецкое слово – и дедушка возьмет ремень! – заорала бабушка.

– Мне она тоже не мама.

Эльза отодвинула стул и побежала вслед за Барби, так сильно хлопнув дверью, что зазвенела посуда и задрожали стекла.

Девочки сидели в своей комнате, утирая слезы подолами. Эльза повернулась к младшей сестре и сказала:

– Я люблю маму и в то же время ненавижу. Временами по-настоящему ненавижу. Я не знала, что можно любить и ненавидеть одновременно. Это неправильно?

– Ты можешь признаться Богу, когда пойдем в церковь, – всхлипнула Барби. – Нельзя ненавидеть того, кого любишь.

– До сегодняшнего утра я ее только любила. А теперь – люблю и ненавижу, и не знаю, что будет в следующую минуту.

– Она наша мамочка! Ты должна всегда любить ее.

Барби подняла с кровати плюшевого мишку и прижала к груди.

– Как ты не понимаешь? Она нас бросила!

Барби испуганно уставилась на Эльзу. Ее испугал голос сестры – холодный, решительный. Она прижалась губами к разорванному медвежьему ушку и запела колыбельную.

– Schalf, Kindlein, Schlaf[2].

Мама всегда пела им эту песенку, и Барби будто услышала ее певучий голос.

– Нет! – воскликнула Эльза. – Никогда больше не пой эту песню! Никогда, слышишь?

Барби прижала к себе мягкую головку медвежонка.

– Что же мне тогда ему спеть?

Эльза молча покачала головой и уставилась на распятие.

Глава 71

Фрида

– Я нашел это на газоне, Фрида. Думаю, оно предназначалось тебе.

Эдвард Гарнетт прошаркал к обеденному столу, за которым сидела Фрида, хмуро поглощая ломтики остывшего тоста с медом. После встречи с детьми прошло четыре дня. Они с Лоренцо остановились в Кенте в доме его редактора, Эдварда Гарнетта.

– Насколько я понимаю, отправитель не захотел воспользоваться услугами почты. Оно немного промокло.

Он небрежно обтер письмо о халат.

– Должно быть, его доставили среди ночи. Чрезвычайно странно.

Фрида посмотрела на конверт: может, дети? Где-то она уже видела этот почерк: решительный, размашистый, но из-за спешки и паники буквы пьяно расплывались по конверту. Нет, не от детей. Она разочарованно проглотила последний кусочек и потянулась за сигаретой.

– Надеюсь, там нет плохих новостей.

Эдвард повернулся к двери и ускорил шаг.

– Похоже на почерк жены профессора Киппинга, друга Эрнеста.

Фрида зажала в губах сигарету, сунула палец в горловину конверта и порезалась: так спешила его открыть. Не обращая внимания на кровь, сочащуюся на бумагу, она торопливо пробежала глазами по строчкам.

– Лоренцо! Скорее сюда!

Она выбежала из столовой в сад и беспокойно закружила по траве.

– Эрнест собирается нас убить… застрелить меня!

Она недоверчиво покачала головой. Жена профессора Киппинга слыла самой здравомыслящей и разумной женщиной в Ноттингеме. Как можно не поверить миссис Лили Киппинг?

– Лоренцо, ты где? Скорее! Мы должны уехать. Эрнест купил пистолет!

Cекунды и минуты щелкали у ног, словно челюсти бешеной собаки. Где же Лоренцо? Он встал ни свет ни заря и заявил, что хочет творить под цветущей яблоней, чтобы трепещущие лепестки, застенчивые и румяные, падали на обнаженные плечи. Куда же он подевался?

– Эрнест положительно сошел с ума, – крикнула Фрида. – Он узнал, что я встречалась с детьми, и намерен меня застрелить!

Она вернулась к письму и для верности перечла еще раз – на всякий случай, убедиться, что правильно поняла. Да, все так.

Дорогая Фрида!

Семейство Уикли узнало о твоих встречах с детьми. Очевидно, дети вели себя так, что Уикли заподозрили неладное. Миссис Уикли допросила бедняжку Монти. Затем они нашли твое письмо, которое бедный мальчик уронил на лестнице, пребывая в волнении. Мое сердце обливается кровью из-за бедных малышей! В пятницу вечером миссис и мисс Уикли дождались возвращения профессора Уикли и представили ему твое письмо вместе с новостью о ваших тайных встречах. Как ты можешь себе представить, профессор Уикли взорвался. Он угрожал тебя застрелить. Да, убить из пистолета! Очевидно, он уже купил пистолет.

Его сестра, мисс Мод Уикли, написала мне, поскольку у нее нет вашего адреса. Я выследила вас, используя все свои мозговые клеточки, и наконец догадалась, что вы остановились у редактора мистера Лоуренса. Умоляю тебя, Фрида, не ищи больше встреч со своими детьми. Я не прощу себе, если он тебя застрелит. Тогда его наверняка повесят, а детишки останутся сиротами.

Это письмо слишком важно, чтобы доверить его почтовой службе. Я доставлю его сама: хочу знать, что оно попало в твои руки. Когда ты его получишь, я уже сяду в поезд в Ноттингем.

Мой дорогой муж оставался верным другом бедного профессора Уикли на протяжении всего этого прискорбного периода, однако должна сказать, что мы никогда не видели более обозленного и жестокого человека. Не волнуйся, он по-прежнему добр и ласков с детьми и изо всех сил старается их защитить, однако профессор Киппинг находит его крайне несговорчивым в том, что касается тебя лично. По этой причине я настоятельно призываю тебя принять меры предосторожности и обеспечить свою безопасность.

С искренним уважением, Лили Киппинг

На газоне появился недовольный Лоренцо.

– Опять письмо? Только не это!

Фрида протянула ему листок и беспокойно курила, пока он читал. Лоренцо побагровел от гнева и демонстративно разорвал письмо пополам.

– Какая мерзость! Это последняя капля, Фрида. Я не намерен больше участвовать в разыгрывающемся фарсе! – Он разорвал письмо на мелкие клочки и разбросал по траве. – А теперь подбери! И не смей сорить у Эдварда на газоне!

На глаза Фриды навернулись слезы. Она опустилась на колени и начала собирать обрывки бумаги, сжимая их в кулаке. Из уголка рта свисала сигарета. Она знала, что Гарнетт наблюдает за ними из окна. Какое унижение!

Лоренцо стал бегать вокруг нее кругами, все быстрее и быстрее.

– Сдвинь ноги! Почему ты всегда расставляешь ноги? Даже когда стоишь на коленях! Сдвинь их! Как тебе не стыдно! Все видят!

Его тонкий голос становился все громче и визгливее.

– И вытащи изо рта сигарету! Почему ты не можешь пять минут обойтись без сигареты?

Фрида чувствовала, как он приближается, топая ногами. Круги становились все меньше, и наконец зловещая тень Лоренцо нависла над ней. Собрав обрывки письма миссис Киппинг, она сунула их в карман, ткнула окурок в газон и закрыла уши.

– Ты растолстела! Почему ты все время ешь? Мне плевать, если Уикли придет с пистолетом, – ухмыльнулся Лоренцо. – Надеюсь, он тебя застрелит. А заодно и меня!

Фрида молчала, лихорадочно шаря глазами по саду. Наконец она заметила на краю террасы, под чахлым рододендроном, терракотовый цветочный горшок. Она убрала пальцы от ушей и раздвинула ноги, усевшись на прохладную траву. Лоренцо продолжал танцевать вокруг нее, дергая руками и ногами.

– Перестань на меня пялиться! Встань на колени и сдвинь ноги! Сию минуту подними окурок! У женщин нет души!

Он рухнул на траву и закрыл глаза, хрипло дыша, будто обессилел от гнева.

Фрида в мгновение ока вскочила и бросилась к терракотовому горшку. Вернувшись на траву, она сунула горшок под юбку. Припекало солнце, роса испарилась, сухая трава колола ноги. Фрида забыла об Эрнесте с его пистолетом, о детях. Обо всем, кроме цветочного горшка с шероховатыми краями, спрятанного под юбкой. Орудие мести, зажатое между коленями, вселяло надежду и призывало к терпению. Рассеянно дергая травинки и отбивая ритм белой ступней, Лоренцо начал напевать гебридскую народную песню, которой недавно научил Фриду.

– Иди ко мне, Королева Пчел, – прошептал он. – Ложись рядышком. Давай споем вместе.

Фрида скользнула по траве к нему, тихонько вытащила из-под юбки горшок и спрятала за спину. Лоренцо, не открывая глаз, протянул руку. Солнце придавало его лицу золотистый оттенок, рыжие волоски в бороде блестели, как медная проволока.

Фрида подняла горшок и изо всей силы обрушила ему на голову. Голова Лоренцо описала круг, лицо перекосилось от боли и гнева. Мелкие терракотовые осколки застряли в волосах, бороде и усах, те, что покрупнее, разлетелись по газону. Из головы полилась кровь: вниз по лицу, по шее, за воротник.

Когда Фрида наклонилась осмотреть рану, Лоренцо засмеялся, схватил ее за руку и потянул к себе.

– Ложись, Королева Пчел. Давай споем. Интересно, смогут ли наши ангельские голоса оторвать Гарнетта от работы.

Фрида нашла взглядом окно хозяйской спальни. Эдвард стоял в раме из алых штор, всем своим видом выражая растерянное недоумение. Позже, много позже, когда редактор спросил, как она терпит оскорбления Лоренцо, Фрида задумчиво помолчала, моргнула и ответила:

– Когда живешь с художником, все другие мужчины становятся невыносимо скучными.

Глава 72

Эрнест

Эрнест сидел, обхватив голову руками. Все спали, и в доме стояла такая тишина, что он слышал скрип деревянных балок, рассохшихся от летней жары. Мотыльки, хлопая крыльями, бились о темное стекло. По дороге прогрохотала одинокая повозка. Подняв наконец голову, Эрнест увидел в окне свое отражение. Как он постарел и устал! Под глазами – даже не мешки, а вместительные дорожные сумки. В уголках глаз и по бокам рта залегли глубокие морщины одиночества. Кожа на шее обвисла дряблыми складками. Светлые волосы так поредели и потускнели, что трудно понять, есть ли они вообще. Он пригладил жидкие пряди на макушке и вернулся к недописанному письму на столе.

Эрнест решил написать Фриде последнее письмо и передать дело адвокату. Суд примет постановление, которое запретит ей видеться с детьми и гарантирует ему единоличную опеку. Все эти хождения вокруг школы следует прекратить. На прошлой неделе Монти рассказал ему о даме с коротко остриженными волосами и таинственной улыбкой (именно так он выразился), которая подлавливала его на переменах, выскакивая из кустов с деньгами и записочками – от Фриды. Если верить Монти, женщина затем гналась за ним через всю школу, требуя, чтобы он принял подарки от матери. Монти вежливо объяснил, что ему не разрешено принимать подарки от незнакомцев, однако дама продолжала его преследовать. В конце концов Монти пожаловался директору, и женщину – какую-то аморальную разведенную новозеландку – выставили из школы. Фрида совсем с ума сошла. Неужели она не понимает, насколько абсурдно себя ведет? Неприлично, неподобающе!

Эрнест взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать…

Ты теперь не просто умерла для детей, а стала для нас разложившимся трупом.

Он не стал писать ее имя и подписывать письмо. Не зная Фридиного адреса, он решил отправить послание ее матери, баронессе. Эрнест вставил сложенный листок в конверт. Как всегда при мысли о жене, он вспыхнул от гнева. Порой ему казалось, что вместо крови в жилах течет купорос. Он представил свое тело, разрезанное хирургом. Сердце, как маленькая сухая черносливина. Тлеющие угольки вместо легких. Кишки, полные серого пепла. Яички, наполненные прокисшим молоком. И пенис – извивающийся червяк, однажды он разрезал такого лопатой.

Воспоминание о червяке напомнило об огороде: картофель, грядки с помидорами, аккуратные ряды фасоли и моркови. Сейчас у него не было сил заниматься садоводством. Изматывали еженедельные поездки, долгие часы работы, убогая комнатка, где он жил рабочую неделю. А потом выходные, когда приходилось одновременно быть и матерью, и отцом, успокаивать Мод и родителей, проверять работы учеников, работать над следующей книгой, которую требовали издатели. Эрнест взглянул на пистолет, лежащий в открытом ящике стола, и почему-то успокоился. Такая маленькая, аккуратная вещица с резной рукояткой. Вот у нее есть цель.

Он задвинул ящик, повернул ключ, положил на ладонь и стал рассматривать. Перед глазами стояла Фрида. Зеленые глаза с золотистыми крапинками. Округлые бедра. Пышная грудь. Круглые, как масляные булки, ягодицы.

Губы невольно растянулись в улыбке. Странное ощущение… Когда он в последний раз улыбался? Вспомнились улыбка и неистовый смех Фриды. Она запрокидывала голову и хохотала так самозабвенно, что пряди светлых волос выпрастывались из прически и падали на лицо. Неожиданно пришло в голову, как однажды он пришел с работы раньше обычного. Толкнул дверь жениной спальни… и увидел ее обнаженную фигуру, бледную, как церковная свеча. Она танцевала. Самозабвенно кружилась, покачивая бедрами. Солнце жадно заглядывало в окно, а Фрида двигалась по комнате, похожая одновременно на тореро и Айседору Дункан с изящно ниспадающей с плеча шелковой шалью. Эрнест замер и несколько мгновений молча наблюдал за ней в смущении и восторге. Затем ретировался в кабинет и никогда не упоминал об этом случае. Какой свободной и красивой выглядела в тот день Фрида!.. Его лицевые мышцы расслабились. Наверное, не стоило переходить в отдельную спальню. Возможно, следовало уделять жене больше внимания. Если бы он чуточку меньше работал… Если бы… Он вновь увидел, как качается обнаженная грудь Фриды, которая прыгает с кровати, размахивая шалью. И вдруг откуда-то изнутри начал прорываться смех – поднимался все выше, дошел до горла и сдавленно вырвался наружу.

Эрнест отпер ящик, осторожно вытащил револьвер и повертел в руке. Завтра он выбросит его в Темзу. С первыми лучами солнца. Господи, зачем ему оружие? С ума сошел! Он посмотрел на письмо. Нехорошо, конечно. Назвать женщину разлагающимся трупом… не совсем джентльменский поступок. И все-таки он отправит письмо. На рассвете. Последнее письмо, Фрида должна понять всю глубину его чувств. Вся эта слежка, приставания к детям в школе – такое поведение абсолютно неприемлемо.

Неприемлемо. Он повторил слово, посмаковал во рту, почувствовал, как перекатываются по зубам и по языку слоги, позволил слову плюхнуться в горло, а затем отскочить к небу. Неприемлемо. От старофранцузского acceptable, что означает «приемлемо». А еще раньше – от латинского acceptabilis, а до этого, несомненно, от acceptare, что означает «добровольно принимать либо получать». Он добровольно принял Фриду, со всеми ее достоинствами и недостатками. Она тоже добровольно выбрала его, приняла в свои радушные объятия. А теперь все изменилось – и необходимо смириться. Перевернуть эту страницу жизни, запомнить хорошее, отпустить ее.

– Приемлемо, – произнес Эрнест вслух.

Ему нравилось, как шевелятся губы, произнося гласные и согласные. «Каждое английское слово, каждое имя претерпело множество преобразований, – подумал он. – В любом из них скрыт богатый пласт истории, каждое – кладезь мифов, истории, географии. Подумать только, такое богатство валяется под ногами!» Волоски на затылке встали дыбом, по спине пробежали мурашки. Пора обратить свои мысли к новой книге о происхождении имен. Он решил назвать ее «Романтикой имен». Эрнест удовлетворенно кивнул. Отличное название, и прекрасно сочетается с «Романтикой слов».

Вновь обратив взгляд к окну, он увидел вместо своего отражения первые отблески рассвета. На ветке под окном бодро распевал черный дрозд. Эрнест встряхнулся и положил пистолет в карман. Надо отвезти его на Хаммерсмит-Бридж и швырнуть в грязные воды Темзы. А потом вернуться домой и начать работу над «Романтикой имен».

Выходя из дома, он задумался, откуда произошло название реки. Римляне называли ее Тамесис, а древние кельты – Тамесас, что означает «темная». Эрнест спокойно улыбнулся – впервые за целый год, и это было очень приятно.

Глава 73

Фрида

В ту ночь Фрида с Лоренцо лежали, сплетясь в объятиях, на ложе из зеленых папоротников в саду у Эдварда Гарнетта. Серебрились в лунном свете блестящие стволы берез. В траве сверкали наперстянки и лютики, над головой роилась мошкара. В кронах деревьев ухали совы.

– Я хочу написать роман о нас с тобой.

Лоренцо погладил Фриду по волосам и мечтательно поднял глаза к луне.

– О любви и сексе, о сословиях, о желании иметь детей. Я хочу писать о том, о чем люди думают, мечтают, но не осмеливаются говорить. И о том, как человек разрушает красоту природы.

Он поднял руку, указывая на луну и звезды, на дрожащие листья над головой.

– Ни у кого нет твоей честности или смелости, Лоренцо.

Фрида ткнулась головой в ложбинку у него под ключицей.

Его сердце стучало прямо в ухо, а острые ребра упирались в шею.

– О людях из разных социальных слоев, которые освобождают друг друга, как мы с тобой. С помощью нежности и страсти…

Он замолчал и прижал ее к себе еще теснее. Их обнаженные тела окутывал прохладой воздух, насыщенный запахами мха и папоротника.

– Это будет самая честная книга на свете. Правдивая, искренняя, чистая.

– Может, лучше напишешь о ком-то другом?

Фрида открыла глаза, сама удивившись своим словам. Она не то чтобы не хотела стать прообразом героини его романа, просто начинала чувствовать себя подопытным кроликом. Словно отдала Лоренцо всю себя без остатка.

– Нет, именно о тебе. Только я изображу тебя более мягкой, не такой воинствующей.

Фрида вздохнула. «Значит, война продолжается, – подумала она. – Он перенесет битву на страницы своих книг, будет добиваться превосходства и заставит меня сдаться». Она улыбнулась своим мыслям, готовая с этим смириться, потому что, как и Лоренцо, знала правду. Без нее эта книга никогда не увидит свет.

– Мне нужно, чтобы ты заставила меня глубже погрузиться в недра моей души.

Он намотал на палец прядь ее волос.

– И тогда я изменю чопорное английское отношение к сексу.

– Если бы все перестали подавлять свои чувства, как мы, – прошептала Фрида, внезапно вспомнив бывшего любовника.

Своей новой жизнью она обязана Отто. Это он вытащил ее с обочины жизни, освободил и помог освободить Лоренцо. Где он сейчас?

– Мы должны пожениться, Фрида. Узы брака священны, и я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Посмотрим, – пробормотала она.

Совы утихли, и над гнездом из папоротников разверзлась бездонная черная тишина. Фрида поежилась. Стало прохладно, и она заметила, что волоски на руках у Лоренцо приподнялись.

– Мы должны пожениться, – повторил он более настойчиво, чуть раздраженным тоном. – Я хочу близости и открытости, которые возможны только в браке.

Фрида закрыла глаза и вдохнула его запах. Утром она вновь увидела на носовом платке Лоренцо ярко-красные пятна и заметила в его дыхании едва слышный запах болезни. Но сейчас думать об этом не хотелось. Надо думать о том, как помочь ему достичь величия, уготованного судьбой, пока… пока… Нет, не сейчас.

– Я не смогу написать эту книгу без тебя, моя императрица. Мне нужно, чтобы ты всегда была рядом, Фрида. Всегда!

В голове пронеслись обрывки его стихотворений. Не покидай меня, погибну без тебя… О Боже, как ты нужна мне… Мне без тебя не жить. Не покидай меня…

– Тише, Лоренцо. Я никогда тебя не оставлю. Обещаю.

Фрида повернулась к любимому, чувствуя, как переливается в нее его сила. «Теперь это моя жизнь, – подумала она. – Не дети, не мое горе, не сестры с их роскошью и богатством, не уютный дом с ухоженным садом».

– Пусть мы останемся без гроша, нам хватит. И мы будем по-настоящему живыми – самыми живыми на свете!

Лоренцо запрокинул голову, подняв ухо к небу.

– Соловей, слышишь?

Тишину прорезала птичья песнь, то взлетающая ввысь, то опадающая волнами. Для Фриды эта мелодия – упорная, решительная, сильная, отражала все, что творилось в ее душе. Она посвятит свою жизнь Лоренцо. Отдаст ему все, только душу оставит себе. А в один прекрасный день она вновь увидит своих детей. И они все поймут.

Эпилог

Главное – быть собой, – сказала она. – Быть собой и служить своему собственному Богу.

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ТЕНИ ВЕСНЫ»

Флоренция, Италия

1927

Длинные бескровные пальцы вцепились в ее рукав. Впалая грудь ходила ходуном. Лишь глаза, по-птичьи ясные, чуть не вылезали из орбит. Как всегда.

– Я хочу прочесть тебе новую главу, Фрида.

Лоренцо зашелся долгим кашлем, затем откинулся на подушки.

– Слушаю, любимый.

Фрида устроилась рядышком, безмятежно улыбаясь, чтобы он не заметил ее волнения. Лоренцо вышел из дома в восемь, как всегда после начала работы над новым романом. Точнее, над третьей версией нового романа. Фрида видела в окно спальни, как он медленно спускается в каштановый лес: под одной рукой зажат блокнот, под другой – узорчатая подушечка, а из надорванного кармана пиджака торчит чернильница. Теперь Лоренцо всегда работал на свежем воздухе, прислонившись спиной к стволу дерева или лежа на траве. Написав три или четыре тысячи слов, он возвращался домой и забирался в постель. Бледные изможденные руки дрожали от усталости.

Затем он начинал звать Фриду – высоким жалобным голосом. Чтобы прочесть ей последнюю главу, узнать, что она думает. Вот как сейчас – капризно и требовательно. Он тянул к ней занемевшие от пера тонкие согнутые пальцы. Она брала его руки в свои, растирала и целовала загрубевшие кончики пальцев. Взбивала подушки, убирала с лица влажную прядь волос.

– Перестань суетиться! Сядь и послушай.

Комната погрузилась в тишину, и только снизу, с кухни, доносился стук пишущей машинки. Лоренцо нанял местную машинистку, которая начала трудиться над превращением рукописных страниц в пригодный для публикации вид, и теперь их послеобеденная жизнь проходила под перестук клавиш и звон каретки. Фрида любила эти звуки, как любила неистовые пассажи флейты в соседнем доме и хриплое мычание мулов на дороге. Это была сама жизнь, со всем ее богатством и обещаниями.

Она закрыла глаза.

– Слушаю, милый.

– Эта глава – признание в любви к тебе, Королева Пчел. Вся эта чертова книга – ода тебе, но эта глава… Когда услышишь, поймешь.

Лоренцо прочистил горло и начал читать, медленно и размеренно.

Фрида остолбенела. Ее глаза распахнулись, а брови поднялись до линии роста волос. Она обернулась и таращила глаза на Лоренцо, пока не заболели глазницы. Он продолжал читать спокойным, ровным голосом, будто не заметил ее реакции.

– Остановись! – вырвалось наконец у нее. – Так нельзя, Лоренцо!

Он поднял глаза от блокнота и уставился остекленевшим взглядом в пространство. Как будто давно исчез из маленькой квадратной комнаты с зелеными ставнями и зеленым изголовьем кровати с нарисованными желтыми розами и обретался теперь где-то совсем в иных местах.

– Ни один здравомыслящий издатель этого не опубликует, – сказала Фрида, слегка повысив голос.

Он, мечтательно прикрыв глаза, потянулся к ее руке.

– Помнишь буковую рощу в Германии? Помнишь, Королева Пчел?

Ее лицо смягчилось, она сжала руку Лоренцо и закрыла глаза. Над головой шумел прохладный зеленый полог, а в небе сиял жемчужный серп луны. Она почувствовала под ногами влажные сочные листья. Вновь запахло лесом, древесной корой. Фрида улыбнулась.

– Как я могу забыть?

Голова Лоренцо откинулась на валик.

– Самое счастливое время в моей жизни. Я до сих пор питаюсь, пирую воспоминаниями о той неделе. Мы называли ее нашим медовым месяцем, помнишь?

Фрида кивнула, нежно погладив его по волосам, и прошептала:

– У нас еще будет много хорошего.

Лоренцо ничего не сказал; хриплое дыхание и мягкое бульканье в легких затихло. Через несколько секунд он задышал ровнее и прошептал:

– Господи, зачем мы так часто ссорились?

– Наверное, не могли по-другому. Нас ожесточило пережитое.

Он кивнул и вновь закашлялся, как будто ему в легкие попал песок.

– Отдохни немного, потом дочитаешь.

Мысли Фриды вернулись в буковую рощу, и она вдруг рассмеялась. Сначала приглушенно и тихо, потом все громче, с хрюканьем и всхлипами.

– Чему ты смеешься?

Лоренцо с трудом оторвал голову от подушки и подозрительно приоткрыл один глаз. Фрида тряслась от смеха и едва могла говорить.

– Твой тощий белый зад, мелькающий среди деревьев… Листья, грязь на кровати… Мы что, с ума сошли?

Она облокотилась на подушки, держась за бока. Губы Лоренцо растянулись в улыбке.

– Мы сошли с ума от любви.

Он приоткрыл рот и тоже рассмеялся. Тонким, пронзительным смехом, идущим откуда-то сверху из груди. Он дрыгал ногами, и все его тщедушное, хрупкое тело тряслось. Из глаз потекли слезы, и он забарабанил худыми руками по матрасу. Фрида каталась по кровати, держась за ребра, по ее щекам текли слезы.

– Ах, как было чудесно! – вздохнула она. – Но этот твой белый зад… до того смешно…

Наконец смех утих, и Лоренцо вновь закашлялся.

– Хватит! – скомандовала Фрида. – Тебе вредно столько смеяться. Я приготовлю чай.

Она встала, отряхнула вышитую юбку, натянула красные чулки и небрежно откинула назад волосы. И лишь тогда заметила, что наступила оглушительная тишина. Сначала она не могла сообразить, в чем дело, и вдруг поняла: машинистка перестала печатать. Наверное, решила выпить чаю.

– Кто-то идет, Королева Пчел? Я не хочу никого видеть, – прохрипел Лоренцо, махнув рукой в сторону двери.

Услышав на лестнице торопливые шаги, Фрида нахмурилась. Неужели она пригласила кого-то на чай и забыла?

Дверь распахнулась. Машинистка яростно тыкала в воздух зонтом, размахивала руками, прыгала туда-сюда в дверном проеме и корчила гримасы, будто не в силах говорить.

Фрида метнулась к ней.

– Что случилось, моя дорогая?

– Никогда, ни за что я не стану печатать… такую мерзость! – Ее лицо вспыхнуло, верхняя губа брезгливо изогнулась. – Вы меня оскорбляете этими гадостями!

Женщина развернулась и гневно протопала вниз по лестнице.

Лоренцо приподнялся на локте и слабо воскликнул:

– Это сердечная история любви!

Хлопнула входная дверь, зазвенели стекла в оконных рамах. Фрида неуверенно повернулась к Лоренцо.

– Кто теперь будет печатать, милый?

Лоренцо бросил на нее умоляющий взгляд.

– О нет! Ты обещал, сто лет назад. Я сказала, что никогда не напечатаю ни одной твоей работы, а ты пообещал, что никогда не попросишь.

– Я и не просил, – ответил он. – Но этот роман – бомба. Революция.

– Вот именно. Значит, его никто не напечатает. И не опубликует. А у нас кончились деньги.

Лоренцо радостно засмеялся, сияя глазами и возбужденно стуча по одеялу.

– Я сам его опубликую. Брошу в лицо всему миру. Вот увидишь, мы обхитрим идиотов-цензоров.

– Если ты и вправду этого хочешь, так и сделаем.

Фрида вспомнила его предыдущую книгу, которую запретили и сожгли – тысячу одиннадцать экземпляров публично казнили в Лондоне. Это была сокрушительная, печальная новость. Но они не могли терять время. У Фриды порой появлялось чувство, что это его последняя работа, последний великий роман.

– Плевать на цензоров! Пусть эти проклятые пуритане меня проклинают. Пусть взвоют. Только, ради бога, не показывай этот роман своей матери.

– Она не увидит этой книги, обещаю.

– Я переплету его в бумагу тутового цвета. И сам нарисую феникса для обложки, да, черного феникса.

Он выпрямился, и его глаза сверкнули павлиньей синевой.

– Давай бросим небольшую бомбу в кринолин всемирного лицемерия!

– Если мы не сможем найти машинистку, как мы его издадим?

– Я знаю одну типографию во Флоренции. Там никто не умеет читать, тем более по-английски. А продажей займусь сам.

В голосе Лоренцо звучали уверенность и вызов. Уловив его настроение, Фрида взволнованно захлопала в ладоши, и серебряные браслеты заскользили вверх и вниз по ее рукам, ослепляя блеском. Лоренцо вновь откинулся на изголовье, сотрясаясь от удушливого кашля и бессильно хлопая себя костлявыми руками по груди.

– Давай пить чай, – решительно сказала она. – А потом прочтешь мне новую главу «Леди Ч.», и мы вспомним все хорошее, а его было немало.

Поставив на поднос красный эмалированный чайник и две щербленые чашки с треснутыми блюдцами, Фрида услышала с улицы веселые голоса, и у нее екнуло сердце. Фрида вытянула шею. Да, Барби с Эльзой вернулись из Флоренции: под мышками зажаты покупки, завернутые в коричневую бумагу, на новых шляпах развеваются желтые ленты.

Она потянулась к верхней полке, где хранила свой лучший фарфор: чайный сервиз с золотой каймой, расписанный жимолостью, взяла две чашки с блюдцами и поставила на поднос. Посмотрев на разнокалиберную посуду, с трещинами, переливающуюся, с золотыми ободками, она впервые за долгое время ощутила настоящее удовольствие. Каждая чашка представляла какую-то грань ее самой. Несмотря ни на что, эти растерзанные кусочки ее личности ловили свет, сияли золотом, вились и расцветали, словно полевые цветы.

Фрида подумала, что всю свою жизнь долго и упорно боролась за право быть собой. Уехала из Меца, чтобы найти себя, а вместо этого превратилась в миссис Уикли, снежный цветок Эрнеста. Обрела себя с Отто и вновь потеряла, превратившись в миссис Лоуренс, в целую галерею вымышленных героинь, палимпсестов, родившихся в воображении Лоренцо. И скоро обнаружила, что, потеряв детей, осталась без жизненно важной части себя. И что такое она сама?

Ее «я» ускользало, не давалось в руки. Фрида знала: чтобы найти себя, нужна смелость. Лишь это открытие подарит свободу. А ее «я» всегда просачивалось сквозь пальцы, сменяясь очередной искаженной версией. Словно она прожила всю свою жизнь в зеркальном зале. Но теперь – в обществе дочерей, писем от Монти и Лоренцо, поглощенного своим самым смелым романом и усмиренного итальянским солнцем, разбивающимся о стены, – теперь она почувствовала высшее торжество бесконечности.

Она поставила на поднос маленькую баночку с диким розмарином, любуясь крошечными фиолетовыми цветочками и вдыхая насыщенный древесный аромат. Все эти незначительные мелочи – чашки на подносе, чтение Лоренцо, радость от возвращения девочек – огромное чудо жизни. Это и есть она сама.

Фрида распахнула окно. Розовый шар солнца, постепенно угасая, сонно опускался за край земли. Она помахала дочерям, и те помахали в ответ, высоко подняв свертки, как трофеи.

– Покажите, что купили во Флоренции! Правда, это самый чудесный город на свете?

Историческая справка

ФРИДА РАВАЛЬИ, В ДЕВИЧЕСТВЕ ФОН РИХТХОФЕН, ТАКЖЕ ИЗВЕСТНАЯ КАК ФРИДА ЛОУРЕНС И ФРИДА УИКЛИ

Фрида так и не смирилась с потерей детей. Она искала встреч с ними, несмотря на постановление суда, запрещающее любые контакты, пока каждый из детей не достигнет совершеннолетия. В возрасте двадцати одного года Монти, Эльза и Барби получили право возобновить с ней отношения. Все трое воспользовались этим правом.

Жизнь Фриды с Лоуренсом была подробно задокументирована ею и многими другими. Поженившись в тысяча девятьсот четырнадцатом году, они постоянно ездили по разным странам (добровольное изгнание, которое Лоуренс называл своим паломничеством) в поисках солнца и чистого воздуха, необходимых для его здоровья. Они часто ссорились, яростно и публично. По словам Лоуренса, способность Фриды дать отпор помогла ему написать многие произведения, которые сделали его знаменитым.

Во многих книгах Лоуренса присутствует особенная героиня, прообразом которой стала Фрида: Джоанна Кейли в «Мистер Полдень», Урсула Брангвен в «Радуге» и «Влюбленных женщинах», Танни Лилли в «Флейте Аарона», Гарриет Сальто в «Кенгуру», Кейт Лесли в «Пернатом змее» и леди Чаттерлей в «Любовнике леди Чаттерлей» (роман, который многие считают признанием в любви к Фриде). Как отмечал ее первый биограф Роберт Лукас, «ни один великий писатель не находился под столь сильным и постоянным влиянием женщины, как Лоуренс под влиянием Фриды фон Рихтхофен… И конечно, никогда еще ни одна женщина в интерпретации поэта не меняла столь радикально моральный климат своего времени». Фрида также сыграла важную роль в написании, редактировании и названии самых известных романов Лоуренса («Сыновья и любовники», «Радуга» и «Влюбленные женщины») и его самого известного романа «Любовник леди Чаттерлей».

Лоуренс не стал ни последним мужем Фриды, ни последним любовником. Незадолго до его смерти от туберкулеза у нее завязался роман с домовладельцем, итальянцем, женатым отцом троих детей и солдатом (на двенадцать лет младше ее) по имени Анджело Равальи. Подобно ситуации с мистером Доусоном, Фрида была крестной матерью третьего сына Равальи. Однако первая миссис Равальи с удовольствием отказалась от Анджело в обмен на финансовую безопасность, которую обеспечила Фрида. Равальи стал третьим, последним и наименее верным мужем Фриды.

Фрида умерла от инсульта в свой семьдесят седьмой день рождения в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Похоронили ее в Таосе, штат Нью-Мексико, рядом с часовней, которую она построила в честь Лоуренса, якобы из цемента, смешанного с его прахом. Только здесь она вернула себе свое имя: муж вырезал на ее надгробной плите герб фон Рихтхофенов, помещенный ею на фронтисписе своей автобиографии «Не я, а ветер».

ЭРНЕСТ УИКЛИ

Эрнест Уикли больше не женился. После разрыва он никогда не видел Фриду и не говорил о ней. Ее имя никогда не упоминалось в его присутствии. Позже Барби сказала о бегстве Фриды: «Наш отец так и не оправился от этого смертельного удара». Впоследствии он описывал этот период своей жизни как «десять дней безумия». Лишь в самом конце жизни, когда Барби сделала пренебрежительное замечание о семье фон Рихтхофен, он внезапно сказал: «И все равно она была лучшей, ведь правда?» После смерти Эрнеста у него в столе нашли фотографию Фриды, сделанную во время ее первой беременности.

Письменных свидетельств об этом периоде его жизни не осталось, хотя Лоуренс уничижительно изобразил его в таких произведениях, как «Любовник леди Чаттерлей» и «Дева и цыган». По словам Виктории Манторп, Лоуренс уничтожил его незаметно, но беспощадно.

И все же профессор Эрнест Уикли был исключительным человеком. Получив образование в вечерних школах и с помощью корреспондентского обучения, он сумел стать выдающимся лингвистом и этимологом. Книги «Романтика слов» и «Романтика имен» принесли ему широкую известность. Уикли всю свою сознательную жизнь проработал в Ноттингемском университете, так и не попав в Кембридж после скандала с уходом жены. Из уважения к профессору Ноттингемский университет не включал в учебную программу романов Лоуренса, пока Уикли не ушел на пенсию. За свою жизнь он написал множество новаторских книг по этимологии, грамматике и лингвистике, большинство из которых многократно переиздавались и продаются по сей день.

ЭЛИЗАБЕТ ЯФФЕ-РИХТХОФЕН

Друзья и родные называли Элизабет Эльзой, а в романе я использовала полное имя, чтобы избежать путаницы с дочерью Фриды. Ее брак с Эдгаром Яффе распался, а романы с Альбертом и Максом Веберами продолжались до самой смерти каждого из братьев. Элизабет ухаживала за Максом Вебером во время последней болезни вместе с его женой Марианной и была с ним, когда он умер. Связь Элизабет с Максом Вебером оставалась тайной до ее смерти. Она распорядилась в завещании, что их любовные письма могут быть обнародованы. Хотя прошло много лет, Германия поразилась, узнав, что один из самых выдающихся философов и отец-основатель социологии вел столь сложную двойную жизнь.

ЙОХАННА (НУШ) ФОН ШРАЙБЕРСХОФЕН, В ДЕВИЧЕСТВЕ ФОН РИХТХОФЕН

Первый брак Нуш, как и обеих ее сестер, распался, когда супруг начал играть в азартные игры и волочиться за женщинами, подобно барону фон Рихтхофену. Она вышла замуж повторно, однако последние дни жизни провела в бедности, получая помощь от Фриды, старость которой обеспечили бесконечные гонорары за наследие Лоуренса.

ЭДГАР ЯФФЕ

Эдгар Яффе сделал выдающуюся политическую и экономическую карьеру, пиком которой стал пост министра в Баварской советской республике в тысяча девятьсот восемнадцатом-девятнадцатом годах. Его политической карьере положил конец нервный срыв, от которого он так и не оправился. Он умер в тысяча девятьсот двадцать первом году и в настоящее время считается одним из ключевых игроков эротического движения, развернувшегося в Мюнхене и Асконе в начале двадцатого века.

ДОКТОР ОТТО ГРОСС

Биограф Лоуренса Бренда Мэддокс описывала отношения между доктором Отто Гроссом и Фридой как важное событие в истории эротического движения, оказавшее огромное влияние на развитие литературы и цензуры. Отто Гросс, который, как считается, ввел термин «сексуальная революция» и который выступил героем картины «Опасный метод», вышедшей в две тысячи одиннадцатом году, считался одним из самых умных и творческих психоаналитиков своего времени. Зигмунд Фрейд и Карл Юнг считали его своим протеже и самым преданным сторонником, продвигавшим и развивавшим их идеи. Однако он в конечном итоге пал жертвой своей приверженности к анархизму, стремления связать психоанализ с радикальной политикой и злоупотребления наркотиками. Юнг и Фрейд умыли руки, удалив его имя из публикаций и, по словам биографа Гросса, «вычеркнув его из истории». Отто сменил несколько больниц (как в роли пациента, так и доктора), а в тысяча девятьсот двадцатом году его нашли на улице в Берлине, истощенного и замерзающего. Вскоре после этого он умер от пневмонии, хотя его могилу так и не нашли.

Отто Гросс был выдающимся человеком, достойным того, чтобы его помнили. Именно он инициировал радикальные перемены, которые сыграли ключевую роль в зарождении модернизма, утверждал его ученик, доктор Готфрид Хойер. Он первым разработал теорию типов личности (над которой, видимо, работал вместе с Фридой), позже принятую Юнгом в виде его знаменитой классификации интровертов и экстравертов (Мартин Грин, «Сестры фон Рихтхофен»).

ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС

Лоуренс (Лоренцо, как называла его Фрида) скончался от туберкулеза в тысяча девятьсот тридцатом году в возрасте сорока четырех лет. За свою короткую жизнь он написал больше, чем почти любой другой писатель, – стихи, пьесы, путевые заметки, очерки, литературную критику, рассказы, романы (многие из которых были экранизированы), тысячи писем. Он также рисовал.

Наверное, о Лоуренсе написано больше, чем о любом другом писателе (по последним подсчетам, более тысячи книг); одни считают его гением, другие – приверженцем сексуальной революции, а третьи – устаревшим женоненавистником. Многие из его романов повествуют о жизни и сексуальном освобождении Фриды разным поколениям читателей, в частности «Радуга», «Влюбленные женщины» и «Любовник леди Чаттерлей». Но работы, которые лучше всего описывают его ранний опыт общения с Фридой – «Мистер Полдень» (роман, полностью не опубликованный до тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года), пьеса «Битва за Барбару» и томик стихов, который он озаглавил «Смотри! Мы прошли через это!»

О возможном гомосексуализме Лоуренса Фрида писала: «Думаю, то был короткий этап – я боролась с ним и победила». Тем не менее споры о его сексуальности продолжаются.

Лоуренс был чрезвычайно сложным человеком. Рассказы о его жизни – восхитительное, а иногда и едва ли правдоподобное чтение, и я призываю вас читать больше.

МОНТЕГЮ УИКЛИ

Монти Уикли основал и возглавил Музей детства Виктории и Альберта в Бетнал-Грин, Лондон, где проработал всю свою жизнь. Он был женат и имел двоих детей, но редко говорил о своем детстве или о матери, хотя впоследствии они с Фридой регулярно переписывались. Не так давно его сын (внук Фриды) дал интервью одной из английских газет под красноречивым названием «Лишенное любви наследие Фриды Лоуренс», в котором сказал, что «Монти воспринял разлуку с матерью очень тяжело… и это оставило неизгладимый страх перед отношениями».

БАРБАРА УИКЛИ

Барби Уикли стала переводчицей, вышла замуж и жила в Италии. Из троих детей она больше всего походила на Фриду. В подростковом возрасте ее исключили из школы для девочек Святого Павла в Лондоне за то, что она рисовала в учебнике математики обнаженных мужчин. Она единственная из детей Уикли полностью возобновила отношения с матерью и наладила какие-либо отношения с Лоуренсом. О ее последующем нервном срыве и депрессии известно из частных писем, в том числе из писем Лоуренса.

ЭЛЬЗА УИКЛИ

Эльза вышла замуж за морского офицера. Она всю жизнь оставалась непоколебимо верна отцу и ухаживала за ним в своем лондонском доме до самой его смерти. Она редко писала матери и только один раз навестила ее в Италии.

ФАННИ ЦУ РЕВЕНТЛОУ

Графиню Франциску цу Ревентлоу в настоящее время считают одним из самых радикальных голосов раннего европейского женского движения, сформировавшегося на рубеже двадцатого века. Она считала, что движение суфражисток с его упором на политические свободы оказывает женщинам медвежью услугу. Она утверждала, что ключ к освобождению женщин – отмена института брака и сексуальная свобода. Мать-одиночка, писательница, художница и переводчица, известная как богемная графиня из Швабинга, написала несколько романов, основанных на своей жизни в Швабинге, и проводила много времени в Асконе. Выйдя замуж, она сохранила собственное имя и жила в «браке на троих», впоследствии увековеченном в романе Анри-Пьера Роше и фильме Франсуа Трюффо «Жюль и Джим». По словам Элизабет, именно Фанни вдохновила Фриду избрать свой путь к эротической свободе (Мартин Грин, Сестры фон Рихтхофен).

МАКС ВЕБЕР

Макс Вебер – социолог, экономист, историк, философ, ученый, юрист и писатель, считается одним из величайших исторических мыслителей Германии и основателем социологии.

НОТТИНГЕМ, МЮНХЕН И АСКОНА

Во время описываемых событий Ноттингем, Мюнхен и Аскона в большей или меньшей степени отличалась от нынешних. Ноттингем представлял собой крупный промышленный город в самом сердце региона, известного обилием шахт и карьеров, блестяще изображенного во многих произведениях Лоуренса.

Мюнхен считался вторым после Парижа городом прогрессивно мыслящей богемы. Его пригород Швабинг привлекал свободомыслящих писателей и художников из всех уголков Европы. Многие представители богемы регулярно путешествовали между Мюнхеном и швейцарской Асконой, в окрестностях которой была основана колония Монте Верита (в переводе с итальянского «гора истины») для тех, кто стремился к новой жизни. Колонисты проповедовали вегетарианство и нудизм, отвергали частную собственность. Они не признавали традиционных политических, религиозных и общественных институтов, включая брак. Известно, что в колонии побывали многие известные личности, в том числе Макс Вебер, Герман Гессе, Карл Юнг, Айседора Дункан, Рудольф Штайнер и Пауль Клее. Дафна дю Морье изобразила Монте Верита в одноименном рассказе.

ЗАПРЕТ КНИГ ЛОУРЕНСА

Д. Г. Лоуренса иногда называют святым – покровителем запрещенных книг – и не без оснований.

В тысяча девятьсот пятнадцатом году был на долгих одиннадцать лет запрещен роман «Радуга». Больше всего возмутила цензоров лесбийская сцена, вдохновленная Фридой, которую они назвали «сплошной непристойностью».

В тысяча девятьсот двадцать восьмом году был запрещен «Любовник леди Чаттерлей» – на срок более тридцати лет. Только в тысяча девятьсот шестидесятом году, когда издательство «Пенджин букс» выиграло знаковое дело, в Великобритании смогли прочесть полный текст «Любовника леди Чаттерлей» без купюр (в Австралии запрет продолжался до тысяча девятьсот шестьдесят пятого года). За три месяца после знаменитого судебного процесса, на котором королевский прокурор задал вопрос: «Вы хотели бы, чтобы эту книгу прочла ваша жена или ваша прислуга?», было продано более тридцати миллионов экземпляров.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году почтовые власти изъяли и уничтожили машинописный текст поэтического сборника Лоуренса «Анютины глазки», найдя его содержание неприличным.

Летом того же года пришлось закрыть выставку картин Лоуренса в Лондоне, потому что на картинах были изображены волосы на лобке. Книги, сопровождавшие выставку, были уничтожены.

Не менее трагичен и тот факт, что многие романы и стихи подвергались безжалостной цензуре перед публикацией, когда издатели, опасаясь вмешательства правительства или публичных библиотек, требовали правок, сокращений и исправлений. Например, из «Сыновей и любовников» было удалено десять тысяч слов, в основном из-за сомнений в их «порядочности». А многие из военных стихотворений Лоуренса подвергались цензуре по политическим причинам и были опубликованы в полном виде только через сто лет после написания.

От автора

После написания моего первого биографического романа «Дочь Джойса», главная героиня которого так и не достигает страстно желаемой свободы, мне захотелось написать правдивую историю с совершенно другим исходом. Как и многие, я знала Фриду как женщину, бросившую своих детей и сбежавшую с Лоуренсом. По мере того как я все глубже погружалась в ранние годы жизни Фриды и Лоуренса, я начинала понимать, что это представление ошибочно. Миф о побеге Фриды с Лоуренсом весьма убедителен. Но правда (как я ее вижу) оказалась совсем другой. Это история Фриды-ма- тери.

В то время в Британии правили драконовские законы об опеке над детьми. Женщину, признанную виновной в супружеской неверности и разведенную с мужем, могли навсегда лишить права видеть собственных детей. Во многих случаях женщин, разведенных с мужьями и признанных виновной стороной, приравнивали к детям или сумасшедшим. Увидев, что Фрида готова на все, только бы увидеться с детьми, Эрнест добился постановления суда, запрещающего любые контакты. Следовательно, она не бросала своих детей. Она всего лишь верила в право выбирать свою собственную жизнь, и в результате ей было отказано в контактах с детьми.

Как это получилось? Фриде связало руки письмо с признанием, отправленное Лоуренсом Эрнесту без ее согласия. Похоже, Лоуренс полностью отдавал себе отчет в том, какой эффект оно произведет. В письме к Фриде он холодно написал: «Сегодня утром получил письма от тебя и от Эрнеста. В его письме, как и в моем, можно увидеть, как мужчины объединяются в масонском заговоре против тебя».

Поначалу Лоуренс сочувствует Фриде, однако со временем его все больше раздражает ее отчаяние из-за потери детей. Тем временем Эрнест ведет свою игру и заручается поддержкой закона, чтобы наказать заблудшую супругу.

Все время работы меня поражала глубина чувств, которые вызывала Фрида у мужчин ее жизни. Отказ Эрнеста от повторной женитьбы, письма к ней Отто Гросса, которые тронули меня до слез, стихи Лоуренса – все это свидетельствует о ее незаурядной личности. Ее мужество, стойкость и бесстрашие особенно примечательны в историческом контексте, в котором их следует рассматривать. Хотя «Фрида» – художественное произведение, в котором сочетаются факты и вымысел (часто вдохновленный собственно произведениями Лоуренса), в целом я следовала биографическим фактам жизни Фриды в описанный период. Тем не менее я допустила две существенные вольности, в основном для того, чтобы облегчить повествование. Во-первых, роман с Уильямом Доусоном произошел до встречи с Отто, но я решила изменить хронологию событий, чтобы подчеркнуть влияние Отто Гросса на жизнь Фриды и лучше показать суть ее пути к сексуальному освобождению.

Во-вторых, в тысяча девятьсот одиннадцатом году, за восемь месяцев до встречи с Лоуренсом, у Фриды был еще один непродолжительный роман со швейцарским анархистом и художником Эрнстом Фриком. Об этом романе известно очень мало, и хотя это оставляет простор для воображения, мне хотелось показать, что Фрида передала идеи Гросса непосредственно в работы Лоуренса. Включение романа с Фриком помешало бы развитию романа и ослабило бы связь идей Гросса с Лоуренсом. Известно также, что в самом начале отношений с Лоуренсом у Фриды были кратковременные связи с другими мужчинами. Я включила эти истории в черновой вариант Фриды, однако впоследствии удалила. В основном для того, чтобы держать сюжет в напряжении, но отчасти (и к сожалению) по другим причинам. За последние сто лет женщины добились огромных успехов в обретении прав и свобод, однако сексуальное освобождение матерей развивается менее быстрыми темпами.

Для читателей, желающих полностью отделить факты от вымысла, существует огромное количество информации о Лоуренсе и Фриде. Как и все авторы биографической литературы, я в огромном долгу перед писателями, учеными и биографами, которые проделали огромную и кропотливую работу до меня (их немало). Я прочла очень много работ, но больше всего полагалась на следующие и без колебаний рекомендую любую из них:

Фрида Лоуренс: «Не я, а ветер»

Фрида Лоуренс: «Мемуары и переписка под редакцией Э. В. Тедлок»

Джанет Бирн: «Гений жизни: Биография Фриды Лоуренс»

Роберт Лукас: «Фрида Лоуренс»

Майкл Сквайрс и Линн К. Тэлбот: «Жизнь на грани: Биография Д. Г. Лоуренса и Фриды фон Рихтхофен»

Майкл Сквайрс: «Д. Г. Лоуренс и Фрида: Портрет Любви и верности»

Мартин Грин: «Сестры фон Рихтхофен: Триумфальные и трагические пути любви»

Мартин Грин: «Гора Правды»

Рози Джекон: «Фрида Лоуренс»

Элейн Файнштейн: «Женщины Лоуренса»

Бренда Мэддокс: «Д. Г. Лоуренс: История брака»

Джон Уортен: «Д. Г. Лоуренс: Посторонний»

Марк Кинкед-Уикс: «Триумф в изгнании 1912–1922 гг.»

Гарри Т. Мур и Дейл Монтегю: «Фрида Лоуренс и ее окружение: Письма к Фриде, от нее и о ней»

Джон Уортен: «Эксперименты: Лекции по Лоуренсу»

Эдвард Нелс: «Д. Г. Лоуренс: Составная биография»

Готфрид М. Хойер: «Выдающийся коллега Фрейда»

Отто Гросс: «Избранные произведения 1901–1920»

Эрнест Уикли: «Романтика слов»

Эрнест Уикли: «Романтика имен»

Райнер Мецгер: «Мюнхен: Золотой век искусства и культуры 1890–1920 гг.»

Поль Раабе: «Эпоха немецкого экспрессионизма»

Виктория Мэнторп: «Эрнест Уикли, Биография»

(неопубликованная магистерская диссертация, UEA, 2003)

Разумеется, решающее значение для моего понимания как Лоуренса, так и Фриды имели его собственные труды, в частности:

«Сыновья и любовники»

«Влюбленные женщины»

«Радуга»

«Потерянная девушка»

«Мистер Полдень»

«Битва за Барбару»

«Любовник леди Чаттерлей»

«Дева и цыган»

«Сумерки в Италии»

Стихотворения Д. Г. Лоуренса (особенно сборник «Смотри! Мы прошли!»)

Сборник писем Д. Г. Лоуренса

«Любовь среди стогов сена и другие рассказы»

«Фантазия бессознательного»

Я также вставила в текст романа цитаты (а в некоторых случаях целые письма) Отто Гросса, Дэвида Герберта Лоуренса, Эрнеста Уикли и сестер фон Рихтхофен.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить следующих биографов и ученых, которые щедро уделили свое время ответам на мои вопросы: доктора Готфрида Хойера, профессора Джона Уортена, Викторию Манторп, доктора Рози Джексон, доктора Джулию Лаунхард и доктора Говарда Бейлса. Я также хочу поблагодарить моих первых читателей, агентов и профессиональных редакторов за их неоценимые отзывы: Барбару Эббс, Клэр Болдуин, Томасин Чиннери, Алекса Крейга, Лизу Дарт, Шэрон Галант, Энни Харрис, Селин Келли, Кейт Лоу, Нину Оден, Бенитон Олдфилд, Клэр Стивенсон-Гамильтон, Джона Уортена. Приношу благодарность следующим учреждениям: Британская библиотека, Отдел рукописей и редких изданий библиотеки Ноттингемского университета и Библиотека Гладстона, где я завершила окончательное редактирование этого романа. Спасибо также великодушным незнакомцам, которые позволили мне осмотреть дома, в которых когда-то жили Лоуренс, Фрида и Уикли, большинство из них сохранились до нашего времени.

Я хотела бы выразить огромную благодарность всем сотрудникам Hachette Австралия, в частности Ребекке Сондерс и Карен Уорд, которые неустанно работали, чтобы это произошло. В Великобритании я бы хотела поблагодарить сотрудников Two Roads – Лизу Хайтон, Рэйчел Дункан и Эмму Петфилд – за их неизменный энтузиазм и поддержку, а особая благодарность – Бекки Глиббери за красивый дизайн обложки.

1

Колбаски с картофелем, пожалуйста (нем.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Спи, малыш, усни (нем.).

Content

Аннабель Эббс
Фрида

Часть I Ноттингем, 1907

Глава 1 Фрида

Глава 2

Глава 3 Монти

Глава 4 Эрнест

Глава 5 Фрида

Глава 6 Монти

Глава 7 Фрида

Глава 8 Монти

Глава 9 Фрида

Глава 10 Эрнест

Часть II Мюнхен, 1907

Глава 11 Монти

Глава 12 Фрида

Глава 13 Фрида

Глава 14 Фрида

Глава 15 Фрида

Глава 16 Фрида

Глава 17 Эрнест

Глава 18 Монти

Глава 19 Фрида

Глава 20 Фрида

Часть III Ноттингем, 1907

Глава 21 Фрида

Глава 22 Монти

Глава 23 Эрнест

Глава 24 Монти

Глава 25 Фрида

Часть IV Ноттингем, 1908

Глава 26 Эрнест

Глава 27 Фрида

Глава 28 Эрнест

Глава 29 Монти

Часть V Ноттингем, 1912

Глава 30 Монти

Глава 31 Фрида

Глава 32 Фрида

Глава 33 Фрида

Глава 34 Фрида

Глава 35 Эрнест

Глава 36 Фрида

Глава 37 Фрида

Глава 38 Фрида

Глава 39 Фрида

Глава 40 Монти

Глава 41 Фрида

Глава 42 Барби

Часть VI Лондон, Мец и Ноттингем, 1912 год

Глава 43 Фрида

Глава 44 Барби

Глава 45 Фрида

Глава 46 Монти

Глава 47 Фрида

Глава 48 Фрида

Глава 49 Фрида

Глава 50 Монти

Глава 51 Барби

Глава 52 Фрида

Глава 53 Монти

Глава 54 Фрида

Глава 55 Фрида

Глава 56 Фрида

Глава 57 Эрнест

Глава 58 Барби

Часть VII Озеро Гарда, Италия, 1912–1913

Глава 59 Фрида

Глава 60 Фрида

Глава 61 Фрида

Глава 62 Фрида

Глава 63 Фрида

Глава 64 Фрида

Глава 65 Фрида

Часть VIII Лондон, 1913

Глава 66 Фрида

Глава 67 Эрнест

Глава 68 Фрида

Глава 69 Монти

Глава 70 Барби

Глава 71 Фрида

Глава 72 Эрнест

Глава 73 Фрида

Эпилог

Флоренция, Италия 1927

Историческая справка

От автора

Благодарности

1